Альмудена Грандес

Поцелуи на хлебе

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Дарья Синицына

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Татьяна Редькина

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Павел Кондратович

Иллюстрация на обложке: Люся Варламова

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published in Spanish as Los besos en el pan by Tusquets Editores, S.A., Barcelona, Spain, 2015

© Heirs of Almudena Grandes, 2021

This edition published by arrangement with Tusquets Editores and Elkost Intl. Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Моим детям,

которые никогда не целовали хлеб

Беден был мой отец,

очень беден,

и отец моего отца,

и я тоже беден…

Здесь, в Испании, нищета портит кровь,

и тебе вовек не отмыться от запаха бедности,

и твою бедность превращают в вину —

изощренное искусство морали.

Бедны и виноваты

отец моего отца,

мой отец

и я.

Мануэль Вилас. История Испании

Из «Полного собрания стихов (1980‒2015)»

I. Прежде

Мы находимся в одном из центральных районов Мадрида. Как он называется – неважно: это мог бы быть любой из немногочисленных старых районов, в котором есть и респектабельные хорошо сохранившиеся здания, и совсем уж ветхие. Достопримечательностей в моем районе немного, но он все равно красив, потому что он живой.

Улицы здесь самые разные. Есть широкие, с раскидистыми деревьями, кроны которых нависают над балконами нижних этажей, но большинство – узкие. Вдоль них тоже растут деревья, но посажены они поскромнее и потеснее и всегда аккуратно подстрижены, чтобы не занимали слишком много места, которого, кажется, не хватает даже в воздухе; нежная зелень – весной, благодатная тень – летом, когда пройтись с утра пораньше по свежевымытому тротуару – бесценная роскошь и бесплатное наслаждение. Площадей хватает, и все они небольшие. В центре каждой – церковь и статуя, фигуры героев и святых, а еще скамейки, качели, собачьи площадки. Все эти площади, неотличимые друг от друга, явно построены одним подрядчиком, выигравшим какой-нибудь городской тендер, и вопросами о причинах его успеха лучше не задаваться. А вот переулков мало, но они прекрасны, – прибежище влюбленных парочек, скрывающихся от посторонних глаз, и подростков, решивших прогулять уроки, – они героически выстояли, год за годом сопротивляясь планам уничтожения, разработанным в мэрии, в отделе городского благоустройства. Выстояли и живы по-прежнему, как и сам район.

Но самое ценное здесь – жители района, все эти персонажи, пестрые и разношерстные, такие же аккуратные или сумбурные, как и их дома. Многие из них живут тут всю жизнь – в хороших домах с консьержем, лифтом и мрамором в подъезде, каких полно на широких улицах, но и на узких такие найдутся, а другие – в домах попроще, с крошечной комнатушкой консьержа, а то и без нее. В этом районе мраморные подъезды издавна соседствовали со стенами из гипсокартона, богатые – с бедными. Коренные жители этих мест пережили упадок семидесятых годов прошлого века, когда модно стало уезжать из центра, потом – бешеные восьмидесятые, когда обвал цен привел сюда множество новых поселенцев, навьюченных книжными полками с рынка Растро, постерами с Че Геварой, а также индийскими узорчатыми тканями, служившими для самых разных целей – повесить на стену, покрыть постель, обить ободранный диван, найденный на помойке; наконец, пережили они и возрождение района в девяностых, когда во время первого ипотечного пузыря вдруг выяснилось, что круче всего опять жить в центре.

А потом реальность зашаталась, и они вместе с ней. Вначале они ощутили тряску, земля словно ушла у них из-под ног, но они надеялись, что это всего лишь оптическая иллюзия. Ничего страшного, успокаивали они себя и друг друга, но ошиблись: внешне все было по-прежнему, но асфальт на улицах потрескался, и от земли пошел раскаленный тлетворный пар, заражающий воздух. Самих расселин никто не видел, но все чувствовали: через них уходят покой, благополучие и будущее. Жители отреагировали по-разному. Некоторые сдались, они здесь больше не живут. Другие по-прежнему борются с драконом своим собственным оружием, каждый по-своему.

Старики не особенно боятся.

Они помнят, как еще совсем недавно девушки-горничные ледяными зимними утрами не ходили по мадридским улицам, а перемещались бегом, всегда бегом, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить тепло шерстяной кофты, с голыми ногами, без носков, в простых парусиновых туфлях, ох, как же быстро они бегали! А еще старики помнят загадочных мужчин, которые медленно шагали, подняв воротники пиджаков, с картонными чемоданчиками в руках. Мы, тогдашние дети, смотрели на них во все глаза, не понимая, как это они не мерзнут, восхищались их мужеством и никого ни о чем не спрашивали, хоть и сгорали от любопытства.

В шестидесятых годах ХХ века любопытство испанских детей считалось большим грехом. Мы выросли среди фотографий, стоявших в рамочке на комоде или похороненных в ящике стола, фотографий улыбающихся молодых людей, нам незнакомых.

– А это кто?

– Ах, это… – Люди на снимках оказывались тетушками, женихами, братьями, дедами, кузинами и подругами семьи, и все они были мертвы.

– А когда он умер?

– Ой, – тут взрослые начинали нервничать, – давным-давно.

– Но как, почему, что случилось?

– На войне или после войны, это такая грустная, такая печальная история, давай лучше не будем… – И в этой загадочной точке, при упоминании конфликта, о котором никто из взрослых не хотел говорить, хотя от него в глазах жгло, как от открытой раны, зараженной страхом или виной, заканчивались все наши обсуждения. – Как там уроки, все сделал? Ну тогда иди поиграй, а лучше беги мыться, да поскорей, а то потом все соберутся в душ и горячая вода закончится.

Так мы, дети тех времен, научились не задавать вопросов, хоть нынешние испанцы и не любят об этом вспоминать. А еще они предпочитают забывать, что жили в бедной стране, хотя им по большому счету было не привыкать. Мы, испанцы, были бедны всегда, даже в те времена, когда испанские короли владели всем миром, когда золото Америк пересекало полуостров, не оставляя за собой ничего, кроме пыли, вздымаемой каретами, что везли его во Фландрию, в счет уплаты испанского королевского долга. В Мадриде середины ХХ века, где пальто было роскошью, недоступной служанкам или поденщикам, шагавшим по улицам и пытавшимся убить время до поезда, который увезет их далеко-далеко – во Францию, собирать урожай на виноградниках, или в Германию, работать на заводе, – так вот, в этом самом Мадриде бедность была семейным предназначением, единственным наследством, которое родители могли передать детям. И все же в этом наследии было кое-что еще: богатство, которого мы, нынешние испанцы, лишены.

Поэтому старики меньше склонны бояться. Они возвращаются мыслями во времена своей юности и помнят все: пронизывающий холод, молчание в ответ на вопросы, калек, просивших милостыню на улицах, и тревогу родителей, когда на улице им приходилось столкнуться с полицейским. А еще – давнюю забытую привычку, которую они не смогли или не захотели передать своим детям. Когда кусок хлеба падал на пол, родители заставляли детей, прежде чем класть обратно в хлебницу, поцеловать его: такой голод пережили эти семьи в годы, когда умерло множество их близких и любимых, чьих историй никто не захотел нам рассказать.

Мы, дети, приученные целовать хлеб, вспоминаем детство – и перед глазами встает наследие голода, которого мы сами уже не знали: эти чудовищные омлеты, которые жарили наши бабушки, чтоб только не выкидывать взбитое яйцо, оставшееся от кляра для рыбы. Но мы не помним грусти.

А вот злость – помним, помним сжатые, словно из камня высеченные челюсти мужчин и женщин, которым за жизнь выпало столько несчастий, что другой бы уже сто раз сдался, а они продолжали бороться. Потому что тридцать лет назад в Испании дети получали в наследство от родителей не только бедность, но и умение переносить ее с достоинством, не унижаясь и не отступаясь от борьбы за будущее. Дети эти жили в стране, в которой бедность не была поводом стыдиться или сдаваться. Даже Франко за тридцать семь лет жестокой диктатуры, начавшейся с войны, развязанной им самим, не сумел задушить своих врагов: те продолжали влюбляться, заводить детей и жить счастливо. Еще не так давно в этом районе счастье было своего рода формой протеста.

Потом нам сказали, что об этом необходимо забыть, что для того, чтобы двигаться в будущее, нужно оставить все случившееся позади, а чтобы построить демократию, нужно смотреть лишь вперед, притворившись, что ничего особенного тут у нас не произошло. Пытаясь забыть плохое, мы, испанцы, позабыли и хорошее. Тогда оно казалось неважным: мы вдруг стали красивыми, прогрессивными, нами все заинтересовались… К чему же вспоминать войну, голод, сотни тысяч погибших и все это горе?

Так, отрекшись от женщин без пальто, от картонных чемоданчиков и поцелуев на хлебе, жители этого района, особого, но похожего на почти любой район любого испанского города, утратили связь с собственным прошлым, воспоминания, которые могли бы помочь им преодолеть новую нищету, что застала их врасплох, явившись из самого сердца Европы, сулившей им богатство, на деле же похитившей у них сокровище, которого не купить ни за какие деньги.

Теперь жители этого района чувствуют себя даже не уничтоженными, а, скорее, растерянными, не понимают, как быть перед лицом неопределенности, они сбиты с толку, словно избалованный ребенок, у которого отобрали игрушку, а он не умеет ни возразить, ни потребовать обратно принадлежащее ему по праву, ни обличить и задержать воров.

Если б нас увидели наши бабки и деды, они умерли бы вначале от смеха, а потом от жалости, ведь по их меркам это не кризис, а так, небольшое неудобство. Мы, испанцы, много веков с достоинством переносили бедность, а вот покорными не были никогда. Никогда до этого самого момента.

Это история, сотканная из многих, история одного мадридского района, который пытается держаться и оставаться собой даже в самом эпицентре урагана – кризиса, который грозится перевернуть все вверх дном, хотя пока что ему это не под силу.

В этом районе живут семьи с детьми и без детей, пары с собаками и без, одиночки, молодежь, взрослые, старики, испанцы, приезжие, временами они счастливы, а временами несчастны, точнее, счастливы почти всегда, а несчастны лишь изредка. Кое-кому не удалось удержаться на плаву, но в основном они продолжают бороться – ради самих себя и ради других – и держатся за старые привычки и давние традиции, чтоб оставаться теми, кто они есть, чтоб соседи могли и дальше звать их прежними именами.

Парикмахерская Амалии чуть не закрылась, когда прямо напротив открылся китайский маникюрный салон, но клиентки остались верны Амалии – правда, той пришлось снизить цены.

Бар Паскуаля по-прежнему работает, хотя с каждым днем он все меньше напоминает бар и все больше – штаб-квартиру разных организаций: союза жителей района, что пытается отстоять социальное жилье, которое городская администрация предательски продала фондам-стервятникам; ассоциации женщин, офис которой закрылся из-за недостатка средств; родительского комитета местной школы, которая перестала работать после обеда, потому что ей урезали финансирование внеурочных мероприятий… Но Паскуалю все равно. Хозяин бара – человек спокойный и добродушный, он просит всего лишь, чтобы каждый третий посетитель, к какой бы организации он ни принадлежал, время от времени заказывал хоть стакан пива, а всем остальным он с улыбкой приносит воды.

Множество старых магазинов закрылось. Им на смену пришли новые, почти всегда дешевые, большинство из них, хоть и не все, держат китайцы. А вот чуррерия, аптека, канцтовары и рынок остались на прежних местах и стали своего рода точками отсчета, общими для давнишней и нынешней версий этого района.

Ну а в остальном – в сентябре начинается учебный год, в декабре наступает Рождество, в апреле зацветают деревья, летом приходит жара – в общем, жизнь идет.

Пойдемте посмотрим на нее вместе.

II. Сейчас

Семейство Мартинес Сальгадо возвращается из отпуска, и кажется, будто район вдруг заполнился людьми.

Три автомобиля въезжают в город друг за другом, в том же самом порядке, в котором утром выехали из деревушки на побережье в почти четырехстах километрах от Мадрида.

В первом автомобиле, прошедшем уже пару техосмотров, но все еще в отличном состоянии и безукоризненно чистом, едет Пепе Мартинес с родителями и его дочь Мариана.

Во втором, поскромнее, без наклеек с техосмотра и таком грязном, будто хозяйка решила захватить с собой на память полпляжа, – Диана Сальгадо с матерью и младшим сыном, Пабло, который всю дорогу развлекал их одним и тем же вопросом – «сколько нам еще?» – через каждые пару километров.

В третьем, принадлежавшем вначале Пепе, затем Диане и собравшем за многие годы внушительную коллекцию наклеек на правой части лобового стекла, едет Хосе, старший сын, со своей девушкой и котом по имени Тигр, заключенным в чудовищное орудие пыток, называемое переноской.

– Ну вот и все! – восклицает Пепе, запихнув в лифт родительского дома последний чемодан. – Эх, как же быстро всегда пролетает отпуск!

– Да уж. – Мать виснет у него на шее, вздыхает, расцеловывает в обе щеки. – А так хорошо было…

– Спасибо за все, сынок. – Отец легонько приобнимает его: с тех пор, как Пепе исполнилось десять, отцу как будто неловко стало обнимать его по-настоящему. – Ну давай-давай, беги, а то оштрафуют, ты ж вторым рядом припарковался.

Пепе возвращается в машину и выжидает, пока отец выйдет на террасу гостиной, чтоб убедиться: все в порядке. Ему и невдомек, что за слова произносит его мать, пока отец машет ему рукой на прощание:

– Как же хорошо, Боже ты мой! Знаешь, что я сделаю первым делом?

– Ну конечно, – муж подходит к ней и обнимает, – снимешь лифчик.

– Нет, это потом. А сейчас я сбегаю к мяснику и куплю самое огромное свиное ухо, какое найду. И замочу чечевички…

– Ох, давай. – У него уже слюнки текут. – Теперь уж никаких салатиков со шпинатом и сырыми шампиньонами.

– И никакой грудки индейки на ужин! Сделаю хорошенькую деревенскую тортилью с колбаской, горошком и беконом…

– Радость-то какая! Раз уж у нас сегодня праздник, поставлю Бамбино.

– Отлично! – она хохочет, приподнимает юбку и делает пару танцевальных па под музыку, что звучит лишь в ее голове. – Хватит с нас уже этого чилаута!

Чуть позже Диана, несмотря на протесты матери, провожает ее до двери.

– Ну что ж, вот и все, – говорит Диана, поставив последний пакет в прихожей дома, где она выросла. – Как жаль, да, мам? Как же отпуск всегда так быстро пролетает!

Мать одним рывком обнимает ее, целует и начинает выталкивать на лестницу.

– Да-да, но ты беги скорей, дочка, мы же бросили ребенка одного, а у меня все прекрасно, мне, честное слово, ничего не надо…

Она закрывает дверь, не глядя скидывает сандалии, выходит на балкон помахать на прощание внуку и, провожая взглядом машину дочери, раскидывает руки, описывает полный круг на пятках и вздыхает.

– Боже ты мой, как хорошо!

Затем открывает чемодан, сует руку вглубь, будто знает, где именно находится то, что она ищет, достает пачку сигарет, закуривает и трижды затягивается, прикрыв глаза. Перед четвертой затяжкой она направляется на кухню, а после пятой – наливает себе кофе того самого цвета, который дочь ей строго-настрого запретила, – чернее души самого дьявола. Прихватив чашку, она идет в кабинет, включает компьютер, кликает на иконку со шлемом античного воина и с наслаждением слушает музыку из заставки, по которой так скучала.

– Чертовы греки… – бормочет она, заходя под своим ником на страницу под названием «Пылай, Троя! Стратегия для нескольких игроков, онлайн». – Андромаха снова в деле!

Она закуривает еще одну и открывает партию, которую не успела закончить перед отъездом на море.

– Что, Ахилл, испугался?

Пепе заходит в дом раньше жены и обнаруживает на дверном коврике несчастного Тигра, все еще в переноске.

– Вот же негодяй! – бормочет Пепе, высвобождая Тигра из темницы и доставая рубашку, служившую ему подстилкой, – всю в шерсти, с ощутимым ароматом кошачьей мочи. – Что ж это за дела у него такие срочные?

– Пап, – Мариана со всей категоричностью своих семнадцати лет молнией проносится мимо и за секунду до того, как запереться у себя в комнате, быстро оглядывается на отца, – не тупи.

– Угу.

И все же, опустив кота на пол и оглядевшись вокруг, Пепе чуть не произносит слова, которые выкрикивает Мариана, включив свой супернавороченный компьютер со всевозможными прибамбасами и мегаскоростным интернетом:

– Хорошо-то как, Боже!

Потому что ей больше не надо ни бороться с другими членами семьи за единственный ноутбук, ни делить с кем-то комнату, ни ждать своей очереди в душ после пляжа, ни таскаться на пляж, ни заходить в море в сопровождении обеих бабушек, которые держат ее за руку, как будто ей все еще пять.

– Как хорошо! – повторяет она тихонько, будто не в силах поверить собственному счастью, берется за мышку, и гладит клавиатуру, и с невыразимой нежностью смотрит на экран – а потом заходит в социальную сеть и видит имя, которое выбивает ее из равновесия.

– Андромаха! Опять! Да что ж такое, и откуда только она все время вылезает…

Мариана пытается удалить ее отовсюду, но Андромаха всплывает вновь и вновь, как пятно бензина на средиземноморском побережье.

– И что это вообще за тетка?

Пепе тем временем успел условиться на завтра сходить с парой друзей на футбол: первый день дома – это еще выходной, такой вот подарок сделал ему календарь, да к тому же его недавно повысили. Перед матчем они выпьют пива, после тоже зайдут в бар, а в понедельник – на работу наконец-то: будет сидеть один в кабинете под кондиционером, разрабатывать моторы и запчасти для самолетов – то есть делать то, что умеет, а не вкапывать в песок пляжные зонтики, которые вечно улетают, жарить мясо, которое вечно подгорает, прогуливаться со старшими родственниками, которые вечно устают, и выстаивать по полчаса в очереди в супермаркете, чтобы дочь потом устроила скандал, потому что он принес йогурты с почти истекшим сроком годности, «и потом, я просила с клетчаткой, а не соевые, соевые ест мама, мог бы уже и запомнить…»

– Господи, хорошо-то как! – наконец выдыхает он и направляется к холодильнику за пивом.

Из окна кухни он видит машину жены, которой придется парковаться на улице, потому что место в гараже уже занял он.

Пабло, конечно же, не дожидается, пока мать найдет свободное место.

Дома его только и видели: друзья поджидали и теперь мчат ему навстречу. Фелипе держит баскетбольный мяч, Альба приветственно раскидывает руки. Все трое обнимаются, будто с их последней встречи прошло много лет, а не двадцать два дня. Пабло распахивает дверь своей комнаты, швыряет сумку на пол, пинком отправляет ее под кровать, захлопывает дверь и, как обычно, без долгих прелюдий выскакивает на улицу.

– Пап, я побежал!

Пабло – единственный член семейства Мартинес Сальгадо, который в тот день не произносит: «Господи, как хорошо», но уже на лестничной клетке высказывается в следующем смысле:

– Слава Богу, все закончилось! Как же хотелось домой… Я там с ними чуть головой не поехал, честное слово.

С ними – это с бабушкой Ауророй, которая любовно брала его за подбородок, приговаривая: «Ну что за красавец у меня внук!», и с бабушкой Аделой, которая ерошила ему волосы и говорила бабушке Ауроре: «Ты только посмотри, Аурора, какой у нас внук красавчик», и с дедушкой Пепе, который требовал научить его собирать кубик Рубика, и с отцом – «Пабло, поиграй с дедушкой», и с матерью – «Пабло, неужели так сложно развлечь дедушку?», и с сестрой – «Ну ты и борзый, Пабло, а ну собрал дедушке кубик!».

Диана последняя: ей приходится разбирать чемоданы, но не до конца. Завтра – напоминает она себе с улыбкой – наконец придет помощница по хозяйству.

Она вываливает грязную одежду в корзину для белья, но стиральную машину не запускает – завтра придет помощница, – и улыбка ее становится еще чуть шире.

Потом она инспектирует холодильник и составляет список покупок, но в магазин не идет – завтра же помощница, а до конца отпуска еще целая неделя – и вся расплывается в улыбке.

– На ужин сегодня пицца, никто не возражает? – кричит она, стоя в коридоре.

Никто не отвечает, никто не напоминает ей, что она вообще-то эндокринолог, поэтому она закрывается у себя в спальне, включает вентилятор на потолке, срывает с себя одежду, бросается на кровать, раскидывает руки и ноги и улыбается снова.

– Как хорошо-то, Боже мой!

Услышав этот звук впервые, София Сальгадо не сразу распознает в нем плач.

Квартирка крошечная, тесная и уродливая. С видом на море, но оно так далеко, что даже не кажется синим. Мадридцу никак не взять в толк, каким образом все в этой квартире – стены, оконные рамы, простыни и мебель в псевдопрованском стиле (обставьте дом целиком всего за пятьсот евро!) – пропитано сыростью, несмотря на убийственное солнце, которое чуть не спалило их, пока они дошли двести метров от парковки до дома. Первое, что видит София, войдя, – фигурка из цветного стекла на комоде, чудовищный грустный клоун, и дырки от сигарет на безобразных шторах кирпичного цвета. Она ничего не говорит. Ее подруга Марита, решительная и целеустремленная, как обычно, тут же раздвигает шторы, запихивает клоуна в ящик, подходит к Софии, приобнимает за плечи и ощутимо встряхивает.

– Так лучше?

София кивает и пытается улыбнуться, выходит у нее так себе, но она не сдается и все же выдавливает из себя улыбку, ведь Марита, лучшая подруга еще со школы, не виновата в том, что жизнь развалилась.

Марита тоже неудачно вышла замуж и после многих лет брака разошлась с мужем, у нее тоже сын, который проводит последние дни августа с отцом, но Марите повезло больше, чем Софии: она разлюбила мужа гораздо раньше, чем тот объявил ей, что влюбился в другую, а самое главное, она-то не застала мужа с личной тренершей – оба голые, активничают на ковре в его кабинете.

