Полтора килограмма соли

Татьяна Леонтьева

© Леонтьева Т. В., текст, 2016

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Я ненавижу книги.

Каждое утро я встаю, пью кофе, смотрю в окно и ненавижу книги. Одиннадцать лет. Каждый день и даже во сне я ненавижу книги и ищу истории, которые могли бы ни много ни мало… изменить мир. Мой мир, ваш мир, наш мир. Превращаю истории в кирпичики из бумаги и картона, кирпичики побольше и кирпичики поменьше, потолще и потоньше, черные и белые (только не горелые)…

Толстой. Достоевский. Гоголь. Ну, Булгаков. Ну, Чехов. Висят над школьной доской, пылятся. Их профили выбиты на медальках, напечатаны на конфетных фантиках, отлиты в бронзе, высечены в мраморе. А есть другие. Без фантиков, мрамора и даже без школьной доски. Неизвестные, не знакомые ни мне, ни вам (порой до самого выхода тиража из печати), но похожие друг на друга в одном: у них за душой есть классные истории.

Эти истории могут стать для вас… ничем не стать. А могут — утешением, советом, помощью, путешествием куда-то, откуда вы вдруг все увидите в невероятно четком свете и тут же все поймете, как будто знали всегда. Написанные из радости и боли, но никогда — из равнодушия. Из любви и ненависти, но ни разу — из душевного холода.

Берите, читайте или просто пролистывайте. Мните, разглаживайте, загибайте и отбивайтесь от (подставьте каждый что-то свое). Забудьте сразу по прочтении или запомните навсегда.

А я… я найду еще;)

Ваша Юлия Качалкина

У меня дома всего пять книг. Большая, маленькая, синяя, коричневая и… Мураками! Я не очень помню, кто автор у четырех из пяти, а с Мураками я люблю пить вискарь и слушать джаз.

Главное, зачем мне нужны эти книги дома — затем, что я их люблю перечитывать. Вот эта — про любовь и прощение, вот эта — по приколу, а вон та — про то, что грустное на самом деле часто — очень смешно — помогает не драматизировать всякую житейскую фигню.

Для меня книга — это кино, которое я сам режиссирую в своем воображении. Ни больше ни меньше. Посмотрел,

получил эмоции и дальше ищешь что бы такого «снять». Меня интересует только история. Хорошая и хорошо написанная. И, желательно, не про вселенскую тоску, какое бы имя ни стояло на обложке и какие бы литературные премии книга ни получила.

Вообще не понимаю, зачем литературу сделали знаменем снобизма. Я обычный нормальный читатель, и я хочу просто развлечься. Хоть с Чеховым, хоть с этой, в черной обложке.)

Лишь бы история была клевой, и автор не зануда)

Владимир Чичирин, обычный читатель.

У меня никогда не было книжных полок, но я всегда покупала книги и закапывала их по углам в квартире, заваливала столы, набивала ими пакеты и откладывала на время, пока не приобрету большие такие, высокие книжные полки. Когда они появились, книги легли на них все своей массой и… застыли во времени, в ожидании, когда я их возьму и перечитаю. А я не брала и не перечитывала, некоторые даже ни разу не открыла. И стою я теперь периодически, любуясь на полки, и не поднимается у меня рука, чтобы нарушить порядок. И я стала думать, почему так: вроде бы все как надо — есть коллекция, живущая в уютном месте, а интереса прочесть нет, что случилось? И поняла, что случилась жизнь: «постарели» эти книги, а я как бы «помолодела». И неохота мне читать ладно скроенные по шаблону произведения, открывать одни и те же угрюмые обложки НАДОЕЛО. Хочется легкости «книжного бытия», хочется по-настоящему талантливой литературы, умеющей простым и веселым языком сказать о любых вещах, даже мрачных.

Теперь у меня есть книжные полки, и, хотя я знаю, что когда-нибудь и это новое осядет тяжелым нечитаемым грузом, я готова произвести революцию: повыбрасывать сегодняшнее избитое старое и поселить там то, что действительно будет пусть временно, но «работать» на меня-судовольствием читаться…

Ольга Байкалова, пока лояльная коллега

Часть первая. Полкило

29:66 Пряжка

Я живу на набережной реки Пряжки. В Питере «попасть на Пряжку» — то же, что в Томске «в Сосновый Бор». То есть угодить в дурдом. Мало того что название у реки какое-то странное, так на ней еще и психбольница расположена. Настоящая психушка за колючей проволокой в трех шагах от моего дома. А в двух шагах — интернат для детей из неблагополучных семей. Может, это они и мельтешат на площадке за моим окном до позднего вечера. Но соседка говорит, что они обычно суют в почтовые ящики зажженные газеты, а не гоняют в футбол.

Одна я боюсь ходить по квартире и все эти дни просто-напросто прирастаю к дивану. Хотя тут и ходить-то особо негде: девятнадцать квадратных метров. Но когда Ковален уехал, мне стало казаться, что я в пустом ангаре.

Вот тут, у подушки, валялись его очки, на которые он постоянно садился.

— Опять очки давишь, Алексей Николаич? — задирала его я.

— Опять! — важно отвечал Ковален и резко хватал меня за юбку.

Я взвизгивала от неожиданности и приземлялась у него на коленях. И тогда мы уже вместе давили его очки. Теперь нет никаких очков, даже поломанных. Мои — у меня на носу.

Подоконник был завален библиотечными книжками, которые я ему добросовестно таскала. Книжки мешались с журналами, его записками, рукописями и дневниками. Те-

перь подоконник чист. Можно открывать окно и разглядывать спортсменов или ребятишек с мячиками. Но мне не хочется.

На кухне возле чайника стояли пузырьки с корвалолом и валерьянкой. Их Ковален называл «мазявочками». Мне это слово жутко не нравилось почему-то. «Купи мазявочек». Тьфу! Как будто ими что-то мажут. Не мажут же, а на ночь пьют, чтобы крепко спать. Ну а теперь и возле чайника зияние.

В шкафчике сиротливо болтаются две рубашки. Он их никогда при мне не носил. Мне кажется, он просто оставил ненужные рубашки.

Квартируя сняла, потому что ждала Ковалена. Это был первый случай, когда я обратилась в агентство. В полной уверенности, что меня все равно надуют. Просто я пока не знала как именно. Я отыскала офисный центр на Сенной, поднялась на нужный этаж и заглянула в маленькую комнатку. Три стола, три компьютера, карта города. Вот тебе, блин, и агентство недвижимости. К стене приклеен «Список недобросовестных риелторов».

«Для отвода глаз», — подумала я.

Ко мне прикрепили темноволосую тетеньку предпенсионного возраста. Звали ее Айгуль, улыбалась она приветливо. Правда, очень потела и жаловалась на приливы. Я подумала, что это тоже такой ход: прикинуться простой теткой, втереться в доверие, а потом развести на бабки.

Я изложила суть: нужна квартира в центре города за пятнадцать тысяч рублей. Ну максимум за семнадцать. Это две трети моей зарплаты.

С Айгуль слетела улыбка, а остальные тетки отвлеклись от своих клиентов и закричали наперебой:

— Ну это, девушка, ваще нереально!

— Да вы где такие цены видели, а?

В их интонациях звучали личная обида и возмущение. Но я осталась тверда и не шелохнулась в своем кресле.

— Мне нужна квартира-студия. В любом состоянии.

Да. Вот так-то. Меня не так просто сбить столку.

Айгуль вздохнула и принялась рыться в базе, искоса на

меня поглядывая. Я строчила Ковалену сообщение.

— Это вы чего там? Номера телефонов записываете? — проворковала Айгуль.

— Какие номера? — опешила я.

Мы уставились друг на друга, оценивая ситуацию. Постепенно до нас стало доходить реальное положение вещей. Я подозревала Айгуль в кидалове, а она подозревала в кидалове меня. Думала, что я номера хозяев списываю, чтобы им потом напрямую звонить, без всяких агентств. Так, изучив друг друга, мы на какое-то время успокоились.

И Айгуль отыскала мне эту квартиру на Пряжке.

Показывал ее бывший жилец, холеный юрист, мой ровесник. Я очень давно не имела дела со своими ровесниками, поэтому неприятно удивилась. Оказывается, они уже не тонкошеие птенцы, а здоровенные дядьки, набирающие лишний вес.

— Не квартира, а сказка, — приговаривал жилец.

В эту студию я и сама вцепилась мертвой хваткой, как только увидела. Нет, конечно, она крошечная. В туалете не было двери. Вместо ванной душевая кабина прямо в коридоре. Но ребята, ремонт! Плитка и линолеум, а не паркете щелями! Стены зашиты в пластиковые панели, а не осыпаются на тебя штукатуркой. Стеклопакет, а не рассохшаяся рама, сквозь которую дует ветер… Правда, говорят, что при пожаре эти пластиковые панели выделяют ядовитые вещества. Но я же не собираюсь устраивать пожар?

После коммуналки на Боровой, где меня целый сезон изводили клопы и оргазмические стоны соседки, все это показалось мне Версалем.

— Я согласна, — объявила я и оставила залог.

Последнюю ночь на Боровой я проспала в полной уверенности, что завтра не обнаружу ни квартиры, ни жильца,

ни агентства стремя столами. Завтра там окажется какой-нибудь склад сухофруктов, закупленных на мои деньги. Тетки удивленно вскинут брови: какое агентство? Какая Айгуль? Какие приливы? И я останусь с носом.

Но назавтра Айгуль выдала мне ключи, и я в большом волнении отправилась на Пряжку. Наверное, не подойдет ключ. Вот в чем дело.

Ключ подошел. Но, распахнув дверь, я наконец поняла, в чем подвох. На меня дохнуло подвальной сыростью. Первый этаж. В окно можно заходить с улицы. Вчера все это я почему-то не разглядела и не учуяла.

Радость моя была несколько отравлена.

Но я все равно принялась вить гнездо и ждать Ковалена.

На Пряжку меня завозила Алиса Александровна, мой директор. С мужем. На двух машинах. Я, вообще, старалась не впутывать ее в свои личные дела. То есть как — не впутывать? Просто не посвящать. Потому что дела у меня чаще всего хреновые, да еще и дурацкие ко всему прочему. По сравнению с ее, Алисиными, делами… все это ерунда и детский лепет. А порой так и просто-напросто безобразие, озвучить стыдно. В общем, я как-то старалась не рассказывать про себя, про друзей, кто чем занимается… Про семью Алиса и сама не расспрашивала. А мое материальное положение она себе вполне могла представить. Только что это меняло? Ну и мало ли кому денег на жизнь не хватает? Кто виноват, что у меня нет собственной квартиры? Что ей теперь, на содержание меня брать из-за этого или удочерять?

Алиса могла при случае зарплату выдать на месяц вперед или отгул… Советом помочь, если что. Входила в положение. Мне лишний раз и обращаться к ней не хотелось. Но с этой Пряжкой я враз влезла в такие долги, что даже тысячи на переезд не могла себе позволить. А Ковалена дергать не хотелось. Мало ли что он там решит.

Может, к нему эта квартира не будет никакого отношения иметь.

И вот пришлось попросить Алису меня перевезти. Потому что — внимание! — нет у меня ни одного друга с машиной. Там, в Томске, у каждого второго. А тут — тут да, только пешие неудачники.

Был выходной день, Алиса приехала на своей машине, и муж — на своей. Я очень удивилась, зачем еще и Женю напрягать, зачем такой кортеж. Но Алиса оказалась прозорливой: вещей у меня набралось немало. Это ведь когда они на полочках стоят и в шкафу разложены — как будто их и не существует вовсе. Все припрятано, смотришь по сторонам и умиляешься своему нестяжательству. Радуешься минимализму. Вот, думаешь, и без утюга обхожусь, и мебели у меня никакой. Вся хозяйская.

Но, когда я выгребла все пожитки и растолкала по баулам, настроение мое резко ухудшилось, а я и так была в мандраже по случаю переезда. Куча сумок с обувью и зимней одеждой. Книги — адски тяжелые. А еще папки с рисунками, планшеты, матрас в рулоне, обруч и ведро с посудой. Откуда ее столько набралось?

Алиса никогда у меня в гостях не была. Иногда подъезжала к дому, завозила документы, например. Я всегда спускалась вниз, и ни о какой чашечке чаю речь не шла. И на этот раз Алиса ждала меня внизу. Я спустилась с первой партией барахла.

— А где фикус? — заулыбалась она. — Как же без фикуса?

— Гиацинт в спячке. Соседке оставила, — отмахнулась я и стала трамбовать баулы на заднее сиденье.

Алиса руководила.

Цветы, кстати, у меня никогда не приживались, и сама я стараюсь их не заводить.

Алисиного мужа я зову просто Женей. На «вы», но без отчества. Мне его так представили — так и повелось. Меня это очень смущает, потому что Алиса-то — Алексан-

дровна, а он как будто ниже рангом рядом с нею. Мне кажется, что он может комплексовать из-за этого. Вот она — директор, предприниматель. А он наемный работник, ездит в офис. Я, когда с ними обоими общаюсь, избегаю их по именам называть. Как я так воскликну: «Алиса Александровна! Женя! А знаете что?» Нет, тут сразу все и обнаружится. Хотя что обнаружится? Как будто они сами не знают, кто где работает. Да и не комплексует Женя вовсе. Он весь такой уверенный, и вроде как считается записным красавцем: темноглазый брюнет, волосы полудлинные, складываются в прическу свободного художника. Ироничный. Иногда подшучивает над Алисой прямо при мне. Мол, ох уж эти женщины, ох уж эта женская логика. Алиса никогда не взбрыкивает и не бросается на защиту ущемленных прав. Напротив, подыгрывает. По-моему, это прочный союз.

Женя поднялся ко мне на этаж за вещами. Не знаю уж, что он подумал про коммунальные интерьеры, но ничего не сказал. Зато на Пряжке высказался как следует.

Я торопливо отперла дверь, прошли мы все в обуви, и я уж думала, что мои благодетели побросают вещи и умотают восвояси наслаждаться остатком уик-энда. Но не тут-то было. Банно-подвальный дух никуда и не думал испаряться и как следует обволок моих первых гостей.

Женя огляделся и сказал:

— А вы тут долго… жить собираетесь?

Я что-то забормотала про вытяжку и проветривание.

Алиса стояла на пороге и молча жевала жвачку. Взгляд у нее сделался настороженный.

— А где спать будете? — продолжал Женя. В комнате не было никакой мебели, кроме тумбочки, сооруженной холеным юристом.

Я пнула ногой рулон с матрасом:

— На матрасе пока, а потом что-нибудь придумаю. — Я вложила в свою реплику всю доступную мне беспечность. Ах, зря я все это затеяла. Надо было занять тысячу на гру-

зовую газель, делов-то. Сэкономила! Теперь красней вот. Все триумфаторские чувства с меня как ветром сдуло.

— Вот на этом? — Женя тоже пнул несчастный матрасик. Да, он был достаточно тоненький, снятый со сломанной раскладушки. — Вы что, совсем… ку-ку?

И Женя даже постучал пальцем по виску.

Пока я думала, обижаться ли мне на такую фамильярность, он обратился к Алисе:

— Ты ей что-нибудь должна?

Алиса внимательно на меня посмотрела и отрицательно покачала головой.

— Делай что хочешь. Но, по-моему, надо ехать в «ИКЕА» и покупать ей диван, — заключил Женя. Сложил руки на груди и замолк. Мол, мое дело предложить, а если вы бабы такие дуры, то это ваши проблемы, у меня нет времени с вами тут валандаться.

— Поехали, — согласилась Алиса. — Это действительно никуда не годится.

Меня они уже не спрашивали и вообще выражались обо мне в третьем лице. Как будто я человек конченый или по меньшей мере бестолковый. Меня посадили в машину, и тем же кортежем, но порожним, мы двинулись на окраину. В «ИКЕА». Я причитала, что не надо мне таких благ, Алиса говорила, что диван будет в счет новогодней премии и ничего страшного.

— Но вы поймите, что тут жить нельзя, Таня, — диктовала она. — Вы тут себе заработаете туберкулез какой-нибудь или радикулит. Я вам тут не разрешу жить. Ну или обещайте мне, что застелете пол войлоком. Я вам сама оплачу войлок, хотите? Там же пол холодный! Там подвал под ногами! Там пол ниже уровня моря! И кругом влага! Это Питер! Не забывайте, где вы живете.

Я вяло возражала, описывала ужасы коммуналки, но срущая под дверь кошка и даже клопы не поразили воображение Алисы Александровны.

— Там тоже было холодно! Там из щелей знаете, как дуло! — доказывала я.

Но все это уже никак нельзя было продемонстрировать, и потому звучало неубедительно. А из окна правда дуло будь здоров. Когда я зимой ложилась спать на ту самую раскладушку, накидав на себя все одеяла, у меня от ветерка из оконных щелей колыхалась челка. А укрываться с головой я не любила. Так и задохнуться можно нечаянно.

В «ИКЕА» мной овладели смешанные чувства. Мы ходили по всем этим выставочным залам. Сборная такая компания. Яркая Алиса, красавец Женя и я — не пойми кто. Алиса выбирала себе полочки в кладовку и, как настоящая женщина, бросала в тележку то подушку, то вешалку для своей коллекции платков. Женя замерял полки бумажным сантиметром и прикидывал, как они впишутся в кладовку.

Я смотрела только на цены. Но и во мне, видимо, тоже что-то есть от настоящей женщины. Глядя на все это изобилие, я представляла, что это я не с директором тут прогуливаюсь, а с Коваленом. И мы выбираем всякую мелочовку для нашего нового дома. И я не думаю о деньгах. А потом мы идем отмечать покупки в ресторацию и едим шведские фрикадельки со сладким соусом.

Диван я выбрала самый дешевый. Под шумок купился еще и шкафчик. На колесиках, из плотной ткани, пара полочек внизу и вверху перекладина. Шкаф-палатка. Все это добро Женя довез до Пряжки, предлагал собрать, но я заверила, что и сама управлюсь. Там же инструкции как раз для таких безруких, как я! «Ну, как знаете!» — выдохнул Женя и уехал с чувством выполненного долга.

Я действительно справилась и собрала все эти конструкции. Разложила вещи. Плита еще не была подключена, но чайник у меня электрический. Я заварила чаю, водрузила чашку на раскладной пленэрный стульчик, прикрыв его деревянным планшетом. Долго думала, можно ли в новом доме курить.

Можно, решила я. И закурила. В отсутствие свидетелей триумфаторские чувства понемногу вползали обратно в мое

сердце. Съемная квартира в центре города. В Коломне. За пятнадцать тысяч. Новый диван, никем нетронутый и не оскверненный. Может, этот диван станет нашим с Коваленкой брачным ложем. Мои вещи висят в моем шкафу. Все это купила я. Фантастика!

13:50 Коваль

Вообще-то мы с ним знакомы лет шестнадцать. Это я так говорю — «Ковален», «Коваленочка», «Лешенька», а ведь очень долго я звала его Алексей Николаичем и на «вы». Или, расхрабрившись, по фамилии: «Коваленко».

Нет, наверное, не с этого надо начать. Конечно. Самое главное — это разница в тридцать семь лет. В принципе, Ковален годится мне в дедушки. Теоретически. Если бы он родил сына лет в семнадцать, а сын родил бы меня в восемнадцать… Но, слава богу, произошло не так.

Хотя наши корни некоторым образом переплетаются. В сорок пятом Коваленкин отец и мой дед лечились в одном госпитале. В Прокопьевске. Представляете, лежат два молодых солдата на соседних койках. У одного желудочное кровотечение, другому осколки из ноги выковыривают. Может, ночами они переговариваются в темноте, байки какие-нибудь травят. И ни за что ведь не догадаются, что сын одного и внучка другого заварят такую кашу спустя полвека.

Я не помню точно, когда увидела его в первый раз. Но отлично помню, как в школу пришел Ярославцев.

Школа наша в Томске была самая заурядная, типовая трехэтажная. В шестом классе мы перевелись на третий этаж и свысока поглядывали на малышей. Первая любовь, знаете ли, первые дискотеки, мальчики по плечо любой девочке. Я была самой низенькой, поэтому меня часто приглашали на танец. Уж точно не за красоту. Самой красивой в классе была рыжая Белка. А самой умной — Чпокс, задачки по математике щелкала как орешки. Белка умела красить ресницы и завивать волосы плойкой. Я ничего такого не умела и задачки осиливала с трудом. Я носила круглые детские очки, от которых отскакивала золотая краска. Зимой под колготками у меня прятались синие рейтузы с лямочкой под стопой. Лямочка истерлась, а синий цвет пробивался наружу сквозь черный и очень меня терзал. Мама не выпускала на улицу, не убедившись, что я утеплилась. И я выходила толстоногая. Весь этот слой собирался под коленками некрасивыми складочками, и я прятала ноги под парту.

В соседнем дворе жил второгодник по кличке Убыток. Завидев меня, он кричал: «Эй, очкастая!» А я всегда делала вид, что ничего не слышу. Как будто я глухая, а не подслеповатая.

Я всегда была очень стеснительная.

В то утро я слушала прогноз погоды и лениво возила завтрак по тарелке. А ну как объявят, что на улице минус сорок? Тогда можно будет никуда не ходить, залезть под одеяло и читать книжку. Но фиг вам. В дверь уже стучалась Наталка.

Наталка жила в соседнем доме, и в школу мы обычно ходили вместе. Борясь со сном, мы пересекали двор, миновали киоски и с тоской поглядывали на сугробы. Почему не выходные? Завалились бы и копошились в снегу, пока варежки не задубеют.

Но куда уж там! За киосками виднелась школа. Наши окна горят. Ульяна Валерьевна ждет. Ульяну Валерьевну мы за глаза звали просто Ульяшей. Как-то панибратски, но все же не так грубо, как «классуха».

В тот день Ульяша не отпустила нас после звонка, даже придержала ручку двери, чтобы мы не вынеслись лавиной. И объявила, поправив очки и уперев руку в бок:

— Девочки! И мальчики. У нас в школе открывается поэтический кружок. Сбор в актовом зале в час. Все, кто пишет стихи, обязательно приходите. Ведет председатель Томской писательской организации Ярославцев! Иннокентий Александрович.

Это прозвучало очень торжественно, и стало ясно, что такое событие — ну, выходящее из ряда вон. Председатель! Организация!

Белка передала мне записочку: «Ты пойдешь?» Я приписала «Ага» и сунула ей обратно. Наталка пошла с нами. И Чпокс тоже.

Вот, вообще, вы представляете, что такое настоящий писатель? В детстве кажется, что писатели — они все уже умерли давно, а портреты висят в кабинете литературы. А тут живой, да еще и важный такой, председатель. То есть всем писателям писатель.

Ярославцев оказался седой и солидный. Невысокого роста, в плотном пиджаке. Борода темная, глаза живые и с хитрецой, немного татарские. Нос бульбочкой. Стоял он, запустив руки в черную сумку, как будто Дед Мороз с подарками наготове.

— Ребята, кто хочет прочитать свои стихи?

Голосу Ярославцева был мягкий, и сам он весь излучал какой-то уют, неторопливость и степенность.

Собравшихся хватило на половину первого ряда. Мы расселись на крашеные деревянные стульчики, хихикали и толкали локтями друг друга. Потом по одному вскарабкались на сцену и зачитали доморощенные вирши. Ярославцев приставил короткий указательный пальчик к переносице (этот жест выражал у него некоторое затруднение, как я потом поняла) и принял в кружок всех желающих. А из сумки выудил свои книжки одну за одной и раздал нам, сделав дарственные надписи.

С этого дня началась совсем другая жизнь. Оказалось, что все мы начинающие поэты! Белка писала поэму про Ельцина, Наталка только про кошек. Чпокс старалась над философской лирикой. Я писала про любовь.

Нет, нельзя сказать, что до этого все было скучно, а тут началось. У меня вообще был тот случай, когда «драмкружок, кружок по фото, а еще мне петь охота…». Я ходила в художку и в музыкалку, покуда не нахватала в музыкалке двадцать двоек и не отчислилась. А тут еще и поэткруж, как мы его называли. Но поэткруж — это совсем другая песня, не то что ходить по расписанию в художку и вырисовывать овалы, которые мне никогда не давались. Тут… да что говорить!

Во-первых, Ярославцев наши стихи публиковал в «Сибирских Афинах». Представляете, кропаешь себе что-то в школьной тетрадке, а потом на предпоследней страничке альманаха — вот, твое родное стихотвореньице, а рядом Наталкино, тут же Белкино…

Но круче всех у нас была Чпокс.

Собственно, Ковален сначала на нее внимание обратил. Я вообще была как будто ни при чем.

…Во-вторых, Ярославцев нас приглашал в Писательскую.

Писательская организация тогда находилась в старинном здании в самом центре города. Сесть на четверку или в девятнадцатый — и минут через двадцать выкатываешься на главную площадь. А там — совсем не то, что в нашем жилом районе. Там не какие-нибудь панельные дома в пять или девять этажей, а каменные. И все разные. С арками, с колоннами. А если спуститься к реке, то попадаешь в частный сектор — к деревянным домам с резными воротами и наличниками.

Пожалуй, тогда мы были еще слишком бестолковы, чтобы все это убранство ценить. Но центр был манящим пространством, имеющим отношение только к миру взрослых. Туда не то чтобы родители запрещали ездить. Туда нужен был повод, чтобы попасть. Как-то не принято было гулять в центре. Всю жизнь нарезали круги потрем дворам, так, казалось бы, с чего это вдруг переться куда-то на автобусе. И вот этот повод у нас появился.

Без мам, без пап, мы такие вроде бы самостоятельные, идем к писателям в гости. Мы даже нашли неподалеку кафешку в Доме быта и стали в нее заглядывать. Брать чай с булочкой и смотреть на город из окошка. Это же не то, что в школьной столовой, правда?

И так мы выпивали чай с булочкой, потом брали каких-нибудь печенек на карманные деньги — и к Ярославцеву.

Писательская располагалась на третьем этаже, в двух смежных комнатах. В конце коридора. Помимо нее там вообще всякие союзы теснились. Идешь по коридору и читаешь таблички: «Союз художников», «…композиторов»…

А вот и наши писатели. Ярославцев всегда был на месте. Мы заваливались гуртом и неловко топтались в дверях. Потом проталкивались и рассаживались на стулья с высокими спинками. Оглядывались. На полках столько книг! Неужели это всетомичи написали? Доставали печеньки. Потом выуживали из сумок смятые от волнения тетрадки и читали «что-нибудь новенькое».

Вскоре мы освоились и уже сами заваривали чай и бегали мыть посуду.

В дверь постоянно кто-нибудь заглядывал — поэтессы или прозаики. И все настоящие! Очень скоро мы знали их всех наперечет. И вот однажды появился Коваленко.

Господи, как же мы его возненавидели!

Первая баталия разгорелась на День старшего поколения. Мы тогда уже учились в восьмом классе, и Ярославцев пригласил нас в Писательскую — выступить. Вроде как подрастающее поколение поздравляет заслуженных литераторов.

Мы ответственно явились и дрожащими голосками продекламировали припасенные строчки. На этот раз Чпокс читала про любовь, а я взяла на себя «рассуждения о жизни». Было у меня такое, коротенькое:

Я подружилась с горечью,

В душе моей темно.

Мне хочется быть сволочью,

И хочется давно.

Чушь, конечно, все это были какие-то выдуманные мысли. Чего там, в тринадцать лет, может быть? Какое «темно», какая «горечь»?

Но писатели умилялись и аплодировали. Вскоре поспешили перейти к более интересной части — банкету. Весь длиннющий стол был уставлен бутербродами и напитками. Нас с Белкой подсадили к незнакомому дядечке, а Чпокса затолкали куда-то напротив. Ярославцев предоставил нас самим себе и общался с поэтессами.

И воттогда я увидела Ковалена. Мы про него уже не раз слышали. Мол, такой талантливый, совсем недавно пришел в Писательскую, и уже книжку выпустил, и уже член союза… Ярославцев поговаривал, что приведет его к нам в школу, чтобы мы послушали.

Коваленко — высоченный мужик, широкоплечий и, прямо так скажем, пузатый. С густой шевелюрой, редеющей где-то на затылке. Но тогда он еще был хвостат и хвост стягивал детской резиночкой. Такими я закрепляла косички, если хотела навить к утру кудрей.

Нос у Ковалена о-го-го, еще пуще, чем у Ярославцева. Как у Жерара Депарадье, пожалуй. Любопытный такой нос, резко выдающийся вперед и чуть смятый набок. Поэтому с одного боку профиль Ковалена стремителен и хищен, а с другого выглядит каким-то незащищенным. С этого бока по крылу носа бежит синенькая венка.

Писатели пили. Нам, естественно, наливали минералки и соков, а любезный дядечка, мой сосед, то и дело передавал бутерброды. На первом же поверх ветчины лежал жирный черный волос, свалившийся с чьей-то писательской головы. Мне стало противно, и я съежилась в немой борьбе с бутербродом.

А краем глаза следила за Коваленко. Он тоже на меня поглядывал, но пристал — да, мы потом так об этом и говорили: «пристал» — к Чпоксу.

Чпокса на самом деле зовут Ксюша. Она длинная и нескладная, и двигается рывками, как будто ее кто-то за ниточки дергает. Это у нее наследственное, у них вся семья такая — длинная Сутулая Мама, изможденный Худой Отец и Тощий Мешок, младший братец, с которым они делили комнату и постоянно дрались. Чпокса дразнили наши мальчишки, но мы ее оберегали. То есть от мальчишек оберегали, а сами втихаря посмеивались. Передразнивали ее походку. Пересказывали ее перлы. Но это не потому, что она очень уж смешная, а мы такие жестокие. А потому, что Чпокс всегда о себе очень много думала. Нам так казалось, что в глубине души она всех нас презирает — и Белку, и меня, и уж тем более Наталку с ее кошками. И даже на Ярославцева смотрит иронически. Не говоря уж о мальчишках и Ульяше.

Коваленко выпил залпом что-то крепкое, подсел к Чпоксу, положил руку на спинку ее стула и сказал:

— Вот ты, красавица, пишешь о любви.

Утвердительно так.

Чпокс подняла на него свои огромные глаза и пока молчала.

— Я вот тоже пишу о любви, — продолжал Коваленко не спеша, как бы готовясь к длинному задушевному разговору. — А об этом можно писать, только если страдаешь. Вот ты — страдаешь?

Чпокс дернулась, покривила губы и ответила, не раздумывая:

— Ничего я не страдаю! С чего вы взяли? — И запрокинула голову, стараясь смотреть свысока.

— Нет, ну стихи-то настоящие, — подольстился Коваленко. — Такие только от душевных мук…

Чпокс нетерпеливо поерзала и перебила:

— Да не страдаю я, говорю же. Стихи — это… стихи. Выдумка.

— Ах вы-ы-ы-ыдумка? — протянул Коваленко и убрал руку со спинки. — То есть все выдумала, да?

— Да, — отрезала Чпокс.

— Ну тогда это другое дело, так бы сразу и сказала…

— Да я сразу и сказала.

И так они какое-то время препирались. Чпокс фыркала и шипела, а Коваленко периодически чокался с писателями, но от нашего угла не отлипал.

Белка ткнула меня в бок и прошептала:

— Коваль-то шары залил.

— Ну, — шепнула я, а сама прислушивалась к разговору.

— Пристал к нашему Чпоксу.

— Да вроде ничего…

— Да ты чё! Мы же маленькие еще, к нам нельзя приставать.

— Да он же ее не трогает.

— Нет, ну противный какой, глянь, Танька… Алкаш…

— Алкаш, — кивнула я.

Чпокс хоть и думала о себе много, но могла при случае и расплакаться.

А Коваленке уже в лицо бросилась краска:

— Если ты пишешь из головы, то твоих стихов — нет! И тебя самой вообще — нет! — рявкнул он и подчеркнуто отвернулся.

Ярославцев встревоженно на него поглядывал.

— Как это меня нет? — Чпоксовы глазищи уже налились злыми слезами. — Вот она я!

— Если бы ты была, я бы в тебя влюбился! Значит, нет тебя! И даже не смотри на меня!

Чпокс возмущенно вздрагивала.

На самом деле это все относилось к нашей с ней дискуссии. Есть любовь или нет любви. Я, конечно, говорила, что любовь есть. Как ей не быть, если я люблю Тимура, а Тимур любит Белку. Ну и страдания само собой, куда ж от них деваться? Чпокс смеялась и уверяла, что любовь — пшик, это сказочка, которую придумали люди, чтобы прикрыть половой инстинкт.

— Вот влюбишься, Ксюха, и поймешь. Вырастешь и узнаешь, — горячо доказывала я.

— Не влюблюсь! Обойдусь как-нибудь.

— Ну ты что, замуж, что ли, не выйдешь? Все ж выходят…

— Одно другому не мешает. Можно и замуж, только при чем тут… любовь?

«Любовь» она так произносила, что всегда чувствовались кавычки.

…Коваленко закинул ногу на ногу, ища нового собеседника. Я вытянулась по струнке и напряглась. Его взгляд наткнулся на меня. Такого типа взгляд, знаете… который выдержать сложно. И под которым страшно спасовать.

— Ну а вот ты — сволочь, говоришь? — улыбнулся он и мечтательно потянулся. — Мы с тобой явно родственные души. Я вот тоже подумываю стать сволочью…

Белка наступила мне на ногу и проворчала:

— И это ему удается…

Коваленко, видимо, почувствовал новый прилив сил и взялся за меня:

— Китайчонок. Чистый китайчонок. Чрезвычайно умный китайчонок. Ты чего такой умный? И чего такой маленький?

— А почему бы и нет? — брякнула я.

Это я частенько говорила, когда не знала, что ответить. Коваленко расхохотался и направился к Ярославцеву.

Я сидела красная как рак. Почему китайчонок? На этот случай у меня тоже был припасен ответ. Если меня спрашивают, что это за национальность, я рублю сплеча и говорю, что вот перед вами последствия татаро-монгольского ига. Все ржут и больше не пристают. Нуда, лицо у меня какое-то монголоидное. По маминой линии все вроде русские, фамилии русские, а лица плоские и с широкими скулами. А с папиной линией я была незнакома. Совсем недавно я случайно узнала, что там все чуваши. Я на четверть чуваш. Моя фамилия — Коржуткина. «Коржутка» — это «корзинка» по-чувашски. Вроде бы кто-то из моих прадедов родился раньше срока и вытепливался вместо инкубатора в корзинке. И так приобрел свое прозвище.

И вот я сидела и на всякий случай готовила ответы. Но Коваленко меня больше ни о чем не спрашивал.

Когда писатели совсем раздухарились, мы засобирались домой. В коридоре курили незнакомый дядечка и Коваленко.

И тут произошло это самое.

Мы покивали дядечке и демонстративно миновали Коваленко. Но он, вальяжно направившись к Чпоксу, сказал:

— Нула-адно, красавица, не обижайся! Глаза у тебя, как у хамелеона. На пол-лица расплылись!

И чмокнул ее в щеку. Ксюха переломилась, выдернулась и ринулась по коридору, работая локтями и приседая на чуть согнутых коленях. Мы обалдело потоптались на месте и бросились ее догонять.

На следующий день после уроков мы не пошли в поэткруж, а собрались у Чпокса дома на совещание, выгнав из комнаты Тощего Мешка.

— Танька, Белка, — сказала Чпокс, — я объявляю Ковалю войну.

Белка нахмурила брови:

— Вот козел! Нет, девчи, это правда так нельзя оставить. Ни фига себе!

— Надо придумать месть, — продолжала Чпокс.

— Страшную, — загорелась Белка.

— А какую? — усомнилась я. — Вы чё, с ума сошли? А Ярославцев?

— А Ярославцеву не скажем. Нет, ну, короче, Танька, это ж копец какой-то. Лезет к Чпоксу со своими поцелуями.

— Меня чуть не вырвало, — горячилась Ксюша и передергивала худенькими плечиками.

Белка вскочила на кровать и затараторила:

— Короче. Возьмем его книжку, сожжем, а обгоревшую обложку вышлем по почте. Или в квартиру подбросим.

— Точно, — подхватила Чпокс, — пусть знает, что стихи у него говно! И сам он говно!

— Будет знать. И во всем остальном, если он к нам припрется или еще что, объявляем Ковалю бойкот!

— Бойкот! — повторила Чпокс.

— Ты с нами? — недоверчиво спросила Белка. — Ты что, Танька, не считаешь, что Коваль козел?

— Я с вами, — проговорила я.

Наталки с нами не было.

29:66 Федя

Вот уже которую неделю я живу без Ковалена. Первое время друзья позванивали, справлялись, как я там поживаю. Как будто я заболела или еще что. Я действительно первые дни лежала лицом к стене и боялась пошевелиться. На сложенном диване. Лежала и рассматривала переплетения обивки: основная нить, уточная, основная, уточная… Когда Ковален жил со мной, диван всегда был разложен, прямо на полкомнаты. А теперь — зачем? Только место будет занимать.

Потом все сочли, что устаканилось, и теперь иной раз телефон целый день молчит.

Но Федька Евтюхин заходит часто, обычно в пятницу или четверг.

Живет он неподалеку, на Лермонтовском. Полчаса пешком. В Питере это, считай, соседи.

Когда Коваленко был тут, Федька изо всех сил старался отстраниться, приговаривая: «Вы семья, чего я буду лезть». Я, напротив, его уговаривала заходить почаще, потому что мы с Коваленом совсем не видим людей. Ковален очень радовался Федьке и, главное, не ревновал. Федя — гей.

Теперь Ковален уехал, и Федя возобновил свои пятничные и четверговые визиты.

Вот уже лет десять мы с ним говорим об одном и том же. О том, что надо вести здоровый образ жизни и добиваться, понимаешь ли, каких-то успехов. То есть надо бросать пить и курить. Надо заниматься спортом: делать гимнастику, бегать по вечерам… Я даже взяла у него гантели, но меня хватило раза на три, и теперь они пылятся под диваном.

Правда, позапрошлым летом мы катались с ним на роликах. У Федьки уже были, а мои мы выбирали вместе. Нацепив ролики, я держалась за Федьку и неуклюже балансировала.

— Кажется, жмут.

— У тебя какой размер?

— Тридцать шестой.

— Ну так это он и есть. Бери!

Но я выбрала тридцать седьмой.

К концу лета я продала ролики через объявление. Они оказались велики. Сначала я себе говорила, что куплю своего размера, но, разумеется, так и не собралась. А Федька катался один, возя в рюкзачке вместо воды бутылку разбавленного вина.

А потом вообще стало казаться: я и ролики? Я на роликах? Ну смех же просто.

Хотя никто на меня пальцем не показывал на улицах.

Ну и вот так со всем остальным: я — и каждый день делаю гимнастику? Да ладно, через неделю забью ведь. Я — и делаю себе овощные салаты, вместо того чтобы сожрать пачку зефира на обед? И два сникерса на ужин?

Ну и: я — и не выпью с Федей в выходные?

Вчера Федя позвонил и сказал, что всё, Таня, сегодня у нас первый забег.

Я решилась.

— Встречаемся у гостиницы «Советской», — предложил Федя.

Сначала бежать было легко, даже весело. Но за первым же поворотом дышать стало тяжелее, и я сбавила темп. К гостинице я притащилась мокрая как мышь, кровь пульсировала в ногах и руках и даже где-то на спине, как после бани.

Федька стоял у «Советской» со скакалкой.

— Давай-ка, подружка, от целлюлита очень помогает.

И протянул мне. К скакалке я оказалась вовсе не способна. У меня даже закружилась голова. Я с завистью смотрела, как легко он скачет, то перекрещивая руки, то на одной ноге…

— Ни фига себе даешь!

— Да ты что, я в свое время был чемпионом двора.

Я никогда не была чемпионом двора. Я ходила в музыкалку, в художку и в поэткруж. А от физкультуры меня каждый год освобождала мама.

Обратно я бежала так медленно, что Федька просто шагал рядом со мной. Старались не смотреть друг на друга: обоим казалось, что виду нас глупый.

В магазине мы купили две бутылки вина.

— Давай, — подколола его я, — бегом и как с гантелями: раз-два, раз-два.

Федя засмеялся, прикрывая зубы рукой, и изобразил упражнение. А потом стыдливо спрятал бутылки в рюкзак:

— Спортсмены, ёптыть…

И вот мы сидим у меня на подоконнике, пьем вино, разбавляя водой. И курим в открытое окно.

— Танька, давно хотел тебя спросить… Неужели я такой какой-то плохой человек? Могу же я совершенствоваться.

— Да можешь, конечно. Никакой ты не плохой. Ты очень хороший.

— Вчера опять Младшему дал по морде…

Федька живет с двумя братьями: Младшим и Средним. С самого детства он возил их в колясках, забирал из садика… Когда мама умерла, Младший еще был несовершеннолетним. И Федька оформил над ним опекунство. С тех пор он постоянно занят их проблемами: «Средний опять уволился», «Младший пришел ночью бухой. Я ему говорю: ты что, скотина, издеваисся?».

Я всегда перебиваю и говорю: «Ну а ты-то сам? Ты им какой пример подаешь?»

Федя пьет с регулярностью, как большинство, — в конце недели. Он работает инженером, проектирует мебель. К среде начинает томиться и мечтать о пятнице. В пятницу приходит веселый, праздничный, с вином и курицей гриль. Мы выпиваем, делимся новостями. После этого Федька едет в гей-клуб и там тусит до утра. В субботу утром оказывается пьяным у кого-то в гостях и от ужаса продолжает пить дальше. В воскресенье болеет. В понедельник болеет тоже и потому на работу не выходит. Выходит во вторник. В среду начинает томиться… И так по кругу. Его коллеги даже заключают пари: выйдет в этот понедельник Евтюхин или нет?

— Просто у меня по роже выступают красные пятна, — объясняет он свое отсутствие.

Федя даже ходит к врачу и пытается лечиться от красных пятен. Мне кажется, достаточно бросить пить — и пятна пройдут. Но Федя не согласен и ищет диагноз.

Он занимает одну комнату, а вторую — братья. Братья знают, что Федя — гей, но говорят только одно: «Домой никого не водить». И Федя старается. Я по причине своего пола не в черном списке, поэтому иногда заглядываю. Федя принимает меня на кухоньке с закопченными стенами и кормит комплексными обедами. Раньше на кухне были стулья, теперь все разломались и куда-то пропали. Я как гостья устраиваюсь на единственном, который сама же ему и отдала. Он садится на перевернутое ведро.

Федя считает, что до сих пор должен воспитывать Младшего и Среднего, хотя они уже взрослые парни. Варит суп на неделю. Покупает Младшему джинсы. Будит с утра Среднего. Ругает их, когда они забивают на работу. Когда не моют посуду.

Сам Федя раз в месяц теряет мобильник в клубе или в такси. Однажды пьяным упал в Неву, и его оттуда вылавливали с помощью какого-то шеста. Еще, слава богу, нашли шест… А то так бы мы уже не сидели за вином и курицей гриль.

— Ну и как это — по морде? — возмущаюсь я.

— Да воттак. Прихожу — посуды гора. Я спрашиваю: ты что делал весь день? Ты что, посуду не мог помыть? А кроссовки ты купил? Не купил. А с утра мои нацепил и пошел…

— Ой, Федь, ну а ты сам…

— Что я сам? Ну и вот я хочу тебя спросить. Что я сам-то? Неужели совсем какой-то урод?

Я ему объясняю, что никакой он не урод, а очень симпатичный парень. Федя высокий и стройный, черты лица выразительные. Одевается по-молодежному. Видный кавалер, по улице я с ним хожу задрав нос. Только из моих уст это звучит неутешительно, потому что я девушка, а девушки Федю, увы, не интересуют.

— Ты друг хороший. Поддерживаешь вот меня…

— Ты тоже, Тань. Ну скажи, ну какие у меня недостатки?

Я отвечаю честно. Потому что сам Федька со мной всегда честен. Он мне говорит: «Ты разлучница». Я умоляюще на него гляжу, а он мне: «Ну если это правда, Тань. Ты сама во всем виновата».

Я говорю:

— Ты молодец, Федь. Ты работаешь. За здоровье вот взялся. Зубы лечишь… Кредиты выплачивать стал… За квартиру долги гасишь… Недостатков утебя два. Первый — это то, что ты хамишь, когда напьешься.

Федя действительно хамит. Не зло, а глупо, по принципу «что думаю, то и говорю». Увидев Янку Шинкевич, он воскликнул: «Ой, а я и не знал, что вы такая старая!» Мог бы еще добавить «…и страшная!» — это в его духе.

— Не, это не считается… — не соглашается Федя. — Ты мне в глобальном смысле!

— В глобальном — безволие. Это всех нас касается. Все мы знаем, что вредные привычки надо бросать, что на работе надо расти, что надо строить семью…

И прикусываю язык. Тут, блин, с нормальной ориентацией поди построй ее, эту семью. А каково геям?

У Феди есть целая картотека каких-то парней, которые ему нравятся. Показывает мне фотографии. Но он им об этом не говорит. Не решается. Всех их он называет Этими. «Этот сегодня звонил». Который из Этих — я догадываюсь по контексту. С одним Этим он даже пытался построить семью, жить вместе и все такое. Но Этот почему-то постоянно уходил в ночь, а потом оказывалось, что он ночевал с другим Этим. Поэтому Федя уже давно приговаривает: «Старый я и страшный. Какая мне семья…»

— Я, Таньк, решил, как зубы сделаю, денег накоплю — и за границу поеду…

— Ну конечно! Вместе поедем! В Финляндию. А то что мы, действительно, совсем, что ли…

— Нормальные мы люди! — И мы чокаемся остатками вина.

Ну, если через десять лет все-таки вышли на пробежку, то и в Финляндию поедем обязательно. Лет через пяток.

— Да, и еще тебе минус, — добавляю я. — Хватит братьев воспитывать. Им самим уже впору над тобой шефство брать.

— Знаешь, Таньк… Если не они, то кому я на хрен нужен?

— Ну что ты. Появится человек… В клубе где-нибудь встретишь…

— Ага, встречу!.. Десять лет уже встречаю…У тебя вот хоть Коваленко есть.

— Есть он, как же… — вздыхаю я.

Так завершается еженедельный разговор неудачников.

14:51 Резиночки для хвоста

Нет, слава богу, мы не стали жечь книжку и посылать обложку по почте. Девчонки ограничились тем, что разорвали сборник на мелкие клочки и исчиркали фотографию автора — «мерзкого Коваля». Я к книгам относилась с благоговением, а к Ковалю — со скрытым интересом. В котором и сама-то еще себе не могла признаться. Поэтому в акте вандализма участия не принимала.

Однако приговаривала:

— Ну вы даете, девчонки! — как бы с восхищением.

Они, как боксеры на ринге, валтузили бедную книжку, а я сидела, словно на трибуне, подбадривая. На самом деле мне было стыдно, но я малодушно боялась себя обнаружить.

— У, рожа какая мерзкая! — злилась Чпокс, пытаясь разорвать обложку.

Вечером я вертелась в постели и не могла отделаться от этой сцены: ворох страниц, обрывки иллюстраций, обезображенный портрет… Сон не шел.

Я села на кровати и в темноте стала вглядываться в книжную полку, где за два года собралась уже целая компания пишущих томичей. Ярославцев дарил нам эти книги в дни рождения, за победу в конкурсах, да и просто так. Вот она! Маленькая розовая книжка, легко ложится в ладонь.

Я прокралась в коридор на цыпочках, чтобы не будить сестру, и юркнула в туалет. Туалет-кабинет, там я читала по ночам, сидя на унитазе с опущенной крышкой.

Так. Посмотрим.

Стихи не могут быть не о любви!

Поэзия — распутная бабенка,

Раскинув бедра жаркие свои,

К себе прижмет почти еще ребенка…

Я проглатывала стихи одно за другим. Большинство оказались короткими. Это мне нравилось, длинные утомляют. Встречались и картинки, какие-то абстракции с обнаженными женскими торсами. В общем-то, это соответствовало содержанию. Пока я читала, в моем воображении пронеслась целая вереница женщин — томных, роковых, страстных или одиноких и беззащитных. Я точно установила, что это разные: одна вот полька, другая — татарка… Все они были разного возраста, хотя под стихами значился один и тот же год. То есть точно — тетки разные. Где ж он столько набрал?

Когда ноги начали зябнуть, я пустилась в обратный путь, так же стараясь не шуметь. Медленно приоткрыла дверь, опасаясь скрипа шарнира. Шарнир предательски крякнул. В коридоре я столкнулась с мамой в ночнушке. Мама хмурилась со сна и прикрывала глаза рукой от неожиданного света.

— Татьяна! Ты чего, живот болит? — прошептала она.

— Не, мам, все в порядке. Я так…

И, прижав книжку к бедру, засеменила к кровати. Сестра перевернулась на другой бок на своей и вздохнула.

…Интересно, а мне кто-нибудь когда-нибудь такое посвятит?

На кружке у Ярославцева девчонки время от времени вертелись, шушукались и делали загадочный вид. Понятное дело, что им не терпелось все рассказать. Что Коваль козел, что он приставал к Чпоксу и теперь мы объявляем ему бойкот. Но уговор у нас был такой — все хранить в секрете. В страшную тайну мы посвятили только Наталку, и она тоже вошла в наше общество «Ненавидящих Коваля».

Ярославцев иногда внимательно поглядывал то на Белку, то на Чпокса, чувствуя, что все мы взбудоражены. Он определенно тоже что-то думал, и мне в тот день казалось, что вообще все мы думаем об одном и том же, только молчим, связанные непонятно чем.

После того как я зачитала «новенькое», Ярославцев стрельнул глазами куда-то в сторону и проговорил:

— А тебе, Танюш, Коваленко привет передавал…

Девчонки обернулись ко мне.

Я вздрогнула и, как водится, стала медленно наливаться краской.

— А почему мне-то? — жалобно спросила я.

— Ну уж это тебе виднее. Не знаю, — пожал плечами Ярославцев. — Так и сказал: «Танечке Коржуткиной передавай привет». Вот я и передаю… У кого еще есть новое?

Чпокс подняла руку: — У меня.

— Давай, Ксюша, — улыбнулся Ярославцев. Он Чпоксовы стихи очень любил и приготовился к чему-то приятному, потирая руки.

Чпокс запрокинула голову и стала читать:

Тут лоно зла, и лоно тьмы, и лоно пустоты.

И здесь никто не наделен частицей доброты.

Здесь ненависть и лесть проводят век.

Здесь жизнь не в счет, и здесь живет –

презренный человек.

После каждого нового стиха Ярославцев обычно обводил хитрыми глазами всю нашу компанию, следя за реакцией. Нравится? Не нравится? Потом несколько секунд молчал, как бы давая уложиться в голове услышанному. И только потом говорил что-нибудь вроде:

— Ве-ли-ко-леп-но!

А после похвал делал критические замечания.

Но на этот раз он не стал ловить наши взгляды, опустил глаза и над чем-то как будто размышлял. Пауза росла.

— Неплохо, — как-то снисходительно проговорил Ярославцев. — Только кому же, Ксюша, они посвящены, твои стихи?

Чпокс встала и приготовилась говорить. Белка ущипнула ее за локоть. Я сделала какое-то нечаянное движение. Нельзя допустить!

— Коваленке! — сказала Чпокс.

Ярославцев сделал шаг назад и еще какое-то время помолчал, на этот раз уже водя своими темными глазами туда-сюда, пытаясь понять, что тут у нас происходит.

— Но… почему? — тихо и с какой-то грустью спросил он.

— Потому что он дурак! — выпалила Чпокс.

И в этот момент прозвенел звонок, и мы сорвались со своих мест.

— Ребята, не забудьте! — крикнул нам вслед Ярославцев. — В следующий раз — встреча с Лемешевым!

На улице Белка забежала вперед нас с Чпоксом и заговорила:

— Девчи, девчи! А чего он Таньке-то привет передал, а не Ксюхе?

— Да он просто спутал всех нас, он же алкаш, — спокойненько так объяснила Чпокс. Как будто это дело решенное. — Не помнит ни фига, с бодуна отшибло, — добавила она.

— Точняк! — согласилась Белка.

Я угрюмо молчала.

— А ты чего, Танька, набычилась?

— Да ничего.

— Чего, не рада, что тебе Коваль привет передал?

— Да уговор же был, — вскрикнула я. — Чё ты, Чпокс, зачем так сказала? Что Ярославцев теперь о нас думать будет?

Чпокс заволновалась и приготовилась защищаться. Но ее опередила Белка:

— Ну и что, что сказала! И правильно! Пусть знает, какой у него лучший друг!

— Да нормальный друг!

Белка потрогала мне лоб, сунув ладонь под челку, и спросила саркастически:

— У тебя температура не повысилась, а?

— Тебе что, Коваль нравится? — ядовито добавила Чпокс.

— Сама ты нравишься! — с досадой крикнула я, развернулась и зашагала в другую сторону. Даже не в сторону дома.

— Танька, стой! — окликнула Чпокс.

— Да не трогай ее, — осадила Белка и запела мне вслед:

Тра-ля-ля, тра-ля-ля,

Танька любит Коваля!

Чпокс подхватила.

Через неделю мы шли в кружок с пустыми руками, без «новенького». Ждали Лемешева. Если уж придет, то сам будет выступать, а мы послушаем. Лемешев руководил местным театром, где ставил пьесы по романам Ярославцева. Сам он тоже что-то писал. Однажды Ярославцев отправил нас с Чпоксом к нему в театр, чтобы тот научил нас декламировать. Перед каким-то фестивалем детского творчества. Сочинять-то мы сочиняли, но на публике обычно терялись и мямлили, а то и вообще забывали строчки от волнения.

Лемешев загнал нас тогда на сцену и заставил читать одно и то же раз двадцать. Чпоксу он говорил:

— Ну нет, матушка моя, это никуда не годится. Ну-ка погромче и без каши во рту.

В конце концов Чпокс разревелась прямо на сцене.

…Встречу решили проводить не в актовом зале, а в кабинете русского языка.

Мы спускались по лестнице, стуча себе по ногам мешками со сменной обувью. Внизу нас встречала Наталка.

— Ну что, пришел Лемешев? — спросила Белка.

— Пришел! — отозвалась Наталка. — Сидит там с Ярославцевым. На машине приехал.

— А ты его вообще видела — Лемешева-то? — уточнила я.

— Неа! — сказала Наталка.

Мы сгруппировались у двери. Белка заглянула в замочную скважину:

— Девчи! Это не Лемешев! Это Кова-а-аль!

Чпокс отпрянула.

— Да ладно вам, какая разница! — удивилась Наталка и рванула дверь на себя.

Коваленко с Ярославцевым сидели за учительским столом, как преподаватели на экзамене. Мы на цыпочках пробрались на задний ряд.

Ярославцев проверил, всели в сборе, и объявил:

— Вот, ребята, Лемешев, к сожалению, сегодня прийти не смог, и я пригласил Алексея Коваленко. Замечательный поэт, с которым я вас давно хотел познакомить… Хотя многие, кажется, уже знакомы…

Чпокс хмыкнула.

Ярославцев вытянул руку в сторону Коваленки, предоставляя ему слово.

Тот не смотрел ни на кого из нас и листал бумаги в розовой пластиковой папке. Рядом с ним лежал сотовый телефон, на который он то и дело поглядывал. И вообще вид у него был деловой и суровый, как будто он думал: «Не до вас мне, малыши. Но раз уж друг просит…»

Коваленко читал по бумаге, многие стихи я уже знала, но незнакомые не запомнились, потому что все это время я лихорадочно придумывала вопрос. В конце выступления ведь можно задать вопрос! Например, такой: «Кому вы посвящаете свои стихи?» Или так: «А у ваших героинь есть прототипы?» Нет, лучше так: «А у ваших героинь один прототип или несколько?» И главное — не покраснеть. Ну черт, если уж подумала, так покраснею теперь наверняка, это уж как пить дать…

После стихов Коваленко откашлялся и наконец поднял глаза на аудиторию. Но все глядел куда-то в дальнюю стенку, на портрет Пушкина работы Кипренского.

— Надо, наверное, рассказать немного о себе. Вырос я в небольшом городке Прокопьевске. В старших классах начал писать стихи, публиковался в местной многотиражке. Хотел заняться журналистикой, но… в общем, неважно, — сбился он и начал с другой ноты: — Закончил томский мехмат, преподавал. Кандидат наук, доцент…

— А сейчас? — выкрикнул паренек из первого ряда.

Коваленко уставился на него, как на блоху, с брезгливым недоумением.

— А сейчас бизнесом занимаюсь… но это к делу не относится. Готовлю новую книгу к публикации.

Коваленко взял со стола телефон и стал его вертеть в руках.

— Ишь, Коваль, понтуется! — шептала мне на ухо Белка. — Выложил на стол, чтобы все видели! Вертит-вертит, а никто ему не звонит. Подумаешь тоже! — фыркнула она.

Сотового телефона я никогда в жизни не видела. Он у меня появился лет через шесть, наверное. Тогда телефоны были редкостью и среди взрослых, не то что среди нас, школьников.

— Ну что, ребята, есть у вас какие-нибудь вопросы? — подвел итог Ярославцев.

Я затрепетала, привстала, но села обратно, дернула руку и опустила.

Ярославцев всего этого не заметил и хлопнул в ладоши:

— Ну раз вопросов ни у кого нет, на этом наша встреча заканчивается.

Коваленко, запинаясь о ножку стула и торопливо кидая бумаги в папку, направился к выходу. Ярославцев за ним еле поспевал.

Мы шли по школьному коридору, как будто не торопясь. Но я была уверена, что всем чертовски интересно подглядеть напоследок за Ярославцевым и Ковалем. Как они там, курят на крыльце? А может, подслушать, о чем они говорят?

Но девчонки подчеркнуто медленно переобувались, натягивали куртки, поправляли лямки рюкзаков… На улице стояла ослепительно-белая машина.

— Японская, — отметила Белка. — Уж не ковальская ли?

И правда, из окна нам махал Ярославцев, а Коваленко крутанул рулем, глядя в другую сторону, и вскоре машина скрылась за поворотом.

До дома часть пути мы проделывали все вчетвером, потом откалывалась Чпокс, затем Белка.

Когда мы остались с Наталкой вдвоем, она спросила:

— Слушай, Танька. А чего вы Коваля-то не любите? Нормальный мужик.

— Да я тоже та к думаю! — вспыхнула я. — Только видишь, как вышло…

— Мне кажется, что это… что он обижается на вас. Зря вы так.

— Да я сама уже не знаю, что делать! Как бы это все загладить.

— Ну давай что-нибудь устроим, — задумалась Наталка и пошевелила аккуратненьким носиком. — Давай подарим ему что-нибудь.

— Давай! Только что?

Наталка прыснула:

— Резиночки. Давай подарим ему резиночки для хвоста!

Мы свернули к ларькам со всякой китайской ерундой и долго изучали витрины.

Собрав по карманам мелочь, мы приобрели набор резиночек для детских косичек. В целлофановом пакетике сияли красные, зеленые и синие кружочки. Я спрятала их в сумку, с облегчением улыбаясь.

Но случай не представлялся, всякие конкурсы и семинары кончились, Ярославцев в Писательскую не звал… Ну и понятно, что Коваль к нам больше не заглядывал. А уже приближался конец учебного года.

— Давай, слушай, Ната, сами сходим к писателям. Надо же отдать резиночки, — предложила я.

— Конечно пойдем! — обрадовалась Наталка.

И мы собрались в Писательскую.

По пути купили шоколадку. Некоторое время не решались зайти и мялись у дверей.

— А вдруг там нет Коваля? — спросила Наталка шепотом.

— Не, тогда не будем дарить. Надо лично, — решила я.

— Ну как хочешь. Только заходи сначала ты.

Я протиснулась в дверь и первым делом увидела Коваленку. Он сидел у окна и что-то читал. Вообще было тихо, все, кто там еще присутствовал, чем-то были заняты. Ярославцев работал над журналом.

— В гости? — заметил нас Коваленко. — Кеша, к тебе твои девушки пришли.

— Сейчас-сейчас, — отвлекся Ярославцев от рукописей. — Леш, угости их кофе, пожалуйста.

Коваленко схватил кофейник, приподнял крышечку и, видимо, обнаружил там застывшую жижу.

Откашлялся, подхватил кофейник и вышел, наверное, в туалет — сполоснуть.

Мы ринулись к Ярославцеву:

— Иннокентий Саныч! Иннокентий Саныч! А мы тут Коваленке подарочек принесли.

— Что за подарочек? — оживился Ярославцев.

— Резиночки, — захихикали мы.

— Ну что ж… Дело! — одобрил Ярославцев. — Я вам скажу по секрету, что Коваленко очень переживает… что вы так с ним… Я ему рассказал… Зря, конечно, дурак, рассказал… Так что он будет рад, я думаю.

Мы с Наталкой приняли торжественный вид и уселись за стол.

Коваленко вернулся, зашебуршился в кухонном углу. Мы не решались заговорить, и он молчал тоже. Потом чуть сипло объяснил:

— Я за вами молча поухаживаю, ладно? А то болею. Завтра в Израиль еду, боюсь голос сорвать.

Наталка дернула меня за рукав: — Амы вот…

— А мы вот, — перебила ее я, — мы вам подарочек принесли.

Коваленко замер, как бы не веря своим ушам.

Наталка протянула ему пакетик.

Ярославцев тихонько посмеивался в своем углу.

Коваленко взял резиночки и разулыбался:

— Спасибо. Вот синей у меня нету. Завтра в ней и поеду.

И подмигнул мне. Мне, а не Наталке.

29:66 Кевич

Да, столько пить — это, конечно, никуда не годится. Надо сбавить обороты. То Федя до трех часов ночи, а то с Янкой Шинкевич ходили в «Килл Фиш», тоже чуть не до утра. Но от встречи с Янкой я никак не могу отказаться. Потому что мы очень редко видимся. Это из-за Алены.

Кстати вот, не все мои друзья неудачники, как мы с Федькой. Например, Янка Шинкевич — у нее все всегда хорошо.

Когда Ковален уехал, все в один голос стали твердить, что он не вернется. Мама задает каверзные вопросы, типа: «А где он живет? С супругой?»

Сестра прислала мне маленькое блюдечко с пионами. Я долго недоумевала, потому что обычно она угадывает мои вкусы, а туттарелочка с петелькой на донышке… Это чтобы на стенку вешать, что ли? Что за ерунда. Но оказалось, что пионы помогают найти одиноким барышням спутника жизни. Вот так вот, значит, теперь я одинока. А Ковален не считается.

И только Янка Шинкевич уверяет меня в обратном.

— Кевич, он мне совсем не звонит… — скулю я и тереблю ее за рукав.

— Куда он денется! — повторяет она.

И тогда мне на какое-то время легчает, как от анестезии.

Шинкевич я зову просто Кевичем. И даже сопрягаю с мужским родом: «Кевич пошел, Кевич сказал…» Но это просто так, к ориентации не имеет отношения. Хотя ориентация у Янки, как и у Феди, нетрадиционная.

Что с того, если у Янки все всегда хорошо! И с карьерой, и с личной жизнью. Тем более она недавно купила квартиру и решила бросить пить. А до этого выдувала семь банок «Козела» перед сном. Каждый день по семь банок, и так много лет. Ну, тут вы, конечно, скажете, что семь банок для хрупкой девушки, да еще и каждый день, и много лет — это ужас какой-то, с ума сойти можно, клиника, лечиться пора.

Но вы не знаете Янку. Мозгов у нее столько, что она смело может пить дальше. Надолго хватит. Янка, между прочим, кандидат наук и все такое.

Нет, конечно, иногда у нее побаливает сердце. Но куда страшнее, по-моему, то, что Янка засыпает в кресле. Я пару раз видела, как она засыпает в кресле с зажженной сигаретой в руке.

Она не всегда зарабатывала много денег. Некогда она читала на томском филфаке античку и вела латынь. Получала она, дай бог памяти, пять тысяч рублей и снимала квартирку в деревянном доме на Черемошниках. Особо не разгуляешься.

Я очень хорошо помню, как увидела Янку первый раз. Это, ребята, было одиннадцать лет назад. Первый урок латыни, и вот эта странная преподавательница с общей тетрадкой под мышкой. Стремительно прошла за свой столик. Аудитория была такая тесная, что столик этот упирался прямо в первую парту. Я за первую никогда бы не решилась сесть. Так близко к Яне Александровне?

Движения у нее казались резкими. Она как-то выкидывала коленки в сторону, как будто взбиралась в гору. Рубанет ладошкой по воздуху, а потом вдруг этой же ладошкой что-то такое певучее выдаст, плавное. Стрижена Яна Александровна была под мальчика, волосы красила в бордовый цвет. Губы тоже были крашены бордовым. Я не решалась смотреть ей в глаза, поэтому следила за мельканием губ. Улыбка у Яны Александровны была бандитская, один передний зуб наезжал на другой. Этот зуб меня гипнотизировал целый семестр. Однажды мне приснилось, что вместо зуба у нее черный провал. Нет зуба. Когда я потом рассказала об этом Янке, она рассмеялась, вынула зуб и положила его в стакан. Или в коробочку. Куда обычно складывают зубные протезы?

Ну ладно, это к слову. Перед Москвой Янка себе все зубы отремонтировала и все, что нужно, приладила. Теперь у нее голливудская улыбка, а вся бандитская харизма пропала. Зато Янка может открывать зубами пивные пробки.

…Переехав в Москву, она вообще ходила объявления срывала — за деньги. Вроде того, что очищала водосточные трубы — отличное начало московской карьеры. «А что, — говорит Янка, — зато Москву узнала как следует. Опять-таки, пешие прогулки…»

Ну а потом всякие журналы, корректура, то-сё. Вот уже Янка и выпускающий редактор. А вот ее пригласили преподавать в МГУ.

Янка поработала там полгода, а потом сбежала в Питер к Алене, большеглазой носатенькой девушке с мраморной кожей и литой прической. «Ну его, — сказала, — этот МГУ. Мне моя личная жизнь дороже».

Янка часто приговаривала, что плевать она хотела на научную карьеру и что она лучше будет клеить коробочки на досуге, чем впахивать двенадцать часов в сутки, пусть даже и за сто тысяч рублей. Но я думаю, если Кевич возьмется клеить коробочки, то это, наверное, будут какие-то золотые коробочки…

Так Янка двинулась в сторону фриланса и дауншифтинга. То есть, по-русски говоря, удаленной работы и жизни в свое собственное удовольствие. Тут надо сказать о Янкиных удовольствиях и о ее патологической удаче в любви. С личной жизнью у Янки всегда все о'кей. Собственно говоря, она у нее всегда есть — личная жизнь. В отличие от меня или Феди…

Это Янка себе однажды загадала. В общем, первая любовь у нее выдалась какая-то не очень счастливая, и Янка, как это бывает в нежном возрасте, решила покончить со всем разом и съесть баночку папиных антидепрессантов. Заглянув на донышко, Янка подумала, что надо оставить пару таблеток для папы. Они пригодятся, когда он обнаружит свою мертвую дочь. Это решило дело: до смертельной дозы не хватило аккурат двух таблеток.

Прочухавшись, Янка решила, что больше никогда не будет страдать из-за любви. И с тех пор ни дня не провела в одиночестве.

Год назад Ковален уехал от меня первый раз надолго. Тогда мы с Янкой стали встречаться в «Килл Фише» на Петроградке. Никто из нас на Петроградке не живет. Мы ее выбрали как географическую середину между ее Озерками и моей Пряжкой. Чтобы никому обидно не было до дому добираться.

«Килл Фиш» — демократичное заведение. Подвальные интерьеры и дешевое пиво делают свое дело, и в пятницу в баре не протолкнуться, воздух сгущается от табачного дыма, одежда липнет к телу, и очень хочется разуться. Но мы встречаемся не только в пятницу, айв понедельник или во вторник, и вообще когда угодно. Настам знают в лицо и не выгоняют даже тогда, когда мы начинаем петь «Катюшу» или гимн Советского Союза. За соседним столиком в это время уже бьют посуду, так что мы не особо-то привлекаем к себе внимание. Музыка, кстати, там хорошая, бывают «Дорз» и «Нирвана», не говоря уж про всякие «RHCP». Так что с «Катюшей» — это мы зря, может быть, в самом деле.

Обычно мы берем сразу по два бокала, чтобы не бегать в очередь. Через час становится понятно, что мы трещим о всякой ерунде вроде забавных опечаток, последних прочитанных книжек и подслушанных в метро диалогов. А до сути так и не добрались. Третий и четвертый бокалы уже ощутимее подталкивают к задушевному разговору. Но в этот момент начинает звонить Алена и спрашивать, когда Янка вернется домой.

Собственно, сначала мы хаживали в «Килл Фиш» вместе с Аленой. Янка брала Алену за руку, и они садились напротив меня, обе широко улыбаясь. Долго изучали меню и заказывали какую-нибудь еду. Я никогда не заказывала еду и ограничивалась пивом, пыталась экономить. Вообще, как-то неудобно, когда кто-то ест, а кто-то нет. Девчонки заботливо протягивали мне кусочки со своих тарелок, а я вежливо отказывалась. А поскольку роту меня был не занят, я изо всех сил поддерживала беседу. Но сколько бы я ни старалась, все равно она очень скоро давала неизбежный крен. А к концу вечера заваливалась напрочь с летальным исходом.

В лучшем случае я пересказывала незначительные происшествия последних дней, переводя взгляд с Янки на Алену и с Алены на Янку. Мол, того, я для вас обеих это говорю, мы же втроем беседуем. Алена улыбалась. Янка кивала.

В худшем случае я начинала говорить о литературе. Тогда Янка прекращала жевать и активно вовлекалась в разговор.

— Нету, блин, крупных форм! — кипятилась я. — Ну вы знаете хоть один современный хороший роман? Роман вымирает! Одни рассказы остались!

— Ну почему? — поправляла Янка очочки, как на лекции. — Рубина, Улицкая. Пелевин меня каждый раз радует. Ты не права. Пишут нынче романы. Вполне себе романы. Просто это другие романы, не как в девятнадцатом веке.

— Да нуты брось! Это у Улицкой — роман? Да этот «Шатер» — это манная каша, а не роман.

— Но зато «Казус Кукоцкого»?

— Нуда, «Даниель Штайн», не спорю, это вещь. Но «Шатер»!..

И тут я замечала, что мы с Янкой трындим как заведенные уже полчаса, а Алена сидит и улыбается. И молчит. И я прямо кожей начинала чувствовать, как у нее уже мышцы лица устали держать улыбку.

— А тебе, Ален? Как тебе Улицкая? — заботливо спрашивала я. Таким тоном хозяйки предлагают скромным гостям добавки.

— А я… — тихонько говорила Алена, — а я Улицкую не читала.

Тут самое главное было не сморгнуть. Не отвести взгляд, не крякнуть. В конце концов, ну что такого. Ну не читала. Мало ли кто чего не читал. Я иногда сама такое могу сказануть — хоть стой, хоть падай. Однажды брякнула в приличной компании, что Зощенко умер до революции. На меня еще долго потом поглядывали как на прокаженную.

Ну а мы с Янкой? У нас вообще пальцы по три сантиметра, и ходим мы со скоростью шестьдесят километров в час. Вы не знаете эту историю?

Как-то раз нам с Федькой попалось в руки издание конца девятнадцатого века с интригующим названием «Введение в психиатрическую клинику». «Психиатрическая клиника» предлагала занимательные тесты для больных. В одной из граф приводились варианты ответов, а в другой — соответствующие диагнозы. Федя тестировал меня, спрашивая, сколько дней в году, и все такое прочее. И приговаривал: «Ну вот, сейчас ты отвечаешь, как имбецил». «А сейчас — как параноик».

В общем, окончательно я срезалась на вопросе про длину среднего пальца. Ну, простой такой вопрос на координацию в пространстве. Я растопырила пальцы и мысленно прошагала вдоль среднего сантиметровыми отрезочками. Раз, два, три. Ну, и еще, наверное, половинка.

— Тридцать пять, — сказала я.

— Чего — тридцать пять? — Федя вскинул брови.

Некоторое время я мешкала. Честно говоря, меня охватила паника, потому что я вообще перестала соображать, сколько сантиметров в метре, ну и так далее.

— Миллиметров, — неуверенно промычала я. — То есть три с половиной сантиметра.

Федя молчал и смотрел на меня с каким-то даже возмущением.

— Да? Интересно. А у меня так семь с половиной.

Мы достали линейку и измерили. У меня оказалось семь. У Феди семь с половиной.

Потом я носилась с этим тестированием и Янку тоже прогнала по вопроснику. Так вот. Янка ответила, что у нее — три. Три сантиметра длина пальца.

А в другой раз она заявила, что средняя скорость пешехода шестьдесят километров в час. Я посмотрела на нее с неуверенностью. Я, честно говоря, сама ни за что не сказала бы, какова она — средняя скорость этого самого пешехода. Но вот это «шестьдесят километров в час» — это как-то с пешеходом не вязалось. Не звучало, что ли. Я кричала:

— Кевич! Ну ладно — я! Ноты же кандидат наук!

Янка прикладывала к груди руку и объясняла:

— Так я ж филологических!

Так что, знаете ли, у всех у нас есть белые пятна в картине мира. Та же Янка совсем недавно узнала, что Египет-в Африке. Я ни за что не скажу, где находится какой-нибудь Бангладеш. Ну а Алена… Алена вот долгое время думала, что Америка — в Европе. Как это так, вы спросите. А воттак. Америка в Европе-и точка. Как хотите? — так и понимайте.

Ну и, казалось бы, куда мне со своим Зощенко соваться, умершим до революции? Нет же, я сидела и думала: «Ну как же так не читать Улицкую? Ну вообще, ну вообще, о чем разговор?»

И я таки смаргивала и отводила взгляд. Нет, конечно, я не хмыкала и не крякала, но как-то так, по-моему, сразу всем становилось понятно, что я сижу и думаю: «Ну вообще».

Янка в такие моменты пыталась продолжать разговор как ни в чем не бывало. Алена сидела рядом, сняв улыбку. Янка держала ее за руку, как бы говоря: «Ты с нами. У нас все хорошо». Но всем троим было понятно, что общаемся мы с Янкой вдвоем, а с Аленой нас связывает только Янки на рука.

Поэтому Алена уходила раньше, а мы оставались до самого закрытия. А потом она перестала ходить с нами. Зато часов в десять начинала звонить Янке и спрашивать, когда она явится домой.

Сначала Алене говорилось «полчаса», потом «часок», «еще часок». Потом Янка выбегала на улицу и вела с Аленой какие-то подробные переговоры. А я сидела одна и смотрела по телевизору «Симпсонов» под аккомпанемент «Нирваны». В «Килл Фише» постоянно показывают «Симпсонов» без звука.

Потом Алена бросала трубку, или Янка бросала трубку. В общем, неизменно кончалось все тем, что мы оставались до закрытия бара. То есть до двух часов ночи. К этому моменту суть была уже почти достигнута, и мы свободно обсуждали вопросы мастурбации или психоанализа. Особенно же мы любили поговорить об алкоголизме, о формах похмелья и о смысле борьбы с вредными привычками.

— Кевич, — говорила я, — у тебя все хорошо?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — говорила Янка и скорее искала что-нибудь деревянное, чтобы постучать. — У меня действительно все хорошо!

— Ну а вот если у тебя все хорошо, почему же ты пьешь, как лошадь?

— Не знаю, — пожимала она плечами, — люблю я это дело — пить. И не вижу никакого смысла бросать. Работе это не мешает. Личной жизни… — И тут Янка осекалась.

Я жаловалась, что от меня уехал Коваленко. И что все у нас не слава богу. Поэтому что еще остается делать, как не квасить без остановки. Янка вдруг признавалась, что у нее с Аленой тоже не все хорошо. Ну вот, для начала, Алена запрещает Янке пить. Ну и не только это. Ну вообще многое. Вот, например, Янка ведет хозяйство, а Алена даже стиральный порошок не может купить. Ну или вот книжки… Или вот в постели…

Эти разговоры проистекали уже за пятым бокалом. Я рассказывала про нашу с Коваленкой статистику оргазмов (от двух до семи в будний день и от семи до двадцати — в выходной). Янка возбужденно кивала и приговаривала: «Да! Вот это я понимаю».

…Потом мы пытались ловить машину или вызывать такси. И начиналась адская дорога домой. Потому что от этой географической середины никому из нас ехать до дома не удобно. Я так вообще постоянно оказывалась перед мостами и ждала, пока их сведут. Можно догадаться, в котором часу мы добирались до своих диванов.

Янка даже и до дивана-то не добиралась. Это меня никто не ждал дома, Коваленко торчал в Томске и не названивал мне, как Алена, спрашивая, где меня носит. Поэтому я приходила и бревном валилась на постель. А Янку дома ждала разъяренная подруга. И Янка шла на кухню и валилась куда-то под стол, сиротливо закутавшись в плед.

В конце концов Алена все-таки допекла Янку, и вот она… решила бросить пить.

…На днях я позвонила и проныла в трубку:

— Давай встретимся, Кевич, а?

— Да, Татьяночка, вот я завтра могу. Алена как раз пойдет на корпоратив, и потом мы где-нибудь в центре с ней встретимся. Только это… Это…

— Что — это? — пугаюсь я.

— У меня тут обстоятельства…

Я замираю:

— Какие?

— Я решила бросить пить.

— Да ну!

И принимаюсь ее поздравлять и доказывать, что можно при встрече пить чай. Чтобы она не робела.

Но мне, честно говоря, не верится. Все что угодно, но не это!

На этот раз мы выбрали «Килл Фиш» на Сенной.

— Может, в «Белочку» пойдем? — предлагаю я. Про эту «Белочку» я уже сто раз слышала, но никто не хотел меня туда сводить.

— Да видишь чё, Татьяночка. В «Белочке» шумно и поговорить нельзя толком. В «Белочку» можно только пьяными в хлам идти. И играть там в настольный футбол или пить дальше.

— Ну тогда это да, пока отменяется…

— Да, отложим пока, — хехекает Янка.

В «Килл Фише» мы бодренько заказываем чайник чаю на двоих.

— Сегодня дамам коктейль в подарок! — возвещает бармен.

Янка хмыкает.

— Да ладно, давай я два выпью. Ну или вообще откажемся, — предлагаю я.

— Не, давай посмотрим, какие тут есть коктейли… — задумывается Янка. — Вот, вот этот нам, пожалуйста! Это что такое?

Это оказывается шампанским с ликером.

После шампанского с ликером Янка говорит:

— Нет, ну я не то чтобы совсем бросила пить. Я просто решила не каждый день пить. Просто самое главное — это не напиваться.

— Это точно, — одобряю я.

— А по праздникам… и если есть повод…

— А у нас сегодня есть повод?

— Ну есть, — приосанивается Янка. — Я себе третью работу нашла!

— Во даешь! Какая же ты молодец…

И мы берем пива.

После пятого бокала мы оказываемся в «Белочке». Там Янка играет в настольный футбол. Я от футбола отказываюсь, после того как забиваю гол в свои ворота.

Я пляшу, и какое-то время мне это удается, пока не брякаюсь на пол и не ударяюсь коленкой. После этого мы выкатываемся и устремляемся к метро. Янка на ходу пишет эсэмэски, наверное, Алене.

— Черт! — кричит Янка. — На метро опоздали!

Мы приземляемся на каменную скамеечку. Янка продолжает тыкать в экран, а я просто повисаю в пространстве. Мне кажется, я рею, как флаг. Вот так беспорядочно болтаясь, я случайно поднимаю голову и тогда вижу Алену.

Она как изваяние. Как Каменный Гость. Она просто возвышается над нами, презренными, вся белая и величественная. Вся пронизанная праведным гневом. Просто стоит и смотрит. Но при этом у нее чуть ли не искры из глаз летят. Или, может быть, пар из ноздрей.

Я подхалимски протягиваю к ней руку.

— Не трогай меня! — взвивается Алена.

Я опускаю занесенную руку и бреду ловить машину.

На следующий день Янка рассказала, что она бегала от Алены по Невскому проспекту, крича, что ей нужно побыть одной. До тех пор, пока Алена ей не написала: «А ничего, что у меня денег на такси нет? И ключи от дома — у тебя?»

— Но мы уже помирились, — добавила Янка. — И я вот теперь чего думаю: не напиться — это не главное. Напиться-то можно, главное — не бегать потом по Невскому проспекту.

— Это точно, — согласилась я.

Еще она сказала, что блевала в мусоропровод в своем подъезде. Перед тем, как залечь на пол в кухне.

А я тогда наутро выгребла из своего кармана целую пачищу желтых салфеток, утащенных из «Килл Фиша». Надо было Янке отдать, да я не догадалась.

16:53 К счастью

Читать я научилась в три с половиной года. Это было особым поводом для маминой гордости.

Лет до шестнадцати эти поводы не переводились. Я была «тихонькой», прилежной, послушной. «Будь умничкой», — говорила мама. И я была. В школе пятерки, дома — рисунки, стихи и книжки, книжки. Зачем безобразить, если куда интереснее лечь на ковер, упереть руки в подбородок и угодить в какую-то чужую историю? Книжек мама покупала много. Так много, что в библиотеку за книгами я даже не ходила: не успевала освоить постоянно прибывающие на наших полках. Дальнейший жизненный путь представлялся мне не иначе как неспешное открытие этих томов, один за одним, последовательно — и так, пока запас не иссякнет. Что должно было следовать за этим — я не задумывалась. Вероятно, последняя книга должна была быть прочитана на смертном одре.

Даже если очень поднапрячься, я от силы вспомню одну-другую детскую провинность, когда я по глупости огорчила маму и дело кончилось ее или моими слезами. Хотя память включилась в тот же момент, что и распознавание первых печатных слов. Щелк — пошла запись. С подробностями.

Собственно, меня просто не посещали идеи хулиганства. Не приходило в голову не выучить урок и схватить пару. Бросить в школьный унитаз пивные дрожжи или подложить учителю кнопку. Или украсть деньги в раздевалке из чужого кармана. Попробовать курить на стройке вместе с мальчишками…

А вот стройка — манила. Этот долгострой торчал прямо напротив школы — здание в три этажа, зеркально повторяющее наше. Бетонные блоки выросли в каркас, но ни окон, ни дверей к ним приладить уже не успели. Всё накрылось медным тазом. Все девяностые дело не двигалось с мертвой точки, и постепенно стройка стала приютом для бомжей, маньяков, наркоманов и привидений. По крайней мере, так гласили школьные легенды. Сама я там не видела ни тех, ни других. Но так ведь я не ходила, поскольку была боязлива, — может быть, вся эта публика там и впрямь водилась. А отважная Белка делала вылазки и прихватывала с собой Наталку. Мы же с Чпоксом трусили, и нам приходилось довольствоваться их рассказами про разбросанные на этажах шприцы и про «одну девочку, которая пошла и не вернулась».

