Жан-Мишель Генассия

Будь что будет

Jean-Michel Guenassia

À DIEU VAT

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2023

Перевод с французского Риммы Генкиной

© Р. К. Генкина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Рудольф Валентино

Это далеко, очень далеко от Парижа, на планете, где жизнь прекрасна, или же рай земной похож на этот ресторанчик на берегу Марны под кроной гигантской плакучей ивы, нависающей над рекой среди густых каштанов и цветущих лип, куда нет хода бытовым неурядицам. Здесь не принято сетовать на изнурительную работу и начальство, никто больше не заговаривает о войне и гриппе, о них не забывают – как можно? – но выжившие не хотят упускать ни мгновения чудесного июльского дня, за которым последует волшебная ночь. Рай навсегда. Смеяться. Веселиться. Петь. И они устремляются к Феликсу в надежде занять хороший столик, чтобы полакомиться жареными пескариками, рыбой под винным соусом или фрикасе из кролика с кувшинчиком этого терпкого белого вина, которое словно само льется в глотку.

А еще потанцевать.

Феликс знает, как приманить клиентов: невысокие цены, добротная кухня и Сильвио с его аккордеоном и пальцами кудесника, которые гонят влюбленных кружиться по танцполу или на террасе, под сводами, увитыми глициниями и плющом. Сильвио играет, улыбаясь и прикрыв глаза, без устали чередуя вальсы, яву и мюзет. Все чокаются с друзьями: мужчины – абсентом, пропущенным через сахар на ложечке с дырками, дамы – ванильной ратафией.

Ирен в белом переднике бегает от столика к столику, подносит, уносит, принимает заказы, кричит, Да-да, уже иду. Возвращается на кухню, заказывает следующие блюда, утирает лоб манжетой, грузит на поднос целую пирамиду, толкает задом служебную дверь, снова ныряет в сутолоку и да-да, уже иду. По воскресеньям настоящая запарка. Весь день. И допоздна. По субботам – просто гульба. На неделе спокойнее, Феликс открывается только вечером. В саду играют в шары, в кегли, в лягушку, женщины в шляпках клош раскачиваются на качелях, придерживая полы узких платьев, мужчины в галстуках скидывают пиджаки, примериваясь к спортивным снарядам, а потом, спрыгнув на землю, снова приобретают благопристойный вид. Только буржуа могут позволить себе небрежность. После полудня наступает время сиесты в тени, гребли для удальцов и вальса-мюзет для ненасытных танцоров. Скрипач и кларнетист приходят на подмогу Сильвио, а Ирен после второй смены наконец может продохнуть – теперь на столах теснятся «Пикон»[1], пиво и лимонад, Да-да, уже иду. Оркестр заводит все самое модное: по танцполу растекаются звуки «Неаполитанского ветерка» и «Потерянных надежд», сплетенные танцоры вертятся юлой, и раздаются первые ноты «Сумеречного вальса».

Тут они и появляются. Он худощав, взгляд сумрачный, и оттого лицо слегка печальное; он бросает канотье друзьям за соседним столом, напомаженные волосы разделены пробором, тонкие черты и выщипанные брови придают ему сходство с Рудольфом Валентино[2]. Со своей ямочкой на подбородке он столь же элегантен, как и его эталон. На спутнице – бледно-голубое газовое платье, темно-синяя шляпка клош, оба начинают кружиться влево, и другие пары расступаются. Вальс-мюзет во всей красе. От них невозможно отвести глаз. Ирен в оторопи, вращение становится головокружительным, они словно растворяются друг в друге, ускоряются вместе с музыкой, не отклоняясь ни на сантиметр от рисунка, и, когда Сильвио замедляет ритм, заканчивают в медленном темпе, чуть отстранившись друг от друга, – у женщины разрумянившееся сияющее лицо, мужчина невозмутим, смотрит поверх ее плеча, замечает Ирен, посылает ей легкую улыбку, Боже, как он красив!

Усевшись с друзьями, Жорж окликает Ирен, та мчится на зов, он делает заказ, А вы что пьете? У него блестящие карие глаза, тонкие губы, Нам не разрешается пить с клиентами. Она отходит, слыша за спиной, Что ж, значит, потом.

До следующего воскресенья, райское место.

Остаются завсегдатаи. Их немало, всем хочется продлить этот летний вечер. У особо привилегированных свои машины. Или они живут недалеко. Жорж ужинает с другом. Сильвио наигрывает им под сурдинку. Жорж приглашает Ирен на танец, Нам не разрешается танцевать с клиентами. Тогда Жорж идет к Феликсу, неизменно восседающему на кассе. Пара слов, Феликс улыбается. Ирен волнуется, Я не умею танцевать.

– Не бойся. Слушайся меня, и все.

Вот бы превратиться в стрекозу. Он берет ее за руку, выводит на танцпол. Сильвио начинает медленный вальс. Ирен кладет руку на плечо Жоржа. Закрой глаза, расслабься. Коленки у Ирен подгибаются. Все на нее смотрят. Ее сейчас удар хватит, это точно, раньше она уже танцевала, но только с подружками. Жорж кладет руку ей на бедро, Как же он красив. Дыши, говорит он. Ноги у нее чугунные. Она отдала бы жизнь за хрустальные башмачки. Он делает шаг вправо, разворачивается, она следует за ним и начинает вальсировать. Может, и не так грациозно, как Лои Фуллер[3] или Айседора Дункан. Но Ирен всего восемнадцать. И она танцует с Рудольфом Валентино.

Жорж упрям. Вот ему уверенности не занимать, он всегда добивается своего. Вопрос времени и настойчивости.

Он вернулся назавтра, а затем приходил почти каждый вечер. Один. В конце смены приглашал Ирен на танец, она взглядом спрашивала позволения Феликса, тот пожимал плечами. В конце концов она поняла, в чем секрет, Просто надо позволить себя вести. Для совсем еще зеленой девчонки у нее получалось не так уж плохо. А потом Жорж исчез. На пять вечеров. Почему? Я сказала что-то такое, что ему не понравилось? В воскресенье он появился вновь. Элегантный, как обычно, Я думал о тебе.

– Правда? Я тоже.

И тут же Ирен пожалела о своих словах, Я тоже. Что он подумает о ней? Она покраснела. Симона, ее напарница, предупредила, Особо этому субчику не доверяй, он из тех, кто такого наобещает, лишь бы тебя… ну, ты поняла. Он для тебя староват. И тогда Ирен собрала все свое мужество в кулак, Сколько вам лет?

– Двадцать пять. Мне не повезло, я родился в декабре девяносто девятого, и меня призвали в восемнадцатом. На последние полгода войны. Я был ранен при Аргоннском наступлении. В плечо.

Он приходил, когда ему заблагорассудится. Вваливался в полночь, когда все уже прибирали и подметали, спрашивал, не приготовят ли ему омлет. Повар отбыл еще час назад. И Феликс сам становился к плите, а Жорж растирал лицо, Я совсем вымотался, мы вкалываем по шестнадцать часов. Но надо успеть к сроку. Ирен его обслуживала, А чем вы занимаетесь? Жорж уплетал за обе щеки, как мальчишка, Я работаю в кино.

Ирен вовсе не была дурой, что бы некоторые ни говорили. Она просто чувствовала. У нее была эта способность – если хотите, дар – улавливать предзнаменования. Случайностей не бывает. Никогда. Небо отправляет нам таинственные подсказки, но разгадать их могут лишь те, чей ум открыт.

Знаки судьбы.

Как иначе назвать те камушки, которые провидение в охотку разбрасывает на нашем пути? Ирен не станет перечислять все вешки, значение которых разгадала за много лет, – список получился бы слишком длинным, и это личные подробности, интересные только ей самой, – но она выбрала бы три, которые оставили отметину на ее судьбе и предупредили о том, что случится. Когда в августе четырнадцатого отца мобилизовали, она сразу почувствовала, что дело плохо, а ведь ей тогда было всего девять, семья жила в Эпине, южном предместье Парижа, недалеко от берега Иветт. Наутро после отъезда отца, открыв дверь, она увидела перед ковриком лужу крови. Никто так и не узнал, откуда эта кровь взялась и чья она – то ли раненого животного, то ли человека, или же просто кто-то дурно пошутил. И ее мать Вивиан, и сестры ломали голову, задавали тысячу вопросов и строили тысячу пустых предположений. Ирен потрясла эта зловещая жидкость, Наверное, это папа, он скоро умрет. Вивиан, женщина суровая, отвесила дочери оплеуху, едва не своротив ей голову. Однако несколько недель спустя получила недоброе письмо, сообщающее о смерти мужа в битве на Марне.

Следующий достойный упоминания намек имел место в двадцать втором году, когда Ирен уже исполнилось семнадцать. Во время семейного обеда дядя, брат матери, изуродованный на войне, показал Вивиан две фотографии веселого заведеньица, где он до войны работал поваром, и сказал, Как же мы тогда были счастливы, дай бог каждому такое испытать. Ирен внимательно рассмотрела снимки, и ее поразило полнейшее счастье, которое исходило от них, Вот там мне хочется работать. Дядя ответил, Ты еще слишком молода, Феликс нанимает только опытных официанток, работа тяжелая.

Чем дело кончилось – известно.

Третье предзнаменование, которое Ирен любила вспоминать, случилось уже у Феликса несколько недель назад. К концу воскресной смены персонал вымотался, не было времени присесть с самого полудня. У Ирен – может, потому, что она была самой молоденькой из официанток, – силы еще оставались, и она сказала Симоне, Ты устала, отдохни, я сама занесу стулья. Что она и сделала. И вот, складывая стулья стопкой, она уронила на землю газету, забытую посетительницей. Это оказался «Киножурнал», который она читала каждый месяц, но последний не успела купить, – особенно ей нравились подробные описания фильмов и сплетни о звездах. Просто чтобы немного помечтать. И кто же красовался на обложке этого номера? Конечно, Рудольф Валентино. То ли от радости, что ей перепал бесплатный журнал, то ли под действием образа пылкой кинозвезды, – так или иначе, Ирен поцеловала фотографию Валентино. Четыре раза. Звонко. Все услышали и посмеялись.

Без комментариев.

* * *

Темно-синей ночью фонарь освещал вход в большое кирпичное здание на авеню Генерала Гальени. Жорж толкнул калитку в кованой ограде и пропустил Ирен в огромный мощеный внутренний двор, где смутные силуэты перетаскивали высокие расписные панели и мебель, Вот мои владения, тут работают двадцать четыре часа в сутки. Это студия «Пате»[4]. Если хочется найти более красивую и современную, чем в Жуанвиле, придется ехать в Америку. В день можно снимать семь фильмов сразу, потому что здесь семь павильонов размером с вокзал, но такого пока не случалось, еще тут семьдесят гримерок для звезд, по десять на павильон, под павильонами – бассейны для водных сцен, ночью накануне съемок в мастерских строят декорации, изготавливают бутафорию, мебель, костюмы, их у нас тридцать тысяч, мы все делаем прямо на месте. Здесь настоящий городок со своей электростанцией, гаражом, столовой, яслями, медпунктом. На нас работают лучшие режиссеры: Ганс, Фейдер, Дювивье. Жорж взял Ирен за руку и повел к павильону номер шесть высотой с шестиэтажное здание, где дюжина рабочих собирала элементы декорации: балдахины, гипсовые лепные колонны и зеркала роскошного ночного клуба, развешенные над красными диванами; грузчики таскали столы и обитые тканью стулья, ожидающие своей очереди на огромных моторизованных тележках. На колосниках Ирен увидела нагромождение балок, мостиков, кабелей и прожекторов, которые электрики переставляли на штанкеты. Человек в синем рабочем комбинезоне окликнул их, Эй, Жорж, пришел поработать?

– Нет уж, я в дневной смене. Провожу экскурсию для мадемуазель.

Пока Жорж переговаривался с коллегой, Ирен наступила на что-то твердое, наклонилась и подобрала позолоченный наперсток. Она еще не понимала, знак ли это судьбы, но положила наперсток в карман. На всякий случай. Внимательно посмотрела на Жоржа, Вы не актер?

– Нет, что ты. Я плотник. Меня нанимают на фильм, минимум двенадцать съемочных дней плюс подготовка и демонтаж. Работы выше головы. Днем тут настоящий улей. Ну, как тебе?

– Все такое громадное.

– Если хочешь, можешь прийти посмотреть на съемки. – Жорж указал на стойку для костюмов и смокингов и на другую с четырьмя вечерними платьями. – Сейчас снимают «Вечного жида», большой проект с Андре Марнеем и Антоненом Арто. Фильм должен идти больше пяти часов, его покажут несколькими частями. Это платья для Джинн Хельблинг.

Ирен погладила шелка и кружева, Какая красота. Жорж положил руку ей на плечо, Валентино послал ей улыбку, придвинулся ближе, она закрыла глаза. К чему сопротивляться? Последовал долгий поцелуй.

Кинопоцелуй.

* * *

Жорж – трепетный мужчина, он готов был в лепешку разбиться, лишь бы доставить Ирен удовольствие. А это нелегко, ведь приходилось совмещать личную жизнь с работой на студии, где Жорж не жалел ни времени, ни сил, и в понедельник, выходной Ирен, он был занят. Кроме тех недель, когда нет съемок. Но сейчас съемки есть. Круглые сутки, Грех жаловаться на избыток работы. Поэтому Жорж договорился с коллегами, отпросился у ассистента режиссера, запрыгнул на велосипед и, крутя педали быстрее, чем Боттеккья[5], «стрела» из Фриули, уже через десять минут увидел свою красавицу, У меня полчаса до смены декораций для Франсуазы Розе. И уехал, не допив пиво с лимонадом. Обратный путь был дольше, потому что дорога шла в гору. Когда в воскресенье он наконец-то освободился, оказалась занята Ирен, и ни единого шанса отпроситься. Так сложно быть влюбленными. Но выпадали и волшебные мгновения. Редкие послеполуденные часы, когда можно погулять по берегу, или посмотреть потрясающий фильм «Рыжик» Дювивье в кинотеатре «Трианон» в Ножане, или же пройтись по Пряничной ярмарке на площади Нации, где Жорж ловко забросил мяч в кольцо, выиграл плюшевого мишку, пригласил Ирен на все аттракционы, и ей это ужасно понравилось. Ирен хохотала от души.

– Обожаю твой смех, – говорил он.

Жорж купил два карамельных «яблочка любви», одно вручил ей. И когда она сказала, Хорошо бы нам встречаться почаще, это поставило его в тупик. С этой девушкой он чувствовал себя по-особенному. Никогда еще такого не было. И нежность, и тревога, и сердце выпрыгивает из груди. Никогда еще у него не подкашивались ноги при виде девушки, никогда еще не сжималось горло, даже в шестнадцать, когда он впервые влюбился, Сколько надо ждать, чтобы сделать предложение? Он задал этот вопрос двум коллегам, те не подняли его на смех, но сами ответа не знали и все же не отказали себе в удовольствии отпустить пару шуточек.

Вечером в четверг запыхавшийся Жорж появился у Феликса: он крутил педали как бешеный, времени мало, у него ночная съемка. Весь красный, он твердил себе, что выглядит нелепо, но все равно задаст этот вопрос.

Вопрос жизни и смерти.

Ему нужен ответ. Нужен как воздух. А если она отвергнет его, если решит, что он слишком стар или просто ей не нравится, то лучше уж умереть на месте от разрыва сердца. А она все бегает, Да-да, уже иду. Он падает на колени посреди танцпола – он видел, так делал герой в фильме Гриффита с Лиллиан Гиш, – протягивает бархатную коробочку с бриллиантовым кольцом, и не какое-нибудь поддельное барахло, как потом предположит Симона, он заплатил наличными у «Братьев Морен», ювелиров на Венсенском бульваре, Ирен, любовь моя, ты выйдешь за меня? Ирен ошарашена – еще бы! – как, собственно, Феликс, Сильвио и остальные. Все смотрят на Ирен.

Да или нет?

Она молчит, растерявшись, дрожит, тоже становится пунцовой, что-то шепчет, но никто не может разобрать ее лепет. Жорж на пределе, у него сейчас сердце разорвется, это точно, Я не расслышал, что ты сказала?

– Да-да. Конечно выйду.

Жорж целует ей руки. Кажется, он сейчас разрыдается. Танцующие кричат, Поцелуй, поцелуй! Они целуются под всеобщие аплодисменты. Он говорит, Надень кольцо. Она надевает, кольцо идеально подходит, Это добрый знак, ты должна его носить. Жорж заказывает игристого, все выпивают за их здоровье, и он спешно отбывает, иначе его ждет нагоняй. Все поздравляют Ирен и с радужным будущим, и с кольцом, даже Феликс. Только Симона не пылает энтузиазмом, у нее не злой язык, просто она реалистка, Ты не обязана соглашаться. Лучше еще подумай. Ты его знаешь всего три месяца. То есть совсем не знаешь. Я бы на твоем месте поостереглась. И потом, кольцо, может, какая-то стекляшка.

– А как узнать, что все по-настоящему? Сколько надо ждать, чтобы сказать «да»?

К ним подходит Сильвио, Если бы кто-то знал ответ, не было бы песен о любви. Любовь до гроба – красиво звучит, но в жизни все сложнее, тут уж как повезет. Слушай свое сердце.

Ирен в растерянности, предложение свалилось как снег на голову, она недоумевала, что́ такой мужчина – красивый, умный, танцует как бог, и у его ног все женщины мира – нашел в ней, самой обычной девушке. Ирен рассматривала себя в зеркале – не красавица. Но и не уродина. Не слишком высокая, не коротышка. Красивые волосы, черные и блестящие, это правда, она самую малость не дотянула до аттестата, знает главные города департамента, хорошо готовит, если верить Вивиан. Наверное, это и называют любовью, думала она, – когда нет объяснения и все похоже на чудо.

Жорж ее успокаивал, Мы поженимся, когда захочешь, но чем раньше, тем лучше. Мне хочется иметь семью. А тебе? Ирен никогда не задавалась этим вопросом. Да-да, это же естественный ход вещей, подумала она и ответила, Вообще-то, я тоже. Он жил на улице Аристида Бриана в Жуанвиле, в двухкомнатной квартире с видом на Марну из окна ванной, он действительно был на все руки мастером, просто до невероятия, Я не силен только в орфографии, так что любовных писем от меня не жди. Он освободил место в шкафу у входной двери. Ирен перебралась к нему, правда не до конца, из-за строгих принципов матери, но Вивиан не стала ее ругать, Он твой суженый, дочка, а это совсем другое дело.

Жорж заходил к Феликсу почти каждый вечер, до или после работы, как получится. Ирен говорила, Мне не нравится, что ты танцуешь с другими. Теперь я твоя невеста. Жорж никогда ничего не делал наполовину, он безропотно повиновался, Клянусь, с другими женщинами покончено, я всегда буду танцевать только с тобой. Слушай, Ирен, ты умеешь шить?

– В школе я считалась из лучших. У нас был сложный выпускной экзамен. Нам выдали по куску перкаля, и надо было вдоль основы подогнуть пять сантиметров, сделать тройную складку посередине и сметать, а сбоку вшить воздушную петлю для пуговицы, так вот, я получила девять из десяти! А что? Пришить тебе пуговицу?

– Да нет, просто спросил. На всякий случай.

На следующей неделе Жорж пригласил Ирен посмотреть «Месье Бокэр» на Больших бульварах, хотя сам уже видел его три раза, – в фильме роскошные исторические костюмы, каждый кадр он помнил наизусть, а Валентино в сложной роли герцога Шартрского проявил все величие своего таланта, Сама увидишь, это лучший актер в мире.

На выходе из кинотеатра он предложил Ирен поесть мороженого в «Бребане», он молчал и, кажется, чем-то был озабочен. Ирен вгляделась в него, Что-то не так? Знаешь, мне очень понравился фильм.

– Я придумал, как нам больше не расставаться. Поговорил со старшим костюмером, спросил, не нужна ли ему подручная – короче, портниха. Он ответил, что ему всегда нужна швея, способная подогнать костюм по фигуре статиста или актера второго плана, чтобы работала быстро и не была косорукой, а еще жила в ритме съемок, ведь мы иногда заканчиваем черт-те когда. Подписываешься на месяц съемок, потом две недели передышки, и, как все вольнонаемные, идешь туда, где берут, работаешь на студиях в Бийанкуре, в Монтрёйе или в Эпине. Это утомительно, приходится вставать в четыре утра из-за транспорта. Зарплата средненькая, костюмерша получает двести тридцать франков в неделю.

– Не так уж плохо.

– А после сорока восьми часов начисляются сверхурочные, и столовая недорогая. Но главное – потрясающая возможность оказаться рядом с Гарри Бором, Габи Морле или Дитой Парло, представляешь?

– Думаешь, у меня получится?

– Это всего лишь подгонка костюмов, ремонт. Зато мы всегда будем вместе.

Позолоченный наперсток! Это был знак, точно вам говорю.

На Пряничной ярмарке Ирен приметила гадалку с клиентами, четверо ждали своей очереди, и это верный знак, потому что четверка – ее счастливое число: лотерейные билеты она выбирает с цифрой 4, если найти 44, то цена билета возмещается, а однажды она отыскала 444 и выиграла 400 франков! Ирен попросила мадам Надию погадать, та выложила на столик четыре карты, Пришла пора вам повзрослеть, я вижу женщину, которая после треволнений укрощает льва, вас ждет плотская страсть с мужчиной, обладающим сильным характером, и ревность тоже, будут и испытания, но вы их преодолеете и обретете равновесие между тенью и светом, время станет бесценным союзником, усилия вознаградятся, и в конце концов все наладится. А раз «Колесница» стоит перед «Императором», надо ковать железо, пока горячо.

Ирен Маршан и Жорж Шарден заключили брак в мэрии Жуанвиля. Жорж отказался от религиозной церемонии, Только этого не хватало!

Я жена Жоржа. Навсегда.

По мнению знатоков, свадьба у Феликса прошла на редкость успешно. И заодно стала прощанием Ирен с друзьями. В следующий понедельник ее взяли на съемки фильма «Нитчево», крупного месячного проекта, который затянулся еще на девять дней, – под него заняли два павильона и в большом бассейне построили подводную лодку в натуральную величину. Режиссер, Жак де Баронселли, рвал и метал, потому что внутрь просачивалась вода, но из мастерской Ирен совсем не видела съемок – она должна была подгонять форму подводников, и ей выпала честь перешить тесное платье Сьюзи Вернон, которая во время примерки репетировала роль и не удостоила швею ни единым взглядом. Чего ради она учит наизусть? – недоумевала Ирен. Ведь фильм немой. Зато Шарль Ванель, пока она штопала обшлаг рукава, спросил, как ее зовут, улыбнулся, а когда три дня спустя она пришила пуговицу на его командирской гимнастерке и закрепила погон, он назвал ее по имени и поблагодарил. Ирен быстро выучила азы профессии: работать урывками и очень быстро, в суматохе, если главный костюмер сердится, огрызаться нельзя, а потом часами ждешь следующего обвала. В это время можно спокойно готовить костюмы к сцене, болтать с подружками – чего-чего, а сплетен тут хватает – и курить на улице. Она твердо усвоила золотое правило: не болтать лишнего, а если распускать язык, на следующий фильм не возьмут.

Пользуясь затишьем, Жорж пригласил Ирен в «Трианон» на «Черного орла», новый фильм с Валентино. Зал был битком. Ирен то и дело поглядывала на Жоржа, за развитием сюжета можно было следить по его лицу. Жорж волновался, топал ногами, хохотал, кусал кулак. На финальных титрах зал встал и взорвался аплодисментами, Жорж был в экстазе, Это один из лучших фильмов, которые я видел, или даже лучший. Ирен не разделяла восторга, сюжет показался затянутым, Валентино – слишком напыщенным и нагримированным для искателя приключений, ей больше по душе мужественный Дуглас Фэрбенкс, который великолепен в «Зорро», но она благоразумно помалкивала, тем более что в следующее воскресенье вместо танцев у Феликса Жорж снова захотел посмотреть фильм – и так каждое воскресенье, пока его крутили. Муж отпустил бачки, как у Валентино, и стал бриолинить волосы; иногда на прогулке Ирен замечала, как им вслед оборачиваются изумленные женщины, Неужели это он? В Жорже таился своего рода художник, завороженный грацией и легкостью Валентино, – это не актер на экране, а воплощение красоты и изящества, Жоржу так хотелось бы походить на него, обладать его непринужденностью и шармом, он мечтал блистать, подобно своему кумиру. Поэтому одевался как денди: рубашки с накрахмаленным английским воротником и серебряной булавкой, галстук в горошек, твидовый приталенный пиджак в тонкую полоску и высокие ботинки, – к счастью, эта экстравагантность стоила ему недорого, он умел подсуетиться и за сущие гроши прикупить детали костюмов после съемок. Когда он повел Ирен на бал в Шамбоне, она ступила на танцпол с изяществом Полы Негри, упоенно игнорируя завистливые женские взгляды, и старалась быть достойной парой этому необыкновенному мужчине. Танго вышло неплохо, а вальс получился рваным – она позволяла себя вести, но не предугадывала движения. Жорж сердился, Вот не умеешь ты танцевать с Валентино.

Съемки шли чередой, наслаивались, прекращались, начинались снова, откладывались, внештатникам приходилось подстраиваться и говорить спасибо, и горе тем, кто жалуется, Ирен ни свет ни заря ездила до Бийанкура через весь Париж, согласилась работать за сто семьдесят в неделю, не хотите – как хотите, перестала обращать внимание и на сверхурочные, и на собственную гордость, потому что в местной иерархии ниже костюмерш только уборщицы, часто двери студий захлопывались перед носом, У нас полный набор! или, что еще хуже, Следующий фильм только через месяц. Нет съемок – нет и денег, приходится затягивать поясок. Сколько еще так продлится, пока ты не сломаешься? Феликс нанял ее воскресной помощницей, но этого не хватало. Ирен подменила приятельницу, которая уехала в провинцию сыграть свадьбу, а до того работала на дому, обшивая богатеек из Сен-Мора. Поспокойнее, чем на студии, платят лучше, да и все то же портновское дело. Платья по выкройкам для нарядных девочек, матросские костюмчики для мальчиков. И занавески. Она даже штопала носки. Все подспорье в домашнем хозяйстве. К тому же одна из женщин, на которых она работала, оказалась приветлива. Не то что режиссеры, которые обращаются с тобой, как со скотом.

* * *

Валентино госпитализировали в клинику на 50-й улице с сильной лихорадкой после операции. Ему всего тридцать один, а состояние его безнадежно. Боже, неужели он умрет? Этого не может быть, все вранье. Его наверняка отравили. Восемь дней подряд тысячи людей стояли на тротуаре, перекрывая движение, бесчисленные букеты цветов громоздились у входа. Жорж пребывал в ступоре, не веря в происходящее, он следил за агонией, приникнув ухом к радиоприемнику и ловя каждое слово из выпуска новостей. Даже после смерти брата от испанки он не горевал так беспросветно; сказавшись на студии больным, он, неверующий, всегда кичившийся тем, что не бывал в церкви, отправился поставить свечку святому Карло Борромео. Опустившись на колени перед Пресвятой Девой, он сложил ладони и молился бог знает кому. Те же молитвы возносились на всех континентах, люди в тревоге молили о выздоровлении. И тут трагедия! Двадцать третьего августа 1926 года. Страшный день. Величайшая звезда всех времен погасла. Мир рухнул. Всю следующую неделю десятки тысяч людей днем и ночью проходили перед его гробом. Сто тысяч пришли на похороны в Нью-Йорке, женщины бросались с небоскребов, чтобы воссоединиться с ним в вечности.

Для Жоржа время разделилось на до и после, жизнь потеряла смысл, он сидел в прострации, не ел, не мылся, не отвечал, когда Ирен к нему обращалась, иногда по щекам катились слезы, и он их даже не утирал. Тяжесть давила на грудь, не давая дышать. Врач отказался прописывать лекарства, которые сделают только хуже, посоветовал заняться физическими упражнениями и есть красное мясо. Эта болезнь оказалась совсем некстати, Ирен работала в Эпине над «Жаном Шуаном» и была по горло завалена подгонкой костюмов революционной эпохи на статистов. Она возвращалась в полночь, брала Жоржа за руку, вытаскивала из дома, и они гуляли по берегу Марны – он плелся, как немощный старик, она пересказывала студийные сплетни, упоминала Луитца-Мора, такого любезного режиссера. Слушал ли Жорж? Ирен не знала, как донести до его сознания, что за эти три месяца сбережения растаяли, на следующий платеж она еще наскребет, но что делать, если он не вернется на студию? Я слышала, что Дефонтен наконец-то берется за «Бельфегора», с понедельника начинается подготовка к съемкам на три месяца, они сейчас набирают команду. Тебе надо встряхнуться, Жорж, подумать о чем-то другом. Жорж замер, глядя в пустоту, потом взял руку Ирен, сильно ее сжал, Я хочу, чтобы у нас родился мальчик, мы назовем его Рудольфом.

Жорж вернулся на работу, стал приносить домой получку, но больше не улыбался, приходил поздно или не приходил вообще, ничего не объясняя. Ребенка все никак не получалось. Почему так долго? Если окажется, что Ирен не способна родить, это станет катастрофой. Жизнь текла почти по-прежнему, Жорж переходил от фильма к фильму, Ирен часто простаивала, он пытался замолвить за нее словечко главному костюмеру, но тот не брал ее, потому что она медленно работает, Мы занимаемся кино, а не высокой модой, тут надо пошевеливаться, и потом, твоя жена не хочет в конце дня гладить костюмы, мол, она портниха, а не гладильщица. Жорж работал в Булони над интерьерами «Наполеона» Абеля Ганса, съемки которого начались два с половиной года назад, стоили целое состояние, на них были заняты двести техников, и требовалось построить сто пятьдесят декораций в натуральную величину; Жорж трижды переделывал бальный зал поместья Мальмезон – Ганс, из раза в раз недовольный пастельной росписью, требовал, чтобы оттенки соответствовали общему колориту замка, хотя фильм черно-белый, Псих, который воображает себя художником и снимает по двадцать дублей. А Дьёдонне[6] возомнил себя императором и разговаривал только с самим собой. Продюсер рвал на себе волосы, съемки по шестнадцать часов в день вымотали всех, Жорж ночевал в пансионе в Булони, чтобы не таскаться туда-обратно, фильм должен был идти восемь часов, продюсер разорился, съемки остановились, потом возобновились. Жоржа выставили со съемочной площадки после драки с коллегой, которому он засветил в глаз, когда тот назвал Валентино «пидором, размалеванным, как девка» и посмеялся над его гротескной мимикой, – оба замечания были нестерпимы для Жоржа, который проводил вечера в кинотеатре «Мажестик», где безостановочно крутили «Сына шейха», посмертный фильм почившего кумира, прекраснейший из всех, и при каждом просмотре он восклицал, как современна и потрясающе убедительна актерская игра величайшей звезды всех времен, ушедшей так рано. Во время съемок ленты «Деньги» Марселя Л’Эрбье Ирен обнаружила, что беременна.

Наконец-то.

Жорж редко появлялся дома, и когда он забежал за кое-какими вещами, она сообщила ему прекрасную новость. Кажется, он удивился, Ну надо же! И тут же исчез. Она воздержалась от замечаний – ведь он мгновенно взрывается, будет кричать, упрекать ее в том, что она все время жалуется и не хочет работать, а однажды он схватил ее за руку и начал трясти, как грушу.

По воскресеньям она оставалась одна, Жорж больше не водил ее потанцевать.

Из-за кризиса в Жуанвиле уже три месяца не было съемок, – к счастью, Ирен работала портнихой на дому. Мадлен Янсен хотела поменять двойные шторы в своем огромном доме в Сен-Море посреди парка и фруктового сада, Нужно что-то повеселее, с бахромой и цветными подхватами. Расходы на позументы ее не волновали, она заказала ткань из Венеции. У Мадлен был особый характер, она не ведала усталости даже после ежеутренней двухчасовой прогулки быстрым шагом. Едва проглядывал луч солнца, она устраивалась в шезлонге за лавровой изгородью и могла загорать так часами. Со своим мужем, капитаном Янсеном, она лишь неделю оставалась в Суассоне, где квартировал в казармах его 67-й пехотный полк, Я чуть не умерла со скуки, вы себе не представляете, там ничего не происходит, ну просто-таки ничего. Года через два Шарля, может быть, переведут в Нанси или Ренн, а позже в Париж.

Они с Ирен обнаружили, что родились в один день, но в разных местах. Мадлен, чья вера в знаки судьбы и в синхроничность была тверже гранита, восхитилась таким совпадением, а вдобавок у обеих одинаковый рост, метр шестьдесят три, и один размер ноги, тридцать девятый[7], Нам было суждено встретиться. Мадлен решила отметить их общий день рождения вместе, с кузинами и соседками; сама она питалась только миндалем и грецкими орехами, но заказала шоколадный торт и домашний бисквитный пирог с клубникой; обе одновременно задули свечки. Одна была счастлива, вторая – нет. Можно ли стать настоящими подругами, если вы принадлежите к разным мирам? – думала Ирен, не привыкшая ни к такой роскоши, ни к такой легкости. Но Мадлен заявила, что кого хочет, того и любит, Дружбу чувствуешь, это не объяснить.

Когда Мадлен не было дома, Ирен заставала ее у Жанны, лучшей подруги, получившей в наследство половину банка «Братья Шмидт», – дамы были неразлучны еще со школы. Жанна вышла за некоего Виреля д’Эперне, владельца знаменитого дома шампанских вин, и жила по соседству с Мадлен в огромном особняке, окруженном английским парком, с видом на Марну; интерьер она постоянно переделывала, но ей все равно не нравилось. Ирен с изумлением открыла для себя ее коллекцию вечерних платьев, половина от Пуаре, половина от Пату, которая занимала гардеробную на втором этаже и пополнялась каждый месяц, хотя хозяйка заверяла, что почти не выходит в свет. Жанна была великодушна и, когда Ирен восхитилась бежевым трикотажным костюмом от Пату с невидимыми швами, отдала его в подарок, потому что ей самой костюм никогда не нравился и она надела его только в день примерки. Когда Ирен призналась Мадлен, что беременна, та воскликнула, Я тоже! Это ведь знак, правда? Наши дети будут жить в более человечном мире.

Месяц спустя Жанна обнаружила, что тоже беременна, и врач запретил ей вставать с постели, у нее уже было два выкидыша, есть риск потерять ребенка.

Ирен казалось, что счастливые дни супружества миновали, Мадлен подбадривала ее, У мужчин одно на уме. Не забивайте себе голову. Вот взять моего мужа: не поймешь, так ли уж он меня любит, или женился, потому что я наследница лабораторий Монте. Мадлен наняла Ирен портнихой, когда ни одна из студий не предложила работу. Пусть даже и не нуждалась в ее постоянных услугах. Зато так они останутся вместе, А мне нравится, когда мы просто болтаем.

Ирен потолстела. Живот стал выпирать и потяжелел, Вивиан и соседка снизу предрекали мальчика, а то и двух. Тетя уронила платок, Ирен его подобрала, Ты не согнула ноги, детка, это будет мальчик. Буйный младенец пинался, Жоржа скорое появление Рудольфа вроде бы успокоило, но когда он приложил ухо к растянувшейся коже, наступила тишина. Интересно, почему я ничего не слышу? А Мадлен, как ни странно, набрала всего два кило. Никто не замечал ее беременности. Вот у нее с этой бесконечной тошнотой точно будет девочка. Она радовалась, капитан тоже, Давай повесим розовые занавески.

Ирен вернулась на Венсенский бульвар посоветоваться с мадам Надией, та поставила ей на живот подвеску с маятником, который начал раскачиваться по загадочной амплитуде, Это мальчик, я никогда не ошибаюсь. Ирен успокоилась и заплакала. От радости. Растрогавшись, мадам Надия подарила ей бесплатный сеанс гадания на хрустальном шаре, Только никому ни слова, а то набежит очередь до самой площади Нации, и потом, предсказания для будущих детей – дело очень сложное. Вагончик погрузился в темноту, Ирен села на стул, Надия зажгла свечу, сняла кусок фетра с идеально ровного шара, долго смотрела внутрь, положила на шар руки со сведенными большими пальцами, несколько минут сидела неподвижно, Вашего сына ждет бурная судьба, ничто не может изменить ее, но это будет та жизнь, которую он желает, вижу огромные алые облака высоко в небе, столпотворение, слышу взрывы, опасность, но и большие радости.

– Рудольф станет военным?

– …Без сомнения. У вас будет чудесная семья. Четыре мальчика!

Жорж отсутствовал, даже когда не было съемок, заверял, что обходит студии в поисках работы, Ирен сомневалась, но когда она задавала дурацкие вопросы – Ты с кем-то встречаешься? – Жорж злился, Ты должна принимать меня таким, какой я есть, а я такой, как Валентино, я не могу быть однолюбом.

Ирен ждала разрешения от бремени, живот походил на снаряд сто пятнадцатого калибра, у Мадлен тоже вырос живот, но изящный. Обе должны были родить с разницей в несколько дней. Кто станет первой? Жанне запретили даже на секунду вставать с кровати.

Семнадцатого июля 1928 года, ближе к полудню, когда у Ирен начались первые схватки, Жорж работал в Булони над «Капитаном Фракассом» с Пьером Бланшаром в роли меланхоличного Сигоньяка и Шарлем Буайе в роли отвратительного Валломбреза. Никак его не предупредить. Что поделаешь, будет сюрприз, когда он вернется в воскресенье. Вивиан побежала за акушеркой по соседству. Ее дочь неверующая, она никогда не задавалась этим вопросом, ее крестили, потому что всех крестили, но в церкви она была только на похоронах бабушки и на свадьбе кузины, и все же, когда мать сжимала ей руку, а акушерка кричала тужиться, Ирен, предчувствуя боль, молилась, Господи, сделай так, чтобы это был мальчик. Дурацкая мысль, потому что зло свершилось уже давно.

Роды прошли без осложнений. Медсестра положила младенца с волосатой головкой на живот удивленной матери, Такая красавица. Ирен пребывала в смятении, она разрывалась между лихорадочной любовью к этому хрупкому, но громогласному существу, и разочарованием, о котором предстояло сообщить Жоржу, Ему придется смириться, она такая миленькая со своими ямочками, следующий будет мальчик, мы собирались назвать ребенка Рудольфом, но это невозможно, ведь такого имени нет для девочки. Мать Ирен и акушерка пролистали Почтовый календарь[8], обеим очень нравилось модное имя Марселина.

– Не похожа она на Марселину, – сказала Ирен.

– Рикита! – предложила акушерка. – Это красиво.

Ирен изучила список святых текущего дня, долго разглядывала дочку, Ее будут звать Арлена!

В тот же день в роддоме Боделока, но на десять минут позже, Мадлен Янсен произвела на свет Даниэля, который сразу отличился кротостью нрава – он не издал ни единого крика, не заплакал и уснул с улыбкой.

Жорж появился в воскресенье вечером в отвратном настроении, потому что Ледюк, его фаворит, только что продул гонку «Тур де Франс», к тому же с огромным отставанием. Когда Ирен предъявила ему малышку, он оторопел, Но ведь все говорили, что будет мальчик! Жорж счел себя преданным и выскочил, хлопнув дверью. Ирен почувствовала себя виноватой и поняла его разочарование, Он не так уж не прав, подумала она. В следующую среду Ирен решила, что достаточно оправилась, чтобы вернуться к работе, и Арлену представили Даниэлю, или наоборот, потому что Даниэль спал, детям была уже неделя, они друг друга не замечали, пронзительные вопли Арлены не нарушали глубокого сна Даниэля. Ирен спросила, не сменить ли розовые занавески в комнате Даниэля на голубые. Мадлен задумалась, Нет, розовые подойдут и для мальчика.

Месяц спустя Жанна почувствовала первые боли, роды обещали быть непростыми. Морис, наконец вернувшийся из Эперне, высказался яснее ясного, Спасайте ребенка. Дважды сердце Жанны останавливалось и снова начинало биться. Бог знает почему. В адских муках она родила девочку весом едва ли кило восемьсот, боль была куда страшнее, чем ей обещали, она сделала вдох, наконец-то расслабилась и с ужасом услышала, Там еще один! Жанна содрогнулась и потеряла сознание, а когда пришла в себя на следующее утро, у нее ужасно болел живот. Врач сделал кесарево, чтобы извлечь второго ребенка, мальчика в два с половиной кило, – больше детей у нее не будет. Но ей плевать, со своими близнецами Тома́ и Мари она выполнила договор и обеспечила продолжение династии.

Страдающая анемией Мадлен делила стол с Ирен – жаркое с кровью, утиные потроха, апельсиновый сок и медовые гренки, а Ирен кормила грудью обоих младенцев по очереди, у близнецов же, к счастью, было по кормилице на каждого. Мадлен заметила, что ее портниха грустит, Выходит, мы будем счастливы четырнадцать месяцев и четыре дня, это не так уж много.

– Главное – не поддавайтесь. Мужчины – они как жеребцы, любят погарцевать, но должны понимать, в чьих руках вожжи, иначе в два счета вас затопчут. Если ваш Валентино вас больше не любит, тем хуже для него, пусть попостится.

Ирен не ответила, ведь это ее хозяйка, только кивнула, словно соглашаясь, но считала совсем иначе – она не держала зла на Жоржа за то, что тот изменял ей с половиной студии и не занимался семьей. Такова неизбежность, это как щуриться на солнце, только и всего. Когда ты жена Валентино, ты не можешь вести себя подобно другим женщинам. Требовать верности и все прочее. Она знает: их связь нерушима, их соединяют невидимые нити крепче стали. Он любит ее, это точно. Только на свой лад. Что ж, она принимает его таким, какой он есть, со всем хорошим и плохим. В душе Жорж артист. Плотник на студии и артист.

Четверка из Сен-Мора в Динаре

Их воспоминания переплелись, они так долго жили вместе, что уже не могли отличить собственную память от памяти друзей, не понимали, что принадлежит только им и сохранилось в глубинах мозга, а что добавилось, потому что им это рассказали или они увидели на фотографии. Наконец разрозненные кусочки собрались воедино, и у них в головах сложились похожие картинки. Все четверо были связаны друг с другом, как члены дружной семьи.

* * *

Арлена утверждала, что ее первое младенческое воспоминание – это вопли Даниэля, когда их купали вместе, а он отчаянно сопротивлялся, брыкаясь так, что мог больно ударить, но Мадлен была неумолима, и в конце концов Ирен запихивала его в воду, несмотря на все крики. А Даниэль утверждал, что помнит их улыбочки и даже смех, когда он чуть не захлебнулся, их смеющиеся лица до сих пор возникают у него перед глазами, и от холодка давнего страха он содрогается. Никто не пытался выяснить причину этого ужаса, в те времена этим не занимались. Даниэль боялся, что через уши и нос вода проникнет внутрь, это был панический страх, Когда его мыли, он кричал от ужаса.

Каждый вечер начинался один и тот же концерт, никто не понимал, почему он отказывается мыться, вода была теплой и ароматной, с плавающими уточками, жирафами и лягушками; Арлена играла без него, увлеченная погремушками, которые не тонули, это чудо ее поражало, и она была недалека от того, чтобы заново открыть закон Архимеда. Ирен решила, что его смущает присутствие девочки, и убрала ее, но ничего не изменилось. Даниэль каменел, стоило начать его раздевать, вырывался, кричал, когда его хватали, царапался и даже кусался. Так нельзя, мадам, он слишком страдает, лучше я буду мыть его рукавицей, сказала Ирен. Благодаря ей Даниэль избежал пытки ванной. Может, поэтому он всегда питал к Ирен особенно теплое чувство и слушался ее больше, чем мать.

Мадлен, Жанна и Ирен долго обсуждали эту водобоязнь, тщетно пытаясь найти причину. Может, в наше время слишком часто моют детей? Они по очереди успокаивали Даниэля, заверяя, что он не утонет, что они рядом и спасут его, или же стыдили, Мальчики не боятся воды, посмотри на Арлену, она девочка, а совсем не боится. Но эта тактика не сработала. Как и все прочие. Они пытались его образумить, показывая, как Арлена, Тома или Мари весело плещутся и бесстрашно сидят в ванной целый час, старались разговорить, но Даниэль, очевидно, был слишком мал, чтобы выразить свои чувства, а поскольку семейный врач заключил, Это пройдет с возрастом, не надо на него давить, решили, что будут мыть его мокрой рукавицей. И Даниэль стал почти таким же чистым, как остальные, но в час купания держался настороже.

Летом они три месяца проводили в Динаре, в особняке семейства Вирель на мысе Малуин, откуда открывался вид на залив и окрестности; в начале века дом построил на скале спятивший архитектор, который развлекался тем, что, к величайшему удовольствию владельца, на каркасные стены громоздил эркеры, террасы, башенки, люкарны, неоготические окна и карнизы, – сооружение получилось внушительнее, чем у соседей, и на всем курорте только у него был свой лифт, бассейн и теннисный корт, правда неудачно расположенный, поскольку мячи частенько улетали вниз в море. Жизнь была простой, «деревенской и на воздухе», по словам Жанны, но среди людей. В хорошую погоду их ждали долгие часы на пляже Эклюз. Даниэль быстро сообразил, что ни в коем случае нельзя надевать купальный костюм, а то заставят плавать, он притворялся, будто мерзнет, дрожал, изобрел способ покрываться мурашками, а поскольку погода часто бывала плохой из-за ветра, туч или надвигающегося ливня, его оставляли в свитерке, и он мог сидеть на песке перед сине-белой полосатой палаткой и строить невероятные песчаные замки. Он никогда не купался. В лучшем случае во время отлива, когда выпадал безветренный солнечный денек, он соглашался намочить ноги до щиколоток, Это прогресс, говорила Мадлен. Он привыкнет.

Один ненавидел воду, другой – наоборот. Тома готов был плавать вечно. Он торопил всех на пляж и первым прыгал в воду при любой погоде, даже когда шел дождь и волны захлестывали его, или когда море было таким ледяным, что никто не осмеливался купаться, но кожу Тома, казалось, обтягивал гидрокостюм с подогревом. Они смотрели, как он часами плавает туда-сюда, опустив голову в воду.

Левая рука – правая рука.

Заплывал на километр. Пропадал из виду. Возвращался. Жанна волновалась, что он так далеко, Он же совсем малыш. Но он поступал по-своему. Маленький мужчина. Стоя у кромки, ногами в воде, она кричала ему не заплывать далеко, махала руками, не спускала с него глаз. Он не слышал ее и плыл дальше. Левая рука – правая рука. Наконец возвращался, весь в мурашках, губы сжаты. Жанна заворачивала его в банное полотенце и энергично растирала. Но, как ни странно, не запрещала снова лезть в воду.

Арлена оставалась с Даниэлем. Тот сидел, застыв перед лицом необъятной опасности, а она вглядывалась в море, пытаясь разгадать тайну, найти объяснение этим волнам, которые неумолимо возвращаются, чтобы лизнуть им пальцы ног. Почему оно всегда двигается? Будто живое. А может, кто-то раскачивает его с той стороны? Арлена задавала вопросы, которые никогда не приходили Даниэлю в голову, и ответа на них он не знал. И никто не знал. Она глубоко вдыхала морской бриз. Чувствуешь, как пахнет морской воздух? Это йод. Очень полезный. А откуда прилетает ветер? Еще через секунду она спрашивала, Не хочешь туда? Вода хорошая. Даниэль мотал головой, тогда она бежала к Тома и Мари, ныряла в холодную воду и вздымала руками фонтаны брызг, чтобы их окатить. Они старались не смотреть на Даниэля, который одиноким истуканом сидел на берегу.

Когда погода портилась, что случалось часто, примерно раз в день, и все доставали шерстяные кофты, Даниэль оставался в поместье, смотрел, как взрослые играют в теннис, собирал мячи. Тренер каждое утро давал уроки Жанне, Мадлен была слишком хрупкая, чтобы бегать, она забиралась на место судьи и, хотя сама никогда в жизни не играла, давала Жанне дельные советы, Упирайся в землю, или Держи плечи ровно, ты поэтому бьешь мимо. И вот однажды Даниэль поднял ракетку, которую в ярости отшвырнула Жанна, но не отдал, а ударил по мячу, отправляя его через сетку, тренер поймал, мягко вернул мяч, и они удивительным образом пять раз им перекинулись.

На следующий день тренер принес две бадминтонные ракетки и воланы, Даниэлю не пришлось объяснять, как ими пользоваться, ему исполнилось шесть лет, и он нашел игру, в которой блистал. В этом виде спорта он оказался быстрее и хитрее других, брал почти все подачи. Со временем он начал играть против взрослых и побеждать, с удовольствием бил неотразимые смэши, посылал короткие подачи и неповторимые бэкхенды и слушал, как торжествующая мать провозглашает его королем «свеч», а раздосадованная Жанна – чемпионом по обманкам. Но больше всего ему нравилось не это – нет, он любил, когда его требовали к себе в команду, словно залог верной победы.

Тома – единственный, кто мог ему противостоять, он был быстрее Даниэля, и это уравнивало их шансы, зато Даниэль был решительнее. Объединяясь в команду, они становились непобедимы. Они часами играли друг с другом по собственным правилам, в любую погоду, хоть при сильном ветре, хоть под дождем. Но была одна странность: едва появлялся Морис, Тома клал ракетку и уходил с корта, чтобы отец не смотрел, как он играет. Морису хотелось бы сыграть против сына, но тот отказывался, ничего не объясняя, и никто не понимал его поведения, кроме Жанны, которая никогда его не заставляла. И Тома ждал, пока отец уедет в Париж, чтобы снова играть в бадминтон.

* * *

Когда Мадлен предложила Ирен поехать с ними, та не знала, где находится Динар и вообще что можно отдыхать целых три месяца, Но у меня нет денег, мадам, ответила она. Мадлен пояснила, что Ирен поедет в качестве компаньонки и будет получать то же жалованье, что в Сен-Море, плюс питание и жилье, а также вознаграждение за ежедневную помощь с детьми, И это пойдет на пользу Арлене. Что-то вроде оплаченного отпуска. На свежем воздухе.

– Три месяца – это долго. Я должна спросить у Жоржа. Несмотря ни на что.

Этот неуловимый мужчина оставался ее горем и радостью, то вечным сожалением, то угрызениями совести, то ахиллесовой пятой, Если бы он хоть чуть-чуть постарался. Ирен укоряла себя за то, что никак не может порвать эту связь, вдали от него она постоянно думала, А что он сейчас делает?

Жорж был неисправим, не замечал ее бед и печалей, нагло врал, Это просто подруги, тебе повсюду мерещится что-то плохое. Хотелось выцарапать ему глаза, но когда после множества отговорок она все-таки приняла предложение Мадлен и перебралась вместе с Арленой в свободную комнату на третьем этаже дома в Сен-Море, Жорж сам явился через две недели со слезами на глазах, бил себя кулаком в грудь, Это сильнее меня! Прости. Он бросился к ее ногам, умоляя вернуться к супружескому очагу, – такую сцену он видел в фильме Мурнау «Восход солнца». И всякий раз Ирен поддавалась его отчаянью и проникновенному взгляду, млела, когда он уверял, что любит только ее, что он ее недостоин и, если она его покинет, он немедленно все уладит: найдет в себе мужество броситься под поезд, ведь жизнь без нее – это не жизнь. В конце концов Ирен уступала. Ради малышки. И немного ради себя самой. Помучив его как следует и заставив поклясться, что он исправится и после работы будет возвращаться в родные стены, а не шляться со своими никчемными дружками по балам на площади Бастилии. Четыре месяца Жорж был как шелковый, водил ее на танцы в ресторанчики на Марне, ее жизнь снова расцветала всеми красками, Ирен забывала все плохое, а потом в один прекрасный вечер Жорж исчезал.

Опять двадцать пять.

И таких метаний случилось полдюжины. История печальных поворотов судьбы, которая могла бы стать сюжетом фильма-зарисовки: Ирен в сомнениях, Ирен радостно возвращается к семейному очагу, Ирен в расстроенных чувствах опять едет в Сен-Мор. Ничего не меняется, кроме Арлены, которая растет и не понимает этих зигзагов. Почему они переезжают туда-сюда? Намеренья Жоржа скачут с молниеносной быстротой – вот его снова охватывает неудержимый любовный порыв, страстное желание, как в первые дни. В отчаянии он бросается к ногам Ирен в доме Мадлен или прямо на улице, когда Ирен выходит за покупками и стоит в очереди к молочнику, – он обожает бросаться к ее ногам, бьет себя в грудь, кричит, что он подлец, рыдает с невероятной искренностью, проклинает себя, обливаясь слезами, причем слезы настоящие, а не как в кино, Ирен выглядит жестокосердной тварью, но хуже всего – она не может долго сопротивляться и уступает. В очередной раз. В ней по-прежнему пылает страсть к ее милому, несмотря на упреки и разочарования.

Возвращение домой. В тридцать первом году Ирен забеременела, живот был огромный, они надеялись, что будет мальчик, маленький Рудольф, который явится в мир, чтобы спаять их гибнущий брак, А этого ребенка хорошо бы назвать Дезире[9], предложил Жорж.

Одетта появилась в конце ноября, Жорж был обескуражен, даже оскорблен, Ты меня не любишь! От тебя никакого толку! И хлопнул дверью. Несмотря на все его старания, эта никчемная женщина не переставала разочаровывать. В тридцать четвертом родилась Франсуаза, в тридцать седьмом Жаклин, Я проклят! – стенал он.

– Если кто-то знает, что делать, скажите, – взывала бедняжка к Мадлен.

После появления Франсуазы Ирен нашла квартиру рядом с мэрией, но никогда три сестры Арлены не ездили с нею в Динар. Бабушка Вивиан, продавщица в мужском отделе «Больших универмагов Лувра», забирала их к себе в Венсен на две недели, ворча, что, вообще-то, имеет право провести кровный отпуск в свое удовольствие, или же ее подменяла тетя Рене, но она жила в Жювизи, на краю света, или приходилось скрепя сердце доверять девочек соседке снизу, правда за деньги, и даже со скидкой получалось дорого.

Мадлен склонялась к радикальным решениям, она была сторонницей развода как возрождения, считала, что пустозвоны не меняются и нужно резать по живому – отрубить палец, чтобы спасти руку. Но развод – штука сложная, дорогая – а денег у Ирен нет – и рискованная, особенно когда уходит женщина. Поэтому Ирен сохраняла этот непрочный статус-кво, надеясь бог знает на что, может на чудо. Мадлен вздыхала, возводя глаза к небу. Ирен заявляла, А я вот верю, что люди меняются к лучшему, нужно только подождать, он нас любит. Поэтому, когда Мадлен предложила уехать так надолго, Ирен расценила это как способ стать желаннее и надавить на Жоржа, беспомощного в быту, – даже погладить себе одежду не может. Когда она вернулась в Жуанвиль, у их жилища был такой вид, будто там квартировали уланы. Она решила не наводить порядок, торопливо черкнула записку и положила на стол, Я должна сопровождать хозяйку на отдых, это займет некоторое время, скажи, что ты об этом думаешь.

Всю неделю Ирен ждала, когда проявится Жорж, день отъезда приближался, и она не знала, что делать. Собрала многочисленные чемоданы Мадлен. Накануне отъезда забежала в супружеское гнездо – записка так и лежала на прежнем месте. Жорж не появлялся дома, так что она забрала билет, захлопнула дверь и на следующий день отбыла с Арленой на псевдоканикулы в Бретань.

Во время прогулки по Сен-Мало она выбрала открытку со статуей Дюгэ-Труэна[10], чтобы сообщить адрес, по которому он может ей писать, но за все три месяца их пребывания в Динаре Жорж так и не подал весточки, Он нас забыл!

Однажды вечером, уложив детей, подруги расположились на террасе подышать свежим воздухом, завороженно наблюдая, как в оранжевом небе медленно погружается за горизонт солнце. Жанна спросила у Ирен, как дела, уж больно грустный у той был вид, Все хорошо, мадам, спасибо. Ирен ходила бледная, ничего не ела и не гуляла с ними. Мадлен задумалась. Надо действовать, а не раскисать. Вы получали известия от Жоржа?

– Ни разу, его словно бы нет.

– Мужчин никогда нет, – заметила Мадлен. – Вы здесь их видите? Ни одного! Они залетают ненадолго, не столько ради нас, сколько чтобы повидаться с друзьями, Морис бывает чаще, но он приезжает поиграть в гольф, или сходить на охоту, или на регату, мужчины ведут наши дела, живут своей жизнью вдали от нас и совершенно не интересуются семьями. На самом деле они нам не нужны.

– Я переживаю из-за дочки, она совсем не видит отца. Она задает вопросы, а я не знаю, что отвечать. Придет день, когда Жорж станет умолять меня вернуться. И что я смогу сделать? А?

* * *

У Мадлен Янсен было слабое здоровье, хотя она уже лет двадцать не обращалась к врачу. Заболев костным туберкулезом, она провела десять долгих лет в санатории, сначала в Мон-Доре, но из-за войны это заведение наводнили раненые с фронта, и врачи занялись разбитыми головами и покалеченными телами, а в пятнадцатом году лечение детей перестало быть приоритетом, и отец отправил ее в Лейзен, в кантон Во, где она и оставалась шесть лет, принимая солнечные ванны, катаясь на лыжах и занимаясь спортивными играми, гимнастикой и прочей подвижной деятельностью на свежем воздухе. Болезнь сильно повлияла на нее в юности, и она выросла угловатой, с выпирающими костями, руками-веточками и слегка сутулой спиной, а также приобрела твердый, неуступчивый характер, Кто меня любит, пусть следует за мной. А еще этот низкий голос и размеренную речь, которой не могли противиться мужчины. Морис Вирель, не отличавшийся сговорчивостью, был вынужден покориться, когда она потребовала, чтобы он не курил при ней дома, даже в курительной комнате, Потому что ваша сигара мерзко пахнет, Морис, и вы отравляете нам воздух, да, именно так, вы воняете сигарами! И в Динаре больше никто не курил. Мадлен поклялась, что никто никогда не будет ее принуждать. Отец и брат смирились с тем, что не могут указывать ей, как себя вести, про мужа и говорить нечего – она вышла за него, потому что он, со своим пронизывающим загадочным взглядом, был чрезвычайно обаятельным, она говорила, что Рембрандт нашел бы в нем идеального двойника, и вышла замуж, как бросаются в воду, уверенная, что долго не проживет, и с желанием родить одного-двух детей. Когда мужа перевели в Суассон и он предложил ей поехать с ним, она расхохоталась, Вы серьезно, Шарль? И теперь жила в Сен-Море. Они писали друг другу, иногда созванивались, надеялись, что капитану удастся получить восьмидневный отпуск до конца сентября.

Мадлен сохранила привычки времен санатория. Едва всходило солнце, она устраивалась лицом к морю на террасе третьего этажа с влажной салфеткой на лице и всю процедуру сидела неподвижно. Каждый день выпивала литр молока с медом, питалась в основном сухофруктами, проснувшись, час занималась гимнастикой и гуляла не менее двух часов – иначе никак, она не может сидеть на месте и болтать, читать или играть в карты. В любую погоду она выходила на воздух и тащила всех за собой. Когда шел такой дождь, что на улицу носа не высунешь, она встряхивала молодняк, Вперед! Для чего у нас есть плащи, спрашивается? И они, как настоящие морские волки, натягивали дождевики, сапоги-скороходы и пускались в захватывающий поход по Тропе таможенника[11], Тома держал за руку Мари, Даниэль – Арлену, они пыхтели, выбивались из сил, но не жаловались, а если кто-то уставал, Мадлен или Жанна брали ее или его на руки, но это случалось редко, для них не отставать было делом чести.

Когда им исполнилось семь лет, Мадлен решила, что дети достаточно выросли для более далеких вылазок, и в девять утра они отправлялись в Сен-Мало, учились держать равновесие на скользких скалах, не оступаться на водорослях, наклонять голову и идти вперед против ветра.

* * *

Итак, у Арлены было три сестры, она играла роль старшей, по мере сил помогая бабушке, когда Ирен уезжала на работу, но малышки шумели и надоедали, Арлена выносила их с трудом. Ее родственная душа, та, кто понимала ее без слов, – это Мари, им хватало одного взгляда, никто другой не мог проникнуть в их мир. Даниэль, кажется, ревновал к этому союзу – перехватывая их молчаливый разговор, он спрашивал, В чем дело? Но девочки не отвечали на этот глупый вопрос. Часто, когда они отправлялись в поход по Тропе таможенника, Даниэль брал Арлену за руку, но стоило отпустить ее в узком или скользком проходе, как обнаруживалось, что девочки уже идут рука об руку, не глядя на него.

На прогулке Мари была охотницей и, прищурившись, настороженно оглядывала окрестности – она здесь не для того, чтобы любоваться пейзажем, она ищет и собирает растения. Когда на пригорке у тропинки появлялся недосягаемый цветок, чудом проросший между камнями, увальни-мальчики не успевали моргнуть, как Арлена бросалась вперед и приносила его Мари в качестве трофея, а позже та устраивалась за столом в читальном зале, разложив принадлежности для рисования, и воспроизводила цветок с ботанической точностью. Она работала с неизъяснимой грацией, цветные карандаши казались продолжением ее руки, она заново открывала древние движения, тени и оттенки серого, указательным пальчиком создавала градиент, обнаруживала, что хлебным мякишем можно стирать, добавляла мела для объема, рисунок получался живым, краски – безупречными. Мари могла работать два часа без перерыва, и никому не удавалось отвлечь ее, иногда она сердилась, ворчала, брала листок, внимательно рассматривала, отодвигала подальше, подносила к глазам, спрашивала мнение Арлены, та считала, что все идеально, но Мари вздыхала, комкала набросок, швыряла в мусорку и начинала все заново. Арлена сидела рядом, наблюдала за работой, пыталась понять, как подруге это удается, – сама она водит карандашом, чиркает, но, увы, получаются лишь уродливые каракули, словно руки не тем концом вставлены, несмотря на все усилия, она наталкивается на непреодолимую стену, на тайну, которую не в состоянии постичь, на собственную неспособность сделать так же хорошо, как Мари; а на мальчиков эти девчоночьи занятия наводят скуку.

Когда Ирен сообщила Арлене, что они проведут лето в Динаре у семейства Вирель, та была не в восторге от перспективы поездки в незнакомое место, но мать соблазнила ее рассказом о море, как они искупаются, подышат морским воздухом, Представляешь, как нам повезло? И к тому же бесплатно! Арлена и не подозревала, что ее ждет откровение и эта поездка изменит всю ее жизнь.

В первый день, а вернее, в первый вечер Мари удивилась, что Арлены нет за семейным столом – дочь Ирен ужинала на кухне с прислугой, – отправилась за ней, взяла за руку, сдвинула Тома и усадила ее рядом. Морис Вирель взглянул на Мадлен и пожал плечами.

В первое же свое пребывание Арлена открыла золотое дно: журнал «Иллюстрасьон». Она и вообразить не могла, что существует подобное богатство. Семейство Вирель не успевало читать журналы в Сен-Море, поэтому получало свои подписки здесь, и номера накапливались в библиотеке на первом этаже. Их листали в плохую погоду, смотрели картинки, фотографии, заголовки, комментировали, каждый находил что-нибудь по вкусу: Морису нравились репортажи о Французской империи, Жанна интересовалась исключительно модой и изучала рубрику «Великие кутюрье», Мадлен искала идеи для обстановки дома, Мари – информацию о музеях и артистах, Даниэль – статьи о французской армии, Тома зачитывался новостями о спортсменах, особенно о пловцах, и только Арлена поглощала все целиком. От первой до последней страницы.

И каждый год, едва приехав, она набрасывалась на журналы за предыдущий год и проглатывала их строчка за строчкой. Поначалу она задавала вопросы о том, чего не понимала, но ответить никто не мог. Арлена решила разбираться сама, перечитывала еще и еще, вдумывалась, прикидывала, делала выводы, предполагала, а потом наступало озарение, пусть даже лишь проблеск, и дальше все становилось проще. А она искала объяснений, она хотела понять мир, тайну вещей, бесконечно огромную и бесконечно малую, понять все, что скрыто или невидимо, и столько всего необъясненного или необъяснимого – взять, например, открытие Плутона Клайдом Томбо. Фотографии, которые он сделал, завораживали ее, для миллионов людей это были невнятные, неинтересные пятна, Арлена же без устали изучала сложности при строительстве обсерватории во Флагстаффе, она могла подробно описать настройку телескопа и приходила в восторг от необычайного открытия, Почти пять миллиардов километров от Земли, пять миллиардов! Представляете? Он знал, что она там, эта планета Икс, прячется за Нептуном, он все рассчитал, но она слишком далеко, поэтому он сравнил снимки и все-таки ее увидел – потрясающе, да? Арлене нужны были ответы, каждый день она тратила уйму времени, без конца перелистывая этот всеобъемлющий журнал, оставалась дома в хорошую погоду, когда все шли на прогулку, потому что не дочитала статью, чем и заслужила репутацию прилежного ребенка.

* * *

У Мари была особая причуда: она не выносила, когда деревянные ставни ее спальни закрыты ночью, и в любую погоду, когда Ирен хотела их затворить, Мари требовала, чтобы их оставили открытыми, а также отказалась от белых тюлевых занавесок – ей нравилось засыпать, глядя, как движутся луна и облака. На самом деле она ждала, когда ее разбудят первые лучи зари и тяжелое серое небо попытается проясниться. Весь дом спал, а она спускалась в пижаме в читальный зал, чтобы взять в руки краски или карандаши, уверенная, что в ближайшие два часа ее не потревожат.

В библиотеке она доставала «Шедевры живописи» – внушительный альбом с цветными репродукциями, наклеенными на белые страницы, – устанавливала фолиант на торец и выбирала картину, которую непременно должна была скопировать. Для нее это не развлечение и не пустое времяпрепровождение – она ищет, пробует, стирает, сдерживается, рвет, начинает заново, и никто не лезет к ней со своим мнением или советами. А когда часам к семи раздавались первые домашние звуки, она вздыхала, собирала рисовальные принадлежности, ставила на место толстую книгу вместе с закладкой и возвращалась в постель.

Однажды утром Мари почувствовала, что рядом кто-то есть, и обернулась – за спиной стояла Арлена, босая, тоже в пижаме, Что ты делаешь?

– Работаю.

– Можно, я побуду с тобой?

– Можно, только не шатай стол.

Арлена села на соседний стул, Мари подтолкнула к ней листок бумаги и карандаш, но подруга, разинув рот, смотрела на сегодняшнюю репродукцию, Что это?

– «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи. Это рисунок в натуральную величину, он сделан пером, находится в Венеции. Это человек эпохи Возрождения, он в центре мира, у него идеальные пропорции, вписанные одновременно и в квадрат, и в круг. Я уже много дней пытаюсь его скопировать, но не выходит, это невозможно нарисовать от руки, без кальки и циркуля.

– А текст внизу и вверху – это что?

– Не знаю, какой-то незнакомый язык.

Арлена взяла увесистый альбом в картонном переплете, подтянула к себе на край стола, внимательно рассмотрела композицию, Я никогда такого не видела.

– Красиво, правда?

Они долго сидели рядом, разглядывая это произведение, но восхищались разным. Мари любовалась удивительным рисунком, художественным воплощением безупречного тела, способом достижения красоты и величия; Арлена рассматривала этого индивидуума с четырьмя руками и четырьмя ногами как научное доказательство того, что человек может быть совершенным, как геометрическая фигура, Ты не нарисуешь его вне этого круга и квадрата, он неотделим от них.

– Тогда это уродство.

– Художник без разрыва переходит от круга к квадрату, сам человек – квадратура круга, поэтому квадрат не находится внутри круга. Это магический квадрат.

– Значит, магический квадрат – это мы… Мне он скорее напоминает Христа, это изображение Сына без креста.

В этой прекрасной книге внизу страницы были указаны лишь название картины, имя художника и музей, никто из взрослых не мог объяснить смысл этого произведения, и девочки изучали его сами: одна пыталась воспроизвести этого персонажа, которого невозможно нарисовать, если не вписать его в круг и квадрат, другая препарировала его при помощи масштабной линейки и циркуля. Арлена обнаружила, что пупок находится в центре круга, но не квадрата, что размах рук соответствует росту человека, она наметила множество треугольников, – равнобедренных, равносторонних и прочих, – что, конечно, интересно, но ей не удалось это истолковать, она измерила себя, потом сняла замеры с Мари, пропорционально их уменьшила, но в рамку они не вписались, из чего Арлена сделала вывод, что именно по этой причине не существует Витрувианской женщины.

* * *

Можно подумать – хотя уверенности тут быть не может, поскольку следует учитывать и семейный атавизм, – что судьба Даниэля была разыграна на Международном турнире по бадминтону в Сен-Серване, одном из важнейших событий летнего сезона, когда местная команда, усиленная лучшими представителями клуба Динара, встретилась в финале с грозной командой из Блэкпула, обладательницей высшего титула, к тому же имеющей в своих рядах настоящего чемпиона мира. По этому случаю Морис Вирель забронировал восемь мест на трибунах. В этом последнем состязании, разговоры о котором не стихли и сегодня, французы сражались отчаянно, словно готовы были полечь костьми на корте, Этьен Монклар с мыса Малуин сыграл лучший матч в жизни, послав не менее тринадцати удачных смэшей. Небывалое дело. Даниэль и Тома оценили игру как знатоки и прикинули феноменальную скорость волана, Двести километров в час? А то и больше.

При счете 20–20 Монклар послал два смертельных смэша подряд, отправив французов в небесные выси, а ростбифов[12] – в ад. Как описать безумие, смятение, вопли, объятия и лихорадку, которые охватили толпу, в обычное время столь воспитанную? Только те, кто пережил эти минуты, способны вспомнить их во всей полноте – слезы закипят на глазах, душу захлестнет прежний трепет, а сердце вновь бешено забьется в груди.

Неизвестно, кто запел первым, но кто-то в толпе наверняка затянул государственный гимн, его подхватил еще один и еще, а через несколько секунд тысячи людей, собравшихся вокруг корта Теннисного клуба, грянули «Марсельезу» с небывалым воодушевлением, причем некоторые – явно с мыслью о том, что наконец-то свершилась месть за давние исторические обиды. Тонкие голоса Тома и Даниэля вплелись в хор старших, но Даниэль, пока пел, почувствовал непривычную дрожь – она зародилась где-то в затылке, охватила лопатки и руки, пробежала по позвоночнику и ударила по пяткам электрическим разрядом. И ровно когда прозвучали слова «Обагрит наши поля»[13], он сказал себе, Вот чем я хочу заниматься в жизни.

Вечером за ужином обсуждали матч века с тщательным разбором лучших моментов: мощный напор французов, бледный вид англичан, чудесный порыв Монклара, хотя и Гаске был выше всех похвал. Жанна и Мадлен заявили, что начнут играть. Арлена и Мари – тоже. И тогда Даниэль, странно молчаливый, выпрямился, Я знаю, что буду делать, когда вырасту.

– Ты хочешь стать чемпионом по бадминтону, малыш? – предположила Мадлен.

– Я стану солдатом. Как папа.

– Надеюсь, что нет. Одного военного в семье вполне достаточно.

– Не смешно, – добавила Арлена.

* * *

Самостоятельность детей – вечный повод для разногласий между Мадлен и Жанной. Жанна испытывала неодолимую потребность знать, где находится ее потомство, и не выносила, когда близнецы исчезали из поля зрения; в шезлонге на пляже ей не удавалось почитать, потому что она не спускала с них глаз, когда они лезли в воду, она выпрямлялась и велела им не заплывать далеко, Мадлен же никогда не переживала за Даниэля, Извини, но я не желаю быть матерью-наседкой.

– Тебе хорошо говорить, – отзывалась Жанна. – Даниэль терпеть не может купаться. А я боюсь за Тома. Он заплывает слишком далеко.

– Не мешай ему учиться, ты не сможешь всегда его защищать, упадет – поднимется, ничего страшного.

Мари послушно оставалась у берега. Это нормально, она же девочка. А Тома, наверно, считал себя Джонни Вайсмюллером[14], он плавал по два часа кряду. Правая рука – левая рука. Настоящий дельфин. Жанна безропотно терпела, а когда Мадлен укоряла ее в излишней мягкости, Если он тебя не слушает, просто запрети ему залезать в море, Жанна терялась, Я не могу.

Морис с глубоким огорчением обнаружил, что общая культура его отпрысков оставляет желать лучшего: однажды вечером, рассказывая о финансовой несостоятельности друга юности, он обмолвился, что тот «беден, как Иов», а Тома спросил, Беден как кто? Подрастающее поколение имело отрывочные представления о Новом Завете, не подозревало о существовании Ветхого, а когда Морис заверил, что этот текст читается как приключенческий роман, то встретил лишь вежливое недоверие. Он обратился к отцу Гарнье, кюре Святого Эногата[15], одного из приходов Динара, с просьбой расширить их религиозное образование, и тот предложил два раза в неделю давать уроки юношеству. Из всей четверки наиболее вопиющими провалами в знаниях отличалась Арлена; в свое оправдание она говорила, что в ее семье никто не ходит в церковь, только на крестины и похороны, изредка на свадьбы, Я не слишком верующая. Морис готов был освободить ее от занятий, но она настояла, что будет учиться, мол, от лишних знаний вреда не будет, на самом же деле ей не хотелось разлучаться с друзьями. Священник встретил их в трапезной, предложил по стакану лимонада. С первого же урока начались сложности, и, как ни странно, причиной их стала Мари – она методично оспаривала каноны христианской веры, словно получала злорадное удовольствие от неуместных вопросов о Троице и Непорочном зачатии, о смертных грехах и рае с чистилищем, о святых, восседающих одесную Бога, и Страшном суде. Постулаты католической веры подвергались яростной атаке ее кощунственного скептицизма, Этого не может быть! или Как вообще можно поверить, что он воскрес? Раз за разом священник просил не перебивать его и избавить от нечестивых замечаний, но Мари не слушалась и восклицала, призывая троих соучеников в свидетели, Да это же полная чушь! или Он держит нас за дураков! Кюре делал вид, будто не слышит. Открытое столкновение случилось на четвертом занятии, когда речь зашла о такой вроде бы примиряющей вещи, как всепрощение, Христос простил, и мы должны протянуть руку врагам и возлюбить их.

– Это невозможно! – воскликнула Мари. – С какой стати улыбаться тем, кто вас ненавидит, кто сознательно причиняет вам зло. Если кто-то хочет вас уничтожить, вы имеете право защищаться.

Святой отец сделал обходной маневр – вместо того чтобы отвечать заблудшей овечке, он спросил мнение Даниэля, Тома и Арлены по поводу этого краеугольного камня всех Евангелий. Те усомнились, А что делать, если война? Или если напали бандиты? Дискуссия зашла в тупик – в целом все трое согласились с принципом, что прощать лучше, но не хотели разногласий с Мари, и та обрушилась на них, Вы просто слюнтяи, прощение – для слабаков, которых бьют, потому что они это позволяют, а я всегда бью в ответ и горжусь этим. Она встала и покинула дом священника. Вечером она заявила родителям, что не желает тратить время на эти глупости, и ходить на катехизис больше не будет, и в церковь ногой не ступит, и про первое причастие тоже можно забыть. Арлена из солидарности последовала ее примеру, а Даниэль и Тома по-прежнему ходили к священнику, Вы не правы, девочки, тут не все однозначно, но довольно интересно. Правда, продолжали они по разным причинам – Тома нравилась магия религии, особенно ангелы, которые прячутся за облаками и смотрят, как мы копошимся на земле, помахивая нам сверху рукой, нравились и чудеса, это здорово, один взмах палочкой, и – оп! – волк превращается в ягненка, дурак становится умным. Жаль, с нами такого не случится.

Даниэль – единственный, кто безоглядно принял догму, его больше всего волновали святые мученики, которые не замечали боль, улыбались своим мучителям и спаслись своей надеждой, как если бы их защищала невидимая броня, делающая их нечувствительными к физическим страданиям. А может, это и есть вера? Защита, которая сопровождает каждый наш шаг и дает силы вытерпеть все невзгоды мира. Даниэлю нравилось спокойствие отца Гарнье, его миролюбивая улыбка; он думал, что ему тоже хотелось бы исполниться такой мягкости и силы, а для этого нужно скрупулезно следовать учению священника, тем более что ему нетрудно ступить на этот путь, поскольку он не видит разницы между предписаниями Церкви и правилами поведения в обществе, мораль одна и та же, а мораль – это то, чему должна подчиняться наша жизнь и что не дает нам уподобляться животным.

* * *

Вечером одного бесконечного дождливого дня Мари открыла свое призвание. Она держала в руках порванный розовый свитер из ангоры и побитый молью платок либерти[16], долго прикладывала их друг к другу, что-то искала, ей пришла в голову мысль соединить их, и она заново изобрела лоскутное шитье. Мари собирала старые столовые салфетки, банные полотенца, дырявые майки, непарные носки, старые отцовские галстуки, платья, которые мать ни разу не надевала, обивку ветхого кресла, забытого на чердаке, обрезки ткани, купленной в субботу на рынке в Динаре, и составляла декоративные композиции, которые все находили интересными. Конец ее творческому энтузиазму пришел в тот день, когда вечернее платье Жанны от Мадлен Вионне из черного шелкового тюля, инкрустированное стразами и жемчугом, стало драпировкой на ширме. Впервые в жизни Жанна повысила голос, требуя, чтобы дочь спрашивала разрешения, прежде чем рыться в ее вещах. Долгими часами Мари что-то резала, искала удачные сочетания. Я не могу объяснить, но какие-то цвета и формы совместимы, а какие-то – нет. Потом она сшивала, распарывала, сшивала заново, иногда накладывала композиции друг на друга. Вначале она создавала нечто вроде абстрактных картин, в которых узнавались фрагменты буколических пейзажей, уголки Изумрудного берега или части предметов, но быстро увлеклась, изобрела причудливые стеганые одеяла и настенные панно, накидки и шарфы, пледы и невиданные килты, ее шедевр – пальто-крылатка, такое толстое и яркое, что никто из мальчиков не хотел его носить, отговариваясь простым объяснением, Нет, спасибо, сегодня слишком тепло.

Создавать эти произведения – по-другому их не назовешь – Мари смогла только благодаря Ирен. И действительно, изящно соединить десятки кусочков ткани – то кривых и косых, то в виде звездочек, спиралей и прочих неожиданных форм, да еще разных текстур, – было бы невозможно вручную, не заработав судороги в пальцах, а потому Ирен села за свой «Зингер» из чугуна и кованого металла, способный пробить натуральную кожу, и ловко прострочила все с изнанки, чтобы швы не были заметны.

Изделия Мари находили естественный спрос, поскольку в июле и августе сплошные дни рождения: Даниэль и Арлена – 17 июля, Тома и Мари – 20 августа, Морис – 25-го, и за несколько дней до грядущей даты Мари в строжайшей тайне принималась за платок, галстук или шаль, вкладывая все сердце, – она помнила вкусы каждого, Я знаю, что твой любимый цвет зеленый, Даниэль, поэтому вот тебе лесной галстук. или Арлене, Для тебя я придумала шарф со всеми оттенками красного, как ты любишь. И они приходили в восторг, благодарили и хотя бы один раз надевали бесценный дар. Даже ее отец, не склонный к чудачествам, считал своим долгом повязать на день рождения поднесенный ему многоцветный галстук, Какая красота, дочка, спасибо.

На свой седьмой день рождения Мари потребовала, чтобы у них с Тома был один торт на двоих, Потому что мы близнецы. На следующий год Даниэль захотел того же для себя и Арлены, Потому что мы почти близнецы. Так с тех пор и повелось – Мари и Тома, Даниэль и Арлена вместе задували свечки на торте.

В последнее лето, которое они провели вместе, Морису пришла в голову несуразная мысль спросить у дочери, чем она собирается заняться, когда вырастет, будто и так не ясно, – он просто разомлел на дне рождения, а сам лишь хотел узнать, сколько детей она планирует. Мари взглянула на него, удивленная нелепым вопросом, Я стану заниматься тем же, чем и сегодня: прикладным искусством. А потом выйду замуж за Даниэля. Морис с минуту переваривал ответ, не зная, то ли отчитать дочь, то ли поинтересоваться мнением избранника. Арлена, сидящая рядом с Мари, не проронила ни слова. Он посмотрел на эту бледную малышку с ее живым умом и любознательностью и почувствовал, что обязан проявить доброту, А ты, Арлена, чем хочешь заниматься?

– Еще не знаю, чем-нибудь интересным.

– Ты ведь умная, окончишь школу в четырнадцать лет, пойдешь на курсы стенографии и выучишь английский, станешь секретаршей в дирекции, это отличная работа, и платят хорошо, правда?

– Наверное.

* * *

Жанну и Мориса Вирель приглашали повсюду, да и сами они постоянно принимали гостей, хотя Мориса недолюбливали – из-за упрямого характера он хотел быть первым во всем. Когда его сосед покрасовался на новенькой «Бугатти-45», он заказал «Шкоду Испано-Сюизу-Н6», вызвал того на автомобильную дуэль и со своим рядным шестицилиндровым двигателем поставил рекорд скорости, доехав до Сен-Мало через Сент-Юбер за шесть минут без одной секунды, а когда на гольфе в Сен-Бриаке полковник индийской армии появился в «бентли» цвета слоновой кости, Морис купил «бугатти-роял», выпущенную всего в семи экземплярах, и припарковал ее рядом, чтобы каждый мог сравнить машины, и даже англичанин восхитился этим приобретением. Автомобили только загромождали гараж – Морис ездил редко, занимаясь лишь работой и приращением капитала. В те времена ни одному мужчине его круга и в голову бы не пришло взять отпуск. Иногда Морис позволял себе свободный уик-энд и проводил время с семьей, играл в гольф или участвовал в регате на своем кече[17], и горе тем, кто ошибался с маневром, – на борт их больше не пускали.

Морис Вирель четко определил, как функционирует общество. Какие бы глупости ни изрекали завистники и желчные поборники равного имущественного раздела, для него общество делилось на две категории: большие боссы, которые всем управляют, и мелкие сошки, которые подчиняются первым; личный успех Мориса доказывал обоснованность этого рассуждения. Каждый должен осознавать, в какой категории он желает обретаться. Разумеется, рождение в привилегированной семье дает некоторые преимущества, но главный и определяющий критерий – это сила характера и твердое намерение преуспеть в этом мире. Многие друзья Мориса имели на руках все карты, чтобы добраться до вершины, но не поняли, что им следует бороться еще отчаянней, чем другим, и размякли, выбрали путь полегче и позволили самым хитрым вырваться вперед. Сейчас они растворились в массе подчиненных. Другие, напротив, сумели оторваться от своих весьма посредственных корней благодаря высоким запросам, а главное, силе воли, взяли быка за рога, трудились на износ, не давали себе спуску, но их усилия были вознаграждены, Судьбы не существует, ничто не предрешено и не записано заранее, Наше общество каждому дает шанс подняться по социальной лестнице исключительно благодаря своим достоинствам и смелости. Морис был убежден, что пренебрежение моральными ценностями и дисциплиной, упадок нравов, коего печальные последствия он наблюдал ежедневно даже среди лучших, – это вина отцов, передоверивших воспитание детей учителям-социалистам и слабовольным матерям, которые вмешиваются в то, что их не касается, тогда как первые должны учить только правописанию и счету и не лезть в политику, а вторые – заниматься домашними делами. Что касается детей малых, то лишь воспитание по старинке, в нужной мере сочетающее мягкость и строгость, кнут и пряник, как делал его отец, позволяет уберечь мужчин, а значит, и общество в целом от неизбежного вырождения. Самого Мориса неоднократно били и наказывали, хотя и хвалили несколько раз, он ненавидел отца, пока не понял, насколько тот был прав, и не возблагодарил его – увы, слишком поздно – за строжайшее воспитание, которое позволило ему переломить дурные наклонности молодых лет, поступить в Политехнический, как отец, и занять достойное место в жизни. С умилением Морис вспоминал слова отца, неусыпно следившего за его учебой, когда сына возмутил постоянный надзор, Доверие – ничто, контроль – всё. Сегодня Морис осознал свою ошибку – его винодельня и банк жены отнимали все время, и он не успевал проверить, серьезно ли близнецы относятся к учебе, они ведь еще маленькие, а он позволил Жанне взять на себя их воспитание. А сейчас, в конце учебного года, он пережил удар, можно даже сказать оскорбление: во время ужина у Янсенов капитан поднял бокал в честь Даниэля, который получил благодарность от совета класса, причем уже третий триместр подряд. Вернувшись домой, Морис спросил жену, как дела у детей, Жанна сделала вид, что удивлена, Гм… я проверю.

– Даниэль и Тома в одном классе, значит и Тома должен был получить оценки от преподавателей.

Морис потребовал немедленно предъявить школьный табель сына. Жанна в конце концов вручила его, рассыпавшись в объяснениях, Ребенок не виноват, его весь год мучил этот невыносимый бронхит. Морис был потрясен. Тома получил высшие баллы по чтению и по музыке, в остальном комментарии учительницы были резкими, Ученик не проявляет интереса к занятиям, первым убегает на перемену, болтает на уроке, рассеянный… Настоящий крах – три балла из двадцати и тридцать первое место из тридцати двух по арифметике, Не прикладывает ни малейших усилий. Морис был ошеломлен, он всегда мечтал, что сын продолжит семейную традицию. Необходимо оградить его от пагубного влияния жены, которая все ему спускает, да еще поощряет игру на фортепиано, хотя Тома и без того склонен к мечтательности. Еще и Мари возомнила себя художницей, но она всего лишь девочка, найдет себе занятие, когда придется управлять домом. Оглашается приговор, В следующем учебном году я сам займусь Тома, никогда не поздно принять меры. На летних каникулах он будет учиться, я найму наставника, который заставит его поработать.

Некоторое время Морис подумывал, не отослать ли Тома в швейцарский пансион, где из него вытрясут дурь, но решил, что в Динаре сам сможет следить за стараниями сына и направлять его на путь истинный. Он вызвал своего директора по персоналу, описал, какого именно преподавателя хотел бы нанять на три летних месяца. Четыре дня спустя ему представили претендентов, и он остановил выбор на единственном кандидате, который вообще не улыбался, – это был энергичный студент, перешедший на второй курс Центральной школы, он заявил, что Единственная действенная педагогика – это стальная рука в бархатной перчатке, мы будем делать упражнения по шесть часов в день, а если нужно, по восемь, но с моей методикой он станет первым в классе, легко получит аттестат и перейдет в шестой класс с похвальными грамотами. Эдгар Морель был нанят, несмотря на сомнения Жанны; та в конце концов одумалась и признала, что вела себя слишком мягко, а мужчины лучше знают, как подготовить мальчиков к будущему. Что касается Тома, отец вызывал его на ковер, При малейшем непослушании ты отправишься на следующий год в швейцарский пансион, не разочаровывай меня. Будет трудно, но потом ты мне скажешь: «Спасибо, папа».

У Тома нет способностей Даниэля – тот, например, открывает учебник по истории или географии, прочитывает урок один раз и запоминает навсегда; когда ему объясняют упражнение по арифметике, он схватывает с первого раза, решает без ошибок, и ему вроде бы искренне интересно то, что рассказывает учительница, он всегда поднимает палец, чтобы ответить на вопрос, приходит утром со сделанными заданиями и выученными уроками, он по всем предметам первый, а когда Тома спрашивает, как это у него получается, то видит в глазах друга непонимание. Сам Тома в школе мается, часы кажутся ему бесконечными, предметы – убийственно скучными, через десять минут он чувствует, что отсидел ноги, и мечтает взлететь, вырваться из этих стен. Зачастую он себя уговаривает, Нужно стараться, внимательно слушать, работать. Но когда по небу пробегает причудливое облако или ветер шелестит в листве деревьев, он забывает про урок, взгляд устремляется на воробьев, играющих на ветке, и его одергивают, Тома, что я сейчас сказала? Благие намерения и обещания, которые из него вытягивают мать или учительница, действенны не больше, чем молитва в церкви. Когда его отчитывают, Тома искренне соглашается, но через десять минут им вновь овладевают демоны, и стоит ласточке кувыркнуться в воздухе, как он уносится вместе с ней.

Месье Морель четко представлял свою задачу, к которой подготовился с присущей ему тщательностью. В поезде, уносившем обе семьи в Динар, он изложил своему нанимателю ежедневную программу: тридцать минут диктанта утром, после полудня десять вопросов, упражнения по грамматике, объяснение текста, счет в уме, повторение пройденного по истории, географии и естественным наукам. Морис Вирель лично поехал с ними, чтобы все поняли, насколько ему важна эта миссия, Жена попытается заморочить вам голову, ее послушать, так Тома – будущий гений, с которым нельзя спорить, она находит тысячу объяснений его ужасным оценкам, вы мой missi dominici[18], вы не обязаны оправдываться, и я хочу, чтобы каждый понедельник утром у меня на столе лежал подробный отчет за предыдущую неделю; если возникнут проблемы, вы должны немедленно мне позвонить.

На следующий день после приезда Морис решил, что преподаватель и ученик не должны терять время, Тома, я требую, чтобы ты слушался месье Мореля, как меня самого. Он оставил их наедине и ушел к дамам, принимающим солнечные ванны на террасе, спросил Мадлен, можно ли раскурить сигару, и та дала разрешение, потому что поднялся ветер.

– После полудня я выведу яхту, – сказал Морис, – хочу сплавать к островам Шози, пользуясь зюйд-вестом. Кто желает со мной?

Внезапно появился мрачный месье Морель, Месье, у нас проблема, вы меня не предупредили, что ваш сын левша.

– Не может быть, это какая-то ошибка!

– И к тому же у него ужасное правописание, он пишет, как слышится!

Морис обрушился на Жанну за то, что та скрывала правду о сыне, разговор перешел на повышенные тона, Жанна защищалась со своей привычной увертливостью, Я думала, вы знаете. Как можно было этого не заметить? Тома скоро десять, а вы только сегодня обнаружили, что он левша? Разумеется, вы же никогда не обращали на него внимания. Я надеялась, что эта его особенность пройдет и он станет нормальным, надо дать ему время, он же совсем ребенок. А что до ошибок, для его возраста это естественно.

– И речи быть не может! Надо что-то делать, пока он окончательно не деградировал.

Тут и закончилась юность Тома – беззаботная жизнь мечтательного мальчика сменилась страданиями ребенка, которому привязывают за спину левую руку, чтобы он не мог ею пользоваться, и заставляют писать правой, которая не подчиняется мозгу и выдает неразборчивые знаки; Тома уверял, что ему ничего не видно и он пишет буквы вслепую, но месье Морель был неумолим, бил линейкой по неловкому кулачку, который гнул перо и тыкал им, вместо того чтобы плавно вести. Учитель не выносил вида заляпанной кляксами страницы, Слушайте наконец, что я вам говорю, а не делайте, что в голову взбредет, это же нетрудно – работать аккуратно, и пошевеливайтесь, вы невероятно медлительны. Вы нарочно так делаете, я сообщу вашему отцу.

– У меня не получается.

– Замолчите! Работайте!

Муки Тома не ограничивались классной комнатой, вилку он тоже должен был держать в правой руке, ему было трудно есть мясо, приходилось менять естественное поведение за столом, его салфетка и рубашка покрывались пятнами, Если ты не исправишься, говорил отец, будешь есть на кухне. Морис отдавал строгие указания прислуге, чтобы те в его отсутствие следили за соблюдением правил, и Тома попал под неусыпное наблюдение, будто опасный преступник, персонал позволял себе сухо его отчитывать – когда один из слуг заметил, что он чистит зубы левой рукой, то пригрозил донести хозяину, а когда он отрезал кусок торта «плохой» рукой, повар прикрикнул, Вам не позволено!

Но как зашнуровать ботинки или повязать галстук правой рукой? У Тома ничего не получалось, это же механические действия, он стал одноруким и не мог пользоваться ни той ни другой рукой. Все равно что ее отрезать, раз уж она больше ни на что не годна. Жизнь окрасилась в мрачные тона. Он замкнулся, отказывался говорить об этом с Даниэлем или с Мари. Тома ощущал себя свободным, только когда плавал. В воде нет ни левшей, ни правшей. Правая рука – левая рука, иначе никак. Он засовывал левую руку за пояс, греб только правой. Легко. Говорил себе, что если долго так продержится, то станет правшой. Правая рука – правая рука. Но метров через сто он начинал задыхаться, хлебал воду, понимал, что для жизни ему нужны обе руки, иначе ничего не выйдет. И возвращался к берегу.

Правая рука – левая рука.

За ним беспрестанно шпионили, и он всегда был начеку, как бандит перед полицейским, он бы очень хотел угодить отцу и чтобы жизнь стала легкой, как раньше, когда он об этом не думал, но это было невозможно, физически невозможно. Дети задавались вопросом, что за тягчайший грех совершил Тома, чтобы с ним так сурово обращались, но было очевидно одно: если он так наказан, значит перешел границы и сам виноват.

Без сомнений.

Даниэль предполагал, что Тома опять что-то учудил в своем духе, Но он исправится и станет нормально себя вести. Мари утверждала, что это сильнее его, своего рода судьба, все равно что родиться маленьким или толстым, но им трудно было признать, что Тома бессилен изменить себя. Только Арлена поддерживала его, оставалась рядом, улыбалась, чтобы подбодрить, а когда Морис Вирель взорвался, потому что Тома машинально взял вилку неправильной рукой, и сильно ударил по провинившейся ладошке, она взяла свою тарелку, ушла ужинать на кухню и больше не появлялась за общими трапезами. Тома, который не уступал в бадминтоне Даниэлю, теперь играл чудовищно плохо, не мог сделать подачу, а тем более смэш. Месье Морель требовал, чтобы он держал ракетку в правой руке и сменил опорную ногу при ударе, так что Тома постоянно промахивался мимо волана, а когда ему удавалось попасть, волан улетал за пределы корта. Он терпеть не мог быть посмешищем, перестал играть с другими, убегал на террасу читать, но месье Морель бдил – он велел ему держать книгу в правой руке и не переворачивать страницы левой. А чтобы приказы выполнялись, он замотал левую кисть Тома эластичным бинтом, словно раненую, закрепил повязку английской булавкой и категорически запретил расстегивать, что бы ни случилось. Тома целый божий день ходил с повязкой, засунув руку в карман. Он держался в отдалении, ни с кем не разговаривал; когда к нему обращались, он словно возвращался на землю, бормотал лишь «да» или «нет», казался еще более отстраненным, чем обычно, больше не улыбался, не играл, не читал, часами сидел у себя в комнате, ничего не делая, больше не подчинялся воспитателю, а когда в субботу Морель явился с докладом к Морису Вирелю, описывая злонамеренность и безразличие его сына, тот пришел в ярость, схватил Тома за ухо и пригрозил, В последний раз предупреждаю, если ты и дальше будешь упрямиться, то горько пожалеешь – отправлю в пансион, а там найдут на тебя управу. Но угрозы пропали втуне, Тома замкнулся в молчании, как в броне; когда Даниэль или Мари заговаривали с ним, он их не слушал, даже Арлена не могла его расшевелить, Никто не поможет мне. Когда месье Морель требовал приступить к занятиям, Тома исчезал до самого вечера, его искали повсюду, но не находили, или же запирался на ключ у себя в комнате, и никакие угрозы не могли сломить его сопротивление. Жанна увещевала сына взять себя в руки и преодолеть это испытание, но Тома оставался один в своем мире, а когда отец сообщил о решении отправить его на следующий год в пансион в Швейцарию, Вот там ты у меня узнаешь! Тома смотрел на облако за окном.