Именно это произошло с Софией, воспитательницей в детском саду, пару месяцев назад, когда одним весенним днем она освободилась раньше, чем рассчитывала, и решила зайти за Агустином, чтобы вместе пообедать. От одной мысли о том дне Софии хочется выдвинуть ящик, достать грустного клоуна из цветного стекла и долго-долго смотреть на него, пока из глаз не брызнут слезы, как в тот день – она тогда пулей, как безумная, выбежала из кабинета, укрылась у Мариты и все ей рассказала.

– А знаешь, что хуже всего? Ты б ее видела. Тридцать лет, тело обалденное, светлая кудрявая грива, золотистые пряди спадают на грудь… Венера Боттичелли, только такая, знаешь, вся из себя естественная. Как будто так с этими золотыми кудрями и родилась, сволочь…

– И чего? – перебила ее Марита, не дав добавить, что у этой сволочи еще и грудь как будто бы своя. – А тебе тридцать шесть, и лифчик у тебя на пару размеров побольше, зуб даю. И чего? Муж твой разорится – всю эту красоту содержать. Да пошел он!

– Легко тебе говорить…

И это была правда. Марита умолкла и больше о ее муже не заговаривала, а только окружала Софию заботой, развлекала и скучала рядом с ней – пока не придумала план получше.

– Слушай, я придумала! Давай с тобой съездим на недельку на море, а? Будем разлагаться, есть, пить, флиртовать с красавцами…

Так они и оказались в этой жуткой квартире, которая, впрочем, по вечерам, когда они возвращаются из бара – безо всяких красавцев, зато нехило перебрав, – уже не кажется Софии такой уж жуткой. И все же по ночам ей не спится. Еще и трех месяцев не прошло с тех пор, как ее муж ушел к тренерше, и ложиться в постель одной для нее мука.

И вот она вертится, клянет узкий матрас и отсыревшие простыни – и вдруг слышит этот звук: поначалу глухой, напоминающий громкий ритмичный храп, он постепенно истончается и завершается задушенным всхлипом. В первую ночь она не понимает, в чем дело, собака, думает она, или, может, ребенок, но нет, ей ли не знать, как плачут дети. Она засыпает, не разгадав загадки, и за завтраком спрашивает Мариту, не слышала ли она этих звуков, но Марита спала как убитая – «у меня на море всегда так» – и ничего не слышала. Днем – море, пляжный бар, сардины на гриле, мохито, и еще море, еще бар, еще и еще мохито, – София забывает о загадке соседней квартиры, но ночью вновь слышит звук и наконец понимает, что́ творится по ту сторону стены.

С тех пор ее больше занимает сосед, чем пляжные развлечения. Этот тягучий безутешный плач происходит из души и тела одинокого мужчины лет сорока пяти – голова бритая, чтобы скрыть намечающуюся лысину, живот подтянутый благодаря долгим пробежкам по утрам и вечерам, худые ноги. Ни красавец, ни урод, но есть в нем какая-то грубая нутряная привлекательность, как бывает с бритыми самцами, словно источающими тестостерон. И все же он печален. Именно это бросается в глаза первым делом – он печален.

Наверное, тоже застукал жену с ее личным тренером, думает София, и каждый новый день приносит подтверждения ее правоты. Квартира у соседа трехкомнатная, но окно открыто лишь в одной из спален.

Однажды София слышит, как он разговаривает с ребятами в подъезде.

– А где Хави с Эленой? Когда они приедут?

Он смотрит под ноги.

– Знаете… В этом году они, наверное, не приедут. Но я им передам, что вы спрашивали.

В другой день София видит его в супермаркете: он берет упаковку из шести пакетов цельного молока, кладет в тележку, с удивлением смотрит на нее, вытаскивает из тележки, ставит на место и берет один пакет молока, обогащенного рыбьим жиром. Ага, так значит, у него еще и холестерин повышен, у бедняги, – думает София, и ее захлестывает странная волна нежности к незнакомцу.

– Ты же не думаешь с ним связаться? – спрашивает Марита, изобразив гримасу ужаса, которая, впрочем, тут же сходит с ее лица. – А вообще, если так подумать, почему бы и нет…

– Да нет, – отвечает София, – не думаю.

Она об этом не думает, и все же безутешный мужчина по ту сторону стены странным образом составляет ей компанию – даже когда перестает плакать и из его квартиры начинают доноситься более мирные звуки бессонницы: щелканье выключателя, скрип матрасных пружин, шлепанье ног между спальней и туалетом. Звуки эти убаюкивают ее каждую ночь, будто колыбельная.

Она так и не отваживается с ним заговорить и не знает даже, как его зовут. Первого сентября, ослепительным днем, какими бывают лишь последние дни отпуска, они сталкиваются на лестнице. София спускается с чемоданом, сосед поднимается, держа в руках вывеску с крупной надписью «ПРОДАЕТСЯ» и мадридским телефонным номером. Лестница узкая, им не разойтись. Он с улыбкой пропускает Софию, та улыбается в ответ и шагает дальше, не сказав ни слова.

– Смотри-ка, Софи, – прежде чем завести машину, Марита показывает на дом. – Он уже повесил объявление. Хочешь, запишем номер?

– Не глупи, поехали уже.

Еще на лестнице София Сальгадо краем глаза подметила название компании, которая продает квартиру.

У нее и в мыслях нет звонить в агентство недвижимости «Призма», и все же, сама не понимая почему, она возвращается в Мадрид в куда лучшем настроении, чем уезжала.

Карлос открывает дверь своим ключом и тут же понимает: творится что-то странное.

– Ба?

С начала учебы в университете он почти каждый день приходил обедать в этот спокойный старый дом – третий этаж, деревянные полы натерты воском до блеска, видавшая виды мебель почти ничем не выдает своего возраста. Из прихожей берет начало длинный коридор, он загибается и ведет на кухню, а если пойти прямо – упрешься в гостиную с балконами: за кружевным тюлем просматривается буйство разноцветной герани. Хозяйке дома скоро восемьдесят, но она в прекрасной форме. И не просто в прекрасной форме – внук знает, скольких женщин разом она заткнет за пояс, потому что ни одна в мире не обожала и не баловала его так, как она.

– Бабушка…

Сделав несколько шагов по коридору, он различает в его конце причудливое марево – оно мигает и переливается разными цветами, и Карлос никак не может взять в толк, что же это такое. Вначале он решает, что это на фасаде магазина напротив повесили неоновую вывеску, но времени – полтретьего, осень еще не вступила в свои права, стоит теплый солнечный день. Учитывая, сколько стоит электричество, никто не станет тратить его попусту, думает Карлос и осторожно продвигается дальше по коридору – шаг, еще один. Обнаружив, что пол грязный, он пугается по-настоящему. Грязь в любых ее проявлениях несовместима с бабушкиной натурой, и все же, нагнувшись, он видит что-то белое, чуть поодаль – еще один белый комочек, и еще один. Они напоминают хлебные крошки, но, сдавив один пальцами, он распознаёт в нем кусочек пенопласта – такой кладут в коробки с хрупкими вещами, чтоб не побились. Это уж слишком, думает Карлос, и в третий раз громко зовет бабушку, на сей раз – по имени.

– Мартина!

Он двигается дальше, пока его нос не отдает приказ остановиться. Бабушка в последние годы порядком оглохла, но готовит по-прежнему божественно, и в той части коридора, что примыкает к кухне, витает аромат писто. И не какого-нибудь там заурядного писто, вроде того, что готовит его мать в своей роботомашине, без которой она жить не может, – неопределенного вида рыжеватой массы, в которой не отличить перца от кабачка, – а бабушкиного писто: настоящих помидоров, обжаренных отдельно, и перца, и кабачка, и лука, лука, Боже ты мой… Божественного эликсира, в котором то, что должно быть мягким, становится мягким, то, что должно остаться твердым, остается твердым, а все это вместе просто великолепно. Аромат доносится из кухни, и Карлос было успокаивается – но тут ему приходит в голову мысль, что, может, Мартина потеряла сознание уже после того, как приготовила зажарку. Он бросается на кухню, но там никого нет.

– Господи, ну и задал ты мне страху! – Карлос оборачивается и видит Мартину, та стоит в дверях, прижав руку к груди. – Погоди, подключу аппарат… – поковырявшись немного в ухе, она делает шаг навстречу внуку и раскрывает объятия. – Как ты, милый? Как в университете?

Карлос обнимает ее, расцеловывает и говорит, что сам жутко перепугался, потому что в ее доме творится что-то странное.

– Так ты заметил! – Мартина улыбается, как девчонка-шалунья. – Какой же ты умный, Карлитос! Сейчас все тебе покажу, но пока – закрой глаза: это сюрприз.

Он с удовольствием повинуется, наслаждаясь спокойствием, пришедшим на смену панике, и, как в детстве, протягивает бабушке руку, чтобы та отвела его к сюрпризу. Она ведет его по коридору, предупреждая обо всех препятствиях и поворотах; Карлос без труда вычисляет, что они направляются в гостиную, к тому самому цветному мареву, с которого все началось.

– Открывай! – Он повинуется. – Тада-а-ам!

В центре гостиной – гигантская искусственная елка, которую он сам должен был бы собрать тремя месяцами позже. На елке – шары, звезды, ангелы и домики, а еще – две сотни огоньков, которые мигают и сияют всеми цветами радуги. Несколько секунд Карлос пялится на елку, разинув рот. Он узнаёт игрушки: переливающийся шар, который родители привезли из медового месяца, фарфоровых ангелочков, которых закупала бабушка на первое Рождество каждого из внуков, картонную звезду, которую он сам сделал в школе, драгоценные висюльки из цветного стекла, вытянутые, похожие на язычки пламени, которые Мартина сохранила со времен далекого детства… И тут картинка складывается: разноцветные отблески в коридоре, мусор на полу, бабушкино молчание. Карлос все понимает, но это его не успокаивает. Мартина улыбается.

– Нет-нет, я не спятила. Я знаю, что сейчас сентябрь, с головой у меня все отлично, не пугайся, просто… Ты-то выходишь из дома, встречаешься с друзьями, веселишься, а я… Я целый день сижу тут, слушаю радио, смотрю телевизор – а там говорят, будущего нет, работы нет, больницы приватизируют, нашу поликлинику вот-вот закроют, пенсию урежут… Выхожу я только в парикмахерскую, а там, не поверишь, все разговоры о том же самом. «– Сделаем мелирование? – Нет-нет, у меня нет денег. – А сестра твоя чего не заходит? – Ее мужа сократили… – А у моего заканчивается контракт в следующем месяце. – А мой сын все никак ничего не найдет», и так у всех, у всех одно и то же, сплошные расстройства…

Мартина умолкает, опирается рукой на кресло, вытаскивает из кармана фартука платок, промокает сухие глаза и поднимает взгляд на Карлоса.

– Пока твоя мать не потеряла работу, я держалась. Бедняжка Мариса, такая умная, такая работящая, все ей всегда удается! Да как же они так с ней? Столько лет проработала в этой компании – и вдруг, ни с того ни с сего… Она же на государственном канале работала, как же можно так людей выгонять?

– Да вот так, пишешь новый закон – и все, по нему можно, – Карлос садится рядом с Мартиной, обнимает ее. – Но мама рано или поздно найдет работу, ты не переживай.

– Ох, не знаю, в ее-то возрасте… – Тут Карлос понимает: бабушка всерьез подсела на новостные программы. – И потом, это все такая мерзость, такие мы все эгоисты: смотрим, как других выгоняют, одного за другим, и думаем про себя: ладно, до меня-то пока не добрались… Ну а потом, конечно, добрались и до нас, а как же иначе-то, мы, что ли, лучше других? Будь она помоложе – я бы не волновалась, потому что меня, сынок, кризисами не запугаешь. Но мы-то были сильные, ко всему привычные – страдать, переезжать, бороться… А сейчас… Ты уж не обижайся, но вы, нынешние, из другого теста. Вам такое не под силу… Ну я и подумала – что бы такого сделать, чтоб поднять настроение и себе, и другим? Чтоб люди не сдавались, не унывали, не прогибались под всю эту дрянь, а встали и начали действовать. Да, я понимаю, глупости это, но я так устала смотреть, как все грустят, а ведь мне не так уж долго осталось…

– Не говори так, ба.

– Да? Ну а что мне говорить-то? Мне скоро восемьдесят, сколько я еще проживу? Пять, десять лет?

– Может, двадцать, – Карлос не глядит ей в глаза.

– Ну пускай двадцать, – оптимизм внука веселит Мартину. – Тебе двадцать, а ты ведь еще совсем зеленый. В общем, я не хочу провести оставшиеся годы, глядя, как все вокруг грустят и печалятся. Не хочу! И поэтому сказала себе: для начала поспорим-ка с календарем. Ты же знаешь, как я люблю наряжать елку, и зажигать свечи, и вообще все эти рождественские хлопоты…

Карлос смотрит на Мартину, потом на елку, потом снова на Мартину.

– Счастливого Рождества в сентябре, ба.

Она хохочет и обнимает его.

– Счастливого Рождества, милый. Счастливого Рождества…

Китаянки заявляются внезапно, не привлекая к себе излишнего внимания.

– Амалия, мы так краску не передержим?

– Ну что ты, тебе еще десять минут сидеть…

В один прекрасный день, открыв парикмахерскую, Амалия замечает в помещении напротив какую-то суету. Дверь распахнута, у двери – грузовик, припаркованный вторым рядом, и восемь хорошеньких девушек, маленьких и стройных, c одинаковыми прическами – прямые черные волосы подстрижены под подбородок – выгружают банки с краской. Все в одинаковых белых брюках и белых рубашках, на ногах – одинаковые безукоризненно белые кеды, рот у каждой прикрыт маской, а двигаются грациозно, будто феи из мультика. Вот молодцы, думает парикмахерша, как быстро сняли место, где раньше была курица-гриль, вот повезло им.

– Ты весь день, что ли, собираешься за ними шпионить?

– А тебе-то какое дело, что я собираюсь, а чего не собираюсь? Тебе еще… – она сверяется с часами, – …восемь минут сидеть. Так что читай себе свой журнал, а меня оставь в покое.

Они приступают к покраске в тот же день. Серьезные, дисциплинированные, прилежные, как муравьи, они разбиваются на пары – по паре на каждую стену: одна красит верхнюю часть кистью на длинной ручке, другая орудует валиком. Из витрины своей парикмахерской Амалия смотрит на них с разинутым от восхищения ртом. Она и не знала, что китайцы, а тем более китаянки еще и стены теперь красят. А что, если нанять их, чтоб они и ей освежили краску нынче летом? Потому что она отродясь не видела, чтобы кто-то красил так быстро и ловко. «Любо-дорого поглядеть, как они работают», – говорит она вслух, приглашая сотрудниц и клиенток насладиться этим зрелищем. О, сколько раз она потом вспомнит эти свои слова и пожалеет, что не проглотила тогда язык.

– Иди-ка к раковине, время смывать.

– А что, восемь минут уже прошло? Ты уверена? А корни точно прокрасились?..

Сорок восемь часов спустя что-то вдруг идет не так. Те же девушки, в белых халатах и безупречных белых кедах, вновь принимаются разгружать фургон, только на сей раз достают оттуда не банки с краской, а белые лакированные доски. «Так значит, они не малярши», – думает Амалия. «Но тогда кто же? Ну конечно, столярши», – говорит она себе, – точнее, мастерицы на все руки, потому что столь же ловко и невозмутимо, как два дня назад, вновь разбившись на пары, они собирают маленькие столики, нечто среднее между столом и прилавком. Амалией вдруг овладевают дурные предчувствия.

– Амалия хочет понять, они все время одни и те же или меняются… – шепчет Лорена на ухо любопытной клиентке, которой моет голову.

– А ей-то какая разница?

Пока столы и стулья не собраны, Амалия полагает, что бывшая забегаловка с курицей-гриль превратится в так называемый китайский магазин – продуктовую лавочку с небольшим набором хозтоваров или хозяйственный, но с парой полок консервов и холодильником с газировкой. Поняв, что это не так, она ощущает даже не раздражение, а разочарование, как будто девушки, за которыми она так долго наблюдала, не имели права обмануть ее ожиданий. Но если это не магазинчик, то что же? Она никак не может взять в толк, зачем им нужны столы – восемь штук, два ряда по четыре, у каждого – два рабочих места и по паре стульев напротив.

– Ну как же! Донесет на них в полицию, точнее, не на них, а на их начальника, или кто там у них за главного… – Лорена никак не возьмет в толк, кто из них кто: все они на одно лицо.

– Да за что доносить-то? Это ж не бордель, в конце концов.

Да лучше б это был бордель.

Бордель, дискоклуб для бандитов, да хоть наркотический супермаркет, все что угодно, думает Амалия, не сводя глаз со здания напротив и притворяясь, что не слышит перешептываний клиенток.

Потому что китаянки эти – настоящие террористки: гель-лак за восемь евро, ну где это видано! Разбой, грабеж, взяли и подло обскакали и ее саму, и все остальные салоны в этом районе. В тот день, когда над их зданием, рассеяв остатки сомнений, зажглись буквы «Маникюрный салон “Шанхай”», Амалия вернулась в детство. Несколько часов подряд она рыдала, кричала, топала ногами и пила липовый чай чашку за чашкой. На следующий день она не вышла на работу. Вместо этого в восемь утра заявилась в мэрию и попыталась сообщить об открытии нелегального бизнеса, но ей ответили, что у китаянок все бумаги в порядке. С тех пор она не отлипает от своей витрины и каждый вечер перед сном пьет по паре таблеток валерьянки.

– Быть этого не может…

Отодвинувшись от стекла, Амалия оборачивается к клиенткам, чтобы наконец объясниться. Сегодня их всего шесть: три на стрижку и три на окрашивание, потому что укладываться больше никто не приходит.

– Как же так, не могу понять. Вот я: плачу все налоги, налог на владение недвижимостью, оплачиваю свет, воду, девочкам страховку… И мне пришлось уволить бедняжку Мерседес, потому что даже со всеми скидками за гель-лак мы брали восемнадцать евро, меньше просто не могли, и это я не поднимала цены, когда в последний раз вырос налог, сама деньги теряю, ну вы знаете. А эти что? Как они со всеми этими налогами пишут – «гель-лак за восемь евро»? Я не понимаю, я правда не понимаю… Как такое может быть?

Никто не отвечает. Лорена, которая пришла к ним стажироваться в конце весны, склоняется над клиенткой. Она зарабатывает совсем мало и не хочет, чтобы у Амалии возникли еще идеи по оптимизации работы парикмахерской. Марисоль, которая работает в парикмахерской дольше всех, накручивает бигуди сеньоре Домингес и вспоминает бедняжку Мерседес. Сандра, самая юная, заметно нервничает: уволить ее Амалии выйдет дешевле, чем ее коллег. Она орудует феном и щеткой с почти болезненным остервенением, причем болезненным не только для нее.

– Ай! Ты меня опять обожгла.

И, видимо, сильно обожгла: Мария Грасия никогда не жалуется. Она, правда, и заходит нечасто. Мария Грасия – испанка, хоть родители и увезли ее в детстве в Венесуэлу, откуда она привезла карибский выговор и двойное имя без сокращений. За час она получает немногим больше китаянок, а работает наверняка куда больше. Мария Грасия убирается в чужих домах, трудится на износ и позволяет себе лишь очень скромную роскошь: завтракает каждое утро в баре у метро да изредка заходит в парикмахерскую – уж конечно, не за укладкой, а только покраситься.

– Прости, пожалуйста, – Сандра улыбается ей в зеркале. – Я просто заторопилась, ты же всегда спешишь…

Амалия смотрит на них. Если б она была персонажем того мультика, в котором китаянки из салона напротив исполняли бы роль фей, в эту секунду у нее в голове загорелась бы лампочка.

– Кстати, Мария Грасия, когда увидишь донью Мартину, скажи, чтоб зашла к нам. – Амалия ведет учет всех клиенток, которые забросили уход за собой, переметнулись в более дешевую парикмахерскую или просто забывают записаться. – У нее уже наверняка желтая седина отросла.

– Хорошо, – Мария Грасия колеблется пару секунд, но в конце концов решает, что нет ничего дурного в том, чтобы сказать правду. – Я ей передам, но мне кажется, они решили затянуть пояса. Марису-то уволили…

– Марису уволили? – хором спрашивают все четыре парикмахерши, и Амалия отвечает за всех. – Так вот почему она тоже не заходит.

– Да, так жаль. Донья Мартина поставила елку. Говорит, это чтобы поднять себе настроение, но вообще ей очень тяжело, бедняжке.

«Какой кошмар, – думает Амалия, – какой кошмар!» И, сама того не желая, косится в сторону раковины. Лорена, стажерка, отводит взгляд и до самого обеда не посмотрит ей в глаза. Если так пойдет дальше, Лорену ждет судьба Мерседес.

Чертовы китаянки, говорит она себе. Чертовы китаянки. Китаянки чертовы! Мысли ее звучат своего рода молитвой, заклинанием, призванным смягчить суровую судьбу. Но заклинание не срабатывает – а значит, нужно искать другие способы.

– Я в туалет, – объявляет она вместо того, чтобы сказать: «Пойду покурю», но не двигается с места: ровно в этот момент звонят в дверь и раздается знакомый голос.

– Привет! Мы без записи, но если вы сейчас не очень заняты…

– Как-как ты сказала, «заняты»? – переспрашивает Амалия. – Мы это слово уже особо и не используем.

– Отлично! – в парикмахерскую заходит Диана Сальгадо – одна, хоть и говорит во множественном числе. – Тогда мы к вам.

– Кто – мы?

Диана смотрит в зеркало, обнаруживает, что за ней никого нет, и поворачивается к двери, которую еще не успела закрыть.

– А где моя сестра?

Она выходит обратно на улицу и, не выпуская дверной ручки, кричит:

– Софи! Ты чего там застряла?