Я боялась не столкновения с наркоманами. Да и в привидения, конечно, не верилось. Я боялась переступить черту. А обозначена она была четко. И Ульяша, и все родители при слове «стройка» делали большие глаза и твердили только одно: «Не вздумайте». Помимо всего прочего, перекрытия там ветшали, и вместо встречи с маньяком можно было провалиться в какую-нибудь дыру и переломать ноги. И только моя мама меня не напутствовала. Ей и в голову не приходило, что я сама не понимаю, где опасная зона. Я понимала. Но опасная зона почему-то очень тянула.

Я говорю «мама», «мамина гордость». Вообще-то папа у меня тоже есть. И даже вполне такой положительный папа. С в/о и без в/п. Спортсмен. Который год каждый день бегает по утрам и поэтому выглядит лет на десять моложе своих ровесников. Почему эти чудесные качества не передались мне по наследству?..

Папа ушел от нас, когда мне было шесть. Здесь моя внутренняя запись дала сбой. Это происшествие начисто стерлось из моей памяти. Помню только коридор, уставленный коробками. И мама говорит, что папа теперь будет жить в другом месте. В каком другом? Почему не с нами? Кажется, я этих вопросов даже не задавала. Очень хорошо помню это ощущение, когда папа вдруг в нашей жизни обнаруживался и я вся холодела от чувства вины. А он обнаруживался — звонил нам по выходным. К телефону подходила мама, слушала молчание и трубку бросала на рычаг.

— Поля! Тебе, наверное. На свидание зовут. — И уходила в другую комнату.

На следующий звонок подходила сестра, опустив глаза. Тихонько что-то отвечала.

— Собирайся, — велела мне шепотом.

Я покорно шла в детскую и натягивала колготки. Тоже опустив голову. И так тихо мы выходили из квартиры, как преступницы. Папа ждал нас в горсаду, покупал нам мороженое и какой-нибудь воздушный шар. Катал на каруселях. На прощание как-то стыдливо совал Поле деньги.

— Тут немножко… На карманные расходы, — всегда одинаково говорил он и смотрел куда-то в сторону.

Мы отправлялись домой. По дороге обе лихорадочно думали, что делать с воздушным шаром. Вот принесем его, будет он болтаться у нас под потолком, как на празднике. А мама будет плакать, закрывшись в ванной. Поэтому мы шар либо сдували, либо совали какому-нибудь малышу в песочнице.

Так что вырастила меня мама. А воспитывала сестра. Она меня водила за ручку, возила в мою музыкалку, зашивала мне носки. Мама работала на трех работах, чтобы собрать нас в школу и накормить. Приходила поздно.

Не секрет, что девочки, выросшие без папы, тянутся к взрослым мужчинам. Я бы и тянулась, да их вокруг было не так много. С папой из нашего дома куда-то бесследно исчезли все дяди Леши и дяди Пети. Из учителей мужчинами оказывались только какие-то нелепые физруки. Появился Ярославцев — но он казался по-домашнему уютным и никаких вольных эротических фантазий не вызывал. Совсем не то оказалось с Коваленко. Мысль о нем, эти странные речи в Писательской заняли в моем сознании место, хотя я никак не могла наклеить на все это какой-то ярлык. Не могла разобраться, «хорошо» это или «плохо».

В ту пору, когда мы попали к писателям, нас уже очень интересовал половой вопрос. Вооруженные стихосложением, мы с Белкой тайком сочиняли «развратные поэмы», где отражали новые знания об отношениях между мальчиками и девочками. Плели небылицы про одноклассников, с которыми стали собираться по каким-нибудь поводам вроде дней рождения и играть в бутылочку. Я балансировала в своем вопросе переступания черты. И во все это входила как-то боком. Ладно, в бутылочку я играть буду, но целоваться только в щечку. Вино пить? Ни за какие коврижки.

Примерно так же, по касательной, прошел мой переходный возраст. Я пересидела его дома. Боже мой, что творилось с моими подружками, когда всем нам стукнуло четырнадцать! У них завелись свои компании. Белка рассекала на мотоцикле с двадцатилетними парнями. Наталка стала тусить с неформалами. Обе вовсю «задружили», задымили сигаретами и очень скоро лишились невинности.

Я понимала, что безнадежно отстала, но была парализована страхом, что все это «неправильно» и так не годится. Девчонки звали меня, пытались растормошить и познакомить со своими новыми друзьями. Я притаскивалась на какие-то сходки, видела, как люди пьют и курят, ужасно пугалась и смотрела на часы: не опаздываю ли я домой? В разговорах этих ребят мелькали такие темы, как «уход из дома» и «привод в милицию». Запретная зона звала, но пока не очень настойчиво. И так я раскачивалась, сидя дома с книжкой и строча в девичий дневник жалобы, что, видать, со мной что-то не то. Я же тоже очень хочу «задружить» и лишиться невинности и, наверное, давно пора попробовать сигареты и алкоголь. Но как увязать это с тем, что я должна быть дома в десять вечера, — этого я не понимала. То, что «дружба» может проистекать как-то без бухла и сигарет, даже не приходило в голову, потому что у всех вокруг это получалось только в таком, полном наборе.

Я была влюбчива, я прошла все полагающиеся этапы. Одноклассники. Потом Джон Траволта, Дэвид Духовный и Кайл Маклахлен. Потом страшеклассники. Потом ребята из чужих компаний. Однако старшеклассники и чужие ребята почему-то не спешили ответить на мои чувства, равно как и Джон Траволта. Мои порывы не находили никакого выхода, я подолгу рассматривала себя в зеркале и искала изъян. Наверное, жизнь не складывается потому, что я ношу очки. Вот в чем дело.

К шестнадцати годам Наталка сменила прежнюю компанию ровесников, держащих сигареты в рогатках из щепочек (чтобы мама по запаху не попалила), на более продвинутую. Это были «олдовые» музыканты, то есть, по нашим представлениям, взрослые. Двадцати-, двадцатипятилетние…

Леня был вокалистом в группе, а Андрюша — флейтистом. Мы с Наталкой стали бегать к ним на репетиции и концерты. Обе по уши влюбились в Леню. Он выбрал Наталку, и мне опять пришлось сидеть со своей влюбленностью один на один.

Весь этот сюжет был просто утоплен в алкоголе, так много и так часто выпивали в этой компании. Разбавленный спирт и дешевый портвейн из пластиковых бутылок. Мы поздно являлись домой. Родители стояли на ушах, обзванивали морги и больницы. А нам вроде и было стыдно до дурноты, но остановить все это не было никаких сил. Ну что вы, ну музыканты же, стихи пишут, песни сочиняют… Такое дело!

Одним махом я перепрыгнула черту, не успев и пикнуть. И вот уже меня окружили наркоманы, маньяки, бомжи и привидения. Запретная зона наконец приняла в свои объятия. Жизнь сделала изгиб.

Я никогда не читала так много, как тогда. Из новой компании на меня повалились незнакомые имена писателей, и оказалось, что домашних книжек мне недостаточно. Я стала ходить в библиотеку и покупать книги в букинисте на карманные деньги. Сартр или Ремарк потом догнали меня в школьной программе, а вот о Генри Миллере на литературе ничего не рассказывали… Все это изучалось мной ночью на подоконнике, куда я переехала из туалета.

В старших классах мы уже не ходили в поэтический кружок и Ярославцева совсем забросили. К нему подтянулись пятиклашки, а нам стало как-то несолидно. Выросли. Все дети талантливы, но отнюдь не каждый потом до старости пишет стихи, да еще и толковые. Из нашего кружка ни одного поэта не вышло.

Тогда мы с Наталкой уже хорошо освоили центр. Там обитали наши музыканты. Всякий раз, проходя мимо Писательской, я говорила Наталке, что нужно навестить Ярославцева. И вот однажды мы наконец заглянули.

Это было вдень Ивана Купалы. К вечеру ливанул дождь с градом, бешеными потоками несущийся по асфальту к канализационным люкам. Пробежав от остановки до писателей, мы обе оказались мокрые насквозь.

И вот мы возникли на пороге, как две принцессы на горошине. Писатели были на месте. Ярославцев, как обычно, сидел уткнувшись в рукописи. Коваленко читал у окна, тоже как всегда. Оба что-то потягивали из рюмочек, какой-то коньячок. По-рабочему так, непразднично.

Нас немедленно напоили чаем. Коваленко предложил коньячку.

Ярославцев приставил указательный палец к переносице и смущенно проговорил:

— Не рано ли… девчонкам?

— Ты что, Кеш? — удивился Коваленко. — У тебя девки, гляди, какие здоровые. Уже, наверное, романы крутить с ними можно. Вышли из нимфеточного возраста.

Мы совсем по-нимфеточному захихикали, по обыкновению делая друг другу знаки.

— Вот ты уже столько лет с ними занимаешься, — продолжал Коваленко. — И неужели, Кеш, у тебя ни с кем из них не было романа?

— Нет, — развел руками Ярославцев.

Я улыбалась.

— Ты посмотри, какие у нее ямочки, — указал на меня Коваленко.

Ярославцев попытался свернуть разговор на другую тему, и мы, как раньше, взялись читать стихи. Коваленко похвалил один из моих опусов, сочиненных ночью на подоконнике. Достал свою новую книжку и написал что-то на титульном листе. Протянул молча мне.

Наталка заторопилась к музыкантам, несмотря на дождь. Я решила задержаться и вышла ее проводить.

— Танька-Танька, Коваль-то на тебя глаз положил.

— Да не, — отмахнулась я. — Это ты ему понравилась.

— Ты что! Хоть убей! Он тебя хочет. Книжку-то тебе подарил.

— Да это нам обеим!

— Ты чё? Один шаг — и Коваль твой!

— Ой, Ната, иди уже, скажешь тоже!

— Да сто пудов!

Наталка убежала, а я вернулась и все сидела, прилипнув к стулу. Мне не хотелось уходить, и я как будто чего-то ждала. Хотя поводы сидеть уже вроде исчерпались.

— А я, Танечка, как раз собирался уходить, — поднялся Коваленко. — Могутебя подвезти до университета. Тебе ведь в ту сторону?

Я мелко закивала. Хотя жила совсем в другой стороне, противоположной.

Мы вышли во внутренний двор через какой-то магазин одежды. Там нас дожидалась машина, но уже не та белая японская, а какая-то серебристая. Я неловко полезла на переднее сиденье. К этому привычки у меня не было. В нашей семье машина была только у дедушки, в деревне он возил нас за грибами в оранжевой «Ниве». А в городе ездить в автомобиле приходилось по каким-то невеселым поводам, например отвозя собаку к ветеринару. Мама просила соседа, и это всегда было неудобно. На такси я не каталась, не было нужды, город маленький. В общем, в машине я не знала, куда деть руки. Поправляла юбку: не слишком ли высоко задралась?

— Пристегнись, — скомандовал Коваленко.

Я засуетилась, отыскивая ремень. Коваленко наклонился ко мне, выдрал ремень из-под моей юбки и сам его застегнул. Я заволновалась и стала смотреть моему водителю куда-то в коленку. Стройные ноги в белых брючках. Что за ерунду мы про него выдумывали, маленькие жестокие дуры. Какой породистый дядька!

— А в тебя, Танечка, уже, наверное, мальчики стали влюбляться? — продолжал Коваленко в своем духе.

Я неопределенно пожала плечами. Вроде того, что — наверное, я не в курсе. На самом деле никто признаний, конечно, не делал.

Как загипнотизированная, я смотрела на его часы. А вдруг сейчас эта мужская рука потянется к моему бедру?

Мы ехали по Гагарина.

— А вот мое кафе. Можно как-нибудь поужинать вместе.

Ни фига себе! «Мое!» «Кафе!» Вон чё у людей бывает! Я занервничала. Это как — идти в кафе с мужчиной? Надо одеться как-то прилично, наверное. У Белки что-нибудь попрошу. А может, и накраситься надо? Я же не умею.

— Только не думай, — добавил Коваленко, — что я на тебя впечатление хочу произвести.

— Да я и не думаю.

А думала я вот что: интересно, а есть у него жена? Если есть, то как мы будем ужинать?

Около университета он меня высадил, на прощание поцеловав в щеку. При этом очки прилипли к моему лицу и получили жирный отпечаток. Я сняла и протерла. Прошла несколько шагов и открыла титул новой книжки.

«Шел дождь. Наверное, к счастью», — писал мне поэт.

29:66 Не такой человек

Утро у меня теперь всегда позднее. Я никак не могу проснуться, перевожу будильник с восьми до полдевятого, с полдевятого до девяти — ну и так далее, пока уж совсем не становится ясно, что на работу я опоздала.

Когда мы жили с Коваленкой, утро наступало очень рано. Я вскакивала и бежала в душ. Потом прыгала к нему в постель, где Ковален томился со своей утренней эрекцией. Во время утех у меня успевали высохнуть волосы.

Взбодрившись, я летела на кухоньку, варила овсянку, мыла сухофрукты. Накрывала на стол, сама уже соображая, а чего я такого приготовлю на ужин. Сроду не умела готовить, а тут освоила голубцы и фаршированные перцы. Даже за котлеты взялась! Нужно же Ковалена кормить! Шутка ли дело семейная жизнь! Надо соответствовать. Вот, кажется, все и налаживается…

Рабочий день пролетал незаметно, а после я сбивалась с ног: ждет ведь! Весь уже извелся!

И вот я, с курицей в авоське, спешила к дому, двор пересекала чуть ли не бегом. Стучалась. Представляла, как Ковален откладывает книжку в сторону, садится, сует ноги в тапки, идет открывать. По пути он всегда что-то приговаривал, вроде: «И кто это там стучи-и-ится? У нас все дома!»

— Явилась, что ль? Я уж думал, ночевать там останешься! — смеялся он надо мной и начинал раздевать прямо у порога.

Теперь все не так. Жизнь замедлилась, а день опустел. В холодильнике кочан капусты и банка горчицы. Фигли готовить? Я покупаю себе овощей на Сенном рынке и ем салат всю неделю. Варю кашу. Типа, на диете.

На ночь я опускаю жалюзи: на окнах нет решетки, и одной по ночам как-то боязно. Иногда с козырька с грохотом срывается скопившаяся дождевая вода, и я в ужасе вскакиваю с постели: воры! грабители лезут! И потом еще долго не могу уснуть. С одной стороны, жалюзи защищают меня от насильников и убийц, с другой — не дают мне проснуться естественным порядком, от утренних лучей солнца. Я просыпаюсь, как в склепе. И сразу же заворачиваюсь обратно в одеяло.

На работу ехать не хочется.

Но так было не всегда.

Вот когда мои ровесники получали дипломы, я только-только поступила в третий вуз, до этого бросив два. Это называлось, наверное, «поиски себя». Я искала себя на филфаке, потом в Мухе, потом окончательно себя потеряла и вышла замуж за Мишу Орлова, поэта-ал ко голика с буйным нравом и без копейки за душой.

Тогда я вообще из всех этих контекстов выпала — карьера, работа там… Я работала няней, потом продавцом в книжном магазине… Порой мы вообще сидели дня два голодом и пили чай. С сахаром. Кусками. В горле становилось противно, а к вечеру начинало подташнивать.

Когда я поступила в Институт печати, в этот третий вуз, я прыгала до потолка, как будто выиграла счастливый билет.

Ну и что уж говорить про работу! После тупого стояния за кассой (сидеть запрещалось) или торчания в торговом зале, где я все знала наизусть… После этого Алиса Александровна взяла меня в «Пергам»! Ну это вообще было какое-то заоблачное счастье!

Алиса у нас в институте одно время преподавала, там ей меня кто-то порекомендовал, и так я оказалась в маленьком издательстве, в «Пергаме», в должности редактоpa. При всем при том, что на этого редактора я только начинала учиться.

Я на нее чуть ли не молилась. Алиса, во-первых, совершенно роскошная женщина. Ну удивительно просто красивая. Как ярчайшая роза. Когда она заходит в офис, через несколько секунд до меня дотягивается запах ее духов и обволакивает нежным облаком. И хочется в этом облаке сидеть и сидеть, и слушать, что она говорит, и смотреть, как взбивает свои алые волосы, как поправляет оборочки на юбке. Представляю, как себя в этом облаке чувствуют мужчины. Мне кажется, что у Алисы Александровны пятьсот платков, двести палантинов и тысяча браслетов. Я удивляюсь, как она с утра не путается в этом обилии и всегда подбирает бусы в тон сумке, а платочек под цвет глаз. Глаза у нее даже всякий раз по-разному сияют от разного наряда — то зеленым, то голубым.

Во-вторых, Алиса Александровна при трех образованиях и сейчас трудится над докторской. Мне и не снилось.

В-третьих, она бизнес-леди. Ну, бизнес… Я как-то спросила ее:

— А вот тут закон выпустили про малый и средний бизнес. У нас какой?

Алиса развеселилась:

— А вы сами-то как думаете? — И обвела взглядом наш маленький офис, где между трех столов и завалов с тиражами осталась узкая тропинка. А за шкафом еще сидит Арсений, наш цветокорректор.

Да, издательство небольшое, но заказы не переводятся, и это в условиях кризиса на книжном рынке! И Алиса все это тащит на себе. Она у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец. Она ищет заказчиков, ведет переговоры. На ней вся документация. Она рулит процессом, говоря, кому и что надо делать. А это не так-то легко при том, что наш дизайнер Илья сидит не с нами бок о бок, а в Эрмитаже. Там у него основное место работы. Она же сама вычитывает книжку перед сдачей до двух часов ночи. Иногда садится верстать, если Илья занят чем-то другим. При этом она умудряется переносить капризы заказчиков, учитывать похмельный понедельник Арсения, уговаривать Илью поработать в выходные. И терпеть мои ляпы. А иногда даже подкидывает премии.

Алиса долгое время была моим кумиром. Я думала: ну вот, я на самой первой ступеньке, а она на вершине. Но вот же, можно же, как она, начать с простой корректуры — а потом открыть свое издательство! Надо просто совершенствоваться, потом взяться за верстку, подучиться… Ну, плюс бухгалтерия… Про то, что руководить целой конторой — это не в тапки срать, про это я старалась не думать. Говорила себе, что приложится.

С этой светлой мыслью я проработала пять лет, пока не появилась Надя. Собственно, сама Надя тут ни при чем. Весь сыр-бор вышел из-за верстки.

Сначала Алиса поговаривала, что неплохо бы меня посадить на верстку. Я охотно кивала. Потом эти предложения затихли. И Алиса стала уже говорить, что неплохо бы взять верстальщика на полную ставку. Чтобы разгрузить Илью. Чтобы он не вносил по тридцать раз мои ценные замечания, которые у меня не иссякают вплоть до спуска полос…

Я говорила:

— Алиса Александровна! Ну давайте попробуем! Дайте мне что-нибудь сверстать, я справлюсь.

Кажется, это звучало как-то жалко, со слезой.

Алиса закидывала ногу на ногу, поправляла браслетик и медленно объясняла:

— Таня, понимаете, в чем дело… Вы не такой человек. Вы можете делать что-то одно. Я же вижу, как вы работаете. Если вас сбить на что-то другое, вы мысль теряете. И тогда появляются ошибки. На каждом спуске обнаруживаются… Давайте вы уж будете делать свое дело, а верстальщик свое.

Что ж, хозяин — барин. Пусть будет верстальщик.

И тогда появилась Надя, наша же, институтская. Младше меня на пять лет, те самые пять лет, которые я просидела в няньках и продавцах. С Мишей, пьющим запоями.

Надя как-то очень быстро врубилась в курс дела и резво заверстала. Но поскольку не всякий день Илья загружал ее версткой, Наде сразу стали перепадать и тексты. На корректуру и редактирование. То есть Надя оказалась «таким человеком», в отличие от меня.

Помню, с какой гордостью я открывала концевую полосу у только что вышедших книг и читала: «корректор Татьяна Коржуткина». Потом — «редактор». Потом — «ведущий редактор».

Ах, человеческое тщеславие! Как сладко было думать, что вот я выросла от корректора до ведущего, чего-то там веду, стало быть. Дело полезное делаю. Сею разумное, доброе, вечное. Как сладко было грезить, что когда-то я смогу заниматься этой чертовой версткой, а может быть, даже и дизайном, а потом…

Но теперь в этих титрах я уже ничего не веду. Меня пишут рядом с Надей через запятую. Мол, редакторы такие-то. А ниже: «Верстка — Надежда Коллонтай».

И если бы я еще не полюбила ее, Надю. У меня был бы образ врага, и я могла бы жаловаться друзьям, таким же неудачникам, как я, что вот пришла молодая, неопытная, тут же подсидела и пожала все лавры…

Нет, Надя мне пришлась по сердцу, и мы до сих пор таскаем друг другу пирожки из столовки, а из дому я захватываю два яблочка, а не одно. И работать с ней легко…

В общем, надо было проглотить все эти амбиции и работать себе, как работала. А версткой заниматься на досуге, раз уж мне приспичило.

Но вышло не так.

Это было в мой день рождения.

Перед дипломом. Алиса явилась меня поздравлять, привезла дыню, цветы, подарок… Но после чаепития мы не разошлись, а остались до самого позднего вечера. Хотя я то и дело с тревогой смотрела на часы. Ковален тогда мучился головными болями, мы подозревали инсульт или что-то вроде этого. Но больницу он отвергал, а я с ужасом думала, что вот так мы сейчас загубим мужика. Врача, врача! Он лежал болел, а я пахала допоздна. И какая тут разница, день рождения — не день рождения.

Вообще, когда Алиса в офисе, мы работаем в три раза медленнее. Потому что она приходит с новостями, садится в кресло и начинает излагать. Говорит Алиса Александровна артистично, лукаво поглядывая, в лицах пересказывая случаи на дорогах или диалоги с заказчиком.

Мы с Надей сидим, уткнувшись в распечатки или мониторы, судорожно думая, что такой зачин не сулит нам короткий рабочий день. Потому что нельзя же и слушать, и читать. Два речевых потока.

В этот день мы остались с Алисой вдвоем и помаленьку доедали торт. На столе белели лилии, которые она мне принесла.

— Ну что, Таня, сколько вам исполнилось?

Я сказала.

— Есть у вас на будущее планы какие-то? Вот диплом защитите — и что тогда?

Я собралась с духом и выговорила:

— На графику пойду учиться. И в аспирантуру.

Алиса переменилась в лице, что-то такое мелькнуло во взгляде, вроде: «Ах, вот так, значит!»

— Таня, ну какая вам графика? Зачем?

— Ну, может, верстать научусь…

Алиса взорвалась отповедью, говоря, что на графике меня не научат верстать и что, опять-таки, не такой я человек.

Я взмолилась:

— Ну Алиса Але… Александровна! Ну вот же передо мной вы — образец для подражания. Я думала, что я смогу от корректуры перейти к редактированию, от него — к верстке… Чтобы все уметь, понимаете? Чтобы всю книжку уметь сделать — от и до. Ну разве что не написать…

Кстати, а почему бы и не написать?

— Таня, а какой в этом смысл?

— Ну вот вы. Вы же…

— Таня. То я, а то — вы.

Как черту подвела. Я оторопела.

— Если вы будете хвататься за верстку и тем более за графику, вы станете в текстах просто-напросто ко-ся-чить.

Я вернулась домой вся в слезах, стараясь унять рев, чтобы не волновать Ковалена. Он тогда еще очень долго болел. И я в самом деле стала косячить. Каждый день.

19:56 Девятнадцатый маршрут

К овален до сих пор твердит, что, если бы не та встреча в маршрутке, ничего бы не было. Может, и так.

Я вообще его частенько видела из окна автобуса. И всякий раз мне хотелось выпрыгнуть на чужой остановке и разыграть нечаянную встречу. Но я робела и не выходила. Актриса я плохая. Вытягивала шею и рассматривала Коваленку издали. Шел он всегда расправив плечи, с прямой спиной, как если бы его в детстве учили балету. Огромную массу своего тела нес легко. Походка у него летящая, быстрая. Кажется, еще чуть-чуть — Коваленко оторвется от земли и поднимется вверх, невесомо шагая по воздушной лестнице.

В этот день я ехала в девятнадцатой маршрутке в сторону центра. Заканчивался жаркий июнь. Я находилась в приподнятом настроении: готовилась поступать в Питере. Эх, ребята, ощущение тогда было такое, что горы могу свернуть и все только начинается. Так что я уже мысленно садилась в самолет и летела покорять столицы.

Я сидела лицом к салону, а Коваленко зашел на заднюю площадку и занял свободное место. Наши взгляды пересеклись.

Я кивнула:

— Здравствуйте.

Коваленко уже без хвоста, коротко стрижен. Одет, как обычно, в белое. Он всегда носил белое и яркое. Я всю жизнь пряталась в серые и бежевые тона.

Протискиваться друг к другу через весь салон было неудобно. Мы просто переглядывались и неловко улыбались. Сколько же лет мы не виделись? Года три. А я, интересно, изменилась? Отбросила ли какой-то хвост? Что успела за это время?

Окончила школу и первый курс филфака. Сменила компанию музыкантов на компанию филологов. Разбавленный спирт — на томское пиво «Крюгер». Но по-прежнему оставалась нетронутой, нецелованной и размышляющей каждый раз перед сном: когда? ну когда же? ну должно же и со мной случиться все самое интересное?

Когда место рядом со мной освободилось, я резко опустила на сиденье ладонь и похлопала по дерматину: садитесь, мол, рядом. Шлеп-шлеп. А сама подумала: и откуда это у меня такие приемчики взялись, а?

Коваленку дернула улыбка, он густо покраснел, пересек салон и присел.

Однако, подумала я.

— Ну что, Танечка, как дела? Куда едешь?

— Фотографии печатать. На Учебную, — просто ответила я и зачем-то добавила: — С черно-белой пленки.

Помолчали. Да, о чем надо сказать?

— Я вот в Питер собралась поступать. В Муху.

— А у меня книжка новая вышла. Приходи ко мне в офис, я тебе подпишу экземпляр.

— А куда приходить-то?

— На Фридриха Энгельса. Вот визитка, там мой номер, позвони утром в пятницу. Я тебя буду ждать. Ну все, мне пора, — вдруг подскочил Коваленко и бросился в распахнутые двери.

— Эй, молодой человек! А деньги? — закричал ему вслед водитель.

Дверь с шипением поползла обратно. Коваленко поднялся, мешая людям в проходе. Судорожно отыскал деньги в заднем кармане, сунул не глядя. Соскочил. Машина дала ход.

Я с удивлением следила, как он спешит по аллее к университету. Покраснел? Забыл расплатиться?

«Молодой человек»!

* * *

В пятницу утром я стояла над телефонным аппаратом в кухне и набиралась духу позвонить. Так. Визитка. Номер. Нажать на кнопки и сказать «алё». Алё, здравствуйте, это Таня Коржуткина. И ничего страшного, дальше все как по маслу. Но каждый раз, когда я снимала трубку и протягивала руку к кнопкам, сердце делало толчок и я разрешала себе еще немножко повременить. Ладони вспотели.

Это, значит, я собираюсь на свидание. Ну, свидание, ясно же! Книжка, кажется, только повод? Вот сейчас мы условимся, я проеду две остановки, приду в офис — и там буду с ним наедине. С мужчиной. С очень взрослым мужчиной.

Пока я так решалась, номер заучился наизусть. Я выдохнула и быстро набрала. Аппарат проклекотал мою команду не в такт сердечным толчкам, и я сразу услышала голос Коваленко. Как будто он сидел у телефона и караулил.

Коваленко продиктовал мне адрес, и я явилась.

Офис располагался в краснокирпичной пристройке к жилому дому, эдаким кубом. С надежной железной дверью. Глазок и сеть проводков. Сигнализация, наверное. Перед этой глухой дверью я долго приглаживала волосы, потом, наоборот, взлохмачивала, потом в отчаянии доставала зеркальце и проверяла результат.

В соседнем здании тогда работала моя мама, и не хватало еще, чтобы она меня заметила в этом дворе. Что бы я ей сказала? Пристройка производила такое впечатление, что я могла бы оттуда и не вернуться.

Я поспешила нажать кнопку звонка.

Офисный Коваленко оказался каким-то домашним, в тапочках на босу ногу. Да и офис более напоминал квартиру: слева кухня, справа столы, диван, кресла, телевизор. А в цокольном этаже — боже мой, бассейн и сауна. На потолке зеркало.

Внизу было душно, и мы расположились наверху в креслах. Когда книжка была торопливо подписана, Коваленко взял быка за рога:

— Я, Танечка, все размышляю, что ты из себя представляешь в сексуальном плане. Много ли у тебя опыта? Были утебя мальчики? А может быть, утебя были девочки? А может быть, ты вообще невинна?

Конечно, невинна. За годы ожидания «чего-то самого интересного» эта невинность превратилась для меня в проблему, мне хотелось ее сбросить, как оковы. Она меня тяготила. Вот все уже да, а я еще нет. Этот вопрос звучал, как дисгармоничный аккорд, и хотелось уж поскорее разрешить его. В минорный или мажорный — неважно. Лишь бы лишь бы.

Господи, что же ответить, лихорадочно соображала я. Я сидела в кресле, покачивая ногой, как взрослая, пришла одна… Это же что-то значит, значит же? Как вот так я сейчас ему заявлю, что я девушка? «Э, детский сад», — скажет он. А может, наоборот, набросится? В принципе, я была готова. Не чувствовала угрозы. Напротив — видела, что это он робеет. Что теперь уже я его чем-то смущаю.

Я сделала загадочное лицо, посмотрела в потолок и сказала:

— Я влюблена в женщину.

Коваленко не удивился. Собственно, он сам подсказал мне ответ.

— Так и знал, что тут что-то особенное. Ну слава богу, что хоть не девственница. А то я этого так не люблю… С ними всегда столько возни…

Поду-у-умаешь! Возиться он не хочет, понимаете ли…

Я надулась, но старалась поддерживать непринужденный вид.

Коваленко шагал по офису, сужая круги, наконец подсел на подлокотник моего кресла и сказал:

— Дай-ка я тебя поцелую. Тебе ведь тоже этого хочется.

Ох! Мало того что я невинна, так у меня еще и критические дни. И такая жара за окном. В общем, момент не подходящий, решила я и делано изумилась:

— Ну Алексей Николаич! Разве можно так сразу?

И перепорхнула на другое кресло.

Теперь уже, спустя годы, Ковален рвет волосы с досады и говорит: «Господи! Это же был тот самый, подходящий момент! Критические дни! Я бы стал твоим первым мужчиной!»

Но он не стал.

Мы сговорились увидеться после Питера. Я отправилась поступать.

Пока ждала результатов экзаменов и болталась по городу, встретила на Фонтанке флейтиста Андрюшу. Он поступал в театральную академию и тоже болтался и ждал. Надо же, какое совпадение…

Мы стали гулять по крышам, разводить мосты и пить вино. Все это ударило мне в голову: вот-вот, начинается она, эта жизнь, вдали от дома — и «можно всё». Это «всё» тикало во мне совершенно иррациональной абстракцией. Мне не казалось, что я сейчас что-то буду выбирать. Питер или Томск. Филфак или Муху, хорошее поведение или плохое, Коваленку или Андрюшу, который, казалось, поглядывал на меня уже не совсем по-дружески… Да, казалось: можно всё и сразу, и одновременно. Как будто несколько жизней можно прожить разом, и одно другому не помешает.

Поэтому, когда мы с Андрюшей оказались в чужой квартире, от которой нам перепали ключи, я и не раздумывала ни минуту. Мы улеглись спать под одним одеялом, он протянул руку — и… ну наконец-то, подумала я, наконец-то…

Впрочем, расстаться с невинностью оказалось не так просто. Андрюше пришлось потрудиться, и оба мы измучились, но дело было сделано. Я оставила свою невинность в Петербурге и вернулась в Томск, как выражается Ковален, «распакованная». Хотя не особо у меня там прибавилось каких-то умений и навыков. Сначала ведь так и думаешь: что нужны умения и навыки. Техника там какая-то.

Зато прибавилось бесшабашности, а может быть даже, и безалаберности…

В Томске у меня оставался месяц до окончательного переезда в Петербург.

Я позвонила Коваленке, и тогда мы наконец встретились в «его кафе».

Четыре столика. Уютненько. Сидим как большие.

Коваленко обнаружил, что я не пила ни текилы, ни виски, и вечер у нас превратился в дегустацию карты вин.

Мы пробовали то одно, то другое и говорили о любви. Я понимала, что сегодня-то уж точно — «тот момент», и это уже не «так сразу», и вот пора. Но мне хотелось перед этим обязательно раскрыть душу и рассказать всю свою биографию.

А Коваленко меня торопил:

— А потом?

— Потом я встретила Лёню. Музыканта. Я в него влюбилась, сама не заметила как…

— Ну что, может, уже поедем?

Куда?

— Нет, давайте еще немного посидим. И вот Лёня… И Наталка…

Нагрузилась я быстро, до веселого беспамятства. Он, взрослый и солидный, выпив, сел за руль.

Кадры запрыгали, как в полустертом кино. Вот мы едем по темноте. Я прошу остановить и выхожу пописать в каких-то кустах. Я все продолжаю монолог, мне так хочется доложить, с кем он имеет дело. Это кажется очень важным. Но он только смеется и прибавляет газу.

Наконец мы оказались в каком-то подземном гараже. Бетонный спуск в полутьму, слева ряды ворот для автомобилей. В гараже было пусто, гулко, сыровато. Коваленко раскрыл заднюю дверь и бережно поместил меня на сиденье. Кажется, что все происходило очень быстро. Деловито и порывисто. Он стянул с меня трусы, навалился грузным телом. Я ничему не противилась и только похохатывала, чтобы скрыть свое замешательство. Очень быстро он вскочил и отбежал куда-то за капот.

— Ой мамочка, ой мамочка, — бормотал он там в еще неведомой мне истоме. Эти манипуляции мне тогда были не очень понятны.

— Эй! Вы где?

У меня все плыло перед глазами и радужно скакало. Я никуда не хотела двигаться, я бы лежала и лежала вот так на заднем сиденье чужого автомобиля.

Застегнув ремень, Коваленко наклонился ко мне и сказал:

— Танечка, я сейчас вызову тебе такси и ты поедешь домой.

Я очень удивилась:

— Домой? Я не могу в таком виде… У меня мама.

— Танечка, а у меня жена.

Сквозь усилие протрезветь я почувствовала досаду и даже что-то сродни обиде.

И я поехала в такси к сестре. Она тогда жила в общежитии с чудаковатым рыжим программистом. Они на всякий случай оставляли для меня матрас на полу, если я задерживалась в городе и не хотела будить маму. Я ввалилась пьяная, протыркалась мимо сонной Поли и рухнула на матрас одетая. «И зачем на эти матрасы пришивают пуговицы?» — подумала я и закружилась на волшебных каруселях.

Засыпая, я чувствовала, как от меня разит мужиком. Мне казалось, что даже Поля и чудаковатый программист чувствуют этот запах.

Так начался мой первый роман.

Мама уходила рано, я просыпалась в пустой квартире и шла в душ. Мылилась я там как-то празднично, да и вообще все теперь было как-то празднично и значительно. Не просто вот мочалкой по телу вожу, а вроде как готовлю себя к чему-то торжественному.

Затем я включала магнитофон и выходила на балкон. Начинала день с сигареты. В Питере я выучилась и этому нехитрому делу. И теперь мне казалось, что день надо начинать именно так. «Я хочу любить тебя руками…» — пела Сурганова, и у меня по телу пробегала короткая волна опьянения. Окурки я совала в баночку, оставшуюся от тети Риты. Она гостила у нас несколько месяцев назад, баночка так и осталась на балконе, куда мама почти не выходила. Так я конспирировалась, прикрывая банку крышкой и подразумевая, что все это скурила тетя Рита.

Я шла на кухню и звонила любовнику. У меня ведь теперь есть любовник! То, что это женатый мужчина и почтенный отец семейства, пока не омрачало безоблачного счастья. А идея жены вообще далеко не сразу укрепилась в моей дурной голове.

— Ты не завтракай, а бери такси и приезжай ко мне в Ключи, — обычно советовал Коваленко.

И я ехала с ветерком.

Ключи — элитный дачный поселок с высокими заборами. Стоит среди соснового бора. Я высаживалась у ворот и всякий раз боялась войти. Дверь приоткрывалась, и высовывался нос Алексей Николаича.

— Давай забегай быстренько.

Он протаскивал меня через дворик прямо в дом. Перед глазами мелькали клумбы, поливочный шланг, аккуратная поленница. В доме на стенах детские рисунки и семейные фотографии. На веранде разрезанная сочная дыня. Мне все хотелось рассмотреть и потрогать, но у моего кавалера был иной интерес.

Он укладывал меня на широкий диван, задирал мои нехитрые одежки и ласково на меня ложился.

Первый урок проходил так.

— Сейчас все будет по-другому, — сказал Коваленко. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Расслабься и ничего не бойся, вот так, тих-о-онечко… Не больно?

И протолкнулся в меня.

— Нет, — улыбнулась я.

Господи, как он кончал! Подбираясь к этому моменту, он смешно приговаривал «Ой, мамочка», а потом вдруг начинал рычать, как динозавр. Я лежала под ним счастливая и победоносная. Я как-то особо и не рассчитывала, что вот так вот сразу начну что-то испытывать. Но гордость меня распирала. Гордость оттого, что он, большой и сильный, так стремится к моему маленькому телу.

— Не вставай, полежи на мне, — просила я.

Тяжесть мужского тела была приятна. Я прислушивалась к своим ощущениям и пока не находила того, что привело бы меня к рычанию.

Коваленко вставал, расхаживал по скрипучим деревянным полам, говорил:

— Я все понимаю… Нам бы с тобой хотя бы несколько месяцев…

Но у нас был всего один.

Каждый день приносил очень много новой информации самого разного толка. Например, мы идем в ресторан.

Оказывается, что в ресторанах можно курить.

Жульен — это маленькая сковородочка с грибами под сливками, ее приносят, когда она еще шкворчит. И стоит она почему-то очень дорого, эта сковородочка.

Блюдо на тарелке нельзя сразу раздербанивать вилкой, превратив его в кучу, и быстро сжирать. Нужно, оказывается, отрезать по маленькому кусочку. Отрезал — съел. Отрезал — съел. И не торопиться.

Или я рассматриваю книжные полки Алексей Николаича. Обнаруживается, что из современных русских писателей я знаю только Пелевина, Сорокина да Гришковца.

— А Петрушевская? А Толстая? А Улицкая? Ты что, Улицкую не читала? А Лимонов? — удивляется Коваленко.

Так-так-так, как бы это все запомнить, хоть записывай… Все имена незнакомые. При прощании я утягивала с полки что-нибудь почитать.

Или мы лежим в постели и говорим о сексе. Например, о геях.

— Геи все четко делятся на активных и пассивных, — заявляет Коваленко.

Я спорю:

— Не можеттакого быть. Они всё одинаково делают друг другу.

— Да я тебе говорю. Не веришь?

Или Коваленко читает мне лекцию о контрацепции. Оказывается, что есть фарматекс. Оказывается, что есть «безопасные дни».

— Какие еще безопасные дни? — я с недоверием гляжу на Коваленку.

— Ну как? — удивляется он. — Во время менструации, например, женщина не может зачать…

— Да ладно! — Я сажусь на постели и пытаюсь высмотреть, не шутит ли он надо мной. — Так у животных же…

— У животных — наоборот! — смеется Коваленко. — Маленькая ты у меня совсем еще, ни ч-черта не знаешь. Уедешь вот в Питер свой. Кто там тебе все это расскажет?

Я падаю обратно, вытягиваюсь вдоль его руки. Настроение мое портится. Ясно, что я уеду. И как вот все это? Куда все это?

Я чуяла нутром — эту струнку, которая натягивалась в нем при моем появлении. Эти его осторожные касания, как будто он боялся меня порушить. Завидев меня издалека, он всегда невольно улыбался, как будто я дергала в нем какой-то рычаг. А когда я подходила вплотную, Коваленко давал волю смеху. Это был неудержимый смех радости. Обрывался он внезапно и тогда сменялся долгим взглядом. В этом была своеобразная мука — глядеть друг на друга и пока не трогать руками.

Мы не давали названий тому, что происходило.

Мы даже не давали имен. Это его имя — Леша, — казалось, совсем не шло ему, я не могла выговорить его, как будто в этом заключался какой-то стыд. «Леша» застревал у меня в глотке, как только я воображала его произнесенным. Поэтому я шутливо звала Коваленку Алексей Николаичем. Он тоже избегал обращаться ко мне по имени. Поначалу звал Коржуткиной, но иногда позволял себе «Танечку».

Мне и в голову это не приходило — завести «серьезный разговор» или «расставить все точки над i». Мы не озвучивали жанр. Курортный роман, или начало большой и светлой любви, или гнусный адюльтер. Просто мы виделись каждый божий день, а к концу сезона ко мне подобралась неприятная тоска, да и Коваленко стал гораздо грустнее.

Я изнуряла его часовыми рассказами о всех пережитых мною влюбленностях. Как если бы я пришла к врачу и перечисляла перенесенные инфекции. А он бы конспектировал это в историю болезни. Я пересказывала свои сны и объясняла детские стрессы, делилась фантазиями. Приходила в беспокойство, обнаруживая в себе какую-то нишу, еще недоступную Коваленке. Я методично, шаг за шагом, отдавалась в его познание. Вечерами переживала наши приключения заново и тогда бросалась писать ему письма, которые он читал на следующий день.

С таким успехом в кратчайшие сроки я пересказала Коваленке всю себя. Он был благодарным слушателем, жадным до подробностей. Печалилась я лишь о том, что эти исповеди не охватывают моего детства. Мир детства Коваленку не волновал вовсе. Он изучил меня начиная с «нимфеточного возраста» и по тот момент, когда я упаковала все шмотки и ботинки в огромный короб и отправила все это дело в Петербург.

А что я знала о Коваленке?

Однажды мы сидели в кресле у камина. Одетые. Я до сих пор люблю взгромоздиться ему на коленки. Вроде как маленькая девочка. Хотя если взглянуть в зеркало, композиция эта все-таки мало похожа на папу и дочку. Приближался сентябрь, уже становилось зябко, я устроилась поудобнее, пригрелась и попросила:

— Расскажи о себе. О детстве.

И Коваленко принялся говорить.

Родители у него были самые простые люди. Отец работал извозчиком. Мама — статная гордая казачка из сосланных. Волосы как смоль и все такое прочее. Отец, осевший после госпиталя в Прокопьевске, привез ей телегу дров. Она, вдова, мыкалась тогда стремя детьми. Отец с первого взгляда влюбился и всех троих детей усыновил. Четвертого мама не хотела ни в какую, но муж настоял. «Прокормим», — пообещал он, мечтая о наследнике. Шел первый послевоенный год.

Лешу любили больше остальных детей. И не потому, что младший. А потому, что другой. Может, это гены так пунктирно ныряли через поколение. Мама не знала грамоты, а сын читал запоем и приносил из школы одни пятерки. Только пятерки.

Я не поверила:

— Так не бывает! Я тоже была отличницей, но нельзя же за всю жизнь ни одной четверки не получить!

Коваленко убедил, что можно.

Естественно, родители им гордились.

— Отец меня даже бить не разрешал, — объяснял Коваленко. — Старшим-то мать давала подзатыльника, да и ремнем могла… Нрав у нее крутой был…

Меня, естественно, никто пальцем никогда не тронул.

Вырос Леша на бандитской окраине Прокопьевска, где местная шпана тянула, что плохо лежит, и смолила бычки от нечего делать. А Леша ходил в библиотеку и брал воспоминания великих путешественников и пособия по химии. Под крики библиотекарши: «Тебе еще рано!» Выпросил у отца в свое распоряжение холодный сарай и оборудовал там лабораторию. Доставал какие-то реактивы, ставил опыты… Литература интересовала тоже, но, кроме советских писателей, на библиотечных полках стоял только Лопе де Вега. Полное собрание сочинений. Леша прочитал. Потом еще раз. И стал смутно подозревать, что интересных писателей гораздо больше.

Первым переломным этапом стала новая школа. Элитная по тем временам, с математическим уклоном. Леша победил в какой-то олимпиаде — и перевелся. И вот там его ждал сюрприз. В три ряда сидели в классе не те ребята, что курили на завалинке и сплевывали сквозь зубы, а такие же отличники. Наиотличнейшие какие-то отличники, один отличнее другого. Полкласса соревнуется за право попасть на Доску почета. Да и мало того! У них еще и своя компания сбитая, и девушки все красивые только с ними дружат, и книжки там у них из портфеля в портфель ныряют… Что-то он таких в прокопьевской библиотеке не видел…

И Коваленко стал брать эту высоту. Не мог он заснуть спокойно, не выучив параграфа, не прочитав заданного. А еще воображение бередила Лиза Боярина — первая умница в классе. Не ответить там чего-то у доски — когда она смотрит! — смерти было подобно.

Это сформировало его характер. Стремление быть не хуже других переросло в желание быть непременно лучшим. В школе, в вузе, в научной карьере, в поэзии. Не говоря уж о любовном поприще…

…Они его приняли. Как равного, а может, и как первого среди равных. Леша был старостой, как и потом в университете. Таинственные книжки стали гостить и у Леши под одеялом. При свете фонарика он читал Пастернака и Мандельштама, и тогда-то открылся ему тот самый мир, который должен же был существовать, непременно где-то и когда-то должен был. И тогда же в школьные тетрадки стали ложиться первые строки — про «лунные сны», «морозный воздух» и все то, с чего начинают молодые и влюбленные.

С Лизой у них до выпускного развивалась любовь-соревнование. Кто вперед учебник освоит… Кто лучше экзамен выдержит… А когда вступительные были сданы выездным комиссиям, Лиза выбрала Новосибирск, а Леша — томский мехмат. Уперлись оба, и никто не хотел ради другого поменять маршрут.

Коваленко всегда был очень упрям.

На первых каникулах они увиделись, но «все уже было не то». У него уже тогда появилась Ангелина. Одногруппница. Профессорская дочка. Поженились они на втором курсе. Кажется, в ту эпоху так было принято. Но свою последующую крамольную любвеобильность Коваленко объяснял именно этим:

— Я не догулял. До жены у меня была всего одна женщина. А потом только Ангелина, и так десять лет. И я начал бояться: а что, если я только с ней могу? А как же другие, красивые, разные?

Дальнейшая жизненная канва — дипломы, рождение детей, аспирантура, защита, преподавание. Какие-то перемещения в пространстве, выкраивание жилплощади, обмены… Коваленко написал и докторскую, но защитить ее не удалось. Об этом рассказал, морщась. Даже вспоминать ему это было тягостно.

— Я полдетства провел в больницах. Меня мучили желудочные кровотечения. От отца досталось. Он с отрядом в сорок пятом попал в окружение. И две недели они жрали одну клюкву. Так у него желудок и угробился. А у меня первый раз в шесть лет произошло. Представь себе, совсем пацан, а лежу в больнице и ничего есть не могу. А потом как нервы — так приступ, больница. Перед докторской вообще чуть не помер. Жена спасла, вовремя «скорую» вызвала… Сделали резекцию желудка. Врач сказал, чтобы плюнул я на докторскую, если жить хочу.

И Коваленко плюнул.

А потом девяностые годы — и совсем другая песня. Доцентской зарплаты стало не хватать, и Коваленко пошел в бизнес. Открывал какие-то банки с Яшкой Богдановым, наживал миллионы, прогорал, сталкивался с бандитами… Тогда же в его жизнь хлынул просто невероятный поток красавиц, которых теперь он не мог перечислить и назвать по именам. И тогда же Коваленко попал к писателям, зайдя к Ярославцеву по чьему-то совету. И хотя дебют был комически поздним, Коваленко быстро влился в среду и крепко полюбился нашим писателям. Особенно, конечно, поэтессам…

Этот момент он называет вторым переломным в своей жизни. Тогда-то и сформировался «современный» Коваленко, которого я повстречала. Первого Коваленку, советского, я воображала с трудом. Тем более что он не показывал мне семейные альбомы, а в те редкие детские фотографии, которые мне довелось увидеть, было сложно поверить. Что это он — тонкий задумчивый юноша с темными волосами.

Советский Коваленко, наверное, носил пиджаки и галстуки. К своим студенткам приставать не догадывался. Кормил семью, строил дачу, воспитывал детей и, если бы не увлечение женским полом, которое шло по нарастающей, был бы образцовым гражданином и примерным семьянином.

Я прижалась к коваленковскому плечу. Слушала размеренный стук сердца. Голова моя чуть приподнималась на его вдохе и опускалась на выдохе. Я просунула руку под его футболку и водила пальцем по шраму, тянущемуся от грудины в низ живота.

И мы долго молчали. Из форточки чуть веял ветерок. За окошком стрекотали августовские кузнечики. В камине алели угольки.

— Знаешь, чем мы сейчас занимались? — тихо спросил Коваленко.

Я кивнула.

29:66 Саша, которая любит Балабанова

Кстати, и не все мои друзья алкоголики. И даже не все с нетрадиционной ориентацией. Есть люди вполне традиционные и ничем не злоупотребляющие. Нормальные то есть.

Саша Сказкина ждет меня в «Депо». Это такая кафешка-трамвай. Компостеры там по стенам, поручни, на полу рельсы проложены и даже крышка от канализационного люка вмонтирована. Для антуражу. Саша любит туда ходить, потому что без ума от трамваев. Почему от трамваев? Потому что трамваи постоянно мелькают в фильмах Балабанова, а Саша…

Я про нее так всегда и говорю: «Саша, которая любит Балабанова». Рассказывая одним своим знакомым про других, мы сами не замечаем, как клеим ярлычки: «Леля, с которой мы жили на Боровой», «Янка, которая выпивает семь банок за вечер». Ну и так далее. Особенно самой Саше всегда приходится пояснять, потому что знакомить ее со своими друзьями я не решаюсь. Но она быстро выучила всех этих персонажей заочно и уже сама переспрашивает:

— Федя? Это тот, что живет неподалеку?

— Нуда, да, — радуюсь я ее памяти и внимательности.

Нет, я бы не могла собрать воттак всех своих знакомых, предположим, на день рождения и как ни в чем не бывало пригласить Сашу. Миша напьется и забузит, Федя станет хамить. Леля будет говорить об одиночестве. И вообще все мы курим прямо в комнате.

Другое дело — Саша. Она нормальная. Ну абсолютно нормальная, понимаете? Она не курит, не пьет, как все вокруг меня. Вовремя выучилась, а не скакала из одного вуза в другой. Не сидит в депрессии месяцами, не ищет истерически спутника жизни. Работает в редакции, книжки по медицине вычитывает, а не чем попало занимается. Правда, Саша любит Балабанова.

С Балабанова-то, кажется, мы и начали общаться.

Вообще в институте у нас с дружбой было не очень. Вечерние занятия как-то не располагали к общению. Все работают, а после учебы спешат домой. Я садилась за парту с Лидой, как-то по привычке, а еще потому, что мы с ней в группе были самые старшие. Саша садилась одна где-то сбоку или позади меня.

На вид Саша очень спокойная, даже невозмутимая. Так прямо и чувствуется, какое у нее ровное, глубокое дыхание. Все черты лица Саша, кажется, взяла от папы, как я заключила, когда увидела и маму, и папу. У Саши темные пышные вьющиеся волосы, которые она подбирает ободком. Густые брови вразлет. Широкие покатые плечи. На занятиях Саша надевала очки, чтобы видеть то, что пишут на доске. В остальное время она щурилась, пытаясь рассмотреть, что происходит на горизонте. Одевается Саша не очень молодежно, а как-то так: блузки, полудлинные юбки, обувь на широком каблуке. Поэтому кажется, что она выглядит старше своих лет. По крайней мере, на фотографиях они с мамой выглядят не то как сестры, не то как подружки.

Во время диплома я стала к ней приглядываться: мне показалось, что Саша медленно округляется и становится если нетолстой, то какой-то дородной. Прямо уже можно сказать: «Кровь с молоком». Или так: «В теле». Ладно, думала я, это, наверное, от нервов. Может быть, Саша волнуется и каждый вечер ест пирожные. Такое бывает. Вот когда Лидину дочку сбила машина, Лида располнела за несколько дней. И потом она в прежнюю форму уже не вернулась. Саша тоже не вернулась, даже после успешной защиты диплома.

Учились у нас хорошо человек пять, и в это число входили и Лида, и я, и Саша. Но Лида не особо читала книжки, а Саша читала. И как-то случайно я это обнаружила. Стой поры мы стали перед занятиями о чем-нибудь переговариваться: о литературе, о работе… И о фильмах Балабанова. Я о них ничего не знала, так, крутилось в памяти что-то вроде «Брата-2», и то смутно.

В Саше разгорался миссионерский интерес, и она предлагала:

— Давай я тебе принесу посмотреть.

Я соглашалась, брала, но смотреть мне было негде, и я ждала момента, когда пойду к кому-нибудь в гости, где будет видик, или мне оставят квартиру присматривать за кошками, и там будет компьютер с сидиромом. У меня в ноутбуке сидиром был давно сломан.

Кино я вообще не очень люблю. Чтобы посмотреть фильм — это надо меня очень долго уговаривать. Я настолько далека от языка кинематографа, что первые десять минут вообще не понимаю, что там творится на экране. Кто кому кем приходится. В чем интрига. Иногда я даже переспрашиваю товарищей, что происходит. Тогда все начинают нервничать и ругать меня. Нажимают на паузу и кричат: «Таня! Ё-пэ-рэ-сэ-тэ!» Поэтому я избегаю кино, как могу.

А тут еще и Балабанов. Я вообще не понимала, о чем эти фильмы. Ну зачем все это и к чему. Что хотел сказать автор. Но смотреть мне нравилось. Вот ничего не понимаю, а нравится смотреть — и все. Музыка такая! Хотя иногда там ужасы всякие показывали, хотелось зажмуриться и не видеть. Но я не зажмуривалась.

И вот Саша носила мне диски, а я через месяц добросовестно докладывала о своих впечатлениях. Саша слушала с горящими глазами.

Потом между нами завелись книжки. Я что-то приносила ей, она — мне. Если мы приходили раньше всех и ждали начала занятий на лавочке, Саша обычно спрашивала:

— Ох, Таня, ну что ты новенького прочитала?

Я доставала из сумки книгу, и у нас завязывался диалог. Но как-то этим все и ограничивалось. Не решалась я пригласить Сашу в гости, тогда еще на Боровую. Я знала, что она живет с родителями в Ольгино в собственном доме. С участком, наверное. Роскошество такое. А тут я со своей коммуналкой. Ну и вот выпьем мы весь чай, съедим все пряники, поговорим о книжках — ясно же, что после этого наступает какой-то другой этап. Надо рассказывать о себе. А что я ей расскажу? Про своего бывшего мужа? Про вредные привычки? Про Коваленко?

Рядом с Сашей я чувствовала себя какой-то потрепанной жизнью и очень несвежей. Все осложнялось тем, что она младше меня на целых пять лет. Мне даже мерещилось, что я на нее плохо повлияю. Что мама и папа просто запретят ей со мной общаться. Все-таки Саша нормальная, а я не очень.

Однажды я все-таки решилась. Ну что это такое, в самом деле, что я, совсем что ли, того? Не могу нормального человека в гости пригласить? Поговорим о книжках, черт с ним. Не обязательно рассказывать, что на выходных мы с Лелей ходили в «Грибоедов» и вернулись в пять утра.

Сперва Саша перебрала всю мою книжную полку, потом мы съели все пряники. Через час постучалась Леля:

— Можно?

Я сбегала за третьей кружкой и налила Леле чай.

Шла какая-то незамысловатая беседа, я уж думала, что вот, все прошло хорошо. Как вдруг Леля брякнула:

— А помнишь, Танька… — и захохотала, — а помнишь, как на Звездной на тебя раковина свалилась? Ты еще тогда с бодуна была?

Как не помнить. Я вылезала из ванной, мокрая, с дрожащими руками, оперлась на раковину, а она отвалилась, и так мы вместе в обнимку и рухнули на бетонный пол. Не очень было приятно.

Я наступила Леле на ногу и перевела взгляд на Сашу:

— Ну а что, Саш, как у тебя курсовая продвигается?

Саша охотно стала рассказывать, сама то и дело внимательно поглядывая на Лелю.

В конце концов мы с Сашей окончательно подружились и стали ездить друг к другу в гости.

После первого моего к ней визита я вернулась домой и вовсе деморализованная. Выяснилось, что не только Саша нормальная, но и мама у нее нормальная, и даже папа нормальный. Вообще абсолютно нормальная семья. Я такого уже тысячу лет не видела. Папа постоянно шутит, мама постоянно улыбается. Папа сам ремонтирует дом, мастерит авторскую мебель и даже шьет маме платья. Мама угощает нас супом по какому-то затейливому рецепту.

Саша живет в отдельной комнате, где все очень лаконично. Вдоль стены тянутся шкафы с семейной библиотекой. Мягкий диван. Стул, стол, на столе ноутбук и стопка книг, педантично разложенных в порядке очередности к прочтению.

Над столом портрет Сергея Бодрова.

Да, сначала был Бодров, с этого все началось. Но я так думаю, ребята, что и это все было абсолютно нормально. В тринадцать лет всякой школьнице положено клеить на стену постеры и любить какую-нибудь звезду. У меня тоже над кроватью висел плакат с Джоном Траволтой. Так что любить Бодрова — ну что тут непонятного, все ясно. Такие вещи проходят сами собой. Сегодня ты любишь какого-нибудь артиста или рок-музыканта и носишь фенечки с атрибутикой, а завтра замечаешь, что у тебя симпатичный сосед. Или мальчик из старших классов. Ну, а потом первые дискотеки, а потом институтская компания, все дела. А потом выходишь замуж за одногруппника. Нормально.

Но Саша не успела отлюбить Бодрова, потому что он погиб.

Она долго плакала, но продолжала делать то, что положено: ходить в школу, потом поступать в институт… В институте, кстати, у нас совсем не было мальчиков. Все они отчислились после первого курса. А со школьных времен у Саши сохранились подружки и даже близкий друг Антон. Саша меня с ним познакомила. Я вострила ушки и надеялась, что тут какие-то амуры. Но оказалось, что Антон любит не Сашу, а Леонарда Коэна, так что какие уж тут амуры, в самом деле.

И вот однажды Саша заговорила о Балабанове. На него она вышла через Бодрова, без конца пересматривая «Брата». «А что за режиссер?» — подумала, наверное, она. И понеслось!

Как бы ни шла любая беседа, все сводилось к нему, к Балабанову. Это уже менее понятно, да? Во-первых, режиссеров не любят так истово, как актеров. Да и что он, Балабанов? Низенький такой, бородатенький, весь под козырьком своей кепки.

Нет, и главное, почему Саша Сказкина — и Балабанов? Ну пусть бы… да я не знаю кто! Но вот такая Саша, как из колыбели, и — на тебе! Там же, в этих фильмах, людей убивают пачками! Или вообще какой-то невыносимый затяжной пи*дец, как в «Грузе 200».

Саша маниакально просмотрела все фильмы Балабанова и с нетерпением ждала новых. День она начинала с того, что изучала новости в Интернете на тему Балабанова: интервью, творческие планы, фотографии со съемочной площадки…

Я пыталась прощупать почву: ну, что это за любовь такая?! Вот мама мне рассказывала, что во времена ее юности все девочки хотели выйти замуж за Муслима Магомаева и родить от него детей. «Мусенька!» — мечтательно вздыхала мама. Слава богу, мама вышла замуж не за Магомаева, а за папу, и на свет появилась я. Я внимательно смотрела на Сашу и понимала, что нет, она вовсе не хочет выйти замуж за Балабанова и родить от него детей. Более того, Саша вообще не собирается выходить замуж и рожать детей.

Тут мне стало казаться, что Саша не такая уж и нормальная.

Я говорила:

— Саш! Нуутебя же ведь перед глазами твоя счастливая семья. Мама любит папу, папа любит маму. Они любяттебя. Дом — полная чаша. Разве тебе не хочется так же? Завести свою семью?

— Нет, — решительно обрубала Саша, — нет, не хочется.

— Ну а как твои родные к этому относятся? Не влияют на тебя? Не пилят?

Мама у Саши работает детским психологом. Мне кажется, что при таком раскладе мама уже давно должна приглядываться к дочери и подсовывать ей женихов.

— Нет пока. Ну вот бабушка все время спрашивает, почему у меня нет молодого человека.

— И чё? И четы отвечаешь?

— Да я что уж только не отвечала. В конце концов мне надоело, и я сказала: «Потому что у меня нет полового влечения».

— А она?

— А она сказала, что это не причина!

Саша высоко подняла брови и возмущенно засмеялась.

Мы с ней вообще постоянно смеемся, даже когда не особо смешные вещи обсуждаем. Да, мы дошли и до не очень смешных вещей. Однажды я решила сделать каминг-аут и изложить вехи своей биографии.

— У моего бывшего мужа дважды была белая горячка, — сказала я, и Саша расхохоталась. — А сейчас у меня женатый мужчина. С двумя детьми и кучей внуков…

— Ну Таня, ну Таня, — стала приговаривать Саша, и мы уже ржали на два голоса. Ну а что делать? Плакать?

Вот в ту пору, раз уж я раскрыла Саше свою душу, я решалась осторожно выспрашивать и про Балабанова. Потому что ведь загадка какая-то. Если это не подростковый фанатизм, то что?

Оказалось, это что-то тотальное. Мало того что она постоянно смотрела его фильмы и читала в Интернете новости. Она еще и постоянно про него думала. Утром, просыпаясь, и вечером, засыпая. И в течение дня тоже несколько раз. В плеере Саша носила саундтреки к его фильмам. Посвящала ему стихи. И даже писала про него рассказы. Ну и вообще, она как-то насквозь пробалабанилась, так что об этом знали все родные и друзья, и даже коллеги. При встрече знакомые спрашивали ее, как дела у Балабанова, что новенького. Коллеги приносили ей газеты с заметками…

А потом Саша написала ему письмо. Я уж, правда, не знаю, что там именно было написано. Но так думаю, что очень целомудренно, все про творчество. Спасибо, мол, что вы есть…

Это письмо она ему передала на премьере фильма.

Ответа не последовало.

Хотя Саша ждала.

Я ее утешала:

— Наверное, ты ему не задала никаких вопросов. Поэтому ему и отвечать не на что было.

— Беда в том, Таня… Что он ненавидит, когда ему задают вопросы! Ты знаешь, как он интервью дает? Этих журналистов просто пугают Балабановым! Он же вообще не пуб-лич-ный человек.

Саша продолжала отслеживать все доступные публике шаги Балабанова. Говорила:

— А сегодня он будет в «Порядке слов»…

— Пойдем? — вопила я, сама уже испытывая какой-то восторг.

— Нет, — вздыхала Саша.

— Как это?

— Ну а чего я ему буду глаза мозолить? Письмо отдала… Что еще теперь?..

И мы шли нарочно в какое-нибудь другое место. Хотя, ясное дело, все это время Саша думала, что Балабанов — вот он, через несколько кварталов от нас сидит и дает журналистам каверзные ответы на простые вопросы.

И больше она ни на какие встречи с режиссером не ходила.

Зато мы стали поговаривать, что можно выйти на другой уровень развития. Во-первых, если Саша будет писать рассказы, то может начаться какая-то литературная жизнь. Во-вторых, можно взяться за сценарии — и тогда попасть в кинематограф. Саша даже подумывала съездить в Москву на курсы сценаристов.

— Да, — кричала я, — да, точно! У тебя получится!

Но Саша не спешила. Мол, не так это просто, там для допуска к экзаменам нужно просмотреть несколько сотен фильмов, классических… А она, кроме наших современных, ничего особо и не видела… Балабанов вот…

Сам Балабанов не раз говорил, что он болен и жить ему осталось недолго. Но умер он все равно как-то неожиданно. «Сегодня умер Балабанов», — написала мне Саша. Мной немедленно овладела паника. Бедная Саша! Как она там? Плачет? И, самое главное, как теперь все эти планы? Рассказы, сценарии, кинематограф?.. Куда все это?

И как-то казалось, что все это неправда, как будто вот это очередная новость от Балабанова. «Снимает фильм», «Сказал в интервью», «Пишет сценарий». И вот — «Умер». И то, что больше новостей не будет, — непонятно.

Саша ревела два дня. У нее поднялось давление. Мама отпаивала ее валокордином. Несколько суток Саша не выпускала трубку из рук и принимала соболезнования, как будто у нее умер близкий родственник. Друзья писали и звонили, сопровождали ее в церковь на отпевание и на кладбище.

И вот наконец мы решили встретиться.

Да нет, Саша вроде как всегда, только иногда на несколько минут как бы отключается и подвисает. О Балабанове думает, ясное дело.

— Ну как ты? — спрашиваю я.

— Плохо, Таня, плохо. Я даже читать не могу. Читаю — и не понимаю, что я читаю. Бесполезно…

— Ну это действительно плохо, Саш. Ты давай отвлекайся как-нибудь?

— Да как отвлекаться? Я все время про него думаю.

Я говорю какие-то общие фразы, что время лечит и еще, почему-то, что все там будем. Хотя это, кажется, слабое утешение, вообще не утешение, а черт знает что.

— Ну я ничего… мне все говорят — думали, что со мной хуже будет…

— Типа, недостаточно скорбишь?

— Ну типа да.

И мы хохочем.

— Но главное, — жалобно говорит Саша, — ведь ничего не будет больше, ничего… Ни фильмов… Что же теперь делать, Таня?

— Да то же самое делать, Саш, — неожиданно припечатываю я и сама пугаюсь своих слов. Типа, а что, в чем проблема, что переменилось? Жив Балабанов или нет — какая разница?

Ну а… в сущности… это же не мешает любить. Правда же? Ведь на этом любовь не заканчивается?

Я неловко опускаю глаза и думаю над тем, что я такое брякнула. Мне вообще очень неловко перед Сашей. Потому что я не смогла пойти с ней на отпевание, не оказалась рядом в трудную минуту, не поддержала и теперь вот несу всякую околесицу.

А не смогла я потому, что в этот день от меня уехал Коваленко.

24:61 Наша эра

Наш роман сразу приобрел характер сезонного, и это было как будто навсегда. Коваленко находился в том возрасте и в том статусе, когда у человека все давно решено и он двигается по заведенному расписанию. Зимой в городе, летом на даче. До четырех часов читает книжки, ходит к писателям, встречается с любовницей. После четырех едет к университету и встречает жену. Она до сих пор работает, а Коваленко последние годы уже не работал, ему хватало денег от аренды кафе. Потом в магазин за продуктами. Вечером рыба в фольге — семейный ужин.

В июле гостят внучки. В августе приезжаю я.

Так продолжалось два года. Я приезжала и зимой, но тогда было холодно и бесприютно, встречаться особо негде.

Я жила в мухинской общаге, и Коваленко звонил мне на городской телефон раз в неделю, в понедельник, в одно и то же время. Я носила его кольцо на безымянном пальце правой руки. И писала ему письма. Если бы сейчас сложить все эти письма одно на другое, то получилась бы пачка мне по пояс, наверное. Но такой возможности нет: он их все уничтожил. Сохранились только поздние, электронные.

Вопросы верности и неверности мы с ним никогда не обсуждали, уговор был по умолчанию. Я жила «своей» студенческой жизнью. У Коваленки всегда была какая-то постоянная любовница, а когда приезжала я, он отправлял ее в отпуск. Говорил, что болеет или что гостят родственники.

Первой отправленной при мне в отпуск была Машка. Я видела ее фотографию: холеная пышнотелая баба разлеглась на диване. Очень большая. Я даже забеспокоилась:

— А если она узнает, что ты со мной?

— Глаза тебе выцарапает, яс-с-сное дело, — пообещал Коваленко.

Это меня не очень обрадовало. Весовые категории у нас были явно разные. Потом ее сменила какая-то художница, потом поэтесса, потом бардесса…

В офисе он мне однажды показал целую коллекцию портретов своих возлюбленных, которую хранил в ящике стола. Это была, конечно, малая часть. Так, по его примерным подсчетам, у Коваленки было сто женщин.

— Это много, Леша, это ужасно много, ты врешь, — не верила я.

— Ну так, а сколько мне лет, Таня? — восклицал Коваленко. — Раздели количество баб на годы, и получится очень скромная цифра. У тебя уже дело идет интенсивнее.

— Да, — отвечала я, — только бабий век короток. У меня в твоем возрасте уже не будет возможности так зажигать.

— Эт точно, — соглашался Коваленко. — Природа несправедлива.

Я не боялась сообщать Коваленке о своих приключениях. Напротив, он с нетерпением ждал от меня новых историй и, казалось, совсем не ревновал.

Может быть, мы оба были безнравственны и это нас роднило? Коваленко-то хоть какое-то время находился в рамках приличия. И только потом перепрыгнул барьер супружеской верности, после чего уже ни в чем себе не отказывал. А я с самого начала не придавала значения смене действующих лиц. Хотя никто мне не говорил в детстве, что так можно или нужно. Воспитание у меня было вполне пуританское. Но сама я чаще всего была в кого-то влюблена безответно, поэтому все остальные эпизоды нанизывались один на другой и не имели ключевого значения. Мне некому было хранить верность. Коваленко хохотал надо мной и приговаривал:

— Промискуитет чистейшей воды, Танечка.

Последней пересказанной историей стало мое замужество. Я написала Коваленке письмо, в котором извещала, что теперь мы, пожалуй, никогда больше не увидимся. «Хотя… кто знает?» — приписала я в конце и отправила.

И вышла замуж за Мишу Орлова.

Миша был первым, кто хоть как-то ответил на мои чувства и решился разделить со мной дом, быт и досуг.

Как я у него оказалась? Андрюша меня притащил к нему в гости в пору прогулок по крыше.

Мишина фигура сразу приковала мое внимание. Во-первых, поэт. Во-вторых, поет песни. И кроме этого, ничего не делает, то есть, понимаете, всю свою жизнь посвящает таланту. Бескомпромиссная такая личность. Мне захотелось к посвящению таланту присоединиться.

Обосновавшись в Питере, я стала к Мише заглядывать и все чаще пропускать занятия. Через два года заглядываний мы решились пожениться. А из Мухи я вылетела.

Семейная жизнь моя походила на кавардак.

Стихам и песням отдавалась треть Мишиного времени. Вторая треть плавала в алкоголе, третья треть дрожала с похмелья. Такое соотношение я установила, когда стала вести дневник жены алкоголика и ставить в календарике крестики и нолики.

Мне было двадцать один, а Мише тридцать семь. Я была не уверена в себе, а Миша не сомневался в своей гениальности. Очень быстро он как-то подмял меня под себя. Я оставила мухинских друзей, перестала где-то бывать и вообще позабыла свои слова. Мир сузился до мира Мишиной квартирки. Впрочем, когда Миша бузил, я отправлялась гулять сама по себе или коротала время в интернет-кафе.

Однажды, проверив почту, я удивилась: писала Белка. Странно, у нас уже давно дежурные отношения, с Новым годом поздравить, то-сё… Какой повод?

«Таня, недавно я узнала, что умер Иннокентий Александрович Ярославцев, — писала Белка. — Говорят, что покончил жизнь самоубийством». Я ахнула. Казалось — нет, приеду в Томск, так же войду в Писательскую, он так же отложит в сторону рукописи…

На следующий день я позвонила Коваленке. Долгое время я о нем совсем ничего не знала.

Номер у него, на удивление, был тот же, и он меня узнал.

— Я сразу подумала о тебе, — объяснила я. — Как ты?

— Да как. Сам лежу в кардиоцентре. На похоронах не был.

— А что случилось с Ярославцевым? Что?

Коваленко рассказал, что Ярославцев болел диабетом, долго и мучительно, и к нему подобралась уже последняя стадия, когда светит гангрена. Это во-первых. Во-вторых, у него отобрали журнал и сместили с председательского поста. В-третьих, у Ярославцева был роман с несовершеннолетней девочкой из нашей же школы. Из тех пятиклашек выросла, наверное. Это дело раскрылось и грозило чудовищным свинским скандалом.

— Но самое главное, Тань, он хотел стать известным… А ты знаешь, что все книжки, которые у него вышли, — они все за его счет были выпущены… Ну и выбросился из окна.

Я поняла, что совсем не знала Ярославцева. И мне стало еще паршивее от всех этих историй. В этот вечер мы напились с Мишей вдвоем, и я ревела, сидя на полу и привалившись к дивану. Ярославцева было жаль.

Через три года я стала постепенно из-под Миши выползать. Замужество мое сошло на нет. Я перевезла вещи к Леле на Звездную, взяла билет и отправилась в отпуск. В Томск. Чувствовала я себя как после тяжелой болезни. Еду вот на рекреацию…

В деле восстановления сил Коваленко мог оказаться очень кстати. Помнит ли он меня? Я набрала знакомый номер. Не сразу, сначала сверяя каждую цифру. Боясь, что никто не ответит или ответит кто-то другой.

— Алексей Николаич? Это Таня Коржуткина. Помните меня?

— Как забыть, Танечка?

— А я от мужа ушла.

— Это оччень, оччень хорошая новость, — обрадовался Коваленко.

И назначил мне встречу в его дворе. «Там машина такая, башмачком, — объяснил он. — Я буду в ней тебя ждать».

Я долго репетировала нашу встречу, но вошла во двор все равно дрожа как осиновый лист, не зная, чего ожидать.

Коваленко сидел в башмачке. «Полысел» — это было первое, что я подумала. С досадой. Преодолев смущение, Коваленко с жаром меня поцеловал так, что у меня пресеклось дыхание. Целовался Коваленко всегда взасос, а с Мишей мы это делали одними губами, и я забыла, как нужно управляться с языком, который Коваленко мне запихивал в рот.

Но так был разбит лед скованности, и мы, как некогда, отправились в Ключи.

Сначала казалось, что все вернулось на круги своя, как будто мне девятнадцать. Я так же торжественно мылась по утрам и прыгала в такси. Мама мне даже сказала, что я похорошела.

После Миши мне все это показалось сказкой. Никто не кричит на меня, никто не говорит, как мне надо жить, никто не пьет запоями и не лишает меня сна. Коваленко кормил меня с ложечки и возил за грибами. Мне казалось, что впервые в жизни я счастлива.

Но тогда-то и произошел этот сдвиг… или, вернее, начал происходить. Зашевелились тектонические плиты. Но мы пока только ощущали легкие толчки.

В ту пору Ангелина уехала к дочери в Красноярск, и Коваленко мне сказал решительно:

— Я хочу, чтобы ты пожила со мной. А завтра к шести утра приезжай, поедем с мужиками на рыбалку.

«Блин, а что же я маме скажу? — заметалась я и тут же себя одернула: — Боже мой, я женщина в разводе, а не школьница. Могу я иметь любовника, в конце концов?»

Вечером я зашла к маме в комнату и сказала:

— Мама, у меня есть любовник.

— Рост, вес, образование? — запросила мама, не отрываясь от монитора.

Я сказала обо всем. И о жене. Мама долго молчала. Наконец вздохнула и обернулась:

— Ну что я тебе могу сказать, Танечка. Я одному рада: что ты от Миши отвязалась. Думала, что ты еще долго не сможешь от него избавиться. Но имей в виду, — предупредила она, — что никогда он жену не бросит. Женатый мужчина всегда возвращается в семью.

— Да я как-то… и не стремлюсь… — растерялась я. — Мы вот завтра на рыбалку собираемся. И еще это, — замялась я. — Я поживу у него недельку. Жена в отъезде…

— А она там не вернется, жена-то? Смотри, обольет тебя серной кислотой…

— Мама! Мама!

И я убежала к себе, лечь пораньше, чтобы ехать на рыбалку.

В шесть утра я была в Ключах. Прокралась, как тать, к его кровати. С ужасом представляя, что Ангелина действительно не уехала, а сторожит меня с серной кислотой наготове.

Половица скрипнула, и Коваленко резко сел на кровати:

— А ну-ка давай ко мне!

— Опоздаем!

— Не опоздаем!

И я нырнула в его нагретую за ночь постель.

После мы резко собрались и отправились на встречу.

На Фрунзе нас поджидали коваленковские друзья, тот самый его партнер Богданов, с редким теперь именем Яков, и еще один, с не менее редкой фамилией Фельтен.

Фельтен как непьющий был за рулем.

Богданова я знала, поскольку он с Ярославцевым в соавторстве писал романы. Я их читала.

Фельтен — щупленький и юркий мужичок с хитроватой улыбкой. Глаза спрятаны за темными очками. Богданов — толстенький, коротенький, рыжий. Рыжая шевелюра, рыжие усы, руки покрыты рыжеватыми волосами и веснушками.

Мужики купили пива и водки, взяли закуски, и мы отправились на озера. Они хотели разведать район на предмет платной рыбалки. Найти рыбное место, откупить берег, потом запустить туда всяких форелей. Построить гостиничку. И рубить бабки. Собственно, в тот день никто особо рыбачить-то и не собирался.

В машине Коваленко меня демонстративно обнимал и подчеркнуто называл своей девушкой. Хотел произвести впечатление на мужиков. Но им, кажется, было все равно. Или притворялись.

Озера раскинулись в каком-то глухом углу. Мы даже телегу с лошадью видели. Фельтен выпрыгнул у какого-то сельского ларька и подошел к местным, щелкающим семечки и покуривающим.

— А что, мужики? Места-то рыбные? — приподнял он темные очки.

— Э, да вы чё! Тут уже два года как все повывелось. Болото, — сказал один.

— Хватились! Сами рыбу в городе берем, — усмехнулся другой.

Фельтен опустил очки и вернулся к нам:

— Нет тут рыбы никакой.

Мы объехали еще несколько озер, но не нашли ни одного рыбака. Меня кусала мошкара, и из машины вылезать не хотелось.

Однако мы обнаружили столик с лавочками в тени и с какой-то будочкой неподалеку. Разложили наши припасы и стали выпивать.

Коваленко старался обращать на меня внимание, рассказывал, что я живу в Питере и вообще большая молодец. Хотя молодцом я как раз не была.

Богданов одобрительно мычал и грыз воблу.

Я без остановки махала руками, чтобы меня не сожрали комары и мошки. Фельтен жевал травинку. Коваленко налегал на пиво с водкой и очень веселился.

Я напомнила Богданову, что мы встречались в Писательской, что я читала его романы.

— Я в кружок к Ярославцеву ходила.

— Да, — помычал Богданов. — Иннокентий-то у нас того… не того… Помянем!

Коваленко полез чокаться.

— Леш, может, уже не надо пить? — затревожилась я. — Жарко…

И тут Коваленко внезапно перекинулся через лавочку и рухнул в траву, делая жалкие попытки оттуда выбраться и перебирая ногами, как жук.

— Лешенька, — засуетилась я. — Лешенька, вставай! — И стала дергать его за руку. — Что вы сидите! Помогите! — окрикнула я мужиков.

Они же как сидели, так и сидели, даже головы не повернул ни один.

— Я его никогда таким пьяным не видела… — Я готова была расплакаться.

— Мда? — выпятил губу Богданов и тут же хлопнул стопарик. — А у нас он всегда так…

Юмористы, блин, думала я, выковыривая Коваленку из травы. Тоже мне друзья.

Потом они все-таки подхватили его под руки и погрузили в машину. Там он сначала пел песни, а потом заснул.

В город мы приехали поздно, высадили нас у коваленковского дома.

— Звезда моя дале-ка-я! — выводил рулады мой кавалер. — Пойдем ко мне!

— Да я никуда с тобой таким пьяным не пойду! — выкрикнула я.

После Миши пьяный мужчина обычно будил во мне истерику.

— Я все понял! — вдруг вскипел Коваленко. — Так бы сразу и сказала!

— Что сказала?

— Что тебе… Яшка понравился! — буркнул он и насупился.

Мама родная, он меня ревнует! Это что-то новенькое. Я взяла Коваленку под руку и сказала:

— Пойдем, пойдем. Пойдем. Ты мне нравишься, а не Яшка твой рыжий и усатый.

И мы пошли, немного покачиваясь и напевая любимую песню Коваленки про далекую звезду.

Наутро мы отправились в Ключи.

Коваленко называл это каникулами Бонифация. Правда, не знаю, кто из нас был этим самым Бонифацием. Да и мультик этот мне никогда не нравился.

Что говорить, жилось нам замечательно. Мы ездили в лес и на реку, даже гоняли на великах, но чаще всего оставались в постели по несколько часов. Вечерами смотрели «Эмманюэль». Я в двадцать четыре года не видела ни одного порнографического фильма, и Коваленко пытался меня просвещать. Сначала показал эротическую «Эмманюэль», а потом поставил настоящую порнуху. Но «Эмманюэль» мне понравилась больше, больше волновала. А в порнухе женщины стонали ненатуральными голосами и двигались как-то механично. Смешно и несерьезно. Иногда мы вылезали из постели на кухню перекусить или на верхний этаж в библиотеку полистать книжки и, опять-таки, освоить еще не тронутую нами кровать. Там обычно ночевали коваленковские внучки…

Вот тут-то я стала понемногу спотыкаться о пространство. На этом топчанчике, например, внучки прячут свои какие-нибудь секретики, книжки тут читают, в домик играют, не знаю, что еще… А потом приходим мы как ни в чем не бывало и валимся, охваченные желанием, разбрызгивая сперму. Вот за этим столом собирается вся семья, а мы ставим на него шампанское и пьем за нашу любовь. Вот на стене семейный портрет: Ангелина в огромных очках бабочкой, молодой темноволосый Коваленко, дочка-хохотушка прижалась к отцу, подросток сын стоит сзади. Улыбаются и молча глядят, как мы с нынешним Коваленкой кувыркаемся в кровати. Я на эту фотографию часто косилась, Коваленко там был какой-то поджарый, с чубом и похожий на сантехника. Я бы на такого никогда не обратила внимания. Мне нравился матерый Коваленко, в годах. А это все как будто были дела давно минувших дней и к нам никак не относилось. Но ведь все эти люди существовали на самом деле и сейчас!

Еще совсем недавно я сама была замужем… Интересно, что бы я почувствовала, если бы вдруг — вдруг! — узнала: к нам домой регулярно ходит другая женщина и нежится в наших простынях, в которых я так уютно засыпаю по вечерам под боком у любимого мужа? Ясное дело, у меня просто рухнул бы весь мир. Разом.

Это открытие стало меня терзать. Я ощущала себя бомбой замедленного действия, или, вернее, бомбисткой, хладнокровно проникшей на чужую территорию и оставившей угрозу, молчащую до поры до времени. Рассыпавшей яд. Подбросившей ртутный шарик за шкаф ни в чем не повинным людям.