* * *

В среду перед отъездом из Динара, около восьми утра, Ирен трижды позвала Тома. Удивившись, что он не появляется, зашла к нему, отдернула шторы, из-за сильного ветра с трудом открыла ставни, а когда обернулась, то обнаружила, что разобранная постель пуста. Она решила, что сын играет с Даниэлем, но тот завтракал вместе с Мари и Арленой, и никто из них не видел Тома. Странно, верно? Его искали по всему дому. Жанна была уверена, что он решил потрепать им нервы или просто выделывается, поэтому они перерыли шкафы, открыли сундуки, заглянули за шторы. Никого. Проверили чердаки, подвал, Жанна побледнела, Прошу тебя, это уже не смешно! Она сердилась, кричала, Тома, я приказываю тебе вылезти! Прекрати дурачиться! Хочешь, чтобы я позвонила отцу? Но даже самые страшные угрозы не действовали. И дети, и прислуга несколько раз обшарили каждый закуток, где можно спрятаться. Искали даже на террасах, где ветер метет песок. Немыслимо, чтобы он ушел в такую жуткую погоду. Шофер обследовал зимний сад, проверил гараж, но тот был заперт на ключ, как и пристройка садовника. Пошарили под деревьями и за зелеными изгородями, не забился ли он туда. Пришлось признать, что Тома исчез.

– Надо сообщить в полицию.

Это был один из тех мрачно-серых ненастных дней, когда и кошку из дома не выставишь, порывы ледяного ветра и ливень отбивали желание выйти на улицу. Все разбились на группы, чтобы искать Тома, расспрашивали редких прохожих и торговцев, но никто его не видел, жандармы обследовали берега Ранса. Жанна крикнула месье Морелю, что он дипломированный кретин, и запретила их сопровождать, Это из-за вас он убежал! Тот оправдывался, заверял, что всего лишь выполнял распоряжения ее мужа, Жанна побелела, Если с моим сыном что-то случится, я вас убью! Я больше не желаю вас видеть. Убирайтесь из моего дома! Морель оцепенел, и она приказала шоферу немедленно выставить его за дверь. И без зонта!

* * *

Тома сидел внизу, под Тропой таможенника, на самом мысу Ника, забившись в расселину скалы, не замечая отвесного дождя, струи которого заливали лицо, и дрожал, обхватив колени. В этой неудобной позе он сидел уже не меньше часа; вдруг ему показалось, что кто-то кричит его имя, но рев ветра и грохот волн, разбивающихся о камни всего в нескольких метрах, заглушали все, и, напрягая слух, он слышал лишь стук капель дождя по скалам, Никому до меня нет дела, я совсем один, если я исчезну, они даже не заметят и не станут грустить. Под натиском бури он забился глубже в каменную нишу.

Закрыв глаза, Тома повторял как молитву, Надо подумать, надо найти выход, выход есть всегда. Обязательно. Несмотря на все усилия, он чувствовал себя беспомощным, затерянным в глубине пещеры, сердце колотилось – избавления от страданий нет, это ясно, освободиться от них невозможно, Увечному помочь нельзя. Ничего не поделаешь. Левая рука – его враг, из-за которого он не похож на других, стал инвалидом. Но что с этим поделать? Да, левая выглядит точь-в-точь как правая, однако Тома всегда чувствовал, что его аномалия здорово осложнит жизнь, хотя и представить не мог, что случится землетрясение, что его мир распадется и рухнет, ловушка захлопнется и он окажется навеки в плену, теперь он понимал, что надежды нет, ведь ловушка – это он сам. Ему не было страшно. Чего бояться? Сил не осталось.

Он повторял себе, что должен набраться смелости и броситься в воду, в кипящую зыбь. Обратное течение ударит его о скалы и быстро унесет в море, где он утонет, и кончатся его мучения, он больше ни о чем и ни о ком не услышит, ни о левшах, ни о правшах; а еще лучше дождаться большой волны, поднырнуть под нее, унестись на простор и плыть счастливым, ведь когда плывешь, ты не левша и не правша; он будет плыть и плыть, неизвестно, сколько он продержится в этом бурном ледяном море, но несколько сотен метров точно, а то и километр. Пока все не кончится. Мне десять лет, и хватит с меня такой жизни, подумал он.

Хватит.

Он им всем покажет.

Интересно, пускают ли левшей в рай, и как там, на той стороне, правда ли есть ангелы с разноцветными, как у бабочек, крыльями, волки, которые дружат с ягнятами, ангельский хор и арфа. Он встал, выбрался из укрытия – камни скользкие – и застыл в метре от края. Взял в правую руку кусок гранита, положил левую руку на камень и острым концом нанес три резких удара по этой бесполезной руке, которая его предала, брызнула кровь, костяшки встопорщились, он не сдержал крик, прикусил губу, посмотрел на свою изувеченную ладонь. Услышав рокот, повернул голову в тот миг, когда белая пенящаяся волна разбилась о берег, захлестнула его и втянула в себя.

* * *

Тома Виреля нашли на скалах, он лежал без сознания, холодный, с кровоподтеками на лице, синяками по всему телу и сломанной левой кистью, очевидно пострадавшей от удара о риф. Жандарм заметил эластичный бинт, змеившийся по земле, и решил посмотреть с тропинки вниз. Тома отвезли в больницу Артура Гардинера, где оказали первую помощь. Ночью он пришел в себя. Жанна, дремлющая в кресле рядом с кроватью, улыбнулась, Все хорошо, малыш, я здесь, ты скоро поправишься. И Тома кивнул. Утром, когда мать спросила, что же случилось, он ответил, Не помню, Жанна сказала, Ну, ничего. На следующий день тот же вопрос задал доктор Шарье, потом Мадлен, и всякий раз Тома давал тот же ответ с растерянным видом человека, который пытается вспомнить, что произошло, но натыкается на черную дыру. Обычное дело при такой травме, объяснил доктор Шарье, но в остальном мальчик здоров.

Из Тома получился бы хороший актер – он разыгрывал амнезию, но на самом деле помнил все.

К концу дня из Парижа прибыл озабоченный Морис Вирель; ему было неловко не только из-за возможных последствий несчастного случая с Тома, но и по причине того, каким тоном говорила с ним Жанна – она позвонила и отстраненно изрекла, Можете приехать, но это необязательно. И повесила трубку. Первым делом он заметил непроницаемое лицо жены; она отступила, когда он попытался поцеловать ее в щеку, ее голубые глаза потемнели. Без предисловий она довела до его сведения, Я приняла решение, Тома не поедет ни в какой пансион, я сама им займусь, буду учиться с ним и ему помогать. Морис не привык, чтобы Жанна бунтовала, но, пока он подбирал слова, она спокойно продолжила, И, как вы любите повторять, это не обсуждается и не оспаривается. Морис – человек сообразительный, он сразу понял, что не стоит доводить дело до скандала: во-первых, без жены он лишится большинства в совете директоров, а во-вторых, он прекрасно знает, что Жанна всегда действует под влиянием чувств, надо подождать, пока она передумает, спешить некуда, и он нацепил улыбку понимающего мужа, Что ж, хорошо, если вы думаете, что так будет лучше.

Жанна тайком попросила доктора Шарье не устанавливать точных сроков выздоровления сына, изложила ему обстоятельства несчастного случая, поделилась переживаниями, доктор засомневался, но согласился помочь, хотя никогда не обманывал пациентов. Тома выписали с забинтованной левой рукой, и тому была причина. Доктор заявил, что надо ждать, пока сломанные пясти и фаланга срастутся, Это зависит от переломов, объяснил он Тома. В вашем случае это может занять два-три месяца, и все это время вы не должны снимать повязку.

Ужин в тот вечер был мрачнее мрачного, Морис пытался подбодрить Жанну, Он поправится, нужно только пережить это тяжелое время. Мари не прикоснулась к еде, встала, подошла к отцу, который не мог прочитать по ее лицу, о чем она думает, В чем дело, дочка?

– Я тебя ненавижу. Ты мне больше не отец!

Морис вернулся в Париж один – Мари отказалась ехать с ним, она покинула Динар двумя днями позже вместе с друзьями на автомобиле. Жанна решила остаться с Тома до его полного выздоровления. Нет худа без добра, сказала она ему, тебе придется отказаться от своей вредной привычки. Ты вернешься в школу, когда научишься пользоваться правой рукой. Как все.

Жанна превратилась в детсадовскую воспитательницу, занималась с ним каждый день, Это будет долго и трудно, малыш, но у нас получится. Тома исписывал правой рукой целые страницы в клеточку, она следила, чтобы он не вылезал за границы, а буквы походили на человеческую письменность, подбадривала его, даже когда получалось неразборчиво. Тома упорно старался, каждая буква – это мука, тяжелые роды, наказание. Вначале выходили бесформенные каракули, но постепенно почерк улучшался, Тома расслабился, смягчился, обнаружил, что правая рука существует и она ему не враг. С правописанием было сложнее, но самое странное, что Тома часто знал правила, просто не задумывался и их не применял. Каждый день мать обращала его внимание на успехи, сравнивая сегодняшние результаты с самыми первыми. Сегодня мы хорошо позанимались, радостно замечала она. Каждый вечер они гуляли по Тропе таможенника, никого не встречая. Каждые две недели Жанна возила Тома в больницу, где доктор Шарье осматривал зажившую руку и, хотя тот свободно двигал пальцами, заявлял, Еще не совсем срослось, немного терпения, молодой человек. И снова заматывал длинным эластичным бинтом. В октябре слова стали разборчивыми, в ноябре выстроились по линии, в декабре еще не идеал, но Жанна заявила, что и так сойдет.

Странная девочка, ничего не скажешь

Теперь Тома неплохо писал правой рукой, и орфография наладилась. Но его беззаботность исчезла. На уроке он слушал или только делал вид, он понял, как себя вести, чтобы его оставили в покое, но оценки застряли между «посредственно» и «средне». Морис Вирель не мог удержаться от замечаний по поводу плачевного табеля, он нанял студента Горного института, который каждый вечер после уроков два часа занимался с Тома, в четверг он приходил на весь день, а в субботу – после полудня. Репетитор заверял, что Тома относится к занятиям серьезно и старается. В доме не говорили о несчастном случае в Динаре. Сошлись на том, что Тома еще юн и однажды расцветет, как те цветы, которые вдруг пробиваются сквозь снег. Но он не взрослел, отца боялся как прежде, и единственный прогресс был в том, что он научился прятать страх за улыбкой.

* * *

В августе тридцать восьмого Морис Вирель пригласил Джеффри Уильямсона, директора гонконгского банка, с которым они собирались объединиться для проведения крупной операции в Индокитае, погостить вместе с супругой несколько дней в Динаре. Перед их приездом Жанна сделала внушение юнцам, Ведите себя хорошо за столом, говорите, только когда вас спросят, покажите гостям, что вы примерные дети. Уильямсоны вернулись из Гонконга несколько дней назад, открыв новую авиалинию, которая позволяет добраться до Парижа всего за шесть дней и восемнадцать остановок – эта невероятная скорость достигалась благодаря трехмоторному самолету Девуатина, а невиданный комфорт обеспечивали диваны и звукоизолированная кабина. Банкир и его жена говорили по-французски с изысканным акцентом и перед ужином преподнесли хозяевам в подарок коллекционные китайские счеты, Это суаньпань из палисандра эпохи Цинь, азиаты двигают эти маленькие шарики с сумасшедшей скоростью и никогда не ошибаются, но я не умею ими пользоваться, кажется, это довольно сложно.

– Вовсе нет.

Все повернулись к Арлене; та взяла счеты из рук Уильямсона и положила на стол. Сначала нужно установить их на ноль, шарики в верхней части сдвинем наверх, а в нижней – вниз. Считаем справа налево, первый ряд – это единицы, второй – десятки, третий – сотни и так далее, тринадцатый ряд, последний слева, – это миллиарды, каждый верхний шарик – это пять единиц. Например, чтобы написать 7812, двигаем шарик в 5000, два по 1000, один по 500, три по 100, один по 10 и два по 1. Арлена медленно передвигала шарики. Обычно костяшками щелкают, но я первый раз пользуюсь счетами.

– Кто вас научил? – спросил ошеломленный Уильямсон.

– Никто, я прочла в номере «Иллюстрасьон» про Китай. Я знаю только две операции: для сложения добавляют второе число к первому, начиная слева, а для вычитания убирают от большего числа. Когда привыкнешь, получается быстрее, чем со счетной машинкой.

Уильямсон протянул руку к счетам, задумался, Арлена стала его направлять, он путал ряды, она исправляла ошибки, и со второй попытки ему удалось написать 2652. Он решил прибавить 1335. Она показала как, и он осторожно передвинул шарики, поправляя себя, Ну вот, у вас получилось 3987.

– И правда легко. У нас не очень много китайских сотрудников, но они используют такие счеты для всех операций.

Морису захотелось попробовать, но он лишь с четвертой попытки сложил 4712 и 5247, У меня просто нет навыка, но это и впрямь не так уж сложно. Настал черед Мадлен, но она запуталась в рядах и пришла к финишу, только когда Арлена задала ей числа из трех цифр. Все сгрудились вокруг стола, советовали, Не этот ряд, другой, или Возьми шарик сверху, чтобы получить 50. Даниэль держался в стороне, всеобщий энтузиазм его не вдохновил, а когда мать предложила ему поучаствовать, он пожал плечами и отошел. Жанна решила не рисковать, сославшись на то, что не сильна в устном счете. Когда захотели попробовать Тома и Мари, Морис запретил, потому что давно пора было ужинать. Уильямсон пытался поговорить с Арленой, но та сидела на другом краю стола и в общем гвалте его не слышала. Во время трапезы взрослые обсуждали только войну в Испании, которая все не кончалась, Скорее бы Франко избавил нас от этой напасти.

На следующий день горничная обнаружила на полу счеты – они разбились, шарики раскатились по полу. Морис разъярился, под подозрение попали слуги и дети, но никто не признавался в злодеянии. Арлена предложила починить счеты – собрали обломки дерева и стерженьки, нашли шарики, но, как ни странно, одного не хватало. Обшарили гостиную и соседние комнаты, отодвинули мебель, заглянули под ковры, но пришлось смириться с тем, что одного нет. Вечером после отъезда Уильямсонов Арлена ухватила Даниэля за руку и посмотрела ему в лицо, Это ты их разбил. Он покраснел, яростно запротестовал, Это неправда!

– Я просто знаю, и все.

И восстановленные счеты завершили свою колченогую жизнь в витрине для ценных безделушек, рядом с камеями, табакерками с эмалевыми вставками и рамками, инкрустированными резной слоновой костью, но загадка исчезнувшего шарика осталась. Периодически о ней заговаривали. А потом забыли.

* * *

В мае у Мориса появились иные заботы помимо воспитания наследников – война неумолимо надвигалась, никто не знал, что принесет завтрашний день, а для бизнеса это плохо. Когда Жанна сообщила ему, что обе школы отказались выдвигать Мари и Тома на получение аттестата из-за низких оценок, Морис воспринял это решение как несправедливость и предательство, дети ускользали из-под его родительской власти, он не влиял на их жизни. Мари-то ладно, она девочка, умеет читать, писать и шить. Этого достаточно. А вот с Тома дело плохо, весь год его вразумляли, но это ничего не дало. Как заметила Жанна, Лучше уж не выставляться на аттестат, чем провалиться. Нашего сына приняли в шестой класс, вот что важно. У него есть время стать хорошим учеником. Морис утешался воспоминанием о том, что сам он тоже не получил аттестата, однако это не помешало ему окончить Политехнический институт.

Но этим неприятности не исчерпывались. Даниэль, конечно же, без труда сдал экзамен с отличными оценками, но больше всего Морис недоумевал из-за Арлены, которая получила исключительные баллы: десять по арифметике, орфографии, письму и чтению, девять по чтению наизусть, истории и сочинению. Небывалое дело. Результат подпортила жалкая единица за шитье. Она не умеет держать в руках иголку.

Странная девочка, ничего не скажешь.

Морис всегда старался придерживаться мнения, что о людях следует судить не по происхождению, а по делам. Когда Мадлен предложила своей портнихе поехать с ними на отдых, ему не представилось случая возразить, поскольку Жанна не поинтересовалась его мнением. Заметив, что Арлена и Мари стали неразлучны, играют, болтают и рисуют вместе, ходят за руку, и маленькая Шарден обедает и ужинает за семейным столом, Морис спросил жену, Наша дочь все свое время проводит с дочерью прислуги, вам не кажется это неправильным? Жанну вопрос удивил, Но ведь это ее подруга! Морис сказал себе, что должен идти в ногу со временем и было бы непростительной иллюзией противостоять миру, который меняется, не спросив вашего мнения, а потому решил ничего не предпринимать. Тем более что Арлена оказалась удивительной девочкой. А что еще тут скажешь? На десятый день рождения он подарил Тома фонограф марки «Голос его хозяина». На самом деле, это был подарок ради собственного спокойствия – несмотря на строгий запрет, Тома играл с его граммофоном «Одеон», купленным в Лондоне, и мог в любую секунду сломать ручку и поцарапать хрупкий винил на 78 оборотов, неосторожно поставив иглу. Жанна восхищалась качеством звука и невероятным техническим прогрессом – казалось, что в гостиной поет сам Морис Шевалье, Поразительно, каким чудом удается воспроизвести песню на этом кружочке.

– Это проще простого, – сказала Арлена, – и нет тут никакого чуда, один американец открыл, что звук – это вибрация, она проходит через тонкую мембрану, мембрана запускает резец, а тот передает колебания на воск. Когда пластинка гравируется, игла воссоздает движение, записанное в бороздках, и передает на диафрагму, как в телефоне, появляется звук и усиливается рупором.

К концу объяснения воцарилась мертвая тишина; семейство Вирель, как и семейство Янсен, изумленно разглядывали Арлену, Это Эдисон изобрел.

* * *

Жоржа Шардена охватил страх – тот животный ужас, какого он не знал уже двадцать лет, с тех пор как вокруг оглушительно грохотала канонада, взрывы следовали один за другим, подобно тысячам раскаленных гейзеров, земля содрогалась под бомбежками и он ждал, что его разнесут в прах или погребут заживо в зависимости от того, атакуют они или обороняются, – об Аргоннской битве никто не вспоминал, она ведь не обрела славы своих великих смертоносных собратьев, она и убила-то всего девяносто тысяч несчастных, может, потому, что была последней, и когда те, кто выжил, ошеломленные и пораженные тем, что удалось уцелеть, пришли в себя, им поклялись, что она будет самой что ни на есть последней, – но для ее участников эта битва была самой жуткой из всех, каждую секунду они говорили себе, Мы сейчас наверняка умрем, а может, уже умерли, ведь мы в аду.

Поэтому, когда заговорили о новом конфликте и вперед вышли ликующие милитаристы, а стратеги из «Кафе дю Коммерс» радостно вернулись к обсуждению военных планов, Жорж впал в смятение. Каждый день он покупал номер «Пари-суар», прочитывал от корки до корки, чтобы быть в курсе лучшей аналитики и немного успокоиться, пытаясь разгадать тайны, скрытые между строк из-за цензуры, и выявить обманные ходы в шахматной партии, которая разыгрывалась на его глазах между Бельгией, Англией и Германией. Жорж твердил себе, что правительства не могут хотеть новой бойни – обе стороны сражались на Великой войне, пережили кошмарную резню, бесчисленные ужасы, никто на земле и вообразить не смеет, что убийства и разрушения начнутся вновь. Они же не могли забыть? Или все эти смерти и несчастья были напрасны? Он, как и его приятели, был уверен, что перед ними игра в покер, где все блефуют, притворяются решительными, заявляют, что готовы довести дело до апокалипсиса, но в последний момент все остановятся и подпишут договор. Новый.

В самый последний момент.

Потому что война означает мобилизацию мужчин в возрасте до сорока восьми лет.

Об этом болтали техники в студийной столовой, обсуждая лазейки, чтобы увильнуть от опасностей грядущей войны. За шесть месяцев службы в Аргонах Жорж убедился, что нет смысла изображать героя, у него нет ни малейшего желания воевать и закончить так же, как его однополчане, которых посмертно наградили медалями и забыли на печальном военном мемориале; коллеги помоложе называли его пацифистом, он отвечал, что уже воевал и гордиться тут нечем. Он надеялся, что, имея на руках четырех дочерей, получит статус кормильца семьи и будет избавлен от призыва или оставлен в тылу, тем более что он был ранен в бою, легко, конечно, но ключица до сих пор плохо двигается, и все это позволит ему избежать новой опасности. В кои-то веки его бесполезные бабы хоть на что-то сгодятся.

Но вскоре Жорж с ужасом узнал, что не получит никаких поблажек за свое героическое прошлое, а его потомство не считается достаточно многочисленным, чтобы освободить от воинской обязанности. В голове не укладывалось, как в тридцать девять лет он снова поступит на службу, будет шлепать по грязи в дырявых ботинках, выполнять изнурительные упражнения, бегать, как юнец, стрелять из ружья семидесятых годов прошлого века и ждать, пока его не прикончит враг, вооруженный куда лучше, но тут один друг-оператор, разделявший его восхищение Рудольфом Валентино, дал бесценный совет, Подай заявление в армейскую кинослужбу, они ищут операторов, но не говори, что ты плотник на студии, скажи, что ты мастер на все руки и чинишь любую технику, научись ставить и снимать объективы, кассеты, штативы и отражатели, – правда, у нас только и есть что камера «Ле Блэй» с тридцатиметровой пленкой, приходится ее перезаряжать семь или восемь раз, и вот с этим проблема.

Благодаря Валентино, приглядывающему за ним с небес, Жорж избежал призыва в боевую часть – его приписали к 6-му артиллерийскому отдельному полку, в который входили команды операторов девяти армейских корпусов. Задачей этой службы, подчиняющейся Генеральному комиссариату информации с Жаном Жироду[19] во главе, было создание «Военного дневника» и распространение его среди восьмисот тысяч мобилизованных солдат с целью поднятия боевого духа. КАС[20] разместилась в помещениях, реквизированных у студии «Гомо́н», недалеко от парка Бют-Шомон, и операторы девяти армий каждую неделю присылали отснятые кадры, а Жан Деланнуа их монтировал и превращал в двадцати-тридцатиминутные фильмы.

Такие войны – просто мечта. Потому что войны как бы и нет, жизнь в целом все так же прекрасна. Во втором армейском корпусе, на востоке, никто не знал толком, что, собственно, тут делает – врагов не видать, да они и в любом случае не пройдут линию Мажино, все спокойно ждут, солдаты тренируются, офицеры руководят маневрами, генералы инспектируют роты, вручают медали, пожимают руки, иногда появляется министр или кинозвезда, чтобы поддержать боевой дух войск, и снова все ждут. Тишь да гладь, свежий воздух. Жорж был уверен, что в конце концов их отправят по домам, все прекратится и до взрыва, до настоящего побоища дело не дойдет, потому что ни здесь, ни там никто не рвется умереть. Так что их команда снимала непреодолимые укрепления линии Мажино, учения на танках R-35, которые по маневренности не уступали переднеприводным, парад батальона перед военным кладбищем, сценки из повседневной жизни на фронте: парни стряпают, играют в белот, получают письма и посылки, все в прекрасном настроении, спокойны и расслаблены, как на каникулах, им показывают кино и даже вручают награды. Единственное, чего не видно в «Военном дневнике», – самой войны.

И все ждут.

* * *

Седьмого мая надежды рухнули, началась проверка числа боеприпасов, артиллеристы потащили снаряды к семидесятипятимиллиметровым пушкам, погребенным в железобетонных казематах на линии Мажино, Они не посмеют напасть, иначе мы их размажем. Без одной минуты апокалипсис. Накануне из казармы Гуро в Суассоне капитан Шарль Янсен снова позвонил Мадлен, Дело плохо, нам не выстоять, укройтесь где-нибудь с Даниэлем, уезжайте, пока есть время. Но Мадлен не поддалась паническим настроениям, И слышать не хочу! Бегство не спасет от судьбы. В случае чего переберемся в Лион, пусть убивают нас там. Лучше умереть дома. Разговор накалился, Янсен начал злиться, Немцы нас раздавят, мы все умрем! Его тон стал резким, и Мадлен бросила трубку. На следующий день она перезвонила мужу, чтобы извиниться за грубость, но капитан не подошел к телефону, и дежурная на коммутаторе сообщила, что казарма пуста – мужчины отправились на фронт.

Жанна и Морис уехали с близнецами в Динар. За два дня до отъезда Жанна раз десять пыталась убедить Мадлен взять Даниэля и отправиться с ними, но подруга вспылила, Отстань от меня, в конце-то концов! Мы остаемся, и точка. Морис предпринял последнюю попытку – перед тем как двинуться в путь, он велел шоферу остановить их «панар-левассор» перед домом Мадлен и стал умолять ее передумать, Мадлен послала его куда подальше, С какой стати мне ехать в Самарканд? Он не понял, о чем она, но времени спорить не было, Позвольте хотя бы забрать Даниэля, вы же должны его защитить! Мадлен засомневалась, подумала, что не имеет права подвергать опасности сына, но Даниэль был настроен решительно, Я ни за что не оставлю тебя одну. На тротуаре они расцеловались и попрощались – но увидятся ли они еще когда-нибудь? Даниэль крепко сжал руку матери. Когда автомобиль Вирелей отъехал, Мадлен сказала себе, что совершила ошибку, и пожалела о своем рискованном решении. Единственный светлый миг этого печального, хоть вешайся, дня – когда Тома помахал ей через заднее окно правой рукой.

За один день Сен-Мор, словно по волшебству, лишился обитателей, как если бы молниеносная эпидемия выкосила городок, – улицы опустели, магазины закрылись, самые бедные ушли пешком, таща набитые чемоданы или нагрузив велосипеды коробками и сумками. Бежали все куда глаза глядят, чтобы спасти свою шкуру. На улице Гамбетта перед входом в магазин Бернара Бонне толпился народ, притом что новые мопеды продавались там за бешеные деньги, по цене подержанного автомобиля, а пять последних трехколесных грузовых велосипедов «Ласточка» ушли по 2900 франков, что в три раза превышало их стоимость; забрали и мотоциклы с велосипедами, которые были отданы в ремонт, и наконец магазин закрылся, потому что все распродали. Но главная беда – везде кончился бензин.

Десятого мая наступление немцев в Арденнах застало врасплох французское командование, которое ждало решительного штурма в Бельгии и Голландии; в результате немецкого прорыва французская армия оказалась окружена с флангов и рассечена надвое. Двенадцатого мая немецкие танковые части без труда взяли Седан, вызвав массовое бегство гражданского населения, которое смешалось с войсками, идущими на фронт. Группа Жоржа освещала события в 3-й бронетанковой дивизии 21-го армейского корпуса для «Военного дневника». Они снимали исход, смятение, разделенные семьи, пробки на дорогах, сломанные машины, пикирующие «юнкерсы», общую панику. Самое странное, что, когда обстановка накалилась, Жорж не испугался, Мы же не воюем, мы вроде журналистов, нас не должны трогать. Пятнадцатого немцы взяли Стон, стратегически важную деревню на холме, и получили контроль над долиной Мёз. Французская армия бросила в бой сорок две тысячи человек, но немцев было вдвое больше. Завязалась яростная битва, которая длилась четыре дня и четыре ночи, городок стерли с лица земли – его брали и отдавали семнадцать раз, – французские танки перешли к обороне при поддержке пехоты и один за другим выходили из строя. К вечеру семнадцатого числа, учитывая интенсивность боев и пользуясь тем, что 91-й полк французской пехоты вновь укрепился на холме, главный оператор приказал собрать оборудование и уезжать, пока можно, – немецкие танки поднимались по дороге от Гранд-Армуаз, и был риск, что они перережут все пути эвакуации. Будь что будет. Машина армейской кинослужбы прямо по полям устремилась к ближайшему населенному пункту, трясясь на ухабах, но уперлась в непреодолимую расселину, водитель вынужден был остановиться и развернуться, и тут выстрел из немецкого танка взметнул фонтан земли слева. Шофер прибавил скорость, второй выстрел прошел справа, пассажиры в ужасе, метрах в двухстах – лес, если они доберутся туда, то будут спасены, водитель выжал газ до упора, виляя из стороны в сторону, чтобы уйти от прицела, но третий выстрел оказался удачным. Или неудачным, как поглядеть. Машину разнесло в клочья, остатки загорелись. Жорж не страдал, он погиб на месте, как и двое его коллег.

* * *

Ирен не тревожилась. От Жоржа вестей не было, но и до мобилизации он не часто давал о себе знать, так что она привыкла. Ровно четвертого мая ей приснился странный сон, а может, кошмар, не разберешь. Этот сон она прекрасно помнила, в отличие от других, которые сразу испарялись. Она увидела Жоржа, одетого в форму пехотного стрелка (что за глупость эти сны, Жорж носил штатскую одежду), он идет с винтовкой в руках (что тоже чушь, он должен держать кинокамеру), за ним трое солдат. Они спускаются по полю к опушке леса. Внезапно немецкий пулемет выпускает очередь, скашивая всех четверых, и они падают на землю. Тишина. Затем Жорж начинает шевелиться, отряхивается. Он встает, его не ранило! Берет свою камеру на штативе (теперь у него есть камера) и удаляется. Немцы стреляют автоматными очередями, пули сыплются вокруг него, выбивая комья земли, но ни одна не попадает. Он удаляется, насвистывая, улыбается Ирен, машет ей рукой, Что может значить этот сон? Говорят, у каждого сна есть скрытый смысл. Да, но какой?

Много лет подряд Ирен будет сниться тот же сон с бесконечными вариациями. Иногда Жорж отряхивает от пыли гимнастерку, иногда он в пиджаке, поправляет галстук, приглаживает волосы среди летящих пуль, ни одна из которых в него не попадает. Один раз убили только солдат позади него. В другой раз он сидит на белом першероне. Но Жорж, как и всегда, улыбается, элегантный и обольстительный.

* * *

Ирен узнала о гибели мужа только два месяца спустя; однажды вечером, вернувшись от Мадлен, она извлекла из почтового ящика письмо от Министерства национальной обороны и войны, в котором сообщалось, что Жорж Шарден погиб на поле битвы. У нее помутилось в глазах, земля ушла из-под ног, она потеряла сознание прямо в общем коридоре, пролежала на полу бог знает сколько, очнулась в темноте с шишкой на лбу, не понимая, с чего это она валяется на кафеле, с трудом поднялась, зажгла свет, увидела открытый почтовый ящик, скомканное письмо, все вспомнила, ее словно ножом пронзило, она задрожала, закричала, вцепилась зубами в кулак, переполошила соседей. В тот вечер, в том мрачном коридоре ее жизнь застыла. Она стала вдовой фронтовика, это как невидимая медаль в петлице, болезненная гордость, но Ирен не отпускало сомнение – она знает своего Жоржа, он ведь хитрец. Изображать героя точно не стал бы. Пока она собственными глазами не увидит его, бледного, в гробу, она не поверит. Проблема в том, что тела не было. Офицер из министерства заверил, что Жорж где-то похоронен, как и все мужчины, погибшие на фронте, но ни он сам, ни другой чиновник не может сказать, где именно. И ехать туда нельзя. Это зона боевых действий, оккупированная немцами.

Но Ирен не поверила по двум причинам. Во-первых, она не чувствует горя, а у нее это на уровне инстинкта, она доверяет интуиции, а не тому, что ей говорят, в ней теплится огонек и некий голос повторяет: Жорж жив! Такое не объяснишь. Если бы ее мужчина покинул этот свет, огонек бы погас, голос умолк, она разбилась бы вдребезги, осталось бы только лечь и умереть. Вивиан без устали твердила, что дочь совсем рехнулась, раз продолжает себя обманывать, под напором матери Ирен засомневалась и отправилась на Венсенский бульвар к мадам Надии, которая к тому времени успела стать подругой. Ирен прождала своей очереди почти час и спросила, Умер ли мой муж? Надия целую минуту тасовала карты Таро, четыре раза сняла, снова перетасовала, положила колоду перед Ирен, та вслепую указала на пять карт, Надия их перевернула и разложила крестом: «Дом Божий»[21], «Суд», «Колесница», «Маг», в центре – «Влюбленные», Не буду ходить вокруг да около, этот человек не умер, с таким раскладом это просто невозможно, однажды он точно вернется. Когда? Не могу сказать, он этого хочет, но что-то ему мешает.

До последнего дня Ирен пребудет в уверенности, что Жорж не погиб, как было сказано в письме, в бою под деревней Стон, а сбежал еще до танковой атаки и начал новую жизнь под вымышленным именем где-нибудь в Голливуде – ее бы это не удивило. Или же у него амнезия, в этой неразберихе он потерял документы и не знает ни кто он, ни что его ждет семья. За оставшиеся двадцать восемь лет жизни Ирен тысячу раз вздрагивала от пронзительной уверенности, что заметила Жоржа, узнала его валентиноподобный силуэт на рынке или в толчее метро, в большом магазине или на улице. Она будет понапрасну окликать, хватать за рукав или останавливать десятки людей, и всякий раз ее постигнет разочарование, она станет извиняться, но не сможет перестать выслеживать мужа. Она-то знает правду. Напрасно Арлена повторяла, что хватит надеяться, нужно признать случившееся, оплакать и облачиться в траур, – Ирен не сдавалась, Я почти каждую ночь вижу сны о нем, и это не кошмары, в твоего отца попадает пуля, но он встает, целый и невредимый, и уходит с улыбкой. Твой отец жив, однажды он вернется, и не одна я в это верю. Когда я говорю об этом с мадам Мадлен, она отвечает: «Кто знает, иногда я сама сомневаюсь, но ждать – это невыносимо».

Часто Ирен просыпалась среди ночи с бьющимся сердцем, в полной уверенности, что Жорж вернулся и спит рядом, она пыталась нащупать его, и уверенность разваливалась на куски, безмерная печаль накатывала волной, и много дней она оставалась в оцепенении. Никто не понимал ее скорби, Ирен казалась сломленной, повторяла раз за разом, что хотела бы умереть вместо него. Никто не понимал этого глубокого отчаяния. Ни ее подружки, ни Вивиан, которая считала, что дочь перебарщивает, растравляя свое горе, Что правда, то правда, Жорж был душевным парнем и записным бабником, с кучей друзей, но как муж – горе горькое, редкостный враль, неисправимый юбочник, изменял ей со всем, что движется, а теперь она оплакивает его, словно ангела во плоти. А уж какой из него был отец, тут и говорить не о чем, пустое место. Нет, никто не мог понять, с чего Ирен впала в такую безоглядную печаль. Кроме Арлены. Та решила, что если мать так оплакивает отца, значит он этого достоин, и полюбила еще больше незнакомца, который лишь мимолетно появлялся в доме, чтобы оставить на столе немного денег, никогда с нею не разговаривал, не обнимал, не играл, не занимался ею, как, впрочем, и сестрами. Который забыл поздравить ее с получением аттестата, где стояло десять баллов по всем предметам, но в то же время, попав на фронт, послал ей – и только ей – открытку с гордой статуей Карла Гонзага на Герцогской площади Шарлевиль-Мезьера:

Я очень горжусь тобою, дочь. Ты получила потрясные оценки. Они греют мне душу среди теперишних трудностей. Я рассказал о твоих подвигах друзьям, и они тоже просто обалдели, какая способная у меня девочка. Так держать, дочурка. Обнимаю тебя от всего сердца.

Ж.

И Арлена решила забыть его безразличие, забыть злые слова, которые он в сердцах бросал жене, прежде чем хлопнуть дверью, и то, как рыдала потом Ирен. Наверняка это не имело особого значения, иначе мать так не страдала бы сегодня. И Жорж стал героем, настоящим, погибшим за Францию. А значит, за них всех.

Однажды, когда Вивиан осталась сидеть с нею и сестрами, Арлена нашла в углу шкафа маленькую забытую рамку с видом Всемирной выставки 1900 года, и бабушка разрешила ее забрать; Арлена осторожно вставила на место репродукции отцовскую открытку и повесила над кроватью. Она часто смотрела на загадочную статую, выучив наизусть шесть строчек, написанных Жоржем, и повторяла их про себя. Эта рамка с открыткой станет единственным дорогим ей предметом, Арлена будет повсюду возить его с собой и хранить до конца дней. Заметим, что открытка сыграет решающую роль в ее жизни, но Арлена пока этого не знала.

* * *

Хотя Шарль Янсен и капитан, он вынужден был писать Мадлен на семейных открытках военного образца – иначе никак, с фронта в тыл почта ходила исправно, а вот в обратном направлении все зависело от случая. Ничего нельзя было раскрывать: ни где они находятся, ни куда их посылают, тем более нельзя было писать о текущих операциях, передвижениях, нехватке поставок и насущных проблемах – никакой точной информации, которую могли бы использовать враги, а враги повсюду, будем бдительны, да и цензура начеку, словно паук, поэтому сообщения приходили короткие, безобидные и утешительные. «Я жив и в полном здравии, думаю о вас». Получив восемнадцатого мая открытку без указания обратного адреса, Мадлен забеспокоилась – Шарль никогда не проявлял таких нежных чувств, не в его стиле было писать жене и сыну, что он очень скучает и хочет их крепко обнять.

Нет, это было совсем не в духе капитана.

Похоже, он чего-то опасался, но не мог об этом сказать. Приходилось читать между строк, делать выводы, догадываться. И это тревожило. Шарль исчез вместе со своим батальоном. Благодаря связям Мориса Мадлен узнала, что полк Шарля стоит на защите Абвиля, но немцы рассекли французскую армию надвое, войска окружены, прижаты к морю, их бомбят, они лишились связи, командования и снабжения. По радио диктор зачитывал бодрые коммюнике, уверяя, что Вейган воспользуется тактикой Жоффра при битве на Марне и оттеснит немцев. Девять дней на пляжах вокруг котла у Дюнкерка шли отчаянные бои. Вдали от фронта мирные жители ничего не знали о жестокой битве, неравенстве сил и о том, в каком аду оказались четыреста тысяч солдат союзных войск, которых окружили и обстреливали люфтваффе. Газеты и радио не сообщали подробностей о реальной ситуации. Истина просачивалась по каплям – англичане загрузили на корабли в первую очередь своих, бросив горы техники. Итог операции был ужасающий: сорок тысяч человек погибли на побережье, сотни наспех похоронены под табличками «неизвестный», пять тысяч утонули во время эвакуации. Похоже, Франция оказалась на грани краха, и стало невозможно отличить правду от пропаганды. Очевидно лишь одно – разгром и поражение страны. Мадлен не знала, убит Шарль или находится в числе тридцати пяти тысяч французских пленных.

А потом – тишина и пустота.

Мадлен не стала тешить себя иллюзиями, она сделала себе внушение и перестала надеяться, потому что надежда убивает – французские и бельгийские солдаты, которых не добили на побережье, утонули при попытке доплыть до корабля в Англию, тех же, кто поднялся на борт, тут же отправили обратно в Брест и Шербур, чтобы продолжить сражаться в бретонском редуте, где наблюдался все тот же распад, разгром и всеобщее бегство. И большое облегчение – перемирие. Мы живы, а это главное. Но когда звонил телефон, Мадлен невольно бросалась к нему, бежала из глубины сада, взлетала по лестницам, чтобы снять трубку, однако всякий раз ее ждало разочарование, и она поняла, что надежда сильнее всего на свете. Поэтому она и не покинула Сен-Мор, когда все уезжали, она хотела быть здесь, когда раздастся звонок – а он раздастся, – и плевать ей было на то, что немцы продвигаются вперед и уже входят в Париж. Перед Министерством национальной обороны и войны на бульваре Сен-Жермен выстроилась очередь женщин, вымаливающих известия о мужьях или сыновьях, она огибала здание и тянулась еще на двести метров, но эти несчастные натыкались на невидимую стену: военные ничего не знают, а тревоги жен – не их забота; Мадлен с Даниэлем заняли очередь, выстояли три часа, когда по колонне из уст в уста пробежал говорок, Им до нас нет дела, мы их не интересуем. Рухнула последняя надежда, толпа отчаявшихся женщин рассеялась. Что еще остается, кроме как плакать поодиночке? Не знать правды – худшая из напастей, ибо неведение разъедает, подобно раку. От Красного Креста толку оказалось больше, чем от французской армии, там утверждали, что Шарля нет среди пленных, но это означало, что он остался на побережье, лежит в безымянной могиле или на дне морском.

Мадлен и Ирен не только появились на свет в один день и родили детей с разницей в десять минут – обе твердо верили в знаки судьбы, и вот появилось еще одно сходство, пусть и трагическое, которое сделало их чуть ближе, хотя они и редко об этом говорили. Мы сестры по несчастью, обронила Мадлен, предложив Ирен поселиться у нее на втором этаже, поскольку в доме царила жуткая тишина, но ведь у Ирен были еще малышки, и она ответила, что не может бросить их на Вивиан, а на самом деле ей хотелось возвращаться после работы домой, где было не так просторно, совсем не шикарно, но там ждали дочки, мама, некое подобие жизни, там можно было говорить о бытовых вещах, которые их волнуют, слушать, как сестры рассказывают о школе и веселятся, несмотря ни на что, ужинать в кругу семьи за столом, во главе которого лежит кольцо для салфетки Жоржа и стоит его тарелка, ждет, когда он вернется. У Янсенов Ирен оставалась прислугой, несмотря на доброту Мадлен и ее странное желание, чтобы они были как сестры.

В июле те, кто бежал от вторжения, начали возвращаться – как жить вдали от дома? С каждым днем людей становилось все больше, и жизнь потекла своим чередом, словно ничего не случилось. Вирели тихо отсиживались в Динаре, дважды связывались с Мадлен, уговаривая приехать вместе с Даниэлем, но та отказывалась – не хотела, чтобы ее видели в слезах, к тому же лето выдалось не слишком жаркое, словно бесконечная весна, и так приятно было сидеть в своем саду, что уезжать совсем не хотелось. Она так и лежала в шезлонге, ничего не делая, спрятав глаза за солнечными очками, и целыми днями думала о Шарле. Как она теперь будет без него?

В понедельник, двадцать третьего сентября, приехав к Мадлен, Ирен застыла на пороге – ее встретила песенка Шарля Трене «Небо полно радостью, а ночь – ароматами», и она поразилась, услышав столь веселую мелодию в столь печальном доме. Сидя в гостиной, ее хозяйка слушала на граммофоне «Волшебную дорогу» и подпевала, стараясь успеть за энергичным ритмом. Словно по волшебству, Мадлен вновь стала веселой и живой, она решила обновить свой гардероб – у нее было лишь одно маленькое черное платье, совершенно неинтересное, а остальные все неказистые; кутюрье, у которых она одевалась, закрыли магазины, и ничего не оставалось, кроме как отправиться вместе с Ирен по магазинам тканей, куда она ни разу не заходила. С полок все было сметено, но на третьем этаже «Бон Марше» Мадлен напала на золотую жилу – нашла рулон черного крепдешина с великолепным отливом и настоящий шотландский твид того же оттенка. Сколько метров нужно на платье? – спросила Мадлен.

– При такой ширине и с рукавами лучше взять три, – ответила Ирен, ужаснувшись цене за метр.

– Правда? – воскликнула Мадлен. – Ткань хорошего качества, возьмем и на вас тоже, будет в подарок от меня.

– Мне не нужно, я не ношу траур.

Мадлен настаивала, уговаривала, но Ирен не поддавалась, Жорж скоро вернется, ему не понравится, что я его похоронила, он увидит меня такой, как всегда, то есть в светлом.

– Знаете, Ирен, я, к несчастью, полагаю…

Не успела она закончить, как Ирен развернулась и исчезла в толпе посетителей. Мадлен возвела глаза к небу, задумалась и посмотрела на продавщицу, Я возьму по шесть метров каждой. Отныне одна весело и с изяществом носила траур, другая же носила яркие цвета и скорбь всего мира на плечах.

* * *

Арлена и Даниэль растерялись от избытка материнских страданий, но что такое смерть без похорон, когда тебе двенадцать лет? Неясный туман, который чуть приглушает твою веселость и быстро рассеивается. Оба выискивали в себе проблески боли, слезинки в глазах, намеки на безысходность – они же дети, брошенные на произвол судьбы, – но ощущали только легкую грусть и укоряли себя за то, что они бесчувственные твари, сердца у них ледяные и жизнь не разделилась на до и после, ведь отцы всегда сами виноваты в том, что их нет. Куда больше их пугало беспорядочное бегство под видом перемирия, немецкие солдаты, которые патрулировали улицы, как победители, и противоречивые слухи о том, что мир рушится. Даниэлю нравилось думать, что отец уцелел, но поскольку его не нашли, пришлось мириться с очевидностью: Шарль Янсен покоится в глубинах Ла-Манша среди тысяч товарищей по оружию, утонувших во время погрузки на корабли. Гибель отца в море объясняла гидрофобию Даниэля; раньше он не знал, почему так боится воды, теперь же понял, что это было предчувствие. Когда он поделился своей теорией с Арленой, та пожала плечами, Вряд ли, причина явно другая. Сама же она не знала, что выбрать – доводы разума или материнскую любовь. Если мать так упорно все отрицает, значит есть на то причины, и Арлене совсем не хотелось подрывать ее стоическую веру. В конечном счете сиротами их делают жалостливые взгляды соседей, участливые речи продавцов и родителей друзей, эти грустные улыбки, эти ладони, гладящие по щеке, эти нескончаемые соболезнования и «если я могу что-то для тебя сделать, попроси, не стесняйся». Но они не знали, чего просить.

Ирен без конца кроила, прикладывала, резала, сшивала и переделывала траурные наряды Мадлен, которая не могла выбрать между моделями Жака Фата или Пату, найденными в довоенном номере «Вог». В Мадлен пробудилась душа стилиста: она велела сделать талию ниже, требовала воздушных объемов, невозможных для облегающего платья, добавляла ненужные врезные карманы и окантованные петлицы, увеличивала вырез, уменьшала разрез, восклицала, что прямоугольное платье ей решительно не идет, настаивала на пышной оборке у манто из креп-сатина и, наконец, Оно, конечно, траурное, но должно быть красивым, и вообще, это не мой стиль, слишком уж эмансипе. Ирен покорно терпела ее выкрутасы – это в порядке вещей, работница должна подчиняться хозяйке, она зарабатывает на хлеб тем, что склоняет голову. Поэтому она вносила указанные изменения, снова перешивала. Хорошо бы помогала Арлена, которая палец о палец не ударит, только и сидит в библиотеке, мать не раз ее просила, но потом махнула рукой. Когда Мадлен возжелала немедленно укоротить коктейльное платье, Арлена отказалась обметывать подол, Она издевается над тобой, мама.

– А чего ты хочешь? – сказала Ирен. – Мы здесь нанятые работницы.

Она вернулась к своему занятию, начала отрезать край, чтобы подрубить подол, когда Мадлен вмешалась, У нас останется много ткани, можете взять и сшить себе платье. Не успела она договорить, как Ирен закрыла глаза, сделала вдох, стараясь сдержать гнев, положила на стол ножницы, прошла мимо хозяйки, не удостоив ее взглядом, вернулась в библиотеку, где Арлена читала в кресле, Вставай, мы уходим. Сняла белый фартук, аккуратно его сложила, забрала швейный набор, портновские ножницы, позолоченный наперсток, катушки ниток. Мадлен бегала за ней из комнаты в комнату, умоляла не уходить, просила прощения, но Ирен бросила свои вещи в матерчатую хозяйственную сумку. Появился Даниэль, Что случилось? – встревоженно спросил он. Они ушли, не обернувшись, не попрощавшись, не хлопнув дверью – Ирен даже не напомнила о выплате за последнюю неделю, – и направились пешком из Сен-Мора в Жуанвиль, бок о бок, Ирен энергично шагала, бормотала что-то нечленораздельное, глаза у нее были красные, она никогда в жизни не ходила так быстро, и Арлене пришлось почти бежать, чтобы не отставать.

А Ирен бежала, спасаясь от судьбы, от несусветной глупости, которую только что совершила, вдруг она застыла – колени дрожат, щеки пылают – и поклялась, что ноги ее больше не будет у Мадлен, но как прокормить четырех дочерей без зарплаты? Одетте девять, Франсуазе шесть, Жаклин три. Чем платить за квартиру в следующем квартале, за еду, лекарства и все остальное? Арлена ее догнала, Мама, что с тобой? Ты совсем белая! Ирен перевела дух и уже собралась ответить, Все хорошо, дочка, твой отец вернется и нам поможет. Но рассчитывать на старшую дочь нельзя, та уверена в смерти отца и совсем не горюет. А потому Ирен умолкла и осталась наедине с Жоржем.

Несколько дней она обходила киностудии, надеясь устроиться швеей, но студии закрылись до лучших времен, никто не снимал кино; она расспросила знакомых портних, но большинство закрыли свои магазины, а те, кто не убежал, перебивались с хлеба на воду; она решила попытать счастья на берегах Марны, но все рестораны закрылись, как можно танцевать в такие времена; на Венсенском бульваре ни в одном кафе, ни в одной пивной не были нужны ни официантки, ни посудомойки; она стучалась в десятки дверей, десятки раз оставляла на всякий случай свой адрес, ей казалось, она сейчас упадет и умрет от сердечного приступа, у нее не осталось сил ходить целый день и тщетно повторять одно и то же, а когда в «Феликсе Потене» Арлену отказались обслуживать, пока она не оплатит долг, Ирен ничего не осталось, как обратиться за помощью к Вивиан – та пришла в недоумение, и Ирен была вынуждена безропотно слушать нравоучения на тему безответственности, Когда у тебя четверо детей на руках, нечего разыгрывать из себя гордячку, нужно заткнуться и терпеть. И все же мать одолжила двести франков, чтобы успокоить бакалейщика.

Два дня спустя Вивиан объявила, что нашла ей работу по подгонке одежды в «Больших универмагах Лувра», где сама она уже двадцать семь лет работала в мужском отделе, – сходила к начальнице и поклялась, что у дочери золотые руки, Но предупреждаю, Ирен, если хочешь продержаться в «Больших универмагах», нужно вписаться в коллектив и не корчить из себя невесть что.

Ирен получила должность подгонщицы первой категории, и на седьмом этаже магазина на улице Риволи каждый день ее ждала гора подолов, лацканов, подгонка по размеру, приталивание, пришивание плечиков, она работала по сорок часов в неделю с понедельника по субботу в полной тишине – разговаривать в ателье запрещено, – оплата была низкая, и даже со сверхурочными и пособиями она еле сводила концы с концами. Через дорогу видны были черные стены музея, а в одном из окон – силуэт загадочной статуи, ей хотелось бы туда сходить и рассмотреть скульптуру поближе, но, похоже, музей опустел и закрылся из-за войны, и это было плохо для магазина, потому что народу стало меньше; когда-то десятки людей заходили в музей и спрашивали, где отдел игрушек или постельного белья.

Однажды вечером, спустившись на станцию метро «Сен-Поль», в поезде, идущем в обратную сторону, Ирен заметила Жоржа, который сидел спиной к ней в вагоне первого класса и читал газету, она была уверена, что это он, – у кого еще в наши дни могут быть набриолиненные волосы? Она вздрогнула, постучала в окно, пытаясь привлечь его внимание, крикнула: «Жорж! Жорж!..» – но мужчина, читающий «Лё пти паризьен», не услышал, и поезд уехал.

После ухода Ирен у Мадлен остались недошитые платья – она могла бы поднапрячься и закончить их, это помогло бы скоротать время, учили же ее шитью в санатории, но эта мысль даже не пришла ей в голову. В один прекрасный вечер она сложила недоделанную одежду у входной двери, а затем выбросила в мусорный контейнер, оставив два простых черных платья, одно из которых стало великовато. У нее пропали все желания. То ли отсутствие Ирен, то ли подлая тишина в доме, а может, скорбь, овладевшая ею исподтишка, рождали странное ощущение, что она потеряла часть себя где-то там, на северном побережье, и хотя ангел-хранитель велел ей встряхнуться, не поддаваться унынию, она часами бессильно лежала в кресле или в саду с невидимым грузом на плечах и ждала, сама не зная чего, думала о своем Шарле, который ее покинул, говорила себе, что он не умер и нужно надеяться, а через мгновение горько оплакивала пропавшего мужа. Даниэль смотрел, как мать погружается во мрак, и не знал, чем помочь. Слова были бесполезны. Он брал ее за руку, они сидели рядом, и боль соединяла их, как замешанный на печали цемент.

* * *

Сложности возникли, когда Арлену приняли на дополнительные курсы лицея Виктора Гюго в Кретее, государственной школе для девочек, где готовили к аттестату. Следовало купить школьную форму, ранец, стопку учебников и тетрадей и то же самое для Одетты, которую взяли в школу Удино в Жуанвиле. У Ирен не было денег, и она не хотела снова просить их у Вивиан. Однажды вечером, после изнурительных поисков работы – она пешком дошла до студии в Эпине, только чтобы услышать, что мест нет, – Ирен обнаружила на кухонном столе четыре бланка суда первой инстанции города Венсена, Директриса курсов дала мне совет по нашей ситуации, объяснила Арлена, ты должна заполнить формуляры, отправить их в суд вместе с семейной книжкой[22] и подписать заявление; у нас есть письмо о смерти папы от Министерства национальной обороны и войны, так что суд одобрит государственную опеку, и все школьные расходы возьмет на себя государство.

– И не подумаю заполнять эти бумаги, твой отец жив и скоро вернется!

Следующие три года Ирен и Арлена постоянно ссорились на этой почве, Вивиан пыталась их разнять, а поскольку она не страдала избытком дипломатичности, ее посредничество всегда заканчивалось спорами и хлопаньем дверьми, и в конце концов она отказалась затрагивать эту взрывоопасную тему. Но давала Арлене деньги на школьные принадлежности. Мадам Обер, директриса курсов, дважды тщетно пыталась встретиться с Ирен, которая отказывалась приходить в школу под тем предлогом, что работает без перерыва, и директриса решила сама купить Арлене учебники на год. Она также записала Арлену в библиотеку, где та открыла для себя «Путешествие к центру Земли», и Жюль Верн стал ее любимым писателем – она проглотила все сорок семь романов, больше всего ей понравился «С Земли на Луну», который она прочитала дважды.

К концу второго триместра, когда Арлена получила почетную грамоту, директриса написала в ее дневнике, что хочет встретиться с Ирен и поговорить о будущем дочери. Ирен сказала, Да-да, но так и не нашла времени. Несмотря на обещание, она не пришла на вручение наград, с которого Арлена принесла четыре прекрасные книги. Арлена обижалась, что мать не уделяет ей внимания, хотя она, Арлена, сама занималась и домом, и тремя сестрами. На следующий год, в конце третьего триместра, Арлена получила грамоту. В воскресный полдень в дверь позвонили, мадам Обер совсем запыхалась после подъема на шестой этаж, Арлена блестящая ученица, она схватывает с первого раза, у нас никогда не было такой одаренной в математике девочки. Она должна продолжить образование после получения аттестата.

– Но кто за это будет платить? – спросила Ирен. – Мне нужно, чтобы она работала, я собиралась устроить ее ученицей в «Большие универмаги Лувра».

– Это было бы весьма досадно. Ваша дочь талантлива, она могла бы овладеть хорошей профессией, сегодня перед смелыми девушками открыты многие двери. Может, подпишете бумагу, чтобы ваши девочки считались детьми погибшего фронтовика? Тогда все затраты взяло бы на себя государство.

– Уходите из моего дома!

Уговаривать было бесполезно, Ирен стояла на своем, Школа обязательна до четырнадцати лет, доучишься, и хватит! Пойдешь работать, как все. Вивиан настаивала до последнего. Ирен все подсчитала: пусть ей не дадут ведомственное пособие, зато будут двести франков зарплаты, которые Арлена станет получать в качестве ученицы. С этим подспорьем они продержатся до тех пор, пока не пойдет работать Одетта. Десять, двадцать раз Арлена пыталась ее переубедить, но Ирен была тверда, как кремень, Не спорь, это ничего не изменит. На следующий год ты поступишь в «Большие универмаги Лувра», уж не знаю, кто вбил тебе в голову идею учиться, но для нас, доченька, такое невозможно. Мы должны быть довольны, если получим хорошее место и сохраним его. Будь здесь твой отец, он бы сказал то же самое. Он-то начал работать в двенадцать лет!

Арлена пришла в отчаяние, она была убеждена, что жизнь будет безвозвратно разрушена, словно ее похоронят заживо, каждый день бросая горсть земли, которая погребет ее под собой и задушит, а она никак не сможет этому помешать. Однажды вечером Арлена стала на колени перед почтовой открыткой, висящей над ее кроватью, и обратилась с молитвой к отцу, Я не знаю, жив ты или умер, убили тебя в начале войны или ты не хочешь нас видеть, но умоляю – помоги.

* * *

Арлена молилась с таким жаром, что ее мольбу услышали в высших инстанциях. На следующей неделе Ирен открыла почтовый ящик, как делала каждый вечер, возвращаясь с работы, – не то чтобы она ждала писем, никто ей никогда не писал, она получала только напоминания о неоплаченных счетах. Внутри ящика оказалась почтовая открытка. Ей никто никогда не присылал открыток, и Ирен подумала, Интересно, от кого же это? Может, от коллеги из отпуска. Ее удивило, что на лицевой стороне – статуя Генриха IV на Новом мосту. Она перевернула открытку, щурясь в тусклом свете коридора, и чуть не упала в обморок, узнав неуверенный почерк Жоржа, его орфографические ошибки и его подпись!

Мои милые девочки,

надеюсь, вы все в добром здравие, и вам не слишком тяжело выносить трудности теперишней жизни. Времена суровые, но нужно думать о будущем. Пока что я не могу ни появиться, ни расказать о моей теперишней ситуации, ну, вы понимаете. Еще надеюсь, что вы хорошо себя ведете, прилежно трудитесь в школе, а Арлена продолжит учиться на отлично, она этого достойна. Знайте, что я приглядываю за вами.

Я вас всех нежно обнемаю.

Ж.

Ирен прочла открытку раз, другой и еще сто раз как минимум, с ликующим видом показала ее дочерям, Вивиан, соседям, коллегам, начальнице, Я была права, сердце говорило мне, что мой Жорж жив! Я-то вижу его насквозь, он наверняка сейчас в Сопротивлении или в Лондоне.

Эта упавшая с небес открытка имела немедленные последствия, Ирен решила, что самое малое – это уважить волю мужа, а значит, в понедельник, тридцать первого августа, Арлена не станет ученицей продавца в отделе головных уборов «Больших универмагов», но продолжит обучение как минимум до получения аттестата.

Как же мы прокрутимся? Не знаю, там посмотрим.

Арлена училась не просто хорошо, а больше чем хорошо, эта девочка – просто клад, первая по всем предметам, ее ставили в пример по поведению, по естественным наукам и по французскому, она получила высший балл по арифметике и по геометрии на каждой контрольной, это просто невиданно, учительница еще не закончила писать задачу на доске, а она уже тянет руку с решением; десятичные дроби, квадратные корни и загадки неравносторонних многоугольников не таили для нее никаких секретов. Ее одноклассниц, которые спотыкались на правилах вычисления процентов и на коварных округлениях с тремя нулями после запятой, злило то, как невероятно легко ей все дается, а Арлена еще осмеливалась говорить своим не-подружкам, что она лишь открыла в автобусе учебник – и все стало яснее ясного, не надо потеть и пыхтеть над примерами.

Раз плюнуть!

* * *

Девочкам-подросткам того времени будущее рисовалось мрачным. Их пугало то, что они слышали от родителей, соседей и товарищей. Радио, газеты, афиши на улицах – сплошь угроза и смертельная опасность. Но хуже всего было молчание – когда взрослые говорили между собой, что некто исчез, другой арестован незнакомцами, на кого-то донесли… и вдруг замолкали, переглядываясь, стоило Арлене зайти в комнату. Никто из ее окружения не мог предсказать, закончится ли когда-нибудь война и что принесет завтрашний день, – вероятнее всего, тебя убьют немцы, американцы или русские, арестуют не одни, так другие, расстреляют непонятно за что, за неверное слово или жест или просто потому, что не повезло. Ясно лишь одно – кругом враги, готовые нас ухлопать.

Арлена, как старшая, занималась своими сестрами, тем, что они делают, а главное, чего не делают в школе – они-то талантами не блистали, – и еще на ней лежала тяжкая обязанность добывать еду. Вивиан нашла лазейку, о которой не хотела рассказывать, но каждую неделю приносила килограмм макаронных ракушек – их смешивали с брюквой или топинамбуром, которые продавались без карточек. В остальном Арлена тасовала бесполезные талоны на питание – какой толк иметь право на 200 грамм риса, 275 грамм хлеба или 70 грамм сыра на человека, если все бакалейные лавки пусты, а купить что-то из-под полы слишком дорого? Приходилось затягивать пояса. С каждым месяцем все туже. Сестры ей не помогали, только жаловались, что есть нечего, но не брали на себя труд постоять в нескончаемых очередях в бакалейной или мясной лавке по соседству. Они ныли, что в квартире всего тринадцать градусов, но разве ее вина, что дрова дорогущие, а зима тяжелая? Пусть одеваются, как она, – три свитера друг на друга, шарф и перчатки. Что она может сделать, если все летит в тартарары? Если все не так, как раньше? Разве спросили ее мнения, когда объявляли войну? Непрестанные жалобы и придирки оголодавших сестер в итоге и подтолкнули ее присоединиться к сети Марсьяля.

* * *

Страшнее всего были воздушные налеты, когда «летающие крепости» сбрасывали вереницы бомб на военные объекты, так что было опасно жить рядом с железнодорожным узлом, электростанцией, аэродромом или стратегическим заводом, – самолеты союзников сбрасывали свой смертоносный груз с большой высоты, чтобы не попасть под удар немецких зенитных пушек, и бомбы падали мимо. Как им заблагорассудится. В Булонь-Бийанкуре особенно пострадали заводы «Рено», окрестные кварталы были сметены, убитых считали сотнями, как в Бурже или Курбевуа. Лишь десять-пятнадцать процентов бомб попадали в цель, остальные взрывались в радиусе двух-трех километров.

И горе тем, кто оказывался там.

Арлену угнетала эта смерть, падающая с неба, которую невозможно ни предвидеть, ни предотвратить. Когда днем завывала тревога, Ирен заставляла всех ложиться спать одетыми, чтобы в случае чего быстрее добраться до укрытия…

После ужина Арлена часто стояла на балконе, опершись на перила, и вглядывалась в горизонт – каждую ночь она ждала в тишине, когда придет их черед, когда прозвучит сигнал тревоги, и при малейшем звуке вздрагивала. Плохо спалось не ей одной – иногда к ней приходили Одетта и Франсуаза, на их лицах читался страх, все было ясно без слов. Арлена сдвигалась на своей узкой кровати, и они засыпали вместе. Отныне они не могли без тревоги смотреть на огромные кучевые облака, из которых в любую секунду может вынырнуть опасность, и когда раздавался непривычный гул, люди прислушивались – плохо дело, значит, летят низко, – и все, прищурившись, смотрели на запад. Вдали нарастал низкий гул, начинали реветь сирены, толпа устремлялась в укрытия бегом, никто не знал, укажет ли на него Божий перст или бомбардировщики полетят дальше, к Германии. Некоторые умники научились предсказывать по высоте и звуку самолетов, что сегодня опасность минует, если только они не ошибаются.

Когда становилось слишком опасно, пора было уносить ноги, и все кидались вниз по лестнице, стараясь не толкать стариков, дальновидные брали чемодан с самым необходимым, женщины складывали украшения в сумочку вместе с семейными и сберегательными книжками, все устремлялись в укрытия, но в этих домах, построенных слишком близко к Марне, не было подвалов, а значит, спрятаться негде, и приходилось укрываться на открытой местности, которая теоретически не подвергалась бомбардировкам: в саду, на пустыре, а для менее удачливых – на кладбище Жуанвиля. Пользовались случаем навестить близких, которых не видели со Дня Всех Святых, привести в порядок могилы, рассказать о нынешних ужасах – невольно подумаешь, что лучше уж лежать здесь, – вознести короткую молитву в надежде на то, что ушедшие упокоились с миром, и попросить у них защиты. Семейство Шарден укрывалось на соседнем стадионе: когда не было дождя, они садились рядом в центре поля, а если накрапывало, они стоя смотрели в небо, иногда часами, и надеялись, что оттуда не прилетит заблудившаяся бомба. А еще по грохоту взрывов и фейерверкам, освещающим горизонт, вычисляли, которой из коммун сейчас достается, Кажется, пришлось на Пантен, а может, на Монтрёй.

Однажды ночью была выведена из строя огромная сортировочная станция в Венсене и разрушен десяток жилых зданий, дом Вивиан не пострадал, хотя все стекла валялись на земле, а вот смежный флигель превратился в груду обломков – на общей стене виднелись обои, уцелел только камин, он висел в пустоте, на его полке по-прежнему стояла ваза и какая-то безделушка. Пожарники разбирали гору камней и балок в надежде извлечь выживших из подвалов, но поскольку подвалы не были укреплены, неизвестно, не завалило ли их. Старший приказал замолчать, все застыли, прислушиваясь к малейшему шуму, к замогильному голосу, приглушенному воплю, крику о помощи, которые дали бы знак спасателям, но все было тихо до слез.

Вивиан пришлось покинуть квартиру, поскольку здание могло вот-вот обвалиться. Ей дали полчаса на сборы. Ирен и девочки помогли с переездом – во время ремонтных работ она поживет в их двухкомнатной клетушке в Жуанвиле. Как-нибудь разместятся.

На войне как на войне.

Вивиан все время плакала, но твердила, что ей все-таки повезло, ведь ее тоже могли бы убить, как соседей из флигеля – дама со смежного балкона была ее хорошей знакомой. Она сложила вещи в два чемодана и две сумки, Ирен взяла чемодан, Арлена и Одетта – по сумке. Они с ужасом оглядели вспоротый дом, и их попросили поторопиться, потому что они мешают спасателям. Арлена заметила книгу в водосточном желобе, наклонилась, вытащила ее из-под обломков, вытерла рукавом и увидела «Теорию вероятностей» Анри Пуанкаре. Мгновение она разглядывала том, поискала глазами законного хозяина, пролистала и убрала в карман.

* * *

Это было старенькое издание 1912 года, в порванной обложке, из криво сшитых тетрадей, и Арлена изучала страницу за страницей, а всего их оказалось около трехсот пятидесяти. Внутри – множество вычислений и непонятных знаков, но в этих уравнениях была неотразимая логика, позволяющая автору уверенно предсказывать, что будет, а чего не будет, из полученных результатов он выводил вероятность события, опираясь не на домыслы или предположения, а на точный математический анализ. В тексте были не только неудобочитаемые цифры, но и философское рассуждение, которое много значило для Арлены, особенно в это тревожное время: «То, что является случаем для невежды, уже не будет таковым для ученого. Случай – не более чем мера нашего невежества… слово „случай“ – лишь простой синоним невежества»[23]. Пуанкаре не оперирует понятием «уверенность», он лишь стремится разобраться в неочевидном взаимодействии вещей, он применяет свои рассуждения к игре в рулетку и к бросанию костей, к несчастным случаям и метеорологическим прогнозам, к исследованиям бесконечно малого или бесконечно большого, ко множеству других увлекательных предметов. Вот чем я хочу заниматься: изучать случайности, подумала Арлена. В этой арифметической тарабарщине наверняка не так уж трудно разобраться – Шампольону ведь удалось расшифровать иероглифы.

Несколько недель она внимательно читала этот математический роман, расшифровывала, что могла (ей не было и пятнадцати), хотя некоторые доказательства казались очевидными, например определение вероятности путем деления числа благоприятных случаев на число случаев возможных. Она решила, что так можно проанализировать бомбардировки, повсюду искала данные, собирала информацию по справочникам и энциклопедиям в библиотеке, делила число жителей Жуанвиля на число жилых домов и других зданий (эти цифры она нашла в мэрии), сравнивала полученные данные с департаментскими, делила снова и в результате вывела до смешного маленькую цифру: вероятность быть убитым союзниками ничтожна – шансов сорвать главный куш в лотерее Разбитых Морд[24] в семь раз больше, чем получить по голове американской или английской бомбой. А математик, которого цитировал Пуанкаре, утверждал: «Событие, вероятность которого пренебрежимо мала, не происходит, или, что более верно, разумнее вести себя так, как будто оно не должно произойти».

C этого дня Арлена вела себя поразительно спокойно – когда выли сирены и обитатели дома толкались на лестницах, она успокаивала мать и сестер, Не пугайтесь, с нами наверняка ничего не случится. Бомбы сбросят в другом месте. Только один шанс из одиннадцати миллионов, что попадут в нас. Возьмите себя в руки.

Но никто не обращал внимания на эти бредни, и мимо нее пробегали те, кто устремлялся в укрытие. Арлена не сердилась, Они просто не понимают, но потом увидят, что я права. И в разгар паники она снова и снова перечитывала Пуанкаре, открывала тонкости, которых не замечала раньше, а то, что казалось смутным, прояснялось; она установила связи между рассуждениями и сделала вывод, что математика – не просто точная наука, а отображение окружающего мира, иными словами, философия жизни, чье огромное преимущество заключается в том, что она не допускает путаницы, толкований, туманных споров, она открывает двери в стройную вселенную без двусмысленностей, скрытых мотивов и неопределенности, а значит, можно двигаться вперед без ошибок, быть полностью честной с собой и другими. В тот самый миг Арлена подумала, Вот путь, по которому я должна идти. И задалась вопросом, какая профессия даст такую возможность.

* * *

С мая по июль произошли два события, столь далекие друг от друга, что Ирен не сразу связала их между собой, но потом поняла – они образуют единое целое, загадочное и чудесное, и только она умеет это заметить. Сначала Одетта, ее младшенькая, заявила как-то вечером, что желает причаститься. Сперва никто не понял, что она несет, ведь никто из них не появлялся в церкви с собственных крестин, Что вы смотрите на меня, как на дуру? Я хочу причаститься, в школе все девочки причащаются, и потом, я не такая, как вы, я верю в Бога.

– Если уж так хочется, причастись, – сказала Ирен.

– Я поговорила со священником, он хочет с тобой встретиться, лучше всего после службы. Ты придешь?

– Приду.

И вот впервые в жизни семейство Шарден, принарядившись, явилось на службу в церковь Святого Карло Борромео, заполненную прихожанами; места нашлись только в последнем ряду, где они и исполняли ритуал, глядя на других верующих: вставали, садились и крестились. Они мало что понимали из мессы на латыни, зато с удовольствием слушали стройные песнопения и краем уха – наказы священника; внимала ему только Ирен, словно святой отец обращался непосредственно к ней, и, разумеется, Одетта демонстрировала нечестивым сестрам свою веру. Сегодняшняя проповедь была посвящена удивительному чуду – когда Иисусу потребовалось накормить тысячи людей всего пятью хлебами и двумя рыбинами, он умножил их в изобилии, дабы насытить всех, мужчин, женщин и детей, «вдоволь», как подчеркнул священник. Затем он долго объяснял смысл притчи, Эту пищу Иисус предлагает нам как символ пищи иной, духовной, которая превратит жизнь земную в жизнь вечную. Вот бы Иисус и нас тоже накормил, нам бы это очень не помешало, подумала Ирен.

Второе важное событие ускользнуло от внимания историков, однако сыграло решающую роль в перемене отношения части населения к режиму Виши[25]. Жизнь разделилась на до и после двенадцатого июля 1941 года, когда был издан закон, обязывающий всех, кто занимается пресноводной рыбалкой, вступить в рыболовную ассоциацию и платить взносы, чтобы иметь возможность предаваться любимому делу. Большинство рыбаков, которые таким образом добывали дополнительную пищу, столь необходимую во времена карточек и дефицита, возмутилось – их обложили налогом за то, что еще вчера было бесплатным. В одних коммунах мэры закрывали на это глаза, в других сельские полицейские не покладая рук штрафовали непокорных, которые играли в прятки с представителями власти. Не прошло и дня, как с берегов и мостов Марны исчезли десятки рыбаков, злых и чуть менее сытых; но для многих закинуть удочку было равносильно акту сопротивления.

Раймон Марсьяль стал одним из таких обиженных, хотя ему не была предначертана судьба мятежника; прослужив тридцать семь лет сторожем в парижской мэрии, он вышел на пенсию, желая лишь одного: спокойно ловить рыбу на острове Фанак. Как он с жаром объяснял Ирен, своей соседке снизу, Раньше это было для удовольствия, теперь стало необходимостью. Когда начались гонения и его оштрафовали за несоблюдение новых правил, он поклялся, что этому больше не бывать – он не станет платить дань, которой обложил его этот мерзкий режим толстосумов. Именно во дворе их дома образовалась одна из первых сетей сопротивления, о которой не писали в книгах, – когда Раймон встретился с Арленой, которая шла из магазина с полупустой хозяйственной сумкой и бесполезными продуктовыми карточками. Кому первому пришла в голову эта крамольная идея? Вопрос не имеет смысла. Так или иначе, разгневанный пенсионер и девочка-подросток, которая добывала еду для семьи, сформировали подпольную организацию: один берет на себя нелегальную деятельность, другая предупреждает о появлении жандармов. Если базовое согласие было достигнуто быстро, то коммерческие переговоры о разделе плодов подрывных действий застопорились. Вас двое с мадам Марсьяль, а нас пятеро, и нам нечего есть, так что делить будем пополам. Понадобилась долгая неделя тайных дебатов и попеременного шантажа, чтобы стороны сблизились, и в этой изнурительной торговле решающим оказалось вмешательство мадам Марсьяль, Не забудь поблагодарить Жермену, это она убедила меня, что вам нужно помочь.

Наладить работу оказалось не так-то просто, ведь помимо привычных проблем вроде конкуренции со стороны других рыбаков, патрулей и плохой погоды Раймон должен был учитывать школьное расписание Арлены, ее семейные обязательства (она забирала после уроков Франсуазу и Жаклин, каждую из своей школы), а еще комендантский час с одиннадцати вечера и Ирен, которая из-за уроков запрещала дочери ложиться поздно, – короче, их дуэт располагал куцым промежутком времени с пяти до девяти вечера. «Должно получиться», – сказал Марсьяль.

Через остров недавно перекинули мост, а по винтовой лестнице в середине можно было попасть на сам остров. Раймон выбрал стратегическое место вдали от моста, ближе к северному мысу, где в овражке под покровом листвы никто не мог бы разглядеть его с левого берега, А если ты заметишь кого-нибудь, как ты меня предупредишь?

– Не знаю. Окликну вас?

– И нас сразу же засекут.

Раймон извлек из куртки черную трубочку с дырками, похожую на вспухшую дудку, Это манок для уток, коротко дунешь в него два раза, я спрячусь, и никто ничего не заподозрит.

Первые вечера прошли в жуткой тишине, навевающей дремоту. Ничего. Ни пескарика. Рыба словно сбежала из оккупированного Жуанвиля, Раньше клевало, раздосадованно сказал Марсьяль. Чертова война.

– Мы не на том берегу, – заявила Арлена. – Вода слишком высоко, лучше сесть на левом, там разлив шире и течение не такое сильное.

– Верно-то оно верно, там рыбы побольше, но мы будем на виду, нас заметят.

– А мы спрячемся.

Как только начало смеркаться, они перетащили шалаш из чьего-то сада поближе к берегу, и Раймон устроился внутри, Арлена же укрылась в другой лачуге у дороги, подстерегая патруль сквозь щели между досками. В Марне можно наловить уйму необычных рыб, если постараться, – месье Раймон прекрасно знал их названия, а Арлена тут же забывала, потому что все они были похожи. Каждый вечер они делили уклеек, лещей, линей, угрей, окуней, судаков и прочих, оставшихся безымянными.

Арлена столкнулась с массой трудностей: первая – дурацкая, месье Раймон не предупредил, что рыбу надо почистить и выпотрошить, прежде чем готовить, а вторая – муку и масло невозможно было достать, Арлена все сварила, и получившееся месиво оказалось несъедобным. Девочек с души воротило при виде этой тошнотворной похлебки. Арлена ненавидела готовить рыбу, но поскольку Ирен делала это с отвращением и оставляла кучу чешуи, приходилось заниматься этим самой, каждый прием пищи – тяжкая повинность, а во время еды – битва за то, чтобы заставить сестер проглотить хоть несколько ложек, Нечего ломаться, может, завтра вообще есть будет нечего. После нескольких неудачных попыток, добавив соли, Арлена изготовила нечто удобоваримое, и Одетта с Франсуазой смогли это съесть, потому что были голодны, а мясо исчезло из магазинов, но Жаклин категорически отказывалась, сжимала губы, уговорить ее было невозможно. Ирен давала ей топинамбур, который та тоже терпеть не могла, и каждая трапеза превращалась в бесконечную борьбу.

* * *

Экзамены на аттестат длились два дня, результат оказался почти идеальным, за исключением географии, за которую Арлена получила жалкие пять из двадцати, – она утверждала, что ей помешала воздушная тревога посреди экзамена, пришлось бежать в укрытие, – по остальным же предметам она получила пятнадцать, а по математике даже восемнадцать. Мадам Обер попыталась узнать, что ее интересует, ведь нынешняя молодежь не имеет четких представлений о будущем; с таким аттестатом Арлена могла бы поступить в Высшую нормальную школу[26] и в скором времени стать учительницей, но эта перспектива ее не привлекала, Я знаю, чем хочу заниматься, – математикой, и пойти как можно дальше.

– Ты хочешь стать преподавателем математики?

– В общем, да.

Мадам Обер была поражена целеустремленностью этой девочки, возможно, узнала себя в ее возрасте, хотя сама не смогла бы с такой легкостью объяснить, почему бомба не упадет на ее дом. Она знала о финансовых трудностях семейства Ирен, понимала, что мать отправит Арлену работать и обеспечивать семью, и опасалась, что девочка упустит возможность получить более достойную профессию. Она объяснила Ирен, что ее дочь талантлива и будет намного больше зарабатывать, если станет преподавателем в сфере народного образования, а также предложила помощь, пока Арлена не получит степень бакалавра, – двести франков в месяц, то есть зарплату, которую та получала бы в качестве помощницы продавца, а у самой мадам Обер нет семьи на руках и ей ничего не нужно, Да, конечно. И учительница вручила двести франков.

Через мэрию Ирен удалось бесплатно отправить дочерей на неделю в лагеря отдыха: Одетту – в Луаре, Арлену – в Сену-и-Марну, где она получила бесценный гостинец: витаминное печенье и сушеные бананы.

В конце августа наконец-то подоспела хорошая новость: директриса объявила, что Арлену приняли в старший класс лицея Марселен Бертло в Сен-Море, единственного лицея в парижском регионе со смешанным обучением, а пока она должна хорошенько повторить материал, чтобы ни в чем не уступать мальчикам, от которых не стоит ждать снисхождения.

* * *

Дурных предчувствий у Арлены не было. Она зубрила урок по географии, пытаясь представить карту Французской империи в Индокитае и запомнить описания этих далеких стран – Аннама, Тонкина – вместе с их замысловатыми названиями и запутанной историей протектората, гувернората, восстаний, регентства; Арлена не любила ни географию, ни Кохинхину[27]. Зачем забивать голову проблемами пиастра и каучука сейчас, когда японцы занимают Сайгон и Ханой? На уроке преподавательница со скепсисом отозвалась о будущем этой колонии: мы больше не получаем информации о том, что там происходит, а япошки сожрут нас живьем.

Подняв голову, Арлена заметила Одетту – та пристально на нее смотрела, прищурившись и скрестив руки на груди, Я занята, оставь меня в покое.

– Я хочу сушеный банан.

– Ты чего? Это мои сушеные бананы. Свои ты съела в летнем лагере.

– Нет, нам не давали. Хочу сушеный банан. Так нечестно, у тебя есть, а у меня нет. Если не дашь, все расскажу маме.

Арлене следовало бы призадуматься. Что такое сушеный банан, если взамен ты получишь мир и покой? Но ей было всего пятнадцать, и она обожала сушеные бананы. Одетта угрожает, но она не ябеда, моя младшая сестра глупенькая, но не злая.

– Отстань, у меня куча уроков.

Одетте исполнилось двенадцать, а сейчас трудно, когда тебе двенадцать, даже если ты только что причастилась, – никто не обращает внимания, никто ничего не объясняет, сложно сообразить, кто хороший, а кто плохой, потому что она слышит противоположные вещи, и все постоянно меняется, иногда она думает, что умрет во время бомбежки, если американская бомба упадет на их убежище и разрушит дом, такое уже случалось. В Аржантёе человека разнесло в пыль, его так и не нашли. Умирать совсем не хочется. Раньше она была уверена, что это американцы плохие, потому что они бросают бомбы и убивают людей, но как-то она услышала разговор соседок во дворе, и оказалось, что все наоборот, плохие – немцы. Непонятно. Может, хороших вообще нет. Это как с черным рынком. А где еще взять еды? Ей казалось, что рынок – это хорошо, только очень уж дорого, и у матери нет на него денег. Разве плохо есть, когда ты голоден? А говорят, что это очень плохо, директриса зашла в класс и сказала, что, если девочки знают кого-то, кто торгует на черном рынке, они должны немедленно доложить об этом учительнице. А она-то думала, что доносить плохо, но оказывается, что нет. Это очень даже хорошо.

Одетта тщательно взвесила за и против. За – это справедливость: она наконец-то избавится от невыносимого груза. Вроде исповеди. Против – ответные меры. А они будут, можно не сомневаться. У Арлены нелегкий характер, и она никогда не простит, что сестра ее выдала. Жизнь станет сложнее. Некому будет проверять уроки и помогать с домашними заданиями. С другой стороны – сушеные бананы. И вопиющая несправедливость, что у одной они есть, а у другой нет. Почему? И почему сестра не хочет делиться? Это меняло все. Крупица несправедливости, которая переводит ход истории на другие рельсы. Одетта задумалась.

За – два пункта, против – один.

Одетта собрала в кулак все свое мужество, сколько ни есть. Пошла к матери на кухню, долго мялась и улыбалась, пока та обжаривала макаронные ракушки и брюкву со вчерашними кусочками рыбы, и вдруг, словно парашютист, ныряющий в пустоту, сомневаясь, что парашют раскроется, выложила все. Одним духом. Как Арлена купила настоящую открытку, чтобы изготовить фальшивую, подделала почерк отца, чтобы мать оставила ее в школе до аттестата, как выбрала открытку с Генрихом IV на Новом мосту, решив, что это отличный ход, как специально делала те же ошибки, что и на открытке, которую отец прислал из Шарлевиль-Мезьера. Потрясенная Ирен не верила своим ушам. Это невообразимо. Одна из этих девочек – чудовище. Или обе. Как сестры Папен[28]. Она устремилась в столовую, Это правда, то, что рассказала Одетта? Ты подделала письмо отца?

Арлена побелела, она была ошарашена тем, что ее разоблачили, и возмущена предательством Одетты, Что? Она чокнулась! – лепетала Арлена снова и снова, пока мать надвигалась на нее, а Одетта за ее спиной не унималась, Честное слово! Она написала это при мне, на этом самом столе. Зачем мне врать? И почему папа подумал только о ней, а не обо мне или о тебе? Последний аргумент убедил Ирен, Да, это верно! Она не знала, как реагировать, в голове был полный кавардак. Ее напугала волна гнева, которая поднялась внутри, она никогда не била дочерей, она поклялась, что никогда не станет такой, как Вивиан, которая распускала руки. Но ведь нельзя оставить это безнаказанным. Ирен пыталась сообразить, как правильно себя повести, но не могла двинуться с места, ноги окаменели. Как ее дочь могла так поступить? Ирен чувствовала себя замаранной, словно вывалялась в грязи. Мало ей несчастий? Арлена вскочила, кинулась на Одетту, ударила ее изо всех сил, сестры покатились по полу, сцепившись, как кошки, Ирен крикнула, Хватит! Вы меня слышите? Хватит! Старшая победила. Ирен, забыв свои высокие принципы, принялась хлестать по щекам Арлену – та защищалась как могла, прячась за Одетту, которой тоже досталась оплеуха, потом забилась под стол. Ирен выплеснула все, что накопилось, – боль, отвращение, ужас, бессилие, злость из-за предательства дочери, предательства Жоржа, злость на эту подлую войну, разбившую их жизни. Иссякнув, она остановилась, а Арлена вся сжалась, уклоняясь от ударов.

– Больше никакой школы, дорогая моя. Завтра я пойду к начальнице, и ты станешь помощницей в отделе перчаток и шляп, нравится тебе это или нет.

– Я не пойду туда работать! Папа поможет мне, потому что он меня любит, он тебе не позволит испортить мне жизнь, я не хочу продавать перчатки и шляпы.

– Даже не мечтай, твой отец не вернется. Он на небесах.

– Так вот с небес папа тебе и помешает.

* * *

Двадцать третьего сентября 1943 года, в ночь на четверг, четырехмоторный бомбардировщик «Авро Ланкастер» Королевских военно-воздушных сил на борту поднялся с базы Ист-Киркби на юго-востоке Англии. Его сбила немецкая противовоздушная оборона, когда он пролетал над Парижем, один из семерых членов экипажа выпрыгнул с парашютом, упал на крышу музея Лувр и разбился, самолет задел каминные трубы на улице Сент-Оноре и врезался на полном ходу в «Большие универмаги Лувра» – после чудовищного взрыва в центре образовалась огромная воронка, и гигантский пожар уничтожил все здание, кроме фасада со стороны улицы Риволи.

Останки семи солдат, английских, канадских и австралийских, были захоронены на военном участке кладбища Клиши.

Тысяча двести тридцать пять сотрудников в одночасье оказались выброшенными на улицу, а «Большие универмаги» открыли свои двери только после Освобождения. Когда потрясенная Ирен в половине шестого вернулась домой и рассказала дочерям об этой невообразимой катастрофе, Арлена просто ответила, Разве это не знак судьбы?

* * *

Поступление Арлены в старший класс лицея имело одно косвенное, но досадное последствие. Однако никто, кроме мадам Надии, не предвидел бы такого. Арлена объявила месье Раймону, что больше не может сопровождать его на остров Фанак, чтобы стоять на страже, она должна много заниматься: ее поджидают мальчики и преподаватели, Мне придется вкалывать, чтобы там учиться. Но вот Одетта могла бы меня заменить, ей уже двенадцать, а дело несложное. За два года я только раз дунула в манок, и то зря, там гуляла парочка. Я поговорила с сестрой, она согласна.

К сожалению, это предложение не устроило папашу Марсьяля. Он тоже заметил, что сельская полиция не суется на остров, кроме тех случаев, когда его затапливает и надо оценить ущерб. А так тишь да гладь. Если он будет ловить один, не придется делить улов с девчонкой Шарден, он сможет оставлять часть себе и супруге, а остальное продавать по хорошей цене, что он и делал с самого начала, уж покупателей-то всегда хватает, Ох, не хочется мне подставлять малышку, всякое может случиться, время неспокойное, надо беречься, я пока один половлю, но ты не бойся, я все равно буду давать вам рыбу.

И месье Раймон ходил на рыбалку один, очень довольный, рыбы было так же много, как и клиентов. Он сплавлял Ирен карликовых сомиков, которых никто не брал. Однажды по пути домой он натерпелся страха, когда на улице Шапсаль едва не угодил в лапы милиции – в последний момент спрятался между машинами, и сердце чуть не выскочило из груди, – но в пятницу он снова попал впросак: задремал с удочкой в руках. Сколько он проспал? Неизвестно. Да и нет такого рыбака, которого не сморило бы на рыбалке. Когда он проснулся, стояла темная ночь, не видно было даже стрелок на часах, закапал дождик. Он спрятал снаряжение в шалаше, как обычно, и отправился домой с богатым уловом. И на спуске с моста Жуанвиля его подловил немецкий патруль. Мост всегда был опасной зоной – ты на виду, спрятаться негде, идти по нему шестьдесят метров, а с большим ведром, до краев наполненным водой и рыбой, не побегаешь. Месье Раймон влип серьезно – он нарушил комендантский час, который давным-давно наступил, а его объяснения не внушали доверия. Его отправили на улицу де ля Помп, он просидел под арестом четыре дня, с ужасом узнал, что считается заложником вместе с еще одиннадцатью заключенными. Почему? Ему ничего не объяснили, несмотря на протесты, отнекивания и предложения услуг; ни с того ни с сего он сдал имена двух рестораторов, которым продавал улов, соседа, который слушает «Радио Лондон», и еще двоих – продавца обуви с улицы Эглиз (тот никогда ему не нравился) и хозяина бистро, которого он считал участником Сопротивления.

Утром во вторник его перевели в форт Мон-Валерьен и после полудня расстреляли как спекулянта с черного рынка. Перед залпом Раймон Марсьяль поднял кулак и крикнул: «Да здравствует Франция!»

Берега Марны. Натура. День

В понедельник, в первый день учебного года, подойдя к двенадцати мраморным ступенькам, ведущим на крыльцо новенького с иголочки лицея, Арлена помедлила: у нее возникло неприятное чувство, что она здесь чужачка – то ли воровка, то ли обманщица. Ее окружала орава мальчишек в костюмах или пиджаках с галстуками, они с хохотом толкались, окликали друг друга, здоровались и хлопали по плечу, все были друг с другом знакомы. Не окажется ли все сложнее, чем предсказывала мадам Обер? И ни единой девочки в поле зрения. Хотя нет, она заметила трех – разбросаны в толпе, как затерянные вешки в поле, прижимают к себе ранцы и наверняка задаются теми же вопросами. Внезапно кто-то из-за спины сжал ее лицо ладонями, перед глазами замаячили пальцы, и она услышала, Угадай, кто? И другой голос рядом, Не может быть! Глазам не верю! Арлена попыталась распознать голоса по тембру. Ладони разжались, она обернулась и увидела улыбающихся Тома и Даниэля, Ты откуда здесь взялась? – спросил Даниэль.

– Я поступила в старшие классы.

– Точно, я забыл, что Марселен Бертло – первый смешанный лицей во Франции, – сказал Тома. – Да здравствует смешанность! Ты не изменилась. Ну, может, чуть-чуть. Сколько же мы не виделись…

– …Три года.

– Так странно снова тебя встретить, – продолжил Тома. – Надеюсь, мы окажемся в одном классе. Месье Даниэль в упор меня не видит и не желает, чтобы мы были вместе.

Вдруг один из учеников нарочно пихнул Даниэля плечом, тот не обратил внимания на обидчика и повернулся к Арлене, Давай посмотрим на доске объявлений, куда нас распределили. Другой мальчик ударил его сильнее, и Даниэль налетел на Тома.

– Этот говнюк еле на ногах стоит, – бросил первый провокатор и толкнул его обеими руками, чтобы сбить с ног.

– Нам тут петеновцы не нужны! – заявил второй и плюнул ему в лицо.

Даниэль бросился вперед, и оба принялись молотить его кулаками. Тома попытался их разнять. Вокруг собралась толпа лицеистов. Высокий ученик постарше, в сером костюме, бесцеремонно оттащил нападавших за уши, Хватит!

Им пришлось отступить. Даниэль утер лоб носовым платком.

– Отцепись от нас, – закричал один из юнцов. – Он грязный коллаборационист!

– Сначала думай, потом говори, – ответил старший. – Ему пятнадцать, как и тебе. Еще раз замечу – будете иметь дело со мной, тоже мне, смельчаки, двое на одного. Не хочу, чтобы это повторилось, – надеюсь, все меня поняли.

Мальчишки отступили, тихо ругаясь, и растворились в толпе. Высокий парень подошел к Даниэлю, Ты нормально? Не спускай им. Если кто-то тебя оскорбляет, значит чувствует, что ты его боишься. Залепи ему как следует в нос, и он успокоится. А если их много, сразу бей первым, даже если они потом тебя размажут, сражайся за свою честь. Он ощупал правый бицепс Даниэля, Хиловато, тебе бы подкачаться. Приходи тренироваться с нами. Они удалились вместе, поднялись по ступенькам и исчезли за дверями лицея.

– Кто это? – спросила Арлена.

– Пьер Делейн, он живет рядом с Даниэлем, идет в выпускной класс и готовится к поступлению в Сен-Сир[29].

– Это правда, что Даниэль – петеновец?

– Представления не имею.

В этом учебном году, начавшемся в октябре сорок третьего, директор лицея Марселен Бертло столкнулся с неразрешимой головоломкой: комитет гражданской обороны потребовал, чтобы он принял ровно столько учеников, сколько мест в убежище. К счастью, ему удалось обустроить подвалы лицея, и решение было принято: триста учеников единовременно. И не больше. Он еще неплохо выкрутился, многие лицеи и колледжи без подвалов и убежищ просто-напросто закрылись, к великому удовольствию учеников. Выход был лишь один – сократить расписание до основных предметов; правда, пришлось иметь дело с недовольством преподавателей истории, географии, музыки, рисунка и гимнастики, которых он отправил жаловаться Рузвельту или Черчиллю. Занятия отныне шли или с утра, или после полудня, уроки начинались в семь и заканчивались в сумерках, учителя и родители жаловались на расписание, на отмену предметов, на пропуски уроков из-за воздушных тревог или усталости. Арлена и Тома учились с утра, Даниэль – после обеда, они не пересекались, Тома утверждал, что тот их избегает, Он странный, мы все время виделись, и вдруг он отдалился. Знаешь, Мари часто вспоминает о тебе.