Младшая Сальгадо, задыхаясь, вбегает в парикмахерскую, щеки ее горят, резко контрастируя с застывшим от удивления взглядом.

– Простите, я просто засмотрелась…

– На китаянок-то? – Амалия энергично кивает. – Я только на них и смотрю в последнее время. Там творится что-то престранное: их будто подменяют каждую неделю, потому что живой человек в таком ритме работать не может. С девяти утра до одиннадцати вечера, это же незаконно, нельзя же…

– Что за китаянки? – София Сальгадо непонимающе смотрит на нее. – Нет, я смотрела на новое здание на углу, вы заметили?

– Нет, – отвечает Амалия. – То есть я его видела, но ничего странного не заметила. А что с ним такое?

– Агентство недвижимости «Призма». Вам не кажется?.. – и тут София осекается, увидев растерянность в глазах остальных. – Да нет, ничего! Я хотела стрижку и биоокрашивание, успеем?

Мариса помнит ту бесконечную усталость.

На работу ей надо было к девяти, но будильник звонил в половине седьмого. Прийти в себя – десять минут, душ – пять, ну а дальше начинался новый день.

В следующие полчаса она готовила завтрак, будила Роберто, молниеносно завтракала и начинала готовить обед. Роберто пил кофе и приступал к своей части ежеутреннего многоборья: поднять детей, одеть и привести на кухню. Начинался второй раунд: теплое молоко, растворимое какао, одному тосты, другому хлопья, параллельно нарезать овощи для супа или рагу. Пока она собирала детям с собой бутерброды, скороварка уже варила вовсю.

– Опять чечевица? – спрашивал кто-то из детей, но она с блеском отражала удар.

– Все тетради взял?

Или:

– Сегодня есть физкультура?

Или:

– Не забыла деньги за экскурсию?

Потом она одевала их потеплее, расцеловывала на прощание и давала последние инструкции:

– Сегодня вас забирает бабушка, не опаздывайте, и не забудьте сделать уроки, а то я рассержусь.

Дети трусили по лестнице, пытаясь успеть за отцом, который забрасывал их в школу перед работой, а Мариса пулей переодевалась в спальне – одежду она всегда готовила с вечера, – хватала сумку и выбегала на работу. Вся операция была рассчитана по секундам и занимала не больше пяти минут. Красилась она на остановке, или в автобусе, или в туалете на первом этаже и ровно в девять часов триумфально входила к себе в кабинет.

К началу рабочего дня она уже чувствовала себя уставшей, но видела в этом скорее преимущество, чем неудобство. Домашние дела, родительские собрания, костюмы на Рождество, на карнавал, на конец учебного года, дни открытых дверей, календарь прививок и все остальное выматывали ее настолько, что рабочие дни казались отдыхом. Она была талантливой журналисткой, способным и добросовестным сотрудником, и, когда в ее программе «Мадрид. Прямое включение» все шло хорошо – то есть почти всегда, – работа виделась ей оазисом спокойствия в водовороте житейских дел. Но Мариса себя не жалела. Напротив – считала себя счастливой женщиной, живущей полной, насыщенной жизнью. Иногда, правда, даже слишком насыщенной.

Только в этом и заключалась ее проблема. Работу свою она любила, как и мужа и детей, она не променяла бы их ни на кого другого, но ей так нужно было, чтобы дни были подлиннее – на пару-тройку часов, чтобы почувствовать, что у нее есть время, чтобы иногда просто ничего не делать и, к примеру, поваляться на диване. Это было единственное, чего ей не хватало. Бывало, какая-нибудь из подруг рассказывала ей, что открыла для себя соли Мертвого моря, или эфирные масла, или ароматические свечи.

– Набираешь полную ванну, – начинали они, и в этот момент Мариса с хохотом перебивала их.

– Ой, хватит, брось. Знаешь, сколько лет я уже не принимала ванну? На душ у меня две-три минуты, не больше, летом я еще и ноги побрить успеваю за это время.

А теперь все это кажется сном. Она смутно помнит эту жизнь, как будто видела ее в кино, в милой романтической комедии со счастливым концом, на который сама она уже не надеется. Любое воспоминание о былой усталости, вызванной постоянным трудом, важными и полезными занятиями, кажется ей уколом совести, шрамом от несуществующей вины. Теперь она ложится спать без будильника и встает, когда надоест лежать в постели, и очень силен соблазн обвинить во всем случившемся себя. «И чего я столько жаловалась?» – думает она, забывая, что никогда не жаловалась вслух.

В сутках по-прежнему двадцать четыре часа, но если раньше ей их не хватало, то теперь их слишком много. Теперь она запросто могла бы набрать ванну и нежиться в теплой воде сколько влезет, но нет, на такое она не пойдет, ведь это значило бы предать свои принципы. Теперь, когда произошло то, чего не должно было произойти.

Мариса почти тридцать лет проработала штатным редактором новостной программы на канале «Телемадрид»: государственная компания, бессрочный контракт – казалось, это место за ней навсегда. А потом правила игры изменились. Правительство Испании решило убедить граждан, что государственные служащие – просто-напросто лентяи, которые вместо работы гоняют кофе. Автономное правительство все твердило, что канал убыточный – как будто государственное телевидение должно приносить прибыль. И наконец стальным катком по ней проехалось сокращение. Выходного пособия получилось всего лишь на двадцать дней за год работы, а Роберто урезали зарплату, хоть он и остался шеф-редактором международного отдела своей газеты, так что Мариса отложила пособие, чтоб оплатить детям учебу в университете.

Сегодня, стоя в очереди на биржу труда, Мариса вспоминает ту усталость как золотые времена, и сильнее, чем грусть, ее захлестывает злоба.

Уже почти год они видятся каждое утро в восемь тридцать за стойкой бара у метро.

Мария Грасия никогда не считала себя красавицей, но надолго сохранила сияющую молодость, а еще ей повезло с фигурой: в теле ее вытянутые формы поразительно гармонично сочетались с округлыми. Еще у нее были великолепные волосы – копна каштановых кудрей, которая всегда привлекала внимание, а вот лицо совсем не запоминающееся: маленькие глазки, квадратная челюсть; губы же, такие тонкие, что их, считай, и не было, резко контрастировали с венесуэльским выговором. Со временем восхитительная грива поредела, изгибы и округлости ушли, оставив ее наедине с невнятными губами, квадратной челюстью, маленькими глазками и отвратительным жирком там, где раньше, в те времена, когда она видела в зеркале тело, а не прямоугольный тюфяк, она носила пояс.

Уже много лет никто не обращал на нее внимания. Когда он впервые смотрит на нее, она незаметно оглядывает себя с ног до головы, чтобы убедиться, что шов на брюках не лопнул, что она не вляпалась в грязь и не вышла ненароком из дома в пижаме. Убедившись, что все в порядке, она решает, что тот взгляд был случайностью.

Антонио никогда не был хорош собой, а в юности – меньше, чем когда-либо. С возрастом кожа его стала более гладкой, огромный бесформенный нос обрел аккуратные очертания, а густая непокорная челка сменилась лысиной, которая шла ему, хоть он и не мог с ней смириться. Все остальное – заслуга алкоголя. В юности он завидовал тощим парням, а от выпивки сам стал кожа да кости. Но ничто не дается бесплатно: коньяк сделал его похожим на краснокожего. На розоватом лице ярко выделялись скулы с узором лопнувших вен – день ото дня вены ветвились все сильнее и уже подбирались к самому носу.

Каждое утро в половине девятого они встречаются за стойкой бара у метро. Она забегает туда перед работой, перед уборкой чужих домов. Он больше не работает, но каждый вечер заводит будильник, как раньше: не валяться же ему в кровати до полудня, нет, так низко пасть он не может. Проснувшись, он мучается от жажды, а главное – от одиночества, сильнейшего и многогранного, с которым не может совладать. Потому-то он отправляется в бар – чтобы побыть с людьми, чтобы хозяин, здороваясь, назвал его по имени, чтобы повидаться с приятелем по имени Серафин, тоже давным-давно уволенным; они так похожи друг на друга, только вместо болезненного пристрастия Серафина к игровым автоматам у Антонио – пара рюмок коньяка каждое утро, но и они едва могут смягчить горечь его пробуждений.

Мария Грасия тоже одинока. Она тоже была замужем, детей тоже не завела, она тоже разошлась с мужем и тоже не встретила никого другого, она тоже видала лучшие времена, а худших, чем сейчас, тоже не видала. Увидев ее в первый раз, Антонио прочел все это в ее лице, как в открытой книге, и вспомнил любимую присказку своей матери – «два сапога пара». Его жизнь, конечно, потрепала, но если б у него был кто-то, с кем рядом можно выдохнуть, если б он мог поделиться с кем-то своими бедами, кто знает, может, он и сумел бы собрать себя заново. Парным сапогом ему должна стать женщина не первой молодости, не красавица, по крайней мере не настолько, чтобы одиночество не приводило ее в отчаяние. Ведь только полностью, абсолютно, безоговорочно отчаявшаяся женщина может пожелать ухватиться за жизнь с Антонио, лихорадочную, сулящую страдания, как докрасна раскаленный гвоздь, – а другой он предложить ей не в силах. Потому-то он и загляделся на эту женщину в баре. Она слишком хороша, думает Антонио, но так грустна и одинока, что, кажется, прямо создана для него.

Много, слишком много лет никто не смотрел на нее, так что Мария Грасия принимается коллекционировать его взгляды. Исследует их, классифицирует и в конце концов становится союзницей своего поклонника, обнаруживает в нем определенное очарование, романтический флер вроде того, что окружает спивающихся детективов-неудачников в дешевых романах. Раньше она ни в ком не различала этого флера и не была падка на подобное очарование. Она знает, что сама себя обманывает, но ей все равно. Женщины вроде нее выбирать не могут, поэтому она сознательно лжет самой себе, убеждает себя, что он ей не неприятен. Если он подойдет к ней, она не прочь познакомиться.

И так проходит почти год.

Каждый раз, когда он обещает себе наконец подойти к ней поздороваться, Мария Грасия кладет на стойку пару монет и стремительно выходит из бара. Каждый раз, когда она отваживается ему улыбнуться, Антонио отворачивается на секунду раньше, не успев заметить изгиба ее губ.

Это сентябрьское утро, ветреное и неуютное, пахнущее октябрем, кажется, решающее. Накануне она зашла к Амалии покраситься, а до того не была в баре почти месяц: хозяева домов, где она убирает, уезжали в отпуск. У него было время подумать – целый месяц. Увидев ее, он начинает страшно нервничать.

– Добрый день, – говорит он так тихо, что никто не слышит.

Мария Грасия замечает, что он что-то сказал, улыбается и кивает ему, заказывая, как всегда, кофе с молоком и парочку чуррос.

Антонио не может понять: это ему она улыбнулась или Мари Кармен, хозяйке бара.

«Ладно, завтра будет новый день», – думает он.

«Ладно, завтра будет новый день», – думает она.

В понедельник, открыв бар, Паскуаль вдруг все понимает.

– Послушай, сынок… Я тебе не рассказывала про Эдельмиру?

Первый день осени[1] его мать встречает в больнице. Ее положили в конце июля, и, хотя прогноз не безнадежный, она в последние дни очень переживает; дети это заметили, пусть медсестры и утверждают, что давление у нее в порядке, а результаты анализов в рамках ожидаемого.

– Про Эдельмиру? Нет, не рассказывала.

– Ага, тогда сейчас расскажу…

– Но, мам, – Паскуаль пододвигает стул к кровати, берет ее ладонь и целует, – тебе ведь сказали – нужно отдыхать.

– Да, но от разговоров я не устаю, и потом, я хочу рассказать тебе про Эдельмиру, слушай внимательно… Это моя подруга, она была замужем за мужчиной по имени Хуан, и жили они у родителей мужа, а еще там жил его старший брат по имени… В общем, ее деверь, который до того уезжал жить в Германию и только-только вернулся…

Две недели спустя после смерти матери Паскуаль с братом и сестрами отправляются в деревенский дом, принадлежавший их бабушке с дедушкой. Они уже приняли решение его продавать, но до того нужно много что сделать: найти кого-то, кто рассортирует и выкинет вещи и все уберет, а еще распродать мебель. Но первым делом им нужно просмотреть шкафы и ящики и спасти все, что представляет для них сентиментальную ценность, отыскать свое наследство. Дело это неприятное. Каждый берет себе по комнате, Паскуалю достается кухня, но не успевает он разобраться, где что лежит, как Ана, младшая сестра, созывает всех в родительскую спальню.

– Вы когда-нибудь видели эту фотографию?

На толстой картонке с зубчатыми краями – улыбающийся мужчина лет тридцати с загорелым лицом, в клетчатой рубашке и рабочих штанах, перехваченных непокорным ремнем поверх шлевок.

– Нет, – говорит Паскуаль, – но это мама.

И указывает на женщину, на вид помоложе мужчины, тоже очень загорелую, будто только вернулась из отпуска, в белой блузке и темно-синей юбке, с еще более ослепительной улыбкой.

– Думаешь? – переспрашивает Альфредо. – Я тоже так решил, но… Она тут очень красивая, правда?

– Да, может, поэтому она хранила эту фотографию у себя в тумбочке. Я ее нашла вот здесь, она была вложена в паспорт, тысячу лет как просроченный, под горой других бумаг.

В тот момент Паскуаль не вспоминает ни о разговоре в больнице, ни об Эдельмире.

– Она была хорошая, ей просто не повезло, а может, и повезло, кто ж разберет. В общем, как-то раз она собралась ехать с мужем на ярмарку скота в Талаверу, но ночью муж заболел, его все время тошнило. Решили, ничего страшного, просто отравился чем-то, но на ужин все ели одно и то же, а встал с температурой только он один. «Ничего страшного, – сказала Эдельмира, – продадим телят в следующем месяце», но муж заспорил. «Нет, нет и нет, – заявил он. – Деньги нам нужны сейчас, чтобы заплатить сборщикам винограда, так что поедешь с моим братом». Ты меня слушаешь?

– Конечно, мам.

Но Паскуаль слушает историю Эдельмиры вполуха. В палате включен телевизор, и пока мать говорит, он краем глаза смотрит любимый сериал жены, мыльную оперу из тех, в которых потерянные сыновья вдруг находятся в тридцать лет и выясняется, что они дети не тех, кого все думали, а по пути они влюбляются в своих кузин, которые в итоге оказываются им сестрами. И все же Паскуаль видит: мать увлечена своей историей. Почему-то ей очень нравится рассказывать об этой подруге, беседа явно успокаивает ее. Паскуаль рад, но не задумывается о причинах этой перемены.

– А это кто? – Три месяца спустя, в их деревенском доме, брат Паскуаля берет фотографию и подносит поближе к лицу. – Брат? Ее парень?

– Дай-ка…

Паскуаль, старший из четверых детей, поправляет очки, пристально всматривается в лицо мужчины, которое до того не успел как следует разглядеть, и вдруг понимает: оно ему знакомо.

– По-моему, это дядя Альфредо.

– Дядя Альфредо? – переспрашивает одна из сестер.

– Да, папин старший брат.

– Он разве не уехал в Германию? – спрашивает другая.

– Да, но… – Паскуаль смотрит на оборот фотографии. – Тут написано «Талавера-де-ла-Рейна, август 1963 года». Наверное, приехал в отпуск домой.

У их матери тоже был деверь.

Как и у Эдельмиры.

– Она была добропорядочная женщина, ты не думай… – В этот момент на экране происходит стычка внебрачной дочери с женой отца. – Паскуаль! Сделай милость: оторвись уже от экрана и послушай меня!

– Я слушаю, мам. – Чтоб она не сердилась, он пододвигает стул еще поближе к кровати – но так, чтобы все же видеть экран. – И что же случилось с Эдельмирой дальше?

– Она была хорошая, порядочная и замуж вышла удачно. Хуан был не первым ее возлюбленным, она бросила другого ради него и потому знала, что не прогадала. Ее деверь на свадьбу брата не приехал: он к тому моменту работал на заводе в Германии меньше года, и его не отпустили. Он приехал следующим летом и познакомился с Эдельмирой. У нее все было прекрасно, для счастья ей не хватало только ребенка, но, когда приехал деверь, с ней стало твориться что-то странное. Если они оказывались в одной комнате, казалось, в воздухе искрит, а если хоть на минуту оставались наедине, у нее сердце из груди выскакивало… Поэтому, когда муж решил отправить их на ярмарку вдвоем, она попыталась отговориться, остаться дома. «Пускай твой брат едет один, – сказала она, – я-то ничего в этом не понимаю, лучше останусь дома и позабочусь о тебе». Но муж был упрямец. «Нет и нет, поедешь ты, ты же хозяйка бычков, и ничего в этом нет сложного, Эдельмира; если повезет, к ужину вы уже вернетесь». Им очень повезло: они договорились с покупателями еще до обеда, днем продали телят, но домой тем вечером не вернулись. Деверь Эдельмиры позвонил в трактир на площади и попросил трактирщика сообщить его брату, что главный покупатель пока не решился, они назначили с ним встречу на следующее утро, так что придется им поспать в гостинице. Это была неправда: хоть они и взяли две комнаты в гостинице, той ночью они почти не спали. Ты меня слушаешь, Паскуаль?

– Конечно, мам. – Паскуаль успел потихоньку развернуться лицом к телевизору и теперь наблюдает, как отец сжимает дочь в объятиях и оба рыдают как припадочные. – Хорошенько они там тряхнули стариной.

– Пф, что еще за старина! – смеется мать. – Они же оба были совсем молоденькие.

– Ладно-ладно, – Паскуаль уже и не помнит, когда в последний раз слышал смех матери, так что смеется с ней. – Это я так просто сказал…

Всю оставшуюся жизнь Паскуаль будет пытаться убедить себя, что если б уход матери не был таким тяжелым, если б ее не унес рак, если б не сожрал ее живьем так быстро и безжалостно, не дав даже погрузиться в беспамятство, – то он вспомнил бы вовремя историю Эдельмиры и ее деверя.

– Наверное, он только один раз приехал, – говорит Чаро, вторая из четверых, берет фотографию и рассматривает мужчину. – Я никогда его тут не видела.

– Потом он женился на немке и уже не приезжал, а поначалу – да. – Паскуаль убежден: точно, это дядя. – Ты его правда не помнишь? А я помню.

– Даже не знаю, – Чаро, которая всего на год его младше, колеблется. – Может быть…

– И никогда больше не приезжал? – спрашивает Ана. – Как странно, да?

– Кто ж его знает. В те времена Германия была так далеко.

– Похоже, они отлично ладили, даже по одной фотографии видно. Мама такая красотка! Самая красивая ее фотография, что я видела.

Когда сериал заканчивается, дочь маминой соседки по палате, женщина с опухшими заплаканными глазами, отодвигает шторку и прощается с Паскуалем до завтра.

– Я тоже пойду, мам, уже совсем поздно.

– Нет-нет, погоди, мне нужно дорассказать… – Паскуаль встает было, но мать приподнимается и садится в постели, удерживает его за руку. – Погоди, Паскуаль, осталось совсем чуть-чуть… Два дня спустя после ярмарки деверь Эдельмиры уехал обратно в Германию, и каждый раз, когда кто-то произносил его имя, ей приходилось вставать и опрометью выбегать из комнаты. Бедняжка не могла понять, что с ней приключилось, не знала, как это назвать. Она не гордилась этим, не радовалась, и все же, оставшись наедине с собой, в постели перед сном, или в кино, притворяясь, будто смотрит фильм, она все думала о нем, и в ней поднималась странная буря чувств, ее бросало то в жар, то в холод, и, сама того не желая, она начинала улыбаться. А хуже всего – что она забеременела и точно не знала, от кого. Сын пошел в отцовскую ветвь, это было видно сразу. Увидев его, Эдельмира вздохнула с облегчением: даже если он не от мужа, никто в жизни не догадается.

Младшая сестра смотрит на остальных, а потом кладет фотографию в свою коробку.

– Я возьму ее себе, ладно?

Позже Паскуаль будет жалеть, что не забрал фотографию себе, хотя права на нее у всех детей одинаковые.

– Не переживай, осталось чуть-чуть.

– Я за тебя переживаю, мам, тебе уже давно пора спать.

– Я совсем не сплю, сынок, не могу, а все из-за этого… В общем, в следующие шесть лет деверь Эдельмиры приезжал в родительский дом каждое лето и каждое лето заверял Эдельмиру, что любит ее, и звал уехать с ним в Германию. Выходило, что осенью, зимой и весной Эдельмира заботилась о муже и сыне, убеждала себя, что очень счастлива, и обещала себе, что с той историей навсегда покончено, но когда наступало лето и она видела его вновь… Ах! Когда она видела его, и обнимала при встрече, и чувствовала его запах, а он смотрел на нее и улыбался… Она не могла устоять. Слишком сильно было искушение. Эдельмира чувствовала: если она не поцелует его, ее губы увянут, если не обнимет – заболеет от тоски, и так год за годом, и каждый раз после его отъезда она понимала, что снова беременна. Она сделала себе паспорт и все документы и все же не решилась убежать с ним, и не только из-за детей, которых было уже четверо, когда деверь сказал ей, что если она его не любит, он женится на своей девушке из Штутгарта и никогда больше не вернется. Она была убеждена, что любит Хуана. Он был хороший человек, очень упрямый, но очень хороший, и он не заслуживал остаться один, вдруг разом лишиться всего.

– И это конец истории, мам?

– Да. Эдельмира никогда больше не видела своего деверя, и детей у нее больше не было.

– Очень печальный конец.

– А что ж поделаешь, если жизнь такова.

Когда Паскуаль уходит, его мать наконец спокойна, ей куда легче, чем в последние дни. А на следующее утро ей резко становится хуже – и так до самого конца, хотя умрет она лишь через три недели.

– Слушай, так если этот Альфредо женился в Германии, получается, у нас там живут двоюродные братья-сестры? – спрашивает тезка дяди, адвокат, единственный, кому это пришло в голову. – Нам надо попытаться выйти с ними на связь, ведь этот дом принадлежал и их бабушке с дедушкой.