Ангелина призраком постоянно присутствовала в квартире. Ее халатики, фен, всякие тюбики в ванной… С одной стороны, я ступала осторожно и старалась не порушить всего этого порядка. Не оставить какую-нибудь улику нечаянно. Мне самой хотелось стать призраком, чтобы как бы быть, а одновременно и нет. С другой стороны, я ужасно привязалась к этому уютному дому и после тысячу раз возвращалась туда мысленно, как возвращаются… в родовое гнездо, как в место, где прошла какая-то чудесная пора. «Наверное, это и есть кощунство», — думала я.

В предпоследний вечер мы смотрели с Коваленкой «Дневник его жены» про Бунина с его любовным треугольником. Очень смеялись.

Потом я задумалась, а выплыв из своих размышлений, спросила, приподнявшись на локте:

— Слушай, а у тебя не бывает так, что… Ну вот у тебя было столько женщин. Не бывало так, что ты одной что-то говоришь, а потом другой — то же самое?

— Как это? — не понял Коваленко.

— Ну, например, называешь одну каким-то шутливым именем, а потом другую — таким же?

— Нет, — помотал головой Коваленко, не сомневаясь.

«Хватает же тебе слов!» — подумала я.

— Или вот… ну тебя не смущает, что мы стобой спим на вашем брачном ложе?

Коваленко встрепенулся:

— Да ты что! Да я с ней вообще не сплю! Мы живем в разных комнатах! Она ко мне вообще не заходит!

— Так-таки и не заходит, — покачала головой я. — А что, Алексей Николаич? — на меня вдруг напала какая-то дерзость. — А чем ты хуже Бунина? Почему бы тебе не привести меня к Ангелине и не сказать: «Это Таня, и она будет жить с нами»?

Коваленко утробно захохотал, а потом промурлыкал:

— Почему бы и нет? Так и поступим…

И увлек меня обратно в постель.

Утром он встал раньше меня и тихонько ходил по квартире, кипятил чай и почитывал книжку. Я цеплялась за сон, отгоняя от себя звуки скрипящих половиц и зябкий ветер, который пробирался из форточки. Однако я чувствовала, что, если встану, затворю форточку и вернусь в постель, уснуть уже не смогу. Скрип половиц приблизился, Коваленко подошел к окну и тихонько прикрыл створку. Стало тепло. Я открыла глаза и неожиданно разревелась.

Так началась новая эра, когда мне вдруг напрочь расхотелось уходить, а Коваленко еще не решался меня в своей жизни оставить.

29:66 На работу

Наконец я делаю над собой усилие и сползаю с постели. Рывком открываю жалюзи. Иду в душ. Обычно Ковален подходил и сквозь запотевшее стекло кабины жестами мне что-то показывал. Я протирала стекло напротив самых интересных мест, чтобы он мог подсматривать. Теперь я моюсь впопыхах ни на что не глядя, волосы сушу феном… Позавтракать не успеваю. Пешком до метро тоже не успеваю, хотя каждый вечер даю себе зарок: пешком полчаса — бесплатный фитнес.

Я огибаю квартал по Лоцманской и прыгаю в трамвай на площади Репина. На Сенной спускаюсь в метро.

Лето обнажает, я еду и рассматриваю людей. Делаю открытия. Например, что полно народу с татуировками. Есть дурацкие, а есть занятные. Еще обнаруживается, что очень много людей красивых. Девушек вот очень много красивых по улицам ходит. Я знаю, что это неприлично — пялиться на прохожих. Но некоторые так хороши, что я рассматриваю их как картинку и думаю: откуда они берут эти стройные загорелые ноги? Где покупаются такие летящие платья? И, самое главное, как достигаются такие тонкие талии, вокруг которых можно смело пустить поясок?

Наша Чпокс, между прочим, выросла чуть ли не в фотомодель. Ломаная походка — это ерунда, теперь ей это только шарму придает. Высокая, уверенная в себе девка — хоть сейчас на выставку. От мужиков отбоя нет. Замуж пока не вышла. Выбирает.

Но у Чпокса такая конституция, как принято говорить. Не надо ей в фитнес-центре по три часа с гантелями скакать.

Я лично в этом сезоне на пляж не пойду. Нечем хвастаться, да и плавать я не умею. У меня очередная попытка сесть на диету. Но даже если меня хватит на месяц-другой, как раз к сентябрю можно будет надевать купальник. И куда там ехать? Где там бархатный сезон?..

Конечно, дело не в талии. А в бархатном сезоне.

Все вокруг куда-то едут, в какие-то заграницы. А это что означает? Что человек зарабатывает деньги, строит карьеру. Растет. Я десять лет не живу в Томске, и мне как-то так кажется, что там все законсервировалось, как было, так и осталось. Приеду — и все как раньше. Да куда там! Жизнь, как говорится, не стоит на месте. Мои одноклассники работают в банках, в администрации… Кто-то уехал в Америку… Все переженились и нарожали детей. У Наталки с Лёней старший уже в школу ходит.

И вот приезжаю я, встречаюсь с Белкой, например. У нее не квартира — хоромы. Муж на вахту летает. Дочка растет. А Белка? Вроде такой же живчик, только… только взрослая она какая-то. Дама. Медные волосы ниже плеч, макияж вечерний, обильный, это по ее части. Глубокий вырез на платье. Садится в автомобиль и везет меня в ресторан. Мне страшновато: как это, она машину ведет? «Мы же еще маленькие!» Сейчас врежемся куда-нибудь!

Да нет, никуда не врезаемся, выгружаемся в ресторан.

Конечно, после разлуки надо говорить про успехи.

— Ну что, Белка, рассказывай, — предлагаю я. Начну первой анкетирование. Лучшая защита — это нападение.

— Ой, ну да что, Танюш, рассказывать. На работу уже охота. Одичала я за время беременности. Вот дочку в садик отправила, теперь думаю возвращаться.

— Денег не хватает?

— Да не в деньгах дело. Денег полно. Живем в квартире мужа, а свою-то я сдаю. Просто это… нельзя терять квалификацию.

— Ясно.

Две квартиры.

— Ну а ты, как твои успехи?

И тут я напрягаюсь. Мучительно пытаюсь припомнить какой-то последний успех. Ну, диплом получила наконец. Через десять лет после окончания школы. Вот тоже, радость-то какая. Для меня — радость, ага, могло быть и хуже. Могла вообще без образования остаться.

Прямые вопросы меня деморализуют. Самые ужасные — это «какая у тебя зарплата?» и «как твоя личная жизнь?».

Зарплата у меня такая, что и в Томске сказать стыдно. О личной жизни говорю так:

— У меня есть женатый полюбовник.

После этого обычно все опускают глаза и переводят разговор на другую тему.

Белке с Чпоксом я про Коваленку вообще не говорю. Только Наталке. Но она, после того как воцерковилась, стала приговаривать, что негоже. Или бросить надо все, или ему развестись.

А как все это бросить? И развестись — как? В шестьдесят шесть лет?

А Чпокстак вообще у меня однажды гостила на Боровой, в коммуналке. Я ее всяко-разно пыталась развлекать, Питер показывать. На выставку потащила… А она на прощание меня спросила:

— Танька, а почему ты вот так вот здесь… ютишься?

— Ну как, Ксюха… Зарплата пока не позволяет… чего-то большего… — проговорила я и потупилась.

— Ну а почему ты не найдешь себе мужчину… для улучшения жилищных условий?

Действительно, почему? Есть любовь или нет любви.

В общем, когда я сижу у себя на Пряжке и пью вечером вино с чаем, тогда оно вроде бы и ничего. Никто меня не трогает. А вот как пообщаюсь с одноклассниками… одногруппниками… дальними родственниками… Тактуши свет. Я возвращаюсь домой как пыльным мешком по голове ударенная.

* * *

Ну или вот красавицы в метро. Тоже задевает. Скоро стану тридцатилетней теткой, завистливо поглядывающей на щебечущую молодежь. Кстати, когда на эскалаторах целуются, это уже бесит. А что будет дальше? На мужиков буду бросаться?

Мужиков в метро я рассматриваю тоже. Украдкой. Мне это не нравится, и, хотя Ковален приговаривает, чтобы я «кого-то себе нашла», я упрямлюсь и не хочу никакого первого встречного. Да и… да и нет особо привлекательных. Если кто и понравится, я сразу скольжу взглядом вниз, к правой руке. У этих симпатичных обычно на безымянном пальце кольцо. И я отворачиваюсь.

Сегодня я еду не в офис, а в типографию. На этой злополучной ветке метро ко мне иногда кто-нибудь сам цепляется. Даже отбиваться приходится. Вот однажды стою, жду электрички. Пялюсь на людей, как обычно. Смотрю — и на меня мужик уставился. Молодой, но лысый, лицо красное и в испарине. Я отвела взгляд. Заходим в вагон, народу не очень много, а мужик этот ко мне сзади пристроился и ладонь мне на задницу кладет. И поглаживает. Я подпрыгнула как ужаленная и стала толкаться, пробираясь к выходу. И смех меня нервный разбирает. Стою и ржу, а сама думаю: вот увидит, что я смеюсь, подумает, что обрадовалась, выследит и…

Самое ужасное, что я его потом еще раз увидела, на этой же ветке. Только народу было уже больше, и люди меня от него отделяли. А он смотрит на меня, как маньяк, и я не знаю уже, что он там руками делает, может, онанирует? У меня та же реакция — смеюсь, как дурочка. Несколько кварталов еще потом оборачивалась, боялась, что за мной пойдет.

Ну, этот сразу к делу, а некоторые пытаются познакомиться.

Вот однажды ко мне пристал слепец.

Недалеко от типографии находится библиотека для слепых, и поэтому часто можно увидеть людей с тросточками, медленно идущих к эскалатору. Каждый раздумаю подойти, помочь. Некоторым даже пыталась подсобить, но у меня как-то неловко выходит. То двери турникета не раскрываются, а я тыкаюсь со своим подопечным, то натолкну его на другого пассажира… Так и думаешь потом, что без меня они лучше справляются.

Но этот парнишка стоял посреди зала и нерешительно водил тростью вокруг. Я подхватила его под руку:

— Разрешите помочь? Вам куда?

Он уцепился за мой рукав и промямлил:

— Мне в библиотеку…

— Я знаю, где это. Нам по пути, я вас провожу.

Однако парень оказался не из робких. Сразу же он стал выспрашивать: «А как вас зовут?», «А с кем живете?», «А где живете?».

Я напряглась, но, не умея врать на ходу, отвечала правду:

— Снимаю я жилье.

— Это плохо… Это плохо… — рассуждал слепец, как будто что-то прикидывая в уме, — я вот с мамой вдвоем живу…

Я молчала и тащила его к библиотеке. Что он там, уже решил со мной ячейку общества создать, что ли?

— Таня, вы мне телефончик-то оставьте.

— Зачем? — взъярилась я.

— Встретимся…

— У меня это… — соображала я, — друг есть.

— А, ну тогда да… тогда да…

И я безжалостно бросила слепца у входа в библиотеку.

Машинально двигаюсь по платформе, вспоминая всю эту ерунду. Ну разве можно встретить свою судьбу в метро? Хотя вот с Коваленкой мыв маршрутке столкнулись. Но так до этого сколько всего было!

И тут вдруг меня кто-то схватил за локоть, и я вздрогнула.

— Вы не подскажете, как доехать до библиотеки имени Чапаева?

Мальчик: ростику моего, очочки, бороденка… Цепочка металлическая на штанах.

— Это для слепых, что ли? — не сообразила я.

— А меня Дима зовут.

Тьфу, блин, он меня разыгрывает.

— А-а-а… Вы пошутили! Ну а меня — Таня.

— Погода вот наладилась. Может, пойдем погуляем?

Молодые люди сроду не вдохновляли меня на прогулки.

Но он застал меня врасплох, и после шутки я как-то растерялась.

— Ну, давайте погуляем… Только я на работу вообще-то.

«В конце концов, прогулка ни к чему не обязывает!» — решила я.

— Так давайте я вас провожу?

— Ну проводите…

Как и слепец, он сразу напал с вопросами.

— А вы местная?

— Я живу здесь десять лет. А выросла в Сибири.

— О! Сибирь! А живете где?

— Снимаю квартиру.

— А я местный. С мамой живу. А вы не замужем?

Я доверительно наклоняюсь к собеседнику и трагикомическим тоном докладываю:

— В разводе!

— Что такое! — говорит мальчик. — Последнее время мне всё девушки попадаются — то с детьми, то в разводе…

«…То с детьми и в разводе», — добавляю я про себя. Попадаются, ишь ты! Куда они тебе, интересно, попадаются? Небось девку голую ни разу не видел за свою сознательную жизнь.

— Надо с этим что-то делать. Надо с этим что-то делать, — бормочет мальчик себе под нос. — Мы с вами на разных ступенях. Я вот никогда женат не был. А почему развелись?

— Ну, Дима, это же очень личный вопрос, а мы с вами минуту назад познакомились! Как я могу вам объяснить?

И тут я вспоминаю, что мне надо положить Алисе денег на телефон. Черт! Забыла!

— Знаете что, Дима, — говорю я. — Мне тут надо денег на телефон положить. Подождете?

В это время мы подходим к эскалатору.

— Да я вообще-то в Торговый центр собирался.

— В какой центр? И что? — не могу взять в толк. — Что, со мной не пойдете?

— Не пойду. Ну, если вы, конечно, со мной так хотите общаться, то…

Я останавливаюсь. Это я хочу? Он же сам ко мне пристал!

— Чем это я вас так напугала, интересно? — с нехорошей улыбкой спрашиваю я.

И тут он выдает:

— Ну после того, что вы сказали…

— Что сказала?

— Ну про развод!

Я не верю своим ушам. В голове проносятся варианты, как ему ответить. Можно ему на прощание рассказать, почему ему попадаются разведенные девушки с детьми, а то он небось только вчера вылез из своего Интернета и Фрейда никогда не читал… Или огрызнуться: «Иди в Торговый центр и накупи себе там тряпок!» Или так: «Вы себе подруг, как на базаре, выбираете, да? Или сразу в личное дело заглядываете?» Или — нет: надо ему рассказать, почему я развелась, да поподробнее — вот что надо сделать! А лучше всего, конечно, просто сказать: «Дима! Передавай привет своей маме!»

Но я лишь только роняю:

— Извините, что не угодила.

И ускоряю шаг, направляясь к банкомату.

Блядство, думаю я, ну какое же блядство! Цепляются какие-то уроды, да еще и им не угодишь! Разведенка. Разведенка и брошенка. Толстеющая стервенеющая баба. На крыле носа у меня проглядывает такая же венка, как у Алексей Николаича. Это, наверное, от курения. Или от алкоголя. Или оттого и другого вместе. Да, пожалуй. Алкоголичка, которая «ничего в жизни не добилась».

Перед типографией я выпускаю воздух из легких и захожу с улыбкой. Спокойствие, только спокойствие.

В кабинете меня встречает Аким.

Вообще Аким мне очень нравится. Я, когда на него гляжу, всегда почему-то думаю: вот такому зятю была бы рада моя мама. Менеджер, высокий доход. Отпуск проводит в Европе. С высшим образованием. Спокоен, уравновешен. Симпатичный, стройная фигура: до работы ездит на велосипеде. Темные умненькие, живые глаза. Чистый овал лица. Кольца на пальце нет, а из-под короткого рукава рубашки выползает татуировка, которую мне никак не удается рассмотреть.

Аким — это просто воплощение вежливости и самообладания. Я даже подозреваю, что он занимается какой-нибудь йогой или медитациями. Мы регулярно срываем сроки и сдаем файлы на неделю позже. Машины простаивают, бумага занимает место на складе, а мы лихорадочно чего-то там дописываем и доверстываем. Потом печатники выходят работать в выходные…

А я однажды вообще не явилась на спуск полос, потому что пила до шести утра. Так и мало того что не явилась, в седьмом часу я пыталась Акима оповестить, предупредить, что не выйду. И я отправила сообщение. Но, как оказалось позже, сил у меня хватило только на то, чтобы набрать первую букву. И Аким ранним утром получил от меня эсэмэску следующего содержания: «С».

Словом, мы уже давно должны быть в черном списке, но почему-то Аким к нам по-прежнему расположен и только шутит. Я думаю, что все дело в Алисином обаянии.

Я плюхаюсь на диван и спрашиваю:

— Что у нас на этот раз? Веревочки?

С этими веревочками была история. Заказчику понадобились фирменные пакеты с ручками. Белые пакеты с красными ручками.

Я сходила на разведку в какую-то конторку, которая торговала шнурками. Аким заказал у них столько-то метров красных шнурков. Алиса была в Германии.

Вернувшись из Германии, Алиса устроила нам обоим разнос. Шнурки оказались розовыми. «Я же русским языком говорила: крас-ны-е! Извините меня, это розовые, и уж никак не красные».

Короче, были по новой закуплены красные шнурки. Свободных рабочих рук не оказалось, потому что вся эта новая процедура не входила в смету. И мы с Акимом засели на складе и до вечера проделывали такую штуку: он срезал розовые веревочки, а я прилаживала красные. Вязала узлы. Делали мы это в перчатках, убоявшись мозолей. Работа продвигалась медленно, руки деревенели. Я сидела и думала, что мне-то не впервой такой неквалифицированный, понимаете ли, труд. Я в офисе и полы сама мою, и порядок навожу. Потому что мы экономим на уборщице. И курьером ношусь по городу, это уж всякую неделю… А что, интересно, думает Аким? Каково ему, менеджеру, сидеть на складе и клацать ножницами?

На его лице не отражалось ничего, кроме умиротворения. Кажется, он даже как-то релаксировал.

— Вас это успокаивает? — спросила я.

Аким рассмеялся.

На второй тысяче и меня заклонило в сон.

А сегодня, кажется, еще какая-то затея. «Билетики, — сказала мне Алиса по телефону, — по номерам надо разобрать». Я явилась.

— Татьяна, тут вот две тысячи билетов для музея. Номерные. Но не по порядку, — объясняет Аким и пододвигает мне две жирные пачки.

— Ясненько, — отзываюсь я и сажусь к столу.

Этой работы мне хватает до конца рабочего дня. Аким включает музыку, кажется, для меня, чтобы мне было не скучно. Но музыка у него тоже какая-то расслабляющая и спокойная, как и он сам. Чтобы не клюнуть носом и не сбиться со счета, я мысленно злю себя: «Редактор, блин… Вот тебе работка: веревочки, билетики…»

В пять Аким выключает музыку и уходит. Я складываю билеты аккуратными пачками. Надо проверить. Но при проверке меня охватывает прямо какое-то животное раздражение, и от этих циферок просто начинает подташнивать. Я боюсь, что сейчас расшвыряю всю эту кучу по кабинету, и билеты будут вертолетиками спускаться на пол, как осенние листья.

Я перетягиваю пачки резинками и откладываю в сторону. Рабочий день окончен.

25:62 Аритмия

На следующее лето каникулы Бонифация сорвались. Встреча наша была такой же бурной, Коваленко все так же кричал «Ой, мамочка» и задвигал меня в угол дивана своими поступательными движениями. Так мы провели целый день, оставив разговоры на завтра.

Но назавтра Коваленко мне позвонил и сдавленным голосом сказал:

— Так, ты только ничего не думай. Но я в больнице. Ритм сорвал, придурок.

Я похолодела.

В этой, нашей, эре я, конечно, уже замечала какие-то приметы коваленковского пенсионерства. При чтении он стал надевать очки, в которых глаза его чудовищно увеличивались, и Коваленко становился похожим на Петросяна. Это мне не нравилось, иногда я не выдерживала и срывала очки под каким-нибудь шутливым предлогом.

Вокруг кровати, на которой мы любили друг друга, были разбросаны тонометр, какой-то аппарат для дыхательных упражнений и многочисленные «мазявочки», которые Коваленко пил регулярно. И вообще-то он мне говорил, что сердце у него барахлит и называется это «мерцательная аритмия», что иногда ритм сбивается. От стрессов и нагрузок, например.

— И что тогда? — спрашивала я.

— Тогда либо врачи восстанавливают, либо человек… ну, все у него останавливается… все процессы. И человек просто умирает.

Я испугалась.

— А это… А нам с тобой… Не опасно? — засомневалась я.

— Э, ты что, подруга! Это только на пользу идет.

Однако я стала замечать, что после наших утех Коваленко частенько бросался к тонометру и измерял давление. С напряжением следил за тем, как мелькают цифры.

— Что-то не так? — спрашивала я.

— Уф-ф-ф, — выдыхал Коваленко после паузы. — Все в порядке.

Но однако же все равно пил валерьянку, налив ее в мерный стаканчик.

Однажды я сказала ему:

— Слушай, Коваленко, ты смотри не помри на мне!

В детстве в порядке сексуального образования Белка мне давала почитать «Россию в постели» Эдуарда Тополя. Оттуда мне запомнилась история, как на рассказчице помер ее престарелый партнер. Жуть.

— Госсподи, Танька, это была бы лучшая смерть! На бабе. Мечта любого поэта.

Я отшутилась тоже:

— Тебе-то уже все равно будет, а мне каково? Милицию-полицию вызывать? Жена, опять-таки… Да и вообще: как я потом буду? Ты обо мне подумал? — И я легонько толкнула его в плечо.

— Ладно! Поживем еще! — отмахнулся тогда Коваленко.

Мне тоже как-то казалось, что мы еще поживем и что впереди еще всего много. Люди ведь живут и до семидесяти, и до восьмидесяти. Но представить себя рядом с восьмидесятилетним Коваленкой я могла с трудом. Мне самой-то сколько тогда стукнет? И что с нами обоими тогда будет?

Я старалась об этом не думать. А Коваленко приговаривал:

— У мужчины после шестидесяти каждый день — это подарок судьбы.

Коваленко умирать вовсе не собирался. Когда у него завелась эта самая аритмия, он решил, что его так просто не возьмешь. Отказался от алкоголя и сигарет. Соблюдал режим дня. Много ходил пешком — тренировал сердце. Озаботился правильным питанием, подробно объяснял мне про разгрузочные дни, витамины и калории. «Дышал в трубочку» — в этот аппаратик, зажав нос. Завел дневник, где каждый день записывал атмосферное давление и погоду. И кратко описывал события.

— Нет, ну у тебя неинтересный какой-то дневник, — разочаровалась я, заглянув. — А где же описание всяких страстей?

— Нуты что, Тань? На виду ведь валяется…

Ясно.

Когда я приезжала, к этим записям добавлялись всякие условные обозначения вроде крестиков, галочек, плюсиков и сердечек. Так Алексей Николаич конспектировал свою сексуальную жизнь. С того времени у нас и завелась эта привычка — считать его и мои оргазмы.

Хотя сначала подсчитывать особо было нечего.

За время замужества я, разумеется, привыкла к своему мужу. И оказалось, перейти на новый режим — это не так-то просто.

Миша, надо отдать ему должное, хороший любовник. Он обладает инструментом завидного калибра и вообще любит «это дело». Миша мог полчаса дожидаться, пока я там раскочегарюсь, и не торопиться со своим удовольствием. Но первый оргазм нам удалось высечь из меня только на второй год интенсивной половой жизни. И как-то так сложилось, что потом всякий раз это происходило в одной и той же позе. Я садилась сверху и долго раскачивалась. Миша ждал. Потом наконец я вылетала в открытый космос, а Миша управлял мной, держа за грудь. Ни в какой другой позе мне это счастье не давалось. Миша не очень меня любил и часто говорил, что от меня пахнет ребенком, а не женщиной. Что я вообще не женщина. Поэтому я жутко комплексовала и, когда садилась на него, как на платформу, старалась не смотреть ему в лицо и представлять что-нибудь другое. Ну не то чтобы человека другого, а просто — сцены.

Попав к Коваленке, я попыталась все это воспроизвести. Однако он лег под меня без особого вдохновения, и я как-то сразу поняла, что все не так. Коваленковскому члену не понравилась эта поза, и он через какое-то время поник, устав от моего вопросительного напора.

В постели каждый гол и беззащитен. Зачастую с нами рядом вьются страхи и стеснения, и они так же обнажены, как и их хозяева. И их нечем прикрыть. Я боялась, что я «какая-то не такая», не то малоразвитая, не то, наоборот, испорченная. Например, классическая миссионерская поза мне никогда не давалась, а говорят, что это какое-то элементарное дело, и все вокруг именно так и совокупляются.

Зато я всегда имела пристрастие к мастурбации. В одиночку я могла испытать до двадцати оргазмов, при этом ничего особо себе и не представляя, а вообще читая книжку, например. И никакую не эротическую, а любую, даже научную. Отвлекалась на несколько секунд, пока меня выгибало дугой, а потом перелистывала страничку, вытерев руку о простыню. Читала дальше. Потом я заметила, что сексуальный голод накрывает меня порой в неожиданных местах, неподходящих для этого занятия. Например, на лекциях. Несколько раз я просовывала руку под юбку через порванный карман пальто, при этом глядя на лектора и даже внимательно его слушая. И я бы не сказала, что это прибавляло остроты. Мне кажется, я не экстремалка. Просто захотелось именно сейчас — и все, такая история.

Никто никогда не заставал меня за этим постыдным делом.

Казалось бы, онанизм — удел одиноких неудачников, качающих порнуху гигабайтами и изнывающих без партнера. Однако я умудрялась впадать в детский грех при живом муже. Когда он шел в душ, например, а мне хотелось еще… А я стеснялась… А может, и не стеснялась даже, а просто хотела именно так. Ну, такое вот у меня извращение, да, дорогие друзья. Если бы Вуди Аллен пригласил меня в шоу «Расскажите о своем извращении» в фильме «Все, что вы хотели знать о сексе…», я бы первым делом заявила, что я ужасная онанистка. Ну а потом уже все остальное.

В общем, постепенно у меня, видимо, сформировалась такая эротическая фантазия. Я хотела, чтобы мужчина вые*ал меня руками. К Мише я не могла обратиться с таким предложением. Миша был против извращений и даже не целовал меня взасос.

И вот так я развивалась вкривь и вбок, как растение, придавленное плитой.

…А Коваленко с годами стал побаиваться, что уступает в ретивости молодым мужикам… Что он не сможет дать мне столько, сколько я захочу. В то время у него в постоянных любовницах была немолодая фригидная тетенька, которая вообще ничего не спрашивала. А со мной он всякий раз бросался на подвиги. Боясь импотенции и как бы проверяя: как оно, в порядке или нет? А тут еще и я со своими женскими сексопатологиями. Да и, ко всему этому, над нами дамокловым мечом завис тонометр. Сам-третей дежурящий где-то у подушки.

Попробуйте пое*аться как следует в таких условиях!

Однако привычка к исчерпывающей откровенности быстро вывела нас из тупика. Однажды, устав ждать оргазма, я стала помогать себе руками, и вот тут дело пошло. Потом оказалось, что член вообще не обязателен, с ним, конечно, слаще, но и без него ничего. Потом я передала эстафету Коваленке, и оказалось, что у него здорово получается «любить меня руками», как некогда пела мне Сурганова.

Оттолкнувшись от этого открытия, мы отыскали еще тысячу вариантов и с тех пор никогда не чувствовали себя обделенными в любви.

Мне не раз приходилось отвечать на грубые вопросики, типа: «Ну а он у тебя такой старый, у него там как? Шевелится что-нибудь?» Тот же Миша, встретив меня в коваленковскую пору, первым делом спросил: «И чего у него там? Хоть что-то осталось?» — «Тебе и не снилось», — ответила я.

Точнее, это мне не снилось, чтобы дяденька в летах домогался меня утром, в обед и вечером. И заставлял ходить по дому без трусов. Были дни, когда я уже просила пощады и говорила, что можно же и книжки почитать или кино посмотреть. Не все ж е*аться. Но Коваленко считал, что день без секса — потерянный день.

Это уж кому как отмерено ее, этой сексуальной энергии. Коваленке было отмерено с лихвой.

А может быть, дело не в блядстве. И не в патологической похоти. И даже не в нормальном мужском влечении. Дело все в поэзии. С проститутками Коваленко никогда не спал, случайных связей у него практически не было. Весь его донжуанский список — это краткий каталог романов, именно романов, ну или романчиков, или романищ. От любовных романов, как известно, у поэтов родятся стихи. Поэт должен быть всегда в кого-то влюблен. Если он не влюблен, поэзия заканчивается. А для него, поэта, это, пожалуй, еще страшнее, чем импотенция. И гораздо страшнее, чем смерть.

После его звонка из больницы меня прошиб озноб, и я забегала по комнате. Мамы дома не было, я мерила шагами паркет, бессмысленно рассматривая плашечки под ногами. «Ритм сорвал». Он сорвал ритм. Нет, это мы сорвали ритм. Нет, даже не так: это я сорвала ритм! А что, если он сейчас умрет? Значит, хорохорился, бодрился, а сам болеет, смертельно болеет, и вот его не станет, и во всем этом буду виновата я. А у меня еще впереди, пожалуй, много лет. И каждый день я буду вставать и видеть в зеркале лицо убийцы. Боже мой, боже мой, лучше повеситься.

Но, может, все обойдется? Выкарабкается? Это же не первый раз? И ведь Коваленко так любит жизнь. Так любит е*аться… Тьфу, что же это! Да это просто надо прекратить, просто прекратить. Все, уехать и больше не ходить по краю.

В минуту отчаяния каждый безбожник поднимает голову вверх и кричит: «Боженька, помоги!» Когда не поможет ни мама, ни врач, ни участковый. И всякий обязательно начинает торговаться. А я ужасная безбожница, просто нехристь.

Я встала на коленки. Стоять на паркете оказалось твердо. В голове был сумбур, и почему-то вспомнилось, что в старину детей ставили в угол на горох. И еще думалось: а зачем вставать и обращаться вслух? Если Бог есть, он, наверное, и так нас прекрасно слышит. Но я сказала именно вслух, трясясь от рыданий: «Боженька! Ну пусть он выживет! Ну пожа-а-а-алуйста! Я что хочешь сделаю. Хочешь, я больше не буду его трогать? Никогда? Я больше не буду».

Я солгала.

А Коваленко, конечно, выжил.

Через неделю я пришла его навестить в больницу. Он спустился на первый этаж какой-то вяленький, как будто из него выпустили весь воздух. Я тихонько взяла его за руку и тривиально спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто кровь во мне еле двигается…

— Ну что, — вздохнула я, — пое*ался, Алексей Николаич?

— Пое*ался, — улыбнулся Коваленко.

— Как следует?

— А то!

На этом сезон был закрыт.

Но с тех пор рядом с нами навсегда поселился страх смерти. Коваленко не очень боялся. Он говорил, что готов, в принципе… Только очень не хочется. А я именно тряслась.

Иногда я из Питера не могла несколько дней до него дозвониться. Немедленно меня пробирал знакомый озноб. Я сходила с ума от неизвестности и представляла всякие ужасы. Потом оказывалось, что он где-то забыл телефон или разрядился аккумулятор… И однажды я сказала:

— Слушай, дорогой друг. Вот ты помрешь-я ведь даже об этом не узнаю. Друзей-то общих не осталось. Ярославцева теперь нет. Не Ангелине же мне твоей звонить?

— Да… — задумался Коваленко.

— Дай мне чей-нибудь номер, что ли? Фельтена того же самого или Богданова.

Коваленко нацепил очки, раскрыл свою потрепанную записную книжку и задиктовал богдановский номер. Яков уж тогда жил в Сочи, но постоянно созванивался с четой Коваленко.

— И Леша, я не шучу. Попроси его, если ты вдруг склеишь ласты, сообщить мне это известие.

— Попрошу.

И я записала в свою пухлую книжечку: «Яков Степанович Богданов». И какой-то сочинский номер с незнакомым префиксом.

Коваленко и впрямь позвонил тогда Богданову и вытряс из него это обещание. Богданов долго упирался и кричал, что Коваленко «совсем с ума сошел» и «куда это он собрался», но в конце концов сдался и записал мои координаты.

29:66 Зайчики

Утро выходного дня. Я еще барахтаюсь в остатках видений: мы с Коваленом в страстных объятиях, и вот-вот близится момент, мои бедра надвигаются на его… И тут все это полотно разрывается телефонным звонком.

Во сне мне никогда не удается кончить. И не потому, что звонит будильник или телефон, а потому, что нам с Коваленкой во сне обязательно кто-то мешает. Чаще всего его родственники. Ангелина всегда возникает в самый неподходящий момент, и мне приходится прятаться и убегать. А Ковален меня не догоняет, не останавливает, вроде как остается чего-то там разруливать со своей женой. И я плачу от обиды. Просыпаюсь не в слезах, нет, но со спазмом в горле. Вот, видимо, заплакать во сне я в состоянии, а кончить — нет, особенно когда со всех сторон жена и дети. Жена мне, кстати, никогда не снится в своем настоящем обличье: полноватая, рыхлая, с пушистой светлой прической и в очках. Вокруг губ кожа гофрирована морщинками. Она мне снится то в виде чертовки с черными волосами, то в виде чуть ли не топ-модели. Значит, все-таки я вижу в ней соперницу.

Коваленко, напротив, время от времени смотрит настоящие эротические сны и утром просыпается в мокрых трусах. Вот уже два года как Ковален бросил свою фригидную тетеньку и теперь хранит мне верность. На расстоянии, потому что которую неделю мы живем врозь.

А мастурбировать он не научился. В советское время ему внушали, что от онанизма высыхает мозг, а теперь уже поздняк метаться: в таком возрасте выучиться сложновато. Даже если и знаешь, что мозг от этого не высохнет.

После отъезда Ковален звонил мне по утрам, вытаскивая из позднего сна и спрашивая:

— Ну как ты там? Спишь небось?

В лучшем случае мне удавалось похвастаться, что я на этапе завтрака. Атак чаще я куталась в одеяло, сучила ногами, потягивалась и выслушивала его новости. Ковален бодро докладывал, как идут дела. Мы шутили и смеялись и даже устраивали секс по телефону. Я говорила:

— Ну нашепчи мне что-нибудь…

Ковален прижимал трубку ко рту и шептал:

— И вот я тебя ставлю на четвереньки… И там… И я…

Я обрывала его потоки и недовольно кричала:

— Блин, это твои фантазии, а не мои! Мне-то на что твои «четвереньки»?

Я с досадой вскакивала, и начиналось утро.

Ковален говорил, что уже совсем скоро приедет.

Но вот утренние звонки прекратились, и Ковален стал звонить в поздний час и поддатый. Шмыгая носом (верный признак алкоголизации), он как будто пытался подобраться к какому-то не очень приятному разговору:

— Тут, — шмыг! — знаешь, все так непонятно… — шмыг-шмыг! — Еще ничего толком не известно…

Все это стало меня бесить. Я спрашивала:

— Так как вы там живете? Вместе, что ли?

— Ну почему вместе… Ангелина в городе, я на даче…

Но вдруг он рассказывал, как они вместе возили кошку к ветеринару, а вчера, мол, заезжал старший внук с невестой, и они готовили мясо на мангале.

Понятно. Рыба в фольге, думала я. Семейный ужин. Мой любимый мужчина живет со своей законной женой, а я — так, вообще не пойми кто.

А теперь приехали внучки, и все вообще встало на привычные рельсы. При этом Ковален продолжал говорить о своем возвращении как о деле решеном. Только вот с делами разберется… И внучки… И Ангелина болеет… И все так непонятно…

Первые дни я думала: ну что такое, в самом деле, не жить же ему два месяца в гостинице. Или у друзей. Когда у него есть и квартира, и дача. Потом мне стало казаться, что все это никуда не годится. В конце концов, вся эта эпопея с выбором продолжается уже года два. Можно же определиться, в самом деле. Или ты возвращаешься в семью, или ты живешь со мной.

Но Ковален все твердил, что дело в болезни жены. Она так болеет, что нет сил смотреть.

Я молчала и пыхтела в трубку.

Потом я утомилась кричать «Ты меня унижаешь!», «Ты живешь, черт побери, с другой женщиной», «А я кто — девка, что ли?». И просто слушала, что он мне на этот раз приготовил.

И вот я потягиваюсь, стряхивая сон, и гляжу на экран: «Коваленко». Томский номер у меня записан как «Коваленко», а питерский как «Коваленочка». Это отражает эволюцию моего отношения. Некогда я называла его мерзким Ковалём, потом нейтральным Коваленко, потом стала фамилию по-украински склонять, приделав женское окончание. Потом купировала до Ковалена и даже развила до Коваленыча. В Питере Ковален модифицировался до засюсюканного Коваленочки. Лешей я его называю крайне редко, обычно строгим тоном или в бешенстве.

Я зажимаю трубку плечом:

— Голубчик Коваленочка?

— Да. Я, Таня, вот что тебе скажу. Я к тебе еще год не приеду.

— Какой год? Почему год? — тупо спрашиваю я и резко сажусь в постели.

— Ну у Ангелины уже та стадия, когда ткани деградируют…

— И что? Ты ее похоронишь и потом женишься на мне?

— Ну что-то вроде того, — отвечает мой суженый. — Ты же меня дождешься?

— Охренеть, — говорю я каким-то чужим голосом. — Я должна ждать смерти твоей жены?

Мы долго молчим.

— Ну ладно, — закругляется Ковален. — Мне тут неудобно говорить. Пока.

— Пока, — ужасающе спокойно отвечаю я.

И затем откидываю одеяло, спрыгиваю с дивана и рывком открываю жалюзи. На площадке мамаши выгуливают детишек в колясках. Молодой отец бросает мячик мальчишке. Шелестит клен, нависающий над моим окном. Вот тут такая красота, а я должна сидеть и ждать смерти живого человека. Должна вычертить, значит, график и зачеркивать дни: сколько там еще осталось? Год, говорите? И надеяться, что дело ускорится, а то уж невтерпеж, шибко за Ковалена замуж охота. Так, что ли?

Только бы не напиться, думаю я, только бы не пойти и не взять вина и не нажраться в говно. Я знаю, чем это все может закончиться. Алкоголическим изводом нимфомании, вот чем. Когда я оказываюсь одна, без Коваленки, какое-то время я еду на полученном от него заряде. Я любуюсь на себя в зеркало и кажусь себе если уж не красивой, то милой и по крайней мере интересной. Да, интересной, особенно после того, как я приделала к носу эти круглющие очки. Теперь все думают, что я такая стильная девица. Друзья дразнят меня хипстером. Но я отвечаю, что хипстеры — это дети из состоятельных семей, а я-то голодранка.

Потом заряд кончается, а собственного у меня отродясь не бывало. Я как была краснеющей от любого взгляда девочкой в синих рейтузах, так и осталась, между нами говоря. Мне нужны какие-то доказательства извне. Ну, подтверждения — что я еще ничего, а может даже, и ого-го.

Когда я начинаю разглядывать свои ноги в зеркале и находить следы целлюлита — все, туши свет. Тогда я опаздываю на работу из-за того, что мне нечего надеть. Я перетряхиваю весь гардероб и примеряю то одно, то другое. Все сидит как-то стрёмно, во всем я толстая и неуклюжая. Вот это уже зловещие признаки, вот тут-то со мной и может случиться беда.

Если не пить, то можно сидеть дома, читать книги и придумывать себе какие-нибудь пробежки и диеты. Чтобы с радостью наблюдать, как истончается моя талия. Это, пожалуй, верный путь.

Но иногда случаются рецидивчики. Когда я жила с Лелей на Боровой, мы обычно напивались вина дома, а потом нас несло на поиски приключений. Чаще всего мы оказывались в «Грибоедове» — клуб находился неподалеку. Там мы догонялись пивом, и к нам обязательно кто-то цеплялся. Не всякий раз у меня это заканчивалось пьяным сексом, чаще Леля притаскивала какого-то мужика, которого наутро еле выталкивала за порог. А я не могла уснуть от их стонов. Я даже чувствовала, как сотрясается пол.

Но два раза и у меня в комнате оказывался совершенно посторонний человек, с которым я просыпалась в одной постели. Бррр!

Для чего все это надо, понять можно было не сразу. Леля не особо конфузилась и приговаривала:

— Ну а что такого? Хоть какая-то разрядка.

Господи, какая уж там разрядка. Я и в трезвом-то виде не всегда дохожу до кондиции. А тут пьяная как бревно, какой уж там оргазм. Да и я ничегошеньки не помнила, ко всему прочему.

Потом я ответ нашла. Я решила, что все дело в неуверенности. Это она толкает искать подтверждений, что я желанна и необходима. И тогда на роль подтвердителя годится любой. Мужик из «Грибоедова», потом дядька из Одессы, которого мы подцепили на лавке. А пару раз даже бывший муж. В минуту отчаяния я могу оказаться и у Миши. Он никогда не откажется подтвердить мои достоинства, которые вдруг разглядел после развода.

Все это доставляло мне нестерпимые муки. А Леля только недоумевала:

— А что такого? Мы же женщины…

Бляди мы обыкновенные, думала я, а не женщины. И говорила, что это будет последний раз. А Ковален к этим происшествиям относился легко. Он вообще не умеет меня ревновать. Разве что к Мише. Он говорит:

— Ну найди себе кого-нибудь, но только чтобы тебе тоже был какой-то прок. Для здоровья. И только не с Мишкой, пожалуйста, умоляю.

Я стою, гляжу в окно и думаю, что мне вообще никого не надо. Ни Мишки, ни тем более случайных мужиков, от которых потом приходится отмываться. А кто мне нужен? Чужой муж Коваленко, стригущий газон у себя на даче. Он стрижет газон, а Ангелина высаживает георгины. А я стою у окна и думаю, как бы не нажраться. Зашибись, приехали.

Отлично, говорю я себе, вообще лучше не придумаешь. Просто здорово. А эхом у меня внутри отдается: «…еще год», «что-то вроде этого…».

Нет, все, к чертовой бабушке такие ожидания.

Я выскакиваю из дома и спустя несколько минут обнаруживаю себя у дверей «Полушки». Я не обманываюсь и отлично знаю, что сейчас возьму бутылку вина. Атам видно будет. Выпить-то можно, как говорит Янка Шинкевич, главное, потом не бегать по Невскому проспекту…

Домой возвращаюсь в каком-то нервно-приподнятом настроении. Нет, с утра я не пью, поэтому сейчас я буду стирать белье. Да и что уж там, новая жизнь же начинается. Я распахиваю окно, тащутаз и начинаю исступленно возить мокрой тряпкой по стеклу. Потом до скрипа протираю бумагой. Все, генеральная уборка! Или даже перестановка! Ревизия!..

Я ношусь по квартире как ужаленная. Вытряхиваю половики в раскрытую дверь. Намыливаю душевую кабину и кашляю от удушливой химии. Когда пол помыт и зеркала сверкают, я бросаюсь ктумбочке и начинаю перетряхивать всякие вещички. Это не тумбочка даже, а какая-то конструкция, которую, кажется, смастерил из обрезков ДСП холеный юрист. По форме напоминает столик под телевизор. Под крышкой столика — полки, куда уже давно не влезают наши книжки. А еще я туда утрамбовываю документы, альбомы с фотографиями и всякие блокнотики. Уже давно и упорно я борюсь с накопительством. Когда кочуешь с места на место, не можешь себе позволить собрать хорошую библиотеку. Потому что при переезде все это превращается в неприличное количество тюков, баулов и коробок. С гардеробом тоже особо не разбежишься. Поэтому я иногда отношу часть книжек в букинист и в библиотеку, а шмотки отдаю в благотворительный секонд-хенд.

Но когда Ковален приехал, вещей существенно прибавилось. Не потому, что он такой уж модник, просто у него размер большой, и одни куртки заняли сразу весь угол за шкафчиком. Книжки поползли на подоконник, под диван, на столик с телевизором. Чтобы как-то организовать пространство, я освободила Ковалену кухонные шкафы. Там, кстати, тоже нужно прибраться.

Я забираюсь на табуретку, открываю створку и сглатываю. В горле нарастает комок. Как же мало всего осталось! Какие-то ненужные бумажки… Поломанные удочки… Машинка для стрижки волос. Эту машинку подарила я. Ковалену ужасно нравилось, когда я его стригла и делала ему маникюр. Никогда бы не подумала, что он слаб на такие вещи. Скорее уж я готова была услышать что-то вроде: «Еще чего! Что я, маленький, чтобы мне ногти стричь?» Но оказалось, что Ковалену это очень даже по душе. И мы устраивали часовые сеансы, я заматывала Ковалена в полиэтилен и скакала вокруг него с жужжащей машинкой. Может быть, у него на затылке тоже эрогенная зона?

Он, кстати, и машинку хотел взять. Рюкзак был уже и так чудовищных размеров. Я бегала за Коваленом по дому и кричала:

— Ну объясни мне! Зачем тебе там машинка? Ты что, два месяца не походишь в парикмахерскую?

— Я… сам буду стричься.

— Да ты ж не умеешь?

— Научусь, — буркнул Ковален, но машинку все-таки выложил.

Наверное, я фетишистка. Руки я до сих пор мою с умилением: этот кусочек мыла он привез с собой в мыльнице, это коваленковское мыло. Зубная щетка, правда, в стаканчике теперь одна, зато остались запасные его лезвия. Возле зеркала лосьон после бритья. Я иногда капаю его себе на загривок и представляю, что это пахнет Коваленом. А в шкафчике над раковиной баночка для чая. Он ее тоже из Томска привез, и туда мы пересыпали чай из пачки. Блин, а вдруг это их какая-нибудь фамильная баночка? Увез баночку, а Ангелина ее хватилась и посылала ему вслед проклятия? Мол, даже баночку не погнушался вывезти. При расставании она не хотела ему отдавать ноутбук и вырывала из рук мужские духи. Вот еще, духи эти ему дочка подарила, а он там, понимаешь ли, будет душиться для своей блядищи.

А может, ей тоже хотелось, чтобы у зеркала оставались его духи? Как признак присутствия? И может, она, как я, иногда украдкой подходила и открывала, чтобы почувствовать аромат, исходивший от любимого мужа?

Я стою на табуретке под потолком и держу в руках машинку, в лезвии которой застряли серебристые иголочки коваленковских волос. И мне кажется, что у меня начинается шизофрения. Еще совсем недавно я с такой нежностью касалась всех этих предметов, они служили залогом верного свидания… При мысли о Коваленкеу меня что-то радостно щемило в груди, а между ног начиналось некоторое волнение.

Теперь все эти предметы внушают мне мистический ужас. Как будто их хозяин умер.

Быть одной? Быть одной, кажется мне, не так уж и страшно. Саша любит Балабанова, и ей с ним уже никак и никогда не встретиться. Но она не унывает и смотрит в будущее оптимистично. Федька мается один, но выходит ведь на пробежку и в конце концов доберется до своей Финляндии. Кевич? Может быть, она и разосрётся со своей Аленой. И будет одна. Наверное, она боится быть одна, потому у нее и нон-стоп. Да, наверное, быть одной страшновато. Не очень приятно быть брошенной, да?

Мне не страшно остаться одной. Я не инвалид и отлично варю с утра одну порцию овсянки, а не две. Ну что такого, в самом деле — одной? Даже хорошо. «Хочу — халву ем, хочу — пряник!»

Но вот что, вот что внушает настоящий ужас. Мысль, что сейчас на моих же глазах мое собственное чувство будет распадаться на куски. Еще три таких звонка, как сегодня утром, — и готово, моя нежная прекрасная любовь забьется в агонии, затрепыхается, как бабочка, насаженная на булавку. Три раза ее тельце скрутит конвульсия, а я буду рядом стоять и смотреть, как это происходит, как прекращается движение. И ничего не сделаю.

И ничего не сделаю.

У меня по позвоночнику пробирается какая-то неприятная волна мурашек, и волосы у основания черепа как будто приподнимаются.

Я спускаюсь на пол, достаю купленную бутылку и ставлю на стол. Вынимаю из ящика штопор. Ввинчиваю в пробку, дергаю, разбрызгивая бордовые капли по столу. Наливаю в стакан. И опрокидываю в себя терпкую отраву. Я взяла сухого: в нем ведь меньше сахара.

…Через час я звоню Кевичу и говорю:

— Может, посидим немножко? Я могу приехать в Озерки.

— Это, — тянет Кевич, — я сейчас у Алены спрошу.

Я слышу какое-то бормотание и сдавленный смех.

— Это святая женщина, — возвращается ко мне голос Кевича. — Она разрешила нам посидеть, только недолго. Приезжай. Тут это… как раз «Килл Фиш» недавно открылся в Озерках.

Я поднимаюсь на эскалаторе в Озерках. Рефлекторно одергиваю юбку, поправляю прическу и даже нервически достаю зеркальце из сумки: глянуть украдкой, что там у меня с лицом, не налипла ли какая-нибудь чепуха вроде тополиного пуха. Янка встречает меня на выходе, шагает ко мне своей походочкой враскладочку.

— Ясненько, понятненько… Ну что? «Килл Фиш»?

— «Килл Фиш».

— Пи-и-ива? — заглядывает мне в лицо Янка.

— Чаю? — сомневаюсь я для порядка.

— Да не, пива-пива. Только немножко. Сегодня мы должны быть зайчики. Алена рано вернется. И даже, может, присоединится к нам! — Янкина интонация идет на повышение, полувопросительно так. Мол, как тебе новость: Алена не сердится, Алена святая женщина.

— Ну, о'кей, зайчики так зайчики.

Зайчики направляются в новый «Килл Фиш», просторный и прохладный. Я спускаюсь по ступенькам, как на подиум выхожу. Так? Кто тут вокруг? Всех покорю, у меня начинается новая жизнь, черт меня дери. Но публики мало, за стойкой скучает бармен.

Янка берет пива.

Запотевшие бокалы, холодненькие, на руке остается влага. Настроение делает резкий скачок вверх. Я улыбаюсь и пританцовываю на месте.

— Ты, смотрю, уже взбодрилась, Татьяночка?

— Да, — говорю, — типа того.

— Ну давай рассказывай, что у тебя.

— Не, — откидываюсь на диван, — давай сначала ты. — И беру сигаретку.

— А что у меня? У меня все хорошо-о-о-о. Так что давай ты, что там у тебя с Коваленом?

Я наклоняюсь обратно к столику:

— Всё у меня с Коваленом.

— Да ну прямо.

— Да-да. Не вернется он.

Мы смотрим друг другу в глаза, оценивая вескость слов. Происходит примерно такой телепатический диалог.

Кевич. Ты уверена?

Татьяныч (выдыхая дым). Уверена.

Кевич (пытливо). А ты хочешь, чтобы он вернулся?

Татьяныч (с сомнением). Нет, уже нет.

Кевич (уверенно). Это нормально. Что дальше будешь делать?

Я тушу первый окурок и сразу хватаюсь за вторую сигарету. Разминаю ее в пальцах, заполняя паузу. Эту привычку я подцепила от Янки. Янка же заимела эту манеру в те далекие времена, когда курила папиросы. Табак нужно было размять внутри, чтобы легче курился. Сейчас уже никто не курит папирос, а привычка осталась.

— Так вот, Кевич, я тебя хотела спросить как поднаторевшую в психоанализе…

Янка лет пять ходила к аналитику и действительно разрулила все свои проблемы.

— Говори-говори…

Я вываливаю просто какую-то лавину недоношенных соображений. Что, говорю, за фигня. Всю жизнь у меня один и тот же сюжет. Я влюбляюсь в тех, кто не отвечает мне взаимностью. В недоступных. Или, что еще хуже, в занятых, женатых. Или, что еще хуже, занятых моими подругами. В шесть лет я влюбилась в мальчишку с соседнего огорода. А он качался на качелях с моей сестрой. С моей сестрой! В шестом классе мне нравился Тимур. А Тимуру нравилась Белка, моя подруга. В шестнадцать лет-Лёня. А Лёня женился на Наталке, уж самой любимой моей подруженции. И так далее. Список я завершила еще парочкой нечаянно зацепленных чужих мужей. И увенчала фатально женатым Коваленом.

Янка оживилась:

— Ну вот же ты сама все прекрасно и объяснила… Сейчас, погоди, схожу за пивом.

Вскоре на столе опаивают новые бокалы. Холодное пиво нас горячит, и мы отчаянно жестикулируем. Янка объясняет менторским тоном:

— Ну смотри. Значит, у тебя сцепление: недоступный Он, рядом жена-подруга. И обязательно чувство вины, так ведь?

— Так. Но моя подруга — необязательно. Иногда просто недоступный человек, но он с кем-то.

— Значит, смотри, Татьяныч. Тебе нужно разбить эту парадигму. Сделай себе установку: не смотреть на женатых. Смотреть на неженатых. Адекватных. Вменяемых. Настоящих, интересных.

— Ты понимаешь, Ян… В такие моменты меня уносит в какую-то дикую сторону. Когда я вот так остаюсь одна, мне нужно немедленно подтверждение, что я еще чего-то стою. И в подтвердители годится любой… блин, мужик с лавки, парень из клуба… И все на один раз… А потом стыдно, и толку ноль на массу…

— Ну скажи себе: хватит!

— Хватит! — говорю я, и мы чокаемся очередными бокалами.

Янка, как обычно, чего-то строчит по экранчику телефона.

— Алена? — спрашиваю я.

— Алё-о-она, — кивает Янка. — Ну ничего, мы еще посиди-и-им… Сейчас еще по бокальчику… — И Янка отходит в сторону барной стойки.

Ее долго нет, я сижу, блуждаю взглядом по стенам и твержу себе волшебную установку: «Больше никаких случайных связей. Больше никаких занятых и женатых. Только молодой. Только свободный». Я пытаюсь себе вообразить своего будущего красавца. Это будет такой тип: высокий и сильный… и, наверное, кудрявый. Темноволосый. И с очаровательной улыбкой. И мы будем читать одни и те же книжки… И слушать одну и ту же музыку…

Из раздумий меня вырывает Янка, расставляющая очередную порцию пива. Присев, она тут же вскакивает и начинает рыться в рюкзаке:

— Черт… где мой кошелек?..

— Ты что, Кевич дорогой? Ты что?

Янкины движения становятся хаотичными; бросив рюкзак, она несется к туалету. Возвращается с кошельком.

— Так-так-так… посмотрим… — враспев комментирует она, — денег нет… банковских карточек нет… Зато все дисконтные карты оставили… Интеллигентные питерские воры…

— Быстро звони в банки и блокируй, — воплю я. — Мы это все уже проходили! Немедленно!

— Может, завтра? Вечер ведь… — теряется Янка.

— Обалдела? Совсем обалдела? Там службы круглосуточные!

— Таку меня это… это… Номера карт дома… надо Алене звонить.

— Так звони!

Янка неуверенно набирает номер:

— Аленушка? Заинька, у меня тут карточки из кошелька украли… Нет… Да… Нет… — Лицо у Янки напрягается. — Посмотри там номер… Да, я записываю.

Я подпихиваю Янке ручку и салфетку.

После этого мы выносимся на улицу, Янка вызванивает банки, блокирует свои карточки и говорит:

— Ух! Ну а теперь немедленно выпить. Возьмем с собой и по дороге выпьем.

— Ага, — соглашаюсь я.

Мы возвращаемся к стойке.

— Сколько брать-то? — спрашиваю.

— Два, наверное, — отвечает Янка.

— Два литра, пожалуйста, — говорю я бармену.

Он хватает пластиковые бутылки и открывает кранчик.

Янка складывается пополам от смеха и сквозь хохот говорит:

— Два… бокала — я имела в виду…

— Э… — говорю, — ну я неправильно поняла.

Все, что случилось потом, как водится, было восстановлено охромевшей памятью на следующий день по кускам.

Кусок номер один: мы сидим опять на киллфишевском диване и пьем киллфишевское пиво из двух пластиковых бутылок.

Два: Янка целует меня в щеки.

Три: мы танцуем танго под «Биттлз», и я падаю на Янку. Мы лежим на холодном полу, ржем и не можем встать.

Четыре: мы мечемся среди ларьков и наконец оседаем в какой-то шаверме, где угощаем двух теток пивом. Первая тетка постарше и хохотушка. Вторая тетка моложе, вся избитая и похожа на местную шалаву. Янка гладит ее по голове и приговаривает: «Бе-е-едьненькая ты моя…»

Пять: с нами сидит Алена. Смотрит прямо перед собой, ее ноздри раздуваются от гнева.

Шесть: я зову теток к себе в гости. Мы едем в такси. Но как только заходим ко мне, побитая выдает истерику и убегает на улицу. Хохотушка устремляется вслед за ней.

Пуск: я падаю в мертвый сон. Последнее, что я успеваю подумать: «Тетки — ладно. Зато я не притащила никаких мужиков. Мои установки начинают работать».

26:63 Семейная пара

Через год я опять оказалась в Ключах. Мама обижалась, что я совсем не бываю дома. «К этому своему приехала», — говорила она. Я отнекивалась, а сама в это время озабоченно натягивала чулки. «Сестру хоть навести, не обижай! — кричала мама мне вдогонку. — Она по тебе так скучала!» А я уже стучала каблуками по лестнице, выбегала к остановке, где меня ждал Коваленко в башмачке. Ангелина опять гостила в Красноярске.

Я запрыгивала на переднее сиденье, теперь уже совсем привычно. Хватала Коваленку за ширинку и поглаживала через джинсы. Коваленко еле сдерживал улыбку, но вел машину сосредоточенно. Очень быстро мы выезжали за город. Справа тянулась обмелевшая Томь, слева пестрило от осенней листвы. Всякий раз мне хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась, и я просила Коваленку свернуть куда-нибудь и покатать меня по окрестностям. Мы сворачивали и неслись в другую сторону, выходили, собирали грибы в полиэтиленовый пакет, покупали арбуз у дороги. Или останавливались у Басандайки, резво бегущей по выступающим камушкам. Коваленко брал меня за руку и переводил на другой берег, поперек течения. Я наклонялась к воде и пробовала ее рукой. Басандайка всегда была ледяной. Потом мы возвращались к дороге на Ключи.

Три недели пролетели незаметно. Август подходил к концу. Дома у меня уже была собрана сумка, и меня вовсю точила тоска.

Вдень перед расставанием мы сидели с Коваленкой на кухне. Он разделывал мне муксуна, отрезая по маленькому кусочку и отправляя мне в рот. Я такой рыбы никогда не пробовала.

— А ты? — спрашивала я из вежливости. Жирный муксун таял во рту, и отказываться не хотелось.

— Я еще наемся… этих муксунов… А тебя кто еще так накормит в этой жизни?

Я проглотила, закашлялась и уставилась в окно. Из коваленковской кухни виден высокий забор. За ним трепетали деревца под первыми порывами осеннего ветра. Я поежилась.

— Почитай мне стихи, что ли, — попросила я и поглядела на часы, висящие у входа: Коваленко собирался встречать жену на вокзале.

Он присел на табуретку и стал читать.

Бушует август. Лисья морда осени

коварно промелькнёт то там, то тут,

но ещё скулы летом перекошены,

глаза по-летнему всё ищут и всё ждут.

У меня внутри закручивалась какая-то пружина. Коваленко продолжал. Читал он хорошо, как чтец, не тараторя и говоря так просто, как если бы это была проза.

Ещё горит надежда на безумие.

«Прощай, любовь…» — не прав ли Беранже?

Но вот сентябрь. К добытой летней сумме

нам не добавить ничего уже.

Ах, милая! Не рано ль мы забросили

попытки навсегда сойти сума?

И тычется мне в душу морда осени,

а там, я чувствую, — давно уже зима.

Пружина раскрутилась и подкинула меня, я вскочила и неловко уткнулась Коваленке в шею, подавляя детские всхлипы.

— Ну тихо, тихо, — гладил он меня по голове, — ладно, ладно…

Я вытерла слезы. Коваленко сбросил посуду в раковину. Женских рыданий он терпеть не мог и всегда в таких случаях терялся. Переводил разговор на другую тему.

— Всё, — приговаривал он, — всё-всё-всё-всё-всё. Пора! Там уже красноярский поезд подходит.

И тут у меня в голове что-то замаячило. Красноярский поезд, Красноярск. Но при чем тут Красноярск, я о нем ничего не знаю. Я в нем никогда не была. И вдруг я вспомнила. Наш «Пергам» приглашали на красноярскую книжную выставку. И условия были какие-то заманчивые…

— А что, если… слушай, — начала я осторожно. — А что, если я приеду в Красноярск в командировку? На выставку? Ты смог бы приехать тоже?..

— Да легко! — воскликнул Коваленко, и лицо его озарилось. — Какая же ты у меня умница.

— Ангелине своей скажи спасибо. Я бы сроду про этот Красноярск не подумала.

И я опять посмотрела на часы. Только уже без прежнего ужаса.

…После отпуска я разузнала о выставке и доложила Алисе Александровне. Она подумала-подумала и сказала:

— А что? Пора расширять горизонты!

— Покорять Сибирь! — воскликнула я и бросилась звонить Коваленке.

Волновалась я ужасно. Обзванивала гостиницы в квартирах и бронировала какие-то адреса, висела на телефоне и не находила себе места.

Наконец я села в самолет и перенеслась в другой часовой пояс. Было это поздней осенью, и в красноярском аэропорту уже мела поземка. Я прилетела в пальто и пожалела, что не в дубленке. Шапку я и вовсе забыла впопыхах. Выходя из самолета, я намотала на голову шарф.

Коваленко в красной куртке маячил в реденькой толпе встречающих.

— Привет, матрешка! — Он, как всегда, сграбастал меня и вжал мои очки в щеку.

Мы поспешили к автобусу и отправились из Емельяново в город. Ранним утром было уже по-зимнему темно, и в автобусе не зажигали огней. Может быть, экономили электричество. Люди дремали, откинув кресла. Мы сели позади всех.

У меня внутри набегали какие-то волны, неровно и неритмично. Прижаться поближе мешали одежды. Я просунула руку Коваленке в рукав и стала водить пальчиком по внутренней стороне его руки. Коваленко выдернул мою руку и направил к ремню на брюках.

— Давай? По-быстренькому? — шепнул он.

— Не, ты чё… Люди же…

— Спят люди.

— Нуты экстремал! — засмущалась я. И продолжать не решилась.

В городе я оглядывала высокие сталинские дома. Публику в троллейбусе, куда мы вскочили наугад. Коваленко не боялся заблудиться.

Дом на улице Мира оказался старый, каменный, трехэтажный. В подъезде враскоряку висели почтовые ящики, некоторые погнутые и раскрытые. На нашей площадке стояло пианино.

— Оба-на! — обрадовалась я. — Я могу сыграть этюд на тему Паганини.

— Давай, Паганини, звони в дверь. Есть там кто живой?

На пороге нас встретила потрепанная тетенька-горничная. Провела нас по помещению. Я, сбросив сапоги, закружилась от восторга. Комнат оказалось целых две! Балкон выходил на оживленную улицу. К нашим услугам были два дивана и куча теплых одеял, старинное зеркало до потолка. Телевизор, гудящий холодильник и белая роза в вазе.

— А кому роза? — опешила я.

— Тебе! — рассмеялся Коваленко.

Горничная тем временем пересчитывала деньги и докладывала начальству по телефону:

— Ara, все в порядке. Семейная пара. Да. Приличные люди.

Когда дверь за ней закрылась, я толкнула Коваленку в бок:

— Семейная пара!

— Молодожены! — закричал Коваленко.

И мы отправились исследовать диваны. На медовый месяц у нас было отпущено пять дней.

Коваленко сбегал в магазин и купил каких-то незатейливых продуктов: макарон, сыру, хлеба.

Я принялась осваивать пространство. Вымыла полы, заглянула во все шкафы и тумбочки. Разложила припасы в холодильнике. В шкафах оказалось пусто, и наших вещичек никак не хватало, чтобы заполнить все эти трюмы.

Взяв кастрюлю и задумав сварить макароны, я неожиданно впала в ступор. Оказалось, что до этого я никогда Коваленку ничем не кормила. Это он меня кормил. В Ключах я уже давно чувствовала себя как дома. Но на самом-то деле была в гостях. Мне и в голову не приходило схватить Ангелинину сковородку и затеять обед.

В то время мне никакие фаршированные перцы даже не снились. Я медленно надрывала упаковку макарон и размышляла: это надо их бросить в кипящую воду или в холодную? В кипящую или вхолодную? Нет, я, разумеется, тысячу раз до этого варила макароны. В Питере я только и делала, что варила макароны. Ну, могла еще приготовить суп из сайры. Устроить салатик из крабовых палочек. Только все это я делала на автомате, а тут от торжественности момента напрочь отупела. Мне предстоит кормить Коваленку! Положить ему в тарелочку порцию и пригласить к столу.

Я чуть не разревелась от досады и стала кипятить воду. От кастрюли я не отходила. Затем стала сомневаться, а готовы ли эти чертовы макароны. Сколько минут они должны вариться, мать их за ногу? Для верности я помешивала их до тех пор, пока они не стали превращаться в липкий ком. Уф!

— Я их, кажется, переварила… — пожаловалась я сама на себя.

— Хоссподи, Танька, да мне это решительно все равно!

— А как же — это?.. Путь к сердцу мужчины? — выспрашивала я, бросая масло и тыкая вилкой в ком.

— Да я терпеть не могу, когда женщины готовят. Всё это… мещанство какое-то… Баба у плиты…

Мы позавтракали и собрались по делам. Входная дверь уперлась в пианино. Пока мы спали, кто-то двинул его в нашу сторону. Мы со скрежетом толкнули его обратно и подперли соседскую дверь.

Коваленко навестил дочку, а я торчала на стенде, как стойкий оловянный солдатик, и продавала книжки. В середине дня забежал, прихватив с собой красноярских поэтов. Представил меня как свою барышню. Я сделала книксен и покраснела. Поэты оказались какие-то задрипанные, в растянутых свитерах и очках с чудовищными диоптриями. При этом некоторые были моложе Коваленки на несколько лет. Я отметила, что мой Алексей Николаич на их фоне еще очень даже ничего.

Коваленко был не чужой в этом городе. Он давно публиковался в местном толстом журнале и дружил с писателями.

Вечером мы отправились в Дом кино на поэтический поединок. Не участниками, а зрителями. Было людно. Задрипанные поэты заняли столик в дальней части зала. Ведущий замахал табличками с намалеванными на них цифрами и закричал:

— Кто хочет оценить работу наших поэтов?

— Мы хотим! — крикнул Коваленко и вскоре разложил на столе оценки.

Сначала выступали графоманы и томные барышни в черном. Потом подтянулись молодые и нахрапистые, с ними стало поинтереснее. Коваленко выбрасывал руку с оценкой быстро и высоко, почти не задумываясь. Перед каждым разом я мысленно себе говорила: «Пять баллов!» Или: «Ну это троечка с минусом», «Два без разговоров». И Коваленко выбрасывал вверх пять, три, два…

Полетели дни.

По городу мы почти не гуляли, после выставки спешили домой и всякий раз обнаруживали пианино подпирающим нашу дверь. Так продолжался немой диалог с соседями. Дома мы забирались в дальнюю комнату, которую выбрали спальней. Там у нас всегда царил полумрак. Коваленко засыпал первым. Это у него тогда очень легко получалось, не было никакой бессонницы. Договорит что-то — и все, как будто его выключили. Уже слышно ровное дыхание, но такое тихое, что я порой пугалась и приподнималась на локте рассмотреть, дышит ли.

А я лежала, привыкая к темноте, и думала о квартире. О том, что она чья-то и ничья. Что сюда приезжают самые разные люди — может быть, командированные. Может быть, путешественники. Может быть, случайные любовники снимают ее на часы или сутки. И сминают эти самые простыни, засыпая на колючей обивке, не в силах поправить белье.

Вдоль дивана у стены тянулась труба отопления, каких ни в Питере, ни в Томске я не видала. Такая труба обогревала бабушкин деревенский дом — в ней нагревался воздух, идущий от печки. Я прикладывала к ней руку и слушала, как за стенкой храпит дедушка. Это убаюкивало.

В последнюю ночь я нарочно стала представлять, как будто я у бабушки, потому что уезжать не хотелось и думать о завтрашнем дне не хотелось, а спать не моглось, потому что сон ускорял наступление утра.

Собирая сумку, я зачем-то сказала:

— Может, мне переехать в Красноярск?

— Да туттебе работы никакой нету, вот в чем беда, — откликнулся Коваленко.

— Я тоже так подумала, — вздохнула я и стала сматывать колготки.

…Коваленко отправился на званый ужин к дочери, а мне предстояло провести одной в квартире несколько часов до самолета. Хотелось выпить, но я побоялась, что если выпью, то никуда не улечу.

Это были часы пытки.

Я сидела под тикающими часами за кухонным столом и тупо смотрела на клеенку. И все это вертелось в голове. Его ласки все еще как будто скользили по моему телу, я как будто была покрыта отпечатками его пальцев, вся пропитана его спермой. Вот наш дом, который я успела полюбить за пару дней: такая родная уже кухня, вот тут еще час назад наспех ужинали, осталась доска с хлебными крошками… А теперь никого и ничего, и дом не дом, собирайся, иди, едь, лети, убирайся, декорации распадаются… И еще несколько месяцев без Коваленки.

Дайте! — кричало все внутри меня. Подайте! Немедленно! Сейчас! Я не хочу так мало! Я хочу чтобы всегда! Чтобы навсегда! Я не могу без!

И вот в тот поздний вечер я написала ему письмо, с банальными кляксами слез. «Я люблю тебя, — писала я, — я люблю тебя, Алексей Николаич».

До этого мы никогда всерьез не говорили о нашей любви. Только шутейно.

Я завернула белую розу в газету и увезла к себе в Петербург.

29:66 Nobody loves me

Летит лето, за окном волейболисты стучат мячом. Иногда мальчишки подходят к моему подоконнику и с любопытством меня разглядывают. Наконец самый смелый говорит: «Дайте водички попить!» И я выношу кипяченую воду, налитую в коваленковскую зеленую кружку. Пусть попьют, мне не жалко.

На работе застой, как всегда в летнюю пору. Незаметно пролетела неделя от понедельника до пятницы. Пятницы!

…Сегодня мы провожали Надю. Надя вышла замуж за американца и улетает за океан. Мне грустно.

Я нарядилась в коротенькое французское платье, которое мне подарила Наталка. Навертела на шею шарфик: сгодится для ресторана. Мы встретились на Малой Конюшенной в «Мама Рома»: я, Надя, Алиса Александровна и Илья. Поднимали тосты, шутили и желали Наде всяческих благ. У метро я ее поцеловала в щеку и чуть не разрыдалась.

А в желудке болталась порция вина, и организм уже требовал добавки.

Позвонил Федька:

— Ну что, красавица, где болтаисся?

— Надю провожали. Иду домой пешком.

— Давай ко мне, я в шаверме на Техноложке.

— Жди.

Я пересекаю Сенную и лоб в лоб сталкиваюсь с Егором. Мы с ним учились в Мухе и жили в одной общаге. Но когда студенчество отшумело, потеряли друг друга из виду. Давненько не видались.

— Танюш!

— Егор! Ты тут работаешь?

— Ara. А ты?

— А я живу. Давай на недельке встретимся, идет?

— Ну-ну-ну. Я тебе позвоню.

И я несусь дальше.

Федька сидит в душной шавермеуже раскрасневшийся.

— Обалденно выглядишь, подруга! — аплодирует он.

— Да ладно, — тяжелею я и бухаюсь на диванчик в рваной обивке.

Мы привычно выдаем друг другу отчет о прожитых днях, восклицая: «Да ладно!» — «А он?» — «А ты?» В итоге, догоняясь пивом, достигаем того состояния, когда сам черт не брат. Федька провозглашает:

— В клуб!

— В гей? — расстраиваюсь я.

— Ну а куда еще?

Дело в том, что я дважды ходила с Федькой в гей-клуб. Но меня там обижают. Как? Ну вот как: выхожу, например, на танцпол. Танцую. Пристраивается ко мне какой-нибудь парень. Вроде как приплясывает. А на самом деле передразнивает. Я сворачиваюсь и бреду к столику. Ну что мне там ловить, в самом деле? Обижают.

— Давай, Федя, поступим так. Поедем до твоего клуба. Только я пойду не туда, а в «Грибоедов». А потом созвонимся и домой поедем вместе.

— О'кей, — говорит Федька. И мы выходим ловить такси.

Уже утренний час, народ расходится из клубов, а мы только-только на подходе. Федя оставляет меня на Разъезжей. До «Грибоедова» недалеко. Однако я верчусь по сторонам и в упор не понимаю, куда мне нужно пойти. Вот, кажется, туда. Я вышагиваю целый квартал и понимаю, что «Грибоедов» провалился сквозь землю. Я поворачиваю обратно, но и там его не вижу на горизонте. Чертовщина какая-то. Это ж сколько я выпила?

На крылечке курит какой-то парень. Я хватаюсь за него как за соломинку:

— А вы не подскажете, как пройти в «Грибоедов»?

— Подскажу. Только вас в таком состоянии туда не пустят.

Но меня пустили.

Я спускаюсь на нижний этаж, нотам пустовато. А! Наверху должно быть веселее. По перильцам, по перильцам… И вот я наверху. Оглушительная музыка. У стойки допивают последние напитки красавицы в открытых платьях и их шумные кавалеры.

У меня кавалера нет. У меня вообще никого нет. Я вообще одна на белом свете.

— Пива! Пожалуйста. — Тяну бармену купюру.

Утыкаюсь в пиво и понимаю, что сесть-то я села, а подниматься будет гораздо тяжелее. И вообще, если честно, очень хочется спать.

Я оглядываюсь. И сразу вижу Его. Высокого, Темноволосого и Кудрявого. Ну нет, нет-нет-нет, я сама ни к кому подходить не стану. Ни за что. И я утыкаюсь обратно в свое пиво.

Через несколько минут Кудрявый подсаживается ко мне, преодолев расстояние в одну высокую табуретку:

— Я Юра. Хотите моего коктейля?

Юра. Надо запомнить, чтобы не переспрашивать потом тридцать раз. Юра. Никаких ассоциаций.

— Я Таня. Давайте.

Я тяну через соломинку что-то крепкое.

— Не. Лучше пиво. Хотите пива?

— Давайте.

Юра. Юра? Да. Таня? Да. А сколько вам лет? Тридцать три. А вам? Двадцать девять. А можно на «ты»? Можно. Что ты делаешь, Юра, в такой час в «Грибоедове»? А я с другом ходил на «Зенит». Ты болельщик? Я так далека от футбола… Нет, я за компанию… А потом мы пошли в клуб «Папанин», идиотский клуб вообще… А я с другом геем сидела в шаверме. А потом он пошел в гей-клуб, а я не пошла, я пошла сюда…

Таня, дай примерить твои очки. На! Тьфу, умора. Мне в таких лучше видно, это не для понта. Друзья дразнят меня хипстером… Кем ты работаешь? Я редактором. А я программист. О, о. И еще медтехника… Что медтехника? Да ничего, потом расскажу. Ну расскажи сейчас, и вообще, где живешь, как живешь… С мамой я живу. А ты? А я одна на Пряжке снимаю… Я в тебя практически влюбился! Да ладно? В такую пьяную?

Музыка обрывается.

— Дамы и господа! Клуб закрывается! — выкрикивает бармен и гасит над стойкой свет.

Мы с Юрой сидим на улице, на бортике у «Грибоедова».

— Давай поедем к тебе, — предлагает он.

— Давай поедем ко мне. Только без этого всего… Давай сначала поспим, а потом подумаем, как жить дальше…

— Без вопросов.

Высокий, кудрявый, темноволосый. А про книжки-то я не спросила!

— Ты каких писателей любишь?

— Павича. «Пейзаж, нарисованный чаем».

— Ух. Я только «Хазарский словарь» читала… А ты ходил к кондитерской?

— Что за кондитерская?

Я объясняю, как Павич сводит одинокие сердца. Прочитав книгу, каждый мужчина и каждая женщина идут к кондитерской на главную площадь города. В первое воскресенье месяца или что-то вроде этого. Я бы, говорю, пошла, да нету нас на главной площади кондитерской…

— Я вообще такого не помню, — признается Юра.

Уже неприлично светло, когда я распахиваю свою дверь и приглашаю Юру. Извиняюсь за свой подвальный дух. Но он — нет, говорит, ничего не чувствует, все очень хорошо. Я наливаю чай и спрашиваю про маму, не волнуется ли мама за тридцатитрехлетнего сына. Нет, говорит Юра, нет. Да и я не всегда жил с мамой. Развелся когда, тогда переехал обратно… Был женат? Да. А детки есть? Нет деток. А ты была замужем? Была. Почему развелась? Ну, пил мой муж много… Но это все в прошлом. Так я недавно жила с мужчиной, у нас ужасная разница в возрасте. Сколько? Тридцать семь. Ни фига себе, это слишком. Он вернулся к жене. Когда? Да уже не имеет значения.

Впервые с момента отъезда Ковалена я раскладываю наш — наш! — диван, расстилаю постель и засыпаю под боком утемноволосого кудрявого мужчины. Его зовут Юра. Он программист. Любит Павича. Ему тридцать три. И он не женат. И «Я в тебя практически влюбился».

Спали мы в полной темноте, выключив все лампы и опустив жалюзи. Я просыпаюсь оттого, что Юра ворочается и часто дышит.

— Ты чего там волнуешься?

— Да нет, это я так всегда дышу, из-за сердца.

Тогда начинаю волноваться я. Не то чтобы похмелье, но проспали мы часа два, ни туда ни сюда. Где мой сон? Где же мой сон?

Я встаю и начинаю слоняться по квартире. Прибираю разбросанные вчера вещи. Завариваю чай. Потом отправляюсь в душ. Без душа с утра я не человек.

Жизнь понемногу налаживается. Я чиста и уже почти бодра. И у меня в постели кудрявый Юра. Однако Юра ли? Меня одолевают сомнения, я чувствую неуверенность и стараюсь избегать обращаться к нему по имени. Но зато я помню, что он, Юра или не Юра, совершенно свободен, и мы никому ничем не обязаны, и сегодня выходной, и мы можем себе все позволить. А потом, наверное, пойдем гулять. Да, обязательно надо пойти погулять по Пряжке.

Этот странный момент, когда двое лежат под одним одеялом и придвигаются друг к другу по миллиметру, боясь отпора и делая вид, что просто устраиваются поудобнее и касаются друг друга случайно. Этот момент, когда дистанция сокращается и уже нет возможности притворяться, что это вышло не нарочно. Когда сталкиваются запахи и тепло тел, и двое опознают друг друга: свой? чужой?

Мне кажется, что Юра свой. Но от страха я, как всегда, каменею и никак не могу отдаться страстям, которые ведь где-то там бушуют и плещутся и так настойчиво просятся наружу.

Юра кладет мне на талию руку — и в ней я тоже не чувствую никакой уверенности. Такой тридцатитрехлетний Юра, он же должен быть опытным, должен смело хватать девку за жопу и вытворять с ней все что угодно. Я смотрю на его лицо сбоку, вблизи. Волны волос и точеный нос, серые глаза с прищуром, с таким прищуром, как будто человек не решается посмотреть в полную силу. Как будто он подглядывает за окружающими, но не хочет себя обнаружить. Чтобы его не спросили: а ты тут кто? а ты тут зачем? а ты вообще какого мнения?

Почему-то мне начинает казаться, что он меня моложе. Значит, это я должна проявлять свой опыт. Но куда делся этот сраный опыт? Почему все так неловко и неуклюже? Я целую Юру глубоко и взасос, но его язык не заполняет весь мой рот, как коваленовский, и я чувствую себя болтающейся в безвоздушном пространстве. Я прижимаюсь к его бедру и нерешительно кладу руку на член. Ну, теперь уж отступать некуда.

— Ю… Юра? — шепчу я и поражаюсь детскости своего тона.

— Да.

— А как мы предохраняться будем?

— Я вот тоже об этом думаю. У тебя есть что-нибудь?

— Презерватив. Один. Только я им пользоваться не умею.

— Это как та к?

— Ну… не умею его надевать.

— Да я сам.

Я выпрыгиваю из постели, захватываю из коридора аптечку и вытряхиваю содержимое на стол.

— И фарматекс.

— Это что такое?

Ну, думаю, тут я реабилитируюсь. С презервативами у меня на самом деле никакой дружбы никогда не было. Как-то не складывалось. А фарматекс мне открыл Коваленко. И я читаю Юре вводную лекцию.

— Это свечки такие. Одна свечка на один акт. Действует четыре часа. Но если много свечек напихать, тогда взбивается пена…

— Пена? — Юру это начинает забавлять. И он берет презерватив.

После этого я совершенно цепенею. Надо бы выдохнуть лишнее и ухнуть в вожделение. Вместо этого у меня в голове включается какой-то комментатор, и все дальнейшее я вижу как репортаж с места событий.

Всё не так. Член у Юры небольшой, весь помещается в мой рот. Юра щиплет меня за грудь, вместо того чтобы ласкать ее влажными пальцами. Юра входит в меня очень скоро и кончает очень быстро, успевая прошептать: «Я больше не вытерплю…» Кончает он тихо, что для меня всегда подозрительно. Сама-то я обычно ору как резаная. Потом мы меняем позы. Юра сажает меня сверху и, не чувствуя во мне вдохновения, двигает мое тело вверх-вниз, как неодушевленный предмет.

Ах, ну почему все так глупо. После того как у подушки валяются пять опустошенных оболочек от фарматекса, я задумчиво мастурбирую, введя Юрины пальцы себе во влагалище. Издаю победный крик.

Юра шепчет:

— Волейболистов не распугаешь?..

«Баскетболистов», — думаю я. И мы проваливаемся в сон.

Просыпаюсь я раньше Юры. В ноутбуке тихонько играет радио «Серебряный дождь». Юра поставил перед сном. Мне нравится.

Я лежу, искоса поглядываю на спящего, и улыбаюсь. Мне хочется подскочить и исполнить дикий танец в знак преодоления тоски и одиночества. Ведь у меня же Юра теперь есть!

И ведь так интересно, так интересно ведь, что будет дальше. Может, так. Какие-нибудь гуляния. Вроде кино и велопрогулок. Да, мы поедем на великах куда-нибудь за город.

Или нет. Может, всяких таких не нужно уже предисловий. Может, Юра переедет ко мне? А не будет ли ему тут тесно и душно? А если будет, мы, наверное, снимем что-нибудь попросторнее. И когда он познакомит меня со своей мамой? А когда я скажу своей?

Мне хочется схватить телефон и написать маме, что я наконец встретила настоящего и порядочного. И молодого. И программиста, а не поэта. И еще что-то там с медтехникой… Что?

Ну и… ничего же, что не сразу все, как хотелось бы. Просто говорить о сексе почему-то сложнее, чем раздеваться. Это ничего, мы же узнаем друг друга поближе — и станем говорить.