– Нет, не знаю.

Тома решил сесть за последнюю парту, согнал с нее одноклассника, сбросив его вещи на пол, поскольку тот не торопился, и махнул Арлене, Здесь нам будет удобнее.

– Ты мог бы его вежливо попросить.

– Сдалась мне его вшивая дружба.

Тома – ученик-уклонист, он решил, что лицей ему ни к чему, знал, что его жизнь будет иной, чем у остального стада, возможно сложнее, ведь того, кто выбирает непроторенные пути, недолюбливают, но он готов был с этим смириться, поскольку строил большие планы. Единственным предметом, который его интересовал, было чтение наизусть, хотя он сказал бы пару ласковых о занудных текстах, которыми их пичкали; но в период всеобщей паники этот предмет убрали, а потому он решил следовать своей судьбе, что бы ни случилось, и не обращать внимания на то, что никто его не поймет и не оценит. На уроках он что-то чиркал в своей черной тетради, преподаватели думали, что он записывает за ними, – он внимательно на них смотрел и лихорадочно строчил. Арлена заметила, что он снова пользуется левой рукой, А я думала, ты стал правшой.

– Все так думают, оно и к лучшему. Но я делаю, что хочу.

Тома взял ручку, открыл синюю тетрадь и принялся изящно писать правой рукой, Открою одну тайну, потому что тебе я доверяю и знаю, что ты меня не предашь. Я сочиняю стихи, но писать их можно только левой рукой, понимаешь, ведь она со стороны сердца. А всякую ерунду можно писать и правой. И пока бомба не разнесет эту шарагу, я делаю только минимум, чтобы выжить.

Арлена кивнула, А я здесь, чтобы учиться, и рада, что меня приняли в этот новенький лицей.

На третьей неделе занятий математик бросил портфель на стол и объявил, Возьмите листок, у нас контрольная. И чтобы тихо! Он написал мелом задачу на доске, Итак, у вас двадцать минут. Затем уселся за стол, развернул газету и принялся читать, поглядывая на прилежный класс. Арлена, опустив голову, уверенно заполняла листок. Почувствовала, как Тома подталкивает ее руку, Подвинь локоть, шепнул он. Выпрямился, привычно скосил глаза и стал списывать по мере решения задачи. Выходя из класса, он ее успокоил, Я изменил кое-что в оформлении, чтобы наши работы не были совсем уж одинаковыми. Ты заметила? Я списываю правой рукой. В благодарность я сделаю тебе подарок. Он достал из ранца страничку и протянул ей, Это одно из моих последних стихотворений, вроде неплохое, я никому их не показываю.

Арлена засомневалась, она учила наизусть стихи как часть обязательной программы, ей нравился Виктор Гюго и Эмиль Верхарн, она получила десять из десяти за «Спящего в долине» Артюра Рембо, которого декламировала уверенно, но без выражения; когда же она прочла текст Тома, то ничего не поняла, слова были какие-то шершавые, неуверенные, нестройные, их словно разбросали по странице как бог на душу положит, не было ни смысла, ни связной истории, ни чувств, а главное, не было рифмы, а поэзия без рифмы – не поэзия, Прости, Тома, но мне не понравилось, лучше уж я скажу честно, чем совру, чтобы тебе польстить, для меня это китайская грамота. Надеюсь, ты не рассердишься.

– Не везет мне, никому не нравится то, что я пишу, кроме Мари, да и та говорит через губу. Но я знаю, чего стою, это не классическая поэзия, я не ищу ни изящества, ни красивости, у меня автоматическое письмо – трудно объяснить, это противоположность случайности или бредятины, нужно опустошить ум, очистить мозг от скверны, от школьного мусора, не изображать трубадура, отбросить сентиментальщину и надуманные чувства, нужно вернуться к первичной энергии, к инстинкту, от которого нас отсекли, прикоснуться к главному, добраться до чистоты и вновь открыть единственную фундаментальную истину – бессознательное.

На следующей неделе раздали контрольные, и Арлена с радостью увидела на своем листке оценку восемнадцать, Хорошо, мадемуазель, так держать. И остолбенела, когда Тома получил двадцать, Я рад видеть, что в этом году вы взялись за разум.

Как уже известно, девочек в лицее оказалось мало – примерно одна на дюжину учеников, – и каждую издалека оценили, как парижский барышник наметанным глазом оценивает лошадей, Честно говоря, не фонтан… Но эти бдительные лицеистки уже прошли безжалостный отбор, на здешнюю terra incognita ступили лучшие из лучших, самые закаленные и целеустремленные, они занимали первые места, не хвастаясь и не делая вид, что им трудно, словно девочки в итоге оказались сильнее, и исконный порядок вещей рушился на глазах его наследников, и мальчики никак не могли ответить на эту угрозу, оцепенев перед такой напастью, им оставались лишь мальчиковые игрища да похотливые шуточки, не производящие на девочек ни малейшего впечатления. Вскоре утренний старший класс разделился на два лагеря: Арлена и остальные. Она впереди, а позади нее – однокашники, которые считают, что заранее проиграли этой невозмутимой брюнетке, возникшей из ниоткуда, и это неизбежно; преподаватели же были единодушны: девочка далеко пойдет. У Тома дела обстояли тоже неплохо, к нему благоволила Арлена, но учился он неровно – то отлично, то посредственно, и никто не понимал, в чем дело.

Мари давно решила, что станет художницей, и когда она объявила, что будет поступать в школу искусств, никто не удивился, даже отец, который подумал, Пусть, если ей это по вкусу, образованная женщина всегда сделает хорошую партию, обзаведется семьей, а пока что ее займет учеба. Это не Тома, который никак не мог определиться, и его приходилось беспрестанно подталкивать, чтобы он двигался вперед. Вирель лавировал между необходимой отцовской строгостью и ненужными ссорами с Жанной – та оберегала своего отпрыска, словно тот был фарфоровым. Что бы там ни говорила жена, он исправил леворукость сына, его твердость принесла плоды, в этом году Тома впервые показал хорошие результаты по математике, но если сыну предстоит закончить Политехнический, чтобы однажды унаследовать отцовское дело, Морису придется на него надавить.

Мари и Арлена встретились так, словно расстались только вчера. Они не виделись три года, потому что это было невозможно.

Во всем виновата война.

Днем Арлена часто приходила делать уроки к Вирелям, пока Мари рисовала – теперь ее заинтересовали витражи, она часами сидела, уткнувшись в толстые книги о кафедральных соборах с репродукциями витражных розеток и окон, разглядывала картинки через лупу, Витраж – это как комикс, в Средневековье люди были неграмотными, но прекрасно понимали зашифрованное послание и библейскую сцену, даже если не могли разглядеть детали с десяти метров. Витраж читается слева направо и снизу вверх, белый цвет символизирует воскрешение, красный – мученичество, северный фасад посвящен Ветхому Завету, а южный, солнечный – Новому. И Мари замолкала, поглощенная деталями, которые только что обнаружила; лупа скользила по цветному панно, она исследовала его тщательно, словно инспектор полиции – место преступления.

Что до Тома, он участия не принимал, просто ждал, когда Арлена решит задачи по математике, и переписывал их по-своему, Спасибо, ты спасаешь мне жизнь. После чего сразу убегал, устраивался в кресле в гостиной, открывал свою черную тетрадь, закрывал глаза и не шевелился так долго, что казалось, будто он спит, затем вдруг выпрямлялся, дыхание учащалось, он хватал ручку левой рукой и начинал быстро строчить свои автоматические стихи, плевать ему было, как это выглядит, иногда он злился на себя, вскрикивал, Черт! Черт! – изучал потолок в поисках вдохновения, лихорадочно набрасывал несколько строк и снова впадал в творческую летаргию. Однажды, когда Тома ушел готовить перекус, Арлена спросила у Мари, что она думает о творениях брата, и та грустно улыбнулась, Я говорю, что мне очень нравится, чтобы сделать ему приятно, но ничего не понимаю, он прекрасно чувствует, что я не в восторге, – кстати, он мне больше не дает их читать.

В комнате ощущалась пустота. Своего рода призрак. Они не говорили о Даниэле. Но он был здесь, с ними, и сердце жгло. Когда Арлена задала вопрос Мари, та ответила, Не говори мне больше о нем! И снова погрузилась в свою прекрасную книгу, нервно переворачивая страницы, Мне бы так хотелось увидеть витражи в Шартре, но в начале войны их сняли и спрятали.

– Это правда, что он петеновец?

Помедлив, Мари пожала плечами, Ты же знаешь, как мы были близки. После разгрома он без предупреждения вычеркнул нас из своей жизни. Когда мы встречаем его, он отходит, когда звоним, он не перезванивает, короче, месье не общается ни с кем, кроме своей банды реакционеров.

В середине ноября, во вторник, ближе к полудню, завыла сирена, ученики и преподаватели спустились в убежище, обустроенное в подвале под школьной столовой, расселись по скамьям, кто-то достал книгу, кто-то тихо болтал с приятелями, время от времени прислушиваясь и пытаясь понять, не приближается ли опасность, – подозрительных шумов не было, но пока не отменят тревогу, нечего и думать отсюда вылезать. Время шло, и это тревожило – они впервые сидели здесь так долго, Похоже, бомбят вокзал в Шуази. Пришли ученики второй смены, все потеснились, освобождая место, многим пришлось стоять, как в метро в час пик, кто-то сел на пол. Вдруг раздались приглушенные звуки работы ПВО, мощный барабанный бой раскатился по зданию, все одновременно вскинули головы, Кажется, палят где-то близко. И снова тишина, сегодня лицей не взорвется. А жаль.

Арлена уткнулась в книгу, кто-то подошел и заслонил свет – перед ней стоял Даниэль, Жарко, правда? Что ты читаешь? Она показала обложку учебника по арифметике.

– Я слышал, ты первая по всем предметам, это хорошо, но не позволяй Тома списывать, хватит ему разыгрывать блаженного, пусть сам поработает.

– Если это ему поможет, ничего страшного, скоро он начнет делать сам.

– Ты оказываешь ему дурную услугу. Рано или поздно его отец все просечет, и тогда конец. Лично я отказался играть в эти детские игры.

Раздался звонок, означавший отмену тревоги, ученики потянулись из убежища, вышли во двор, воспитатели велели им разделиться: вечерняя смена идет в классы, а утренняя – домой, так и не пообедав. Арлена направилась к выходу, Даниэль ее догнал, Тут моя мать хотела выяснить, не нужна ли твоей матери работа, она могла бы вернуться к нам, как раньше.

– Она работает портнихой на студиях в Булони, там снимают без передышки, хотя постоянно включается тревога, потому что англичане бомбят заводы «Рено», но я у нее спрошу, она очень устала вставать ни свет ни заря, чтобы туда добраться, и возвращаться на последнем поезде метро. Я потом тебе скажу.

Арлена вышла из лицея с ранцем в руке и быстро зашагала; почувствовав, что за ней кто-то идет, обернулась и увидела Даниэля, Неохота сегодня заниматься.

– Ну и зря.

– Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе?

– Думай как знаешь.

Даниэль нерешительно постоял перед Арленой, опустив голову, и сделал глубокий вдох, Ты меня не так поняла, совсем не так… Если я тебе открою один секрет, ты поклянешься, что никому не расскажешь? Ни Тома, ни Мари?

– Смотри, девчонки не умеют держать язык за зубами.

Даниэль огляделся – последние лицеисты уже исчезли из окрестностей школы, Идем.

В этот час сквер аббатства был пуст, только молодая женщина успокаивала плачущего ребенка. Они уселись на скамейку. Арлена посмотрела на Даниэля, тот уставился в пустоту, Я должен тебе это сказать. Ты-то поймешь. Ведь мы одновременно потеряли отцов. Твой погиб под Стоном, мой – через несколько дней у Дюнкерка… Но он не утонул, как мы думали, и его не похоронили в братской могиле, как мы боялись, – он был тяжело ранен, его подобрали и эвакуировали в Англию, где он вылечился и присоединился к «Свободной Франции»[30]. Целый год мы жили в бесконечном трауре, но однажды днем мама читала в шезлонге свой гороскоп: «Ваша жизнь полностью переменится, и вы начнете ее заново…» – и тут услышала за спиной шум, из зарослей бирючины вылез призрак отца, и с мамой чуть не случился сердечный приступ. Вообще-то, ему нельзя было у нас появляться, он сильно рисковал, но решил, что можно и нарушить правила, чтобы утешить жену. Один раз. И был прав, потому что она очень страдала, впала в депрессию, и я не знал, как ей помочь, но когда она его увидела, к ней вернулась прежняя улыбка. Они долго спорили, сказать ли мне правду, и пришли к выводу, что я достаточно взрослый, чтобы не выдать отца. Ради нашей безопасности мы должны молчать. Я сам отца не видел. Время от времени он передает нам весточки. Кто-то опускает в ящик письмо с несколькими словами надежды: «Я думаю о вас и люблю. До скорой встречи». Прочитав, мы его сжигаем. Именно поэтому мы делаем вид, будто мы сторонники Петена. Чтобы отвести подозрения. Защищаемся, как можем. Могу представить, как тяжело тебе далась гибель отца, понимаю твои сомнения и неуверенность и поэтому знаю, что ты меня не предашь. Мне плевать, что думают другие, они не в счет, но ты – особенная.

* * *

Это были странные, причудливые дни – бурлящая смесь нескончаемой войны и призрачного мира, неподалеку рыщет смерть, готовая унести первого попавшегося, и жизнь, которая дерзко пробивается на поверхность, словно смеясь над ужасом. Накануне генерал де Голль прошел по Елисейским Полям среди ликующей толпы, в то время как фашисты-полицейские стреляли с крыш по народу. Ночью сто десять немецких бомбардировщиков, вылетевших из Бельгии и с аэродрома в Бурже, сбросили бомбы, в том числе фосфорные, на столицу и пригороды, разрушив тысячи домов и убив около двухсот человек, и много дней мрачная вереница из десятков поездов везла пленников из Парижа и окрестностей в лагеря.

Однако в это воскресенье, двадцать седьмого августа 1944 года, берега Марны наводнили рыбаки с удочками, счастливые семьи устроили пикники под сияющим солнцем, сотни купальщиков плескались в воде среди каноэ, водных велосипедов и весел. Четверка из Сен-Мора прогуливалась по набережным. Впервые они видели ресторанчики открытыми.

Ровно в два произошло долгожданное событие: распахнул свои двери «Конвер», закрытый четыре с лишним года, – после капитуляции балы были запрещены. Жо Прива[31] извлек на свет божий и надраил свой аккордеон, столы и стулья по-прежнему были сдвинуты в сторону и накрыты простынями, долгие годы оберегавшими их от пыли, зал казался еще просторнее со своими белыми стенами, мавританским декором и панорамными окнами с видом на земляной склон, спускающийся к Марне. Ни напитков, ни обслуживания, ни официантов – хозяин не предполагал, что откроется так скоро, но всем было все равно, люди не жалели, что пришли, и веселились, хотя всего в нескольких километрах шла битва и стрельба. Временами, когда грохот приближался, все настороженно замирали, пытаясь понять, это угроза или фоновый шум, но поскольку взрывы гремели вдалеке, с облегчением вздыхали – выжившие имеют право на жизнь и будут сейчас танцевать впервые за пять лет. Великий Жо поставил стул на столик с краю террасы – снаружи народу столько же, сколько внутри, пусть его слышат все, – осторожно сел, накинул ремни аккордеона на плечи, размял пальцы. Ему зааплодировала женщина, за ней другая, он не успел сыграть ни одной ноты, а толпа уже приветствует его, раздаются возгласы, Виват! Жо поклонился – он так давно этого ждал, – начал с вальса-мюзет «Эдельвейс», и сразу захотелось танцевать, затем «Лоретта», меланхолический вальс, и так три часа кряду. Все приглашают друг друга, вспоминают забытые движения, которые казались навсегда утерянными, и плевать на оттоптанные ноги, и бог с ними, с соседями по площадке. Жо завел «Яву в миноре», которую публика радостно встретила. Тома и Арлену толкали бедрами танцоры, их захватило всеобщее веселье, Хочешь потанцевать?

– Я не умею.

– Я тоже.

Они повернулись друг к другу, посмотрели, что делают соседи: она положила руки ему на плечи, он опустил свои ей на бедра, и они начали пританцовывать, как остальные.

Не так уж сложно.

Тома взглянул на Арлену, они остановились, и другим парам пришлось их огибать, Ну и как тебе этот тихоня Даниэль? Всех нас водил за нос. Как он мог хранить такой секрет четыре года и ни слова не сказать?.. Подумать только, его мать все это время была в глубоком трауре. Моя мать расстроилась, что Мадлен ей не доверилась, теперь она не хочет приглашать их летом в Динар… Похоже, дядя Янсен близко знаком с де Голлем и работает на Второе бюро[32], он выполнял много заданий во Франции. А Мадлен и Даниэль делали вид, что они за Петена, чтобы их не заподозрили. Все четыре года Даниэля оскорбляли и травили, даже преподы, а он и глазом не моргнул, и никто ни о чем не догадался.

– Да, обалдеть можно.

Вопрос с отдыхом в Динаре решился быстро. В этом году его не будет. Мориса Виреля арестовала ФТП[33] за коллаборационизм, и он провел два с половиной месяца в следственном изоляторе во Френе, ожидая суда. Адвокат утверждал, что его дело – «чистая пустышка», а Сопротивление обвиняло его в том, что он заключал выгодные сделки с немцами и поддерживал связь с режимом Виши. В ноябре дело закрыли, а самого Виреля освободили без предъявления обвинений. Как он объяснил прессе после выхода из тюрьмы, его экономическое сотрудничество с оккупантами было лишь прикрытием, позволяющим поддерживать де Голля, На самом деле я был в Сопротивлении с первых минут.

Несколько должностных лиц Центрального бюро разведки и действий, одним из которых был полковник Шарль Янсен, выступили моральными гарантами и подтвердили следственному судье истинность этой политической позиции – Морис Вирель действительно финансировал сеть Сопротивления, правда неизвестно, какую именно. Многие полагали, что он достаточно хитер, чтобы сидеть на двух стульях, и, как утверждали злые языки, Задавая вопрос, мы уже знаем ответ.

* * *

Тома не был создан для этого современного лицея с панорамными окнами – они, словно киноэкраны, неотступно притягивали взгляд. Старые демоны вернулись, он забыл свои благие намерения стать прилежным учеником и всю белиберду, которую годами вдалбливали ему в голову, он хотел быть там, наверху, в своем воображении он путешествовал на край света. Как не смотреть на эти облака, которые плывут прямо перед глазами? Лохматые, толстые, невесомые, готовые раствориться или слиться воедино, гигантские, безымянные, они звали его, посылая дружеские приветы. Подперев голову рукой, Тома витал вдали, пока Арлена не пихала его локтем, призывая очнуться, и он возвращался на землю, на лету поймав тему урока и стараясь вновь стать нормальным учеником.

До следующего облака.

В первый день учебного года произошел и первый инцидент, за ним последовали другие – их вполне можно было избежать, но казалось, что Тома специально лезет на рожон. Он никого не слушал, ни Даниэля, который советовал не нарываться, ни Арлену, которая тщетно просила быть осторожнее, – и только Мари ни в чем его не упрекала. Во дворе лицея небольшими группами собрались ученики, радуясь, что режим учебы в две смены отменен. Арлена, Даниэль и Тома выяснили, что попали в один класс с научным уклоном, и тут к ним подошел воспитатель, Месье Вирель, вы сегодня утром не успели завязать галстук? Завтра не забудьте.

– Я больше не ношу галстук.

– Это обязательно для старшеклассников.

– Простите, но внутренний устав требует только правильной одежды, а галстук – это аксессуар, указывающий на классовую принадлежность, и потом, это уродство, я не желаю носить петлю на шее.

Воспитатель попытался его вразумить, Все лицеисты носят галстук, это норма поведения. Но аргументы и советы не действовали, и Тома оказался в кабинете директора, которому были знакомы все эти заскоки, Без галстука не появляйтесь.

Среди множества неурядиц в жизни Тома самой неприятной, конечно же, был отец: Морису достаточно было приподнять бровь, чтобы сын стушевался, или отчитать его, зловеще чеканя каждый слог, или же молча посмотреть и вздохнуть, качая головой, словно поражаясь безмерной глупости своего отпрыска, и Тома готов был провалиться сквозь землю. В тот вечер Мари было тревожно, потому что Тома твердо настроился на противостояние – он больше не будет ходить в этот лицей, где только теряет время, он хочет лишь одного: писать стихи, и готов сбежать из дома, если придется. И когда за ужином Морис спросил, как начался учебный год, она испугалась, тем более что Тома замер и уставился в тарелку с супом, Хорошо, мы в одном классе с Даниэлем и Арленой.

– Что за прискорбная идея – позволить девочкам учиться вместе с мальчиками, они занимают чужое место и отвлекают от занятий. Тебе так не кажется?

– Арлена – единственная девочка в нашем классе.

– Ты уже решил, чем хочешь заниматься?

– …Да, я хотел бы писать стихи, – спокойно ответил Тома.

Морис застыл, не донеся до рта ложку с супом-пюре из белых грибов, и разразился хохотом, таким искренним, что засмеялись Жанна и Мари, а затем и сам Тома, Чувство юмора, сынок, это прекрасно, оно тебе пригодится.

Тома знал, что поэтов никто не понимает, такова их участь – быть отвергнутыми и безвестными, а то и презираемыми, но именно страдание и оплеухи, безразличие и враждебность куют их талант, они должны пройти неслыханные испытания, чтобы выжить и выразить себя, а потому назавтра закаленный невзгодами поэт при галстуке отправился в лицей.

Второй инцидент случился несколько недель спустя на уроке английского. Сидя рядом с Арленой, Тома делал вид, что прилежно записывает, а на самом деле левой рукой набрасывал стихи в черной тетради, закрывал глаза, опустошал ум, в голове неотвязно крутилось слово «арбуз», он не понимал почему, арбуза он не ел давным-давно, само название ассоциировалось с «вольнодумцем» и «вонючим» – начало хорошее, процесс идет мощно, шесть строк на одном дыхании, и каждая вибрирует. Тома обожал это ощущение: быть медиумом, который держит перо и улавливает внутренний голос, диктующий строфу. Он перечитал написанное, нашел, что в этом есть некое изящество, может, потому, что писал не он, а существо, спрятанное в его мозгу. Тома, что я сейчас сказал? Тома поднял голову, обнаружил перед собой преподавателя английского.

– Не знаю.

– Вас не интересует то, что я говорю?

– Ваши уроки – это кошмар, вы скучный, вы прививаете нам отвращение к поэзии, и мне у вас учиться нечему.

Тома снова оказался на ковре у директора, который пытался расшифровать записи в черной тетради, Это что за тарабарщина? «Вонючие арбузы»… Ладно, не будем ходить вокруг да около, выбирай себе наказание: или ты извиняешься за дерзость и остаешься на три часа после уроков, или не извиняешься и тебя исключают на три дня.

Тома скорее умрет, чем признает свою неправоту, но если его исключат, то вызовут отца, тот начнет кричать, изничтожит его своим презрением и сарказмом, а Тома пока не в силах ему сопротивляться, он должен закалиться, найти способ вырваться из отцовских рук и не позволять больше издеваться над собой. Нужно немного подождать, набраться смелости для бегства, стать мужчиной, Я извинюсь, но на его уроках можно сдохнуть от скуки.

Когда учитель литературы заболел, его заменил молодой преподаватель, который на первом же занятии попросил учеников рассказать о своих литературных пристрастиях и о том, кем они хотят стать. Последовало недоверчивое молчание, лицеисты переглядывались – они не привыкли к тому, что их просят высказаться, Ну же, смелее, это останется между нами, я только хочу лучше вас узнать, а если не хочется говорить – что ж, не говорите. Встал мальчик во втором ряду и представился, он собирается заняться мебельным бизнесом отца, хотя сам предпочел бы получить диплом бакалавра, но отец считает, что лучше учиться на практике. Снова повисла тишина. Следующим решился Даниэль, Даниэль Янсен, после диплома пойду в подготовительный класс, затем сдам вступительный экзамен в Сен-Сир, но, поскольку школу разбомбили, неизвестно, где будут проходить занятия. Больше никто не вызвался, и учитель обратился к Арлене, Мадемуазель, вы единственная девушка в классе, чем вы хотите заниматься? Арлена помедлила, откинула прядь волос со лба, Мне хотелось бы работать в промышленности, особенно в авиационной, но ни одна инженерная школа не принимает женщин, а информацию найти трудно.

После уроков Арлена подошла к Даниэлю, подождала, пока они останутся одни, Я не знала, что ты хочешь идти в армию.

– А ты не говорила, что мечтаешь стать инженером.

– Быть солдатом, постоянно рисковать собой – это не профессия, невозможно жить, когда над головой висит угроза смерти. И для близких это тяжело.

– Наоборот, это возможность жить ради великой цели и с честью служить своей стране.

– Я бы не могла быть с мужчиной, который предпочитает умереть за свою страну, чем жить ради своей семьи.

– Мы с тобой друг друга стоим: я вот считаю, что женщина-инженер – это оксюморон.

С Даниэлем было сложно – вид у него несерьезный, он вечно улыбается, его убеждения не кажутся искренними, его трудно раскусить. Арлена не понимала, то ли он такой ретроград, то ли провоцирует ее, то ли шутит, ей хотелось бы узнать, что он думает, но это невозможно – вот он уже отвернулся. Даниэля не слишком любили, сказывалась его поддержка Петена во время оккупации, многие скептически отнеслись к его объяснениям и не разговаривали с ним, тем более что он общался со стрижеными учениками, которые готовились поступать в Сен-Сир. Он участвовал в их ночных марш-бросках, спортивных тренировках, посиделках у костра, поднимал гантели, чтобы накачать мускулы, распевал с ними военные песни, продирался через леса Фонтенбло; это они защищали его от однокашников в темные годы, а когда Тома или Арлена упоминали этих фанатиков с их жесткими принципами, он возводил глаза к небу, пожимал плечами или просто уходил. Когда они спрашивали Даниэля о загадочной роли его отца во время войны и о том высоком положении, которое он наверняка займет сегодня, он корчил недоуменную физиономию, Нам-то ты можешь сказать, он правда работает на спецслужбы?

– Я его ни о чем не спрашиваю – когда он сам расскажет, я с вами поделюсь.

Тома считал, что Даниэль стремится походить на отца, быть таким же неуловимым и загадочным, намекать, будто знает нечто важное, но не может выдать тайну, Сами догадайтесь, думайте что хотите. А еще эта его новая манера незаметно передвигаться, замирать за спиной или в кресле, не дыша, наблюдая или подслушивая, сливаться с пространством, словно он хочет стать невидимым. Во дворе лицея он мог стоять один среди гуляющих учеников, опустив голову, ссутулив плечи, засунув руки в карманы, и его словно не замечали.

Можно подумать, он упражнялся в маскировке.

Арлена подхватила грипп и несколько дней просидела дома, пропустив неожиданную контрольную по математике, Три задания, у вас пятнадцать минут. Тома пришлось выпутываться в одиночку. Сидя над сложной задачей по тригонометрии, он успокаивал себя, Без паники, не так уж это сложно, и вообще, это просто кривые углы в дурацких треугольниках. Но синусы и косинусы оказывали пассивное сопротивление. Он поискал помощи у одноклассников, повернулся, вытянул шею, но соседи сзади загородили локтями свои листки; он попробовал решить задачу сам, выписал бессмысленные цифры, с отчаянной мольбой посмотрел на Даниэля, сидящего через проход, но тот пожал плечами и вернулся к своей работе. Когда преподаватель погрузился в чтение газеты, Тома привстал и ухитрился подглядеть ответ у товарища спереди, но решение восстановить не смог. Он нарисовал большой вопросительный знак на своем незапятнанном листке и начал собирать вещи. Внезапно Даниэль сложил вчетверо свой черновик и, поглядывая на учителя, передал Тома, чтобы тот списал.

Через неделю после начала занятий в частной школе Мари дождалась воскресного послеобеденного часа, когда отец раскурил сигару в зимнем саду, растянувшись на бело-зеленом плетеном шезлонге с газетой на коленях, и объявила, что не хочет терять время на уроках, и, не успел он спросить, чего же она тогда хочет, уточнила, Я хочу научиться витражному искусству, я нашла витражиста, мэтра Луи Варнье, который берет меня подмастерьем, ему нужна помощница. Если ты не возражаешь, я начну со следующей недели. Морис Вирель предположил, что это очередная причуда дочери после лоскутного шитья, переплетного дела или золочения дерева, и засомневался. Жанна, устроившаяся на соседнем шезлонге, ждала его решения. Я хочу этим заниматься, продолжила Мари, это невероятно интересно, и сейчас столько разрушенных церквей, а витражистов не хватает. А еще этот витражист работает только для католической церкви.

В этот теплый октябрьский день после вкусного обеда Морису не хотелось ни спорить, ни изображать жандарма, он решил, что даже если это прихоть, то пусть – рано или поздно Мари выйдет замуж, обзаведется детьми и домом, станет заниматься ими, вот что важно, Давай, дочка, если у тебя это серьезно.

Морис считал нынешнее поколение мягкотелым, в его время созревали намного раньше; возможно, война выбила молодежь из колеи, а политика лишила вкуса к жизни – дочь не имеет романтических наклонностей, думает только о своих кисточках, а у Тома нет подружки, он витает в облаках. Впрочем, мужчины последними узнают о сердечных перипетиях в доме, следует расспросить Жанну, женщины всегда в курсе. Мари должна сделать хорошую партию, уж хороших партий предостаточно, сын Янсена стал бы идеальным зятем. Что ты думаешь о Даниэле? – спросил Морис у дочери, рисовавшей на веранде. Он тебе нравится?

Мари покраснела, прикусила губу, ее глаза блеснули – это добрый знак. Морис повернул голову и увидел Даниэля, который читал книгу у него за спиной, Надо же, ты здесь, Даниэль, я тебя не заметил.

Вот так родились слухи, так эти разрозненные элементы оказались вместе. Мари и Даниэль. Главным героям и слова сказать не пришлось. Для всех это было ясно. Даниэль и Мари. Они созданы друг для друга, разве нет? Как Поль и Виржини, как Тристан и Изольда. Главные герои молчали, хотя могли бы возразить, Что еще за выдумки? Мы не согласны. Мы просто друзья детства. Но никто из них не возмутился. Мари была вне себя от счастья: отец исполнил ее заветное желание и разрешил работать в мастерской мэтра Варнье, хотя она думала, что он откажет, и потом, надо признать, Даниэль был единственным мальчиком, который тронул ее, единственным, на кого она смотрела, вздыхая.

Что думает Даниэль, никто не знал – он просто улыбался.

Очень скоро пришлось признать, что для Мари витраж не мимолетное увлечение, а страсть. Она встает ни свет ни заря, едет через весь Париж на метро, потом на автобусе, в восемь часов оказывается рядом с мэрией Сент-Уэна, где трудится до самого вечера в промерзлой мастерской с допотопной дровяной печкой, безропотно соглашаясь на самую неблагодарную работу – удалять из щелей штукатурку и аккуратно снимать мастику, очищать удушливым нашатырным спиртом места, пораженные плесенью или грибком, шпаклевать кистью или большим пальцем, патинировать свинцовые вкладки, прочищать скальпелем вынутые из оправы пластины и выполнять другую работу, столь же кропотливую, сколь и необходимую. Она справлялась со всем, не жалуясь и не жалея сил, и мэтр Варнье, строгий и придирчивый, попросил ее рассортировать стекло по оттенкам, поскольку заметил, что у нее острый глаз, – никто не разберется лучше в этом кавардаке и не составит визуальный каталог. Мари перебрала десятки коробок, содержащих не менее двух тысяч образцов стекла разных цветов и размеров, и обнаружила, что многие из них одного оттенка; ей пришлось разрезать их на одинаковые палочки, потому что цвет меняется в зависимости от площади и толщины стекла, часами сравнивать бесконечно малые различия в оттенках, раскладывать кусочки один за другим по цветовой гамме, и в конце концов она создала каталог из ста пятидесяти двух тонов, который отныне будет служить эталоном для мастерской.

Это увлечение стремительно изменило Мари: хрупкая девушка превратилась в деловую сотрудницу, которая, переступив порог мастерской, облачается в рабочий халат и защитный передник, она забыла про косметику, которой и раньше не злоупотребляла, и собирала волосы в обычный хвост. Когда Жанна заметила, что волосы дочери стали тусклыми и жесткими, и посоветовала добавлять в шампунь желток и ложку оливкового масла, та взглянула на мать с недоумением и постриглась под мальчика, что было куда практичней. Но главная перемена, даже революция, произошла в воскресенье, когда Мари появилась дома в черных брюках. Отец поправил очки и подошел к дочери, Ты что на себя напялила? Немедленно переоденься.

– Мне и так хорошо, в мастерской и дома я один и тот же человек, зачем мне переодеваться? Я хорошо себя чувствую и в платье, и в брюках, я остаюсь женщиной на работе и дома, мне удобно в брюках, и я не сниму их, пока не захочу надеть платье.

Жанна и Тома уставились на Мориса, ожидая взрыва, который неминуемо следует за лобовой атакой, но он молча скривился, разглядывая дочь, А ты, Даниэль, почему молчишь? Это и тебя касается. Что думаешь?

– Не знаю, посмотрим.

Даниэль не страдал из-за Мари, пусть режет свое стекло до мозолей, носит рабочий халат или курит махорку – это ее дело и только ее, и все считали, что ей повезло иметь такого покладистого суженого, а Даниэль обнаружил, что стал либералом. Страдал же он из-за Арлены, которая опережала его по всем статьям, отняла его первое место по самым важным предметам, поднимала руку, чтобы ответить на самые каверзные вопросы, вызывалась решить у доски любое заковыристое уравнение, получала поздравления от преподавателя, и тот приводил ее в пример. Даниэлю невыносимо было слышать, как Арлена называет все задачи парой пустяков и как все утверждают, что она далеко пойдет, он-то знал, что никуда она не пойдет, – научные исследования испокон веку были заповедным уделом мужчин, как охота или война, и нет причин, чтобы это переменилось, ведь такова исконная природа мужчины и женщины, а нарушение естественного порядка вещей и невозможно, и нежелательно. Будь она писательницей, их отношения могли бы принять иной оборот, но чего ждать от человека, который присвоил место, по всем законам принадлежащее тебе, Почему ты так стараешься, чтобы стать преподом по математике или физике?

– Я не хочу стать преподом, я хочу стать инженером.

– Женщин-инженеров не бывает, и знаешь почему? Потому что тебя никогда не будут слушаться рабочие на заводе или на стройке, они будут смеяться тебе в лицо, так что зря стараешься.

– Все меняется, это называется эволюцией, раньше первым был ты, теперь я. Ты второй, и знаешь почему? Потому что я лучше тебя.

Событие, произошедшее ровно в пятнадцать часов тридцать шесть минут на уроке французского, навсегда останется в памяти лицеистов, которым довелось его пережить, а те из них, кто обзаведется внуками, будут им с волнением его описывать. Учительница как раз говорила о крепких узах дружбы, связывавших Гюго и Флобера, о подписанной книге «Мадам Бовари» и о том, как Гюго восхищался в ссылке этим шедевром, когда зазвучала сирена. Сирена мэрии, предупреждающая о бомбардировке, не звучала уже почти год. Никто не понимал, что означает эта жуткая, зловещая тревога. Неужели смерть вернется за новым урожаем и будет косить неудачников? Кидаться ли в убежище? Ученики растерянно переглядывались, преподавательница осмотрела улицу из окна, отметила, что все спокойно, попросила старосту класса спуститься и выяснить все у сторожа, но тут дверь распахнулась, и в класс влетел главный инспектор, де Голль объявил по радио, что Германия капитулировала, война кончилась!

Его слова вызвали секундное оцепенение, своего рода неверие – это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – но инспектор чувством юмора не отличался. Один из учеников вскочил, вскинул кулаки вверх и заорал, Война кончилась! Кончилась! За ним повскакали остальные, ликуя от радости и облегчения – они праздновали собственную победу, прыгали козлятами и обнимались. Тома сжал Арлену в объятиях, все тискали друг друга, хлопали по плечам, только Даниэль сидел неподвижно, закрыв глаза. Затем он сделал глубокий вдох, встал и тихо запел, но в общей какофонии этого не заметили. Арлена и Тома отдышались и подхватили слова песни, за ними, один за другим, запели их товарищи. Шум стихал, и все громче звучала «Марсельеза». Все стоя пели государственный гимн, чуть медленнее обычного, будто слова, пропитавшиеся войной, были обращены к пропавшим без вести, к бесчисленному множеству тех, кто уже не вернется, и к тем, кого покалечила эта бессмысленная бойня; у многих выступили слезы на глазах, и они их не утирали.

Жизнь началась вновь. Почти как прежде. В июне стали обсуждать отдых в Динаре. Даниэль тянул с ответом, он не знал, когда будет свободен, его товарищи, которые готовились к вступительным экзаменам в Сен-Сир, разрешили ему отправиться с ними на двухнедельную тренировку в окрестностях Шамбери, а потом Пьер Делейн, друг, который поддерживал его в лицее во время войны, пригласил его в дом своего отца в Бургундии. Тома предложил Арлене поехать в Динар, Да, я с удовольствием, уже шесть лет прошло с тех пор, как мы там были все вместе.

Ирен не поддержала эту идею, она рассчитывала, что Арлена заработает денег на летних каникулах, потому что самой ей трудно сводить концы с концами. Феликс согласился взять Арлену на три месяца помощницей в ресторан, та не смогла отказаться. В итоге Тома предстояли одинокие каникулы в Динаре – у Мари была всего неделя отпуска около пятнадцатого августа, потому что мастерская завалена заказами, а она и думать не хотела оставить свой пост. Каждый проект – головная боль, приходится собирать тысячи стекол, выбитых взрывами, придумывать новые изображения символов веры и Страстей, потому что древние секреты красок утеряны и никто не готов посвятить жизнь созданию витражного панно. Ясно одно: работы тут на десятилетия.

* * *

Арлена невольно стала причиной радикального поворота в развитии современного искусства, который, разумеется, остался незамеченным специалистами по сюрреализму, но тем не менее представлял собой эволюционный прорыв, не в обиду брюзгливым умам, придирающимся ко всему. Из-за Арлены – или благодаря ей, как посмотреть, – Тома отказался от автоматического письма и вернулся к более классической форме, понятной всем. Он прекрасно чувствовал, что Арлена не стала поклонницей его творчества, на тот момент оскорбился, но, перечитав свои стихи месяц спустя, сам их не понял, испытав странное и тягостное ощущение, что эту тарабарщину написал кто-то другой. В Динаре у него было время расслабиться и заглянуть в себя, он часами сидел на террасе третьего этажа, глядя в небо, затянутое тучами, и однажды в четверг пасмурным днем он прищурил глаза, и на него снизошло откровение в духе Рембо[34], которое перевернуло всю его жизнь: облака – это не конденсация водяного пара, как утверждают ретрограды-ученые, нет, это божественные знаки, живые существа, несущие послания, воплощения медиумов, которые диктуют божественные тексты тем, кто умеет расшифровывать их причудливые формы. И Тома погрузился в новый стиль – сюжетную поэзию. Это оказалось несравнимо легче автоматического письма, и когда Тома перечитал написанное, то нашел, что стихи великолепны, проникнуты несравненной гармонией, двойными смыслами, скрытыми истолкованиями и ослепительными находками. Он долго не решался отправить творения своей музе, опасаясь ее реакции, но что такое стих, который не прочла вдохновительница автора? И вокруг никого, кому он хотел бы его показать. Поэтому он взял и послал страницу Арлене, Надеюсь, тебе понравится, эти строки написаны для тебя – левой рукой, рукой сердца.

Четыре дня спустя прибыл ответ, Стихи замечательные, намного понятнее прежних, я не специалист, но они мне очень понравились, их приятно читать, только вот что значит: «Мое алеющее тело, впитавшее краски перистых облаков, трепещет в твоем теле из облаков высококучевых»?

Так началась разнокалиберная переписка: с его стороны – лихорадочная, где смешались элементы земные и мечты между строк, обещания счастья и неясный намек, с ее стороны – приземленная, о толпе народа у Феликса, о бесконечных кружках пива с «Пиконом», о стареющем Сильвио, который играет те же мелодии, что и двадцать лет назад, и отказывается исполнить что-нибудь новенькое, о том, как болит спина под конец дня, и о скудных чаевых, А я, когда выдается спокойная минута, перечитываю «Теорию вероятностей» Пуанкаре и каждый день обнаруживаю детали, которые раньше недопоняла, этот человек – гений, провидец, ты должен достать эту книгу, она просто исключительная. Его закон распределения ошибок Гаусса безумно увлекателен, хотя я не совсем вникла во все аспекты примеров эллипса рассеивания.

Тома дорожил одиночеством, ему было хорошо на своей террасе, вдали от суетного мира, здесь он грезил и писал, все больше времени тратил на письма, отчаянно искал верные формулировки, отражающие суть его мысли, по десять раз начинал заново, ему не нравилась манера, он экспериментировал с эпистолярным искусством, впадал в бешенство из-за неспособности выражаться изящно, оскорблял и презирал себя, яростно рвал листки, а потом сжигал получившееся конфетти в пепельнице. Укрывшись в башне из слоновой кости, он отказывался ходить с родителями на регату, гольф или мессу, отклонял приглашения на ужин от их друзей или детей этих друзей. Единственное развлечение – плавать в семь утра на пустынном пляже Эклюз как минимум час, даже при сильном ветре, когда море неспокойно или идет проливной дождь и он один, не считая какого-то шотландца, осмеливается залезть в воду.

Правая рука – левая рука.

Раз в неделю Тома писал Даниэлю, письма оставались без ответа, но молчание его не смущало, он знал, что друг прочтет свою корреспонденцию, когда вернется из Бургундии, где пытается превратиться в воина. Он писал Мари, та отвечала на свой манер, потому что рано уходила и поздно возвращалась, – она посылала карандашные эскизы проекта, над которым работала для церкви под Руаном, где выбило витражи с изображением жизни святого Михаила. Были собраны сотни кусочков, из них предстояло составить головоломку, довольно печальную – половина деталей отсутствовала. А еще он писал Арлене, иногда она удостаивалась двух посланий, в первом из которых он описывал облака в Динаре или морось, застилающую округу, и свое житье-бытье, не такое уж банальное, потому что он все время думает о ней, и каждый день приближает его к той минуте, когда они снова встретятся, а если совсем уж падал духом, то неловкими словами описывал печаль из-за разлуки с любимыми; второе же письмо, послеполуденное, содержало стихи, иногда четыре строчки, иногда две страницы, а бывало, что он сжигал свое творение, едва написав, потому что такова участь посредственных стихов.

Однажды в субботу Жанна так упрашивала сына пойти с ними на семейную прогулку по Тропе таможенника, что тот в конце концов согласился. Впервые ему предстояло вернуться на мыс Ника, где он бросился в воду, надеясь исчезнуть. Прошло уже семь лет. Тома с опаской ждал столкновения с прошлым, но, увидев изрезанный берег и скалы, о которые разбился, сохранил ледяное спокойствие, словно в тот день решил утопиться кто-то чужой. Я вырос, подумал он, какими же глупыми мы бываем в детстве. Родители гуляли, болтая и восхищаясь необъятной далью, словно она им принадлежала. Они уже все забыли? Доставая платок из куртки, Тома, не заметив, выронил из кармана письмо, отец подобрал его, хотел вернуть, но, увидев на конверте имя адресата, убрал в бумажник.

Перед ужином Тома собрался выйти, но Морис Вирель, читавший газету в библиотеке, окликнул его, Иди-ка сюда, нам нужно поговорить.

– Потом, папа, я кое-что потерял на улице, скоро вернусь.

Морис помахал распечатанным конвертом. Тома сел в кресло напротив, вцепился в подлокотники и опустил глаза, отец пристально на него посмотрел, Ты меня знаешь, я не из тех, кто ходит вокруг да около, поэтому просто скажу: как поэт ты не блещешь, но мне это безразлично, поскольку никто не покупает поэзию, а вот тот факт, что ты посылаешь эти стихи Арлене, весьма огорчителен. По двум причинам: во-первых, тебе не на что надеяться с дочерью горничной.

– Ирен – портниха в кино.

– Брось! Когда-нибудь все это станет твоим, твоим и твоей сестры, тебя ждет гораздо лучшее будущее. Если у тебя нет ни на йоту амбиций, ты ничего не добьешься, рядом должна быть женщина, на которую ты можешь положиться, а эта девочка, хоть и умная, не поднимется выше секретарши. Вполне возможно и даже вероятно, она заинтересована больше, чем ты думаешь. Так что отныне с ней покончено, слышишь? Покончено! Отбиться от своего круга – одна из худших ошибок в жизни. Поверь, это всегда выходит боком. Вторая причина – в этом году экзамены на бакалавра, надо много заниматься, с твоими средними оценками мало шансов попасть в подготовительный по математике и еще меньше – поступить в серьезный институт, я уж не говорю о Политехническом или Центральной школе. Придется очень постараться, чтобы пробиться, так что давай думать вместе. Либо ты сейчас же даешь слово, что оставишь эту девочку, забудешь свои глупости и возьмешься за математику, станешь заниматься, как положено в твоем возрасте, например как Даниэль, поступишь в подготовительный, и тогда все хорошо. Или же я отсылаю тебя в пансион в Швейцарии, где тебя заставят взяться за ум. Тебе решать.

Тома разглядывал узоры на ковре – он никогда не обращал на этот ковер внимания и теперь был удивлен изяществом арабесок, узоров, тонкостью оттенков. Как можно по нему ходить, не замечая? Ведь этот ковер должен висеть на стене, словно это картина. Отец прав, он середнячок в математике, но у него на свой счет нет иллюзий, он не поступит в подготовительный и тем более не пройдет вступительные экзамены, ему хочется улететь с облаками, хочется быть с Арленой, слушать, как она говорит и смеется, читать ей свои стихи, потому что он уверен: рано или поздно его стихи получат признание. А еще Тома знал, что он лишь червяк, мокрица, неспособная противостоять отцу, возразить, послать куда подальше: стоит тому заговорить своим суровым тоном – и он тушуется, стоит чуть повысить голос – и он поджимает хвост, как в худшие дни детства. И тогда Тома решил выбрать окольный путь, он стал мастером обходных маневров, так ведь проще, главное – спастись, не пойти ко дну, выиграть время, время, чтобы окрепнуть и повзрослеть, чтобы дать отпор отцу и сказать все, что он о нем думает, не склоняя головы, Да, папа, ты прав, я сделаю, как ты говоришь.

* * *

Выпускной год промчался, как облака, учились все те же, Тома списывал у Арлены, она ему позволяла, заметив, что теперь он все время пишет левой рукой, Ну и что, тебе это мешает? Тома решил не выдавать себя, он выбрал свой лагерь – лагерь сомнамбулических стрекоз, существ бесполезных, тех, кто видит по-другому, он проводил бесконечные ночи в трущобах Сен-Жермен-де-Пре, а утром, бледный, в растрепанных чувствах, вваливался в лицей, чтобы отдохнуть, больше не носил галстук, курил «Боярд» в маисовой бумаге, якшался с прихлебателями, пропойцами, поэтами, чьих имен еще никто не знал, и воровал их сборники, он вернулся к сюрреализму после того, как встретил нескольких последних живых реликтов журнала «Большая игра»[35], он написал уйму стихов, которые читал Арлене, и той, по ее словам, они очень нравились, или же вкладывал свои творения в ее тетради и учебники, чтобы она нашла их вечером, когда сядет заниматься.

Так она будет думать о нем.

Однажды в воскресенье он поцеловал ее в губы, положил руку ей на грудь, но она смотрела на него с таким ошеломленным видом, что он никогда больше так не делал. Он был счастлив, потому что видел ее каждый день, сидел рядом с ней в лицее, она лидировала в гонке, заставляла его собраться и открыть учебники, устраивала головомойку, чтобы он начал зубрить, Не будь дураком, Тома, займись делом, хотя бы ради того, чтобы отец оставил тебя в покое. Сегодня у всех поэтов есть диплом бакалавра.

Но Тома не слушал – он достиг важной вехи, у него созрел безумный замысел, поначалу он не понимал, грезит он или, наоборот, в кои-то веки нащупал реальность, потом осознал, что это и есть выход, его будущее, и с тех пор двигался в этом направлении. Он расспросил мать о своих имущественных правах сейчас и потом, когда станет совершеннолетним, ему трудно было ориентироваться в запутанной семейной ситуации – где капитал отца, а где матери. Жанну эти детали не интересовали, она предпочитала, чтобы всем занимался Морис, тот прекрасно умел приумножать семейные деньги, а женщины не разбираются в финансовых схемах и налоговых тонкостях, но она не хотела, чтобы сын беспокоился, деньги у него будут. И тогда Тома приступил к тщательной разработке своего плана.

* * *

Арлена не заметила, что Даниэль переменился, и такой крутой поворот было трудно себе представить – откровение снизошло на него во втором триместре на сочинении по литературе.

Это и было самым странным.

Обычно этот несерьезный предмет вызывал у него легкое презрение, он считал литературу не более чем дамским развлечением для кафе. Главное – писать без ошибок, чего он давно добился, а остальное лишь болтовня и потеря времени, которое лучше потратить на математику и физику. Он недоверчиво и с незнакомым волнением прочитал тему, которую преподаватель вывел на доске: «Наши настоящие враги – это мы сами. Боссюэ», У вас два часа. Даниэль взглянул на Арлену и Тома, которые сидели в соседнем ряду слева. Арлена не отрывала глаз от темы, затем повернулась и посмотрела на него долгим взглядом. И тут Даниэль подумал, А вдруг это правда?

Как сблизиться, если нет ни единого мостика, если мы только смотрим друг другу в глаза и глупо улыбаемся, если не создаем более глубокие связи? Даниэль хотел доказать Арлене, что у них гораздо больше общего, чем она думает, а различия, пусть и очевидные, второстепенны. Отныне на каждой перемене он пускался в рассуждения, спрашивая мнения Арлены, реже – Тома. После уроков он приглашал их в соседнее бистро, чтобы поговорить, Ведь если не разговаривать, то как узнать друг друга по-настоящему?

В середине апреля за чашечкой дымящегося кофе с молоком Тома сказал Арлене, Ты видела? Рада, наверное, ведь вчера женщинам разрешили становиться судьями.

– К счастью, да, но еще столько неравенства, что руки опускаются.

– Не преувеличивай, – заметил Даниэль, – положение дел улучшается, но постепенно, нельзя же исправить все ошибки мира по щелчку, они – неотъемлемая часть жизни.

– Тем более нужно стараться улучшить нашу участь на этой земле, – ответила Арлена. – Принимать ошибки как неизбежность – значит быть на стороне правых, а бороться против несправедливости – на стороне левых.

– Эй, я никогда не говорил, что против перемен, наоборот, я всегда за эволюцию, но в разумных пределах.

Эта дискуссия, как многие предыдущие и последующие, мало что изменила, но лишний раз показала, какая пропасть разделяет их представления о мире. Воцарилось тягостное молчание, Даниэль заказал еще три кофе с молоком.

– Вот я, например, – сказал Тома. – Я бездарь в математике, и, вообще-то, это несправедливо, ведь моей вины тут нет. Правда, я мало занимаюсь, но даже когда старался, оценки лучше не становились… Кстати, я сейчас читаю одну книгу, она вышла пару лет назад, это история маленького принца, который высадился на незнакомой планете, просто потрясающе.

Да, перемены случились, и небывалые: еще вчера они казались невозможными для этих двух упрямых птенцов – внутренние метаморфозы у одного, внешние у другой. Арлена впервые в жизни внимательно посмотрела на себя в зеркало умывальни и призадумалась. Сняла резинку с короткой косички, открыла лоб, распустила волосы по плечам, долго их расчесывала, откидывала направо, потом налево, нет, лучше снова направо, но все равно что-то не то, Надо сходить в парикмахерскую, решила она. Как заведено, по воскресеньям Ирен превращалась в цирюльника, раз в месяц она стригла дочерей портновскими ножницами, всех четырех, став специалистом по стрижке «каре», – десять минут на каждую, к тому же бесплатно. Пока Арлена не заявила, Я хочу отрастить волосы.

Арлена порылась в ящике шкафа, рассматривая скудный набор косметики, которую Ирен использовала по торжественным случаям, нанесла немного тонального крема на щеки, чуть-чуть помады на губы – результат не очень, и она задалась вопросом, как же стать женственнее.

Вечером за ужином Одетта не удержалась, Мам, ты видела? Арлена подкрасилась. Ирен посмотрела на дочь, Ой, а я и не заметила, я тебя научу.

– Можно взять твой берет?

Арлена нашла свой стиль именно потому, что не умела делать прическу, – черный фетровый берет Ирен заломлен вправо и скрывает половину лба, такого больше никто в лицее не носит. Она хотела взять у матери взаймы черный непромокаемый плащ, но та скривилась, Нет, только не плащ, так не делается. Ученики провожали ее взглядами, когда она шла через двор, не обращая ни на кого внимания. Через несколько дней в этом самом школьном дворе Даниэль объявил Тома и Арлене, что не станет поступать в Сен-Сир после бакалавра, а будет готовиться к экзаменам в инженерную школу, Которую? Еще не знаю. Война закончилась, нужно по-другому строить будущее.

– Поверить не могу! – сказал Тома. – Ты же об этом с детства мечтал. С чего ты вдруг передумал?

– Я думал над тем, что мы пережили, и с помощью курса философии сделал выводы насчет совести и моральной ответственности. Главное – быть счастливым и радоваться жизни.

– Ты прав, – согласился Тома. – Видел, какая Арлена стала красивая, когда подкрасилась?

– Да, видел.

* * *

В середине мая произошло невероятное событие, которое мало кто заметил. Вернее, три события. По результатам контрольной по математике Арлена стала первой с девятнадцатью баллами, а Даниэль получил шестнадцать, поделив второе место с одноклассником, что само по себе удивления не вызывало. Раньше Даниэлю очень не нравилось, когда его обгоняли. В конце ноября он утверждал, что ему просто не хватило времени, всего пяти минут, чтобы переписать все с черновика, иначе оценка была бы выше, чем у нее. Без сомнения. В марте он получил всего пятнадцать – опять проклятущее второе место – и сетовал в разговоре с Тома, Интересно, она-то что собирается делать со своими хорошими оценками, а? В лучшем случае станет училкой по математике в шестом классе. Но в этом последнем триместре Даниэль довольно улыбнулся, будто сам стал первым, и подошел к Арлене после уроков, Поздравляю, рад за тебя.

– У тебя тоже отличный результат.

Тома же получил несчастные шесть из двадцати, Не знаю, как я буду на экзамене. И ушел, весь мрачный.

Короче, Даниэль переменился. Произошло ли это само собой или он приложил усилия? Об этом знал только он сам. Пользуясь отсутствием Тома, он предложил Арлене проводить ее, они прогулялись вдоль берега Марны и присели на скамейку, Тебе и правда идет этот берет. Ты уже знаешь, что будешь делать после диплома?

– Мне нужно разузнать, какое образование доступно для девочек.

– Я имел в виду каникулы, Мари зовет в Динар, но мне не хочется, между нами кое-что было в том году, но теперь с этим покончено, я ее очень люблю, но скорее как сестру. Вот думаю, не поехать ли нам туда вместе.

– У меня каникулы будут только по воскресеньям, надо зарабатывать деньги, мать нашла мне на лето место в столовой булонских студий.

– Ладно, я останусь в Париже, буду забирать тебя с работы, погуляем, посмотрим Париж как туристы, я никогда не был ни на Эйфелевой башне, ни на Монмартре.

– Я тоже.

– У меня для тебя подарок. – Даниэль достал из ранца сверток из бежевой бумаги, обвязанный голубой тесемкой. – Я увидел это в витрине и кое-что вспомнил.

Арлена потянула за тесемку, развернула и обнаружила палисандровые китайские счеты с тринадцатью рядами, Ой, какие замечательные.

– Когда будешь ими пользоваться, думай обо мне.

* * *

В воскресенье на Троицын день лето немного поторопилось с приходом, судя по толпе, которая устремилась на Марну. Война стала далеким воспоминанием, ресторанчики были набиты битком, отовсюду доносились отголоски аккордеонов, на обоих берегах некуда было ступить: семьи устроили пикники на белых скатертях, водные велосипеды прокладывали путь между шлюпками. Словно каникулы наступили до срока. Мари и Арлена медленно гребли на арендованной лодке. Сидящий на носу Даниэль опустил руку в воду, на корме Тома подбадривал девочек, следя за движением на реке. Мари прикурила сигарету, бросив весло, лодку начало разворачивать, Осторожней! – крикнул Тома. Вставай! Давай, Даниэль, сядем на весла, пусть девочки отдохнут. Все поднялись, расставив руки, словно эквилибристы, и осторожно поменялись местами на узком суденышке, которое начало раскачиваться. Мари держалась за Тома, Арлена – за Даниэля, качка усилилась, лодка дернулась, едва не перевернувшись, они закричали, Мари схватилась за Даниэля, тот потерял равновесие, взмахнул руками в пустоте, упал навзничь в реку, взметнув гигантский фонтан, всплыл, отчаянно забил ладонями по воде и ушел в глубину. Даниэль! Даниэль! – крикнула Арлена, Мари рухнула на колени, пытаясь разглядеть его в мутной взвеси, Тома нырнул, на мгновение исчез, появился вновь, Ничего не вижу! Снова нырнул. Мари и Арлена лихорадочно осматривали поверхность воды, тянулись секунды, смертельные, бесконечные. Через полминуты Тома вынырнул, «Я его не вижу!», набрал воздуха и снова погрузился в реку. Подплыли другие лодки, люди позвали подмогу с берега. Мари и Арлена, закусив губы, схватились за руки. Сколько он продержится? Две минуты, три? Невозможно оставаться под водой так долго. Внезапно всплыл Тома, держа за шею Даниэля без сознания, медленно отбуксировал его к берегу, люди зашли в реку выше колена и потащили Даниэля вверх по откосу, какая-то женщина раздвинула толпу, наклонилась над утопленником и начала массаж сердца, обессиленный Тома упал на колени, Арлена подвела лодку к берегу, прыгнула в воду, Мари за ней. Они добрались до вершины откоса, когда Даниэль начал корчиться в судорогах и изрыгать воду.

На следующий день Арлена отправилась в Сен-Мор к Даниэлю – шесть лет она не была в этом огромном доме, скрытом за стеной, сверху вниз на нее смотрели те же высокие пышные деревья, а она осталась такой же маленькой. Ей открыла служанка в белом переднике, оставила ждать у двери, появилась Мадлен, Как же ты выросла! Совсем взрослая девушка. Она обняла и поцеловала Арлену, До чего же я рада тебя видеть! Утром я нашла незаконченное черное платье, которое шила твоя мать, я так жалела об ее уходе, как она?

– Более-менее, работает портнихой на студиях в Булони. Я пришла узнать, как Даниэль.

– Утром заходил доктор.

– И что сказал?

– Что ему пора научиться плавать.

Дом Янсенов показался Арлене еще внушительнее, чем она помнила, парк – величественнее, а внутри обстановка словно засияла, Мы только что покрасили стены, стало лучше, верно? Мадлен подошла к лестнице, положила руку на перила, подняла голову и крикнула, Даниэль, иди сюда, Арлена пришла.

На третьем этаже появился Даниэль, сбежал вниз и оказался перед Арленой, Я хотела узнать, как ты.

– Сама видишь, как будто ничего и не было.

Мадлен ушла в гостиную, закрыла дверь. Даниэль и Арлена стояли лицом к лицу, Я сижу над тригонометрией, через три недели экзамен на бакалавра, нужна хорошая оценка, чтобы поступить на подготовительный, а это не так-то просто. Постараюсь попасть в спецкласс, если получится, и подготовиться к вступительным. А ты что собираешься делать?

– У девочек нет особого выбора. Ладно, не буду мешать тебе заниматься.

Они молча пошли рядом, он украдкой на нее поглядывал, У меня к тебе есть разговор. Ты веришь в сверхъестественное? В оккультизм?

– Не верю. Все можно объяснить, даже если мы пока не знаем как.

– Согласен… Ты знаешь мадам Надию?

– Ясновидящую моей матери?

– Моя тоже к ней ходит… Так вот, с помощью магического шара и своих заумных идей она довольно четко все предсказала. В начале войны, когда отец исчез, она вопреки всякой логике убеждала маму не терять надежды: «Не надевайте траур, он вернется». Ей привиделся офицер в форме, хотя он держался в тени – мы еще не знали, что отец укрылся в Лондоне и поступил на службу в разведку. Три месяца назад она долго думала над предсказанием насчет меня, в ее видениях был тонущий корабль или грузовое судно, смертоносные волны, утопленник, и она сказала: «Его спасут, сердце остановится, но забьется снова, все закончится хорошо». Мать пожала плечами – я учился в лицее и не собирался плавать на кораблях, вот она меня и не предупредила.

– Просто невероятно.

– Это еще не все. В следующий раз ей привиделась церковь и новобрачные, которые идут под скрещенными шпагами и дождем из лепестков, она описала мою свадьбу, мол, будущую жену я знаю давным-давно и женюсь совсем скоро, а невеста – красавица в чудесном белом платье и фате. Мы жили в большом доме у моря, похожем на дом Вирелей в Динаре, вместе с детьми. Два мальчика, которые играют друг с другом. Родители убеждены, что я женюсь на Мари, и они в восторге, но я-то думаю не о Мари.

– Ты же не веришь в эту чушь. Абсурд какой-то… Знаешь что, Даниэль, мы не поженимся и не заведем детей. Я никогда не выйду за тебя.

– Почему? Я тебе не нравлюсь?

– Сам знаешь, что не в этом дело, просто сейчас нелепо строить планы. Мы на все смотрим по-разному, мы из разных слоев общества, мы не уживемся, ты консерватор, я – нет, ты мечтаешь о женушке у очага, а у меня нет призвания быть домохозяйкой, и я пока не собираюсь ни выходить замуж, ни рожать детей, для меня главное – настоящая профессия и независимость.

Даниэль подошел к Арлене, положил ей руки на бедра, их лица были всего в трех сантиметрах друг от друга. Обоим было непросто, она ни разу не целовалась с мальчиком, да и он, если не считать беглых поцелуев с Мари, был неопытен. Он привлек ее к себе, крепко прижал губы к ее рту, а затем улыбнулся ей.

* * *

Обратный отсчет пошел за неделю до экзамена на бакалавра, когда учеников отпустили повторять пройденное. Чтобы укрыться от буйных сестер, Арлена пряталась на кухне, подперев дверь стулом, перечитывала записи, вспоминала каждый урок, словно он был вчера, повторяла упражнения за год, которые учитель раздавал им вместе с исправлениями, но они ей казались слишком легкими. Не скрывается ли за этим неприятный сюрприз? В последний день занятий пришел директор, чтобы подбодрить класс: обычно экзамен сдают меньше пяти процентов учеников, но им не о чем волноваться, потому что их хорошо подготовили.

В субботу осталось двое суток до судного дня. Арлена боялась только философии, она не очень понимала все эти многословные рассуждения, не видела смысла в бесконечных спорах, эти интеллектуальные выверты были слишком абстрактны и оторваны от реальности, принцип рассуждения «тезис – антитезис – синтез» ее раздражал, потому что умозаключение должно быть окончательным – ты либо прав, либо нет, поэтому она учила конспекты наизусть, чтобы получить хотя бы минимальный балл, и сейчас в третий раз повторяла, Кант стремится отвратить человека от его природы, облагородить человеческий разум, избавить человека от присущего ему эгоизма и личных интересов, чтобы он получил способность мыслить непредвзято… – когда в дверь кухни забарабанили, Оставь меня в покое, я работаю!

– Тут на лестнице молодой человек, он хочет тебя видеть, – сказала Одетта через дверь.

– Иду, – крикнула Арлена. – Скажи, пусть подождет секунду.

Она встала, слегка волнуясь, собралась было отодвинуть стул, подпирающий дверь, но передумала, посмотрела в маленькое кухонное зеркало, распустила косу, пальцами расчесала волосы, пощипала себя за щеки, выскочила в коридор, оттолкнув сестру, и та пошла за ней в спальню, где Арлена торопливо стянула свитер и надела белую блузку, Сиди здесь, Одетта, и только попробуй сунуть нос. Затем кинулась к входной двери, сделала глубокий вдох, распахнула ее с широкой улыбкой и увидела Тома, А, это ты!

Несколько секунд они стояли лицом к лицу, Мне нужно было тебя увидеть, это важно.

– Ну, заходи.

– Нет, давай лучше пройдемся, мне хочется подышать воздухом.

Они спустились по улице Аристида Бриана до Марны и зашагали вдоль берега, мимо пожилого рыбака, уставившегося на неподвижный поплавок. Арлена бросила взгляд на Тома, Как у тебя дела с повторением пройденного?

Тома достал пачку «Житан» из кармана куртки, предложил Арлене – та отказалась, покачав головой, – прикурил, держа сигарету левой рукой с пятнами чернил, Обойдутся без меня. Я не пойду на экзамен, иначе меня там раскатают в пух и прах, и это будет катастрофа, ты же знаешь моего отца.

– Не дури, нельзя отступать, у тебя есть все шансы.

– Я в научном классе и полный бездарь в математике. Наверняка провалюсь.

– Тебе может попасться билет, который ты знаешь, ну или наверстаешь баллы на других предметах – ты же так старался, нельзя сдаваться, не попробовав. И потом, в этом году реформа бакалавриата, придираться не будут, ты же слышал, что сказал директор: «Стране нужны бакалавры, которые будут ее восстанавливать». Даже если ты провалишься, это не страшно, такое бывает, пойдешь на второй год, твой отец смирится. Я вот уверена, что ты можешь сдать экзамены. Ну пожалуйста, ради меня.

Тома подошел к Арлене, посмотрел ей в глаза, Давай уедем прямо сейчас, все равно куда, на Юг, на край света, куда захочешь, я все выяснил, у меня есть деньги, мы будем счастливы. Можем пожениться, если хочешь. Я очень давно об этом думаю и все подготовил, а потом понял: сейчас или никогда, мы убежим от этих ограничений, задышим полной грудью, станем свободными.

– Сейчас не время, я-то хочу сдать на бакалавра, учиться дальше, получить профессию.

– Умоляю, уедем вместе, нас ждет прекрасная жизнь, ты даже не представляешь.

– Я не хочу уезжать, Тома.

– Значит, не хочешь ехать со мной.

– Ни с тобой, ни с кем-либо еще, я хочу изменить свою жизнь, получить интересную профессию, стать независимой, понимаешь? Бегство не решит твоих проблем. Тебе придется противостоять отцу, сказать ему, кто ты есть и чего на самом деле хочешь.

Тома резко отвернулся, Арлена удержала его, глаза у него покраснели, она обняла его, крепко прижала к себе, он ее оттолкнул, Ты меня не любишь.

– Ты мой лучший друг.

– Я не хочу быть твоим другом.

– Тома, экзамен через два дня, не делай глупостей, обещай, что придешь и постараешься сдать. Поговорим потом, на свежую голову.

– …Я все знаю.

– Что ты знаешь?

– …Ты такая же, как все!

Он дернул плечами, отступил на несколько шагов, выхватил из внутреннего кармана куртки пять листков, скомкал их, бросил на землю и быстро ушел. Арлена подобрала разбросанные ветром бумаги – почерк нечеткий, она с трудом разобрала несколько строк, а когда подняла голову, Тома уже не было.

Арлена позвонила со стойки оживленного бистро, повесила трубку, устроилась за круглым столиком, на котором дымилась чашка кофе с молоком, разгладила ладонью смятые листки и попыталась разобрать стихи Тома. С начала года он затеял игру: давал ей свои творения, но не в руки, а исхитрялся незаметно подсунуть в карман, или в учебник, или в ранец, или в шерстяную шапочку, и в самый неожиданный момент из тетради появлялось неразборчивое четверостишие, иногда два; однажды она обнаружила бумажный ком в пенале и не могла понять, как он умудрился его туда запихнуть. А игра заключалась в том, что стихи не обсуждались, словно отпала нужда говорить «мне понравилось» или «так себе», поэтому Арлена не упоминала эти строки из ниоткуда. Зачем обсуждать поэзию? Это была их тайна, она хранила все листки в картонной папке, полагая, что однажды Тома сам о них заговорит или попросит вернуть. Несколько недель назад источник иссяк, – может, она что-то не так сказала? Арлена с удивлением осознала, что листает учебники и тетради, роется в карманах в поисках стихов, она не понимала, почему перестала их получать.

Даниэль зашел в кафе и подсел к Арлене. Та пересказала разговор с растерянным и отчаявшимся Тома. Даниэль задумчиво произнес, Тома давно махнул на все рукой. Две недели назад я заметил, что он не занимается, предложил помочь с математикой, тогда он заявил, что не идет на экзамен, он боится отца, паникует при одной мысли о том, что будет, когда он провалится, он хотел спрятаться у тети в Бельгии, но та не согласилась, нужно разрешение родителей. А сегодня он предложил тебе уехать. Он бежит от реальности, играет в непонятых про́клятых поэтов[36], хочет, чтобы его жалели и твердили, какой он гениальный, хотя его стихи – ерунда.

– Не ерунда, это сначала было что-то невнятное, а сейчас он стал писать лучше. Одно стихотворение вообще замечательное. Но странно, что Тома не смывает с рук чернила.

– Да, я тоже заметил. Экзамен послезавтра, идти или нет – решать ему, но он убежден, что провалится, что пора выступить против отца и освободиться. Что может сделать Морис Вирель, кроме как обругать его? Ничего. Тома должен был привыкнуть, но перед отцом он чувствует себя ребенком. Я позвоню ему, чтобы поддержать. А ты действительно считаешь, что его стихи хороши?

Арлена нерешительно прикоснулась к мятым листкам, но передумала, аккуратно сложила их и убрала в карман: стихи принадлежат ей, и Тома бы не понравилось, если бы она их показала. Даниэль сел к Арлен на скамейку, поцеловал в губы, допил ее кофе и закурил сигарету, Предупреждаю, я много занимался, и мои оценки на бакалавра будут лучше твоих.

Разве что по физкультуре, улыбнулась она.

* * *

Ученики заходят в класс, занимают места за столами, расставленными подальше друг от друга. Взять с собой можно только пенал. Надзиратель ходит между рядами, раздает билеты, Если вам нужна бумага для черновиков, поднимите руку. У вас два часа. Выходить запрещено, обратно вас не пустят. Тома не знает никого из этого лицея в Венсене, он читает правила экзамена: в первом вопросе нужно выбрать одну из трех задач – третья, уравнение эллипса с осями симметрии, вроде несложная, а вот во втором задании – пять вопросов по тригонометрии, они обязательные и куда сложнее, чем кажутся. Тома смотрит на экзаменационный билет, словно тот собирается выдать все секреты, а его товарищи принимаются за дело. Надзиратель садится за стол на подиуме, достает из сумки книгу, начинает читать, время от времени оглядывая аудиторию. Тома хочется встать и сдать чистый лист, это было бы круто. Он ведь твердо решил не приходить, убежденный, что провалится, но накануне позвонил Даниэль, они проговорили целый час, Тома сопротивлялся как мог, но друг сумел найти слова, чтобы убедить его попытать счастья. Или он сам передумал. Выше голову! Мы сражаемся против коварного врага, превосходящего по численности, но храбрость принесет нам победу. Тома записывает первый пример на черновике, пытается вспомнить, как решал такую же задачу несколько месяцев назад. Вроде получается. Он выстраивает убедительное доказательство, достойное пера серьезного бакалавра. Остается полтора часа на основное задание. Он ныряет в лабиринт. За каждым поворотом – враг. Тома терпеть не может тригонометрию, тангенсы, синусы и косинусы. Давно выношенная ненависть. Геометрическое место точек N и P тормозит все дело. Придется рискнуть, надзиратель спокойно читает, товарищи корпят, не поднимая носа. Будь что будет. Тома открывает пенал, достает одну из двух шпаргалок, сложенных в гармошку из шестнадцати квадратиков – с обеих сторон они исписаны всеми мыслимыми уравнениями, тригонометрическими формулами, смежными углами и неравенствами. Находит ответ, который поможет преодолеть препятствие, выдыхает. Олимпийское спокойствие и облегчение. Шпаргалку он читает с трудом, слишком мелко написано. Благодаря этой чудесной помощи он разделывается с первой задачей, вторая потруднее, он переворачивает благословенный листок, ищет спасительное решение и вдруг слышит, Вам помочь? Тома поднимает голову – рядом стоит надзиратель, он и не слышал, как тот подошел. Этот гестаповец берет шпаргалку, с видом знатока внимательно ее разглядывает, Для вас экзамен окончен. Я позвоню директору!

Тома шел по незнакомому кварталу. Он знал, что́ его ждет, отец выпустит ему кишки и вырвет глаза за то, что он опозорил семью, и на этот раз мать ничем не поможет. Как ни странно, он не волновался и не боялся, словно не его уличили в жульничестве. Он чувствовал себя изможденным и уставшим. Хотелось преклонить колени, помолиться, лечь на тротуар, закрыть глаза и проспать много лет, не думая ни о чем, главное – чтобы без снов, наши грезы – наш приговор. Спектакль окончен. Он сел на скамейку, левой рукой достал сигарету, сунул в рот и забыл про нее – так и сидел с коробком спичек, не прикурив, и твердил себе, что должен ясно мыслить, сделать выводы из неудач, понять, почему никто не принимает его всерьез, почему он не может выбраться из ямы, но даже эта задача казалась непосильной. Все равно ничего не получится. Единственное, о чем он думал, – это о море, хотелось заплыть подальше, так далеко, как не заплывал ни один человек. Правая рука – левая рука. Сколько раз ему повторяли, что он должен быть реалистом? Он вернется на оставленный путь. Перейдет по ту сторону границы. Где будет спокойно. Где никто не станет учить его, кем он должен быть. И где он, возможно, узнает, кто же он на самом деле.

Правая – левая.

Тома писал за столом в своей комнате, пальцы в чернилах. Перечитывал, комкал страницу и бросал в мусорную корзину к десятку других черновиков, начинал новое письмо, вымарывал, зачеркивал, рвал на мелкие кусочки. Вытряхнул два ящика секретера, запихнул в холщовую сумку эти жалкие бумажки вместе с содержимым мусорной корзины, пролистал свой дневник, схватил ножницы и методично вырезал страницы, пока не осталось ничего, что можно прочесть. Он столкнулся с горничной, которая протирала перила белой тряпкой, Я пойду гулять, Мишель, к ужину не вернусь. Закрыл за собой парадную дверь, спустился по ступенькам, но вместо того, чтобы выйти на улицу, направился в глубь сада за лавровую изгородь. Исчез в сторожке садовника, появился оттуда с веревкой, обмотанной вокруг плеча, и лестницей. Приставил ее к каштану, бросил на землю бумаги из сумки, методично поджег их спичкой. Вскоре пламя пожрало все листки. Он забрался на лестницу, надежно привязал веревку к ветке, накинул на шею петлю, затянул потуже, посмотрел на свое прошлое, сгорающее у ног, и бросился в пустоту. Лестница упала, он подергался секунд десять и застыл, свесив руки вдоль тела.

Труп Тома обнаружил в конце дня садовник, удивленный, что украли лестницу. Что, кроме банальностей, можно сказать о Жанне и Мари, когда он в панике побежал за ними? Мать страшно закричала, кинулась поднимать сына, садовник с женой пытались образумить ее, сказать, что уже бесполезно, но она с такой яростью приказала ей помочь, что они безропотно повиновались; втроем они приподняли мертвый груз и ослабили веревку, потом, выбившись из сил, отпустили Тома, и тот начал вращаться вокруг своей оси, словно в нем еще сохранялась искра жизни. Отвяжите моего сына, велела Жанна.

– Но, мадам, нужно подождать полицию, мы не можем…

Жанна не дала ему договорить и зарычала, Отвяжите его! Садовник прислонил лестницу к дереву, но не сумел развязать узел и высвободить Тома, и хозяйка спокойным голосом распорядилась, Нужно отпилить ветку. Он принес пилу из сторожки и с величайшим трудом выполнил задачу. Жанна приняла сына, уложила на землю, сняла с шеи веревку. Казалось, что Тома спит, лицо было расслаблено. Жанна легла на него и заплакала. Мари все это время стояла в стороне, словно действия матери ее не касались. Она заметила обуглившиеся остатки у подножия дерева, порылась в обгорелых листках – ничего нельзя было спасти, удалось извлечь лишь пожелтевший клочок бумаги, на котором она разобрала наклонный почерк брата: «Я завещаю тебе свою ненависть».

Так и не удалось определить, была ли то уцелевшая фраза из письма или отрывок стиха. У Мари сомнений не возникло: брат отправил ей послание, письмо предназначалось ей, но в последний момент он передумал, и лишь одна строка избежала уничтожения; родители и Даниэль пытались убедить ее, что такое совпадение невозможно, что это чудом уцелевший фрагмент стиха, которому не следует придавать излишнее значение, но Мари не отступилась ни на йоту, ибо знала истину. Она единственная, кому Тома доверял, единственный человек на земле, перед кем он открывался. Они все-таки близнецы и понимали друг друга без слов. Хуже всего то, что от стихов Тома ничего не осталось, он же давал их читать только Мари, которая не относилась к ним всерьез, о чем теперь горько жалела, Даниэлю, который пробежал их по диагонали и пришел к выводу, что это чепуха, и Арлене, которая не могла их оценить, потому что равнодушна к поэзии. Мари и Даниэль не знали, что Арлена – единственная хранительница этих текстов. И теперь никто не узнает, был ли Тома великим поэтом.

А он это знал.

Похороны состоялись только через девять дней. Все затянулось из-за ожесточенного сражения между Вирелями и кюре Сен-Мора, который был категорически против того, чтобы гроб Тома вносили в его церковь, поскольку самоубийство – грех столь тяжкий, что усопшему не положены святые таинства. А ведь отец Делано – не чужой человек, его принимали у Вирелей, верных прихожан. Несмотря на мольбы Жанны, кидавшейся к его ногам, священник не уступал: каноническое право запрещает религиозный ритуал, тело самоубийцы нельзя хоронить в освященной земле, только за пределами кладбища. Его непреклонная решимость столкнулась с напором Жанны, Мой сын христианин, у него есть право на отпевание в церкви, где он был крещен и где принял первое причастие. Семья устроила погребальную часовню в гостиной, и над телом Тома в белом гробу восемь дней совершались бдения. Морис попытался подключить мэра, депутата и прочих знакомых, чтобы переубедить священника, но это ничего не дало.

Янсенов потрясла эта утрата, и Мадлен с Даниэлем, чтобы поддержать друзей в трудную минуту, не покидали дома Вирелей и участвовали в ночных бдениях. Когда Морис Вирель оказался бессилен убедить кюре Сен-Мора, Шарль сказал, Я посмотрю, что можно сделать. Полковник был не из тех, кто хвалится своими связями. Поразмыслив, можно было предположить, что он остался близок к де Голлю, хотя тот недавно покинул политическую сцену. Его истинное положение, как и должность, оставались загадкой, а когда какой-нибудь смельчак решался задать прямой вопрос, тот отвечал туманно, Обеспечиваю четкую работу наших служб. Никто толком не знает, как ему это удалось, но в следующее воскресенье полковник долго говорил с Морисом по телефону и заверил, Все улажено.

По словам Мориса Виреля, который обсуждал этот вопрос с полковником в приватной беседе, тот дошел до парижского архиепископа, которому было за что расплатиться из-за своего петеновского прошлого. Как бы то ни было, отец Делано покинул приход на время церемонии. Мари остановилась у входа в храм, Идите без меня, я подожду здесь, ноги моей больше не будет в церкви. Сам наместник епископа отслужил мессу в церкви Святого Николая. Видимо, никто не нашел ничего дурного в том, что католическая иерархия согласилась даровать таинства грешнику, ибо, как напомнил викарий в проповеди, Тома исполнилось всего семнадцать, он еще не был совершеннолетним, и помнить следует лишь о его страданиях и о том, что никто не протянул руку помощи, когда он в этом так нуждался.

На аллеях кладбища Рабле собралась непривычная толпа. Родственники, друзья, соседи, соученики ждали своей очереди, чтобы поклониться гробу, которому предстояло занять место в семейном склепе, и выразить соболезнования близким покойного. Жанна прятала заплаканное лицо под черной вуалеткой, слева от нее Морис уверенно пожимал руки незнакомцам, справа стояла Мари, глядя в пустоту и не поднимая рук, люди приветствовали ее кивком и двигались к выходу. Арлена и Даниэль стояли в очереди. Даниэль, весь бледный, взял Арлену за руку, Это моя вина, я должен был поддерживать его, как настоящий друг, он спас мне жизнь, а я не помог ему, накануне его смерти мы час говорили по телефону, его трясло, он был в панике, не хотел идти на этот экзамен. Я так радовался, что уговорил его, хотя знал, что он не сдаст, мне казалось, он нагнетает обстановку, пусть хотя бы постарается. Если бы я принял его таким, какой он есть, если бы чуть больше уважал его, он бы остался с нами. И знаешь, я уверен, что он подозревал насчет нас, и мне от этого не по себе.

– Да, подозревал. Думаю, он давно запутался и потерялся, и никто не мог ему помочь.

Подошла очередь Даниэля, он приблизился к Мари, та разрыдалась, бросилась в его объятия, он прижал ее к себе, погладил по спине, зашептал слова, которых она не услышала. Затем Мари выпрямилась, утерла слезы носовым платком. Вслед за Даниэлем подошла Арлена, хотела обнять Мари, но та отпрянула, Ты убила Тома!

– Что ты такое говоришь?

– Это ты виновата в его смерти! – и с яростью оттолкнула ошеломленную Арлену.

Даниэль отвел ее в сторону, Идем отсюда.

В этот чудесный июньский день на усыпанном цветами кладбище и закончилась история четверки из Сен-Мора. Среди общего горя и смятения. Никто из свидетелей той сцены не понял, что имела в виду Мари, даже ее родители – они решили, что дочь сорвалась от напряжения во время нескончаемой церемонии, от опустошения и потрясения после смерти любимого брата и того могильного чувства, которое может ощутить только близнец, когда второго близнеца предают земле.

Нет, никто не понял.

Кроме Даниэля и Арлены.

* * *

Во дворе лицея Марселена Бертло собрались ученики, которые ждали результатов экзаменов на бакалавра и расталкивали друг друга, едва лаборант вывешивал списки на доске. Арлена стояла внизу лестницы, поджидая Даниэля, и поглядывала на часы. Четверть одиннадцатого. Кто-то из одноклассников сказал, Арлена, видела? Ты прошла, и только у тебя оценка «превосходно».

– Правда? Спасибо.

Лицеисты расходились маленькими группами, Арлену звали с собой друзья, но она отказалась. Вышел преподаватель математики, поздравил с оценкой, Кем вы хотите стать по профессии?

– Мне бы хотелось стать инженером.

– Тут выбор небольшой, только Высшая школа электрики, самое сложное – не поступить, а найти работу после, женщин в эти отрасли не берут. А почему не бизнес-школа или университет?

– Мне это неинтересно, я знаю, что будет нелегко, но все же хотела бы попробовать стать инженером.

– Тогда вы должны закончить подготовительный, но только один лицей принимает девушек. Желаю вам удачи.

Арлена подождала еще немного и неуверенно двинулась прочь, так и не повидав Даниэля.

На следующий день она поехала на метро в Париж, заплутала в улочках Латинского квартала, с трудом нашла вход в лицей Фенелона, мимо которого прошла, не заметив. И заполнила заявление, чтобы поступать на факультет высшей математики.

Даниэль исчез, о нем ничего не было слышно, и Арлена не знала, что делать. Она раз за разом проходила мимо дома Янсенов в надежде его увидеть, звонила из кафе – никто не отвечал, снова позвонила в субботу, ответила женщина – Янсены уехали на отдых, не передать ли сообщение? Арлена повесила трубку, сказала себе, Надо набраться терпения, он наверняка тяжело переживает смерть Тома, на днях он точно объявится. Будем надеяться, что ничего серьезного не случилось.

В понедельник она приступила к работе на студиях в Булони. Когда Ирен объявила, что нашла ей на лето место с неплохой зарплатой – сорок часов плюс сверхурочные двадцать пять процентов, Арлена подумала, Отлично, научусь готовить и заодно посмотрю, как снимают фильмы, это будет здорово. Ее ждало двойное разочарование. Съемок она не увидела, на площадку допускались только техники, перед ней появлялись только неизвестные актеры и статисты в костюмах, которые приходили пообедать или поужинать и не слишком-то любезничали. Такие звезды, как Даниэль Дарьё или Жюль Берри, в столовую не заглядывают, им доставляют прямо в гримерки блюда от парижских рестораторов. Кулинарных успехов тоже не случилось, ее наняли чистить по пятьдесят кило картошки утром и после полудня, мыть и класть в картофелерезку, стараясь не отхватить себе палец, затем бросать во фритюрницу на восемь-девять минут, Потому что в кино любят хрустящий картофель, объяснял месье Бернар, хозяин столовой. Когда вечером закончишь, протри раковину, чтобы блестела.

А хуже всего не отупляющая работа, саднящие пальцы, тяжеленные ведра воды, брызги кипящего масла на руках, не сальные шуточки техников и не вечные упреки месье Бернара, что она слишком медлительная, – хуже всего этот запах жира, он стоял в носу, пропитывал кожу, волосы, одежду и не исчезал, несмотря на постоянное мытье с пемзой. Когда кто-то смотрел на Арлену в метро, ей казалось, что к ней принюхиваются с двух метров. Ночью она просыпалась от вони фритюра в носу, ее чуть не выворачивало, и тогда она думала, Хорошо, что Даниэль не видит меня такой. Каждый день она бежала к почтовому ящику в ожидании письма или открытки, где будет написано, Я вынужден оставаться в Динаре, с нетерпением жду встречи, целую. Но так ничего и не получила, ни словечка. Она не знала, как понимать это молчание, Наверняка что-то случилось. Но что?

* * *

Мари плачет. Плачет не переставая, часами лежит на шезлонге лицом к морю на террасе третьего этажа, слезы текут сами, она их даже не замечает – и ничем не занимается, абсолютно ничем, только лежит на этой террасе, стараясь согреться под бледным послеполуденным солнцем. Ей все время холодно, она кутается в пестрое стеганое одеяло, которое много лет назад сшила из лоскутов, и яркая расцветка выделяется на фоне ее черной одежды. В те времена, едва приехав в Динар, Мари устремлялась в библиотеку, открывала какую-нибудь чудесную книгу и принималась рисовать, но сейчас она лишь разглядывает горизонт. Даниэль сидит с ней столько, сколько может. Просто чтобы побыть рядом. Ему так хотелось бы ее отвлечь, заставить наконец-то улыбнуться, но он не знает, что сказать, как подбодрить, поэтому они молчат – да и нет таких слов, которые смогли бы ее утешить, Даниэль их не знает и повторяет вслед за Жанной и Морисом, что время лечит, надо лишь подождать, пока она оправится, иногда он сжимает ее руку. Мари никогда не отличалась хорошим аппетитом, но теперь она совсем не ест, машинально жует яблоко, которое разрезала на четыре равные дольки, и это весь ее завтрак, второе яблоко она съедает после полудня. Она никогда не садится за стол с родителями и Даниэлем. Когда все ложатся спать, она устраивается в гостиной у камина, разжигает небольшой огонь, даже в августе, хотя некоторые дни довольно жаркие, и утром ее находят спящей в кресле, прикладывают палец к губам, шикают друг на друга, чтобы не разбудить, ходят на цыпочках; обычно она просыпается ближе к полудню, с осунувшимся лицом и бледная, как порошок аспирина. Морис Вирель, у которого терпение никогда не было главной добродетелью, решает, что пора бы Мари встряхнуться, но когда он говорит, Надо выходить из дома, дочка, прогулялась бы по Тропе таможенника, подышала бы свежим воздухом, она смотрит сквозь него, словно он прозрачный, и не отвечает.

Однажды вечером, когда Вирелей не было дома, Даниэль и Мари сидели в гостиной перед горящим камином, и она спросила, Что произошло между Тома и Арленой? Даниэль не ответил. Он писал ей стихи, он был влюблен в нее?

– Я никогда не говорил об этом ни с ним, ни с Арленой. Думаю, она относилась к нему как к брату.

– В воскресенье перед смертью Тома пришел ко мне, было уже поздно, он сел на кровать и сказал, что предложил ей с ним уехать, пожениться, но она отказалась. У меня глаза на лоб полезли. Он был не в себе, дрожал, как в лихорадке, говорил: «Она относится ко мне не так, как я хочу, я ей не нужен, у нее другое на уме, я-то думал, что она особенная, а она как все». Он повторял: «Я чувствую себя униженным, понимаешь? Меня предали!» Я сказала ему идти спать и что мы потом поговорим. Назавтра был экзамен. Я совершенно не заметила, что он в полном смятении, я ничего не увидела, а думала только о том, что он отрывает меня от учебника, представляешь?

– Ты не виновата, и никто не виноват. Проблемы Тома возникли не вчера.

– Если бы ты что-то знал, ты бы сказал?

– Конечно.

* * *

В последний четверг августа, выходя с работы после девяти вечера, Арлена решила, что у нее начались видения: прислонившись к дверце машины, ее ждал Даниэль. Заметив ее, он затушил сигарету и пошел навстречу. Выглядел он хорошо, загорел, Я заходил к вам, твоя сестра сказала, что ты здесь. Как работа? Ты довольна?

– Вначале было тяжело, потом привыкла, буду здесь до конца сентября, и, кстати, меня приняли на подготовительный в лицей Фенелона.

– Это хорошо, у него отличная репутация.

– Повезло, ведь другого нет. Почему ты исчез?

– Мне нужно было подумать. Понадобилось время, чтобы разобраться… Я мог бы написать, но решил прийти сам и сказать тебе… у нас ничего не получится, все кончено.

– Что?

– И я женюсь на Мари. Не сейчас, потому что еще траур и у меня учеба, но мы обручились. В Динаре.

– Ты влюбился в Мари?

– Я ей нужен, а она нужна мне, ей очень тяжело, и я хочу ее поддержать. Наши семьи в восторге. И еще я буду поступать в Сен-Сир, как всегда хотел. Армия – наша семейная традиция. Мари это не смущает. У нас с тобой все равно бы не сложилось, во всяком случае не продлилось бы долго. Как ты говорила, мы на все смотрим по-разному. Мы и сами слишком разные. Вот. Прости, такова жизнь, надеюсь, мы останемся друзьями.

– Это вряд ли.

Они постояли еще немного, глядя друг на друга, словно боялись расставания, Арлена прикусила губу, подавив волну то ли печали, то ли гнева, не разобрать. Даниэль шмыгнул носом, Тебе не кажется, что тут странный запах? Арлена обошла его и двинулась к метро. Какое-то время он смотрел ей вслед, затем ушел в противоположную сторону.

Салабон и Метеорит

Арлена ошиблась: она думала, что учеба в Фенелоне будет трудной, что придется заниматься в поте лица, но этот научный подготовительный класс с семью целеустремленными ученицами напоминал частные семейные уроки. Сложности поджидали с другой стороны. Когда она вручила Ирен заявление на получение бесплатных учебников и питания в столовой, на которые имела право как дочь погибшего фронтовика, мать отказалась его подписывать, Твой отец не погиб! Рано или поздно он вернется. И тогда у нас будут неприятности.

– Неприятности у тебя и так будут, если придется все покупать, ведь это дорого!

Но Ирен не сдавалась, Не буду я подписывать фальшивку. Что до учебников, занимайся вместе с одноклассницами, а со столовой еще проще – делай с утра бутерброд, не умрешь.

Арлена несколько раз принималась ее уговаривать, попросила Вивиан вмешаться, но бабушка тоже натолкнулась на стену. Несколько дней Арлена сомневалась, тянула, но в конце концов подписала документ вместо матери.

Самым сложным для Арлены и ее сокурсниц оказалось добывать информацию о будущем. Не было ни одной службы, которая помогала бы студентам выбрать профессию, приходилось выуживать сведения в личных беседах, по случаю и по слухам – времена были смутные, все менялось, громоздились проекты реформ, и трудно было определить, где именно требуются срочность и огромные ресурсы, ведь только для того, чтобы закрыть основные нужды, понадобился бы десятикратный госбюджет, а денег не хватало. Когда девушки задавали вопросы учителям, те изумлялись, Девочки, все предельно просто, единственная возможная для вас карьера – это преподавание, что крайне увлекательно, и к тому же вы свободны все каникулы.

Арлена сомневалась, стоит ли и дальше биться в закрытую дверь, она мечтала о чем-то более интересном и не представляла, как можно всю жизнь читать один и тот же курс математики. Но ее беспокоило не только это. Во-первых, Ирен все чаще отсутствовала, ее повысили в должности, и теперь она была завалена работой на студиях в Булони, где последние два года съемки не прекращались. Как можно отказаться, если режиссер или его помощник требуют, чтобы костюмы были готовы и выглажены накануне, а не день в день, Так всегда и бывает, когда в доме нет добытчика, соглашаешься на переработку, на это мы и живем, иначе мне не прокрутиться. Поэтому Арлене нечего было возразить, когда Ирен оставалась ночевать на студии, чтобы не бежать на последний поезд, к тому же не нужно вставать ни свет ни заря, чтобы к семи часам быть на работе. Во-вторых, была надежда, что после войны снабжение наладится, но черный рынок расцвел пуще прежнего, нехватка продовольствия достигла апогея, основные продукты по-прежнему давали по талонам: хлеб, сахар, мясо, макароны, кофе. Заполонившие рынок фальшивые талоны высасывали запасы торговцев, и Одетта возвращалась из похода по магазинам почти ни с чем. К счастью, столовая в Булони отлично снабжалась, а поскольку у Ирен были связи, она часто приносила полную сумку. В-третьих, по вечерам Арлена не могла заниматься, девочки шумели и не хотели выключать радио, потому что слушали любимые передачи, но она нашла выход: оставляла свой ужин сестрам и отправлялась к Жермене Марсьяль, соседке снизу, пользующейся всеобщим уважением с тех пор, как ее благоверный Раймон геройски принял смерть в Мон-Валерьене и был посмертно награжден медалью. Жермене было одиноко, оба сына работали, один в Бордо, другой в Бельфоре, и она скучала. Так что она с удовольствием проводила вечера в компании Арлены, которая устраивалась с книгами и тетрадями за покрытым клеенкой обеденным столом и занималась, пока Жермена доставала сливовую настойку, наливала две рюмочки и начинала вспоминать молодость, работу продавщицей в галантерейной лавке, встречу с Раймоном в начале десятых годов, когда он зашел купить подарок ко дню рождения матери, и прекрасные послевоенные годы. Разговор не мешал Арлене делать уроки, а Жермену не смущало, что ее подопечная не отвечает. Иногда Арлена поднимала голову и улыбалась. Так хотелось бы иметь дочку, а эта девочка к тому же такая внимательная, что редкость в наши дни, пусть и не допивает рюмку. Жермена-то умела добывать припасы по своим каналам, хотя держала их в тайне, она ни в чем не нуждалась, поэтому каждый вечер готовила Арлене макароны с кусочками колбасы, бекона или куриного белого мяса – сама она это не ела, берегла фигуру, ей бы не грех слегка похудеть, Понимаешь, от одиночества толстеют.