– Нет, детей у Альфредо не было, – Паскуаль, старший, опять оказывается наиболее информированным. – Папа мне говорил когда-то, много лет назад.

– А, ну ладно тогда, – говорит другой Альфредо. – Тогда продолжаем, давайте побыстрее закончим с этим.

Закончив разбирать, отмывать, сортировать и раскладывать, они решают, что добрались до конца печальной истории, и возвращаются в Мадрид – подавленные, в меланхолическом настроении, прекрасно сочетающемся с моросью, которая сопровождает их от Навалькарнеро до самого дома. Но в их грусти виноват не дождь, а Чаро, которая перед тем, как закрыть дверь дома бабушки с дедушкой, встает на крыльце, уперев обе руки в косяк, будто перегородив им дорогу, и говорит то, чего остальные трое предпочли бы не слышать.

– Вы правда хотите продать этот дом?

Ее силуэт вырисовывается на фоне чудесного пейзажа. Их семейное гнездо, конец октября, прозрачный предсумрачный свет окутывает холмы, журчит вода в ручьях, легкий ветер ворошит краснеющие листья, они будто вечно пылают в собственном пламени, никогда не сгорая.

– Неужели у вас сердце не разрывается от этой мысли? – спрашивает Чаро, и никто из них не отваживается ответить.

Паскуаль ложится очень поздно и так долго не может уснуть, что, когда звонит будильник, ему кажется, что он всю ночь не сомкнул глаз. Но нужно открывать бар, поэтому он встает, умывается, одевается, пьет на кухне кофе и торопливо спускается по лестнице.

Без двадцати семь он поворачивает ключ в замке, щелкает язычок.

И только тогда Паскуаль вспоминает об Эдельмире.

– Эй, шеф, в чем дело, мы что, сегодня не работаем?

Шесть минут спустя самая ранняя пташка из официанток обнаруживает его в том же положении: он стоит на крыльце напряженный, неподвижный, будто статуя, правая рука вытянута, пальцы прилипли к ключу.

– Работаем, – отвечает он, прокручивая в голове даты. Его собственный день рождения, дни рождения брата и сестер – один в конце апреля, два в мае, а сам он родился в начале июня. – Включишь кофемашину, ладно?

Медленно, неловко он вытаскивает ключ из скважины, заходит в бар, надевает фартук и встает за стойку. Он сам не понимает, как мог быть таким идиотом, но потом решает, что все произошло наилучшим возможным образом: его мать ушла со спокойной совестью, избавившись от тайны, наверняка мучившей ее всю жизнь, и при этом ей не пришлось отвечать на неудобные вопросы. Хорошо быть умной женщиной, улыбается про себя Паскуаль, а главное – хорошо иметь сына-дурачка.

В тот день в баре все только и говорят, что о Германии. Банки, долги, Меркель, греки, мой внук уезжает, мой сосед тоже собирается, и дочка консьержки из двенадцатого, она-то уже там, но пока не нашла работы, кроме как мыть посуду в ресторане…

Паскуаль молчит и думает про себя, что, пожалуй, тоже съездит в Германию.

Положит цветы на могилу отца.

Ложась спать, Пепе Мартинес чувствует легкую боль в челюсти слева, как будто днем ударился и сам не заметил. Странно, думает он, наверное, это младший утром заехал ему головой, пока они играли в баскетбол в парке Конде-Дуке. Проходит еще немного времени, прежде чем он признается сам себе: это ощущение ему знакомо.

В первый раз это случилось, когда ему было семнадцать и у его девушки (точно-точно, у той маленькой блондиночки, довольно нудной, но с декольте что надо, как же ее звали? Мариса? Марибель?.. Нет, точно, Марисоль, ее звали Марисоль!) не начались вовремя месячные. Тогда это чувство пришло к нему впервые: весь день жуткая тяжесть в животе, ночь без сна, а наутро левая нижняя часть лица опухла, увеличившись в объеме почти вдвое. Мать перепугалась, потащила его к зубному, купила антибиотики, и только он успел выпить первую таблетку, как зазвонил телефон. Он крикнул матери, что ответит на кухне, кинулся туда, снял трубку и услышал одно-единственное слово:

– Всё.

– Правда? – переспрашивает он, как идиот.

– Ну конечно, ты идиот, что ли?

И в этот момент отек начинает сходить, челюсть сдувается, будто воздушный шарик, который проткнули иголкой. И все же он продолжает принимать антибиотики по графику, пытаясь таким образом умилостивить зуб – а заодно и отблагодарить судьбу.

Во второй раз это случается в его почти тридцать три – и застает врасплох: это Дианины третьи роды, первые двое были естественные, быстрые и без каких-либо осложнений.

– Дело плохо, – сообщает акушерка, которая в тот момент кажется ему чудовищно уродливой, толстой и противной. – Он совсем маленький, положение очень неудачное: ягодичное предлежание и обвитие пуповины. Кесарево не успеваем, будем пытаться выдавить…

– Мне можно войти?

– Нет.

А дальше все происходит очень быстро, но ему ничего не говорят до самого конца: когда мать отвозят в палату, а младенца, который и правда маленький, но не такой уж маленький, и действительно лежал плохо, но не так уж плохо, и которому пришлось пострадать, но не так уж сильно, – в инкубатор на пятом этаже.

Зашедшая в зал ожидания медсестра обнаруживает его на том же месте – одинокого, брошенного на милость судьбы, – краснеет и начинает сбивчиво тараторить:

– Боже, простите, простите меня, пожалуйста, у нас был совершенно безумный вечер, и мы про вас забыли. В итоге все прошло хорошо, вашему сыну только нужно немного поправиться, но он крепкий, сильный, дня через три-четыре вы уже сможете забрать его домой, и жена ваша чувствует себя хорошо, и… Ой, что это у вас с лицом?

Когда он находит время и силы взглянуть на себя в зеркало, на него смотрит перекошенное лицо, челюсть слева обвисает, будто удерживающая ее кость вдруг сломалась. Прямо там, в роддоме, ему выдают упаковку антибиотиков, которые он принимает столь же дисциплинированно, как в первый раз, всей душой желая, чтобы с ребенком все было в порядке.

Сейчас Пабло уже тринадцать, ростом он почти с отца и за раз меньше двух отбивных не съедает. Учится только плохо, это да, вечно в сентябре что-то пересдает с грехом пополам, но вовсе не его табель стал в этот раз причиной флюса, который вновь, столько лет спустя, не дает уснуть его отцу.

– Слушай, Пепе, в понедельник с утра, как придешь, зайди ко мне, нужно поговорить о реструктуризации компании…

В пятницу он особо по этому поводу не переживает. Хотя все ждали ее весной и некоторые оптимисты даже верят, что раз до ноября ее так и не случилось, возможно, директор передумал, Пепе знает: реструктуризация – дело решенное. Они ждут ее много месяцев, но все указывает, что ему-то ничего не грозит. Все знают, какие отделы работают как следует, а какие – нет, Пепе числится в одном из самых прибыльных и отлично ладит со своим непосредственным начальником. И все же в субботу в районе обеда он вдруг ощущает тяжесть в желудке и понимает, что не в силах проглотить ни одной фасолины, хотя это одно из его любимых блюд.

– Что с тобой, Пепе? – удивляется жена.

– Сам не пойму, – отвечает он. – Вчера, когда с Пабло играли в баскетбол, я жутко замерз – может, в этом дело.

– Ну конечно, – Диана энергично кивает. – Часы ведь перевели, теперь рано темнеет. Я же вам говорила – возьмите что-то теплое. Вы там к тому же вспотели…

– Смотри, мам, я все ем без вопросов, – защищается Пабло, а Пепе молчит.

Зачем он станет ей рассказывать? До конца дня он больше ничего не ест, а в воскресенье наутро просыпается голодным как волк и без труда одерживает верх над взбунтовавшейся пищеварительной системой. Но к вечеру у него начинает ныть челюсть.

– Господи Боже мой! Что у тебя с лицом? – начинает жена в понедельник утром.

– Пап, ты как из «Звездных войн»! – добавляет старший сын.

– Да брось, – перебивает его сестра, с трудом сдерживая хохот, – он куда страшнее Чубакки!

«Ну а кто меня просил заводить троих?» – думает Пепе. Он благодарен младшему за молчание, и пускай он учится хуже всех.

– Слушай, Диана, есть у нас антибиотики?

Перед выходом из дома он принимает первую таблетку, надеясь, что остальные не понадобятся, как это было в предыдущие два раза.

К обеду отек начинает спадать. Пепе чуть ли не злится, что его тело так радостно восприняло новости: вместо того чтоб уволить, ему просто урезали зарплату на десять процентов.

Распорядок дня у него теперь совсем незатейливый.

Будильник звонит в то же время, что и всегда, но теперь на работу он добирается пешком, стараясь не думать, сколько заплатил бы за такую роскошь еще совсем недавно. Он вообще старается не вспоминать о былом, потому что ему больно от этих воспоминаний. И все же в каком-то смысле ему повезло, и он это знает. Сколько инженеров-архитекторов за сорок отдали бы все на свете, чтобы год спустя после того, как им перестали платить пособие по безработице, оказаться на его месте? Он не знает точно, но думает, что очень много. Даже большинство.

– Слушай, я тут подумал…

Вернувшись из поездки на побережье (нужно было разобрать квартиру), он встречается в кафе с Томасом, владельцем агентства недвижимости. Томас продаст его квартиру и заберет деньги. Он отличный парень, его друг еще с хороших времен, причем настоящий друг: мало кто согласился бы на такую сделку в счет уплаты его последнего долга. Увидев, как Томас мнется, отводит взгляд и непрестанно помешивает кофе, хотя сахар уже явно давным-давно растворился, Себастьян начинает опасаться, что он решил дать задний ход.

– Да я понимаю, за квартиру ты, возможно, столько не выручишь…

– Не-не-не-не-не! – Томас трясет головой, будто пытаясь стряхнуть с шеи змею, машет руками, будто отбиваясь от еще одной, и даже слегка краснеет. – Я не об этом, что ты, уговор есть уговор, это даже не обсуждается, я просто подумал… – Он краснеет, а потом становится чуть ли не багрового цвета, как подросток, которому задали неудобный вопрос. – Я подумал… Черт, Себастьян, мне так неловко тебе это предлагать…

Когда бюро прогорело, он решил распродать все. Дом в Сото-де-ла-Моралеха, квартиру на побережье, машину, драгоценности жены, свой компьютер и даже картину из гостиной – свадебный подарок однокурсника, ставшего довольно известным художником. Таким образом ему удалось закрыть ипотеку и выплатить долги, накопившиеся с тех пор, как его компания начала идти ко дну; ему осталась такая хилая, такая тощая подушка, что и подушкой-то ее не назовешь.

У него нет денег, чтобы начать все заново. Ему не на что снять квартиру, не на что обставить ее даже самой дешевой мебелью из распродажных магазинов на окраине, и ни один банк не хочет ему помочь. А вот его отец хочет.

– Возвращайся домой, Себас. Квартира большая, места много, и я буду рад тебе и детям, честное слово. С тех пор как твоя мать заболела, в доме стало очень грустно, сынок.

Но его жена наотрез отказывается и заявляет, что поедет к сестре в Эль-Сото. Что она его любит, но не хочет жить с родителями мужа. У свекрови сосудистая деменция, отягощенная Паркинсоном, или наоборот, и при ней в любое время дня и ночи находится сиделка из Гондураса, которая только и умеет, что варить варева своей страны. Свекор готов хоть каждый день питаться рисом с фасолью, только бы не оставаться наедине с больной женой.

– Пойми меня, Себас: я еще молода и имею право начать все заново, попробовать еще раз. Мне очень жаль, что у нас с тобой так вышло, честное слово, я все бы отдала, чтобы так не было, вообще все, но… Я не могу быть с тобой, когда ты такой, не могу быть с тобой в несчастье, знаю, я дерьмо, сволочь, трусиха, называй как хочешь, но если б я осталась с тобой – умерла бы, – тут она начинает рыдать, – я бы просто умерла…

Если б на тот момент он не был окончательно, бесповоротно уничтожен, Себастьян мог бы оценить глубину своего падения: всю жизнь он был, на его собственный взгляд, чересчур подвержен злобе и считал это главным своим недостатком, а в тот момент он даже злобы не ощутил.

Пока жена оплакивала свою судьбу, он молча проглотил разочарование, собрал чемодан, расцеловал детей и уехал в родительский дом. Давясь пресной зеленой фасолью и рыбой в панировке – еще долго ему предстоит придерживаться этой старческой диеты, – он обещает себе, что первые заработанные деньги потратит на услуги юриста и разведется.

Восемь месяцев спустя единственное, что ему удалось, – это избавиться от квартиры на побережье, продать которую казалось практически невозможной задачей. В остальном – он попробовал все, но не нашел работы и не заработал ни цента. Томас знает об этом, и все же ему трудно подобрать слова.

– В общем, мы сейчас будем сдавать здание тут неподалеку…

Себастьян чуть не спрашивает: «Хочешь, чтобы я сделал вам проект?» – но потом понимает, что здание уже почти сдано.

– …Раз уж ты все равно вернулся в этот район… Не обижайся только, пообещай, что не будешь обижаться, я же помочь тебе хочу. Конечно, эта работа не для тебя, естественно, я это понимаю, но пока найдешь что-нибудь другое…

И вот теперь он каждый день ходит на работу пешком и снова носит костюм и галстук, хоть выбирать одежду ему теперь не позволено. Корпоративный дресс-код для всех работников его подразделения – синий костюм, белая рубашка и темный галстук. Чересчур элегантный для того, чтобы восемь часов подряд, сидя в будке, поднимать и опускать шлагбаум на парковке. Но Себастьяну все равно: этот костюм оплачивает не он. Хоть Томас и не может в это поверить, Себастьян очень ему благодарен за эту работу. Пускай на развод его зарплаты не хватает, зато он каждый месяц посылает деньги детям и может теперь частично оплачивать труд Дайси, сиделки: двести евро – эту сумму после банкротства отец потихоньку от братьев Себастьяна стал платить за него.

А еще эта новая работа оставляет ему массу свободного времени. Здание пока стоит полупустое, так что иногда по утрам выезжает лишь пара десятков автомобилей. В остальное время он свободен и может в свое удовольствие читать, решать кроссворды, бесплатно сидеть в интернете с рабочего ноутбука. Каждый вечер он рассылает резюме на все вакансии, которые нашел утром, но пока что никто ему не звонил.

Себастьян старается не вспоминать о своей прежней жизни, потому что вспоминать больно. Живет сегодняшним днем, выстраивает жизнь вокруг мелких еженедельных новостей. На этой неделе, к примеру, вдруг разом сняли весь первый этаж здания, огромный опенспейс. Теперь там будет сидеть какая-то строительная компания – если верить Томасу, очень богатая. Из-за этого в последние дни Себастьян запретил себе не только вспоминать, но и мечтать – но перестать он не может. А что, если им понадобится дизайнер для перепланировки офиса, а может, и для долгосрочного сотрудничества, а может, это иностранная компания с кучей денег, которая хочет нанять сотрудников в Испании, а может, компания испанская, но ищет сотрудников, готовых к переездам куда угодно, а может…

Сегодня Себастьян встает до будильника, бреется, умывается и причесывается тщательнее обычного, чистит щеткой форменный пиджак, не берет с собой в будку ни книгу, ни газету, не включает ноутбук. Он даже не следит за тротуаром, по которому каждое утро в восемь сорок пять проходит девушка, с которой его свела судьба в конце августа; она тогда сняла соседнюю квартиру с той, что раньше принадлежала ему, а теперь – компании, на которую он работает. Минуты текут еле-еле, это сводит его с ума. Наконец в половине двенадцатого перед шлагбаумом тормозит «Ауди» последней модели.

– Добрый день, – говорит водитель – и только: он узнал одного из самых незаметных, низкооплачиваемых сотрудников агентства недвижимости «Призма».

Себастьян смотрит в лицо человеку, который утопил в долгах и разорил его бюро, и молча нажимает на кнопку.

Первой это замечает домработница.

– Клянусь вам, сеньора, честное слово. – Обычно она не звонит ей на работу и уж тем более не настаивает, чтобы ее позвали к телефону, если она занята. – Посмотрите сами, у мальчика в комнате, посмотрите, пожалуйста.

– Хорошо, Светлана, не волнуйся. – Но Диана не принимает всерьез ее слов, и не потому, что она приезжая, а потому, что она очень пуглива, самый пугливый человек из всех, кого знает Диана. – Я поговорю с Пабло, когда приду, ты не беспокойся.

– Не могу, сеньора. Это бензин, клянусь вам, бензин…

Диана нажимает отбой, прячет телефон в ящик, извиняется перед пациентом и продолжает рассказывать ему, что такое желудочный баллон. Затем она принимает женщину с лишним весом, юношу с диабетом, диагностирует гипотиреоз, а уже выходя из клиники сталкивается с неожиданной группой людей в белых халатах в вестибюле. Союз защитников государственного здравоохранения надеялся, что план по оптимизации, включающий закрытие клиники, не вступит в силу хотя бы до Рождества, но сегодня его уже обсуждали в региональном парламенте, а ведь еще только середина ноября.

На улице темно, промозгло и моросит дождь, но Диана свято пренебрегает всеми правилами, которые пытается насадить в своей семье: не застегивает пальто и не открывает зонтик.

Идет дождь, робкий, но неумолимый, как ее будущее, а она бредет, будто робот, размышляя о грядущих бедствиях. Придя домой, она уже не помнит о звонке домработницы, но Пепе встречает ее вопросом:

– Слушай, ты в последнее время не чувствуешь дома запах бензина?

И рассказывает, что Маркос из тридцать четвертого дома, отец Альбы, лучшей подруги Пабло, остановил его сегодня на улице.

– Спросил, знаю ли я, что́ дети таскают домой, а я ответил, что понятия не имею. И тогда он рассказал, что сегодня утром, за завтраком, его младший сын поругался с сестрой из-за шоколадных хлопьев и заявил, что если она их все съест, он расскажет родителям про бидон, который она хранит под кроватью. Луиса притворилась, что ничего не слышала, но, когда дети ушли, залезла к Альбе под кровать – и знаешь, что она нашла?

– Бидон бензина? – спрашивает Диана, и Пепе кивает. – Мне просто сегодня утром звонила Светлана и сказала, что у Пабло в комнате пахнет бензином, но я и внимания не обратила, она же вечно из-за всего переживает.

А о закрытии клиники она ему рассказывать не станет. Зачем? За многие годы они с Пепе стали похожи куда сильнее, чем они думают. На трудности оба реагируют одинаково: переживают их в одиночестве.

Пабло всю жизнь дружил с одними и теми же ребятами, двумя мальчишками и одной девчонкой его возраста. Все трое жили на той же улице и учились с ним в одном классе. Все четверо одновременно освоили велосипед, все четверо играли в одной баскетбольной команде, все четверо записывались в одни и те же кружки и ездили летом в один лагерь. Но потом все закончилось: их осталось только трое.

Родители Даниэля в прошлом учебном году лишились дома: после месяцев отчаянной борьбы с банком, с риелторами, которым никак не удавалось его продать, с судом, который в конце концов постановил их выселить, с агентами, которые все-таки победили, невзирая на четверых детей и усилия множества взрослых, которым множество раз удавалось это предотвратить – но не в тот раз.

Для Пабло это была чудовищная драма. Для Даниэля – трагедия. «Вы-то остаетесь жить тут, – сказал он друзьям, – вы и дальше будете вместе. А я уеду и потеряю все, вообще все, и вы даже не представляете, как я буду скучать, очень-преочень». С того дня Пабло и его друзья стали какими-то странными, причем чем дальше – тем больше.

– Я ничего не знаю, – с порога заявляет Марта, мать Фелипе. – Мне сейчас вообще ни до чего…

– А что произошло?

Маркос единственный отваживается задать этот вопрос.

– Заходите-заходите. Будете кофе?

С Мартой связано много загадок.

Она не живет в этом районе всю жизнь, как Пепе и Диана, но и не переехала сюда после свадьбы, как Маркос и Луиса. Никто не знает, замужем ли Марта или была когда-то замужем, известно лишь, что в один прекрасный день она переехала сюда с пятилетним сыном.

Друзьям в школе Фелипе говорит, что знаком с отцом, хоть и давно его не видел. Марта, в свою очередь, беседуя с родителями Пабло и Альбы, рассказывает, что раньше жила у реки, в низком старом доме, который только что не разваливался. Дом этот, доставшийся ей в наследство, пал жертвой расширения кольцевой дороги. Но иногда, в рассеянности, она упоминает квартиру, в которой вырос Фелипе. А однажды на рынке Диана слышала, как она обсуждает с колбасником новые дома в Викальваро; Марта упомянула, что до переезда жила там. Единственное, что не меняется от версии к версии, это то, что теперь Марта и Фелипе живут в маленькой светлой квартирке в социальном доме, построенном на месте другого, который много лет простоял, чуть ли не разваливаясь на куски от старости.

Больше об этой женщине, еще молодой, которая проводит все время одна или с сыном, никто ничего не знает. Марта мало говорит, много улыбается и явно несчастлива. Но кое в чем ей повезло – а это в последнее время редкость. Она продавщица, а может, и владелица – это тоже никому не известно – маленького магазинчика бижутерии и аксессуаров. До кризиса дела ее шли так хорошо, что открывалась она только по утрам, а днем отдыхала. Три года назад ей пришлось уволить девушку, которая работала там после обеда, и все же ей удавалось сводить концы с концами. Но полгода назад все изменилось.

В конце апреля Марта получила письмо, в котором муниципальная жилищная компания объявляла о своем намерении прервать ее договор аренды, хотя в нем был пункт о принудительном продлении каждые два года для всех жильцов, чья арендная плата превышает минимальный размер оплаты труда не более чем в два с половиной раза и у которых нет жилья в собственности в Мадридской автономной области.