Из ноутбука доносится «Nobody loves me» «Portishead». Я вскакиваю голая и прыгаю к ноутбуку.

— Ты чего там? Выключить хочешь? — просыпается Юра.

— Да нет. Погромче сделать. Я люблю эту песню.

Я забираюсь обратно в постель, придвигаюсь к Юре, подпираю голову руками и спрашиваю:

— Расскажи наконец о себе побольше. Я же ничего толком не знаю!

— Что тебе рассказать?

— Ну что там про медтехнику.

— Ничего там про медтехнику. У тебя цитрамон есть?

Я нехотя выползаю обратно к столу:

— Есть.

Юра садится на постели и трет виски руками. Я несу ему зеленую кружку с водой.

Юра оглядывает комнату, как будто впервые ее увидел. Блуждает взглядом по карте Питера. Эту карту я Ковалену дарила на день рождения, чтобы он изучал город. Смотрит на мою тумбочку с книжками:

— А кисточки чьи?

— Мои, чьи же еще.

— Ты что, рисуешь? Покажи.

— Тебе интересно? — для порядка спрашиваю я и лезу под диван.

Конечно же ему все должно быть интересно обо мне. Как и мне о нем! Выдвигаю пыльную папку и достаю из нее картинки одну за одной — иллюстрации, наброски…

Юра листает и приговаривает:

— Ни фига себе. А еще меня просишь рассказать… Атут вон что…

Остаток вечера Юра листает книжки «Пергама», спрашивая, как я вычитываю английские тексты. Сидит в Википедии и читает про Томск. Про мой родной город, стало быть. Потом разворачивается лицом к карте и битый час бормочет себе под нос:

— Веселый поселок… Прикольное название… Щемиловка… Шушары…

Я показываю ему, где я работаю, где я жила раньше. Оказывается, что Юра жил на той же улице, где Мухинская общага. Я взбудоражена:

— Представляешь, да? Мы ходили по одной и той же улице! А вдруг мы видели друг друга? А?

Юра пускает дым колечками и вдруг говорит:

— Ты извини, я тут завис немного. А вообще мне идти пора.

— Как? — не могу я взять в толк. — Разве ты у меня не останешься? Завтра ведь воскресенье?

— У меня дома дела.

Мое настроение портится. Я одеваюсь, складываю диван, собираю белье стопкой и сажусь, поджав ноги. Я смотрю на Юрин профиль и изучаю его.

Юра изучает карту.

Юра изучает карту и не чует, как внимательно я на него гляжу. А как можно это не заметить?

— Я тебя провожу… до остановки, — говорю я.

И мы выходим на Пряжку. И Юра не берет меня за руку. Ну почему же он не берет меня за руку? И еще это… это… что-то такое занозой — что? А, вот что. Ведь он не записал моего номера. Мы выходим на Декабристов. Юра спрашивает про здания. Я рассказываю. И Юра все еще не спрашивает моего номера. Мы уже подходим к Мариинке, где он хочет сесть в автобус. Сейчас он сядет в автобус — и уедет. Без моего номера!

Может, он просто забыл? Ну нет, так не бывает.

Я придвигаюсь к нему на шажок и говорю на ухо:

— Юра. А разве мы больше не увидимся?

В его глазах мелькает досада. Как будто я сказала что-то бестактное. Он рефлекторно отодвигается на тот же шажок, но его шаг шире.

— Просто мы же не обменялись телефонами… — опускаю я глаза.

— Ну запиши мой номер…

— Юра, если ты мне не хочешь звонить, то лучше сейчас скажи, сейчас…

— Ну почему не хочу? Я просто не знаю еще… Это же первое свидание… Разве бывает, что сразу и всё…

«Бывает! Бывает!» — колотится у меня в голове.

— Ты больше не хочешь?..

— Если, — говорит, — ты имеешь в виду далекоидущие планы, то у меня их нет… я и не собираюсь… у меня не те жизненные обстоятельства. Честно. Извини.

— Кошмар какой, — говорю. — Я все не так себе представляла. Я чего-то себе навоображала…

Зачем я тут стою? Чего я жду? Что я хочу объяснить?

— Что сейчас делать будешь, — вдруг говорит Юра, — когда придешь домой?

— Плакать, ясное дело.

— Ну, Таня, ну, зачем же плакать?.. — Юра опять хватается за виски.

— Я, пожалуй, тогда пойду.

— Ну да, ждать автобуса долго…

— Да не в этом дело. Просто знай… если бы я все поняла… я бы не стала…

— Ну, Таня, — говорит он с огорчением. — Ну и что теперь, даже поцеловать тебя нельзя на прощание?

Чмокнул куда-то в щеку. Стоит совсем чужой. И вдруг я вижу, что нижние зубы у него все кривые. А на радужной оболочке глаз — зеленоватых, а не серых — пятнышки вроде крапинок. И я вижутолько эти крапинки, крапинки, а не взгляд. Я отворачиваюсь и ухожу, медленно, а потом все скорее и скорее.

Ухожу, чтобы не разглядеть еще чего-то. Настоящего то есть Юру не разглядеть. Я не хочу, не надо, я и так уже все поняла, я поняла, поняла, поняла, поняла, поняла. Я поняла.

Когда в моей жизни громоздится одна нелепица на другую, я бросаюсь в соцопрос. Набираю номера друзей и дергаю их, излагая историю и причитая, почему же я по жизни такая овца.

Еще на Декабристов я звоню Федьке, а он ржет, не здороваясь, и сразу интересуется:

— Ну он хоть красивый?

Это я Феде успела отписать, что вместе мы из клубов не поедем. Типа, нашла я себе компанию…

— Краси-и-ивый! — завываю я.

— А член какой? Большой? У тебя там ничего не болит?

— У меня душа болит! Он меня уже бро-о-осил!

Пока я излагаю канву, дохожу до дома и Федькины комментарии слушаю, сидя на диване и нервически прикуривая сигарету.

Федька смеется и говорит:

— Слушай, подруга, что ты расстраиваисся? Нашла мужика хорошего, не бомжа с лавки… Ну не повезло на этот раз… Но видишь, можешь же… В следующий раз будешь осмотрительнее… Зато будет что вспомнить…

Мы прощаемся, и я начинаю ходить по комнате туда-сюда. Кто еще мне скажет ласковое слово? Набираю Кевича и пересказываю ей свои идиотские сюжеты.

— Вот я овца! Ну что я за овца! — ору я в трубку.

— Татьяныч, ну как бы тебе сказать помягче…

— Да овчина я настоящая!

— Честно говоря, — начинает Кевич, — я думаю, что у вас все могло бы быть. Только…

— Да ничего, в том-то и дело, понимаешь? Он и не собирался брать мой номер! С самого начала! Не собирался! А я овца!

— Это неизвестно. Он же тебе сказал: первое свидание… Видишь ли, мужчин нельзя пугать серьезными намерениями. Даже если они у них есть, им немедленно хочется драпать! Даже я это знаю! А ты чего?

— Ну а что мне было делать, если он уже не спросил? Оказаться легкодоступной? Или мечтающей о замужестве?

— Мужчины панически боятся ответственности, — объясняет Кевич, спокойно, как с кафедры, — парадоксально, но факт: лучше показаться легкодоступной. Чем мечтающей о замужестве…

— Ох, Кевич!

— Да никакой трагедии не произошло. Потенциал утебя есть. Видишь, можешь познакомиться с интересным человеком…

— Да уж, могу.

— Давай там не впадай в уныние! Твоя жизнь выруливает в новое русло! Так держать!

— Держу, — вздыхаю я и прощаюсь.

К вечеру мне все это уже кажется порядочным бредом. Щас, ага! Воттак вот вышла за околицу — и конечно же немедленно встречу молодого и красивого. С пакетом книжек. Моих любимых книжек, четко по списку. Прямо в кабаке, не отлипая от барной стойки. Держи карман шире. Разбежались все расточать свою любовь в мою сторону. И я тоже вся такая готовая и свободная, конечно же. Как будто и не было никакого Ковалена в моей жизни и в помине.

Я стелю постель на сложенном диване, выключаю свет и смотрю в темные углы, где паучки методично плетут свои паутины, сколько их ни сгоняй. Уснуть будет не так-то просто.

Постепенно мурашки, окутывающие все мое тело, собираются на затылке и отпускают, наваждение покидает меня, как дымок через трубу. Дымок кольцами. Как будто кто-то снимает с меня колпак. И я с удивлением обнаруживаю, что только сейчас протрезвела окончательно. Э, по ходу дела, я целый день была нахлабученная. Остатки хмеля бродили в крови, мешаясь с эндорфинами. А теперь вырубили громкость и остановили движение. Начинается тормозной путь.

Я шлепаю в коридор, достаю из аптечки оставшийся на донышке Коваленкин корвалол. Кажется, от него засыпают. Выпиваю терпкие капли и ползу обратно. Скорее бы завтра, скорее бы завтра, я в этом сегодня уже не могу. И незаметно я проваливаюсь в сон, опускаюсь на дно, вниз, по диагонали, полулежа соскальзываю в какие-то плотные слои.

…У меня есть два смутных ощущения, не поддающихся внятному выражению. Я иногда всерьез подозреваю, что это какие-то внутриутробные воспоминания, живущие в подкорке. Если загнать эти ощущения в деревянные слова, то получится примерно так. Любые впечатления от жизни делятся на два лагеря. В первом — мягкие. Обволакивающие. Это, конечно, те моменты, когда засыпаешь. Когда уютно. Когда сделал уборку. Когда гладят по голове. А еще когда кто-то берет мои картинки в руки. И говорит: «Круто!» Тогда мне кажется, что этот человек касается не бумаги, а меня самой, и мне становится так хорошо, как в крепких объятиях.

В чьих? Я думаю, что это память о материнской утробе. Там же наверняка было хорошо. И ничто не предвещало иного.

А в другом лагере — угловатое. Когда засыпаешь в незнакомом месте и рядом нет игрушечной мягкой собачки, которую мне подарила сестра. Нечего подложить под бок. И пусть подо мной тысяча перин, мне кажется, что в них булыжники, и изгибы моего тела не соответствуют рельефу окружающего. Вот оно, да: разлаженность рельефов. Они расходятся — в неслаженном сексе, в вымученных движениях. В момент, когда неизвестно почему просыпаешься среди ночи как будто на острых выступах, передергиваешь спиной, и сердце колотится. Я никогда не могу понять, проснулась я от тахикардии (и что, она у меня реально завелась?) или сердце забилось еще во сне, от страха пробуждения.

Остры углы — когда врешь или даже только собираешься соврать. Не гладит — если картинка равнодушно выпускается из чужих рук… Когда нападает тревога непонятно почему. И день-другой пытаешься припомнить, а что плохого произошло и чего нехорошего ожидаешь.

…И вот только я попадаю в кокон и перестаю думать и вращать в памяти свои дурацкие похождения, только-только в голове зазвучали какие-то бессвязные диалоги… Как внезапно я подскакиваю от грохота в коридоре. Хрупкий сон вымело на совок и выбросило куда-то далеко и надолго.

Что там? Кто там? Несколько секунд я прислушиваюсь к звукам, сжимая край одеяла. Может, я не заперла дверь? И кто-то зашел? И теперь стоит там, за стеной?

Фильм ужасов какой-то. Я не могу себя заставить подняться и заглянуть в коридор. «Шугань, Таня, — говорю я себе, — обыкновенная похмельная шугань. Встань и посмотри».

Я надеваю очки и сразу чувствую себя увереннее. Выглядываю. Тьфу, господи! Это рухнули полки. Полки, которые мы купили для коваленковских вещей.

— Блять, — шепчу я. Материться я начала именно так: себе под нос, шепотом, когда на ногу что-то упадет или ошпаришься кипятком.

Прошлой зимой мы ездили в «ИКЕА» и взяли две синие матерчатые колбасы с ячейками. Такие обычно вешают в прихожей для всяких щеток, обувных ложек и зонтиков. А мы туда сгрузили всю рыболовную амуницию. Ковален хотел прикрепить их в комнате, синие полки — на бежевые стены, возле бежевого дивана. Столик и табуретки у нас тоже… «под дерево». Я сказала, что давай-ка лучше в коридор, он, типа, «цвета морской волны». Под счетчик приделаем. А Ковален предложил повесить их прямо на счетчик. И мы просто перекинули через него дугу из связанных хлястиков. Полки повисли.

И вот теперь они грохнулись оттуда. И по всему коридору разметались шапки, меховые рукавицы. А вот красненький шарфик. Это я Ковалену дарила… Он не забрал… Ремни, стельки… Как это все туда умещалось?

Я связываю хлястики и перематываю их изолентой. Так надежнее. Водружаю конструкцию на место. Методично заталкиваю вещи обратно, одну за одной, расправляя их и складывая стопочками.

Иду в постель. Поворочавшись, опять отправляюсь в мягкое и уютное. И опять меня выбрасывает на каменный берег. В коридоре грохот и шелест расползающихся вещей.

— Блядь! — ору я, отшвыриваю одеяло и выскакиваю в коридор так быстро, как будто могу застать там виновника. Как будто кто-то меня разыгрывает. Передо мной прежняя куча.

Я не буду об этом думать сегодня, я подумаю об этом завтра.

Ну нет, это, значит, я проснусь завтра бодрая, а тут та кое безобразие. Нет, я все это приберу к чертовой матери. С остервенением я вплетаю в хлястики какие-то веревки от торта и вешаю полки уже на канат. Запихиваю шмотки кучами, рискуя оборвать все собственными руками.

Спать!

Спать!

Спать!

Ничего не желаю слышать!

26:63 Фармацея

Красноярск разбил привычное положение вещей. Мысль Коваленкина лихорадочно заработала. Значит, не только Томск, значит, можно и еще куда-то поехать, так? А повод?

Коваленко стал искать поводы. Они отыскались достаточно легко. Всё просто: дома чудаковатый супруг-поэт объявил жене, что решил развеяться и посетить столичные Переделкино и Комарове Поработать над стихами, приобщиться к легендарным пространствам. Как члену союза ему было положено льготное проживание в этих заповедных местах.

Ангелина Львовна, может быть, поволновалась, как не очень здоровый муж перенесет дальнюю поездку, но отпустила с богом.

И Коваленко взял билет до Москвы. Я тоже.

Я впала в ажитацию и вечерами писала ему длиннющие письма. И даже стала грешить стихами в Коваленкин адрес, чего со мною уже много лет не случалось.

В Переделкине мы оказались зимой. У Коваленки был маленький номер с одним окном, за которым наметало сугробы. Там он поджидал меня и уже начал новый стихотворный цикл.

Встретил меня на подходе, по пути от электрички.

— Только позвони сначала, — велел он до этого. — Сердце подготовлю.

И вот он, мой Коваленко, среди белого идет красной точкой, в алой своей куртке. Приближается. Сграбастал меня и, как всегда, вжал очки в мою щеку.

Гуськом по тропке дошли до Дома писателей. Не знаю, подготовил ли он сердце, а мое прыгало, как взбесившееся. Вот еще что-то новое нас ожидает. Вот еще один маленький дом на выходные: старый палас на полу, в углу раковина, у окна стол. Кровать с сеткой и диван. Я высыпала на диванчик свои нехитрые вещички — запасные трусы, ролик для одежды, духи…

— Хватит уже тебе там возиться, — торопил меня Коваленко.

Для начала мы выбрали кровать.

Потом диван.

Потом опять кровать.

Так проходил день.

Вечером мы валялись опять на диване, замотавшись в простыни. Было зябко, через окно сквозило. Тогда я предложила:

— Расскажи про своих женщин.

Достала блокнот и приготовилась записывать.

— Надо составить список, — пояснила я. — Для истории.

— Да я уж всех и не помню, — отмахнулся Коваленко.

— Ну как такое может быть? — недоумевала я. — Вспоминай.

И вот что навспоминал Коваленко.

До жены у него была только первая женщина — попутчица в поезде. Жена стала второй.

— Я десять лет — десять лет! — хранил ей верность, — воскликнул Коваленко.

— Это что, подвиг какой-то? — покривилась я.

— Конечно подвиг! Вообще ни на кого не смотрел, а именно тогда вокруг меня знаешь сколько баб увивалось?

— Ну и когда же ты первый раз изменил? Как это случилось?

Первой изменой был курортный роман с дикторшей грузинского телевидения. После того как этот порог был преодолен, дело пошло легче.

По мере того как Коваленко увлекался рассказом, я все больше и больше удивлялась своему герою. Мне даже стало как-то не по себе. Кого только не было в этом списке побед!

Были, например, такие пункты: Доктор философских наук; Жена милиционера; Баскетболистка; Девица о*уительной красоты; Мастер спорта; Докторша; Поэтесса; Медсестричка; Аспирантка; Девочка-алкоголичка; Казашка, заразившая лобковыми вшами; Москвичка; Еврейка; Секретарша; Подруга шофера; Афина Паллада с ногами-колоннами, сто килограммов; Уролог; Музыкантша; Девушка сына, Подруга жены, Фармацея…

— Фармацея? Это что такое? — споткнулась я.

— Ну, продавщица в аптеке. Мы туда с мужиками часто заходили, и я ей говорил: «Вот вы, девушка, такая симпатичная, вы мне нравитесь. Так и я вам, наверное, нравлюсь?» Три раза отказалась, а на четвертый согласилась.

Звучит как Одиссея, подумала я. Фармацея Алексея Коваленки по волнам жизни, путь вечно жаждущего поэта.

Дело происходило в разных декорациях: дома; на даче; в офисе; в сауне; в лодке; в ванне с водой; в самолете и даже в лаборатории с аэродинамической трубой.

Поражали меня такие сближения:

«11. Юлька из Кемерова; 12. Мама Юльки».

Или: «14. Зеленина из Новосибирска; 15. Подруга Зелениной».

«49. Жена Сергеева; 50. Любовница Сергеева».

А то и вообще: «80. Маруся в сауне, по рекомендации; 81. Валерия, подруга Маруси; 82. Подруга Валерии; 83. Подруга подруги Валерии».

Список венчали тридцать Лен, Надь и Наташек и десять одноразовых девушек, чьи имена затерялись в истории.

Меня мы записали под номером сто один.

Причиной разрыва Коваленко чаще всего называл «широкую пи*ду» или «извилистую пи*ду».

Тут во мне поднялось какое-то женское возмущение. Я скинула простыни, села на диване и завопила:

— Нет, смотрите-ка какой! Пи*да ему, видите ли, извилистая! Ты что, сам их бросал, что ли?

— Конечно, — подтвердил Коваленко. — Меня в ж-ж-жизни еще никто не бросал, — припечатал он, надавив на жужжащий звук. В этом определенно прозвучала гордость.

— Нет, я не понимаю, — сбавила я тон, но только так, чтобы набрать его потом опять, — я не понимаю. А как жена к этому всему относится? Она что, не в курсе? Хочешь сказать, что она все эти годы ничего не замечает? Алё!

— Нет, конечно. Я же ей не говорю. Я же умный. И хитрый.

— Скажи еще, что ты хороший актер и умеешь врать.

— Да ну как-то справлялся все это время.

— Коваленко! Ты гонишь, — вылупила я глаза.

Я много раз видела, как Коваленко лепит горбатого. Он звонил жене и говорил: «Я вот тут…» — и дальше следовала версия событий: «с мужиками в офисе»; «встретил Богданова»; «зашел в магазин выбрать телевизор». И всегда это звучало на полтона выше его обычного тембра.

И как, думала я, жена, которая прожила с ним всю жизнь, могла десятилетиями не замечать этой вакханалии? Зная его как облупленного?

Как можно не заметить в своей квартире чужую женщину? Женщина всегда оставит следы: по-своему заправит постель, по-своему переложит мыло на полочке. По-своему помоет посуду и расставит ее обязательно в каком-то непривычном порядке. Кроме того, женщина пахнет. Женщиной.

Наверное, все дело в том, что Ангелина давно не занимается уборкой. Коваленко нанимает горничную, и горничная раз в неделю драит сантехнику, вытирает пыль и гладит белье. Вот она-то в курсе всех секретов, наверное, когда выгребает из-под кровати чужие волосы, например. А в Ключах ковры пылесосит сам Коваленко и тогда, вероятно, заметает все следы.

— Нет, ну я не понимаю. Нуты приходишь домой после свидания — оттебя же пахнет ее телом, ну, духами в конце концов…

— Да ну господи. Это все было в основном в девяностые, бизнес. После дел с мужиками в сауну, то-сё. Выпивали. Она и не говорила ничего, понимала, что выпивка тоже входит в круг обязанностей. В сауне-то все дела и решаются… Приходил поздно, все уже спали. И я сразу в душ.

— В душ. И что? И твоя жена не заметила сотню женщин? Ты, кажется, говорил, что она у тебя умная.

Коваленко завертелся. Кажется, его уже утомил этот разговор.

— Ну некоторые случаи всплывали. Но я говорил: не пойман — не вор. Вот была у меня соседка. Я к ней ходил. Жена что-то почувствовала. Туда, сюда. Пошел вроде в магазин, а из подъезда не выходил. Она к соседке. Стучится.

— А ты?

— А я по пожарной лестнице вниз спустился и пошел в магазин.

— И что тебе жена сказала?

— Выразила подозрения. А я ей: «Ты что, совсем с ума сошла?» У нее же не было доказательств.

— И так-таки она тебя ни разу не застала?

— На бабе — ни разу. Один раз пришла в гараж, а мы там с мужиками, я стою Машку обнимаю.

— А она?

— А она прошла через весь гараж и залепила мне пощечину.

— И дальше?

— Ничего дальше. Спать я с ней перестал, вот что дальше. Раньше-то я и с ней, и с другими. А после того — все, как отрезало. Не могу я спать с женщиной, которая меня по лицу ударила. Да еще и при мужиках.

Гордец!

Я спрыгнула с постели и взволнованно заходила по комнате. Мне вдруг понадобилась дистанция.

— И скажи мне, пожалуйста. Тебе что, не стыдно? Ты не считаешь себя виноватым?

— Нет, — рявкнул Коваленко, и в его глазах завертелись какие-то бесовские искры. — Я же ей не говорю!

— Ты что, считаешь, что ты ее так бережешь?

— Естественно! Я живу с ней, я зарабатываю деньги, я поднял двоих детей. Квартиру нажил, дачу. Что еще надо?

— Блядь, это цинизм чистой воды, Леша! Бережешь… — Я криво усмехнулась. — Заботливый какой. А любовь? А ты не думаешь, что это тебе ее расхотелось, а ей тебя — нет?

— Да, наверное, — сник Коваленко. — Она мне как-то даже сказала, что курить начала потому, что… ей не хватало моих поцелуев.

Меня пробил озноб. Я представила их вдвоем, на кухне, например. Цедят вечерний чай. И эта светловолосая женщина говорит:

— Знаешь, Леша… а ведь я…

Он выслушивает, откашливается, ставит чашку в раковину и говорит тем самым чуть завышенным и веселым тоном:

— Слушай, сегодня у Веллера такой пассаж вычитал… Где он тут? — И уходит в другую комнату как будто отыскивать книжку.

Светловолосая женщина включает вытяжку над плитой, берет пачку, закуривает сигарету и отворачивается к окну.

Я накинула на плечи покрывало и подытожила: — Леша, мы с тобой преступники, вот кто.

— Никакие мы не преступники. У нас с тобой настоящая любовь. И чтобы я больше не слышал этой ерунды! — У Коваленки пресеклось дыхание, как будто поток возмущения перекрыл клапан и бился где-то на выходе, не давая дышать ровно.

Так мы в первый раз поругались по-настоящему.

Ночью стало душно, я то наматывала на себя одеяло, то сбрасывала, и в конце концов забылась тревожным сном. Коваленко вставал, шуршал какими-то пакетами при ночной лампе. Сквозь сон меня брала досада: почему он шумит и не гасит огня? Ну мешает же спать…

Утром Коваленко первым делом измерил давление.

— У меня ночью под двести подскочило, — сказал он.

— Миленький, — бросилась я к нему, — миленький Коваленочка, прости меня. Я дура, дура, — причитала я и гладила его по голове. — Я больше никогда не буду с тобой так говорить. Ты хороший, хороший, а я просто дура.

— То-то же, — опаял Коваленко и шмыгнул, как обиженный ребенок.

Я всегда ратовала за выворачивающую откровенность. Килограммы писем, написанных на бумаге, на салфетках, на вырванных из Джойса форзацах или набранных на клавиатуре, давали ему исчерпывающие ответы на любой вопрос обо мне. Мои фобии, мои проблемы с родными и самоопределением, с алкоголем. Мои случайные связи… Все это нефильтрованным потоком лилось на него долгие годы.

Но вот я задаю ему прямой вопрос и не получаю прямого ответа. Я настаиваю и добиваюсь правды, пытаюсь вывернуть его наизнанку. Но Коваленко сворачивается, как улитка. И попробуй его оттуда выманить и добиться честного ответа. Пока будешь стучать по панцирю, у него подскочит давление и случится что-нибудь страшное. Я оказалась в ловушке.

Но я знала, что он соврал про жену.

Что на самом деле ему стыдно.

29:66 Ольгино

Утром я отправляюсь к Саше в Ольгино. Что касается загородных прогулок, вообще я не фанат. Леса, поля — это все прекрасно, только если рядом есть душ и отопление. Все-таки я городская вошь. От Коваленки у меня осталась палатка, стоит за тумбочкой в углу. Он ее на себе привез, да и чего он только с собой не привозил… потом эти вещи катались с ним туда-обратно — помимо тех, что ехали почтой. Тоже туда-обратно. А вот палатка осталась. Мы мечтали, что поедем с ней хотя бы на Канонерский остров сосиски жарить на палочках и встречать рассвет. Да так и не собрались. Потом я для очистки совести говорила Федьке: «Давай возьмем палатку и смотаемся куда-нибудь на пару дней». Федька соглашался, но тоже никуда не ехал. И так в этих планах постепенно проходит лето, и мы сидим в городе.

А Ольгино на этом фоне — праздник жизни. Сегодня мне кажется, что я его не заслужила.

Электричка замедляет ход, и я вижу Сашу из окна. Пустой перрон. А Саша пока видит только мелькание вагонов и пытается угадать, в каком я. Стоит, как постовой, почти не двигаясь. Я улыбаюсь, потому что знаю: сейчас она воскликнет: «Таня! Какже я тебя рада видеть!» И весь ее серьезный вид пропадет, она раскинет руки и заключит меня в объятия. И мы будем говорить без остановки часов, может быть, пять. Если я не останусь у нее ночевать. Если бы осталась — тогда могут выйти и все восемь… Обычно в конце таких беседу меня пересыхает в горле, и порой даже начинает побаливать голова. А голова у меня вообще редко болит, я от этого ужаса практически избавлена. Несмотря на свои алкогольные марафоны, что удивительно. Бог миловал.

Саша угадывает меня в толпе, расцветает и тянет руки:

— Таня! Как же я по тебе соскучилась!

И это мне кажется тоже совершенно незаслуженным.

— Ой, Саша, у меня тут такое…

— Что там у тебя случилось?

Мне сложно начать, и я отнекиваюсь:

— Не могу так, на ходу. Потом пойдем гулять… И расскажу.

Дом у Сказкиных не отдельный. Это часть дома — на троих хозяев. Поэтому с каждого угла своя эстетика. С одной стороны первозданное обветшалое дерево. Там живет беспокойная молодая девица. Иногда Сашиному папе приходится открывать окно и кричать на ее гостей матерными словами. Да, он и так умеет. С другой стороны сайдинг. С Сашиной стороны все тоже новенькое, но в процессе. Папа постоянно что-то модернизирует и ремонтирует. Это у нас выходные, а у него каждый день рабочий.

Навстречу нам бросается Топа — бывалый пес, ночующий за выслугой лет в прихожей. Для порядка меня облаивает. Я не обижаюсь.

— Проходи, Таня, не бойся, — привычно говорит Саша.

Топу я не боюсь. В этом доме я одного только боюсь — ударить в грязь лицом. Я очень стесняюсь Сашиных родителей. Ну, просто они очень хорошие. Мне всякий раз кажется, что я выдаю себя за кого-то другого, более приличного человека. Хотя никаких сложных вопросов мне не задают, вроде «А почему ты, Таня, не замужем?» или «Какие у тебя планы на жизнь?» и «Как ты проводишь досуг?». Так что врать не приходится. Но когда я прохожу в столовую и сажусь за этот круглый стол с уютной скатерочкой… Мне кажется, что я как-то неуместна… после недавнего досуга, например. Что бы они на все это сказали, если бы знали?

Хотя у меня и на работе такое же ощущение бывает. Я думаю иногда с ужасом: а вот если кто-то из наших коллег столкнется со мной, выбирающейся неверной походкой из какой-нибудь вонючей шавермы? Но в том-то и дело, наверное, что это очень разные маршруты — в Мариинский театр, куда Алиса Александровна отправляется раз в неделю, и в какой-нибудь «Грибоедов» или «Белочку», где я толкусь со своими друзьями… Два разных мира, не видящих друг друга в упор. А я на перекрестке. Потому что я и в Мариинке не раз бывала… Да и, собственно… С Сашей-то мы как раз и не вылазим из театров, кино и выставочных залов. Так что мама-папа и не спрашивают, сами знают: на прошлой неделе девочки ходили в Балтийский дом, на позапрошлой — на встречу с писателем, а еще взяты билеты на концерт…

Мы иногда и с ними вместе куда-то ходим, на экскурсии, например…

А что уж про меня рассказывает Саша, я не знаю. Может быть, только хорошее?

Папа всегда встречает меня шуткой, мама оборачивается от плиты, вытирает руки полотенцем. Улыбается, зовет к столу.

Это очень гостеприимный дом. Сашина семья долго не имела своего угла, и все детство Саша провела по съемным квартирам. Этот дом был куплен каким-то чудом в неразберихе девяностых годов. На следующий день, рассказывала Саша, на ту сумму можно было купить разве что холодильник. Дом был настоящей развалюхой без удобств. Папа сделал из этого современный уютный загородный коттедж. Год за годом он укреплял фундамент, проводил коммуникации, вытачивал мебель, ставил стеклопакеты… И вот теперь Сказкины принимают гостей в столовой на первом этаже. На полках и кухонных столах все чистенькое, блестящее, все радует глаз. На холодильнике гроздьями висят магниты, привезенные из путешествий. В основном из Турции. Саша помешана на Турции, и вся семья год за годом ездит неизменно туда.

Сейчас мы сядем, вкусно поедим, выпьем по бокалу вина и будем беседовать на культурные темы. Папа будет загадывать всякие логические шарады, мы будем попадать пальцем в небо, он, довольный эффектом, потом замолчит и будет слушать, как мы, женщины, щебечем и хохочем. Тогда со спокойной совестью пойдет «в сарай» и будет там что-то вытачивать, паять и мастерить. Мама будет рассказывать про балет и встречу с Цискаридзе, потом мы обязательно перейдем к литературе, детской психологии и школе. Я в прекрасном доме и прекрасном обществе, а впереди еще и велосипеды. Но почему-то я всегда сижу как палку проглотила и боюсь шевельнуться.

За столом я сразу начинаю париться: можно ли класть локти на стол? можно ли поджать под себя ноги, как дома? А еще Сашин папа как назло подшутит надо мной:

— Куда ж ты вперед батьки в пекло за ложку схватилась? Тебе ж еще мясо в суп не положили.

А это я спешу себя занять «делом», чтобы первой не затевать беседу. Вдруг что-то не то брякну. И все равно попадаю впросак.

Я даже не знаю, как к Сашиным родителям обращаться. Вот я отлично выучила их имена-отчества. Так бы и надо бы говорить, очень просто: «Лидия Сергеевна, спасибо за обед!», «Павел Вячеславович, а сегодня можно кататься на велосипедах?» Но они, привыкнув к Сашиным школьным подружкам, зовут друг друга в моем присутствии тетей Лидой и дядей Пашей. Или Мамой и Папой. Одно время я пыталась из себя выдавить «тетя Лида» и «дядя Паша», но потом отчаялась и теперь вообще никак не обращаюсь.

— Тетя Лида у нас травоядная, всё траву выращивает… Щавель всякий… А с него какой толк? Вот картошка с мясом — это я понимаю… — продолжает подшучивать Папа.

— Папа у нас сегодня злой, Таня, не обращай внимания… — поясняет Мама.

— Он курить бросает, — добавляет Саша.

Да, раньше Папа курил и даже приглашал меня на крылечко выкурить сигаретку. Предлагал свои: «Вот попробуй настоящие, нето что твой „Винстон“». Я вежливо вытягивала из пачки, чуть не переломив, сигарету и прикуривала как-то неумело, как будто первый раз пробую затянуться в школьном туалете, а не дымлю как паровоз уже десятый год.

Тогда надо было о чем-то говорить. Чтобы не возникло неловкое молчание. С Папой наедине вообще говорить было сложно, потому что этот Папа… мне бы такого Папу… Внимательный взгляд серых глаз. Коротко стриженные волосы ежиком, этакая благородная седина, пришедшая на смену темным кудрям. Папа не особо высокого роста, но крепкий, сильный, умелый. Во всем уверенный. Любая работа в его руках спорится. Над домочадцами подшучивает как будто сурово, в лучших традициях настоящего юмориста, но когда Саша немедленно заходится хохотом, а Мама ласково машет на мужа руками, сама не в силах сдержаться, тогда Папино лицо озаряет детская улыбка. И сразу видно, какой он добрый и простой. И не строгий.

А Мама — она само спокойствие и уравновешенность. Я иногда думаю, что секрет ее молодости именно в этом. Что она выбрала правильного Папу. Что она вообще все в своей жизни сделала правильно. Мне сложно было вообразить ее в сомнениях, в слезах, в обиде или в каких-нибудь там муках совести. Мне кажется, что в ее жизни был вообще один-единственный выбор: будущего супруга. Уж наверняка за ней много кавалеров ухаживали. А когда это дело решилось, жизнь потекла как песня… Нет, стоп. Нутам же были всякие лишения и скитания по съемным квартирам. Может быть, не хватало денег… Маленькая Саша болела… Какие-то ведь невзгоды бывают и у нормальных людей? Но отчего-то я уверена, что внутри у Мамы запрятан какой-то мощный нравственный императив, который не предполагает мук выбора и душевного смятения. Что всегда ясно, как поступать. И потому спокойствие. Только спокойствие. Мама, кстати, ходит в церковь, чем вызывает в Папе отдельный повод для шуток.

Мама — настоящий благотворитель. Она принимает в гостях каких-то ребят из детдома. Ездит к умирающей матери одноклассника. Дает мне на дорожку кабачок и петрушку. Саша рассказывала, что однажды она вытащила из сугроба пьяного в тридцатиградусный мороз и не поленилась довести его до Лахты, таща на себе. Ведь человек может умереть в сугробе. Это мы все прошли бы мимо: и я, и Саша, и даже, может быть, Папа. А Мама — нет, нравственный императив работает исправно, заведенный раз и навсегда, он не имеет остановок, перерывов и выходных.

Почему во мне этот механизм такой хромой? Может быть, из-за этого у меня никогда и не будет такой счастливой семьи? Потому что нужно просто все делать правильно, а не делать абы как, а потом носиться с муками совести?

Вот и сижу я рядом с ними, как инородное тело. Как будто я какая-то подпорченная.

Иногда я представляю, как после моего отъезда Мама и Папа поднимаются в спальню и готовятся ко сну. И Мама, в этом женственном вафельном халатике, в котором она так свежа и хороша, как будто ей не сорок с хвостиком, а двадцать… вот она мажет руки кремом и между делом спрашивает мужа:

— Ты чего-то сегодня расходился, Паш… Рюмку лишнюю, что ли, выпил? Лучше бы уж курил… Или это гости на тебя так влияют?

А Папа отвечает:

— Не болтай ерунды.

И сам думает — что? Думает: доски завтра привезти… котел заказать… гости, какие гости? А, Таня… Да, Таня, вечно она какая-то напряженная… Сашу вырастили какой-то странной, и подруги у нее все странные…

Сегодня я увлечена беседой и на какое-то время перестаю думать о том, что они все думают обо мне… Но все равно вздыхаю с облегчением, когда обед позади и мы с Сашей выкатываем из сарая велосипеды. Папа традиционно опускает мне сиденье, я привычно благодарю, и мы с Сашей выруливаем на улицу. Этим летом в Ольгине ведутся бесконечные ремонтные работы и кататься особо негде. Мы держим путь в Лахту.

Вот теперь-то и надо с Сашей поделиться последними событиями.

Но это так сложно всегда — пересказывать Саше такие безобразия. Нужно слова какие-то подбирать осторожные. Эвфемизмы. «Извините за выражение» добавлять. Мне кажется, у нее уши в трубочку сворачиваются от моих историй.

— Что такое случилось? — не терпится Саше. — Рассказывай.

— Я это, ну… ну я так не могу рассказать. Ну в общем…

На удивление, история про Юру не занимает и нескольких минут. Саша слушает внимательно и ждет, что я сама как-то прокомментирую все это дело. Но я жду отклика от нее.

— Таня, ну, по-моему, тут все очевидно! — восклицает Саша.

— Что я овца? — завожу я свою песенку.

— Да нет, ну при чем тут это. Просто тут явное противоречие. Ты говоришь, что хочешь встретить свою любовь, но выбираешь для этого клуб. По-моему, в клубы ходят именно для того, чтобы провести с кем-то одну ночь. Не больше.

— И разве там нельзя встретить свою мечту?

— По-моему, это маловероятно, — припечатывает Саша.

— Я подумаю над этим, — обещаю я.

— Сама я никогда в клубе не была, — поясняет Саша. — Но все, кто из моих знакомых ходит в клуб, ходят, чтобы провести время. А не мужа выбирать.

Я вспоминаю Белку с Чпоксом. Была такая пора, когда они гуляли по кабакам и клубам и, надо сказать, достаточно вольно себя вели. То есть как раз на одну ночь с кем-то куда-то — это не составляло проблемы. Выпивали все тоже дай боже, за один сезон у Белки дома набралась целая ваза винных пробок. И однажды мне Белка сказала такую вещь: «Мы собираемся с Чпоксом в клуб. Если я брею ноги, значит, что-нибудь будет. А если нарочно не брею, тогда меня никаким силком никуда не затащишь».

Может, перестать брить ноги?..

Я продолжаю пытать Сашу:

— А где его тогда выбирать, этого мужа? А? На сайте знакомств?

— Ну нет, сайт знакомств, по-моему, это вообще полная хрень, — заводится Саша, и мы еще полчаса критикуем идею брачных агентств и всех знакомых, кто такими вещами увлекается.

— Нет, Саш, может, это и не хрень. Вот мне мама уже давно советует зарегистрироваться.

— На сайте знакомств?! Мама? Да ладно!

— В брачном агентстве. Я ей говорю: на сайте знакомств полно маньяков и придурков, что ты там по фотографии разберешь? А она мне: брачное агентство! Там «проверяют».

— Что — «проверяют»? Не, Таня, не регистрируйся, ты что!

— Не знаю, что проверяют. Может, наличие судимости… В то же время находят ведь некоторые. Вот мой двоюродный брат нашел в соцсетях свою вторую жену. Правда, и с ней уже развелся…

— Ну вот видишь. У меня на работе Аня есть, она уже с несколькими так знакомилась. И все турки. Я хоть и люблю Турцию, но ведь это совсем другая культура. Честно говоря, не понимаю, как можно не на русском языке общаться. Мне все это не особо нравится… Ну реально…

— Ну да, это не наш вариант, — соглашаюсь я. — Саша, а что мы все про меня? Ты вообще об этом не думаешь — знакомства, молодые люди? Неужели же тебе не хочется чего-то такого?

— Нет. — Сашина реплика звучит вполне решительно. Что-то такое давно обдуманное и решенное. — Знакомство вообще любое для меня — это ужасно, это всегда ужасный стресс. А тем более с какими-то там молодыми людьми. Я к людям вообще долго привыкаю.

Мы крутим педали и наворачиваем уже который круг, вернее, квадрат. Мне хочется посмотреть, что выражает Сашино лицо, но я боюсь отвлечься от дороги. Велосипедистка из меня та еще. Ехать-то я могу, а вот поворачивать и тормозить не всегда получается.

— Ну с друзьями же ты когда-то познакомилась, и до того ты их не знала, а потом возникла дружба.

Мне кажется, что мои доводы убедительны.

— Все так. Но смотри: с Антоном мы учились вместе с пятого класса и только к девятому стали общаться. Так же и со всеми остальными. И с Аней сблизились тоже не в первый год. Ну а с тобой — сама знаешь…

Это верно. С Сашей мы стали общаться ближе к защите дипломов. Пять лет раскачивались…

— Я просто привыкла, — объясняет Саша, — чтобы все было одинаково и по расписанию. Чтобы те люди, которые есть, — они были. Если кто-то пропадает, то я ужасно переживаю. А если кто-то новый появляется, на работе, например, то это тоже стресс. Ведь к нему нужно привыкать! И это незапланированно, я не могу этот процесс контролировать. И это ужасно! У меня вообще трагическое мироощущение…

— Здрасьте-приехали, — перебиваю я. — У тебя-то с каких щей трагическое мироощущение?

— Да оно у меня всегда такое было. Не знаю почему.

— Ты сдурела? Ты здоровая, молодая, красивая, полная сил. У тебя любимая работа. Любимые книги — читай не хочу. Культурная программа нон-стопом… Мама, папа, дом родной, прекрасная семья… Может, тебе все-таки не хватает романтических отношений?

— Ну нет. Мне и так хорошо. Зачем, не пойму, вообще все это нужно?

— Как зачем? Ну я без этого чувствую себя неполноценной, нереализованной какой-то, что ли.

— А я нет. Это все, по-моему, вообще какой-то геморрой.

— Да, Саша. Нуты все-таки странная…

— Я — странная? Да я обычная.

Мы спешиваемся и катим велики к воротам. Папа принимает их у нас из рук и загоняет в сарай. «Сарай» — это только так называется. По метражу он побольше моей квартиры, и, кажется, там даже есть отопление, не говоря уже про электричество. Там даже есть свой, сарайный, холодильник.

В воздухе уже чувствуются сумерки, и я собираюсь домой. Папа и Мама выходят попрощаться со мной.

— Спасибо за стол и кров. И за беседу! У вас, как всегда, хорошо, — тараторю я.

— Приезжай еще, Таня, — говорит Мама. И улыбается. Папа кивает и спешит к своим сарайным делам, что-то там еще успеть выточить на станке перед сном.

Саша провожает меня до станции. И мы продолжаем трещать, хотя у меня уже заплетается язык. А я все думаю: вот Мама и Папа — это мало того что идеальная пара. Это еще и носители самых традиционных ценностей: Мама — женственная, домовитая, Папа — сильный, мужественный, золотые руки. И, кроме семьи и дома, нет в их жизни ничего важнее и быть не может. Вопрос: как же у них, таких нормальных, получилась такая Саша?..

27:64 В питер

Из Москвы я вернулась раздосадованная. Мне в диковинку было обнаружить, что у нас с Коваленкой возник камень преткновения. Что мы споткнулись, и уперлись, и… как теперь? Это нужно фильтровать базар, да? Думать, что говоришь? Таить? Молча не соглашаться? Какая досада.

После переделкинских выходных я вернулась к себе на Боровую и критичным взглядом окинула пространство. Ковален решился приехать ко мне в гости. Да он в обморок упадет. Это он день-другой может пожить на чемоданах в романтическом номере Дома писателей. И чихать натертый ковер и отсутствие душа в комнате.

А я… А я-то так живу. В коммуналке, блин. Вот старенький палас с барахолки на Удельной. Вот книжные полки, которые могут рухнуть на голову. Вот раскладушка вместо его ортопедических томских матрасов. Вот я, нацепив тапки, спешу по коридору, минуя бешеную кошку и на ходу бросая соседям: «Здрасьте, теть-Галя-дядь-Кеша». Вот Леля, которая ходит ко мне каждый вечер изливать душу. А вот вздорная соседская дочка Карина… С которой Леля даже не здоровается…

Боровая от вокзала недалеко. Я встретила своего любезного, и очень быстро мы по Литовскому дошли до дома.

— Ты только в обморок не падай, ладно? — попросила я. Но надежды, что это смягчит эффект, были слабенькими.

Я провернула ключ, протиснула себя и Ковалена в прихожую. Час ранний, все еще спали. Принюхалась: а не нагадила ли кошка мне под дверь к приезду дорогого гостя? С нее станется.

Заперла замок входной двери изнутри. Проверила, заперла ли. Еще раз проверила.

С чего у меня такая паранойя завелась. Как-то раз забыла запереть. Почему? Потому что свет в коридоре всегда погашен. Электричество экономим, ясное дело. Что делает человек, заходя во тьму? Идет к выключателю и зажигает свет. А про замок забывает. А спустя час вздрагивает в своей комнате от крика Карины:

— Это что, проходной двор, что-о-о ли? Почему у нас опять дверь не закрыта?

Леля тоже постоянно забывала. Но ей на Карину было плевать. А я чувствовала себя правонарушительницей. Правонарушительницей на птичьих правах. Так и представляла, как соседи звонят моему хозяину и ябедничают. И я съезжаю незнамо куда.

Коваленко огляделся. Старый Лелин комод во всю прихожую. Слева узенький проемчик в мою комнату. Дверь обита разлезшимся войлоком, оклеена синей изолентой. Под замком еще несколько дыр от замков предыдущих. Они затянуты всякими случайными этикетками и фантиками.

— Заходи!

И я распахнула дверь-голодранку.

— Келья! — шепотом воскликнул Ковален и скинул рюкзак.

Так Коваленко впервые в жизни оказался у меня в гостях. У меня, у Тани Коржуткиной. Впервые. Понимаете? Это же что значит. Это значит, он увидит книги, которые я собирала годами. Алексин, Хармс, Маяковский, Трифонов, Довлатов. Лимонов с его подачи. Медведева вдогонку-уже моя находка. Поглядит на мои рисунки. Вдохнет аромат моих простыней (я перестирала все прокуренные тряпки). Оценит экспозицию возле зеркала. Кремы всякие там, духи и расчески.

Будет есть мои макароны. Или суп из сайры. И… что еще можно приготовить-то?

Раскладушку мы сложили и раскинули все хозяйские постельные запасы прямо на полу. Тихонечко полюбили друг друга. Я была твердая, как деревяшка. Мне казалось, что мы перебудим весь дом. Все-таки комната в коммуналке — это вариант для одного. Для семейной жизни она решительно не годится.

Потом уснули.

Днем Ковален раскладывал вещи, а я носилась на кухню и обратно, потчуя милого друга его фирменным салатом. Редька, свекла, морковка, яблоко, чеснок, лимонный сок. Залог здоровья.

К вечеру Коваленко стал потихоньку выходить из комнаты, но я так и видела, что он шагал, как по минному полю. По чужому вражескому пространству. И враги не замедлили совершить нападение.

Ковален возник на пороге комнаты с заварочным чайником в руке. Невылитая заварка болталась в воде из-под крана. Чаинки тревожно вертелись и оседали. На Коваленке не было лица. Как будто кто-то над ним глупо подшутил и он только что вышел из круга злодеев, надрывающих животы от хохота. Весь оплеванный и опозоренный.

— Девчонка. Девчонка эта соседская… С-стерва… Я ничего не сделал, а она мне: куда вы воду выливаете? Наплескали. А я, Танька, я ничего… Я честное слово…

Я бережно его приобняла, вынула чайник из рук и сказала:

— Не обращай внимания. Она нас не любит. Выкинь из головы. У нее молодого человека нету, вот она и бесится.

И пошла управляться с хозяйством. Я преотлично знала, что Ковален это из головы не выкинет никогда. С его-то гордостью.

Соседи по Боровой — дядя Кеша с тетей Галей — очень простые люди. Откуда-то с Украины. Дядя Кеша сантехник. Спускается в канализационные люки. Тетя Галя собирает на фабрике фломастеры. После работы весь их досуг посвящен приготовлению еды и ее поглощению. Эти обеды разворачивались передо мной, помешивающей свой жидкий супец, каждый вечер. Котлеты с подливкой, жаркое, рыба, гуляш, сало, куриные рулеты наполняли кухню нестерпимыми ароматами. Созидалось все это эпически, гигантскими порциями и исчезало в огромных животах наших соседей.

Карина еще не наела себе живот. Она была юна, стройна, хороша собою. Училась на заочном и работала в канцелярском магазине. Родители сдували с нее пылинки, не подпускали к плите и к ведру стряпкой. Каждые выходные мы по очереди дежурили в общем коридоре. Леля надевала перчатки и драила полы добросовестно. С моющим средством. Тетя Галя тоже старалась, на кухне даже поднимала стулья на столы. Я со шваброй управляться неумела, поэтому без перчаток терла тряпкой поверхность пола, ползая на карачках или жопой кверху. Иногда мне по жопе прилетало внезапно распахнутой дверью.

Карина никогда не была замечена в подобных делах. В прихожей она сбрасывала шубку, ставила в угол изящные сапожки.

— Ма-ам? Па-ап? Что у нас на ужин?

И родители наперебой уговаривали ее скушать то, другое, третье…

— Фу… Опять рыба… — капризно тянула она.

Вечером дядя Кеша мыл дочкины сапожки, чистил их кремом и ставил между кухонных рам проветриваться.

В комнате у Карины родители забабахали евроремонт со шкафом купе. В их совместной комнатушке оставались интерьеры, близкие моим. Какое-то нагромождение шатких полок и старые ковры.

И воттакая Карина выговорила моему гордому Ковалену, что он куда-то там чего-то вылил или наплескал.

Лицо у меня горело, как будто мне надавали пощечин. Я подумала, что надо, наверное, пойти и тоже ей что-то выговорить. Но опять стала представлять телефонные переговоры соседей с моим хозяином. И я смолчала.

И очень обрадовалась, когда Ковален предложил:

— Поехали, Танечка, лучше в Комарове На недельку до второго.

Так начался комаровский сезон. Ковален сидел там безвылазно, а я ездила каждый вечер на электричке, читая книжку или разглядывая попутчиков.

Ковален приходил на станцию, помогал мне преодолеть сугробы и уверенно вел в свое, писательское, Комарове Комаровский дом двухэтажный, белый, длинный. На втором этаже, куда нас поместили, маленькие номера на одного. Советские стены с масляной краской, удобства на этаже, заржавленная сантехника. Но я не сетовала. Это ж те самые коридоры! Тут жили!

За окном те же ели в снегу. Пиши не хочу!

В первую ночь мы изрядно зазябли, и утром, пока я мылась, Коваленко куда-то отлучился и вернулся с сияющим лицом:

— Переезжаем, Танька! Быстренько-быстренько! Собирайся!

— Куда? Зачем? — Я скидывала вещи в пакеты.

— В ахматовский номер!

Я даже не нашлась что ответить.

Мы спустились на первый этаж.

Оказалось, что есть номера и попросторнее. В них-то и жили самые легендарные личности. И теперь эти номера идут по двойному тарифу, за метраж и за легендарность. Коваленко решил, что гулять так гулять.

Мы встали на пороге, как два остолопа.

— И чё? И как сюда проходить? — прошептала я.

— Не говори, Танька. Как в Д'Орсе. В Эрмитаж. Сам не знаю.

Мы сбросили обувь. Номер из двух помещений. Большая комната в два окна. Два диванчика. Шкаф самый обычный советский. Холодильник современный. На нем телевизор, тоже новенький. Слева душевая комната. Там, слава богу, ремонт более-менее современный. А то идти в душ, куда ходила Ахматова? Это уж как-то слишком!

А налево комната дает поворот, за которым таится настоящий альков. Я, честно говоря, не знала точно, что такое альков, но, когда увидела, поняла, что это точно он и есть. Здесь пекли обогреватели. Было тепло и страшно. Как будто ворвался в музей и топчешь без бахил. Трогаешь экспонаты руками. Камер слежения нет, но самому до ужаса стыдно.

Вечером мы все-таки вернулись в свое измерение и совершенно по-будничному чаевничали и болтали о пустяках. Даже смотрели телевизор. Я себя успокоила, что просто этого не может быть, чтобы тут жила Ахматова. А даже если и жила, то ведь у нас в Питере все равно нет места, куда бы не ступила нога кого-то из великих. Так что нужно дышать ровнее.

Но к ночи, когда Коваленко уложил меня в алькове, приласкал и начал свой бурный натиск, он вдруг задышал мне в ухо:

— Здесь спала Ахматова!

Я остановила свою податливость и в тон ему спросила: — Тебя что, это возбуждает?

— Да, — признался Ковален и продолжил свои движения.

— Вы, поэты, все такие извращенцы?

— Не знаю, не спал с поэтами…

После я все-таки переманила Ковалена на центральный диван. От греха подальше. Хотя на самом деле наверняка мебель там уже вся была другая, хоть и такая же старая. И неизвестно, как там стояли кровати при Анне Андреевне.

Я уезжала в город, а Ковален ходил по дачам-музеям, шагал до кладбища и просто бредил поэзией. Ежедневно он мне зачитывал новые стихи, которые пестрели Ахматовой, Пастернаком и прочими поэтическими призраками. Я населяла все эти строчки как главная героиня и главный объект тоски. Воображение моего поэта бередили электрички, елки и финские санки, на которых умельцы катались с горы к заливу.

Я старалась делать ценные замечания, но если одни стихи хвалила меньше других, Коваленко начинал беспокоиться:

— Что, плохо? Плохо? Ну ладно, что я тут тебя мучаю.

Сбрасывал очки, откладывал рукописи. И у него поднималось давление.

Это чертово давление создавало между нами преграду. Я потихоньку начинала соображать, насколько человек вообще хрупок и насколько нам это неизвестно. Мы толкаем чужих людей в метро. Кричим на своих близких. Не думая ни секунды, что наносим друг другу невидимые удары. Ах если бы мы все знали, что превращаем друг друга в решето! Если бы боялись неосторожно порушить чье-то спокойствие. Мир бы стал прекрасен и чист, и тюрьмы бы опустели, и вокруг наступило бы полнейшее сердец лобызание.

Однако ж если было бы так. Ведь тогда бы мы не миловались с Коваленкой в ахматовском номере. Мы бы наконец подумали об Ангелине Львовне. И перестали бы закладывать тротил в прочный фундамент коваленковской семьи.

Ангелина звонила мужу каждый день, справлялась о здоровье, о впечатлениях. Советовала посмотреть по телевизору сериал, снятый по Рубиной.

Мы смотрели с Коваленкой сериал, снятый по Рубиной, устроившись на диване, и делились впечатлениями. Потом впечатления транслировались Коваленом по телефону жене. Я отходила подальше, чтобы не слышать ее реплик, и смотрела в окно. Снегопад, снегопад, снегопад. Я опять никуда не хочу уходить. Но я слышу отзвуки мелодичного голоса Ангелины, доносящиеся из трубки. И я не могу представить, что ее не существует.

…Вот так Алексей Николаевич целый год разъезжал по городами и весям, и я уж не знаю, что все это время думала его жена. Наверное, что-то все-таки думала.

Может, так. Ну, у мужа сдвиг по фазе, на старости лет решил прошвырнуться… Творческий взлет у него какой-то… Коваленко действительно выдавал после каждой поездки по циклу стихотворений. И все они были посвящены мне. Не втом смысле, что перед циклом были набраны мои инициалы, а в том, что во всех них присутствовала я, определенно я. И он это публиковал в журналах. По телефону я интересовалась:

— А что, не понятно, что стихи кому-то посвящены? Там же все написано русским языком: кто, где и в каких позах.

— Ой, — отмахивался Коваленко, — думаешь, она их читает?

Оказалось, что Ангелина совсем не приветствует пристрастие мужа к литературе, а всю его писательскую компашку на дух не переносит. Гнездо разврата, ясное дело.

— Нет, ну она что, вообще не читала твоих стихов?

— Ну, читала, конечно…

— И что, она не замечала, что там повсюду разные женщины?

Мне вспоминалось мое первое ночное чтение коваленковской книжки.

— Ну… она считает… что я выдумываю… сочиняю…

— Ты ее за кого принимаешь? — сомневалась я.

…Сколько раз мы сходились с Коваленом в каких-то временных прибежищах, столько раз мое чувство описывало примерно одинаковую кривую.

Каждый раз я встречала Коваленку с волнением. Готовилась. Покупала наряды, начинала следить за здоровьем. После первого секса, с которого мы всегда начинали, я какое-то время как будто адаптировалась к Коваленке. Меня очень многое раздражало. Например, его рваные трусы. Ну как можно приехать на свидание в рваных трусах? Я доставала иголку с ниткой и аккуратно зашивала. И так каждый раз. Но еще больше меня раздражало собственное раздражение. Чего это я ворчу, как старая бабка? Но вот, однако же представьте. Помыла я в красноярской квартире пол. Освоила, стало быть, пространство. Дом у нас тут, хоть и временный. А Ковален приходит вечером и в ботинках прямиком в комнату. А ему кричу: «Обувь-то сними!» А он: «Ну какая же ты зануда». Мне не сложно еще раз помыть, и даже наплевать на всякое там неуважение ктруду…

Просто казалось, что так топчут не у себя дома. И даже не в гостях. А в подъезде, например. В общем, дом у него оставался в Томске.

И вот такие мелочи выводили меня из себя, и мы уже поругивались из-за какой-то ерунды…

В сексе каждый раз приходилось начинать все заново. Отвыкая друг от друга, мы опять бросались на ощупь искать пути к оргазму. Но с каждым разом заходили все дальше и дальше. Это напоминало потайной шов. Иголка ныряет под ткань на скрытую от глаз изнаночную сторону — и выныривает. Пауза. Маленький шажок назад — и пробел заполнен. Регресс и прогресс шли бок о бок, и скоро я была намертво пришита к Коваленке. Каждый раз я его оглядывала критически, и мне он казался то потолстевшим, то полысевшим, то меня начинала бесить его мальчишеская манера носить кроссовки и красную куртку… На середине сезона все это оказывалось совершенно неважно, и я начинала себя ругательски ругать за то, какая я сварливая.

Ковален никогда меня ни за что не ругал.

Это меня пронимало, и постепенно я начинала таять, как масло. И прирастать к Ковалену всеми плоскостями. Кривая стремительно ползла вверх. И вот тогда наступало расставание. На самом пике. И все летело в тартарары.

29:66 Аурограмма

После работы я не прыгаю в маршрутку на Сенной, а отправляюсь пешком на Малую Подьяческую. К Егору на работу. Вчера позвонил и сказал:

— Заходи, Танюш, к нам на курсы. У нас тут и арт-терапия, и много еще чего… Сходишь на занятие бесплатно.

Арт-терапия? И много еще чего? Никак опять Егор чудит…

Хотя он вообще не чудак, нет, ничего такого. Всего лишь очень простодушный. И иногда ему это выходит боком.

Мы учились в Мухе в одной группе. И оба жили в общаге. Так что нас еще и общажное братство как-то сразу сплотило. Утром вместе ездили на учебу, Егор предлагал нести мою папку, а я отказывалась. Мне хотелось гордо тащить атрибут искусства самой.

Егорка часто приходил в нашу комнату на чай, и, кроме того, мы вместе выходили на этаж покурить. И там, у пыльных стеклянных дверей, которые закрывали какую-то пожарную лестницу, у нас происходили задушевные разговоры.

Егор вырос в Ивановском детдоме. Хотя мама у него на самом деле есть, просто она от него отказалась. Егор часто говорил, что обязательно разыщет ее и навестит. Никогда он никого ни в чем не винил. Я только дивилась, как можно из детдома выйти таким мягким, добрым, покладистым. Спокойным. Егор никогда не ругался ни с кем, не дрался, не скандалил. Не куролесил, как наши ребята. Если собирались и выпивали, Егор уходил раньше всех: «На учебу же надо… Вставать… Я это, пойду…» С девушками был стыдлив, и никогда от него я не слышала сальных анекдотов или каких-то скабрезностей. Как-то к нему это не липло.

Егор высокий, сероглазый, над чистым лбом возвышается пыжик густых русых волос, вертикально вверх. Щеки в рытвинках. Передний зуб потемнел от никотина. Во всех егоровских чертах есть какая-то прямоугольность, геометричность. Прямые плечи, ровная походка. Как будто только ноги делают свое дело, а торс и руки в движении не участвуют, просто едут сверху. Локти прижаты к телу. Его прямая осанка очень меня удивляла. Мне кажется, что все вокруг сутулы и кособоки, а если у кого-то ровная спина, так это точно заслуга родителей, которые все детство кричали ребенку «Не горбись!» и шлепали ладонью по хребту. Ясно же, что Егору никто ничего подобного не кричал, а вырос он такой прямой. Сам.

Каким-то образом он вынес из своего детства верные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Не было у него зыбкости ни в чем. Мне казалось, что он осуществляет движение по прямой и цель у него намечена. Мы тогда все были оболтусами, бегающими по крышам. Бездумно тратили родительские деньги, устраивали какие-то перформансы в общаге. Словом, веселились. На нашем фоне Егор выглядел взрослее. К первому курсу ему уже перестали выплачивать пособие, и Егор старался подрабатывать — устроился печатником на кафедре. Помогал общажному завхозу, и тот ему выделил помещеньице под мастерскую. Я иногда туда заглядывала.

Однажды Егор показал мне свои работы — не учебные, а творческие, те, что он делал «для себя» еще в Иванове. Он доставал из папки гигантские листы. Это было что-то впечатляющее. Пастельные портреты обнаженных женщин. Краски были яркие, и вообще какой-то экспрессионизм. Иногда фигура не влезала в лист, и голова модели уходила куда-то за верхний край. Все это выглядело ужасно нереалистично. Но Егор приговаривал, что это были просто натурные штудии.

Мне вспомнился Ван Гог, который всю свою жизнь пытался писать, как Милле, оставил тысячи набросков с натуры — но реалистом не стал. Зато стал Ван Гогом — с вывихнутыми фигурами, странными черными контурами и пастозными мазками.

В этом что-то есть. Не иначе как Егор из нас самый талантливый.

Я спросила:

— Егор… А где ты натуру брал?

— Я, Тань, в Иваново… Проституток нанимал. И рисовал их. Некоторые отказывались, не привыкли…

— В смысле — ты их только рисовал?

— Только рисовал.

Я была так впечатлена, что даже предложила себя в качестве натуры. Но Егор целомудренно отказался:

— Нет, Танюш. Я думаю, что это не надо нам делать.

Говорил Егор всегда просто, тихо. Многие слова перевирал, не справлялся с ударениями. В группе его уважали, и к мнению прислушивались, и всюду с собой звали. Но иногда на занятиях мы покатом покатывались, когда Егор вдруг чего-то недослышивал и недопонимал. Кунсткамеру он очень долго называл Скунскамерой, все смеялись, и никто не хотел развеять его заблуждение. Мне это не нравилось, и, если Егор путался, я не стеснялась выдать ему справку на тему. У него не было болезненного самолюбия, как у многих из нас. И любое замечание он выслушивал спокойно и сам потом улыбался своим ошибкам.

— Да, я… не очень-то в таких вещах.

Иногда он и сам обращался за помощью и просил что-то растолковать. Я растолковывала, а Егор кивал:

— Ну-ну-ну-ну-ну… Вон что…

После Мухи Егор устроился в какой-то институт преподавать рисунок и живопись. Женился на своей студентке. Тогда мы уже виделись только на редких встречах одногруппников и знали друг о друге обрывки жизненной канвы: «женился», «работает», «развелась». Задушевные разговоры остались в прошлом.

Однажды Егор мне позвонил и попросил помочь:

— Ты у нас, Танюш, в словах понимаешь… А мне тут нужно подредактировать кое-что.

Я обрадовалась:

— Конечно, Егор! Без вопросов! Приходи в гости, и все обсудим.

Егор пришел ко мне на Боровую и рассказал, что решил заняться бизнесом. Он купил интернет-магазин необычных подарков и теперь хочет выставлять работы наших мухинских ребят. Необычные кованые лампы, бижутерию, керамику и прочее ДПИ.

Мы уселись возле ноутбука и открыли сайт. Запестрели тексты и картинки. Аннотации были составлены наивно и, конечно, никуда не годились. Я попыталась прикинуть объем работ и стала листать каталог. На удивление, подарков оказалось множество.

Я листала и приговаривала:

— Слушай, ты где их набрал столько? Это у тебя столько художников знакомых? Какие классные…

— Да нет, — сказал Егор, — это я из Интернета взял картинки.

— В смысле? — не поняла я.

— Ну это со всяких разных сайтов…

Оказалось, что Егор накачал разных изображений и рассчитывал, что все эти объекты станут заказывать в качестве подарков. Я схватилась за голову:

— А кто тебе их исполнять будет? Откуда ты будешь брать эти подарки? Искать этих незнакомых художников?

— Ну, я сам кое-что могу. Игорек с металла может лампы ковать и сережки делать… Девчонки керамику лепят…

Простота хуже воровства. Я битый час подбирала слова, чтобы Егора не обидеть, но объяснить ему суть авторских прав.

— Ну вот тебе, тебе, — умоляющим тоном выводила я, — разве будет приятно, если кто-то твой дизайн возьмет и слепит подобное? Да еще и продаст за деньги? И не под твоим именем?

Кончилось все тем, что какие-то тексты я вычитала, а потом опустила руки. Егор, кажется, тоже, и магазин заглох, не открывшись.

Я спускаюсь в полуподвальное помещение. Видать, Егор из института перебрался на какие-то частные курсы. Встречает меня за конторкой в узеньком коридорчике:

— Проходи, Танюш. Пойдем, я тебе покажу, что у нас тут есть.

В помещениях уютно, чисто и даже светло. У конторки висит доска с портретами преподавателей, какие-то картинки с человеческими фигурами в овалах и объявление: «С менную обувь приносити с собой. А то с улице идет грязь!» От коридорчика ответвляются несколько комнат. Налево классы живописи и рисунка. Справа почему-то чадит благовониями. Егор приоткрывает двери во все эти внутренние покои и поясняет мне:

— Сейчас еще народу мало, только открылись… К осени ждем, что пойдут люди. Сегодня вот Елена Петровна будет у нас тренинг проводить. Ты, Танюш, сходи, я договорился, что бесплатно.

Я вежливо киваю. Тренинг так тренинг. За бесплатно и уксус сладкий.

— А чьи это вообще курсы-то, а?

— Да мои это курсы, — улыбается Егор.

— Да что ты! Что ты! Да какой же ты молодец! — пищу я. — Да ка к же я за тебя рада! Ну Егор! Ну Егор!

Егор проводит меня в маленькую кухню, наливает чай и рассказывает, что вот открыли они с женой курсы и ведут тут керамику и живопись. Аренда, конечно, очень дорогая. Почти все сбережения уже потратили. Но вот половину платит Елена Петровна и тоже тут ведет курсы. Арт-терапию и аурограмму, например. Вот сама сегодня увидишь.

Через час в коридоре собираются несколько женщин, обувают тапочки, приглаживают волосы. Затем пробираются гуськом в дальнюю комнату, а я замыкаю процессию. Надо так надо, может, мне и не помешает арт-терапия.

В комнате нас ждут две бабенки. Елена Петровна лет пятидесяти, приземистая, полная и с худой шеей. Нос крючковатый, эдакая Дуремарша. Губы гузкой. Взгляд тоже какой-то куриный и недобрый. Волосы с проседью собраны в хвостик, и почему-то это раздражает глаз. Как будто какое-то несоответствие возрасту. Вот иногда идешь где-нибудь по Обводному, предположим, а навстречу тебе тетенька, ну седая вся и в советском пальто, в стоптанных сапогах. Если такую в метро завидишь, вскакиваешь с сиденья и сразу уступаешь место. А тут глядишь — идет эта тетенька и джин-тоник пьет, и знаете, еще и трех часов дня нет на дворе, а она идет и джин-тоник пьет. И если бы я ее в метро увидела, то даже, может, и не догадалась бы место уступить, и не знаю почему. Хотя это неправильно, конечно, надо всем уступать, мало ли кто там что пьет, может, у нее компот налит в банку из-под «Трофи».

Так вот Елена Петровна, мне показалось, может идти по улице с джин-тоником в первой половине дня. Или кричать на рынке что-нибудь вроде: «На себя посмотри, лахудра! Что ты мне тут подсунула?» Или первой лезть в вагон, расталкивая людей локтями.

Однако обе бабенки представляют друг друга как психологов и академиков черт знает каких академий. Вторая не такая неприятная, помоложе и не особо напускает на себя важности. А Елена Петровна достает картинку с какой-то розовой перевернутой вазой и объясняет нам суть арт-терапии. Вот, мол, одна дама нарисовала эту вазу, а ведь если перевернуть картинку, то это окажется очень похоже на матку, да, на женскую матку… И о чем это говорит? Посмотрите на эти узоры? Женщина не может раскрыть свою сущность… А теперь взгляните на вторую картинку, сделанную после медитации. Здесь уже сущность раскрыта…

Мы сидим за мольбертами, и к нашим ведущим приходится оборачиваться, вытягивая шеи. Потом нас разворачивают, выдают бумагу и предлагают нарисовать Свои Негативные Эмоции.

Я беру черный уголь. Что же я должна нарисовать, а? Как они выглядят, эти негативные эмоции? Я стреляю глазами по сторонам. Женщина слева рисует какой-то красный кокон. Справа чертятся серые параллелепипеды. Я же обременена изобразительной грамотой и никогда не дружила с абстракциями. Беспредметные штуки у меня рождаются только во время телефонных разговоров, всегда одинаковые. И я не знаю, честно говоря, отрицательны эти загогулинки или положительны.

Так-так-так, ну что же это я растерялась. Прикрепляю лист и рисую мою темную квартиру. Окно, выходящее на спортивную площадку. Темные кроны деревьев, пепельницу на подоконнике. Это, типа, я сижу одна вечером и курю в окно. На втором листе я рисую светлое пятно прихожей, а вокруг темные углы. С некоторых пор я оставляю свет в прихожей, чтобы не было так страшно. Постепенно я увлекаюсь, и рухнувшие в коридоре полки с расползшимися коваленковскими шарфиками вывожу уже в полном катарсисе. Ценность арт-терапии очевидна!

— А теперь, — говорит наша Дуремарша, — мы сомнем негативные эмоции, сомнем и бросим на пол. Всё! Это уже не с нами! Мы сожжем это прошлое, обязательно сожжем и пойдем навстречу переменам через медитацию.

Мне жалко картинок, уголь осыпется. Но я делаю, как все, и бросаю скомканные листы на пол.

— Атеперь мы закрываем глаза и представляем, как мы бежим по мягкой травке… Вдоль кристально чистой речки… Вы слышите, как плещется вода, чистая, кристально чистая вода…

Я послушно закрываю глаза, но никак не могу расслабиться, потому что Дуремарша ходит позади и глядит в наши затылки. Мне кажется, что она переглядывается со своей товаркой и крутит по нашему адресу пальцем у виска. Товарка в это время включает какую-то музыку для релаксации и зажигает благовоньку.

Что ж, представим что-нибудь хорошее. Всякие речки и травки. Я вспоминаю линию электропередачи на просеке Сорок первого километра. Там у нас был огород, и за просеку мы ходили по грибы. Речки там не было, но был настоящий ручеек, в котором сновали мелкие рыбки. Вода была студеная и такая чистая, что мы не боялись ее пить. Вокруг росла редкая ягода ежевика. Прежде чем отправить ее в рот, я долго рассматривала эти сочленения и микроскопические ежевичные ворсинки. А потом ручеек зачем-то размазали бульдозерами…

Я погружаюсь в воспоминания, а Дуремарша гнет свою линию:

— Представьте, как вы летите над нашим красивым городом. Над нашим зеленым городом…

И когда это он у нас был зеленым? Наверное, во времена Невской першпективы, когда за Аничковым мостом еще была чащоба?..

— Вы взлетаете к Александрийской колонне к ангелу и припадаете к его стопам. Попросите его… Попросите его исполнить ваше желание…

Думаю, что тут все с авторскими правами нормально. Наверняка Елена Петровна сама сочинила весь этот густопсовый замес. Я очень сильно продвигаюсь в умении медитировать, потому что стараюсь изо всех сил не слушать, что она говорит, и продолжаю путешествовать по просеке и разглядывать рыбок. Но редакторское ухо ловит речевые ошибки, и, когда Дуремарша просит нас «представить свои намерения», я вздрагиваю и уже просто тупо сижу с закрытыми глазами. Вдруг у нее выпадает из рук листок с текстом и скользит по полу. Я слышу шелестящий звук. Возникает пауза.

Тогда она разрешает нам вернуться к жизни и просит нарисовать свои положительные эмоции. Я рисую автопортрет. В обнаженном виде. Как будто я раскинула руки навстречу чему-то прекрасному. И никакого на ляжках целлюлита.

После всех этих дел я думаю, что уже достаточно и пора домой. Но на выходе меня ловит Егор и говорит:

— Погоди, Танюш. Тут еще аурограмма. Тебе это надо, я думаю.

Я не нахожу, что возразить, и Егор подталкивает меня без очереди к соседнему кабинету. Что ж, изопьем эту чашу до дна.

В кабинете слева на кушетке лежит какая-то тетка, развесив по сторонам голые груди. Дуремаршина товарка колдует возле нее с пиявками. А сама Елена Петровна сидит за столом у монитора, напялив на себя белый халат. По стенам вперемешку висят иконы, изображения Будды и сертификаты какой-то Академии российских наук. Рядом с палочками благовоний горят церковные свечи. У Елены Петровны в руках аппаратик, похожий на тонометр. Она прикладывает к моей ладони какой-то диодик, и на экране возникают цифры.

— Это мы по чакрам идем. Ты же знаешь, что на теле у человека чакры? А на руке их проекции.

Дуремарша вносит показания моих чакр в сетку какой-то программы, спрашивает дату моего рождения, жмет итоговую кнопку, и на экране возникает человеческая фигурка в овале. Подобные я видела у конторки. Две картинки похожи на рекламу средства для похудения: до и после. Только тут несколько наоборот: сначала человек заключен в кривую ауру, а потом — после медитаций, наверное, или гирудотерапии — овал приобретает четкие, правильные очертания. Приближается к идеалу.

Моя аура похожа на съежившийся сухофрукт, несимметрично налипший по бокам моей фигуры. Да, думаю, дело-то фиговое… Меня все это начинает весело злить, и я говорю:

— Ну что, совсем плохо, да?

Дуремарша, кажется, видит, что я не ведусь на всю эту дичь, но не собирается выходить из образа. Она оборачивается к товарке и говорит:

— Тась, иди-ка сюда. Посмотри.

Я криво улыбаюсь.

Тася подходит и качает головой:

— Да-а-а…

— Ты вообще такое когда-нибудь видела? Нет, ты когда-нибудь такое вообще видела? Зови Егора, пусть он сам ей скажет. Он у нас человек мягкий… Он найдет, как сказать.

На меня Дуремарша не смотрит, как будто я человек конченый, и говорит обо мне в третьем лице:

— Тут я одно могу сказать. Либо срочно к нам… Либо… Мне становится смешно.

В это время распахивается дверь и Тася вводит Егора, прямо мимо тетки с грудями. Егор несколько мгновений глядит на экран, а потом говорит:

— Пойдем, Танюш, там поговорим.

Я думаю, что экзекуция окончена, но не тут-то было. За окном уже темнеет, однако Егор проводит меня на кухню, усаживает рядом с собой и вычерчивает на бумаге мою скукоженную ауру вокруг моей несчастной фигурки.

— Вот смотри, — указывает он карандашом, — вот тут у тебя провал.

Тут — это на уровне бедер.

— Я тебе ничего не буду говорить, сама знаешь, что там находится.

Я краснею.

— На уровне сердца — тоже дыра. Видишь? Над головой — совсем мало. Это значит, что тебя ангелы не держат.

Я представляю себя в виде елочной игрушки с оторванной ниточкой.

— Но самое страшное, Тань, это ноги. На могилах стоишь! — заявляет он и глядит на меня с мрачным торжеством.

Я понимаю, что Егор опять спутал какие-то фразеологизмы, и ерничаю:

— В смысле — одной ногой в могиле?

— Нуда, — подтверждает Егор. — Ноги вообще — голые! Никакой защиты! Это либо срочно надо что-то делать, либо… Я тебе не говорю, что к нам надо ходить. Ты и сама можешь… Вот я раньше ничего с собой не делал, а потом покрестился. И теперь молюсь постоянно. Вот курить бросил. Читал молитву, как только хотелось курить.

Я гляжу на Егора, и мне кажется, что у него даже рытвинки на лице разгладились и лицо сделалось какое-то детское.

— Но я еще очень много грешу. Гневаюсь, например…

— На кого же ты, Егорка, гневаешься-то?

Егор обводит взглядом кухню и говорит:

— Да ну вот хоть на Елену Петровну.

— Это за что же?

— Нуты знаешь, она вот иногда как скажет матом. Матом, а тут ученики, например. И я ей делаю замечание, гневаюсь, стало быть. А это нехорошо.

— Да уж, — вяленько отвечаю я.

Вдруг на кухню врывается Дуремарша с растрепанным хвостом:

— Эта, что у входа сидела, ушла сейчас! И папку мою спи*дила! Папку с рисунками! Я смотрел, а ее анкету-а га, она психолог. Конечно, ей бога-а-атый материал перепал. Папка-то с рисунками… Оборзели уже все вконец…

Егор спокойно глядит и старается, наверное, не гневаться на Елену Петровну.

— Да найдется ваша папка. Не переживайте.

Дуремарша убегает, и мы еще слышим ее взвизгивания.

— И еще вот тут, — возвращается Егор к рисунку. — Вот тут, видишь? Тоже провал. Это, знаешь, твои невыплаканные слезы… Может быть, обиды…

— Егор, спасибо. — Я встаю и берусь за сумку. — Давай не теряйся, и спасибо тебе за заботу. Побегу я…

— Ну-ну-ну-ну-ну. Ты тоже давай. Заходи.

Я пулей вылетаю на Грибоедова и в сумерках несусь к дому. На бегу звоню Федьке, интригую и предлагаю прогуляться: «У меня тут такое!»

Мы берем бутылку вина, доходим до гостиницы «Советской» и садимся на «Федькино место» — там, где мы прыгали со скакалками. Это крылечко с лесенкой позади здания. Оттуда открывается вид на верфи. Можно сидеть, болтать ногами и наблюдать, как в закатных лучах жители Коломны выгуливают собак гроздьями или совершают вечернюю пробежку.

Я в лицах пересказываю происшествие:

— А эта, сова! Прикинь, и с таким видом, как будто диагноз мне ставит!

Федька посмеивается и говорит:

— Ой, да забей… Мало ли идиотов на свете.

— Нет, ты понимаешь, ну ладно — разводка. Такты разведи так, чтобы я не заметила! А туг все шито белыми нитками!

— Ну ладно, ты же не платила денег…

— Да уж, за бесплатно столько удовольствий. И аурограмма на десерт…

Через час мы расходимся, и я, все еще взвинченная, шагаю домой.

Рисунки комом спихиваю за тумбочку. Прихватила с собой, не выкинула, не сожгла. Что бы на это сказали мои профессоры кислых щей? Что я боюсь расстаться со своими негативными эмоциями. Что они мне дороги и я за них держусь. Да ну, чушь все это собачья. Собачья! Чушь!

Забираюсь в постель. Сердце стучит, и сон опять не идет. Я выхожу в коридор и выключаю свет. Кевич говорит, что при свете спать вредно. И что если спать при свете, то развиваются раковые клетки. Может, мне свет на самом деле и мешает. Сейчас выключу и усну. Может, у меня уже развиваются раковые клетки. А может, у меня провал в области гениталий. И я стою на могилах. И ангелы меня уже даже не держат.

Неожиданно в горле становится туго и откуда-то изнутри, как внезапная рвота, когда не успеваешь добежать до унитаза, выплескивается какой-то безобразный вой.

«Ы-ы-ы-ы-ы-ы», — вою я и думаю, боже, это как некрасиво я реву, какая гадость, хорошо, что никто не видит. «У-у-у-у-у-у, в-у-у-у-у, вы-ы-ы-ы», — нельзя так сильно плакать, соль разъест щеки, будут красные пятна. «Ва-а-а-а», — в полной темноте я отыскиваю сигареты и пепельницу. Надо закурить, потому что нельзя курить и плакать одновременно. Надо сбить столку диафрагму. А еще надо умыться, потому что соль…

Я переворачиваю вымокшую подушку, обнимаю собачку и затихаю. Ничего, ничего, говорю себе я. Хватит, это все ерунда, ерунда. Невыплаканные, блин, слезы.

Часть вторая. Килограмм

27:64 Выбери меня

Весь этот кошмар начался перед второй поездкой в Красноярск.

Уже были взяты билеты, и мы с Коваленкой готовились к поездке. Даже традиция какая-то намечалась. Может, получится снять ту же самую квартиру?

Мне путешествовать нравилось. Кроме того, видеться мы стали чаще, и от этого создавалась иллюзия, что мы на самом деле живем вместе, а иногда Коваленко бывает в отъезде. Только было-то как раз наоборот.

Однажды Коваленко обмолвился, что «может быть, когда-то… мы сможем быть вместе». Я не задавала никаких вопросов, боясь спугнуть синюю птицу. Но я стала находиться в каком-то непроходящем волнении. Мне рисовались фантазии, вроде того что Ковален ко мне приедет и как все это будет. Как мы обустроимся, как я его буду знакомить со своими друзьями. Как я брошу сразу же все вредные привычки и буду учиться готовить.

Коваленко же к своим словам добавил, что «пока не готов». Но одно время был увлечен идеей купить дом под Смоленском и проводить там лето. Со мной. А не с внучками и женой. Смоленск к Питеру намного ближе, чем Томск.

По утрам я просыпалась в таком состоянии, как будто вчера случилось что-то очень хорошее, только я не сразу могу припомнить что именно. Что же, что меня так греет? Ах, нуда, Коваленко же сказал… Я прямо мысленно выделяла это слово. Сказал! Коваленко, мне казалось, из таких классических мужчин, которые не бросают слов на ветер. Типа, мужик сказал — мужик сделал. Я не припомню случая, чтобы он не выполнил свое обещание. И значит, если уж сказал, то неспроста, вынашивает эту мысль, растит желание со мной воссоединиться. У меня было такое чувство, как будто, проморозившись, я внезапно попала под солнечные лучи. Какое-то удивительное ощущение и уверенность, что жизнь ко мне расположена, что удача наконец повернулась ко мне лицом.

Перед сном я строила прожекты, как буду гостить у Коваленки в Смоленске. Потом представляла нас в Петербурге. Приценивалась к квартирам, почем можно снять. Всерьез озаботилась тем, что у Коваленки здесь нет друзей. Наверное, он будет скучать, пока я на работе… Чем же он будет заниматься? Тут же я себя одергивала: раскатала губу! Приедет он ко мне!