Главной же бедой для Арлены – и это предвидел бы каждый, кроме, пожалуй, ее самой, – стал Даниэль. Он притаился в глубине сознания и сопротивлялся попыткам его изгнать, он стал ее наваждением, он возвращался, как прилив, и не давал ей покоя. Она видела его ночью, когда открывала в темноте глаза, и он ей улыбался, видела во сне, когда он тянул к ней руку, но ей не удавалось ухватить его ладонь, тогда он падал в волны и тонул, размахивая руками. И Арлена задавалась вечными вопросами, старыми как мир, – в таких случаях никто не думает, что миллиарды мужчин и женщин пережили то же самое, – Почему я была такой глупой, ничего не замечала и позволила заморочить себе голову? Почему он меня бросил? Как я могла поверить в его треп? Вот дура! Даниэль мешал ей, отравлял жизнь, парализовал, не давал встречаться с мальчиками, которые расточали ей улыбки, потому что отныне Арлена не доверяла улыбающимся мальчикам, таким приятным и симпатичным, или тем, кто умудрялся рассмешить ее, – эти самые опасные, вроде Жака, который шутил без остановки, учился в техникуме на помощника бухгалтера, не особо ей нравился, пригласил в кино на бульваре Сен-Мишель, но это оказался тупой фильм с Фернанделем, взял ее в темноте за руку и поцеловал, или Филиппа со второго курса физического факультета Сорбонны, они ждали ее на выходе из лицея, иногда в одно и то же время, Вот и отлично, это собьет с них гонор. И приглашали пить горячий шоколад в венскую кондитерскую рядом с медицинским факультетом. Ей нравился Филипп с его кудрявой шевелюрой, красивыми карими глазами и ямочками на щеках, ему всегда было что рассказать, он мог с равным воодушевлением говорить об электромагнитном излучении, последнем фильме Карне или о полемике вокруг плана Маршалла, Нам нужна эта помощь, если мы ее не получим, то никогда не встанем на ноги. Однако через несколько минут Арлена отключалась, снова думала о Даниэле, пока Филипп не возвращал ее на землю, Эй, Арлена, ты меня слушаешь?

Майским воскресеньем Арлена спросила у Ирен, нельзя ли снова устроиться в столовую на летних каникулах, она бы заработала карманные деньги на весь год, да и матери помогла бы. Казалось, просьба застала Ирен врасплох, Да, наверное, спрошу шефа. Но шли недели, а ответа все не было. В воскресенье, Я его не видела. В следующее, Он так занят, что я не смогла с ним поговорить, или Мы в разных павильонах, и у меня не было времени. Или вообще ничего. Время поджимало, и Арлена решила, что матери совсем не до нее, так что придется подыскать работу на лето самой. На самом же деле Ирен не знала, как быть, – она считала, что Арлене не стоит показываться на студиях, но в то же время переживала за дочь, а потому просто выжидала, ну или подумывала сходить посоветоваться с мадам Надией. В середине июня Арлене сообщили, что ее приняли в класс высшей математики, но мать совсем пропала из-за масштабных забастовок, парализовавших всю страну, – протестовали против нехватки продовольствия и плана Маршалла, который продаст Францию американцам, бурные демонстрации перерастали в беспорядки, из-за саботажа поезда сходили с рельсов, сообщалось о десятках погибших, для поддержания порядка мобилизовали армию, общественный транспорт не ходил, и Ирен пришлось оставаться в Булони, чтобы работать. Тогда Арлена набралась смелости и сама позвонила месье Бернару, хозяину столовой, – тот был искренне изумлен, Конечно, для тебя есть место, в этой неразберихе не найти работников, я говорил твоей матери, она сказала: «Да-да, я жду ее ответа». А как ты будешь ездить, если метро не ходит?

– Не знаю, забастовка ведь не навсегда, и некоторые автобусы ходят, а нет, так я приеду на велосипеде.

Воскресенье – священный день отдыха. Ирен наконец-то могла отдышаться, поспать подольше, хотя и делила спальню с Вивиан с тех пор, как та переехала. Что касается Вивиан, новости о ее доме не обнадеживали – поврежден фундамент, нужно все снести и отстроить заново, на это уйдут годы. Она подала заявку на получение дешевого жилья, – к счастью, у нее был приоритет. На те несколько часов, когда семья наконец собиралась вместе, действовало правило: девочки делают все, а мать – ничего, Иначе зачем рожать дочек? Вивиан творила чудеса, стряпая из того, что добыла Одетта, Франсуаза и Жаклин наводили порядок, а после полудня они вшестером гуляли по набережным Марны и заходили к Феликсу повидать друзей. Ирен больше не танцевала, она оставалась в стороне, слушая Сильвио, который играл танцевальные мелодии, несмотря на годы. О чем или о ком она думала? Вспоминала Жоржа? Удалось ли ей пережить горе или она верила, что он жив и рано или поздно объявится? Ирен никогда об этом не говорила, и никто не задавал ей вопросов, но однажды они стали проходить мимо Феликса, не задерживаясь.

Однако в это воскресенье Арлена нарушила традицию – зашла в спальню матери, когда та еще отдыхала в полутьме, раздвинула шторы, присела на кровать, Почему ты не сказала мне про столовую? Ирен села в постели, помолчала, Я не хотела говорить, сейчас трудно туда добираться. Ты можешь подыскать что-то в другом месте?

– Но ты-то туда ездишь.

– Это другое дело… я должна зарабатывать.

– Я тоже, и я дала согласие месье Бернару. На четыре месяца. Начинаю первого июля.

Арлена снова стала работать в столовой, но засомневалась, правильно ли поступила: нагрузка больше, чем в том году, она чистит шестьдесят кило картошки утром и шестьдесят после полудня, заправляет ее в картофелерезку, забрасывает во фритюрницу. Хорошо обжаривает. Но месье Бернар поручил ей делать еще и фаршированные яйца, потому что персонала не хватает, а в кино обожают фаршированные яйца. Поэтому она варила вкрутую двести яиц, что не слишком сложно, но потом их надо почистить, разрезать ровно пополам, приготовить майонез, красиво выложить его из кондитерского мешка, и на это уходила уйма времени. В первый вечер после смены месье Бернар поздравил ее, она хорошо справилась, хотя майонез был жидковат, Нужно добавить растительного масла и взбивать его подольше, тогда он станет плотнее.

Арлена сняла фартук, сложила его, положила на раковину, Я больше не могу. Я ухожу. Слишком мало платят. До свидания, месье Бернар.

– Ты хорошо работаешь, ты смелая, я могу поднапрячься и добавить денег, только ради тебя. Будешь получать пять тысяч франков в месяц.

– Я работаю за двоих, весь день на ногах, мне нужно минимум семь тысяч триста в месяц и сорок три франка за час переработки.

После трех минут напряженной торговли месье Бернар поймал Арлену на пороге, Ты пользуешься ситуацией, я не знал, что ты из красных, ладно, иди работать.

– Заметьте, я даже не прошу надбавки за запах, мне пришлось час отмывать руки, от них несет крутыми яйцами, а сама я воняю фритюром.

Арлена вкалывала не покладая рук, отрабатывая зарплату, но совсем не видела Ирен, та не ходила в столовую, поскольку на следующей неделе в спешке запускался новый фильм и ее завалили работой – не хватало костюмерши для примерок и еще одной для подгонки, так что за бутербродами и яблоками для тех, кто не успевал поесть, забегала ее коллега. Однажды вечером Арлена обнаружила, что станция метро «Мост Сен-Клу» закрыта из-за забастовки. Как добраться до Жуанвиля, если нет автобуса? Она не представляла, как пойдет домой пешком, а взять такси в голову не пришло. Арлена вернулась в павильон, надеясь найти временный приют, как делала ее мать, если опаздывала на последний поезд. Зайдя в столовую, Арлена застыла в дверях: Ирен сидела напротив улыбающегося мужчины лет сорока, одетого в рабочий комбинезон, перед ними стояли два подноса с тарелками, он держал ее руку в своей, они болтали. Мужчина взял со стола румяное яблоко, тщательно почистил, сняв кожуру одной ленточкой, помахал ею, как серпантином, Ирен расхохоталась, он разрезал яблоко на четыре дольки, насадил одну на кончик ножа и предложил ей. Заметив Арлену, он выпрямился, Ирен обернулась, увидела дочь и вскочила, оттолкнув стол. Быстрым шагом прошла через зал, но не остановилась рядом с дочерью, а пронеслась мимо, не глядя, выскочила вон и исчезла из виду. Мужчина тоже встал, ускорил шаг, чтобы догнать ее, задержался перед Арленой, слабо улыбаясь, и растворился в студийной ночи. На кухне Арлена обнаружила месье Бернара, Вы знаете, кто этот человек, который ужинал с моей матерью?

– Это Ролан. Он электрик на съемочной площадке. А почему ты здесь так поздно?

– Неожиданная забастовка, не могу вернуться домой. Можно переночевать здесь?

– Если так и дальше пойдет, устрою гостиницу, найдем тебе раскладушку.

Арлена никак не могла заснуть. В столовой, отведенной для ночевки, на раскладушках спали пятеро. Она не понимала, почему Ирен так переполошилась, увидев ее, и убежала, словно рассердилась, а еще интересно, где спит мать, когда остается в Булони. Арлена ошибалась, это был не гнев, а беспричинный ужас, она и представить не могла, как напугалась Ирен. Даже Ролан не мог успокоить ее – Ирен дрожала, сердце бешено колотилось, она несла околесицу, никогда он не слышал, чтобы она говорила с таким неистовством, Что обо мне теперь подумают? А? Что она обо мне скажет? А остальные дочки? А мать? Ты хоть представляешь? Они скажут, я дешевка, дочки откажутся от меня, возненавидят, я их потеряю навсегда. И они будут правы, что презирают меня.

– Скажи им правду, что у тебя есть друг. Тебе сорок два года, Ирен, в твоем возрасте ты можешь жить как хочешь и ни перед кем не отчитываться. Дочери порадуются за тебя.

– А как же Жорж?

– Твой муж погиб во время отступления.

– Правда? А почему его тело так и не нашли? Сразу видно, ты не знал Жоржа. Моя ясновидящая много раз говорила, что он жив и однажды вернется, и что тогда? А? Меня сочтут последней тварью.

– Эта твоя ясновидящая себе на уме, ты слишком хорошая клиентка, и она рассказывает только то, что ты хочешь услышать. Как ты можешь верить в эту чушь? Ты ждала его всю войну, ты ждала его во время Освобождения. Уже три года, как все вернулись – из лагерей, из плена, больные, раненые.

У Ирен не осталось сил объяснять, Ролан все равно не поймет, она одна-одинешенька на этой земле, одна со своей бедой, но разве так сложно ее понять? Принять очевидное? Ее неудержимо трясло, в висках стучало.

– Говорю ж тебе, он мертв!

– А что это меняет?

Ролан изумленно посмотрел на нее – по опыту он знал, что женщины непредсказуемы, из любой мухи делают слона, нужно переждать бурю, и все наладится, но даже он потерялся в этом лабиринте, Я думал, между нами все серьезно.

– У меня к тебе сильные чувства, но семью это не должно затрагивать. Для дочерей я их мать и супруга их отца, вот и все. Я не могу сказать им, что у меня кто-то есть, это невозможно. Они такого не поймут, потому что я жена Жоржа.

– Тебе стыдно сказать дочерям, что у тебя есть друг?

– Да, мне стыдно быть с кем-то, кроме их отца. Я пойду.

– Ты на часы посмотрела? Куда ты пойдешь?

– Не знаю.

– Оставайся, завтра разберемся, а я посплю на диване.

Ирен осталась в спальне Ролана в маленькой квартирке в Исси-ле-Мулино. В эту ночь никто не мог уснуть – ни Арлена из-за храпящего мужика в столовой, ни Ролан, повторявший себе, что они могли бы быть счастливы, ни Ирен, бессильная побороть сжигающий ее стыд. На следующий день Арлена не увидела мать – та не появилась в столовой, за бутербродами и яблоками зашла какая-то молодая женщина. В перерыве Арлена отправилась в швейную мастерскую, где не была ни разу, здесь оказался настоящий улей, она подошла к Ирен, которая снимала мерку с актрисы, Знаешь, мама, если ты с кем-то познакомилась, это нормально, ничего такого.

Ирен вытащила булавки, которые держала в губах, улыбнулась, Конечно, доченька, только ты все не так поняла, не нужно думать о плохом, Ролан – мой коллега, просто коллега.

Арлена тогда решила, что ей померещилось, она выдумала романтическую историю, ведь раз мать говорит, что Ролан просто коллега, значит между ними ничего нет. Однако сомнение вернулось, словно коварная змея, потому что она не знала, как выглядит любовь у взрослых людей. Насколько она помнила, отец и мать не проявляли друг к другу нежных чувств; правда, Жорж редко бывал дома, а ей было всего двенадцать, когда он исчез. И вдруг она осознала, что мужчина не станет чистить яблоко женщине, которую не любит, и целовать руку коллеге. Тогда в столовой она видела не приятельские улыбки, а нежность, настоящую привязанность, в их глазах не было притворства, и Арлена решила, что раз мать не хочет признаваться, значит у них это несерьезно, и она расскажет, когда сама решит, а если не расскажет – что ж, это ее жизнь.

Так что ничего нового под булонским солнцем: все были поглощены работой, съемки шли одна за другой, забастовки и демонстрации были отложены до начала учебного года. Арлен больше не заговаривала с матерью о той встрече, та тоже помалкивала. В начале августа месье Бернар попросил Арлену отнести на подносе обед умирающему от голода режиссеру второй съемочной группы. Когда она шагнула в павильон, навстречу вышел Ролан, держа в каждой руке по прожектору. Мгновение они стояли друг напротив друга, не решаясь заговорить, он открыл было рот, но передумал, толкнул плечом вращающуюся дверь и удалился. А однажды вечером по дороге к метро она прошла мимо него, они заметили друг друга и остановились, оказавшись лицом к лицу, он бросил сигарету на землю и раздавил башмаком, Я Арлена.

– Знаю, а я Ролан. У нас сегодня ночная смена. Лучше нам не разговаривать, а то она увидит и раздует целую историю.

– Это точно. Ладно, пойду на метро, раз уж оно сегодня работает.

– Знаешь… то есть знаете, не надо на нее сердиться. Она зациклилась.

– Я и не сержусь, просто это глупо. Мы могли бы…

Они некоторое время помолчали, он достал пачку сигарет, предложил Арлене, та покачала головой, Что ж, подождем. Я пошел.

По большому счету Арлену злило не то, что у матери роман с коллегой, а запах фритюра и яиц, который ее преследовал. Вечером, едва вернувшись домой, она яростно, до красноты растиралась в тазу мочалкой и хозяйственным мылом, а потом спрашивала Одетту, Скажи по-честному, от меня чем-нибудь пахнет? Сестра обнюхивала ее руки, шею, пальцы, Ты пахнешь мылом.

– Значит, это от одежды.

Арлена выносила одежду в коридор, раз в неделю стирала вещи в металлической стиральной машине с педалью, которая стояла в специальном месте на террасе дома, но запах возвращался, как назойливый волокита, и не покидал ее – именно тогда Арлена взяла в привычку опрыскиваться пахучим одеколоном, который покупала в дешевом универмаге, а потом растирать его ватным тампоном.

* * *

Даниэлю снился повторяющийся кошмар, и самое ужасное, что это был не сон, а реальность – он падает в воду, неумолимо погружается, бьет руками, тонет, глотает воду, задыхается, пытается добраться до светлого пятна, которое дрожит над ним, но его беспорядочные движения тщетны, он сейчас умрет, глаза закрываются. Внезапно чья-то рука хватает его за волосы. Тома поднимает его на поверхность, они выныривают из волн, он заполняет легкие воздухом, друг спас ему жизнь. В ночной темноте лицейского дортуара Даниэль садился в кровати. Он знал, что тонул совсем по-другому, он потерял сознание, ничего не видел и не чувствовал, Тома вытащил его, когда он уже уходил на ту сторону, и вернул в мир живых, бездыханного, стоящего на грани, словно смерть не хотела отпускать добычу, надеясь забрать с собой, на берегу какая-то женщина сделала ему массаж сердца, и он очнулся. И Тома улыбался ему, хлопал по плечу, Тома был вне себя от радости, что спас его. Тома, которого он бросил одного, когда был так ему нужен, ведь у него нашлись дела поважнее, чем возиться со старым другом, он предпочел проводить время с Арленой. И Даниэль спрашивал себя, Почему Тома меня спас? С какой целью?

На эти бесконечные вопросы он нашел единственный ответ: Мари. Мари, которая после смерти брата ушла в себя, часами сидела неподвижно, ничего не делая, даже не читая, никто не осмеливался ее беспокоить, она отказывалась говорить с друзьями, которые навещали ее, а когда Даниэль спрашивал, что не так, она отвечала, Не знаю. Жанна не решалась встряхнуть ее, ждала, когда что-то само переменится. Врач говорил, что у нее депрессия, такое часто случается после потери близкого, надо проявить терпение, раз уж она отказывается принимать лекарства. Даниэль, который учился в Версале, мог ее видеть только по выходным. Тогда он садился рядом – он был единственным, кому она улыбалась, с кем ее слегка отпускало, они молча сидели бок о бок, иногда она брала его за руку; когда он прикуривал сигарету, то предлагал и ей. Эти два дня они ничего не делали, выходили из дома всего раз, на кладбище, чтобы положить цветы на могилу Тома и провести четверть часа в тишине у семейного склепа, после чего возвращались обратно.

В одном из журналов Мари нашла фотографию молодой певицы из Сен-Жермен-де-Пре, которая прославилась своим глубоким голосом и невеселой песней, написанной Жан-Полем Сартром, а также своим строгим платьем и челкой, Тома рассказывал о ней с воодушевлением, именно тогда Мари стала носить неизменный свитер с вырезом под горло и черные брюки – стиль, которому она осталась верна до конца жизни.

Однажды, когда она складывала свою одежду, чтобы отдать бедным, все эти яркие платья и блузки, теперь уже ненужные, Жанна решила вмешаться, Дорогая, это нормально, что ты носишь траур, но скоро тебе захочется надеть эти вещи, глупо их отдавать. Мари посмотрела на нее так, словно мать говорила на незнакомом языке, и Жанна подумала, Бедняжка, она так страдает, ну ничего, купит себе новые, когда захочет.

Дома царило напряжение, Мари не разговаривала с отцом, не отзывалась на его попытки примирения. Через несколько месяцев Жанна стала уговаривать дочь, Пойми, твой отец тоже горюет, представь, как он мучается: он потерял не только сына, но и дочь. Конечно, он совершал ошибки, но он всегда желал Тома только хорошего. Так дальше нельзя, ты должна простить его, чтобы мы вернулись к нормальной жизни.

Мари долго не отвечала, пристально глядя на мать. Прощение – это ловушка; если ты прощаешь, значит был не прав, Тома завещал мне свою ненависть, и я должна ее использовать. Отец для меня умер.

Если бы не Мари, у Даниэля было бы все для счастья – он поступил в подготовительный класс лицея Ош в Версале, а любой офицер сухопутных войск подтвердит, что из Оша прямая дорога в Сен-Сир. Не сосчитать, сколько выпускников лицея сдали экзамены. Даниэль не знал, как еще помочь Мари. Вначале он думал, что разговоры о Тома, о его смехе и проделках, тысячи воспоминаний, которые накопились за их общую жизнь, смягчат боль, но вскоре понял, что лишь сыплет соль на рану, и больше об этом не заговаривал, Тома был здесь, рядом, как и прежде, и когда Мари говорила, Мне его так не хватает… – у Даниэля перехватывало горло, и он думал, Тома покончил с собой, потому что я не помог, когда он в этом нуждался, он-то прыгнул в воду, чтобы меня спасти, наплевав на то, что рискует жизнью, ему было важно меня вытащить, а я ничего не сделал, я его бросил. И Даниэль смотрел на Мари, улыбался ей, Я никогда тебя не оставлю. А она сжимала его руку. Он не рассказывал, что Тома является каждую ночь мучить его, когда он пытается заснуть. Даниэль закрывал глаза, чтобы его не видеть, но друг неподвижно висел над головой, и Даниэль обращался к нему, Знал бы ты, как я себя виню. И когда я вижу тебя вот так, перед собой, с доброй улыбкой, мне хочется отрезать себе веки.

А еще беспрестанно возвращалась Арлена и занимала место Мари в его мыслях. Что сделать, чтобы она исчезла навсегда? Может, следует быть честным и открытым, поговорить с Мари, рассказать их историю? Но Даниэль тут же одергивал себя, это было бы глупо и ни к чему. Вскоре Арлена станет лишь воспоминанием молодости, кратким эпизодом из прошлой жизни, не имеющим большого значения, он порвал с ней без колебаний, столь же решительно выбрал Мари, незачем лишний раз причинять ей боль или беспокоить рассказами о мимолетной интрижке.

Его друг Пьер Делейн, защищавший Даниэля от нападок лицеистов во время войны, предупредил, что главная цель подготовительных курсов в интернате – дать будущим солдатам представление о жизни в казарме, отпугнуть слабаков и фанфаронов, чтобы они как можно быстрее передумали, ушли с дороги и не занимали место в престижной школе, где у них нет перспектив, – чтобы стать военным и преуспеть на этом поприще, мало получить хорошие оценки на экзаменах, нужно еще и обладать определенным складом характера. И посоветовал Даниэлю поступать в подготовительный класс лицея Ош в Версале, который снова распахнул двери после закрытия под оккупацией, – там преподавали известные учителя. Узнав, что его приняли в Ош, Даниэль засомневался, сможет ли приспособиться к интернату, но легко привык к групповой жизни шесть дней в неделю, еде в столовой, ночам в дортуаре, тем более что в первый год после открытия приняли всего шестнадцать учеников. А значит, не было «дедов», готовых достойно встретить пополнение, и эту задачу взяли на себя бывшие выпускники колледжа Станислава и лицея Кондорсе, которые пришли снять стружку с этих сосунков, блудливых, немытых, неотесанных, напрочь пропащих, у которых гайка слабовата и не та закваска, чтобы учиться на офицера.

Даниэль, не дрогнув, проковылял по бульвару де ля Рен с завязанными глазами, признался в любви девушке на улице Паруас, триумфально принес трофей – ее носовой платочек и безропотно отжался пятьдесят раз в грязи на городском стадионе. Но когда от него потребовали, чтобы вечером он в одних трусах переплыл большой бассейн дю Трефль в Версальском парке, он взбунтовался, Нет, я не могу, я утону! Он застыл на бортике, его товарищи уже добрались до другой стороны, а он ни прыгнуть не мог, ни убежать, в ужасе закрыл глаза, к нему подошел ученик из Станислава, Ну, чего застрял? Прыгай, придурок!

Даниэль прижал кулаки к груди, его била дрожь – рассказать бы свою историю этому орущему незнакомцу, но как описать тот загадочный ступор, который испоганил ему жизнь и так часто отравлял отдых в Динаре, все эти издевки и шуточки? Где найти слова, которые передадут безумный страх, парализующее отвращение, уверенность, что он умрет, утонет, захлебнувшись, как пять месяцев назад, когда Тома вытащил его в последний момент и спас ему жизнь… Даниэль пролепетал, Я не умею плавать, я сейчас все объясню… Но тот не стал слушать и толкнул его. Даниэль рухнул спиной в бассейн, подняв тучу брызг, погрузился с головой в ледяную воду, коснулся дна, всплыл на поверхность, порядочно нахлебавшись, задохнулся, отплевался, понял, что, выпрямившись, упирается в дно, и двинулся вперед, погружаясь в ил, при каждом шаге выталкивая себя бедрами и размахивая руками, как безумный пловец, и наконец добрался до противоположной стороны. Сокурсник протянул ему руку, чтобы помочь вылезти, но один из «дедов» оттолкнул его, Пусть эта мокрая курица выбирается сама! Они скрылись из поля зрения, вновь повисла мертвая тишина, край бассейна – в метре над водой, и ухватиться не за что. И тут, окоченев от холода, он сказал себе, Я не сдамся. Я должен это сделать! И повернул обратно, к лестнице бассейна. Тысячу раз он с завистью смотрел на плавающих людей, подмечал их движения и теперь решил, Надо попробовать. Мышцы одеревенели, руки окаменели, но он наполнил легкие воздухом и поплыл хаотичным брассом – голова задрана, шея напряжена, руки движутся вразнобой, ноги отчаянно взбивают воду, – поплыл на редкость уродливо, до смешного медленно, но все же постепенно продвигался к цели, хлебнул воды раз, другой, фыркнул, большой палец ноги тронул илистое дно, руки заработали более слаженно, увереннее загребая воду, и через пять минут он коснулся лестницы.

В последнюю субботу ноября ученики шести подготовительных парижских школ собрались перед решеткой замка на ночной марш. Направление – старая военная школа Сен-Сир, разбомбленная в июле сорок пятого, из-за чего ее переместили в Коэткидан, в Бретань. Среди развалин сохранилась лишь часть гигантского памятника погибшим в Первой мировой. Четыре часа подряд они зачитывали имена четырех тысяч восьмисот сорока восьми сенсировцев, павших в сражении, – по крайней мере, те, которые можно было разобрать на изрешеченном осколками монументе. В этот вечер все собрались у костра и в полном единении пели хором песни, которые разучивали несколько недель. Два дня спустя, второго декабря, в годовщину битвы при Аустерлице, первогодкам вручили красно-голубые пилотки на церемонии, проходившей на ступенях лицейской часовни. Даниэль наконец-то стал салабоном. Вернувшись в Сен-Мор, он надел свою пилотку и вошел в гостиную, готовый принимать поздравления, но родители странно молчали – отец хмуро его разглядывал, Мадлен смотрела с непроницаемым видом, Что случилось? – спросил Даниэль, вам не нравится моя форма?

– Совсем не нравится, – ответила Мадлен. – До сих пор твое решение готовиться в Сен-Сир казалось удачным – пойти по стопам отца, служить стране… Но сегодня я поняла, что мне ненавистна сама мысль – это же просто безумие. Только что мы узнали, что вчера в Ханое погиб Стефан Делейн, старший брат Пьера. Все повторяется, армия – не кино, это кровь, это смерть, это горе. Прошу тебя, Даниэль, я не хочу, чтобы ты погиб напрасно, колонии – это не Франция, откажись, пока можно, ты способный, поступишь на другой подготовительный, в престижную школу, будешь жить спокойно.

Даниэль был готов к тому, что мать испугается, это в порядке вещей, но куда важнее было мнение отца, А ты, папа, что думаешь?

– Мама права, – сказал Шарль Янсен, – надо ее понять, война в Индокитае будет жестокой и продлится долгие годы. После выпуска из Сен-Сира тебя, несомненно, отправят туда, а там против нас не армия, там идет дьявольская партизанская война, в пекле которой – мирные жители, и война эта грязная.

На следующий день Даниэль увиделся с Мари, пересказал ей разговор с родителями и спросил ее мнение. Это все верно, и я тоже об этом думаю, сказала Мари, но я также думаю, что нельзя отказываться от мечты и что ты не создан для кабинетной работы. Спешить некуда, у тебя еще два года, чтобы принять решение, но я в любом случае на твоей стороне.

После полудня Янсены и Мари отправились к Делейнам, чтобы выразить соболезнования и поддержать в беде, и это не был визит вежливости – семьи давно и близко общались. Даниэль увидел Пьера, приехавшего из Коэткидана. Эта встреча не походила на поминки – ни слез, ни печали, ни горестных лиц, словно гибель Стефана их не тронула. Вот уже многие поколения мужчины клана Делейнов не задаются вопросом о своем будущем, объяснил Пьер, для нас армия – наша семья. Все знают, чем рискуют, и принимают это. Труднее всего женщинам, которые остаются одни, и детям, которых вообще не спрашивают, но Стефан был холост. Возможно, мы еще не осознали, что его больше нет, но через несколько недель, когда привезут тело и мы его похороним, понимание наверняка придет. Мы были очень близки, и не исключено, что тогда я и почувствую его уход.

– Но ты не жалеешь о его решении стать военным? – спросил Даниэль. – Не думаешь, что иначе он остался бы жив?

– Разумеется, нет, для нас Франция – не пустое слово. То, что придает смысл жизни, придает смысл и смерти.

* * *

В начале декабря Мари позвонил Луи Варнье, мэтр-витражист из Сент-Уэна, который беспокоился, уже много месяцев не получая от нее вестей, – Мари не стала с ним разговаривать, и Жанна рассказала о несчастье, постигшем семью, и о депрессии дочери. В следующее воскресенье Варнье позвонил в дверь и попросил позвать ученицу, но та отказалась, Это не каприз, у меня пусто внутри и сил совсем нет. Даниэль так настаивал, чтобы Мари поговорила с мэтром хотя бы пять минут, что та согласилась. Мари, ваш брат умер, и я понимаю, что вам ничего не хочется, мой сын погиб при Гарильяно, и часть меня похоронили вместе с ним, но то, что мы делаем, важнее нашего горя, мы ничто, нас сразу забудут, останется только одно – наши дела, ведь эти церкви, прошедшие сквозь века, нуждаются в нас, чтобы существовать, мы здесь, чтобы их восстановить, чтобы возвести выбитые витражи, воскресить их, явить чудо их красоты. Никто не помнит имен строителей соборов, тысяч мужчин и женщин, которые посвятили миг своей короткой жизни их возведению, чтобы создать нечто величественное и грандиозное. Что останется от нашего пребывания на земле? Ничего, а вот они живут в каждой скульптуре, в инкрустированных деревянных креслах, в кружевном камне и в витражах, которые так нас восхищают. Вы должны вернуться и выполнить свою работу, ради которой вы существуете на этой земле. Храните свою боль внутри. К тому же мне нужна ваша помощь – после вашего ухода витражи церкви Святого Иоанна Крестителя так и остались неоконченными, они ждут только вас, возвращайтесь к работе, это ваш долг.

Не дожидаясь ответа, Луи Варнье попрощался с Жанной и Даниэлем и покинул дом. Три дня спустя Мари встала на рассвете, никого не предупредив, доехала до мэрии Сент-Уэна на метро и автобусе, прошагала пешком двадцать минут, зашла в мастерскую, поздоровалась с мэтром Варнье и коллегами, словно рассталась с ними вчера, и устроилась на своем рабочем месте.

Однажды днем Мари в очередной раз решала, как соединить элементы старинного панно разной толщины, сомневаясь, накладывать ли замазку с обеих сторон, чтобы укрепить свинцовый переплет и повысить его герметичность, и вдруг подумала: ведь она больше не верит в Бога, она не просто атеистка, но и ненавидит религию со всеми атрибутами, почему же ее так трогают эти святые образы, эти библейские персонажи, которых никогда не существовало? Почему она так старается их возвеличить, притом что у нее трескаются пальцы и болит спина? Но Мари не нашла объяснения этому противоречию. Потому что это воплощение красоты, решила она. Просто-напросто.

В начале года Мари спросила у матери, можно ли ночевать в мастерской, чтобы не ездить по полтора часа утром и вечером в давке. Жанну вопрос застал врасплох, мысль пришлась ей не по нраву, Я спрошу у твоего отца, что он об этом думает.

– Не стоит, его ответ меня не интересует. Не говори мне больше о нем.

Мари сложила вещи в дорожную сумку и устроилась в маленькой комнатке, где раньше спал Варнье, а теперь пустил под кладовку. Она оставалась там всю неделю, работала три лишних часа в день, готовила еду на плитке и возвращалась в Сен-Мор на выходные. Когда Морис заметил ей, что так не принято и он хочет, чтобы дочь возвращалась по вечерам домой, она пожала плечами и ушла, не ответив.

* * *

После двух лет подготовительного класса в Фенелоне Арлена сдала вступительные экзамены в женскую Высшую нормальную школу в Севре – запрет на участие в конкурсе мужской школы на улице Ульм действовал и после Освобождения. Ее удивило то, как мало соискательниц сидит в экзаменационном зале Сорбонны – всего девятнадцать девушек. В субботу, двадцать шестого июня, в одиннадцать сорок, вернувшись с рынка вместе с Ирен, она обнаружила в почтовом ящике письмо на бланке Высшей нормальной школы, в котором сообщалось, что она прошла второй из четырнадцати. Там же содержалась информация насчет обучения. Когда Арлена объявила, что с блеском сдала экзамен, мать не слишком обрадовалась, И сколько все это продлится?

– Два года до диплома, а если захочу получить профессорское звание, то минимум четыре.

– А платить-то кто будет? У меня денег нет. Тебе надо работать, чтобы помогать мне и сестрам, ты об этом подумала? Ты и так уже долго учишься, пора приносить зарплату!

– Не волнуйся, все за госсчет, я ведь дочь погибшего фронтовика.

– Это как так? Твой отец не погиб! Я ничего не подписывала!

– Я подписалась за тебя, а иначе как бы я училась? Тебе в голову не приходило? Хватит уже упрямиться, папа не вернется. Он пропал восемь лет назад.

– Говорю же, твой отец жив, я всегда думаю о нем.

– Да ну! А как поживает Ролан?

– Как тебе не стыдно! Мы просто дружим, и все. Так, хватит надо мной издеваться! Или ты будешь работать как следует, или убирайся!

И в ту же субботу в половине первого дня разъяренная Арлена покинула отчий дом с чемоданом вещей и куда более тяжелой сумкой с книгами, которая готова была лопнуть. Крикнув, что ноги ее больше не будет в этой тюряге, она с такой силой хлопнула дверью, что стены затряслись не меньше, чем она сама. Оказавшись на улице Аристида Бриана, она направилась к вокзалу и на перекрестке поставила чемодан, не зная, где найти приют. Потом села на сто двенадцатый автобус, идущий в Венсен, позвонила в дверь Вивиан, которая недавно переехала в новую квартиру, поскольку старая была разбомблена, и рассказала ей о ссоре. Бабушка устроила ее на диване, предложила выпить по стаканчику игристого, чтобы отпраздновать успех на экзаменах и поднять дух, пообещала завтра же вступиться за нее, поскольку была уверена, что виной всему сорванные нервы и скоро это станет лишь дурным воспоминанием, мимолетной склокой, которые неизбежно случаются между матерью и дочерью. Увы, ее миссия добрых услуг и хождения туда-обратно натолкнулись на стену взаимного гнева и непонимания, Арлена и Ирен не отступали ни на пядь, Я права, а она нет! Ирен настаивала, чтобы дочь бросила эту бесполезную учебу, немедленно начала работать и приносила зарплату, а также требовала извинений, Иначе она мне больше не дочь!

– Ни за что, это она должна извиняться! – воскликнула Арлена, когда бабушка передала этот ультиматум. – Она окончательно рехнулась!

Вивиан не сумела положить конец ссоре, обе стороны были слишком взвинчены, чтобы помириться, Она зациклилась, но со временем поймет, как глупо себя вела, и признает, что Жорж не вернется, а ты должна учиться, чтобы получить хорошую профессию. А пока что диван в твоем распоряжении, устраивайся. И будь снисходительнее к матери, деточка, в жизни не всегда делаешь то, что хочется.

– А я не хочу пахать на дурацкой работе, чтобы не умереть с голоду, я хочу иметь выбор, понимаешь? И самой решать, какой должна быть моя жизнь.

– Когда выйдешь замуж, решать за тебя будет муж.

– Значит, я не скоро соберусь замуж.

Арлена быстро поняла, что поступление в Высшую нормальную школу – это лишь способ стать преподавателем, вдобавок надо получить сертификат о среднем образовании – диплом, позволяющий преподавать в колледже, а для лицеев обязательно получить звание профессора, но ей так не хотелось преподавать. Чтобы стать инженером, из крупных учебных заведений девушки могли поступить только в Высшую школу электрики, но преподаватели хором отговаривали Арлену, объясняя, что она не найдет работу, поскольку женщины не созданы руководить рабочими на стройке или на заводе и возглавлять мужские бригады, так что пришлось смириться и податься в Севрскую школу. Однако на сегодняшний день все было очень зыбко. Во время войны здания Севра были разбомблены и разграблены, а сейчас заброшены, открыты всем ветрам, обречены на снос; девушек, поступивших за два предыдущих года, расселили на Монпарнасе и в Латинском квартале, пока не построены помещения в Университетском городке, вот только стройка не двигалась с места, Придется набраться терпения, девушки, видимо, не скоро вы переедете на бульвар Журдан.

Таким образом, севрские студентки шестьдесят восьмого выпуска так и не попали в Севр, вместо этого их разделили по направлениям. Двадцать шесть филологинь разместились в Доме студентов на бульваре Распай, а четырнадцать научниц – в «Конкордии», гостинице, превращенной в женское благотворительное общежитие, что на улице Турнефор, в конце улицы Муфтар, с роскошным фасадом в стиле дворца «ревущих двадцатых», но внутри эта иллюзия рассеивалась. Здание не ремонтировалось тридцать лет, лифт вышел из строя, лестницы перекосились, места общего пользования обветшали, номера были маленькими, протечки начертили карту рек на стенах, кровать днем служила диваном. И две ванные комнаты на весь этаж для двадцати восьми студенток – увы тем, кто не встал на рассвете, горячая вода им не доставалась. Но главной проблемой было чахоточное отопление, зимой температура могла опуститься до двенадцати градусов. В марте сорок девятого года в Париже было минус десять, окна под картонками превращались в ледники, и обитательницы общежития спасались, надевая по несколько свитеров, а записи делали в перчатках. Распорядок дня в интернате был свободным, никто не следил за расписанием, кто когда входит и выходит, но гости должны были покинуть здание в двадцать два часа. Обед и ужин подавали в лицее Монтеня, чья столовая пользовалась отвратительной репутацией; после жалоб и протестов вековечное гороховое пюре заменили размазней из лапши. Занятия проходили в Сорбонне, в помещениях, временно предоставленных американским университетом на улице Шеврёз, и в запасной лаборатории Радиевого института[37] на улице Ульм. И приходилось держать темп, чтобы не отстать, ведь уровень был очень высок, программа огромна, а у преподавателей не было времени кого-то ждать.

Девушки перебегали из одного конца Латинского квартала в другой через Люксембургский сад, но никто не жаловался. Единственная передышка – воскресное утро, когда можно поплавать в бассейне отеля «Лютеция», недавно открывшемся для публики, в остальное время они занимались математикой и физикой по четырнадцать часов в день. Почти каждую неделю они готовились к школьному балу, который проходил по субботам, – бигуди, папильотки, начесы, завитки на лбу или на висках, букли, макияж из подручных средств; они менялись платьями, блузками и пышными нижними юбками, одалживали друг другу туфли на высоком каблуке и ждали прекрасного принца.

И на балу в горной школе на бульваре Сен-Мишель Арлена встретила Франсуа Менара – на самом деле она его не увидела, а услышала: сквозь шум толпы и оркестр, который играл чарльстон, она различила раскатистый смех среди общего хохота и в группе из полудюжины парней, надрывавших животы, обнаружила его – широкоплечий, на добрых десять сантиметров выше товарищей, голова запрокинута, словно он дует в невидимую трубу, нацеленную в потолок. Тут он заметил ее, замер, широко открыв рот, улыбнулся и направился к ней, Привет, хочешь потанцевать?

Она подняла голову, вздернула подбородок, Я не умею танцевать.

– Ничего, смотри на других и делай, как они.

Она пошла за ним на танцпол – и правда, не так уж трудно, нужно поймать ритм, подпрыгнуть, скрестить колени, развернув ступни внутрь. Потом заиграли свинг, а это уже другой коленкор, они смотрели, как пары кружатся и вертятся, Франсуа настаивал, что надо попробовать, она не решалась, Слишком сложно, у меня не получится. Он пригласил ее в бар, угостил бокалом сангрии, затем вторым, от третьего она отказалась, разговаривать среди гвалта было сложно, затем свет приглушили, раздались первые звуки медленного фокстрота, Может, пойдем? Он взял ее за руку, повел в гущу танцующих. Франсуа учился на последнем курсе Высшей школы бизнеса в долине Монсо, говорил с воодушевлением, словно это лучшая школа в мире, открывающая все двери, ему предстояла полугодовая стажировка на предприятии в Гренобле, после которой он мечтал уехать в Соединенные Штаты, чтобы научиться управлению по-американски, Они намного нас опережают. А ты чем занимаешься? Арлена объяснила, что поступила в Севр, но поскольку школа разрушена, занятия идут в Сорбонне и на улице Ульм, она думала подаваться на преподавательский конкурс, но теперь не знает, это долго и непросто, ей не хочется об этом говорить.

– Ты хочешь стать преподавателем литературы?

– Нет, я на научном, думаю специализироваться на физике, чтобы стать инженером.

– Не бывает женщин-инженеров. Но для женщины стать преподавателем физики тоже хорошо.

Франсуа проводил ее до «Конкордии», поцеловал на прощание у лестницы и предложил завтра прогуляться.

Арлена согласилась, они встретились на площади Клиши, взобрались на холм Монмартра, посидели часок на траве, любуясь городом. Он пригласил ее пообедать на площади. В тот день Арлена выучила массу американских слов, которых нет во французском: «маркетинг», «b2b»[38], «мерчандайзинг», хотя с трудом понимала, что они означают. Но это не имело значения, потому что Франсуа мог смеяться по любому поводу, а смех у него был заразительный.

Со временем она обнаружила, как трудно поддерживать отношения, когда оба заняты: она усиленно трудится всю неделю, он тоже, у нее остается только субботний вечер и вторая половина воскресенья, потому что бассейн – дело святое, зато он в воскресенье занят, играет в регби на стадионе Шарлети. Однажды она сходила на матч с командой из Байонны, но нельзя сказать, что ей понравилось: «фиолетовых» раскатали в пух и прах.

* * *

Вот уже неделю у Эжена Ле Гоффа болела спина из-за того, что он нагибался, складывал досье и архивы, переносил их, коробки неустойчиво громоздились во всех трех комнатах, придется прикупить еще несколько десятков упаковок, чтобы освободить все полки, а подобная акробатика ему уже не по возрасту. Эжен впал в уныние – вся его жизнь стиралась с лица земли, казалось, будто он загружает собственный гроб. На тонущем корабле наступает момент, когда бесполезно вычерпывать воду и пора спасать свою шкуру, пока не поздно. Но хочет ли он выжить в этом крушении? Его журнал скоро уйдет в небытие, и он вместе с ним. За последние месяцы все стремительно обвалилось, продажи «Маяка», который кое-как выплывал последние тридцать лет, резко упали. Эжену ставили в вину убеждения, которых он никогда не разделял, и несколько статей, появившихся в прессе под оккупацией, но это были литературные или художественные статьи, отнюдь не политические, – и вот, пожалуйста, сегодня его обвиняют в предательстве и должностном преступлении, на него, как и на многих других, легла печать позора, хотя он всего лишь выполнял свою работу, работу литературного критика и директора журнала. Он публиковал писателей, которые ему нравились или казались интересными, часто давних друзей, он издавал авторов из Сопротивления и коллаборационистов, поэтов-фашистов и поэтов-евреев, его не волновали ни удостоверения, ни политические позиции, главное – талант. Между прочим, комитет по чистке его оправдал, но зло уже свершилось. Тот мир, который он любил, исчез – если у тебя нет в кармане партийного билета или ты не миллиардер, ты обречен на смерть.

Эжену пришлось освобождать помещение, владелец дал время до конца месяца, чтобы съехать, но как это сделать, если нужно упаковать еще двадцать лет архивов? Он просто не успеет. На Эжена навалилась усталость, он слишком стар, чтобы сражаться, а главное, он совсем один – друзья, вчера еще столь многочисленные, попрятались и ничем не помогали. Все его скромные сбережения ушли судебным приставам, которые угрожали гражданским банкротством, а пенсии лицейского преподавателя не хватит. На что он будет существовать? Неужели его ждет нищая старость после целой жизни кропотливого труда и любви к литературе? Какая несправедливость! Где взять деньги, чтобы оплатить аренду за несколько триместров, электричество, вернуть долг владельцу типографии, который дал ему кредит и больше с ним не разговаривает, оплатить перевозчика? И еще сотню счетов? Великое начинание закончилось катастрофой. Он рухнул на стул, прикинул, не отправить ли все это добро в печь и себя заодно. И черт с ними, с грядущими поколениями. Кого сейчас волнует его прекрасный журнал? Где сегодня те литераторы, которые умоляли его о публикации? В эти черные дни он остался один, расплачивался за ошибки прошлого, за то, что пренебрегал менеджментом и управлением делами, за страх перед бумажками, из-за которого он не открывал письма со счетами, напоминаниями, предупреждениями и по разгильдяйству позволял им накапливаться. Эжен совсем пал духом – природная склонность откладывать на завтра помешала ему стать великим писателем, о чем он мечтал в молодости, но все-таки жизнь прошла не зря, ведь он создал ведущий литературный журнал и мог гордиться проделанной работой. Он выбросил в мусор пачку так и не распечатанных уведомлений. Какой смысл открывать их сейчас?

В этой стопке он заметил письмо, не такое, как прочие заказные, отпечатанные на машинке, – бледно-голубой конверт, надписанный неровным наклонным почерком. Эжен открыл его ножом для бумаг и достал листок в клеточку, вырванный из блокнота, – на нем оказалось стихотворение под названием «Кем я был, пока не узнал тебя?». Эжен наклонился к абажуру, начал читать и вдруг забыл обо всем – о неприятностях, о денежных проблемах, о боли в спине, о войне и катастрофе; он воспарил и унесся вдаль. Тридцать изумительных строк. Что еще можно сказать об этой рукописи, возникшей из ниоткуда? Такого потрясения он не знал со времен первых катренов Гильвика[39]. Простота и утонченность, достойные Неруды, живое дыхание и невероятная сила эмоций. Волшебный текст, который покоряет тебя, словно возлюбленная, озаряет и умиротворяет, превращая тебя самого в поэта. И внезапно Эжен почувствовал себя счастливым – нет, все же он не напрасно живет, его предназначение – быть издателем и сражаться за свой журнал. И сейчас в его руках не что иное, как недостающее звено между Арто и Буске[40], уж точно не проходное стихоплетство. Поэзия была главным делом жизни Эжена – не в прямом смысле, как он надеялся в молодости, ему всегда не хватало индивидуальности, чтобы не быть банальным, огня, пульсации, проще говоря, гениальности. Зато вместо пера он обладал нюхом, чтобы выискивать таланты, и множество знаменитых авторов опубликовали свои первые сонеты в «Маяке». На миг Эжена охватило сомнение: не подшутил ли кто над ним? Вполне в духе Френкеля устроить подобную мистификацию и заморочить ему голову. Но кто может обладать таким редкостным талантом, таким изяществом и незнакомым стилем? Нет, перед ним будущий поэт, который уже два года назад отправил эти несколько строф в надежде увидеть их в журнале, настоящий поэт, витающий в облаках и не понимающий, как действовать, – он даже не приложил сопроводительного письма. Эжен взял конверт и разобрал на обороте имя отправителя: Тома Вирель, Сен-Мор.

Эжен Ле Гофф достал бланк, в шапке которого был отпечатан красной охрой знаменитый и гордый финистерский маяк, и составил послание молодому человеку – а поэт, без сомнения, был молод, судя по несформированному почерку, – чтобы объяснить, почему на ответ понадобилось два долгих года; разумеется, упомянул значительное количество получаемых рукописей, а также внезапные неразрешимые проблемы, связанные с Освобождением, не забыв неумолимый и роковой спад продаж, ибо в наши дни люди все меньше читают стихи. В заключение издатель выразил сожаление, что не смог опубликовать это замечательное стихотворение, поскольку владелец типографии, которого он считал другом и любителем искусства, оказался алчным и мелочным торгашом. Эжен перечитал написанное, оценил бессодержательность своей туманной прозы, полной уверток, которая отражает лишь его затруднения, но не описывает то счастье, потрясение, сердечную дрожь, охватившие его, когда он читал присланные строки, – а ведь ему следует броситься в ноги этому мальчику, моля о прощении. Эжен разорвал письмо на мелкие клочки, и оно почило в мусорной корзине. Лучше ничего не писать, ведь через несколько дней «Маяк» исчезнет, а молодой человек, скорее всего, и даже наверняка, больше не ждет ответа, который так задержался. Однако же где-то существует прекрасный автор, а издатель не имеет права пройти мимо, его долг – дать этому автору шанс. Эжен Ле Гофф откинулся на стуле, сделал глубокий вдох, к нему вернулось утраченное мужество, а вместе с ним – иллюзии, встал, надел пиджак, взял пальто и шляпу, погасил свет и вышел из кабинета, потому что решил съездить в Сен-Мор.

* * *

Оба подготовительных года в Оше Даниэль изучал не только три научных предмета по программе, но еще и французский, историю, географию, английский и испанский, коэффициент оценок за которые был меньше, а также совершенствовал свое тело, поскольку успехи в спортивных состязаниях имели решающее значение для армейской карьеры. Как и его товарищи, он каждый день пробегал двенадцать километров за два часа, метал двумя руками пятикилограммовые гири, поднимался по десятиметровому канату без помощи ног, прыгал в высоту и в длину и упражнялся на перекладине. Мадлен смирилась с выбором сына. Да и что она могла поделать? Даже если бы она умоляла его изменить решение, это ничего бы не дало. Мари ей не помогала, она заявила, что гордится призванием будущего мужа. Что до Шарля, то он не слишком расстраивался, что сын продолжает семейную традицию. Но всякий раз, когда Мадлен включала радио, чтобы послушать новости, или открывала газету, дурные известия о войне в Индокитае заставляли ее содрогаться: смерть косила молодых людей сотнями. Она терпеть не могла это патриотическое словоблудие, эти пропагандистские оды журналистов, Наши солдаты погибают не просто так, они защищают Францию. Мадлен готова была криком кричать от этой глупости. Они бездарно погибли вдали от родных и будут посмертно награждены. Вот и все. Ей даже не хотелось молиться. Она закрывала глаза, говорила себе, что плохо растила сына и наверняка что-то упустила в его воспитании, но не понимала, что именно. А сейчас уже ничего не сделаешь с этим дурачком, который кичится своей красно-голубой пилоткой и рассказывает, как гордится тем, что каждое утро отдает честь на поднятии флага.

Будь что будет.

Одно время Мадлен надеялась, что сын провалит экзамены и ему придется выбрать менее рискованную стезю, но Даниэль блестяще их сдал и с жаром объявил, Это самый счастливый день в жизни. Его иллюзии рассеялись, когда он перебрался в Коэткидан, в самое сердце Броселиандского леса, где каждый день с пасмурного неба шли проливные дожди, – в огромный лагерь площадью в несколько тысяч гектаров, где до недавнего времени содержались сотни немецких и итальянских пленных. Помещения пребывали в плачевном состоянии, десятки зданий готовы были рухнуть и шли под снос. Два курса – один набран по результатам экзаменов, второй сформирован из воинской части, всего четыреста сорок один человек – должны были приспособиться к условиям деревенской жизни. Все они заняли единственный пригодный для жизни сектор «Б» на центральной аллее, их поселили по тридцать человек в дортуары с металлическими койками, а пайки, едва теплые и невкусные, раздавались с тележек и потреблялись из уставных котелков и кружек. Наряды сыпались за любой пустяк или потому, что требовалось положить шифер на прохудившуюся крышу, расчистить полосу препятствий, постричь заросли зеленых изгородей, помыть полы, почистить туалеты, пробить водостоки и выполнить еще сотню не менее увлекательных задач.

В учебном триместре новичкам предлагались курсы английского для начинающих, даже тем, кто говорил свободно, как Даниэль, и базовые лекции о роли командира отделения во взводе. Основную часть времени приходилось терпеть начальную военную подготовку под руководством злобных прапорщиков, которые насаждали суровую безжалостную дисциплину: хождение строевым шагом и в ногу, ночные марш-броски в брезентовой накидке как единственной защите от дождя, в сапогах, оставшихся с прошлой войны, и со снаряжением весом в тридцать кило, боевые упражнения, заполнение мешков песком, установка колючей проволоки и коллективные наказания за опоздание взвода, рытье под дождем пятидесятиметровых траншей глубиной в два метра двадцать сантиметров и шириной метр пятьдесят, а кто нарушает темп, поскальзывается, задерживает отряд, ноет или отлынивает, получает пятьдесят отжиманий в слякоти, или шесть часов по стойке смирно, или две тренировочные пробежки подряд, после которых ноги не держат. Никогда еще над новобранцами так не издевались, даже над теми, у кого за плечами уже три года службы в Африке, и каждый говорил себе, сжимая зубы, Они изматывают нас, хотят отбить охоту, но надо держаться, мы здесь не развлечения ради, а чтобы закалиться. В Индокитае будет еще хуже. После первичной подготовки курсанты получали звание старшего сержанта и удостаивались разрешения выйти из лагеря в форме, чтобы прогуляться по соседней деревне, а затем группами от двух до пяти человек их распределяли в воинские части по всей стране на семь месяцев.

* * *

Жанна сидела в кресле в гостиной и с трудом пыталась читать, ей приходилось делать усилие, чтобы не отвлекаться от последнего романа Эммануэля Бова, который Мадлен превозносила до небес – подруга была потрясена внезапной смертью писателя, как если бы ушел из жизни кто-то из близких, гордилась тем, что у нее есть все произведения этого плодовитого автора, и одолжила Жанне «Ночной выезд», чтобы та непременно открыла для себя ее кумира. Несколько лет назад в Динаре Жанна уже пыталась его читать, но ей не понравилось. Сама она любила Колетт, по крайней мере ее романы, живые и увлекательные, так что, одолев сорок нудных страниц, она бросила эту тягомотину, недоумевая, что́ подруга могла найти в этой жиденькой литературе, где не происходит решительно ничего, где унылые печальные персонажи ведут серую банальную жизнь. В дверь со стороны бульвара позвонили, Кто это явился в такой час? Когда горничная передала Жанне визитку Эжена Ле Гоффа, сказав, что гость дожидается на крыльце, та ответила, что ей ничего не нужно и он может уходить, Но месье желает говорить не с вами, а с Тома! Жанна вскочила, недоверчиво изучила визитку с маяком и приложила руку к груди, потому что сердце отчаянно забилось, Проводите его ко мне.

Эжену потребовалось совсем немного времени, чтобы очаровать Жанну. Ей не мог не понравиться господин с сединой на висках, элегантно одетый по ушедшей моде, который приветствовал ее поклоном и словами, Примите мое почтение, мадам. К тому моменту, когда Эжен объяснил причину своего визита и достал из кармана пиджака письмо Тома, посланное в его журнал, к тому моменту, когда Жанна сообщила ужасную новость, они уже были нерасторжимо связаны любовью и преклонением перед молодым человеком, столь внезапно покинувшим этот мир. Эжен в смятении кусал себе локти, Это была роковая случайность, не побоюсь сказать, удар судьбы: по недосмотру моей секретарши письмо попало в другую папку, а ее убрали на полку, и только сегодня утром я случайно ее открыл и нашел это стихотворение – я был поражен, такие потрясения редко случаются в жизни издателя, я воскликнул про себя: «Этот мальчик – гений, новый Рембо!» Это видно сразу, можете поверить, я в поэзии разбираюсь, и тогда я решил немедленно с ним встретиться и попросить прощения за то, что задержал ответ. Как видите, я в ужасе и шоке от этой трагедии, но таков удел великих поэтов, они не могут приспособиться к нашему жестокому миру, который их не понимает, его уход – большое горе для французской поэзии.

Жанна пригласила его присесть, предложила выпить чаю, Эжен казался растерянным, Я вне себя, словно потерял члена семьи. Но если вашего сына больше нет, возможно, он оставил другие тексты? Я хотел бы посвятить ему специальный номер журнала, мы должны воздать ему должное, чтобы его узнал весь мир.

– О, это было бы чудесно, но, к несчастью, Тома все сжег перед смертью. Не могу поверить, что его нет уже два с половиной года, для меня все случилось вчера. Мы были близки, но я не знала, что его мучила такая страсть, если бы только он мне рассказал, если бы упомянул девушку, которая его отвергла, я могла бы помочь ему, поддержать.

Эжен поставил чашку и выпрямился, Вы говорите, девушка? Несомненно, стихотворение посвящено ей. Поэту нужна муза, для того поэзия и существует, чтобы мальчики восхищали и покоряли девочек, поэзия – это прежде всего брачный танец. Понимаете ли, я так зол на себя за то, что не открыл это письмо сразу, ведь все было бы иначе, Тома не покончил бы с собой. Я в долгу и перед ним, и перед французской литературой, которую я лишил великого поэта. Я хочу восстановить справедливость.

– Проблема в том, что мы поссорились с этой молодой женщиной, особенно моя дочь Мари, которая раньше была с ней очень дружна. Я поговорю с дочерью, она вернется в воскресенье.

Эжен встал, заметил на журнальном столике книгу Бова, О, вижу, вы читаете Эммануэля, мы были хорошо знакомы, я опубликовал несколько его новелл до того, как к нему пришла слава, но какое несчастье! Такой молодой, в полном расцвете своего мастерства. Я еще не читал этот его роман, в последнее время был слишком занят.

– Да, эта книга… как бы сказать?.. Я ничего подобного не читала. Моя лучшая подруга его обожает. Возьмите, я вам его одолжу, только не забудьте вернуть.

* * *

В апреле сорок девятого за несколько недель до годовых экзаменов, несмотря на протесты, ученицам Севрской школы, как филологиням, так и научницам, было приказано покинуть общежития и переселиться в Университетский городок, в помещения, отведенные Высшей нормальной школе, – их в спешке начали строить вдоль улицы Томб-Исуар, но не закончили; там же разместили администрацию, большую библиотеку, четыре учебные аудитории и сборные дома интерната, напоминавшие набор кубиков. Условия спартанские, но отныне у каждой студентки была своя комната с окном, выходящим в сад, письменный стол и узкая раковина с водой, то есть полная роскошь, душевая на лестничной площадке оставалась общей, рядом с ней туалеты. Арлена ждала окончания учебного года без тревоги, в отличие от второкурсников, которые в июне сдавали выпускные экзамены. Переехав на пасхальных каникулах в новое общежитие, она записалась на занятия по физкультуре, дабы следовать принципу Femina sana in corpore sano[41]. На лужайке Городка девочки в шортах и белых майках чередовали быстрый бег с гимнастическими упражнениями под руководством энергичного учителя, который бодро покрикивал, Живее, девушки, веселей, бегом, вперед! Когда Арлена закончила прыжки со скакалкой, подошла дежурная: ее хочет видеть какой-то военный, но на территорию ему нельзя. Арлена последовала за ней в вестибюль и обнаружила на скамейке Даниэля в форме – заметив ее, тот встал, снял пилотку, Привет, я пришел, чтобы… Но, увидев Арлену, он напрочь забыл, зачем пришел, он даже не думал, что, встретившись с нею, растеряется, словно испуганный ребенок. Возможно, переоценил свою военную подготовку, решив, что физическая закалка подготовит его к встрече, но рядом с этой девушкой, взлохмаченной и потной, которая равнодушно смотрела на него, броня испарилась, он почувствовал себя, как в лицее, когда хотел ее поцеловать, и осознал, что все усилия изгнать ее из головы после того, как он принял это проклятое решение порвать с ней, все эти «я должен ее забыть, она больше для меня не существует» исчезли в одну секунду, Арлена по-прежнему была в центре его мира, и загвоздка в том, что сейчас она стояла здесь, перед ним, Как дела?

– Нормально, перешла на второй курс. А ты что-то похудел.

– Видела бы ты, как нас гоняют на тренировках и чем кормят в казарме, где уж тут набрать вес, я в Сен-Сире, но не в Версале, как раньше, а в Бретани.

– Ну и хорошо, ты же этого и хотел.

– Пойдем выпьем что-нибудь, я видел кафе неподалеку.

– Слушай, я в неподходящем виде, чтобы куда-то идти, и нужно принять душ перед занятиями.

Даниэль кивнул, обвел взглядом вестибюль, С чего начать? Достал пачку «Голуаз», предложил сигарету Арлене, та отказалась, он прикурил, Здесь хорошо, все такое современное, видела бы ты наши здания в Коэткидане, по сравнению с этим просто… Тебя было трудно отыскать, я заехал к тебе в Жуанвиль, увидел твою сестру, Одетту кажется, но она не захотела давать твой адрес. Потом я встретил на лестнице соседку снизу, которая объяснила, где тебя найти. Она передавала тебе привет. Даниэль улыбнулся и затянулся сигаретой, Арлена старалась сохранять невозмутимость, Он пришел, потому что жалеет, что выбросил меня, как дырявый носок, и не знает, как мне это сказать, ну погоди, вояка, я тебя отошью; если он думает, что у него здесь окученная грядка, а я покорно жду господина и паду в его объятия, то он ошибся адресом, пусть ползает на коленях, причем долго, и просит прощения за все, пусть помучается, подарков я ему делать не собираюсь.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, – я долго думал о том, что случилось между нами, и очень жалею, я хотел сделать все правильно, но ошибся, а теперь слишком поздно.

Даниэль бросил сигарету на землю, раздавил, печально улыбнулся. Арлена и подумать не могла, что вновь увидит Даниэля, ведь они движутся по параллельным прямым, которые не пересекаются, она пыталась стереть его из памяти, но он забрался слишком глубоко, прятался на краю сознания и всплывал в самые неожиданные моменты, но она вовсе не возражала, – напротив, ей было непонятно, почему он бросил ее ради Мари. За пять минут. Ведь по-настоящему любил он именно ее, и на этот мучительный вопрос у нее не было ответа, эта неразрешимая загадка разъедала душу, но Арлена решила, что ничто не помешает ей жить и двигаться вперед, И потом, военный мне ни к чему, не хочу быть женой солдата и ждать у очага возвращения героя – если я ему нужна, ему придется пойти на жертвы и, прежде всего, отказаться от этого паршивого ремесла.

Даниэль резко поднялся, словно собираясь уйти, снова сел… Я бы хотел встретиться по другому поводу, но сегодня я приехал, потому что… Недавно у Жанны побывал один издатель, которому Тома отправил свои стихи, – я не совсем понял, что случилось, письмо затерялось, потом нашлось, – он считает Тома великим поэтом и хочет посвятить ему специальный номер журнала, но Тома все сжег перед смертью, и ни у кого ничего не сохранилось, нет ли у тебя его стихов?

– Ты приехал ко мне, чтобы узнать, сохранила ли я стихи Тома?

– Помнишь, он писал их для тебя и прятал в ранце или в пальто? Я бы приехал раньше, но пришлось ждать увольнительной.

– Да, я их сохранила. Они у меня в комнате, но я давно их не перечитывала, они все здесь, в папке.

– А ты… ты можешь их отдать? То есть одолжить, мы их потом тебе вернем.

Арлену словно оглушило, Я схожу за ними. Она встала, ушла вглубь Городка. Даниэль бросил взгляд на часы, прикурил новую сигарету. Арлена вернулась через десять минут с серой папкой и протянула ее Даниэлю, который не заметил, что у нее красные глаза, Вот, все здесь, их там около тридцати, последние пять слегка помялись.

– Отлично. Знаешь, они будут счастливы. Я уже и не припомню, сколько же времени прошло с тех пор, как Тома…

– В конце июня будет три года.

– Вот я кретин!.. Я же не спросил… ты… у тебя кто-то есть?

– Конечно.

– Это хорошо. А я перейду на второй курс Коэткидана, и после спецподготовки меня наверняка отправят в Индокитай.

– Убивать или быть убитым – не самая веселая перспектива.

– Но там мы и нужны. Да, забыл сказать, после выпуска из Сен-Сира мы с Мари поженимся в Динаре.

* * *

Арлена никогда не лгала. Да и не о чем было лгать. На самом деле, никого у нее не было, во всяком случае никаких настоящих чувств: ей бы этого хотелось, но она была так поглощена учебой и необъятными заданиями – фактически осилить их было невозможно, поскольку конца им не предвиделось, – что на все остальное не хватало сил, и если на университетском балу ее приглашал потанцевать молодой человек, их отношения заканчивались так же быстро, как начинались; даже самые настойчивые уставали от девушки, которая не принимает приглашений и прилежно занимается все субботы и воскресенья, утверждая, что это главное в жизни. Монашеское житие, со вздохом констатировала ее подруга Антуанетта, да и то, монашки – невесты Христовы, а мы – разве что Святого Духа, губим здесь свою молодость. Арлена сказала себе, что это не важно, главное – закончить учебу, сдать экзамен на степень и найти достойную работу. А потом у нее будет время пожить.

Когда Даниэль ушел со стихами Тома, Арлена еще долго сидела на скамейке у входа, не отвечая людям, которые с ней здоровались, – она их не видела, потому что плакала, глядя в пустоту, думала о Тома, оседлавшем облако, о его беспричинном смехе и говорила себе, что упустила потрясающего парня, который любил ее до безумия, что не поняла ни его любви, ни его таланта. Она просто дура, взбешенная тем, что обманулась, решив, будто Даниэль приехал ради нее, ради того, чтобы помириться и вернуть былую близость, а главное – тем, что вообразила, будто этот недоумок все еще любит ее, непростительная ошибка глупой девчонки, и она повторяла себе, Надо стать сильнее, хватит принимать мечты за реальность. Внезапно на плечо легла чья-то рука – Антуанетта, соседка по комнате, смотрела на нее с тревогой, Что случилось? Арлена подняла голову, грустно улыбнулась, Ничего, все хорошо.

– Так я и поверила, ты же плачешь.

– Нет, я не плачу… Это пустяки, все пройдет. – Она утерла щеку рукавом, шмыгнула носом. – Я не плачу.

Арлена отправилась в общежитие, чтобы принять душ, но к этому времени горячая вода кончилась; стоя под ледяными струями, она прикрыла глаза, глубоко вздохнула и сказала себе, Это последний парень, который заставил меня плакать.

В начале июля Арлена отличилась тем, что отказалась от летней стажировки в НЦНИ, Национальном центре научных исследований, государственном учреждении, созданном накануне войны, которое открылось вновь, объединив прикладные исследования, и сейчас остро нуждалось в специалистах, – она сослалась на то, что не собирается делать там карьеру и твердо намеревается пойти на производство, хотя и знает, что пробиться туда трудно. Благодаря поддержке преподавателя по матанализу, пораженному талантами этой студентки, которая выполняла исчисление бесконечно малых на китайских счетах быстрее, чем на логарифмической линейке, и научила его самого этими счетами пользоваться, Арлена получила стажировку в Институте авиационных исследований, который недавно открылся в старом форте Палезо. Она в некоторой степени гордилась тем, что ее взяли в лабораторию испытания двигателей, но за все три месяца и близко не подошла к аэродинамической трубе – Арлену использовали в качестве подручной для горы расчетов прочности материалов и профилей крыла, но не подпускали к вычислительным машинам, предназначенным для инженеров, а те держали ее на расстоянии, перекладывая на нее рутину и не объясняя цель работы.

Однажды в начале сентября на выходе из форта она заметила молодого человека, раздающего листовки сотрудникам, которые шли мимо, подчеркнуто его игнорируя, взяла бумажку, взглянула – это был бланк «Движения за мир».

– Но ведь все должны быть за мир, разве нет?

– Только не те, кто работает здесь, – ответил молодой человек. – Вы второй человек за час, кто взял листовку, и первый, кто заговорил со мной. Что ж, я не зря пришел. Вы едете в Париж? Я провожу вас.

Дожидаясь автобуса до вокзала, Арлена произнесла, После всего, что произошло, невозможно хотеть войны, мы достаточно намучились.

– Похоже, что нет, бюджет на национальную оборону никогда не был таким раздутым, власти утверждают, что хотят мира, но все вооружаются, а мы выступаем за всеобщее разоружение, за безоговорочный отказ от войны, иначе грядет катастрофа. Там, где вы работаете, явно производят военные самолеты.

– Не знаю, я работаю над общими моделями, а в данный момент – над воздухозаборниками фюзеляжей, но лично я антимилитаристка и против армии.

– Отлично! Я тоже. Меня зовут Пьер. Пьер Прац. – Он протянул ей руку, энергично пожал. – Не могу здесь больше задерживаться, бегу на работу.

Пьер, типограф во «Франс-суар», работал по ночам на улице Реомюр до пяти утра, иногда до шести. Мы делаем семь выпусков в день тиражом более шестисот тысяч.

– Тяжелая, наверное, работа?

– Самое сложное – делать все быстро и не допускать ошибок, журналисты скидывают статьи в последний момент, приходится набирать на полной скорости и держать темп, но я не жалуюсь.

Пьер объяснил, как делается ежедневный выпуск, это может показаться скучным, но на самом деле увлекательно, В конечном счете именно от нас, типографов, зависит выпуск газеты, без нас не обойтись, только так и можно заставить себя уважать.

– А по вашим рукам не скажешь, что вы рабочий в типографии.

– Прошли те времена, сегодня все работают на линотипах, это вроде печатной машинки, только весит больше тонны, мы набираем все строчки статьи в нужном размере, а дальше отправляем в печатный станок, так что руки остаются чистыми.

Арлене казалось, что он слегка похож на Линдберга[42]: карие глаза, косо зачесанная волнистая прядь и низкий, чуть тягучий голос, необычный для молодого человека едва ли старше ее самой. Он разговаривал с ней так, будто они сто лет знакомы, Знаешь, для меня главное – верность своим убеждениям, а если им изменять, тогда дело плохо, нельзя одновременно хотеть мира и производить оружие, повторять «Больше никогда» и совершать те же ошибки, которые привели к катастрофе.

Они сели на поезд до Парижа, устроились друг напротив друга в вагоне, Понимаешь, я записался служить, дошел до Берлина, пробыл там полгода, ну и насмотрелся, нечем тут гордиться, у них было еще хуже, чем у нас, какой смысл надрываться, чтобы завести семью и хорошо зажить, если потом все уничтожается? Пьер замолчал, глядя на проносящиеся мимо загородные особняки, Я потерял отца в битве при Дюнкерке, мне тогда было пятнадцать, я все время думаю о нем, о той жизни, которую у него украли, о том, как горевала мать, а ведь они не очень ладили, у отца был тяжелый характер, и в память о нем я присоединился к «Движению за мир».

– Понимаю, мой отец погиб за несколько дней до этой битвы в сражении под Стоном, тело не нашли, а мать так и не оправилась, если бы ты с ней познакомился, она бы сказала, что мы встретились не случайно.

– А может, и так, кто знает?

Он проводил ее до Университетского городка, Может, еще увидимся, если ты не против?

– Да, я с удовольствием.

Арлене нравилось то, что Пьер становился первым читателем своей газеты и его интересовало все, от первой до последней страницы, даже рубрики «Происшествия», «Экономика» или комиксы. Когда они встречались, он рассказывал, что делается в мире, приносил номера за неделю, чтобы она прочитала интересные статьи, но проводить много времени вместе не получалось, поскольку оба были очень заняты, Арлена – в Высшей школе, где второй курс оказался намного сложнее первого, так что свободное воскресенье считалось удачей, а Пьер – на своей ночной работе и в дневных делах: раздача листовок, расклейка плакатов «Движения», собрания и главное событие года – Стокгольмское воззвание, документ, составленный интеллигенцией, писателями и деятелями искусства, близкими к коммунистической партии: «Мы требуем безусловного запрещения атомного оружия как оружия устрашения и массового уничтожения людей. Мы считаем, что правительство, которое первым применит против какой-либо страны атомное оружие, совершит преступление против человечества и должно рассматриваться как военный преступник. Мы призываем всех людей доброй воли всего мира подписать это воззвание».

После работы Пьер не ложился спать – Отдохну потом! – он шел к рынку на улице Гамбетта или к выходу из метро, ставил раскладной столик, убеждал домохозяек, пенсионеров и клиентов подписать национальную петицию, требующую окончательного отказа от смертельного оружия; подобно ему, тысячи сочувствующих по всей стране увлеклись этой борьбой, этой идеей, некоторые устраивали соревнование – кто соберет больше подписей, многие сомневающиеся тоже подписывались, следуя примеру знаменитостей, Вам не кажется, что Жерар Филип, Ив Монтан, Эдит Пиаф, Морис Шевалье и другие знают, что делают? Арлена приходила к нему, когда могла, к метро или на стадион, помогала на свой манер, объясняя с помощью научных доводов, почему следует выступить единым фронтом. Призрак сотен тысяч погибших и миллионов облученных в Хиросиме и Нагасаки ужасал несговорчивых и заставлял требовать от правительства отказа от ядерного оружия, каждая полученная подпись – еще одна победа, были собраны миллионы подписей, Объединившись, мы добьемся своего и сделаем мир лучше для наших детей.

Товарищи Пьера приняли Арлену с распростертыми объятиями, им нравилась эта девушка с твердыми антивоенными убеждениями. А когда Арлена рассказала, что потеряла на войне отца и какой трагедией это стало для матери, все решили, что это и есть исток пацифистских взглядов, столь редких для молодой женщины ее возраста. Она не стала объяснять глубинные причины. Она никогда не упоминала Даниэля при Пьере, не рассказывала о своей жизни – не то чтобы она не хотела довериться ему, но это было бы слишком сложно, и потом, эта история не только о них с Даниэлем. Пришлось бы окунуться в прошлое, рассказать о Тома и Мари, а еще о молодом курсанте в форме, который всегда рядом – когда она гуляет, когда закрывает глаза, когда идет через вестибюль Городка, когда просыпается ночью, он садится рядом с ней в аудитории, улыбается ей, как раньше, просит прощения и говорит, что скоро вернется за ней, и она не знает, как от него избавиться. И когда Пьер замечал, что она смотрит в одну точку, и спрашивал, О чем ты думаешь? – она отвечала, Ни о чем.

Большой конгресс в Доме солидарности, на котором десятки рук держали плакаты с голубем и оливковой ветвью кисти Пабло Пикассо, оказался волнующим событием – внушительная толпа, по оценкам не менее десяти тысяч человек, в радостном возбуждении собралась на улице Сен-Виктор и улице Монж, – но в то же время принес разочарование, потому что Пьеру и Арлене не удалось зайти в переполненный зал, чтобы послушать, как Фредерик Жолио-Кюри объявит ошеломляющий результат национальной петиции, собравшей более пятнадцати миллионов подписей. Этот всенародный подъем помешал правительству в открытую начать распространение ядерного оружия. Речь транслировалась на улицу через громкоговорители, люди благоговейно слушали многочисленных ораторов и бурно аплодировали. Вдруг Арлена замерла, уставилась на Пьера, Знаешь, я, кажется, не подписала петицию.

– Не может быть!

– Точно, я сначала решила, что подпишу завтра, на свежую голову, а потом забыла.

Где же подписать, как не здесь? Но кто-то заверял, что сбор подписей закрыт, другие возражали, что нет, нужно написать в центр или позвонить в понедельник – всегда есть те, кто опоздал или решился в последнюю минуту. И тут Пьер случайно увидел соратницу, приехавшую из Люневиля с пачкой листков петиции, которые она с опозданием собиралась сдать ответственному лицу, – она грипповала, но уже выздоровела, вот тысяча шестьсот семьдесят подписей из Мёрт-и-Мозеля, можно добавить Арлену, и та подписала листок на капоте машины, Пьер поцеловал ее, все поздравляли, Еще одна подпись, чем нас больше, тем мы сильнее. Арлена была счастлива и даже не подозревала, что эта запоздалая подпись в списке из провинции однажды спасет ей жизнь.

* * *

В октябре того же года «Маяк» выпустил специальный номер, посвященный Тома Вирелю, куда вошли двадцать восемь стихотворений, переданных Арленой, из которых последние пять были смятыми. В прессе появилось множество откликов, пришлось переиздавать трижды, журнал побил рекорды продаж. Если забыть о горстке желчных и язвительных критиканов, рецензии были положительными: «Посмертное открытие большого поэта…», «Гений, которого мы не заметили…», «На уровне величайших…». Трое академиков подтверждали, что у Тома Виреля был редкий талант, пусть даже некоторые произведения дают повод для скептицизма из-за чрезмерной простоты, банальности и изобилия клише, Вы просто ничего не понимаете! Именно это и делает его провидцем! Некоторые удивлялись, как это пребывавший при смерти Эжен, от которого ждали самоубийства после разорения, умудрился выпустить специальный номер на веленевой бумаге, с уникальной версткой, фотографиями и иллюстрациями, созданными несколькими известными художниками. Жанна решила финансировать этот номер, но ей пришлось также снять с мели потерпевший крушение корабль. Когда Эжен замогильным голосом озвучил сумму задолженности, она сказала, И только? – и достала чековую книжку. Эжен расплатился с долгами, и все наладилось. Даже Морис Вирель не возражал, Вкладывать деньги в литературу приятно, вреда не будет, а стоит пустяки. Как и Жанна с Мари, он был в восторге от спецномера и от того, что справедливость восторжествовала. Эжен собрал воспоминания Мари, Даниэля и учителей, не хватало только Арлены – она согласилась с ним встретиться и рассказать об отношениях с Тома, но Мари воспротивилась, Эжен настаивал, однако та ясно дала понять, Нет – значит нет!

После публикации Ле Гофф вернул стихи Тома Жанне, та отдала их Мари, чтобы Даниэль передал их Арлене, но Мари решила оставить стихи себе, Это творения моего брата, единственные тексты, написанные его рукой. Даниэль хотел сдержать слово, данное Арлене, но Мари оказалась непреклонна, Нет и нет, точка! И Даниэль подумал, что такой пустяк не стоит ссоры с нареченной. Через год Арлена прислала Даниэлю в Сен-Мор записку с просьбой вернуть тексты и поведала о своем разочаровании и даже горечи, поскольку в журнале не было упомянуто ни ее имя, ни ее роль в жизни Тома, но Мари наткнулась на письмо, забирая почту, открыла его и порвала.

В конце концов Жанна выкупила «Маяк», потому что всегда увлекалась литературой, а стоило это сущие гроши, по крайней мере для нее. Она наняла Эжена главным редактором, а сама занялась вопросами литературы вместе с Мадлен, поскольку та лучше разбиралась в писателях. Долгов у Эжена больше не было. Журнал вдвое увеличил объем, сотрудничал с литературными знаменитостями, как французскими, так и мировыми, во множестве публиковал поэзию, рассказы, мнения читателей, подробные рецензии американских и японских авторов, а также не чурался выпускать статьи, вызывавшие бурную полемику. Разногласия по поводу литературных достоинств произведений Тома свелись на нет, даже полностью забылись, и все сошлись на том, что стихотворение «Кем я был, пока не узнал тебя?» – потрясающее, остальные его работы, которые раньше вызывали вопросы и нарекания, теперь комментариев не требовали. Тома избежал чистилища, уготованного авторам, только благодаря поклонникам, вернее, поклонницам, немногочисленным, но страстным, которые лелеяли память о нем и наделили прозвищем, которое идеально ему подходило: Метеорит. Эжен нашел в Мадлен неожиданного союзника, для них стало делом чести выискивать новых авторов, давать простор новейшим литературным тенденциям, даже спорным и далеким от их собственных предпочтений, и формулировка Эжена «То, чего я не понимаю, – самое интересное» имела сногсшибательный успех. Весь парижский мир искусства и литературы бился за приглашение на его ежегодную коктейльную вечеринку, и никто не смел дурно отзываться об Эжене, недавно избранном в Академию. Благодаря ему «Маяк» стал авангардным журналом, поскольку именно такой подзаголовок появился на обложке с изображением гравированного портрета Тома Виреля работы Мари. Вполне вероятно, что самому Тома эта мысль пришлась бы по вкусу.

* * *

Арлена сдала выпускные экзамены лучше всех на курсе. Это не стало неожиданностью, Я лишь первая из четырнадцати, праздновать тут нечего. Знакомый добыл ей билеты по математике и физике из мужской школы на улице Ульм, и она решила их в два приема по четыре часа; ее преподаватели не могли не отметить: если бы она сдавала выпускные с мальчиками, то стала бы второй, Я могла бы и лучше, но дифференциальное исчисление мы проходили только частично, так что пришлось кое-где догадываться. На этот раз Арлена согласилась на стажировку, куда ее позвали благодаря высокому баллу, в лаборатории большого электромагнита в Медон-Бельвю, где участвовала в исследовании предускорения низкоэнергетических электронов с помощью магнитного спектрографа. Приняли ее спокойнее, чем в прошлом году, а когда Арлена предположила, что решить задачу сокращения времени экспозиции можно за счет ускорения конверсионных электронов, начальник лаборатории поразмыслил минуту и сказал, Да, смысл есть, попробуем.

В свободное время она составила резюме по образцу, выданному преподавательницей математики, но та предупредила, Ты вступаешь в заранее проигранный бой, только потеряешь время и силы. Женщины заняты в промышленности, но только в качестве работниц, а не инженеров. Хозяева не хотят проблем, ведь женщина, отдающая приказы мужчинам, – это источник напряжения и конфликтов с коллегами мужского пола, и они предпочитают этого избегать. Если предприятие ищет инженера, женщине бесполезно предлагать свою кандидатуру, ответ всегда будет отрицательным; в нашей стране женщин-инженеров меньше одного процента, причем не на лучших должностях, а в большинстве крупных компаний их ноль. Не забывай, что де Голль в сорок пятом призвал француженок родить двенадцать миллионов младенцев, в которых нуждается Франция, поэтому он и ввел семейные пособия – чтобы женщины могли оставаться дома, к тому же, если ты хочешь работать, придется просить разрешения у мужа. Считай, что НЦНИ – работа для лучших из вас. Выпускники не хотят идти в госучреждения, им кажется, что тогда они станут чиновниками, а в частном секторе можно сделать более престижную и денежную карьеру, зарабатывать в два-три раза больше – это не пустяк, поэтому женщины идут в НЦНИ, там для них есть места, которых мужчины не хотят, и при равных обязанностях более-менее равные зарплаты, хотя и тут не все гладко, ответственные и руководящие должности – все равно для мужчин.

– Что ж, это должно измениться. Я попробую, и у меня получится.

Арлена изучила объявления в журнале «Л’юзин нувель», отобрала подходящие должности начинающих инженеров и за три месяца разослала двадцать девять резюме с сопроводительным письмом, где отдельно отметила, что ее результаты по математике и физике равны, а то и превосходят результаты ее товарищей с улицы Ульм, после чего принялась ждать.

Оказалось, недолго.

На следующей неделе пришли практически одинаковые ответы: «Ваш профиль не соответствует предлагаемой вакансии». Она не сдалась и решила расширить поле возможностей, утешаясь тем, что иногда лучше отступить, чтобы прыгнуть выше, нашла пару десятков предложений с пометкой правая рука, помощник, ассистент, но результаты оказались не менее обескураживающими. И вот однажды в субботу она с облегчением увидела письмо от алюминиевой компании «Печини», в котором ее приглашали на собеседование в главный офис.

Наконец-то.

Математичка и Пьер засыпали ее бесценными советами относительно внешнего вида: черная юбка, черный верх, открытый лоб, никакой косметики и, разумеется, ноль украшений. Ее принял приветливый начальник отдела кадров и объяснил, что глава электрометаллургического отдела ищет ассистентку, чтобы вместе с ней курировать разработку электролиза, которая позволит вдвое снизить цену алюминия, Я должен выбрать трех кандидаток, и тот факт, что вы с блеском завершили научное образование, безусловно, плюс, но хорошо ли вы владеете пишущей машинкой?

– О, я плохо печатаю, – двумя или тремя пальцами, как получится.

– А как у вас со стенографией?

На этом закончилась ее карьера в «Печини».

* * *

Для Даниэля серьезные занятия начались на втором году в Сен-Сире. Подъем до рассвета, в пять быть на плацу. Технический инструктаж был насыщенным, курсанты превращались в механиков, руки по локоть в смазочном масле, они учились разбирать и собирать оборудование, которое применялось в Индокитае, от штабных машин до трансмиссий, использовать его в любых конфигурациях и обстоятельствах, под проливным дождем или непроглядной ночью, обнаруживать вражеские мины и ловушки, а также самим их изготавливать и устанавливать. Ежедневно проводились тренировки по стрельбе боевыми патронами, использованию взрывных веществ и рукопашному бою, после обеда – тактическая подготовка для будущих командиров взвода и роты. Даниэль занял седьмое место из четырехсот тридцати девяти, выпуск потерял одного курсанта во время имитации боя и одного второгодника из-за болезни.

Тридцатого июля, в сумерках, на глинистой эспланаде Коэткидана, которую командир пышно именовал Мархфельдом[43], под свинцовым небом с огромными тучами, которые на этот раз тактично пролили свои воды где-то в стороне, началась выпускная церемония «Триумф», четвертая с тех пор, как школа переехала в Бретань. Множество людей, семьи и друзья будущих офицеров, смотрели открытие парада, который возглавляли генерал Жюэн, один из героев последней войны, и генерал Карпантье, командующий экспедиционным корпусом в Индокитае. Шарль Янсен, недавно произведенный в бригадные генералы, находился среди официальных лиц, но никто не обращал на него внимания. Выпуск нарекли именем генерала Фрэра, который организовал сеть Сопротивления в армии и был отправлен в концлагерь Штрутхоф, где умер от истощения; его знамя торжественно нес майор. После смотра и конной выездки в свете прожекторов выстроились четыреста тридцать девять курсантов в традиционных небесно-голубых киверах, темно-синих мундирах со стоячим воротом, эполетах с красной бахромой и алых брюках с синими галунами – строй был безупречным, словно курсанты всю жизнь совершали совместные маневры, и тогда из громкоговорителя раздался приказ, На колени, юноши! Они опустились на одно колено – правая рука на согнутой ноге, левая опущена вдоль тела, – и, застыв статуями, выслушали речь генерала Жюэна, превозносящего незыблемые ценности школы: дисциплину, великодушие и жертвенность, доходящую до самопожертвования.

Пьер Делейн специально приехал из Германии, где служил, – он был крестным Даниэля и собирался вручить тому плюмаж и шпагу. Он обнял Мадлен и Мари, поболтал с ними несколько минут и присоединился к процессии. С самого начала церемонии, стоя в толпе, обе щурились, как дозорные, высматривая Даниэля среди марширующих военных, которые наконец остановились в полусотне метров. Мадлен поглядывала на Мари, словно не решаясь высказаться, Жанна сказала, что ты поссорилась с отцом, не хочешь его видеть, не разговариваешь с ним.

– Его для меня больше не существует. – Мари привстала на цыпочки и заявила, что видит Даниэля, в первом ряду, третий справа. – Это он!

Она указала на него пальцем, поскольку для Мадлен все эти солдаты были на одно лицо, и они полтора часа не сводили с него глаз, Тебе совсем не страшно выходить замуж за военного?

– Страшновато, конечно. Когда ты выходила за Шарля, он ведь уже был офицером, верно?

Мадлен помедлила с ответом, Я только выписалась из санатория после долгих лет, меня пригласили на свадьбу подруги, я увидела его в парадной форме и мгновенно влюбилась, дурында, но главное – мы были детьми Первой мировой, в каждой семье носили траур. После этой бойни в наши души въелась проклятая надежда – это «последняя из войн», и мы не могли представить себе новую мясорубку. Мы были безнадежно наивны, ведь правда в том, что мир – это исключение, чудесная передышка между конфликтами.

– Война в Индокитае долго не продлится, через год она закончится, Даниэль останется во Франции, все говорят, что наша армия более современная и разобьет их.

– Будем надеяться. А следующая война где и когда? – спросила Мадлен. – Шарль говорит, что предстоит драться с коммунистами, столкновение неизбежно, но не обязательно прямое, так что будет передышка. Надеюсь, вы с Даниэлем будете счастливы.

– Знаешь, я всегда его любила, он был моим идеалом, даже когда не хотел купаться. – В ответ Мадлен расхохоталась. – Сколько себя помню, всегда хотела быть женой Даниэля, это само собой разумелось, и для него тоже. Так что пусть идет в армию, ничего страшного.

Маршируя в ногу, появились предыдущие выпускники Сен-Сира, выстроились перед коленопреклоненными крестниками, прикрепили к киверам плюмаж – и красно-белые султаны затрепетали на ветру, – надели кивера им на голову, затем приложили сабли, развернутые лезвием наружу, к плечу крестников со стороны сердца, к правому плечу, вручили сабли, после чего развернулись и удалилась в молчании. Наконец раздалось, Офицеры, встать![44] Все поднялись и затянули песню своего выпуска, теперь они – младшие лейтенанты. Офицеры нового поколения замаршировали, как ожившие оловянные солдатики, Это не он! Мадлен и Мари обнаружили, что тот, на кого они смотрели больше часа, вовсе не Даниэль, и вся группа скрылась вдали.

* * *

Из сорока восьми компаний, где требовался начинающий инженер или дипломированный помощник, лишь одна вызвала Арлену на собеседование, причем неудачное, и только двадцать два учреждения потрудились отправить письмо с отказом, остальные не удостоили ее ответом. Но Арлена не сдавалась, она надеялась получить еще несколько положительных откликов. Ну или хотя бы один. И дала себе слово подождать до конца августа – таков был крайний срок. Когда она заговорила о своем бесконечном ожидании, об ответах, которые не приходят, Пьер возвел глаза к небу, Напрасно ты так уперлась, это тупик. Не бывает женщин-инженеров, потому что они не смогут заставить слушаться себя на стройке или на заводе, мужчины и женщины разные, нужно с этим смириться, так уж вышло, что именно женщинам по природе положено рожать и растить детей, это хорошо, что женщины работают, но многие профессии вам не подходят, если бы ты хотела, могла бы стать преподавателем, хорошо зарабатывать, да и каникулы все твои, мы бы подумали о будущем.

– Если бы все так рассуждали, мы бы до сих пор жили при королях, ты бы пахал сорок восемь часов в неделю, как твои родители, без оплаченного отпуска, пенсии и страховки. Приходит день, когда нужно опрокинуть стол и сказать «Хватит!», иначе ничего не изменится, нам оставят только право делать детей и молчать. Можно ведь надеяться на другую жизнь, верно?

Шли недели. В конце сентября Арлена должна была принять решение, иначе она рисковала потерять комнату в общежитии, а когда приходится решать быстро, это, как правило, означает, что дела идут неважно и пора переходить к плану «Б». Но Арлена не спешила подаваться на преподавателя, ведь тогда, кроме преподавания, ее ничего не ждет, а она об этом и слышать не хотела. Преподавательница матанализа убеждала ее поступить в Комиссариат по атомной энергии, недавно созданное госучреждение, где Арлена могла бы получить интересную исследовательскую должность, показать, на что способна, подняться по служебной лестнице и добиться таких полномочий, которых в частной сфере у нее никогда не будет, к тому же там достойная зарплата, и она сможет остаться в Университетском городке. По словам преподавательницы, Арлене повезло: один хороший знакомый, Жюль Хоровиц, исследователь, возглавляющий новый физико-математический факультет в форте Шатийон в Фонтене-о-Роз, ищет квалифицированных специалистов и не может найти. Правда, она не стала рассказывать, что ей пришлось надавить на Хоровица. Когда она предложила нанять Арлену, тот скривился, В моей команде ребята из Политехнического и ни единой женщины, могут начаться проблемы.

– У них – безусловно, потому что будет трудно за нею угнаться.

– У меня и без того хватает сложностей, к тому же тут очень высокий уровень.

– Послушай, ты ведь знаешь, каково это – быть жертвой сегрегации, тебя самого не взяли в Политех, потому что ты еврей, ты должен дать ей шанс.

Хоровиц согласился встретиться с Арленой, поговорил с ней четверть часа, но эта девчонка, у которой был ответ на все, не внушила ему особого доверия; он попросил ее решить заковыристую задачу о скорости распространения электромагнитной волны, увидел, что она достала из портфеля китайские счеты, и предложил счетную линейку с двойной логарифмической сеткой, Я быстрее решу на счетах, к тому же они гораздо точнее логарифмической линейки, которая годится только для обратных чисел и последовательных вычислений, а я комбинирую оба метода и никогда не ошибаюсь. Хоровиц посмотрел, как она решает уравнение Максвелла, щелкая шариками, как пулемет, и не стал проверять результат, Поскольку мы ходим под КАЭ[45], сначала вам предстоит год стажировки, которую можно прервать в любой момент, если дело пойдет плохо; начнете в понедельник, и вам придется постараться – объем работы приличный, потому что мы имеем дело исключительно с нейтронными расчетами.

– А в чем именно они заключаются?

– Это новая наука, изучающая размножение нейтронов и управление цепной реакцией, у нас нет права на ошибку.

Когда Хоровиц сообщил Гарнье, начальнику лаборатории, что он берет ассистентку из Севра, тот воскликнул, С ума сошел! В его оправдание следует сказать, что тринадцать инженеров группы ни разу не сталкивались с девушками-математиками за время своего мужского обучения – ни в лицее для мальчиков, ни за два года в подготовительном, ни в высшей школе, и никто из них ни разу не задался вопросом, почему так. Убежденные, что вотчина девушек – литература, они с удивлением отмечали, что данная представительница женского пола не болтает невесть что, не имеет тайного намерения выйти замуж за выпускника Политеха, приходит первой, несмотря на долгую дорогу из Парижа, работает не покладая рук, едет домой на последнем автобусе, схватывает на лету, не вынуждая повторять дважды, не отвлекает их просьбами о помощи и, наконец, работает не меньше их самих, только для ускорения вычислений использует китайские счеты.