Это невозможно, думает она, этого не может быть, но вскоре убеждается, что была неправа. В следующем месяце ей не приходит квитанция. Она звонит в банк, никто не может ей ничего объяснить, а когда она отправляется платить в жилищную компанию, зажав деньги в кулаке, там отказываются принять оплату. Шесть месяцев назад ко всем загадкам, окружающим Марту, добавляется еще одна: ее загадочное положение. Пусть и не по своей воле, она стала одной из окупас[2] и теперь пытается постепенно разобраться в произошедшем.

– Мэрия продала этот дом так называемым стервятникам, это агентство недвижимости, которое хочет выкинуть меня отсюда и сдать квартиру кому-то еще по рыночной цене. Они утверждают, что теперь дом принадлежит им и право собственности имеет больший вес, чем мой договор. И я не одна оказалась в этой ситуации…

Она ставит поднос на журнальный столик и разливает всем кофе.

– Такое письмо пришло всем жильцам нашего дома, даже тем, кто живет тут больше пяти лет. Но мы решили не уезжать. Мы объединились, написали омбудсмену и предъявили иски мэрии, каждый индивидуально, чтобы помешать продаже дома. Было уже два суда, и оба мы выиграли. Думаю, мы их все выиграем, но это, конечно, много работы: я весь день на связи с адвокатами, прокурорами… В общем, в последнее время я ничего вокруг не замечаю.

Выслушав ее, родители Маркоса и Пабло стали переглядываться – вначале попарно, потом по одному – и наконец медленно поворачиваются к ней.

– Вы что, думаете?.. – спрашивает Марта, недоверчиво глядя на них, и никто не отваживается ответить. – Но… Вы что, правда думаете…

– Ну да.

Первой тем же вечером признаётся Альба, самая умная из троих. Она говорит громко и уверенно, таким неожиданно дерзким для тринадцатилетней девчонки тоном, что все пятеро взрослых быстро понимают: так себе была идея собраться в пиццерии.

– Бензин нам нужен, чтобы сделать коктейли Молотова. А что?

– Альба! – одергивает ее мать. – Тише, о таком не кричат во весь голос. Мы с тобой потом поговорим…

– Пускай все расскажет, Луиса, – вмешивается ее муж. – Продолжай. – И добавляет, посмотрев на жену: – Только потише.

– Да вот и все, вроде это совсем нетрудно, мы видели в куче фильмов. Эти идиоты хотели поискать в интернете, но я им сказала, только этого не хватало. Во-первых, со всеми этими террористами, сейчас все туториалы наверняка убрали, и потом, в истории браузера видны все запросы, этот ваш родительский контроль не дает мне ничего стереть… Я, в принципе, и так понимала, как он делается, но на всякий случай еще посмотрела в школьной библиотеке, и там все отлично объясняется.

– Я их отговаривал, мам, – говорит Фелипе. Поначалу его мать думает, что он решил свалить вину на других, но вскоре понимает, что это не так. – Я им сказал, что из-за меня… Дани ведь уехал, понимаешь? А теперь мне придется уехать, потому что нас выгоняют… Не знаю, мне кажется, это нечестно: затевать это все из-за меня, если ради Дани мы ничего не сделали.

– Да брось, Фелипе, – Пабло обрывает его удивительное признание с той же спокойной уверенностью, с какой говорила Альба. – Брось. Когда уехал Дани, мы просто не знали, как это делается, и поэтому не могли закидать тот банк. Но теперь-то мы научились…

– Так, стоп-стоп-стоп… – Марта закрывает лицо руками, трет его ладонями, потом оглядывает их всех по очереди, будто незнакомцев. – Вы покупаете бензин, чтобы сделать коктейли Молотова и закидать ими банк, если нас все-таки выселят? Так?

– Да нет, мам, не банк, – уточняет Фелипе. – А мэрию, потому что к нашему случаю банк отношения не имеет.

– А в чем дело, почему вы так смотрите? – вмешивается Пабло. – Что-то я не понимаю… Вы же сами все время повторяете, что надо что-то делать, что этот пузырь вот-вот лопнет, что непостижимо, как это люди настолько пассивны…

– Вот именно, – заключает Альба. – И что кто-то должен быть первым. Вы должны нами гордиться, серьезно.

Дети были в квартире.

– Да что ты! Быть такого не может!

– Да. Он отправил их играть в их комнату, забаррикадировал дверь комодом, и там они и остались. Полицейские услышали плач и вывели их из квартиры так, чтоб они ничего не увидели. Сейчас они у бабушки с дедушкой.

Он, чьего имени никто не отваживается произнести, жил на втором этаже дома, в котором располагается бар Паскуаля. Дети – его дети. Она – местоимение, отсутствующее в обсуждениях на лестнице, – обречена теперь на вечное отсутствие. Она была его женой и матерью его детей, пока накануне вечером он не зажал ее в угол на кухне. Он избил ее до обморока, изрезал самым острым ножом, который нашел в ящике, а потом позвонил в полицию. Полицейские выломали дверь и увидели его: он сидел на диване в гостиной с потерянным видом, одежда вся залита кровью. И вдруг они услышали детский плач.

Весть об этом потрясает весь район – разносится от дома к дому, с этажа на этаж, и лица застывают, и замирают движения, будто от морозного дыхания ледника. Люди мечутся между неверием и чувством вины, все, и мужчины и женщины, роются в памяти и допрашивают собственную совесть.

Он был грубый, лицемерный и говорил жестокие вещи, но никто и подумать не мог, что он окажется способен на такое. Никто никогда не слышал ни криков, ни мольбы, ни глухого удара тела о шкаф или о стену. Но каждый слышал хотя бы раз едкие, отравленные слова, выражения привычного презрения: «Ты такая бестолковая», «и как я только тебя терплю», «ничего не можешь сделать нормально», «вот дура», «ну что ж ты за идиотка, как же можно быть такой»…

Теперь эти слова звучат у всех в голове фоном к еще более красноречивым картинкам. Как они идут из магазина, все сумки тащит она, а он держит руки в карманах. Как они стоят на лестнице, он ее отчитывает, она стоит молча, дети прижимаются к ее ногам. Как они сидят в баре внизу, он берет пиво, закуски, газировку детям, она сидит молча, а когда Паскуаль спрашивает, чего налить ей, отвечает, что ничего, большое спасибо, но она правда ничего не хочет.

Женщина со второго этажа даже летом носила кофты с длинным рукавом, всегда застегивалась на все пуговицы, сильно красилась и почти никогда не улыбалась. Кое-кто из соседок видел ее улыбку, когда она играла с детьми на площадке, но на подходе к дому улыбка эта всегда испарялась. Кожа ее становилась бледно-пепельной, глаза опускались, и она начинала подниматься по лестнице – всегда молча, ссутулившись, опустив подбородок. Как будто готовилась принять на себя следующий удар – думают теперь соседки. В остальном она была вежлива и любезна, всегда отвечала на приветствия, приглядывала за старушкой, которая жила одна в квартире напротив, и спрашивала о здоровье соседей, если кто-то заболевал.

Муж ее силился казаться приятным человеком. Он был куда более общительным, чем его жена, но сколько он ни платил за других в баре, друзей у него так и не завелось. И теперь все понимают почему. Теперь, когда уже ничего не исправить, они вспоминают, как в разгар оживленной беседы он оборачивался к ней: «А ты замолчи, замолчи, я сказал» – и тут же вновь напяливал на себя улыбку и как ни в чем не бывало продолжал страстно обличать или, наоборот, горячо защищать Криштиану Роналду, Обаму, высокие зарплаты чиновников или что угодно еще.

Они были там, они это видели и слышали, но не осмелились понять. А теперь отсветы того кошмара, что превратил жизнь их соседки в ад, леденят им сердце и захватывают дух. Они всё видели, всё слышали, но ограничивались замечаниями вроде «Этот мужик просто урод, мерзавец, сволочь, бедная женщина, надо ей уйти от него, бросить его, порвать с ним уже наконец…». Так они думали, так они говорили, но при этом не сделали ровным счетом ничего.

А вот она попыталась кое-что предпринять. Теперь, после ее смерти, об этом узнали соседи. Хоть она никогда и не заявляла на него в полицию за жестокое обращение, она решила с ним развестись. Наняла юриста, подала заявление, поменяла замок и попыталась выгнать его из дома – а он ее убил. Ее, бессмысленную идиотку, которая ни на что не годилась, которая отравляла ему жизнь с того самого дня, как ему не посчастливилось с ней познакомиться. Убил ее, заколол кухонным ножом и бросил в углу истекать кровью. Теперь она мертва, и все соседи чувствуют себя соучастниками ее убийства: они не остановили его, не спасли ее, не позвонили в полицию.

– Я думал об этом, – говорят они друг другу на лестнице, в баре, на рынке. – Клянусь тебе, я об этом думал, но она же никогда не жаловалась, никогда ничего не говорила, ну я и решил… Ну и вот…

Теперь все они говорят одно и то же.

Все, кроме Марты, которая, как обычно, лишь молча слушает.

Хотя прошло уже восемь лет, она помнит ту ночь так хорошо, будто обречена вечно переживать ее вновь и вновь.

Дождавшись приблизительно четырех утра, она очень медленно повернула голову, чтобы проверить, сколько времени на часах. Увидев зеленые цифры 3:58, она, однако, не пошевелилась: еще рано. Он вроде бы спал, но она очень мало ему доверяла, что во сне, что во время бодрствования, поэтому выждала еще немного и в 4:02 легонько коснулась его ладонью; он повернулся к ней спиной и перестал храпеть. И лишь тогда потихоньку она выпростала из-под простыни левую ногу, свесила с кровати и коснулась пола. Когда ей наконец удалось встать, не произведя ни звука, часы уже показывали 4:11. А пока она выскользнула из спальни (дверь она, ложась спать, специально оставила приоткрытой), прошло еще три минуты.

Накануне во время обеда он позвонил сказать, что вернется поздно.

– Я договорился поужинать с Фернандо, он грустит, сама понимаешь, у него же мать умерла… Я так люблю тебя, милая, больше всего на свете, ты сама знаешь… Прости меня, пожалуйста, ты должна меня простить, я просто схожу с ума, так люблю тебя…

Марта уже привыкла к этим звонкам и приступам нежности, следовавшим за другими приступами, и этот его тон, нежный, сокрушенный, ранил почти так же больно, как удары накануне. Сценарий всегда повторялся: он же не мог, как ни в чем не бывало, вернуться домой, сесть с ней за стол, посмотреть телевизор, спросить сына, как дела в школе, поэтому на следующий день он всегда шел куда-то с друзьями, тянул время и лишь через сутки вновь становился самим собой – мужчиной, за которого Марта когда-то вышла замуж. Так бывало всегда, но не в тот раз.

Марта думала об этом сотни раз, но всегда считала, что она на такое не способна. И все же в тот день она поняла, что сделает это, потому что он вернется поздно, пьяный, потому что лето и Фелипе на весь июль уехал к ее родителям в домик в горах, потому что если она наденет узорчатое платье на лямках, он легко примет его за ночную рубашку, потому что ей нужно будет лишь выйти из комнаты и надеть шлепанцы, чтобы выбежать на улицу, потому что ей нужно это сделать, потому что она так больше не может, потому что ей нужно уйти, потому что она решила уйти… И ушла.

Она спрятала сандалии под диваном, а рядом – записку, в которой говорилось, что она подала заявление в полицию и ему не стоит ее преследовать. Записку она оставила на кухонном столе, надеясь, что мужу не удастся выйти на шелтер, в котором она планировала жить первое время, пока полиция не нанесет ему визит. Выйдя из полицейского участка, она сложила самое необходимое в чемодан и перевезла в свою новую квартиру на противоположном конце города. Дом показался ей маленьким и грустным, как и женщины, которые там жили. После знакомства с ними мысль о том, чтобы уехать из своей квартиры в лучшей части Викальваро, из квартиры, которая стоила ей столько денег и труда и была такая хорошенькая, такая радостная и современная, показалась ей еще более печальной, но решения своего она не изменила. Думала, дальше будет проще, но ошибалась.

В последний момент, уже взявшись за ручку двери, она обернулась и оглядела дом, который оставляла позади, – мебель, которую так любовно выбирала, фотографии сына, чудовищный портрет, который Фелипе нарисовал ей в подарок несколько месяцев назад, на День матери, и который висел теперь в рамке в прихожей, свадебную фотографию, снимки из их путешествий, статуэтку с Корфу, шкатулку из керамики и металла, купленную в марокканской деревушке, стеклянный шар, в котором над Эйфелевой башней кружился снег…

На секунду ей показалось, что она отрекается от собственной жизни, от всей своей жизни – воспоминаний, увлечений и маленьких радостей. Быть может, у нее никогда больше не будет такого дома, быть может, никогда ей больше не видать счастья и до конца дней ее ждет лишь одиночество. Еще чуть-чуть – и она развернулась бы и пошла назад, беззвучно плача, и легла бы в постель, и уснула бы, чтоб наутро проснуться и дальше жить своей жизнью, в которой каждый день, проснувшись, она хотела лишь одного: умереть.

Тут по щекам ее потекли слезы – тихие, робкие, и она машинально подняла руку, чтобы стереть их с лица.

Боль оказалась так сильна, что на глазах у нее выступили новые слезы, и всхлип смешался со скрипом двери.

Не успев понять, что происходит, она оказалась на улице.

Вот правда о жизни Марты.

C тех пор как грянул кризис, декабрь стал любимым месяцем Паскуаля. До его начала еще пять дней, но в ежедневнике Паскуаля уже закончилось свободное место.

– Извини, Роке, сейчас ведь ни у кого нет денег, поэтому празднуют не в ресторанах, а в барах… Да, по вечерам у нас совсем плотно, есть всего два свободных, восьмого и пятнадцатого.

– Да ты издеваешься, что ли? Это ж понедельники, – возмущается агент страховой компании, которая еще в прошлом году проводила корпоративный ужин в ресторане в районе Саламанка.

– Да, понедельники, но что ж поделать, других дат у меня нет. У нас ведь зал маленький, влезает только одна группа за вечер. Мне и самому ужасно жаль…

Паскуаль листает ежедневник, и вдруг ему приходит одна идея.

– Слушай, а что, если вам устроить не ужин, а обед? Днем у нас со временем попроще.

– Ну не знаю, нам же потом еще работать. Сам понимаешь – все поедят, выпьют, а потом…

В этот момент Паскуаль, хоть и по-прежнему держит трубку возле уха, разом перестает его слышать.

– …а потом садиться в машину и ехать по клиентам? Как-то это не очень. Может, тогда лучше все-таки ужин в понедельник, хотя…

На экране телевизора Хуан Франсиско Гонсалес перед целой тучей камер и микрофонов заявляет, что не будет делать никаких заявлений, но решительно отвергает все обвинения, заверяет всех в собственной невиновности и требует признания своей безупречной предпринимательской репутации.

– …я тут подумал. А если седьмого, в воскресенье? Восьмого-то выходной, так еще лучше выходит. А, нет, погоди, не выходит, все разъедутся на долгие выходные…

– Черт побери! – наконец выкрикивает Паскуаль.

– Чего? – но он не слышит, о чем спрашивает Роке.

Паскуаль познакомился с Хуаном Франсиско Гонсалесом субботним вечером больше двадцати лет назад, и тот ему с самого начала не понравился. Прощаясь с Мари, уже на пороге, Паскуаль спросил: «А что там с парнем твоей сестры, почему у него два имени, а не одно, как у всех добрых людей?» Мари посмотрела на него неодобрительно. «А мне откуда знать, ну два имени – значит, два. Он вообще-то из очень хорошей семьи».

– Чего ты там говоришь, Паскуаль, чего ругаешься? – Роке слегка раздражен.

– Прости, Роке, это я не тебе. Ты подумай, обсуди с коллегами, а потом…

– Да нет, я же тебе сказал уже, ты слушаешь вообще? Давай пятнадцатого, в девять вечера.

– Хорошо, – Паскуаль делает пометку в ежедневнике. – Значит, пятнадцатого, записал, не волнуйся. Будут закуски в стол, основное блюдо на выбор – мясо или рыба…

Если б решал он, они бы виделись раз пять в год, в сочельник и на дни рождения детей, но Мари обожает ездить к ним в гости, и ужинать вместе в ресторанах, и гостить каждое лето по несколько дней в их доме на Коста-дель-Соль. Эти ее привычки, повод для множества ссор, несколько раз чуть не разрушили ее собственный брак. Так случается примерно каждое лето.

Паскуаль очень любит жену, она для него хороша как изнутри, так и снаружи. Конечно, с годами она поправилась, и все же Мари до сих пор кажется ему красавицей, а еще она веселая, остроумная, преданная и нежная, но она не совершенство, конечно же, никто ведь не совершенство. К несчастью для Паскуаля, главный недостаток Мари – это ее зять. Она хохочет над его шутками, слепо восхищается им, не видя, какой он заносчивый и самодовольный, и постоянно молча сравнивает мужа с ним, а себя – с сестрой, которую всю жизнь звали Марибель, пока этот кретин не решил, что Мария Исабель звучит гораздо изысканнее.

Паскуаль – достойный человек, он пашет как бык у себя в баре, работает с утра до ночи, от завтрака до ужина. Сейчас он бы сам себя за это отлупил, но в юности учиться ему было неохота, однако, открыв бар, он сумел выбиться в люди, обеспечивает семью, оплачивает детям учебу, погасил все долги и даже сумел кое-что скопить. До кризиса он надеялся вложить свои накопления в покупку домика на пляже – конечно, попроще, чем у свояка, и от моря подальше, и с садом поменьше, обычный домик, чтобы удовлетворить самое давнее из пока не сбывшихся желаний его жены. Но в итоге не получилось. Не время было покупать домики на лето. Сбережения позволили ему пережить тяжелые времена, никого не увольняя, не удлиняя смен и не урезая зарплат. Повысить зарплаты он, конечно, не сумел, но сотрудники и так были ему благодарны.

Как многие испанцы, Паскуаль приспособился к кризису: закупает ровно столько продуктов, сколько нужно, без запаса, выставляет в витрину ровно столько закусок, сколько сможет продать, и лелеет своих клиентов. Дела у него идут неплохо. Положив наконец трубку и подняв глаза на телевизор, он думает, что, вообще-то, дела его идут весьма неплохо, но тут в бар вбегает Мари с лицом, искаженным тревогой.

– Ты уже знаешь?

– Нет, я разговаривал по телефону…

– Ему предъявили обвинение… – произнеся эти слова, она немного наклоняется вперед, будто они прожгли ей дыру в желудке. – Обвиняют в коррупции, его компании отдали какие-то заказы без конкурса или что-то такое… Там какой-то ужас, обвинили еще одного предпринимателя, ювелира, двух депутатов и еще нескольких политиков. Я даже не решилась позвонить Марии Исабель, представляешь, каково ей, бедняжке… Какой кошмар! А дети, ты подумай… Ужас!

Паскуаль обнимает жену и понимает, что радоваться злоключениям свояка отвратительно, но как бы он ни старался, ему не удается вызвать в себе сочувствие. Столько лет тот хвастался, рисовался, пускал им пыль в глаза, задевал его… Слишком много лет.

– А почему бы тебе не забрать детей из Комплутенсе и не перевести в частный университет, где учится Кристобаль? Сам понимаешь, Паскуаль, будущее – за частным образованием. Оттуда выпускаешься – и прямиком на лучшие рабочие места. Да и потом, кампус, оборудование, лучшие лаборатории, компьютеры…

Хуан Франсиско угощает его джин-тоником на крыльце своего дома, сидит в одних плавках, но с золотыми Rolex на запястье.

– Я тут прикупил Марии Исабель колье, высококлассный жемчуг, и совсем недорого. Сообщаю тебе на случай, если ты хоть раз соберешься подарить жене что-то приличное. Ювелир – мой приятель, товарищ по партии, мастер, каких мало.

Хуан Франсиско в дорогих брюках и белом поло Lacoste стоит на яхте одного из своих многочисленных друзей, который любезно предложил покатать их.

– Послушал бы меня хоть раз в жизни, Паскуаль: брось хранить деньги в чулке, лучше вложись выгодно. Я тебя познакомлю с директором банка, с которым мы сотрудничаем, они предлагают финансовые продукты, очень прибыльные, и условия отличные. Ты слышал о привилегированных акциях?

Хуан Франсиско стоит возле барной стойки в ресторане – из тех, что нужно бронировать за полгода. Ресторан находится в двадцати пяти километрах от их дома, но там необходимо ужинать по меньшей мере раз в год, хотя бы для того чтоб похвастаться этим в Мадриде.

И так год за годом, год за годом, а Мари всегда тут как тут: «Ой, ну конечно! О, давайте! Ах, спасибо! Ох, Паскуаль, послушай Хуана Франсиско, ты посмотри, как он сумел устроиться!»

– Хорошо, что ты его не послушал, – говорит она теперь, и Паскуаль обнимает ее чуть крепче, но не открывает рта.

Так начинается декабрь. Хуан Франсиско звонит ему как-то вечером и спрашивает, может ли Паскуаль встретиться с ним ненадолго на следующий день. Паскуаль, разумеется, соглашается, но, увидев его в дверях, не знает, что и думать, потому что мужчина этот ему не знаком.

Снаружи все по-прежнему. Пальто из верблюжьей шерсти, безупречный синий костюм, дорогой галстук, кудри с проседью идеально приглажены. Снаружи все по-прежнему, но внутри теперь все иначе. Паскуаль видит это по его ускользающему взгляду, по дрожащим губам, по тому, как он нервно сворачивает и разворачивает обрывок бумаги с того самого момента, как они уселись за стол.

– Чего тебе налить?

Он лишь качает головой, как будто ни один напиток в мире его не привлекает. В итоге просит пива, но едва делает глоток.

– В общем, Паскуаль… Я пришел попросить тебя об одолжении.