Но эти мечты не отставали от меня. Я прокручивала те заветные слова по тысяче раз и порой замечала, что улыбаюсь. Сама себе, сижу и улыбаюсь…

Ладно, думала я, не надо торопить. Если Коваленко «еще не готов», то пусть готовится.

Но подготовиться он не успел.

Это случилось осенью, после моего обычного томского отпуска и перед красноярской выставкой. Коваленко позвонил мне в большом волнении и сказал:

— Таня, все пропало. Жена залезла в мою почту.

Я сидела в офисе у монитора. Услышав это, я бросилась вон из помещения и выбежала во двор. Там я долго ходила вдоль корпуса, туда и обратно, туда и обратно, и, пытаясь совладать с волнением, расспрашивала Коваленку. Я тупо смотрела под ноги и в конце концов выучила в асфальте каждую трещинку, а в бордюре — каждую щербинку.

Вот что рассказал Коваленко. Он коротал вечерок, попивая пиво и читая мои последние письма. После пива его сморило, и Коваленко заснул, оставив свою почту открытой.

Ангелина Львовна пришла с работы и обнаружила пьяненького мужа, дрыхнущего на диване. И раскрытый ноутбук с почтой, в которой хранилось сто шестьдесят пять писем от Коржуткиной Татьяны.

Вообще о моем существовании Ангелина знала. То есть знала, что есть некая Таня Коржуткина, девочка из ярославцевского кружка. Что она живет в Питере. Что иногда мы с Коваленкой общаемся. Эпизодически, разумеется. Когда Коваленко собирался в Комарово, Ангелина его подкалывала: небось, говорила, с «этой своей» будешь встречаться? «Не-е-е, ты что!» — отвечал Коваленко. Он все отрицал и говорил, что я давно замужем и живу другой жизнью, что мне не до него.

В самые первые годы нашего романа я иногда позванивала Коваленке. Порой и на городской телефон. Если трубку брала Ангелина, я молчала, а она говорила что-то классическое вроде: «Ну и что вы там молчите и дышите в трубку? Хоть бы мяукнули». Иногда я нагло просила Алексея Николаевича к телефону. Однажды я позвонила ночью, опять ответила жена, а я бессовестно потребовала к аппарату ее ненаглядного мужа. Фу, стыд какой. Ангелина ядовито поинтересовалась:

— А что это за надобность такая и что за срочность?

— Поговорить надо, — вякнула я.

И мы тогда поговорили с Коваленкой, правда, уже совсем не помню о чем…

Понятно, что после таких дел Ангелина не думала обо мне ничего хорошего.

Я ее видела дважды в жизни. Первый раз я натолкнулась на Коваленку с супругой во дворе. Туда я приперлась вовсе не по их поводу. Просто Янкины родители жили в том же самом доме, что и Коваленки. И я зашла к ним, чтобы забрать для Кевича какую-то передачку в Москву. Вроде банки соленых грибов. И вот я выхожу из подъезда с этой банкой в обнимку, озираюсь и замечаю коваленковскую машину. Ноги как будто сами меня к ней привели какого-то черта. Я просто стояла и смотрела на машину, как на дорогого друга, такой она мне вдруг родной показалась… Ну а дальше как в плохом кино. Выходят они из подъезда — Ангелина и Коваленко — и быстренько к этой машине идут.

Меня всю как ошпарило. Бежать глупо. Я, взяв себя в руки, медленно пошла мимо. Коваленко меня не заметил. Ангелина села в авто.

«Боже, какая старая у него жена…» — только и подумала я. Как-то это все не вязалось с Коваленкой, который мне всегда казался молодцеватым. В общем, очень сложно было представить, что это действительно жена. Хотя, по идее, все было правильно. Ангелина и Коваленко — ровесники… Так и должна выглядеть в их возрасте семейная пара.

Тогда я прибежала домой взбудораженная и очень долго не могла успокоиться. Такое было ощущение, что я смылась в места преступления незамеченная. Смесь радости оттого, что я избежала наказания, и заворошившегося во мне чувства вины.

Второй раз уже Ангелина напоролась на нас, а не я на них. Мы шли с Коваленкой из его кафе, и он держал свою руку у меня на плече. Это кафе находится совсем неподалеку от коваленковского дома, где Ангелина его дожидалась. Ну и вот чего-то не дождалась и пошла мужу навстречу.

А я ему в это время говорила:

— Ну и наглый же ты, Алексей Николаич! Под своими окнами с девками в обнимку разгуливаешь!

— Да, — задрал нос Коваленко, — я такой! — с некоторой даже бравадой, как мне показалось. Мол, я не прячусь как заяц, а вот так в открытую иду по улице с молодой девчонкой.

— А ты не боишься, что нас твоя Ангелина увидит?

— Неа! — помотал головой Коваленко, но руку все-таки убрал. И тут на горизонте показалась Ангелина Львовна.

Я не очень четко помнила, как она выглядит, на улице бы не узнала. Я поняла, кто она, по тому, как она внимательно на нас глядела. Шла медленно и издалека рассматривала.

Мы с Коваленкой резко заткнулись и не успели сказать друг другу ни слова. В голове моей металась одна-единственная мысль: «Что делать? Что же делать?» Если бы Коваленко выдал мне какую-то инструкцию — отойти в сторону и скрыться — или, наоборот, представил нас друг другу… Я бы поняла, как нужно действовать.

Атак мне пришлось соображать самой. Соображения моего хватило ровно на то, чтобы обронить «Здравствуйте» (в ответ получить Ангелинин кивок) и направиться к ближайшему киоску. Сменить вектор. На «До свидания» меня уже не хватило. В киоске я купила жвачку, хотя совсем не собиралась. Коваленко тем временем вел жену к дому и заполыскивал ей в своем жанре: «Я вот тут…»

Я была сама не своя до вечера, мне казалось, что вот теперь-то все и открылось, это же очевидно… Но нет, как Коваленко рассказал позже, все дело не заняло и нескольких минут. Ангелина спросила, кто я и где он меня встретил. Он ответил, что я Таня и встретил он меня в кафе. Ангелина хмыкнула и заметила:

— Умеешь же… Только за порог — обязательно кого-нибудь встретишь… Этих своих…

…Я не знаю, сколько Ангелина успела прочитать моих писем. Может быть, это было одно, последнее, и этого было достаточно. Может быть, это были все — не сразу, конечно, это бы заняло какое-то время. Может быть, она сохранила пароль и потом штудировала мои труды…

Одно могу сказать: из любого моего письма немедленно становилась очевидна природа наших с Коваленкой отношений.

Началось Ангелинино дознание. На этот раз она уже была вооружена необходимыми доказательствами. Запираться было просто бессмысленно и глупо, не говоря уж о том, что унизительно и неприятно.

Но Коваленко, видимо, впал в шоковое состояние и потерял всякое соображение. Припертый к стенке, он все отрицал и уверял, что никакая я не любовница, а так просто, пишу ему письма. Тогда Ангелина сказала, что сама узнает правду, раз ей не хотят ее сообщить. И расширила круг поисков, исследовав еще и телефон мужа, не только почту.

И узнала все, что хотела. И Коваленке наконец пришлось подтвердить все ее гипотезы.

Шок перекинулся и на меня. Я-то, грешным делом, думала, что Ангелина в курсе событий. Потому что нельзя же не замечать сотню женщин на протяжении тридцати лет. Всяко-разно, ей все было ясно. Просто, я думала, она не хочет скандала и развода, не хочет выносить сор из избы… Вот и смотрит сквозь пальцы. В конце концов, большая часть семейных пар заканчивает именно этим. Так, говорят, удобнее. Не знаю.

А теперь выходило, что она действительно ни о чем не подозревала и за всю жизнь успела обнаружить какие-то там полторы измены, которые тут же великодушно и простила. А тут взрывается бомба, и женщина понимает, что много лет окружена ложью. Что все было совсем не так, как ей представлялось. Что вообще вся жизнь пошла насмарку. Прошла то есть насмарку…

В Красноярск приехали они оба. И я, разумеется, тоже.

Коваленко внаглую отправился ночевать ко мне на съемную квартиру. Ангелина жила удочери.

В первый же вечер Коваленко сказал:

— Сядь. Я хочу с тобой серьезно поговорить.

Я села в кресло и приготовилась слушать. Тон у Коваленки сделался каким-то серьезным и сухим, как будто я нашкодившая школьница, а он сейчас будет меня отчитывать.

— Ты готова? — спросил Коваленко как будто даже угрожающе. — Ты готова меня принять в Петербурге? Если я разведусь с женой и продам в Томске все к чертям собачьим? Мы купим в Питере жилье. И даже родим ребеночка. Я на тебе женюсь.

«Вот, — подумала я, — вот так складывается судьба. Вот так вот у меня все и решилось. Теперь у меня будет все как у людей. Муж и ребеночек. И даже, блин, жилье».

И конечно, я ответила «да» и бросилась Коваленке на шею.

На следующий день Ангелина приходила на книжную выставку с дочерью и внучками.

Коваленко бегал по павильону взволнованный, то и дело останавливался у моего стенда, вытирал лоб платком и спрашивал:

— Ну что? К тебе подходили?

Но никто ко мне не подходил. Ангелина могла узнать, где я работаю, и легко отыскать. Но, я думаю, она даже не пришла посмотреть издали. Побрезговала.

Я вернулась в Питер и бросилась искать квартиру. Тогда я и оказалась здесь, на Пряжке, и вдохновенно принялась налаживать новый быт. Чета Коваленко тоже добралась до Томска, и в первый же вечер Коваленко мне позвонил и сообщил:

— Я сейчас иду с женой разговаривать. Сейчас всё и решится. Всё!

Я затаила дыхание. Я не могла уснуть. С одной стороны, вот забрезжило мое счастье. С другой стороны, там у женщины порушилась жизнь. И, как известно, на чужом несчастье… Мозг закипал от всех этих мыслей, но я себя утешала: все самое страшное позади, все уже случилось, обратно не переиграть. Всё, всё, сказано же. Вот сегодня решится. Решится. Решится.

На следующий день я с замиранием сердца ждала известий. Но Коваленко позвонил на бегу и сказал:

— Жена в больнице. Что-то с ногами. Ноги отнялись. На нервной почве, наверное.

Так каждый из нас троих получил свой персональный ад, в котором каждый же и пребывает до сих пор.

Я глотала ртом воздух. В больнице. Ноги отнялись. Отнялись ноги? Это как вообще возможно? Это вот так вот, да? Это же не шутки, это что же мы такое делаем, а? Разве так можно?

Мысли заскакали, стало казаться, что все это вообще не со мной. Что это кино какое-то. Это в кино люди умирают и происходят всякие страсти. Неужели же это я все натворила? Мы с Коваленкой? Что теперь делать? А вдруг Ангелина не сможет ходить? А вдруг она умрет? А вдруг они оба умрут, пока выясняют отношения? А я останусь. Тогда мне тоже придется сброситься с моста. Но я не могу, у меня мама… У меня Поля… Они-то тут при чем?

Мне опять захотелось встать на колени и кого-то о чем-то просить. Просить о прощении. Просить, чтобы этого всего больше не было, чтобы это прекратилось.

Но я знала, что опять солгу. Опять навру с три короба, что я не буду. А сама стану ждать, что Коваленко ко мне приедет. Что приедет.

Целый месяц Коваленко возил жену по врачам и пытался выяснить диагноз. Но врачи разводили руками: нервы, мол, если было потрясение, то в таком возрасте все возможно.

Я приходила домой, садилась на диван и пыталась думать. Надо же подумать как следует, надо-надо-надо. Но мысли ворочались, как скользкие камни, с сипом срываясь в какие-то бездны. Я заговаривала себе зубы. Я утешала себя: ну что такого? Ну бывает же, что люди разводятся. Бывает же? Вот мои родители развелись, и никто не умер. Папа даже женился второй раз, и все у него хорошо. Мама, правда, осталась одна. И это не очень хорошо. Честно говоря, ужасно просто. И Ангелина вот останется одна. Конечно, она уже не сможет выйти замуж второй раз. А я проживу с Коваленкой лет пять или десять и все равно тоже останусь одна — он умрет. И вообще, кто бы теперь ни умер, я буду виновата, виновата, виновата. Меа максима кульпа.

Еще я себе говорила: это же не моя жена. Это же его жена, это он ее обманывал, а не я. Я никого не обманывала, я не писала анонимных писем, не шантажировала Коваленку и не заставляла его жениться на мне. Это же он сам все решил. Это же его решение.

Но проходил месяц, а никакого решения не было.

— Леш? Ну что ты там решил? — слабеньким голоском спрашивала я, боясь любого ответа.

— Что решил? Что решил? — кипятился Коваленко. — Жена из больниц не вылазит. Ч-черт знает что!

— Ну выбери ее, ну останься ты с ней, ради бога, — говорила я, обсираясь от страха.

— Она требует, чтобы я выкинул тебя из своей жизни.

— А ты?

— А я говорю, — повышал тон Коваленко, — что я тебя люблю и никуда тебя не выкину, хоть ты т-тресни!

В голове у меня сделалась несусветная каша. Я то кляла себя саму, то злилась на Ангелину: мол, зачем держать мужа, если он хочет уйти? То начинала испытывать какую-то невнятную досаду из-за коваленковских хаотических движений. Ну что такое — сделать выбор и спать спокойно. Или не спокойно. Ясно же, что выбрать придется. И лучше сделать это скорее.

В отчаянии я позвонила Федьке.

Федька пришел без особой охоты. Он планировал варить суп с фрикадельками. Но у меня был такой захлебывающийся голос, как будто я действительно иду ко дну.

Федька никогда не видел Коваленку. Но следил за этим сериалом с моих слов.

— Федя, Федя! У него жена попала в больницу!

— С чем? — прикурил Федька сигаретку.

— С ногами что-то! Неясно пока.

— И ты продолжаешь его ждать? — поднял брови Федя.

— Я… да…

— Ты в своем уме? — оглядел меня Федька.

Я зарыдала и вдруг разрядилась тирадой, в которой я кричала, что Коваленко не герой, что он не может выбрать, и как можно быть таким человеком, мотать нам всем нервы, что надо, черт побери, сделать этот гребаный выбор: раз — и готово, и я приму любой, пусть будет с женой, да и вообще, если он выберет меня, а жену бросит, то я его такого преступника и не приму, а в тоже время я его люблю, я хочу…

Федя выслушал мою истерику и сказал, туша сигарету: — Слушай, подруга. Ты думаешь, это так легко сделать после стольких лет? Ради тебя мужик всю жизнь себе поломал, а ты тут орешь. Ты, что ли, такая крутая? Ты, что ли, можешь принять решение?

После этой отповеди я замолкла. Федя оказался прав: я тоже не могла.

29:66 Просто друг

Осень. Коваленко не звонил месяца два, а то и больше. Я потеряла счет времени. Сначала по привычке волновалась: наверное, что-то случилось, раз не звонит. Заболел? Ритм сорвал? Но теперь — что теперь? Теперь у нас какое-то иное расписание. То есть нетуже никакого расписания. То есть нас нет. Так, что ли? Есть одна я. Мне не положено волноваться. Мне положено налаживать свою личную жизнь. Но с этим по-прежнему не особо получается.

Летом я курила в раскрытое окно, но теперь пасмурно по ту сторону стекла и зябко по эту. Я хожу в шерстяных носках и теплой полосатой кофте, курю, сидя на диване. А у окна иногда подолгу стою и стараюсь ни о чем не думать. Просто наблюдать. Хотя никакой я не созерцатель на самом деле. В голове всегда какая-нибудь мысль да вертится. Работает внутренний комментатор.

Вот под окном жухлые кленовые листья. За ними — асфальтовая дорожка, утонувшая в луже после ливня. По луже расхаживают равнодушные голуби: по-моему, им никогда нехолодно. За дорожкой спортивная площадка, огороженная зеленой высокой сеткой.

По утрам я иногда до будильника просыпаюсь от уличных звуков. Если совсем рано — то от шума поливочной машины. Я слышу, как преломляется звук, когда машина сворачивает с Пряжки на Лоцманскую. Если который день идут дожди — то зачем поливать улицы? Этого я не понимаю.

Часов в девять начинает скрести дворник. Дворник — это не бородатый дяденька с метлой, а смуглый молодой парнишка с такими жестяными грабельками. Приезжий. Выгребает из-под моего окна преющие листья. Этого я тоже не могу понять. В школе на природоведении нам рассказывали про всякие вещи — ну, круговорот воды в природе, например. Или про перегной. Должен же быть перегной? Почему листьям не дают спокойно сопреть и удобрить собой скудную городскую почву? Может, тогда под моим окном выросло бы что-нибудь — кустик, например? Или хотя бы одуванчики? А то голая земля с вкраплениями битых стеклышек. Про одуванчики тоже вот не понимаю. Что может быть безобиднее одуванчика? Он же весь — из детства. Мы с Полей разрывали стебель повдоль на несколько полосок. Полоски подскакивали вверх и завивались. Так изготавливались осьминожки. Потом запускали их плавать в бочку с дождевой водой. Ну или венок из одуванчиков — целое искусство. Сейчас уже не сумею. Настоящий венок даже оттягивает ладонь — такой тяжелый. Но даже если не все это — то кому он мешает, одуванчик? Нет же, как только сезон — адские газонокосилки сносят все под корень. Были цветы — остались травяные обрубки.

И никто меня, кстати, в защите одуванчиков не поддерживает. Федька говорит: «Ты чё! Как в деревне! Газон, подружка, травка — это да! А то — одуванчик!»

А по мне хоть бы и сорняк. И хоть бы куча прелых листьев. Но парнишка сгребает листья в полиэтиленовый мешок. Так, в мешке, наверное, и увезут их на свалку, и в нем же они и будут похоронены.

Я принесла в дом охапку и свалила у порога. Как будто их ветром ко мне нанесло. Но к утру они высыхают и скручиваются.

Сегодня суббота. Я медлю и не хочу выходить на улицу. А надо собираться к Федьке в больницу. Вчера позвонил, испуганный: «Танька, Танька, меня в реанимацию переводят… Я тебе на всякий случай звоню. Если что…»

Если что.

В конце лета сидели, как обычно, с Федькой на подоконнике. Вид у него был какой-то опухший. Потягивали вино, таращились во двор на баскетболистов.

— Тебе какой нравится? — улыбался Федька краем губ.

— Они все маленькие. Ты же знаешь, я геронтофилка…

— Нуда, эти не для тебя. Но и мне, честно говоря, не очень… Щуплые…

— Ты не уходи, дождись, тут один штангист вечером приходит. В майке, с гирями. И тягает их на ночь глядя.

— А ты, дура, молчишь? Ты давай там из окна высунься и делай ему знаки! И ночнушку поприличнее надень!

— Ага, сигаретой размахивая! Я ж курильщица! А он спортсмен! Посмотрит он на меня, как же! Чего мы, кстати, бег забросили? Давай завтра пробежимся?

Федька опустил глаза:

— А у меня знаешь что… — Он закатал штанину модных брючек в мелкую серую клеточку и произнес: — Такая вот херня с ногами.

— Что за нафиг? — сказала я, а в голове одна мысль: «Началось».

Нога была распухшая, как бревно. Какой-то жуткий отек.

— Сам не знаю. Отекают ноги к вечеру. Да и рожа тоже… — пожал плечами Федька и плеснул себе в стакан винца.

— Ты к врачу не хочешь сходить? Это же не шутки?

— Надо бы.

А когда Федька пошел к врачу, его сразу госпитализировали и засунули в инфекционную больницу на Бумажной. А теперь вот еще и реанимация.

Потому что Федька — ВИЧ-инфицированный. И у него отказали почки. Так бывает.

Как это получилось? А все из-за Этого. Федькина единственная любовь. Этого на самом деле зовут Измаил, низенький, коренастый армянин без определенных занятий и видов на жизнь. Федька еще зовет его Мудозвоном. С Мудозвоном они гуляли лет шесть или семь назад. Вот именно с ним Евтюхин пытался жить вместе и караулил его у окна. А Мудозвон таскался черт знает где черт знает с кем. И где-то подхватил ВИЧ-инфекцию. И передал Федьке. Федька, естественно, какое-то время ни сном ни духом. Мудозвон уже давно скрылся с горизонта. Только Федя все страдал по нему и мечтал перед сном. До сих пор, по-моему, мечтает…

А потом обнаружилось. Даже не знаю, почему Федька поперся сдавать анализы. Может, он это регулярно делал, как иные посещают раз в полгода стоматолога. Или гинеколога. А врач ему с порога и говорит: положительная реакция. Федя и не поверил даже: ошибка, давайте еще раз сделаем анализ… Куда уж там!

И с тех пор вот так. «Я — „такой“», — говорит о себе Федька, чуть понизив тон. И жизнь продолжается. И даже Мудозвона он не винит.

Нет, сначала, конечно, была истерика.

Помню, Федька уволок меня в свою комнату, запер дверь от братьев, сел на пол на корточки:

— Танька, я… — И заревел, жутко так заревел. — Я ВИЧ-положительный. Почему я? Ну почему я? Ну почему именно мне? За что?

А! Что тут можно было вообще сказать в утешение? Я его только беспомощно гладила по плечу и говорила какие-то банальности, мол, и это тоже жизнь, только другого качества… надо теперь следить за здоровьем… беречься… а тебе — ни за что, это не ты виноват, а Мудозвон… это же преступление, черт побери.

Федька не слушал. Он ревел, морща лицо в гримасу, а иногда выравнивал дыхание и принимался говорить, что не надо бояться его гладить по плечу. Держать за руку можно, это неопасно. Даже целоваться можно с ВИЧ-инфицированными. И есть из одной тарелки. Не бойся есть у меня комплексные обеды…

Я говорила:

— Я знаю, знаю, Федь. Сейчас же все это знают. Двадцать первый век…

Но, оказывается, толком никто ничего не знает, и у меня в голове тоже была какая-то каша на эту тему.

Что я знала о ВИЧ-инфекции? Она передается через кровь, сперму и материнское молоко. Ну и через что еще? Влагалищный секрет, наверное. Вспоминался фильм «Джия» с Анджелиной Джоли. Там такая красавица Джия цепляет где-то эту страшную заразу и угасает в жутких мучениях. Буквально распадается на части. Душераздирающий какой-то фильм. А поскольку дело происходит не в двадцать первом веке, врачи к ней входят в защитных костюмах, в каких на взрыв АЭС спасатели выезжают. То есть сначала даже ученые не знали, с чем это едят. А теперь вроде как все известно.

Однако у нас все-таки случилась идиотская история.

Была у Федьки какая-то гулянка. Миша гостил и еще какие-то общие знакомые. Одно время у нас была веселая компания: через Мишу-то я с Федей и познакомилась. И вот вино рекой, музыка громкая, все в подпитии — и вдруг хрясь! У Федьки в руках лопается бокал. Ничего себе так сжал. С ладошки закапала красная жижа — вино вперемешку с кровью. С меня разом сдуло хмель. Я смотрела, как друг истекает кровью, и думала только об одном: кровь, кровь, это кровь ВИЧ-инфицированного человека. Вирус передается через кровь.

— Пойдем в ванную, — сказала я Федьке.

Федька послушно пошел, веселье с него слетело, но отрезвления не наступило.

— Мой руку.

Федька покорно полоскал руку под краном. Кровь не останавливалась.

— Я сам. Ты мне бинт принеси с кухни…

Я притащила бинт и ножницы и стала над Федькой, как медсестра, с бинтом наготове. Как бы его так набросить, чтобы не испачкаться?

Общими усилиями мы перевязали раненого, и Федька вернулся к гостям. Я стояла в ванной и тщательно мылила руки. Зачем я их мою? Вроде все сделали аккуратно, раны я не касалась. Но вирусы! Вирусы — они же такие маленькие? Это же такой подлый кусок ДНК, который влезает в организм человека и начинает диктовать вражескую программу? А вдруг, пока я перевязывала Федьку, один кусок ДНК успел перепрыгнуть с него на меня? Ведь достаточно малейшей лазейки. А я постоянно режу пальцы о края бумаги. Остаются мелкие, почти бритвенные, порезы, которые долго заживают. Вот, значит, как. И что теперь делать? Надо было, наверное, перчатки надеть. Почему я не надела перчатки? А есть ли они у Феди?

Остаток вечера я просидела сама не своя. Нервно дергала взглядом вслед Фединой руке. Сквозь повязку проступало пятно.

Потом я вернулась к себе на Боровую и начала маяться. Я представила себе, как куски ДНК несутся по моим венами и уже устроили революцию. И ничего нельзя обратить вспять. Можно только одно: узнать. Я полезла в Интернет и стала изучать вопрос. Оказалось, что анализ можно делать только месяцев через пять-шесть. То есть мне предстояло полгода сидеть и думать над тем, инфицировалась я или нет. И строить планы на будущее. По двум направлениям. Да или нет.

На следующий день я позвонила Федьке:

— Нуты что, проспался?

— Ну.

— Ты хоть помнишь, что вчера было?

— Руку порезал? Ты об этом?

— Об этом.

— И ты теперь боишься, что заразилась?

Мне почему-то стало ужасно стыдно. Помявшись и так и сяк, я вывалила на Федьку все вычитанное в Интернете и все свои сомнения:

— Там толком ничего не пишут! Через кровь — а как через кровь? Шприц — понятно. А капли крови достаточно или нет? Как это узнать?

Меня знобило, и в животе тикала какая-то неприятная пустота.

— Давай знаешь что… Я схожу к своему врачу и спрошу про это. Лады? А ты не вопи, скорее всего, ничего у тебя нет. Через полгода сдашь анализы.

Пока Федька шел к врачу и узнавал, я успела себе все представить. Ну, у меня будет, конечно, несколько лет в запасе. Вот Федька ходит с этим уже который год — и ничего его пока не беспокоит. И даже таблетки ему пока не назначили. И ничем он от других не отличается. Только, значит, на горизонте вырисовывается ужас. Когда-нибудь что-нибудь начнется. Обычная простуда — и готово, тут же воспаление легких и летальный исход. Что там еще бывает?

И вот у меня будет лет пять или шесть железно. Я буду ходить такая приговоренная, нося в себе смерть. А потом начну помаленьку помирать. Что я должна сделать за эти годы? И как я должна себя вести? Семья и дети — это, разумеется, отменяется. О сексе придется забыть. Я же не Мудозвон, чтобы разносить это по всему свету.

Обычно говорят, что смертельно больные бросаются путешествовать. Но путешествовать, честно говоря, совсем не хочется. Чем же я тогда займусь?

Надо, наверное, нарисовать что-нибудь стоящее. А как же книги?

Я достала из ящика стола старенький блокнотик. Он дурацкий, на обложке парочка в обнимку и все в цветастых разводах. В шестнадцать лет у меня, видимо, был такой ужасный вкус, что я могла купить этот аляповатый блокнот. С девятого класса я туда записываю все прочитанные книги. В столбик. Под номерами. С чего это началось — уж не помню. Может, список на лето был задан, и я отмечала. А потом увлеклась. А потом какой-то педантизм развился. А потом самодовольство: вот сколько я прочитала. А потом однажды у Набокова вычитала: один герой у него за четыре с половиной года прочел тысячу восемнадцать книг — специально подсчитывал. Я тогда решила, что это не с потолка взято и герой автобиографичен, сто пудов. Значит, Набоков в год глотал по двести двадцать восемь томов. Могу ли и я так же?

С другой стороны блокнота я записывала то, что прочитать только планировала. Этот список был едва ли не длиннее первого. Господи, каких странных вещей в нем только не понапихалось! В шестнадцать я собиралась прочесть Готорна и Спинозу. Боже мой, кто они такие вообще? Анри Бергсона и Малларме. Элюара, Мейринка и Арто. Джона Рёскина. Потом все это продолжилось Бакуниным и Бердяевым. Некоторые пункты благополучно вычеркивались, когда руки доходили. Но какой-нибудь Кропоткин висел на моей читательской совести и никаких импульсов уже не излучал. Мне казалось, что жизни хватит на то, чтобы все это постепенно объять. А теперь хватит ли?

Решено: если я смертельно больна, надо бросить к черту работу и учебу (к чему мне это теперь?) и методично ходить до библиотеки и обратно.

Но есть ли смысл и в этом? Хорошо, я унесу с собой в гроб выдержки из Спинозы. И что? Они благополучно истлеют вместе со мной, как листья в полиэтиленовом мешке.

А зачем бросать работу и учебу? Потому что они мне теперь не пригодятся? То есть резко нужно подумать о смысле жизни и сделать самое главное?

Я стала думать, а чем тогда вообще отличается смертельно больной от здорового. Здоровый-то тоже помрет непременно, только попозже. И кто будет больше и дольше мучиться — это еще неизвестно. То есть весь вопрос исключительно в сроках. У больного меньше времени на самое главное. А у здорового как будто больше. Только вот… я здоровая… ну или была здоровая… и что-то я не торопилась все эти годы что-то такое сногсшибательное делать. Сижу да ною: все у меня не так, нет в жизни счастья. И проходит неделя за неделей, а там, глядишь, стукнет и тридцать, и сорок, и так далее… И жизнь, как говорится, пролетит. А про возраст тоже неизвестно — круче ли встретить мирную старость или лучше умереть молодым. Я вот все думала — Бердяева прочесть не успею, ну так это ничего, на пенсию выйду и стану заполнять пробелы в образовании. А кто знает, может, я ослепну к старости и не смогу вывески магазинные разбирать, не то что мелкий шрифт?

А может? Может, нужно самой что-то написать? Вот Коваленко читает мои письма и говорит иногда: «Танька, ты ведь талантливая. Напиши роман о любви. Романы о любви вечны».

…Федька тогда сходил к лечащему врачу испросил про все это дело. Врач сказала, что анализы мне сдавать не надо, а вот к психотерапевту прямая дорога. «У нее невроз, у этой вашей подруги. Чтобы через рану заразиться — это надо ведрами вливать кровь инфицированного». Мне стало совсем стыдно перед Федькой, и я долго извинялась. Но он повторял:

— Да правильно, правильно. Молодец, так и надо.

Через полгода я сдала анализы, и, конечно, результат был отрицательный. И Спинозу я так и не прочла.

Я шагаю по Бумажной к инфекционной больнице мимо заброшенного дома. На Пряжке тоже есть такие дома. Окна первых этажей наглухо забивают листами железа, но бездомные все равно их отворачивают и ютятся в развалах. Потом обязательно случается пожар.

От дома несет земляным холодом и горелыми тряпками. В окнах мелькают разорванные матрасы и всякий хлам вперемешку с битым кирпичом и рухнувшими деревянными балками. Я несу в пакете йогурты для Федьки. Теплые носки и свитер, оставшиеся от Ковалена. Они ему, кажется, уже не нужны, так хоть Федьке пригодятся.

Невроз у меня, наверное, никуда не делся — в больнице мне кажется, что повсюду реют вирусы, готовые ворваться в мое тело и там поселиться. Мне страшно дотронуться до перил. Страшно брать авторучку и записывать себя в журнал посещений.

Федька действительно в реанимации. Туда так просто не попасть. На звонок мне отпирают и пропускают, но долго допрашивают, к кому я и что принесла.

— К Евтюхину.

— Вы жена?

— Нет.

— А кто?

— П-просто друг.

— А…

Зачем я сказала, что просто друг? Может, просто другу ничего не скажут, а жене скажут страшную правду. Что там у Федьки с почками и что надо делать. Может, нужна куча денег на сложную операцию? Может, нужна пересадка почки? А я притащила глупые йогурты, тогда как нужно было бежать в банк и брать в кредит полмиллиона рублей? Почему я ничего не делаю, не узнаю? А почка? Готова ли я отдать свою почку для «просто друга» Федьки?

В палате пусто. Нет никаких лежащих без сознания под проводами. Один Федька под одеялом да бабушка за ширмой.

Федя приподнимается. Дверь незаперта, и от этого мы себя чувствуем как на сцене. Как будто все сейчас будут слушать, что мы друг другу скажем. Хотя медсестры заняты своим щебетом, а бабушка за ширмой, кажется, спит. Я натянуто улыбаюсь.

— Свитер принесла? — наконец говорит Федька.

— Ага. И вот тебе на десерт…

— Ой… Зачем тратисься? — спрашивает Федя и приглаживает волосы. — Как я выгляжу?

Отек по-прежнему не спадает.

— На хомяка похож. Ну… совсем маленечко.

— Спасибо, утешила. А тут одна медсестра такая симпатичная…

Наконец мы обретаем прежний несерьезный тон взаимных подшучиваний.

— О как! Что я слышу! Глядишь, сменишь ориентацию на нормальную? Подлечат тебя тут как следует.

— Не… Это навряд ли.

Я собираюсь с духом:

— Федь. Ты что вообще узнал о своем состоянии? Это очень опасно? Ты пойми, сейчас так: сам не узнаешь — никто тебе не скажет. Ты спроси их русским языком, что можно сделать. Может, деньги нужны, а так тебе никто ничего не предложит. Надо подсуетиться. Или хочешь, я спрошу?

— Не, не, я сам, сам. Ты иди. Неудобно.

— Ну смотри. Обещай, что спросишь. И это… Если дело в деньгах. Ты знай, что ты не один. Придумаем что-нибудь. Я могу кредит взять. Только ты узнай это в ближайшее время. А то у меня командировка в Красноярск.

— Ты лети, лети. У меня братья, братья. Если что — они возьмут.

— Но ты узнаешь и скажешь мне?

— Да-да.

Я выкладываю одежду и йогурты, неловко улыбаюсь и потихоньку ухожу.

Эта улыбка застряла на моем лице и отпускает меня только на Обводном канале. Я шагаю домой к своим субботним делам. Постирать полотенца. Приготовить ужин. Такие у меня нехитрые заботы, а Федька лежит с отеком в реанимации — и вообще, может, через день-другой скончается. А я даже не спросила врача, а что с моим «просто другом» и что можно для него сделать. А эти братья — они же оболтусы, они в этом еще меньше моего соображают.

Вечером полотенца не стираются. Суп варить тоже не охота.

Я сижу в Интернете и читаю про почечную недостаточность. Три варианта: гемодиализ через вену, диализ через полость живота (бррр, как это?) или пересадка почки.

Сколько я смогу прожить с одной почкой? Я успею написать роман о любви?

Надо позвонить Саше и спросить. Может быть, она об этом на работе читала?

— Саша? Слушай, а с одной почкой человек сколько может протянуть?

— А почему ты спрашиваешь, Таня?

— Да тут такое дело. У Федьки почки отказали.

— Совсем? У такого молодого? Почему?

— Наследственность, наверное, не знаю… И вот я думаю: если ему пересадка почки понадобится?

— Ну уж нет, — говорит Саша. — Это исключено. Если ты собралась отдавать ему свою почку, то успокойся, никто ее не возьмет. Потому что почку может дать только кровный родственник.

Я испытала огромное облегчение и пошла стирать полотенца. Мне было ужасно стыдно, но и суп в этот вечер я тоже сварила. Друг, называется.

27:64 Игра в домик

Коваленко выехал в начале декабря после месяца баталий с женой. Налегке, прихватив только трусы и носки.

Нет, не зажили мы сразу на Пряжке долго и счастливо. Это все как будто понарошку было. Как игра в домик.

Ковален критически осмотрел мою конуру и занялся хозяйством.

— Где у тебя, Танька, сотейник? А поварешка? Чем ты суп разливаешь?

— Ложкой разливаю…

Идея покупок, да еще и объемных, да еще и тяжелых, всегда меня здорово пугала. Мне казалось, что всевозможные пледы и кастрюли прирастают к моей невысокой фигуре и покрывают ее панцирем. И конечно же виснут камнем и тянут на дно. Какое такое дно — я и сама себе четко объяснить не смогла бы. Отдаться потреблению и погрязнуть в шопинге у меня все равно не получилось бы. От этого меня оберегала скромность зарплаты. А вот мобильность… Как-то вот так хотелось, чтобы все мои вещи можно было уместить в одну сумку. Котомку. Узелок, если угодно. Да! Но… тут дело не в том, что я знатная путешественница и могу сорваться в один момент куда глаза глядят. А в том штука, что я привязываюсь к вещам. И к местам. Что уж говорить про людей…

Но вот вещи: они ли ко мне прирастают или я к ним — а только границы Тани Коржуткиной распространяются и охватывают весь багаж. Книжки, с которыми нет сил расстаться (большинство из них я не возьмусь перечитывать никогда. Но вот эту дарила Саша… А ту вон — Кевич…). Конспекты, которые ведь когда-нибудь обязательно пригодятся (никогда, это очевидно). Или старые фотопленки: вдруг мне понадобится сделать дубль какого-нибудь кадра? (Не могу вообразить такой ситуации. Разве что для стенгазеты. Так ведь и стенгазет уже нигде не делают.)

Вся эта куча полна ассоциаций и воспоминаний. Вот у иных социальное тело — это машина или квартира. Шуба на худой конец. А у меня — ворох помятых бумажек и коробка с дневниками. Может, потому они ко мне и магнитятся так, что нету меня ни машины, ни квартиры, куда бы я могла свое барахло поселить. Декорации-то меняются, я кочую, а реквизит приходится таскать за собой. И его прирост угнетает.

Ну а что, думала я, разве нельзя черпать суп из кастрюли ложкой? И платья выбирать немнущиеся, чтобы их не гладить? Чтобы, стало быть, утюг не покупать? Но диван, раскинувшийся на полкомнаты благодаря Алисе Александровне… И шкаф-палатка… существенно покачнули мои устои. Да и, собственно, ведь теперь я не одна. А с Коваленом. И мы двигаемся в сторону стабильности. Как-то так, да? А если он действительно купит квартиру? Тогда всем этим вещичкам будет где расположиться. И нам тоже.

Ковален то и дело хлопал дверцами кухонных тумбочек в поисках каких-то необходимых в хозяйстве предметов. И только руками разводил. При этом нередко ударялся об углы шкафов и с досадой тер ушибленное место. «Ему тесно, — думала я и прикрепляла к злосчастному углу мягкого медведика, — бедный Ковален, угодил под старость лет в такую тесноту».

С утра я отправлялась в офис, а Ковален бегал по окрестным магазинам. Он приносил с собой то набор тарелок, то поварешку. То какие-то приспособы типа ножика для чистки овощей, штопора или точилки.

— Погоди, Коваленочка! — канючила я — Подожди выходных, вместе съездим в «ИКЕА» и все выберем.

Я все еще лелеяла свою мещанскую мечту.

— Вот еще! Попрусь я на другой конец города… тут ближе.

Ковален не хотел участвовать в реализации моих бытовых фантазий.

Его белые тарелочки казались мне безликими. Вилки — хлипкими. «Взял первые попавшиеся, — думала я. — Или самые дешевые…» Почему-то мне стало обидно, хотя сама я в магазинах всегда руководствовалась одним-единственным критерием: Самая Низкая Цена.

Походы Ковалена завершились тем, что он принес на себе сначала стол, а потом две табуретки.

— Я, Танька, их связал между собой, через плечо перекинул — и донес, — похвастался Ковален. Мол, видишь, я в хорошей физической форме.

«Боже мой, почему он не заказал доставку? Не взял такси?» В Томске бы ему такое и в голову не пришло… А, да в Томске ведь есть автомобиль, конечно, там он мог погрузить табуретки в багажник…

Табуреточки были симпатичными, но казались ненадежными. А на стол мне почему-то захотелось запрыгнуть, как на школьную парту на перемене, и оттуда поцеловать добытчика Ковалена. Этакое напало на меня озорство. Но Ковален пресек мое движение:

— Ст-ст-стой! Это не тот стол, на который можно садиться.

— Эх, Алексей Николаич! — не сдержалась я. — Такой стол купил, на котором даже пое*аться нельзя…

— А тебе бы все е*аться! — отшутился Ковален.

Вечером я засыпала под коваленковским боком и размышляла. Вот приезжает ко мне любимый мужчина, бросивший все и вся ради меня. Вот он покупает мне вещи. То есть нам вещи покупает. Тебе, Татьяна Васильевна, кто-нибудь когда-нибудь покупал столы и табуретки? Нет. Никто и никогда. Разве что мама, в детстве.

А теперь есть Ковален. И он покупает. А я еще и морду ворочу. Мне, видите ли, хотелось тарелочки с узорчиками.

Хотелось ходить по «ИКЕА» с респектабельным Коваленом и небрежно, как Алиса Александровна, бросать в корзину всякие забавные вещицы. Да нет, это я глупости, конечно, говорю. Какое там небрежно! Так бы у меня не получилось. Я бы, как дикая, подскакивала наверняка, пищала бы и теребила Ковалена за рукав: «Смотри какая подушечка!» Вот оно, началось. Совместная жизнь! Поиск компромиссов, все дела. Ему нравится одно, а мне другое. И выбрать мы должны что-то третье. Я представила, как мы застряли с Коваленом в одном из отделов «ИКЕА» и спорим:

— Синенькие надо брать!

— Нет, зелененькие!

— А я говорю синенькие!

— Зелененькие, зелененькие, зелененькие!

Нет, тут что-то не то. Такая сцена не могла состояться ни при каких раскладах. Почему? Да потому что… Потому что… ему, кажется, все равно — синенькие или зелененькие…

Я вспомнила коваленковскую дачу и городскую квартиру. И его автомобиль. В доме Ковалена очень уютно, чисто, удобно. Ремонт современный. Видно, что у хозяев со вкусом все отлично. Поскольку я ходила в гости не ко всему семейству, а только лишь к ушлому Алексей Николаичу, то и воспринимала эти пространства как его, и только его. Его вкусу приписывала выбор мебели, посуды, обоев, штор… Его заботами объясняла порядок и уют. Но ведь… это вполне могли быть только Ангелинины заслуги. Или их совместные.

Просто, может быть, все это у Ковалена уже было — поход по магазинам, ремонт, выбор чашек и плошек… ложек и поварешек… И все это не в диковинку, потому и не вызывает энтузиазма.

И вот ведь что получается. Из своих шикарных апартаментов Ковален перелетел на мою убогую Пряжку. Дома у Ковалена все было надежно и основательно. Его томский рабочий стол покрыт зеленым сукном, и на нем можно плясать, не то что е*аться… А здесь? Может быть, моя нищета оказалась сильнее, чем его респектабельность?

Казалось, все эти покупки выбирались им наспех и готовы были служить какой-то недолгий срок. Именно эта ускользающая деталь не давала мне покоя. Ощущение шаткости не покидало. Казалось, мы оба что-то затеяли и изо всех сил входим в роли, но скоро кто-то появится, хлопнет в ладоши и крикнет: «Достаточно! По домам!» Ковален с облегчением побросает свои трусы и носки в рюкзак и уедет греться у камина в Ключах. А я с не меньшим облегчением водружу на новую табуретку пепельницу и стану курить прямо в квартире.

Но пролетел месяц, пошел второй, а Ковален не уезжал. И я потихоньку успокаивалась. Вот вроде все устаканивается. Я хожу на работу, а вечером учусь. Ковален бегает на Сенной рынок за дешевыми овощами, а вечером кормит меня супом и запеченной картошкой. В быту мы притерлись довольно-таки быстро. Видимо, сказались годы репетиций. Ковален взял на себя кухню. Я отвечала за стирку и уборку.

Ковален с умилением смотрел на меня, подперев подбородок рукой, пока я поглощала ужин. Потом мы заваливались на диван, где чередовали четыре вида удовольствия: любовь, книги, разговоры и телевизор или кино.

Да, телевизор! Надо сказать, что с телевизором я никогда не дружила. Во-первых, с книгами он не выдерживал никакой конкуренции. Жалко было на него тратить время. Во-вторых, он меня зомбировал. Если уж мне доводилось столкнуться с ящиком — в гостях или в кафе, — я немедленно подвисала и выпадала из реальности. И бесполезно было меня толкать в бок и возвращать к беседе. Чудесные мелькающие картинки, будь то реклама йогурта или ток-шоу «Давай поженимся», завораживали меня и отупляли тотально. Телик — поглотитель времени, считала я. Его смотрят недалекие домохозяйки или те, кому нечем занять досуг. Жизнь — не очень приятная штука, а под убаюкивающие звуки и яркие кадры, глядишь, пройдет незаметно — и не так болезненно.

— Ну и дикая ты у меня, Танька, — сказал однажды Ковален. — Как ты без телевизора живешь? Возьму я, наверное, какой-нибудь простенький…

— Фу! Телевизор! Ты смотришь телевизор! Копец! — запротестовала я.

— Какой еще копец? — рассердился Ковален. — А новости откуда узнавать? А канал «Культура»? А «Моя планета»? А про путешествия? А спорт? Там же, на кабельном телевидении, чего только нет. Охота и рыбалка. Да хоть и порно!

На этом месте я оживилась и возмущаться перестала. Ковален купил телевизор, и мы подключили сто каналов. Там действительно оказались и охота, и рыбалка, и канал «Культура», и даже порно — правда, непорнографическое какое-то. Показывали его только после двух часов ночи. Соития там, кажется, только имитировались. А все интимные места прикрывались и не демонстрировались. Разве что женскую грудь там можно было увидеть, а все остальное приходилось домысливать.

То, что в кино я ничего не соображаю, так же как в новостях и спорте, Ковален тоже очень быстро обнаружил. «Феллини не смотрела? А Бунюэля?..» — восклицал он. И в выходные включал какую-нибудь зарубежную классику. Или советскую. Я подчинялась ликбезу.

Но чаще всего вечерами Ковален читал, а я готовилась к занятиям в институте, отвлекаясь и подглядывая в его раскрытую книгу. И вдруг книжки отбрасывались в стороны, и мы обнаруживали себя на каком-нибудь из этапов совокупления. А после этого порой долго говорили.

О разном. О современной прозе. О загробной жизни. О садомазохизме и анальном сексе. О зависимостях. О бывших любовницах и любовниках. Ковален мог по полчаса выслушивать мои монологи, расспрашивая о подробностях. Я тоже не отставала и то и дело начинала вытягивать из Ковалена рассказы о его жизни. Она ведь была длинная, и чего там только не происходило.

Я часто проявляла невежество в каких-то вопросах, и Ковален просто за голову хватался. Однажды мы говорили о космосе, и я что-то брякнула про Марс. Вроде того что: а разве люди до Марса еще не добрались? не высаживались?

У меня было какое-то превратное представление о современной науке. Мне казалось, что все уже давно изучено и все обо всем известно. Поэтому я всегда удивлялась: почему же ученые не могут победить рак и ВИЧ-инфекцию? А потом как-то в институте на лекции я услышала, что о человеческом теле известно ничтожно мало до сих пор. Вот, например, гормоны: о каких-то известно, что они есть. А какую функцию выполняют — черт их знает. И так со всем остальным.

В общем, белые пятна в картине мира у меня продолжали оставаться. Но иногда Ковален помогал их закрыть, как карточкой в лото.

— Ты с ума сошла? Какой Марс? — изумился он. — Боже мой, и с этой женщиной я сплю! Отодвинься от меня.

Коваленко говорил, что сексуально его волнуют только интеллектуалки. «Редкая форма извращения», — прибавлял он. Если девушка неграмотно говорит, сердце Алексея Николаича останется спокойным, как и все остальные части тела. Я не делала речевых ошибок, но это не отменяло моей способности сморозить конкретную чушь.

— Ты хоть понимаешь, какое это расстояние? — вопил Ковален.

— Ну конечно же нет! Не понимаю! Если у меня пальцы три с половиной сантиметра! — оправдывалась я.

С тех пор мы иногда упражнялись в математике и подсчитывали всякую ерунду. Например, сколько мы совершили друг с другом половых актов. В этих подсчетах нас выручали моя память и коваленковский мехмат.

Я говорила:

— Вот смотри: сначала месяц — и каждый день мы спали, потом неделя зимой…

Ковален с наслаждением калькулировал. Ему хотелось перегнать количественно всех моих любовников. А особенно бывшего мужа. Мы насчитали около двух с половиной тысяч соитий, признали первенство Ковалена и на том успокоились.

Или, например, меня интересовал вопрос, сколько я за свою жизнь успела выпить. С приездом Ковалена я отказалась от алкоголя и даже покончила с табакокурением. Мне казалось, что повод достойный, и если Ковален останется со мной, всякая нужда в дурных привычках отпадет сама собой.

— Слушай, может, я уже выпила свою цистерну?

— А как ты хочешь считать? В водку переводить? Ты же разной крепости пила напитки?

— Нет-нет, зачем в водку. Меня интересует объем.

— Тогда говори, в какие периоды по скольку, подруга, потребляла. И чего.

— Ну, вот смотри. Последнее время один-два раза в неделю. Пиво — до пяти банок. Вина — до литра…

— Так, а до этого?

И я продолжала исповедь, не забывая вычесть периоды полного воздержания.

— Нет, — резюмировал Ковален. — Цистерну ты не выпила. Ты выпила около бочки. Знаешь, в которых квас продают.

— Так мало? — обрадовалась я. Бочка с квасом не так пугала, как вагон бухла. В цистерне я бы точно утопла, а из бочки, казалось, еще кое-как можно было выбраться. Бочка прямо-таки обнадеживала.

…Однажды, прибираясь в нашем бакалейном шкафчике, я с удивлением обнаружила, что заканчивается соль. Хотя, казалось бы, не так давно я покупала новую пачку. А, подумала я, это потому, что Ковален со мной. Теперь мы едим ее в два раза быстрее.

Неожиданно сознание мое осветилось вспышкой инсайта. Так вот оно что! Про пуд соли-то. Съесть пуд соли — это значит так долго жить, что… ну, в общем, вы поняли. Так долго жить вместе, что израсходовать пуд. Не разом его съесть, а именно что день за днем, бросая по щепотке в суп или кашу…

Я, конечно, понимала, что это выражение значит в переносном смысле. Но в детстве, когда во всем видишь исходный смысл, я рисовала себе такую картину: сидят двое перед кучей соли. Куча такая — со средней величины сугроб. И едят горстями эту соль. Крупную. Горькую. И конечно, им очень невкусно и тяжело.

Соль — она ведь на самом деле не соленая, а горькая. Если ее много. Я знаю. Как-то раз я заскучала в поезде и решила прогуляться в вагон-ресторан. Собственно, это первый и последний был случай. Я заказала салат, мне принесли его в маленькой пиалочке. Я мысленно сопоставила с ценой и решила, что дома я бы настрогала такого салата целый таз за эту же цену. Обдираловка. Да еще и несоленый. Я взяла солонку и болтнула ей в сторону моей пиалки. Крышка у солонки отлетела, и салат увенчался горкой мелкой соли. Я готова была разрыдаться от обиды. Я сняла эту шапку ложкой и из жадности решила все-таки съесть оставшуюся часть салата. Но нет, весь он был безнадежно испорчен. А я ела и ела, рот сводило предрвотной судорогой. Это было очень горько, правда. С тех пор я никогда не ем пересоленного, сразу выкидываю. И в вагон-ресторан я больше никогда не ходила.

Так вот, значит, съесть пуд соли — это значит не обожраться горечи, а просто долго прожить. Вместе.

Я потрясла баночкой, прикидывая, сколько истрачено, и выглянула из кухни:

— Ковален? А какты думаешь, мы уже съели стобой пуд соли?

Ковален хмыкнул и задумался.

— Ну, ты, во-первых, посмотри, сколько в пуде килограммов.

Я полезла в Интернет, и целый вечер мы решали новую задачу. В пуде шестнадцать килограммов с хвостиком. Шестнадцать и тридцать восемь сотых. Суточная норма соли варьируется. Где-то пишут, что полграмма, где-то — что пятнадцать. Но тут было важно посчитать, сколько дней мы провели вместе и, что важно, сколько у нас было совместных трапез.

В общем, никакого пуда у нас, конечно, пока не намечалось. В нелегальной нашей жизни мы едва успели сжевать полкило на двоих. А в легальной, сейчас, и того меньше. В конечном счете выходили какие-то жалкие сотые доли пуда.

А с Ангелиной, наверное, уже десять пудов сожрали, думала я с завистью… Или двадцать пудов… Сто пудов.

Нарешавшись задачек, налюбившисьи насмотревшись фильмов, мы засыпали — всегда в одной позе. Ковален укладывался на «правильный бок» — правый, чтобы не давить на сердце. Я мостилась сзади, обнимая Коваленку за живот.

— Танька, — иногда говорил Ковален.

— Что? — отзывалась я.

— Разве так бывает?

— Как?

— Да вот так хорошо.

— Бывает, Лешенька… — вздыхала я и прижималась теснее.

Через два месяца у Коваленки сорвался ритм. Прямо на мне. Наша половая жизнь тогда была на редкость регулярна, а именно — ежедневна. В таких условиях ретивость несколько рассеивалась, и то и дело удовольствие ускользало то от меня, то от Ковалена.

На этот раз Коваленко упрямо двигался к оргазму, уложив меня на спину и сотрясая толчками. Я обнимала его за спину и заметила, что под моими ладонями становилось влажно.

— Ковален, хватит, — попросила я. — Давай отложим. Ты вспотел уже.

— Сейчас, еще чуть-чуть.

Но чуть-чуть не произошло. Вместо этого Ковален вскочил, замер, как бы прислушиваясь ко внутреннему метроному. И очень быстро метнулся к куртке, в кармане которой всегда носил с собой самые сильные препараты.

— Дурак, дурак… — шептал Ковален.

В спешке ему никак не удавалось расстегнуть замок, найти нужное, вскрыть упаковку. Мне хотелось вырвать куртку из его рук, выхватить лекарство, скорее налить воды, скорее-скорее. От ужаса я готова была кричать. Но только сидела как истукан, со своей ненужной уже наготой, и даже не шевелилась. Не издавая ни звука.

Ковален заглотил таблетки и присел на диван спиной ко мне. Считал пульс, приложив пальцы к запястью.

— Вот что, Танька. Я принял все серьезные препараты. Должны помочь.

— Что теперь нужно делать?

— Ждать. Просто ждать.

— Леша, надо же, наверное, «скорую помощь» вызвать?

— Нет, — отрезал Ковален. — Вызовем утром, если не восстановится.

— Ты уверен?

— Да.

Я не настаивала. Мы зарылись под одеяло и взялись за руки. Достали книжки и стали читать, как будто ничего не произошло. Я знала, что Ковален не будет спать, потому что боится во сне умереть. Поэтому приготовилась нести вахту.

Я десять раз пробегала глазами страницу и ничего не могла уяснить. Я пыталась привести мысли в порядок. Вместо того чтобы вести Ковалена в больницу и лечить его, мы лежим в постели как два дурака и читаем книжки.

— Почему ты не хочешь вызвать «скорую»?

— Я уже все препараты принял. «Скорая» приедет — начнет что-нибудь свое ставить. Они не знают, какая у меня система. А я уже все знаю, как это бывает.

Я стала думать про Ангелину Львовну. Как она ведет себя, когда у Ковалена случаются приступы? Может, она настаивает на «скорой помощи»? Может, на Ковалена нужно построжиться? Настоять? Или, может, «скорая» и впрямь может повредить? Или, может, Ангелина разбирается в томских больницах — куда можно ехать, а куда — нет? Знает врачей. Может, она знает, кому и как предложить денег, чтобы Ковалена лечили.

А я? А я ничего не смыслю в питерской медицине. Не имею никаких рекомендаций. Не знаю, кому нужно давать деньги. И нужно ли. Да и денег-то у меня нет никаких. Почему я ничего не делаю? Почему я такая бестолковая? Рядом со мной лежит любимый мужчина и, может быть, умирает. И в этом есть и моя вина. И я ничего не предпринимаю. «Преступное бездействие» — полезли вдруг в голову страшные формулировки. «Оставление в опасности».

Ковален снова сел, опустив ноги на пол. Посчитал пульс и вдруг сказал:

— Знаешь что, Танька, я думаю, надо, наверное, позвонить Ангелине Львовне.

Боже мой. Конечно. Я ничего не делаю и никак не помогаю. А Ангелина столько раз его спасала. И он тянется к ней. Может быть даже, как к матери. К ее мудрому совету. Как она скажет — так и будет.

— Позвони.

— Если ритм не восстановится — надо брать билеты на самолет и лететь в томский кардиоцентр.

— Что ты, Леша, а давление? Ты бредишь! Тебе нельзя вообще самолетом, да еще с аритмией!

— Один хрен пропадать. Здесь меня не вылечат. А в кардиоцентре всё знают, там помогут.

Какое-то безумие. Он боится незнакомых врачей и чужих больниц. Может, это паранойя. А может, он прав. Теперь ясно: нужно было заранее узнать, где и как лечат в Питере, куда обращаются, где есть хорошие специалисты. Дура я дура! Почему не подстелила соломки? Ангелина не допустила бы такого. А я могу Ковалена угробить. Я с ним сплю. Я повышаю его давление. И я не умею его лечить.

Мы так же лежали и читали. Тишину нарушал шелест переворачиваемых страниц. Хотелось спать. В пятом часу утра мои мысли приняли уже абсолютно выморочное направление и незаметно увели в сон. Я предательски отрубилась, а в семь вздрогнула всем телом и проснулась. Ковален все так же лежал рядом и читал.

— Как ты?

— Сил нет. Давление падает.

Таблетки не помогли. Я вызвала «скорую помощь», и Ковалена увезли в больницу на Декабристов. Я поехала с ним. Поместили его сразу в реанимацию. Меня в какие-то бумаги записали как его дочь. Хорошо, что не как внучку.

Я отправилась на работу, удивляясь, как я могу в такой ситуации ехать в офис и что-то делать. В середине дня Ковален позвонил и сказал, что он ушел из больницы, подписав отказ от лечения. Пока он шагал по Декабристов, ругая себя последними словами, ритм восстановился сам собой.

Через неделю Ковален взял билеты и поехал в Томск. Обследоваться в кардиоцентр. И еще — еще Ангелина. Наглоталась снотворного. Ее откачали. Ковален ей тогда сказал по телефону:

— Тебе совсем невмоготу? Если да, то я приеду.

Ангелина ответила, что совсем. Ковален побросал в сумку носки и трусы и отправился.

А я осталась одна и стала курить прямо в квартире. И пить конечно же.

29:66 Зачем расставаться?

Я второй день в Красноярске. Я командированная. Гриша тоже. Он из Москвы. Вчера мы познакомились на банкете в честь открытия книжной ярмарки.

…Мне здесь особенно тоскливо без Ковалена. Красноярск — это город на двоих. Это как бы специально для наших свиданий.

И вот уже второй раз я прилетаю сюда одна и торчу в съемной квартире. Днем работаю на выставке. Вечером тоскую. А вчера появился Гриша. Сначала мы встретились взглядами: он входил с какой-то дамой, а я уже сидела на диванчике и ждала, когда нас запустят в банкетный зал.

…Билеты я взяла впритык к открытию, думала поспать в самолете. Но как ни крутилась и ни утрамбовывала пальто вместо подушки, уснуть не удавалось, и только нарастало раздражение. Потом еще одна неудача: квартиру мне собирались предоставить только после полудня. Расчетный час. Поэтому я с немытой башкой отправилась сразу на выставку и отстояла весь рабочий день, как была: в походных джинсах и красном свитере из секонд-хенда. До банкета оставалось несколько часов. Я добралась до квартиры и сразу же рухнула на диван. Завела будильник. Диван оказался горбат, из него тут и там торчали какие-то хребты. Я пристроилась между ними и провалилась в сон в ту же минуту.

После звонка будильника вставать вовсе не хотелось. Из-за смены часовых поясов и бессонной ночи мой организм, видимо, совсем офигел и требовал только одного: спать! И плевал на время суток.

За окном было темно и, кажется, холодно.

Я подумала, что можно и не ходить на банкет, а выспаться как следует. С другой стороны, на банкете можно вкусно поесть и сэкономить на ужине. А может быть, я смогу познакомиться с какими-нибудь издателями или критиками. Или даже писателями.

Писатели перевесили. Я сделала над собой усилие, приняла душ, высушила волосы феном и принарядилась. Клуб, где гуляют издатели, находится в том же здании, что и выставочный центр. Квартира моя неподалеку.

И вот я пришла и села на диванчике, сложила ручки на коленях, девочка-паинька. Никого не знаю, никого не трогаю. И тут заходит Гриша, бросает на меня взгляд — и только.

А у меня в голове уже результаты сканирования: возраст самый тот, сорок с чем-то или под пятьдесят. Черное пальто, эдакий вид благородный. Глаза чернущие, а сам смуглый. Какие-то кавказские корни, наверное.

Потом я слонялась по залу и отщипывала от разных закусок. Со знакомыми здоровалась, но присесть за чей-то столик не решилась. Пила я только шампанское и то и дело выходила покурить. Курят там в предбаннике. Предбанник вполне комфортабельный — мягкие белые диваны, и пуфики, и зеркала, и барные стойки. Я находила местечко то там, то тут.

Честно говоря, я не знаю, почему он ко мне подсел. Может, рядом со мной было единственное свободное место. А может, он меня тоже сосканировал и приметил.

— Добрый вечер.

Я ответила. Он представился и закурил тонкую дамскую сигарету.

— Вот, перехожу на облегченный вариант, — виновато объяснил он.

Поговорили о работе. «А вы что издаете?» Гриша стал сыпать именами каких-то ученых, из которых знакомой мне оказалась только фамилия Кьеркегора. Это как-то разом произвело на меня серьезное впечатление. Я, конечно, и Кьеркегора никогда не читала. Он у меня занесен в лонг-лист в моем чудесном блокнотике, но отложен до выхода на пенсию. Я даже не знала, где в этом имени ставится ударение…

Гриша узнал номер моего стенда, и мы раскланялись.

И сегодня утром пришел.

Как я понимаю, что мужчина мне понравился? Нет, это не так происходит, что я гляжу и оцениваю: вот линия губ ничего. Или: какие широкие плечи! Или: как дельно излагает.

Я понимаю это в тот момент, когда начинаю чувствовать свое тело в пространстве. Вы не замечали, что, если человек здоров, он чаще всего направлен вовне? Он смотрит-считывает визуальную информацию. Он слышит. Его внимание — вне его организма. Другое дело, если болит голова. Тогда вся вселенная будет состоять из боли размером с твою черепную коробку.

Когда я оказываюсь под обстрелом чьих-то флюидов, я разом начинаю чувствовать беспорядок во всей себе. Зачем я так сложила руки? Это как-то неестественно. Почему надела это платье? Надо было другое, которое ловчее маскирует живот. Я даже начинаю слышать свой голос как будто со стороны. Боже мой, он такой писклявый!

Гриша принес для меня пирожные. Ухаживает. Я изучаю программу мероприятий и думаю, чем занять вечер. Пойду на фильм про Довлатова.

— Идете куда-нибудь? — спрашиваю и трясу программкой. (Как неестественно я потрясла программкой, черт, это же все заметно.)

— Да, на симфонический концерт.

Я уважительно качаю головой: круто. Симфонический концерт. Не то что фильм про Довлатова. (Зачем я покачала головой?) Я рассматриваю своего собеседника, пока он листает наши книги.

Он вот какой. Высокий, худой. И такая борода — не борода, щетина, словом. С проседью. Хочется провести ладонью. У меня мало было бородачей. Ковалена я однажды нарочно попросила отпустить бороду. Получилось красиво. Приятно было водить по ней рукой. Но после объятий все лицо мое оказывалось истерзано и исколото и покрывалось красными пятнами.

Взгляд у Гриши жгучий. Но, кажется, чуть-чуть дальнозоркий. Кажется, вот-вот прищурится. Но он не щурится и очков не носит. Шевелюра на затылке редеет. Лет через пять-шесть будет прическа подковой, наверное. Гриша подбирается к неромантическому возрасту, но пока вполне энергичен и элегантен. Вот толчется у меня на стенде. Так просто? Или думает завести командировочную интрижку? Женат он или нет? Скорее всего, женат. К пятидесяти все уже давно женаты и воспитывают троих детей, а то и внуков.

А обо мне он, интересно, что думает? Похожа я на мать троих детей? Или сразу видно, что я неприкаянная?

— Давайте куда-нибудь завтра сходим вместе? — предлагает Гриша и улыбается.

Улыбается почти все время. Демонстрирует дружелюбие. Я отвечаю на улыбку, хотя думаю, что хорошо бы уметь держать паузу и не заполнять ее ни смехом, ни улыбкой. Хорошо бы просто вместе молчать и не спешить что-то объяснить о себе. Но если вам так угодно, Гриша, то да, ловите взгляд и мотайте на ус: вы мне нравитесь. Надеюсь, что вы не женаты. Лично я — свободна как ветер.

— Давайте сходим. Конечно.

На третий день мы оказываемся в японском ресторане. Садимся в зале для курящих. Весь соседний стол занят издателями. Разными! Я даже не знала, что они одна компания. Блин. А мы такие с Гришей вдвоем. Впрочем, кому какое дело, правда?

— Таня, как вы посмотрите, если мы закажем бутылку вина?

— Положительно посмотрю, а что?

— В смысле: справимся ли мы? — смеется Гриша.

Господи боже мой. Вот приличный, интеллигентный человек. Сомневается, приговорим ли мы за вечер бутылку. Не рассказывать же ему, что я уже поглотила бочку из-под кваса и продолжаю путь к цистерне? Бутылка вина на двоих — это, безусловно, мало. Но своим алкоголизмом хвастаться незачем.

Помимо вина я прошу чаю, а от еды отказываюсь. Неудобно. Будет он еще на меня тратиться. Гриша хлебает супчик.

Говорить легко, это радует. Как будто мы оба нарисованы на одном и том же фоне и отбрасываем одинаковые рефлексы. Я рассказываю о своих скачках из универа в универ. Озвучиваю факты. И Грише вроде все понятно. Пояснять не приходится.

— Я сам окончил литинститут. Но, как ни странно, именно литинститут отбил у меня охоту к стихам… Я до определенного возраста писал стихи…

Батюшки-светы. Я сжимаю губы, чтобы удержать нелепый возглас. Ну вот скажите, много ли на свете стареющих поэтов? Ну почему я пытаюсь вылечиться от Ковалена, выместить его из своей жизни, занять чем-то или кем-то его место — лечу за тысячи километров, ловлю чей-то взгляд, и этот тип оказывается непременно поэтом? Может, это у меня узкая такая специализация, а? Наверное, для поэтов у меня на лбу загорается надпись крупными буквами: You are welcome. И они стекаются. Или это я… стекаюсь? Хотя что я-то? Я стихов уже сто лет не читаю.

Впрочем, Гриша покончил со своим поэтическим прошлым:

— Я когда влился в эту поэтическую тусовку, с позволения сказать… я убедился, что поэты не очень-то дружат с моралью, мягко говоря.

Ну тут уж я не выдерживаю:

— Это да! Это вы правы. Поэты — редкие подлецы!

— Ну, подлецы — не подлецы…

— Цветаева запирала ребенка в шкаф! Гумилев сослал жену в провинцию. А дочку запихал в детдом. Она мешала ему писать стихи.

— Да, с детьми у поэтов чаще всего непорядок… — соглашается Гриша.

— А у вас? У вас семья есть?

…Обручального кольца он не носит. Сейчас скажет: «Да как-то не сложилось… Я старый холостяк».

— Да, — смеется, — у меня четверо детей. И еще взрослая дочь от первого брака.

Ни хрена себе, думаю я. А Гриша тем временем выходит на новый уровень откровенности:

— Я несколько раз пытался развестись со своей женой. У нас с ней нет… взаимопонимания. И вот кактолько я собирался уходить — начинался скандал. И ее реакцией каждый раз становилась… — Гриша запинается и, кажется, вот-вот прищурится, — новая беременность.

Очень интересно. Это, значит, приходит муж домой и говорит: «Марья (Александра, Евгения)! Я ухожу от тебя. Так будет лучше для всех нас. Детей я не оставлю. Буду платить алименты». Марья (Александра, Евгения) что делает? Набрасывается на мужа с кулаками? Но от потасовки дети не зачинаются. Значит, Марья начинает плакать или что-то вроде того. И муж из жалости ею овладевает? В утешение? Так, что ли? А потом еще неделю-другую-третью муж слоняется по дому и вялотекуще собирает вещи. Он же заявил, что уходит. Надо уходить. Вокруг полно молодых и привлекательных. Не то что постылая жена. И вот постылая жена в один прекрасный день выскакивает из ванной, размахивая тестом на беременность. Ура! Получилось. Теперь он никуда не денется.

Мне сложно вообразить такой сценарий. Однако не верить Грише у меня нет оснований.

— Она не понимает меня, да, — продолжает Гриша. — И она старше меня на десять лет. До моих сорока мы еще как-то ладили, а потом перестали, в общем, как мужчина и женщина общаться. И тогда я стал жить эмоциональной жизнью…

Да, вино развязывает языки. Ничего себе признание.

— Что это значит — «жить эмоциональной жизнью»? — уточняю я.

— Ну, стали у меня случаться романтические приключения… — просто пояснил Гриша, как будто тут нет ничего необычного.

А, вот так, значит. Значит, так это называется нынче — жить эмоциональной жизнью. Ковален начал жить эмоциональной жизнью с тридцати. Этот экс-поэт — с сорока. А до того их эмоции, надо полагать, не колыхались. Скучная семейная жизнь ничто по сравнению с тем, что за каждым поворотом тебя ждет романтическое приключение.

— Ясно, — подвожу я итог. — Ну, расскажите про Кьеркегора.

Вино заканчивается. Гриша не предлагает посидеть еще, но провожает меня до дома. Я не предлагаю подняться ко мне. Я хочу все это обдумать. Нужна ли мне история с Гришей на пару вечеров? А еще я не знаю, что предписывает этикет интеллигентным людям. Нужно бы мне найти какую-нибудь дельную книжку, где бы четко объяснялось: на какой день знакомства не зазорно взяться за руки? И на какой вечер — целоваться? Когда можно пригласить мужчину к себе? Когда можно ему отдаться? Наверное, не меньше чем через месяц, да? А я-то привыкла сразу к делу… Ковален всегда говорил, что лучше сразу в койку. Проверить совместимость. И никакого нафиг этикета.

Гришин этикет позволяет ему поцеловать меня на прощание в щечку.

День четвертый. Мы сходили в какой-то дурацкий театр и опять оказались в ресторане. Интересно, на что решится Гриша сегодня. Этот вечер последний, завтра уже не будет, завтра мы разъезжаемся по нашим столицам.

Гриша предлагает перейти на «ты». Я, конечно, соглашаюсь. Но это рано, рано, рано. Я бы еще полгода его на «вы» называла. Ну что же, времени мало, понятно. Сокращаем дистанцию. Гриша отпивает пива и, видимо, собирается с духом.

— Я хочу задать вопрос, Таня.

— Да.

— Как мы завершим этот вечер… и ночь? Вместе или по отдельности?

Гриша обескураживает меня. Тем, что он все-таки решился на откровенное предложение. И тем, что опять выбрал форму эвфемизма. Ах, да что же я должна сказать-то? Вот несчастье.

— Я… У меня… я десять лет встречалась с женатым мужчиной, — начинаю я. — Он даже переехал ко мне, бросил семью. Но потом все равно вернулся к жене. И это очень несчастный опыт, Гриша. Я больше не хочу. Так у него хотя бы дети взрослые были… Аутебя? Пятеро детей и супруга — это слишком серьезная компания. Боюсь, я не вывезу.

Эк меня раскатило. Я усмехаюсь и думаю: выходит, я сама себя аттестую как одинокую, с неудачным опытом тетку. Дожили.

— Я просто хотел сказать: зачем расставаться, если не хочется расставаться? — говорит Гриша, и мне кажется, что он эту фразу заготовил заранее. И ждал момента, когда можно будет ее ввернуть. Собственно, ввернуть ее можно было в любом случае. Ответь я «Даже не знаю», ответь я «Нет, я с женатыми не встречаюсь», ответь я «Да» — к любому повороту событий можно сделать риторический вопрос.

Действительно, зачем расставаться? Если не хочется расставаться.

Ресторан закрывается, а я не успела принять никакого решения. Если бы я выпила больше пива, Грише не пришлось бы меня уговаривать. Да, надо взять пива, взять Гришу и пойти ко мне — и там все как-нибудь сложится. Час уже поздний, ходя вокруг да около, мы теряем время.

— Зачем так много? — дивится Гриша, когда я покупаю в ларьке четыре банки «Балтики». Каких-то жалких четыре банки на двоих. Ну ничего, раз мы сближаемся, пусть знает, какая я злостная алкоголичка. Не будем лукавить.

Мы сидим на кухне друг напротив друга. Пива не хочется даже мне. Хочется спать. Но вопрос повис в воздухе и не решается никак. Гриша не набрасывается на меня и не обнаруживает свой южный темперамент. Я не стягиваю с себя платья и не кокетничаю. Я думаю, уже который раз в своей жизни, как это странно и как это, черт побери, противоестественно — взять и ни с того ни сего начать целоваться с посторонним человеком. Пустить его руки под свою одежду. Пустить внутрь своего тела. Да, на трезвую голову решиться на это сложно. На пьяную — легче, но бессмысленно: я превращаюсь в бревно.

Выходит… Выходит, что случайная связь не имеет никакого смысла. Замечательное открытие для моих двадцати девяти лет. Только вот что, наверное, толкает: надежда, что случайная связь окажется неслучайной.

— Таня, я могу уйти, если ты хочешь.

— Уходи. — Я устала и чувствую себя глупо. И я уверена, что, если Гриша уйдет, я буду чувствовать себя глупо всю оставшуюся жизнь, вспоминая об этом. И он тоже.

Гриша проходит в коридор и одевается, даже надевает на плечи рюкзак и повязывает шарфик. Боже мой, почему я вечно попадаю в какие-то нелепые ситуации?

— Гриша, ты меня утомил, — говорю я. — Ведь тебе на самом деле хочется, чтобы я сказала: останься и ляг со мной в постель. Ну так останься и ляг. Как с вами, интеллигентами, сложно! Больше никогда не буду спать с интеллигентами. Теперь только с сантехниками. Почему так сложно просто схватить женщину за жопу?

Гриша с готовностью скидывает рюкзак и пальто, отбрасывает шарф. Протягивает ко мне руки и возлагает (да, именно возлагает) на мои бедра:

— Ну вот. Я схватил тебя… за эту часть тела.

Я чувствую себя какой-то грубиянкой. Он такой рафинированный, что даже не может произнести слова «жопа». И это при мне-то, пьющей-курящей и матерящейся. Дела…

От возложения рук меня не бьет током, и я начинаю раздражаться все больше и больше.

— Марш в постель, — командую я.

Все это напоминает какую-то медицинскую процедуру. Как будто я собираюсь лечить больного и приговаривать: повернитесь на левый бок… а теперь немножко потерпите… В моих руках как будто должен оказаться какой-то инструмент вроде стетоскопа или шприца, какой-то уполномоченный посредник между нашими телами. Я не понимаю, как именно я должна к постороннему телу подключиться. На каких основаниях.

Гриша послушно ложится. Я следом.

— Только не спеши, — говорю. — Дай я к тебе привыкну.

Мой любовник оказывается не так плох. Вот он, в отличие от пестроглазого Юры, целуется как надо. Как надо для меня — это значит, как Ковален или почти как Ковален.

Постепенно желание во мне разгорается, но не находит выхода. А Гриша находит довольно-таки быстро и беспроблемно. На пол шлепается презерватив.

— А ты?

— Давай попробуем руками, — предлагаю я и вплетаюсь в горячее Гришино тело.

— О, я понял систему, — говорит Гриша, целует меня и вводит пальцы мне во влагалище.

Кажется, что он даже заинтересован. Но тщетно. Я не успела попасть в волну. Все уплывает за горизонт. Я опять думаю, думаю, думаю, как все это выглядит, думаю, что это все-таки безобразие, думаю, что надо расслабиться, в том числе думаю, что в постели не нужно думать, даже вредно это — думать в постели, но как перестать думать, пока придумать не могу. Сдаюсь:

— Ну что-то как-то… не получается у меня.

И я отъединяюсь. Гриша не настаивает. Подключение окончено.

Мы пытаемся спать. Гриша ворочается. Мне душно и жарко. А ему мешают диванные ребра. Я лежу и размышляю о том, что Гриша — перспективный любовник. В смысле, что он легко бы нашел ко мне ключик, если ему показать и рассказать. Но ведь нет времени! Нет времени привыкать друг к другу и объяснять себя. Нет места. Есть жена и четверо детей. И взрослая дочь от первого брака.

* * *

В этот последний день я чувствую себя так же отвратно, как и в первый: сон миновал нас. Мы так и провалялись в духоте до самого утра, скрипя диванными шарнирами. Но ничего. Скоро в обратный путь.

Гриша приходит ко мне на стенд стой же дружелюбной улыбкой. Я качнулась из своего оцепенения:

— Ну?.. Как вы себя чувствуете?..

Гришино лицо вытягивается, а в глазах даже что-то засверкало вроде оскорбления. И я не сразу понимаю, почему. Вы. Я назвала его на «вы», после того как мы перешли на «ты» и после того как мы занимались сексом.

— Ой, я нечаянно, извини. Чувствуешь. Как ты себя чув-ству-ешь?

Через несколько часов Гриша провожает меня до остановки. Несет мою сумку. Одну. Он себя, кажется, чувствует хорошо. Правда, у него болит спина из-за диванных ребер. Я иду и не чувствую ничего. И только глупость какая-то в голову лезет: вроде того, а почему он не возьмет и вторую мою сумку? Она тоже тяжелая.

На остановке Гриша говорит, и, кажется, как-то искательно:

— Я вот теперь думаю, что у меня могут возникнуть поводы съездить в Санкт-Петербург… В командировки…

— Если для меня, ради меня, специально, — слова из меня сыпятся как горох, — то не надо, пожалуйста, не надо, честное слово тебе говорю.

И у меня не находится никакого ласкового слова на прощание. Ничего, думаю, переживет. В конце концов, может, это меня надо утешать ласковыми словами. Это Гриша срубил свое удовольствие, а я-то, можно сказать, потерпевшая.

Меня уже поглощает знакомая тоска. Omnes bestia triste post coitum, особенно когда coitus не шибко удался.

…Дома меня уже ждет Гришино электронное письмо, полное нежности, благодарности и надежд на продолжение. Особое очарование письма состоит в том, что в нем нет ни единой ошибки. Что-то екнуло внутри. Видимо, во мне тоже завелось коваленковское извращение. Гришин текст попал туда, куда и не метил. Я заволновалась. Вот, наверное, в каком порядке нужно было действовать, оказывается. Сначала письма, а потом диван. Может быть, тогда бы все сложилось иначе.

Он горячий. И внимательный. И я ему нравлюсь.

Но неужели я и впрямь хочу найти замену Коваленке? Завести себе дяденьку из другого города, чтобы он ко мне катался втайне от жены, а потом все это обнаружилось? Тогда, глядишь, она родит ему пятого…

И я пишу Грише ответ, полный моральных сентенций, от которых мне самой становится противно. О том, что все это скверно. Что замучает совесть. Что не надо брать грех на душу. Что обман — это сеть. Что я все это уже проходила.

Боже мой, о чем я? Как будто за один раз совесть мучает меньше, чем за два. И чем за десять или за сотню. Я ведь подписалась на раз — почему отказываюсь от второго? А вы не думали? Есть ли мера у такой вины?

Что обо мне подумает Гриша, я не знаю. Возможно, так: черт разберет этих женщин. Сами не знают, чего хотят.

И будет прав. Вот вроде бы хочу большой и светлой любви и чудесной встречи, а получается… сплошная эмоциональная жизнь какая-то.

27:64 Для внимательного прочтения

Таких жутких дней в моей жизни, кажется, не было никогда. Во-первых, Ковален все-таки уехал. Мне казалось, что меня оторвали от него «с мясом». Я чувствовала себя покалеченной.

Во-вторых, Ангелина написала мне письмо.

…Я исправно ходила в офис, хотя готова была лежать зубами к стенке и не шевелиться. Рабочий день начинала с того, что проверяла почту.

«Для внимательного прочтения», — гласила тема непрочитанного письма. Отправитель — Коваленко Ангелина Львовна. Я почувствовала, как будто меня толкнули в грудь со всей силы. Что она хочет мне сказать? Зачем?

Я долго не решалась открыть и только смотрела на жирную надпись: Коваленко Ангелина Львовна. Коваленко. Она — Коваленко. Это, конечно, понятно. Это логично. Все правильно. Просто я никогда не задумывалась, что она носит фамилию Алексей Николаича. Видимо, я вообще гнала от себя эти мысли. Ангелина для меня была каким-то мифическим персонажем. А теперь она материализовалась. И я уже не могла сунуть голову в песок и представить, что нет никакого письма по мою душу.

«Сегодня Алексей Николаевич возвращается после своих петербургских каникул. Я думаю, что последствия событий сделали ясными их природу и вашу неблаговидную роль в них. Но теперь прекратите мучить А. Н. своими письмами и звоночками, которые, я знаю, вы уже приготовили.

Прекратите ваше зомбирование! Исчезните! Подойдите к зеркалу и посмотрите себе в глаза. И спросите, кто вы и чего хотите. Вы всего лишь особь с нетвердо стоящей на плечах головой, скверно начавшая свою женскую биографию. Неужели так плохо воспитала вас ваша мама, что вы пользуетесь слабостью пожилого и не совсем здорового человека? Неужели вы такая убогая, что не можете найти себе ровесника? Вы со своей легкодоступностью можете привлечь мужчину определенного склада характера, но семья — это тяжкий труд, который не каждому по плечу. В семье нужно отдавать, а вы, вероятно, привыкли только брать. А. Н. жив до сих пор потому, что я все время была рядом, часто в ущерб себе. Но теперь я не собираюсь продолжать эту гнусную историю…»

В горле у меня что-то задергалось и заклокотало.

Послушайте, да ведь она ненавидит меня. Не-на-ви-дит.

Это открытие меня потрясло. Если бы я услышала такую отповедь лично, если бы Ангелина мне это прошипела, глядя в глаза, я бы, кажется, немедленно провалилась в самый дальний круг ада, да там бы и застряла уже навсегда. Сколько яду, сколько презрения. Я для нее какое-то чудовище. Я даже не человек, а — особь, существо. Я не обладаю никакими достоинствами, только недостатками. Любить меня не за что. Любви между мной и Коваленом быть не может. Единственное, что существует, — это мое «зомбирование». Как будто я какая-то колдунья или гипнотизерша.

День был перечеркнут.

Вечером я вернулась домой и перечитала письмо раз двадцать. Внимательно. Сомнения не было: меня ненавидели.