Странная женщина, ничего не скажешь.

Будущие сотрудники КАЭ, имеющие доступ к информации, касающейся национальной обороны, должны были пройти проверку в ДТН[46], службе внутренней безопасности, но на данный момент этот допуск был чисто теоретическим, поскольку вход в лабораторию был свободный и никак не контролировался.

Арлену вызвали в министерство, расположенное в Пятнадцатом округе, где ее принял военный, который проверил удостоверение личности и задал вопросы по списку, лежавшему на столе, отмечая их галочкой, Я вижу, что вы дочь погибшего фронтовика и находитесь на гособеспечении, у вас нет полицейского досье, никаких отметок и донесений на ваш счет; являетесь ли вы членом политической партии?

– Нет.

– Симпатизируете ли вы коммунистической партии?

– Нет.

– Являетесь ли членом профсоюза или сочувствующей?

– Нет.

– Придерживаетесь ли пацифистских взглядов?

Арлена вспомнила, что несколько месяцев назад подписала Стокгольмское воззвание за всеобщее разоружение. Она помедлила – если признаться, что она поддержала петицию, с работой в КАЭ покончено. Она сделала глубокий вдох. Будь что будет.

– Тоже нет.

– Поддерживаете ли дружеские связи с коммунистами или пацифистами?

– Дружеские связи? Нет. Я знаю некоторых, но они не в курсе, чем я занимаюсь, и я не собираюсь им рассказывать.

– Хорошо, я передам ваше досье на дальнейшее рассмотрение, это займет около двух месяцев.

Оказавшись снова на бульваре Виктор, Арлена была вынуждена присесть на скамейку, ноги дрожали, хотелось кричать, она повторяла себе, Надо подумать. Она попыталась унять тревогу, убежденная, что ее карьера закончится, не успев начаться, но ей не оставалось ничего другого, кроме как ждать, когда упадет нож гильотины.

В Университетском городке она столкнулась с преподавательницей математики, та вышла из класса и заметила ее застывшее лицо. Арлена объяснила, что ее кандидатуру отвергнут, она должна предупредить Хоровица, что отказывается от стажировки, и математичка воскликнула, Да ты сошла с ума! Расследование чисто формальное, особенно для таких должностей, как твоя, технически невозможно отыскать твое имя среди пятнадцати миллионов подписей, если только не назначить для этого десяток инспекторов на несколько месяцев, тем более что ты подписала поздно, да еще на листе из Люневиля. Они стремятся выявить коммунистов, так как уверены, что все коммунисты шпионы, но картотеки не обновлялись со времен войны, они суетятся, пытаясь убедить начальство в своей эффективности, недавно вот уволили Фредерика Жолио-Кюри, несмотря на Нобелевскую премию и все, что он сделал для страны, лишь бы продемонстрировать свою безжалостность. А ты слишком молода, чтобы они обратили на тебя внимание. Они могут как-то вычислить, что ты связана со своим дружком?

– Это сложно, только если за нами следят по воскресеньям во второй половине дня, когда мы видимся.

– Ты рассказывала ему о своей работе?

– У нас не совпадает расписание, поэтому, когда мы встречаемся, жалко тратить время на разговоры о работе. Надеюсь, вы правы и они ничего не найдут, потому что я очень хочу пройти стажировку.

Отношения Пьера Праца и Арлены не ладились именно потому, что их миры не совпадали, он – ночной работник, просыпается в четыре дня, выходит на смену в семь и печатает газету, которую дневные жители прочтут, когда он на рассвете отправится спать. Нелегко поддерживать прочную связь, если один ужинает, когда другой только пришел на работу, и оба не понимали, как преодолеть это препятствие, – отказываться от своей профессии они не собирались, так что приходилось изворачиваться, чтобы выжать максимум из единственного дня общей жизни. Воскресенье было днем свободы, которой никто не мог их лишить. Поэтому Пьера удивило поведение Арлены – та вдруг стала отстраненной и колючей, У меня проблемы на работе, меня могут уволить, поэтому я нервничаю, это слишком сложно объяснить.

Но больше всего Пьера тревожило то, что Арлена перестала с ним разговаривать – просто сидела с отсутствующим видом, выдавливала робкую улыбку, когда он брал ее за руку, и снова погружалась в свои тайные мысли, из которых он был исключен, хотя еще неделю назад она целый час пыталась донести до него значение постоянной Планка и важность точного измерения принципа неопределенности, а он мямлил, Да, я уловил в общих чертах. Хотя все это осталось китайской грамотой. Теперь она не говорила ничего, словно заперлась изнутри, и его пугала разделившая их стена. Он спрашивал себя, чем вызвал подобную холодность, но не находил ответа. Тогда он принялся рассказывать ей про жизнь газеты, как пришлось остановить печать и переделывать статью, потому что Пьер Лазарефф разозлился на молодого журналиста и устроил разнос на глазах у всех, Вступление затянуто, читатель должен мгновенно понять, о чем речь, чтобы все было как на ладони, не может быть материала без персонажа! А еще та история в среду, в половине пятого утра, когда все уже с ног валились. Ждали репортажа Люсьена Бодара из Ханоя, но тот никак не приходил, телефонная связь с Индокитаем прерывалась, и никто не понимал, это неполадки или саботаж. Босс решил придержать типографию до последней секунды перед катастрофой – для Бодара было зарезервировано место на первой и на четвертой полосах, но нельзя же выходить с пробелами, читатели не поймут и решат, что дело в цензуре, к тому же уличные торговцы и доставщики в фургонах уже заполонили улицу Реомюр, чтобы загрузить первый выпуск. Тогда Лазарефф велел спортивному отделу подготовить материал о Фаусто Коппи, намеченный на следующий день, и тут – о чудо! – телефон зазвонил. Бодар с другого конца света, за десять тысяч километров, несмотря на пять часов разницы во времени, сумел пробиться через Сингапур из резиденции тамошнего верховного комиссара, с которым дружил, и понеслось. Обычно он диктует тексты секретарше, и та их стенографирует, но времени не оставалось, Лазарефф сунул трубку мне, я на лету сочинил статью и сразу отправил в типографию, Опять мы успели впритык, но в следующий раз нас точно хватит удар.

Теперь воскресенья казались длинными, Пьер хлопотал на кухне – он мастерски жарил курицу, – иногда они шли в кино, если им нравился репертуар, поскольку во взглядах они сходились не всегда, она предпочитала фильмы в оригинале, он старался ей угодить, – а в хорошую погоду они гуляли по Венсенскому лесу, чтобы подышать свежим воздухом и поесть мороженого. Однажды Пьер предложил покататься на лодке по озеру Домениль, но Арлена наотрез отказалась, Терпеть не могу прогулки на лодке! Она побелела, он сдуру принялся настаивать, Грести же буду я, а ты отдыхай.

– Ни за что, ясно?

Она ответила так резко, что Пьер удивился: с чего это она повысила голос из-за какого-то пустяка.

Когда вместо прогулки по лесу Пьер решил сводить ее на собрание итальянских товарищей, которые присоединились к Стокгольмскому воззванию, Арлена сослалась на усталость и уехала в Городок отдохнуть. Обычно в воскресенье она оставалась у Пьера и утром в понедельник прямо от него отправлялась на работу в Фонтене-о-Роз, но теперь все изменилось, Ты мне не доверяешь? – спрашивал Пьер. Она не решалась сказать правду, Это не вопрос доверия, я в подвешенном состоянии, могу только скрестить пальцы или поставить свечку уж не знаю кому. Неопределенность продлилась долгих семь недель. Вечером в среду, вернувшись из Фонтене-о-Роз, Арлена обнаружила письмо от Министерства национальной обороны, опустилась на стул в приемной и сидела бесконечно долго, не осмеливаясь открыть конверт, – она думала, что держит в руках свое будущее, – и наконец решилась оторвать защитную полоску. С опаской прочла письмо, глубоко вздохнула, по телу пробежала дрожь – допуск одобрили, ей хотелось кричать от радости. Арлена бросила взгляд на часы – двадцать минут девятого. Она решила поделиться этим с Пьером, объяснить, почему ей было так плохо, рассказать о страхе, который ее преследовал. Панический, иррациональный испуг. После стольких лет усилий, когда ее мечта начала сбываться, она убедила себя, что ее выгонят, не дав возможности оправдаться, и теперь хочет просить прощения за то, что так его мучила.

Впервые с тех пор, как они познакомились, Арлена решила поехать к нему в газету, – может, получится его увидеть хоть на пять минут, поделиться радостью, а потом они все начнут с чистого листа. Она села в метро, вышла на станции «Реомюр-Себастополь» – квартал наводнен фургонами, доставляющими товары на рынок Ле Аль по соседству, знаменитое «Чрево Парижа», перекрестки забиты, на улицах пробки, водители кричат друг на друга, пешеходы протискиваются между машинами – и наконец добралась до редакции «Франс-суар». Рабочие выгружали огромные рулоны бумаги из грузовика, припаркованного вторым рядом, толкали их по наклонным сходням и катили по тротуару к приемной зоне типографии. Журналисты в костюмах торопливо выходили из здания, беседовали в вестибюле. На входе Арлена обратилась к сотруднику, который надписывал кипу коробок, спросила, можно ли поговорить с Пьером Працем, у нее срочное сообщение, Я посмотрю, можно ли это сделать, сказал тот и исчез внутри здания. Минут через пять вышел Пьер в рабочем халате, вытирая руки о тряпку, Арлена, что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

– Нет, ничего. Просто хотела тебя увидеть. Есть минутка?

– Да, у меня заедала биметаллическая пружина клавиши пробела, но я уже починил. Немного времени есть, запарка начнется не раньше полуночи, пойдем чего-нибудь выпьем.

Они перешли улицу, лавируя между машинами, зашли в закусочную на углу улицы Реомюр, где в этот час было накурено и многолюдно – рабочие, журналисты, девицы легкого поведения и другие клиенты беседовали у стойки и в зале. Со многими Пьер поздоровался, Здесь моя штаб-квартира. Подожди секунду, я только руки помою. И удалился в туалет.

В дальнем зале освободился столик, рядом с которым сидел журналист с короткой стрижкой и в бабочке, он искал вдохновения, покуривая трубку и с удрученным видом постоянно перечеркивая текст. Они заказали по кружке пива, Пьер заговорил громче, чтобы перекрыть гвалт, Народу полно, но почти всегда одни и те же, иногда по вечерам здесь проходит редколлегия. Хочешь есть?

– Нет, я не голодна. Я пришла сказать, что получила допуск. И можно снова жить нормально. Поэтому я так нервничала: боялась, что мне его не дадут. Ты прости меня за то, что я так некрасиво себя вела.

– Я не в обиде. А тебе могли не дать допуск? Ты же ничего плохого не сделала.

– Я подписала Стокгольмское воззвание.

– Это не преступление, у нас пока еще республика.

Официант принес заказ.

– Они не постеснялись в одночасье уволить Жолио-Кюри, а я вообще новенькая… Знаешь, я в жизни так не боялась, мне повезло, что удалось проскочить.

– Не думал, что требуется допуск для работы в НЦНИ, это же научный центр.

Арлена помолчала, подыскивая слова, Лаборатория, в которую меня взяли, подчиняется Комиссариату по атомной энергии.

– Ты не говорила, что работаешь на КАЭ.

– Я не могла об этом говорить, пока не получила допуск.

Похоже, журналисту мешал их громкий разговор, и он удалился с блокнотом в руке.

– Ведь в КАЭ разрабатывают бомбу? – спросил Пьер.

Арлена покачала головой, Моя лаборатория занимается теоретическими исследованиями в гражданской сфере – когда мы научимся управлять делением атома, будем производить электроэнергию, а еще это может привести к прогрессу в медицине.

– Но Франция хочет получить атомную бомбу, Жолио-Кюри говорил об этом на конгрессе в Доме солидарности, его и уволили за то, что он разоблачил это безумие. Ты должна осудить это направление, сказать, что не согласна с милитаристской политикой.

– Пьер, не указывай мне, что говорить.

Пьер вгляделся в серьезное лицо Арлены, Но ты так говорила еще несколько недель назад, нельзя подписывать петицию против атомной бомбы, а потом работать над ее созданием.

– Повторяю, у нас гражданские разработки.

– Но раз нужен допуск, значит исследования связаны с военной тайной и приведут к созданию бомбы. Арлена, уходи оттуда немедленно, попроси, чтобы тебя вернули в НЦНИ, покажи, на чьей ты стороне. Можно ведь заниматься чем-нибудь другим.

Они долго молчали. Она сделала глубокий вдох и заговорила, сдерживая злость, Видишь ли, мне с детства твердили, что я странная, что я не на своем месте, но меня не устраивает то место, которое мне предлагают, я много месяцев бьюсь, чтобы найти достойную работу, но все двери закрыты, иногда кажется, что я прошу чего-то неприличного, ведь немыслимо, чтобы женщина получила ответственную должность в этой области. Для меня эта стажировка – неожиданный шанс сделать интересную карьеру с перспективой на будущее, а не просто получать зарплату, чтобы выжить. Ты же не можешь винить меня за то, что я хочу заниматься настоящим делом.

– Прошу тебя, подумай, что ты делаешь и что это означает.

– Незачем раздувать из этого целую историю, работа как работа, благодаря расщеплению атома мы когда-нибудь станем производить электроэнергию – если хочешь, я объясню.

– Мы прекрасно знаем, к чему приведут такие исследования, нет смысла спорить. Ты выбрала, чем хочешь заниматься и на чьей ты стороне, но это будет без меня. Теперь у нас ничего не получится, мы стали несовместимы. И скажу тебе правду: этот мир прогнил потому, что люди отрекаются от себя и лгут себе.

Пьер встал, бросил банкноту на стол и ушел, оставив ее одну. Арлена долго смотрела на себя в зеркало, потом вздохнула, тоже встала и растворилась в беспокойной толпе квартала.

* * *

Приходит день, когда нужно собраться с духом, заглянуть в будущее и решить, какой станет твоя жизнь, – даже если страшно ошибиться. Новоиспеченные унтер-офицеры задавались одними и теми же вопросами. В каких войсках я буду лучше всего служить своей стране? Где я буду наиболее полезен? Некоторые же думали, Куда устроиться, чтобы сделать успешную карьеру? Стать выпускником Сен-Сира – это еще не все, после школы сухопутных войск следует год специализации, нужно выбрать, где продолжить образование, и этот выбор определит будущее.

На следующий день после торжественного парада младшие лейтенанты собрались в амфитеатре перед зеленым стендом, заменяющим киноэкран, с информацией о количестве мест в каждой из сфер. Даниэль еще не принял решение, он обратился за советом к преподавателям и отцу, который тридцать лет назад выбрал артиллерию и полагал, что за нею будущее, Но бронетанковое и кавалеристское училище в Сомюре тоже неплохо. Янсен не советовал железнодорожные и инженерные войска, а также связистов – никудышные варианты, это для неудачников. После парада Даниэль спросил Мари, каково ее мнение на этот счет, Не знаю, я в этом ничего не понимаю.

– Я бы выбрал артиллерию.

– Давай.

– Дело в том, что школа находится в Идар-Оберштайне, в Западной Германии, и, если я поеду туда, отпуск будет только через год. Ты могла бы поселиться неподалеку, тогда мы виделись бы чаще.

– Все, что ты можешь мне предложить, – это стать гарнизонной женой? Я не хочу уезжать из Парижа.

Старшина призвал унтер-офицеров озвучить свое решение в порядке первенства. Лучший выпускник выбрал Сомюр, пятеро следующих – артиллерию. Когда вызвали Даниэля, он встал, Господин генерал, я имею честь выбрать пехотную школу Коэткидан. И сел на место.

Вот уже три года, как Жанна Вирель утратила беспечность и природную веселость, ей больше не хотелось бегать по магазинам, она не интересовалась модой и экстравагантными фантазиями великих кутюрье, от которых раньше была без ума, и те уже не приглашали ее на свои показы. Она давно ничего не покупала, доставала из гардероба первое попавшееся платье, не думая о том, в моде ли его дизайнер, а иногда два дня подряд носила одно и то же. Некогда многочисленные подруги больше не звали ее на шопинг, потому что заранее знали ответ, и не приглашали на полдники и ужины – она стала меланхоличной и, прямо скажем, скучноватой. Только Мадлен не оставила ее, звонила по утрам, чтобы сказать, Привет, как дела? – и почти каждый день в три часа раздавался ее звонок в дверь. Они устраивались в гостиной или в саду, если погода была хорошая, сидели рядом, как раньше, обсуждая статью в газете или болтая обо всем и ни о чем, а то и просто молчали, потягивая чай с ломтиком кекса, потом Мадлен вставала, они расцеловывались, Уже поздно, мне пора, дорогая.

Жанна часто задавалась вопросом, чем она так ужасно провинилась, чтобы заслужить такую жизнь, искала, но не находила, за что ей это наказание. Иногда она целый час разглядывала себя в зеркало, словно ответ скрывался где-то в чертах ее лица, и когда обнаруживала новую морщинку, ей это было безразлично. Ее сын покончил с собой в день экзамена на бакалавра, и она так и не поняла причину его поступка. Это осталось вечной загадкой – для Жанны ничто не могло оправдать этот ужас. Каждый день, каждую ночь она вспоминала Тома, ирреального паяца со свернутой шеей, висящего на этом проклятом дереве, которое она потом велела срубить, и, словно в плохом фильме, видела, как бросается к сыну, хватает болтающиеся ноги, чтобы облегчить вес, и единственное, что она помнит, – это невероятную легкость, сын почти ничего не весил, словно уже куда-то воспарил. Затем наступает чернота, рвется нить, и она забывает остальное, вплоть до похорон.

Жанна могла бы найти утешение у Мориса, но тот был довольно черствым. Наутро после погребения он уехал в Эперне на встречу с мексиканским экспортером и для подготовки к сбору винограда, а теперь, когда на два дня в неделю приезжал в Париж, вынужден был заниматься банком – времена нынче неспокойные, он имел полное право отговориться тем, что больше некому позаботиться о ее делах.

Жанна могла бы найти утешение у Мари, но характер у той был тяжелый – дурной нрав, как выражался Морис, – она всегда оборонялась, словно ее обвиняли, раздражалась на пустом месте и копила в себе невысказанные упреки. Какой толк иметь дочь, если та тебе не доверяет и не подпускает? Она словно посторонний человек, с которым нет ничего общего. Мадлен утешала ее, говоря, что у всех так бывает, Жанна качала головой, пожимала плечами, Да, но не до такой степени. Когда Мари снисходила до того, чтобы вылезти из мастерской и приехать в Сен-Мор, она это делала не ради встречи с матерью, а чтобы посидеть у могилы Тома. Однажды она обмолвилась, что, если бы не брат, ноги бы ее больше не было в этом проклятом доме. Жанна сделала вид, будто не услышала, она не хотела возобновления войны, но согласилась, что здесь не место для молодой женщины, Нужно оставить мертвых в покое, дочка, они о тебе не думают.

– Тома нуждается во мне так же, как и я в нем. И не думай, что это блажь, – я иначе не могу, половина меня похоронена вместе с ним.

Жанна была бы потрясена, узнав, что дочь часто бывает в Сен-Море и не дает о себе знать. Этим летом Мари отказалась ехать с ними в Динар, не представляя, как будет жить одна с родителями, встречаться с друзьями, купаться, делать вид, будто жизнь продолжается, несмотря ни на что, Дело не в том, что я в трауре, просто я хочу быть с Тома, а не с вами. Но Даниэль так настаивал – Ну пожалуйста, ради меня, ради нас, – что в конце концов она согласилась. Все две недели она не открывала рта, читала у себя в комнате или рисовала на террасе, а потом уехала, никого не предупредив, и, по общему мнению, это был худший отпуск из всех. Для Мари покинуть Париж означало покинуть брата. Еще раз. Она забрала ключ от семейной усыпальницы, запиралась там и беседовала с Тома – рассказывала о реставрации, о рабочем завале, о том, как трудно восстанавливать некоторые витражи или воссоздавать забытые оттенки, делилась желанием обзавестись собственной мастерской, чтобы заняться чем-то еще, правда она пока не знала чем, говорила и о Даниэле, которого нечасто видела, он всегда такой предупредительный, иногда даже слишком, она со страхом ждала, когда он объявит, что уезжает воевать на край света, чувствовала, как опять подступает паника, и спрашивала себя, сумеет ли это выдержать.

Когда на свой двадцать первый день рождения Мари потребовала собственное жилье, Морис решил, что это никуда не годится, и категорически отказался, Мне плевать, сказала дочь, я твоего мнения не спрашивала. Я все узнала, это мои деньги, полученные от матери, я вольна делать с ними, что хочу, и не собираюсь перед тобой отчитываться. Как ни странно, Морис не рассердился, Да, у нее скверный характер, но, по крайней мере, он есть. Он давно понял, что семья – это нервотрепка, по-настоящему спокойно он себя чувствовал, только когда закрывал дверь своего президентского кабинета в банке, пусть даже сам банк принадлежал жене. Однажды Мари унаследует это золотое дно, и у него не было иллюзий насчет того, как она им распорядится. Поэтому он ушел в сторону, все больше времени проводил в Эперне – там он в своей стихии, среди крестьян, которые, глядя на небо, безошибочно предсказывают завтрашнюю погоду. И, обсуждая с ними купаж, сорта винограда, борьбу с грибками или опасения по поводу задержки роста почек на побегах лозы, Морис чувствовал себя счастливым.

Мари обосновалась в одной из квартир матери на шестом этаже дома на бульваре Бон-Нувель с видом на ворота Сен-Дени; хотя жилье было не первой свежести, она не стала делать ремонт, на старые обои и паркет в пятнах ей было плевать, и она обустроила все по-своему, Окна выходят на север, здесь будет моя мастерская. Она не позволила Жанне давать советы по интерьеру, и под угрозой новой ссоры той пришлось молча смириться с очередной блажью дочери. Никто не заметил глубоких перемен, произошедших с Мари, – ни родители, которые редко ее видели, ни Даниэль, пребывавший в Коэткидане, ни коллеги на стройке, с которыми она обсуждала только витражи. Старые друзья из Сен-Мора были позабыты, она больше не навещала их и не принимала приглашений. Но Мари довольно быстро завязала новые знакомства, и люди, с которыми она встречалась, не интересовались, кто она и откуда.

Челка, свитер с вырезом под горло, куртка и черные брюки – она вполне могла сойти за свою в Сен-Жермен-де-Пре. По правде говоря, она плохо знала этот квартал. Через несколько месяцев после похорон Тома она взяла привычку там гулять, искала уголки, о которых он с таким воодушевлением рассказывал, его любимые переполненные кафе, прокуренные ночные клубы, где он слушал джаз. Вначале ее вело желание побыть рядом с братом, пройти по его следам, но она сразу испытала незнакомое ощущение, какое-то непривычное человеческое тепло, она почувствовала себя дома, словно родилась в этом квартале, он стал единственным местом, где она могла без задних мыслей разговаривать с незнакомцами, будто они знают друг друга сто лет. Стоило выйти за пределы этого четырехугольника, как ей казалось, что она попала во враждебный мир, и она понимала, что есть те, кто выбрал жизнь на этом островке, – близкие ей люди, и те, кто живет за его пределами, – чужаки. Мари решила, что наконец-то обрела семью.

* * *

Словно представ перед безжалостным судьей, Пьер Прац выносил себе приговор за приговором, упрекал себя и не находил оправданий – никогда еще совесть не терзала его так сильно, он жалел, что был резок во время последней встречи с Арленой, он должен был сдержаться и обсудить ситуацию, но вместо того, чтобы постараться понять, задать вопросы и во всем разобраться, он повел себя категорично и грубо, не смог сдержать гнев. Словно ее работа может изменить мир. Он вскипел, как напыщенный всезнайка, когда она уточнила, что ее лаборатория занимается теоретическими исследованиями в гражданской сфере с целью производить в будущем электричество, а также может привести к прогрессу в медицине. Когда в редакции он расспросил приятеля-журналиста, тот объяснил, Ты выбрал не того врага, управление ядерной реакцией – это экономическое будущее страны.

Какой же он дурак.

С тех пор как Пьер порвал с Арленой, он не мог заснуть, мучился вопросом, думает ли она о нем так же часто, как он о ней, осознал, что она значит для него гораздо больше, чем казалось, и лучше быть с ней, пусть она отчасти и предает правое дело. Он боялся, что никогда больше не увидит ее и не услышит, что придется жить без нее. Ему говорили, что он стал невыносим, после расставания что-то в нем разладилось, он взрывался на пустом месте, повышал голос, не мог скрыть раздражение, будь то с близкими, с коллегами или с соседями, и вскоре превратился в злопамятного скандалиста. Неужели я стал нетерпимым, как те, с кем боролся раньше? Я не хочу походить на отца, который орал почем зря, испоганил жизнь матери, потому что хотел всегда быть правым, и после смерти его поспешили забыть. Красивые теории – это хорошо, но Арлена… Я должен исправиться, иначе закончу, как он.

Через месяц после той роковой среды Пьер купил букет анемонов и отправился в Университетский городок, чтобы помириться с Арленой, но не нашел ее – соседка по комнате сказала, что она снова по воскресеньям ходит в бассейн «Лютеции». Пьер сел в метро и помчался на улицу Севр, однако кассирша его не пустила, потому что у него не было ни плавок, ни полотенца. Было всего одиннадцать утра, и он решил подождать, сел на скамейку, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и стал смотреть на людей, которые входили и выходили, распространяя запах хлорки. Через полчаса появилась Арлена с подругой, ее волосы были мокрыми. Он пошел ей навстречу, Пьер! Что ты здесь делаешь?

– Мне надо было тебя увидеть.

– Я, наверное, пойду, – сказала подруга Арлены и исчезла.

Какое-то время они смотрели друг на друга, На, это тебе. Он протянул ей букет анемонов в белой бумаге. Она взяла, Какие красивые, очень мило, спасибо. Но почему?

– Это… это чтобы извиниться за тот раз. Я повел себя… как бы сказать? Не слишком красиво, разозлился на ровном месте. Прости меня, пожалуйста, я очень хочу, чтобы мы помирились. Если ты не возражаешь, конечно.

– Не знаю… Ну, давай.

– Пойдем выпьем, поговорим спокойно.

– Если хочешь. От меня не пахнет хлоркой?

Пьер несколько раз потянул носом, Ничего не чувствую. Когда они сели друг напротив друга в бистро на Севр-Бабилон, он мгновенно проникся уверенностью, что был тысячу раз прав, решив возобновить отношения с Арленой и засунуть куда подальше свои дурацкие принципы, Как я мог не разглядеть такую девушку? Арлена же удивлялась, Пьер ли это, такой внимательный, интересный и забавный, и подумала, что нужно уметь забывать ошибки, да, в общем-то, ничего и не случилось, главное – попросить прощения и начать заново без задних мыслей. Им столько нужно было сказать друг другу, что они не стали касаться спорных тем, Может, пойдем куда-нибудь пообедаем? – предложил Пьер.

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

Она заказала горячий сэндвич с сыром и ветчиной; он тоже. Затем бокал белого; он тоже. Они молча поели, заказали еще вина. И две порции яблочного пирога. Знаешь, почему я к тебе пришел? Во-первых, я понял, что не могу без тебя жить, мне будет очень трудно без тебя, во-вторых, вспомнил отца, у которого был властный характер, и подумал – вот пример того, как не надо делать. Пьер рассказал о своей непростой семье, о ежедневных ссорах, о мужчине и женщине, которые были несчастливы и жили вместе ради ребенка и потому, что почти невозможно разойтись, когда нужно платить за квартиру и за жизнь. Когда отца мобилизовали, в дом вернулся покой. После его гибели при Дюнкерке стало тяжелее, но никто его по-настоящему не оплакивал. А у тебя как было?.. И Арлена рассказала о своем отце, который исчез под Стоном, которого похоронили неизвестно где, и о странном убеждении матери, что его нет временно и он вернется, когда захочет, Она не может отпустить отца, ей кажется, что она видит его в метро или на улице, и даже через десять лет после его гибели она не призналась, что у нее есть друг. Не знаю, то ли ей стыдно, что она предает пропавшего мужа, то ли и впрямь отрицает реальность. Подруга из Высшей школы, которая в этом разбирается, объяснила, что тут ничего не сделать. Дома эта тема под запретом, мать возвела непреодолимые барьеры, мы в итоге отдалились друг от друга и почти не видимся.

В городе воцарилась ранняя весна – самое благодатное время, чтобы забыть все невзгоды и гулять часами. Они бродили по набережным и остановились у лотков букинистов, Арлена стала читать заднюю обложку, когда подошел продавец, Это довоенное издание, тринадцать новелл Эдгара По в переводе Бодлера, и книга вполне заслуживает своего названия – «Необыкновенные истории».

– Я тебе ее дарю, – сказал Пьер и полез за кошельком.

– Я сейчас не успеваю читать. Выбери и себе книгу.

– Я больше люблю детективы.

– Возьмите вот этот, потрясающе написано, – сказал букинист.

Он протянул им «Человека голубых кровей» Лео Мале. Арлена и Пьер отправились дальше, каждый с книгой под мышкой, зашли в Нотр-Дам, задрали головы и открыли рты, как туристы, Не поверишь, но я здесь в первый раз.

– Я тоже.

Они присоединились к группе экскурсантов, которую вел гид-священник, сели послушать органиста, играющего духовную музыку. Когда они вышли, день уже клонился к закату, и они постояли на паперти, словно не решаясь расстаться со старинными камнями, Можем пойти ко мне, если хочешь.

– Да, хочу.

В ту ночь Арлена и Пьер помирились, оба смутно ощущали, что на самом деле и не расставались, а тяготы и сожаления забылись. Перед сном она хотела поставить будильник, Пьер сказал, что свой он разбил, уронив на пол, а новый так и не купил, Тем, кто работает по ночам, будильник не нужен – я заканчиваю, когда все встают, и ухожу из дома, когда люди возвращаются, у меня часы в голове.

Впервые за месяц Пьер спал безмятежным сном, прижавшись к Арлене, хотя кровать была узкой для двоих, и проснулся в пять, как по команде. Арлена спала лицом к стене, он сел на стул, посмотрел, как она спит, прикурил сигарету. Потом другую. Время от времени он поглядывал на часы. Шесть. Он дал ей еще пять минут, положил руку ей на плечо, она открыла глаза, увидела его и улыбнулась. Пока он готовил завтрак, она оделась, Я стараюсь приходить в Шатийон первой и уходить последней, потому что несколько инженеров, которые там живут, относятся ко мне скептически – это выпускники Политеха, которые не привыкли работать с женщинами, я должна делать больше, чем они, и не давать повода задвинуть меня в угол, они скидывают мне самые тяжелые расчеты, а я назло выполняю их с улыбкой, тем более что у нас нет вычислительной машины. К счастью, шеф ко мне хорошо относится.

– То, чем вы занимаетесь в Шатийоне, остается загадкой.

Она уселась за стол, погрела руки о чашку кофе с молоком, Просто для Франции это новая область, американцы и русские нас здорово обогнали, и похоже, что англичане близки к испытанию собственной бомбы. А мы лет на десять позади. Два года назад КАЭ построил в форте Шатийон первый ядерный реактор – бетонный атомный котел, который работает на стержнях из оксида урана, погруженных в тяжелую воду, чтобы замедлить ядерное деление и им управлять. Всякий раз, когда ядро урана расщепляется, оно испускает нейтроны, которые сталкиваются с атомами урана, высвобождая новые нейтроны, и так далее. Через несколько лет, когда мы научимся расщеплять атом, мы сможем безопасно производить электроэнергию. А потом с помощью излучения изотопов ядра будем выявлять болезни, которые иначе не обнаружить, пока они не станут необратимыми, – возможно, лечить лейкемию или рак введением радиоактивного йода. Мы в самом начале пути.

– Но излучение – это ведь опасно?

– Сегодня нас беспокоит не излучение, а тот факт, что его нет, мы получаем меньше одного процента от расчетного уровня, проблема в том, что расщепления не происходит, мы только и делаем, что считаем и пересчитываем идеальные размеры и расположение урановых стержней в резервуаре с тяжелой водой, ищем идеальную критическую высоту – путь чисто эмпирический, но у нас получится, это лишь вопрос времени.

– И вы сможете сделать атомную бомбу?

Она помедлила с ответом, поднесла кружку к губам, отхлебнула, На данный момент об этом и речи не идет – здесь тысячи технических деталей, трудностей, которых мы не предвидели, и с ними придется разбираться. Прежде всего, нужно как-то обогащать уран в больших количествах. Для бомбы требуется несколько килограммов плутония, а нам удалось получить всего четыре миллиграмма. Как видишь, это дело далекого будущего.

– Но это возможно?

– С этой целью КАЭ строит крупнейший исследовательский центр на плато Сакле, но этого мало, понадобится сильная политическая воля, а главное, колоссальные ресурсы.

Пьер помолчал, прикурил от окурка очередную сигарету, Не пойму, так чем ты занимаешься? Расчетами для производства электричества или для создания атомной бомбы?

– Я работаю в физико-математической лаборатории. Что бы из этого ни получилось – электричество, атомная бомба, лечение болезней или то, что мы пока и представить не можем, – нужно будет перейти от теоретической модели и расчетов к практике, к управлению атомным делением и постройке реакторов, но научная основа одна и та же, называется нейтронная физика, это отправная точка любого атомного исследования.

– Но ты же сама не будешь работать над атомной бомбой?

Арлена выпрямилась, Я же объяснила, чем занимаюсь, это чистая наука, но еще и эксперименты, мы двигаемся на ощупь. Чтобы добиться успеха, придется подключить сотни человек в разных областях, а потом и тысячи, обучить их, разработать промышленные отрасли. Сегодня это лишь теория, потребуются годы, чтобы перейти к практике.

– Ты сама сказала, что рано или поздно исследования закончатся, – и над чем ты тогда будешь работать?

– Еще не знаю, решать не мне.

– Ты можешь поклясться, что никогда не будешь работать над бомбой, а только в гражданских и медицинских проектах?

– Нет, я не могу за это отвечать.

– Но если бы тебе предложили, ты бы согласилась?

Арлена замялась, подбирая слова, Если однажды придется выбирать, я соглашусь – пойми, атомные исследования не означают работу на войну, наоборот, бомбу делают, чтобы гарантировать мир. Чтобы никогда ею не воспользоваться. Это теория сдерживания. Враг не посмеет напасть, потому что будет знать, что мы можем немедленно его уничтожить. Бомба – наилучшая защита.

– В чем-то можно пойти на уступки – я сам готов пойти на уступки, – но в некоторых вопросах я уступить не могу, иначе я отрекусь от себя и полностью себя предам. Я всегда боролся за мир и разоружение, а не за принятие инструментов устрашения, которые нас уничтожат. Всякий раз, когда человек создает оружие, он пускает его в ход, поэтому единственная альтернатива – разоружение.

– Бомба есть у американцев и русских – тебя не волнует, что мы в их власти? Почему «Движение за мир», которое ты так поддерживаешь, не призывает русских отказаться от бомбы?

Пьер бросил сигарету в кружку с кофе, В последний раз прошу тебя выбрать другой путь, ты в самом начале карьеры, попроси, чтобы тебя направили в лабораторию чисто гражданских проектов, или же иди преподавать, но ты не должна работать на КАЭ.

– Я тебе хоть слово сказала, что ты работаешь в правой газете, хотя сам из левых? Тебя не смущает, что «Франс-суар» поддерживает войну в Индокитае и все больше скатывается в агитку? Разве я требую, чтобы ты бросил эту работу и перешел в «Юманите» или «Комбат», раз уж хочешь оставаться в согласии со своими убеждениями? Я очень горжусь тем, что меня приняли на эту службу, мне выпал исключительный шанс. Никто не будет мне диктовать, что делать. Ты должен принять меня такой, какая я есть, точно так же, как я принимаю тебя таким, какой ты.

– Тогда все кончено, понимаешь? Мы не сможем быть вместе. Никогда. И на этот раз окончательно, имей в виду.

Арлена допила кофе с молоком, Я пойду, а то опоздаю.

– Значит, нам больше не о чем говорить, между нами все кончено и больше нет смысла видеться. Но прежде, чем мы разойдемся, знай одно: ты мне противна!

Арлена встала, надела куртку, взяла сумку и вышла из квартиры, хлопнув дверью. Он схватил обе кружки, грохнул их в раковину, приоткрыл окно, схватился за пачку сигарет, но она была пуста. Арлена забыла на буфете свой сборник новелл, Пьер посмотрел на сиротливо лежащие книги и, не колеблясь ни секунды, бросил их в мусорное ведро под раковиной.

Обе.

Их разрыв пришелся на критическую ситуацию в форте Шатийон, когда активность резко возросла, а давление стало беспрецедентным. В работе атомного реактора была обнаружена серьезная ошибка. Команда рассчитывала точную плотность оксида, который нужно ввести, когда реактор начинает разгоняться, то есть когда запускается цепная реакция, но дозиметры выдавали показания, диаметрально отличающиеся от расчетных. Проверили, перепроверили – дозиметры работают отлично. Хоровиц понял, что расчеты неверны и что, вопреки ожиданиям, удаление топлива повышает скорость реакции, Это просто невозможно!

Почему так? Никто не знал.

Эта ошибка, из-за которой Париж мог исчезнуть, чудом была нейтрализована другими ошибками, в частности использованием неточных констант. Вывод: переделать все. Колоссальная задача, Придется работать днем и ночью, пока не выясним, где напортачили. Мы были на волоске от ядерного взрыва или от радиоактивного заражения огромной территории, второй раз счастливого случая не будет, заключил Хоровиц.

Хоровиц не мог припомнить, чтобы стажер работал так же усердно, как Арлена, да и любой член команды сказал бы то же самое. Она придерживалась стратегии молчания, высказывалась, только когда спрашивали ее мнения, то есть редко, в остальном делала свое дело, не поднимая головы, не смыкая глаз, быстро и хорошо. Даже те инженеры, которые наименее благосклонно отнеслись к ее появлению в лаборатории, признали, что девочка умная, никогда не ошибается, пусть даже одновременное использование китайских счетов и логарифмической линейки кажется сомнительным, Нет, ничего дурного сказать о ней нельзя. Разве что она не склонна флиртовать. Поскольку она работала больше двенадцати часов в день плюс время на дорогу, Хоровиц предложил ей поселиться прямо здесь, в новеньком деревянном шале внутри форта – оно предназначалось для инженера из Руана с семьей, который нашел более интересное предложение. Арлена переехала в новое жилье, чересчур просторное для нее одной.

По дороге домой Арлена злилась на Пьера, но, перебравшись в форт, сразу о нем забыла. Мельком вспоминая о нем, она удивлялась, что могла питать какие-то чувства к этому моралисту. Но однажды утром в воскресенье, расслабившись в ванне, она спохватилась, Так, что-то давно у меня месячных не было. И тут же зажмурилась, содрогнулась, Есть же другое объяснение: это задержка, просто задержка из-за стресса, усталости или еще чего-то, иначе это ужасно! Но задержка затягивалась. Она оглядела живот, совершенно плоский, пролистала назад календарь – недели сменяют друг друга, подсказок нет, как же вычислить? Они расстались восемь недель назад, а может, и девять. Арлена не знала, какие еще признаки есть у беременности, и одним субботним утром оказалась в переполненной приемной доктора Руае в Фонтене-о-Роз, которого посоветовал аптекарь. Врач внимательно ее осмотрел, Живот у вас твердый, чуть вздутый, но это ни о чем не говорит – чтобы узнать, беременны ли вы, проведем тест Цондека. Завтра утром натощак помочитесь в эту склянку, принесите мне, я сделаю анализ – если вы беременны, обнаружится определенный гормон. Встретимся через восемь дней.

Арлена ждала вердикта с ощущением грядущей кары и тоскливым страхом, что у нее будет младенец, к появлению которого она совсем не готова, ее ужасала мысль о том, что придется растить его одной и бросить работу – невозможно быть и матерью, и инженером. Однако она отчаянно надеялась, что организм совершил ошибку, которая привела к сбою. Покинув родительский кров четыре года назад, Арлена была уверена, что обрела свободу, а теперь будто бы вернулась в прошлое и, как ребенок, вынуждена повиноваться несправедливому приказу. Хоть на стенку лезь.

Как-то вечером, ужиная с дежурными инженерами, Хоровиц посмотрел на свою сотрудницу, которая сидела напротив и не прикасалась к еде. Что случилось, Арлена? В последние дни вы ходите мрачная, у вас неприятности?

– Нет, все хорошо, немного устала, наверное.

– Мы все вымотались, зато результаты у нас отличные, скоро вернемся к нормальной жизни. Кажется, я еще не рассказывал вам историю про радий и тяжелую воду, которую мы используем. Фантастическая авантюра, достойная шпионского фильма. Так вот, эта тяжелая вода поступает из Норвегии, единственной страны, которая производила ее до войны. Немцы были готовы на все, чтобы ее заполучить, но директор норвежского завода оказался антифашистом и решил передать воду французам. Двадцать баррелей, около двухсот кило, отправляются самолетом в Эдинбург, где находят пристанище в гостиной консульства, затем оказываются в Лондоне и наконец прибывают в Париж, где их получает Жолио-Кюри и отвозит на хранение в Коллеж де Франс. Несколько дней спустя немцы захватывают Норвегию, а потом Францию. Радий в свинцовом контейнере и тяжелую воду прячут в подвалах Банка Франции в Клермон-Ферране. Если нацисты ею завладеют, у них будет все для бомбы, так что из-за немецкого наступления приходится искать более надежный тайник – выбирают подземную камеру тюрьмы в Рьоме, но тут объявляется перемирие. Перед уходом в отставку министр вооружения Рауль Дотри принимает решение эвакуировать груз в Англию, Жолио отказывается уезжать, он не хочет бросать свою жену Ирен, больную туберкулезом. В самый разгар этой беды Коварский, наш бывший директор, отбывает вместе с грузом на пароходе из порта Бордо, чудом избежав встречи с жуткими немецкими подлодками. Во время войны тяжелая вода и радий хранились в подвалах библиотеки Виндзорского замка, затем их перевезли в Монреаль, а после войны вернули нам; с этим нестабильным ураном, блуждающим радием и тяжелой водой-путешественницей мы и начали в сорок восьмом году строить реактор. Добавлю, что наш запас урана, восемь тонн, был спрятан в Клермоне, а затем – недалеко от Касабланки, на дне фосфатного рудника. Во время войны немецкие спецслужбы всеми способами пытались выяснить, где находятся эти компоненты, и самое удивительное, что так ничего и не узнали, тайну охраняли тщательно – только представьте, что случилось бы, если бы немцы ею завладели. Мы бы здесь сегодня не болтали.

В следующую субботу Арлена дожидалась очереди в приемной доктора Руае; тот принял ее в кабинете, сияя широкой улыбкой, У меня хорошая новость, тест положительный, вы беременны. Арлена рухнула на стул с убитым видом, посидела, прикрыв глаза, Похоже, вас это не порадовало, продолжил врач.

– Это катастрофа.

– Я вижу. А отец?

– Нет никакого отца, то есть я не могу на него рассчитывать. Никоим образом. А главное, я на стажировке в лаборатории и с ребенком не смогу там остаться.

– Почему?

– Потому что я должна быть всегда наготове, действовать быстро, иметь возможность оставаться во внеурочные часы или работать по воскресеньям. Кто будет сидеть с ребенком? Я совсем одна. Как быть в таком случае? Дневных яслей нет, вечерних нянь тоже. Я первая женщина, которую они взяли в эту лабораторию, я борюсь каждый день, чтобы меня приняли, что я буду делать, когда он заболеет или пойдет в школу? Зачем заводить детей, если не можешь о них заботиться? Я получила прекрасную работу и не хочу ее потерять. Мне двадцать два, и мне совсем не до ребенка. Уж точно не сейчас.

Арлена умолкла, прикрыла глаза, стараясь успокоиться, глубоко вздохнула и пристально посмотрела на доктора Руае – бесконечно долгое тягостное молчание, Мадемуазель, не знаю, о чем вы думаете, но на меня можете не рассчитывать.

– Помогите мне.

– Я врач, я должен заботиться о вашем здоровье. И только так я могу вам помочь.

– Прошу вас.

– Я не хочу оказаться в тюрьме. За анализы и консультацию с вас пятьдесят франков.

Арлена составила список тех, кто мог бы ей помочь, что не заняло много времени. Пьер? Исключено, о нем она и слышать не хочет. Расстались – значит расстались. Осколки собирать ни к чему. В Городке она наблюдала злоключения нескольких подруг – те блуждали в том же тумане, варианты решений были только плохими, они все знали, что в этой паршивой лотерее есть лишь одинокие проигравшие. В такие моменты каждый сам за себя, и тем хуже для залетевших дурех, надо было раньше думать. И предохраняться.

Страх проникал повсюду. Жестокое наказание и позор ждали тех, кто хотел избавиться от своих тягот, не так давно на гильотине казнили абортистку, каждый месяц арестовывали посредниц, акушерок и врачей за нарушение закона от 1920 года[47], и в каждом деле суды были одинаково суровы, выносили максимально тяжелые приговоры, нагнетая страх и создавая образ непростительного греха, что отталкивало тех женщин и мужчин, которые были бы готовы противостоять несправедливости. Арлена столкнулась с неразрешимой дилеммой: рискнуть своей жизнью, а то и свободой или же оставить ребенка и потерять работу. Вивиан вряд ли поможет, решила она; единственным человеком, с которым можно заговорить на эту тему, была Ирен, но отношения с матерью стали напряженными с тех пор, как Арлена уехала из дома, – они виделись лишь раз в месяц на воскресном обеде, посвященном встрече разлученных сестер.

Одетта покинула отчий дом больше года назад. Вопреки ожиданиям Ирен убедила дочь сойтись с Жаком, долговязым парнем, рыжим и лохматым, который помогал отцу-сыровару на рынках восточного Парижа. Одетта удивила всех: из любительницы поспать, признанной лентяйки, которая с большим скрипом помогает по хозяйству, горячей сторонницы экономии сил она превратилась в прилежную торговку яйцами и молочными продуктами и радовалась жизни, хотя шесть дней в неделю ей приходилось вставать на заре, загружать фургон, в любую погоду распаковывать товар, четыре часа подряд с улыбкой обслуживать клиентов, после чего загружать все обратно. Она могла часами рассказывать о сотне сортов сыра, которыми торговала, об их вкусе, провинции и фермерах-производителях. Записалась в автошколу, чтобы получить права, – они с Жаком собрались через три года, когда накопят денег, начать собственное дело и выкупить места на рынке у коллеги из Клиши, который собирался уйти на покой, – судя по всему, масло и грюйер приносили прибыль. Одетта нашла свой путь и теперь была благодарна за то, что мать выгнала ее, когда она встретила человека, который ей понравился, со словами, Вот что, дочка, лучше испытай своего ухажера, прежде чем он наденет тебе кольцо на палец, – по крайней мере, потом не будет неприятных сюрпризов, – поживи со своим Жаком общим хозяйством, а если он тебе и вправду понравится, через годик-другой выйдешь за него без страха. Ирен не дала дочери времени на раздумья – узнав о наметившихся отношениях, она всего через две недели велела Одетте переезжать к возлюбленному. Вивиан изумилась такой перемене – до сих пор Ирен придерживалась строгих моральных принципов, чуть ли не до пуританства. Но когда она заговорила об этом с Ирен – очень осторожно, потому что дочь стала вспыльчивой, – та спокойно заявила, Сейчас времена не те, мир поменялся, и я подлаживаюсь к теперешним нравам. Девушки работают наравне с мужчинами, Арлена стала самостоятельной, остальные должны пойти по ее стопам и стать независимыми. Я не собираюсь всю жизнь подавать им завтрак в постель.

На самом деле, еще за год до ухода Одетты первой, кто открыл для себя новую материнскую философию, стала Франсуаза. Как только она получила аттестат, Ирен спросила, Кем ты хочешь работать, дочка? Франсуаза ответила, Пока не очень представляю.

– А мне кажется, тебе подошла бы работа секретарши. Ты аккуратная, пишешь без ошибок. Это хорошая профессия. Сидячая. В тепле. График четкий, и платят неплохо.

Франсуаза записалась на двухгодичные курсы интенсивной подготовки в школу Пижье, где учили машинописи, стенографии, двойной бухгалтерии, ведению еженедельников, использованию телекса и как отвечать на телефонные звонки. Но главное, что поразило Вивиан и задело Арлену, – для ежегодной оплаты обучения в размере тысячи пятисот франков Ирен запросила и получила для третьей дочери большое пособие, положенное ребенку погибшего фронтовика, в чем наотрез отказывала старшей, которой теперь заявляла, Должен же ваш отец хоть на что-то сгодиться.

Следовательно, Ирен тоже переменилась.

Позже Ирен посоветовала Франсуазе устроиться секретаршей на автомобильный завод «Симка» в Пуасси, где полным ходом набирали сотрудников, Потому что, дочка, за автомобилями будущее. Поначалу Франсуаза была не в восторге от идеи жить так далеко от Парижа, но потом привыкла, как-то на балу в честь Четырнадцатого июля в рабочем городке встретила Ришара, пожарника, у которого была своя пивная, и через два года вышла за него замуж. Таким образом, в Жуанвиле оставалась только младшая, Жаклин.

Сестры разъехались быстро, жили далеко друг от друга, и это объясняло, почему они решили все вместе, включая бабушку Вивиан, устраивать традиционный обед в первое воскресенье каждого месяца. Одетта с Жаком приезжали последними – с утра на рынке в Шампиньи оживленная торговля, – но не с пустыми руками: они всегда привозили Ирен великолепную сырную тарелку из нераспроданных нарезанных кусков, которые пропадут, если их быстро не съесть.

В это воскресенье Арлена не собиралась обсуждать свою беду с семьей, она надеялась сделать вид, что все нормально, и болтать как ни в чем не бывало, главное – не выдать страха и смятения, а потом улучить момент и уединиться с матерью вечером, когда сестры помоют посуду и отправятся гулять по набережной. Выходя из автобуса, она заметила Вивиан, которая помахала ей, Я ждала тебя, нужно поговорить, пойдем выпьем кофе. Бабушка привела ее в бистро на углу бульвара, они сели на террасе, сделали заказ, Слушай, тут такие дела, наша младшая вся в слезах – твоя мать вбила себе в голову устроить ее продавщицей в пекарню со следующего месяца, когда ей исполнится шестнадцать, причем в Нантер. Я уговаривала, но Ирен ни в какую, ты же знаешь, она жутко упрямая, когда ей вступит. Жаклин бездельничает в школе и думает только о развлечениях, но это не повод выкинуть ее, как мешок с тряпьем, она боится уходить из дома. Не могла бы ты замолвить за нее словечко?

– Попробую, хотя это будет нелегко… Знаешь, у меня… хотя нет, ничего.

– Ты плохо выглядишь, что-то случилось?

Ближе к вечеру Вивиан предложила девочкам и Жаку заглянуть к Феликсу. Ирен тоже собралась выходить, когда Арлена отвела ее в сторонку, Мне надо с тобой поговорить. Все ушли, и они стали убирать посуду, В общем, тут кое-что случилось, и я не знаю, что делать. Кажется, я беременна, вот.

Ирен села. Кажется или беременна? И какой срок?

– Не знаю, десять недель, может, больше.

– Так это же прекрасно. Твой Пьер наверняка рад.

– Он не знает, мы больше не вместе. Я не могу оставить этого ребенка.

– Почему?

– Потому что я совсем одна, мне двадцать два, и я на испытательном сроке, меня не возьмут с ребенком, которому нужно постоянное внимание.

– Но ведь не все так ужасно, есть же ясли, есть какая-то помощь.

– Ничего этого нет. Там, где я живу. Сейчас я совсем не хочу ребенка. Я не могу все испортить из-за младенца, который родился не вовремя. Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы мне помочь?

– Никого я не знаю! А даже если бы и знала, я не согласна, что от ребенка надо избавиться. А как же я жила? Мне было двадцать три, когда появилась ты, а жизнь с твоим отцом была не сахар, уж поверь, его никогда не бывало дома, вечно где-то носился. Где бы ты была, если бы я рассуждала, как ты? А? А твои сестры? Появились бы вы на свет, если бы я думала только о себе? Дети – это благословение, они приходят, когда хотят, и раз уж пришли, надо как-то крутиться. Так устроена жизнь. Да, бывает тяжело – бессонные ночи, слезы, нет денег, конец свободе, но есть и радость – смех, нежности, эти доверчивые глаза, которые дороже всего золота в мире.

– Я просила не читать мне мораль, а поддержать.

– Я ничего не могу сделать, только помочь с ребенком, когда он появится.

Арлена снова стояла у дома, не зная, как быть, – если бы она подняла глаза, то увидела бы ослепительное небо, которое наполняет душу радостью, но ей было не до того, она пошла пешком через Венсенский лес, села на скамейку и просидела час, не глядя на прохожих, погрузившись в раздумья и ломая голову над неразрешимой задачей, А может, оставить его, раз уж нет выхода? Я ведь такая не первая и не последняя. И почему меня должны выгнать из лаборатории? Может, они поймут и постараются помочь?.. Нет, здесь надеяться не на что, им нужен человек, доступный в любое время, а не мамаша, которая должна по вечерам забирать ребенка и сидеть дома, если он заболеет. Наверное, я слишком честолюбива, я ошиблась, когда захотела пробиться через барьеры, нужно подчинять свои желания реальности и не рисковать, – в конце концов, если среди инженеров нет женщин, значит они не годятся для работы в таких условиях. Лучше устроиться преподавателем – тихо-мирно, гибкий график, каникулы, можно взять отпуск, чтобы заняться малышом. Да, нужно как следует подумать… И есть еще Пьер… Ведь его это тоже касается.

На следующий день Арлена доехала на метро до станции «Реомюр-Себастополь», прошла по непривычно тихой улице – по понедельникам рынок не работает, – остановилась перед зданием «Франс-суар», где у входа группами беседовали журналисты. Она не знала, на работе ли Пьер, попросить ли, как в прошлый раз, чтобы его позвали, да и что он скажет ей такого, чего она не знает? Что он может для нее сделать? Не слишком ли поздно? Подъехал автобус, остановился, пассажиры вышли, среди них она заметила Пьера – тот уже переходил дорогу и направлялся в ее сторону, но тут мимо нее проскочил человек в рабочем халате, подошел к Пьеру, и тот пожал ему руку. Они разговорились на тротуаре, Пьер прикурил сигарету. Арлена с минуту их рассматривала, Пьер стоял вполоборота – он увидит ее, если повернет голову, между ними метров десять, – она шагнула вперед, пристально глядя на него, словно хотела привлечь внимание, подумала, что по-прежнему к нему неравнодушна, жаль вот так заканчивать отношения, и если он тоже к ней что-то чувствует, то сейчас обернется… Сделать ли ей первый шаг? Пьер выпрямился, и на миг показалось, что он ее заметил. Он раздавил окурок. Коллега указал на соседнее кафе – если они пойдут туда, то наткнутся на нее, он опешит, увидев ее на тротуаре напротив его работы, и поймет, что́ действительно важно, а что нет, и вся его жизнь изменится, – но Пьер бросил взгляд на часы, покачал головой, и оба исчезли в здании редакции. Он не обернулся – должно быть, магнит был недостаточно мощный, – она постояла еще немного, вздохнула, развернулась и пошла к метро.

Арлена и не догадывалась, что Пьер ее заметил. На самом деле, он увидел ее через окно автобуса, подумал было подойти и окончательно решить вопрос, но его перехватил секретарь производственного совета – искал добровольцев, чтобы пополнить список на выборы, которые пройдут через три месяца. Делая вид, что слушает, Пьер кивал, краем глаза наблюдая за Арленой и размышляя, чего она от него хочет, ведь он ясно высказался, Наверняка жалеет, хочет извиниться и попросить меня вернуться. В принципе можно, если она торжественно поклянется уйти со своей чудовищной работы и найти занятие, совместимое с моими убеждениями. Но он не был уверен, Она упрямая и все делает по-своему. Он решил повременить, чтобы наказать ее и за отступничество, и за скверный характер. Она явно поступит, как в прошлый раз, вызовет его, но сначала пусть подождет, а потом он выйдет к ней и объявит свое решение. Либо так, либо никак. Пьер запустил машину, кое-что подрегулировал. Но никто его не вызывал. Он встал, вышел из здания, посмотрел направо, налево. Арлены не было. Подождал несколько минут, пожал плечами и вернулся обратно.

Арлена принялась за работу, пытаясь все забыть, но тревога нарастала, она снова и снова прокручивала в голове вопросы, несколько вечеров подряд провела в Университетском городке, чтобы поговорить с подругами, которым доверяла. Одна поморщилась, Это слишком опасно, моя сестра знала одну, которая оказывала такие услуги, но на нее донесли, ее арестовала полиция, и, чтобы выпутаться, она выдала всех: и акушерок, и врачей, которые посылали к ней пациенток, так что сестра оказалась в суде. Другая заверяла, что никого не знает, Лучше воздержание или метод Огино[48], я так и делаю. Третья беспомощно покачала головой, Прости, но я ничем не могу помочь.

На следующей неделе, выходя вечером с работы, Арлена увидела Вивиан, которая сидела на парапете перед входом в форт, Эк вас тут охраняют, меня не впустили. Твоя мать все рассказала, она на тебя очень зла. Ты настроена по-прежнему?

– Я никак не могу решить. Днем хочу вернуть прежнюю жизнь, ни перед кем не отчитываться и заниматься своим делом, а ночью, когда я об этом думаю, стараюсь убедить себя, что должна постараться принять судьбу, но сразу же хочется орать, потому что я в ловушке, я словно задыхаюсь на дне колодца и не могу выплыть на поверхность.

– Ты хорошо подумала? Ведь это ужасное испытание, на него идешь, только если совсем никак. Я скажу тебе то, о чем никому не говорила, даже твоей матери: это худшее воспоминание в моей жизни, никогда я не чувствовала себя такой униженной.

Арлена взяла руку бабушки и пожала, Поверь, мне нелегко далось такое решение. Но с ребенком я не смогу работать. Или придется отказаться от профессии, о которой всегда мечтала. Вот если бы рядом был Пьер, если бы он согласился помогать, я бы повела себя иначе, но отношения между нами невозможны. Как я буду растить ребенка одна? Так что хороших решений у меня нет.

– Слушай, у меня тут есть одна знакомая… в общем, подруга, ее дочери помогла одна женщина, и все прошло хорошо. – Вивиан достала из сумочки бумажник, вынула сложенный вдвое листок. – Вот адрес, позвони и скажи, что ты от мадам Гренье, это дочка моей подруги. И еще вот, возьми. – Она протянула Арлене пачку банкнот. – Это все, что я могу сделать, детка.

Это был старый каменный дом в безликом предместье, с небольшим запущенным садом, где сквозь облезлый забор виднелась ржавая рама со сломанными качелями. Арлена позвонила в колокольчик у ворот, на одном окне отдернули занавеску, появилась пухлая женщина лет шестидесяти, спустилась по трем ступенькам с крыльца и посмотрела на Арлену сквозь ажурную решетку, Я пришла от мадам Гренье. Женщина открыла калитку, оглядела улицу, Ступайте за мной. Арлена прошла в дом, они спустились по узкой лестнице в обустроенный подвал с форточкой, кухонной плитой, раковиной и бежевым шкафом, посередине стоял медицинский смотровой стол, Деньги при вас? Арлена вытащила из сумочки конверт, вручила его женщине, та проверила содержимое и убрала конверт в ящик, Знаете, как все происходит?

– Не совсем. По правде говоря, не знаю.

– Я вас осмотрю. Снимайте пальто.

Арлена положила пальто на стул, женщина подошла, долго ощупывала живот, вытянула губы, Какой срок?

– Двенадцать, может, тринадцать.

– Не верится. С таким круглым животом вы как минимум на шестнадцатой неделе, у вас уже появились маленькие растяжки. Ложитесь сюда.

Арлена взобралась на стол. Женщина помыла руки, взяла расширитель и тщательно ее обследовала. Арлена вскрикнула, напряглась, Слишком большой срок, шестнадцать недель или чуть больше; я не стану вмешиваться на этой стадии, чересчур опасно, вы можете умереть или останетесь искалеченной на всю жизнь. Будьте уверены, ничего хорошего не выйдет, боль будет невыносимой, вас придется усыпить, а у меня нет всего необходимого, вы рискуете получить кровотечение, разрыв, прободение и оказаться в больнице, а что дальше – известно. В вашем случае я предпочту воздержаться. Мне не нужны неприятности. Надо было прийти раньше. По моему мнению, вам остается только готовиться к родам. Деньги я верну.

Будь что будет.

* * *

Даниэль скучал в Коэткидане, жалея, что выбрал пехотную школу. Если бы он предпочел артиллерию, то, по крайней мере, сменил бы обстановку, увидел новые лица, посмотрел бы другую страну, но здесь, в этой Бретани, где испокон веку ничего не менялось, в грязном лагере с нелепой дисциплиной, отрезанном от мира, он понапрасну терял время, не учился ничему, чего уже бы не знал, каждый день повторял одни и те же бессмысленные движения, не общался по душам с однокурсниками – говорить с ними было не о чем, их ответы он знал заранее. От этого однообразия он закостенел, словно тридцать лет прослужил в забытом гарнизоне и врос корнями в эту топкую землю. Даниэль пошел в армию, чтобы действовать, сражаться за свою страну, а не плесневеть в собственном соку и распоряжаться техникой и амуницией, он разочаровался, ему осточертела ежедневная обязанность проверять количество боеприпасов в соседнем гарнизоне и пить пиво по вечерам в компании сослуживцев. Каждые три месяца ворота лагеря открывались для недельного отпуска, и после гонки с препятствиями, чтобы успеть на ночной поезд до Ренна, он прибывал на рассвете на вокзал Монпарнас, шел до бульвара Бон-Нувель ради удовольствия прогуляться пешком по Парижу, покупал круассаны и встречался с Мари в ее квартире.

В первый раз его удивила старомодная обстановка, но в следующий отпуск он обнаружил, что Мари все выкрасила в белый цвет, а в гостиной стоит мольберт с картиной, накрытой белой простыней. Он спросил, Что это?

– Ничего.

Когда Мари интересовалась, чем он занимается, он уклончиво отвечал, Армия – это школа терпения, они делают все, чтобы испытать нас и лишить иллюзий, мы часами зубрим теорию и повторяем довоенные упражнения, наше начальство застряло в тридцать девятом году. Она долго на него смотрела, Терпеть не могу бритых волос, стрижка у тебя ужасная.

В первый же вечер она потащила его в подвальный клуб на улице Дофин. Перед входом прошептала ему на ухо, Прошу, не говори никому, что ты военный. Толпа молодежи благоговейно слушала вибрафониста, который исполнял головокружительный номер с четырьмя молоточками, затем музыку подхватил джазовый оркестр и стал аккомпанировать с оглушительным грохотом. Какая-то женщина замахала Мари, Мы тебе заняли место. Ее соседи подвинулись, чтобы Даниэль мог сесть, Мари их представила, но шум стоял такой, что он ничего не услышал. Он удивился, что она обнимается с этими незнакомцами, хохочет во весь голос над тем, что не трогает его, говорит о загадочных друзьях, называя их по имени, словно наводя тайные мостики, и курит без остановки ментоловые сигареты, ему было тошно от этой мерзкой музыки, если ее можно назвать музыкой, он чувствовал себя чужим в этом прокуренном подвале, но Мари так сияла и так восторгалась концертом, что он смирился. Она взяла его за руку, Знаешь, это был любимый клуб Тома, он приходил сюда каждый вечер, всех знал, и все его обожали. Не верится, что его больше нет, я все время жду, что он появится и скажет: «Это была дурацкая шутка, здорово я вас разыграл?» Ну как, тебе здесь нравится? А музыка понравилась? Даниэль помялся, выдавил улыбку, Немного непривычно.

– Мне тоже поначалу было непривычно, свинг я терпеть не могла, но скоро ты просто влюбишься, вот увидишь.

На следующее утро за завтраком он спросил Мари, как дела на восстановительных работах в церкви Сен-Мартен, разобрались ли с проблемами, Не знаю, я уволилась, с витражами покончено. Пора перевернуть страницу. Я занимаюсь живописью, как давно и хотела. Сейчас я три раза в неделю хожу на курсы к одному известному художнику, ну, может, не все о нем слышали, он принадлежит к Новой Парижской школе, знаешь такую?.. Он помогает мне выйти из ступора. А вообще я собираюсь работать у Магали, которую ты вчера вечером видел, у нее большая мастерская, она очень мне помогает, потому что рисует гораздо лучше, у нее сумасшедший талант и скоро будет выставка, а я до сих пор ищу себя.

Когда Даниэль предложил пойти на ужин к его родителям в Сен-Мор, Мари отказалась, От семейных ужинов меня мутит! Он настаивал, Они расстроятся, они же тебя так любят. Она в ответ, Мне правда не хочется, может, в другой раз.

Когда он вернулся, она спросила, о чем там говорили, Жалели, что не повидались с тобой, кажется, твоя мать волнуется о тебе. А еще они хотели знать, назначили ли мы дату свадьбы.

– Я не хочу замуж. Церковь, кюре, белое платье, свадебная показуха на двести гостей – нет уж, хватит этого цирка, а главное, я не хочу видеть отца, я вычеркнула его из жизни, я ему больше ни слова не скажу и не прощу за то, что он сделал с Тома, это он его убил своей бредятиной и тупыми принципами. Если мы когда-нибудь поженимся, это будет в мэрии, только мы и двое свидетелей, а потом выпьем в соседнем бистро, и точка. Только так. Я решила провести генеральную уборку в жизни и предупреждаю: ни на какие уступки я не пойду. Как только уступаешь, отказываешься от себя, стараешься угодить другим, а я, наоборот, считаю, что следует отстаивать свои убеждения и быть в согласии с собой.

Но Даниэль благоразумно решил не рассказывать Мари, что его родители пригласили на ужин и Жанну, которая очень страдала и боялась, что дочь решила порвать заодно и с нею: позвонив в витражную мастерскую узнать, как дела у дочери, Жанна обнаружила, что та уже два месяца там не работает, а также узнала от соседки, что Мари каждую неделю приезжает на могилу брата на кладбище в Сен-Море. Жанну глубоко ранило, что дочь даже не заходит повидаться, Я еще могу понять, что она злится на Мориса, но я-то чем заслужила такое обращение? Жанна дважды приходила на бульвар Бон-Нувель, но дверь ей не открывали, хотя в последний раз кто-то явно посмотрел в глазок, Что мне теперь делать?

– Мари злится на весь мир из-за смерти Тома, – объяснил Даниэль. – Лучше просто ждать, однажды она поймет, что ты всегда защищала Тома, надо лишь набраться терпения.

Во время своего короткого увольнения Даниэль столкнулся с неожиданной проблемой – Мари его предупредила, Только никому не говори, что ты в Сен-Сире, мои друзья терпеть не могут армию и военных.

– Интересно почему?

– Потому что они антиколониалисты, а французская армия защищает свои колонии и убивает тех, кто требует независимости.

– Это не так, и мне такой поворот не нравится.

– В кои-то веки я тебя о чем-то попросила, мог бы и уступить.

– Но что я им скажу?

– Не знаю, придумай сам. И бога ради, отрасти волосы.

Мари тревожилась напрасно, никто не интересовался Даниэлем – каждый вечер он ходил с нею по клубам Сен-Жермена, ее друзья приняли тот факт, что они вместе, он пожимал всем руки, стрелял сигареты, вопросов ему не задавали, и когда спрашивали, как у него дела, не ждали ответа. Многие даже не помнили его имени.

Вечером накануне его отъезда они оказались в подвальчике на улице Канет, где оркестр на эстраде играл диксиленд. Даниэль принес из бара три стакана водки с апельсиновым соком, поставил их на стол, один протянул Мари, другой Магали, которая тепло улыбнулась и сказала, Спасибо, Даниэль, очень любезно, я тебе еще должна за вчерашнее, нет-нет, я настаиваю, кстати, я так и не спросила: чем ты занимаешься? Мари отставила стакан, посмотрела на Даниэля, тот помедлил, Меня призвали в армию на полтора года, это долго.

– То-то мне показалось, что ты странный. И ты отправишься в Индокитай? У меня там мой парень, Серж, он физиотерапевт – нет бы сидеть спокойно, так этот дурень захотел пройти военную подготовку, и вот результат: оказался в Сайгоне. Я слышала, там настоящая война.

– Знаешь, мы ведь не выбираем, идем, куда пошлют.

Все повернули головы к эстраде – трубач заиграл соло.

– Обожаю эту музыку.

Даниэль так и не понял, насколько тесная дружба зародилась между Мари и Магали, – когда он приезжал в Париж на неделю, Мари оставалась с ним, но едва он возвращался в Коэткидан, она все дни проводила с подругой, хотя, как ни странно, разговаривали они мало. Они вместе рисовали. У каждой был свой угол в мастерской, но вернее было бы сказать, что Магали писала, а Мари смотрела, как пишет подруга. И старалась понять, откуда у нее столько вдохновения, когда сама она лишь ходит вокруг мольберта. Магали давно освободилась от пут фигуративной живописи, вступила на неизведанную территорию абстрактного экспрессионизма и обладала той свободой самовыражения, какой отчаянно пыталась достичь Мари, Почему я такая зажатая, такая стандартная? Ей казалось, что она топчется на месте, и уроки, которые она брала по вечерам три раза в неделю, не помогали.

– Дай себе волю, не старайся что-то воспроизвести или интерпретировать, не раздумывай над каждым мазком или линией, пусть рука движется сама. Просто освободи руку.

Мари завораживала эта молодая женщина, которая рисует столь блистательно, каждый день совершает поразительные открытия, а сама она беспомощно буксует. Магали была счастлива, ее согревало восхищение в глазах подруги, ее радовало, что она наконец-то добилась признания и может давать советы человеку, который считает ее великой художницей.

Однажды вечером Мари и Магали заметили Марти, галериста с улицы Генего, который проводил ночи в клубах на Сен-Дени, – тот как раз переходил улицу Мазарин, не глядя по сторонам, и чуть было не угодил под такси. Бледный Марти сел с ними на террасе кафе, заказал двойной виски и не мог вымолвить ни слова, пока не допил свой стакан и не заказал второй, У Форстера случился пожар, все сгорело из-за брошенного окурка, все его картины превратились в пепел, два года работы пошли прахом, для него это трагедия, а для меня – катастрофа, его выставка должна была открыться в начале следующего месяца, художник, который сейчас у меня выставляется, не может продлить сроки, его ждет вернисаж в Брюсселе, а галерея не должна оставаться пустой!

– Ну так выставь Магали, – предложила Мари.

– Ты серьезно? – откликнулся Марти. – Ей всего двадцать четыре! Никто ее не знает, ни одна галерея не выставляет неизвестных, а я даже не в курсе, что она пишет.

– Приходи к ней в мастерскую, ее живопись как раз в духе твоей галереи. Тебе повезло, у нее достаточно полотен, чтобы заполнить экспозицию.

Марти осушил второй стакан, чувствуя нечто среднее между опьянением и отупением, – в нормальном состоянии он никогда бы не сказал, Ладно, идем, хотя слабо верится, что она на уровне. Марш-бросок до квартиры Магали привел его в чувство, он изучил ее живопись, просмотрев все картины, Да, неплохо, что-то в них есть, и нерв, и довольно оригинально, никто бы не подумал, что это ты написала, но я не могу рисковать – ни одна галерея не выставляет женщин.

– Ты, случайно, не женоненавистник, Марти?

– Как тебе в голову такое пришло? Но я коммерсант, а коллекционеры не покупают картин, написанных женщиной, тут я ничего не могу поделать, и для мужчин-то все чудовищно сложно – вот ты сама много художниц знаешь? Можешь назвать хоть одну?.. Ну вот!

Марти ушел, оставив их в растерянности, и в следующие дни обошел всех художников, которых уже выставлял или которых высоко оценивал, но они либо отказывались, либо их успели нанять другие галереи.

Приближался конец месяца. Марти хотел все бросить и уехать в отпуск, но ему не хватало денег, и он решил, К черту, пропадать так пропадать! Он принялся обходить все подвальные клубы на Сен-Жермен. В «Старой голубятне» он наконец обнаружил Магали и Мари, Ага, вы здесь! Что пьете, девушки? Знаешь, Магали, я тут подумал, у тебя интересные работы, надо их показать, пойти на риск, если этого не сделаю я, то кто? Так что по рукам. Откроемся третьего в шесть вечера. Но с организацией придется постараться…

Мари решила помочь Магали подготовить выставку, взяла на себя коктейль на вернисаже, печать афиш, договорилась о скидке с багетчиком, внесла аванс за половину счетов, затем оплатила их все, потому что у Магали не было ни гроша, Вернешь деньги, когда продашь свои картины. Пока Магали заканчивала еще два полотна, Мари перевезла картины, помогла их развесить, расклеила афиши по витринам окрестных кафе и магазинов, чьи владельцы не возражали.

Их усилия были вознаграждены – вернисаж прошел с успехом, в галерее толпился народ, буфет опустошили в два счета, пришли все друзья и восторгались картинами, горячо хвалили за силу духа и смелость, сравнивая с великими художниками. Американец в круглых очках и с волосами, собранными в хвост, бесконечно долго разглядывал каждое полотно, молитвенно сложив ладони, и в конце концов воскликнул, You’re a genius![49] Лестно, конечно, но Марти этого было мало – никто не поинтересовался ценой картин, которая, кстати, была невелика. Никто их не купил. И в прессе не появилось ни одной статьи, потому что ни один журналист не соизволил прийти и открыть живопись неизвестной художницы, которая так неизвестной и осталась.

За четыре года, минувшие со смерти брата, можно было по пальцам одной руки пересчитать те недели, когда Мари пропустила свидание с ним. В отличие от большинства людей, которые боятся кладбищ и считают их мрачными, ей нравилось встречаться там с Тома, и она помыслить не могла, чтобы оставить его одного в склепе. На этих пустынных аллеях быстро забывалось, что в нескольких метрах бурлит толпа. Сначала Мари заходила в цветочную лавку напротив входа – навещать брата нужно было непременно с букетом гербер или пионов, чтобы, зайдя в склеп, возложить цветы. Внутри она молчала, о себе не рассказывала – все равно он оттуда не услышит. Мари приходила, потому что для нее Тома был жив, в голове теснились тысячи эпизодов их общего прошлого, и, пока она будет воскрешать здесь эти воспоминания, Тома не исчезнет из этого мира. Она закрывала глаза, и к ней возвращались волшебные дни в Динаре, звучал их смех, и она чувствовала, что в это мгновение Тома рядом. Как раньше.

В этот вторник Мари думала, Я должна была помочь ему, я должна была понять, что он сдался, я одна могла его поддержать, но оказалась слепа. Тома, братик, почему ты ничего не сказал мне? Она глубоко вздохнула, Мне пора, вернусь на той неделе. И надеюсь, что с новостями. Поцеловав ладонь, она коснулась могильной плиты, заперла дверь склепа. И, повернувшись, оказалась лицом к лицу с Жанной, Здравствуй, доченька, ты как? Я так рада наконец-то тебя увидеть. Жаль, что мы редко встречаемся, правда?

– Мне стало невыносимо дома, пришлось порвать все связи – если честно, я так и не научилась жить без Тома, мне его не хватает, я стараюсь вести нормальную жизнь, но вижу его повсюду и каждую секунду говорю себе, что его убил мой отец.

– Морис, конечно, не святой, но он любил Тома так же сильно, как и тебя, он страдает оттого, что ты не хочешь его видеть, и я тоже, ведь получается, я потеряла и сына, и дочь.

– Ты не только моя мать, но еще и его жена, ты всегда оправдываешь его, хотя он убийца. Ты знала, что он затравил Тома, и ничего не делала. Если бы ты вмешалась раньше… но ты пустила все на самотек. Теперь будем учиться жить друг без друга.

У Мари случилась задержка, чего никогда не бывало, даже на день, и она тут же уверилась, что ждет ребенка и что это невероятная удача для них с Даниэлем. И для Тома тоже. Наконец-то она станет почти такой, какой была до того трагического дня. И жизнь наладится. Все просто. Врач не смог подтвердить, что она беременна, следовало подождать еще несколько недель. Мари пожала плечами – сомнений у нее не было, осознав свое состояние, она поняла, что больше не бродит потерянно по миру, и подумала, Надеюсь, это мальчик, – нет, не надеюсь, я уверена, что мальчик, и я назову его Тома.

Мари не была такой счастливой уже много лет, ей хотелось петь, целовать прохожих, кричать о том, как она рада стать мамой, и она отправилась к Магали, чтобы сообщить прекрасную новость, позвонила в дверь, собираясь воскликнуть, Ни за что не догадаешься, что со мной случилось! Но подруга, открыв дверь, только пробормотала, А, это ты… На лице ее застыла гримаса, глаза покраснели.

– Что такое?

– Три дня назад под Ханоем убили Сержа, его мать получила телеграмму и все мне рассказала, недавно вот ушла. Неизвестно, как это произошло. Может, засада или мина. Она звонила в министерство, но там тоже ничего не знают; кажется, перевозка тела во Францию займет минимум два месяца. Для нас это кошмар, ты его не знала, но он был необыкновенным человеком, не верю, что больше его не увижу.

Мари обняла Магали, нежно прижала к себе и хотела уже зайти в квартиру, но подруга остановила ее, Я хочу остаться одна, тебе лучше уйти.

– Конечно, я понимаю.

Мари спустилась по ступенькам, и Магали закрыла за нею дверь.

Много дней подряд Мари заходила к Магали, но натыкалась на запертую дверь. Под ковриком накопилась почта, потом вдруг исчезла – Мари энергично стучала, но никто не откликался. Консьержка тоже больше не видела Магали и забирала почту сама, складывая у себя в ожидании владелицы.

Выставка закончилась плачевно и обернулась финансовым крахом, Я впервые не продал ни единой работы, этого я и боялся! – негодовал Марти. Мари рассказала о постигшей Магали утрате, он посочувствовал, но попросил как можно скорее забрать работы, ему нужно освободить место для следующего вернисажа.

Мари решила сама увезти картины и хранить их у себя. Когда она расставляла их вдоль стены, ее внимание привлекло нечто вроде креста – две пересекающиеся алые линии на коричневом фоне, – и внезапно ее осенило. Она застыла, поглощенная этим озарением. Первой мыслью было, Нет, так нельзя, не надо переступать черту. Однако сама идея прорастала в ней, но не как скрытая болезнь, а как абсолютное освобождение – то, что нужно непременно сделать, хотя кажется, что это смерти подобно, Надо спокойно подумать, взвесить все «за» и «против», последствия будут серьезными, вся жизнь перевернется. Мари закрыла глаза, крест алел перед внутренним взором, Уже подумала.

Даниэль спал в вагоне ночного поезда, который нес его в Париж, дорога казалась бесконечной, состав останавливался на каждой станции и со скрежетом трогался. Наконец в едва освещенном купе все восемь пассажиров проснулись, потянулись, в семь тридцать паровоз прибыл на вокзал Монпарнас, Даниэль вышел из вагона, собираясь, как обычно, пройтись по Парижу пешком до дома Мари, но в конце перрона заметил ее саму, Что ты здесь делаешь?

– Я хотела тебя увидеть, пойдем выпьем кофе. – Они зашли в кафе на бульваре, она села напротив него на красную бархатную банкетку, и официант подошел принять заказ. – Мне нужно с тобой поговорить, это важно.

– У тебя усталый вид.

– Я не спала всю ночь.

Какое-то время они сидели молча. Даниэль, встревоженный этой необычной встречей, вглядывался в ее каменное лицо. Официант поставил на стол две чашки, кофейник и круассаны в корзиночке.

– В общем… я беременна, это уже точно.

– Это же замечательно!.. Вот уж не ожидал. Надо отметить… Давай поженимся!

– Только не это. И слышать не хочу.

– Как скажешь, но для ребенка было бы лучше…

– Это еще не все.

Мари взяла чашку, будто хотела поднести ее к губам, и поставила обратно.

– Мари, ты меня пугаешь, что случилось?

– Знаешь, я далеко не сразу это решила. Несколько недель я провела одна, размышляла днем и ночью, так что не думай, будто мне это легко далось… Даниэль, я прошу тебя уйти из армии.

– Что?!

– Никакой семьи у нас не будет, если ты поедешь в Индокитай, там кошмар, я не смогу жить в постоянном страхе, я еще не в том возрасте, чтобы стать вдовой фронтовика, и не хочу, чтобы мой сын осиротел.

– Но это мое призвание, я никогда этого не скрывал, ты же была в Коэткидане.

– Верно, но я ношу ребенка, и это все меняет. Я не выдержу жизни жены военного, я точно знаю, у меня не хватит сил. А сколько солдат возвращаются изувеченными, сломленными, с загубленной жизнью? И потом, если ты выживешь в Индокитае, дальше будут Тунис или Ливан, Алжир или Сенегал, это никогда не кончится.

– Что конкретно ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что ты должен сделать выбор. Или ты уходишь из армии и мы живем вместе, или ты остаешься военным и мы расходимся, я воспитываю ребенка одна, ты сможешь видеть его, когда захочешь, но мы будем жить раздельно. Не смотри, что я говорю так прямо, – на самом деле меня трясет, мне страшно, я же знаю, как важна для тебя карьера, это ужасно, что я разбиваю твою мечту, но есть и другая сторона: ты – главный человек в моей жизни, я очень люблю тебя и никого больше не полюблю, я так рада носить твоего ребенка и мечтаю только об одном: быть с тобой до конца дней.

– Как-то это жестоко, нет?

– Верно, но далеко не так жестоко, как телеграмма о том, что ты геройски погиб в бою.

Даниэль задумался, как назвать это требование – разрыв, шантаж, торговля, ультиматум? Собственно, плевать, как это называется, потому что он уже знал ответ. Без тени сомнений и без колебаний. Он был абсолютно уверен, но объявить о своем решении можно и потом… Я должен подумать.

* * *

Обратный отсчет начался – Арлена неуверенно шагала по невидимой проволоке, зная, что та в любую секунду может лопнуть и отправить ее в чистилище для самоуверенных девиц, которые посмели высунуться. Она решила собрать как можно больше впечатлений за последние месяцы, оставшиеся до изгнания, чтобы однажды сказать себе, Я там была, я это сделала, я была так близка к тому, чтобы остаться. Пользуясь тем, что она жила внутри форта, Арлена приходила раньше коллег, которые провожали детей в школу, и уходила последней, после полуночи, часто Хоровиц сам выставлял ее за дверь, На сегодня хватит, идите отдыхать, завтра тяжелый день. Надо будет повторить расчеты по боросодержащей стали, изучить, как защитный слой ослабляет излучение, и замерить утечки в канализацию; у нас нет права на ошибку, я полагаюсь на вас.

Когда коллега пригласил Арлену на ужин в субботу вместе с тремя другими инженерами, она так удивилась, что не сразу ответила, Да, с удовольствием. Размышляя, не с Хоровицем ли связана такая перемена отношения, она принесла бутылку жевре-шамбертена, которую посоветовал продавец в винном, чем заслужила одобрительные комментарии, У этого нектара один минус – бутылка слишком маленькая.

Две недели спустя Арлену пригласили снова, – похоже, она влилась в эту молодую компанию. Она купила две бутылки, несмотря на цену, и почувствовала, что к ней стали относиться сердечнее, приняли за свою, хотя она держалась чуть в стороне и скорее слушала, чем говорила сама, – не получалось расслабиться, она боялась, что выдаст себя и о беременности узнают.

Жены инженеров принимали ее тепло, пытались завязать беседу, но в первый вечер Арлена не знала, о чем говорить, кроме расчетов, которые постоянно правишь, и экспериментов, которые повторяешь тысячу раз, чтобы перепроверить результаты. Жены скучали – их мужья тоже регулярно заговаривали о своей непонятной работе, – но им было приятно, что Арлена не смотрит на них свысока, понимает, как трудно быть домохозяйкой, и задает много вопросов о детях, о воспитании, о проблемах с нянями, о непонятной хвори по ночам и пронзительном плаче, от которого разрывается сердце; они радовались, что наконец-то можно обсудить пользу грудного вскармливания, регулярную помощь бабушек и еще тысячу подробностей, которые не интересуют их супругов.

Однажды вечером Кристина объявила, что беременна, и Колетт поделилась опытом безболезненных родов по методу Ламаза в клинике де Блюэ в Двенадцатом округе, Просто чудо по сравнению с предыдущими родами, настоящая революция. И посоветовала записаться к ним на курсы. Девушек очень тронул искренний интерес Арлены, И ты почти не страдала? Потрясающе. Как, говоришь, зовут доктора? И Колетт изложила ей все детали, о которых муж никогда не хотел слышать.

Наступил день, которого Арлена так боялась. Ее живот стал похож на евклидову сферу. Она пыталась отсрочить момент, когда скрывать станет невозможно, надевала связанный Вивиан широкий серый свитер, несмотря на теплую погоду, покупала на рынке в Лонжюмо необъятные сарафаны, похожие на мешки для картошки, зато скрывавшие округлости. Бабушка провела тест на носовой платок, Арлена подняла его, не сгибая колен, Вивиан предсказала мальчика, а она еще ни разу не ошиблась.

С Ирен все было загадочно. Когда Вивиан приезжала в Жуанвиль, никто ей не открывал. По мнению Арлены, мать выставила дочерей из дома, чтобы спокойно зажить с Роланом, – убедила Одетту перебраться к Жаку, поправ свои железные принципы, избавилась от Франсуазы, посоветовав работу секретарши в «Симка», хотя той не хотелось уезжать в такую глушь, как Пуасси, отправила Жаклин подальше от дома, хотя девочка очень этого боялась, обрела свободу и могла вдоволь ворковать со своим приятелем вдали от нескромных глаз.

– Я знаю свою дочь, – возразила Вивиан. – Ирен не настолько хитрая.

– А я знаю свою мать: когда она что-то вобьет себе в голову, ее с места не сдвинешь.

В клинике де Блюэ Арлена познакомилась с доктором Ламазом, но не смогла посещать групповые занятия из-за работы, поэтому врач дал ей брошюрку, чтобы она делала упражнения дома, и записал в специальную группу по воскресеньям с утра вместе с женщинами, которые тоже заняты на неделе.

В июне ей в голову пришла безумная идея. Доктор Руае считал, что роды примерно пятнадцатого августа, во время отпусков. Арлена подумала, что, если повезет, она увернется от гильотины, родив так, что никто в лаборатории не догадается, надо только распланировать дела и вытерпеть тянущие боли и мигрени. Теперь она отказывалась от приглашений, ссылаясь на усталость. Краситься Арлена перестала давно, но тут купила тональный крем, рекомендованный продавщицей, тот самый, которым пользовалась Одри Хепбёрн, – правда, от подводки для глаз отказалась. Она прятала круги под глазами и впалые щеки под слоем пудры цвета слоновой кости, который придавал коже фарфоровое сияние; в любом случае коллеги были настолько поглощены объемом работы, что не замечали перемен.

В тот вечер, когда группа тестировала систему регулировки кадмиевых стержней, погруженных в тяжелую воду при отключенном котле, и Арлене поручили диагностику американского сервопривода, который обеспечивает точность погружения до полумиллиметра, она обернулась и увидела, что Хоровиц мрачно смотрит на нее. Затем он подошел к ней, Идемте со мной! Она последовала за шефом в кабинет, Хоровиц закрыл дверь, И когда вы собирались мне сказать?.. А?.. Думаете, я слепой? От ужаса Арлена потеряла дар речи, Простите, но…

– Когда срок?

– Где-то в середине августа.

– Досадно! А могли бы сделать прекрасную карьеру… Когда вы уходите?

– Я… я не знаю… когда скажете.

– В конце июля вы как раз закончите исследование остаточных свойств отработанного топлива. Вас это устроит? – (Арлена кивнула.) – А потом чем займетесь? Полагаю, будете сидеть с ребенком?

– Да, и нужно будет найти работу, – может, получу профессорское звание, чтобы работать в лицее.

– Да? Так, может, останетесь здесь? Лично мне вы нужны.

* * *

…Я отказался от Арлены и выбрал Мари, но не для того, чтобы бросить ее, выбор я сделал осознанно. С Мари я хочу провести жизнь, она ждет ребенка, что ж, будем растить его вместе, мне двадцать два, и я из-за нее не пойду на войну. Что я буду делать? Пока не знаю, и это нормально, ведь вчера я был уверен, что поеду на край света сражаться с чужаками. Есть время подумать, может, посоветуюсь с отцом, интересно, что он скажет. Я принимаю это решение не из трусости, я не боюсь умереть или стать инвалидом. Когда решаешь поступать в Сен-Сир, вопросы жизни и смерти выходят на первый план и перестают быть абстракцией. С этой тревогой, с этим древним страхом ты справляешься сам, не слишком раздумывая, в тебе говорит инстинкт, сердце, страсть, но и разум тоже, некая форма разума. Когда идешь в армию, никто твою жизнь не застрахует, ты рискуешь погибнуть за свою страну, именно поэтому люди не понимают военных, ведь большинство не может представить, что есть нечто более важное, чем жизнь, поскольку все стремятся к одному – протянуть как можно дольше, даже если жить невыносимо, даже если придется отречься от себя, принять неприемлемое, выдать трусость за добродетель, безволие – за норму существования и забыть моральные принципы. И когда я спрашиваю себя, что для меня главное, ответ ясен и очевиден, сегодня Мари – центр моей жизни.

До сих пор мы мало говорили о Шарле Янсене, отце Даниэля, а видели его еще меньше, потому что он человек из тени, который не любит выставлять себя напоказ, серые тона ему к лицу, неприметность у него в крови. Когда он среди людей, его не замечают и знают о нем только то, что невозможно скрыть: он военный, окончил Сен-Сир после Первой мировой, женился по любви на богатейшей наследнице, в которую до сих пор влюблен. Его тяжело ранило в битве при Дюнкерке, его спасли в последнюю минуту, когда он тонул, после чего перевезли в Англию, где он выздоровел, поступил на службу к генералу де Голлю и работал под началом Полковника Пасси[50]. После войны оказал кое-какие услуги неосторожным друзьям, в частности Морису Вирелю, которого выручил из передряги. Те, кому он не нравился, утверждали, что он возглавляет спецслужбы, остается «кротом» де Голля и мастерски уворачивается от чисток, нередких в этой загадочной области, остальные довольствовались официальной версией – обычный генерал-лейтенант, работает в штабе на бульваре Сен-Жермен. А когда кто-то назойливо допытывался, чем же в действительности занимается Янсен, тот отвечал, Я должен предвосхищать проблемы и по возможности их избегать. Начальство его ценило, потому что говорил он мало и располагал к откровенности, и наверняка знали о нем две вещи: во-первых, он любит суп и ест его круглый год за каждой трапезой, а во-вторых, никто не называет его по имени, ни друзья, ни коллеги, ни товарищи по выпуску, – то ли он не любит свое имя, то ли не склонен к фамильярности, в любом случае все называют его Янсен.

Когда Даниэль сообщил отцу, что собирается подать в отставку ради Мари, и признался, что пока не знает, кем работать, Прости, что разочаровал тебя, я так хотел, чтобы ты мною гордился, Янсен и бровью не повел, доедая густой раковый суп, который особенно удавался шеф-повару ресторана на улице Сен-Доминик, где он обедал, Напрасно ты, Даниэль, взял улиток, суп просто восхитителен, не хочешь попробовать?.. Ладно, как хочешь… Из Сен-Сира не уходят до окончания учебы, никто так не делает, это выставит тебя в дурном свете. Окончи третий курс, получи звание лейтенанта, а там посмотрим. И потом, ничего страшного, если не поедешь в Индокитай, – разумеется, я говорю как отец, – можно заняться чем-нибудь получше. Я для тебя что-нибудь придумаю, но надо поразмыслить, спешить некуда, еще поговорим. Так или иначе, мама будет в восторге от этого решения, она тряслась от страха… Когда роды?

– Где-то в августе, кажется.

– И когда вы поженитесь?

– Мари и слышать не хочет о свадьбе. Она не хочет видеть отца и упрекает мать в том, что та его поддерживала. Жениться без ее родителей как-то бессмысленно, я пытался ее переубедить, но она твердит, что теперь она сирота, что не отгоревала по Тома и ей нужно время. Когда она станет матерью, все изменится. Ладно, я все-таки попробую суп.

В конце обучения четыреста тридцать девять курсантов выпуска получили звание лейтенантов. Несколько лет их готовили к службе в Индокитае, и все они отправились сражаться.

Кроме одного.

То, что они там обнаружили, оказалось хуже самых жутких кошмаров, и они поняли, что подготовлены не так уж хорошо. Сорок два из них там и погибли.

* * *

Жюль Хоровиц не был таким уж феминистом – по правде говоря, вся эта борьба и призывы суфражисток оставались выше его понимания. Заботила его лаборатория нейтронной физики, где приходилось управляться с двенадцатью инженерами и одной севрской выпускницей, которая пахала за двоих. Объем работы был гигантским, выделенных ресурсов не хватало – чтобы достичь поставленных целей, персонала должно быть в десять раз больше, бюджет, конечно, серьезно вырос, но весь был съеден строительством колоссального центра в Сакле на территории в двести семьдесят гектаров. Хоровиц тратил прилично времени на вербовку в аудиториях Политеха, Центральной или других высших школ; убеждая будущих инженеров устроиться в КАЭ после учебы, он использовал доводы в стиле де Голля, чтобы расписать достоинства французского проекта: независимость от американцев, создание атомной бомбы в ближайшем будущем, строительство десятков ядерных реакторов для масштабного производства электроэнергии, что обеспечит промышленное развитие страны, разоренной войной. Он понимал, что завоевал их симпатию, когда видел огонек в их глазах. Он умел играть на патриотических струнах студентов, умел продать мечту, но его поджидал коварный враг, против которого он был бессилен: деньги. Всегда найдется тот, кто задаст роковой вопрос, И какова годовая зарплата? Сегодня-то Хоровиц уже знал, что главное – не отвечать, если не хочешь увидеть презрительную улыбочку на губах этих молокососов, Я вам о чем говорю? О том, как пойти по следам Оппенгеймера и Эйнштейна, о нашей великой нации, о том, что вы можете вписать чудесную главу в ее историю, совершить величайшее открытие всех времен, которое защитит вашу семью и станет вашей гордостью.