Пиво нужно ему лишь для того, чтобы не сводить с него глаз, чтобы теребить стакан, не поднимая взгляда на Паскуаля, пока тот молча слушает его монолог – такой гладкий и выверенный, что кажется, будто свояк репетировал перед зеркалом. И все же Паскуаль не верит своим ушам.

– Ты что… – У Паскуаля заплетается язык, он ругает себя за то, что тогда, увидев его в новостях, не сумел посочувствовать этому кретину. – Ты что, серьезно? Но какую работу я могу предложить твоему сыну? Управляющим он работать не может, он же ничего не знает о бизнесе, и потом, у меня уже есть Браулио, он у меня двадцать лет работает. А кроме этого… Тут же, сам видишь: либо столы обслуживать, либо за стойкой стоять, либо на кухне стругать тапас, а никакой другой работы у меня нет, но для такого парня, который учился в университете и владеет языками…

Свояк смотрит на него и ничего не говорит.

Паскуалю не нужно больше официантов, но ради Андреа, племянницы, странной девушки, которая в детстве каждые вторые выходные проводила у них и была закадычной подружкой их дочери Лусии, он мог бы наскрести еще одну лишнюю зарплату. Ради Андреа – да, но не ради этого придурка Кристобаля, который просто копия отца.

Пока все эти мысли проносятся в голове Паскуаля, Хуан Франсиско не сводит с него взгляда.

– Ладно, пускай завтра приходит к восьми; если ему понравится, может оставаться. Под Рождество лишние руки всегда кстати.

София узнаёт от Мариты, и на секунду им обеим будто снова четырнадцать.

– Он тут! – голос Мариты в телефонной трубке звенит и бьется, будто рыба, выброшенная на берег. – Приехал домой на Рождество, представляешь, я с ним столкнулась в воскресенье у киоска, и у меня только что музыка из рождественской рекламы в голове не заиграла, я глазам своим не поверила, он вообще не изменился…

– Да кто – он?

А ему рассказывает Мигель, его брат, они сидят за столом после воскресной паэльи, рядом – до странности печальная елка: ветви клонятся под весом игрушек, половина лампочек перегорела. «Мама ее поставила три месяца назад, – шепчет ему Мариса, сестра, сев рядом, – но ты ей ничего не говори, она утверждает, это чтобы нас порадовать».

– Главная любовь в твоей жизни уже год как развелась, представляешь?

– Главная любовь в моей жизни? – он приподнимает бровь. – Которая из?

Оба они были друг у друга первыми. Они познакомились еще в школе, ему было пятнадцать, а ей – четырнадцать. Оба красивы, каждый по-своему, он слегка грубоват, она чересчур сентиментальна, и таким образом они идеально друг друга уравновешивают. Они такая прекрасная пара, будто каждый родился на свет лишь для того, чтобы влюбиться в другого, и, конечно, они влюбляются, наивно и бескомпромиссно, совершенно по-юношески, по-юношески совершенно.

Вместе они переступают границу юношества и верят, что будут вместе всю жизнь. И все же в двадцать лет он уезжает с друзьями на лето колесить по Европе, а она едет на несколько дней в дом родителей Мариты на побережье. Вернувшись в Мадрид, он не звонит ей, и она, выждав некоторое время, звонит сама. Он берет трубку лишь на третий раз, они назначают встречу в баре, где встречались всегда, и знакомый официант, не спрашивая, приносит им заказы. Они расстаются самым мирным и цивилизованным образом, по взаимному согласию.

– Я уже ни в чем не уверена, – говорит она, с каждым днем все менее сентиментальная.

– Я так больше не могу, – говорит он, с каждым днем чуть более грубый.

Той ночью их матери не могут уснуть, а на следующий день за завтраком их братья и сестры только и говорят, что об этом.

– Ты спятила, София, – бормочет Диана Сальгадо, поливая тост тоненькой струйкой оливкового масла.

– Ну ты и тупица, Педро, – заявляет Мариса Феррейро, энергично размазывая масло по обеим половинкам булочки и мотая головой в такт.

– Но… – Мигелю всего десять, и он не помнит брата без его девушки. – А что же, я больше никогда не увижу Софи?

Новость облетает район, и вокруг них возникает пузырь из всеобщей грусти и ошеломления. Но как же так? Ты что, с ума сошла? Ты что, не понимаешь, что вы созданы друг для друга? И тогда обоим приходит в голову одна и та же мысль. Она уезжает доучиваться в Париж, он уже окончил университет и отправляется в Тарифу, открывает пляжный бар для серферов. Потом оба возвращаются, она остается в Мадриде, а он вновь уезжает. Потом он женится, она выходит замуж, он разводится, а она нет. Они приезжают и уезжают, иногда вспоминают друг друга и думают, как могла бы сложиться их жизнь, реши они послушаться указаний судьбы, вознамерившейся свести их навсегда. Оба изредка жалеют о своем решении, но вскоре забывают обо всех сожалениях.

И вот они оба здесь, оба свободны и снова в своем городе, в своем районе.

Все друзья тех времен, и ее сестра, и его мать так на них наседают, что в конце концов они договариваются о встрече в баре Паскуаля, который для них есть и всегда будет «тем самым баром».

Они узнают друг друга тут же, с первого взгляда: оба почти не изменились. Педро тридцать восемь, у него непослушная шевелюра, первая седина, вечная трехдневная щетина, ровный загар и гибкое от ежедневных тренировок тело. Софии тридцать семь, она следит за собой, много ходит пешком, трижды в неделю занимается в спортзале, у нее все те же каштановые кудри, а краситься она так и не начала, так что с первого взгляда кажется, что она все та же, но это не так. Она давным-давно перестала быть сентиментальной, а вблизи становятся заметны морщинки в уголках глаз: она привыкла надо всем смеяться.

Завидев друг друга, оба решают, что их первая любовь сохранила былую привлекательность. Расцеловавшись при встрече, оба немного растроганы. Потом они не торопясь рассматривают друг друга и чувствуют, как подгибаются ноги, потому что оба балансируют на краю пропасти, но в конце концов все идет хорошо.

В ходе беседы выясняется, что он так никогда и не работал по специальности, а вот она вышла на госслужбу еще пятнадцать лет назад.

– Ну ты даешь, небось мощно тебе пришлось потрудиться, ты же тогда, получается, только-только окончила университет.

– Полтора года прошло, но мне очень повезло.

У него детей нет, у нее один.

– Это жесть, конечно, не буду врать, но еще в этом много радости и жизни. Если б муж не ушел в отказ, я бы точно завела еще хотя бы одного.

– Ясно.

Она заказывает безалкогольное пиво, он никогда не понимал, как люди такое пьют. А она не понимает, почему он никогда не ходит на выборы.

– А ты по-прежнему живешь тут, в этом районе?

– Да, очень люблю его.

– А я бы не смог.

– Да? – она смотрит на него как на незнакомца. – А я не люблю жить за городом.

– Серьезно? – теперь он смотрит на нее, как будто они только познакомились. – Ты себе не представляешь, что теряешь.

Некоторое время оба молчат. Оглядывают других посетителей бара, проверяют телефоны, она изучает свои ногти, он почесывает затылок и наконец говорит:

– Не хочешь еще одно?

Больше ему ничего в голову не пришло.

– Нет-нет, я пойду уже, мне же еще ужин готовить.

– Да, конечно, мне тоже пора, но я хотел бы тебя угостить.

– Нет.

– Да.

– Да правда, не надо.

– Надо, я очень хочу еще хоть раз купить тебе пива, хоть и не настоящего.

И тогда София улыбается, и Педро тоже. Они расцеловываются на прощание и расходятся в разные стороны с одинаковым выражением облегчения на лице.

Он даже припускает бегом.

Она просто торопливо заворачивает за угол, смотрит на свое отражение в витрине, поправляет волосы и медленно проходит мимо фасада здания с логотипом «Агентство недвижимости “Призма”».

Мужчина в будке у шлагбаума смотрит на нее, она смотрит на него, он не отводит глаз, и София Сальгадо отправляется домой с довольной улыбкой.

Когда инспектор Ракель Фернандес поворачивается к нему спиной, чтобы отпереть дверь своей квартиры, офицеру полиции Мигелю Феррейро отчаянно хочется сбежать.

Потом он сам не поверит этим воспоминаниям, но в тот момент он всерьез подсчитывает, сколько метров отделяют его от лифта, и даже успевает решить, что лучше сбежать по лестнице, перескакивая через три ступеньки, задыхаясь, вылететь на улицу, с подгибающимися ногами, истекая потом, будто спасся из пожара, а не сбежал от самой привлекательной женщины, с которой у него когда-либо что-то было. Если он не сбегает, то не потому, что не хочет, а потому, что воображение рисует перед ним развитие ситуации: он стоит на тротуаре с расстегнутым воротом рубашки, разболтанным галстуком и идиотской рожей в полной уверенности, что навсегда лишился работы в полиции: куда бы его ни перевели после такого, это не загладит его поступка. Если сейчас пуститься бежать, то в полицейский участок ему путь навсегда заказан, и он это знает.

К счастью, она приглашает его внутрь, как будто и не заметив его метаний. Он пытается взбодриться, думает, как плохи дела на работе, и, конечно, вспоминает лица товарищей, простых полицейских, столь же незначительных, как он сам, когда они увидели, как он выходит из бара Паскуаля в сопровождении Бомбы, инспектора Фернандес, секс-символа их отделения, о чьей личной жизни до тех пор никому ничего достоверно не известно, хотя ходят слухи о ее романах с футболистом Высшей лиги, с государственным обвинителем, с генеральным директором некоей компании и даже с министром.

«Почему она выбрала меня?» – спрашивает себя Мигель. Почему? Ведь на новогоднем ужине их отдела была куча полицейских в штатском, высоких, спортивных, какими обычно показывают полицейских в кино, и несколько агентов другого типа, еще более популярного на широком экране, из тех, что меняют женщин как перчатки: умных, ироничных и одиноких, любителей виски и выразительных жестов. Почему она выбрала простого полицейского, когда вокруг нее вились типы в Armani? Ему даже галстук, как у них, не по карману. Потому что ей так захотелось, вот и все. Из всех мужчин она выбрала его, и поначалу он неверно истолковал ее намерения.

– Ты мог бы пригласить меня на танец, Феррейро, – сказала она, повертев в пальцах бокал кавы перед тем, как опустошить его.

– С удовольствием.

Беря ее за талию, он ожидал инструкций, чего-то вроде: «Посмотри туда, а теперь туда, я могу тебе доверять?», «Ты должен мне помочь, что тебе известно о таком-то деле?», «Я хочу, чтобы ты сказал такому-то то-то и то-то, а потом вернулся ко мне и рассказал».

Чего-то подобного он ожидал, а не что она прижмется к нему и положит голову ему на плечо, как самая обычная женщина, каких море, с какими он прекрасно умеет флиртовать. «И как же мне теперь быть-то?» – спрашивает он себя с той самой секунды, потому что с Фернандес все знакомые ему киношные сценарии дают сбой, а ведь он не просто кажется простым полицейским в форме. Он и есть простой полицейский, тридцати двух лет, рост метр семьдесят пять, вес семьдесят один, в приличной форме, уж точно в неплохой, на лицо красавчик, по словам его матери, да и все. Инспектор Фернандес решительно выигрывает у него по всем фронтам, разве что не по килограммам, и все же вот он тут, в гостях у вышестоящего, точнее, у вышестоящей, и вот-вот они перейдут к решительным действиям. «И как же мне теперь быть-то?»

Она скидывает пальто на диван, зажигает пару светильников, включает музыку и сбрасывает туфли.

«Ух ты!» – говорит он себе, вновь обняв ее и осознав, что теперь смотрит на нее сверху вниз, а не снизу вверх, как раньше. Ну и каблучищи она носит!

Эта мелочь вселяет в него уверенность, которая лишь укрепляется, когда она стягивает блузку, расстегивает лифчик и прижимается к нему: не такой бюст он ожидал увидеть.

«Ух ты!» – чуть не выкрикивает он в изумлении. Да что ж это у нее за пушап?

Она высвобождается из колготок, явно с мощным утягивающим эффектом, и тут выясняется – кто бы мог подумать! – что у Бомбы есть животик. Агенту Феррейро все равно: во-первых, ему нравятся женщины с животиком, во-вторых, даже без колготок, каблуков и пушапа у инспектора Фернандес потрясающее тело, она роскошная женщина, самая привлекательная из всех, что у него были.

– Я должна тебе кое-что сказать, Феррейро, – шепчет она ему на ухо в последний момент, и он думает, нет, только не это, только не сейчас, когда я уже поверил, что нравлюсь тебе и решил не сбегать от тебя по лестнице, пожалуйста, не начинай сейчас всю эту лабуду с работой и подозрениями…

– У меня есть сын, ты знал? Ему три, он чудесный, но после кесарева у меня остался жуткий шрам…

– Серьезно?

Он улыбается и разом понимает все, а особенно почему Фернандес – инспектор, а он всего лишь простой полицейский.

– Наверняка он прекрасен.

– Нет.

– Да… Точно тебе говорю.

Китаянки гуськом, одна за другой, переходят дорогу и звонят в дверь парикмахерской.

– Амалия! – стажерка вприпрыжку преодолевает шесть ступенек, отделяющих первый этаж от второго. – Амалия! – вопит она, пытаясь перекричать шум фена. – Амалия! – повторяет она, подбежав к начальнице.

– Чего? Чего? Чего? – отвечает Амалия. – Что случилось, Лорена, конец света, что ли, настал?

– Почти. Внизу ждут три китаянки, из салона напротив, – она делает паузу, как будто ей самой нужно время, чтобы переварить сказанное. – Говорят, пришли сделать прически.

Амалия сегодня в прекрасном расположении духа. На дворе двадцать третье декабря, вчера она опять не выиграла в лотерею[3], зато в парикмахерской яблоку негде упасть. Четыре подружки, которые раньше ходили к ней раз в неделю, заявились все одновременно, и каждой подавай что-то особенное. Марита и Мария хотят окрашивание и мелирование, София – стрижку и биоокрашивание, а Бегония, которой всегда больше всех надо, – окрашивание, мелирование, стрижку, а завтра с утра – еще и высокую прическу.

– А сестра твоя? – спрашивает Амалия, завидев в дверях парикмахерской Софию. – Она не придет?

– Моя сестра…

Она чуть не рассказывает Амалии всю правду: что пару дней назад у Дианы сдали нервы и она решила покраситься самостоятельно, прямо у себя в ванной, потому что Пепе урезали зарплату на десять процентов, а поликлинику, где она работает, по слухам, вообще собираются закрыть. Однако в итоге София решает солгать: она уверена, что приступ бережливости у сестры скоро пройдет, она снова придет краситься к Амалии, и с Амалии станется рассказать Диане, что ей известны ее обстоятельства, а с Дианы – рассердиться на Софию за то, что та разболтала ее секрет.

– У нее столько дел сейчас с завтрашним ужином и прочим, даже не знаю, успеет ли она зайти.

Чтобы отвлечь Амалию, она направляется к огромной картонной коробке, которая виднеется за приоткрытой дверью шкафа.

– Кстати, я принесла шесть кило продуктов, по два – нута и чечевицы, и по одному – красной и белой фасоли, чтоб только ты не жаловалась. Положу их… Вот это да! У тебя же коробка уже почти полная.

Амалия кивает.

Это еще одна из причин ее прекрасного настроения.

Меньше месяца назад Марита рассказала ей, что жители района создали ассоциацию «Соседи против кризиса».

– Ассоциация возникла, когда власти попытались выселить съемщиков из социального жилья, знаешь тот дом, на месте старой многоэтажки? У нас и адвокаты есть, муж моей подруги Марии, я и еще трое, все тут живут неподалеку. Мы начали выигрывать дела, ну и разогнались… Денег мы не берем, ты не думай, ты же вечно плохо думаешь о людях.

– Я-то? – Амалия возмущена. – Я ж ни слова не сказала!

– Ну это я так, на всякий пожарный. В общем, у нас большие планы, не всегда в согласии с законом, ну, в общем… О них узнаешь из новостей. А пока что мы организовали продуктовый сбор по случаю Рождества, точки сбора – дружественные заведения нашего района, ну я и подумала… Ты не будешь возражать, если мы тут у тебя поставим коробку, чтобы твои клиентки могли поучаствовать? Если каждая принесет по упаковке чего-то долгоиграющего, она заполнится на раз-два.

Амалия слушает не перебивая, не отказывается, но про себя думает, что план этот обречен на провал: в последнее время дела у ее клиенток идут плохо, все вынуждены урезать траты на парикмахера. Вначале она сама то и дело в перерыве выбегает в супермаркет и приносит пару упаковок риса, муки, макарон или банку консервов, чтобы безупречный куб в полтора метра высотой не выглядел совсем пустым. Вот и сегодня она тоже сходила в магазин, хоть необходимости в этом уже нет. Большинство клиенток отреагировали на сбор куда лучше, чем она ожидала, а тех, что строят из себя дурочек, она взяла в оборот сама.

– Сколько мне оставишь на коробку? – спрашивает она, беря оплату: она исполняет в парикмахерской еще и обязанности кассирши.

– Что за коробка, Амалия?

– Продуктовый сбор. – И тут она повышает голос: – Ты сегодня опять забыла принести продуктов, так что я беру два евро и сама куплю что-то от тебя, чтоб тебе не дергаться. – И еще немного повышает: – Ты же не станешь отказываться, правда? Сама знаешь, людям тяжело. – И еще немного: – Это для малообеспеченных семей из нашего района, нам нужно помогать друг другу, правда же? Ты ведь не откажешься?

– Я-то? – Клиентка, красная, как помидор, мотает головой и демонстративно оскорбляется. – Конечно, я хочу им помочь, что ты, Амалия, что ты такое говоришь?

– Вот именно. Знаешь, у нас в соседнем супермаркете сейчас отличная акция: три пакета молока за три евро и пятнадцать центов. Я тогда возьму три евро, а мелочь добавлю сама.

Таким вот образом, а еще при содействии пожилых клиенток, которые каждую неделю заявлялись в парикмахерскую с пакетами весом со слона, она сумела заполнить коробку.

– Ну вы даете! – возмущается иногда Лорена. – И как вам только хватает нахальства…

– А ты как хотела? У них денег с избытком, а кому-то не хватает на жизнь, вот и приходится… Шесть евро в месяц ее не разорят, поверь.

– Ну как знаете. А вы что, будете продолжать в том же духе?

– А как же! Через пару недель, когда она от этого раза отойдет.

Амалия знает, что наглости ей не занимать, но главное для нее – чтобы коробка заполнялась. Ее ужасно трогает помощь бабушек, самых бедных, но и самых щедрых из ее клиенток, и из-за этого ей особенно невыносима скупость этих. Если б дело было за ней, она без малейших угрызений совести взяла бы с них и в два раза больше, но ей страшно лишиться клиенток. На этой неделе и коробка, и касса серьезно пополнились, поэтому встречать китаянок она отправляется в отличном расположении духа.

– Добрый день, – говорит самая отважная из них, подняв руку в приветствии, как индеанка. – Мы напротив.

– Да-да, я же вас знаю, – отвечает Амалия и тут же понимает, что это не совсем правда.

Вблизи они уже не так похожи между собой. Все три – в белом и в белых кедах, все три очень худые, у всех нежнейшая кожа и черные-пречерные волосы, стриженные под мальчика, но та, что с ней заговорила, на вид старше всех. Определить ее возраст на вид непросто, но Амалия дала бы ей тридцать с чем-то. Другие две помладше, одна еще почти что девочка, а вторая из них самая красивая.

– Мы хотим уложить, да? – говорит первая, делая пассы руками вокруг головы: идеальные длинные ногти, на каждом – свой особый дизайн, реклама ее мастерства. Вдруг руки ее замирают, и она демонстрирует Амалии восемь пальцев. – Восемь.

– Вы хотите прийти в восемь? – Амалия качает головой. – Нет, извините, мы в семь закрываемся.

Все три китаянки принимаются хихикать, но отвечает опять лишь одна.

– Нет-нет. Мы будет восемь.

– А-а-а! – Амалия тоже смеется вместе с ними. – Прости, я не поняла. Вас будет восемь, так?

– Да, одна будет свадьба, семь идти на свадьба, да?

– Понятно… – Амалия берет со стойки ежедневник. – А когда свадьба?

– Завтра нет… – Ноготь большого пальца розовый, с сердечком, выложенным стразами у края, на указательном – пыльная роза, а в центре нарисована крошечная ромашка. – Пятница. – На среднем пальце – красно-золотые полоски. – Двадцать пять.

– Что, прямо… – Амалия смотрит в ежедневник, чтобы выиграть время, хотя прекрасно понимает, о какой дате идет речь. – Прямо двадцать пятого декабря? Но это ведь… – Рождество, хочет сказать она, но быстро понимает, что для них это совершенно неважно. – Блин, точно, вы же китаянки!

– Да. Мы закрыть магазин в год только мая один, декабря двадцать четыре вечер и двадцать пять. Поэтому свадьба двадцать пять.

– Ага… – Амалия оглядывается вокруг и видит одинаковое выражение ужаса на лицах всех своих сотрудниц. – А что вы хотите сделать?

– Семь нормальный укладка, невеста специальный.

– Специальная? Это какая? Пучок?

Разговорчивая китаянка пожимает плечами: она не поняла слова. Амалия указывает на фотографии на стене, чтобы объяснить ей, что такое пучок, но та снова пожимает плечами.

– Ты идти, – говорит она, – ты смотреть невеста, говорить невеста, да?

Из салона «Шанхай» Амалия возвращается другим человеком.

Столько месяцев она шпионила за ними, липла носом к витрине, и только теперь наконец могла бы подать жалобу властям на этот салон с маникюром за восемь евро. За двадцать минут, проведенных там, она наконец выяснила все, что до того безуспешно пыталась разузнать в разных инстанциях. Войдя к себе в парикмахерскую, она объявляет, что пойдет на кухню – в комнатушку с холодильником, микроволновкой и столом – позвонить по телефону, но вместо того, чтобы набрать номер полиции, звонит матери.