У меня появился враг. Первый в жизни. До того были люди, конечно, которые меня ненавидели. Но это они меня обижали, а вовсе не я их. Убыток, который дразнил меня очкастой. Или противная длинная Настька со двора, которая однажды посадила на меня паука. Но это я глубоко копнула — в детство. В сознательном возрасте я с кем-нибудь заводила контры?

Я рассеянно возила взглядом по рисунку линолеума и листала вехи своей биографии.

В школе меня любили. С тех пор у меня есть Белка, Наталка и Чпокс.

На филфаке мы все дружили. Филфак свел меня с Кевичем.

В Мухе мы вообще были как одна семья.

От Мишиной компании мне достался Федя.

У меня есть Саша…

На работе… да что говорить?

Нет, нет и нет! Никто и никогда не желал мне зла. Никто не посылал проклятий. Да и… не за что было, может быть? Я ведь никого не травмировала. Ни на кого не нападала и ни на кого не сажала пауков.

И как так вышло, что теперь я так зверски виновата? Что в свои двадцать семь я превратилась в чудовище и в особь? Или это с девятнадцати, когда мы только начали? Но так не бывает. Наверное, я всегда была такой подлой, просто это не проявлялось, не отсвечивало? А тут вдруг обнаружилось?

Как же я так смогла?

Так, по порядку. Это потому, что я люблю Ковалена. Да, я, безусловно, люблю Ковалена. Вон как мне без него паршиво.

Но вот мы твердим: любовь, любовь. А ведь это должно быть что-то такое возвышенное, чистое. Прекрасное. Созидающее. Если получается такая херня, то, может, это и не любовь на фиг никакая?

Но позвольте. А кто еще, кроме меня, может это диагностировать? Люблю или не люблю. И еще со всякими там опенками: сильно люблю или не очень, любовь-страсть у нас или любовь-дружба. Или любовь-черт-знает-что.

Вдруг откуда-то неожиданно поднялось незнакомое мне булькающее волнение. Возможно, это ворохнулось чувство самозащиты?

Да я, я! Только я могу об этом говорить: люблю я там, и если да, то как именно. И вот что я вам доложу, дорогие товарищи. Я имею право и собираюсь дальше в таком же духе. А вы идите со своими суждениями подальше к такой-то матери. Это мой мужчина, понимаете ли вы это? Все остальные в подметки ему не годятся. Все остальные пузыри по сравнению с Коваленом. Мне с ним всё, всё хорошо. Я могу с ним проговорить триста триллионов лет подряд и не соскучусь. Мне с ним даже телевизор смотреть интересно. И он самый искусный на свете любовник. Нет таких больше! Не выпускают. Где я такого найду? И ведь ему столько лет! Он может помереть в любой момент, и у нас уже не будет никакого шанса на воссоединение. В загробную жизнь мы оба не верим.

Мужчина является в мою жизнь, хочет быть со мной и любить меня как тысяча чертей, а я, значит, должна сказать: «Спасибо, не надо! Ведь из-за этого пострадает Ангелина Львовна». Да исчезните вы сами, Ангелина Львовна, а! Почему я должна исчезать? Вы собираетесь за своего мужа бороться, да? Ну так и я не отступлю. У меня такие чувства не каждый день случаются. Чтоб я ими разбрасывалась направо и налево: подумаешь, Ковалентам какой-то, найду себе таких еще двадцать штук. Или каких-то там ровесников. Не найду!

Не отдам вам моего Ковалена, понятно?

Но ведь он не вещь. Он ведь сам по себе такой Ковален.

…Эх ты, Алексей Николаич. А где же ты в этой борьбе?

Я подошла к зеркалу в полутемном коридоре и в самом деле посмотрела себе в глаза. Как рекомендовалось. Лицо у меня было какое-то испуганное. Как будто меня зажали в темном переулке и собираются отпи*дить. А я судорожно пытаюсь нащупать какой-нибудь обломок трубы, чтобы врезать первой. И уверенности, что смогу, никакой.

Через месяц Ковален снова был у меня. На этот раз с ним приехала прорва вещей. В рюкзаке переехали двадцать футболок, свитера, брюки, удочки и даже шведский бур — тяжеленный зеленый коловорот, которым безумные рыбаки дырявят лед. И огромный кусок лосятины.

— Она его все равно не ест, — сказал Ковален. — Испортится.

Следом ехали несколько посылок с рукописями и книгами. Пиджаки и галстуки (мы пойдем в театр?), меховые шапки (на льду сидеть рыбачить, не замерзнуть), летние кепки, ножи, ботинки, сандалии, ремни, подтяжки, ноутбук и даже палатка. Зеленая кружка. Баночка из-под чая. Когда я увидела школьные фотографии, я поняла, что репетиции окончены.

— Ну что? — спросила я. — Как все это произошло-то, а?

— Ангелина у меня все-таки умная тетка. Она каких там только не перепробовала стратегий. Встретила как ни в чем не бывало. Я такой ласковой женщины, Танька, в ж-ж-жизни не встречал. Она даже белье новое купила.

Я ничего не поняла. Как новое постельное белье может помочь в деле сохранения семьи.

— Говорит: ну давай спать вместе, если тебе нужна половая жизнь, я согласна.

О боже. В смысле она для себя купила белье, а не для кровати. С кружевами.

— А ты?

— А я сказал, что спать вместе в таком возрасте — это все равно что инцест. Потому что мы почти как кровные родственники.

— А потом?

— Ну что потом. Потом скандалы начались, крики, слезы. Я этого всего переносить не могу.

— Что она говорила?

— Ну что говорила? Что ты такая и сякая, что я тебе буду пересказывать…

— А ты?

— А я говорю: «Да Танечка…» А она как услышит «Танечка», так взвивается до потолка, ну и там начинается вся ее язвительность. Ни дня не прожили без сарказма. Как же ты, говорит, Алексей Николаич, собираешься-то на Танечке со своим здоровьем? И все прочее в таком же духе.

— И так вы жили и ругались? И чем кончилось?

— Да это еще только начало было. Потом грозила самоубийством. Езжай, говорит, через мой труп. Дочку из Красноярска выписала. Приехала дочка, сказала, уеду-внуки со мной общаться перестанут…

— Господи, внуки-то тут при чем?

— В общем, Танька, нашла коса на камень. Надоела мне такая жизнь. Каждый день истерика, оскорбления. Вот это она зря, конечно. Она упрямая, но меня не переупрямишь. Мужик, знаешь… ему втемяшится какая блажь… К черту, решил, рвать так рвать. Проживу еще одну жизнь. Так мы все трое несчастны. А та к хоть кто-то из нас будет счастлив. Разве нет?..

— Выходит, что так.

И мы переступили.

Это был февраль. Суровый и снежный. Входная дверь покрылась наледью, и приходилось обливать ее кипятком или тосолом, чтобы открыть. Снег завалил нас по самый подоконник. Дорожку по утрам проскребал дворник. Баскетболисты повымерзли до лета, и на площадку ходил только Мужик с Собачищей.

Ковален влиял на меня положительно. Я опять думать забыла про алкоголь и сигареты, вставала рано и начинала день с гимнастики. Ковален тоже. Для того чтобы махать руками, требовалось пространство. Алексей Николаич занимал центр комнаты, а я вставала у окна. При этом если мы махали руками оба, то порой задевали друг друга. Я глядела в окно, где Мужик с Собачищей показывал мастер-класс. Он не пропускал ни одного дня, какая бы метель ни кружила. Огромный дядька, широченный в плечах, с недобрым лицом. Одет он всегда был на сезон полегче. Осенью и весной в футболке, а тем февралем в ветровке и легкой шапочке. С ним приходила Собачища, я не знаю, что это за порода, может, кавказская овчарка. Собачища выгуливалась, а Мужик подолгу занимался гимнастикой. Выгуливалась Собачища пассивно: ложилась в снег, иногда только переворачиваясь на спину и вяло взбрыкивая лапами. Она была уже пожившая, с широкой спиной. Мужик начинал разминку с запястий, с каких-то неуловимых движений, а заканчивал тем, что, разгоряченный, наносил удары невидимому сопернику. Его руки как будто приобретали собственную силу, выбрасываясь вперед и ведя корпус за собой. Мы предполагали, что это какие-то профессиональные занятия. Может быть, он работает охранником. А может быть, наемным убийцей.

Зарядка, секс, душ, завтрак — и на улицу. Ковален меня провожал до остановки. Такое у нас было расписание. Мы шли по Лоцманской до площади Репина, а потом оказывались на перекрестке мостов, где канал Грибоедова впадает в Фонтанку. И канал, и Фонтанка в тот год замерзли так, что даже полыньи, всегдашние в сыром Питере, затянуло льдом. Под мостами тусовались утки. Мы их очень жалели: как они там, на морозе? Но голодать им не приходилось, это точно: с мостов им на головы постоянно летели куски батонов от сердобольных бабушек. Мы тоже иногда их подкармливали.

Я прыгала в маршрутку, а Ковален оставался бродить по городу. К вечеру у него было готово два-три стихотворения, в которых отовсюду торчали я, утки, канал Грибоедова, февраль и мороз. Ковален возился с черновиками, переписывал, перечеркивал. Я старалась не жужжать: как-никак, поэт творит. Как бы не помешать.

Тем временем я думала, что пора выходить из подполья и как-то легализовать наш союз. Не в смысле пожениться. А в смысле поставить в известность друзей и родственников.

С друзьями, думала я, еще туда-сюда. А как отнесутся мама и Поля? Я собралась с духом и написала сестре и маме по письму. Так и написала: живу, мол, с Алексей Николаичем, он меня старше на тридцать семь лет, бросил семью, счастлива я до безумия. И прикрепила наши совместные фотографии. Ответов я долго не получала. Потом позвонила Поля и сказала, что мама слегла с приступом давления, да и она, Поля, себя как-то неважно чувствует после таких вестей… «Но вы такие там счастливые, — добавила она, — на фотографиях, что я надеюсь, все будет хорошо. Мне даже как-то полегче стало. Раньше я все волновалась: как ты там по лужам ходишь без резиновых сапог? А теперь, думаю, есть о тебе кому позаботиться…» Мама, когда в себя пришла, посоветовала мне одно: беречь Алексей Николаича здоровье.

В общем, мы стали жить и беречь друг друга. А я продолжила дело нашей социализации. Надо же пригласить друзей. Надо же как-то все это совместить, чтобы… Ну, вы понимаете.

С Федей и Сашей все получилось еще более-менее, а вот с Кевичем и Аленой…

Федя пришел с бутылкой вина:

— Ну здрасьте, здрасьте… рад с вами наконец познакомиться… А то подруга тут все уши мне прожужжала…

— Федьк! Какие «вы» могут быть, давай на «ты», не такой уж я и старый…

— Ну как скажете, в смысле скажешь, ой, извините, пожалуйста…

Так Федька скакал с «вы» на «ты», попивал вино, сидя на диване. Ковален его о чем-то расспрашивал, кем работает, что братья поделывают и как я тут себя в его отсутствие вела. Федька отвечал, много смеялся, но сам, казалось, думал: «Ну все, труба. Кончились наши с Танькой посиделки на диване с вином и курицей гриль. Завелся вот у нее наконец мужик, я теперь буду ненужным…»

Да и я думала: навряд ли они смогут подружиться, Ковален со своими интеллигентскими запросами и мой простоватый Федя, который говорит «звонит». Может, и ни к чему все эти гости.

Саша позвала нас в кино на «Энтропию» с участием Ксюши Собчак. Фильм оказался безобразным, и после мы втроем сидели в «Чайной ложке» и шумно возмущались увиденным. Мы с Сашей взяли блины, Ковален пил пиво.

— Ну что, Сашенька, я думаю, ты сейчас почитаешь мне свои стихи, — объявил Ковален. — Танька говорит, ты стихи пишешь.

Саша подняла брови:

— Нет. Не буду я читать стихи.

— Почему же? — заволновался Ковален. — Как поэт поэту…

— Я не люблю читать свои стихи. — Было видно, что от Саши ничего не добиться.

— Коваленыч, оставь Сашу в покое… — толкнула я Алексей Николаича. — Лучше сам ей свои почитай, если так хочется.

Ковален подарил Саше свою последнюю книжку.

— Честно говоря, мне не очень такие стихи нравятся, — сказала мне потом Саша наедине.

— Хорошая девчонка. Смешная, — поделился впечатлениями Ковален. — Вот с ней бы ты лучше общалась, чем со своими алкоголиками. Правда, фигура у нее как бревно.

— Сам ты бревно! — возмутилась я. — Тебе-то какое дело?

— Таньк, ну я ж мужчина, я же все замечаю…

— Ну и замечай себе на здоровье. Блин!

Если Саша, как бревно, то я, может быть, вообще как пенек. Или как колобок. Как же это можно так о девушках отзываться? Во мне кипела женская солидарность.

Пора, думала я, завязывать с этими встречами. Но, однако пригласила на Пряжку и Кевича с Аленой. Кевич тогда только-только переехал из Москвы, только-только снял квартиру в Озерках и перебрался туда с Аленой. До этого она раза два наезжала в Питер на тему Алены и останавливалась у меня. Собственно, первое их соитие у меня и произошло на моем неоскверненном диване. Пока я была на работе. Я их запустила, как кошек, вперед себя. Принесут ли они мне счастье?..

Для Кевича Ковален забабахал какой-то невероятный праздничный стол и даже сбегал за «Козелом», раз уж Янка пьет только его. Он был о ней наслышан еще в Томске, Яна сильно там зажигала в университете, и в академических кругах о ней ходили не только сплетни, но легенды и предания. Былички и бывальщины…

И вот стук в дверь, и тесная прихожая впустила делового Кевича, в очочках, с рюкзачком. В рюкзачке предусмотрительно припасены дополнительные «Козелы». Следом за ней явилась Алена в прическе с бликами, в меховом воротничке, с привычной вежливой улыбкой. Красивая. Да, тогда Алена еще не катила на меня бочку, ведь это было самое начало. Еще даже посиделок в «Килл Фише» никаких не было и разговоров про Улицкую.

— А я и не знал, Алена, что вы такая красивая! — воскликнул мой Ковален. — Танька, ты, что ли, нарочно скрыла от меня этот факт?

— Эт-то факт общеизвестный, Алексей Николаич, — поддержала я его комплименты. — Его не скроешь!

Фух, подумала, пусть у нас Алена будет королевой вечера, в самом деле. Надо ее как-то растормошить.

— Да у вас тут пир горой! — удивился Кевич.

— Все для вас, гости дорогие. Проходите.

И мы расселись. Алена сразу законфузилась, чего-то ковыряя с краешку тарелки. Кевич проявлял бодрость и готовность к беседе.

Ковален, казалось, волновался больше всех. Как Танькины девки к нему отнесутся. Надо же шутить, развлекать гостей, все такое…

— Ну, Алена, про Яну-то я все знаю, а вот про себя расскажи… ты откуда вообще, питерская?

— Да какая она питерская, — ответила я за Алену. — Она наша, томская.

— Ну не совсем томская, — поправила Янка.

Алена молчала и улыбалась.

Все взгляды устремились к ней, и Алена тихонечко проговорила:

— Я из Кемеровской области. Там… маленький городок…

— А в Томске училась? — продолжал выяснять Ковален.

— Нуда.

Все это напоминало мне какой-то допрос опешившего ребенка при взрослых гостях. Сейчас последуют вопросы типа «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?».

— А тут работаешь, да?

— Нуда, — кивнула Алена.

— Тоже редактором, как девчонки?

— Нет, — опустила глаза Алена. — Я… в офисе. Менеджером по продажам. Но, может быть, и буду редактором, если получится. Потом.

— Да, — вздохнул Ковален, — на такой-то работе уже поди все падежи забыла…

Я увидела, как Яна взяла Алену за руку под столом.

— Но-но! — запротестовал Кевич. — Алену, между прочим, в аспирантуру приглашали! Она с красным дипломом окончила. Она у нас…

Алена явно помрачнела и начала отваливаться. Вежливая улыбка исчезла, и, казалось, еще одно неосторожное слово отделяет ее оттого, чтобы встать и сказать: «Я, пожалуй, пойду».

Ей, наверное, про Ковалена все сделалось ясно: грубиян, думала она, или даже хам. Ковален, казалось, тоже сделал выводы про Алену: красивая, мол, но неинтересная. Кевич спасал утопающую, держа за руку: мы с тобой вместе, никто тебя не обидит.

А я, видя, что беседа не клеится, не нашла ничего лучше, чем сказать:

— Ну что же вы не едите, девчонки! Берите салат.

Некоторое время мы жевали и подливали гостям напитков. Через час беседа оживилась — между Кевичем и Коваленом, и даже мне не удавалось вставить слово. Ну а Алена и не стремилась.

Там было что-то про университет и преподов, и про докторские диссертации, и про тот дом, где они какое-то время соседствовали, и про Янкиных родителей, и про стихи.

Вино уже бросилось в голову Коваленке, и наконец он объявил:

— Давайте, девчонки, я почитаю вам стихи. Дай, Танька, распечатку.

На лицах гостей никакого энтузиазма не отразилось.

Ковален взял кипу со своим циклом и стал выбирать листочки.

Дергает что-то сердце

жилку в виске неритмично.

Мне бы успеть одеться,

выйти во двор прилично

и добрести до Фонтанки,

точнее, до парапета,

бросить в воду останки

чувств и дожить до рассвета.

Времени бы хватило

все прокрутить сначала.

Как ты меня схватила,

Как ты не отпускала…

Выпила всю до капли

жизнь в сумасшедшем темпе.

Это любовь, не так ли?

Трудно быть в этой теме.

Особенно если годы

лезут меж ребер наружу.

…Господи, сколько народу!

И это с утра и в стужу.

…И на девчонок повалились нажитые за это время рефлексии, Фонтанка, утки, Танька и покинутая жена.

— Ну, ладно, — замолк Ковален после четвертой странички и отложил бумаги. — Чего я вас буду утомлять. Давайте лучше выпьем.

Тишину нарушили бульканье алкоголя и бряканье тарелок. Гостьи молчали. Кевич только издал какой-то горловой звук, как будто что-то хотел сказать, но передумал. Я знаю, что она думала. Примерно так: «Э, ну так сейчас уже не пишут… это прошлый век». И не нашла возможным делать комплименты из вежливости. Алене и подавно все это было до фонаря.

Да, хорош салон получился, думала я. Особенно хороша хозяйка. Просидела весь вечер как на именинах. Нет чтобы все это предугадать и срежиссировать.

— Ну, нам пора, пожалуй? — спросила Янка Алену.

Та с готовностью закивала.

Захмелевший Ковален вышел в коридор проводить наших барышень.

— Ты, Аленушка, не сердись, если я там тебя обидел или что… Скажи себе: ну что с него, старого дурака, взять? Не поминай лихом.

— Да, — подхватила я, — извини, если мы чего, а?

— Да я ничего.

— Приятно было познакомиться, — отрапортовал Кевич. — Всего хорошего.

— Бывайте, девки. — И я захлопнула дверь.

Мы остались вдвоем с Коваленом и переглянулись. Идея дружить семьями явно провалилась.

— Танька… Я что-то не так сделал?

— Да брось, — взяла я его за руку, как Кевич Алену. — Видишь же, Алена такая девочка — шуток не понимает, стеснительная… Что теперь, под всех подстраиваться?..

— Да что я?..

— Господи, ну она там, наверное, обиделась на эти «падежи»… Может, у нее комплекс какой, что она не по специальности работает. Забей!

— А ты заметила, что им стихи совсем не понравились?.. Я думал, придут филологини, скажут мне что-нибудь дельное. Пусть и покритикуют… А они…

— Да не переживай. Алена вообще книжек не читает. А у Кевича, наверное, свои запросы какие-нибудь, современные. Да бог с ними. Всем не понравишься. Мне же нравится?

— Ну что — ты? — Ковален присел на диван и затих. Чувство провала, видимо, терзало даже сквозь выпитое вино.

Я приобняла его:

— Давай лучше спать ложиться. У тебя хорошие стихи, Ковален, правда. Особенно про аритмию. Слушай. А что? Я правда это… из тебя… выпила жизнь всю до капли? А?..

Эта строчка как-то мучила меня, и каждый раз, когда я ее слышала, мне вспоминалось Ангелинино письмо.

— Не знаю, Танька. Так написалось.

29:66 Захлебушки

Ну и что, Гриша, говоришь?

Кевич с удовлетворением расставил четыре бокала на столе и готов к неторопливой беседе. У Алены встреча с бывшими коллегами. У нас, соответственно, «Килл Фиш» в Озерках.

— Ну Гриша. Только что толку-то?

— Ты же говоришь, что он тебе понравился?

— Понравился, не понравился — какая разница? Там жена и пятеро детей.

— Нутакэтожеегожена. Не твоя. Четы, замути с ним? Будет у тебя любовник, ну, будет к тебе ездить… тебе что надо-то? Детей собралась рожать?

— Кевич! Не знаю. Закрываем тему. Фигня это все. Хождение какое-то по кругу, одно да потому…

— Ох-х… — выдыхает Кевич. Не знает, что еще добавить. Твое, мол, дело. Не хочешь — не надо.

— Ну а ты как жила все это время? Чего там Алена? Чего квартира?

Квартира возникла, когда Кевич переехал в Питер. Вдруг оказалось, что профессора-родители накопили праведными (да-да, праведными, серьезно) трудами полтора миллиона рублей. И предложили их Янке в качестве первоначального взноса. Ну а ипотеку Кевич должен был взять на себя сам. Янка десять лет прожила в Москве, сменила несколько съемных жилищ, и этот вопрос ее совершенно не парил. Вот она-то детей рожать не собиралась, ей не нужен был плацдарм. На новом месте она разворачивала свои пожитки — и уже через несколько часов было готово новое уютное кевическое гнездо. У нее всегда было дома хорошо, потому что дом она носила при себе, с собой. А про ипотеку говорила, что это кабала и зачем вообще это нужно туда впрягаться. А тут родители с предложением. Ну что ж, в конце концов, Янке уже тридцать семь, «скоро сорок», смеется она. Может, уже и пора обзавестись собственным углом. Как бы там ни было.

— Алё-о-она, да. Квартира… В общем, у нас все на самом деле хорошо. Скоро уже можно заселяться. Но вот ведь какая штука. Я когда поняла, что это вот моя, прямо моя, квартира, и там все будет, как я хочу, и это будет мой наконец дом… Я вдруг четко так осознала, что я туда хочу переехать — одна. И теперь не знаю, блин, что делать. Мы с ней вместе мебель выбирали… тарелки… Ездили туда уже, фотографировались…

— Она тебя допекла? Или что?

— Ну, в общем, Алена же решила стать фрилансером, как и я. Она, видимо, смотрела-смотрела на меня и думала: ну вот, как это легко и просто, сидишь дома читаешь тексты и получаешь за это бабки.

— Без опыта? В редакторы? Во фрилансеры?

— Вот и я о том же. Я ей говорила, что это не просто так. Я свою репутацию все эти годы нарабатывала, между прочим так на минуточку. Но она так плакала, говорила, что не может ходить в этот офис. Ну я и решила: пусть попробует, ладно. Сказала, что подстрахую ее в плане денег. И вот у нее вроде уже появились какие-то заказики. Читает…

— Хорошо читает?

— Ну как тебе сказать. Я за ней просматривала — она, конечно, еще много чего пропускает. Факты, например. Я ей говорю: надо же факты проверять. Все! А она: а зачем? Но в плане корректуры все нормуль, я ей уже часть своих подработок сбросила. Нормик.

— Ну здорово.

— Здорово-то здорово, только видишь, что получается. Алена теперь все время дома!!! И я вообще не бываю одна!!! Я же как привыкла — проснусь, приборку там наведу, супчик сварю, потом статьи… а вечером я еще успеваю порисовать, пописать, «ВКонтакте» пообщаться… А там уже и она приходит. А теперь она вообще никуда не выходит, и мы двадцать четыре часа — вместе!!!

Я начинаю понимать, куда клонит Кевич. Она всю жизнь твердит, что она такой жуткий аутист и социофоб. Я всегда спорю и кричу: «Да какой ты на фиг аутист! Ты же лекции читала студентам!» Но Кевич гнет свое: «А знаешь, как мне это сложно дается? Мне порой на улицу сложно выйти, не то что к студентам!» В общем, такой аутист, преодолевающий свою природу.

— И вот я думала: ну ладно, она теперь дома, так хоть хозяйством займется… уборкой… так ведь нет же! Хозяйство осталось на мне. Кроме того, у меня еще и новая функция появилась: развлекать Алену. Мы когда тексты дочитываем, она сразу ко мне: а что мы сегодня делать будем?

— В смысле сама себя занять не может?

— Ну да. Книжек же мы по-прежнему не читаем. — Янка сказала «мы», как говорят о малых детях: «мы сегодня капризничали», «у нас первый зубик»… — Время появилось, а те же там же. Фильмы зато смотрим. Поэтому я скачиваю кино, и мы… зырим! — Кевич воздевает руки и потрясает ими. — А я вообще так не могу, чтобы на меня всегда кто-то смотрел. Мне нужно одиночество. Я соскучилась по одиночеству. Я уже думаю, съехала бы она вообще куда-нибудь, Алена… Но не могу же я ее ни с того ни с сего… прогнать?

Вот, приехали. А как же Янкин девиз — ни дня без партнера?

— Погоди, ты говоришь — одиночество. А ты вообще давно одна-то была последний раз? Может, ты застремаешься?

— Да я тоже как-то побаиваюсь. Думаю, может, она меня держит на плаву и я не расслабляюсь. А въеду одна в квартиру — может, я расслаблюсь, лягу на пол и вообще сопьюсь там на фиг…

— Какты собираешься спиваться и расслабляться? Тебе ипотеку платить.

— Нуда, вообще-то.

Я представляю, как они там тусуются двадцать четыре часа, Кевич бодрячком, Алена улыбается. «У нас все хорошо». Суп. Зыренье фильмов. В это время Кевич думает, а как бы так все устроить, чтобы переехать в новую квартиру одной и наслаждаться там вожделенным этим одиночеством.

— Ну если такие дела, Кевич, то ты это… Лучше, наверное, сказать ей это сейчас, а? У нее будет время, чтобы найти квартиру себе съемную. Это же будет честно. Вы будете на равных правах. Атак вы переедете — и вот тогда будет уж и правда похоже, что ты ее выгоняешь. Из своего дома. Она же не станет у тебя сидеть и искать себе квартиру. Она же сразу развернется…

— Ну почему? — Кевич вскидывает взгляд. — Очень даже может она у меня остаться и искать квартиру. Запросто.

— Но это уж тебе виднее. Я Алену не знаю, что она за человек. Но я тебе советую сейчас это провернуть.

— Да просто, Татьяныч, я не особо уверена, что я хочу бросить Алену. Честно говоря… Я действительно не знаю, как я себя почувствую одна. Я как-то запуталась. У меня кризис какой-то. Я даже подумала, что пора сходить к аналитику.

Я в шоке.

— Кевич, ты? Ты — запуталась? А как же все твои наработки?

— Да, я! А что, у меня не может быть кризиса?

Гудит мобильник, Кевич начинает тыкать по экрану.

— Что? Алена?

— Алё-о-она. Ну мы же еще посидим маленечко?

— Посидим…

— Я ей напишу.

Потом все происходит в обычной раскадровке. Третий бокал — уходить не хочется, хочется сидеть и трындеть. Обнаруживается масса тем, которые немедленно нужно обсудить. Четвертый бокал — и опять тыканье по экранчику, потом переговоры. «Я имею право проводить время с друзьями? Почему я все время должна сидеть дома?» Пятый — и опять неизбежные два часа ночи, у меня такси, а у Кевича путь домой неверной походкой.

На излете третьего часа ночи я откочевываю в сон, а в девятом часу утра мой телефон сотрясает эсэмэска. Кевич, что ли?

Алена. Что такое: Кевич не дошел?

«Я надеюсь, что ты сейчас мучаешься угрызениями совести!»

Этого мне еще только не хватало.

Следом идет расшифровка заявления. Длинная. Видимо, это позволяют современные гаджеты, тексты такие подробные вбивать с экрана. «Когда я бросала курить, друзья меня поддерживали, не курили при мне. Подарили мне кальян. А ты не настоящий друг, если все это поддерживаешь. Меня зае*ало, что ты есть в моей жизни».

Неслабо. И что на это ответить? Почему-то хочется спросить: «Ну и как, бросила курить-то?» Я знаю, что Алена курит еще больше чем Кевич. Я-то знаю, что никакие друзья с кальянами в этих делах не помогут. Тонна литературы прочитана на алкоголическую тему. И годы практики и наблюдений за товарищами-собутыльниками.

Бред все это. Надо снова уснуть. Но сна ни в одном глазу.

Я лежу в темноте и кручу эти реплики так и эдак. И мне остается только подписываться под теми мыслями, которые уже готовы в моей голове. Они уже сложились, шли подстрочником под каждым Алениным словом.

У меня появился второй враг. Ангелина считала, что я зомбирую Алексея Николаича и увожу его из семьи. Алена думает, что я плохо влияю на Кевича, спаиваю и тем самым тоже увожу… из семьи. Ангелина велела «исчезнуть», сгинуть, как нечистая сила. Алену «зае*ало», что я — «в ее жизни». Она тоже не отказалась бы, чтобы я «исчезла». Ангелина была убеждена, что у нас с Коваленом не может быть настоящей любви. Алена пишет, что я не настоящий друг.

А что я? Кевич меня старше. Кевич на котурнах. Кевич — моя магистра. Как я на нее могу повлиять? Или это я оправдываюсь? И нужно отказаться от всех этих попоек, а?

В таком горестном раскладе меня застает кевический звонок.

— Татьяныч дорогой?

— Кевич дорогой? — хриплю я.

— Не разбудила?

— Нет. Мне тут переметные письма твоя подруга шлет.

— Какие еще письма? — В голосе нотки строгости.

— Ну потом расскажу. А ты чего? Где?

— А я вот… еще спать не ложилась… И вот что думаю: может, мне к тебе приехать?

— Ну приезжай. Я тебя спать уложу.

— Нет, мы еще попьем… и посидим…

Через час Кевич у меня. Меня знобит от недосыпа и от выпитого накануне. Кевич, видимо, преодолел фазу засыпания в кресле и едет на втором дыхании. Из рюкзака выгружаются «Козелы» и сигареты.

Мы ставим на табуретку поднос и сооружаем алкоголическую экспозицию.

— А ты? — пытливо глядит Кевич.

— У меня-то утро, Яна. Я с утра не пью.

— А ты попробуй. Тебе понравится.

Я сижу в колебаниях. Выпить с утра — это значит пуститься в запой. У меня пару раз такое в жизни случалось. Когда я выпивала на старые дрожжи. Больше двух дней это не продолжалось, но и этого хватало, чтобы надолго забыть об алкоголе. После этого накрывало такое похмелье, что не дай бог никому. Лежишь на кровати — и кажется, что на тебя сейчас рухнет потолок от взмаха ресниц.

В то же время можно часок попить — и потом уконтрапупиться. У Кевича же не десять жил. Ляжет же он спать в конце концов. Ну и мне продолжать одной не с руки.

— Что там у вас произошло? Рассказывай давай. — И я с шипом открываю банку.

— Вот это я понимаю, — одобряет Кевич.

Кевич рассказывает, как заявился домой и как там была свирепая Алена, и она предъявляла, а Кевич кричал, что он взрослый человек и имеет право вести себя как хочет. Кевич сел «ВКонтакте» и стал слушать музыку, тогда Алена взяла и перерезала шнур Интернета. Кевич возмутился, и после этого случилось даже какое-то рукоприкладство.

— Вы что, подрались? — ужасаюсь я.

— Да, подрались.

— Совсем сдурели.

Мы обсуждаем все это, и нам кажется, что происходит какая-то дельная такая беседа двух адекватных людей. С высшим образованием и вообще не пустодырых. Между тем пиво поступает в наши организмы и продолжает какие-то химические и физические процессы. Со стороны это может выглядеть вовсе и не как адекватная беседа людей с высшим образованием, а как бессвязные реплики двух захлебушек. Мы, наверное, покачиваемся, может, не с первого раза попадаем в пепельницу. Кутаемся в одеяла. Окно у меня по случаю таких дел раскрыто.

…В какой-то момент я начинаю понимать, почему люди уходят в запой. Вдруг откуда-то появляются силы и воодушевление. Зарождается ощущение праздника, хочется слушать музыку и плясать. И говорить, обязательно говорить о том, как это все прекрасно, как прекрасно вот так сидеть и пить пиво, и еще пить пиво, и еще.

Смущает только то, что за окном светло, и там происходит какая-то дневная уже жизнь. Это портит настроение и не соответствует алкоголю на табуретке и в наших желудках. Потому что традиция велит выпивать не иначе как вечером, ближе к закату. Я опускаю жалюзи, и тогда уже ничто не мешает нам замкнуться в безумном мирке.

Кажется, мы бегали за добавкой. Кажется, я прыгала по дивану и кричала: «Кевич! Да как же ж хорошо-то, а! Как хорошо пить!» А Янка ставила какие-то треки и плясала.

…Сознание вползает на положенное ему место, но с таким ощущением, что вползло не туда. Что попало сюда по ошибке. Продолжает стучаться, хоть тихо, но настойчиво, и через несколько минут я, не открывая глаз, обладаю такой информацией: я Таня Коржуткина. Кажется, руки и ноги у меня целы и башка все еще на плечах. У меня гостил Кевич. Мы пили. Конца истории я не помню.

Надо открыть глаза и посмотреть, что там снаружи. В комнате оказывается темно. Я лежу в одежде под одеялом. Поперек дивана, в очках и тоже в одежде, спит Кевич. На столе потрескивает ноутбук. А, да, мы слушали музыку. Вокруг банки-бутылки, пустые, полупустые и полные.

В голове бумм-бумм-бумм, молотом давит на глаза. В желудке спазм, в горле мерзопакость, сейчас меня, кажется, стошнит. Я встаю и двигаюсь через Кевича к туалету. На пороге комнаты у меня темнеет в глазах, и я понимаю, что сейчас грохнусь в обморок. Я хватаюсь за стену и оседаю на коврик. Постепенно изображение проясняется, черные пиксели уступают место сумеречным. Который час, я не знаю. Что там вообще за окном?

Ворошится Кевич:

— Татьяныч? Ты чего там сидишь?

— Я сейчас умру, Яна.

— Не гони.

— Открой жалюзи, пожалуйста. Сейчас день или что?

Кевич спускает ноги с дивана, какое-то время, наверное, тоже настраивает окуляры, прочищает горло и дергает за веревку у окошка. Жалюзи отдраиваются. За окном, кажется, ночь. И звуки на утренние не похожи.

— Который час?

Кевич ищет телефон.

— Час ночи.

— Какого дня?

— Воскресенья, наверное. Если вчера была суббота.

— Господи, слава богу, что еще не на работу.

От этой мысли мне немного легчает.

— Погоди, Кевич, я сейчас душ приму и уберу все это безобразие.

— Да я ничего. Не спеши.

С коврика я заползаю в душевую кабину, и там у меня постепенно восстанавливаются внутренние представления о своем теле. Оно, кажется, цело. Так, пара синяков. Кажется, мы падали, когда плясали.

Воды. Чистой одежды. Помыть пепельницу. Выбросить пустые бутылки в ведро. Полные — в холодильник.

— Эй-эй, — окликает Кевич. — Дай-ка мне одну баночку.

Я гляжу на нее во все глаза:

— Тебе что, не плохо? Ты еще можешь пить?

— Ну есть маленечко. Но с пивом-то всяко получше будет.

Я передаю Кевичу банку и падаю в постель. Белье и одеяла расползлись по краям, но у меня больше нет сил даже стоять, не то что проворачивать такие сложные операции, как перестилание постели.

— Боже мой, это ж надо было так нажраться, а?..

— Да Татьяныч, все в порядке. Отлежишься, не журись. Ничё, если я покурю?

На этих словах мой желудок сокращается и протестует.

— Ох! К окошку только сядь.

Я заворачиваюсь в кокон, и начинается наше ночное бдение. Янка явно преодолевает человеческую природу, продолжая как ни в чем не бывало квасить. Я возвращаюсь в свои контуры и часа через два оживляюсь. Кевич вдруг начинает говорить о мужчинах. Кевич — о мужчинах?

— Ну а ты что думала, у меня мужчин, что ли, не было? У меня есть бывшая коллега, в Москве вместе работали. Она однажды как-то на корпоративе подпила и спрашивает меня такая: Янка, а сколько утебя мужиков было? Я сказала. Она даже обиделась: говорит, у меня ориентация нормальная, а и то столько не было. Что ты! У меня же группа была молодежная, а потом эти парни из кружка эсперанто. Да один Батурин чего стоит.

— Что еще за Батурин?

— Он у тебя что, ничё не вел?

— Да нет, кажется. Я же всего курс проучилась. А, такой бородатый! Он у нас как-то Симахину замещал.

— Ну так он ее муж потому что. Я тебе что, правда про него не рассказывала?

— Да нет, кажется.

— Хочешь расскажу?

— Хочу.

И вот что мне поведал Кевич.

— Кафедра у нас была, знаешь, такая молодежная и дружная. Собралась такая компашка: я, Оля Симахина, Анька и Батурин. Дни рождения там отмечали вместе, дружили, даже на кафедре иногда выпивали. Батурину я вроде как нравилась. А он нравился Оле. Он, конечно, много кому нравился — на филфаке мужчин мало… Поехали мы на конференцию в Саратов. Вечером собрались в номере с какими-то новосибирцами. И вот он неожиданно хватает меня на руки, распахивает дверь и бежит со мной по коридору. Это, конечно, дико романтично было. Может быть, самый романтический момент в моей жизни. Он меня, как кентавр, умыкнул, похитил, а я такая, получается, нимфа. Только мы были такие пьяные, что он моими коленками задевал все проемы, и я потом вся в синяках была. Но все равно я, довольная, еду у него на руках, а он, значит, меня притаскивает в свой номер. Ну и тут уж понятно, что сейчас мы переспим и сейчас все это случится. А мы же пиво пили, и мне хочется писать. Я говорю: «Подожди, я схожу в туалет». Туалет был в номере. Я запираюсь изнутри, и тут, Таня, случается такая херня… — Кевич хохочет и с трудом продолжает: — В общем, меня заклинило. Это, короче, вообще другая история, почему меня заклинило. Это история про то, как мне отрезали хвост. Я каталась с горки зимой и упала на копчик. Оказалось, что у меня был ни много ни мало перелом позвоночника, и кости срослись неровно. И меня положили на операцию, и что-то там выправляли, и выправили, но как-то так все это сделали, что пережали мне, кажется, мочевой канал. Да, вот так я славно подлечилась. И вот я заперлась в туалете и сижу. И меня переклинило. А Батурин ко мне ломится в дверь и кричит: «Выходи! У меня член падает!» А я ему: «Я. Не могу. Пописить…» Ну и все, момент был упущен. Но спать мы легли вместе. Но иной раз просто поспать вместе — это ничуть не меньше чем потрахаться.

— Ну а в Томске-то? В Томске-то это продолжилось?

— А в Томске — мы вернулись, а у Аньки день рождения. Ну и все мы были приглашены, вся наша компашка: я, Батурин, Оля. Припозднились мы, понятно, после днюхи этой, сели в такси и втроем едем. И Оле первой выходить.

— А на самом празднике-то что было? Вы как бы вместе были?

— Да нет, не то чтобы мы стали парой. Просто это произошло между нами, ну и я думала: а дальше что? Он вроде не стал звонить. А на дне рождения как-то в своем прежнем репертуаре действовал: знаки внимания и всякие там подмигивания, комплименты. И вот такси. И Оле выходить. И она останавливает водителя, и прямо так, при мне, говорит Батурину: «Борис, может, ко мне махнем?»

— А он?

— А он говорит: «А пойдем». И вышел. А я поехала домой. Вот тогда у них все и случилось…

— А ты?

— А что я? Я знала, что вроде бы Оле он первой понравился, вроде бы он как «ее». И как-то… нехорошо, что ли, встать между ними… Атак, глядишь, если бы я была такая же настойчивая, как Оля, сейчас бы была сто лет как замужем и растила детишек. И не сидела бы тут с тобой, Татьяночка…

— Ой нет, Кевич, хорошо, что ты тут со мной сидишь… Но только как же ты его… упустила? Ничего не сделала? Промолчала?

— Ну да, вроде как-то так получилось, что я ей его уступила. А мужчина — он же как телок. Оля его взяла и повела. И он пошел, куда повели. Она такая была нормальная тетка, с нормальными запросами, по возрасту ей уже детей пора было рожать. Ну и нормальная у них семья получилась, что надо. Двое детей: мальчик и девочка. Я просто про себя тогда так думала: со мной-то еще непонятно, может, я лесбиянка и не надо мне вообще мужчину… ну и что, что нравился. Просто знала, что Оле он — нужнее. И всё.

27:65 Попытка пытка

В общем, с друзьями ничего хорошего у меня не получилось. Я не могла «поделиться» Сашей, Кевичем и Федей с Коваленом. А коваленковские друзья остались в Томске и были принесены в жертву нашим отношениям. Ковален, кажется, требовал от меня подобной.

— Ну что, опять с Федькой встречаешься? Ну давай, давай… — подкалывал он меня.

Я сидела в кафе с Федей как на иголках и каждую секунду представляла, что же делает одинокий Ковален. Вот он поглядел матч. Вот он почитал книжку. Вот он лезет в холодильник и делает себе бутерброд: нездоровая еда, но когда настроение скверное, то это все равно… Из гордости Ковален не забрасывал меня сообщениями и не подгонял звонками. И только когда уже я сама собиралась домой и звонила, он просил меня:

— Зайди в магазин, Танька… Купи мне баночку пива… А то настроение какое-то грустное…

Ковален изо всех сил пытался это свое одиночество преодолевать. В этом ему помогали книги, секс, рыбалка и алкоголь.

Книги приносились в дом в невероятных количествах. Каждую неделю я отправлялась в Маяковку и брала с полок ровно десять книг — больше просто не выдавали. Коваленко составлял мне списки, а порой и я притаскивала что-то интересненькое, взятое наугад. Когда мне удавалось его удивлять новым автором, я ставила себе жирный плюс. Так мы совершали синхронные открытия, но очень скоро я безнадежно отстала, потому что на горизонте замаячила защита диплома. Коваленко прочитывал десять книг быстрее, чем за неделю. Я же не успевала категорически и записывала их в свой лонг-лист будущих прочтений… И тащила книги обратно…

Потом я догадалась брать Ковалена с собой. Он сам выбирал себе чтение, а я ковырялась в научной литературе для диплома. Однажды старушка на проходном пункте, в магнитных воротах, перекладывая наши книги и следя, как Ковален сбрасывает их в рюкзак, сказала:

— Вот уже который раз вижу… Как папа вместе с дочкой ходит в библиотеку… Молодец, помогает!..

После этого случая Ковален перестал ходить со мной в Маяковку. И стал приговаривать, что он уже объелся книг и надо сделать перерыв.

Секс у нас оставался неистовым и ежедневным, и мне порой казалось, что Ковален бы с радостью забрался в «лоно» с ногами и оттуда бы только выглядывал в обеденное время. Там он себя чувствовал на своем месте, в тепле и при деле. А снаружи, возможно, оказывалась бессмысленность бытия. Или его трагичность… Да и чувство вины перед Ангелиной могло затихать, но исчезнуть вовсе оно не могло. Я стала ощущать, как Ковален меня ждет, уже не только встречаясь с друзьями… Но и на работе, особенно когда задерживалась… Вплоть до того, что в магазине и в парикмахерской…

Самым серьезным антидепрессантом стала рыбалка.

Марш-броски эти совершались раза два в неделю. С вечера Ковален готовил чай в термосе, обед, приманку, удочки и многочисленные детали рыболовной амуниции. Будильник заводился на пять утра-для меня немыслимая рань, переходящая все границы. В полусне я слышала, как быстро Ковален собирается: нельзя терять ни минуты, электричка по расписанию. Ездил Ковален на залив и ловил там легендарную корюшку.

Я вставала и, щурясь со сна, бормотала:

— Ни хвоста, ни чешуи…

Запирала дверь и досыпала свои законные четыре часа.

Вечером Ковален вваливался, весь обледеневший и красный, уставший и счастливый, и вручал мне пакет с корюшкой. Она пахла огурцом. Очень скоро эти уловы стали такими большими, что мы не справлялись с объемом и купили морозильную камеру… Корюшку мы жарили, корюшку мы тушили с луком, корюшку мы замораживали, отдавали Феде… И все равно морозилка эта была всегда забита до отказа.

Эти походы помогали Ковалену сохранить активную жизненную позицию. Ему было страшно обнаружить себя домоседом. Ему, разумеется, не хватало общения и каких-то «выходов». Я не могла заменить ему его привычный круг, а от «выходов» он отказывался сам. Я предлагала:

— Давай в Мариинку сходим — в пяти минутах живем…

— Иди одна, Танечка, — отмахивался Ковален.

— Да что я-то? Я же тебе предлагаю. Ты же любишь классическую музыку…

— Да ну, господи…

А потом выяснялось, что он стесняется со мной идти в люди. Я кипятилась:

— Ты? Меня? Стесняешься? Да ты гордиться должен, что с тобой молодая девица.

Но Ковалену, видимо, шибко запомнилась реплика библиотечной бабушки…

Рыбалка продолжилась до весны. Наши реки уже растаяли, и я ужасалась тому, что Ковален ходит по льду.

— Закрывай сезон! — требовала я. — Весна на дворе!

Но Ковален продолжал ходить как одержимый и, казалось, не чувствовал опасности.

— Да ты понимаешь, какой это слой?.. Это же залив, а не городская Фонтанка.

Однажды я пришла домой и удивилась, когда Ковален не отозвался на мой стук. Я затревожилась и не с первого раза открыла замок. В коридоре были сброшены стульчик и бур. В темной комнате спал Ковален, безусловно живой. Он дышал и даже похрапывал.

А похрапывание в случае Ковалена всегда означает энную дозу выпитого алкоголя.

Я заглянула в холодильник. Там была утрамбована очередная партия корюшки и стояла ополовиненная чекушка водки. Отчего-то мне стало не по себе. Я включила ночник и оглядела комнату. На веревке и на батарее были развешаны штаны, и куртка с капюшоном, и носки, и футболка, и даже носовой платок и стельки. На столе были разложены деньги: несколько намокших купюр с чуть облезшей краской.

Он провалился под лед. По сапоги. По карманы с деньгами. По капюшон. Он весь провалился, он мог утонуть, но как-то вылез, как-то доехал до дома, развесил одежду, выпил водки и лег спать.

А я в это время слушала лекции в институте… Боже мой, с его здоровьем! Он простывает от любого сквозняка! Значит, уже готово воспаление легких. А какой это стресс! Сейчас какой-нибудь сердечный приступ сделается…

Я разделась и легла к Ковалену. Живой, теплый…

В середине ночи он проснулся. Я следом.

— Ты что, провалился под лед?

Все еще оставалась надежда, что это какое-то недоразумение и что это было не так или не совсем так…

— Провалился.

— Как это случилось?

— Да как. Рухнул столбом, с рюкзаком, зацепился за край локтями и повис. Естественно, одежда тянет ко дну, рюкзак тянет…

— Тебе помогли? Ты кричал?

— Вот еще. Стану я кричать… Один парень сам заметил. Только между нами уже разлом образовался. Так что ты думаешь? Он перепрыгнул этот разлом, кинул мне веревку…

Эти веревки или провода, оказывается, рыбаки носят каждый с собой. Именно на этот случай. Ну не сумасшедшие, а?

— И кричит: тяни. Я тяну — и его тяну за собой. Мужики все переполошились, но никто не решался… А этот парень не выпустил, взял у меня рюкзак, бросил на лед… Ну и я помаленьку, по сантиметру, выкарабкался… Если бы не он, Танька, я бы сейчас уже рыб кормил…

— И как ты поехал?

— Так и поехал. Сначала разделся, голый стою на морозе, выжимаю тряпки. Это обязательно. Отжал, надел и поехал на маршрутке до станции.

— Пешком? Пошел? В маршрутке поехал? Никто не мог тебя довезти? Вызвать такси? Почему мне не позвонил? Я бы приехала с сухими вещами…

Опять меня охватило чувство идиотизма и беспомощности.

— Доехал, взял водки и выпил залпом, чтобы не околеть. Душ горячий принял. Живой! — Ковален расхохотался.

— Что ты ржешь? Ты же мог помереть!

— Да я уже сколько раз мог помереть. А глядишь, все как-то земля носит.

И Ковален стал рассказывать. Оказывается, он сто раз и впрямь мог отправиться к отцам. И это если не считать тех случаев, когда сбивался ритм и барахлило сердце.

Однажды его укусила оса, и с ним случился анафилактический шок.

Другой раз отлетел от какой-то там электропилы металлический диск и воткнулся ему в висок. В висок! Ковален вынул диск, зажал рану полотенцем (а дело было на даче) и, истекая кровью, повез сам себя в больницу. Висок до сих пор пересекает глубокий шрам. Еще чуть-чуть — и…

Под лед он уже проваливался. В Томске, таким же образом зацепившись руками и… подбородком. «Вся кожа потом была на подбородке содрана». Только вот никого рядом не было, и мокрому Ковалену пришлось шагать несколько километров до стоянки каких-то охотников, которые усадили его у костра и просушили, опять-таки отпаивая водкой.

Все эти рассказы привели меня в ужас.

— Видишь, Танечка, наверное, сильно я люблю эту жизнь… Все как-то помирать не хочется…

На этом сезон наконец закрылся, и один компонент выпал из коваленковского расписания.

Еще оставался алкоголь. А тут надо вот что сказать в первую очередь. Ковален — не алкоголик. Алкоголик — я, но уж никак не он. Когда мы только начинали наш роман и Ковален был поздоровее и помоложе, употребляли мы немало. Могли взять три бутылки шампанского, закрыться в офисе и выпить все до капли, уснув потом внизу на лавках возле бассейна. Все эти хождения по кафешкам и ресторанам… Это было весело, тогда я и о себе-то не задумывалась, а не много ли. Не то что уж о Ковалене. Мне никогда не казалось, что он злоупотребляет. Просто Ковален действительно очень любил жизнь во всех ее праздничных проявлениях. Однако год за годом шаткое здоровье заставляло его отказываться от тех или иных удовольствий: курить, много и вкусно есть, кататься на велике… В этих отказах Ковалену помогала его сила воли. В отличие от меня, у него она точно имелась и постоянно тренировалась.

Непраздничная сторона алкоголя тоже, оказывается, была знакома Алексей Николаичу. Все чаще и чаще он просил меня «купить баночку», все чаще просил зайти Федьку с вином, все чаще Ковален уходил бродить по городу, а оканчивал маршрут в шаверме на Рижском. Там он болтал с барменом и со случайными посетителями.

А дело было в том, что я-то совсем отказалась от бухла. Мне легче было не пить вовсе, чем довольствоваться бокалом вина. После бокала всегда шел следующий, и следующий, и наутро обо всем этом всегда приходилось жалеть.

И вот я не пила, а Ковален выпивал. И уж не знаю, может, это связано с сосудами, с возрастом, — он пьянел просто-напросто с первого глотка. С первой банки. Он становился весел и расслаблен, шмыгал носом и говорил глупости. Но зато и не стремился продолжить банкет. Он мог выпить пару пива и безмятежно лечь спать, не устраивая никаких дебошей и никаких цыганочек с выходом, что было не раз замечено за мной…

Однако эта пьяноватая глупость раз за разом выводила меня из себя. Мне казалось оскорбительным, что мой умнющий Ковален городит всякую чушь и путает окончания в словах. И я стала ему это выговаривать:

— Опять выпил, Алексей Николаич?

— Ну Та-а-ньк… Ну я немно-о-жко… Ну что ты, как эта, в самом деле…

Это была какая-то ситуация-наоборот. Алкоголик поучал неалкоголика и пытался загнать его в дом, отыскивая его порой в шавермеуже в очень развеселом состоянии. После очередного такого выковыривания я устроила Ковалену сцену, не сдержавшись:

— Ну меня это бесит! Бесит! Ты такой невнятный становишься! Ты слова путаешь!

Ковален обижался:

— Ну не буду, не буду больше! Вот ты у меня, оказывается, сварливая баба какая, а?

Но это привело лишь к тому, что Ковален стал таиться и обманывать.

Я встречала его на пороге и уже видела, как он шмыгает. «Одна банка», — определяла я про себя.

— Ты опять, Коваленыч, а?

— Начина-а-ается про Ленина рассказ, — восклицал Ковален, как бы призывая немых свидетелей моего занудства. — Да я что? Да я ничего… С чего ты взяла?

— Такты еще и сочиняешь…

Это мне было очень досадно. Я всегда полагалась на то, что мы говорим друг другу правду, и только правду.

Однажды Ковален позвонил мне на работу с незнакомого номера:

— Таньк! Я дверь нечаянно захлопнул… а ключ не взял… Вот звоню от соседа, разрешил мне, спасибо ему…

Я посмотрела на часы. До конца рабочего дня оставалось три часа.

— Алиса Александровна! Можно я уйду пораньше? Сейчас?

— Конечно идите, — ответила Алиса и не задала ни одного лишнего вопроса.

Через час я подходила к детской площадке, которая спрятана за баскетбольной. Там располагалась самая ближайшая к нашему дому лавочка, и там я и завидела Ковалена. Он сидел нога на ногу, вокруг него щебетали мамаши с детишками и щелкали семечки местные бездельники. Ковален изо всех сил пытался напустить на себя вид, как будто он дышит свежим воздухом. Но я видела даже издалека, как ему не по себе и как скверно он себя чувствует в этом глупом положении. Такое же выражение лица у него было, когда Карина в коммуналке отчитала его из-за пролитой воды.

— А ты откуда знала, что я тут? — обрадовался он.

— А где ж тебе еще быть?..

— Да видишь, Танька… Пошел мусор вынести… А она хлоп… А я чего-то задумался.

— Ну что же теперь! Нет худа без добра! Зато я домой пораньше пришла!

Мы попали в квартиру, и я принялась за уборку, с которой начинала каждый вечер. Протирая пол в коридоре, я обнаружила раскрошенную сухую рыбку. В момент мне стала ясна вся картина событий. Ковален взял пива и рыбки, пиво выпил, а рыбку съел. Если бы он ел только рыбку, а пива не пил, тогда бы он оставил мне этой рыбки. Я осмотрела запасы: никакой рыбки не было и в помине. Значит, Ковален решил замести следы и вынести мусор. Да, кстати, мусор всегда выносила я, еще одно подтверждение. И вот он вышел без ключа (выпимши), забыл ключ, и дверь захлопнул, и обратно зайти не смог… И ругал себя дураком… И заставлял себя позвонить в соседнюю квартиру… И сидел потом на лавке и чувствовал себя глупо…

Я поняла, что мои методы неэффективны. «Меня не переупрямишь», — вспомнилось мне его кредо. Очень скоро я перестала ворчать и подумала: «Ай, да пусть пьет свое пиво, главное, чтобы не болел».

Но потом у Ковалена начались какие-то головные боли.

— Это микроинсульт, — поставил он диагноз. — У меня уже такое было.

Все повторилось в очередной раз. Я вопила, что нужно идти в больницу, Ковалентвердил, что там его угробят, положат на операцию и превратят в овощ.

Не один месяц прошел, прежде чем боли сошли на нет. Все это время я думала: нас преследуют какие-то несчастья, и это очевидно. Первый раз у Ковалена сорвался ритм. Второй раз он чуть не утонул, а потом получил микроинсульт. Что дальше?..

В мае Ковален опять засобирался в Томск.

— Вот диплом защитишь — и поеду со спокойной совестью.

Я вздыхала, но не уговаривала остаться. Ковален говорил, что не может так продолжаться вечно, что Пряжка — это, конечно, хорошо, но не может он в Питере жить на нелегальных основаниях и нужно что-то с этим делать.

— Продам кафе и гараж. А больше у меня ничего и нету — все на жену записано.

Ангелина к тому моменту уже переписала завещание на детей, чтобы в случае чего совместно нажитое имущество не досталось какой-то там прошмандовке. Она подозревала меня в том, что я хочу оттяпать жилплощадь. Постоянно спрашивала Алексей Николаича, не беременна ли я: думала, что я хочу Ковалена «привязать» таким способом. Но мне такие вещи в голову не приходили, а о детях мы пока боялись думать.

Негде было их растить. Да и Ковален уже не поговаривал, как в Красноярске, что мы «родим ребеночка»… Напротив, он уверял:

— Что ты, в моем возрасте… там же всякие мутации, патологии. Ты представь себе это, не дай бог! Да и помру я — ребенок без отца будет расти…

Я не хотела представлять ужасов и вообще надеялась на лучшее. Но как-то так казалось, что не эти его опасения — главная причина. Дело было в том, что Ковален не хотел детей. Они уже у него были. Всё было. И младенчество его детей не оставило в его памяти ничего, кроме постоянной стирки пеленок в подвале общежития. Он не хотел уже, а я ещё — очевидно, притормаживая в нормальном женском развитии. Мне еще не хотелось, как иным в моем возрасте до одури, прижимать к сердцу и кормить, нянчить и петь колыбельные. В то же время я все ближе подходила к этой идее. Да, конечно, это же так естественно. Я обязательно рожу ребенка, почему нет? И конечно, лучшего отца для своих будущих детей я не могла вообразить. А пеленки? Ну все-таки двадцать первый век, купим стиральную машинку…

Ну что ж, продать кафе — так продать кафе. Назад пути нет.

Я защитила диплом.

Ковален понемногу собирался. Им овладело волнение. Волнение это было, как мне казалось, сложносочиненным. Неуверенность перед задуманным мероприятием. Все-таки продать недвижимость — это не жук чихнул. Неуверенность перед тем, как его встретит родной город. Как его примет семья.

Я недоумевала:

— А это вообще нормально, что ты такой взял приехал и зажил после всего, что было? Как в гостинице, явился. Может, тебе лучше действительно пожить в гостинице? Или у друзей?

Ковален отмахивался:

— Вот еще, у друзей. Или на гостиницу деньги тратить. В конце концов, это моя дача и наша общая квартира. И Ангелина это знает. И я имею право там жить!

Я не могла уложить это в голове. Что он там, будет с боем пробиваться? Нет, наверное. Они же интеллигентные люди, Коваленки. Значит, будут жить так: один на даче, а другой в городе. А если вместе? А если Ангелина опять подключит все свои методы? Наизобретала там всего нового за это время?

Но вцепляться в Ковалена или увязываться за ним я сочла унизительным. Чему быть — того не миновать. Если та чаша весов перевесит…

Последний месяц мы прожили, давая друг другу бесконечные советы. Я просила его не нервничать и не бросать гимнастику. Не пить. Ковален мне на это отвечал:

— Ты сама, подруга, смотри не запей. Останешься тут без моего присмотра…

— Ой, можно подумать, твоими молитвами…

— Что ты сказала? — возмущался Ковален, и мы устраивали на диване шуточную борьбу.

Мы как бы каждый раздвоились и жили уже вчетвером. Помимо нас реальных в доме завелись Ковален-томский и Танька-одинокая. Томский Ковален должен был, по нашему представлению, побыстрее решить дела и вернуться в Питер. Одинокая Танька должна была поступить на второе высшее, а еще до кучи в аспирантуру, чтобы некогда было глупостями заниматься.

И мы стали осуществлять эти планы.

Ковален уехал. Я поступила в свой же институт на книжную графику. И в аспирантуру. И немедленно начала заниматься глупостями.

29:66 Минуты слабости

Недавно Алиса Александровна вернулась из Германии и сказала:

— Ну что, Таня, придется вам наконец поверстать. Илья уезжает в отпуск, и ему некогда. А в четверг книга должна быть на презентации.

— Да Алиса Александровна! Да я же всегда готова!

И стала спешно искать в ящике конспект лекции, которую Илья некогда прочитал мне и Наде. Записи, безусловно, были сделаны моей рукой, но все эти условные обозначения и наборы клавиш мне уже ничего не говорили. Конечно, одно дело — записывать мастер-класс, а другое дело — его показать.

Слава богу, у меня был один день, чтобы со всем этим разобраться. Илья сбросил мне макет, я заливала новые тексты и ломала голову над проблемами: как вставить специальный символ? Как сделать знак сноски? Как управиться с проклятыми висячими строками? Если они висят и не становятся сами по себе ни длиннее, ни короче?

Сегодня я уже чувствовала себя увереннее. Только не могла взять в толк: если половины комментариев еще нет, то как мы собираемся послезавтра состряпать книгу? Ее же напечатать еще надо? Ей же высохнуть полагается? Не повезет же Алиса сырую книгу на презентацию?..

В середине дня появилась Алиса:

— Ну что, Танечка, как вы тут? Живы?

Я подпрыгнула с кресла и стала скакать от радости. Мне захотелось броситься ей в объятия.

— Алиса Александровна! Это вы! Как же я рада вас видеть!

— Я вижу, — улыбнулась Алиса и стала раскладывать сумки и пакеты.

Я видела ее впервые после долгого ее отсутствия и поняла, что очень скучала по ней все это время. У меня даже защипало в носу…

В Германии она не отдыхала. А лечилась от рака.

Вот ведь какая штука получается. Люди — болеют. Федя со своим диагнозом, которого принято стыдиться. Ангелина с ногами. Ковален с аритмией. Алиса Александровна борется с раком уже лет восемь. Германия — это не от хорошей жизни, а последний этап и последняя надежда в этой многолетней борьбе.

Вообще Алисина биография полна травм, увечий, катастроф и заковыристых сюжетов. Это на целый роман потянет, если подробно рассказывать.

Иногда на нее нападала словоохотливость, когда мы оставались в офисе допоздна, и она, поправляя бусы и браслетики и глядя куда-то вглубь себя, выдавала мне то одну историю, то другую. Я смотрела на нее во все глаза и то и дело пыталась вставить слово, перебить вопросом. Потом перестала. Кажется, я ей нужна была исключительно как слушатель. Да и, собственно, какое я могла выдать мнение? Только и оставалось, что таращить глаза.

Выросла Алиса с бабушкой и дедушкой. Непонятно, что там произошло с родителями, но они как-то вообще не фигурировали в ее жизни. Бабушка в свое время умерла, дедушка впал в детство и устраивал юной Алисе всякие номера. Открывал газ или воду, выходил на улицу в неподобающем виде…

Алиса меж тем жила насыщенной жизнью. Она училась в Институте печати и бегала на филфаковские лекции в СПбГУ. Каталась на коньках и стала кандидатом в мастера спорта. С коньков, кажется, и началась эта травматическая эпопея. Однажды она упала и порвала оба мениска. После этого спортивная карьера накрылась, а Алиса порой падала на ровном месте и не могла встать.

— Но вот однажды, — поведала она, — шли мы с подружкой, и я так же шлепнулась. Сижу на асфальте и смеюсь, потому что встать не могу — и все тут. А мимо идет старушка какая-то, говорит мне: девочка, ты чего расселась? А я ей: мениски порваны, встать не могу. Старушка покачала головой и заявляет: больше такого не будет, вставай и дуй домой.

Ну прямо «встань и иди!». И Алиса действительно встала и пошла, и больше ее мениски не беспокоили.

Потом она разбилась в автомобиле.

— Это была золотая молодежь, один мальчик там в меня был влюблен… Он был за рулем. Мы все молодые, безголовые… Двое погибли, и мальчик тоже.

Алиса сломала позвоночник и впала в кому, в которой провалялась несколько месяцев. Пока она валялась в коме, к ее постели стал ходить брат погибшего мальчика. И влюбился в нее, представьте себе. Когда Алиса пришла в себя, этот брат предложил ей руку с сердце. И кроме того, эмиграцию во Францию, потому что мальчик был сыном посла СССР во Франции. Золотая молодежь. Алиса вышла за него замуж и уехала в Париж.

— Нутам какой Париж был? Пригород. Жили мы на этой вилле, а Париж я один раз увидела, из окошка автомобиля. Время было советское, ходить никуда нельзя было…

Алиса заскучала и решила вернуться на родину. Там она защитила диплом и стала работать корректором в типографии.

— О, Таня, вы не представляете, что это была за корректура. Большая советская энциклопедия. Мелким шрифтом в четыре колонки… Никаких глаз не хватит.

Однажды мимо нее, уткнувшейся в эти колонки, проходил Олег Табаков.

— А вы, девушка, что тут вообще делаете?

Хотя резоннее был вопрос, что там делал Олег Табаков. Что он там делал, это навсегда останется одной из загадок Алисиной судьбы.

— Корректором работаю, — ответила Алиса.

— С такими внешними данными? — изумился Табаков. — А вы не хотите у меня в театре играть?

Алиса подумала, что было бы неплохо. Переехала в Москву и стала играть в театре у Олега Табакова. Главные роли. Но вскоре и это ей наскучило.

— Там просто такая кухня, которая мне совсем не подходит. Хочешь следующую главную роль — нужно переспать с директором. Хочешь на гастроли — то же самое.

Алисе не хотелось спать с директором, и она отказалась от театральной карьеры. Вскоре у нее появился муж, ревнивый и увлекающийся наркотиками. Алиса оставила и этого мужа, несмотря на сцены с порезанными венами и прочую жесть.

Потом опять Питер, второе высшее в Репина, третий муж — наш дизайнер Илья… Я не могла подсчитать, сколько же лет Алисе Александровне, то есть как она это все успела?

— Но я не смогла с ним жить. Я ему говорила: ты не мужчина, а автомат Калашникова. Всегда собранный. Я так не могла…

Потом Женя. Преподавательская карьера. Наше издательство.

А потом рак. Четыре раза Алиса оперировалась у лучших врачей города. В больницу она брала ноутбук и, отойдя от наркоза, немедленно принималась за работу. «Расхаживалась» и «заживлялась», когда еще швы были не сняты.

— Ну вы опять бегаете! Вам лежать надо! — убеждала я.

— Лежать некогда, — уверяла Алиса.

Очередные анализы всегда оказывались тревожными и не дарили радужных надежд. Алиса никогда не жаловалась, шутила и сама же утешала близких: все в порядке, следующая операция будет последней. Хотя резать, по ее словам, там уже было нечего.

Однажды Алиса «заживлялась» дома, а я пришла утверждать правку. Мы сидели на кухне, разложив на столе кипы бумаг.

Квартира у Алисы большая, но давно не знавшая ремонта. Со скрипучим паркетом и дверями-ставнями. Алисе не до того. В одной комнате спальня. В другой — гостиная: все увешано литографиями и картинами. В третьей — кабинет: два рабочих места и шкафы, шкафы, шкафы с книгами. На столах царит творческий беспорядок: макеты, бумаги, цветопробы, диски, книжки… Я могла часами дожидаться, пока Алиса смотрит мою правку или готовит документы. Или ищет что-то в своей творческой куче. Я получала доступ к шкафам и пропадала. Тут была вся мировая классика и невероятное количество альбомов по искусству, привезенных и выписанных со всего света.

Иногда Алиса и Женя уезжали за границу, а меня оставляли присматривать за Батлером. Батлер был маленькой собачкой, то ли полупородистой, то ли беспородной. Седенький, юркий, заросшая смешная мордашка. По собачьим меркам он уже был пенсионером. Чаще всего дремал на коврике, а на кухню приходил по расписанию.

Я заселялась к Алисе и получала в распоряжение всю квартирищу. Спала на роскошном ложе. Исследовала шкафы. Вечером листала альбомы или смотрела кино. Коллекция фильмов у Алисы тоже подобралась внушительная. Ела дорогие сыры из холодильника, забитого до отказа. В общем, не жизнь, а лафа. Единственной сложностью было встать рано и вывести Батлера на улицу. Он работал лучше любого будильника и в семь утра подходил к ложу и начинал поскуливать. Робкие попискивания я еще слышала сквозь сон, но когда дело доходило до крещендо, совесть подбрасывала меня на постели. И мы выходили на улицу и кружили по дворам. Батлер вел себя интеллигентно.

В прошлом году его собачий век подошел к концу. Алиса долго отходила от этой утраты, но уже стала поговаривать о том, что заведет кавказскую овчарку. В этом есть одна проблема: если она уедет за границу, я уже вряд ли смогу быть полезна. С кавказской овчаркой я не справлюсь, даже с самой интеллигентной.

На кухне у Алисы все тоже подчиняется хаосу. Какие-то кунжутные масла столпились у плиты, узорчатая посуда из Европы громоздится тут и там, наравне с икеевскими шурушками и советскими дуршлагами. Шкафчики набиты редкими приправами и чаем всех сортов. Однако все эти предметы самоорганизовываются в натюрморты, и я никак не могу сказать, что все это похоже на бардак.

И вот мы сидели среди натюрмортов, потеснив их своими распечатками. Работу прервал телефонный звонок. Алиса выслушала собеседника, что-то кратко ответила, нажала отбой и закрыла лицо руками.

Это была весть об очередных анализах.

— Сейчас, Таня. Подождите. Это минута слабости.

Я понимала, что не могу к ней подойти и обнять. А любые слова утешения казались беспомощными.

— Значит, еще одна операция, — заключила Алиса. — А там же лимфоузлы… По-моему, все это окончится инвалидным креслом.

Я представила Алису в инвалидном кресле. Мне показалось, что она и там не расстанется с ноутбуком.

— Если, Таня, такие необратимые последствия настанут, вы не волнуйтесь, я вас заранее предупрежу.

— Боже мой, да что я-то, я-то что…

Алиса плакала. Я впервые видела ее в слезах.

— Если так, то, значит, надо закончить портрет, — сказала она. — Один художник пишет мой портрет в рост. В обнаженном виде. Надо успеть закончить. А обувь? Я же так люблю обувь, у меня десятки пар… Кому же мне ее отдать? У вас размер другой…

Алиса осталась на ногах, но та операция не стала последней. Последнюю делали уже немецкие врачи, после чего Алиса прошла химиотерапию и облучение.

Сама на строгой диете (химиотерапия), она выкладывает на стол деликатесы, чтобы поднять мне боевой дух: у нас по плану трудовой подвиг. Кутается в пальто от озноба (облучение) и садится за комментарии.

— Алиса Александровна! А как мы успеем все это сегодня?

— Таня! Спросите что полегче!

И начинает мозговой штурм. Из каких-то хаотических заметок, обложившись источниками, она творит комментарии и выдает мне по куску. Я читаю куски и заливаю в верстку. И опять читаю. К вечеру у меня затекает поясница, и я боюсь думать, а как же себя чувствует мой директор.

— Все, Танька, не могу больше. По домам!

— Да как же? — не понимаю я. — Если мы сегодня не закончим, завтра не напечатают, разве нет?

— Ну а что делать, ночью сидеть, что ли? Мне вас жалко.

— Меня-то что жалеть? Я готова до утра. Давайте я сама сделаю комментарии.

— Да вы не справитесь. У меня тут система. У меня переписка. У меня же все в голове.

— А, ну тогда да… Ну а что же тогда, провал? Не сделаем книжку? Я готова с места не сходить…

Алиса встает, разминается, думает.

— Ну все! Это была минута слабости. Раз так, то вы правы. Сегодня или никогда.

И мы утыкаемся каждая в свой компьютер и к ночи превращаемся в роботов.

Алиса синтезирует свои заметки. Я уже не мучаюсь вопросом, как делать сноски, пальцы сами жмут сочетания клавиш, еще раз и еще. Иногда я смотрю на часы и удивляюсь: казалось бы, не так много сделали, а уже час. Два. Три.

К середине ночи меня начинает разбирать смех. Я подглядываю за Алисой и думаю, что со стороны мы выглядим жуть как смешно.

— Мне кажется, Алиса Александровна, что мы тут до утра просидим. Мне кажется, что нас тут застанет Арсений. Он же рано приходит. Представляете, он заходит — а мы тут сидим!

— Нуда, скажет: что-то вы сегодня рано, девушки…

— А мы ему: а мы и не уходили!..

Я закидываю в себя деликатесные бутерброды и отмечаю, что работать становится все тяжелее. Взгляд ловит на периферии какие-то странные атмосферные явления вроде сгущений и роений. Желудок начинает побаливать. К четырем утра и у меня начинается озноб. Руки делают свое дело, а голова варит все хуже и хуже, колготки на мне сопрели, минуты слабости учащаются, очень хочется все это бросить к чертовой матери, раздеться, принять душ, лечь в постель, в постель, в постель, под одеяло, в тепло… Но я говорю себе: ага, как с Кевичем до утра куролесить — так это ничего, по кайфу. А как поработать — так что-то тяжело сделалось. Сиди, засранка, так-то всё больше пользы получится.

В полшестого Алиса выдает мне последнюю партию комментариев.

— Долго вам? — спрашивает и опять расхаживается по комнате.

— Да я доделаю, вы идите.

— Да как же я вас брошу?

— Алиса Александровна, ну какой в этом толк? А вы лишний час поспите.

— И то верно, — кивает Алиса, медленно собирает сумки. — Малину заберите, Таня. А то пропадет!

— У меня не пропадет, уверяю вас.

Слова звучат как-то гулко и как будто долетают до каждой из нас с каким-то запозданием.

Алиса уезжает и на прощание просит меня:

— Только если что, вы не говорите Илье, что я тут всю ночь просидела. Он меня убьет.

Я остаюсь еще на час и в борьбе с висячими строками одерживаю победу. Я отправляю файл Илье. Он только что проснулся. Я не говорю ему, что Алиса сидела всю ночь, не говорю и про себя. Илья просматривает файл и не находит никаких страшных косяков.

Я вызываю такси и через какое-то время качу домой по утренним улицам, без пробок. На коленях корзинка с малиной. Мы к ней даже не притронулись: некогда было помыть. Гора медленно сползаете плеч. Мы сделали это! Вот уже сейчас, может быть, запускают машину и выползают на свет первые печатные листы. К вечеру их сфальцуют, сошьют, упрячут в переплет. И завтра книжки будут на презентации.

Мы сделали это. Сделали!

Придя домой, я не нахожу сил принять душ, а сразу падаю на диван и укрываюсь. Мы сделали. И я сделала! Я доказала, что я могу верстать! И что я могу делать два дела сразу. Но, честно говоря… Не особо-то это интересное дело оказалось — верстка… Строки все эти висячие… И вычитывать сразу ну просто никак не возможно…

И чего я к этому так стремилась? По ходу дела, Алиса Александровна была права?

28:65 Сто двадцать писем

Я опять осталась одна. Конечно, сначала понабежали друзья, изголодавшиеся по мне за полгода. Саша радостно звала меня в кино и в театр. Федя торжественно вносил ко мне куру гриль и располагался на диване. Кевич все чаще вытаскивал в «Килл Фиш»: с Аленой участились ссоры и размолвки… Потом гулянки схлынули и потекли осенние будни.

Я стала ходить в институт, как и шесть лет до этого, только этажом выше. Пленэр, череп, натюрморт и все такое прочее. Ребята в моей группе оказались младше меня на десять лет. Все. От этого я себя чувствовала неуютно. Эдакой ветераншей. Переростком. Да, конечно, творческой профессией можно овладеть в любом возрасте, в Мухе учились и сорокалетние, не то что тридцати. Учиться никогда не поздно… Все так, но…

На Муху это было совсем не похоже. Похоже было скорее на вечернюю художественную школу… Верстке меня никто учить не собирался.

Я приволакивалась домой с громоздким планшетом, падала без сил на диван и думала: что вообще происходит? Зачем я все это делаю? И это я задумала еще на шесть лет? Учеба. Работа. И аспирантура. Надо же еще подумать про тему. Тему надо выбрать, Таня, что ты разлеглась, вставай давай, алё!

Я медленно начинала понимать, что со мной происходит на самом деле. Все эти наши с Коваленом мотивы — типа «занять себя», чтобы не сходить с ума… ну что, не шесть же лет он будет это кафе продавать. Приедет через пару месяцев. А я развязала новую долгоиграющую историю. Зачем?

А дело было в том, что диплом выкинул меня в совершенно незнакомый мне режим. Выходит, что всю сознательную жизнь я училась. В школе. На филфаке. В Мухе. В институте. Двадцать лет. Я привыкла ходить в заведение, где меня ждут и где я числюсь. Я привыкла покупать в сентябре ледериновые тетрадки и предвкушать, какие я там выведу интересные конспекты. Я привыкла делать учебные работы и получать похвалы. Психология отличницы в какой-то момент приняла болезненный излом: каждая пятерка подтверждала мое право на существование. Вот я не пустодырая, вот я молодец. Вот написала толковую курсовую работу. Все это держало меня на плаву и было как будто залогом того, что диплом принесет какой-то результат. Этакая итоговая главная пятерка, которая дает пропуск в жизнь.

Но все это оказалось фикцией. Потому что «в жизнь», в смысле в профессию, я попала гораздо раньше. Я училась на редактора, но уже давно этим редактором спокойно работала. И диплом не принес мне никаких бонусов. Зарплата у меня от этого не повысилась.

Тогда я заглянула на сайт вакансий. Нет, я не собиралась сбегать от Алисы Александровны. Но я хотела посмотреть, сколько получают мои коллеги, дипломированные специалисты. Штудирование сайта не принесло утешительных открытий: зарплаты предлагались примерно такие же. Значит, тут тупик.

Остановка в однажды затеянном процессе внушала мне ужас. То есть я сейчас спрячу диплом в коробку и буду ходить только на работу. Но ведь нужно же куда-то расти, расти ведь надо, разве нет, э?

Значит, что-то еще. Значит, нужно второе дело. Надо реализовать нереализованные способности. А это, конечно, графика. Занятия в институте будут меня дисциплинировать, и я года за два наработаю себе портфолио. И буду иллюстрировать книжки. Но втянуться во второе высшее ради какого-то «подстегивания» — это тоже, ребята, порядочный бред… Портфолио можно нарисовать и сидя дома.

Алиса смирилась с моей блажью, поздравила с поступлением и примолвила:

— Да, Таня, вы у нас растете… Во все стороны. Скоро вас будет не собрать в кучу!

Меня действительно несло. Я думала: вот, опять-таки, семья и дети. Если бы у меня сейчас были муж и детишки, стала бы я совершать такие лихорадочные движения? Да я бы сидела как хорошая и читала бы вечерами Чуковского вслух. Пекла бы пироги. Была бы при деле. Атак…

Тогда я впервые произнесла это вслух: «Кризис среднего возраста». Открытие это меня потрясло на все сто.

— Кевич! — объявляла я и делала страшные глаза. — Я все поняла: у меня кризис среднего возраста.

— Ну, рановато, по-моему, — сомневался Кевич.

Федя тоже не верил:

— А у меня тогда какого возраста кризис? Предпенсионного уже?

Саша слушала мои вопли с интересом. Но говорила, что нет, она больше учиться не хочет. Можно же вечерами читать книжки и ходить в театр. А зарплата — ну ей хватает зарплаты. Живет же она с родителями…

Вот, думала я, потому что у меня все через жопу в этой жизни, потому я и пытаюсь забить брешь.

Да. Брешь! Вместо мужа и детишек у меня был Ковален, который расположился в Томске, как будто никуда и не уезжал. Я пыталась ждать его спокойно. Но спокойно мне не было.

На плаву меня держали письма.

— Я тебе писать буду! Каждый день! — обещала я на прощание.

А в голове тогда пронеслась лихая мысль: а что, если и впрямь писать каждый день? И я попробовала.

Сначала это были почти дневниковые отчеты: кого я видела, как прошел день на учебе. Потом полились припоминания наших прошлых дней и прочая лирика. Потом неожиданно я вспоминала, к примеру, тетю Риту и катала Ковалену несколько страниц про нее и про то, как она курила на балконе. Всплывали отвлеченные сюжеты… Затем все это оптом запаковывалось в огромный конверт и отправлялось Ковалену по почте до востребования… Ковален изучал, но отвечать не спешил. Отвечал он мне кратко и по телефону.

Писать от руки мне быстро надоело, и я завела в компьютере бесконечный файл, который каждый день получал свое регулярное приращение. Ковалену я отправляла уже распечатки.

Друзья думали, что это чересчур. Иногда бывали такие сцены. Сидим с Кевичем в «Килл Фише». Ближе в двенадцати начинается традиционный перезвон с Аленой. А я как ужаленная подскакиваю и ору:

— Блин! Письмо! Забыла!

Выхватываю из сумки бумагу и пишу репортаж из «Килл Фиша». С диалогами. Конечно, в этом случае мои заметки больше походили на записку, чем на полноценное письмо. Но действо принимало ритуальный характер. Мне казалось, что пока я с ним вот так говорю — существует наша связь. А стоит мне замолчать, нить оборвется. То, что связь выстраивала я в одностороннем порядке, меня не смущало. В конце концов, Ковален там готовит почву для обустройства нашего плацдарма. Ему, наверное, некогда письма-то писать…

В ту пору мы особенно сблизились с Сашей. Мы постоянно выбирались в город, и перед сеансом в кино закатывались в «Чайную ложку», брали всегда дешевый «блин по акции», гоняли чаи и трещали как заведенные про современную литературу.

— Таня, ну когда ты уже прочитаешь Алехина? Найди время! Ты обязательно должна это прочесть!

— Алехина? А Довлатова ты не хочешь наконец осилить? Я не понимаю, как можно жить, не зная Довлатова. Как ты вообще живешь, если ты не читала Довлатова? Да ты мне десять раз спасибо скажешь!

— Он у меня на очереди. Я же уже взяла у тебя первый том. Он пока второй с конца в моей стопке.

Система стопок у Саши была незыблема. Без очереди влезть в стопку было не так-то просто. Но желаний у Саши было столько, что стопки росли, а скорость чтения не увеличилась. Но мне было все равно завидно, и я уже подумывала, что, может, не так-то это и плохо — ходить на работу, а вечер проводить с книгой. Черт его знает, может, все-таки в этом кроется смысл жизни…

Ближе к зиме у нас случилась встреча с одногруппниками. Пришли, конечно, не все. Я, Саша, еще несколько девчонок и… Регина.

Регина с нами не доучилась и отчислилась при загадочных обстоятельствах. Странная красавица, она тоже время от времени «росла во все стороны» и то затевала какой-то бизнес, то выдумывала еще какой-то утопический прожект. Однажды она попросила меня вычитать тексты для сайта, который рекламировал авоськи. Регина эти авоськи продавала. Я стала вычитывать и поразилась, сколько ошибок Регина умудряется наляпать в одном предложении. Учась на редактора. В то же время во всем этом было какое-то наивное очарование, как в картинах примитивистов.

Саша про нее рассказывала, что Регина пришла к нам учиться потому, что однажды написала книгу, но не смогла ее продать. Да, книгу. Да, написала. Я таращила глаза: как Регина может написать книгу, если она предложение согласовать не может толком?