– Да, но сколько мы будем зарабатывать?

В итоге приходилось озвучивать месячную зарплату, и даже с учетом надбавок от администрации они будут получать меньше, чем преподаватели, причем без каникул, так что кандидаты к нему не рвались – можно заработать вдвое больше в любой компании, а к концу карьеры разница станет беспощадной. Другими словами, только идеалисты, сторонники де Голля и коммунисты готовы были принять предложение (но последних не пропустит ДТН), так что, находя человека, отвечающего требованиям, Хоровиц вцеплялся в него мертвой хваткой. Он сказал Арлене, что наймет ее до окончания испытательного срока, чтобы доказать, как он ею дорожит. И ни за что не отпустит в частную компанию или в лицей – ведь она находится на уровне выпускников Политеха и держится с ними на равных. Если нужно пересмотреть рабочий график, чтобы она успевала заниматься ребенком, это нетрудно, в конце концов, женщины должны рожать, чтобы пополнить население страны. Но, против всех его ожиданий, девочка нахмурилась, Меня не устраивает должность научного ассистента, я выполняю работу инженера и хочу быть инженером. И с той же зарплатой.

И ровно на таких условиях Арлену приняли в лабораторию нейтронной физики. Когда кадровик напомнил Хоровицу, что новенькая имеет право на шестинедельный декретный отпуск до и восьминедельный после родов, Арлена ответила шефу, Я отлично себя чувствую, работы выше крыши, за меня ее никто не сделает, а когда вернусь, обязательно ее закончу. Когда устану, тогда и отдохну.

В понедельник одиннадцатого августа пятьдесят второго года, когда Арлена чинила свои счеты, из которых выпал стерженек, левую ногу свело судорогой, и она пошатнулась – начались первые схватки. Рожать она собиралась в клинике де Блюэ, но такси, которое вызвал Хоровиц, запаздывало. Так что Арлене помогал военный санитар, и она без особых мучений к середине дня родила мальчика весом три кило триста граммов, с черной курчавой шевелюрой и двумя боксерскими кулачками. Все сошлись на том, что это первые роды внутри форта Шатийон, и никто не знал, случайность это или же им подмигнула судьба.

Хоровиц с командой скинулись и подарили Арлене настоящую английскую детскую коляску, как у королевы Британии, и не уставали восхищаться спокойным малышом. Вивиан перебралась в шале, чтобы помогать с Лораном, Ирен же, взглянув на внука, заявила, что он вылитый Жорж, и принесла фотографию начала века, где голенький кудрявый шестимесячный дедушка лежит на животе, – и действительно, сходство было поразительным.

В следующий понедельник Арлена появилась в лаборатории, Я ненадолго, кое-что проверить. Она снова вернулась ближе к вечеру, и назавтра, и через день. И тогда, глядя, как Арлена снова щелкает своими китайскими счетами, Хоровиц подумал, не присмотреться ли к выпускницам женской Высшей школы, Девочки явно заинтересованы, и у них есть преимущество – они не слишком требовательны.

* * *

Когда Даниэль, грязный и мокрый, вернулся с ночных тактических учений, его вызвал генерал Файяр, командующий центром Коэткидан, – человек не из приятных, и вдобавок всегда тревожно, когда большой босс уточняет через ординарца: незамедлительно. Патрулирование прошло без эксцессов и инцидентов, – правда, местные жители жаловались на минометы и стрельбу боевыми патронами, но начальство не обращало на это внимания. Что он мог натворить, чтобы его так срочно выдернули? О своей отставке, намеченной на конец октября, он никому не говорил. Явившись, Даниэль отдал честь, Простите, генерал, я сразу пришел к вам и не успел переодеться.

– Вольно. В виде исключения я принял телеграмму от вашего отца. Куда ж я ее дел? – Генерал порылся в бумагах на заваленном письменном столе. – А, вот она: «Роды прошли хорошо, мать и дитя здоровы. Но с Мари есть сложности. Срочно позвони. Янсен». Если хотите позвонить отцу по моему телефону, я выйду. Передавайте привет Янсену, он был моим крестником в Сен-Сире.

В поезде на Париж Даниэль прокручивал в голове телефонный разговор с отцом и то изумление, даже ужас, который охватил его, когда он узнал, что Мари решила назвать сына Тома, Ты представляешь? Как могла ей в голову прийти такая дикая мысль? Мадлен, а она гораздо терпеливее меня, объясняла ей, что это неправильно, это вызовет путаницу, но ты прав, Мари упряма как ослица. Когда я сказал, что оба родителя должны быть согласны, она ответила, что все решено, а если мне не нравится, ничего не поделаешь, она все равно назовет сына Тома, и это хорошо, что бы я ни говорил, ведь так будет жива память о его покойном дяде.

От вокзала Монпарнас Даниэль дошел пешком до роддома Боделока, где двадцать три года назад рожала Мадлен, но Мари с утра покинула свою палату вместе с младенцем. Когда он появился на бульваре Бон-Нувель, Мари показала ему сына, спящего в белой колыбельке, Это Тома, смотри, какое чудо.

– Слушай, не нравится мне, что ты его так назвала, тяжело нам будет с этим именем, давай выберем другое.

– Поздно, Даниэль, после роддома я зашла в мэрию Четырнадцатого округа и зарегистрировала его под этим именем.

– Могла бы сначала поговорить со мной.

– Я думала, тебе будет приятно, ты любил Тома, он был твоим другом.

– Да, я любил его как брата, но теперь я буду звать сына и сразу вспоминать Тома, думать о нем – невозможно ведь постоянно жить с этим.

– Прости, но это окончательное решение.

– Я не согласен. Я просто не смогу звать его Тома. Я выберу другое имя. Жером вроде неплохо, как думаешь?

– Его зовут Тома. Ты привыкнешь.

– Никогда!

Мари также запретила сообщать своим родителям, что она благополучно разрешилась от бремени, «Я как Коломба[51], я не прощаю». Но Мадлен рассказала Жанне и Морису о рождении ребенка, о битве за его имя, показала фотографии, и Жанна расплакалась, Поверить не могу, что моя дочь настолько нас ненавидит, я ведь все для нее делала. Морис без конца повторял, Надо набраться терпения, она поймет, что я действовал исключительно ради Тома. Через несколько месяцев, когда Даниэль с Мари уехали на две недели в Италию, доверив сына родителям, Мадлен предупредила подругу, и та повидала внука тайком.

По мнению Янсенов, Мари все усугубляла тем, что отказывалась крестить сына, И слышать не хочу об этом религиозном бреде, если вам охота покривляться в церкви, дело ваше, а я туда ни ногой, разве что полюбоваться на фрески и витражи. Мари была не только упряма, но еще и искренна, предельно искренна. Ее можно было осуждать за жесткость и непримиримость, она и правда была не слишком сговорчива, но так проявлялась ее огромная любовь к брату-близнецу – да, она не знала меры и бывала резка, не шла на уступки, но к чему компромиссы? Мари чувствовала – и с полным основанием, – что ее не понимают, что ей приписывают дурные умыслы, потому что она не подчиняется желаниям других, но ей было плевать, это их проблема, ведь она в итоге получила все, что хотела.

* * *

Арлене было трудно привыкнуть к Лорану – это же поразительно, два дня назад дом был пуст, жизнь протекала вовне, а теперь ее ждал он, словно гость, ставший центром внимания, и смотрел своими серьезными глазами. Они без конца глядели друг на друга, и Арлена пыталась понять, как ей удалось создать этого человечка, – эта загадка сбивала ее с толку; к тому же ребенок почти не плакал. Работая в лаборатории, она всегда знала, когда идти к нему, когда она нужна ему, и никто из коллег не позволял себе замечаний, когда она отлучалась его покормить, – к счастью, шале находилось в двухстах метрах; если же она запаздывала, что случалось нередко, младенцем занималась Вивиан, а Лоран терпеливо ждал. Иногда Арлена приносила работу домой, особенно после полудня, ссылаясь на то, что ей нужна тишина, чтобы сосредоточиться, а в лаборатории слишком шумно, она садилась за обеденный стол, одним глазом поглядывая на спящего в колыбельке сына, выстраивала в столбики замысловатые уравнения и выполняла сложные операции на логарифмической линейке или на китайских счетах; очень скоро она заметила, что Лоран прислушивается, следит за ее рукой, бегающей между стерженьками, и в ответ на четкий сухой перещелк косточек вдруг улыбается или радостно дрыгает ножками, и пользовалась этим – счеты стали не просто сверхбыстрым калькулятором, но и генератором хорошего настроения, который вызвал первый смех ее ребенка.

Не единожды Арлена засыпала во время кормления грудью, или засыпал Лоран, или они оба. Однажды утром, около половины пятого, Арлена проснулась и не смогла больше уснуть, Я так не могу, в ближайшие дни надо сказать Пьеру, что у него есть сын, понять, рад он или нет и меняет ли это что-то между нами. Для меня это изменило все. В конце концов, у малыша должна быть семья, то есть отец и мать. В идеале, чтобы они жили вместе. Нужно попробовать. Обязательно.

Арлена не знала, как лучше поступить. Но, как часто говаривал Хоровиц, Не получив результата, нельзя узнать, успешный ли эксперимент, нужно проверить in vivo[52]. Вивиан посоветовала написать Пьеру и объяснить, почему до сих пор молчала, Когда мы говорим вслух, то часто ссоримся, тут уж не до объяснений, для меня это всегда было кошмаром, особенно если это твой бывший, – ведь дело не в ребенке, а в ушедшей любви, которая на самом деле никуда не уходит, и это все усложняет. А когда пишешь, есть время подумать и подобрать слова. Арлена ответила, что на бумаге все эксперименты заканчиваются успешно, но в реальности все меняется, поэтому лучше встретиться лично, пусть даже это приведет к ссоре. Она отвергла идею встречи на улице Реомюр – обоих будет поджимать время – и решила приехать к Пьеру домой в выходной день, тогда они все успеют.

В следующее воскресенье она положила Лорана в королевскую коляску, но спохватилась – будет неудобно на лестницах в метро – и отправилась в путь с ребенком на руках.

Арлена устроилась на террасе «Кафе де ля Мэри» на площади Гамбетта, не отрывая глаз от входной двери дома Пьера, Когда он выйдет, я его увижу, а если его долго не будет – что ж, позвоню в дверь, но сейчас он, наверное, еще спит. Она заказала кофе с молоком, уложила Лорана на колени и вздрогнула, Эй, что ты здесь делаешь? Она обернулась – за спиной стоял Пьер с продуктовой корзинкой в руке и смотрел на ребенка, Кто это?

– Это Лоран, твой сын.

– Ты серьезно? – Пьер рухнул на стул, переводя глаза с Арлены на малыша. – Я… я такого не ожидал.

Они помолчали, Лоран размахивал ручками.

– Хочешь подержать? – Арлена передала ему младенца, Пьер неловко его ухватил. – Ему три недели.

– Почему ты ничего не сказала?

Арлена пожала плечами, Пришлось разбираться с массой проблем, а главное, с работой, я боялась ее потерять, если узнают, что я беременна, потом все уладилось, я получила жилье рядом с лабораторией, и Вивиан приехала помочь – слава богу, без нее я бы пропала. Я решила кормить грудью, так лучше, кормлю по восемь раз в день, совершенно вымоталась, болит спина, грудь, и все время хочется спать… Когда я его регистрировала в мэрии Фонтене-о-Роз, меня спросили о дате и месте твоего рождения, а я их не знала.

– Я тебе все скажу. Это что получается по времени?

Пьер начал подсчитывать на пальцах.

– Он точно твой сын, не сомневайся… Знаешь, я тут подумала, что мы могли бы стать семьей ради ребенка, он не отвечает за ошибки родителей.

Пьер на секунду задумался, покачал головой, Слишком поздно, Арлена, поезд ушел. Назад хода нет, и не только из-за твоей работы, с этим мы бы как-нибудь разобрались – дело в том, что мне удалось тебя забыть. Мне было очень плохо, когда мы расстались. Однажды вечером я даже приехал в Городок, потому что больше не мог, я оставил записку у твоей соседки по комнате, чтобы она тебя предупредила, но…

– Мне никто ничего не сказал! Что ты хотел?

– Я был в отчаянии, запутался и хотел быть с тобой, вот и все. Я ждал… Я подумал, ты решила меня помучить и надо потерпеть, может, мы сумеем склеить осколки. Прошли недели, и я взял себя в руки. А еще я подумал, что нельзя до такой степени отрекаться от себя, ведь если забыть, кто ты есть, что останется? Невозможно отказаться от своих убеждений, и я тащил свою тяжелую ношу, но боль в конце концов исчезла. Однажды я осознал: «Надо же, я не думал о ней вот уже… черт-те сколько». А потом встретил девушку, с которой у нас общие взгляды, и сумел отодвинуть тебя в сторону. Я снова смог жить без тебя. В общем, жить с человеком, чьи взгляды и работа настолько выбешивают, – так себе идея. А еще меня до сих пор злит, что ты все испортила из-за своих амбиций и гордыни, не выношу таких людей, которые притворяются, будто работают на благо человечества, а на самом деле его уничтожают. Мы будем все время ссориться, мы будем несчастны, и ребенок тоже. Я помогу с Лораном, можешь на меня рассчитывать, буду забирать его, когда смогу, буду им заниматься, но мы… вместе… нет, это невозможно. Постараемся хотя бы остаться друзьями, раз уж нас связывает этот малыш, – это лучшее, что мы можем для него сделать.

* * *

Даниэль больше не думал об Арлене, разве что мельком, когда проезжал через Жуанвиль к родителям на ужин. Они окончательно потеряли друг друга из виду, его даже не интересовало, что стало с девушкой, которую он так любил, ее образ застыл в памяти, будто она тоже умерла. И Арлена не думала о нем, работа целиком поглощала ее, приходилось ежедневно улаживать тысячу дел, жизнь была расписана до секунды и крутилась между Лораном и лабораторией. Отныне Даниэль и Арлена жили в настолько далеких мирах, что их встреча казалась невозможной.

Говорят, что молния никогда не бьет дважды в одно и то же место. Но любой математик вам скажет: у каждой прямой в бесконечности существует точка, через которую проходят все параллельные ей прямые и в конце концов пересекаются. Пересечение судеб Лорана и Жерома-Тома тоже казалось маловероятным, они родились с разницей в два дня и ничего не знали о бурных событиях, которые предшествовали их появлению на свет, о горечи и злости, которые невольно связали их друг с другом, о чем никто им не расскажет, – однако именно они тринадцать лет спустя напишут судьбу своих родителей.

Удар молнии. Во второй раз.

Будь что будет

Я была уверена, что в момент истины, после восьми лет упорной работы, нас охватит некое волнение, неведомый восторг, но команда осталась невозмутимой, словно речь шла о запуске дизельного двигателя. Припав к измерительным приборам, мы завершали последние расчеты, финальную настройку, и только неблагоприятная погода могла бы нам помешать, но небо Сахары оставалось ясным и невероятно синим, обещая великолепные безветренные дни. Обратный отсчет начался. Взрыв, который произойдет завтра утром ровно в семь часов четыре минуты, превратит Францию в четвертую атомную державу. Де Голль хотел гарантировать независимость страны и дал нам колоссальные средства для создания собственной силы сдерживания, поэтому он пошел против воли американцев, которые собирались держать нас при себе и предлагали защиту своим оружием. А также против мнения подавляющего большинства генштаба армии, который и дальше хотел пользоваться этой защитой и опасался, что национальная безопасность ускользнет из рук военных и станет исключительной прерогативой гражданских лиц, пусть даже и президента Республики.

Долгий процесс создания сверхоружия отражал проблемы, с которыми мы сталкивались на каждом шагу, поскольку армия была решительно не способна разработать и изготовить атомную бомбу. Технология была настолько сложной, что Министерству обороны пришлось привлечь внешний институт, контролировать который оно не могло, а тот получал приказы от других гражданских – от политиков. Восемь лет я наблюдала из своего угла за битвой руководителей, скрытой за показными речами, была молчаливым свидетелем их уверток и уловок, сведения счетов, личных конфликтов, когда армия с подозрением относилась к пацифистским настроениям в КАЭ, а КАЭ опасался потерять независимость, попав под крыло военных. В конечном счете Мендес-Франс, председатель Совета министров Франции, склонился на сторону КАЭ, институт стал главным разработчиком ядерного оружия и решил в условиях строжайшей секретности создать специальное ответвление: Управление военно-прикладных исследований, сокращенно УВПИ, куда и направили нас с коллегами из форта Шатийон. Через секретные фонды и подставные фирмы был приобретен участок площадью шестьдесят гектаров в Брюйер-лё-Шатэль на юге парижского региона, где был разработан и изготовлен сердечник атомной бомбы, которая должна взорваться завтра в Реггане.

Мне не на что жаловаться. Это была незабываемая эпопея. За пять лет мы создали все почти с нуля, компенсируя нехватку инженеров работой по шестнадцать часов в день, а сталкиваясь с техническими сложностями, мы решали их с мыслью о том, что до нас в такой же тупик упирались американцы и русские, но сумели его преодолеть. В пятьдесят пятом году при создании УВПИ меня чуть не выставили из проекта, потому что персонал, работавший в Брюйере, подвергался усиленной проверке со стороны спецслужб. Я понимала, что невозможно скрыть правду об отце моего сына, тем более что Пьер помимо пацифистской деятельности стал профсоюзным делегатом во «Франс-суар». Расследование по моему досье было долгим, переговоры напряженными, но поскольку мы не были женаты и не жили вместе те несколько месяцев, пока длился наш роман, расстались из-за противоположных несовместимых убеждений, а сейчас отношения сводятся к редким телефонным переговорам по поводу посещений сына, я, хоть и с трудом, получила допуск. В мою пользу сыграло то, что нас было всего тридцать на момент создания УВПИ, и я три года как включилась в работу, а главное, наши исследования уже и так были секретными, никто из моих близких, ни мать, ни сестры, не знали, чем конкретно я занимаюсь. Сегодня нас тысяча триста, и предложи я свою кандидатуру сейчас, ее отклонили бы без колебаний.

За восемь лет я единственная из команды форта Шатийон, кто не получил повышения, в то время как все мои товарищи стали начальниками департаментов или руководителями служб. А я так и осталась инженером, глядя, как толпа новобранцев опережает меня при каждом продвижении по служебной лестнице; когда же я возмутилась, мне дали понять, что я вечно недовольная брюзга, и, поскольку профсоюзам доступ в УВПИ запрещен, искать поддержки было не у кого. Когда я согласилась ехать в Алжир, меня назначили руководителем проекта «Безопасность», но это пыль в глаза, должность бесперспективная, поэтому ее никто из коллег и не захотел, к тому же я не получила ни франка прибавки. А шеф, предлагая мне этот пост, добавил, И потом, безопасность – дело материнское, надо будет выстраивать процессы. Вам придется показать себя психологом. А с военными вас ждет немало забот.

Проект «Атомная бомба» раздробили таким образом, что все тонкости знали менее десяти человек, причем не обязательно высокопоставленных. Мы же в Брюйер-лё-Шатэль создавали сердечник бомбы со множеством неизвестных, – например, мы не знали, где был произведен детонатор, толкатель или порох, сколько у нас плутония, а главное – где пройдут испытания бомбы, мы лишь вполголоса обменивались слухами и предположениями. Изучалась возможность протестировать устройство на Корсике или на плато Лангр. Позже по очереди рассматривались Реюньон, острова Кергелен, атолл в Тихом океане или даже Верхние Альпы, что вызвало у нас недоумение. В какой-то момент один из руководителей объяснил, что Шабан-Дельмас[53] хочет создать европейскую бомбу совместно с итальянцами и немцами. И вот однажды нам объявили, что взрыв произойдет посреди Сахары.

Мы высадились среди пальм Реггана приблизительно в тысяче километров от столичного Алжира, в самом сердце безводной пустыни, посреди каменистых равнин, уходящих за горизонт, охряных дюн, известняковых скал и нескольких чудесных оазисов. В глубине этой гигантской территории, отрезанной от остальной части страны и практически необитаемой, где летом температура поднималась до пятидесяти градусов, армия отвела себе полигон в сто тысяч квадратных километров, обновила и расширила Транссахарское шоссе. В десятке километров от Реггана был построен аэродром с диспетчерской вышкой и взлетно-посадочной полосой, способной принять такие самолеты, как «Суперконстеллейшн» и двухпалубный «Бреге», а также городок для размещения трех тысяч сотрудников базы с капитальными зданиями, жильем, складами горючего и продуктов, насосной станцией и электростанцией. В пятидесяти километрах к югу, в городке Хамудия, расположился командный центр, а еще в пятнадцати километрах – испытательная площадка с гигантским блокгаузом, оборудованным десятками камер и измерительных приборов; все это охранялось Иностранным легионом и тысячей десантников, в чьем распоряжении был парк броневиков и вертолетов «Алуэт» и «Сикорски».

Когда начальник в Брюйере вызвал меня, чтобы предложить этот пост, он уточнил, Если вам удастся освободиться. Он был в курсе моей домашней ситуации и дал две недели на решение вопроса, мои же коллеги-мужчины согласились на переезд, у них-то организационных проблем не предвиделось, поскольку их спутницы жизни оставались дома заниматься детьми. За последние годы я подзабыла, как сложно работать одинокой женщине с ребенком, поскольку мне повезло подружиться с женами нескольких коллег и каждое утро одна из мам, живущих по соседству, чей муж работал вместе со мной, отводила своего сына вместе с Лораном в школу в Арпажоне и забирала их вечером. В предыдущие годы мне не раз приходилось ездить на объекты УВПИ – в Вальдюк в Бургундии или в Маркуль в Гаре, но это были короткие командировки, редко больше недели, и мне всегда удавалось найти добрую душу, готовую приютить сына. Но что делать, если поездка минимум на три месяца, а то и больше? Передо мной стояла сложная проблема, не говоря о том, что не хотелось менять Лорану школу в разгар учебного года и разлучать его с друзьями, которых и так мало. Ответ Пьера я предвидела заранее, Ты же знаешь, какая у меня маленькая квартира, где он там поместится? Поэтому я не удивилась, когда он сказал, что не может взять Лорана надолго, и добавил, В любом случае, даже будь у меня место, я бы и пальцем не шевельнул, это нагло с твоей стороны – просить меня помогать с атомной программой.

Я забыла уточнить, что Брюйер-лё-Шатэль – это богом забытая дыра в департаменте Сены и Уазы, окруженная необъятными полями и лесистыми долинами, а поскольку УВПИ официально не существует, то не существует и нас. На въезде неприметный дорожный щит оповещал любопытных: «Центр ЭДФ[54]», а когда встал вопрос, где будут жить сотрудники, поодаль от этой деревни с населением в полторы тысячи человек КАЭ построил городок из двадцати шести одинаковых домов без имен на почтовых ящиках. Поэтому деревенские жители, с которыми мы не общались, прозвали нас «электриками» и считали землекопами. Эта изоляция, эта священная обязанность хранить тайну сплотили нас – есть «мы» и «они», мы образуем клан, и нас это устраивает. Несмотря на такое единение, я не могла надолго отдать Лорана ни одной из мам, которые меня выручали. Ирен и сестры были заняты своими делами, что же касается Вивиан, я не представляла, как вызвать ее снова, потому что жить в полной глуши без машины – все равно что похоронить себя, а у бабушки не было водительских прав, и она застряла бы там намертво, так что я решила отказаться от поездки в Алжир. Разумеется, я была не в восторге, но другого выхода не было, и я сообщила об этом шефу, который не стал задавать вопросов.

В следующее воскресенье на ежемесячном обеде у матери я не стала делиться своей печалью. Все внимание было приковано к кузенам, которые бесились всякий раз, когда оказывались вместе, затем мы все (но без Ролана, у которого по-прежнему не было права считаться членом семьи) отправились гулять по набережным Марны, чтобы размять ноги. Мы приглядывали за детьми, которые играли у берега, когда ко мне подошла Вивиан, У тебя какой-то задумчивый вид, что-то не так?

– Просто навалилась куча всего.

– Ну ладно, но ты ведь расскажешь, если у тебя что-то случилось?

Вивиан была на особом положении, она единственная, кто знал, что я работаю в учреждении, связанном с военными. Я ничего не рассказывала, соблюдая запрет, но она сама догадалась. Мы почти четыре года жили вместе в форте Шатийон, где она приглядывала за маленьким Лораном, без нее я бы пропала, тем более что мальчик рос слабым, с вечными бронхитами и прочими детскими болезнями. Она не могла не заметить, что форт охраняется двумя военными с автоматами, которые неусыпно несут вахту. Все солдаты меня знали, но когда я входила, даже по нескольку раз в день, у меня проверяли пропуск. Вивиан сразу стала своей в компании жен инженеров, которые жили внутри форта, и никто ни о чем напрямую не рассказывал, но слово за слово, намеки, вздохи – и она все более-менее поняла. Однажды вечером она меня спросила, Чем же вы занимаетесь в этом форте?

– Исследованиями, но нам нельзя об этом говорить. Если тебя спросят, скажи, что внучка работает в ЭДФ.

Когда я переехала в Брюйер, мы стали видеться реже, раз в месяц, она сказала, что скучает по тем дням, когда мы жили вместе. Бабушка знала меня лучше, чем мать и сестры, Помни, Арлена, если тебе нужно, я всегда рядом.

– А ты не можешь пожить у меня? Это не Фонтене-о-Роз, там нет метро в конце улицы, это настоящая дыра, нет магазинов, нет общественного транспорта, а ты не водишь.

– Это же за городом, будет казаться, что Париж где-то далеко, так что отдохну как следует, а даже если и заскучаю, это ерунда – ты уедешь, зато Лоран составит мне компанию.

И благодаря ей на следующий день я снова пришла к шефу и сказала, что все устроила и готова отправляться в Алжир.

* * *

Даниэль проявил героическое терпение, которого от себя не ожидал. После рождения сына он сказал себе, Мари перенесла серьезную травму из-за самоубийства брата-близнеца, это незаживающая рана, вдобавок она потеряла родителей, которых не может простить и ужасно из-за этого страдает, моя задача – помочь ей справиться с горем, не тревожить своими переживаниями и не создавать лишних проблем. Поэтому он задавил все страхи и предчувствия, твердя себе, словно ребенок, который учит урок, Ты должен привыкнуть, это просто имя, скоро ты и думать забудешь. Главное – чтобы Мари стало легче и чтобы наш мальчик был счастлив.

Тома. Настоящий. Поддельный.

Ребенок вступил в жизнь с двумя именами, потому что отец звал его Жеромом. Это сложно и неудобно. Когда Даниэль интересовался, Как сегодня дела у Жерома? – Мари делала вид, будто не слышит и не понимает. Малыш путался в этой чехарде имен. Когда кто-то из взрослых спрашивал, Как тебя зовут? – он отвечал, Жером… Тома, или, Тома… Жером. Смотря кто задавал вопрос. Многие думали, что это одно из новомодных крестильных имен, и считали Янсенов оригиналами. Но мальчика постоянно одергивали то мать, то отец, каждый требовал уважения к своему выбору, и это окончательно сбило его с толку. Как и все дети, он был ближе к матери, и в конце концов она его забрала. Вполне вероятно, даже несомненно, что именно эта дихотомия стала истоком сложных отношений отца и сына, особенно когда в один прекрасный день Тома крикнул отцу, Я Тома!

Всякий раз, когда Мари звала сына, то есть по многу раз на дню, Даниэль настораживался, точно срабатывал условный рефлекс. Сердце замирало. Двоих Тома быть не может, это немыслимо. Он снова видел того, кого любил как брата, а этот ребенок, который ковылял в комнату, становился уже не радостью, а наказанием. Когда Даниэль сказал Мари, что это имя ему невыносимо, как ожог, она пожала плечами, Ты делаешь из мухи слона, посмотри на своих родителей, их это не смущает.

А вот это загадка. Очередная. Мадлен и Шарль Янсен произносили «Тома» так, словно это чудесное новое имя. Когда Даниэль спросил у матери, Вам нормально так его называть? – Мадлен ответила, Вначале было странно, но когда мы его увидели, он вошел в нашу жизнь как благословение.

Даниэль убедился, что чужие беды людям непонятны. И начал искать окольные пути, ловко обходя трудности, словно их не существует, – он перестал называть сына по имени, просто говорил, Ты где? – или, Где он? Вероятно, эта безымянность и разделила отца и сына, породив между ними недоверие. Взрослому казалось, будто ему навязывают какого-то самозванца, его не умиляли ни лепет, ни первые нескладные слова, а ребенок чувствовал, что его отвергают, отец никогда не брал его на руки, не говорил ласковых слов, не играл с ним, не водил в парк, не учил ездить на велосипеде или строить песочный замок на пляже. А еще случались мрачные дни и темные ночи, когда Даниэля одолевали недобрые мысли и он сомневался в Мари, обвинял ее, осуждал, подозревая, что она сознательно выстроила невидимую преграду между ним и сыном, желая держать ребенка под контролем и отстранить отца, чтобы тот не вставал между ними.

Да, но почему?

Он так и не нашел ответа на это постыдное подозрение, поэтому выбрал самый практичный вариант: молчать и не называть сына по имени. Возможно, мальчик недоумевал, почему этот субъект, столь близкий матери, так далек от него самого, а может, ни о чем не думал, просто был рядом с Даниэлем, нимало им не интересуясь, поскольку дети живут в своем мире, а не в мире взрослых.

Именно из-за второго Тома возникла трещина, поначалу невидимая, но вполне реальная, и начала разрастаться, хотя ни Мари, уверенная, что отец наконец смирился с именем сына, ни Даниэль, который об этом больше не говорил, не заметили, что зло уже свершилось и стало необратимым.

* * *

Мало кто знает, какие гигантские усилия, включая мобилизацию и координацию тысяч людей разных профессий, каждый из которых отвечает за какой-то один элемент, бесчисленные теоретические расчеты и тесты, проверенные сотни раз, потребовались, чтобы взорвать первую французскую бомбу. Особенно если добавить, что мы были пионерами, никто во Франции до нас такого не делал, и ни одна из трех стран, которым удалось создать свою бомбу, нам не помогала.

Совсем наоборот.

Поначалу у нас не было вычислительных приборов, мы двигались на ощупь, на каждом этапе полагая, что приняли верное решение и выбрали нужное направление, но никогда не были полностью уверены. Например, базовый принцип определения критической массы плутония постоянно пересматривался, и окончательно его утвердили лишь за два дня до взрыва. На доске все детали этой огромной головоломки соединялись друг с другом, но что получится в реальности? Никто не знал наверняка, для этого нужно увидеть, как на горизонте вырастает гигантский гриб, распространяется в атмосфере, высвобождая колоссальную энергию, и исчезает, словно ничего не произошло. Мы обязаны были получить результат, у нас не было права на ошибку или провал, мы не могли заявить, Просто не повезло или виноват такой-то, в следующий раз получится. Получиться должно было сразу.

Обязательно.

Чтобы произошел взрыв в атмосфере, на полигоне Хамудия в пятидесяти километрах от Реггана силами двухсот агентов УВПИ была построена металлическая башня высотой пятьдесят метров с наклонным подъемником для загрузки отдельных частей бомбы. Башню возводили по ночам при свете прожекторов – днем температура разогретого солнцем металла могла достигать семидесяти градусов. Во Франции проводились лабораторные эксперименты, но детонаторы, взрывчатые вещества и обогащенный плутоний никогда еще не сводились вместе. Собрать их должны были наверху башни, а окончательно соединить уже в последний момент. Это репетировали десятки раз в предшествующие недели.

Обратный отсчет начался за двое суток до дня икс, когда армия закрыла зону взрыва диаметром примерно сто километров, вертолеты «Алуэт» получили приказ засекать кочевников, которые могли бы войти в зону, и отгонять их. В половине первого ночи переоборудованный «Нептун» взлетел из Реггана и занял удаленную позицию для слежения за радиоактивным облаком, два «Мистраля», начиненные оборудованием и датчиками, последовали сразу за ним: они пройдут сквозь облако, чтобы сделать заборы газа, а два «Вотура» соберут в два захода образцы пыли. Когда загрязненные самолеты вернутся, механики в комбинезонах очистят их с помощью интенсивного душа.

В радиусе двадцати километров от эпицентра было запрещено находиться всем, кроме персонала, работающего в подземных бункерах и в монументальном блокгаузе, напичканном камерами и измерительной аппаратурой, – расположен он был в полутора километрах. Защитные меры для тех, кто находится вне укрытий, были жестко прописаны: перед взрывом, как только взлетит красная сигнальная ракета, то есть за минуту до открытия огня, весь персонал, включая военных, должен лечь, спрятав лицо в локти, или повернуться спиной к эпицентру и надеть очки, предохраняющие от вспышки.

Темной ночью контейнер с обогащенным плутонием извлекли при свете прожекторов из подземного хранилища, перевезли в грузовике со скоростью десять километров в час к изножью башни, подняли на лифте и передали инженерам, которые подсоединили заряд к детонатору. Тринадцатого февраля 1960 года, за полчаса до восхода солнца, генерал Айерэ отдал приказ на пуск, взлетела красная предупредительная ракета. В семь ноль четыре бомба взорвалась, образовав гигантский белесый купол километровой высоты, который превратился сначала в красный, а затем фиолетовый ананас, детонация была колоссальной мощи, от адского грохота люди зажали уши, сейсмические толчки начали ощущаться через семь секунд, ударная волна, сопровождавшаяся интенсивным выбросом тепла, бросила на землю тех, кто не лег или считал, что его защитят укрытия из песка или бетона. Металлическая башня и подъемник расплавились. Вокруг эпицентра взрыва на остекленевшей земле осталась лишь черная отметина диаметром в километр. Взорвавшаяся бомба была в три раза мощнее, чем в Хиросиме.

Понадобились годы, чтобы оценить последствия этого первого взрыва.

* * *

Янсену приходилось поддерживать свою репутацию: он знал, что завистников у него легион и они не простят ему ни устранения предшественников, ни долгого пребывания на посту, ни хороших отношений с важными шишками, с которыми он разделял убеждение, что нельзя идти на компромисс и заключать унизительные союзы. Совсем недавно он не побоялся присоединиться к сопротивлению против тогдашнего правительства, без колебаний отказался от устроенной жизни, стал изгнанником ради своих убеждений, и его не заботило, что соратников смехотворно мало по сравнению с гигантскими силами противника. В Лондоне лишь горстка людей имела смелость уйти в подполье, чтобы защищать французскую национальную идею, – их было так мало, что они знали друг друга по именам. Сегодня он занимал стратегический пост во главе службы, неизвестной широкой публике. Он знал, каково это – быть в тени, тень – его вторая натура, и на этом посту он помогал стране встать на ноги. И когда Даниэль объявил о намерении уйти из Сен-Сира, так как Мари боялась, что он отправится дырявить себе шкуру в Индокитай, Янсен-старший не стал возражать против этой сумасбродной перемены – не в его духе было читать мораль, тыкать носом в непоследовательность или порицать нынешнее взбалмошное поколение; он воздержался от повышенного тона, подавил желание хлопнуть по столу и назвать сына идиотом, он лишь покачал головой, Да, конечно, я понимаю.

Янсен достаточно навидался, он понимал, что дурака вразумить невозможно, разговор зайдет в тупик, а спор закончится бурной ссорой, он должен был найти хитроумный ход, то есть такой, который устраивает сноху (он так ее называл, хотя они с сыном все еще не поженились) и не пятнает его честь, – никто не поймет, почему сын бригадного генерала, хранителя системы, уходит из армии, получив погоны лейтенанта после выпуска из Сен-Сира. Это станет сенсацией и оружием, которым не преминут воспользоваться враги, ибо чего ждать от высшего офицера, если он не способен призвать к послушанию двадцатидвухлетнего засранца? Янсен долго искал выход, обсудил ситуацию с двумя надежными друзьями, которые были рады, что он попросил помощи, и вместе они нашли решение – его он и изложил Даниэлю в любимом ресторане на улице Сен-Доминик за супом из спаржи, ради которого и святой бы согрешил. Янсен посмотрел сыну в глаза и заговорил мягко, почти небрежно, – он предложил не подавать в отставку, потому что нашел место помощника военного атташе в посольстве в Бонне, где можно обучиться новой профессии у доверенного полковника, что обеспечит интересную карьеру и нескучную жизнь.

Даниэль думал четыре секунды. Потом он будет вспоминать этот момент, когда его жизнь круто изменилась, – он уже проявил мятежный дух, заказав раковый слоеный пирог, чтобы позлить отца, и, пока тот разливал по бокалам свое любимое сомюр-шампиньи, подумал, Что он скажет о моем поведении? Решит, что я не справляюсь, что я легкомысленный. В конечном счете работать в посольстве – это ведь тоже защищать свою страну, только более интеллектуальным способом, и я уверен, что Мари одобрит. Янсен поставил бутылку. Ну, как тебе моя идея?

– В общем, неплохая мысль.

Так Даниэль начал свою карьеру в спецслужбе, чтобы угодить отцу и жене. Он не знал, что Бонн – убийственно скучный город, где никогда ничего не происходит, но жутковатое спокойствие улиц что днем, что ночью нравилось Мари не меньше, чем деревенская обстановка их дома, прогулки с коляской по рейнским лесам и частые приглашения на коктейльные вечеринки в посольства, которые немного оживляли их будни.

Даниэлю повезло, начальник ему симпатизировал, но полковник Дюпор был близким знакомым отца. Он учил новичка началам шпионажа, от сбора информации до работы с источниками, и предупреждал, что меньше всех можно доверять англичанам, которых от всего сердца ненавидел, их несвежей информации и фальшивым конфиденциальным сообщениям, Наши худшие друзья, без устали повторял он. Даниэль так и не узнал причину этой враждебности.

После четырех лет в Бонне, где Даниэля ценили за серьезность и аналитические способности, Янсен пригласил сына на ужин, тот решил, что отец предложит ему перевод в крупное посольство – в Лондон или Нью-Йорк, Мари об этом мечтала, – и заказал суп-велюте из кресс-салата. Янсен объявил, что сын должен уйти из армии, потому что его приняли в ФЖД[55]. Даниэль с трудом скрыл удивление, Но я ничего не понимаю в железных дорогах!

– Ничего. Сейчас объясню, почему тебя туда отправляют и что ты там будешь делать.

Мари не возражала против возвращения в Париж, ей не терпелось повидаться с друзьями в Сен-Жермен-де-Пре. Как ни странно, она ни о чем не спросила Даниэля, а он сказал, что будет работать в сфере общего управления над задачами, которые сложно объяснить неспециалисту. Янсен предупредил сына, что тот должен соблюдать строжайшую секретность, и никто не знал, с чем конкретно связана его деятельность, которая по сей день оставалась полной загадкой.

Янсен был военным с интеллектом выше среднего, поэтому он ушел из генерального штаба в тень: ему нравилось ощущение, что он сидит в центре паутины, предугадывая следующий ход противника, незаметно им манипулирует и наносит сокрушительный ответный удар, причем никто и заподозрить не может, что это он дергал за ниточки. Итак, человеком он был умным, но забыл, что жена наблюдает и слушает.

Однажды вечером в постели Мадлен отложила книгу и пристально посмотрела на него, пока он готовился ко сну, Это ведь ты устроил? Он бросил на нее непонимающий взгляд. Даниэль уходит из армии в ФЖД, и ты здесь ни при чем? Янсен знал Мадлен – он мог манипулировать целым светом, но только не ею, она не даст ему продыху, пока не получит ответ, Истина проще простого, у Даниэля не было надежды перейти в крупное посольство. Ему грозила отправка в Индокитай, а ты знаешь Мари, она непримирима и на уступки не идет, у нее есть только «да» и «нет». Даниэлю повезло, что ему предложили сделать хорошую карьеру на гражданской службе в Париже, мы поговорили, я посоветовал согласиться, это перспективная должность.

* * *

Поездки Арлены в Алжир длились от недели до четырех с половиной месяцев. Перевозили их своеобразно. Сотрудники КАЭ поднимались в Орли на борт «Суперконстеллейшн», реже в «Каравеллу», через десять минут полета оказывались в аэропорту Ле-Бурже, там к ним подсаживались военные, некоторые в штатском, и занимали зарезервированные места впереди, затем самолет летел два часа двадцать минут до аэропорта Мезон-Бланш в Алжире, где выходили только уполномоченные лица, дозаправлялся и через полтора часа приземлялся среди пустыни на аэродроме Реггана. Там Арлена и оставалась. Столичный персонал КАЭ не видел в этой стране ничего, кроме пустынных областей Сахары.

Вернувшись после взрыва первой бомбы, о котором кричали заголовки газет, Арлена с трудом отбивалась от вопросов Вивиан и Лорана. Сын давно понял, что Арлена участвует в атомной программе, хотя она никогда об этом не упоминала, и что центр в Брюйер-лё-Шатэль не имеет ничего общего с ЭДФ, несмотря на указатель при въезде, и что там проводят загадочные исследования, и самые умные дети утверждают, что знают о них все. Иногда отцы вполголоса обсуждали это с матерями, чтобы успокоить, потому что тех пугали некие атомы, которые бесконтрольно размножаются и в конце концов взрываются. Это тайна, которую дети городка ревностно оберегали. Ни за что на свете они не поделятся ею с глупыми товарищами, чьи отцы не работают в Центре.

– Так что же случилось? – нетерпеливо выспрашивала Вивиан. – Мы видели кадры по телевизору. В три раза сильнее, чем Хиросима, это же уму непостижимо.

– Я что-то слышала, но сама сидела в столице, в Алжире, я работаю над новой программой гидроэлектростанции с линией очень высокого напряжения, чтобы обеспечить восточную часть департамента.

– Вот как, – раздосадованно протянула Вивиан. – А я думала, ты там в первых рядах.

– Не слушай всякую болтовню. Отделение в Брюйере разрабатывает проекты для ЭДФ, все очень просто.

Лоран подошел к матери, А я вот знаю, что ты говоришь неправду. И папа тоже сказал: ты работаешь над атомной бомбой, и поэтому вы расстались.

– Послушай, мою работу объяснить трудно, потому что я придумываю будущие источники энергии, но в Брюйере производят только электричество, а с папой мы расстались, потому что не ладили, вот и все.

– А папа говорит, что вы очень даже ладили.

– Да, но жизнь штука сложная, малыш. Мы и ладили, и в то же время не ладили, понимаешь?

Лоран недоумевал. Говорили, что для своего возраста он очень серьезный. Его угнетало собственное бессилие, неспособность спорить с матерью, убедительно ей возражать – последнее слово всегда оставалось за ней. Он обнаружил, что два самых любимых его человека живут как чужие, а он – посередине, то с одним, то с другим, потому что у них все неправильно: они не вместе, как все родители в мире, не ведут нормальную жизнь. Не было причин для расставания, кроме легкомыслия взрослых, слишком занятых своими делами, хотя стать настоящей семьей – это так просто. Обычно дети мирятся с разрывом – грустят, страдают, но покоряются обстоятельствам, так как понимают, что невозможно склеить осколки, когда нет главных кусков, и учатся идти дальше без одной ноги. Успешно или не очень. Но Лоран не мог смириться. Он не находил логического объяснения этой неправильности, Они могли бы стать немного добрее и подумать о том, как мы были бы счастливы вместе. Всякий раз, когда он видел родителей рядом, например, когда Арлена в субботу утром привозила его к Пьеру, наступало счастье, все тревоги как по волшебству исчезали, родители смеялись, словно на несколько мгновений становились близкими друзьями. Отсюда вывод: они могут прекрасно ладить и жить под одной крышей. Лоран твердо вознамерился их воссоединить, это стало навязчивой идеей, и он цеплялся за любую возможность. Обычно мальчики его возраста просят на день рождения настольную игру, поезд или конструктор, а он, когда родители спросили, чего бы ему хотелось, ответил, Давайте просто пообедаем, а потом будем вместе гулять весь день, – он надеялся, что в этот раз искорка, которую он заметил между ними, разгорится ярким пламенем и приведет к тому результату, которого ему так хотелось. Так же он вел себя и на Рождество, и по всем праздникам, Для меня подарок – чтобы мы были вместе, и ничего другого мне не надо. Эта навязчивая идея объясняла и то, почему, в отличие от сверстников, в его комнате нет игрушек и всегда убрано. Друзья не приходили в гости к мальчику, который не умеет играть, и его никто не приглашал, – возможно, именно от одиночества он столько читал, Ну тогда подари мне книгу.

Парадоксально, но наклонности Лорана поощряло двусмысленное поведение родителей, которые по очереди (но никогда одновременно) запоздало раскаивались и недоумевали, как же все так неудачно сложилось. Иногда они приоткрывали дверь в прошлое и думали, не послать ли подальше дурацкие принципы и не начать ли все заново. Пьер и Арлена чувствовали себя виноватыми в том, что упустили шанс, не прошли испытание совместной жизнью, чтобы дать сыну эту самую жизнь, о которой он мечтал.

– А может, поедем втроем на каникулы в Бретань?

– Нет, малыш, лучше не надо.

Арлена раскаивалась больше Пьера после их напряженного разговора. Тот предложил снова сойтись ради мальчика, но она ответила, что это быстро закончится, потому что Пьер не примет ее такой, какая она есть. Он долго на нее смотрел, Ты просто не хочешь, чтобы мы снова были вместе, по одной причине: тебе плевать на Лорана и нашу семью, а нужна тебе лишь твоя смертоносная работа, ты боишься только одного: как бы не узнали, что ты живешь с пацифистом, и не выгнали тебя.

– Да, я дорожу своей работой, что в этом плохого? И почему только я должна меняться? Может, сам откажешься от своих убеждений? В воскресенье не привози Лорана слишком поздно, ему рано вставать.

* * *

Мари вновь обрела Париж и друзей на Сен-Жермен, с которыми проводила безмятежные послеполуденные часы в местных кафе. После четырех германских лет воскресли свобода и беззаботность. Как я могла так долго жить без них? Вернувшись из Бонна, она выбрала большие апартаменты на улице Суффло с видом на Пантеон – квартира на Бон-Нувель показалась ей слишком тесной, – сама занялась переездом и меблировкой, поскольку Даниэль уходил в семь утра и возвращался поздно вечером, часто уезжал на несколько дней в Бельгию или в Швейцарию, но ничего не рассказывал о своей работе, Я не имею права вдаваться в детали. Мари смирилась и с его молчанием, и с тем, что все бытовые заботы легли на нее. Даниэль был поглощен обязанностями по службе. Например, если бы его спросили, в какой школе и в каком классе учится сын, он бы не смог ответить. Когда Мари рассказывала, как провела день, кого видела и с кем говорила часами, он слушал ее, кивал, но молчал. Мари пришла к выводу, что таковы все мужчины, ее отец был точно таким же, домашние дела его не интересовали – в этом ее лишний раз убеждали подруги, столкнувшиеся с похожим отношением. На самом деле, она не понимала, что Даниэль отстранился от этих вопросов, словно они не имеют к нему отношения. Раз уж он не может произнести имя сына – а это было почти невозможно физически, – сына у него как бы и нет, во всяком случае мальчик, который сидел напротив за столом и ловил каждое его движение, стал чужим, они не разговаривали, не обнимались, но Мари этого не осознавала, безразличие Даниэля она относила на счет невнимательности мужчин и их врожденного равнодушия к семейным делам.

Так уж они устроены.

И точно так же Мари не поняла, почему в первый год после их возвращения во Францию Даниэль отказался поехать в отпуск в Динар, – она настаивала, каждый день возвращалась к этой теме, пытаясь переубедить его, но он был несгибаем, У меня слишком тяжелые воспоминания, ноги моей больше там не будет. Мари дождалась, когда родители уедут и уступят им место, и провела восхитительный август наедине с Тома, наслаждаясь погодой Ривьеры и общаясь с друзьями, с которыми потеряла связь десять лет назад. Она подготовила сына к поступлению в начальную школу, поскольку в Германии именно она занималась его образованием. Даниэль остался в Париже, на новой работе, ему больше нравилась квартира на Бон-Нувель. Он познакомился с коллегами, которые недоумевали, что́ бывший военный делает в ФЖД, если ничего не смыслит в железнодорожном транспорте; обедая с ними, Даниэль впервые подумал, Я здесь не на своем месте. И все последующие годы эта мысль накатывала на него, как волна, хотя он ничем не выдавал своего недовольства.

Мари ждала Тома у школы на улице Кюжа. Как всегда, в половине пятого. Она могла бы поручить это гувернантке, но ни за что на свете не хотела пропускать эту встречу и без сожаления покидала друзей с их разговорами, Я пошла к своему любимому мужчине. Она ждала рядом с другими матерями, у нее пока не было возможности с ними познакомиться, но все впереди, некоторые казались дружелюбными и уже с нею здоровались. Мари задумалась, чем Тома захочет заняться после уроков – обычно это решал он. Для нее же все было просто: если погода хорошая, то Люксембургский сад, катание на каруселях или на пони, но сегодня небо хмурится, – значит, где-нибудь перекусить. Мари посмотрела вверх, на тучи между домами, и тут почувствовала чью-то руку на плече, – обернувшись, она обнаружила Мориса Виреля. На секунду засомневалась, Может, этот человек просто на него похож? Нет, это был он, только сильно располнел. Несколько месяцев назад на ужине у родителей Даниэля Янсен упоминал, что у ее отца пошатнулось здоровье, намекая, что не грех бы позвонить ему, но Мари пропустила это мимо ушей. Сутулый, с кругами под глазами, опираясь на трость, отец утратил воинственный вид. Здравствуй, Мари. Она вгляделась в него, Ты болен?

– Нет, мне уже гораздо лучше. Мне нужно было тебя увидеть и познакомиться с Тома. Я бы хотел, чтобы мы помирились и все стало как раньше.

– Вряд ли это возможно… И ты знаешь почему.

– Я пришел извиниться за то, как поступал с Тома, – я верил, что действую во благо, я хотел воспитывать его так, как воспитывали мальчиков в мое время, как отец воспитывал меня, я был строгим, но не понимал, что он страдает, я хотел, чтобы он хорошо учился, чтобы занял достойное место в нашем кругу, и я ошибся – знала бы ты, как я себя корю; я прошу прощения у тебя, вернее, у Тома.

– Уже поздно, твои извинения его не вернут.

– Ошибиться может каждый, но когда это из лучших побуждений, дело другое, и знаешь, я расплачиваюсь за эту ошибку так, что тебе и не снилось, и…

– Я не сержусь на тебя больше… и в то же время сержусь, но как-то иначе, это трудно объяснить, потому что Тома никогда меня не покидал, для меня он будто бы жив. Утром я снова перечитала одно из его стихотворений. Каждый раз, когда я вспоминаю, что ты с ним сделал, гнев возвращается. А если я не могу забыть, как мне тебя простить?

Они стояли и смотрели друг на друга; Морис покачал головой:

– Пожалуйста, дочка, я так устал, давай попробуем помириться, будем жить вместе с Тома и хоть немного радовать друг друга.

Мари заколебалась, Я пока не готова. Двери школы открылись, ученики бросились к родителям, которые обняли их и забрали ранцы. Маленький Тома перешел улицу и направился к матери, но та не стала его обнимать, Тома, познакомься, это мой отец, а значит, твой дедушка, можешь его обнять. Мальчик смотрел на пожилого мужчину, который стоял неподвижно, глядя на его мать, переводил взгляд с одного на другого. Морис глубоко вздохнул, погладил внука по щеке и пошел прочь, опираясь на палку.

Когда в воскресный полдень Янсен принимал сына в Сен-Море, оба вели себя так, будто встретились только сейчас, хотя постоянно поддерживали связь. Никто не знал, что отец нанял сына, даже Мадлен – она бы начала волноваться. Улучив минуту, когда женщины занялись Тома, Янсен подошел к Даниэлю и шепнул на ухо, Надо поговорить, это срочно.

В следующую среду они увиделись в ресторане на улице Сен-Доминик, Янсен пришел раньше, Я тебе уже заказал. За четыре года ты добился отличных результатов в ФЖД, но я чувствую, что ты начинаешь скучать, поэтому хочу кое-что тебе предложить. Он разлил по бокалам вино, Мы с тобой знаем, что в Алжире обстановка накаляется. В метрополии за де Голлем идет почти все население, которое хочет избавиться от алжирской обузы, но там, на месте, армия в большинстве своем против независимости. Часть людей не выдержит и взбунтуется. А мы не намерены ради них давать задний ход. Генерал де Голль полон решимости довести до конца процесс деколонизации, даже если начнется драка. К счастью для нас, многочисленные мятежные группировки французского Алжира враждуют, грызутся между собой и действуют хаотично, но отдельные группы ускользают от нашего наблюдения, особенно среди молодых офицеров.

– Должен тебя предупредить: я не собираюсь становиться шпионом.

– Об этом и речи нет, нам просто нужна дополнительная возможность поддерживать с ними контакт.

Однажды вечером, к концу ужина, Даниэль как бы невзначай сообщил Мари, Я должен уехать на несколько дней в Алжир. Он не стал уточнять, что командировка может продлиться несколько месяцев, он и сам наверняка не знал. Мари вопросов не задавала, это вошло у нее в привычку, – возможно, так она выражала свою поддержку. Он подумал, что Мари не уедет из Парижа, где ей так хорошо, в Алжир, неспокойный город, где никто не знает, что будет завтра. В ФЖД с помощью Даниэля выявили предателя, продавшего план мобилизации и перевозки войск, а также выслали его куратора. Теперь же отец поручил ему задачу, которая совсем его не привлекала. Сражаться с врагами, причем неизвестными, – цель захватывающая, а воспользоваться своими связями и предать бывших товарищей по Сен-Сиру – совсем другое дело, особенно когда твои друзья следуют присяге, то есть защищают страну, а не сворачивают с пути, который еще вчера считался национальной идеей. Нелегко оставаться чистеньким, когда все по колено в грязи. И Даниэль принял очевидное решение: сделать так, чтобы его миссия провалилась. Нет ничего легче. Все, что нужно, – это подчеркнуть свою верность де Голлю и его политике, выразить презрение к позиции мятежных генералов, обмолвиться, что эти старые пни не способны развиваться и застряли в прошлом, что пора покончить с колонизацией, этим пережитком другой эпохи, и смотреть в будущее, европейское, а не африканское, – и тогда Даниэль уничтожит себя в глазах тех, в чьи ряды он должен проникнуть. Месяца через три станет ясно, что план внедрения провалился, его отзовут в Париж, а отцу не в чем будет его упрекнуть.

Мадлен целыми днями уговаривала себя, Я не должна совать туда нос, это мужские дела. Но ей было неприятно, что ее отодвигают в сторону, словно она не умеет хранить тайну, а ведь она всю войну изображала безутешную вдову, когда Янсену удалось добраться до Лондона. Когда она задавала мужу вопросы, тот отвечал, Да что тут рассказывать, у него все хорошо. А когда она спрашивала Даниэля о его работе в ФЖД, сын пожимал плечами, Идет потихоньку, и тут же менял тему. Поэтому она не знала, чем он там занимается, хотя кое-какие подозрения возникали. И Мадлен смирилась с тем, что ничего не знает о совместных делах главных мужчин в ее жизни. Но когда Янсен сообщил, что компания отправляет их сына в Алжир заниматься развитием железнодорожного парка и готовить будущее, Мадлен встала на дыбы, Не держите меня за дурочку, я не знаю, чего ради Даниэль сидит в этой конторе, зато знаю своего сына: он не отличит паровоз от электровоза – так зачем ты посылаешь его в страну, откуда все бегут, потому что там вот-вот полыхнет?

Янсен не хотел развязывать окопную войну или начинать семейную баталию, Правда в том, что мы в тупике и не знаем, что́ свалится нам на голову, кто за нас, кто против, а кто переметнется, как только ветер переменится. Реальность такова, что верных людей там мало, а нам жизненно необходимо собрать определенную информацию; единственное, что я могу сказать: это наблюдательная миссия, совершенно безопасная. Даниэлю стало тесновато, как-то он засиделся, ему захотелось чего-то нового, но не волнуйся, я за ним приглядываю – чтобы конь поскакал галопом, нужно отпустить поводья, но сами поводья остаются в руках всадника.

* * *

Если кто-то сомневался в том, что атомная бомба – орудие, по сути, политическое, а не военное, что она предназначена для демонстрации силы во избежание нападения, то проведение второго ядерного взрыва – наглядное тому доказательство. Изначально этот взрыв планировался только через год, из-за жары, когда работать невыносимо. В действительности бомба, взорвавшаяся через шесть недель после первого испытания, была резервным устройством, созданным на случай неполадок, но раз уж исходная бомба сработала идеально, у нас остался полный набор – детонатор, взрывчатое вещество и обогащенный плутоний с энергией в пять килотонн – который предполагалось вернуть во Францию, тем более что взрыв столь малой мощности не представлял научного интереса.

Вот только речь шла о чисто политическом взрыве.

Из Парижа пришла инструкция ждать. Директор спросил, Ждать чего? – пришел ответ, Конца Рамадана. Объяснение было непонятным и абсурдным, на грани бреда. Затем получили приказ подготовить все для взрыва, запланированного на двадцать шестое марта, но его перенесли на первое апреля. Дисциплина для армии – основа основ, и мы повиновались, хоть и были гражданскими лицами. Не задавая вопросов и не понимая смысла того, что делали. И только через два часа после успешного запуска мы выяснили причину: Никита Хрущев прибыл с официальным визитом в Париж, и по случаю первого визита во Францию советского высшего должностного лица де Голль хотел если не припугнуть, то хотя бы напомнить, что наша страна входит в закрытый клуб ядерных держав. Взрыв был малой мощности, в три раза меньше Хиросимы, в десяти километрах к югу от подземного штабного бункера, но этого вполне хватило, чтобы уничтожить все живое в радиусе километра. В отличие от первого испытания, когда снаряд находился на вершине пятидесятиметровой башни, второй взрыв произошел почти на уровне земли, на возвышении, куда вела временная оборудованная полоса, – и взметнулся оранжевый огненный шар высотой триста метров и шириной сто пятьдесят.

Если оставались сомнения по поводу его научной бесполезности, то, когда мы вернулись во Францию, их начисто отмел Максим Раво, наш сосед по лаборатории в Брюйере, специалист по пусковой электронике. Он предупредил, что это государственная тайна, которую он больше не может хранить в одиночку, но ее разглашение как минимум подведет нас под военный трибунал после немедленного и позорного изгнания с работы, а затем запер дверь. Раво рассказал, что в ту пятницу, первого апреля, в девять тридцать, генеральный директор велел передать по громкоговорителям объявление о немедленной эвакуации, Если следовать протоколу, это безоговорочный приказ о мерах безопасности: немедленно прекратить работу, взять только пиджак и сумку, без спешки покинуть кабинет или лабораторию и выйти наружу. Все так и сделали, решив, что это очередные учения, – все, кроме меня, потому что я ничего не услышал. У меня шел сложный эксперимент в камере сгорания на втором этаже, на мне были звукоизолирующие наушники, так что я продолжал работать. В половине первого я решил сходить в столовую – не то чтобы я проголодался, но потом ничего не останется. Первое, что меня удивило, – это пустота, никого нет ни в лабораториях, ни в коридорах. Полная тишина. Что случилось? Я выглянул в окно, а там меня ждал второй сюрприз, колоссальный, невообразимый. Как думаете, кто шел по дороге? Раво вопросительно посмотрел на нас с таким видом, будто мы все идиоты, раз не можем угадать.

– Откуда нам знать? Министр?

– Де Голль собственной персоной в парадной форме, а рядом Хрущев, кто-то позади что-то говорил им на ухо, наверное переводчик.

– Ты что, шутки шутишь?

– Клянусь! Причем де Голль как минимум на голову выше Хрущева, они болтали, как старые приятели, а метрах в десяти шла еще дюжина парней. В какой-то момент де Голль обернулся и подал знак, подошел Ив Рокар и стал что-то подробно объяснять, размахивая руками, как обычно, указал на мое здание, они посмотрели вверх, я испугался, что меня увидят, а потом вся группа зашла в генераторный блок.

– Никто никогда не говорил об этом визите! А дальше что ты сделал?

– Я вспомнил, что мы работаем на секретном объекте, которого не существует, как и нас, и вернулся к работе – у меня эксперимент шел полным ходом.

* * *

Когда Даниэль объявил Мари, что его повысили до заместителя директора алжирских железных дорог и в следующем месяце он должен приступить к работе в Алжире, она растерялась, А нам что делать? Мы не можем переехать прямо сейчас, Тома нельзя менять школу в середине учебного года, терять привычную жизнь и друзей.

– Что ж, посмотрим, как сложится на следующий год. А пока я отправлюсь во временную командировку, буду часто ездить туда-обратно. А вы приедете на каникулы.

Управление алжирских железных дорог хорошо встретило нового заместителя директора, даже если никто из руководства не знал, для чего тот прибыл в эту нестабильную страну. Ему выделили виллу Мимоз, пустовавшую около года, чьи стены скрывались под разросшейся бугенвиллеей, с потрясающим видом на бухту и пышные пальмы, а также предоставили служебный серый «Пежо-203», но от шофера Даниэль отказался. Он должен был подготовить план переброски ведомства во Францию, который включает эвакуацию технического и административного персонала, алжирских железнодорожников, часто харки[56], следивших за состоянием путей, а также вывоз складов и оборудования. Председатель без особой радости приветствовал Даниэля – он думал, не прочат ли этого молодого человека на его место, ему сообщили, что он должен предоставить новому сотруднику полную свободу действий и передвижения, поскольку тот подчиняется только Парижу.

И Даниэль исчез. Его редко видели за письменным столом, он не ходил на совещания, уклонялся от приглашений на обед или ужин с коллегами, изредка проводил встречи с сотрудниками и профсоюзом, чтобы успокоить их относительно будущего, объяснить, что они – члены большой семьи железнодорожников и их преданность ФЖД позволит найти работу во Франции.

Если только не…

И все понимали, что это означает. Никто не знал, как Даниэль проводит свои дни, он никогда не пользовался услугами мадам Арман, секретарши председателя, приставленной к нему, чтобы печатать письма и вести ежедневник, до сих пор безнадежно девственный. Он появлялся по вечерам, когда все уже разошлись, часами разговаривал по телефону с домом и сам печатал на машинке.

Даниэлю скоро исполнялось тридцать три года. С большим запозданием он открыл для себя свободу или то, что казалось ею: иллюзию свободы. Я никогда не был так счастлив, думал он всякий раз, ловя такси до аэропорта Ле-Бурже, где предъявлял администратору пропуск. Затем садился в самолет, путешествовал без багажа, никогда не сообщал Мари о своих отъездах, его жизнь – хождение по канату, день в Париже, другой – в Алжире, где он никого не знает, он мог часами бродить по этому неспешному городу с крутыми улицами и переполненными террасами, откуда война казалась такой далекой, а люди – такими беззаботными. Казалось бы, не страна, а мечта, но время от времени в горах раздавался взрыв. И по городу разносился вой карет «скорой помощи».

Даниэль часто ужинал в одном из ресторанов, адреса которых дал ему Янсен; там он встречал товарищей по Сен-Сиру. Многие отворачивались, словно имели дело с дезертиром или, того хуже, с трусом, который уволился из армии, чтобы не сдохнуть в Индокитае. Обычно он ел в одиночестве, читая газету, иногда его приглашали за свой столик, пытаясь разговорить и понять, что он здесь делает. Даниэль улыбался, спокойно отвечал, Служу по мере сил.

Мало сказать, что Франция разделилась. Непреодолимая пропасть пролегла между метрополией, которая шла за генералом де Голлем (а тот был решительно настроен избавиться от алжирской обузы и покончить с колониями), и теми, кто отчаянно желал, чтобы Алжир остался французским. Проблема заключалась в том, что на поле боя французская армия побеждала и почти уничтожила алжирскую, пусть даже используя грязные методы. Офицеры не могли смириться с тем, что им придется бежать, словно они проиграли войну, оставить землю, которую они поклялись сохранить французской, а главное, бросить около миллиона французов. Когда в январе шестьдесят первого референдум о самоопределении был поддержан подавляющим числом голосов, все поняли, что время пошло. Большинство старших офицеров склонялись к мятежу, считая, что де Голль использовал их, чтобы прийти к власти, а потом предал. В казармах начался разброд, тут и там зрели заговоры, Мы им не позволим, мы принесли присягу, мы пойдем до конца, чтобы помешать этому вероломству. Мятежники предполагали, что придется начать гражданскую войну и стрелять по французам. Нелегко решиться на такое – стать бунтовщиком и изгоем, отказаться от мундира, сражаться против братьев по оружию и, возможно, никогда больше не увидеть свою страну. Многие метались из стороны в сторону, медлили, ждали, пока высокопоставленные офицеры подадут пример, другие готовились к сопротивлению.

В самой столице, в Алжире, площадь Республики казалась островком, избежавшим превратностей времени. Напротив городского театра бывшие казармы янычар были заново оштукатурены и сияли незапятнанной белизной. Это было здание в мавританском стиле, построенное во времена дея[57], с просторным внутренним двором, окруженным аркадной галереей и засаженным столетними фикусами, чьи ветви образовали зеленый свод, а в центре двора возвышался фонтан с витыми колоннами. За ужином офицеры и их гости собирались в этом оазисе прохлады, превращенном в военный клуб, хотя кухня стала ощутимо хуже, когда несколько месяцев назад внезапно уехал шеф-повар и его заменили новичком из местных призывников. Даниэлю нравилось это здание из другой эпохи, он часто сидел в читальном зале и просматривал газеты из Франции. Если ты не военный, забронировать столик невозможно, и даже постоянным клиентам приходится ждать в баре, пока не освободится место. Даниэлю терпения было не занимать, он приветствовал бывших сокурсников и их гостей, приглашал выпить, и, за исключением нескольких человек, которые продолжали его избегать, но которым он все же посылал приветственную улыбку, большинство соглашались, раз уж этому штатскому в радость их угощать. Он твердо следовал инструкциям: не спорить, поддерживать беседу словами «конечно» или «да, это уже слишком». Если речь заходит о предательстве де Голля, принимать сокрушенный вид, приговаривать, Кто бы мог подумать? Дать понять собеседнику, что разделяешь его мнение, а если тот задает прямой вопрос, понимающе кивнуть и отделаться чем-то вроде «это крайне неприятно», а если тот настаивает – «я лучше промолчу, тут слишком много ушей». За два месяца таких бесед число его контактов увеличилось, а поскольку он сидел там постоянно, все привыкли к его присутствию. Как-то субботним вечером, когда Даниэль ждал очереди в баре, кто-то толкнул его, подзывая официанта, он обернулся и оказался нос к носу с Пьером Делейном в капитанском мундире, Даниэль! А тебя-то как сюда занесло?

Даниэль не видел Пьера с тех пор, как похоронили Стефана Делейна, убитого в засаде под Ханоем. Их семьи давно дружили, и Даниэль был частым гостем в их родовом доме в Бургундии. Во время войны Пьер, который был старше на пять лет, защищал Даниэля в лицее от тех, кто считал его петеновцем и издевался над ним. Несмотря на гибель брата, Пьер без колебаний отправился в Индокитай, был ранен, награжден Военным крестом за участие в зарубежных операциях и произведен в чин капитана, Я так рад тебя видеть! Честно говоря, я не очень понял, почему ты ушел в отставку, ты ведь так старался попасть в армию. Метрдотель усадил их за столик у фонтана, они сделали заказ. Пьер Делейн посмотрел на Даниэля, Что же произошло? Почему ты ушел из армии?

Даниэль помедлил, взял бутылку маскары, наполнил бокалы, Тебе я могу сказать правду, хотя и сомневаюсь, что ты меня одобришь. В общем, я столкнулся с адской дилеммой. Ты же знаешь Мари, знаешь, какая она бескомпромиссная и упрямая, мы так и не поженились, потому что она не захотела, но у нас есть сын, с которым она сейчас в Париже. Я заканчивал Сен-Сир и готовился к солдатской жизни, о чем она прекрасно знала, но однажды, когда я приехал из училища, Мари объявила, что беременна, и предъявила ультиматум: или я ухожу из армии, или мы расстаемся и она будет растить ребенка одна. За несколько дней до этого в Индокитае погиб парень ее лучшей подруги, и Мари не вынесла этого; времена были смутные, мы проигрывали войну, люди гибли как мухи. Мари не хотела стать вдовой фронтовика. Я спорил, но она не желала ничего слышать. Вот я и оказался перед невозможным выбором: любимая женщина или армия. По правде говоря, сомневался я недолго. Я выбрал Мари и сына. Вот такая история. Я старался воспринимать это не как поражение, а как надежду на новую жизнь. Возможно, если бы я отправился в Индокитай, я бы погиб там, как многие наши товарищи. Я знаю, что меня считают трусом, но мне все равно, что думают другие… Однако, если честно, бывают дни, когда я жалею, что не уехал, – по крайней мере, я был бы здесь, в мундире, среди своих.

– Признаюсь, мне было не по себе, ходили разные слухи, но твое объяснение мне нравится куда больше. Я тебя понимаю. Что бы я сделал на твоем месте?.. Не знаю.

– Расскажи лучше, что ты думаешь о нынешней ситуации? Кажется, в рядах военных началось брожение. Что будет дальше?

Пьер вздохнул, Де Голль считает, что ему все позволено, он окружил себя подпевалами, которые не осмеливаются вернуть его к реальности. Но на армию плевать нельзя, ни у кого нет права посылать людей рисковать своей шкурой, а затем отобрать у них победу и заявить, Мы тут передумали, отдаем землю врагу и убираемся прочь, как будто проиграли. Они забыли, что мы здесь на французской земле.

– Местные жители думают иначе.

– Подавляющему большинству алжирцев нравится жить с нами. Они знают, что́ потеряют, если к власти придет ФНО[58]. Не забывай, что Ницца стала французской через тридцать лет после Алжира, а мы разве слушаем стенания некоторых итальянцев, требующих возвращения графства Ницца в состав Италии? Разумеется, нет. Потому что это французский департамент. Как и Алжир. И теперь, когда мы выиграли войну, никто его у нас не отнимет. Мы солдаты, а не политики. Поверь, скоро здесь рванет.

Те, кто до сих пор враждебно относился к Даниэлю, в конце концов усомнились в своей правоте, сказав себе, Если такой уважаемый офицер, как Пьер Делейн, с ним дружит, часто ужинает и представляет знакомым как близкого товарища, значит он один из нас.

Каждое воскресенье Даниэль готовил отчет и по телефону передавал собранную информацию отцу, поскольку в этот день на работе никого не бывало, но отец считал, что сведения не слишком точные, Это естественно, я не вхожу в ближний круг и никогда не войду, при мне они по-прежнему соблюдают осторожность, но здесь все бурлит. Несколько недель спустя, когда они с Пьером ужинали в офицерской столовой Адмиралтейства, тот дождался, когда официант уйдет, и наклонился к Даниэлю, Тут такое дело, мне посоветовали держаться от тебя подальше, потому что ты работаешь на своего отца, я знаю, что мне ты не стал бы врать, но если это правда, скажи отцу, что армия на нашей стороне и что мы раз и навсегда избавимся от всех, кто предал нашу страну.

– Последний раз, когда мы говорили с отцом, я просто рассказал, как у меня дела. А ты должен знать, что если однажды я тебе понадоблюсь, то я тебя не предам. Вы идете по ложному пути, вы переоцениваете свои силы, в армии раскол, но большинство остается лояльным и не пойдет на авантюру, обреченную на провал. Де Голль победит, потому что за ним страна.

– Не бывает обреченных сражений. Поверь, с французским Алжиром еще далеко не покончено.

* * *

На полигоне в Хамудии, в бетонном бункере, где были установлены датчики, температура достигала сорока градусов, несмотря на кондиционеры. Приборы выходили из строя один за другим. Некоторые измерения невозможно было выполнить, резервы запчастей истощились, а поставщик мог привезти новые не раньше чем через два месяца, поскольку некоторые компоненты доставлялись из Англии. В полдень термометр показывал сорок восемь градусов, с каждым днем воздух нагревался все сильнее, ветер обжигал. На старте, чтобы избежать этого неудобства, решили не проводить взрывов до конца февраля, но однажды вечером на совещании полковник вдруг объявил, что сроки сдвинуты, причем он не смог объяснить это иначе, как приказом из Парижа. Как нам сообщили, цель четвертого испытания – симуляция ядерной войны и проверка реакции военных и оборудования после взрыва бомбы. Само решение исходило исключительно от армии, а там нашего мнения не спрашивали – КАЭ превратился в простого подрядчика, который занимался взрывом и изучением его последствий на местности. Эта перемена произошла неожиданно, поскольку до сих пор основной нашей задачей было уменьшить размеры бомбы, чтобы ее мог нести будущий истребитель-бомбардировщик «Мираж IV». Пришлось срочно изобретать защиту для трехсот пехотинцев, которые разместятся в трех тысячах метров от эпицентра, а через двадцать минут после взрыва перебазируются ближе, и для пятисот штатских и военных специалистов, которые будут производить замеры вокруг. Для изучения физиологического и психологического воздействия взрыва на людей и технику из Западной Германии ожидались танки «Паттон» вместе с экипажами. Когда нам зачитали эти инструкции, за столом воцарилась гробовая тишина – мы в КАЭ считали, что не готовы проводить испытания на людях. Единственной информацией, которой мы располагали, было то, что рассказали американцы о своих испытаниях в Неваде, но она была неполной, хотя их аппаратура и ресурсы были гораздо мощнее наших. Ответ нашего полковника был предсказуем, Это приказ. Дата взрыва была назначена на первое мая.

– В такие сжатые сроки мы не успеем, – сказал шеф.

– Это приказ.

Моей задачей была установка устройств дозиметрического контроля с помощью пленки. Это были контейнеры для измерения полученной радиации, поставляемые армией, – их разработали по образцу тех, что детектируют рентгеновские лучи в клиниках, и взяли ту же систему подсчета. После первого же взрыва мы поняли, что не справляемся с проявкой десяти тысяч пленок «Кодак» для каждого испытания плюс контрольные съемки. Но для этой задачи мы могли использовать лабораторию КАЭ в Алжире, которая была оснащена лучше, а также делать там мониторинг состояния здоровья, классификацию и анализ десятков тысяч снимков, и я поручила часть этой адской работы нашему новобранцу. Предполагалось также расставить манекены, набитые семьюдесятью килограммами риса, на расстоянии от ста до трех тысяч метров от эпицентра через равные промежутки и закрепить на них дозиметры, другие манекены разместить в танках и штабных машинах или на песке спиной к взрыву, вместе с манекенами посадить крыс, коз и кроликов, чтобы измерить дозы, полученные в окрестностях. Но настоящая проблема, эффективно решить которую так и не удалось, – как снять дозиметры с манекенов, оборудования и животных, чтобы избежать паразитного излучения из-за радиоактивных осадков, ведь именно во время этой операции воздействие радиации наиболее сильное. Полковник мог выделить максимум два десятка солдат, и я составила шесть команд по три добровольца, чтобы охватить всю площадь, в седьмую группу вошла я сама и еще двое. Тренироваться оказалось тяжело – мы с трудом ковыляли в защитных костюмах, будто водолазы, лабораторные перчатки были неудобными, а в масках ничего нельзя было разглядеть в двух метрах, к тому же мне стоило невероятных усилий подчинить себе военных, которые с крайней неохотой выполняли приказы женщины.

Разгорелся пустопорожний спор: мужчины не желали надевать противогазы, утверждая, что они в них задыхаются и не могут общаться друг с другом, и требовали, чтобы им выдали более удобные противопылевые маски. Я горячо возражала – маски не защитят от радиации. Обстановка накалялась, в результате солдаты и младшие офицеры, которые должны были мне подчиняться, развернулись и ушли. Инцидент дошел до самого генерала, командующего базой, он задумался, потом отрубил, Пусть делают что хотят, не время нервировать личный состав.

Должна признать, мы не ждали новых веяний, до нас не доходили все эти слухи, которые повсюду расползались и обмусоливались. Нам никто ни о чем не сообщал, наша команда жила в своем пузыре, работая по шестнадцать часов в день, чтобы успеть к первому мая, к тому же наша задача поглощала нас целиком и полностью.

Эта новость прозвучала как гром среди ясного неба – в субботу двадцать второго апреля 1961 года в столовой главного лагеря в Реггане один из коллег включил радио, чтобы узнать прогноз погоды, и мы услышали объявление о том, что четверо пятизвездочных генералов подняли восстание. Армия начала наступление, десантные полки и Иностранный легион взяли под контроль столицу, полномочный представитель правительства был арестован вместе с несколькими генералами, которые отказались присоединиться к путчистам. Другой голос сообщил, что один из мятежных генералов сделает заявление. Мы сгрудились вокруг радиоприемника, но диктора сменила симфоническая музыка – тогда мы попытались поймать французскую радиостанцию, но услышали только треск и иностранные каналы. И вдруг радио смолкло. Мы проверили подключение, но сигнала не было, словно антенна вышла из строя. Мы в ужасе переглянулись – как повлияет это ошеломляющее событие на нашу жизнь, на страну? Директор оставался невозмутим, Я позвоню в Париж. А мы продолжим работу, мы штатские, и нас эти волнения не касаются.

Так начался путч генералов. База Реггана, расположенная в сердце Сахары, оказалась отрезанной от мира. Несмотря на указания шефа, душа не лежала работать, мы бродили по кабинетам и мастерским, задавая друг другу один и тот же вопрос, Ну, что-нибудь узнал? Радио и телевидение отключили, но телефон работал, и мы звонили в Париж, домой, в штаб-квартиру КАЭ, друзьям, которые были уверены, что Алжир в огне и крови, хотя здесь не прозвучало ни единого выстрела и все занимались своими делами. В течение дня приходили новости – отрывочные, тревожные, иногда противоречивые.

Во Франции царила паника, жители не отрывали глаз от неба, ожидая самолетов, с которых посыплются десантники, чтобы схватить и расстрелять де Голля и его правительство. Коммунисты и профсоюзы встрепенулись и призвали к всеобщей часовой забастовке, пусть даже никто не понимал, что она даст, полиция арестовала нескольких генералов и офицеров, поддержавших переворот. Кто-то бросился запасаться продуктами, у бензоколонок выстроились очереди.

В воскресенье на базе было удивительно спокойно, множество штатских и военных отправились на службу в часовню, которую обустроили в сборном домике: не исключено, что у кюре были новости от Ватикана. Он прочитал вдохновенную проповедь, почти Нагорную, и ни слова о последних событиях. Все прониклись, но слегка разочаровались.

Вечером де Голль произнес пламенную речь, на какую был способен он один. Мы сидели в кабинете ответственного за взрывную вышку и слушали трансляцию, приникнув к его телефону, – в трех с половиной тысячах километров его жена положила трубку на телевизор, так что мы следили за выступлением в реальном времени, правда без картинки. Генерал разделал в пух и прах четверку отставных генералов, сжег их на медленном огне и взял власть в свои руки.

Ветер переменился.

В понедельник утром стало ясно, что путч забуксовал, командующие нескольких алжирских регионов и все командующие метрополии подтвердили верность де Голлю, и тогда ответственных лиц КАЭ вызвали к военному коменданту нашего городка: спецслужбы получили из разных источников проверенную информацию, будто бы путчисты готовят операцию против нашей базы, чтобы завладеть бомбой и использовать ее в качестве козыря против Парижа или бог знает кого, поэтому отдан приказ взорвать ее, дабы она не попала в их руки. Взрыв назначили на завтра, на семь утра, метеопрогноз не лучший, но выбора нет, рисковать нельзя.

– Но испытание запланировано только через неделю, – возразил директор. – Ничего не готово.

– Знаю, но это приказ!

С этой секунды ситуация вышла из-под контроля. Следует понимать, что мы всегда работаем на заранее созданных моделях по тщательно выверенным протоколам, ничего не отдаем на волю случая, все перепроверяем, насколько позволяют наши знания и оборудование. И вдруг мы оказываемся в мире непредвиденного, где вынуждены импровизировать, потому что некомпетентные люди отдают непродуманные приказы, вокруг сплошное дилетантство, а у нас в руках между тем бомба в пять килотонн.

И теперь разумные, уравновешенные люди доверчиво внимали последним слухам, а в этот понедельник слухов, сомнительных и мрачных, ходило множество.

А вдруг это правда?

Вдруг пресловутые десантники с подпорченной репутацией выдвинулись колонной из Алжира, чтобы завладеть бомбой? Кто сможет им противостоять? Уж точно не генерал, командующий объектом, близкий друг мятежного генерала, и не его группа спецназовцев, охраняющих базу в Реггане, – тысяча человек, которые, по слухам, поддерживали мятежников и знали о решении взорвать бомбу, когда был отдан приказ очистить воздушное пространство. Последние два дня наш генерал лавировал между симпатией к мятежникам и осторожностью высокопоставленного военного лица – видя, что путч забуксовал, он тянул, как мог, и не отвечал на звонки.

Wait and see[59].

К середине дня в нашей группе возродилась надежда, метеопрогноз назавтра был плохим, что не годится для взрыва. Когда это передали генералу, тот решил не откладывать – дальше погода будет еще хуже, а жара еще сильнее. Он приказал доставить бомбу на полигон в Хамудию и поднять на пятидесятиметровую металлическую башню, на вершине которой взорвать. И тут начинается сюрреалистический фильм: технический директор и два инженера КАЭ забирают сердечник бомбы – свинцовый контейнер с десятью кило обогащенного плутония – и прячут его, чтобы обезвредить бомбу на случай, если фашисты решат ее заполучить. Они держат контейнер на складе пятнадцать часов. Во вторник в три ночи они покидают базу в Реггане с плутонием в багажнике малолитражки и везут его на полигон. Контейнер сразу водружают на башню и соединяют с бомбой. Начинается обратный отсчет, несмотря на поднимающуюся песчаную бурю.

Бронетанковый эскадрон танков «Паттон» с экипажами в защитных комбинезонах занимает позицию в трехстах метрах от огневой точки; в двухстах метрах – взвод бронемашин, в километре – механизированная рота. Буря усиливается, поднимая тучи песка, которые затмевают проблески утренней зари. Лучи прожекторов пробивают тучу, и башня словно танцует. В пять часов пять минут бомба взрывается. Вместо огромного сияющего огненного шара техники в защитных очках видят зеленоватый ореол, который быстро скрывает песчаная завеса. Взрывная волна обугливает животных, отбрасывает танки «Паттон» на пятнадцать метров и переворачивает один из них.

Как и было намечено, маневры начинаются через двадцать минут после взрыва, пехотинцы и механизированная рота несколько часов ведут имитацию боя вокруг эпицентра. Люди экипированы персональными дозиметрами, которые будут изучены, но результаты засекретят. В качестве обеззараживающей меры вечером военные примут холодный душ. На тот момент не было известно, что испытание провалилось, а позже так и не удалось определить, была ли тому причиной поспешная и ошибочная сборка или песок, забившийся в механизм запуска. Расщепленное вещество сгорело не полностью, радиоактивные отходы плутония-239 и 240 в изобилии остались на полигоне и заразили сотни техников и военных. Эта неудача так и прошла незамеченной, ее оттеснила более важная новость: путч генералов провалился, виновники арестованы или пустились в бега.

Генерал, командующий базой, прислал министру подробный отчет о четвертом испытании, в котором назвал его успешным и заявил, что после взрыва люди способны продолжать бой, если их моральный дух не пострадал, но желательно не допускать командование в зараженную зону.

* * *

Даниэль устал от Алжира, его вечно синего неба и раскаленного солнца, от «черноногих»[60], которые пытались сбежать, и их друзей, которые по ним стреляли, чтобы помешать бегству, от героев Фронта освобождения, которые вспарывали животы беременным женщинам и перерезали горло детям, и психованных десантников, подражающих гестапо, он устал от этой заблудшей, одураченной, обманутой страны. Пьер Делейн ушел в подполье из-за волны репрессий после фарсового путча. Двести офицеров лишились своих постов, сто предстали перед военным трибуналом, и еще тысяча подала в отставку, не желая оставаться в армии, которая нарушила присягу. Поговаривали, что ярые сторонники французского Алжира хотят объединиться и образовать тайную армию, которая возьмется за оружие и будет бороться против независимости, но что бы они ни делали, это безнадежная и проигрышная битва, кости уже брошены.

В начале июня, когда Даниэль готовился к возвращению в метрополию, Мари объявила, что хочет приехать в Алжир вместе с Тома на каникулы. Вообще, это идея Тома, сказала она по телефону, он хочет посмотреть страну, о которой столько говорят. Вначале ей показалось, что это каприз и ехать туда не стоит, по телевизору и радио каждый день сообщали о покушениях, казнях, перестрелках, но Тома так упрашивал, что она решила спросить Даниэля, Как ты думаешь, нам не опасно приехать? И он сразу поделился своими чувствами, Они преувеличивают. Их послушать, так вся страна в огне и крови, но здесь не опаснее, чем где бы то ни было. Иногда ночью вдалеке слышны взрывы или выстрелы, не сказал бы, что риска нет, но прямой угрозы не чувствуется, ко всему привыкаешь, просто с этим живешь.

Когда Мари с Тома приземлились в аэропорту Мезон-Бланш, погода стояла великолепная. Даниэль отвез их на берег моря, в Зеральду, мирную деревню садоводов и виноделов с пятью тысячами жителей в тридцати километрах к западу от столицы, – настоящий курорт с переполненными террасами кофеен, битком набитыми ресторанами, двумя кинотеатрами, один из которых под открытым небом, мини-гольфом, теннисным кортом и допоздна открытыми магазинами. Здесь не было войны, здесь царила беззаботность, мы здесь навсегда, днем население удваивалось, поскольку алжирцы на рейсовых автобусах, курсирующих между прибрежными городками, устремлялись сюда, чтобы вкусить прелести огромного пляжа Сабль-д’Ор, протянувшегося на пять километров вдоль леса приморских сосен, которые давали немного тени. Семейство уехало вечером и вернулось назавтра на то же место, рядом с любимым баром и соломенным бунгало. Даниэль арендовал виллу на опушке огромного соснового бора площадью шестьсот гектаров, с видом на море и открытой террасой, Ее называют виллой, хотя на самом деле это большая дача, лучшее, что можно здесь найти, комфорт весьма относительный, но ведь сейчас лето, вся жизнь проходит у моря, никто не заморачивается с хозяйством, по утрам приходит женщина, которая помогает с домом, закупается и готовит, если нам захочется. Спальни выходили на морской простор, единственное неудобство – нет телевизора, но без него легко обойтись. Конечно, жарко, но с морским бризом это не так чувствуется.

Тянулись однообразные дни, пляж с утра до вечера, но что еще делать на этой изнуряющей жаре? Мари сидела под зонтом, читая «Тибо»[61], купалась вместе с Тома, намазав его солнцезащитным маслом, А то станем красными, как помидоры. Даниэль то и дело дремал, а когда солнце начинало невыносимо жечь, вскакивал и бросался в воду. Первые три дня море было неспокойным, и отец с сыном прыгали на волнах, затем стало гладким, как масло, ветер утих. Тома сидел на песке, ему не удалось ни с кем подружиться, дети не принимали его, так что он часами смотрел, как они играют в волейбол или в вышибалы, Это потому, что они тебя не знают, объяснил Даниэль. Они-то приезжают сюда каждый год, вот как ты со старыми друзьями играешь на пляже в Динаре.

– Они говорят, что не хотят играть с пато[62]. Что это значит?

– Не знаю. Хочешь, сыграем в джокари?..[63] Или партию в петанк?

– А может, съездим за игрушками? – предложила Мари. – И то верно, здесь нечем развлечься.

И они поехали на базар, где Тома разрешили купить все, что захочется, и он стал чуть ли не ежедневным клиентом. Мари пришла в восторг от «Волшебного экрана», на котором можно было рисовать с помощью двух кнопок и стирать, встряхивая корпус. Тома повозился с ним один день, но у него получались только каракули, и он вернулся к комиксам, забросив игрушку. Мари настояла на своем, показала сыну, как пользоваться – она-то рисует хорошо, – и набросала его портрет, очень похожий. Тома не захотел его стирать и поставил на полку в своей спальне, как картину. Два дня спустя Тома купил чемоданчик с набором из двадцати дорожных игр, в их числе «гусёк», кости, игра в классы, поддавки, солитер, шахматы, шашки, карты, триктрак. Даниэль вызвался составить компанию, Когда я был в твоем возрасте, нам с Тома очень нравилось играть в «Лудо», так что… Они сыграли две партии, но Тома это не увлекло, Дурацкие игры. Не повезло и с «Монополией», Тома каждый раз проигрывал – а проигрывать он терпеть не мог, – с «Клудо», с «Тысячью миль» и еще с десятком настольных игр, которые громоздились в гостиной, а с ними – грузовики с дистанционным управлением на проводе, пожарные машины, кареты «скорой помощи», ящики с шарами и электрический поезд. Когда Тома попросил пазл с Зеркальной галереей, Даниэль запротестовал, У тебя уже есть три пазла, которые ты не закончил, и еще один, который ты даже не открывал, собери сначала их, а там посмотрим. Мари с ним не согласилась, Если ему хочется новый пазл, что в этом такого? Ведь он получит удовольствие. Мы его берем.

Настоящим развлечением для Тома стал кинотеатр под открытым небом, но сеанс начинался ночью, и приходилось ждать. Поскольку семейство всегда ужинало вне дома, Тома предпочитал вьетнамский ресторан – не то чтобы он любил экзотическую кухню, просто обслуживали там поразительно быстро, так что они первыми приходили в «Мажестик» и занимали лучшие места в последнем ряду, в то время как другие заведения соревновались в медлительности. Там всякий раз приходилось торопить официантов, злиться, тормошить хозяина, не привыкшего к клиентам, которым лишь бы наскоро перекусить, Что взять с этих французишек, они не умеют жить. Вот почему каждый вечер они ели вьетнамские блюда. Первая неделя прошла с блеском: два американских вестерна, один итальянский пеплум[64], две французские комедии, и еще они два раза пересмотрели «Дьявола и десять заповедей», но в один прекрасный вечер Тома с подозрением уставился на афишу: «Рокко и его братья»? И скривился, Как-то не очень. Даниэль бросился на защиту фильма, вкратце рассказал сюжет, который помнил смутно.

– Так он черно-белый, старье какое-то.

– Но я слышал о нем много хорошего, говорят, там потрясающие актеры.

– Нет, не хочу целых три часа смотреть какую-то муру.

Что оставалось, кроме как тяжело вздохнуть?.. Ладно, тогда поедим мороженого.

Даниэль мечтал сблизиться с сыном, разрушить стену между ними, но после двух недель каникул признал поражение: общение наладить не удалось. На вопросы об учебе, об увлечениях Тома отвечал односложно и неохотно и снова погружался в комиксы, которые Мари ежедневно покупала ему в киоске, а когда Даниэль заметил, что лучше бы мальчик читал книги для своего возраста, Жюля Верна или Александра Дюма, Мари сказала, Да, но выбирает он, у него каникулы, и если ему больше нравятся «Спиру» или «Рин Тин Тин», то это его дело.

Вечером Даниэль (вероятно, расстроившись, что не удалось посмотреть «Рокко и его братья») решил вскрыть нарыв. Тома наконец-то лег спать. Мари устроилась в кресле в гостиной, чтобы продолжить чтение второго тома «Тибо», и Даниэль сел напротив нее, Мне не нравится ситуация с Тома – хорошо, что он ни в чем не знает отказа, но мы же нужны и для того, чтобы дать совет и наставить на верный путь. Он целыми днями бездельничает, ему все скучно, он читает и перечитывает всякую чушь, он за все хватается и ничего не заканчивает, его интересует только он сам и его удовольствия, это избалованный и капризный ребенок, он совершенно не старается, оценки у него плохие, мы не справляемся с его воспитанием.

Мари взяла закладку и закрыла книгу, Ты прав, учится он не слишком хорошо, он непостоянный и поверхностный, но он живой и счастливый мальчик, вот что главное. Если бы ты к нему присмотрелся, то увидел бы, что он любознательный, мягкий, оригинально мыслит, с богатой фантазией. По сути, он артист, одаренный, творческий. И понятно в кого. Я до сих пор помню, как отец изводил брата, я ничего не забыла, и ты тоже – отец требовал подчиняться ему, хотел воспитать сильного мужчину по своему образу и подобию, мучил, чтобы он стал таким же жестким и блистательным, и мы все видели результат. Поэтому я поклялась, что у моего сына будет все наоборот – я буду его слушать и уважать, он слишком мал, чтобы загонять его в рамки, еще будет время все подправить. Но он сделает это сам, в своем темпе, и не придется ни бороться с ним, ни наказывать, ни унижать.

– Не согласен. Мир ушел вперед, мы не обязаны повторять ошибки родителей. Но между суровой дрессурой твоего отца и свободным воспитанием есть другие варианты, и я бы не шел по пути наименьшего сопротивления. Он еще не понимает, что хорошо, а что плохо, и мы должны его направлять, открывать горизонты, помогать развиваться, Тома считает, что ему все позволено, но он невоспитан, избегает малейших усилий, капризен – ты не делаешь ему добра, ты загоняешь его в ловушку.

– Да, так я его воспитываю и буду воспитывать, не вмешивайся.

– Как хочешь, но однажды ты об этом пожалеешь.

Вопреки уверенности родителей, Тома не спал – он выбрался из кровати и, прижавшись ухом к приоткрытой двери, не упускал ни слова из напряженного разговора, Она меня любит и понимает, а он – нет.

Тринадцатого августа с размахом отметили день рождения Тома, Даниэль вручил ему огромную коробку, обернутую в глянцевую позолоченную бумагу, Тома обнаружил внутри «Circuit 24»[65] и потерял дар речи, переводя взгляд с коробки на отца, Надеюсь, тебе понравится, я специально заказал из Алжира, Тома бросился в его объятия и поцеловал. Вечером, прежде чем отправиться в «Мажестик» смотреть «Великолепную семерку», они ждали во вьетнамском ресторане банановый фламбе, традиционно завершавший трапезу, и Тома взглянул на отца, Я решил, что в этом году все будет по-другому, я стану лучше учиться.

– Молодец, мое солнышко, – откликнулась Мари и повернулась к Даниэлю. – Видишь, нужно просто уметь ждать.