– Мам, это я, слушай, у меня тут возникли дела на работе, завтра придется задержаться…

А потом – дочери.

– Привет, милая, это мама. Я пообещала бабушке завтра принести к ужину что-то рыбное, но не успеваю забежать к Сальве, завтра задержусь на работе допоздна.

А потом – хозяину рыбной лавки.

– Сальва? Привет, это Амалия, ага-ага, с наступающим… Ага, и тебе. Слушай, у тебя завтра что будет из рыбы и морепродуктов? Ага, ну все – это хорошо, но ты мне скажи, что почем, я выберу и пришлю Эстефанию забрать завтра с утра. Ты же мою дочку знаешь, да?

И наконец, своему мужчине.

– Привет, милый, чем занимаешься? Я просто хотела тебя кое о чем попросить… Да просто купить туррон и принести завтра к моей матери на ужин. Я собиралась сама, но… Давай лучше потом тебе все расскажу. Давай твердого, мягкого, шоколадного… Да, можно и завтра, только не поздно, а то он везде закончится. Ладно-ладно, вечером составим список, давай, целую.

У невесты волосы собраны и спрятаны под халатом: ее начальник требует, чтобы все сотрудницы выглядели одинаково. Жених только-только прибыл из настоящего Шанхая, он стоит рядом и глядит на нее так, будто других женщин и на свете нет. Наконец они могут побыть немного вместе, сидят в кладовке, держась за руки, она у него на коленях: управляющая салоном ушла в банк и выпить кофе, а он заступает на работу в ресторан только с двадцать шестого. У ресторана и сети маникюрных салонов один владелец, салоны он назвал в честь своего родного города.

Там-то, на работе жениха, они и устраивают некое подобие свадьбы, праздник без официальной церемонии, потому что на самом деле они поженились год назад, когда он еще был в Китае. Но они относятся к свадьбе очень серьезно. До самого Рождества она будет делить с товарками комнату в одной из квартир для незамужних работниц в Карабанчеле – таких квартир у их начальника множество. А после свадьбы вместе с мужем переедет в Куатро-Вьентос, в другую квартиру, тоже принадлежащую их начальнику, на сей раз – для семейных сотрудников: начальник не хочет, чтобы они сами выбирали себе жилье. Комната на двоих стоит как вся ее зарплата, зато после одиннадцати вечера, все убрав и закрыв салон, она сможет ужинать вместе с мужем на кухне его ресторана.

– Мне так повезло, – говорит она Амалии.

– Ей так повезло, – подтверждают остальные.

– Я очень люблю ее, – говорит жених по-китайски, а будущая жена переводит его слова на испанский без всяких времен, сплошной непрерывной телеграммой, как говорят они все, и добавляет, что любит его еще сильнее.

Амалия сидит в кладовке и рассматривает жениха, невесту и подружек невесты.

– А какой у вас бюджет на прически?

Ей тут же становится стыдно за этот вопрос, но переживания эти излишни: китаянки все равно не поняли, что она сказала.

– Сколько вы хотите потратить? – переспрашивает она, собрав в щепотку большой и указательный пальцы.

Вокруг расцветает множество улыбок.

Невеста говорит жениху что-то на китайском, тот с улыбкой вытаскивает из кармана свернутые в трубочку потертые пятидесятиевровые купюры, перехваченные резинкой, и гордо, чуть ли не вызывающе, предъявляет Амалии.

– Нет, – говорит она, даже не успев обдумать свой ответ. – Нет. Это слишком много.

Невеста переводит ему, жених стоит на своем, Амалия качает головой: она и думать не хочет, сколько времени понадобилось этому улыбчивому и гордому собой юноше, чтобы скопить эти деньги, сколько труда ему это стоило, скольких дней без еды, скольких часов сна, и старой одежды, и сношенных до дыр башмаков, и слез, и злобы, и отчаяния. Она улыбается и вновь качает головой. Теперь-то она поняла, что такое кризис и как это гель-лак может стоить восемь евро.

– Вы не переживайте, – говорит она уже в парикмахерской своим сотрудницам, – я все сделаю сама. Завтра откроюсь в восемь тридцать и до десяти, надеюсь, успею уложить трех из них. Там и делать особо нечего – просто вымыть голову, высушить и, может, разве что покрасить пару прядей фломастером – этим, который смоется после первого мытья. Дальше хорошо бы нам взять еще двоих так, чтобы до четырех с ними закончить, ну, по крайней мере, голову им вымыть, а дальше вы пойдете, а я возьму двух последних. А в Рождество, в одиннадцать утра, забегу сюда и сделаю пучок невесте.

– Но… – Марисоль, которая уже много лет работает с Амалией, смотрит на ее, будто та спятила. – Я не понимаю… Зачем ты в это ввязалась? Что там у вас такого произошло?

– Да ничего, – Амалия знает, что словами этого не объяснить, и даже пытаться не собирается. – Просто обычная жизнь, она прекрасна, ведь правда? А еще она невыносимо ужасна.

Ни одна из ее подчиненных не решается ничего ответить, но в сочельник, двадцать четвертого декабря, в половине девятого утра, Амалия обнаруживает у двери Лорену.

– Ну, в общем, – смущенно говорит та, – у нас дома все равно все готовит моя мать, а вы же не станете сами мыть им голову, правда? Это уж чересчур.

В Рождество в четверть первого пополудни, перед тем как закрепить фату, Амалия протягивает невесте зеркало, чтобы та полюбовалась своей прической сзади.

Взглянув на себя в зеркало, Гуаньинь принимается рыдать, вскакивает и обнимает Амалию. Лорена тоже роняет несколько слезинок.

– Красота-то какая, а! И она какая красотка! Даже немного захотелось замуж и все такое…

Гуаньинь торопливо уходит: не хочет, чтобы Чан, жених, видел ее раньше времени. Через десять минут появляется он, весь разряженный в пух и прах: в новеньком, с иголочки, официантском смокинге, с белой розой в петлице и с трубочкой из свернутых купюр в кармане. Амалия установила цену за всех восьмерых в сто двадцать евро, это мировой рекорд по дешевизне, но он выкладывает на стойку три купюры по пятьдесят евро и делает шаг назад, подняв руки с раскрытыми ладонями, давая понять, что намерен заплатить ровно столько и ни одним евро меньше.

– Ну что ж… Спасибо большое, – Амалия протягивает ему руку, и Чан ее пожимает. – Удачи тебе и много счастья.

Перед тем как уйти, он трижды кивает, как будто что-то понял. Амалия подходит к стойке, убирает деньги в кассу и вытаскивает оттуда одну десятиевровую купюру и одну двадцатку.

– Это тебе, Лорена, – говорит она и целует стажерку в обе щеки. – Мой тебе подарок на Рождество.

– Ой ну что вы… Не стоило…

– Стоило-стоило. Ты заработала.

Амалия устала до ужаса и с радостью прогуляла бы семейный рождественский ужин, но перед тем, как выключить свет, она заглядывает в шкаф и улыбается.

Прежде чем согласиться, она поставила китаянкам одно условие: чтобы каждая принесла ей по два кило риса. Жених тоже принес свою долю, и теперь его две пачки венчают небольшую пирамиду, идеально ровную, безупречную, как все, что делают ее новые соседки из маникюрного салона. Пирамида выглядывает из забитой доверху коробки.

Амалия не может прочесть название марки, потому что оно на китайском, но довольна, будто ей принесли восемнадцать килограммов самого отборного валенсийского риса.

Ранним вечером двадцать первого декабря Диана Сальгадо смотрится в зеркало и обнаруживает на лбу каплю густой жидкости с фиолетовым отливом: капля скатывается все ниже, оставляя за собой темный след.

Диана в ужасе вскакивает и озирается вокруг.

– Полотенце! – говорит она вслух, но есть у нее дурная привычка – все обстоятельно обдумывать. Нет, полотенце не пойдет, но что тогда? Туалетная бумага? Нет, только хуже сделает, еще сильнее растечется. А что, если ее намочить? Нет-нет, это вообще хуже не придумаешь. Но что ж тогда делать?

В итоге она хватает полотенце, конечно же, белое, потому что другого под рукой не оказывается, слегка мочит кончик водой из-под крана, стирает пятно – и, как и следовало ожидать, в краске оказывается абсолютно всё: ее лоб, раковина и само полотенце, которое теперь разве что целиком залить отбеливателем.

Заглядевшись на себя в зеркало, Диана совершенно забывает засечь двадцать пять минут, чтобы краска все-таки окрасила ей не только кожу, но и седину.

– Да что ж такое… – она принимается тихонько увещевать женщину по ту сторону зеркала. – И чего мне приспичило этим заниматься, можешь ты мне объяснить? Зачем я этим занимаюсь? Не могла, что ли, пойти в парикмахерскую с сестрой или с подругами, а не устраивать у себя на голове этот кошмар, который, может, и стоит дешевле, но выходит вот так? Я что, не работаю? Да, я знаю, ходят слухи, что нас закроют или переведут в другое место и урежут зарплату, но в этом-то месяце мне заплатили. Да, меньше, чем в прошлом году, да, никаких премий, но зарплата-то пришла. Зарплата пришла – а я сижу тут, а почему? А я тебе скажу почему: потому что у меня трое детей. Да-да, раз, два, три, а кто меня просил столько рожать? В стране с самой низкой рождаемостью в мире у моих ровесниц меньше полребенка на человека, а я вон чего устроила… Мне что, больше всех надо? Надо что-то делать. Да-да, надо что-то делать, так дальше продолжаться не может… А то в этом доме у всех есть права, кроме меня, у всех масса времени на себя, и еще и мое они отжирают, а если у меня вдруг свои дела… «Скидки, скидки, чего ты заладила, мам, вот скукота!» И это я не говорю про уроки! С какой стати я в свои сорок пять – больше пятнадцати лет прошло с тех пор, как я выучилась на врача, и диссертацию написала, все как положено, – с какой стати я должна каждый вечер делать уроки? Слава Богу, хоть старший уже в университете, ну а толку-то, он же вылитый отец, такой же дурной, ну а что взять с этих мужиков, отец-то у него – авиационный инженер, а недоделанный до ужаса. А чего ему дергаться, если есть я – и с документами в университет разбиралась, и на собрания жильцов хожу, и на родительские собрания, и на дни открытых дверей – с учителями поговорить, и интернет починю, если не работает, и ремонтнику сама позвоню, если вдруг стиральная машина сломалась. И это при муже, блин, инженере!

Она смотрит на часы и прикидывает: сидит уже минут пятнадцать. Еще десять минут она беседует с зеркалом, излагая отражению свой давний план бегства. Она все продумала. В воскресенье днем, пока муж играет в футбол со своими друзьями, а дети где-то шарятся со своими. Да, в воскресенье днем, а накануне, в субботу с утра, она сходила бы в банк. Все равно же туда из всей семьи ходит только она одна. А дальше… Дальше Диана Сальгадо никогда не додумывала, потому что привыкла все обдумывать очень основательно.

Новый цвет ей к лицу, он идет ей больше, чем она рассчитывала. Она осторожно вытирает волосы, завивает концы утюжком, из-за которого так рыдала ее дочь до того, как заплела эти чудовищные дреды, накручивает пару прядей на бигуди, чтобы подчеркнуть челку. Когда она заканчивает, на часах уже половина девятого, она опаздывает, но ровно через час, ни минутой больше и ни минутой меньше, она снимает бигуди, убирает в карман фартука, взбивает волосы руками, смотрит на свое отражение в дверце микроволновки, подходит к двери кухни и кричит:

– Ужин!

– А что на ужин? – раз.

– А что на ужин? – два

– А что на ужин? – три.

– Овощной суп-пюре, – она вовремя отбивает первую жалобу. – Тебе вместо него салат из шпината с грибами, а на второе – тортилья, – и вторую тоже, – их две, одна с луком, вторая без. А папа? Ну-ка, сходите за ним кто-нибудь.

Услышав шаги Пепе в коридоре, она поворачивается ровно в ту секунду, когда он подходит к двери.

– Тебе я сделала суп с вермишелью, знаю, что суп-пюре ты не любишь.

– Ты чудесно выглядишь! – он смотрит на детей. – Правда, мама потрясающе выглядит?

– Что тебе от меня надо?

Он улыбается, а она, сама не понимая почему, улыбается в ответ.

– Куда надо сходить, кому позвонить, что ты забыл сделать?

– Ничего.

Диана видит: он говорит правду.

– Честное слово, ничего. Точнее, сейчас ничего, может, потом…

Пепе Мартинес садится, притягивает к себе жену, приваливается головой к ее животу и гладит ее по попе.

– Может, потом я что-нибудь вспомню.

«И почему я так люблю этого идиота, – думает Диана, вдыхая запах мужа, – и почему я так его люблю?»

Она наливает себе бокал вина, смотрит на домочадцев и приходит к всегдашнему своему выводу: во всем виновата она сама. Это она сделала их такими беспомощными: все и всегда делала за них, все сама, одна, убедила себя, что со всем справится, а теперь… С другой стороны, а что, ей надо было поселиться одной в доме на горе, облачиться в белые одежды и любоваться оттуда морем?

Двадцать второго декабря становится ясно: домашняя покраска Дианы оказалась не самой проблематичной составляющей сочельника в семействе Мартинес Сальгадо. Предположить этого не мог никто, даже сама Диана.

– Я в этом году много есть не буду, поняла, мам? И никакого туррона, я на диете.

Пару месяцев назад Мариана вдруг прервала свой затянувшийся роман с компьютером; дни напролет где-то пропадала, а теперь только и говорит, что о политике, об изменении климата, об устойчивой экономике и обо всем в этом духе.

Начала все это она, но старший брат не отстает. Тоже что-то новенькое: раньше-то они не разговаривали, а теперь во всем друг с другом соглашаются.

– Пап, одолжишь мне пиджак на Новый год? Мы в этом году решили не покупать билеты на вечеринки. У отца Матео помещение пустует рядом с гаражом, он нас туда пустит. На сей раз никакого паленого коньяка, я прошлогодний еще не забыл.

Пепе тоже страдает: он чувствует себя виноватым. Он понимает, что его тоска – обычный мужской загон, но страданий это не облегчает, как не облегчает их и тот факт, что он по-прежнему зарабатывает больше жены, которой в ее государственной поликлинике урезали зарплату и не дали премии. С него сняли меньше, всего десять процентов, но потом, выслушав пламенную речь генерального директора о важности взаимной поддержки («всем нам нужно грести в унисон, чтобы удержать компанию на плаву»), он отказался от половины премии в пользу компании. И даже это еще не все.

– Ты потрясающе выглядишь в последнее время, честное слово.

После ужина они сидят вдвоем на диване в гостиной. Мальчишки в комнате старшего играют в приставку, а дочь, как обычно, закрылась у себя, чтобы не дай Бог не оставить компьютер в одиночестве слишком надолго.

– Тебе что-то от меня надо, да?

Диана подходит к мужу, целует его в губы, дает себя обнять.

– Ага, именно то, что ты подумала, а еще… – Пепе садится прямо и смотрит ей в глаза. – А еще чтобы ты не думала, что я подлизываюсь. Потому что, во-первых, ты правда очень красивая, а во-вторых, у меня для тебя плохие новости.

Диана тут же начинает нервничать и забывает о том, что ее муж любит преувеличивать проблемы, чтобы в итоге оказалось, что не так уж все и страшно.

– Что такое? – она вспоминает дату и отшатывается от Пепе, будто ее током ударило. – Только не говори, что твоя компания выиграла в лотерею, а ты забыл купить билет!

– Нет, что ты, – смеется он. – Билет я купил, не выиграл ни цента, а еще сегодня утром нам сообщили, что в этом году не будут дарить продуктовые корзины.

– О Господи, ну ты меня и напугал! – Диана улыбается, снова прижимается к мужу и целует его в губы. – Я уж думала, случилось что-то ужасное.

Новость и правда не очень: она на эту корзину очень рассчитывала – да-да, на вино, которое они раньше презирали, на средненький хамон и колбасы. Собиралась все это поставить на стол в сочельник. Конечно, у нее есть заначка, так что можно и без корзины обойтись, но она пришлась бы весьма кстати. В этом году Диана собиралась сэкономить на праздничных угощениях и на подарки на День волхвов тоже особо не тратиться. Ни цента она не потратит на глупости. Причина ее бережливости – дом с садом на побережье, который они купили три года назад, когда кризис еще казался чем-то из трейлера ужастика, а директор их отделения банка предложил им ипотеку без ограничений по сумме: «Вот, возьмите еще на ремонт и еще немного на новую мебель, а еще ведь нужна страховка и сигнализация, а бассейн вы разве не будете делать?» А им так хотелось всего, они двадцать лет мечтали об этом доме, а теперь…

– Вот и все, – Пепе Мартинес садится поудобнее, берет жену за талию и усаживает себе на колени, – плохие новости закончились.

Двадцать третьего декабря Диана Сальгадо, сияя, заходит на кухню и обнаруживает, что рождественский ужин совершенно перестал ее тревожить.

Она включает кофемашину, выжимает сок из шести апельсинов, прокручивает в голове запланированное меню и бормочет себе под нос – шепотом, чтобы не засекли дети и не засмеяли, как обычно, когда она разговаривает сама с собой.

– Значит, завтра: на первое бульон, потом закуски, но без морепродуктов, ну разве что, может, с замороженными креветками, а вместо барашка – свиная вырезка в слоеном тесте или куриная отбивная в панировке, я ее никогда не делала на Рождество, а дети обожают. Морока, конечно, зато очень дешево выходит. Рыбы, естественно, не будет, а кава – только на Новый год, чтобы чокнуться.

Все это совершенно утратило важность после ночи жаркого, страстного, безудержного секса, которым они вчера порадовали друг друга и заодно отомстили директору Международного валютного фонда и управляющему Банком Испании: он – за то, что не дали корзины, она – за то, что так из-за этого расстроилась. «И что теперь?» – подумала она, только проснувшись, глядя на себя в зеркало. Спала четыре часа, а вид свежий и сияющий. Если выбирать между хамоном из корзины и вот этим… Пожалуй, надо будет поздравить с Рождеством начальника Пепе.

И тут в четверть девятого звонит телефон.

– Аурора! Привет, дорогая, – Диана всегда отлично ладила со свекровью, а сегодня она особенно благодарна ей за мужчину, которого та подарила миру. – Как дела?

– Отлично, дочка. Я звоню тебя спросить… – Диана слышит на заднем плане голос свекра: «Да чего ходить вокруг да около, скажи ей, да и все». – Да скажу я, Пепе, скажу, а ты помолчи. Господи, за что ж мне такой достался! – Диана молчит, дожидаясь, пока свекровь соберется с мыслями. – Прости, я тебя хотела спросить… Ты что думала готовить на завтра?

– Пока не знаю, но ты не волнуйся, ужин будет хороший.

– Ты же так занята сейчас на работе… Мы подумали, что сами принесем ужин.

– Ой, да что ты, Аурора, не нужно, спасибо.

– Не отказывайся, дочка, мы вчера выиграли два возврата и одно окончание[4], давай мы хоть раз… Ты свари бульон, он у тебя такой вкусный, и делать нетрудно, ну и вино с тебя, и, конечно, туррон. А остальное мы принесем, ладно?

Жена первого Пепе Мартинеса вдруг понимает, что жена второго ей не отвечает.

– Диана? – но до нее доносится лишь странный чмокающий звук. – Диана? – Неопределенный вздох. – Диана, у тебя все нормально?

– Пепе, погоди, – вот и все, что слышит Аурора. – Хватит, я на работу опоздаю… – А потом: – Ладно, хорошо, дай я хотя бы с твоей матерью договорю, – и Диана наконец ей отвечает.

– Аурора? Спасибо тебе большое, хорошо, давай так, а теперь прости, мне пора бежать, а то… Пепе, сейчас дети встанут, я серьезно… – Но ее смех в трубке опровергает ее слова. – Ой… Пока, Аурора, я тебе позвоню попозже, спасибо за все.

Тем утром Пепе Мартинес приходит на работу с опозданием.

Диана Сальгадо – нет, потому что ее поликлиника совсем рядом с домом.

«Ну и нечего к ним вовремя приходить, раз корзины не дали», – думает Диана, вызывая первого пациента.

К половине девятого вечера двадцать четвертого декабря Диана приготовила только кастрюлю бульона и к нему – вареное яйцо, курицу и хамон. И конечно, собрала два подноса с десертами: один с разными видами туррона, второй – с польворонами и марципановыми фигурками.

– И это весь наш ужин, мам? – Судя по ее недовольной гримасе, Мариана уже успела забыть о своей строгой диете.

– Нет, не волнуйся. – Хотя Диана и сама переживает. – Бабушка с дедушкой сказали, что в этом году ужин с них.

– Серьезно? Хм…

В этот момент раздается звонок в дверь.

– О, это, наверное, они, я открою.

Ее бабушка с дедушкой живут совсем рядом, но тем вечером они проделали долгий-предолгий путь.

Оба родились в третьем десятилетии двадцатого века. Он помнит звуки, образы, подробности войны. Она – нет, но, если закроет глаза, увидит перед собой продуктовые карточки на свою семью так ясно, будто держит их в руках.

Да и после войны жизнь их не баловала. Пепе чуть не эмигрировал в Бельгию по стопам Арсенио, своего кузена. Каждый год он ездил на заработки во Францию – собирал виноград. Каждый год ему было тяжело уезжать и еще тяжелее возвращаться. В одном из поездов, которому суждено было стать последним, он познакомился с Ауророй – девушкой, которую наняли поварихой для испанских сезонных рабочих и которая не хотела жить за границей. С первого же взгляда она ему очень понравилась. А когда он узнал ее получше – понравилась настолько, что он вернулся в Мадрид, чтобы остаться там с ней.

Их первым домом стала комнатушка, которую им пересдал знакомый; старшая дочь их родилась задолго до того, как они смогли позволить себе снимать целую квартиру. У него бывало по четыре работы одновременно. Она занималась домом, растила детей, шила, раскладывала листовки по конвертам, а конверты – по почтовым ящикам, делала куколок из фетра, а по воскресеньям ездила к родителям в деревню и закупала овощи, которые потом продавала по утрам с лотка – устанавливала его у ворот рынка Барсело при попустительстве кузена, муниципального полицейского.