— Ты читала?

— Да.

— И что там? Графомания небось? — предположила я.

— Ну, написано, конечно, неграмотно, — сказала Саша. — Но в этом что-то есть, представь себе.

Встреча одногруппниц заняла маленький зальчик для некурящих в суши-баре. Я думала, что сейчас все расскажут в двух словах о своих планах на жизнь, и мы заскучаем. Общей дружбы у нас так и не сложилось.

Однако у Регины были иные представления о вечере.

— Сейчас я вам все расскажу, девочки.

И она начала спич. Все мы ее давно не видели и, как оказалось, совсем не знали.

Регина поведала, что у нее очень много творческих планов. Вот она собирается открыть музей улитки. Да, можно присылать экспонаты, почему нет? Она полна сил, после того как поправилась. Как, мы не знаем? У нее была белая горячка. Да, самая настоящая. Это началось с корпоративных пятниц. Знаете, офисная работа — и каждую пятницу пивбар, такая традиция. Потом эти пятницы захватили и среды, потом Регина стала уже сама прикупать домой бутылочку-другую. И вот в какой-то момент она поняла, что за ней установлена слежка. Наверное, это происки коллег. Они как-то так устроили, что деревья валились прямо в ее офисное окно. Номера проезжающих автомобилей выдавали ей послания на тему числа зверя… Кончилось это тем, что Регина поняла: ее мама — это не ее мама… Решив это проверить, она отправилась навестить родителей, там-то ее и скрутили, пролечили, и вот она полна сил.

— Но я это все к чему? — подвела итог Регина. — Я ведь пишу новый роман. И я хочу, девочки, чтобы вы его оценили. Я высылаю фрагментами.

— Мы хотим! — завопили мы с Сашей, толкая друг друга под столом.

Остальные сидели раскрыв рты. Регина записала наши электронные адреса. По домам все расползлись совершенно обалдевшие.

История с белой горячкой меня напугала. Регина была моей ровесницей и пила, судя по ее рассказам, даже меньше, чем я иной раз.

— Что думаешь? — спросила я Сашу. — Это, в натуре, белая горячка?

— Мне кажется, — размышляла Саша, — что это вполне могла быть и не белая горячка. А какое-то расстройство… другое… Регина всегда была странноватой, ты замечала?

— Ну не до такой же степени?

— Да это просто фазы разные какой-то болезни, ну реально… Но меня другое больше интересует, Таня! Она пишет роман! И она нам его пришлет! Ты понимаешь? Все вокруг что-то пишут!!!

Саша поговаривала, что вообще неплохо бы было тоже что-то писать. А не только читать. Что вообще многие редакторы на самом деле хотят быть писателями.

— Не знаю, может быть… — сомневалась я. — Какая тут связь? Типа, комплекс неполноценности какой-то редакторский?

На следующее утро я нашла в почте от Саши ее первый рассказ. Про Регину. До этого я уже получала от нее сочинение. Посвящалось оно конечно же Балабанову. Но на рассказ похоже не было. Скорее на мемуары: как Балабанов вошел в ее жизнь. Этапы биографии привязывались к выходу очередного фильма. Жизненные открытия совершались через призму объектива балабановской камеры. Не для широкого круга читателей, так скажем… А тут рассказ, с пылу с жару! Стиль у Саши оказался легкий, юморной. Я добросовестно написала ей отклик, отметив, что фактура хороша, но для сюжета надо что-то посильнее. Жизненный опыт, то-сё, поглубже заглянуть во внутренний мир персонажей… А еще нужен конфликт…

Следом пришло Регинино сочинение. Это был безусловный графоманский поток сознания, и в то же время я не могла не подписаться под Сашиным резюме: «В этом что-то есть». Отклик я писать не решилась.

Мной овладело какое-то беспокойство. Может быть, это проснулся редакторский комплекс? Зависть к товарищам? Вот они не смущаются своими начинаниями и пишут, как бог на душу положит, не дожидаясь, пока в жизни на них навалится какой-то сногсшибательный материал. Это я так думала — нужна же мудрость какая-то. И ответственность. Ну, типа, что-то должно быть, что ты «хочешь сказать людям». Я заметалась по квартире, как курица, собиравшаяся снести яйцо. А я кто такая, чтобы что-то сказать людям? Что я им могу рассказать? Обо всем этом убожестве? О кризисе среднего возраста? Ну с этим, ребята, лучше к психоаналитику. Атам, глядишь, и войдуттвои тексты в учебник по возрастной психологии. Или по наркологии, что еще лучше. «Атеперь прослушайте речь второй больной…»

Это был вечер пятницы, и передо мной маячили выходные. Последние происшествия срослись в какой-то ком и не давали мне спокойно дышать. Что мной владело? Зависть? Ревность? Страх? Ужас своей никчемности и неустроенности? Не умея смотреть правде в глаза, я вышла за пивом. А вернувшись домой, села за очередное письмо Ковалену.

Прошло уже несколько месяцев, а кафе никак не продавалось. Ковален нежил с женой раздельно, а возобновил с ней, как мне казалось, свои партнерские-дружеские отношения. Мне оставалось ждать неведомо чего и силиться получать второе высшее, тогда как вот некоторые товарищи как ни в чем не бывало пишут рассказы и даже романы.

От ужаса я напилась.

Утром написанное Ковалену пришлось стереть. Слишком уж сентиментально и бессвязно выглядело мое послание. Я вяло ходила по квартире и приводила себя в порядок по частям. Душ. Чаёк. Еще немножко поспать… В таком состоянии никакие дела не спорятся, но к вечеру я поняла, что могу читать, и взяла в руки того самого Алехина, которого мне рекламировала Саша.

Так. Что тут у нас? Какой-то молодой и никому не известный…

С первых страниц я была захвачена и не отрывалась от книги, пока не дочитала последнюю страницу. Иногда закатываясь смехом в досаде, что некому мою радость разделить. К ночи я выпрыгнула из похмелья, как морковка из грядки.

Алехин вырос в Кемерове (я в Томске). Учился на филфаке (и я). Уехал поступать во ВГИК (я в Муху). Отчислился (то же самое). С ранних лет закладывал за воротник (сами понимаете). Вся эта шаткая полустуденческая жизнь уложилась в безумно смешную и грустную повесть, которую хотелось открыть и прочесть еще раз с самого начала. И в чем секрет? Талантливый парень. Всего на год младше меня…

Надо поделиться прочитанным с Коваленом, решила я. И раскрыла бесконечный файл. Меня ждала двухсотая страница и сто двадцать первое письмо.

Боже ж мой. Все вокруг что-то пишут. Я бы тоже хотела. А может, это я уже и пишу? Эпистолярный такой роман со вставными новеллами про тетю Риту? Нет, конечно, стиль не тот… отрывки из обрывков… кому это было бы интересно… Но ведь пишу же. Пишу, а не рисую и не пляшу. То есть, выходит, это у меня потребность такая: пи*деть каждый день на несколько страниц. Напи*дела уже на двести. Дневник покинутой женщины.

Да и вообще, если так разобраться, я всегда что-то строчила. В детстве это были истории в картинках. Потом стихи в кружке у Ярославцева. Однажды я решила написать фантастическую повесть про то, как умерший человек просыпается в этаком современном чистилище. Определяют его в палату типа больничной, бежать некуда. И показывают ему запись всей его беспутной жизни. Можно на паузу нажимать, думать, туда-сюда проматывать. И задача в том, что нужно найти ошибку. Пока не найдешь самую главную ошибку, из палаты хода нет. А если найдешь — то прямо с паузой вылетишь назад в прошлое и получишь шанс все поправить. Но нужно было придумать какую-то жизнь, судьбу, значит, человека. И с этим я тогда не справилась… А тетрадка затерялась…

С пятого класса я вела дневник. Сейчас он занимает несколько томов, спрятанных в коробку из-под обуви. Когда Ковален ко мне переехал, я решила, что мы должны окончательно срастись плавниками и раскрыть друг другу все тайны души. Наконец у меня возникла возможность вывернуть все кишки наизнанку. Наверное, я эксгибиционистка. Я предложила Ковалену изучить мою обувную коробку.

Он читал ее неделю, хохоча и приговаривая, что это самый увлекательный нон-фикшн, который ему доводилось держать в руках. Но на тетради, в которой описывалось мое житье с бешеным алкоголиком мужем, Ковалену сделалось Дурно.

— У меня, Танька, ноги подкосились. Пошел на кухню воды выпить — рухнул. Какая-то слабость в ногах… непонятная…

Падая, он разбил стакан, и я еще долго находила по углам осколки, вспоминая об этом случае. Приглядывалась к Ковалену: а ну как это новые какие-то симптомы? Какого-то неведомого еще недомогания? Но нет, больше Ковален не падал, а потом в тетрадках началось про него, и он читал уже с полным удовольствием.

…К черту, решила я. Сто двадцать первого письма не будет. Зачем я все это делаю? Не даю ему о себе забыть? Захочет остаться — останется. Вернется — вернется. В конце концов, на сто двадцать писем я не получила ни одного ответа…

Если заткнуть этот фонтан, то, может быть, поток найдет другой выход?

И я перестала писать письма. Я набухала. Я ворошила в памяти десять последних лет и выхватывала персонажей, о которых хотела рассказать. Теперь-то мне не пришлось бы придумывать человеческие судьбы… Чего стоит одна галерея персонажей, которых я навидалась рядом с Мишей… Да, определенно элементы фантастики тут уже не понадобятся.

На третий день я пришла из института, сбросила сапоги и побежала к ноутбуку. Загружался он медленно, а я уже знала, о чем и о ком я хочу рассказать… Как будто все эти истории уже давно сидели во мне, каждая в своей ячейке, и только ждали, когда я их извлеку на божий свет. Мне только оставалось схватить их за уши или за хвост и вытягивать, вытягивать со скоростью набора на клавиатуре.

Я сидела и строчила, строчила до самого утра, глотая чай и стряхивая пепел, не глядя в пепельницу. Вот сейчас я расскажу. Только не совсем так, как в дневнике. Не совсем так, как в письме. Совсем то есть не так.

Первый текст завершился на седьмой странице. А где-то на третьей меня уже не волновало ничего: ни отъезд Ковалена, ни второе высшее, ни аспирантура, ни вопросы деторождения, ни зависть к ровесникам, ни зарплата коллег, ни кризис среднего возраста.

Окончив рассказ, я отправила его Саше. Легла спать. Спать не получалось вовсе. При этом волновало только одно: если я не высплюсь, то как буду завтра писать следующий?

В шестом часу утра я наконец уснула, укрытая таким счастьем, которого никогда до этого не знала.

На следующее утро Саша вопила мне в трубку:

— Таня! Мне понравилось всё! И то, как написано, и то, про что! Ты должна писать! Немедленно! Чтобы завтра прислала мне еще один рассказ. Я жду!

— А ты? — Я была взбудоражена. — Ты тоже давай! Шли!

— Да! Я уже второй заканчиваю.

Две недели нас занимала эта лихорадка. Мы забрасывали друг друга рассказами и взахлеб обсуждали все это дело. Я каждый день приходила домой, так же сбрасывала сапоги, летела к ноутбуку. Пока он загружался, я скидывала пальто, выхватывала из холодильника какой-то кусок и заглатывала его. Если готовых кусков не находилось, я довольствовалась чаем: готовить было некогда. Пять кружек чая за ночь. Шесть кружек. Семь кружек. К пяти утра был готов очередной рассказ, и также я укладывала себя спать — и спать не могла. Вот же, вот еще такую деталь нужно было внести, как же я забыла. Порой вскакивала и вносила, что-то перекраивала.

Подниматься утром было тяжело. Работать стало тоже непросто. Сидя в офисе за монитором, я мысленно составляла Саше рецензии на ее тексты. И думала о своих. Вот вырисовывается цикл. Что я буду с этим делать? Какой еще истории не хватает?.. «Вы можете делать что-то одно, — вспоминались мне слова Алисы Александровны. — Вы не такой человек…» И здесь было сложно поспорить. Иногда, если Арсения не было в офисе, я ложилась спать в офисе на коротком диванчике. На часок. Потому что в сон клонило неумолимо и постоянно.

На занятия в институт я ходить перестала, а на носу была сессия и первый просмотр. Я понимала, точнее, видела как будто со стороны, что история с Мухой повторяется, что сейчас я не сдам сессию и отчислюсь. И никогда не стану книжным графиком. Но мне было уже все равно, потому что в это время во мне бухнул следующий рассказ. И я собиралась выпустить его наружу.

В это время, когда я покачивалась на волнах эйфории, мне позвонил Ковален и сказал, что Ангелине наконец поставили диагноз. Ходила она все хуже, ее мучили адские боли, временное облегчение приносили обезболивающие инъекции. Но до той поры никто не мог ясно определить, в чем же дело. А теперь вот узнали. Это оказался некроз тазобедренного сустава.

По одномутолько звучанию можно было догадаться, что это что-то страшное.

— Что это?

— Это не рак, — сказал Ковален, — а отмирание тканей. Сустава и кости.

— Как это лечится?

— Да никак это не лечится. Больные мучаются, пока не решатся на операцию. А кто решится — тому отрезают кусок кости там и там. Вставляют искусственный сустав. Благополучный исход — в пятидесяти процентах случаев.

— Она будет оперироваться?..

— Не хочет! Боится! Читает все эти форумы в Интернете. Атам всякая жуткая статистика. Брррр… — Ковалена передернуло. — Нуты представляешь, какая эта нагрузка? Да еще в таком возрасте…

После всего этого говорить о наших делах мне показалось уже неактуальным. Вот Ковален покинул жену. Виноват. Он покинул пожилую жену, не дав ей шанса создать новую семью. Дважды виноват. Покинул внезапно заболевшую жену. Трижды виновен. Сейчас он покинет смертельно больную жену? Это будет — четырежды. И я, как привязанная, также намотала на себя все эти обороты. Может быть, четырежды — это уже чересчур? Пропуск в ад мне уже давно выписан. И утешает только то, что туда мы отправимся вместе с Коваленом. Но нет, кто же нам доставит такое удовольствие… Все это, конечно, фигуры речи.

Это был мрачный вечер. Во мне зияла какая-то гулкая пустота, целое футбольное поле одиночества. Без игроков, без мяча и без судьи. Я позвонила Кевичу:

— Кевич, знаешь что? Ангелине диагноз поставили.

— Что там? — отозвалась она.

— Некроз тазобедренного сустава.

— Хреновая штука. И что теперь?

— Теперь… — Слова приходилось прямо выдавливать из себя. — Для меня это точно означает, что Ковален не вернется. Ясно. Но это все как-то даже неуместно говорить… и о себе думать. Видишь, там какая трагедия. До чего мы ее довели.

— Погоди. Что значит — вы? — переспросил Кевич.

— Ну ведь это с ней случилось, когда Ковален уехать собрался…

— Дорогая моя. Некроз не может развиться за полчаса. Это годы нужны как минимум. Вы, может быть, это ускорили. А вообще, Тань, люди все болеют, особенно в возрасте. У кого что. Я двух теток знаю с таким же некрозом. И ты знаешь, живут. Ходят. Да, болеют, да, не то качество жизни… Но извини меня…

Я все равно чувствовала себя придавленной каменной плитой. Ночью, когда я ворочалась, когда уже поливочная машина обогнула угол Лоцманской и дала знать о приближении утра, я подумала… Что это и есть последнее Ангелинино средство. «Для кого мы болеем?» — спрашивал Фрейд. Ее подсознание могло выбрать эти страшные муки и запустить механизм саморазрушения. Когда-то давно, раньше, может, когда мы с Коваленом резвились в офисе. Может, тогда пошла первая стадия. Когда мы отдыхали в Комарове, была готова вторая. Когда она чувствовала странность тона своего мужа в телефонной трубке. Когда гнала от себя мысли, что там, в Питере, есть какая-то пассия. А когда все мысли нагнали ее и подтвердились, тогда и произошел взрыв. Подсознание выбросило команду. И процессы ускорились. Он может оставить жену. Может оставить пожилую жену. Но смертельно больную — не оставит.

29:66 Будь здоров

Мы идем с Федькой на Сенной рынок. Мой несчастный товарищ уже выписался из больницы и теперь ходит дважды в неделю на этот зловещий диализ. Вместо почек его кровь очищает аппарат. Федька не плачет, исправно посещает процедуры, как если бы ходил на какой-нибудь электрофорез… Оформляет инвалидность, буднично отсиживает очереди, как будто речь идет о каких-то житейских справках или продлении текущих документов… Ходит и на работу, но с ужасом начинает понимать, что скоро ее придется оставить.

— С работы приезжаю — и уже никакой… Сил вообще нет, хочется лечь и лежать. В глазах темнеет. А я пока болел, там уже вместо меня чухана какого-то молодого взяли… А я как будто не при делах такой пришел.

«Человек ко всему привыкает». Я все это слушаю и думаю: да я бы не вынесла, нет, ударилась бы в истерику. Как это так жить, когда впереди маячит полный развал? И этого не отменить! А ведь если бы выпало такое мне, так же бы исправно ходила куда положено и продолжала бы жизнь… другого качества. Когда выбирать не приходится, будешь рад и этому. В конце концов, муки не беспрерывны. Идем вот на Сенной рынок, как будто ничего и не изменилось.

Мне порой кажется, что мы с Федькой друг другу уже стали какими-то полуродственниками или кумовьями. Наверное, из-за того, что у нас нет собственных семей. Хотя у Феди есть братья-оболтусы. Это у меня — ни одного домочадца…

Поход на рынок — это одна из «семейных» традиций, как и кура гриль. Приятно знать, что, как бы там ни было, в воскресенье мы встретимся на Египетском мосту, Федька, как всегда, опоздает, я его, как всегда, пожурю, а потом мы по Фонтанке в бодром темпе двинем на Сенную. Хотя теперь Федя просит меня:

— Погоди, не беги. Давай помедленнее.

Мы идем помедленнее, рассматривая дома и дворы.

Сенной рынок достоин отдельной поэмы. Или полотна жанрового живописца. Он спрятан за фасадами, попасть на него можно стрех подступов: ворота на Московском, ворота на Фонтанке и сквозной ход через торговый центр. Говорят, что рынок держат азербайджанцы. Я не умею различать по лицам национальности, но Федька говорит, что продавцы — азербайджанцы, узбеки и таджики.

Мы проходим через рыночный павильон — что вы, что вы, тут же аренда дороже, тут цены выше! — показываемся в узком переулочке с торговыми рядами слева и справа. Здесь и находится мечта экономных хозяек, пенсионеров с тележками, а также нищебродов всех мастей.

Десять рублей килограмм! Эти слова ласкают слух и дают уверенность в завтрашнем дне. Пока жив Сенной рынок, я никогда не умру с голоду. Потому что десять рублей килограмм — это яблоки, огурцы, помидоры, кабачки, баклажаны, капуста… После этих табличек, накорябанныхна картонках, цены в любом супермаркете неизбежно родят бунт и чувство противоречия. То, что на Сенном стоит десять, в супермаркете вы найдете за шестьдесят, восемьдесят или сто. И даже за сто двадцать.

Такая фантастика объясняется просто. Во-первых, то, что вас могут обвесить, — это даже не обсуждается, просто забудьте эту формулировку дома, если вы собрались на Сенной. Здесь это не котируется, и пожаловаться вам будет некому. Во-вторых, в пакет вам могут напихать откровенного тухляка, который будет очень сильно отличаться оттех фруктов, что вы видите на лотке.

Вы думаете, что эти продавцы — это такие простые ребята из узбекских деревень? О нет, это тонкие психологи и опытные манипуляторы.

Торговые ряды — вереница железных каркасов. На каждом растет гора овощей, фруктов, зелени и грибов. Гора увенчивается или смуглым парнягой, или приземистой теткой в платке. Продавец — это царь горы, ты приходишь к нему и толчешься внизу, у подножия, жмешься в очереди. Это первое правило, которое задают азербайджанские психологи. Он высоко, а ты внизу, и из твоих реплик он вычленит только то, что годится для дела: «Два кило», «Три помидора», — после этого разговор окончен. Если вы развяжете черный пакет и начнете вопрошать: «Ой, ну что вы мне такие плохонькие-то наложили?», уверяю вас, что такие реплики до вершины горы просто не долетят, они потонут в толпе соотечественников, вы можете излить свою тоску соседу по очереди, но не царю. Потому что в пакет заглядывать не принято. Непроницаемый черный пакет-это второе правило Сенного рынка. Если вы станете в нем рыться и высказывать свое недовольство, вас наверняка заметят краем глаза и в следующий раз набросают вам уже самой отборной тухлятины.

Атак — как повезет. Нам последнее время везет. Помидоры отличные… Правила нас устраивают.

— Дарё-о-ожку, дарё-о-ожку. — Грузчик раздвигает ряды покупателей огромной телегой, куда продавцы мечут прямо через наши головы пустые ящики и совсем уже неликвидный товар.

Мы быстро затариваемся стандартным набором.

— Будьте добры, килограмм огурцов. — Я вежлива и четка.

Мямлить нельзя, иначе вступит третье правило:

— Девущка, кра-а-асавица, бери два, за полцены!

— Один килограмм, — чеканю я. — Нести тяжело!

— А-э! Давай провожу-донесу, говори адрес!

Это все тоже мне давно известно, я улыбаюсь и получаю свой добытый килограмм.

— Ну почему у меня никто не спрашивает адрес? — скулит мне на ухо Федька.

— Так ты давай тоже, пожалуйся, авось кто и подмогнет…

Федьке нравятся все эти фактурные парни. Они ему, наверное, напоминают его Мудозвона.

На обратной дороге Федька вырывает у меня из рук авоськи и говорит:

— Давай я, я донесу!

— Отстань! Я сама, сама!

Вот еще, буду его, болезного, нагружать. Но это тоже такой ритуал: он попредлагает — я поотказываюсь, и каждый останется при своей ноше.

— Давай лучше зайдем ко мне, я тебе хочу коваленские шмотки предложить.

Я долго думала, что мне с ними делать, с этими вещами. Сначала они хранились, как и прежде, на отведенных им местах. Но постепенно это стало меня угнетать. Что-то вроде того, как покойникам ставят за обедом пустой прибор. Если я налаживаю новую обезковалененную жизнь, то нужно ликвидировать все напоминания. С подоконника вещи поползли в шкафы, на полки, но все равно две матерчатые «колбасы» с его одеждой так и маячат в коридоре и пропитываются постепенно затхлостью Пряжки. Выкинуть я их не могла. Отправить Ковалену? Опять в этих огромных почтовых коробках?.. Я решила отдать Федьке и братьям. Вдруг что-нибудь подойдет.

Федька сбрасывает рюкзак в коридоре и усаживается на диван:

— Давай тащи, что там у тебя осталось.

С полок выпархивают куртки, галстуки, штаны и футболки, футболки, футболки… Федька отбирает себе кучку. Несильно меня разгрузил…

Примеряет куртку. Сердце мое сжимается: как будто Ковален стоит. Как будто я могу сейчас нырнуть ему под мышку… Но нет, что я горожу, стоп, прекратить немедленно!

— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой, — говорю я. Куртка велика. Слегка болтается на похудевшем Федьке. — Тебе хорошо, Федьк.

— Правда? Кажись, большевата.

— Да нет, — отмахиваюсь я и иду на кухню за чаем. — В самый раз.

— Мне много не наливай, — просит Федя, — налей в маленькую кружечку.

Блин, даже такие простые удовольствия, как чаепитие, и то недоступны…

— А я, знаешь, Танька, я не выдержал и написал Мудозвону, — говорит Федька.

— А где он вообще, Мудозвон-то?

— На родину уехал. Болтался-болтался, то у одних поживет, то у других, в итоге все его послали, ну и уехал.

— А его-то здоровье как?

— Да тоже что-то уже должно быть, наверное. Я ему говорил, что надо на учет встать, — ему все пофигу, ехала-болела… — Федька пожимает плечами: что с него взять, с Мудозвона? Безответственный тип.

— И что ты ему написал?

Федька достает свой очередной гаджет, находит в почте письмо и протягивает мне. Я читаю.

Федька пишет, что зарекался писать, но вот не выдержал и сломался и пишет. Потому что до сих пор не может его забыть, не может забыть объятий у гостиницы «Советская». Потому что не может ни с кем наладить отношений. Мается. Всех сранивает с ним. Что, как говорят, всё должно пройти после половины того срока, который расставшиеся провели вместе. Прошел год, осталось меньше трех. Надо радоваться? Не получается. Да и будут ли впереди еще три года? Жизнь сломана, он инвалид второй группы, обуза для братьев — и все это благодаря Мудозвону. Конечно, он понимает, что Мудозвон не специально… но тем не менее все так. И тем не менее Федьке его, Мудозвона, не хватает.

— И что он ответил? — говорю я.

— Ничего.

— Потрясающе, Федя. Да что он за человек вообще? Сам тебя заразил, сам свалил, ты ему такие письма катаешь трогательные — а он хоть бы хны?

— А чё ты хотела? — Федя как будто и не удивлен.

— Нуты даешь, Федь…

Я не нахожу слов, чтобы выразить возмущение. Разглядываю Федькино лицо. Ищу следы ненависти или жажды мести. Но их не видно. С тех пор как Федя заболел, он стал как будто спокойнее. Казалось бы, все должно быть наоборот — все должно накрыться отчаянием, каждая неудача и каждая травма должна отдаваться троекратно. Но, может быть, когда вот так — тогда человек начинает «экономить силы»? И бережет себя от потрясений? То есть потрясения случаются, но человек не потрясается, потому что у него есть задачи поважнее: лечь спать вовремя, завтрак-обед-ужин приготовить диетический, на процедуры не опоздать…

— Слушай, — говорю, — тебе надо его забыть. Он тебя это… недостоин, короче, я вообще не понимаю…

— Да я уже год пытаюсь — забыть. Ничё не получается. У меня уже точно ничего не будет.

— Можно подумать, он такой несравненный. Да ты его лучше в сто пятьдесят тысяч раз!

— Я тоже не подарок… Сравненный, не сравненный…

— Ты что, вообще на него не злишься?

— Нет.

Мы молчим и думаем каждый о своем. Федька, наверное, вспоминает какие-то моменты, которые не отпускают. Объятия у гостиницы «Советская». Спонтанные ночные встречи. Ну и какой-нибудь интим, суть которого мне вообразить сложно.

Я думаю про то, что еще у кого возможно. Ну почему Федька решил, что у него «ничего не будет»? Он зарегистрирован на сайте ВИЧ-положительных, может же оттуда прилететь какое-нибудь счастье? Или нет? Перестанет же он когда-нибудь сравнивать?.. А я? А я-то тоже всех сравниваю. И однозначно все проигрывают Ковалену. Может, я кого-нибудь и отыщу, но так и кажется, что всю жизнь буду думать про своего спутника всю эту ерунду — что и целуется он не так… и так далее… и книжки не такие читает… и не понимает меня так, как…

Сколько там, Федька говорит, нужно отмахать после расставания? Половину срока? А если я знакома с Коваленом шестнадцать лет? Это, значит, я оклемаюсь через восемь? И мне тогда будет тридцать семь? И кого я себе тогда найду, в тридцать семь? Тут в двадцать девять ни черта не получается, а еще восемь лет пить, курить и толстеть — и точно уже вид у меня будет неликвидный. На ярмарке невест шансы у меня будут невысоки…

Но должна же кривая вывезти. Влюбится Федька, и мне кто-нибудь приглянется…

— Нет, мне все это не нравится, — начинаю я. — Ну воть смотри, по логике: ну пусть у тебя была такая любовь к треклятому этому Мудозвону. Но это же значит, что ты способен на настоящие чувства. Значит, сможешь их испытать еще раз.

— А с какой стати? — спорит Федя. — Хоршенького помаленьку. Было — и было. Есть что вспомнить. Всё. Хватит.

Хватит? Да как же так? А может, и правда — было, и спасибо хоть за это? Может, больше не положено? В конце концов, с чего я взяла, что разгадала логику мироздания? Откуда вообще знать, что меня ждет и как все устроено? Может, по такой логике, а может, по сякой, а может, и вовсе без логики — вот что больше всего похоже на правду.

— Ладно, — говорю, — поживем — увидим. А чего там братья твои?

— Да вроде работают оба. Средний сказал, что если меня с работы уволят, то… короче, говорит мне, чтобы я вообще не работал. Дома сидел. А он, типа, прокормит меня. Но я так не могу…

— Фух, слава богу, все-таки не такие уж они у тебя и…

— Не-не, на работу оба ходят. Но только все равно бесит: прихожу домой — оба в компы уперлись и сидят: один анимэ какое-то дебильное смотрит, второй в игрушки играет. Тык, мык… Я им говорю: вы когда с девками собираетесь знакомиться? А они: э… э… Они так всю жись хотят просидеть?

— А что у них с девками?

— Да ничего. Никого не видел. Средний еще куда-то ходит, а Младший…

— Ладно, слушай, не переживай. Найдут себе подружек. И ты найдешь. Все найдем.

— Axa… Как только — так сразу. Ну все, подруга, устал я, пойду до дому…

Федька еще какое-то время вертится около зеркала в Коваленкиной куртке:

— Но качество, конечно, хорошее. В такой и в Финляндию не стыдно поехать.

— А что, в Финляндию всё едем?

— Едем-едем, — смеется Федька из куртки. — На выходные-то я могу.

Теперь он привязан к своему аппарату и надолго отлучиться не может…

— Ну и все тогда. Как за визой соберешься, сигнализируй.

— Лады.

— Давай, давай, пока.

Я закрываю за Федькой дверь. Будь здоров, Федя.

28:65 Гигатонна в тротиловом эквиваленте

На новогодние праздники я полетела в Томск. Вести от Ковалена становились все более прерывистыми и непонятными. Ангелина болела. Я чувствовала себя подвешенной в пространстве. Не мужняя жена, не брошенная любовница, не невеста. Сказал бы уж, если передумал ехать. Сказал бы, с тоской думала я. А если не может, я тогда сама скажу.

Я подумала, что стоит мне посмотреть ему в глаза — и сразу все станет понятно. Не надо будет никаких там лишних слов. Но было страшно: вдруг и впрямь уже никаких слов не понадобится? В любом случае лучше узнать об этом поскорее.

Мороз тогда был необычайный, ребята. Мама, как в детстве, одела меня в несколько слоев колготок, и в таком неромантичном виде я отправились на встречу.

Ковален ждал меня на остановке неподалеку от своего дома.

— Ну здравствуй, Танечка.

— Ну привет, Алексей Николаич.

Мы сели в маршрутку и куда-то поехали. Я рассматривала Ковалена сбоку. Чужой, стучало в голове, совсем чужой, отвык от меня, и я от него отвыкла. Не знает. Не знает, что делать, очевидно. Нету него никакого решения — здесь ли оставаться или возвращаться ко мне.

— Куда едем-то? — спросила я. В голосе моем прозвучала издевка. Боже, подумала, неужели у нас случится какое-нибудь безобразное выяснение отношений? С оскорблениями и предъявлениями претензий? Как у всех?

— Да мне в гараж зайти надо. Давай там и поговорим… там теплее, чем на улице. Ненамного, правда…

— В гараж? — еще ядовитее переспросила я.

Гараж у нас двоих ассоциировался, конечно, с нашим первым сексом на заднем сиденье автомобиля. Ну что ж, может, там же случится и последний.

— Да не буду я стобой ничего делать, не беспокойся… — Ковален уловил мой скепсис и уже начал защищаться.

— А чё это ты ничего не будешь делать со мной? Интересные дела!.. — возмутилась я.

Мы расхохотались. И сразу почувствовали себя сообщниками, как прежде. Ледок между нами быстро подтаивал, несмотря на сибирский мороз.

Да, в гараже было ненамного теплее, чем на улице.

— У меня тут замок сломался. Вызвал мастера… Сейчас подойти должен. Давай пока в машине посидим.

Лязгнула металлическая дверь. Мы шагнули из общего гаражного подвала в коваленковский отсек. Полки с какими-то деталями, запчасти… Машина — в чехле. Ей, видать, тоже было зябко при такой температуре. Мы сели на заднее сиденье, рядом, как два истукана. Нас сковывали дубленки, шарфы, шапки и комплект колготок.

Ковален положил на мою коленку ладонь и погладил. Но даже сквозь эту толщу я почувствовала его тепло и волнение.

Через минуту мы уже целовались. Я не могла оторваться, как голодная, мне казалось, что это можно делать бесконечно. И вообще. Как я без этого жила все эти месяцы? Немыслимо.

Ковален скинул с себя зимнюю одежду, остался в свитере и понемногу стаскивал с меня мои шкурки. Колготки ему снять не удалось, и он стянул их до колен, оставив меня в этом нелепом полуголом виде.

Завозился с ремнем. Открыл дверцу, вышел, развернул меня к себе задом. Попросил:

— Ну встань на четвереньки, ну пожалуйста…

Я послушно встала. Кофта моя была задрана вверх, оголяя грудь, колготки связывали ноги на уровне колен. Ковален стиснул мои бедра и вошел в меня, пристроившись сзади.

Сцена эта была, вероятно, очень комична. Я находилась в салоне. Ковален снаружи. Мы полуодеты, мы в обуви, обнаженные части тела холодит морозец. Стены гаража покрыты инеем. Окна машины постепенно запотевали изнутри…

Вообще-то я эту позу ненавижу. Не потому, что она неприличная какая-то или грязная. Грязное и неприличное на самом-то деле возбуждает, и теоретически мне этой позе предъявить нечего. Нет основания от нее отказываться.

Но когда я вот так стою на четвереньках, а Ковален старается надо мной где-то сзади… Во-первых, я совсем не чувствую с ним контакта. Я не могу к нему прижаться. Во-вторых, от коваленковских толчков все мое тело сотрясается, как холодец. Ходит ходуном. Подпрыгивает грудь. Трясется живот. Член входит глубоко, упирается… в матку, наверное, что там находится, на донышке? И все эти органы подпрыгивают тоже. Матка подпрыгивает куда-то к желудку, желудок куда-то к горлу. Такое у меня ощущение от этой ситуации. Я чувствую себя глупо. Некрасиво. Мне никогда не доводилось возбудиться в таком положении.

То есть все это было дважды комично: смешная неромантичная поза и нелепость сцены на морозе, в автомобиле, в ожидании какого-то мастера, который должен прийти чинить замок.

Не знаю, как вы, а я убеждена, что смех и секс практически несовместимы. Секс — это серьезное дело. Я не шучу. Это серьезное, даже драматическое какое-то действие, сакральное, страдательное. В постели не должно быть места смеху. Есть место за ее пределами. Я понимаю, что есть анекдоты о сексе и всякие смешные житейские истории на эту тему. Но шутить между поцелуями я не умею. Пошутить можно потом, когда эта буря уляжется…

И конечно, смехотворность сцены должна была меня выбить из колеи. Однако произошло все с точностью наоборот. Вдруг меня обуяло такое дикое вожделение, что я бы довела начатое до конца, даже если бы мастер явился бы и застукал нас. Мне было все равно. Кровь пульсировала где-то между ног, и сладость заливала всю промежность и даже, кажется, ниже, уходя куда-то в колени.

— Леш, я хочу по-другому, иди сюда ко мне.

Ковален залез в салон, сел, хлопнул дверцей. Я стянула наконец проклятые колготки и села на Коваленку верхом. Член у него стоял так уверенно, что, казалось, готов был простоять до ночи, до утра, до любого срока, который мне понадобится, чтобы насытиться.

И я поехала. Скользя половыми губами по мужскому паху. Надетая на мужское тело, насаженная на него, вся подставленная под его бесстыжие ласки. И немедленно из меня стали вылетать краткие стоны, я помню, что успела подумать: как в порнографическом фильме, там тетки стонать начинают сразу с порога, мне всегда казалось, что это ненатурально, неестественно, так не бывает. А вот оказывается, что бывает. Мне показалось, что оргазм уже начался, из-за такта, исподволь, но уже происходит, просто он будет долог.

Мне за спину опустился мой сексуальный демон. Не пугайтесь, он, конечно, персонаж вымышленный и живет исключительно в моем воображении. Но за годы моих фантазий он как-то персонифицировался, и я не могу не признать, что это уже лицо такое конкретное. Мой демон не имеет имени. И он не вступает со мной в связь, как какой-нибудь Боб с Лорой Палмер. Но он всегда — свидетелем и порою мной руководит.

Он, конечно, господин немолодой. И чрезвычайно развратный, низкий до животности и похотливый. Не знаю, может быть, он мастурбирует, пока я совокупляюсь с реальным мужчиной. Он меня толкает в мужские объятия. Он как бы всегда присутствует и диктует мне, что я должна делать. И я, конечно, не смею отказываться. Я подчиняюсь. Отдавая эти приказания, он использует самые грязные слова, от которых у меня между ног сразу начинается пожар. Я превращаюсь в топку, и оттяги все во мне начинает гудеть, как в печной трубе…

Такие классические слова, как «х*й», «пи*да» и «е*аться» почему-то никогда не могли меня возбудить. Мне даже кажется, что это такие имена-обереги. Как в древности человеку давали два имени — настоящее и имя-оберег. Оберег прикрывал настоящее. Защищал его от сглаза. Скрывал сущность.

«Х*й» и «пи*да» прикрывают истинную природу интимных мест. Такая огласовка защищает говорящего оттого, чтобы он не к месту не возбудился. Да ведь вся эта лексика еще и бранная вдобавок. Ей ругаются. И уж, наверное, если тебя на улице обложат трехэтажным матом, от этого ты не обкончаешься.

Мой демон использует совсем другие слова.

…И вот я уже ощущаю его присутствие. «Покажи ему… покажи ему… — шепчет он, и я подставляю Коваленке грудь. — Так, так, хорошая девочка…»

Я вцепилась в обшивку сиденья и продолжала движение по моей сладкой дороге. Демон подпирал меня сзади, не давая уклониться от бесстыдства, не давая избегнуть этого. Макушкой я упиралась в потолок салона. Вверху потолок, сзади демон, впереди Ковален, внизу его член двигается во мне. Мне некуда деться, я зажата, как тисками, я сдавлена, схвачена, и я никак не могу спастись от того, что надо мной совершается совершается, совершается…

Между ног только эпицентр, но оргазм охватывает все тело, ощущение такое, что я сейчас не вынесу этой муки, умру, конечно, умру, чудовищный спазм напрягает мое нутро и подбрасывает куда-то вперед.

А дальнейшего я не помню.

Это было как в кино, когда в кадре происходит какая-то катастрофа и начинается такая замедленная съемка. И звук или вовсе отключается, или меняется на какую-нибудь траурную музыку. Актеры кричат, но мы не слышим, а только видим этот крик.

Из меня вырвался какой-то жуткий вой, протяжный, зигзагами, он выходил какими-то порциями, этапами, по частям, выходил и выходил, пока не вышел весь. А я в это время находилась в каких-то иных мирах и галактиках, да, собственно, меня как будто вообще не было, потому что я на какие-то секунды перестала думать… Не осталось ни мысли, ни памяти, ни фиксирования, молчит внутренний комментатор, мое тело бьется как будто в муках, в каких-то конвульсиях, и его хозяйка этот процесс совсем не контролирует.

…Когда я очнулась, Ковален прошептал:

— Что жты так ор-решь… — В его голосе звучало уважение высшего порядка. Видимо, вой произвел на него впечатление, и к этому примешивалась гордость оттого, что это вот именно он извлек из такой маленькой девочки такой силы крики.

Но это, кажется, только начало. Там, внутри, по-прежнему ждет меня член, и мы оба готовы повторить вылет в иные миры.

— Давай еще разок, Ковален? Там, на донышке, еще что-то осталось…

Второй и третий дикий ор заканчиваются слезами. Влагалище еще сжимает член последними сокращениями, а меня сотрясает уже другая судорога, и я начинаю тоненько, жалко выплакивать свое напряжение. Может быть, эта реакция истерическая. Такое вот бывает от сильного смеха. Но в моем понимании слезы после оргазма — это как последние его аккорды, это ручеек после потока, последние капли, последняя струйка расслабления.

И я расслаблена, о да. Я чувствую, как снимаются все зажимы, как покой охватывает каждую мою мышцу. Мне кажется, что у меня разглаживаются мельчайшие морщинки.

— Ну, Танька, я думаю, теперь на донышке уже пусто…

Откуда-то из груди вырастает щемящее чувство признательности. К нему, Ковалену, который дал мне все это. Демон уже улетел, и я обвиваю Ковалена руками, от прошедшего напряжения они дрожат. Впрочем, ноги дрожат тоже. Кровь пульсирует в промежности, в пояснице, в ногах. Вот теперь бы я могла уснуть и проспала бы часов двенадцать. И проснулась бы помолодевшая лет на пять. Так мне кажется.

Я чувствую любовь, чуть ли не осязаю ее. Это одна на двоих любовь, общая, только Ковален по ту ее строну, а я по эту. Я чувствую, что Ковален любит меня.

Я чувствую, что Бог любит меня.

Что мне отпустили все грехи. Что я невинна.

С небес на землю нас вернул звонок телефона.

— Да-да, сейчас открою, — ответил Ковален, натянул брюки и поспешил встречать мастера.

— Сиди тут, как будто тебя нет, — бросил он на ходу.

Фарс, думала я, настоящий фарс. Сидение в шкафу какое-то! После такого праздника жизни унизительные прятки на заднем сиденье автомобиля. Но в моей крови, видимо, носилось столько эндорфинов, что этот эффект не перебили бы и тридцать мастеров, чинящих тридцать дверей.

Мастер и Ковален толклись на пороге, а я легла на сиденье и укрылась дубленкой. Может, я и в самом деле усну? Но не тут-то было. Очень скоро засверкала сварка и затрещали какие-то дрели, какие-то инструменты. Кроме того, я быстро остывала, дубленку я уже надела на себя, натянула перчатки, повязала шарф — и все равно мерзла. Лежать было неудобно. И пугала мысль, что скоро я захочу в туалет и не смогу отсюда выбраться. Какой бред.

Мне показалось, что прошло очень много времени. Мастер замок не чинил, а ставил, по ходу дела, новый. И если ему понадобится что-то внутри гаража?..

Я уже ощутимо хотела в туалет и не знала, что предпринять. На всякий случай присмотрела себе ведро. Но, пожалуй, это сложное мероприятие, и я произведу много шума.

Можно написать эсэмэску:

«Выпусти меня отсюда!!!»

Но из-за всего этого бурления и сверления Ковален, конечно, не слышал звука мобильника.

У меня уже наворачивались слезы досады и обиды, когда звуки наконец стихли и мастер ушел. Ковален заглянул в салон:

— Жива?

— Дурдом! Я в туалет хочу!

— Ну пойдем, пойдем отсюда… Не сердись…

На улице ко мне вернулось прежнее расположение духа.

— Ковален… Мне так хорошо…

Я подпрыгивала на ходу.

— Еще бы, — хмыкнул Ковален. — Ты та-а-ак орала… Я думал, перекрытия рухнут… А лицо у тебя было, знаешь, как у Софьи Ковалевской!

— Слушай, Ковален, а почему люди вообще во время оргазма кричат, а? Чем это физически объясняется?

— Да не все вообще-то кричат.

— Как так?

— Ну как? Некоторые женщины так: ох! и все — вроде уже и кончила.

— Не может быть.

Попрощались мы как-то спешно. Увидеть его еще раз в эти дни мне не удалось. Я улетела в Питер, не расставив никаких точек ни над какими «i» и никак не выяснив отношения. Выяснив только то, что во время оргазма я ору, как ишак.

Ангелина в то время продолжала почитывать сообщения мужа и его переписку, может быть, для профилактики… «Выпусти меня отсюда» она расценила как мой отказ, эдакий метафорический — мол, отпусти меня от себя. «Видишь, даже она уже одумалась!» — доказывала она вечером Ковалену.

Однако недели через две Ковален взял очередной билет до Питера. Потом он мне говорил, что, если бы не этот крик в машине, он бы уже не решился на свое третье путешествие.

29:66 Нормальная Саша

Нет, все-таки Саша, что ни говори, самая нормальная из моего окружения. Я прямо-таки чувствую ее оздоровительное влияние. Надравшись с Кевичем или с Федей, я еще дня два или три хожу пришибленная. Меня мучает чувство вины, меня терзают какие-то смутные предчувствия. Что вот сейчас случится что-то очень скверное, прямо-таки катастрофическое. Вот-вот кто-то постучится в дом и принесет ужасное известие. Хотя и так уже хватает всяких ужасных событий. Стало быть, это расширенное действие похмельной шугани. Результаттоксикации мозга. Отставить! Спокойно.

После встреч с Сашей я всегда ощущаю, что я не так уж и плоха и мир не так безобразен. Что не такое уж я чудовище. Если такая невинная Саша не отворачивается от меня и периодически восклицает:

— Таня! Я так тебя люблю. Прямо-таки почти как Балабанова!

Я отбрыкиваюсь и ржу, а сама думаю, что после смерти Балабанова ее внимание и впрямь перевесило в мою сторону. Я даже проконсультировалась у Кевича, не является ли это признаками нетрадиционной какой-нибудь девичьей влюбленности.

— Она мне говорит, что любит меня, как Балабанова!

— Да нет, Татьяныч, не бзди. Это просто такая Саша. Ничем таким тут не пахнет, не боись. Просто она утебя восторженная.

Сегодня я еду к Саше помогать ей «сторожить дом». Родители уехали куда-то под Москву к родне. Саша не может отлучаться из дома: папа не велит. Только на работу. С работы — сразу домой.

Я проделываю путь от автобуса до Саши. Холодает, пасмурное небо гонит скорее в тепло.

Лай Топы и Сашины объятия.

— Таня! Ну как же я рада тебя видеть!

— Я тоже, Саша, я тоже.

— Я так волновалась. Я уже чувствую какой-то дискомфорт, когда не слышу тебя и не вижу целый день…

— Саша! Саша!

Я по-настоящему рада, а еще мне в диковинку гостить у Саши в отсутствие родителей. Я чувствую небывалую раскованность и совсем не думаю, куда мне деть руки или ноги. Я скольжу по гладкому полу носками, как на коньках, отдираю от холодильника магниты и рассматриваю их. Говорю громко и совсем не слежу за тем, что говорить можно, а чего нет.

В доме непривычная тишина. Топа задремал у порога. Саша накрывает на стол и поит меня чаем. Сейчас я неизбежно обожрусь…

Наше несчастье в том, что мы не можем молчать ни секунды (ведь столько нужно рассказать), поэтому всегда говорим с набитыми ртами. Если я начинаю первой, то в какой-то момент еда начинает мне мешать, да и вообще, что мы за культурные люди, если говорим с куском во рту, это никуда не годится. Я вожделенно гляжу на котлету и выпаливаю пересказ последних событий. Саша жует и слушает. Пока я базарю, ее тарелка пустеет.

— Ну вот, — берусь я за котлету, — больше новостей нет. А что у тебя?

Сашины новости захватывают десерт, и уже я поглощаю пирожные, а Саша только поглядывает на них с интересом. Но новости пока не иссякают, и пирожные ждут своей минуты. Вдруг я захочу задать вопрос. Тогда Саша успеет откусить хотя бы кусочек.

— Ах, Саша, — отваливаюсь я на спинку стула. — Все-таки как у вас хорошо…

Саша делает неопределенное движение плечами. Мол, а как еще может быть, но в то же время — а что тут такого?

— Дом у вас все-таки… идеальный.

И тут мне приходит мысль, что идеальный дом ведь требует поддержки. Интересно, кто, например, моет полы?..

— Саша, а кто у вас пол моет? И сколько это занимает времени?

На Пряжке генеральная уборка занимает часа три. А тут?

— О-о-о. Тут все продумано. У нас все обязанности распределены. Папа строит, это понятно. На маме кухня. Я убираюсь, и глажу тоже я. Всю субботу я мою пол и делаю генеральную уборку. Полвоскресенья я глажу… Хотя, честно говоря, ненавижу я гладить.

— И что? Так четко по расписанию?

— Мне легче по расписанию. Но иногда бывают внеочередные случаи… Иногда Топа… натопчет… Вот позавчера мы с мамой поругались…

Я не верю своим ушам:

— Вы? С мамой? Поругались? Да что ты такое говоришь?

— А что, ты думаешь, мы никогда не ссоримся, что ли?

— Конечно. Не может такого быть.

Мне сложно представить маму во гневе. Мне сложно вообразить, как ровно наклеенный кафель будет отражать звуки ссоры, как уютную кухню с букетиком полевых цветов сотрясает спор или семейный скандал.

— Нуты что, мы вообще всегда ссоримся.

— Всегда?

— Да постоянно!

— Из-за чего?

Мои иллюзии об идеальной семье расшатываются с каждой минутой.

— Ну мы вернулись все трое из театра. Топа нанес в дом какого-то песку. У порога. Мама говорит: «Саша, пропылесось». Нет, я все понимаю, это моя обязанность. Но почему нельзя пропылесосить завтра? Я говорю: «Я завтра пропылесошу. Я устала». Ну реально, долго же ехать до дома, уже поздно и спать охота. Мама говорит: «Пылесось». — «Не буду». И все, и поругались. Мама кричит: «Я этот дом столько лет создавала, а ты тут будешь свои порядки заводить…» А я на это отвечаю, что никто не просил меня рожать, но раз уж я есть, то у меня тоже может быть свое мнение…

— А что папа?

— А папа в таких случаях уходит наверх.

— Фух, ну это дурацкая, конечно, ссора… Можно же договориться…

— Нет, ну так у нас нет каких-то серьезных разногласий. В смысле что такое хорошо и что такое плохо… В этом мы все едины… Но мама с папой тоже постоянно ссорятся.

— Ну в это уж я совсем верить отказываюсь.

— Да я тебе говорю.

— И из-за чего же?

— Да из-за чего угодно. Из-за денег. Вот, например, мы с папой покупаем колбасу, а мама говорит, что если она эту колбасу не ест, то почему она ее должна оплачивать. Приходится высчитывать по чеку. Или подарки родственникам. Мама всем родственникам дарит подарки, причем такие нехилые подарки, хотя там не день рождения, а какой-то Новый год, можно и маленький подарочек подарить. Или просто потому, что они приходят в гости… Папа говорит, что это не его родственники и почему он должен это спонсировать. Я, честно говоря, тоже не понимаю. Я тоже не хочу скидываться…

Саша продолжает перечисление. Мама с некоторых пор стала смотреть новости по телевизору. И если раньше они всей семьей ругали Путина и голосовали против него, то теперь мама говорит, что Путин молодец, и оперирует какими-то телевизионными формулировками. Она зазомбировалась. И вообще, почему, если мама хочет слушать новости, Саша тоже должна невольно слушать всякий шлак. Ателевизороретна весь дом. Мама ходит в церковь, а они с папой нет. Хорошо, никто никого не заставляет куда-то ходить или нет. Каждый верит во что он хочет. Но почему в доме должны висеть иконы, если Саше и папе они неприятны? Саша насчитала в доме сорок икон, и со всех них ей приходится вытирать пыль! И единственное, чего ей удалось добиться, это вытурить все иконы хотя бы из своей комнаты…

— Но ведь у вас с папой тоже есть какие-то свои личные вещи?

— Ну и что. Я же свои книжки по дому не разбрасываю, они стоят у меня в шкафу. А папины сорок гаечных ключей лежат у него в сарае…

— Нет, — говорю, — Саша, это все ерунда.

Я опять успокоилась. Это, думаю я, нормально. Когда два разных человека, а тем более три, живут в одном доме, все эти мелкие стычки неизбежны. Рабочая ситуация…

— Ну а в целом, конечно, все нормально, да. Другие, я знаю, живут намного хуже… Больше вокруг каких-то отрицательных примеров. Чем положительных.

Я отвечаю, что статистика неутешительна, и, конечно, вокруг все дерутся и разводятся, но когда перед глазами нормальный брак родителей — то это многого стоит. Залог того, что и твоя семья будет нормальной.

— Какая семья? — противится Саша. — Не вижу в этом ничего хорошего. Вот мама мне говорит, что это здорово. Дом, муж, ребенок. А на самом деле, когда я родилась, я постоянно болела. Я не могла ходить в садик, потому что меня от него тошнило. В буквальном смысле. Я приходила в группу и сразу начинала блевать. Или уже дома начинала, сутра… И маме приходилось постоянно брать больничный, а потом вообще бросить работу и сидеть со мной дома…

— Со многими так было, — говорю, — со мной мама тоже сидела… Но это же не крах всего… Не препятствие к тому, чтобы иметь детей…

— Препятствие.

Сашу не сдвинуть с места. Зайдем с другой стороны.

— В общем, эти разговоры, конечно, преждевременны. Сначала должен быть мужчина. А потом дети. Не будем перепрыгивать этап.

— Какой мужчина? Зачем?

— Зачем-зачем? — Я покачиваю головой, поджимаю губы и гляжу исподлобья. — Чтобы любить его!

— Вот еще! — упрямится Саша.

— Но ты же не можешь без этого совсем жить. Вот ты читаешь книжки… О любви…

— О любви? — Саша смеется. — Да я ненавижу книжки о любви. Это самые скучные книжки! Это меня утомляет. И вообще — мужчина! Я терпеть не могу, чтобы ко мне кто-то прикасался. Я не могу спать ни с кем под одним одеялом. Я не понимаю, зачем вообще это нужно…

Феномен, думаю я. Саша — это феномен. Говорят, что есть такие асексуалы, которых ничто никогда не колышет. Иногда даже два асексуала сходятся и создают семью. Потому что они понимают друг друга… Может, это не так уже и плохо. Потому что из-за «полового влечения» мы с Коваленом, например, развезли всю эту историю. Атак бы любили друг друга бескорыстно и на расстоянии, как Саша — Балабанова. Глядишь, всем и поспокойнее было бы.

…Но может, все-таки Саша какая-то заторможенная?

— Скажи мне вот что, — предлагаю я. — Вот ты же любила Бодрова. Любила Балабанова. Тебе нравятся молодые писатели, практически наши ровесники. Их пол имеет для тебя какое-то значение? То есть ты могла бы так же любить какую-нибудь женщину, например? Деятельную и талантливую?

— Я тебе сейчас все объясню.

Саша складывает руки на столе и не торопится. Видно, что ответу нее готов и она рада поделиться давно сформулированной мыслью:

— Я всегда была убеждена, что мужчины вообще все делают лучше женщин.

На моем лице, видимо, отражается феминистское возмущение.

— Дай мне договорить. Это так. И в первую очередь в творчестве… Видимо, у меня не совсем плохой вкус, и поэтому те, кого я выбираю, оказываются мужчинами. Режиссеры. Писатели. Актеры.

— А что с актрисами?

— Я думала недавно об этом специально. Пыталась отыскать какую-нибудь гениальную актрису. Современную. Есть хорошие. Но таких, как, например, Маковецкий, — таких нет.

— Нуты же знаешь почему так. У женщин все творчество уходит в детей. А у мужчин есть эта свободная энергия…

Саша соглашается, и остаток вечера мы обсуждаем, как обычно, творческую деятельность различных лиц мужеского пола с редким вкраплением лиц женского…

К часу ночи мы укладываемся на диван. Саша выдает мне все свободные одеяла, потому что я мерзлячка, а Саша морозоустойчива. Тикают часики. Спать хочется, но на новом месте мне пока не угнездиться. Постепенно сквозь мрак проступают очертания длинного книжного шкафа. На подоконнике силуэты комнатных растений. Стол, уставленный рамками с фотографиями Балабанова. (Портрет Бодрова со стены как-то незаметно исчез.) Башня заветной книжной стопки.

— Год назад, — говорит Саша, — мы с тобой ходили на концерт «АукцЫона»…

— Ой, уже год прошел? Не может быть… — бормочу я. — А как ты дату запомнила?

— Так я все даты помню.

— Какие все?

— Ну все вообще. В течение года. Помню каждый день года, а следующий каждый день вспоминаю, что было год назад.

— Это невозможно.

— Почему? А что тут такого?

— Если было бы так, то ты была бы феноменом, тебя бы изучали в Институте мозга. Это сверхспособности.

— Да нет, просто это мне помогает… систематизировать…

С меня сдувает сон, я перестаю гнездиться и поддразниваю самонадеянную Сашу:

— Ну и что ты делала позавчера, типа, год назад?

— Щас скажу. — Саша, видимо, мысленно отыскивает какой-то нужный ящичек в памяти и открывает его: — Позавчера год назад мы с Антоном ходили на могилу нашего учителя.

— А вчера?

— Сейчас. Вчера мы с тобой ходили в «Родину» на короткометражки. Потом сидели в «Чайной ложке»…

Боже мой, сейчас она скажет, что мы заказали и о чем говорили.

— Ты мне тогда еще рассказывала про Кевича…

— Стоп, Саша. Это ж копец какой-то. И сколько лет ты так держишь в памяти?

— Один год, — спокойно отвечает Саша. — Потом мне нужно помнить следующий, и тот я…

— Сдаешь в архив?

— Ну, типа того.

Я продолжаю допрос и пытаюсь выяснить, для чего это нужно. Я уже думала про себя, что Саша педант. Но не до такой же степени. Саша хохочет, шуршит одеялом и говорит, что да, она педант. Как Иудушка Головлев.

— Господи, сравнила! — взвываю я. — Что у вас общего?

Оказывается, есть общее. Вот, например, страсть к подсчетам и к накопительству. Саша собирает билетики со всех культурных мероприятий уже более десяти лет и складывает их в конверт. Билетики из кино, из театра, из парка культуры и отдыха. Есть такие мероприятия, на которых билетов не дают. И когда нечего сложить в конверт, Саша чувствует чудовищный неуют и несколько дней ходит сама не своя.

— Ты можешь положить туда записку: ходила, мол, туда-то и туда-то.

— Это не то, — отвергает Саша.

Далее выясняются еще более дикие вещи. Да, она тоже, как и я, записывает все прочитанные книги в большой блокнот. Тут мы похожи. Но если я записываю только те книги, что прочитаны целиком, то Саша записывает и журнальные публикации, и Интернет, и отдельные рассказы из сборников… Иначе картина не будет полной и система разрушится… Записывает она и не только это. Например, есть каталог подарков. Саша ведет учет вещам, которые ей дарят друзья и родные. Нет, цены тут ни при чем и стоимость не важна. Главное — каталогизация. Кто, что, когда и по какому поводу. Хотя недавно она поняла, что действует неправильно. Подарки, которые ей преподносят, остаются с ней, и их всегда можно обозреть и перечислить. А вот куда важнее вещи, которые дарит она своим друзьям. Эти предметы она не видит и потому может… забыть, забыть, выпустить из памяти… Поэтому решено завести тетрадь для записи и этих даров. Так-то оно спокойнее будет.

— Саша, — не выдерживаю я, — я так надеялась, я даже рассчитывала… что ты нормальная. Вокруг меня одни психи. А ты нормальная. А теперь я вижу, что ты просто сумасшедшая.

Саша закатывается хохотом.

— А еще я тебе, знаешь, что хотела сказать? — Сашина интонация делается интимной, и я начинаю надеяться, что сейчас она мне расскажет про какого-нибудь прекрасного соседа.

— Вчера фильм показывали про Балабанова…

Ну конечно. Какой уж там сосед.

— А откуда ты узнала? Ты что, продолжаешь отслеживать новости?

— Конечно.

— Но ведь он умер, какие могут быть новости?

— Ну как. О нем ведь пишут… Фильмы снимаются… Ожидаются премьеры…

— И вот была?

— Да.

— И ты?..

— И я не пошла. Просто не пошла, представь себе. Сама не знаю, что со мной…

— Ох, Саша… Нормально все с тобой. Ты, конечно, сумасшедшая. Но, по-моему, есть прогресс. Ты идешь на поправку.

Какое-то время одеяла сотрясаются от наших хихиканий, а потом часики настукивают нам колыбельную, и мы засыпаем.

Утром мы спешим на электричку, и я понимаю, почему у Саши «трагическое мироощущение» с детства. Если вставать в семь утра, как в школу, каждый день, мироощущение неизбежно окрасится в самые мрачные тона. Я бы могла поспать еще часа три как минимум.

В электричке мы дремлем, привалившись друг к другу. После турникета на Финляндском нам осталось пройти вместе уже совсем чуть-чуть: мне сворачивать в метро, а Саше — через дорогу и пешком до работы. Я провожаю Сашу до светофора. Пока горит красный сигнал, мы спешно выстраиваем планы на неделю: когда увидимся, куда пойдем.

Загорается зеленый, Сашино лицо искажает детское огорчение.

— Таня! Опять пора прощаться!

— Иди-иди! Саша, мы же скоро увидимся! Пока!

Я сворачиваю к метро и думаю: нет, все-таки чудачка, чудачка моя Саша. Какая уж тут нормальность. И еще это… что-то в голове крутится… А, вот что! Про каталог подарков. Надо себе тоже такой блокнот завести. Здорово это она придумала, правда?

28:65 Фонарик, исполняющий желания

Я его каждый день спрашивала:

— Ну и как твоя Ангелина Львовна?

— Болеет, — односложно отвечал Коваленко.

А однажды добавил:

— К эскстрасенсше пошла.

— Ну и что экстрасенсша?

— Ну что? Приворожила, говорит, ты меня, ясное дело.

Я засмеялась каким-то дурацким смехом:

— Ковален! Да я не умею…

— Фотографию твою отнесла, — продолжал Коваленко.

— Какую фотографию? Зачем?

Мне сделалось неуютно. Какие-то люди мнут в руках мою фотографию. И думают, что я злодейка, каких мало. И вообще, может, я там плохо вышла. И коваленковская жена думает: «Боже! На кого он меня променял! На какую-то серую мышь!»

Вообще-то Ангелина Львовна не зовет меня серой мышью. Она зовет меня Подкаменной Тунгуской за мой разрез глаз. Мне же в этом прозвище слышится что-то величественное и надменное. Я подумываю, не взять ли мне такой псевдоним.

— И что они там делали с моей фотографией?

Коваленко замялся:

— Откуда я знаю? Но эта тетка все сказала про тебя: что письма мне пишешь каждый день…

Вообще-то они оба математики — Коваленки. Ангелина Львовна и Алексей Николаич. Атеисты, все дела. Ну и вот на тебе: экстрасенсши какие-то. Привороты. Отвороты. Осталось только, чтобы меня сглазили. По фотографии.

Я не могла отделаться от ощущения, что за мной подглядывают.

И опять набрала номер Кевича.

— Шок! — закричала я в трубку. — Чета математиков манипулирует девушкой на расстоянии!

— Чего?

— Алексей Николаич возит Ангелину к экстрасенсше! И та говорит: «Вижу! Вижу!» Как я ему письма строчу каждый день.

— Нуты чё, подруга, совсем того? Вы на чем спалились-то? На переписке.

— И правда, — выдохнула я и стала понемногу успокаиваться.

— Ну а если серьезно, — добавил Кевич, — все эти вещи существуют только в той мере, в которой человек в них верит.

И прочитала мне вводный курс в черную и белую магию. Это Кевич умеет — без подготовки. В ходе лекции я узнала, что Ангелина не сможет приворожить мужа. Поскольку думает, что он уже привороженный. Мной. Два раза приворожить нельзя. И отворожитьтоже. Зато можно кого-нибудь сглазить.

Коваленко приехал ко мне через три недели женихом.

— Квартиру купим, — сказал он. — Я кафе наконец-то продал.

И помахал перед моим носом какой-то бумажкой.

— И что это такое? — осторожно спросила я.

В ценных бумагах я никогда ничего не соображала.

— Сертификат.

«Один миллион шестьсот пятнадцать тысяч рублей, — прочитала я. — Сертификат на предъявителя».

— А что значит «на предъявителя»?

— Это значит, ты можешь у меня его похитить, сходить в банк и получить миллион шестьсот.

Я очень удивилась. Разве так бывает? А вдруг сертификат украдут?

— Давай спрячем его в кубышку с нитками, — предложила я. — Я там деньги храню.

— Э, нет, подруга, — заупрямился Коваленко, — первый этаж. Сюда залезть — раз плюнуть. В кубышке! — передразнил он меня.

И с тех пор носил сертификат в паспорте. А паспорт во внутреннем кармане.

Вообще-то я в покупку квартиры не верила.

Что, например, полагается делать в новой квартире?

Я вспомнила, как хотела выложить в туалете мозаику из битой посуды. Чтобы носики и ручки торчали прямо из стен. Ясно, что в съемном жилье такой номер не прокатит. А в своем — можно. Но дальше носиков мои фантазии не заходили.

У меня ведь все всегда наперекосяк. Или не с первого раза. Или не в свое время. По-русски говоря — через жопу. Ну какая мне квартира? В двадцать два люди оканчивают институт, а я только начинала. В двадцать пять рожают второго ребенка, а я разводилась с первым мужем. В двадцать шесть выплачивают последний взнос по ипотеке. А я сменила четвертую съемную квартиру и живу на Пряжке в трех шагах от сумасшедшего дома. Остается утешаться мыслью, что я — не нормальные люди, типа, не такая, как все. Но иные ненормальные к тридцати уже дописывают собрание сочинений и благополучно стреляются. А у меня всего-то-навсего горстка рассказов сомнительного качества.

Или вот Коваленко. Ну что это за дела! Сначала я боялась, что он не приедет. Потом боялась, что приедет. Ангелина Львовна снилась мне чаще, чем ее супруг.

Есть ли Бог на свете, нет ли Бога на свете — я как-то уже совершенно не сомневалась, что теперь-то за все это нам обязательно прилетит по башке. Может быть, Коваленко приедет ко мне, и вдруг — бац! — его разобьет паралич. Мне придется уволиться и взять работу на дом. Я буду собирать авторучки. А вечерами читать Коваленке книжки. Кормить его с ложечки по расписанию. А может быть, это я попаду под машину и паралич разобьет меня. Интересно, будет ли Коваленко мне читать книжки и кормить с ложечки?

А может быть проще: я выйду замуж за какого-нибудь другого мужчину. А потом, когда я стану пенсионеркой, он уедет от меня к молодой девице сомнительной репутации.

Первые две недели мы провели в постели, прилепившись друг к другу и мечтая о домике на Финском заливе. Точнее, это Коваленко говорил: домик. Я настаивала на благоустроенной квартире. С балконом, и никак иначе. Мы даже повздорили на эту тему.

А потом опять началось.

Сначала Коваленко заболел гриппом. Ну, в этом ничего удивительного не было. У нас пол-Питера с гриппом свалилось.

Потом мы заболели молочницей. То есть заболела, конечно, я, а Коваленко подхватил. Я сбегала в аптеку.

— Выпьем флюкостат, Коваленочка, — предложила я, — а к вечеру нам полегчает.

И принесла стакан воды и таблетку.

К вечеру Коваленко покрылся красными пупырями. А на губах вздулись прямо волдыри какие-то.

Я с ужасом глядела, как на спине расплываются новые и новые алые пятна. Потом побежала в аптеку уже за тавегилом и на бегу читала инструкцию к флюкостату: «Индивидуальная непереносимость… зуд… раздражение…» На «мерцании желудочков» я читать бросила и покрылась холодным потом.

Через неделю Коваленко напился водки и разбил зеркало.

Это случилось перед тем, как он уплыл на льдине.

Сдается мне, что тогда-то он и потерял паспорт.

А может быть, когда стоял с мужиками у ларьков.

Но обо всем по порядку, ведь я еще не рассказала про кипяток.

Накануне рыбалки Коваленко крепко выпил. Я опять ворчала:

— Ну какая тебе завтра рыбалка? Останься дома, отдохни.

— Нет, я пойду, — упрямился Коваленко и собирал свою рыбацкую поклажу. Удочки, стульчик, шведский бур. Термос с горячим чаем.

Когда он переливал кипяток в узкое горлышко, его качнуло на зеркало, и кипяток выплеснулся на ногу. От зеркала медленно отваливался приличный кусок. Коваленко прыгал на одной ноге.

— Уй, как больно! — кричал он. — Что за ё* твою мать!

— Льда приложить! — сорвалась я с дивана.

В морозильнике у нас хранились бутылки с замороженной водой. Это Коваленко где-то вычитал, что воду надо пить размороженную. Я приложила бутылку к ноге и какое-то время держала.

— Да ладно, все уже, — отпустил меня Коваленко.

На ноге вырастали два красных пузыря. С каждой секундой они становились все страшнее.

Вскоре на подоконнике в ряд лежали уже три тюбика с мазями: от молочницы, от аллергии и от ожогов. Главное — не перепутать.

На следующий день Коваленко нечаянно уплыл на льдине в Финский залив. Правда, не один, а с мужиками, и сообща они как-то выбрались к дамбе. Видимо, гребли своими бурами. Хорошо хоть, под лед не провалился, как в тот раз.

А потом эта история с паспортом.

Я стояла в магазине и выбирала сумку сестре. Запиликала эсэмэска. От Коваленки:

«Потерял паспорт».

Глупости, подумала я. «Посмотри за книжками».

«Везде уже смотрел».

Ну конечно же сам куда-нибудь спрятал и не может найти. Так говорила я себе, пока ловила машину и ехала домой.

— Мы сейчас везде посмотрим и обязательно найдем, — с порога объявила я. Голос мой прозвучал как-то фальшиво. Таким голосом детям говорят перед уколом, что не будет больно.

За час я перевернула весь дом. Паспорта нигде не оказалось.

В паспорте было: пенсионное удостоверение, карточка одного банка, карточка другого банка, медицинский полис. И сертификат на сумму один миллион шестьсот пятнадцать тысяч рублей. На предъявителя.

Остаток дня мы куда-то звонили и блокировали карточки… Бегали в Сбербанк… В милицию… В паспортный стол…

Я расклеивала на водосточные трубы объявления. Может быть, добропорядочный житель Коломны увидит и принесет нам сертификат обратно? Или хотя бы паспорт…

После выходных Коваленко опять прошелся по всем инстанциям. Я ждала вестей: Сбербанк вот-вот сообщит о судьбе миллиона. Сняли его или нет.

Все это время Коваленко ходил мрачнее тучи, а я была просто как обдолбанная. Мне порой казалось, что я не расстроена и не удивлена. Мне даже какая-то ерунда в голову лезла: например, что с паспортом потерялась моя карточка «Полушки» и теперь я не смогу покупать там продукты со скидкой три процента.

И вот Коваленко позвонил мне на работу.

— Поздравляю, Танечка, — сказал он.

«Будет у нас домик у залива», — успела я подумать.

— Деньги сняты.

Житель Коломны предъявил сертификат и получил один миллион шестьсот пятнадцать тысяч рублей.

Сердце сделало кульбит, и что-то изнутри меня ошпарило. Наверное, адреналин. Я зачем-то встала с кресла. И вот тогда я это все впервые представила по-настоящему: и домик, и залив. Коваленко бы удочки мастерил, а я бы ужин готовила. В отдельной кухне! Впервые в жизни, понимаете? В отдельной кухне. И мозаика, да. А может быть, у нас была бы даже крытая веранда. Зачем городской балкон, если может быть веранда?

Я села обратно в кресло. Так я сидела и молчала до тех пор, пока не погас монитор. Тогда я собралась и вышла из офиса.

Вечером я спросила Коваленку:

— Ну что, звонил родственникам-то?

— Ну.

— Сказал про сертификат?

— Сказал.

— И чего Ангелина Львовна говорит?

— Говорит: в церковь сходи. Видать, что-то не то творишь, Алексей Николаевич, вот и напасти.

Я что-то промычала в ответ.

А через два часа на меня упала душевая кабина. Причем вместе с Коваленкой.

Когда я первый раз увидела эту кабину, с радио и всякими там прибамбасами, я воскликнула: «Ну, в такой хоть в космос вылетать можно!» Я не догадывалась, насколько недалека от истины.

К тому моменту мы уже подлечились от молочницы и решили принять душ совместно. Нет, кабина упала не от того, что мы туда оба залезли. Коваленко залез один, а я задержалась около полки в поисках губки.

Я стояла в коридоре голая и без очков. А Коваленко, тоже голый, уже залез в душ и настраивал погорячее. И в этот момент с диким скрежетом кабина отлепилась от стены и стала падать на меня, как поваленное дерево.

От ужаса я ничего не могла разобрать. Я только чувствовала, как на меня пикируют мыльницы и запасные лезвия. Ну и всякий-разный там шампунь.

Кажется, я кричала. Этого я не помню — как именно. Визжала, например, или дурным голосом орала, или еще что. Но я точно помню, как уперлась руками в кабинное стекло и какое-то время поддерживала все это под уклоном. И еще я успевала удивляться, как до сих пор эта штука не расплющила меня по коридору. Пока я удивлялась, мне на голову упал принтер.

Что за принтер? Подруга из Питера уехала и оставила в наследство. Я ленилась его подключать, и мы его запихали на душевую кабину. Вернее, на край душевой кабины. Места ведь мало в квартире. А принтер здоровенный.

И вот он упал, огрел меня по уху и с грохотом свалился куда-то к туалету. Коваленко сделал шаг назад, и кабина медленно приняла исходное положение.

Из душа хлестала вода. На полу растекалась внушительная лужа. Люстра качалась. Вокруг разметались бритвы и мыльницы. У туалета лежал принтер. Руки и ноги мои дрожали.

— Блядь, — сказала я.

— Точно в церковь пора, — ответил Коваленко.

Остаток вечера я прибирала бардак и воображала себе варианты этого события.

1. Я успеваю забраться в кабину, мы падаем вдвоем и ломаем руки и ноги.

2. Кабина ударяет меня по хребту, и остаток жизни я провожу в инвалидном кресле.

3. Принтер ударяет меня по черепу, и остаток жизни я провожу в состоянии овоща.

4. Кабина и принтер падают на меня, и мы с Коваленкой оба гибнем под обломками.

Что ж, мы жили недолго, но счастливо. И умерли в один день.

Восьмое марта мы решили не отмечать. «Ненавижу тендерные праздники», — отрезал Коваленко. А я решила потешить свою женскую сущность и устроить небольшой шопинг. В конце концов, сумку-то сестре я так и не выбрала.

Я не люблю мотаться по торговым центрам, они высасывают из меня все соки, и домой я возвращаюсь выжатая как лимон. Поэтому обычно я делаю резкий набег и выбираю быстро.

Я сразу поняла, какую сумку надо брать.

— Эту, — попросила я продавщицу.

— Сегодня акция, — заговорила она как заведенная. Вероятно, за день устаешь повторять всю эту ерунду. — Если вы купите еще что-нибудь на пятнадцать рублей, вы получите в подарок фонарик, исполняющий желания.

— Исполняющий желания?

— Последний остался, — загрустила продавщица и мотнула плечом куда-то вверх. Может быть, она хотела забрать последний фонарик себе, а тут приперлась я и сейчас как куплю еще что-нибудь на пятнадцать рублей.

Над нашими головами парило гигантское розовое сердце из тоненькой трепещущей бумаги.

— А что с ним надо делать?

— Поджигаете внизу горючий элемент и отпускаете.

— И фонарик летит?

— Летит.

— И исполняет желания?

— Исполняет.

— Да ладно! — усомнилась я.

И неожиданно взяла со стойки открытку за шестнадцать рублей.

Продавщица достала мою покупку из-под прилавка, завернула и положила в пакет. Фонарик был плоский как блин и сложен вчетверо. Хорошо. Значит, тот парящий фонарик продавщица сможет забрать себе.

Вообще-то не люблю я все эти акции. Да и всякую розовую атрибутику, которой ко Дню святого Валентина заваливают магазины. Да и вообще, поднимет меня на смех Коваленко. Не захочет запускать фонарик. «Что я, — скажет, — маленький, что ли?»

Но даже если он не откажется, навряд ли это удачная затея. Все-таки мороз, ветер… Элемент этот просто не загорится. И мы принесем фонарик обратно, и он пролежит до лета, а летом нам станет неловко, и мы, может, вообще его выбросим в помойное ведро, чтобы не захламлял нашу тесную квартирку.

А может быть, элемент загорится, а вслед за ним загорится и сам фонарик? Он из такой нежной бумаги.

Не исключено, что все пройдет как надо, но потом фонарик приземлится на крышу дома. «Не использовать вблизи жилых домов», — гласила инструкция. А где же использовать? На Финском заливе, что ли?

Я робко занесла фонарик в дом и сказала:

— Вот. Фонарик, исполняющий желания. Надо запустить.

— Да ну как ты его запустишь? — отмахнулся Коваленко. — Ты на ветру даже зажигалку не зажжешь.

— Посмотрим, — сказала я.

И мы пошли на Пряжку. Встали на мостик. Я расправила сердце. Оно оказалось огромное — прямо парашют.

— Ты держи его за уши, а я буду поджигать.

— Хорошо, — согласился Коваленко. А сам, кажется, стал озираться.

Я обожгла себе все пальцы, фонарик тлел и даже попахивал, но никак не загорался.

По мосту прошел собачник со спаниелем.

Коваленко посторонился и сказал:

— Пойдем отсюда. Стоим, как два дурака.

— Ничего не как два дурака. Просто тут ветер.

— Ну, пойдем в подворотню.

— Подворотня — вблизи жилых домов. Это нельзя, — поучала я.

— Да ничего не будет, — говорил Коваленко.

Мы не пошли в подворотню. Мы пошли в первый попавшийся кабак. В принципе, мы уже забыли про тендерный праздник и просто хотели выпить.

Бар назывался «Здрасьте». От пола до потолка он был выложен мозаикой. Из битой посуды. Из стен выглядывали носики и ручки от чайников.

Там мы выпили несколько бокалов пива и вышли обратно умиленные. Тихо падал снежок. Мы свернули в скверик. Там ветра не было.

— Ковален, давай запустим фонарик, — сказала я.

Коваленко вздохнул и сел на лавку. Поодаль выпивала какая-то компания.

— Держи его за уши, — опять велела я. И присела на корточки.

Я поджигала этот горючий элемент с одной стороны… и с другой — в общем, со всех сторон. И наконец он полыхнул.

Сейчас и сам фонарик схватится, думала я. Но он только светился изнутри.

— Гляди, ребзя, — сказал кто-то на соседней лавочке.

Я ныряла под фонарик, ползала по снегу и не знала, что делать дальше.

— Он не просится вверх? — с надеждой спросила я.

— Просится, — ответил Коваленко.

— Может, его пора отпускать?

— Может.

И Коваленко разжал руки.

Сейчас полетит боком и рухнет в сугроб, подумала я. Но фонарик стал стремительно набирать высоту. На соседней лавке поднялся галдеж.

— Падает! — кричал кто-то.

— Летит! — вопила я.

Фонарик плыл и плыл, как воздушный шар, и очень быстро поднялся выше крыш и превратился в светящуюся точку.

— Пойдем? — приобнял меня Коваленко.

— Пойдем, — ответила я и спохватилась: — А ты желание-то загадал?

— Неа, — рассмеялся Коваленко.

— И я нет!

Мы медленно шагали, обнявшись. Я все оборачивалась и оборачивалась, пока не вписалась в ворота скверика. С ворот упала шапка снега. Я потерла плечо.

Фонарик летел.

29:66 Операция «нимфоманка»

Мы с Кевичем проворачиваем операцию «Нимфоманка». Нет, ничего такого не подумайте. Это мы решили посетить премьеру триеровского фильма. Я вообще Триера не люблю и побаиваюсь, потому что у него в каждом фильме мучают женщин. А Кевич все встречает на ура. Собственно, она меня и зазвала на показ. И к этому приурочила большое дело: расставание с Аленой. Да, мол, как-то все не сложилось, компромиссы не ищутся, и сил нет всю эту кучу разгребать…

Мы уже приобщились к прекрасному — и теперь сидим в японском ресторанчике на Невском. «Килл Фиша» рядом не оказалось, уж не знаю, на беду или на счастье.

— Да все там как-то неубедительно, Кевич! — доказываю я. — Как будто какие-то провалы. Все немотивированно. Так в жизни не бывает…

— При чем здесь жизнь? Это же Триер! Там же смы-ы-ыслы, там же символика! — восклицает Кевич и делает какое-то дирижерское движение запястьем. — Прекрасный фильм, прекрасный!

Кевич очень воодушевлен.

— Да она даже не нимфоманка никакая! При чем здесь вообще нимфомания?

— Да это же притча, Таня! Там такие аллюзии!

— А! Ну ладно, пусть будут аллюзии. Давай ближе к делу. Что с Аленой-то, я так и не поняла?

Кевич рассказывает, что ситуация зашла в тупик. Алена против бухла. Поскольку Кевич привык бухать с друзьями, то Аленин черный список пополняется. Поэтому выходит, что Алена против бухла и против друзей одновременно.

— Ты, Татьяночка, уже не враг номер один, так что не думай, — подначивает Кевич. — Она еще и с Кузькой поругалась, а он ее лепший друг был, между прочим…

В общем, Кевич пил-пил, а Алена недовольничала и недовольничала. Потом Кевич решил бросить и какое-то время честно старался. Но мы знаем, что из этого вышло. Все равно раз за разом она «срывалась», и начиналась та же песня. Скандалы, предъявы и расклады.

— И ты понимаешь, она даже как-то не оценила, что я вот столько времени не пила…

— Ну конечно, — вворачиваю я с издевкой, — потому что это не суперподвиг, а всего лишь… дотягивание до нормы…

— Таня, а мне уже плевать на нормы, честно говоря, — отчаянно вскрикивает Кевич, и мне кажется, что в этом мелькает даже какой-то надрыв. — Мне тридцать семь лет, Таня! Ты понимаешь, что я уже прожила большую часть своей жизни. Боль-шу-ю! Я уже достаточно взрослая, чтобы жить так, как я хочу, а не так, как это кому-то надо.

Да, у Кевича с этим есть свои проблемы. Это что-то на тему родителей. Родители с детства ей нарисовали весь ее путь, и весь этот кевический путь превратился в путь бунта и сопротивления родительской воле. Поступать ей было суждено исключительно на филфак. Пойти по стопам родителей. Кевич фантазировал, что вообще пойдет в мед, но на самом деле ничего против филфака не имел и сам туда изо всех сил тянулся. В филологии она оказалась очень талантлива, но все студенчество и всю аспирантуру ей приходилось доказывать, что она туда попала не по протекции родителей, а вполне заслуженно. Хотя, наверное, в этом никто и не сомневался, но Кевич всегда работал не на пятерку, а не пятерку с плюсом. Ну а дальше ожидалась докторская и пожизненное преподавание. Вот тут-то Кевич и начал бунт. Попреподавал, да и укатился, как колобок от бабушки и дедушки. Пустился в вольное плавание. И только в Москве Янка смогла устроить свою жизнь так, как ей того хотелось. И она уже к тому привыкла. Честно говоря, не припомню, чтобы ее возлюбленные что-то ей диктовали, от чего-то удерживали… А тут такая Алена. Стало быть, это в ней дело. С другой стороны, все логично: человек пьет, это же скверно. Другой его удерживает. Это похвально.