Когда они вернулись в Париж, благие намерения воплотились в жизнь. Тома начал стараться и почти по всем предметам получил средний балл, но трудности с орфографией и грамматикой так и осталась. Даниэль, который теперь месяц жил в Париже, месяц – в Алжире, каждый вечер находил время проверить уроки. Однажды вечером в конце ноября, когда он в десятый раз повторял сыну правила согласования причастия прошедшего времени с глаголами «иметь» и «быть», зазвонил телефон, и Жанна сообщила, что у Мориса случился сердечный приступ – он два дня находился между жизнью и смертью, жутко напугав ее, но выкарабкался, он не хотел говорить Мари, потому что это бесполезно, сейчас он на несколько недель отправится в санаторий, потом вернется домой. Даниэль рассказал об отпуске и по ходу беседы понял, что Жанна ничего не знает об их жизни, Я посмотрю, что можно сделать, мы давно не обсуждали эту тему с Мари, кто знает, вдруг она переменилась? Даниэль подождал, пока Тома ляжет спать, и рассказал Мари о звонке матери. Вот как, обронила та.

– Думаю, эту страницу пора перевернуть, поехали к нему в больницу.

– Я никогда не прощу его, я по-прежнему очень зла за то, что он сделал с Тома. Пятнадцать лет прошло, а все было будто бы вчера, я ничего не забыла.

Через несколько дней Даниэль отправился в лечебницу недалеко от Версаля. Морис Вирель сидел на скамейке в парке, закрыв глаза, и грелся под бледными лучами декабрьского солнца. Даниэль забыл, сколько же они не виделись – целую вечность. Прошло уже четыре года с тех пор, как Морис пришел к начальной школе на улице Кюжа, чтобы увидеть Мари, а та наотрез отказалась мириться. Сегодня это был обрюзгший мужчина с седыми всклоченными волосами, в тесной рубашке с открытым воротом, из которого выпирала шея, пуговицы пиджака еле сходились на животе, деревянная трость валялась на земле. Даниэль присел рядом. Через некоторое время Морис приоткрыл глаза, Даниэль! Я не слышал, как ты подошел, рад тебя видеть. Он выпрямился, тяжело дыша, Видишь, во что я превратился? Старость, как говорится, не радость. Надо сказать, что я упорно делал все, чего делать не следует, слишком много пил, ел и курил, набрал двадцать лишних кило и все никак не могу их скинуть. И вот результат: зашкаливает холестерин и давление. А здесь дерут целое состояние за два листочка салата в полдень и еще два вечером плюс стакан минеральной воды. Но хуже всего велосипед, два раза по полчаса, представляешь? Мне на него забраться – как на Эверест залезть. Лучше расскажи о себе, кем ты работаешь? Твои родители держат нас в курсе последних новостей. Как там в Алжире? Говорят, настоящая заваруха. Знаешь, все это мне глубоко до лампочки… Признайся, как ты терпишь мою дочь? Она – мое единственное достижение, так же невыносима, как я сам. А ведь я сказал ей, что раскаиваюсь, я искренне просил прощения, но ей плевать. И она, без сомнения, права. Если бы все повторилось, я бы действовал точно так же. Это же было ради него, понимаешь? Ты хорошо знал Тома, помнишь ведь, каким он был воробышком, ну, может, дроздом, я хотел сделать из него мужчину, но не сумел. А сейчас, когда мне осталось совсем немного, я больше всего жалею, что так и не познакомился с внуком, так и не узнал, какой он, о чем думает, в кого пошел.

– Ну, он своеобразный мальчик, Мари воспитывает его на свой манер, и, если не считать орфографии, учится он неплохо. Сначала я не мог принять его имя, у меня ушли годы, чтобы привыкнуть, я постоянно делал над собой усилие. Вот только на прошлой неделе я читал на диване, Мари его позвала, и я обернулся – подумал, что увижу Тома, настоящего. Видимо, он всегда будет рядом, до конца наших дней. А еще наш сын довольно упрямый и своевольный, но это наверняка семейное. Я постараюсь помирить вас с Мари.

– Ничего у тебя не выйдет. Увы.

За ужином Даниэль слушал, как Мари рассказывает о встрече с давней подругой Магали, которая внезапно исчезла после гибели возлюбленного в Индокитае и теперь, спустя десять лет, появилась уже как жена торговца обувью из Перигё и мать троих детей. Мари поинтересовалась, когда та заберет картины, которые так и хранятся у нее после провалившейся выставки, Магали ответила, Картины? Быть того не может! Ты оставила у себя эту жуткую мазню? Выбрось ее на помойку. Нет, ну ты представляешь? – с возмущением восклицала Мари. Я еле дотащила на своем горбу тридцать пять полотен, упаковала, аккуратно сложила в комнате, где они занимают черт знает сколько места, и ни слова благодарности! Я могу их выбросить! Ну вы видали, а?..

– Днем я заезжал к твоему отцу в клинику, где он проходит реабилитацию, – сообщил Даниэль. – Выглядит неважно. Может, постараешься и все-таки помиришься с ним?

– Ты прекрасно знаешь, что нет. Не хочу иметь с ним ничего общего.

– Понимаю, но нас трое, и у каждого свое мнение. Я за то, чтобы собраться вместе, пока есть время. Думаю, неплохо бы сделать это в канун Рождества, только не в полночь, а устроить обед. Поехали бы к твоим родителям в Сен-Мор, мои тоже придут. Будет красивая елка, гирлянды, подарки, все обнимутся, устроим праздник, самый обычный, все как у всех. Я знаю, что ты против, но интересно, чего хочет Тома – остаться здесь или увидеть всю семью. Ты всегда твердишь, что решает он, так давай предоставим ему свободный выбор и послушаем, что он скажет.

Мари и Даниэль повернулись к Тома, тот положил вилку и кивнул, Да, хочу всех увидеть.

По случаю неожиданной семейной встречи Жанна и Мадлен решили устроить традиционный рождественский ужин. Мориса на несколько дней забрали из клиники – узнав, что скоро увидит дочь, он воспрянул духом и решил сесть на строгую диету, за исключением, пожалуй, праздничного обеда, и сложнее всего оказалось убедить его, что это особенный вечер, а не пир на весь мир и ему придется обойтись ломтиком индейки и тремя каштанами, никаких устриц и фуа-гра, а главное – никакого алкоголя, кроме бокала шампанского от дома Вирель. Каждый готовился к этому событию и выбирал подарки, но Мадлен предупредила, Все будет по-простому, не больше двух на человека. Как-то вечером Даниэль спросил у Мари, подарит ли она что-нибудь отцу, Конечно, ведь это Рождество. Но не призналась, что именно. Жанна велела поставить в гостиной трехметровую елку, и вместе с Мадлен они весь день украшали ее водопадами гирлянд, позолоченными английскими шарами и ангелочками, колокольчиками, оленями, впряженными в сани, а на верхушку пристроили звезду со стразами. Они хотели было достать рождественский вертеп с фигурками святых, но с сожалением отказались от этой затеи – пришлось бы искать его среди пыльного хлама на чердаке. Накануне дня икс Морис позвонил Даниэлю, Спасибо тебе еще раз, если бы не ты, я бы так и не увидел ни дочь, ни внука, я скинул два кило, чувствую себя почти легким и очень счастлив, что семья наконец-то снова соберется, приезжайте завтра пораньше. Даниэль вздохнул с облегчением, когда Мари согласилась на этот примирительный обед, – если бы она отказалась, он бы поехал сам вместе с Тома, как бы она ни сопротивлялась.

Утром двадцать пятого декабря Морис Вирель целый час принимал горячую ванну, побрился, решил, что неплохо выглядит, надел серый костюм, который его стройнил. Спускаясь по лестнице, он учуял приятный запах жарящейся индейки и зашел в бильярдную, где стояли полки с коллекционными книгами, унаследованными от отца-библиофила. Сам Морис почти ничего не читал, кроме нескольких книг Сименона в отпуске, но теперь, когда он вынужденно вышел на пенсию, у него появилось время многое наверстать, сделать то, что раньше не успевал, – путешествовать, совершить кругосветное плавание, но сначала уладить дела с преемником. Он решил предложить Даниэлю занять его пост в банке и возглавить дом шампанского, Жанна согласилась, но нужно было дождаться подходящего момента, чтобы об этом переговорить, сначала же убедить Мари – не хотелось бы, чтобы в его кресло уселся чужак, однако прежде, чем передать факел, Морис должен привести себя в форму и с утра заглянуть в банк, дабы показать, что патрон вернулся. Жанна разложила на полке около пятидесяти номеров «Маяка». Они с Мадлен были членами литературного совета, который отбирал тексты, предлагаемые Ле Гоффом, и относились к своей роли очень серьезно, внимательно читали стихи и статьи для публикации, писали заметки, спорили, и Ле Гофф их слушал, потому что они воспринимали текст с точки зрения читателя, а не специалиста, и именно эта спонтанность, этот эклектизм приносили журналу успех – там находилось место и для новых авангардных течений, часто заумных и непонятных, и для более классических известных поэтов. Это, безусловно, стало лучшей инвестицией Жанны, – разумеется, она тратила деньги, каждый год выписывая чек, чтобы пополнить кассу, но это было ничтожно мало по сравнению с прибылью. Когда они ужинали у друзей, встречали знакомых или приходили на коктейли в Динаре, о чем заходил разговор? О банке? Никогда. О доме шампанского? Изредка. Все говорили с ними о «Маяке», поздравляли с тем, что они щедрые и неутомимые меценаты, благодаря которым можно узнать новые имена или заново открыть старые, читать всех этих иностранных писателей – японских, сенегальских или чилийских, – о которых иначе никогда бы не услышали и которые теперь стали знаменитыми. К тому же был один верный признак: крупные издатели наперебой предлагали приобрести журнал и были готовы платить умопомрачительные суммы за это убыточное предприятие. Однажды Морис дрогнул, услышав цену, но Жанна ответила однозначно, Ни за что! Скажи им, что если я захочу, то сама его куплю. Морис так и не понял, почему такое значение придают журналу со смехотворным оборотом, в то время как оборот его банка был колоссальным. Он полистал последний номер, прочел стихи какого-то португальского поэта, на редкость занудные. Он не любил поэзию, ладно еще когда стихи положены на музыку, как у Шарля Трене или Эдит Пиаф, это приятно, но без мелодии чего-то не хватает, а может, он сам не очень восприимчив. Он поискал номер, посвященный Тома, взял в руки. Так получилось, что у него не нашлось времени или желания его прочесть. Тома – причина его бед, семейного разлада. Если бы он предвидел катастрофу, он бы плюнул, и этот дурачок сделал бы карьеру «про́клятого поэта» в Сен-Жермен-де-Пре. И все-таки нет, это было бы глупо и малодушно и противоречило бы тому, во что Морис всегда верил. Мужчин воспитывают не так, как девушек.

Морис уселся в кресло, прочитал вводную статью, написанную Эженом Ле Гоффом, где тот возносил стихи Тома до небес, – удивительно, как это он их разгадал и объяснил… А вдруг Тома действительно был гением? А сам Морис промахнулся по всем статьям? А вдруг сын стал проклятием отца? Морис взял сигарету и начал читать «Кем я был, пока не узнал тебя?». Тут в библиотеку зашла Жанна, Ты с ума сошел, Морис, тебя и на две минуты нельзя оставить, чтобы ты не наделал глупостей, – ты бы еще сигару закурил. Немедленно потуши сигарету. Морис раздавил сигарету в пепельнице, Я читаю стихи Тома, никогда их не читал. Неплохо, весьма неплохо.

Ясным и теплым рождественским днем Даниэль, Мари и Тома вышли из такси, которое привезло их к владениям Вирелей в Сен-Море, у каждого – две сетки с подарками; они заметили Мадлен и Янсена, которые шли пешком, тоже с подарками. Им открыла Жанна. Последовали объятия, восклицания, восторги по поводу чудесной погоды, рождественских подарков и радости, которую они принесут, Представляешь, что опять учудил твой отец? – спросила Жанна. Только что этот сударь прикурил ментоловую сигарету, я ему все высказала, и он извинился. Главное, ничего ему не спускать, даже сегодня, доктор категорически запретил табак и алкоголь.

Они зашли в дом, сняли верхнюю одежду и направились в гостиную, чтобы положить подарки под елку. Мари проследовала в бильярдную и подошла к камину, где в кресле времен Людовика XIII сидел отец; его рука свисала с подлокотника, номер «Маяка» лежал рядом на ковре. Морис Вирель был неподвижен, голова его запрокинулась, рот искривился, широко раскрытые глаза уставились в потолок.

Мориса Виреля похоронили пять дней спустя на кладбище Рабле в Сен-Море, в семейной усыпальнице, где он воссоединился со своими родителями и сыном. Поскольку церемония проходила между Рождеством и Новым годом, близкие опасались, что провожать его в последний путь придет мало людей, но церковь Святого Николая оказалась полным-полна. Слухи о семейном раздоре смолкли, когда все увидели Мари в глубоком трауре и ее сына, который держал мать за руку, к тому же лицо Мари застыло от горя, и она кивком благодарила близких, которые пришли выразить соболезнования.

Даниэль подошел к родителям, которые ждали его в конце аллеи, Папа, можно с тобой поговорить? Они отошли в сторону. Хорошая была церемония, сказал Янсен, очень трогательная.

– Я ухожу. С Алжиром всё. Толку от меня мало, ты сам это говорил, я не слишком компетентен и не стремлюсь к этому, я не создан для такой работы. Так что подаю тебе прошение об отставке.

– Но нельзя уйти так вдруг. Сейчас ты мне там нужен. Даже если твои результаты не ахти, заменить тебя некем. Останься хоть, пока Алжир не получит независимость. Полгода – не так уж долго. Теперь и начнется серьезная работа.

– Прости, но нет, пора перевернуть страницу. Я поеду в Алжир уладить несколько дел, организую переезд и вернусь.

* * *

Арлена чувствовала себя загнанной в угол – иначе описать свое состояние она не могла. Она оказалась перед неожиданным выбором. Вернувшись во Францию в конце декабря после первого подземного взрыва на полигоне в Ин-Экере, она надеялась спокойно провести заслуженные рождественские каникулы, но Пьер умудрился испоганить ей жизнь. Как обычно, предполагался праздничный семейный обед. Вот только Арлена и Пьер – не настоящая семья, и до сих пор им удавалось сохранять видимость. Ради Лорана. Чтобы он чувствовал, будто у него, как и у товарищей, есть родители, которые друг друга любят и понимают. Улыбаются и смеются. Арлена и Пьер всегда вместе отмечали его день рождения. Собирались по любому поводу и без повода, чтобы развеять воскресную скуку, и так у них это здорово получалось, что Лоран удивлялся, почему они не живут вместе, раз так хорошо ладят. Но в этом году Пьер откопал топор войны и объявил, что так больше не пойдет, не было уговора, чтобы Вивиан постоянно сидела с их сыном, она должна помогать, только когда Арлена уезжает по делам больше чем на неделю, чтобы не оставлять Лорана надолго у соседей. Но поскольку Арлена проводит в Сахаре долгие месяцы, Пьер потребовал передать ему опеку над сыном. Если Арлена согласится, она получит право свободного посещения, как у него, будет выплачивать те же алименты, что и он, хотя зарабатывает намного больше, и они продолжат вместе отмечать праздники. Если она откажется, Пьер обратится в суд. Он посоветовался с профсоюзным юристом, и тот заверил, что у него хорошие шансы выиграть дело.

– И ты мне заявляешь это в канун Рождества?

– Говорю, когда могу. Тебя все время нет, Вивиан я вижу чаще. Я оставил опеку тебе, потому что ребенку нужна мать, а ты все переложила на Вивиан, но ведь она его прабабушка, а я отец. Такого уговора не было. В прошлый раз ты пропустила его день рождения, я видел в тот день твою мать, и даже она сказала, что ты перегибаешь палку.

– Я тут ни при чем, у меня такая работа, я ничего не решаю. Я инженер в КАЭ, это часть моих обязанностей, у мужчин такой проблемы нет, детьми занимаются жены, а меня может выручить только Вивиан. Меня и так не продвигают по службе, а если я откажусь от командировки, меня уволят и я буду перебирать бумажки в каком-нибудь кабинете.

– Ты думаешь только о себе. Лоран переходит в шестой класс, ему нужно, чтобы кто-то постоянно им занимался, проверял бы уроки по вечерам, а ты за год ни разу не сходила к его учителям. Вивиан прекрасно управляется с хозяйством, но Лоран должен быть под присмотром, и я заберу его к себе, если ты не вернешься во Францию.

– Ну конечно! Объясни-ка мне, как ты будешь им заниматься, если сам работаешь по ночам, ложишься спать, когда другие встают, и уходишь на работу, когда Лоран возвращается из школы? Очень любопытно, что скажет судья.

Канун обеда, на котором вся семья собирается у Ирен, – не лучший момент, чтобы развязать войну, которая причинит боль им обоим, Ладно, потом поговорим. Арлена была убеждена, что за юридическими притязаниями Пьера кроется что-то другое – запоздалое сведение счетов, а может, месть. Она не могла определить, что именно. Не мешало вспомнить случай, который произошел Четырнадцатого июля.

Накануне Пьер взял отгул, и они вместе с Лораном отправились к мэрии Тринадцатого округа – мальчик впервые в жизни уезжал один на три недели в летний лагерь, и они волновались не меньше, чем он. Автобус тронулся, родители махали вслед, стараясь сохранить веселый вид. После отъезда мальчика Пьер предложил Арлене выпить кофе и пригласил на завтрашний праздник – она согласилась без задних мыслей. Они встретились на балу пожарных на площади Гамбетта вместе с типографскими друзьями Пьера, всю ночь напролет танцевали рок-н-ролл и ча-ча-ча, перебрали сангрии, и Арлена забыла, что плохо переносит алкоголь. Под конец медленного фокстрота он сказал ей, Может, пойдем ко мне? Она расхохоталась, бросилась ему на шею, и они провели ночь вместе. И следующую ночь, и еще одну. Как влюбленные, встретившиеся после долгой разлуки, они наслаждались минутами счастья и избегали взрывоопасных тем. Это продлилось тринадцать дней. Как-то вечером Пьер задал дурацкий вопрос, Что мы теперь будем делать?

– А что мы должны делать? – ответила Арлена. – Ни ты, ни я не изменились. Так что давай хоть на этот раз постараемся не переругаться.

– Можно попробовать все заново. Ради Лорана. И ради нас.

– Ты знаешь, кем я работаю. И снова уезжаю в октябре, потому что мы готовим подземный взрыв.

Пьер надолго задумался, допил пиво, Ты права, мы не будем ругаться. Так они расставались, отдалялись друг от друга, снова сходились – каждый раз с ощущением непреодолимой пропасти и пустоты. И всегда кто-то из них задавался вопросом: «Сколько еще мы так протянем?»

Но на этот раз Пьер всерьез осложнил ей жизнь, Арлена не могла отделаться от мысли, что он использует сына, чтобы заполучить мать. В конце рождественского обеда она шепнула ему на ухо, Предупреждаю, все кончено, я не поддамся на шантаж.

В начале года Арлена села в аэропорту Орли на самолет «Каравелла», направлявшийся в Регган. Как обычно, сотрудники КАЭ и смежных компаний расположились в хвосте. Через десять минут они приземлились в Бурже, где на борт поднялись военные, которые выходят при посадке в столице. Арлен читала отчет, когда услышала голос, Ну надо же! Какими судьбами? Она подняла голову и увидела Даниэля – тот стоял в проходе у ее кресла.

– Я лечу в Алжир…

Он улыбнулся, Не ожидал тебя здесь встретить. Ты там живешь?

– Я работаю… в ЭДФ. А ты там служишь?

– Нет, я ушел из армии, работаю в алжирских железных дорогах.

Вмешался сосед Арлены, Если хочешь, я могу поменяться местами с твоим другом.

– Очень любезно с твоей стороны, – кивнула Арлена.

Она заняла его место у окна, Даниэль поблагодарил и сел в соседнее кресло.

– Ты больше не военный?

– Давно уволился. Сколько же мы не виделись?

– Двенадцать лет. С тех пор, как ты появился в Университетском городке, чтобы забрать стихи Тома, и заодно объявил о свадьбе с Мари.

– Да, мы живем вместе, у нас общий ребенок, но мы не женаты.

К счастью, полет занял два часа пятнадцать минут, им хватило времени, чтобы пересказать свою жизнь, начиная с того далекого дня, – слегка подправленную, очищенную от излишних деталей версию, – но удивляли их не столько новые повороты судеб, сколько это странное ощущение, будто они расстались лишь вчера, будто годы пронеслись, не коснувшись их, и они продолжают прерванный разговор, по старой привычке заканчивая фразы друг за друга, чтобы тут же перескочить на другую тему, Слушай, у меня с собой фото сына, его зовут Лоран, он немного похож на Жоржа, моего отца. Ты ведь его не знал?

– Как сказать, я видел его один раз, когда он приехал в Сен-Мор и умолял твою мать вернуться в Жуанвиль, он бросился к ее ногам, плакал – душераздирающее зрелище, – и вы уехали втроем.

– Она много раз возвращалась к нему, потому что в те минуты он был искренен, но через несколько недель снова начинался ад – отец гулял налево и направо, мы не видели его месяцами, и мать не знала, что с ним делать. Лоран немного на него похож, во всяком случае физически, следит за собой, целый час выбирает, что надеть, как причесаться, не переносит неряшливости. И у него одна цель в жизни – свести меня с его отцом, он мечтает воссоединить семью, которой никогда не было.

– А у меня нет фото Тома, чтобы тебе показать.

– Ты назвал его Тома? Быть такого не может!

Даниэль вздохнул, замялся, Когда я учился на втором курсе в Коэткидане, Мари поставила меня перед фактом, я протестовал, боролся, но она была непреклонна. Не мог же я из-за имени бросить ее после рождения сына. Что мне оставалось, кроме как смириться? На самом деле Мари и Тома – одно целое, им никто не нужен, и я в том числе, Тома для Мари единственный свет в окошке, она над ним трясется и потакает капризам, провожает в школу утром и приходит за ним вечером, играет и смеется вместе с ним, они слушают одни и те же пластинки, читают одни и те же книги, вместе выбирают фильмы, которые пойдут смотреть вдвоем, у него никогда не было друзей.

А еще это ощущение, что можно свободно открыть сердце старому другу, который знает тебя лучше всех и не осудит, которому можно поведать почти все свои тайные мысли – те, что копятся невысказанными. В этом обмене горестями лидировал Даниэль, Когда Мари объявила о беременности, она сказала: «Ты не поедешь в Индокитай, я ни за что не стану вдовой фронтовика – или ты подаешь в отставку, или я буду растить ребенка без тебя». И что, по-твоему, мне оставалось делать? Она загнала меня в угол, и я подчинился. Возможно, Мари спасла мне жизнь. Такая вот она, несгибаемая. У нее все однозначно, она никогда не уступит. С Богом у нее плохие отношения, она не захотела венчаться в церкви и крестить сына, насмерть поругалась с отцом и всегда винила его в том, что он мучил Тома и довел до самоубийства, их размолвка продлилась четырнадцать лет, а в тот день, когда мне удалось устроить их встречу, чтобы они помирились, Морис умер от сердечного приступа.

Даниэль предложил ей сигарету, Нет, спасибо, я бросила. Даже когда они молчали, пили апельсиновый сок или смотрели в иллюминатор на бесконечное лазурное небо, они чувствовали, что близость вернулась и можно понимать друг друга без слов. За едой Арлена подумала, не раскрыть ли правду, что ЭДФ – лишь прикрытие, удобный ответ, на который нечего возразить, но она поклялась ничего не рассказывать ни близким, ни кому-либо еще, иначе ее контракт будет немедленно расторгнут, даже Ирен, Вивиан и сестры ничего не знали. Даже коллеги по КАЭ не обсуждали работу, Я занимаюсь установкой новых турбин и мощных генераторов на четыреста киловатт. Знаешь ли ты о ядерных испытаниях в Сахаре? Так вот, для них нужно много электроэнергии, за это я и отвечаю, произвести и перекинуть в пустыню столько электричества – это большое дело… Помнишь китайские счеты, которые ты мне подарил перед экзаменами на аттестат? Я ими пользуюсь каждый день, коллеги смеются, но так быстрее, чем на калькуляторах.

Еще миллион воспоминаний так и просились на язык, и они все не могли наговориться. Как рассказать обо всем пережитом за эти годы? Выяснилось, что их сыновья родились с разницей в два дня, а сами они появились на свет в один день, Моя мать точно решила бы, что это знак свыше.

– Как она поживает?

Арлена уже собралась ответить, но голос стюардессы сообщил, что самолет приступил к снижению перед посадкой в аэропорту Алжира. Даниэль приготовился к выходу, Арлена летела дальше, в Регган, Мы еще увидимся? – спросил он. Она посмотрела на него. По какому номеру тебе можно позвонить? – настаивал Даниэль.

– Все не так просто. Когда мы здесь, то работаем весь день. На этот раз я ненадолго, туда-обратно, надо уладить дела, а вернусь не раньше апреля. Иногда я приезжаю в Алжир на совещания – дай свой телефон, если получится, я сама позвоню.

Даниэль записал на бумажке номер, Буду ждать. Только не тяни еще десять лет, ладно?

Самолет приземлился, они поднялись и стали ждать в проходе среди пассажиров, которые забирали вещи с багажных полок. Он протянул ей руку, она ее пожала. Голос стюардессы попросил пассажиров, продолжающих полет до Реггана, занять свои места. Я так рад был тебя увидеть – знаешь, это ведь не случайность. Он прошел к выходу, обернулся, улыбнулся ей и исчез.

Арлена сидела в задумчивости – за двенадцать лет она загнала Даниэля в дальний угол сознания, чтобы он не мучил ее, и все же никогда его не забывала, он был рядом, как утраченный друг. Когда она листала газету и натыкалась на статью о поражениях в Индокитае, о погибших солдатах, то дочитывала до конца в поисках его имени среди убитых и пленных, пытаясь узнать его на фотографиях, сделанных в джунглях и на рисовых полях, где перемазанные грязью военные выглядели, как побитые собаки, и все четыре года она твердила, Только бы он выбрался живым. И еще, С какой стати я волнуюсь о человеке, который солгал мне, предал и бросил, – и все равно читала некрологи о телах, которые отправляли домой в грузовых самолетах, и помнила свое облегчение, когда не находила его в списке. И вот их пути пересеклись. Ирен, без сомнения, заявила бы, что это не совпадение, но Арлена не верила в синхроничность, она пожимала плечами, когда мать морочила ей голову этим мистическим свойством судьбы и предчувствиями, которые посещают тех, кто способен их уловить. Арлена долго твердила себе, что это чушь и пустая болтовня досужих кумушек.

Но сегодня она уже не была в этом так уверена.

Даниэль шел по бульвару вдоль пустынного берега моря, где редкие купальщики ловили лучи белого январского солнца, он сел на скамью лицом к прибою, прикурил сигарету. Наконец-то ему все стало ясно. Он сделал неправильный выбор, ошибся, не слушая внутренний голос, жил не так, как хотел или мечтал, а пытался соответствовать образу идеального мужчины, из чувства долга он загнал себя в тупик, но это не его путь, и, возможно, еще есть шанс вынырнуть, задышать и зажить по-настоящему. Он закрылся в кабинете, положил ноги на стол, чуть помедлил, взял трубку и позвонил Янсену в Париж, Я тут подумал, что ты прав, нельзя увольняться так поспешно, останусь еще на полгода, до независимости. Повесил трубку, набрал другой номер и предупредил Мари, что вынужден на какое-то время остаться в Алжире, ее удивила такая перемена, Я не могу сейчас бросить отца, я должен закончить работу, но буду постоянно летать в Париж. Раз так нужно, хорошо, спокойно ответила она.

Четыре дня спустя Даниэль появился на работе после полудня и обнаружил сообщение от секретарши, Утром вам звонила дама, но не пожелала ни назваться, ни объяснить причину звонка, она просила перезвонить по этому номеру. Даниэль тут же перезвонил, ответил мужской голос, «Отель дю Парк», здравствуйте.

– Здравствуйте, я хотел бы поговорить с мадам Арленой Шарден.

– Она покинула отель час назад, сказала, что улетает в Париж.

Даниэль прыгнул в такси, и машина понеслась прямым маршрутом в аэропорт Мезон-Бланш, расположенный в двадцати километрах, и уже через двадцать минут он оказался перед терминалом, не менее изящным, чем Орли. Последний самолет в Париж улетал через полчаса. На стойке «Эр-Франс» ему сообщили, что рейс полон, он предъявил служебное удостоверение, прошел за турникеты и направился в зал вылета, где ждали посадки многочисленные пассажиры. Арлена сидела в кресле и читала журнал, она подняла голову, встала, Даниэль остановился напротив, Я слишком поздно получил твое сообщение, побоялся тебя упустить, на рейс больше нет мест, я не могу полететь с тобой, может, останешься?

– Не получится, завтра утром важное совещание. Целая гора дел.

– Только скажи: ты хочешь со мной увидеться?

– Конечно.

– Куда тебе можно позвонить?

– На работу нежелательно, лучше домой. – Она достала из сумочки блокнот, написала на листке номер и протянула ему. – Днем не звони, только после восьми вечера, и, если подойду не я, вешай трубку.

– Я вернусь, как только смогу, и приглашу тебя на ужин, нам столько нужно друг другу сказать.

– Только не торопи меня, дай мне время, я не была готова тебя увидеть, все как-то неожиданно, – понимаешь, у меня жизнь расписана по часам, работы тьма, я подменяю заболевшего коллегу. Часто езжу в провинцию, у нас не хватает людей, и сейчас мне нельзя давать слабину – вполне вероятно, что скоро я наконец-то получу повышение. А по вечерам меня ждет вторая работа: я занимаюсь домом, Лораном, проверяю уроки, приходится все время его подгонять. О субботе я даже не говорю, это начало следующей рабочей недели, а в воскресенье, когда удается его выкроить, я беру передышку, иду куда-нибудь с сыном, если его не забирает отец. Для меня главное Лоран, не то чтобы я свободна, понимаешь?

– Все будет так, как ты захочешь и как сможешь. Давай увидимся в воскресенье, когда у тебя будет время.

Только через месяц Даниэль увидел Арлену. Когда он звонил ей (после восьми вечера, как и условились), то часто слышал мальчишеский голос, Алло?.. Алло, кто это? И вешал трубку. Потом он начал звонить позже, и ему удалось поговорить с Арленой, на вопросы о работе она отвечала уклончиво, Да, все в порядке. А когда она спрашивала о его службе, он тоже особо не распространялся. И никак не мог понять, то ли Арлена торопится, потому что заканчивает очередной отчет на завтра, то ли развешивает белье, то ли просто не хочет с ним говорить. На воскресенье, когда она должна была освободиться, пришелся день рождения одной из ее племянниц – семейный праздник, пропустить который Лоран никак не хотел, тем более что там будет Пьер.

– Вот как! А почему он тоже приходит? – удивился Даниэль.

– Так уж повелось, мы собираемся на каждый праздник. У меня три сестры с мужьями и детьми, мы часто отмечаем дни рождения. Лорану очень важно чувствовать, что у него есть семья, Ему нравится, когда мы все вместе, и я не хочу лишать его кузенов и кузин.

Вопреки опасениям Даниэля, Арлена не водила его за нос, она просто не знала, как вести себя с этим ожившим призраком, ведь ей было так трудно избавиться от него после разрыва. Утром ей кажется, что их встреча – это большое везение, прекрасная возможность, а вечером – что нельзя вернуть все как было, по мановению волшебной палочки, так бывает только в кино. Иногда в ней закипает давний гнев, как тогда, когда он бросил ее ради Мари, но, оглянувшись назад, она говорит себе, что от той девчонки ничего не осталось. Понадобилось бы чудо, а она уже не в том возрасте, чтобы верить в чудеса, они оба – приземленные взрослые и стали на двенадцать лет старше.

Две недели Даниэль не звонил, и Арлена уже решила, что он передумал встречаться. И когда он связался с ней – Мне пришлось срочно вернуться в Алжир, – она забыла о своих опасениях, и в одно дождливое воскресенье они оказались в ресторане в Булонском лесу. Усевшись напротив него, она помолчала, сделала глубокий вдох, собирая разбросанные осколки своего мужества, и наконец проговорила, Знаешь, я много думала, ничего серьезного между нами быть не может.

– Почему?

– Потому что мне тридцать три, я слишком взрослая, чтобы заводить роман с женатым мужчиной, и вдобавок у тебя ребенок и жена, которую я знаю с детства. Причина в этом. Если мы будем встречаться, то как друзья. Договорились?

– Конечно.

Лучше подстраховаться, думала она, пока официант наливал Даниэлю помероль на пробу, Отлично, сказал тот. Их первый обед прошел немного необычно – оба не могли рассказать о своей настоящей работе. Об электричестве в Сахаре Арлена знала не больше, чем Даниэль – об алжирском железнодорожном транспорте. О семьях говорить не хотелось, это звучало бы упреком, так что приходилось выкручиваться, и в начале обеда беседа сводилась к новостям искусства и кино, потому что политикой они не интересовались, – однако времени ходить в кино или на выставки у них было мало. Они быстро наловчились огибать подводные камни, говорить обо всем и ни о чем, о тысячах общих воспоминаний, о Сен-Море или Динаре, о детстве, память о котором хранится глубоко внутри, но поговорить о нем не с кем, о войне (по-настоящему они узнали о ней, только когда она закончилась), о своей учебе в спартанских условиях, когда всего не хватало, и о мире, который так быстро изменился, о лицейских друзьях, которых они потеряли из виду, и о тех, кого встретили снова, а если они замолкали, то не потому, что больше нечего сказать, – им нужно было осмыслить, сколь многое их связывает. Единственное разногласие возникло, когда Даниэль попросил счет, и Арлена вмешалась, Нет, это я тебя пригласила, или платим пополам. Она достала из сумочки чековую книжку, и Даниэль забрал счет, Давай не будем спорить, на этот раз приглашаю я, потому что мне это в радость, а в следующий раз пригласишь ты.

За третьим обедом разговор зашел о Тома, настоящем, – его самоубийство до сих пор не давало им покоя.

– Он часто мне снится, – призналась Арлена. – То есть кажется, что это он, но все расплывчато, он сидит в сияющем ореоле, читает сложенный вдвое лист бумаги, а я хожу вокруг него в темноте, пытаюсь приблизиться, спотыкаюсь, зову, но он не слышит.

– А я все время себя спрашиваю: как же я ничего не заметил? Ведь мы были так близки. Я не подозревал, что он такой ранимый, я корю себя за то, что оставил его, когда он больше всего нуждался в помощи, за то, что не оказался рядом в нужный момент. А иногда просто вздыхаю и говорю себе, что это ничего бы не изменило, такова его судьба, избежать ее было невозможно.

– Знаешь, что убило Тома? Все думают, будто он боялся отцовского гнева за то, что его поймали со шпаргалкой на экзамене, но на отца ему было плевать – нет, он сломался, когда понял, что не нужен мне, потому что мы с тобой вместе. Тома был влюблен в меня, а я не придавала этому значения, решила, что это юношеское увлечение, я не поняла, насколько сильна была его любовь, и когда он узнал о наших отношениях, то воспринял это как ужасное предательство со стороны самых дорогих людей. Этого он не смог перенести.

Воцарилось бесконечное молчание. Тома ушел почти пятнадцать лет назад, но по-прежнему был здесь, Раз уж мы об этом заговорили, должна признаться, что две вещи до сих пор у меня поперек горла: во-первых, то, что меня не упомянули в истории про Тома, когда «Маяк» выпустил о нем специальный номер, хотя именно мне он посвящал стихи, – ни слова, вообще ничего, и я почувствовала себя униженной, а во-вторых, мне так и не вернули тексты, которые я тебе отдала, хотя ты обещал.

– Я этим займусь, – сказал Даниэль с ободряющей улыбкой человека, который скрывает тревогу.

Он был уверен, что Мари снова воспротивится, пусть даже со дня выпуска того злополучного спецномера прошло двенадцать лет. Арлена оставалась в их семье запретной темой, ее имя не упоминалось, даже когда они приглашали лицейских друзей на ужин и вспоминали бывших одноклассников. Может, обида уже поутихла, думал Даниэль, лежа в постели рядом с мирно спящей Мари, и ей будет все равно, хотя очень сомнительно. И тут в ночи забрезжил слабый огонек, робкий и неуверенный.

Две недели назад во время семейного обеда Мадлен упомянула о проблемах «Маяка», который сдавал позиции из-за конкуренции с более современными журналами, да и сам Ле Гофф уделял ему меньше внимания из-за заседаний в Академии и своих литературных салонов. Нужна свежая кровь, объяснила Мадлен, нужно дать место другим художественным формам и общественным наукам, идти в ногу со временем, обновить стареющую редакцию, журнал теряет читателей каждый квартал, мы с Жанной завалены работой и не справляемся, а вы, молодежь, не хотите ли нам помочь? Но у нового поколения хватало своих забот, не было ни времени, ни желания читать последние номера, и вообще оно считало, что издавать такой журнал – это подвижничество и удел тех, кому больше нечем заняться.

Даниэль позвонил матери, Я обдумал то, что ты сказала о журнале, и у меня появилась мысль: почему бы не вернуться к истокам? Можно издать памятный выпуск о Тома через пятнадцать лет после его смерти, чтобы расшевелить аудиторию, – поговорить о том, каким человеком он был, расспросить одноклассников, какие воспоминания они сохранили, как относятся к его поэзии сегодня, я могу составить список, у кого взять интервью.

– Прекрасная идея, – сказала Мадлен. – Я позвоню Ле Гоффу и поговорю с ним.

Сложнее всего оказалось свести Ле Гоффа и Арлену, словно это были министры с перегруженным расписанием и целым ворохом непредвиденного и срочного. На неделе Арлена никак не могла освободиться, каждый день был забит под завязку, она выходила из дома в семь тридцать, чтобы отвести Лорана в школу, и редко возвращалась раньше восьми вечера, забрав сына у бабушки. На носу была следующая поездка в Сахару, объем работы зашкаливал, единственными свободными днями были выходные, точнее, воскресенье, но оба выходных оказались заняты у академика, который давно согласился участвовать в литературных салонах в провинции и отменить это не мог – его ждали, и он не хотел огорчать читателей. Даниэль с тревогой считал дни до второго апреля, даты отъезда Арлены в Алжир, но, позвонив ей, он почувствовал, что ее голос изменился, стал резким. Что-то случилось? – встревожился он.

– Меня обскакал выпускник Политеха, который пришел на шесть лет позже меня, и все считают, что это нормально. Я всю неделю свободна, как ветер.

На следующий день Даниэль поехал с Арленой к Эжену Ле Гоффу в Батиньоль, тот уселся напротив гостьи и принялся набрасывать заметки в блокноте, Полагаю, вы хорошо знали Тома?

Арлена помолчала, словно ей было трудно собраться с мыслями, и начала рассказывать их историю, Мы вчетвером были неразлучны, как братья и сестры, мы очень любили друг друга, но по-детски, а потом была война… Мы росли, не понимая, что меняемся, я всегда смотрела на Тома как на брата, а не как на возлюбленного, я была слишком молода, чтобы понять… Так трудно сказать человеку, который вас любит, что вы его не любите… а любите другого. Мне не хватило смелости… За несколько дней до экзаменов Тома предложил мне уехать с ним, все равно куда, у него были семейные деньги, но я отказалась, мне убегать не хотелось… А потом он заявил, что решил не ходить на экзамен, потому что наверняка провалится, мне удалось убедить его все-таки пойти, и тогда он сказал, что все знает… Тома знал, в кого я была влюблена, ему было больно и обидно, я любила его друга, а когда тебе семнадцать, дальше собственного носа не видишь.

* * *

Восемнадцатого марта 1962 года после тяжелых переговоров, которые несколько раз едва не сорвались, в Эвиане были подписаны соглашения между французским правительством и временным правительством Алжира, которые положили конец ста тридцати двум годам колонизации и семи с половиной годам войны. Текст на девяноста трех страницах предусматривал немедленное прекращение огня, проведение референдума в Алжире первого июля и обретение независимости. Каждая из сторон добилась существенных уступок – алжирцы обязались дать Франции разрешение продолжить ядерные эксперименты в течение пяти лет, французы сохранили атомные базы в Реггане и в Ин-Экере, базу в Колом-Бешаре, где запускали ракеты и испытывали химическое оружие, и базу в Хаммагире, которая служила полигоном для запуска спутников и ракет-носителей «Диамант», что позволило бывшим колонизаторам сохранить фактический контроль над большой частью Сахары.

Война кончилась, но мирные соглашения положили начало периоду жестокого насилия как во Франции, так и в Алжире.

За год до этого, приняв во внимание будущий договор о запрете ядерных испытаний в атмосфере и на море, армия и КАЭ начали поиски нового места для проведения подземных взрывов, что позволило бы избежать распространения радиоактивных облаков. Выбрали Ин-Экер в горном массиве Хоггар, в ста шестидесяти километрах к северу от Таманрассета, поскольку поблизости почти никто не жил, а глубоко под землей были значительные запасы воды.

На скалисто-песчаном пустынном плато вырос целый город из строительных блоков, с домами в шахматном порядке, кварталами по профессиям, чтобы специалисты жили в своем кругу, асфальтированными дорогами и аэропортом. Лагерь Сен-Лоран был построен в рекордные сроки и вмещал пять тысяч человек – половину гражданских, половину военных – в обычное время и вдвое больше в период подготовки к испытаниям. В сорока пяти километрах к югу, по обе стороны от ухабистой дороги, были построены две современные рабочие базы КАЭ, расположенные в двух и четырех километрах от серой гранитной горы.

В первый год комфорт был минимальным, хуже, чем в Реггане, зимой температура могла опуститься до минус десяти ночью, а с мая в металлических бараках, прозванных консервными банками, зашкаливала за сорок пять. Кондиционеры были только в сборных домах старших офицеров, но генераторы производили адский шум и не давали спать по ночам, вплоть до того, что приходилось отключать питание, рискуя задохнуться. Меры безопасности принимались драконовские – в лагерь, окруженный забором и колючей проволокой, днем и ночью под охраной жандармерии и роты морских пехотинцев, войти и выйти было можно только с письменным приказом о выполнении задания и пропуском, указывающим, в какую из семи зон у вас есть допуск.

По методике, опробованной американцами в пятидесятых годах в Неваде, горнодобывающий отдел КАЭ при помощи местных рабочих начал рыть горизонтальные подземные штольни в виде километровой спирали, которые заканчивались винтообразной конструкцией, где за стальными дверями и бетонными плитами, укрепленными металлическими балками, размещались камеры с зарядами – таким образом предотвращался выброс газов, пыли и лавы, поскольку под ударом взрывной волны штольни обрушатся и расплавленные скальные породы закупорят вход, что позволит удержать радиоактивность внутри горного массива. В это же время прорыли прямоугольную штольню диаметром двадцать сантиметров, через которую предполагалось пропустить кабели и измерительную аппаратуру.

Ради этого мира, который приходилось создавать с нуля, нескончаемые вереницы нагруженных доверху грузовиков ежедневно пересекали пустыню, проезжая две тысячи километров от Алжира и обратно, чтобы доставить продукты, инструменты, технические и строительные материалы, но машины не выдерживали Транссахарское шоссе – ехали слишком быстро, десятками ломались, их чинили на месте, если были запчасти, иногда буксировали или просто бросали, не хватало запасных шин, все сроки летели к чертям, причем до такой степени, что самые закаленные бойцы поддались местному фатализму, Нет смысла тратить нервы, пустыня всегда права, поставки будут, может, через неделю или две, или через месяц, главное – терпение.

После первого подземного взрыва в ноябре Арлена установила в лабораториях и общих казармах аппарат, разработанный еще в Брюйер-лё-Шатэле, который непрерывно фильтровал воздух для измерения радиоактивности пыли, чтобы обнаружить следы плутония. Первое тестирование показало, что взрыв локализован внутри горы, но Арлена заметила, что военные бронетранспортеры и грузовики покрыты необычным белым порошком. Контрольные замеры на счетчике Гейгера-Мюллера с колеблющейся стрелкой показали, что грузовики облучены, к счастью минимально, как и водители, которые ездят с открытыми окнами, но они разносят зараженный порошок по дорогам и по тем городам, через которые проезжают. Проблема в том, что никто не понимал, откуда берется эта радиация.

Арлена с огромным трудом заставила водителей принимать дезактивационный душ, мыть машины перед разгрузкой мощными струями воды и сливать эту воду в отстойники. После испарения воды можно было точнее измерить уровень радиации, и он оказался не таким уж безобидным, но вся процедура отнимала полдня у отдела логистики, плюс Арлена обнаружила, что инструкции систематически не выполняются, а военные грузовики им почти не подчиняются. Не перегибайте палку с мерами безопасности, никто ведь не заболел, это не опаснее, чем солнечный удар, заявил майор, ответственный за перевозки, от которого она требовала соблюдения правил. Отныне водители грузовиков носили бейджи, меняющие цвет при радиационном загрязнении, но от жары и солнца пленка просто чернела, и никто больше не обращал на них внимания.

Каждое требование управления радиационной защиты, в котором работала Арлена, становилось предметом бесконечных дискуссий с военными властями, в итоге командиры подразделений сами решали для своей группы, выключать ли кондиционеры после взрыва и на какое время, перекрывать ли вентиляционные отверстия. Вызывала споры даже рекомендация не ходить в сандалиях на босу ногу, а надевать носки.

Работы в штольнях затягивались, следующий взрыв планировался на первую половину мая. Никогда еще испытания не проводились в такое время года, и между армией и КАЭ разгорелась ожесточенная дискуссия – КАЭ предлагал перенести взрыв на осень из-за сильной жары, которая выводила из строя точные приборы и делала работу невыносимой, но штаб отмел эти возражения, приведя неотразимый аргумент, Мы решаем, а вы исполняете. Готовьтесь, точную дату вам скоро сообщат.

Дозиметров на всех не хватало, и Арлене пришлось с этим разбираться. Решили снабдить ими тех, кто должен находиться в близлежащих лагерях Оазис-1 и 2, а также военных и обслуживающий персонал, размещенный под открытым небом, примерно тысячу человек, – остальные во время испытания укроются в зданиях. Нужно было проверить систему фильтрации воздуха в казармах и сборных домиках, чтобы избежать попадания радиоактивной пыли, но возникла деликатная проблема: в городке находилось около двух тысяч ста военных и две тысячи триста тридцать пять гражданских, из них четыре женщины в отделе безопасности и еще одна в метеослужбе, которую никто никогда не видел. В этом исключительно мужском мире либидо вынужденно подавлялось, военным, заподозренным в гомосексуальных связях, насильно брили череп, а грязные шуточки, откровенные предложения и неуместные жесты были обычным делом. После того как одну из лаборанток зажали двое солдат и спасло ее только то, что она закричала и привлекла внимание лейтенанта, трое остальных коллег Арлены отказались куда-либо идти без сопровождения двух жандармов в качестве телохранителей. Когда Арлена пожаловалась командующему, тот ответил, А что я могу поделать? Парни давно не видели женщины, я не могу посадить их на цепь.

Директор КАЭ собрал руководителей и сообщил, что взрыв назначен на вторник, первое мая, будут присутствовать министр обороны Пьер Мессмер и министр по научным исследованиям Гастон Палевски, которые специальным рейсом прибудут накануне из Парижа. Никогда прежде взрыв не проводился при столь высоких гостях – за два месяца до независимости правительство хотело показать, насколько важны эти испытания. Целью второго подземного взрыва было ускорить испытания бомбы, которую хотели перевозить на борту бомбардировщика «Мираж IV» и сбрасывать оттуда, вот только заряд был увеличен с пятнадцати до тридцати килотонн, то есть в два раза мощнее Хиросимы, что было лишним с точки зрения процесса миниатюризации, к которой стремились. Руководители КАЭ не понимали, какой смысл в подобной мощности, и им был дан ответ, Приказ свыше.

Накануне сотрудники, не участвующие в испытании, были заперты в казармах, им было строго запрещено покидать помещения. В четыре утра все натянули белые скафандры, предохраняющие кожу от контакта с пылью, пластиковые перчатки и сапоги; операторы в лагере Оазис-1, в двух километрах от взрыва, должны были надеть противогазы. В Оазисе-2, в двух километрах к северу, Арлена, которая работала в кабине-лаборатории на прицепе, прикрепила свой противогаз к поясу и целый час регулировала воздушный фильтр и проверяла исправность регистратора и самописцев.

И стала ждать.

Погода стояла солнечная, в небе ни облачка, но ветер был не просто порывистым, до семидесяти километров в час, но еще и дул на северо-восток, в сторону Ин-Экера. В норме при такой скорости, а главное, направлении ветра испытания должны были запретить, но в присутствии двух министров откладывать было нельзя, тем более что они уже прибыли на командный пункт в Оазис-2. Их тоже одели в белые скафандры, а вот военные остались в обычной форме – бермудах и рубашке с коротким рукавом, без защитной амуниции. Министров принял генерал, командующий базой, который представил им членов генштаба и руководителей КАЭ – те возились со сложными приборами, связанными между собой черными проводами, или изучали контрольные экраны и измерительные приборы. Министры посмотрели на телевизоры, показывающие огромную вечную гору, затем сели на открытой официальной трибуне напротив горного массива. В одиннадцать тридцать Мессмер нажал на красную кнопку, включая обратный отсчет, Три, два, один, ноль!

Земля задрожала, раздался ужасающий рев, словно промчались тысячи лошадей, и началось землетрясение – здание сотрясалось около пятнадцати секунд, так что офицеры цеплялись друг за друга, чтобы не упасть. Над вершиной массива поднялся гигантский столб белого дыма, а с боков вырвалось чудовищное пламя – огромный факел, нацеленный на два ближайших лагеря. Атомное облако, наполненное песком и сероватой пылью, поднялось выше горы, стало охряным, затем черным, и яростный ветер погнал его к Ин-Экеру. Гора вспучилась, приподнялась, выплескивая расплавленную лаву, тысячи камней с грохотом обрушились на склоны. Завыла сирена, усиливая всеобщую панику, люди в ужасе бросились прочь, в давке рухнул стол с бутербродами и напитками, не осталось ни старших офицеров, ни министров. Половина водителей, дожидавшихся на улице, запрыгнули в машины и умчались, забыв про своих высокопоставленных пассажиров, а те, кто остался, набили в салон по шесть-семь человек и с трудом тронулись с места, пробираясь сквозь толпу. И забыли выключить кондиционеры.

В своей кабине-лаборатории Арлена наблюдала за мирно ползущей лентой, когда почувствовала, как ударная волна тряхнула ее прицеп, а через минуту стрелки самописцев, которые рисовали на миллиметровой бумаге горизонтальную прямую, что указывало на отсутствие радиации, резко дернулись вверх и заметались по вертикали с невероятной амплитудой – она никогда не видела такого графика и подумала было, что прибор разладился из-за удара, потому что при выбранной логарифмической шкале бумажная полоска показывала чрезмерно высокий уровень радиации, словно она находилась в эпицентре ядерного взрыва, что было технически невозможно, разве что взрыв не удалось изолировать в горе. Они с коллегой одновременно посмотрели вверх – крыша кабины громыхала так, словно по ней били тысячи камней, Давай наденем противогазы. Арлена приоткрыла дверь – небо и солнце исчезли, кабину обволакивало клубящееся серое облако, несущее тонны песка, будто они попали в центр лавины. Арлена закрыла дверь, схватила полевой телефон – он не работал. Она взяла счетчик Гейгера, поднесла его к двери, счетчик затрещал, стрелка прыгнула на максимум, Лучше подождать, пока это пройдет.

Радиоактивное облако, которое нес ветер, за двадцать пять минут пролетело сорок пять километров до лагеря Сен-Лоран и продолжило свой смертоносный путь на север. Вскоре вернулись солнце и синее небо, прибыли первые машины беглецов, кузова были покрыты белым песком, их пассажиры, многие из которых прижимали к носу носовой платок, устремились к двум центрам обеззараживания, поскольку в других лагерях таковых не имелось. Следовало раздеться, встать под душ и энергично, до красноты растереться щетками с моющим средством или стиральным порошком. Как и все, Мессмер и Палевски оказались в костюме Адама и принялись мыться с отчаянным ожесточением. Военный министр был в ярости, орал на всех и требовал, чтобы им принесли трусы, рубашки и брюки. Они получили военную форму, зараженную одежду отобрали, погрузили на тачку и сожгли.

И жизнь в лагере продолжилась как ни в чем не бывало.

После быстрого расследования установили, что для проведения нейтронных измерений была прорыта узкая штольня, выходящая в камеру сгорания, то есть непосредственно к бомбе. По ошибке или по халатности ее не замуровали, и отверстие свело на нет эффект наковальни, предполагавшийся в момент взрыва. Мощная ударная волна свободно устремилась в главную штольню, повыбивала все заглушки, а на выходе образовалось атомное облако…

По оценкам наружу вырвалось от десяти до пятнадцати процентов радиоактивности бомбы, которая, напомним, была в два раза мощнее Хиросимы. Это было единственным расследованием катастрофы, его выводы не обнародовали, облучилось как минимум девятьсот человек. Сорок лет государство и армия отрицали сам факт происшествия, считая его военной тайной.

И никто даже не упомянул жителей Африки к югу от Сахары.

* * *

Во время последней встречи по поводу беседы с Эженом Ле Гоффом Арлена сообщила Даниэлю, что должна уехать по работе. С тех пор он ждал ее звонка, она не оставила никаких контактов, он даже не знал, в Алжире она или уже вернулась, – возможно, она больше не хотела с ним видеться. Когда они расставались, она сказала, Не знаю своего графика, если окажусь в столице, дам тебе знать. Но шли недели, а она не объявлялась. Даниэль не понимал причин этого молчания, ведь она так радовалась интервью, которое восстановило истину о творчестве Тома, Если она больше не хочет меня видеть, пусть скажет мне прямо.

Из своего кабинета он позвонил в штаб-квартиру ЭДФ в Алжире, но сотрудница не слышала об Арлене Шарден, он настаивал, и она перевела звонок в отдел кадров, где ему подтвердили, что женщина с таким именем никогда у них не работала, затем его связали с начальником инженерной службы, которому Даниэль пояснил, Ее отправили к вам, поскольку она занимается установкой турбин и генераторов в Сахаре.

– Мы давно уже завершили эти работы, а учитывая, что через месяц объявят независимость, мы не начинаем крупных проектов, только поддерживаем обслуживание сети.

Даниэль окончательно запутался, он решил было позвонить в центральное бюро ЭДФ в Париже, но побоялся, что и это ничего не даст. Почему Арлена ему солгала? Может, случайно обнаружила, что он тоже скрыл от нее свою истинную деятельность, но как она могла узнать? И у меня веская причина не говорить ей, чем я занимаюсь.

Даниэль припарковался у своей виллы, расположенной на холме, на улице стояли еще три машины, и она казалась пустынной. Большинство домов были брошены, их обитатели уехали, некоторые двери были распахнуты настежь. Держа под мышкой сумку с покупками и газету, он поднялся по трем ступенькам крыльца, отпер входную дверь, и тут из кустов появился мужчина и подошел к нему. Пьер Делейн в штатском костюме приложил палец к губам, Быстро, заходим. Даниэль закрыл дверь, включил свет, Делейн, оглядев улицу, задернул шторы в гостиной, Я уже два часа тебя жду, боялся, что ты уехал, ты живешь один? Даниэль кивнул, Делейн бросил взгляд в соседнюю комнату, Можешь меня приютить?

– Конечно.

– Всего на несколько дней. Предупреждаю, я в бегах, и вся полиция Алжира гонится за мной по пятам. Если для тебя это проблема, скажи сразу и я уйду, но у нас полный разгром, не осталось никого, к кому я мог бы обратиться за помощью.

– Живи сколько хочешь. Никто не будет искать тебя в этом доме.

– Знаю, поэтому я к тебе и пришел. Лучше, чтобы обо мне на какое-то время забыли. У тебя есть оружие?

– Старый самозарядник в ящике стола.

– И все? Он мне нужен. С патронами.

– Это табельное оружие, оно зарегистрировано, и у меня всего восемь патронов в обойме.

– Заяви просто, что ты его потерял. И мне нужны ключи.

Так у Даниэля поселился человек, который защищал его в лицее во время войны. Даниэль устроил друга на втором этаже. В тот вечер он приготовил спагетти с фрикадельками, но не получил ни единого ответа на вопросы о том, чем сейчас занимается Пьер, Чем меньше ты будешь об этом знать, тем лучше.

– Пьер, вот какой смысл продолжать арьергардный бой, если он заранее проигран? Покушения и массовый террор закончились, они лишь усилят ненависть и репрессии, а этого и так хватает.

– Мы проиграли, потому что нас предали, вся верхушка нас поддерживала, а как дошло до дела, они задумались об отставке и пенсии. И поверь, не только они нас бросили. Если бы они сдержали слово, путч генералов удался бы и нам бы не пришлось бежать из Алжира, как побитым собакам.

Проснувшись, Даниэль обнаружил, что Пьер ушел. И прихватил его оружие. Он не появлялся две недели, но были признаки того, что он заходил днем: окурки «Голуаз» в блюдце, бутылка коньяка, извлеченная из бара, колбаса и сыр, исчезнувшие из холодильника. Однажды вечером Пьер оказался дома, он сидел в темноте и курил, Мне нужны деньги, не очень много, только чтобы продержаться несколько дней снаружи. И патроны.

– Я помогаю тебе, потому что ты мой друг. Деньги – согласен, но патронов не дам, я не собираюсь становиться твоим сообщником.

– Они очень мне нужны, у меня остался всего один.

– Это невозможно, от меня потребуют объяснений. Лови момент, пока не объявили независимость, и беги. Потом границу закроют, а сейчас ты можешь уехать в Марокко или в Испанию, переждешь там, посмотришь, как все обернется. В один прекрасный день объявят амнистию, ты сможешь вернуться во Францию. Прими тот факт, что Алжир больше не будет французским, де Голль победил, вы проиграли, будущее за Европой, а не в колониях.

– Я уеду, когда все закончится.

* * *

С улицы было не разглядеть множество зданий, разбросанных по парку за высокой каменной стеной. Госпиталь Майо не походил на больницу – он утопал в зелени, его окружали пальмы, кедры, сотни апельсиновых, лимонных и фруктовых деревьев, огромные цветущие газоны. Здесь сохранились следы былой славы – раньше на этом месте была загородная резиденция алжирского дея, затем французы переоборудовали два дома и конюшню в военный госпиталь и построили несколько зданий поменьше. Въезд охранялся отрядом десантников, вооруженных пистолетами-пулеметами, главные ворота перекрывал бронетранспортер, который отъезжал, только чтобы пропустить кареты «скорой помощи».

Арлена зашла на КПП, предъявила дежурному в форме удостоверение личности и рабочий пропуск, тот выдал ей значок с номером, который она прицепила к пиджаку, и попросил присесть. Через полчаса пришла медсестра и провела ее через лабиринт павильонов в мавританском стиле к деревянному домику – вывеска с облупившейся краской предупреждала посетителя, что он входит в отделение колониальных болезней. Навстречу вышел пожилой врач в белом халате со стетоскопом на шее, пожал ей руку, и они двинулись по коридору с открытыми палатами, К нам привезли пятерых солдат, но не сообщили, чем они облучились, – больными они не выглядят, но здесь нет оборудования для лечения подобных патологий, особенно сейчас. Вы принесли то, что я просил?

– Эти солдаты входили в группу военных, которая собирала образцы зараженной почвы в эпицентре менее чем через час после взрыва, когда в радиоактивной зоне проводились учения, и эти триста человек не имели при себе дозиметров. Я привезла дозиметрические снимки, которые подтверждают, что эти пятеро солдат получили сверхвысокую дозу. Я не имею права отдавать снимки, поскольку это военная тайна, но оставлю сводную таблицу. Они приняли дезактивирующий душ, но, несмотря на защитные комбинезоны, этого оказалось мало, дозы были превышены слишком сильно.

Арлена открыла портфель, достала синюю папку и вынула снимки, которые профессор просмотрел один за другим, У некоторых есть покраснения и волдыри, я ничем не могу им помочь, нужна стерильная палата, но у нас ее нет, я попрошу, чтобы их переправили в Кламар, военный госпиталь там оборудован лучше. Я опасаюсь трагических последствий у этих людей, как в ближайшее время, так и потом, это крайне тревожно.

Арлена сидела на скамейке на оживленном бульваре, террасы кафе были битком, официанты разносили детям мороженое, у витрин магазинов толпились люди – трудно было поверить, что находишься в стране, залитой огнем и кровью, которая через несколько недель обретет независимость. Она зашла в телефонную будку, достала из сумочки листок бумаги и набрала номер, Здравствуйте, я хотела бы поговорить с Даниэлем Янсеном.

– Оставайтесь на линии.

Гудки шли и шли, и Арлена уже собиралась повесить трубку, когда раздался голос Даниэля, Да, я слушаю.

– Это я.

– Где ты?

– На углу улицы Шарля Пеги и сквера Жанны д’Арк. Мне нужна моральная поддержка.

– Жди, буду через десять минут.

С террасы кафе на углу Арлена увидела, как у дома припарковался «пежо», из него вылез Даниэль, она помахала ему, он подошел, Я так рад, ты не представляешь, я искал тебя, но напрасно, в ЭДФ никто о тебе не слышал.

– У меня секретная работа, я не имею права о ней рассказывать.

– Ну и ладно, не будем об этом. Что ж, выпьем шампанского за встречу?

– Я тоже думала о тебе, с нашей последней встречи многое изменилось… Я осознала, что пожертвовала собой ради идеи, без оглядки приняла такую жизнь, когда бежишь наперегонки со временем и на себя не остается буквально ни минуты. И тут я попала в непредвиденную ситуацию – я, наивный человек, не думала, что придется столкнуться с такой дилеммой. Несколько недель назад я поняла, что меня обманули, что мною манипулируют так же, как другими, я восприняла это как предательство, это заставило меня измениться, и я решила расставить приоритеты в другом порядке. Понимаешь, я пожертвовала всем ради работы и десять лет шла по ложному пути. Отныне я буду поступать как все – думать прежде всего о себе и о близких. Может быть, однажды я смогу тебе все рассказать, и ты поймешь… Кстати, не хочешь ли пригласить меня в хороший ресторан?

– Задача непростая, в этом городе не стоит ожидать слишком многого.

Они нашли на бульваре шикарный ресторан, который оказался посредственным, но это не имело значения. Зато обоим было по-прежнему тяжело из-за того, что приходилось следить за каждым словом, поскольку они не могли друг другу довериться. Даниэль думал вернуться во Францию в первых числах июля, после референдума о самоопределении, А ты когда возвращаешься?

– Через несколько дней, но придется снова сюда приехать, нам независимость не помеха.

– Начинаю подозревать, где ты работаешь.

– Тем лучше, тогда ты знаешь, почему я не могу об этом говорить. Ты знаешь, когда выйдет журнал?

– Твой рассказ будет опубликован в июльском номере.

– Все это теперь так далеко, словно произошло в другой жизни. Я часто думаю о Тома – какое право он имел покончить с собой? Он разрушил нашу жизнь, но, возможно, именно этого он и добивался.

– Что ж, а я думаю о нем всякий раз, когда зову сына.

Даниэль взял ее за руку, Знаешь, я тоже изменился. Арлена не убрала руки. Давай сделаем то, чего мы хотим, можем пойти к тебе.

– Сейчас это не очень удобно, я приютил друга, у него неприятности…

– Тогда ко мне в гостиницу. Не бог весть что, но вид красивый.

Сколько же лет они ждали этой минуты? Всегда, подумал Даниэль; так долго, подумала Арлена. Их новые отношения начались в обшарпанном отеле напротив роскошного парка Галлан. Эта кульминация должна была случиться намного раньше, но по несчастному стечению обстоятельств припоздала. А им всего лишь нужно было подчиниться судьбе, и оба испытали одинаковое чувство завершенности.

– Я и забыла, как ты был важен для меня, – сказала Арлена. – И что я так тебя желала.

– Я тоже. Знаешь, что касается Мари…

Арлена приложила ладонь к его губам, Я тебя ни о чем не прошу. Мне не нужны обещания. Я не хочу быть на привязи. Не будем строить планов. Давай просто жить, радоваться тому, что есть.

Назавтра Арлена собрала свой чемоданчик, У меня самолет через два часа, я скоро вернусь, хотя не знаю когда. Я тебя предупрежу.

Даниэль вернулся домой. Делейн уже некоторое время не показывался – возможно, решил эмигрировать в более милосердные края; в своей комнате он прибрался, заправил кровать, словно уехал навсегда.

Янсен по телефону донимал сына, ему не нравились результаты работы, Именно в такие смутные времена можно получить больше информации, среди бунтовщиков разброд, это их последний бой перед побегом.

– Я же говорил, никто мне не доверяет. Зато я виделся с Пьером Делейном.

– Быть не может! Где?

– В ресторане Адмиралтейства. Мы вместе поужинали. Ничего интересного он не сказал, иначе я бы тебя предупредил. Выглядел спокойным. А ведь мы с ним всегда были очень близки.

– Он убийца, его разыскивают во Франции, а он, оказывается, свободно разгуливает в этой стране психов! Мы должны его обезвредить. К счастью, недолго осталось.

Арлена вернулась на следующей неделе, сочинив для директора туманную отговорку, – тот считал большим везением, что в его отделе работает такая старательная сотрудница. Из принципа она зашла в штаб-квартиру КАЭ, забрала тысячи дозиметрических снимков, которыми никто не занимался, и начала их обрабатывать.

Они встретились с Даниэлем в кафе. Вечером он пригласил ее к себе, поскольку Делейн не появлялся больше двух недель. Они зашли за покупками к мяснику, поужинали вдвоем, их ждали три дня счастья и спокойствия. Июнь в Алжире – особенный месяц, с невероятно синим небом и чудесными вечерами, когда морской бриз изгоняет дневную жару. Война и ее беды казались забытыми – даже если иногда слышались выстрелы или стрекот автоматического пистолета, никто не обращал на это внимания. Ведь каждый считает себя бессмертным.

Назавтра они пообедали в маленьком ресторанчике на пляже, где подавали жареные сардины.

– Ты никогда не говоришь о своей работе. Чем ты занимаешься на алжирских железных дорогах?

– Да так, подвернулась интересная должность, но в конце месяца я увольняюсь.

– А дальше?

– Скажу Мари, что ухожу от нее.

– Я же говорила, что ничего у тебя не прошу. Мне все равно, что там с Мари! Я больше не строю планов. Пойдем купаться, – кажется, я обгорела.

За едой Даниэль вернулся к вопросу об их будущем:

– Я хочу жить с тобой. А чего хочешь ты?

– Не могу ответить так однозначно, сейчас на работе кошмар, куча неразрешимых проблем. По правде говоря, я немного потерялась, не торопи меня.

– Делай что хочешь, но и я буду делать что хочу. Я уйду от Мари.

Рано утром Даниэль проводил Арлену пешком до стоянки такси, поскольку она отказалась, чтобы он отвез ее в аэропорт; планировалось, что она вернется в конце месяца. На прощание он сказал, Наша жизнь переменится семнадцатого июля, ровно через месяц мы отпразднуем наши тридцать четыре года – так вот, обещаю, что в этот день мы будем вместе.

Вечером, вернувшись домой, Даниэль обнаружил Пьера Делейна – тот лежал на постели в гостевой комнате с автоматическим пистолетом под рукой, верхняя часть бедра была наспех перевязана. Пьер был бледен, зарос четырехдневной щетиной, выглядел плохо, но отказался вдаваться в подробности, Ничего страшного, мне уже лучше, три дня назад я здорово влип, а поскольку нам пришлось спешно убираться из дома, где мы укрывались, я решил еще немного потрепать тебе нервы. Если ты не возражаешь, отдохну несколько дней и попытаюсь перебраться в Марокко, здесь надеяться не на что, битва идет в другом месте, и, поверь, мы еще не закончили. Сможешь дать мне денег?

– Завтра заеду в банк и сниму, сколько получится.

Делейн с трудом поднялся, отдуваясь на каждом шагу, Свари свои спагетти, а? Подыхаю с голоду. Они перебрались на кухню, Даниэль поставил кипятиться воду, Делейн сел за стол, Новости для нас плохие, референдум о независимости через две недели, это будет сигнал к расправе, но хуже всего придется харки, я узнал, что де Голль решил бросить их на произвол судьбы.

– Не может быть! Их вывезут.

– Это не предусмотрено, хотя их убеждают в обратном, чтобы они не дергались, – никто за ними не приедет, ими займется ФНО.

– Но они же солдаты французской армии.

– Они дураки, которые поверили нашим обещаниям и ошиблись, их всех перережут. Подумать только, я ведь гнул официальную линию, рассказывал своим людям, что в нашей армии больше нет различий, что алжирские мусульмане такие же французы, как и все, я убеждал их детей записываться на службу… В лучшем случае несколько сотен успеют уехать в последний момент, но основная масса солдат с семьями останется здесь. С содроганием думаю, что́ их ждет, и мне стыдно, потому что все их бросят.

– Какой кошмар, я просто не верю, – сказал Даниэль.

Назавтра Даниэль позвонил отцу из кабинета, и ему пришлось пять раз перезванивать, прежде чем удалось с ним поговорить.

– Это правда, что французское правительство решило бросить харки?

– Кто тебе сказал?

– Не важно кто – так правда или нет? Что для них планируется?

– Абсолютно ничего, помочь им не получится, это технически невозможно, пусть сами разбираются со своими.

– Но они солдаты французской армии! ФНО их перережет.

– Ничего не могу поделать, это решаю не я.

– Как вы можете настолько отрекаться от себя и нарушать слово? Вы нас позорите! Вы отвратительны, вы хуже мятежников, они хотя бы сражаются за идею, а ты, твой генерал и твое правительство – подонки. Я немедленно ухожу в отставку, не хочу быть соучастником этого геноцида!

Даниэль бросил трубку, дрожа от гнева. Он выскочил из кабинета, твердо решив, что ноги его там больше не будет, но, дойдя до конца коридора, одумался: а вдруг позвонит Арлена? Нужно дождаться ее звонка.

Перед банками постоянно толклись очереди, клиенты осаждали отделения, стремясь до независимости снять вклады, но выдавали не больше тысячи франков в день на человека, кассиры без устали твердили одно и то же, Не паникуйте; когда прибудете во Францию, ваш счет останется при вас, вы ничего не потеряете.

Делейн выздоравливал медленно, каждый вечер к нему приходил полноватый мужчина лет пятидесяти с бритым черепом, чтобы сделать перевязку и укол, а заодно нашептать на ухо новости, но, сталкиваясь с Даниэлем, не говорил ему ни слова. К концу недели бок у Делейна уже не болел, рана затянулась, он собирался в Оран – встретиться с людьми, которые едут в Марокко тем же путем, что и он. В четверг вечером он собрал вещи в спортивную сумку, побрился, поблагодарил Даниэля за помощь, Без тебя я бы не справился. Увидимся в более спокойное время, береги себя. Лысый мужчина спустился с крыльца, оглядел пустынные окрестности, дал сигнал на выход, Даниэль хотел их проводить, но лысый впервые обратился к нему, А вы оставайтесь здесь. Даниэль наблюдал, как тот открывает калитку, смотрит по сторонам. Вместе с Делейном лысый повернул налево, остановился у «пежо», чтобы отпереть дверцу, наклонился – что-то мешало повернуть ключ. Делейн держался чуть позади. Внезапно из-за припаркованной машины появились двое в штатском с полицейскими повязками на рукавах и наставили на них автоматические пистолеты, в ту же секунду из соседнего сада выскочили еще четверо, обездвижили Делейна и лысого, подлетело несколько полицейских машин, и задержанных грубо сковали наручниками, Даниэль подбежал к ним, но полицейский закричал, Назад! Лысый сел в первую машину, Делейн бросил пристальный взгляд на Даниэля, Ну ты и сволочь! Его втолкнули во вторую машину. Оба автомобиля исчезли так же быстро, как и появились. Даниэль остался стоять посреди улицы, глядя им вслед, Я тут ни при чем!

Дни, предшествующие первому июля, роковому дню референдума, ознаменовали конец алжирской мечты, которая казалась вечной. Внезапно началось паническое бегство. Смельчаки, поклявшиеся умереть на месте с оружием в руках, передумали и оказались в сложнейшей ситуации. Чемоданы, набитые самым важным и необходимым, не помещались в багажник, да и на крышу тоже, свертки и коробки валялись на проезжей части вместе с бесполезной мебелью, посудой, безделушками, тюками одежды – любопытно, что все эти вещи так и остались на улице, словно эфемерный музей деколонизации, ибо воры исчезли и тоже старались спасти свою шкуру. Самые ловкие торговались за авиабилеты, готовые платить состояние, чтобы поскорее улететь, но самолеты были забиты под завязку, тысячи человек толпились в аэропорту Мезон-Бланш и покорно ждали, не объявят ли дополнительные рейсы, но рейсов не объявляли, брошенные автомобили стояли на парковке с открытыми дверцами и ключами зажигания на приборной доске. В порту Алжира дело обстояло еще хуже – там, жарясь под беспощадным июньским солнцем, собралось тысяч тридцать человек с бабушками, детьми и двумя чемоданами – всем, что у них осталось, – в сомнительных санитарных условиях, но с надеждой втиснуться на борт переполненного корабля до Марселя. Десантники обеспечивали подобие порядка и раздавали сэндвичи оголодавшей толпе. Обратный отсчет начался, их жизнь вот-вот рухнет, и никто их не спасет, и все они знали, что в день независимости лучше оказаться подальше отсюда, ибо Алжир больше не будет французским департаментом, а станет враждебной страной. Они были искренне убеждены, что от невидимого доселе врага милости ждать не придется – не будет ни братания, ни примирения, их заставят дорого заплатить за сто тридцать лет лишений, ненависти и унижения. Никто не хотел, чтобы ему перерезали горло. Время от времени откуда-то – то ли с холмов, то ли с соседней улицы – доносилась очередь из автоматического пистолета, напоминая, что удирать надо поскорее, иначе придется очень несладко. Наступил конец, остались только проигравшие. Где же они, те, кто хотел спасти нас и сделать эту страну навеки французской, но вместо этого погрузил нас в ужасающий хаос?

Мы совсем одни.

У сотрудников штаб-квартиры алжирских железных дорог было много вопросов к заместителю директора, который явился за полгода до дня независимости и занял невнятную должность, причем никто, включая всеведущую мадам Арман, не понимал, с какой стати ему выделили огромный кабинет, смежный с кабинетом гендира; но поскольку Даниэль со всеми здоровался, в отличие от других директоров, все к нему привыкли. А позже эту компанию, как и все другие, поразила странная эпидемия, неизлечимая болезнь. В одно прекрасное утро госпожа такая-то не явилась на службу, а когда навели справки, выяснилось, что она со всем семейством села на пароход, никого не предупредив, как и сотрудники соседних отделов, этажом ниже или этажом выше, кабинеты пустели один за другим, все дружно скрывали грядущий отъезд из страха, что им помешают или накажут, обет молчания царил везде, даже среди коллег, которые двадцать лет проработали вместе, знали детей друг друга и делились всем на свете. Уезжали, не уволившись, не требуя расчета, оставляя все вещи и фотографии на столе. А назавтра исчезал еще один и еще, железные дороги неумолимо теряли персонал. В депо ситуация была еще хуже, железнодорожники, контролеры и механики молча испарялись. Однажды их не оказывалось на месте, и дома тоже. Улетучились. И некем было их заменить. Первыми исчезли пенсионеры, мирно гревшиеся на солнышке и всегда готовые прийти на помощь бывшим коллегам, а ведь поезда до крайности уязвимы и требуют бережного отношения. Когда железнодорожники прекращают работу, локомотивы останавливаются. В начале мая не работала уже треть линий, к июню – половина. А пассажиры с величайшим трудом получали информацию на станциях, потому что сбежали начальники вокзалов и никто ничего не мог объяснить. Как ни парадоксально, Даниэль оставался последним директором на посту, и все задавались одним и тем же тревожным вопросом, Куда мы катимся?

Даниэль ждал звонка Арлены, он не знал, где она сейчас. Где-то на базе в Сахаре. И он не мог с нею связаться. В одном он был уверен: отныне жизнь без нее невозможна, пусть даже она ничего не обещала и ответила уклончиво, когда он сделал предложение. Но что важно? Важно, что она не сказала «нет». Он прекрасно знал, почему Арлена не спешит с решением: ей нужна предельная ясность. Он должен обрести свободу, вернуться в Париж, открыть правду Мари, найти лучший вариант для будущего. Деньги не проблема, и он оставит ей опеку над Тома. Чего еще она может потребовать? Их супружеская жизнь закончилась уже давно, Даниэль надеялся, что расставание пройдет гладко.

Почему должно быть иначе?

Референдум – чистая формальность, почти сто процентов проголосовали за независимость, и результат был зафиксирован пятого июля. Исход принял гигантские масштабы, на выезде из городов образовались чудовищные пробки, трехполосная очередь длиной в пятнадцать километров перекрыла марокканскую границу; сто тысяч французов хлынули в порты, здания аэропортов брали натиском в надежде присоединиться к полумиллиону тех, кому удалось сбежать за два предыдущих месяца. Квартиры, дома, магазины и машины меняли владельцев в считаные минуты и за сущие гроши. В понедельник после голосования Даниэль читал газету у себя в кабинете, когда зазвонил телефон, Алло, это я, Мари. Как там у тебя дела? Мог бы держать нас в курсе.

– Сейчас относительно спокойно, порт Алжира переполнен, при посадке паника, корабли отплывают с перегрузкой в тысячу человек. А в остальном жизнь более-менее продолжается, кафе и магазины открыты.

– А что это за интервью, которое Арлена дала Эжену Ле Гоффу? Я ничего не знала. Ле Гофф сказал, что это ты настоял, поэтому он был уверен, что я согласна.

– Это специальный номер к пятнадцатилетию после смерти Тома, нужно восстановить истину. Мы не смогли этого сделать тогда, пришло время…

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что тебя это напрямую не касается, речь идет об истории Тома, настоящей, а не выдуманной истории его любви к Арлене, ведь именно для нее он писал стихи, в которых столько отчаяния. Только для нее.

– Куда ты лезешь? Тебя-то это каким боком касается? Единственная правда в том, что он был безумно в нее влюблен, а эта клуша не поняла его гениальности и оттолкнула его, из-за нее он покончил с собой, я ничего не забыла и никогда ей не прощу. Так вот: никакого интервью не будет, я запретила.

– Ты не имеешь права, я ей обещал!

– Журнал принадлежит мне, я могу делать, что хочу, и вообще не понимаю, при чем здесь ты. И что там ты обещал Арлене? Ты ее видел, что ли?

Даниэль встал, собрался с духом.

– Я ухожу от тебя, Мари, я больше не могу, я не хотел, чтобы наше расставание прошло вот так, по телефону, я хотел сказать тебе об этом в лицо и поговорить обо всем, но я ухожу, между нами все кончено. Я не хочу больше притворяться, я больше не могу лгать.

– Но почему? Я не понимаю… Это из-за нее? Да?

– Я снова встретил Арлену, и никто не помешает нам жить вместе.

– Мы должны увидеться, Даниэль, поговорить, это важно. Когда ты вернешься?

– Пока я остаюсь здесь. Вернусь позже, но это ничего не изменит, мы больше не можем жить вместе. Мы должны разойтись.

Даниэль повесил трубку, сел. Тридцать секунд спустя телефон снова зазвонил и звонил долго, но он не шевелился. Наконец аппарат замолк, потом затрезвонил снова. Даниэль вышел из кабинета и закрыл дверь. Назавтра он вернулся на работу и снова стал ждать звонка Арлены. Ближе к полудню вышел, отыскал открытую бакалейную лавку, купил еды. По дороге назад он увидел Арлену, которая ждала у входа в здание с маленьким чемоданом у ног, Я только что приехала из Реггана, было непросто, но на несколько дней меня оставят в покое.

– Пойдем выпьем по стаканчику.

Они уселись на террасе кафе на углу бульвара, Даниэль рассказал о звонке Мари, о напряженном разговоре, о том, что он объявил о расставании, Вот, дело сделано. Я думал, будет тяжко, но все оказалось не так ужасно. Нас мало что связывает, но ей невыносима мысль, что я ухожу к тебе. Когда я вернусь в Париж, мы встретимся с Мари и поговорим с глазу на глаз, она должна смириться. А нам с тобой надо подумать о будущем и сделать выбор – я тебя понял и не буду давить, спокойно решай, чего ты хочешь, спешить некуда.

Вечером они вернулись на виллу, сели ужинать на террасе. Их обволакивала летняя мягкость, и в этом безмятежном спокойствии трудно было представить, что страна стоит на пороге великого потрясения, которого так боятся одни и так ждут другие. Не знаю точно, когда вернусь, сказала Арлена, навалилось столько проблем, что сначала придется разобраться с организационными вопросами.

На следующий день Даниэль хотел пройтись по городу и посмотреть, как проходит первый день независимости, потому что на холме царила тишина, только птицы щебетали, но у Арлены не было желания двигаться, Я устала, иди сам, а я на часок заберусь в ванну, потом поваляюсь на солнышке, даже читать сил нет. Я бы с удовольствием проспала неделю.

– Никуда я не пойду, лучше побудем вместе.

Они провели день бок о бок, загорая на террасе, и не обсуждали ни эту неясную ситуацию, ни свои проблемы. После полудня Арлена привстала, Кажется, я обгорела, у тебя есть крем?.. Никогда не думала, что у нас с тобой все так легко получится. Лет десять назад я проходила стажировку в форте Шатийон, когда там работали над реактором Зоэ, и мой шеф всегда говорил: «Если все работает, держите ухо востро, – значит, вы не видите проблему, которая свалится вам на голову». Давай пройдемся. Пока они шли по пустынной улице, Даниэль прислушивался, Странная тишина, вообще-то, город должен быть в огне и крови.

– Знаешь, кажется, у меня в голове кое-что проясняется насчет нас.

– В последний раз я обещал, что мы вместе отпразднуем наш тридцать четвертый день рождения, – так вот, обещание в силе, здесь, в Париже или еще где-то, но мы будем вдвоем, и предупреждаю, тебе вряд ли удастся от меня избавиться.

Они наткнулись на бакалейную лавку, хозяин поделился новостями о празднике независимости и заверил, что общины объединились, отбросив различия в религиях, все будут жить в мире и восстанавливать страну.

В пятницу утром Арлена и Даниэль проснулись поздно, повалялись в постели и сели завтракать в пижамах на террасе, когда у ворот прозвенел звонок: хозяйка дома напротив, миниатюрная женщина лет шестидесяти, хотела узнать, есть ли у них свет, потому что сама она сидела в темноте со вчерашнего дня, Аварийные службы не отвечают, мастера тоже.

– Вам повезло, эта дама работает в электрокомпании, – с улыбкой ответил Даниэль.

Арлена встала, Не беспокойтесь, я сейчас оденусь и зайду посмотреть, что случилось. У вас инструменты есть?

– Муж у меня был не очень рукастым, но отвертка, кажется, есть.

Арлена привела себя в порядок и пошла в соседний дом, Даниэль отправился в гараж за ящиком с инструментами, но услышал, как у дома остановилась машина и хлопнула дверца. Из такси вышли Мари и Тома, водитель открыл багажник, достал чемодан, она расплатилась, и машина уехала. Даниэль направился к ним, Вы как здесь оказались?

– А что было делать? – сказала Мари. – Раз ты не знаешь, когда вернешься, мы сами приехали к тебе.

– Но это безумие, французы пытаются покинуть страну, повсюду перестрелки, разборки. Зачем было так рисковать?

– Ты говорил совсем другое, и с виду здесь очень спокойно.

– Заходите, я отнесу инструменты соседке и сразу вернусь.

Даниэль кинулся на второй этаж, схватил большую сумку, запихал туда все вещи Арлены, косметичку, сумочку, спустился, перешел через дорогу и отыскал Арлену, которая с фонариком изучала электрический счетчик соседки, Только что приехали Мари и Тома! Тебе лучше перебраться в «Отель дю Парк» и подождать меня там, я провожу их в аэропорт, может, завтра, если смогу добраться, – в любом случае они здесь не задержатся, это исключено.

– Все мои вещи в доме!

– Я их забрал… Главное, чтобы они скорее уехали. Я знаю, почему она здесь, мы объяснимся. Позвоню, как только смогу. Не беспокойся, это вопрос одного-двух дней.

– Она меня ненавидит. Она не допустит, чтобы мы с тобой были вместе.

– Это ничего не изменит, я должен поговорить с ней, мы решим наши проблемы. Обещаю, Арлена. Один день, не больше. Поверь мне. Встретимся завтра в «Отель дю Парк», в шесть вечера самое позднее, и можешь поверить, все будет позади. И мы будем вместе навсегда.

Мари ждала на диване в гостиной, Тома рядом с ней сурово смотрел на отца. Ну вот, сказала она, мы втроем и можем поговорить.

– Но наши супружеские проблемы не касаются Тома, так что ему здесь делать нечего.

– Да? А я не согласна, мы – семья. И то, что ты мне заявил, касается и его. Поэтому его место здесь, вместе с нами. И на этот раз тебе не отвертеться – я не хочу, чтобы ты потом говорил, будто я сочиняю и рассказываю то, чего нет, Тома уже мужчина, он должен услышать правду из твоих уст, должен знать, кто ты и что делаешь.

– Тома нет и десяти, он еще ребенок, его нельзя в это вмешивать. Ты не имеешь права им манипулировать.

– А я считаю своего сына ответственным человеком, я спросила, хочет ли он знать, какую судьбу ты нам готовишь, и он сам выбрал остаться, я на него не влияла, он хочет услышать твой рассказ, и ты должен говорить честно. Даниэль, мы приехали в такую даль, чтобы тебя выслушать.

– Я отказываюсь. Это шантаж. Я не сомневаюсь, что он не уйдет. Так что без меня. Я отвезу вас в аэропорт, вы вернетесь во Францию, и мы потом поговорим как взрослые.

– Мы не двинемся с места, пока не получим объяснений, – сказала Мари. Она повернулась к сыну: – Ты согласен со мной, Тома? Ты хочешь знать, что скажет твой отец?

– Да, очень хочу.

Даниэль нашарил пачку сигарет, прикурил.

– Мари, я не могу решать твои проблемы, ты постоянно навязываешь свою волю, ты все решаешь сама, не заботясь о мнении других. Или по-твоему, или никак. Но жизнь устроена иначе, и когда живешь с кем-то, надо прислушиваться. Ты хотела, чтобы я говорил при сыне и он стал свидетелем, – что ж, подчиняюсь в последний раз, но меня ты своими фокусами не проведешь, ты ведь просто пользуешься им: да, нашей семьи больше не существует. Между нами уже давно ничего нет, жаль, что наша история заканчивается вот так, но я хочу, чтобы мы расстались. Завтра я отвезу вас в аэропорт, и вы вернетесь в Париж, но без меня… А если ты не хочешь уезжать, я уступаю тебе этот дом, можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Но без меня… Если вы голодны, на кухне есть еда, а я пошел спать.

Утром, когда Даниэль открыл глаза после бессонной ночи, он обнаружил Мари в кресле напротив кровати, А, ты здесь. У Мари было осунувшееся лицо, она бесстрастно смотрела на него, он не заметил лист бумаги с отпечатанным текстом у нее в руке, Ты уезжаешь с ней, ведь так?

– Слушай, я плохо спал, весь разбит, пойду в душ.

– Давно это у вас с Арленой?.. Отвечай, Даниэль, я не буду разыгрывать сцен, сяду в самолет, и все кончится, как ты и хотел, но мне нужно знать… У меня интервью, которое Арлена дала Ле Гоффу.

Даниэль сел на кровати, Мари поднесла листок к глазам и начала читать, «Тома знал, в кого я была влюблена, его это ранило и унижало, я так и не поняла, насколько это было серьезно, я глубоко любила его близкого человека…» Это о тебе говорила Арлена? Это в тебя она была влюблена?

– Да, мы с Арленой любили друг друга по-настоящему. И Тома об этом узнал. Может, он нас выследил. Мы старались не причинять ему боли, потому что я любил его как брата, и Арлена тоже. Это был кошмар, он не желал ничего слышать и был весь на нервах, мы боялись его реакции. Но мы не понимали, какой огромной была его любовь к Арлене.

– Значит, он покончил с собой из-за вас?

– Мы никогда не узнаем причину, но жизнь стала для него невыносимой.

– Ты хоть понимаешь, что я ничего не заметила? Я ни на секунду не заподозрила, что вы с Арленой вместе, что вы друг в друга влюблены. Но почему же ты ее бросил? Зачем предложил мне пожениться? Я тебя ни о чем не просила… Я-то думала, что ты меня любишь, мне и в голову не пришло, что ты лишь хотел исправить свою ошибку… Значит, все эти годы ты мне лгал?.. Это ужасно.

– Единственная правда в том, что, когда после смерти Тома я расстался с Арленой и предложил тебе жить со мной, я был искренен, совершенно искренен.

Мари поднялась, на мгновение повернулась лицом к Даниэлю, выронила листок, который спланировал на пол, и вышла из комнаты.

Даниэль положил чемодан Мари в багажник «пежо», припаркованного на улице, Мари и Тома сели в машину, она на пассажирское сиденье, он сзади. Даниэль запер ворота на ключ. Соседка из дома напротив помахала ему, Даниэль кивнул ей, она подошла ближе, Свет работает, спасибо. Вы уезжаете?

– Мы в аэропорт. Надеемся найти места.

Даниэль сел за руль и тронулся с места. Они поехали по извилистому бульвару вниз к побережью. Мари повернулась к нему, И сколько уже длится ваш роман? Я имею право знать.

– В начале года я случайно встретил Арлену в самолете, мы вспомнили прошлое, так и родилась идея интервью. Нам хотелось исправить ошибки.

– Догадываюсь, что было дальше. За этим дело не стало.

– Только не начинай, пожалуйста.

Мари повернулась к Тома, Видишь, твой отец уже много месяцев изменяет мне с подругой детства, той самой, из-за которой твой дядя совершил самоубийство, и все нормально.

– Прошу тебя, прекрати. – Даниэль смотрел вперед, не замечая переднеприводный «ситроен», который всю дорогу следовал вплотную за ними. – Не впутывай в это Тома.

– Я ненавижу тебя за твое вранье, – процедила Мари. – Почему твой сын не должен знать, что ты бросаешь нас ради этой женщины? Что мы для тебя никто и ты только и ждешь, когда избавишься от нас и поедешь к ней? Почему правда всегда пугает, когда ее говорят вслух? Или я ошибаюсь? Может, ты не собираешься с ней встретиться?

– Собираюсь, и очень счастлив. Мы снова вместе, и это лучшее, что со мной случилось.

«Пежо» спустился в нижнюю часть города. Ни Даниэль, ни Мари не заметили «ситроен», который обогнал их и остановился на красный свет прямо перед ними, не обратили внимания и на мужчину в белой рубашке, который вышел из машины и направился к ним с автоматическим пистолетом в правой руке. Он остановился в трех метрах и выпустил длинную очередь. Стекла «пежо» разлетелись. Несколько пуль попали в торс Даниэля, Мари получила пулю прямо в лоб. Тома был ранен и потерял сознание. Стрелок прыгнул в «ситроен», и тот сорвался с места. Из двигателя «пежо», изрешеченного пулями, капало масло и растекалось по асфальту. Двое в белом выскочили из госпиталя Парне неподалеку. Один распахнул пассажирскую дверцу, осмотрел Мари, проверил пульс, Женщина мертва. Обошел «пежо», быстро обследовал Даниэля, затем Тома, Перенесем их в госпиталь.

Арлена ждала в пустой гостиной отеля, часы показывали уже шесть пятнадцать. Она загасила сигарету в пепельнице, задумалась, уйти или остаться. Вышла на улицу, поймала такси, вышла напротив виллы Даниэля, позвонила в ворота – никто не ответил. Она не сдалась, привстала на цыпочки, попыталась заглянуть в сад и услышала за спиной женский голос – подошла соседка, Они утром уехали в аэропорт, втроем, ваш коллега надеялся, что получится найти места, сейчас это очень непросто. А я решила остаться, я здесь родилась, здесь и умру. В любом случае спасибо за свет, не знаю, что бы я без вас делала, в этой стране больше ничего не работает.

И Арлена ушла. Медленно. Теперь времени было полно. Она была на удивление спокойна, хотя надо было злиться, кричать, проклиная Даниэля, или плакать. Вдали на холме из тумана выглядывал собор Африканской Богоматери, бесстрастно взирая с высоты на превратности судеб муравьев, копошащихся у его ног. И Арлена сказала себе, что нельзя верить мужским обещаниям, что Мари заставила его передумать и он легко отказался от прежних планов, а за Мари, как всегда, осталось последнее слово.

Сцепление атомов

Отец всегда говорил, В жизни есть те, кто все получает по наследству, и остальные. Он долго смотрел на меня, трепал мне волосы, не заботясь, что разлохматит прическу, и уточнял, Ты слишком мягкий, тебе бы набраться боевого духа, как у меня и моих друзей. Жизнь, парень, – это бесконечное сражение. Потому что те, кто родился с серебряной ложкой во рту, тебя и близко не подпустят, и что-то получить ты сможешь только с боем. Я кивнул, и он продолжил, Когда мы попросили двойную оплату за воскресную ночь и компенсацию за праздники, шеф отказал – мол, мы его разорим, – и пришлось объявить забастовку, мы потеряли зарплату за десять дней, но он потерял намного больше, все подсчитал и понял, что дешевле дать нам то, что мы требуем. Нужно все время сражаться, запомни этот урок, не жди ни от кого подарков. Когда он договорил, в комнату зашла мама, держа праздничный торт с зажженными свечками, отец вздохнул, но не из-за торта, мне пришлось два раза дунуть, чтобы погасить свечки, все зааплодировали и запели по-английски «С днем рождения, Лоран», но знали только первую строчку песни.

Я не спрашивал отца, как он собирается подступиться к матери, с ней не получится бастовать и бороться. Но если мы объединим усилия, вместе у нас получится.