— Ты понимаешь вообще, Татьяныч, насколько жизнь коротка? А я понимаю. У меня осталось очень мало времени. А я еще хочу читать… и писать… Все это с Аленой не получается…

— Не, — сомневаюсь я, — может быть, это отговорки? Ты же знаешь, что, если человек хочет, он всегда найдет возможность…

— Да не могу я, когда у меня кто-то над душой стоит!

— А как ты столько лет с кем-то жила? Другие тебе не мешали?

— По-разному было. Редко мешали. Но Алена — постоянно: «Что мы сегодня будем смотреть?», «Мне скучно…».

— Да. Фигня получается. Но давай по порядку, как вы заселились и как ты все это задумала…

Совсем недавно Кевич наконец переехал. С Аленой. Но пока Янка даже и не почувствовала всего этого, что это вот ее дом, ее квартира… Потому что… Алена! Она всегда рядом! И Кевич не может побыть один.

— Ну и я поняла, что больше так продолжаться не может. Я хочу быть одна. Хочу писать, читать… и бухать, да, я хочу бухать! Ая прожила уже большую часть жизни! А жизнь коротка!

— Да, вообще-то это так.

Мне становится грустно, но Кевич веселеет:

— Я бы хотела прожить лет двести за работой. И еще лет двести пробухать.

— Да, было бы круто. Но вряд ли получится… Ну и что операция-то наша?

— Операция. Я решила. Обо всем этом ей написать. Оставить письмо. И пойти в кино. А пока будет идти фильм, все и решится.

— А чего лично не сказала? Страшно?

— Да невозможно это устно обсуждать. Она все на личности переводит: «Ах, значит, я тебе не подхожу…», «Значит, я плохая…». И вот я все ей изложила: что я отныне собираюсь жить так, как хочу. Встречаться с теми, с кем хочу и сколько хочу. И пиво тоже собираюсь пить столько, сколько мне нужно.

— Жесть какая. А в конце-то что? До свидания?

— Нет, я ей предложила выбор. Если ее эти отношения устраивают, то мы остаемся вместе, и все норм. Если нет, то она может пожить у меня и искать себе квартиру, комнату…

Да, несладко придется Алене. Если у нее мало денег, то она будет подселяться к каким-нибудь друзьям. А друзья тут все за это время уже переженились и откололись, студенчество давно миновало… Значит, Алене остается коммуналка. Либо ей придется возвращаться в свой скучный офис, от которого она плачет, чтобы позволить себе роскошь отдельного жилья.

— Ах, Кевич, Кевич. Что ж ты дотерпела до переезда! Что ж ты раньше ей не сказала? Так бы у нее время было найти вариант…

— А что мы всё о ней и о ней? Почему обо мне никто не думает, каково мне? — вспыхивает Кевич.

— Нуда, действительно. Нуда, в конце концов, от этого еще никто не умирал… Я сама в такой же ситуации… Работаю и снимаю…

— Вот именно, — кивает Кевич.

— В общем, ты что думаешь? Она не согласится на твои условия?

— Ну, а как она может согласиться? Нет, конечно, может, она меня так любит, что и согласится… но об этом я, честно говоря, не подумала.

И вот загорается экранчик телефона. Алена. Как всегда. Что там? Последние проклятия?

— О бо-о-оже, — говорит Кевич.

— Что?

— Она пишет, что прочитала письмо и спрашивает… когда я вернусь домой…

— Что это значит?

— Не-зна-ю. По-моему, она не собирается уезжать… Черт!

— Короче, операция «Нимфоманка» провалилась.

— По ходу дела, да…

На этот раз мы расстаемся не в ночи, а всего лишь поздним вечером. Кевич едет навстречу своей судьбе, а я возвращаюсь на Пряжку и укладываюсь спать. Ну вот, думаю, хоть в кино сходили, а то все «Килл Фиш» да «Килл Фиш». Когда я уже проваливаюсь в дремоту, раздается телефонный звонок. Что такое, они там опять поругались и Кевич едет ко мне? Но это Алена. Алена! Мне! Она, кстати, у меня так и записана в телефонную книгу, с восклицательным знаком: «Алена!»

Из трубки доносится полушепот:

— Таня, привет. Я… тебя не разбудила?

— Н-нет…

Я в полной растерянности. После всего, что она мне понаписала, звонит как ни в чем не бывало и даже вроде не собирается меня проклинать…

— Ты извини, пожалуйста, что я тебе звоню… Я тут вышла покурить…

— А Янка-то где?

— Она в комнате. Я хотела тебя спросить… Может быть, тебе Яна говорила… что вообще происходит? Ты знаешь?

Боже мой, Алена звонит мне, своей врагине, и спрашивает, что происходит. А что я ей должна сказать? Что Яна спроектировала операцию «Нимфоманка» и хочет, чтобы Алена уехала? Накатала ей таких ультиматумов, что любой нормальный человек откажется и соберет манатки? Но пардон… Алена сама этого не понимает?

— Алена. Если мне Яна что-то и говорила, то как я могу тебе это передавать, а? Сама подумай. Я тебе могу только сказать то, что я об этой ситуации думаю.

— Скажи.

И я начинаю лекцию об алкоголизме. Я говорю Алене, что если человек начал пить, то он будет это делать и дальше. Тем более если это Кевич, который не видит в том греха. И столько лет. И ей лично это не мешает. Вот мне мешает, поэтому я периодически вступаю в фазу борьбы и налагаю на алкоголь вето. Но все равно при первом стрессе все начинается заново. И я от этого страдаю, я чувствую вину, хотя мне оправдываться не перед кем, я живу одна. А Кевич не один, поэтому с каждым своим выходом он становится все виноватее и виноватее, и чувство вины давит, и неизбежно оно рано или поздно повернется против того, перед кем ты виноват.

— Знаешь такую жуткую присказку? Жили-были муж и жена. Муж был такой козел, а жена такая святая, что не вынес этого муж и порешил ее топором. У меня, Ален, был муж-алкоголик, и я знаю, что это такое. Яна тебе практически не оставила выбора. Ты подписываешься под этими условиями — и становишься такой классической женщиной-жертвой. Оно тебе надо? Если не надо, ты пойдешь своей дорогой, ты еще молодая и десять раз выйдешь замуж…

— Да я не хочу замуж, — тихонько всхлипывает Алена. — Я люблю Яну. Просто я за нее так волнуюсь, когда она вот так уходит… Что-то же может случиться… Как она этого не понимает…

— Ну это стремно, конечно. Ноты пойми, что нельзя давить на человека. Любое действие рождает противодействие. Вызывает бунт.

— Таня, но ведь я не монстр какой-то, что вы из меня все делаете монстра какого-то. Я же не против алкоголя вообще… Я сама могу выпить. Ну бокал, ну два, но почему нужно десять, я не понимаю!

— О-о-о. Ну так я сейчас тебе объясню.

Я продолжаю лекцию, и от всего этого меня начинает потряхивать. Алену, кажется, тоже, потому что она ежится на балконе.

Я объясняю, что алкоголик не может получать удовольствие от одного бокала или одной рюмки. После первого бокала алкоголь захватывает территорию и начинает рассылать свои команды: пить еще, еще и еще. И человеку кажется, что ему этого хочется. И он пьет, пока может. В этом есть самое удовольствие: в сдаче позиций. В ослаблении контроля, в снятии его, в отключении мозга и выпускании подсознания наружу. Это заманчиво для тех, кто не умеет расслабляться без подручных средств. Парадокс в том, что собственно удовольствие кроется в первых трех бокалах от силы. Когда мы говорим и возбуждаемся беседой, когда выходим на новый уровень откровенности. Ведь так легче говорить о себе сложные вещи. Тем более если ты аутист или социофоб… А потом уже удовольствия как такового нет. Есть последствия. Тебя уже как такового нет. Есть нажирательство. Но такова плата за первые сладкие три бокала, дарящие нам релаксацию. Как и похмелье. Но человек раз за разом выбирает это, потому что слишком крепко сцепление пива и кайфа. А в одном бокале толку нет. Один-единственный, алкоголику он принесет лишь неудовлетворение и раздражение.

— Таня, но ведь ты не алкоголик.

Спасибо за комплимент, конечно, но…

— С чего ты взяла?

— Ну ты вот все это понимаешь. И не пьешь так, как Янка…

— Янка тоже все это понимает, уверяю тебя. Только я тут вижу проблему, а она нет. А пью я, конечно, реже, но… так могу уделаться и таких глупостей натворить…

— Ладно, Таня. Я поняла. Спасибо.

— За что спасибо? За лекцию про алкоголизм? — усмехаюсь я. Чувствую себя какой-то паханшей, просвещающей молодежь. Роль мне отведена какая-то не особо почетная.

— За то, что поговорила со мной. Мне правда легче стало.

— Ну спокойной ночи тогда. Не ссорьтесь там. Или давай там выруливай к новым берегам…

Сеанс окончен.

Вот вроде бы ни в чем не соврала. А такое чувство, что соврала. Вот вроде бы не выдала Кевича, а такое чувство, что предала. И ведь надо будет ей как-то об этом разговоре рассказать… Тогда настигнет чувство, что предала и Алену. Ах, во что они меня впутали, засранки! Жила да горя не знала. А тут попала под хоровод.

Ну ладно. Алена поговорила со мной. Спросила. Значит, зла не держит. Значит, она мне больше не враг. Камень с души. Точнее, один из камней.

Через несколько дней звонит Кевич:

— Вот, Татьяныч, я тут в магаз вышла и сразу тебе звоню.

— Ну? Четам у вас?

— У нас… все хорошо!

— То есть не расстались?

— Ну, Алена вроде согласилась с условиями… Я, кстати, знаю, что вы говорили, она мне сказала…

— Ну и хорошо, что знаешь… То есть все прямо хорошо?

— Да норм! Вот, пошла за пивком.

— Вернулась к режиму?

— Возвращаюсь, ага. — В голосе Кевича чувствуется довольство. Настроение вроде в порядке. — Только тут это… — Кевич как будто прикрывает трубку рукой. — Тут такой прикол случился…

— Что такое? — пугаюсь я.

— Да я тут… челюсть потеряла.

— Чего-о-о-о?!

И Кевич рассказывает, что они решили с Аленой отметить свое воссоединение и пошли в старый добрый «Килл Фиш». И все было «норм», Алена пила коктейли, а Кевич пиво и коктейли. И, наверное, не надо было смешивать… Они не ссорились, а мирно беседовали, пока Кевич не стал засыпать сидя. Охранникам это не понравилось, и они попросили Алену растолкать свою подругу. Алена решила Янку увести, вызвала такси и повела подругу к выходу.

— И вот, Татьяныч, я помню, как иду к этой ступеньке и передо мной дверь стеклянная…

— И ты ее вышибла? — ужасаюсь я.

— Нет! Я вышибла зубы!

— Пи*дец какой-то…

— Пи*дец! Они же у меня такой нашлепкой одной, передние. И они слетели и куда-то укатились…

— И ты теперь без зубов?!

— Почему? С зубами. Алена их подобрала, в карман положила… Она сама больше моего перепугалась, по-моему… Ну а утром я их приклеила на суперклей! — бодренько заключает моя безумная подруга.

Из меня вырывается стон:

— Ке-е-евич! Нуты же кандидат нау-у-ук! Ну как ты можешь приклеивать зубы на суперклей! У тебя же случится какое-нибудь воспаление! Ты должна пойти к врачу! И он тебе приклеит на нормальный стоматологический клей!

— Ха! А ты думаешь, он сильно отличается от суперклея?

— Думаю!

— А вот и нет! Зубы прекрасно сели! Ничего незаметно! Только в «Килл Фиш» я теперь, наверное, долго ходить не буду… Атак… Все хорошо!

— Прям все хорошо?

— Нормик, ага.

— И с Аленой все хорошо?

— И с Аленой все хорошо.

— Ну и чудненько.

Хорошо, когда все хорошо.

29:66 Прощай, татьяна!

Ты теперь меня выгонишь, — сказал Ковален.

— Леш, да как тебе не стыдно? Такую чушь пороть. Я отложила книжку и с изумлением посмотрела на него.

— Я знаю, вы-ы-ыгонишь… — продолжал Ковален. — Но если выгонишь, то я в Томск все равно не вернусь. Сниму комнату у бабки и буду жить.

— Что ты хочешь сказать? Что я с тобой была из-за этих денег? А теперь денег нет, и ты мне на фиг не сдался?

— Дак, а кто я теперь? Лузер какой-то… Пенсионер… Урод.

— Нуты чё, совсем спятил? Ты не лузер, а Ковален. Любимый мой Ковален… Срать на эти деньги. Чё-то десять лет с тобой знаюсь и не спрашивала с тебя миллионов…

Выражение лица у Коваленки смягчилось, но внутри, казалось, все так и оставалось окаменевшим, застывшим в какой-то болезненной судороге.

Детективная история оказалась краткой, но запутанной. Во-первых, ни я, ни он не могли сказать, когда этот злосчастный паспорт был потерян. Потому что однажды Ковален перестал его таскать с собой и все-таки спрятал в книжки. И доставал только тогда, когда ему нужно было снять деньги с карточки. По последнему чеку было видно, что последний раз Ковален держал в руках свой паспорт недели две назад. Наше несчастье вершилось уже где-то, уже разрабатывался коварный план подлыми и алчными злоумышленниками, а мы беспечно гуляли или засыпали в обнимку. В ус не дули. Мне казалось, что паспорт выпал, когда Ковален стоял с мужиками у ларьков. Вернулся он тогда навеселе, рассеянный и растрепанный, куртка нараспашку.

— С мужиками, — сказал, — у ларьков болтал. Выпили по баночке.

Может, паспорт выпал, а может, ушлые мужики с ним побратались да и вытащили своими собственными руками заветные бумаги. Впрочем, все это было уже неважно. Кто-то завладел сертификатом и документами.

Почему преступники медлили? Они не хотели получать деньги по своим паспортам, тогда бы личности их были установлены. Судя по всему, две недели они отыскивали дядьку, внешне похожего на Ковалена. Чтобы у кассира не возникло никаких подозрений. Чтобы по его паспорту и снять. Пришел вот такой псевдо-Алексей Николаич Коваленко и хочет получить свои законные деньги. Почему бы и не выдать? Ну подумаешь, миллион шестьсот, что тут такого, не надо особенно приглядываться… Каждый день за такими суммами граждане ходят…

Через две недели подставное лицо было найдено. Лицо явилось в банк и без проблем получило деньги. Казалось бы, мы живем в двадцать первом веке и окружены камерами на каждом шагу. В метро, в офисах, на улицах, в любой шаверме уже висит камера. А может, муляж камеры… Но уж в Сбербанке-то, надо полагать, фиксируется каждый шаг.

Да. Но вот какая неожиданность! Сбербанк не захотел предоставить эти записи.

Было заведено уголовное дело. Ковален ходил к следователю дважды в неделю, но дело ползло как улитка. Вот следователь направил запрос в Сбербанк… По почте, видимо, отправил… Нельзя то есть по телефону позвонить и сказать: «Эй, ребята! Быстро нам на стол запись от такого-то числа из такого-то отделения от такого-то окошка!» И вот идет письмо… И вот идет ответ… А в ответе какое-то свинство вроде того, что запись за ненадобностью уничтожена. Имя кассира известно, да, но оно не разглашается, потому что это какая-то там е*учая конфиденциальная информация…

Все смотрят по ящику детективные сериалы. Но я вам открою тайну: детективные сериалы — это на самом деле никакие не детективные сериалы, а самые настоящие научно-фантастические фильмы… Там все что-то расследуют, устраивают мозговые штурмы, караулят преступников, ночами дежуря в машинах у подъезда… Там снимают отпечатки пальцев, отыскивают улики, допрашивают свидетелей…

Это не имеет никакого отношения к реальности. На деле, вероятно, происходит так: приходит человек и пишет заявление. Ну, пишет, написал. Ну, приняли у него заявление. Все. Конец серии. Больше ничего после этого происходить не будет, уверяю вас. Если вы, конечно, не важная персона и не носите в карманах взятки для всех желающих.

Я наивно думала, что следствие разработает как минимум две версии. Первая версия: кассир был в сговоре с преступником. Они поделили деньги: житель Коломны, псевдо-Ковален, и та тетя, что вынула из кассы крупную сумму. Возможно, конечно, тетя и не была в сговоре, на то и был нужен похожий на Ковалена мужчина.

Вторая версия была еще проще: сертификат могла выкрасть я. Взять с книжной полки. И это даже еще больше походило на жизнь. В сериале следователи наверняка разработали бы такую версию, вызвали меня на допрос и прогнали бы меня через детектор лжи, когда я слабеньким голоском доказывала бы, что денег не брала. Но то в сериале.

Я с ужасом воображала себе такой позор. Ждала повестку. Думала, что я скажу. Готовилась к вопросам и психологическому давлению. Но никто меня никуда не вызвал. И кассиршу тоже. И вообще.

Ковален за волосы себя таскал на визиты к следователю. Однажды пришел и сказал:

— Танька, хоть убей меня, я больше туда не пойду.

— Что там?

— Паренек-то там сидит неплохой, сочувствует вроде… Расспрашивал… Но он сам, сам! Мне русским языком сказал: ищите связи в каких-нибудь структурах. Иначе скоро дело закроют. Сбербанк никогда не признает свою вину. Никогда не подпишется подтем, что их кассиры выдают по чужим паспортам миллионы рублей… И свой собственный миллион тоже не отдаст в компенсацию. Держи карман шире…

У нас не было связей ни в каких структурах.

И Ковален перестал ходить к следователю.

Я не настаивала. Я видела одно: что с этих встреч он возвращается весь красный, все это означало для него, гордеца, жуткий стыд и позор: потерял деньги, идиот! И еще надеется, что ему их вернут. Эй, ты в какой стране живешь, папаша? Очнись!

Я боялась, что от этого его сердце собьется. Если он хочет просто забыть эту историю и не верит в победу — то надо забыть, и точка. Пошло все оно к чертовой матери. Главное, чтобы Ковален был поспокойнее.

Но забыть ничего не получалось. Паспорт восстановили, но за прочими документами нужно было переться в Томск, и над нами повисло очередное расставание. Мы его отложили до лета. Настроение Ковалена сделалось мрачным, и мне не всегда удавалось его развеять.

Я приносила в дом только хорошие новости. Ковален, я ушла в академ. Ты рад? Я больше не буду ходить в институт. Мы все вечера будем проводить вместе. Коваленыч, я решила вставать пораньше на час, не в девять, а в восемь, мы будем встречать утро вместе и нежиться в постели на час дольше. Вместе. Ты рад? А сегодня я приготовлю голубцы. Ты любишь голубцы? А вот новые книжки. Мне Саша посоветовала… Смотри, какой автор интересный. Я купила тебе сканвордов. Ты же любишь разгадывать?

Все это отвлекало, но ненадолго. Ковален стал мучиться бессонницей, вставал, пил мазявочки, пытался читать. И все равно вскрикивал:

— Идиот! Как можно быть таким идиотом!

— Хватит, хватит. — Я гладила его по руке. — Мы же решили забыть. Ну что теперь убиваться? Проехали.

Степень идиотизма происшествия подталкивала к поиску объяснений. То и дело Ковален бил себя по лбу и кричал:

— Ну почему, почему! Две недели, две недели! Почему я за две недели не полез за этим паспортом!

Потом зазвучало и другое:

— Почему ты не настояла? Почему не уговорила меня положить его в банковскую ячейку?

— Ты сказал, что это дорого…

Мы переглядывались. Здорово сэкономили, ничего не скажешь…

— Мы оба виноваты, — сознавалась я. — Но только к чемутеперьобэтом?

Меня тоже разрывало чувство вины. Зачем я искала паспорт целый час в квартире? Дура. Деньги были сняты именно в этот самый час. Почему ни я, ни Ковален не додумались немедленно бежать и блокировать… Мы бы еще успели… У нас был шанс… Этот пик размышлений, это терзающее «если бы» приносили с собой невыносимую безысходность, и я тоже ругала себя идиоткой.

Были у меня и другие мысли. Я опять сравнивала себя с Ангелиной и приходила к выводу: ну точно, рядом с ней бы такого не произошло. Ангелина бы сама отнесла сертификат в банковскую ячейку, а извлекать бы его ездила с охранниками какими-нибудь, наверное. Она бы не стала хранить клад ни в кубышке с нитками, ни в кармане куртки, ни на полке с книгами… Она же умная женщина, а я тупая балда. Как и Алексей Николаич. Мы действительно друг друга стоим. Два сапога пара. Пара придурков.

Ковален же начал выходить и на философский уровень осмысления:

— За все надо платить, Танечка… Я всегда это говорил…

— Полтора миллиона? Нехилая плата…

— Видать, ты того стоишь, — грустно улыбался Ковален.

Но я не соглашалась. Что значит — за все нужно платить? Типа, сегодня тебе хорошо на пятьдесят условных единиц. А завтра получишь на столько же единиц страдания и безобразия. Так, что ли? Или сидит над нами ветхозаветный Бог и глядит за миллиардами людишек миллиардами глаз: кто там нашкодил? А это Алексей Николаич нашкодил: бросил, значит, жену, больную, несчастную… Статья такая-то, пункт такой-то… Присуждается потеря денег в размере миллиона шестисот… Или вот Татьяна Васильевна: совсем уже охамела, чужих мужей из семьи уводит. Еще и о домике у залива мечтает. Не будет ей домика. Пусть сидит вечно на затхлой Пряжке и зарабатывает себе радикулит и туберкулез. И пусть еще эти оба как следует помучаются виной, пока не раскаются…

Да не может быть, чушь все это. Богу нет до нас никакого дела. Это ж какой штат сотрудников надо иметь, чтобы за каждым соглядатая приставить?

И нет никакой платы за счастье. Все дело в выборе. Просто ты не можешь сидеть на двух стульях. Невозможно жить с любовницей в Питере и с женой в Томске одновременно. Надо кого-то выбрать. Выбирая одну дорогу, ты теряешь вторую. Выбрал Таньку — потерял Ангелину. Плюс еще и получаешь звание козла и предателя. Зато счастье.

Невозможно жить с чужим мужем и при этом… не быть в том виноватой. Или что? Невозможно жить с пожилым Коваленом и одновременно выходить замуж за молодого порядочного человека и рожать с ним детишек. Я выбрала Ковалена, счастье, но вторая дорога, призрачный «путь добра», был навсегда мне закрыт. Потому получите и распишитесь в нагрузку наибесперспективняк наибесперспективнейший и чувство вины весом в пудовую гирю. Как-то так, не находите?

Так мы маялись и тосковали, и опять перебирали наши терапевтические методы. На рыбалку Ковален ходить зарекся, бур был спрятан в туалет, а на его ручку я надела рулон туалетной бумаги. Алкоголь употреблялся уже обоими потерпевшими вечерами, но по утрам у Ковалена от него стала болеть голова. В конце концов он на себя рассердился, и пиво постепенно вытеснилось из нашего рациона. Оставались книжки и постель. В постель мы уходили все глубже. Мне уже самой хотелось залезть с ногами и не показывать носа. Ковален же не отлипал от меня, пока я была дома, и мне уже мерещилось, что это «как в последний раз», что это он так со мной прощается. Хочет напоследок хапнуть побольше. Мир скукоживался, как шагреневая кожа, до размеров икеевского дивана.

Потом мы стали писать, причем оба. Ковален уже замахнулся не на цикл, а на целую поэму.

— А что, Танечка, поэм нынче не пишут? Надо жанр возрождать.

И застрочил. Набирал он на компьютере очень медленно, поэтому стихи писал на листочках, по старинке, от руки. Письменным столом ему служила шаткая табуретка. Листочки усеяли подоконник и изголовье дивана, путались, перестраивались, но постепенно выросли в длинную историю любви Таньки и Ковалена. Я все это выслушивала по главам каждый вечер. Там все было — и наше столкновение в маршрутке, и гараж, и дача, и Переделкино, и Комарово, и «келья» на Боровой, и Пряжка, и потеря денег. И муки совести, и страсти. Все это завершалось какой-то лихой фразой вроде:

Прощай, Татьяна! И прощай, жена!

То есть как будто герой уходит в никуда, чуть ли не по лунной дорожке куда-то в небытие.

— Это как так? — замахала я руками. — Чего это он у тебя, помирать, что ли, собрался? Я не согласна! Я протестую!

— А что еще остается, Танечка? — рассмеялся Ковален. — Пора уже, наверное. Какой от меня толк? Помру — все вздохнут с облегчением. Скажут: слава богу, сдох наконец.

— А ну прекрати! — Такие разговоры мне не нравились.

— Если помру, Танька, ты меня сожги. И развей над заливом.

— И не надейся! Кашу заварил, а сам в кусты? Нет уж, ты мне еще пригодишься, голубчик Ковален. Так что нечего тут… — Я шутливо дулась, но всякие идеи про то, что поэты сами предсказывают свой скорый конец, внушали мне тревогу.

Я оккупировала стол с ноутбуками и писала тоже. И тоже зачитывала Ковалену кусками новые рассказы. Ковален слушал, то покатывался со смеху, то серьезнел. Давал советы.

Странные это были вечера. Сидят двое, уткнулись в тексты, взгляды блуждают. Потом кто-то хихикает себе под нос…

— Что? Ну что там?

— Да так, слово смешное придумалось…

Кто там говорит, что для творчества нужно одиночество? Враки.

— Ну все, Танька, — сказал мне однажды Ковален после моих прозаических чтений. — У меня теперь комплекс неполноценности. Ты пишешь круче меня.

— Так мы ж не конкуренты, Ковален! У нас же разные эти… жанры, роды…

— Все равно. Мне теперь с тобой даже стыдно рядом находиться.

— Глупости, глупости, — отмахивалась я. А потом не выдерживала и бросалась Ковалену на шею. Эйфория, испытанная с первыми рассказами, возвращалась.

Мы возобновили наши киносеансы. В кино мы сходили всего раз, и Ковален сказал, что там у него затекает спина. Я стала скачивать фильмы дома, и вечер за вечером мы устраивались на диване, как короли или какие-нибудь падишахи. Обложившись подушками — «Тебе удобно? Тебе хорошо видно?», — захватив с собой поднос с чаем и сухофруктами.

От фильмов нам легчало. Там, на экране, происходила чужая жизнь, либо веселая, либо печальная. Порой куда трагичнее, чем у нас. Порой возвышеннее. Порой ужаснее. Мы выключали свет, свивались в объятиях, потягивали чай, я жевала орешки. «Танька, знаешь, сколько сейчас калорий сожрала?» Иногда по экрану бежали финальные титры, а по моим щекам — слезы. Я стала сентиментальна, меня было легко растрогать. Проживая чужие судьбы и болея за героев, я как бы встраивалась в контекст всего мира, подключалась к какому-то общему резервуару несбывшихся и сбывшихся любовей, потерь, надежд и прекрасных порывов.

Иногда к концу трека мы обнимались крепко-накрепко и часто дышали. Я промокала слезы о коваленковскую футболку. Молчали. Смотрели друг другу в глаза. Два дурачка, упрямо не желавших разорвать объятия.

— Видишь, Танька, что бывает, — шептал Ковален. — Нам просто любви уже мало.

Я мелко кивала и не могла сказать ни слова. Я то же самое думала: член можно ввернуть в «лоно» по самое не хочу. Но есть предел, и дальше впихнуть не получится. Но оказывается, можно впихнуться друг в друга какими-то иными частями своего существа. И так застрять, что можно уже вроде как и не разговаривать даже. Выходить на новый уровень развития, общаться телепатически. Я сжимала Ковалена крепче и выдавала новую дозу слез.

Я тогда вообще стала часто плакать.

29 Конец

С тех пор как уехал Ковален, прошло уже больше полугода. Я не знала, что это навсегда, я думала, что это — как всегда. Ничего не известно. Вот-вот будет решение. Надо подождать. Я привычно барахталась.

Теперь иное. Уже давно сказано все прямым текстом: «…я к тебе еще год не приеду»… «…у Ангелины уже та стадия»… Понятно.

Я таскаю себя, как куклу, пихаю навстречу каким-то «кандидатам», но из этого получается только смех и грех. Мне скоро тридцать. Мне по-прежнему скоро тридцать, и вот-вот грянут новогодние праздники, и этот рубеж ознаменует, что в наступившем году я уже буду не та, что прежде. Как будто мне будет присвоен какой-то иной сорт. Наверное, второй. Надеюсь, что еще не совсем неликвид…

Моя жизнь, и без того нелепая и смешная, расшаталась донельзя, как ножки табуреток, как ящик стола, как душевая кабина. Все кренится и валится. Я никого не воздвигла на место Ковалена, и все поползновения в этой области увенчались полным провалом.

Все сама, все сама, думаю я. Сама все так устроила. За все нужно платить. Но неужели же… Если бы я попала в свою детскую вымышленную повесть и прокрутила пленку назад… Неужели бы я отказалась? Поворотила? Нажала бы на «стоп» и не отдалась бы Ковалену в подземном гараже, тогда, в девятнадцать лет? Не гостила бы у него на даче, тогда, в двадцать с чем-то? Не сняла бы квартиру на Пряжке? Не ждала бы его, раз за разом? Нет, нет и нет. Я все сделала бы так же. Ровно таким же образом.

Ну и чего тогда удивляться. Мне порой кажется, что я и сейчас его жду, по-прежнему. Что зря я отдала Федьке куртку… Что она еще пригодится. Черт, хватит, Таня, очнись. Эй! Шагай давай без лишних фантазий.

Я шагаю. Выхожу на Сенной и тороплюсь к маршрутке. Зимой я ленюсь ходить пешком. Сейчас замелькают наизусть выученные кадры: пожарная каланча, Никольский собор, площадь Тургенева… на автопилоте, ничего уже не разглядывая, мимо замерзших уток, домой, к текущей батарее, все-таки есть же у меня угол какой-никакой. Но почему-то до сих пор, когда я ныряю во двор, я замедляю шаг и со сладостным чувством вспоминаю, что когда-то за этой дверью, средней в арке, поджидал меня Ковален…

Боже мой, он звонит все реже и реже. Отчего? Я бы не мучила его расспросами. Я бы рассказала про Федьку, про Кевича, про Сашу. Но он задает все меньше вопросов. Он всегда на бегу. Он всегда рядом с Ангелиной. «Что мои дела? — приговаривает он. — Я теперь сиделка и обслуга. Вот и все мои дела…»

От холода я вжимаю голову в плечи, пересекаю площадь. С двух сторон орет разная музыка, причем и та, и другая — на полную громкость. Это не устает меня поражать дважды в день.

Пока я зябко приплясываю на переходе, в сумке вибрирует телефон.

Незнакомый номер. Наверное, по работе. Хотя кто в такое время?

Мужской голос. Вообще, когда незнакомый голос в трубке и номер не записан, я редко узнаю людей. Видимо, с появлением гаджетов внимание атрофируется. Зачем кого-то там распознавать, если телефон все напишет, а у некоторых еще и покажет.

Но Коваленкуяузнаю.

— Привет, Танечка.

Он чуть-чуть шмыгает носом, и я думаю: опять перебрал маленечко. Без злости думаю, а даже с каким-то умилением. Перебрал, вспомнил обо мне. Звонит вот.

Я пытаюсь укрыться от шума, зажимаю одно ухо рукой, рука мерзнет, да и вторая тоже. Ну вот, тут, в переулке, немного потише. Я стою на краю бордюра между машинами, чтобы не мешать прохожим.

— Привет, Коваленочка. А чё-то номер твой у меня не определился…

— Конечно, так я ж с чужого звоню, тут ведь не дают, телефоны-то отбирают… просить приходится.

Где — тут? Мне становится не по себе.

— Ты в больнице, что ли?

— Конечно! Здрасьте! У меня ж инсульт!

Опять, опять.

— Так, а я-то откуда знаю? Мне ж никто телеграмм не шлет, Коваленыч! — Я пытаюсь говорить бодро и шутливо. Больным нужны положительные эмоции.

— Мы ж с тобой говорили вот недавно…

Недавно? Да больше двух недель я его не слышала…

— Ты что?! Впервые слышу! Ты мне вообще давно не звонил…

— Да? А мне казалось, что мы с тобой говорили…

Что-то нехорошее во мне завертелось и проворачивается, проворачивается… Я понимаю, что должна что-то уточнить, но инстинктивно не задаю вопроса, как будто уклоняюсь от ветки, которую впереди идущий не придержал. Сейчас ветка полоснет меня по лицу, и я резко жмурюсь и выкидываю перед лицом руку. Я спрашиваю о чем-то другом и говорю совсем не то, что нужно:

— О господи, бедненький Коваленочка, ну давай говори: как ты, как это случилось, очень серьезно? Сильнее, чем раньше?

— Это сильный геморрагический инсульт, да. Голова болит уже десять дней.

— Десять дней! А что было причиной? Или так уже, без причины?..

— Да о чем ты говоришь…

— А кто был рядом? Как это случилось?

— Да дело было так. Мы как раз узнавали насчет дома отдыха. И тут головная боль, и знаешь, руки и ноги задрожали… А я хотел тебя взять с собой в дом отдыха…

Дом отдыха. Взять меня?

— Как это в дом отдыха?..

— Ну вообще всем вместе поехать.

Всем вместе.

— Кому — всем вместе?..

— Ты, я, ты вообще поспрашивай друзей-то, давай твоих тоже возьмем. Там место такое шикарное, это где метеорит упал.

Метеорит.

Мне не удалось защититься, за той веткой оказались непролазные кусты, и колючие прутья секут меня по лицу, и от этого уже нечем укрыться.

— Кто с тобой рядом был? Кто тебе помощь оказал?..

— Кто? Да как ее… Да Машка!

— Как… Машка?

Машка. Пышнотелая бабища с фотографии. Она давно уже вышла замуж и родила детей. Они не виделись лет десять.

— Тань, ты извини, у меня сейчас с памятью не очень…

— Я поняла, я поняла. Ты не напрягайся. Ты в реанимации? Где ты вообще лежишь?

— В реанимации, конечно. Мне вставать не разрешают до сих пор.

— А в какой больнице?

— В какой… в какой… Да в Прокопьевске, господи, где ж еще!

В Прокопьевске. Там он не был уже лет двадцать.

— Лешенька, ты лежи, ты слушайся врачей, ты давай поправляйся скорее… Я люблю тебя… Ты не забывай, что мы еще должны… Что я еще должна… что ты… ты должен… Я люблю тебя! Коваленочка, я люблю тебя!

— Ну вот хоть одна хорошая новость…

— А ты как мой номер набрал? По памяти, что ли?

— Ну разумеется, а как еще? Ну ладно, все, целую!

— И я тебя целую.

Я стою в переулке с бесполезной уже трубкой в руке. Меня толкают прохожие. Я схожу на проезжую часть и встаю в лужу. Вечная питерская слякоть пробирается сквозь треснувшую подошву сапога.

Ковален всегда говорил: все что угодно, но только не безумие. В аптечке хранил ударную дозу какого-то препарата — верная смерть. Говорил, что, если его парализует или с головой что-то случится, немедленно примет яд, чтобы не жить овощем и не тянуть жилы из близких. Я отвечала: парадокс в том, что ты не успеешь с собой разобраться. Если тебя шандарахнет, будешь либо парализован — и никто тебе не даст выпить яда (я не дам или жена не даст), — либо ты будешь уже не в себе и не вспомнишь об эвтаназии.

Что чувствует человек, когда такое с ним случается? Вот он сказал: «У меня с памятью не очень». Это значит, что он понимает, что происходит? Или просто жалуется на память, как будто не может припомнить забытого имени? А страшное дело остается ему неведомым?

Если верить в бессмертную душу, то есть утешение: человек жив, он пока тут, с нами, и неважно, что разрушилась его личность. Жива его душа, он сам. И после смерти душа тоже где-то будет пребывать. Она вечна.

Если вместо веры иметь абстрактное расплывчатое пятно, как у меня и как у Ковалена, утешения мало. Разрушается личность — и уходит человек. Напрочь. Совсем. Уходит еще при жизни своего крепкого организма.

Я не успела написать роман о любви. Даже если у меня будут какие-то успехи, он никогда уже об этом не узнает. Я не успела, не успела. Я успела, стоя в переулке в грязной луже, проговорить «я люблю тебя», вот и все, последний возглас в сторону уезжающего поезда.

Не знаю, кого мне жальче, себя или его, и где этот тот, кого жалко. И к чему теперь привыкать. Когда мне его не хватало, я писала ему письма. Последнее время просто мысленно беседовала. А теперь вот как? Это же все равно что беседовать с умершим.

Как любить того, которого как будто уже и нет? «Ведь любовь на этом не заканчивается». Саша продолжает любить Балабанова и «следит за новостями». Пересматривает фильмы. А я какие фильмы буду пересматривать? И за какими следить новостями? Гонять в голове кадры нашей близости? А с ума от этого сойти нельзя ли? Можно, наверное, написать об этом роман и перечитывать его бесконечно. Там, в романе, мы будем бесконечно сходиться и расходиться, и в холодильнике не иссякнет корюшка, и не засохнут наши розы, и не пропитаются сыростью коваленковские футболки. Я буду без конца ужинать картошкой и фирменным салатом, Ковален будет приписывать в блокнот новые оргазмы. Мы будем терять бешеные деньги и опять прощаться, но, если открыть книгу, все повторится по новой, столько раз, сколько мне понадобится, сколько я захочу. Мы преодолеем несчастливый финал и построим все так, как захотим. Как мы мечтали. В домике у залива.

Я все стою и стою, и уже валит снег, и мне пора пойти к маршрутке. Я… я не готова. Я всегда так боялась, что его не станет. Собственно, я никогда не могла этого вообразить даже на секунду, хотя это ведь ясно как белый день, у нас разница в тридцать семь лет. Он умрет, а я проживу без него, может быть, те же тридцать семь лет. Какой-то другой жизнью, не имеющей к нему никакого отношения. С какими-то другими людьми. С какими-то другими мужчинами. Я буду сравнивать их с Коваленом, как сейчас, сравнивать с тем, кого уже давно нет на свете.

Я не записала тогда номер рыжего Яшки Богданова в телефон, но почему-то верила, что если страшное произойдет, то Богданов сжалится и позвонит. Когда Ковален долго не давал о себе знать, я с беспокойством отзывалась на звонки с неопознанных номеров, особенно с незнакомыми префиксами. Вдруг это звонок из Сочи? Вдруг Яшка мне пробубнит в трубку: «Да, Алексей-то Николаич у нас того… не того… помянем!» И я упаду как подкошенная, и мир начнет разрываться, и я перестану понимать, как мне дальше быть, если нет больше со мной моего Ковалена. И еще горше мне становилось, когда я признавалась себе: я полежу и порыдаю, тому будет время — неделя, месяц, другой. Рано или поздно я вернусь к рутине и пойду работать и делать все что полагается… Ведь я еще не умерла…

Я все боялась, что позвонит страшный вестник Богданов. Потом уже стала думать, что наплюет он, конечно, на меня. А позвонил мне сам Ковален, продрался сквозь дебри несуразиц, наводнивших его сознание, сам стал этим вестником. Прислал мне прощальный привет с того света.

Нет, это непонятно, непонятно, решительно непонятно, как существовать, когда нет человека. Как понять? Как не прыгнуть следом в могилу? Я даже знать не буду дня, когда это случится. Мне никто эту могилу не укажет, чтобы я смогла попрощаться или принести мою сухую белую розу. А тем более прыгнуть. Кто допустит, чтобы я ломилась на какой-нибудь фамильный участок? Кто отдаст мне пепел, чтобы я развеяла его над заливом? Боже мой, что я такое несу? Это зачем и почто так вообще устроено? Ну ладно, пусть мы все умрем. Но почему по очереди? Почему не выпускают людей партиями и потом не отправляют их дружно по расписанию к праотцам? Зачем так сделано, чтобы жить потом после без? Я уже привыкла, привыкла без него, я смирилась, честное слово, я больше не буду, Господи, теперь уже точно, не посягну, я правда не буду, но пусть он останется, пусть вернется в себя, пусть не будет со мной никогда, пусть я никогда его не увижу, но пусть только будет, где-то там, со своими родными, пусть поливает газон, пусть читает книжки и разгадывает сканворды, пусть пишет стихи, пусть даже не вспоминает обо мне. Моих воспоминаний хватит на двоих. Пусть не звонит. Я переживу, при чем здесь я-то? Так получилось. Но пусть он будет, просто будет, пожалуйста, Господи, я прошутебя. Пусть у него не болит голова. Ну хочешь, я встану тут на Сенной, как Раскольников, на колени?

Боже мой, да почему я его хороню, Ковалена моего? Ведь он живой, может, поправится… Хотя куда уж там… Это все необратимые процессы. Сегодня он помнит мой номер, а завтра забудет, забудет. Забудет все. Ангелина, сама больная, будет ухаживать за ним. Вытирать ему слюну. Потом, может быть, менять пеленки… теперь она ему будет «сиделкой и обслугой». Нет, они, наверное, наймут настоящую сиделку. Молодую. Или немолодую. Она будет брезгливо с ним возиться. Будет раздражаться и проклинать свою работу. Будет думать о нем, может быть: «Какой капризный попался старикан». О нем, о мужчине, который высекал из меня страсти неимоверной силы еще так недавно.

А если бы это случилось рядом со мной? Смогла бы я? На этот вопрос у меня давно готов ответ: смогла бы. Я уже воображала себе все возможные параличи и помутнения рассудка. Конечно, это было бы странно и страшно: в тридцать лет быть прикованной к телу некогда любимого человека. Ловя последние лучи его угасающего сознания. Но ведь случается и такое, почему, если другие это могут, я бы не могла?

Ковален не хотел тогда идти в больницу, после микроинсульта, потому что чуть не накануне Ангелина ему поведала о несчастье, произошедшем с другом их семьи. История такая же: инсульт, сосуд лопнул, друг этот лег на операцию, чтобы ему это излияние ликвидировали. Ну и повредили ему что-то там в головном мозге. Очнулся он уже безо всякого соображения, кто он, где он и что вообще происходит. Ковалена эта история сильно напугала, он боялся, что врачи возьмут его в оборот и тоже что-то повредят. Ангелина ему тогда сказала: «Ну вот, если стобой такое случится, то там стобой эта твоя будет нянчиться, ну и слава богу». Но это же были всего лишь язвительные слова. На самом деле, вполне могло быть такое, что они, эти родственники, стали бы у меня Ковалена отбирать, ведь они могли оказать ему гораздо лучший уход, чем я, живущая на Пряжке. Если бы я бросила работу и собирала авторучки, чем бы я вообще платила за жилье и на что покупала бы Ковалену лекарства? И вот разыгралась бы последняя борьба между мной и Ангелиной за тело так любимого нами мужчины. Теперь бы мы уже точно тянули его в разные стороны, не спрашивая самого Ковалена.

Господи, зачем я все это представляю? Выпало Ангелине и выпало, теперь уже все равно, она проживает свою жизнь, я проживаю свою, а Ковален… Ковален мечется в путанице имен и реалий и вроде еще понимает, что что-то тут не так, и происходит какая-то несостыковка… А потом его охватит полный мрак. Перестанет узнавать людей. Наверняка будет называть жену именем одной из своих любовниц. Может быть, моим. Или Машкиным. Может быть, будет собираться в Питер. Может быть, на Сенной рынок. Может быть и другое: будет спешить на лекции в университет. Или в Писательскую к Ярославцеву…

Я еду в маршрутке и не плачу. Я должна вот сейчас, по сценарию, упасть прямо на пол салона или там прямо в луже должна была остаться и упасть и заголосить. Но из меня не вылетает ни писка. Чугунное отупение. «Недостаточно скорблю»…

Да я не верю. Не верю, не верю, не верю. Быть такого не может.

Мне все представляется, что это пройдет, как страшный сон, мы встретимся, ну или бог с ним, созвонимся, и он мне скажет: «А я тут, Танька, жару дал! Словно пьяный был или под наркозом. Рассказывают — не верю! Неужели я такую ахинею нес? Чуть не рехнулся!» Да, он так всегда говорил: «рехнулся» вместо «рехнулся». «Э, да что, — вскрикну я, — я, знаешь, как перепугалась? Ты говоришь: в дом отдыха поедем!» — «Да ладно!» — «Да я тебе говорю! И еще, это, главное, — все вместе! И еще Машка вылезла откуда-то из памяти». — «Не может быть!» — «Да, такой, на полном серьезе, Машка, говоришь, со мной была…»

И мы долго смеемся, и нет ни старости, ни боли, ни смерти.

29:66 По домам

Весной Ковален познакомился с питерскими поэтами. Через бар «Здрасьте». На тендерном празднике — а там были и песни, и пляски, и какой-то лихой тапер в бескозырке, — к нам присела хозяйка заведения. Высокая молодая Ольга, изо всех сил старавшаяся сделать из бара место культурных встреч. Обстановка, конечно, была подходящая, мозаичные стены и близость квартиры Блока обязывали. Ольга мечтала, что в «Здрасьте» будут со временем собираться не только случайные прохожие, но музыканты, поэты и прочая артистическая публика.

Хозяйка попросила нас оставить свои контакты: тогда она сможет нас приглашать на мероприятия. Мы записали себя в какой-то гроссбух: «Коваленко, поэт», «Коржуткина, прозаик». И оставили номера телефонов.

Очень скоро Ковалена пригласили почитать стихи на поэтическом вечере. Я радовалась: ну вот, наконец-то он себя ощутит пишущим, может быть, пообщается с коллегами по цеху. Будет же там еще кто-то кроме нас. Ковален делал вид, что это его совсем не волнует:

— Господи, Танька, в баре! Да кто там слушать будет! Там все жевать будут свои салаты. Ерунда все это.

Но никто не жевал. Редкие посетители потягивали из бокалов винцо, а два столика были занятыми коалициями: один занимали старые грибы, а противоположный — молодые и нахрапистые поэты. Мы сели в углу, сами по себе.

Когда Ковален выступал, я видела только его спину, но я как будто присоединилась к нему невидимыми проводами, и во мне сердце от волнения тоже бухало. Конечно, он волновался. Даже путал слова.

Но в целом выступил неплохо. Старые грибы читали добротную пейзажную лирику, молодые читали только чужие стихи — Маяковского и Есенина. Они тоже путали слова, но не от волнения, а потому, что плохо выучили.

Культурное мероприятие состоялось, и грибы пригласили нас за свой столик. Все они оказались членами какого-то литобъединения и довольно милыми людьми. Ковален получил в подарок книги с автографами и заинтересованные взгляды поэтесс. Поэтессы настояли, чтобы Алексей Николаич непременно посетил их кружок и почитал что-нибудь еще.

И Ковален стал ходить. То одни чтения, то другие… Иногда я приходила домой и не заставала его, я даже терялась и не могла понять, с чего я должна начать свой домашний вечер. Обычно я начинала его Коваленом и заканчивала Коваленом. А тут так пусто и тихо. Было странно браться за уборку, когда никто меня не подгоняет: «Хватит уже там возиться, бросай свою тряпку», было неуютно заваливаться с книжкой на широкий диван для двоих.

Ковален приходил возбужденный, я нападала на него с расспросами. Но все это как-то недолго продлилось. Я надеялась, что Коваленко отыщет себе друзей и не будет теперь тосковать. Но он походил-походил, да и перестал. Это тоже было каким-то временным средством отвлечься. Отвлечься… отчего?

Тяжелые думы продолжали набирать вес. Казалось, все окружавшее нас было свидетелем коваленковского «позора» и «идиотизма». Вот книжная полка, где был паспорт. Был, да сплыл. Вот ларек, где, возможно, обчистили бывшего миллионера. Вот отделение милиции, где нас долго не принимали и кричали что-то из-за стекла, просовывая нам через узкое окошечко бланки со множеством вопросов… Вот Пряжка, на которой нам суждено торчать, видимо, до скончания веков.

Видеоряд не менялся, потрясение было слишком сильным, и никуда от этого было не деться.

А еще были звонки Ангелины. По скайпу.

Вообще, Ковален с Ангелиной созванивался регулярно. Во время всех своих приездов. Конечно, сначала Ангелина держала паузу, но потом постепенно выходила на связь. Разговаривали они, пока меня не было дома. Я расспрашивала Ковалена, как же они общаются и на что это похоже. Конечно, говорил Ковален, Ангелина язвит, подкалывает и иронизирует. Не отвечает на вопросы о самочувствии. «Тебе-то что за дело?» Иногда она увлекалась и выливала свой гнев, видимо, била по больному. Тогда Ковален имел вечером нервное настроение, пил валерьянку, шептал под нос какие-то ругательства и говорил, что не будет он с ней больше разговаривать.

Однажды я пришла с работы, Ковален отпер мне дверь, кивнул и тут же вернулся в комнату. Из колонок доносился мелодичный голосок Ангелины.

Уж я не знаю, почему Ковален не прервал разговор, почему не сказал, что дальше «говорить неудобно» или что-то в этом роде. Может, я у них была вообще табуированной темой и лишний раз Ковален не хотел даже имени моего произносить? Но нет, судя по тому, что Ангелина продолжала придумывать мне новые бранные прозвища. К ругательным именам и Подкаменной Тунгуске добавилась еще и Внучка. «Ну что там Внучка твоя?» — говорила Ангелина своему гулящему мужу.

Я застыла на пороге и как-то нехорошо заволновалась. Я тут стою и как будто подслушиваю. Ангелина не знает, что я тут возникла. Я разбила их приват. Может, выйти обратно?

Нет, но позвольте, что за ерунда. Я у себя дома, вообще-то. Куда это я пойду, вот еще. Не пойду никуда. В конце концов, если мне звонит, например, Федя, Ковален же не зажимает уши и не уходит куда-то тактично прогуляться. Я разделась и, стараясь не попадать в объектив камеры, стала заниматься хозяйством в кухне-коридоре.

— Леш, я уже не знаю, что людям говорить… Все соседи в шоке: как это та-а-ак, и на Новый год не приезжал? Что там можно так долго делать, в этом Питере? Я им объясняю: творческая у него командировка… вы же знаете, он у меня такой… Но все в изумлении, мягко говоря…

У меня дернулась челюсть и выпала из рук кастрюля, грохнув в раковине.

— Ну всё, всё, — перебил Ковален. — Ты мне обещала кошку показать.

— Не буду я тебе никакую кошку показывать.

— Кошку покаж-жи, — потребовал Ковален. Голос прозвучал как-то неестественно. А как же, если за спиной маячила я.

Ангелина приволокла к камере ожиревшую Милку:

— Ну на тебе, на твою кошку…

Ковален выразил восторги и насилу свернул невыносимый разговор. Я заглянула в комнату:

— Ты чё, Коваленыч? Это вообще нормально, что ты при мне с ней говоришь? Она ж не поняла.

— Да какая разница.

— Ну не знаю. Как-то это не по-человечески. Слушай, а что, она никому не говорит, что произошло?

Ковален снял очки, отвернулся к окну:

— Да все, все об этом знают. Все соседи. Весь отдел ее. Весь университет. Сначала, может, и верили в командировку, а теперь-то уже куда? Естественно, все судачат. Это ж Томск. Ты не представляешь, какой это для нее позор. А она ходит на работу, хромает, но ходит. На такси ездит. Или машину за ней ректор присылает.

В этих словах прозвучала гордость за Ангелину: вот, сам ректор присылает за женой автомобиль. Она незаменимый сотрудник. Ценный кадр. Опытная. У нее отдел в подчинении. Болеет, но не сдается, не бросает работу…

Ковален не раз говорил о жене с гордостью и уважением. «Она у меня…» — начинал он и перечислял ее достижения или признавал ее прозорливость, ум и смекалку. Иногда рассказывал о том, какая она была в молодости красавица. «Знаешь, Танька, сколько у нее женихов было? Ее даже в Москву звали замуж. А она не поехала. Выбрала меня…»

В такие моменты я молчала и старалась не выдать эмоции. Чтобы Ковален не отказался от откровенности, не ушел в себя. Но всякий раз я, конечно, чувствовала укол ревности. Ангелина бывшая красавица, а я вовсе не красотка. Она там кандидат наук и начальник отдела, а я десять лет не могла получить высшее образование. И пока ничто не предвещает, что я добьюсь каких-то там успехов и к шестидесяти годам буду управлять отделом. Правда, мне этого не особо хочется, но все же… Расклад был ясен.

Я думала, что Ковален любит свою Ангелину Львовну на самом-то деле. Только с годами страстная любовь к молодой женщине переросла в любовь к боевой подруге, которая разделила с ним все тяготы и все награды. В чувство «кровного родства», которое половую жизнь превращало в «инцест» и в конце концов сделало невозможным. Мне казалось, что вся эта фармацея Алексея Коваленко, в его понимании, представляла собой не оборотную часть жизни, не тайное лицо предателя. А такую вот вполне логичную часть жизни мужчины, который продолжает тянуться к женщинам и расценивает эту тягу как естественную. Разум ему не мог не говорить, как все это называется: измена, адюльтер, ложь и так далее. Но все его существо бунтовало против такого мироустройства, и Ковален раз и навсегда решил перестроить мир под себя. Сеть обмана, которую он плел десятилетиями, в его осмыслении была и впрямь спасительной мерой именно потому, что он никогда не собирался бросать Ангелину. Она была для него одно, а любовницы — совершенно другое.

Я думаю, что потому и был так сложен этот выбор, и так часто брались билеты то туда, то обратно. Ковален понимал рассудком, что вот жена, вот полюбовница, надо выбрать. Но эмоционально он, должно быть, негодовал на судьбу, потому что выбирать отнюдь не хотел. Он хотел всего и сразу, и не от жадности, а потому, что это просто были совершенно разные вещи.

Он, должно быть, чувствовал себя как ребенок, которому задают провокационный вопрос: а кого ты больше любишь — маму или папу? Бабушку или сестру? Ну как на это ответить и как тут выбрать? Если бы меня попросили выбрать между… Кевичем, например, и Сашей? Как бы я справилась с этой задачей? Я бы не справилась. Потому что Кевич — это пиво, «Килл Фиш», разговоры об извращениях, пляски под музыку. Саша — это кино, театр и не больше одного бокала вина за щедрым столом с родителями. Конечно, и с той и с другой я могу поговорить о литературе. Но мы ведь даже о разной литературе говорим. С Сашей — о современной русской. С Кевичем — об античке и о зарубежной.

Ковален тоже обсуждал книги и с женой, и со мной. Но это никак не роднило его отношений к нашим персонам.

…В конце весны Ковален сказал, что Ангелина решается на операцию. А билет был уже взят. Ведь надо было… надо было восстанавливать документы… Я думала: на что все это похоже? Ангелина лежит такая, прикованная к постели, а Ковален мимо ходит и собирает бумаги по шкафчикам, спешит по инстанциям, как будто все это его не касается… Не может быть такого, ясно. Наверняка он и сам прикуется к этой постели и будет ухаживать за болящей.

Я стала плакать с самого утра. Просыпалась, вспоминала, который теперь день недели, высчитывала, сколько нам осталось… мне осталось… И слезы выплескивались без удержу, и Ковален ругал меня:

— Ну-ка прекрати! Прекрати немедленно!

Я ничего не отвечала. Все и так было понятно.

Я задвигала, задвигала мучительную мысль, а она выдвигалась и выдвигалась обратно. Мне казалось, что все эти обстоятельства — продать кафе, обследоваться в кардиоцентре, восстановить пенсионное удостоверение — были какими-то попутными, не основными, не ведущими. Вело его в Томск какое-то другое внутреннее чувство. Это были какие-то сезонные миграции, Ковален как будто слышал зов земли, зов семейного очага, зов домочадцев — и уже хотел, хотел оказаться в поезде и высматривать в окошко знакомые ландшафты… Стричь газон, нянчиться с кошкой, пить чай с Ангелиной.

Выходило так, что, по большому счету, выбора, может, никакого и не произошло. Сменился режим. Расписание. Раньше одно до обеда, а другое после. А теперь полгода одно, а потом полгода другое. Сгущения.

И конечно, ему было сложно выбраться с нашего ложа страсти. Но и с того конца провода шел призыв, и этот голос сложно было заглушить…

Ковален решал классицистическую дилемму и никак не мог выбрать между чувством и долгом. И все осложнялось тем, что и в чувстве уже завелся долг и в долге тоже оставались сильные чувства.

Я боялась. Боялась, что он уедет навсегда. Все же Ангелина болеет. Как-то раз после разговора с ней он сидел совсем пришибленный. Я спросила:

— Ну что ты? Совестно тебе…

— Ну конечно! — взорвался Ковален. — Я как этот… Как будто совсем уже…

Как будто совсем уже конченый негодяй, что-то такое он силился произнести.

— А ты говорил… «Не преступники», «не преступники»…

— Что слова? — вздохнул Ковален. — Я уже давно не верю словам. Ничьим. Верить можно только поступкам.

И вот он что-то варил и варил в голове, а я плакала и плакала.

И наступил конец мая.

Я знала, что лучше все делать быстро и не думая. Зуб драть надо одним резким движением, а не рассусоливать. Вещи Ковален собирал вечером накануне отъезда. Я помогала, сортировала, подсказывала, суетилась, мы бегали в магазин купить что-то в дорогу… Мол, вот дело — и надо его сделать быстро и без разговоров.

Мне нужно было ехать на работу, хотя я надеялась, что успею к поезду и еще успею проводить Коваленку. Дома мы просто обнялись, слезы я запрятала подальше и побежала на трамвай. Не знаю, как там провел день Ковален, к чему готовился и какие подводил итоги. У меня был траур и вымораживающая тоска.

Я ушла пораньше из офиса и отправилась на Ладожский вокзал. Не звоня Ковалену. Сделаю сюрприз. Я нашла его в зале с кафешками: Ковален сидел ко мне лицом, но не видел меня. Гигантский рюкзак оперся о столик. На столике запотевший бокал пива. Выражение лица Коваленки меня поразило. Застывшая каменная маска. Может быть, так выглядят приговоренные к пожизненному заключению. Причем признавшие уже свою вину и облегчившие душу чистосердечным признанием. Но вина так велика, что все равно отправляйтесь за решетку и на скидки уже не рассчитывайте.

Я обогнула кафе, подкралась сзади и не нашла ничего лучше, как закрыть ему глаза ладонями.

— Таньк! Ну какая же ты молодец! — всхлипнул Ковален.

Мы нервно рассмеялись. Вот урвали еще кусочек. Урвали, урвали. Хотя кто нас нудил к расставанию? И это… расставание ведь не будет долгим. Месяц, другой — и документы восстановлены… Скоро опять увидимся, да?

— Будешь пиво? — предложил Ковален.

— Ага.

Мы стали заглатывать холодное пиво как-то поспешно, как-то особо стараясь, как будто это был анальгетик, который скроет нашу боль.

— Балабанов умер, — сказала я. — Саша сегодня ходила на отпевание.

— Да, мужик был что надо. Талантливый. Чего так рано помер? Сердце?

— Оно.

Вокруг нас продолжалась жизнь, за соседним столом шла чья-то прощальная гулянка, мимо нас сновали провожающие и отъезжающие.

— Ну давай, Танечка, долгие проводы — лишние слезы. Пойдем уже.

Бац, бац — по ступенькам. Дерг, дерг — сердчишко мое колотится от нехороших предчувствий, и я ищу опору только в словах.

— Ты там позвони, как приедешь. И давай там не тормози, делай все это скорее…

— Месяц как минимум, Танечка. Давай тут без меня не куролесь, а то знаю я тебя. Мужиков не води.

— Да какие мужики. Все пузыри по сравнению с Коваленом…

Ковален улыбнулся.

Мы стояли перед вагоном. Ковален показал проводнице билет.

Долго стояли, обнявшись. Я набухала слезами и уже ничего не могла с этим поделать.

— Таньк! Нуты такая становишься, когда плачешь… Ну не надо…

— Ну что я могу…

— Все, все. — Ковален поцеловал меня в кривящиеся губы и прыгнул в поезд.

Потом было это томительное переглядывание через окно, объяснение знаками. Поезд вздрогнул, громыхнул сцеплениями и тронулся.

Я сентиментально шагала в такт уходящим вагонам. Я все еще вижу его лицо, мы все еще в одном городе.

— Не уезжай, — просила я неизвестно кого. — Не уезжай, пожалуйста.

Поезд набирал скорость, и я уже бежала за ним, как будто собиралась вспрыгнуть на подножку или остановить эту махину и вытащить оттуда моего Ковалена. И вот его лицо ускользает, и передо мной только хвост состава, а я стою одна на перроне. Что стоять? Ковален уехал домой. Мне тоже пора домой. На Пряжку.

29:66 Не конец

Кажется, я переезжаю. Может ли такое быть?

…Когда я поняла, что мебели у меня туева куча, я стала приговаривать: «А если съезжать? Куда я с этими мебелями? На диване поеду отсюда, как на печке?» Но в глубине души была уверена, что с Пряжкой мне еще не скоро придется расстаться. Хозяйка жила в Италии, продавать квартиру не собиралась и жить в ней, естественно, тоже. Где Италия — и где сырая каморка. Так, небольшой дополнительный доход итальянской гражданки…

А теперь, представьте себе, я стою посреди комнаты и думаю, с чего начать упаковку вещей. Передо мной пустые коробки, притащенные с работы. Влезет? Не влезет?

А все вышло из-за кабины, будь она неладна. И из-за текущих труб.

Я таки вызвала сантехника, и он опрессовал эти злосчастные трубы. Но почему-то после этого вода хлынула уже фонтаном. Я проявила большую выдержку и позвонила в аварийную службу, пока коридор превращался в горячее болото. Нам перекрыли воду, сантехник приладил новый кусок трубы, отрезав старые негодные части. Я вытерла болото, отдала все свои деньги умельцу и пошла отвечать на электронные письма. Подумала еще: ну вот, в очередной раз жизнь наладилась.

Хозяйка писала мне редко, и я ей тоже. И вот я получила от нее весточку с вопросом, все ли там в порядке и почему за последний месяц пришло меньше денег.

Я ответила, что денег меньше, поскольку платежи коммунальные всякий месяц набегают разные, когда больше, а когда меньше. Мы же высчитываем их из арендной платы. Атак вообще все хорошо, да. Все хорошо, только душевая кабина качается и наклоняется под углом тридцать градусов. А если в ней падать, то можно угодить прямиком на угол стола. Стол, кстати, качается тоже. Недавно я меняла смеситель. И сифон внизу. Батареи текут. Зимой замерзает дверь. У жалюзи заржавел замок. Я опрессовала трубы в коридоре, и, может, мы это вычтем из моей платы, а то прямо эта ситуация ставит меня в тупик. Еще стало вонять канализацией откуда-то из фановой трубы. Это помимо того, что в квартире в общем сыро и моя одежда летом покрывается плесенью. Сантехник сказал, что укрепить кабину по уму уже невозможно, потому что это редкий и тяжелый случай. Но можно ее прикрутить к стене уголками… И это будет стоить две тысячи, может быть, вычтем и это?..

Все хорошо, прекрасная маркиза.

Я была довольна письмом, оно получилось, как мне казалось, юмористическим. Но хозяйке так, видимо, не показалось. Она очень быстро ответила, что две тысячи за уголки, «вы сами понимаете», это обдираловка и не дело. Нужно найти бригаду белорусов, «только они делают все качественно», демонтировать кабину, найти источник запаха и сделать полукапитальный ремонт. «И вообще, — добавляла хозяйка, — мне уже давно невыгодно сдавать квартиру по такой цене. Я вполне могу подыскать жильца, который сам будет оплачивать новые лампочки…» Лампочки меня добили.

Я сидела перед этим письмом и уже видела, как я отваливаюсь от родных пластиковых стен. Как разбирается моя книжная полка, как пакуются отсыревшие тряпки… Ну какие белорусы? Какой демонтаж? Она, видимо, хочет, чтобы я курировала всю эту революцию? Как мы сговоримся, если не можем сторговаться ни на уголках, ни на лампочках? Что я понимаю в ремонте? Даже если я найду белорусов (и что вообще, паспорта у них проверять, выяснять, белорусы они или не белорусы, что за бред), белорусы наверняка обманут меня, и хозяйка спишет с меня неустойку за нерадивость.

И вообще совсем не хотелось ничего отвечать человеку после этого вот «мне уже давно невыгодно» и «я могу подыскать».

Подыщите! Подыщите. Найдутся желающие. Типа меня, сумасшедшие или нищие.

Я предложила в течение месяца расторгнуть наши отношения. Нажала на кнопку «отправить» — и отправила себя в какой-то новый сюжет, к которому я совсем была не готова.

Через несколько минут я уже сидела и ерошила волосы. Бля-а-а, зачем же я погорячилась?.. Нужно было не выпендриваться и на все соглашаться. Сколько нынче стоят квартиры? Как я буду переезжать? Что меня ждет?

Но я вообще как будто превратилась в биоробота, я так ни разу и не заплакала и так и жила с мыслью, что Ковалена как будто нетуже на свете. А если нет, то все остальное все равно. Переезжать так переезжать. Какая теперь, к черту, разница. Колесо подхватило меня, и вот я сама не заметила, как оказалась поглощенной новой проблемой: жилье. Мне нужно жилье. И поскорее.

Я обратилась в то же агентство, что и прежде. Но предпенсионной Айгультам уже не оказалось, и мне досталась молодая боевая Любовь. Агентша сбросила мне пароль от базы, и несколько дней я не вылезала из этого сайта. Это даже превратилось в какой-то невроз, в какое-то навязчивое движение. Раз за разом я забивала свои требования: район Адмиралтейский, квартира однокомнатная, срок длительный, цена от пятнадцати до семнадцати тысяч. Но база выдавала мне какие-то жалкие два-три варианта, и я не могла понять, в чем же дело. А потом догадалась вбить цену повыше, и варианты повалились, и чем выше я назначала цену, тем страшнее делалось мое открытие. Все было просто: за те годы, что я провела на Пряжке, цены на жилье повысились тысяч на пять. Итальянская хозяйка спокойно сдаст мою Пряжку за двадцатку. И вполне могла давно с меня эту двадцатку потребовать…

Для меня это означало что-то комически дикое. В коммуналку я уже не собиралась, но выходило, что только она мне и светит. Потому что в противном случае я буду отдавать за жилье всю свою зарплату. И… что? Кто же мне поможет? А никто вроде уже и не поможет. Значит, что? Значит, я должна сменить работу? Но как я покину Алису? Или попросить повышения? Но это совсем неудобно, у меня просто язык не повернется. Не умею я этого, нет.

Значит, надо искать подработки какие-то. Брать что-то со стороны, влезать на сайты фрилансеров… Ну что ж, на ловца и зверь бежит, будем уповать на это.

Варианты, которые мне выкидывала база, таили в себе какие-то изъяны и каверзы. То это было нежилое помещение, расположенное над аркой и потому имевшее очень низкий потолок. То это была точная копия моей Пряжки, и уже от одной только фотографии на меня веяло сыростью. То это оказывалась чудесная студия со вторым этажом, в новом доме, конфетка! Но без окна. Честно говоря, вообще не очень понятно, зачем строят такие студии и кто там будет жить. Будущие пациенты психушки?

То это был полуподвал на площади Тургенева. Там об окнах тоже говорить не приходилось…

Понемногу мной овладевало отчаяние, но я уже с трудом соображала, что происходит, я понимала, что нужно что-то делать, и наконец мы решили с Любовью встретиться и «поглядеть варианты».

Люба оказалась красавицей с пшеничного цвета густыми волосами, собранными в хвост петлей. Хвост-петля при ходьбе покачивался на ее хорошенькой головке.

«Какая вы красивая, Любаня!» — подумала я и воскликнула:

— Рада познакомиться с вами!

— Я тоже, — неуверенно проговорила Любаня.

— Понимаете, я уже вся измучилась. Ничего не подходит. Цены так выросли…

Мы раскрыли карту, прикинули, как двигаться до объекта, и зашагали.

Я косилась на Любанин профиль и расспрашивала о ситуации на рынке недвижимости. Моя спутница согласилась, что цены высоки, пожаловалась, что клиентов из-за этого мало. Порой приходится неделями бегать по объектам, и все зря. А оклада у агентов нет никакого, все только процент от сделки… Так что сколько набегаешь — столько и получишь. Как повезет.

Я всегда думала, что агенты гребут деньги лопатой, но тут увидела, что это не так. И Любане, может быть, приходится несладко. Только у нее еще и работа тяжелая и не особо любимая. Так что я не самая несчастная.

Первый наш «вариант» располагался в сорока минутах ходьбы от метро и в непосредственной близости от кладбища. Кладбище пришлось огибать, пересекая железнодорожные пути и плутая в лабиринтах каких-то гаражей. Дорога была романтичной, но зловещей. Дворики, к которым мы вырулили, были ничего себе так, симпатичные.

У подъезда нас встретили хозяйка квартиры и ее агентша. Все поздоровались, но никто никому не представился. Может, это лишнее, если квартира не подойдет?

— А что — первый этаж? — спросила моя Любаня.

— Пол с подогревом, — ответила хозяйка и нажала кнопку звонка. — Там жиличка, — пояснила она. — Не платит, и мы ее выселяем.

Мне это обстоятельство не понравилось.

— А не сыро? — не отставала Любаня.

Я ей уже поведала, что бегу от сырости.

— Сыро? Ну может быть, самую чуточку…

Мы зашли и попали просто в какую-то баню. У меня запотели очки. Да, пол действительно грел вовсю, но подвальная сырость от этого только множилась сама на себя. Понятно.

Я протерла очки и скосилась в сторону жилички. Она забилась в угол дивана, смотрела хмуро и, казалось, посылала нам сигнал: «А ну пош-шли все отсюда». Эдак пунктиром через всю комнату. И это было нетрудно декодировать.

— Мне надо подумать, — сказала я. Хотя думать тут было нечего.

…Второй варианту нас увели из-под носа. На встречу пришли несколько пар: клиенты с приклеенными к ним агентами. Была вроде какая-то очередность… И я еще не успела осмотреть кухню, как какая-то девица объявила:

— Мне тут все подходит.

И мы с Любаней вышли, не прощаясь.

Третий вариант располагался на такой тоскливой окраине, что я даже рассказывать об этом не хочу. Я как увидела это, так сразу и подумала, что буду приходить в это место, ложиться на диван и ждать смерти. И так каждый день. Не очень-то перспективка.

Я не хотела умирать. Я хотела отдельное жилье, и обязательно в центре. Или хотя бы в сталинском доме. Я не желала мотать в пригород, и еще меньше в спальный район. И, что греха таить, я все еще мечтала о балконе…

Кевич уговаривал меня переехать в ее новостройку. Саша говорила, что в пригороде тоже ничего. Федя жалел меня отпускать и сетовал: «Уедешь, так больше не посидим… Не доеду я до твоей окраины…»

И я опять вбивала Адмиралтейский район и опять видела те же ущербные варианты.

Четвертый вариант чуть не привел меня в отделение полиции.

Дом хоть и был совсем недалеко от центра, но внушал какое-то мерзопакостное ощущение уже заранее. У подъезда нас ждала агентша хозяина, она тыкала ключом-таблеткой в домофон и приговаривала:

— Ничего не понимаю. Не работает почему-то…

Мы дождались, пока подойдут какие-нибудь жильцы, и проникли в подъезд под их недовольными взглядами.

Подъезд встретил нас опять-таки подвальной парилкой. Из-за решетки подвала тянулась вонь, в простенке ютилась кошачья семья. Коробка с котятами была обставлена пластиковыми мисками из-под полуфабрикатов. С кормом разной степени тухлости. Где-то наверху зашлась в хриплом лае собака. Видимо, почуяв наши незнакомые запахи или шаги.

Мы поднялись на верхний этаж. Чужая агентша заклацала ключом в замочной скважине, но и тут ее ожидала неудача. Дверь не поддавалась, ключ проворачивался вхолостую, мы с Любаней стояли и ждали. Любаня стала поджимать губки, а я нервно подергивать коленкой.

— Дайте я, — предложила моя агентша и грубовато оттеснила чужую.

Щелк, щелк — нет результата.

Какое-то время они сменяли одна другую, мне не хотелось принимать в этом участия. В конце концов, это их работа. Такая уж работенка — таскаться по чужим подъездам. Междутем мероприятие явно затягивалось. Я про себя решила, что точно не буду соседствовать с кошачьей семьей, но из вежливости надо посмотреть.

— Ну, знаете, так можно руку сломать, — проворчала Любаня. — Вы уверены, что ключ правильный?

— А может быть, — застыла чужая агентша. — Этот Семен Иваныч нам уже третью квартиру сдает. Живут же люди… Попутал комплект, наверное.

Это было похоже на правду.

Агентша стала звонить Семен Иванычу и уточнять. Семен Иваныч уверял, что ошибки быть не может.

Мы с Любаней спустились вниз подождать, чем все это кончится. Любаня задрала голову вверх и что-то высчитывала.

— Смотрите, Татьяна. Там окно приоткрыто. Кто в пустой квартире оставит окно открытым?..

— Вы хотите сказать, что там… кто-то есть?

— По ходу, да. Как-то это подозрительно…

— Но почему же он… не открывает?..

Может, там прячется преступник? Что все это значит?..

И тут на наших глазах створка окна… захлопнулась.

— Там точно кто-то есть. Пойдемте скажем ей…

На втором этаже мы столкнулись с чужой агентшей.

— Семен Иваныч, ну давайте сверим информацию. Вот дом четыре, квартира тридцать два. Как двадцать три? У меня на листке вашей рукой написано… Девчонки! — рассмеялась она. — Мы не в том подъезде вообще находимся.

— Нормально… — буркнула Любаня.

И мы, громко стуча каблуками, стали спускаться. Собака сопровождала все это зверским уханьем. Не дай бог ее сейчас выведут погулять.

Мы перешли к соседнему подъезду, домофон принял таблетку родственным попикиванием, и остальные ключи подошли также без вопросов. Я для порядка оглядела помещение, для чего-то даже сунула нос в туалет. Ничего особенного, квартира как квартира. Но мне захотелось немедленно оттуда убежать и больше не возвращаться. Может быть, это капризы, или блажь, или одурение — но, хоть убейте, ноги моей больше не будет в этом доме.

— Спасибо, — сказала я. — Я подумаю.

Мы спустились вниз и распахнули металлическую дверь.

У соседнего подъезда стояла полицейская машина с синими полосками на боках и с мигалкой. Настоящая такая. Утого самого подъезда, из которого мы вышли минут десять назад.

— А не за нам-ми ли эт-то? — сказала Любаня и ускорила шаг.

Нас обуяло стадное чувство, и мы — боком-боком, мимо машины, не оглядываясь, за угол, за угол…

— Эй, куда вы? — Чужая агентша отстала, но мы только ускоряли шаг.

Я разразилась истерическом смехом.

— Там кто-то был!

— Он и вызвал полицию.

— Может, там бабушка какая-нибудь беззащитная. А тут мы ломимся…

— Или ребенок.

— Или наркоман какой-нибудь обкурившийся…

— Хороши бы мы были…

— Еще пять минут постояли бы…

Любаня гневно подергивала хвостом, а я не могла перебороть позывов и то и дело прыскала и зажимала рот ладонью.

…Мои требования все снижались и снижались, цена все повышалась и повышалась, а я так и не могла отыскать себе убежища. Любаня уже перестала ходить со мной и отправляла меня одну.

Двенадцатая Красноармейская оказалась единственным местом, где мне захотелось задержаться дольше чем на пять минут. Показывали мне ее тоже бывшие жильцы, как некогда юрист Пряжку. Я закрыла глаза на ободранный душ, на старые рамы (стеклопакеты остались в прошлом), на сиротливый цементный порог. Это ничего, что цементный. Можно будет выложить мозаикой из битой посуды. Или плитки. Зато вот какие арочки симпатичные.

Я оставила залог.

И вот я стою на Пряжке посреди пустых коробок, которые вот-вот станут полными.

Как я могла? Как я могла сама отречься от своей ненаглядной Пряжечки? Да, сырая. Да, тесная. Но она была моя. Не моя, конечно, хозяйкина. Но и моя в то же время. Я приходила домой. Был дом. А теперь его надо эвакуировать. Ну что ж. Ковален уже эвакуировался. Что тогда думать обо мне.

Я вынимаю книги пачками и кладу в коробку. Выдергиваю провода из розеток. Утрамбовываю одежду. Свою отдельно. Коваленковскую отдельно. Выкинуть? Не могу. Бур, видимо, тоже поедет со мной.

Но что-то же надо выкинуть. Старые конспекты? Нет. Удочки с запутавшейся леской? Нет. Вещи собираются в центре комнаты, и очень скоро мне приходится переступать между коробками. Полка зияет первозданным видом. Шкафы-палатки раззявили свои рты. Диван… его придется разобрать. Но не сейчас. Потом. Надо же мне где-то спать до переезда. А вот роза, сухая роза. Роза прицеплена к зеркалу с отбитым куском. Над зеркалом приклеен клочок бумаги с номером телефона районной «скорой помощи». Вот его я выкину. Он уже точно никому не пригодится. Роза? Как я могу снести ее на помойку? Таня, да что за бабские сопли, просто возьми и сунь в мешок.

Я прохожу в коридор, опасливо встаю на шаткую табуретку и запихиваю розу на самый высокий кухонный шкаф. За трубу вентиляции. Возложила. Пусть хоть что-то от нас тут останется. Может быть, когда уже и меня не станет, наши призраки найдут сюда дорогу, и тогда новым жильцам по ночам будут мешать фантомные оргазмические стоны и крики.

Я все еще живу на Набережной реки Пряжки. Я стою у окна и гляжу на знакомую площадку. Дядьки с Собачищей не видать. Снег валит хлопьями и укутал ограду площадки в одеяло. Я не могу рассмотреть противоположной стороны. Сетка утонула в снегу и превратилась в белую стену. В низкую дверку пробираются малыш и его папа. Малыш копает лопаткой, а папа стоит в сторонке пассивно, как Собачища. Мальчик неповоротливо топочет ножками в шуршащих зимних штанах. Он не знает, что уже выдумать в этой ровной белой глади, и стукает лопаткой по сетке. Бухх! Со стены соскальзывает пласт снега. Ого, интересно. Бухх! Съезжает следующий пласт. Малыш методично обстукивает всю ограду и опять скучает. Папа подталкивает его к выходу.

Завеса пала, и мне открылся обзор. Мне видна Лоцманская, на которой шумят автомобили. Неужели я никогда больше?..

Хватит. Нужно еще кухню собрать. Я направляюсь в коридор, вынимаю белые тарелки, складываю их в таз, перекладываю полотенцами. Бакалейный шкафчик. Чайная жестяная баночка. Макароны. А, вот что можно выкинуть. Соль давно закончилась. Соль. Это вторая купленная здесь полукилограммовая пачка. Так-так-так. Выходит, что здесь мы съели килограмм. И до этого полкило. Полтора килограмма, так, без бумажки это не решить. Я выуживаю сброшенный в коробку блокнот, беру ручку и составляю пропорцию. Да, это то немногое, что я умею делать в смысле математики. Если пуд — это шестнадцать и тридцать восемь сотых, то полтора килограмма… Это примерно девять сотых пуда. Полтора килограмма. Много это или мало? Я не знаю. Но по-моему, мы очень торопились и загребали ложками. И получилось все-таки горько.

Я опускаю пустую пачку в мусорное ведро.

Звонок телефона. Любаня волнуется? Кевич? Саша? Федя? Алиса Александровна?

«Коваленко».

Он. Мне. Звонит. Со своего номера! Сам!

— Алё?

— Ну привет, Танечка.

— Ты, это ты, ты?

Коваленко хохочет:

— Меня в палату перевели… Жить буду, не бойся. Голова еще побаливает, а так полон сил. Кроссворды вот разгадываю, упражняюсь… Чтобы мозги работали. С мужиками тут в карты режемся. Чего молчишь? Алё?

— А… А… — Это у меня уже что-то с головой, речь не выводится, не слушается, рот разевается, и вместо слов вырывается оглушительный рев.

— Да знаю, знаю. Но живой же! Чего реветь-то!

— Ы… Ы-ы-ы…

— Да выписываюсь уже скоро!

— Ты хоть знаешь… Ты хоть знаешь, что с тобой бы-ы-ыло?

— Рассказывали… Но я ничего не помню.

— Ты городил такую чушь! Ты все путал! — Я перевожу дыхание. — Как оно было, Ковален? Как когда пьяный?

— Да нет, просто отруб. Упал и отрубился. А потом уже сразу в себя пришел, и все.

— Ты говорил: в дом отдыха поедем! Где метеорит упал…

— Нуда, я тогда узнавал про дом отдыха…

— И что, он есть, этот дом отдыха?

— Конечно. Чебаркульский метеорит, не слышала, что ли?

— Нет.

— Ох и темная ты у меня, Танька!

У меня новый прилив.

— Ковале-е-ен… Не сме-е-ей, не смей помирать, слышишь?

— Да я не собираюсь, видишь?

— Не смей, не смей, мы еще ничего не успели… Ты еще должен дождаться… Я еще тебе роман напишу, слышишь?

— Пиши-пиши, писатель.

— Ты, ты… ты меня так напугал… Ты говорил: в Прокопьевске лежу.

— Да ладно!

— Да я тебе говорю. И еще это… Машка откуда-то всплыла. Говоришь: Машка со мной была.

И мы долго смеемся.

И нет ни печали, ни боли. Ни смерти.

Content

Полтора килограмма соли

Часть первая. Полкило 29:66 Пряжка

13:50 Коваль

29:66 Федя

14:51 Резиночки для хвоста

29:66 Кевич

16:53 К счастью

29:66 Не такой человек

19:56 Девятнадцатый маршрут

29:66 Саша, которая любит Балабанова

24:61 Наша эра

29:66 На работу

25:62 Аритмия

29:66 Зайчики

26:63 Семейная пара

29:66 Nobody loves me

26:63 Фармацея

29:66 Ольгино

27:64 В питер

29:66 Аурограмма

Часть вторая. Килограмм 27:64 Выбери меня

29:66 Просто друг

27:64 Игра в домик

29:66 Зачем расставаться?

27:64 Для внимательного прочтения

29:66 Захлебушки

27:65 Попытка пытка

29:66 Минуты слабости

28:65 Сто двадцать писем

29:66 Будь здоров

28:65 Гигатонна в тротиловом эквиваленте

29:66 Нормальная Саша

28:65 Фонарик, исполняющий желания

29:66 Операция «нимфоманка»

29:66 Прощай, татьяна!

29 Конец

29:66 По домам

29:66 Не конец