Мама вернулась из Алжира совсем не такой, как прежде, на губах подобие улыбки, даже когда улыбаться было нечему, а еще она, всегда живая и нетерпеливая, способная делать три дела одновременно, стала медлительной и будто витала в облаках. В первые недели она была такой уставшей, что прабабушка снова переехала в Брюйер, чтобы дать ей возможность прийти в себя, мама все время спала, будто бы не ложилась все четыре месяца в Алжире, а когда вставала, то говорила, что чувствует себя вялой, как тряпка, и сидела в кресле, ничего не делая, даже не читала и не смотрела телевизор, только слушала пение дроздов в саду. Врач прописал ей месяц отдыха и лекарства, чтобы восстановить силы; когда он снова ее осмотрел, то сказал, что лучше ей не стало, но она отказалась от второго отпуска и вернулась на работу, заявив, С пилюлями покончено. На следующий день она рассказала, что поговорила с начальником и попросила больше не посылать ее в Алжир. Все решили, что она права и дома ей станет лучше. Незадолго до моего дня рождения она радостно объявила нам, что уходит из КАЭ и переводится в НЦНИ, в отдел теоретической физики, который создается в новом центре в Сакле, чтобы участвовать в проекте, где она займется научными исследованиями, ведь именно это она любила больше всего. Она собиралась присоединиться к группе из двенадцати ученых, четверо работали с ней еще в форте Шатийон, ее радовала мысль, что она будет запускать предварительную программу, рассчитанную на три года, когда все надо расписать на доске – тысячи уравнений, набросков, подсчетов, потому что идея была создать нечто революционное: новую топливную установку с многоцелевым легководным реактором, подходящим для облучения быстрыми нейтронами, но, увидев наши недоумевающие лица, она добавила, что больше ничего сказать не может, потому что это совершенно секретно.

Как обычно.

Проблема заключалась в том, что мы должны были переехать в Сакле, и когда в субботу она решила, что надо посмотреть будущий дом, мы не смогли его найти, кружили часами, несколько раз чуть не завязли, встречные рабочие не могли сказать ничего путного, они размечали улицы в полях и лугах, соединяли их между собой, копали рвы и прокладывали километры труб. Повсюду на этом грязном, отвратительном, пустынном плато виднелись зачатки домов и школ, они выныривали из слякоти среди заброшенных развалин, среди палисадов, обклеенных старыми предвыборными плакатами и рекламными афишами, которые восхваляли будущую застройку и здешние радости жизни, нам говорили, что здесь ходит какой-то автобус, но никто не знал где. Обнаружив этот бедлам, мама вернулась к начальнику и попросила сохранить за ней дом в Брюйере – она будет приезжать на физический факультет на машине, благо это не так уж далеко от нас. Изначально речь шла о нескольких месяцах ожидания до переезда в Сакле, но здания на этой чудовищной стройке вырастали до самого горизонта, и конца этому не было видно, так что через год мама объявила, что остается в Брюйере – здесь мы удобно устроились, а тамошний хаос никогда не закончится.

Эти два года я делал все, чтобы свести родителей, надеясь, что между ними снова проскочит искра, я цеплялся за любой предлог, чтобы они встретились и поговорили, – уверяю, что, увидев их рядом на прогулке или семейных сборищах, как они смеются и болтают, поют и танцуют, даже посторонний человек решил бы, что они настоящая семья, а я видел в их глазах нечто большее, чем дружба или уважение, глаза не обманывают, я видел, как она смеется его дурацким шуткам и как он ее слушает, кивает и впитывает каждое слово.

Да, я ловил эти взгляды, которые не были равнодушными, но дело в том, что их глаза никогда не вспыхивали одновременно.

Я был не единственным, кто задавался вопросом о странности их отношений, – на одном дне рождения, когда я убирал со стола у бабушки Ирен, я услышал, как тетя Жаклин, которая мыла на кухне посуду, спросила у тети Франсуазы, Так Арлена и Пьер вместе или нет? – а та ей ответила, Вряд ли, хотя сама не знаю, у них все так сложно.

Иногда казалось, что они вот-вот поцелуются, но признаю, что такое случалось редко, словно они держались настороже и не доверяли друг другу, я слышал горькие замечания вроде «Ты никогда не поймешь», или «Ты никогда не изменишься», или «Что за глупости?». Эти колкости уничтожали мои надежды и снова разводили родителей по отдельным жизням, а я оставался посередине и пытался склеить осколки. На самом деле, они были не согласны не во всем, как говорила мать, а только в главном, как утверждал отец. Стоило им заговорить на политическую тему, как они превращались в противников, почти во врагов, но разве можно мирно рассуждать о политике, если один – воинствующий пацифист и коммунист, который ночами набирает правую газету, ненавидит де Голля и мечтает его убить, а другая – убежденная сторонница де Голля, превозносящая его до небес за то, что он дважды спас Францию?

По меньшей мере дважды.

Когда объявлялась пресс-конференция де Голля, принимался важный закон или проходила крупная демонстрация, кто-то из них предлагал, Давай сегодня оставим разногласия за дверью, проведем приятный вечер, не будем ссориться из-за новостей. Иногда у них получалось, и жизнь расцветала всеми красками, но достаточно было пустяка, чтобы все полетело в тартарары, невинного замечания вроде «Из-за забастовки мы два часа проторчали в пробках» или «Нет, ты видела этих продажных журналюг по телевизору? В стране больше нет свободы». И прекрасный день заканчивался неловко и горько. Еще одна запретная тема: работа матери, которую она решительно отстаивала, а отец считал непростительной мерзостью. Тот факт, что она отказалась продолжать свою миссию в Алжире, для него ничего не менял, потому что в НЦНИ она проводила все время в Сакле, а это главный центр ядерных исследований. И должен сказать, мама не пыталась ничего уладить. Потому что молчала. Все из-за этой проклятой военной тайны, которую она должна соблюдать под страхом ужасной кары, и ее молчание все портило. Она могла бы все объяснить, когда он обвинял ее в разработке чудовищного оружия и в пособничестве тем, кто уничтожит планету, но она отвечала, Даже если бы я рассказала, ты бы не понял, что я делаю, могу сказать только одно: мы также работаем над развитием промышленности и медицины, и нам еще очень далеко до советской атомной мощи, – кстати, любопытно, что несколько месяцев назад пацифисты не протестовали против взрыва в атмосфере русской термоядерной бомбы, хотя она была в три тысячи триста раз мощнее Хиросимы, да, ты хорошо расслышал: в три тысячи триста раз мощнее! Жар ощущался на триста километров вокруг, все живое исчезло в радиусе сорока километров от эпицентра, а радиоактивное облако три раза облетело Землю. Отец опустил голову. Вот поэтому я сомневаюсь, что однажды они снова будут вместе.

На Пятидесятницу отец пришел облицевать кафелем ванную, потому что, по его мнению, мастер запросил непомерную цену, а сам он сделает лучше и бесплатно. В субботу он взялся за дело, жалуясь, что клей плохо клеит, что начал он не с той стороны, а мама хотела плитку по диагонали, пришлось все переделывать, наконец дело пошло – я подавал плитку и крестики, и стена стала на что-то похожа. Мы втроем поужинали, провели чудесный вечер за игрой в белот, и отец выиграл. Спать мы легли поздно. Утром, когда я встал, в доме было тихо, я пошел к отцу, в гостевой комнате его не оказалось, кровать оставалась едва разобранной, тогда я толкнул дверь в мамину спальню – они лежали в одной постели. Было непривычно, я впервые увидел их вот так вместе и почувствовал себя невероятно счастливым и легким. Те, кто говорит, что молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место, ошибаются.

Четыре месяца мы жили странной жизнью, почти нормальной, но и не семейной, потому что на неделе каждый из них оставался у себя – что-то вроде испытательного срока, без нападок и ссор, и никто из них не вставал в позу, – по субботам мы ходили за покупками на рынок в Арпажоне, по воскресеньям все было спокойно, а после обеда скучновато.

Как у всех.

Я подумал, что после того, как они столько изводили друг друга, каждый понял, что, если ты прав в одиночестве, тебе остается лишь злиться в своем углу, а чтобы жить втроем, нужно постараться. Однажды, когда отец вешал в гостиной жалюзи, я подслушал их разговор: отец утверждал, что не сможет перебраться в Брюйер, это слишком далеко от «Франс-суар», а мама отвечала, что не собирается переезжать в Париж, так как любит этот дом, окруженный зеленью, аренда низкая, к тому же всего в двадцати минутах езды от Сакле, Придется хорошенько подумать. И он продолжил сверлить дырки. Я решил, что мы на верном пути и они придумают, как нам жить вместе. А потом случились выборы, ноябрьские забастовки, и мои надежды рухнули. Отец клеил в моей комнате обои, которые я выбрал в Монлери, когда вошла мама с газетой в руках и воскликнула, Вы что, правда собираетесь объявлять всеобщую забастовку? Вы начинаете… Она не успела закончить фразу. Было похоже, что сцепились злобная кошка и разъяренный пес. Отец бросил валик для клея на пол, содрал с себя спецовку и заорал в ответ, Еще как собираемся! И мы покончим с этим прогнившим режимом и с теми, кто его поддерживает. И выскочил вон, хлопнув дверью. Не обняв меня и не обернувшись. В моей комнате так и остался кавардак, мать сказала, что из-за такой мелочи нет смысла кого-то нанимать, она доклеит сама, но что-то пошло не так, обои быстро вздулись, и пришлось вызывать мастера. Отец так и не вернулся в Брюйер. Снова началась позиционная война с затишьями, застоем, лихорадочными вспышками, общим смехом и явным безразличием.

Все надо было начинать сначала.

Долгое время мне казалось, что отец преувеличивал, когда заверял, что они расстались только из-за работы матери, работы коллаборациониста, добавлял он, из-за маниакальной секретности, которая делает ее профессию загадочной, какой-то угрожающей. Когда я пытался встать на ее защиту, стараясь убедить отца, что какие-то вещи можно говорить, а какие-то нельзя, он отвечал, что нет никакой тайны, есть лишь конспирация, чтобы покрывать грязные делишки, вранье государства и угрозы человечеству. Я думал, что он, как всегда, преувеличивает. А сегодня я усомнился, не был ли он прав и не скрывается ли за этим обетом молчания что-то другое. Тем более что однажды днем я искал книгу и обнаружил на чердаке тайник – отверстие за дымоходом глубиной с полметра, со съемной деревянной заслонкой. Внутри лежали две старые коробки из-под печенья «Мадлен» фирмы «Коммерси», а в них пачки документов, штук пятьдесят отпечатанных на машинке страниц, все на бланках КАЭ со штампом «совершенно секретно» или пометкой «конфиденциально», и столько же дубликатов на копирке, а рядом – сотни стянутых резинкой пластиковых бейджей с узкой полоской негативной фотопленки, переходящей от серого к черному. Я не знал, зачем мама устроила этот тайник, но догадался, что для нее это важно, иначе она не стала бы возиться и прятать эти коробки с документами, она бы положила их на полку, и я не обратил бы на них внимания, но раз она их спрятала, это что-то значило. Я не знал, что делать. И убрал все на место.

* * *

Наша жизнь изменилась вскоре после того, как я перешел в четвертый класс лицея в Арпажоне. Все началось исподволь, и пока я сообразил, что́ происходит у меня на глазах, было уже поздно, зло стало необратимым. Это случилось субботним днем в сентябре, и было так тепло, что казалось, будто на дворе июнь. Я сидел в саду перед домом в плетеном кресле и читал «Уик-энд в Зюйдкоте», замечательную книгу, которую отец подарил мне на день рождения, – и тут раздалось загадочное постукивание, «тук-тук-тук». Я услышал его еще до того, как увидел, металлический звук приблизился, я поднял голову и заметил на улице довольно молодого человека, его голова возвышалась над забором, и он ковылял, возможно опираясь на трость. Человек был элегантен, в отлично сшитом сером костюме с темным галстуком, и вовсе не походил на здешних мужчин, на которых одежда висела мешком. Он остановился у ажурной калитки, поискал глазами имя на почтовом ящике, но там была только табличка с цифрой 32. Потом бросил взгляд поверх живой изгороди, заметил меня и улыбнулся, Извините, молодой человек, я ищу мадам Арлену Шарден, она живет здесь?

Я поднялся, Да. Какое-то время мы разглядывали друг друга. Если бы я знал, с кем имею дело, я бы ответил «нет». И он отправился бы своей дорогой, уехал бы, и ничего бы не случилось, но мне понравилось его приветливое породистое лицо, я подошел к калитке, он внимательно меня оглядел, Вы Лоран? Я удивился, что этот незнакомец знает мое имя, Я друг вашей матери, давний друг. Я открыл ему, он зашел, поднял голову, словно оценивая дом, потом перевел взгляд на обложку моей книги, О, вы читаете исключительный роман, мало кому удавалось так реалистично передать ужас войны – мой отец едва не утонул в двух километрах от Зюйдкота, он пережил этот разгром на побережье и так и не смог прочесть эту книгу до конца, хотя пытался, настолько она напоминала ему тот ад, а ведь он совсем не неженка. Он протянул мне руку, Я Даниэль.

Волк в овечьей шкуре.

Дверь дома распахнулась, на крыльцо вышла мама, и мы сыграли в новую версию «Раз, два, три – замри». Никто не шелохнулся, она окаменела, он застыл, а я смотрел на них, не понимая, кто заводила в этой игре. Мама первая сняла заклинание, спустилась по ступенькам, подошла к нам, склонив голову набок, словно не верила глазам, заметила трость, на которую Даниэль опирался, на мгновение уставилась на нее, приоткрыв рот, и ее лицо исказилось, словно от боли, Что случилось? – прошептала она.

– Кое-какие неприятности.

Она придержала дверь, он вошел, прихрамывая, и она тихо сказала мне, Это друг из Алжира. Если у меня и были сомнения по поводу смятения моей матери, они исчезли, когда я увидел, что она поставила три кофейные чашки на журнальный столик в гостиной. Она впервые вот так подала мне кофе, но я ничего не сказал, а сделал, как они, – покрутил раз десять ложечкой, но пить не стал, потому что не люблю кофе без молока. Они сидели молча, с покаянными лицами, она украдкой на него поглядывала, он допил свой кофе, вздохнул, Я вез их в аэропорт, когда перед нами остановился «ситроен», оттуда вылез какой-то тип и выстрелил в нас из пистолета-автомата, лобовое стекло взорвалось – это последнее, что я помню; очнулся я шесть дней спустя, медики удивлялись, что я жив, что я выкарабкиваюсь, боль была такая, что я думал, сердце не выдержит и я сейчас умру, меня накачали обезболивающим и морфием, я перестал считать количество операций и процедур, на которых служил подопытным кроликом, одиннадцать месяцев я провалялся в алжирском госпитале, весь утыканный трубками… Мари погибла на месте, Тома был ранен, но мне ничего не сказали, чтобы я не упал духом, а на мои вопросы отвечали: «Мы не знаем». Это отец рассказал, когда приехал ко мне, ему было очень не по себе, ведь стреляли из-за него – он велел арестовать человека, которого я приютил, а его друзья отомстили, думая, что это я его предал. Меня увезли в Париж, в госпиталь, и опять оперировали. Не стану рассказывать об осложнениях, я подхватил тяжелую внутрибольничную инфекцию и думал, что никогда не выберусь, мне понадобился год на восстановление, прежде чем я стал передвигаться без костылей, я продолжаю два раза в неделю ходить к физиотерапевту, остались периодические боли, довольно сильные, но науке неизвестные, хотя я научился с этим жить, надежда вернулась, а еще год я искал тебя, потому что в той стычке потерял бумажник с твоим номером телефона.

Я пересказываю вкратце, я уже не помню всех подробностей, а говорил Даниэль долго, спокойно, словно о ком-то другом, иногда я не понимал его, потому что он обращался не ко мне и я не мог уловить суть, временами он замолкал, уходя в воспоминания, и мы ждали, когда он продолжит свой рассказ, мама слушала его, закусив губу, и не задала ни одного вопроса. Если я правильно понял, у них было назначено свидание, но из-за этой стрельбы он не смог ни прийти, ни предупредить ее.

Когда Даниэль закончил, повисла нескончаемая тишина, мама встала, Сварю еще кофе. Она ушла на кухню, я сочувственно посмотрел на него, чтобы показать, как я сопереживаю его испытаниям, и пошел к матери, сказать, чтобы она не готовила на меня кофе, но ничего не сказал – у нее были красные глаза, и она шмыгала носом, утираясь платком. Впервые в жизни я видел, как она плачет. Она грустно улыбнулась, Вернись, я уже иду. Когда она разлила кофе, он спросил, Может, увидимся на днях? И она ответила, Конечно. В последний момент Даниэль спохватился, Нет, я пью кофе без сахара… Давайте пообедаем завтра все вместе.

– Завтра никак, у племянницы день рождения, и мы должны идти к Франсуазе. В другой раз.

Даниэль кивнул и задал мне кучу вопросов: в каком я классе, какие у меня любимые предметы – и обрадовался, когда я сказал, что у меня хорошие оценки по французскому и по истории с географией, Знаешь, мы с твоей мамой очень давно знакомы, вместе учились в лицее, так вот, она была первой по математике и физике, и меня раздражало, что девчонка обгоняет меня по научным дисциплинам, но пришлось смириться, потому что победить ее было невозможно.

Я повернулся к ней, Ты мне никогда не рассказывала.

– Это было так давно.

Даниэль посмотрел на маму, Думаю, нет смысла тебя спрашивать, чем ты занимаешься.

– Я по-прежнему стараюсь быть лучшей в научных дисциплинах, и у меня по-прежнему проблемы с мальчиками, даже в моем возрасте.

– Я пойду. – Он встал, опираясь на палку. – Сейчас я похож на своего деда, который прошел через Верден, но я обязательно поправлюсь.

Он не захотел, чтобы мама отвезла его в Париж, она вызвала такси, мы прошлись по саду, пока ждали, он восхищался густой геранью. Как хорошо за городом, сказал он. И уехал. Мы вернулись в дом, Так здорово встретить школьного друга. Ты никогда о нем не рассказывала.

– Да, потому что решила смотреть только вперед, – и замолчала.

Я решил, она скажет что-то еще, но она передумала, и до меня дошло, как мало я знаю о ее жизни.

Я жил с мамой в Брюйере уже много лет, прабабушка Вивиан приезжала посидеть со мной, когда я был маленьким, а мама была в отъезде, и я не мог оставаться один, но теперь, когда она решила не возвращаться в Алжир, ее поездки в провинцию стали редкими и короткими. Мы оставались вдвоем утром и вечером, я знал, что она любит, а что нет, что ей нравится, а что не нравится, я изо всех сил старался ей помогать, освобождать от домашних забот, чтобы как можно больше времени проводить вместе. Я ее знаю лучше всех, лучше, чем отец, – когда мы собираемся, то о важном не разговариваем, во всяком случае она не упоминает о своих делах.

А я знаю все.

Когда она вечером на выходных обсуждала что-то с коллегами по телефону, я всегда держался рядом. Когда она звонила из своей спальни на втором этаже, я слышал щелчок в аппарате, который стоял в гостиной на первом, и иногда снимал трубку одновременно с ней – она ничего не замечала, а я слушал, о чем они говорили, пусть даже ничего не понимал. А когда она вешала трубку, я тоже вешал, и она так ничего и не заподозрила. Именно так я узнал, что она работает над проектом атомного реактора последнего поколения со смешным названием: «Осирис». Его должны запустить в следующем году, если успеют, потому что у них возникли проблемы с первичным контуром охлаждения и двудверным шлюзом или чем-то в этом роде. Я никому не рассказывал о том, что слышал, – ни маме, конечно же, она бы разозлилась, ни отцу, а когда тот из любопытства задавал вопросы, я невинно хлопал глазами. Ничем себя не выдавал. Вообще. Я знал и молчал. Однажды, когда мама спустилась, я заметил, У тебя какой-то расстроенный вид.

– Правда?.. Знаешь, когда у меня на работе все хорошо, тут и надо забеспокоиться.

Даниэль позвонил в четверг вечером, когда мама еще не пришла с работы, – он хотел узнать, как дела, спросил, чем я занимаюсь, я объяснил, что готовлю реферат «Пикрохоловы войны»[66] на примерах из «Лагарда и Мишара»[67], но он ничего не помнил об этих войнах, зато хотел пригласить нас на обед в следующее воскресенье и познакомить со своим сыном. Когда я передал приглашение маме, она засомневалась, Можно, а ты что скажешь?

– А это разве не день рождения Николь?

Она возвела глаза к небу. Николь была одной из трех дочерей тети Жаклин. Напомню, что у матери три сестры, у каждой – трое детей, а если добавить мужей, то появляется масса поводов собраться на бесконечный семейный обед, где за столом не меньше двадцати человек. Мама сказала, Позвони ей и скажи, что я устала и мы не придем. Пообедать с Даниэлем будет веселее, и мне хочется познакомиться с его сыном. Хорошо бы вы подружились.

Приятно, что мама об этом подумала. Ведь друга у меня нет. Настоящего друга, который бы все обо мне знал и с которым я мог бы поговорить, а главное, помолчать. Она заметила, что меня никуда не приглашают ни одноклассники, ни соседские дети. Я не любил ни футбол, ни регби, ни «Монополию», мне больше нравилось читать в тишине, и она сказала, Я понимаю, в жизни появляются друзья, когда происходит сцепление атомов. Похоже, что Тома, сын Даниэля, такой же, как я. У него тоже нет друзей, Так что будем делать? Идем или не идем? Да или нет? Я почувствовал, что ей будет приятно, если я скажу «да».

Мы встретились в шикарном ресторане в Булонском лесу и познакомились с Тома. Сказать о нем особо нечего, кроме того, что мы одного роста, он отлично одет и не слишком разговорчив, нас представил его отец, и мама добавила, Забавно, мы с Даниэлем родились в один день, я старше на несколько минут. Моя мать много лет говорила, что это знак, но мы так и не поняли, какой именно. А вот вы родились с разницей в два дня, вы почти близнецы.

– Мы оба Львы, – подтвердил Тома.

И это было практически все, что он произнес за два часа. Когда мама спросила, как у него дела в школе, он ответил, Нормально. Даниэль уточнил, что сын поступил в лицей Марселен Бертло, и мама воскликнула, Ну надо же! И кто у тебя учителя? Они с Даниэлем принялись вспоминать своих преподавателей и говорили о них, как о потерянных друзьях. С тех пор старых сменили новые, только главный повар, кажется, остался, судя по гримасе отвращения, которую скорчил Тома, когда упомянули о столовой. Я сидел напротив мамы – если честно, давно я не видел ее такой веселой, а может, это просто смесь белого и красного вина. Тома слушал, не следя за ними взглядом, а поворачивая голову, словно на теннисном матче, – никогда не видел, чтобы так внимательно слушали. В тот день я узнал, что наши родители не одноклассники, а друзья детства, моя бабушка Ирен работала портнихой у матери Даниэля, и они знали друг друга целую вечность, их разлучила война, и они встретились снова в лицее в Сен-Море. В конце обеда оба замолчали, повисла непонятная пауза, мы заказали десерт, и у меня появилось незнакомое и странное чувство, будто передо мной разыгрывается пьеса, которую остальные уже видели, и всех связывает нечто таинственное. Даниэль рассказывал, что они перестали общаться, когда он поступил в Сен-Сир, бросил взгляд на мать и вдруг осекся, не закончив фразу. Тома долго смотрел отцу в глаза, тот отвел взгляд, поднял руку, подозвал официанта и спросил, когда подадут десерт. Потом мы гуляли по Булонскому лесу. Мы с Тома шли позади, они впереди. Тома вышагивал, заложив руки за спину и разглядывая кончики ботинок, Кем ты хочешь стать?

– Не знаю. А ты?

– Я тоже, но думаю, что стану художником… Так мама говорила. – Он остановился, медленно поднял голову, посмотрел на меня. – Это не был несчастный случай. – И снова пошел вперед, но метров через сто опять остановился. – Ты веришь в астрологию?

– Я об этом никогда не думал.

– А надо верить, потому что это правда, что бы ни говорили идиоты, которые только смеются. Можно предсказать многое, если подойти с умом, и хорошее, и не очень, – например, когда встречаются два Льва, они знают, что могут друг другу доверять, а это очень важно – знать, что можешь кому-то доверять. Верно? У нас, Львов, или всё, или ничего, мы требовательные, бескомпромиссные, не всем это нравится, но мы не отрекаемся от себя, мы люди цельные.

Я подумал над его словами и решил, что мне это вполне подходит, Пожалуй, ты прав.

– Конечно!

Мы дошли до берега озера, мне очень хотелось покататься на лодке, но мама не разрешила, Давай не сейчас. Мы пошли дальше, и я услышал, как Даниэль сказал ей, что теперь он умеет плавать.

* * *

Никто не мог бы предсказать, что встреча моей мамы с другом детства перевернет вверх дном весь наш семейный уклад. Сколько я себя помню, отец был частью семьи, хотя они и не были женаты, и не жили вместе, – его приглашали на дни рождения, на все праздники, мамины сестры и их мужья считали его четвертым свояком, а бабушка Ирен – зятем. Если разобраться, я не знал, как родители договорились о правах отца на посещение, они сошлись на том, что он будет видеть меня на воскресных посиделках, что всех устраивало, – и мамины отговорки, почему вместо семейных встреч мы обедаем с Даниэлем и Тома, недолго обманывали отца, в первую очередь потому, что мы теперь виделись гораздо реже.

Однажды в воскресенье он позвал меня на балкон, где обычно курил, я рассказал ему, что мать встретила лицейского друга, который водил нас вместе со своим сыном в классные рестораны. И тут тетя позвала, Все готово!

Мы вернулись за стол, он вопросительно посмотрел на маму, Это еще кто такой? И в ту же секунду все рухнуло, она послала его куда подальше, Я встречаюсь, с кем хочу, и не обязана перед тобой отчитываться. Он ответил, что больше не позволит морочить себе голову, он требует официального права на посещения, через выходные, и письменного подтверждения, и половину каникул тоже, ему надоело, как она с ним обращается. Все прекратили есть, удивленные таким напором, и начали переглядываться, будто хотели открыть окна и сбежать. Вмешалась бабушка Ирен, И правда, дочка, никто не понимает, почему ты так с Пьером, чего ты ждешь? Чтобы он ушел? Почему вы не живете вместе? Разве так можно – то да, то нет? Что это за жизнь? Поженились бы, хватит его мучить.

Мать отложила вилку, Я что, лезу в твои дела? Я спрашиваю, почему Ролан не обедает с нами, почему ты его к нам не подпускаешь, будто он чужой? Да, все знают, что вы живете вместе и он уезжает, когда приходим мы. Так вот что я вам скажу: хватит с меня воскресных обедов. Вы все меня уже… Вставай, Лоран, мы уходим.

Я запротестовал, Мы же еще не доели!

– Ничего страшного!

Она вскочила, бросила салфетку на стол и вышла, ни с кем не попрощавшись.

Через несколько дней за завтраком мама небрежно сказала, Кстати, со следующего года ты будешь видеться с отцом каждые вторые выходные. Так будет проще.

* * *

Первый телефонный звонок раздался в конце дня, в среду, после того бурного обеда. Услышав звонок, Лоран выскочил из кабинета, где занимался, и бросился в гостиную, думая, что это отец, Алло?

– Алло, Лоран, это я, Тома.

– Привет… Мама еще не вернулась из Сакле.

– А я хотел поговорить с тобой.

– Да? О чем?

– Просто так… Ты занят?

– Нам задали «Сожаления», нужно определить причины меланхолии Дю Белле в «Счастлив, кто, уподобясь Одиссею…»[68], тут голову сломаешь.

– А я люблю поэзию. Мой дядя был великим поэтом. Ты его читал?

– Нет, мы сейчас проходим шестнадцатый век. А о чем ты хотел поговорить?

– Ни о чем таком. Я не знаю, увидимся ли мы в это воскресенье.

– Надо спросить у твоего отца. Он дома?

– Нет, я живу в Сен-Море, с бабушкой Мадлен, а отец – в Париже, на улице Суффло, но я туда и заходить не хочу, слишком много воспоминаний, иногда он сюда заезжает, но сейчас очень занят проблемами со спиной, позавчера был тяжелый приступ. А чем занимается твой отец?

– Он типограф во «Франс-суар», набирает газету, которую мы читаем каждый день, правда, работает по ночам.

– Хорошо, что мы можем поговорить, я дам тебе свой номер, позвони, если хочешь.

Так Лоран и Тома начали созваниваться каждый день, иногда звонил один, иногда другой. Разговаривали не меньше часа. Встречаясь за воскресным обедом, они продолжали беседу с того места, на котором закончили вчера.

В середине декабря Арлена сообщила сыну, что ей придется поехать в новый центр в Кадараше, это на юге, чтобы помочь команде, которая создает лабораторию для изучения облученного топлива. Лоран удивился: обычно мать не вдавалась в подробности – все равно никто не понимал, чем она занимается. Проблема в том, уточнила она, что я еду на десять дней и меня не будет на Новый год, – хочешь, я попрошу Вивиан приехать, или лучше побудешь с отцом?

Лоран долго не раздумывал – он любил бывать у отца, правда там тесновато и похоже на кемпинг, но главное, он свободен весь день. Когда Лоран предложил взять с собой Тома в бассейн на Турель в воскресенье, отец долго раздумывал, Мне не нравится, что вы общаетесь, не хватало еще, чтобы я приглашал сына этого типа, – ты бы лучше перестал с ним видеться. Конечно, сказал Лоран, который собирался встретиться с Тома после обеда, чтобы поболтать без посторонних. На самом деле Тома слушал, а Лоран рассказывал о последних семейных дрязгах, Такое ощущение, что они нарочно усложняют себе жизнь.

– Взрослые всегда говорят, что думают о тебе и все делают ради тебя, но это неправда – они делают то, что им выгодно, а потом убеждают себя, будто это ради твоего блага. Иначе бы меня здесь не было, и тебя тоже.

– Ты как-то сказал, что смерть твоей мамы не была несчастным случаем.

Тома грустно улыбнулся, Я покажу тебе то, чего никогда никому не показываю. Оба потягивали горячий шоколад на террасе отеля «Бребан» на Больших бульварах, они только что посмотрели потрясающий спагетти-вестерн, в котором после финальной перестрелки никто не выжил. Тома скинул куртку, стянул свитер, расстегнул рубашку, обнажил левое плечо и показал розоватую припухлость, В машине раздался взрыв, пуля вошла в лопатку с одной стороны и вышла с другой, не раздробив кости. Боль была ужасной, я уже терял сознание, когда увидел, что мамина голова откинута назад, а лобовое стекло изрешечено пулями, и тогда я понял, что это конец, все, жизнь кончена, я заорал, я не хотел отключаться и думал: «Я сплю!..» Потом ничего не помню. Когда я очнулся в больничной палате, мой дедушка по отцу сидел у кровати и держал меня за руку. Маму убило на месте. Это был не несчастный случай и не теракт, а месть, за плохие поступки всегда мстят.

Тома застегнул рубашку и надел свитер.

– Представляю, какой это был кошмар для тебя и твоего отца, наверняка он тоже очень страдал.

– Я сказал, что все забыл, потому что так было проще, но я отлично помню все, что было до этого, и мама такого не заслужила. – Тома помолчал, задумавшись. – Знаешь, в чем причина этой трагедии? – Он посмотрел на Лорана, тот молчал. – Ты не понял? Правда?.. У тебя глупый вид, когда ты корчишь такую мину. Где сейчас твоя мать?

– Ее послали в центр в Кадараше, она звонит каждый вечер около восьми.

– Очень мило с ее стороны помнить о своем дорогом сыночке, когда она так занята, – вот у моего отца никогда нет времени позвонить.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что твоя мать сейчас вовсе не в Кадараше, она отдыхает в Венеции с моим отцом, который тоже наплел мне, будто должен пройти курс лечения в Швейцарии.

– Ты шутишь?

– Я очень серьезен. Мой отец и твоя мать не просто друзья детства, они любят друг друга, они встретились в Алжире – я точно знаю, я там был и все помню. А сейчас они в Венеции, в отеле «Гритти». Можешь сам позвонить, попроси позвать к телефону господина Янсена или госпожу Шарден, портье тебе ответит: «Подождите, я посмотрю, где ключи… А, они вышли… – и добавит: – Передать им что-нибудь?» Можешь заодно проверить, что они живут в одном номере.

– Ерунда, они друзья… просто друзья, мать бы мне сказала.

– Конечно, когда будешь говорить с ней вечером, попроси прислать открытку из Кадараша и привезти миндальное печенье из Экс-ан-Прованса.

Нахлынувшая волна унесла Лорана с этой шумной террасы, по телу разлился незнакомый жар, дыхание участилось, сердце бешено заколотилось.

– Зачем ты врешь? Это не так! Это все неправда!

– Смешно, ты весь покраснел. Понимаю, как ты разочарован. А главное, это так досадно для твоего отца.

– Ты мерзавец!.. Или сошел с ума! И ты врешь! – Лоран встал, схватил свое пальто. – Ты просто грязный врунишка, все, ты мне больше не друг!

Вернувшись в квартиру отца, Лоран решил выяснить, правду ли говорит бывший друг, не слушая внутренний голос, который твердил, что проверять ни к чему. Сначала он нашел в справочнике номер телефона этого отеля, затем поговорил с оператором международных звонков, которая сообщила: «Для Италии сорок минут, вы подождете?»

– Да, – ответил Лоран.

Он уселся на стул, взвесил все за и против, три раза передумывал и пришел к выводу, что если есть на земле человек, которому можно полностью доверять, то это его мать, а не Тома, с которым он познакомился три месяца назад, и не так уж хорошо его знает. Через полчаса телефон зазвонил, Лоран взял трубку, услышал мужской голос, «Hotel Gritti», ascolto[69].

– Извините, вы говорите по-французски?

– Конечно, месье.

– Можно ли позвать к телефону мадам Арлену Шарден?

На том конце провода мужчина несколько секунд помолчал, Оставайтесь на линии, номер триста семь, соединяю. Три гудка, и ответил женский голос – Лоран узнал голос матери, Алло?.. Алло?.. Алло?.. И он положил трубку.

Лоран должен был разозлиться, но, как ни странно, злости не было, только пустота внутри, в которой не за что ухватиться, на губах появилось нечто вроде ухмылки, он ругал себя за наивность, хватит быть таким слабым, надо принять неизбежность, да и что он может изменить? Никогда он не увидит своих родителей вместе, давняя мечта рухнула, Я туго соображаю, раз не заметил признаков того, что они не просто друзья, – их взгляды, долгие улыбки, чуть задержавшаяся рука, частые приглашения… Что я скажу отцу?.. Он-то все еще надеется, он ее по-прежнему любит и так расстроится… Я ничего не скажу. Внезапно зазвонил телефон, Это мама, как раз восемь, не возьму трубку, скажу, что меня не было дома, но она ведь перезвонит завтра. Он взял трубку, Алло?

– Алло, Лоран, это мама, как дела?

– Все хорошо, а у тебя… нормально день прошел?

– Да, порядок. Чем ты сегодня занимался?

– Ходил с Тома в кино на вестерн.

– Хорошо, что вы куда-то ходите вместе, он приятный мальчик.

– Иногда трудно понять, что он думает.

– Это верно, он немного замкнутый, но чем больше вы будете видеться, тем будет легче. Завтра не смогу позвонить, так что поздравим друг друга с Новым годом через два дня, целую тебя.

– И я тебя целую.

Повесив трубку, Лоран пожалел, что забыл попросить ее прислать открытку и привезти миндальное печенье, Но теперь, когда я все знаю, что это изменит?

Ночью Лоран не мог уснуть, он ворочался и без конца включал свет, чтобы посмотреть на часы. Утром в семь пятнадцать, когда Пьер пришел с работы, он обнаружил одетого Лорана, который накрыл на стол и приготовил еду, Замечательно, дружок, но с чего бы это?

– Потому что мы редко видимся.

– Это точно, проблема всех, кто работает по ночам.

– И как дела в газете?

– Если честно, я не должен ничего говорить из-за профсоюза, но с шефом и главным редактором все идет хорошо. Самое сложное – это последний час, когда все статьи сыплются одновременно, это немного напрягает, но мы привыкли, каждую ночь одно и то же. Позавчера сломался линотип, и началась беготня. Иногда ругаемся с журналистами, которые опаздывают, но потом все вместе идем выпить. Да, если хочешь первый выпуск, там статья о «Тур де Франс».

– А как дела с мамой? Ты никогда об этом не говоришь.

– День на день не приходится. Летом думали, не сойтись ли снова, все шло хорошо, и вот опять она отдалилась. Я и двух слов ей сказать не могу. Интересно, что там с этим школьным приятелем и почему вы с ним обедаете каждое воскресенье? Если между ними что-то есть, ты ведь мне скажешь?

– Конечно… но ничего нет.

На неделе Пьер купил подарок для Арлены – плоскую коробку в темно-синей глянцевой бумаге – и не сказал, что это, просто положил на буфет. Лоран не отставал, и в конце концов Пьер признался, что там шарф из шетландской шерсти. Он осторожно развернул упаковку, чтобы показать, Очень мягкая ткань, ей понравится, и держит тепло. Было трудно приладить ленточку обратно, она все время соскальзывала, и ему пришлось закрепить подарочную бумагу скотчем.

Все утро последнего дня года Лоран ждал звонка матери. Услышать ее голос – не каприз, а потребность, он хотел, чтобы она поздравила его с Новым годом и пожелала, чтобы сбылись самые заветные его мечты, и тогда он спросит, можно ли сказать, какое у него главное желание, она, конечно же, ответит «да», и он признается, что больше всего на свете хочет, чтобы его папа и мама были вместе. Это все, чего он хочет на Новый год, единственный подарок, о котором он просит.

Другого и не нужно.

В то утро телефон звонил без перерыва: сестры и зятья Арлены, Ирен, родители Пьера, его друзья, товарищи по профсоюзу. Пьер и Лоран передавали друг другу трубку, повторяя одни и те же самые искренние пожелания и передавая одни и те же поцелуи. Вивиан пригласила их на обед, ей нужна была их помощь, чтобы расправиться с прекрасной бресской курицей. Лоран бросался к телефону на каждый звонок. Не дергайся ты так, сказал Пьер, она наверняка уже звонила, но у нас все утро было занято, а из провинции не пробиться, вечером точно попробует еще раз. Они уже собрались к Вивиан, Пьер открыл дверь, тут зазвонил телефон, и Лоран подскочил, Алло!

– Привет, это я, Тома, как ты?

– Для Нового года не фонтан… Прости, что я тебе такого наговорил, ты был прав.

– Я всегда прав, и я не сержусь – я через это уже проходил. Не буду поздравлять тебя с Новым годом, пожелания нужны только тем, кто верит в чудеса, а год будет таким, каким мы его сделаем… Я хочу сказать тебе кое-что очень важное: Львы никогда не теряют надежды, они сражаются… вместе… до самого конца.

* * *

В пятницу, через неделю после возвращения, мать объявила, что в воскресенье они обедают с Даниэлем и Тома, и Лоран не нашел, что возразить, это стало частью ритуала. Он ничего не спросил о так называемой командировке в Кадараш. Когда она приехала, он пристально на нее посмотрел, У тебя усталый вид, тяжело вот так вкалывать постоянно, тебе надо отдохнуть. Арлена глянула на себя в зеркало, поправила волосы, Я не чувствую себя усталой, надо просто сходить в парикмахерскую… А как у тебя с Тома?

– Ну… Как бы тебе объяснить? У нас разница в два дня, но кажется, что он старше – внимательно слушает, задает вопросы, а сам ничего не говорит.

– Но ведь у него погибла мама, ужасно такое пережить – жуткая, жестокая смерть. В юности мы с Мари были как сестры, а потом потеряли связь. Хорошо, что вы подружились… Кстати, они придут на обед к нам.

– Ты сама будешь готовить?

– Жаркое с картошкой фри, это не так уж сложно, на закуску устрицы, продавец их откроет, а на десерт закажу пирог из кондитерской в Лонжюмо. Еще надо купить вино. Что пьет Тома?

– Кажется, горячий шоколад.

В назначенный час Даниэль и Тома пришли с великолепным букетом алых роз, его пришлось разделить на две вазы, и остались еще десять, которые Арлена поставила на стол. В этот день многое случилось в первый раз.

В первый раз Тома приехал в Брюйер, Это настоящая деревня. Я показал ему свою комнату, дом и сад, Ну как тебе? Он не ответил. Они выпили аперитив в гостиной, мама наготовила закусок на целый полк, но предупредила, чтобы мы не наедались. Даниэль спросил, как я провел каникулы. Несколько раз сходили в кино с Тома, ответил я.

– В юности я обожал кино, не был там целую вечность. Может, сходим в следующее воскресенье?

– Да, было бы здорово, – отозвалась мать.

Наверное, они ждали, что мы захлопаем в ладоши, но мы промолчали. Тома допил апельсиновый сок, посмотрел на отца, Кстати, я тебя еще не спросил, помогло тебе лечение в Женеве? Даниэль, кажется, удивился, взглянул на Арлену, затем на сына, А ты не заметил? Теперь я хожу без палки.

В первый раз мы обедали вчетвером дома, а не в ресторане, без протокола, словно таких семейных обедов были уже сотни. Почти нормальная семья. За этим столом, в этой столовой мы все, должно быть, чувствовали одно и то же – мы не понимали, близкие мы люди или нет, любим ли друг друга или все это иллюзия, спектакль, который мы разыгрываем для отвода глаз. Когда мама внесла дымящееся жаркое, Даниэль встал, Погоди, я сам. Он вел себя как настоящий хозяин дома, Замечательно, прожарилось очень хорошо. Нарезал каждому по два ломтика. Мне много не клади, попросила мать.

– Я не люблю мясо, мне только картошку, – сказал Тома.

– Ну и зря, отличное мясо, – заметил Даниэль.

Мы принялись за это отличное мясо, дегустируя его с видом знатоков, кроме Тома, который жевал ломтики картошки фри, а затем повисла тишина. Не та тишина, которая наступает после вкусного жаркого, когда мы думаем, не положить ли всем по четвертому куску, а себе взять пятый, – нет, это было тягостное молчание, означавшее, что говорить больше не о чем. И тут мама откинулась на спинку стула, Дети, мы должны кое-что вам сказать. Я посмотрел на нее, Тома продолжал жевать. Может, послушаешь? – сказал Даниэль. Тома наколол ломтик на вилку, положил вилку на тарелку и уставился на маму, та улыбнулась ему и набрала в грудь воздуха, Так вот, мы с Даниэлем уже давно думаем, что было бы хорошо жить вместе, одной семьей. В прошлом мы пережили много горестей и бед, от которых до сих пор больно, поэтому решили думать о завтрашнем дне. Тома, вы с отцом пережили страшную трагедию, забыть о ней нельзя, но можно оправиться и попробовать жить дальше. В юности я хорошо знала твою маму, я бы с удовольствием о ней рассказала, если захочешь. Мы с Даниэлем знакомы с самого детства. Это старая история, мы расстались против воли, потом снова встретились и поняли, что хотим быть вместе. А вы, мальчики, к счастью, хорошо ладите, и мы подумали, что пора двигаться вперед, представить общее будущее, чтобы в нашей жизни были свет и счастье. Но мы ничего не сделаем без вас. Мы пойдем дальше только с вашего согласия, мы ничего вам не навязываем – если эта идея вам не нравится, если вы против нашего союза, что ж, оставим все как есть.

Мама по очереди оглядела нас, Тома поднес к губам вилку с забытой картошкой, пожевал, обреченно пожал плечами. Она ждала, когда мы выскажемся, но в голове было на редкость пусто. Мне ли решать такие вещи? Меня удивило не то, что она открыто признала их связь, а то, что сразу предложила жить вместе… Ну, Лоран, что ты об этом думаешь? – спросила мать.

– Не знаю… Это так неожиданно.

– Мы прекрасно понимаем, что для вас это трудный период, – сказал Даниэль. – Я не хочу стать чужаком, который вторгся в вашу жизнь, я здесь не для того, чтобы заменить тебе отца, я буду другом, который рядом, когда ты в нем нуждаешься… А ты, Тома?

– Я?.. Меня это не касается, я живу с бабушкой и дедушкой, и меня это устраивает, не хочу уезжать из Сен-Мора.

– Понятно, что вы растерялись, – продолжил Даниэль. – Это нормально, но мы сделаем все, чтобы ваша жизнь не перевернулась с ног на голову. Обдумаем, обсудим не торопясь, месяцев шесть-семь. Сейчас ничего не меняем, вы учитесь в своих лицеях до конца года, я пока подыщу большой дом на четверых, чтобы Арлене было удобно ездить в Сакле, в долину Шеврёз или Версаль, потому что там есть хорошие лицеи, а потом мы вместе примем решение.

* * *

За следующие месяцы Лоран понял, что его мнение никому не интересно. Когда это родители слушали детей? Может, прямо объявить, что он не согласен жить с Даниэлем, – не то чтобы он имел что-то против самого Даниэля, тот ему даже нравился, но эта новая ситуация разрушит все его надежды. Однажды вечером, когда они с матерью смотрели телешоу, он повторял про себя, Надо набраться смелости и сказать ей.

Прямо сейчас.

Несколько раз Лоран открывал рот, но не мог произнести ни слова, щеки пылали. После финальных титров он набрал в грудь воздуха, словно собирался нырнуть, Знаешь, мама, мне не нравится эта идея жить вчетвером, пусть лучше каждый остается у себя, это не помешает нам иногда видеться. Арлена быстро закивала, к Лорану вернулся нормальный цвет лица, Сынок, это настолько важная вещь для всех нас, что торопиться нельзя, нужно все обдумать, чтобы не принимать поспешных решений. Мы же договорились, что отложим все на несколько месяцев, чтобы лучше узнать друг друга, а главное, взвесить все за и против. Видишь ли, ты не один на свете, я думаю о тебе постоянно, но и ты должен обо мне подумать, понимаешь?.. Я сказал «да», но не был уверен, что действительно понял.

Я рассказал об этом Тома, когда мы встретились в четверг, чтобы пойти в кино. Он полминуты разглядывал свои ботинки, Ничего удивительного, они явно всё уже решили. Взрослые никогда не уступают. Они идут до конца, даже если подозревают, что ошиблись, а говорят красиво только затем, чтобы подсластить пилюлю. Но меня-то это не касается, я поговорил с бабушками и дедушкой, объяснил, что хочу жить с ними в Сен-Море, что для учебы лучше остаться в старом лицее, и они согласились. Бабушка Мадлен собирается поговорить об этом с отцом, она ждет подходящего момента. А ты бы хорошенько подумал, вряд ли тебе с ними будет плохо.

– Заткнись, это будет ужасно, мой отец все еще надеется.

Я описал ему последний обед у тети Франсуазы по случаю дня рождения моей кузины. Сначала мать в очередной раз решила не ходить, а встретиться с Даниэлем, Мне эти собрания осточертели! Она попросила меня позвонить ее сестре и сказать, что у нее отчет в понедельник и все воскресенье она будет работать дома. Бабушка перезвонила через десять минут и отругала мать. Я это подслушал по второму телефону, Ты что, издеваешься? Уже в четвертый раз у тебя отчет в понедельник! Ты совсем перестала к нам ходить. Если ты больше не хочешь нас видеть, скажи прямо, но не держи меня за дуру, все прекрасно знают, что у тебя кто-то есть, а ты от нас скрываешь.

– Вот уж не тебе делать мне такие замечания.

В итоге мать отменила встречу с Даниэлем, и мы отправились на семейный обед. Бабушка была счастлива. Отец наконец-то вручил маме рождественский подарок, красивый шарф в синей упаковке, она была тронута его вниманием, Он мне и правда очень идет, это мои любимые цвета.

– Это шотландка из Шотландии, – уточнил он.

Она поцеловала его в щеку, и все зааплодировали. Мама грустно улыбнулась, а я… мне бы порадоваться, сказать себе, что не все потеряно, что есть еще надежда, но именно в ту секунду на меня обрушилась вся правда. Кузины пристали ко мне с вопросами, хотели знать, что мы делали в другие воскресенья, с кем встречались, они терзали меня битый час, но я выстоял. Когда подошел отец и стал слушать, о чем мы говорим, мне пришлось врать, У мамы куча работы, поэтому мы не приходили. Отцу мой ответ принес облегчение. На самом деле маме не хватало духа сказать ему, что между ними все кончено насовсем, – наверное, она убеждала себя, что со временем он сам все поймет.

Мама с Даниэлем жили в разных ритмах. Она уходила не позже половины восьмого утра, не возвращалась раньше восьми вечера и два-три дня в неделю разъезжала по центрам КАЭ в Маркуле или в Кадараше, с которыми сотрудничал центр НЦНИ в Сакле. А Даниэль тем временем искал жилье, где все мы будем счастливы. Однажды вечером он заехал без предупреждения с едой из кулинарии в Монлери, и мы стали ждать маму. Он поинтересовался, что я сейчас читаю. Я только что закончил «Шагреневую кожу». Наверное, я рассказывал убедительно, потому что он ее у меня одолжил, а еще задавал вопросы о предметах, которые мы изучаем в лицее, думал вместе со мной над домашним заданием. Когда пришла мама, он подробно описал свои дневные изыскания, и они целый час обсуждали планировку дома, взвешивая достоинства и недостатки, а после ужина он уехал в свою парижскую квартиру. Каждый день Даниэль просматривал короткие объявления, затем обзванивал владельцев и колесил по долине Шеврёз. Перед дорогой он засекал время, и если до Сакле получалось более получаса, то продолжал разведку, в обратном случае соглашался на визит, но всегда отвечал «нет» – он был из тех придирчивых клиентов, которые доводят агентства недвижимости до умоисступления: этот дом недостаточно большой или неудачно расположен, слишком шумно, слишком далеко, слишком близко от вокзала, от лицея или от магазинов, сад никудышный или сосед напротив. Через три месяца упорных поисков он объявил, Я нашел редкую жемчужину, вот увидите, это ровно то, что нужно. В субботу днем мы собрались в Версаль. В последний момент Тома не захотел садиться в машину, С какой стати мне смотреть дом, в котором я не буду жить, я не уеду из Сен-Мора.

– И все же ты поедешь с нами, – сказал Даниэль.

– Ни за что! Ты сказал, что прислушаешься к нашему мнению, так вот: я хочу жить с бабушками и дедушкой.

– Я устал от твоих капризов, Тома, и я уже говорил: что бы ты ни вытворял, своего ты не добьешься и не сможешь меня разозлить. Поехали!

Мы сели назад. Тома молчал всю дорогу. Когда взрослые обращались к нему, он не отвечал, демонстративно глядя в окно. Когда мы приехали, он отказался вылезать, Не пойду!

– Я как раз хотел, чтобы ты посторожил машину, – сказал Даниэль. – Если кто-нибудь появится, гавкай громче.

Вместе с риелтором мы стали смотреть дом – это оказался старый трехэтажный особняк с дюжиной комнат и запущенным парком, вроде и город, а по ощущениям будто в деревне. Тома появился, когда мы уже зашли внутрь. Агент показал большую гостиную и прилегающую к ней столовую, библиотеку и довольно современную кухню, Надо слегка обновить, но ничего серьезного, без капитальных работ, крышу перекрывали пять лет назад, а бойлер как новенький, спальни на втором этаже, в каждой своя ванная. Мама засомневалась, Дом слишком большой, как мы будем его содержать?

– Возьмем домработницу, – сказал Даниэль. – У нас будут помощники, и в саду тоже.

Лестница была немного крутая. На втором этаже оказались четыре просторные спальни, и мама повернулась ко мне, Ну что, выберешь свою комнату?

– Как-то здесь невесело.

– Чтобы не сказать мрачно, – добавил Тома.

Затем агент показал Даниэлю и маме третий этаж, чердак и подвал.

– Ну что, ребята, нам повезло, – сказал Даниэль, – Работ здесь всего ничего, и место идеальное. Лицей Ош, где я учился, в четверти часа ходьбы, станция до Парижа в десяти минутах, а Сакле – в двадцати.

Лицо матери осветилось. Я вздохнул, Тома возвел глаза к потолку. Мы вышли на улицу – погода была такой же серой, как наше настроение, – сели на крыльцо, и я прошептал, Нас обдурили.

– Кто бы сомневался, – сказал Тома.

– И что нам теперь делать?

– Выбирать обои. Вот увидишь, скоро они объявят о свадьбе, а мы будем шаферами.

– Не смешно.

У Тома и Лорана вошло в привычку созваниваться вечером в среду, чтобы решить, на какой фильм они пойдут в четверг. Вначале это приводило к жарким спорам, потому что вкусы у них не совпадали: Тома любил американские детективы и боевики, желательно с субтитрами, а Лоран – французские комедии и приключения. Тогда, чтобы не ссориться, они решили, что на одной неделе выбирает один, а на следующей – другой. В тот вечер, когда Тома позвонил Лорану, чтобы предложить «Убийство» Кубрика, который снова шел в Латинском квартале, Лоран отказался – ему нужно было перепроверить работу по математике, теорема Фалеса и вычисление биссектрисы его окончательно запутали, и распутаться не получалось, а мать требовала, чтобы он получил средний балл.

– А ты защищайся! Математика – вещь бесполезная. Считать умеешь – и ладно.

– Вчера она заставила меня доказывать теорему до пол-одиннадцатого вечера – она не понимает, почему мне непонятно, и хочет, чтобы на этот раз я получил средний балл и меня приняли на подготовительный к бакалавриату.

На следующий день, пока Лоран путался в косинусах, раздался звонок в дверь, он спустился и увидел Тома, Меня отец подвез, у него встреча с архитектором по поводу дома в Версале, заберет меня вечером. Ты уже закончил?

– Я в затыке, опять мне влетит.

Тома включил телевизор, где шли черно-белые немые комедии, сел на диван, Лоран – в кресло, Тебе-то повезло, у тебя таких проблем с отцом нет.

– Я так и не понял, почему он меня не трогает, – то ли потому, что я отучил его ко мне лезть, то ли потому, что ему в принципе на меня глубоко плевать, но результат один: он не вмешивается в мое образование и позволяет спокойно жить у своих родителей.

– А почему теперь, когда он выздоровел, вы не живете вместе?

Тома посмотрел на Лорана с печальной улыбкой, Потому что он меня не любит, а я его ненавижу. Если бы я его больше не увидел, если бы он сегодня погиб в аварии, я был бы самым счастливым мальчиком на свете.

Лоран вытаращил глаза, Но почему?

Тома вздохнул, словно устал объяснять, Ты ничего не знаешь? Лоран покачал головой. Мама целиком доверяла отцу, а он ее предал. Когда с кем-то живешь, когда у тебя семья, нельзя объявлять по телефону, что ты уходишь, надо сказать это в лицо… Представляешь, по телефону! Мама была в ужасе, она не подозревала, что между моим отцом и твоей матерью есть что-то, кроме дружбы. Ее мир рухнул, она решила поехать к нему в Алжир, а я увидел, что она в жутком смятении, и заставил ее взять меня с собой. Вначале она возражала, но я сказал, что не отпущу ее одну и что меня это касается не меньше. Мы прилетели на следующий день после объявления независимости. Честно, она хотела только одного: спасти семью. Сначала отец отказывался обсуждать это при мне, но потом показал себя таким, каким и был под своей вежливой маской: мерзким, эгоистичным и безжалостным. Он не слушал маму, не дал ей ни единого шанса сохранить семью, он уже все решил, просто выкинул нас, он хотел жить с твоей матерью. Отец вынес нам смертный приговор, наплевав на мамины страдания и на мои тоже. Якобы он меня не выносил, потому что у меня то же имя, что у дяди. Он был злобным, резким, ничего не слушал. И хотел избавиться от нас поскорее, чтобы встретиться с твоей матерью, повез нас в аэропорт, и по дороге случилась перестрелка.

– Какой кошмар!

Тома закрыл глаза – возможно, его одолели призраки прошлого – и глубоко вздохнул, На самом деле это отец ее убил, из-за него она умерла, он виноват, он в ответе за все… И что я должен теперь делать? Простить? Забыть? Сказать: ладно, жизнь продолжается? А как же мама, кто заступится за нее? Кто подумает о ней? Две недели отец был в коме, между жизнью и смертью. Медики думали, что шансов мало, и говорили, что у него на редкость выносливый организм, они никогда не видели, чтобы человек с такими ранами вышел из комы, а я молился, чтобы он там и остался, чтобы его сердце не выдержало. Я так надеялся, что он отправится туда, куда спровадил ее… В госпитале Алжира дедушка Янсен сказал мне: «Это было покушение, и однажды отец все тебе расскажет, если сможет и если захочет». Когда через год после десяти операций отца перевезли во Францию, я задал ему вопрос, и он ответил: «Это был несчастный случай». Я сказал, что ничего не помню, не знаю, поверил ли он, но мы об этом больше не говорили… Несчастный случай! Перед первым причастием я признался священнику на исповеди, что желал смерти отцу – хотел простить и обрести мир с самим собой, но не получилось, ненависть оказалась сильнее. Священник ужаснулся, он напомнил, что Христос простил тех, кто его распял, и что прощение – лучший способ приблизиться к Господу. Я ответил, что меня удерживает мама, я не хочу предать ее и забыть. Он не отпустил мне грехи, и я не смог причаститься, но мне было плевать, потому что я больше не верю в этого Бога, который позволил ее убить… Ей было всего тридцать четыре. Вот почему я сделаю все, чтобы помешать отцу быть счастливым. Но правда в том, что я не знаю как.

– Хорошо, что ты мне рассказал, я и не знал, что у наших родителей все так давно и серьезно. Теперь для моего отца все кончено, мать к нему не вернется.

Тома встал и выключил телевизор. Лоран, весь красный, потерянно качал головой, затем выпрямился, У меня тоже есть тайна, я о ней никому не говорил, может, ты знаешь, что с этим делать. Он встал, поднялся по лестнице, Тома – за ним. На втором этаже Лоран опустил откидную лестницу, ведущую на чердак, Идем.

Лоран откинул люк, и они оказались под крышей, Это за дымоходом. Он отодвинул деревянную заслонку, закрывавшую угол между дымоходом и стеной, открылось темное отверстие, он засунул руку внутрь, вытащил две деревянные коробки из-под печенья «Мадлен» фирмы «Коммерси», Сейчас увидишь, это так странно. Он положил их на картонную коробку, разложил два садовых стула, и они уселись друг напротив друга. Лоран открыл первую коробку, достал пять пачек именных пластиковых бейджей, скрепленных резинкой штук по сто, в каждый вмонтирована узкая негативная фотопленка, переходящая от светло-серого к черному, Не знаю, зачем она это хранит, должна быть какая-то причина. Еще пять пачек по сотне более широких негативов были перевязаны бечевкой. Тома просмотрел несколько пленок при свете лампы, задумчиво вытянул губы. Тут имена и фамилии, некоторые с военными званиями, сказал он, щурясь, шестьдесят второй год, и рядом цифра. Не знаю, что это.

Лоран снял крышку со второй коробки, вытащил полсотни машинописных бланков КАЭ с отметкой «конфиденциально» или штампом «совершенно секретно» справа вверху и пачку, обернутую папиросной бумагой, Может, ты в этом разберешься. Он вручил первую пачку Тома, который просмотрел каждую страницу, Это про атомные взрывы в Алжире перед независимостью. Что-то пошло не так, солдаты и техники облучились. Ты читал эти бумаги?

– Нет, там колонки цифр, графики, я подумал, что все равно в этом ничего не понимаю.

– Если твоя мать так тщательно спрятала эти документы, значит дело серьезное, их и читать опасно. Везде штамп «совершенно секретно», такие наверняка запрещено держать дома. Но они все старые, уже три года прошло, может, они вообще потеряли ценность.

– В таком случае она бы их выбросила, – заметил Лоран.

– Надо узнать поточнее. Мне спросить не у кого, и потом, надо доверять человеку, с первым встречным не поговоришь… Кстати, у тебя же отец работает во «Франс-суар», он наверняка знает журналистов, которые поймут, важно это или нет.

– Мне как-то неловко перед мамой, она ведь спрятала эти документы не для того, чтобы я ими разбрасывался.

– Поздно, выбирай, на чьей ты стороне, не получится отсиживаться посередине, чтобы тебя все любили. Мать врала тебе, она скрыла, что встретила моего отца и хочет жить с ним. Она уехала с ним отдыхать и наплела тебе с три короба, потому что считает тебя малявкой, которого можно водить за нос, а он и слова не скажет. А вот отец твой никогда тебе не лгал… Серьезно, поговори с ним, а уж он разберется, так будет лучше всего.

* * *

На первой странице «Франс-суар» огромный заголовок жирным шрифтом шириной в пять полос гласил:

ПРАВИТЕЛЬСТВО ЛЖЕТ! НОВАЯ ХИРОСИМА!

Ниже фотографию устрашающего атомного гриба обрамлял более мелкий текст: «Как минимум тысяча человек подверглись радиационному заражению во время двух взрывов в Алжире в 1962 году. Все эти годы военное руководство заверяло, что риск облучения отсутствует, ситуация под контролем. Сегодня у нас есть доказательства того, что неоднократные инциденты с серьезными последствиями для здоровья двух-трех сотен военнослужащих были умышленно скрыты. Читать на стр. 2 и 3».

Излишне говорить, что язвительная передовица, написанная главным редактором, и сама статья с редким обилием подробностей, снимками дозиметрических пленок с наложенными пояснениями и внутренним отчетом КАЭ, в котором подтверждалось значительное загрязнение, произвели эффект разорвавшейся бомбы. В следующие два дня интерес публики подогрела публикация переписки на самом высоком уровне, в которой армия отдавала приказ отрицать факты и замалчивать их серьезность, а также внутренних документов Управления военно-прикладных исследований, предупреждающих о катастрофических последствиях взрыва первого мая в ближайшем и отдаленном будущем.

В кафе, на предприятиях, в университетах и семьях только и говорили что об этих разоблачениях. Сюжет подхватили на радио, попытались добыть доказательства, взять интервью у министров или получить заявления от политиков, но тщетно – большинство увильнули, в то время как социалистическая и коммунистическая оппозиция устроила скандал. В теленовостях, хоть они и были под ведомственным контролем, об этой теме упомянули вскользь, причем ведущий комментировал сюжет осторожно и уклончиво. На заседании парламента министр обороны, вызванный по случаю скандала, туманно упомянул об иностранном заговоре, но, поскольку лично присутствовал при том трагическом взрыве, косвенно подтвердил факты, заявив, что, не разбив яиц, омлета не приготовишь. Под наплывом доказательств премьер-министр в конце концов признал, что могли быть допущены ошибки на уровне младшего звена, но при этом сгладил последствия и обещал создать комиссию по расследованию.

Арлена с изумлением обнаружила статью во «Франс-суар», когда приехала на неделю в Маркуль с двумя коллегами, чтобы изучить преимущества метода замещения, который заключался в модификации облученных топливных элементов без замены ядра реактора. Уже три года она работала в НЦНИ в Сакле над созданием нового реактора «Осирис», запуск которого намечался на конец года, и сейчас пришла в ужас, увидев в газете военную тайну, – в частности, дозиметрические снимки, прошедшие через ее руки, которые неопровержимо доказывали, что люди, носившие эти бейджи, получили дозу радиации намного выше допустимой.

Перед отъездом Арлена позвонила Вивиан и спросила, не может ли та приехать в Брюйер и присмотреть за Лораном, пока ее не будет, но бабушка пожаловалась на боль в коленях. Повесив трубку, Арлена вслух произнесла, И что мне теперь делать? Лоран оскорбился, Я уже не маленький, не нужно со мной сидеть, просто купи продуктов, а я сам разберусь. В результате Арлена решилась оставить его одного, забила холодильник доверху, попросила соседок приглядывать, и Даниэль обещал заехать проверить, как дела.

Когда в понедельник вечером она позвонила сыну из гостиницы, Лоран сразу ответил, Погоди, я приглушу телик.

– Дома ничего не случилось?

– Нет, все в порядке.

– Никто не вламывался?.. Ограбления не было?

– Нет, ты что!

Положив трубку, Лоран сразу перезвонил Тома, чтобы поделиться тревогой, даже страхом – мать ему не поверила. Вернувшись, она обнаружит, что документы пропали из тайника, а раз нет следов взлома, она заподозрит, что это его рук дело, сразу подумает про отца во «Франс-суар», задаст ему вопрос, не повышая голоса, долгим пристальным взглядом посмотрит в глаза, и он не выдержит, Это будет конец!

– Верно, я второпях об этом не подумал, – признал Тома. – Скажешь ей так: однажды вечером ты обнаружил, что дверь в кухню открыта, но в доме все было на месте, и ты решил, что просто плохо ее закрыл. Так себе объяснение, но мать задумается. А если она будет настаивать, скажи, пусть заявит о краже в полицию… Но главное – отвлекающий маневр. Скажи ей, медленно и уверенно, что ты долго думал и хочешь жить не со мной и моим отцом, а со своим, а если она начнет упираться, то потребуешь, чтобы тебя переселили к отцу. Будь решительным, тогда мать начнет сомневаться, потому что тебя любит, и отступится, но ты должен твердо стоять на своем. А я объявлю отцу, что категорически отказываюсь от этой совместной жизни. Если мы надавим каждый со своей стороны, им придется уступить… Кстати, скоро Пасха, я на неделю уеду с бабушкой и дедушкой в Динар – если хочешь, поедем с нами.

– На короткие каникулы я уеду к отцу, он специально берет неделю отпуска, чтобы мы побыли вместе. И потом, если я скажу маме, что не хочу с вами жить, странно ехать с тобой на каникулы. Нам лучше пока не встречаться, на крайний случай созвонимся.

В пятницу вечером, вернувшись из лицея, Лоран обнаружил, что дом открыт, весь свет потушен, а Арлена сидит на диване в гостиной, пальто валяется на кресле, чемодан так и остался в прихожей. Лоран подошел, Ты приехала раньше. Что-то случилось?

– Нам надо поговорить, сядь. – Лоран опустился в кресло напротив. Арлена с непроницаемым лицом посмотрела на сына. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Контрольную по математике написал, все отлично, только не успел ответить на последний вопрос, а остальное решил. Результаты объявят после каникул.

– Это хорошо… Послушай, кто-то украл важные документы с моей работы, но воров в доме не было. Как ты это объяснишь?

Лоран нахмурился, напомнил себе: я должен говорить медленно, Однажды вечером я увидел, что дверь в кухню открыта, но следов взлома не было, наверное, я забыл закрыть ее утром, но раз ничего не пропало, я решил, что это не страшно.

– Я спрятала эти документы на чердаке в двух деревянных коробках, и они исчезли, причем нет никаких следов. Они ведь не могли взять и испариться.

– Я никогда не лазил на чердак, что я там забыл?

– Лоран, если ты что-то натворил – признайся, мы поговорим об этом, и я не стану тебя наказывать. Как грабители могли узнать, что я спрятала эти документы именно за дымоходом? Перед уходом они аккуратно закрыли люк и подняли лестницу. Это нелогично, воры обычно так не стараются, они спешат, ломают двери, роются повсюду, выворачивают ящики, потрошат матрасы, открывают коробки, они ищут деньги, драгоценности – а тут взяли только снимки и бумаги, которые не имеют ценности ни для кого, кроме тех, кто знает, что это за документы.

– Если у тебя что-то украли, заяви в полицию.

– Пожалуйста, не держи меня за дуру. Ты поставил меня в чудовищное положение.

– Я просто забыл запереть кухню… А кстати, пока тебя не было, у меня было время подумать и решить: я отказываюсь жить с Тома и Даниэлем. Они для меня чужие, мне не настолько нравится Тома, чтобы с ним жить. Ради чего тогда? Если ты решишь жить с Даниэлем, я лучше уеду к отцу.

Арлена с тревогой выпрямилась, долгое время молчала, Мне казалось, вы хорошо ладите. Лоран, не надо меня шантажировать. Только не сейчас. Даниэль очень хорошо к тебе относится, Тома тоже. Мы могли бы стать настоящей семьей.

– Моя семья – это ты и мой отец. И все. Тома мне не брат, он просто друг, мне вполне достаточно, что мы иногда видимся. Я не хочу менять свою жизнь – или оставляем все как есть, или в следующем учебном году я буду жить у отца.

– Это невозможно! Он уходит на работу в шесть вечера, а возвращается в семь утра. Вы будете иногда пересекаться, но он не сможет заниматься тобой. И ты видел, где он живет? У тебя даже не будет своей комнаты, тебе придется спать на диване в столовой. К тому же вряд ли ему будет удобно – я думаю, у него есть подружка. На самом деле, сейчас не время об этом говорить, у меня масса проблем.

– Говорю, когда могу, тебя же вечно нет дома. Сейчас начались пасхальные каникулы, завтра поеду к отцу и поговорю с ним.

– Нет, дай мне время, я должна подумать.

Ночью Арлена не могла уснуть. Она вышла из спальни, приоткрыла дверь к Лорану, но тот спал. Спустилась на первый этаж, устроилась в кресле, перебрала в уме факты, выстроила их по порядку. Это чистая логика, игра, в которой у нее нет соперников, Как воры узнали, что я спрятала документы на чердаке? Им пришлось бы обшарить весь дом, комнату за комнатой, но они ничего не тронули, а отправились прямиком наверх. Я все тщательно спрятала, я одна знала про тайник. Ясно, что Лоран его нашел. Но зачем он взял документы, какой смысл? Вывод был очевиден, но Арлену встревожило то, как сын отпирался. Он ни на секунду не смешался, говорил с видом оскорбленной невинности. Но раньше она ни разу не ловила мальчика на вранье – когда он проказничал, он не только этого не скрывал, но и сам признавался. Арлена вернулась к логическому анализу, Я могла пропустить какую-то деталь, незаметную, но важную; она закрыла глаза, сосредоточилась, но вывод остался прежним, Это Лоран, все факты против него, но, возможно, есть какой-то неизвестный фактор. Однако я знаю своего сына, если он говорит, что не брал, я ему верю. Или есть что-то еще? Но что? Я сойду с ума.

Встав утром, Лоран обнаружил, что мать спит на диване. Приготовил кофе, поставил его на журнальный столик, Арлена открыла глаза, села, он налил кофе в чашку, Поджарить тебе тост?

– Я знаю, что это ты.

* * *

Даниэль зашел в приемную, где стояла жара, как в тропической оранжерее, двое пожилых мужчин кивнули ему в знак приветствия, он сел в стороне, глянул на часы. Больница – это долго, а у него кончалось терпение. Он устал от этих врачей, которые только и могли, что назначать дополнительные анализы и отправлять на консультации к профессорам, столь же беспомощным, как они сами. Это длилось уже четыре года. После той проклятой засады. Никто так и не определил, что за боль разрывает ему живот, – она отпускала на несколько недель и внезапно скручивала снова, когда он читал газету или смотрел телевизор, будила его среди ночи, будто в него вонзили раскаленную иглу, – мучительные спазмы, которые исчезали через пять минут или через два дня и оставляли его выжатым, как тряпка. Даниэль с трудом сдержался, чтобы не обругать последнего корифея, который битый час разглядывал его снимки на негатоскопе, почесал подбородок и скептически оглядел пациента, Все прекрасно зажило, я ничего не вижу, потому что видеть тут нечего – по моему мнению, это имеет психологическую природу, я могу вас направить к проверенному специалисту. Сегодня Даниэль пришел к очередному специалисту, но сам уже две недели ничего не чувствовал. Снова придется пересказывать весь свой крестный путь: выстрелы, кому, восемь операций, бесконечное поэтапное выздоровление, внутрибольничную инфекцию, противоречивые диагнозы, предъявить рентгеновские снимки и анализы из медицинской карты толщиной сантиметров в тридцать. Даниэль пощупал живот в поисках затаившейся боли, которая только и ждала, чтобы выплеснуться, и вдруг подумал, А если ничего нет? Нет явных нарушений, механических или органических, но причина, невидимая на снимках или в анализах крови, прячется, словно чудовище, в моей голове?

Сомнение – это уже уверенность.

Даниэля охватила горечь: он ошибся и всегда это знал, хотя сотню раз утверждал обратное. Сейчас он осознал это ясно, как никогда, и если он прав, это возвращается поруганная мечта и мучает его, Я не должен был уходить из армии, это самая страшная ошибка в моей жизни. Я хотел порадовать Мари, показать, что готов, не жалуясь, пожертвовать всем ради нее, отдать ей все, лишь бы облегчить страдание из-за смерти Тома и помочь пережить горе, но она не оценила моей жертвы. В армии сбылась бы мечта моей юности – да, я мог бы погибнуть в Индокитае или в Алжире, как большинство моих товарищей, но я бы служил, сражался, прошел бы путь, назначенный судьбой, не исключено, что я был бы тяжело ранен, но с оружием в руках, сражаясь за свою страну, а не в этой злосчастной перестрелке.

Даниэль не стал дожидаться очереди; он покинул приемную, оставив на полу сумку со всеми снимками и анализами, и, не ответив медсестре, ушел из больницы, С армией покончено, там не нужны подранки. Я знаю, что меня исцелит, и мечту свою я исполню, никто мне не помешает.

Когда Даниэль открыл дверь своей квартиры, зазвонил телефон, и он поспешил войти. Звонила Арлена, вся на нервах, она быстро заговорила, не спросив, как дела, он так и остался стоять у столика с пальто в руке, У меня очень важный разговор. Читал статью во «Франс-суар» о последствиях атомных взрывов? Ответить она ему не дала, Так вот, это я. То есть нет, информацию передала не я, но я прятала документы у себя несколько лет, и они исчезли.

– С ума сошла! Зачем ты так рисковала? Это же военная тайна.

– Я сразу поняла, что армия решила скрыть правду о ядерных взрывах в Сахаре, четыре из которых привели к сильнейшему заражению. Для них это был второстепенный вопрос, начальство им не интересовалось. КАЭ был под пятой у министерства, директора подчинялись приказам, они думали только о своей карьере. Результат: облучились три тысячи человек, тысяча получила высокую дозу. Сотни военных и техников, не говоря о местном населении, заболеют лейкемией и раком в ближайшие годы, они не уйдут спокойно на пенсию, и никто их не предупредит. Когда случится болезнь, им скажут: «Просто не повезло». Они не получат никакой профилактики и, разумеется, никаких компенсаций за ущерб, потому что не смогут установить причинно-следственную связь между облучением во время службы в Алжире и болезнью в зрелом возрасте. Это человеческая бомба замедленного действия, а главное, ложь на государственном уровне, которая убьет сотни людей, доверявших своей стране и справедливо полагавших, что их защитят. Я выбрала свой путь не для того, чтобы стать сообщницей преступления, я отказываюсь участвовать в заговоре молчания. Облученные люди имеют право знать истину, – возможно, заболеют единицы, но даже если один человек – все равно это слишком. К несчастью, кошмар неизбежен. Такова статистика. У нас есть цифры из Невады, и они ужасающие. Вот почему я взяла эти документы – тогда никто не обращал на них внимания. Я хотела сохранить неопровержимые доказательства, чтобы установить эту связь, и собиралась вручить их жертвам, когда придет время. Чтобы они добились признания ущерба, чтобы получили компенсацию – поэтому я забрала именные бейджи, их невозможно оспорить… Теперь мне придется как-то оправдываться – как считаешь, они смогут меня отследить?

– Вряд ли ты уже попала в их поле зрения – ты же ушла из КАЭ три года назад, а сейчас работаешь в НЦНИ. ДТН сначала будет искать среди тех, кто еще на месте, ты в списке, но в самом низу. Это может занять месяцы и годы, но рано или поздно они до тебя доберутся; главное – не говори лишнего по телефону. Не доверяй никому, особенно знакомым. И даже если правительство пожмет плечами и сделает вид, будто похоронило это дело, контрразведка не отцепится и будет продолжать расследование, пока не выяснит имя предателя. Для них это вопрос выживания, иначе кому они нужны.

– Меня тревожит другое: кто-то выкрал документы из моего дома, но никто не знает, где тайник. Кроме Лорана. И это еще не все – он вел себя мерзко, я никогда не видела его таким агрессивным, он и слышать не хочет о совместной жизни, отказывается жить вчетвером в одном доме, собирается спросить у отца, можно ли переселиться к нему в следующем учебном году. Не знаю, что и думать. Что будем делать?

– Я съезжу к родителям в Сен-Мор, поговорю с Тома, – может, он что-то знает. Встретимся в восемь вечера у Макса.

* * *

Ресторан на набережной Монтебелло медленно заполнялся, магнитола тихонько наигрывала ду-воп, хозяин отказал двум клиентам, которые не забронировали места. Арлена ждала за столиком в глубине зала; она посмотрела меню, допила бокал шампанского, с легким беспокойством посмотрела на часы. Появился Даниэль, постоял напротив нее – ворот его рубашки был расстегнут – и рухнул на стул, Я труп, у меня чуть сердечный приступ не случился. Он налил стакан воды, выпил залпом, Бывали у меня чудовищные дни, я думал, что худшее уже позади, – так вот, худший день в моей жизни был сегодня. Я виделся с Тома. Даниэль ослабил галстук, словно ему не хватало воздуха, подозвал официанта. Бокал шампанского, месье?

– Принесите-ка бутылку. Сегодня я был на волосок от того, чтобы ударить Тома, а он этого и добивался, мне удалось сдержаться, не хотелось доставлять ему такое удовольствие. Этот мальчик или больной, или испорченный, или все вместе. – Глаза Даниэля увлажнились. – Это какой-то кошмар. – Он подождал, пока официант откупорит бутылку и разольет вино. – Мы сейчас закажем.

Он бросил взгляд в меню. Официант записал в блокноте выбранные блюда и отошел. Даниэль выпил бокал и сразу налил еще. Арлена выпрямилась, посмотрела на него, Ты же знаешь, что можешь все мне рассказать.

Даниэль взглянул на нее с грустной улыбкой, Это Лоран… Арлена молчала, он наклонился к ней, Тома рассказал мне все в подробностях – Лоран уже несколько лет как нашел этот тайник на чердаке, за дымоходом, но не знал, что с ним делать. Они были вместе, ты на неделю уехала в Маркуль, они открыли оба ящика, отправились к Пьеру, и тот сразу понял цену этих документов. Просто находка для антимилитариста. Он обратился к знакомому журналисту, тот сразу сообразил, какую выгоду может извлечь из этого газета… На мой взгляд, Пьер воспользовался ситуацией, чтобы заодно свести счеты с тобой. Самое ужасное, что оба наших мальчика осознавали последствия своего поступка, они взвесили за и против, подумали и стали действовать. Намеренно.

– Тома лжет! Лоран поклялся, что он тут ни при чем.

– Ты заметила хоть одну нестыковку? Откуда я мог все узнать, если не от него?

Арлена опустила глаза, ее губы задрожали, кулаки сжались, Я просто не верю, я не понимаю, зачем Тома пошел на это псевдоразоблачение и выдал Лорана.

– Потому что ты не знаешь Тома, этот ребенок – моя кара, с ним я каждый день вкатываю в гору свой камень. Он обвиняет меня в смерти Мари, и для него счастье – доставить тебе неприятности. Его единственная цель – навредить тебе. Ты не представляешь, как он тебя ненавидит, ведь это из-за тебя я бросил его мать, он принял у Мари боевую эстафету. А Лоран… Плевать ему на Лорана с высокой колокольни, он манипулировал им, чтобы добиться желаемого, а желает он причинить нам зло. Но прежде всего он хочет отомстить за мать и наказать нас: меня – за то, что я ее бросил, а тебя – за то, что ты ее заменила.

Арлена была раздавлена, она опустила голову и пробормотала, А может, ты преувеличиваешь? Твой сын ни разу не проявлял ко мне ни малейшей враждебности, он мне очень нравится.

– Я и сам обманулся, он умеет скрывать истинные чувства и обиду. Сегодня он впервые выплюнул все это мне в лицо, настолько был уверен, что разгромил нас и мы расстанемся. Я с ужасом обнаружил, что мой сын – исчадие ада. И если он осознает, что у тебя нет тех неприятностей, на которые он надеялся, то отправит анонимный донос, как во время войны, и тобою займется полиция.

Официант расставил на столе закуски, хозяин вытащил пластинку из стопки за стойкой и поставил на диск проигрывателя, до них донеслись воздушные ономатопеи The Swingle Singers, Арлена прислушалась, закрыла глаза, Прости, но мне кусок в горло не лезет.

– Не страшно, я тоже не очень голоден.

Даниэль подлил ей вина, она положила ладонь на свой бокал, И что нам теперь делать с детьми, Даниэль? Это же кошмар. Лоран меня просто убил, я ведь так старалась, чтобы ему не навредило наше расставание с Пьером. Следила, как бы не сказать дурного о его отце, подчеркивала, что мы друзья, и все шло хорошо… Я совершенно раздавлена, в голове не укладывается, что меня предал собственный сын. Мне противно, и хочется все бросить.

Даниэль пристально на нее посмотрел, А может, уедем вдвоем? Оставим все как есть: твоего сына с Пьером, моего с моими родителями. Пора перерезать пуповину, мы им не только не нужны, они будут рады от нас избавиться… Мы ведь имеем право на счастье?

– В общем, да… Мы же этого всегда хотели?

– Я бы с удовольствием пожил в Италии, в Риме, как ты на это смотришь?

– Я никогда не была в Италии.

– Или в Нью-Йорке?.. Поедем куда захотим и будем жить так, как должны были с самого начала…

Арлена осушила свой бокал – она слишком много выпила, голова кружилась, Даниэль говорил, размахивая руками, у нее горели щеки, в ушах стоял ровный гул, и она подумала, что вот он, момент истины, ей предстоит принять главное решение в жизни, Итак, поезд мчится в ночь без остановок и больше не берет пассажиров. Я на великом распутье. Было бы гораздо проще составить уравнение из вариантов выбора и присвоить им коэффициенты по степени важности, как-то рациональнее решить эту задачу, прежде всего устранить миазмы прошлого, не позволить им влиять на будущее, создать теорию выбора, по которой можно вычислить единственно верное решение, – короче, не делать ошибок и всегда выигрывать. Но нельзя все время размышлять, взвешивать за и против, ждать, снова раздумывать, передумывать, откладывать на завтра, на послезавтра, спрашивать мнение тех, кому доверяешь, – на самом деле в какой-то момент надо прыгнуть в пустоту и надеяться, что парашют раскроется.

– Ну так как?.. Что ты об этом думаешь?

– Я не поеду в Италию и в Соединенные Штаты тоже не поеду, я останусь здесь… Если я потеряю Лорана, это будет ужасно, куда хуже, чем проиграть, я не могу бросить его одного – это все равно что уничтожить себя. Нам еще предстоит пройти долгий путь вместе, прежде чем он встанет на крыло. Я собираюсь вернуть сына, мы все друг другу объясним, поговорим по душам. Возможно, на повышенных тонах, но это будет просто шум, ведь никто из нас не хочет, чтобы все закончилось вот так, нам предстоит пережить вместе много всего, прежде чем он станет мужчиной. Я знаю Лорана: он наверняка очень страдает, так что будем разбираться с глазу на глаз. Невыносимо думать, что я уеду без него, буду жить дальше без него. У меня претензии к Пьеру, не к Лорану – Пьер не справился с ролью отца, он использовал сына в своих интересах… Я не только не жалею, что взяла эти документы, но и готова за это ответить… Жаль, конечно, если я останусь одна, но это вряд ли – нас хоть и немного, но достаточно, чтобы поддержать друг друга. Отрекаться от себя я не хочу.

– Я уже говорил, тебя ждут большие проблемы – рано или поздно тебя выследят, подадут на тебя в суд, оклевещут, все от тебя отвернутся, ты станешь изгоем. Сражаться с армией бесполезно, они слишком сильны, у тебя нет шансов на победу, они тебя растопчут.

– Возможно, но игра стоит свеч. Если я сбегу, дело точно замнут, некому будет поддержать пострадавших людей в их борьбе. Я остаюсь еще и поэтому – не могу смириться с мыслью, что побеждает наглейший, ведь проигрываешь не когда тебя побеждают, а когда отказываешься сражаться. Я знаю, что бой будет неравным, что они сильнее и заставят дорого заплатить. Меня могут посадить в тюрьму или выгнать – пусть попробуют, я не поддамся, даже если будет страшно. И потом, я знаю руководителей служб, которые осуждают случившееся, инженеров и техников, которые тоже возмущены, – они откажутся покрывать эту мерзость, я знаю, в каких досье находятся остальные доказательства и как их интерпретировать. Нас придется выслушать.

Даниэль долго смотрел на Арлену, Что ж, значит, никакой Америки. Останемся здесь и будем бороться.

Когда нет выбора между плохим и хорошим решением, нужно прыгнуть в ледяную воду, выплыть и выжить. Истина в том, что мы никогда не принимаем решение, противоречащее нашей сущности, это решение мы знаем с самого начала, потому что оно – наша история.

Мы не выбираем, мы просто идем по намеченному пути и всегда достигаем того, чем являемся.

Сноски

1

«Пикон» – популярный во Франции биттер, который обычно смешивают с пивом. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Рудольф Валентино (1895–1926) – американский киноактер, талантливый танцовщик, секс-символ немого кино.

3

Лои Фуллер (1862–1928) – американская актриса и танцовщица, создательница танца модерн; ее искусство развивала упомянутая далее Айседора Дункан (1877/1878–1927), которая несколько лет выступала вместе с Фуллер.

4

Студия «Пате» («Pathé», с 1896) – крупная киностудия, созданная братьями Шарлем и Эмилем Пате в Венсене под Парижем.

5

Оттавио Боттеккья (1894–1927) – знаменитый итальянский велогонщик, дважды выигравший крупнейшую французскую велогонку «Тур де Франс».

6

Альбер Дьёдонне (1889–1976) – французский актер, в упомянутом фильме Абеля Ганса исполнявший роль Наполеона.

7

Имеется в виду французский размер, соответствующий российскому 37,5.

8

Почтовый календарь – аналог церковного календаря или святцев, появился во Франции в XVIII веке.

9

Désiré – желанный (фр.).

10

Дюгэ-Труэн (1673–1736), он же Бретонский корсар из Сен-Мало, – французский капер, флотоводец, адмирал короля Людовика XIV.

11

Тропа таможенника – пешеходная тропа высоко над уровнем моря, проходит от бухты Мон-Сен-Мишель до города Сен-Назар.

12

Ростбиф – прозвище, данное французами англичанам.

13

«Обагрит наши поля» (фр. «Abreuve nos sillons») – последняя строка припева «Марсельезы».

14

Джонни Вайсмюллер (Петер Йоханн Вайсмюллер, 1904–1984) – американский пловец и актер, прославившийся ролью Тарзана, которого сыграл в десяти с лишним фильмах; мировой рекордсмен по плаванию и неоднократный олимпийский чемпион на нескольких дистанциях.

15

Святой Эногат (ум. 631) – бретонский святой и шестой епископ Сен-Мало.

16

Либерти – стиль одежды и декора конца XIX – начала XX века, вдохновленный модерном (ар-нуво), в том числе английским движением «Искусства и ремесла» Уильяма Морриса. Сэр Артур Ласенби Либерти (1843–1917), британский коммерсант, распространил этот стиль по всей Европе, и в Италии стиль получил название по фамилии своего первого популяризатора.

17

Кеч – двухмачтовое судно с косым парусным вооружением.

18

Государевы посланцы, представители короля (лат.).

19

Жан Жироду (1882–1944) – французский драматург, писатель и дипломат.

20

КАС (SCA, Service cinématographique des Armées) – Кинематографическая армейская служба.

21

«Дом Божий» – карта из «Марсельского Таро», аналог «Башни».

22

Во Франции семейная книжка содержит свидетельство о браке и данные о рождении каждого ребенка.

23

Цитата из авторского предисловия к изданию «Теории вероятностей» Анри Пуанкаре 1912 года («Calcul des probabilités», 1896), позаимствованного, в свою очередь, из его же работы «Наука и метод» («Science et méthode», 1908), приводится в перев. В. Шуликовской.

24

Разбитые Морды (Gueules cassées) – название, данное «Союзу раненных в лицо или голову» ее первым президентом, полковником Пико. В 1935 году в пользу Союза была проведена Национальная лотерея Франции.

25

Режим Виши (1940–1944) – коллаборационистский режим, установленный в части Франции после ее капитуляции; назван по городу Виши, где в июле 1940 года Национальное собрание приняло решение о передаче чрезвычайных полномочий маршалу Филиппу Петену (1856–1951) и где в дальнейшем пребывало его правительство.

26

Высшая нормальная школа (École normale supérieure, с 1794) – одно из наиболее престижных высших учебных заведений Франции.

27

Кохинхина – название юго-восточной части полуострова Индокитай, принятое в исторической географии; во Вьетнаме эту территорию называют Намбо́.

28

Сестры Папен – сестры Кристина (1905–1937) и Лея (1911–2001), 2 февраля 1933 года убившие жену и дочь хозяина дома, где работали прислугой.

29

Сен-Сир – высшее военное учебное заведение Франции, которое готовит офицерские кадры для армии и жандармерии.

30

«Свободная Франция», впоследствии «Сражающаяся Франция», – основанное Шарлем де Голлем в Лондоне в 1940 году движение за освобождение Франции от нацистских сил.

31

Жо Прива (1919–1996) – французский аккордеонист и композитор.

32

Имеется в виду Второе бюро Генерального штаба, военная разведка Франции.

33

ФТП (FTP, Francs-tireurs et partisans) – «Фран-тирёры и партизаны», организация вооруженного сопротивления против немецко-фашистских оккупантов, существовала в 1941–1944 годах.

34

Аллюзия на сборник стихотворений в прозе французского поэта-символиста и модерниста Артюра Рембо «Озарения» («Illuminations», 1886), одного из самых знаменитых и спорных произведений французской поэзии.

35

«Большая игра» («Le Grand Jeu», 1927–1932) – литературный журнал, основанный в 1928 году Рене Домалем, французским поэтом-авангардистом.

36

Про́клятые поэты – название серии статей Поля Верлена о непризнанных собратьях по перу, бунтарях и изгоях; среди проклятых поэтов Верлен изначально числил Тристана Корбьера, Артюра Рембо и Стефана Малларме, затем Марселину Деборд-Вальмор, Вилье де Лиль-Адана и себя самого; впоследствии список расширился уже без его участия.

37

Радиевый институт – другое название парижского Института Кюри, основанного Марией Склодовской-Кюри в 1921 году.

38

От «business to business» – бизнес для бизнеса (англ.), взаимодействие между юридическими лицами без участия конечного потребителя.

39

Эжен Гильвик (1907–1997) – французский поэт и переводчик.

40

Антонен Арто (1896–1948) – французский поэт, актер, режиссер, художник, реформатор современного театра, создатель концепции «театра жестокости». Жоэ Буске (1897–1950) – французский поэт, писатель и литературный критик, связанный с сюрреалистами.

41

В здоровой женщине здоровый дух (лат.).

42

Чарльз Линдберг (1902–1974) – знаменитый американский летчик.

43

Мархфельд – одна из самых больших равнин Австрии.

44

«На колени, юноши! Офицеры, встать!» – традиционная фраза на церемонии крещения выпускного класса в Сен-Сире.

45

КАЭ (CEA, Commissariat à l’énergie atomique) – Комиссариат по атомной энергии.

46

ДТН (DST, Direction de la Surveillance du territoire) – Департамент территориального надзора, служба внутренней разведки Министерства внутренних дел.

47

C 1920 по 1975 год во Франции действовал закон, запрещавший прерывание беременности и контрацептивы.

48

Метод Огино, он же метод Огино – Кнауса, – весьма неэффективный календарный метод контрацепции; заключается в определении даты овуляции и вычислении фертильных и нефертильных дней менструального цикла.

49

Ты гений! (англ.)

50

Полковник Пасси – псевдоним главы военной разведки «Свободной Франции» Андре Деваврена (1911–1998).

51

Коломба – заглавная героиня одноименной новеллы Проспера Мериме («Colomba», 1840), которая добивается исполнения вендетты.

52

Вживую, в естественных условиях (лат.).

53

Жак Шабан-Дельмас (1915–2000) – французский политик, премьер-министр Франции в 1969–1972 годах при президенте Жорже Помпиду, участник Сопротивления, близкий соратник де Голля.

54

ЭДФ (EDF, Électricité de France) – крупнейшая электроэнергетическая компания Франции.

55

ФЖД (SNCF, Société nationale des chemins de fer français) – Государственная компания французских железных дорог.

56

Харки – алжирские мусульмане, воевавшие на стороне Франции во время Алжирской войны 1954–1962 годов.

57

Дей – титул правителя Алжира в период с 1671 по 1830 год.

58

ФНО – Фронт национального освобождения в Алжире.

59

Здесь: Поживем – увидим (англ.).

60

«Черноногие» (pieds-noirs) – прозвище, данное французами метрополии тем французам, которые жили или родились в Алжире.

61

«Тибо» («Les Thibault», 1922–1940) – серия романов Роже Мартена дю Гара о судьбе двух братьев Тибо и их семьи; в основном за этот цикл автор в 1937 году получил Нобелевскую премию по литературе.

62

Пато (patos) – так алжирские французы называли жителей метрополии.

63

Джокари – игра с ракеткой и мячом, привязанным к ракетке резиновым шнуром.

64

Пеплум – продолжительный исторический фильм на античный сюжет с масштабными пышными съемками.

65

«Circuit 24» – набор из миниатюрной автотрассы и машинок, одна из самых престижных и желанных игрушек 1960-х.

66

Пикрохол – персонаж романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», затеявший нелепую войну с королем Грангузье, отцом Гаргантюа. Выражение «Пикрохоловы войны» («Les guerres picrocholines») означает конфликты по незначительному или нелепому поводу.

67

«Лагард и Мишар» («Lagarde et Michard») – шеститомная антология классических французских текстов, составленная Андре Лагардом (1912–2001) и Лораном Мишаром (1915–1984), издавалась с 1948 по 1962 год и широко использовалась в программе среднего школьного образования.

68

Цитируется сонет XXXI («Heureux qui, comme Ulysse…») из сборника сонетов Жоашена Дю Белле «Сожаления» («Les Regrets», 1558), перев. В. Левика.

69

Отель «Гритти», слушаю (ит.).

Content

Жан-Мишель Генассия
Будь что будет

Рудольф Валентино

Четверка из Сен-Мора в Динаре

Странная девочка, ничего не скажешь

Берега Марны. Натура. День

Салабон и Метеорит

Будь что будет

Сцепление атомов

Сноски