В своей жизни они повидали много отчаянных дней и памятных ночей, и жизнь эту они ни за что не променяли бы ни на какую другую.

– Мам, пап, вы чего?..

Вечером двадцать четвертого декабря они разворачивают свертки и открывают пакеты: россыпи креветок, дюжина толстых омаров из рыбной лавки, хамон, вяленая свиная лопатка, копченый лосось, две запеченные бараньи ноги – только в духовке разогреть. Сын смотрит на них, не веря своим глазам.

– Вы чего, с ума сошли?

– Нет, сынок, – говорит отец. – Вы просто понятия не имеете, что такое кризис. Если я стану тебе рассказывать…

– Брось, Пепе, – его жена улыбается и обнимает внучку. – Не надо этих нравоучений, не будь занудой.

Поначалу Чаро собиралась рассказать им на Новый год, рассчитывая на символизм даты: новый год – новая жизнь.

Но на Новый год ее брат Паскуаль устроил ужин для всей семьи, и она так растрогалась, когда другой брат, Альфредо, обнял ее и попросил прощения за то, что не поддержал ее раньше, а Хайме, племянник, вызвался бесплатно сделать ей сайт, а Ана, сестра, сказала, что уже договорилась с Себасом, своим родственником по мужниной линии, который сейчас работает консьержем (плохие времена), а вообще-то он инженер и с радостью возьмется за ремонт, – что еще до начала ужина успела поднабраться.

Чаро не помнит, когда в последний раз пила в таком ритме, но она очень боится и очень воодушевлена своими планами, а потому продолжает пить, не ведя счета бокалам. В четыре утра ей кажется, что она в отличной форме, но, встав со своего места, внезапно обнаруживает, что не может идти прямо.

– Отведите меня домой, пожалуйста, – просит она, хотя и сестра с мужем тоже не очень-то бодры. – Я, кажется, напилась.

Хорошо, что все они живут в одном районе, так что домой можно дойти пешком.

– Подняться с тобой? – спрашивает Ана у подъезда.

– Нет-нет, мне уже лучше…

Ее хватило ровно на то, чтобы с достоинством войти в лифт, с третьей попытки открыть дверь и прямо в одежде рухнуть на кровать, – позже, возвращаясь из ванной, где ее в очередной раз вырвало, она все-таки сняла платье. Проснувшись, почувствовала, как ее затылок пронзает тупым гвоздем. Часы показывали пять вечера, так что в Новый год она с детьми так и не поговорила. Ну ладно, решила она перед сном, тогда утром в День волхвов.

Но День волхвов был любимым праздником ее мужа. Шестого января утром, пока все разворачивали подарки, она только и думала, что о муже, и так ей было больно от его отсутствия, что она сдалась раньше времени. Все-таки сейчас рождественские каникулы, сказала она себе, а Рождество – не время для таких разговоров. Лучше подождать немного, убрать елку, украшения…

Поэтому, а еще потому, что умирала от страха, но больше не могла не спать ночами, она дождалась сегодняшнего дня – десятого января.

– Погоди-погоди, забыла название… – ее дочь морщит лоб, прикрывает глаза. – Ты же нам какой-то фильм пересказываешь, да?

Но нет, это не фильм, хотя все они, конечно, видели фильмы с похожим сюжетом: городская семья переезжает в деревню, молодому управляющему угрожает местная мафия, и он прячется на ферме, мать-одиночка захватывает старинный сельский дом… Они и есть городская семья. До того, как ее уволили, она тоже была управляющей, занимала высокий пост, руководила отделом маркетинга в международной фармацевтической компании – летала бизнес-классом, в отелях меньше четырех звезд не останавливалась. Но сейчас ей сорок девять, она не мать-одиночка, а вдова, а ее двое детей уже не маленькие. Но и не взрослые: она по-прежнему их обеспечивает, хотя старший в прошлом году окончил университет по специальности «инженер-агроном» и драматично порвал со своей девушкой. Это одна из ключевых точек ее плана: у ее сына сейчас нет девушки, а еще он инженер-агроном.

– Но мам… Ты не можешь так со мной поступить. – И Чаро, услышав это, еле сдерживает слезы. – Я выбрал эту специальность, потому что мне так хотелось. А дом бабушки с дедушкой… ну да, когда-нибудь надо будет с ним что-то решать, но взять и переехать в эту развалюху, в деревню под Толедо…

Глубоко вздохнув, она рассказывает им правду – со всей бережностью, какую может себе позволить. Ее предложение – это не план «А», потому что плана «Б» просто-напросто нет. Это, в общем-то, и не предложение. Пособие по безработице заканчивается, наследство, оставшееся после смерти мужа, тоже не вечно. Они могли бы жить как раньше, пока деньги не закончатся, а потом выставить дом на продажу и, пока не найдется покупатель, ютиться по съемным комнатам, не спать ночами, питаться только рисом и макаронами и каждый день по шажку приближаться к окончательному краху.

– Эта земля кормила моих бабушку с дедушкой. А до того – их родителей и родителей их родителей. Все они так или иначе справились, лучше ли, хуже ли, иначе мы бы с вами тут не сидели. Земля хорошая – оливковая роща, виноградники, ну что я буду вам рассказывать. Мои братья и сестры разрешили мне пользоваться ею бесплатно пять лет, а дальше, если дела пойдут хорошо, я смогу постепенно выплатить каждому его долю. А если нет… Продать дом мы всегда успеем. Я точно хочу попробовать. Да, дом в плохом состоянии, но зря ты назвал его развалюхой, Энрике. И еще: когда умерла бабушка, Деметрио, их арендатор, позвонил нам и сказал, что решил уйти на пенсию, потому что заболел и больше не может, а у его детей, к сожалению, нет денег, чтобы платить за аренду, то есть они останутся без работы. Я с ними поговорила, они готовы и дальше работать, как раньше. Раньше они продавали урожай кооперативам: те его скупают по дешевке, перерабатывают, фасуют, клеят этикетку и продают задорого. Разве мы не можем делать все это сами? Я специалист по маркетингу…

– По медицинскому, мам, – напоминает ей дочь.

– По маркетингу, – сурово повторяет она. – Сейчас все продают по одной схеме, уж мне ли не знать. Так что, если вы мне разрешите, я вложу в это все деньги от папиной страховой, а если вы против, то только половину.

– Ох, мамуль! – Роса встает, подходит к матери, садится к ней на колени и обнимает ее, будто вернувшись в детство. – Конечно, я согласна, ты меня прости, пожалуйста…

Ее план – не сценарий фильма, поэтому Чаро может пойти на некоторые уступки. Она предпочла бы сдать их мадридскую квартиру, но ее дочь еще учится, так что они приходят к мирному соглашению. Если Роса согласится проводить лето на финке[5] и помогать с сельскохозяйственными работами, она может продолжать спокойно учиться и жить в этой квартире, как и раньше, пока ее мать будет всем заниматься сама, или…

– Я еду с тобой, мам. Можешь на меня рассчитывать.

В решающий момент инженер-агроном не колеблется ни секунды.

Ночью накануне переезда Чаро не спится.

И в первую ночь на новом месте – тоже.

Ей в новинку эта кровать, и холод, и головокружительный деревенский воздух, и ледяные простыни, и свист ветра, что просачивается сквозь щели в оконных рамах, и ночные шорохи и скрипы, и уханье сов, которое будит ее, стоит сомкнуть веки, и от которого волосы встают дыбом.

А еще ей в новинку поведение сына. Тот каждое утро ни свет ни заря уезжает на машине, возвращается к обеду усталый и мрачный, а потом снова уезжает и возвращается лишь к вечеру, иногда довольный, иногда не очень.

– Ну что? – спрашивает она, а у самой ком в горле. – Что ты делал сегодня?

– Ничего особенного, смотрел, что да как. Мы с Деметрио и его детьми объезжали финку, обсуждали, как они работали раньше и что можно сделать теперь.

– И что ты думаешь?

– Пока не знаю, мам. Территория огромная; прежде чем я смогу тебе ответить, мне нужно все осмотреть как следует…

И так в понедельник, во вторник, в среду, в четверг и в пятницу утром. А в пятницу за обедом Энрике наконец говорит ей правду.

– Ну смотри, мам, – начинает он, сидя перед полной тарелкой. – Ты, главное, выслушай меня спокойно и не расстраивайся. Начнем с того, что финка эта очень крутая, возможностей тут куча, но дела на ней вели из рук вон плохо. Деметрио – хороший человек, но понятия не имеет о современных земледельческих технологиях. Половина территории отдана под кормовые культуры, это никуда не годится. Оливковую рощу нужно целиком пересаживать: деревья очень старые, почва истощена. Оборудования не хватает, а тому, что есть, пятьдесят лет, растения посажены плохо, иногда даже не на той стороне участка, о севообороте я уж не говорю. Мне очень жаль, но, если мы хотим сделать все как следует, этот год придется считать потерянным. Надо все переделывать, восстанавливать почву, заново высаживать растения… И нужно очень тщательно все рассчитать, чтобы финка приносила прибыль. Мы это сделаем, мам, у нас точно получится. Вот только… Вот только дом мы пока что отремонтировать не сможем. Мне нужно сейчас разобраться, на какие субсидии мы можем рассчитывать, но я боюсь, пока придется обойтись покупкой парой обогревателей.

Он наконец подносит ложку ко рту.

– М-м-м, вкуснота! На воздухе такой голод напал.

– Но… – Чаро еще не пробовала рагу, ложка в рот не лезет. – Но тогда… Наверное, это все безумие. Наверное, нам надо вовремя сдать назад, вернуться в Мадрид, продать дом…

– Да ты что! – Она смотрит на Энрике, и выражение его лица наконец ее успокаивает. – Вот уж что нет, то нет, безумие – это как раз вернуться. Даже не думай, мам, мы остаемся; дай мне год, всего год, и сама увидишь, поверь мне. К тому же с огородом уже можно начинать. Он, конечно, давно стоит заброшенный, но земля там хорошая. Ее нужно будет взрыхлить, удобрить, но в целом… Если ты готова, завтра можем приступить.

Сорвав свой первый перец, Чаро наконец начинает спать лучше, несмотря на холод, на странные шорохи, которые будят ее посреди ночи, и на капризное уханье сов.

Она наконец поняла: ее первоначальный план и правда был утопическим, как из кино, а ее нынешняя жизнь вовсе не похожа на то, что она себе представляла – мирное и весьма комфортное существование в прекрасном старинном деревенском доме дамы средних лет, которая по вечерам прогуливается по холмам, чтобы развлечь себя чудесным видом на засеянные поля.

Обогреватели не помогли: в доме по-прежнему стоит жуткий холод. Окна тут такие же старые, как мебель, рамы расшатаны и пропускают ветер, как бы она ни пыталась замазать дыры силиконом. Мобильный ловит только на улице, где пока нет ни сада, ни крыльца, вообще ничего нет, потому что улучшения, запланированные ее сыном, высасывают все деньги. По вечерам, поднимаясь на холм, она видит лишь выцветший забор, перекопанную землю да зияющие дыры там, где из нее вырвали старые деревья. Но огород ее радует, а еще сильнее ее радует Энрике, который каждое утро выглядит все более счастливым, а каждый вечер возвращается домой все более довольным своими успехами. Это помогает Чаро держаться и не сомневаться в сделанном выборе.

После ужина они садятся у камина, укутавшись в одеяла, и включают телевизор, но хватает их едва ли на десять минут: потом Энрике всегда просит ее показать фотографии.

Там, в трех огромных альбомах, заключена вся их история – история этой земли и их семьи, и ему никогда не надоедает рассматривать поля, деревья и сад, который обычно виднеется на заднем плане, позади фигур, занимающих Энрике куда меньше.

– Помнишь, мам, что я тебе говорил про канавы? Вот, видишь, раньше они были вот тут, и мне кажется, так было лучше, не знаю уж, когда их перекопали… Ух ты! А это что, дедушка? Вот это красавец, да? Я-то его всегда видел уже постаревшим и лысым.

– Нет, это не дедушка. Или… – или дедушка, чуть не говорит она, но прикусывает язык. – Это дядя Альфредо, хотя, судя по всему…

«Нет, только не сейчас, – думает Чаро. – Потом, когда мы будем жить в доме как из кино. Когда я поднимусь на холм и все будет зеленое, вот тогда я ему скажу, а сейчас нам и других проблем хватает».

– Судя по всему что?

– Да ничего, судя по всему, он был красивее брата, правда же?

Чаро никогда не переехала бы сюда, в этот ледяной полуразвалившийся дом, если б не поддержка ее брата Паскуаля. Он поговорил с Аной, убедил Альфредо, все-все уладил, а в обмен попросил ее лишь об одном, «потому что я должен кому-то рассказать, Чаро, ты должна это знать, и ты старшая, так что…».

– Кто, дядя Альфредо? – Энрике озадаченно смотрит на мать. – Ты мне о нем никогда не рассказывала.

– Потому что он давно уехал, женился на немке и никогда не приезжал. Да, наверное, поэтому. Если честно, я и сама его совсем не помню. – «Не помню того, кто теперь вдруг оказался моим отцом, – думает Чаро, – и твоим настоящим дедом». – Я тебе как-нибудь расскажу, а сейчас пошли спать, а то такой сон нападает в деревне.

Встав с дивана, она чувствует, что уснет сегодня без задних ног, хоть дело тут и не в деревенском распорядке дня.

А в том, что, когда Энрике спросил ее об Альфредо, широко распахнув глаза и слегка приоткрыв рот, он ужасно напомнил ей своего дедушку Паскуаля, который был для Чаро отцом и навсегда им останется.

Но еще тем вечером, в те мгновения, держа в руках старый фотоальбом, Чаро вдруг обнаружила, что способна с нежностью думать об Альфредо, о страсти, которую он пробудил в своей невестке Росарио, о любви, объединявшей их от лета к лету, – и память о Паскуале нисколько не тускнеет от внезапной теплоты, которую вызвал у нее его старший брат, зачавший всех его детей.

Она ложится в постель и мгновенно проваливается в сон, не успев даже задуматься об истинных причинах мучившей ее в последнее время бессонницы.

Они сталкиваются на собеседовании, но впервые они увидели друг друга много лет назад. Хайме помнит это, Консуэло – нет. Он не держит на нее зла: привык, что люди его не запоминают.

В Хайме нет ничего особенного, и потому его частенько не замечают. Он не высокий, но и не низкий, не толстый, но уж конечно, и не худой, у него каштановые волосы, карие глаза и черепаховые очки, а одевается он как и положено парню из самого нижнего слоя среднего класса. Братьев у него нет, только сестра, поэтому испокон веку ему достаются старые шмотки старших кузенов, в основном Энрике, сына тети Чаро, который старше его всего на четырнадцать месяцев, но пока они были подростками, выглядел старше на пару-тройку лет. Энрике всегда был выше и стройнее него, что усугубляло ситуацию, поэтому Хайме до сих пор носит мешковатую куртку, напоминающую ту, которую надевал в школьные годы, чтобы скрыть излишнее натяжение всех рубашек и трещавшие по швам петельки для пуговиц. Из этого до недавних пор и состояла жизнь Хайме – из попыток спрятаться, укрыться, слиться с пейзажем, не привлекать внимания. Именно поэтому нынешний триумф так его поражает.

В течение многих лет табель Хайме прекрасно сочетался с его внешностью. Оценки он получал самые непримечательные, на второй год ни разу не оставался, но часто попадал на переэкзаменовки в сентябре, приводя в отчаяние отца; тот никогда не упускал случая напомнить сыну, как дорого заплатил за свое нежелание учиться, или поинтересоваться, действительно ли тот хочет всю жизнь стоять за стойкой бара. На этот вопрос Хайме никогда не отвечал, но в течение многих лет думал, что именно это уготовано ему судьбой – унаследовать бар отца. Когда он все-таки поступил в университет, поначалу его успеваемость была немногим лучше, чем в школе.

Он выбирает информатику, потому что в пятницу или в субботу вечером, пока его друзья встречаются с девушками, он сидит один у себя в комнате за компьютером и чувствует себя избранным, могущественным, способным на все, хотя никому не отваживается об этом рассказать. Теоретические дисциплины ему по-прежнему не даются, и лишь на последних курсах его талант привлекает внимание некоторых преподавателей. Хайме получает красный диплом и уже после двадцати впервые пробует на вкус успех – он оказывается на удивление сладок.

С тех самых пор вектор его пути прямо противоположен вектору Консуэло, первой красавицы его выпуска, блиставшей на теоретических предметах и не имевшей никаких особых успехов там, где их нельзя было заработать часами зубрежки. Но и этого оказывается недостаточно, чтобы она узнала его на собеседовании, которое Хайме проходит лучше всех остальных кандидатов, и в первый рабочий день она здоровается с ним, как с незнакомцем.

С того самого дня он любуется ею, но даже после первого повышения не решается к ней подойти. А вот после второго – да. Замирая от ужаса, он спускается по лестнице на два этажа, проходит по коридору, уверенный, что все таращатся на него, будто знают, что́ сейчас произойдет, и подходит к столу Консуэло. Та улыбается ему, преувеличенно, изо всех сил.

– Ох, Хайме, прости, я б с радостью сходила с тобой на СИМО[6], но у меня сейчас просто куча всего, даже кофе выпить нет времени, честное слово, понимаешь… У меня сестра замуж выходит и дел невпроворот, все надо подготовить.

Первое, что видит Хайме тем вечером, войдя на ярмарку через специальный вход для аккредитованных специалистов, – это великолепная пара: Консуэло и директор отдела кадров, самый красивый из всей их администрации, самый жуткий бабник и, хотя кризис пока лишь маячит смутной тенью на горизонте, самый главный урод во всей компании. Когда Хайме проходит мимо, они его не замечают: только что целоваться не начинают, стоя прямо посреди прохода. Хайме, не здороваясь, торопливо просачивается мимо них, как раньше. Как поступал всю жизнь.

С того дня он больше не приближается к Консуэло. На работе все уже поняли, какой он умный, и даже сам он начал в это верить и решил вести себя соответствующим образом. Он получает повышение за повышением и лишь смотрит на нее издалека – но только пока она не замечает. Как только это происходит, он дисциплинированно переводит взгляд на любую другую женщину, оказавшуюся поблизости, хоть ему и трудно, завидев Консуэло, отвести от нее глаза.

Так прошло пять лет, и расстояние между их постами измеряется теперь пятью остановками лифта.

Это первое, что приходит в голову Хайме, когда она открывает дверь его кабинета: у него теперь свой кабинет с огромным окном и видом на Мадрид, великолепным даже в хмурое дождливое январское утро, а она по-прежнему сидит в клетушке с пластмассовыми стенами, зажатой среди множества таких же клетушек, в центре большого помещения с окном на лестницу, куда не проникает дневной свет, из-за чего всегда горит электрический. Обычно программисты с первого этажа, обреченные поддерживать самые простые и скучные сайты, не поднимаются на Олимп шестого, где сидят истинные боги – архитекторы программ. И все же вот она, Консуэло, стоит перед его столом и улыбается фирменной тянущейся резиновой улыбкой.

– Блин, Хайме, вот это кабинет у тебя! Красота, да? – И она садится на стул, не дожидаясь приглашения.

– Да, виды потрясающие. – В то утро он наконец отваживается посмотреть ей в глаза, но то, что он в них видит, ему не нравится. – А у тебя как дела? Я могу тебе чем-то помочь?

– Да я просто подумала… Уже несколько дней про тебя думаю. Мы с тобой в офисе никогда не пересекаемся, ты небось и не пользуешься нашим пролетарским лифтом… – Она выдерживает паузу, чтобы Хайме посмеялся над ее шуткой, но тот лишь обозначает еле заметную улыбку и не говорит ни слова. – Ну я и подумала, надо нам почаще видеться, может, кофе как-нибудь выпьем…

Хайме так и остался самым обыкновенным, он по-прежнему не высокий и не низкий, хотя благодаря регулярным тренировкам никто теперь не назвал бы его толстым. На нем очки-авиаторы Truman и качественная одежда, наконец-то новая и ему по размеру. Он внимательно смотрит на Консуэло и вновь видит первую красавицу своего выпуска, теперь еще и самую привлекательную женщину первого этажа. У него никого нет, и ни одна из девушек, с которыми он был, не сравнится с той, что стоит сейчас перед ним. Но Хайме ого-го какой умный, поэтому ему достаточно нескольких секунд, чтобы разобраться в ситуации. Потому что в этот офис его привез не отдельный лифт для обитателей шестого этажа; его привели сюда аналитические способности.

Не сводя глаз с Консуэло, он анализирует ее мотивы. Несмотря на красоту, ей не удалось выйти замуж ни за одного из начальников, с которыми она крутила романы, ей надоело заниматься поддержкой сайтов, а до тридцати всего несколько месяцев, у нее очень средненькая зарплата и немало косяков, грозящих сокращением при следующей оптимизации. Надежд на улучшение никаких, если только не удастся склеить самого высокооплачиваемого программиста их филиала, невзрачного парня, который влюблен в нее с самого первого дня.

– Конечно, надо бы нам видеться почаще, – отвечает он, говоря себе, что жизнь – отвратная штука; как бы больно ни было – а ему больно, – он продолжает: – Только, знаешь, я сейчас жутко занят, ни на кофе нет времени, ни на что.

Увидев фасад, весь увешанный плакатами, будто причудливыми флагами, Фатима берет мужа под руку и чуть было не говорит ему: «Послушай, пойдем отсюда, это место не для нас…». Но Ахмед, ее старший сын, уже вошел в дом и шагает по вестибюлю, будто по красной ковровой дорожке.

– О, Ахмед, здорово!

– Как дела, чувак?

– Хорошо, что ты пришел!

– Ух, как Мариана обрадуется…

Мариану они знают: она учится с Ахмедом. Они так подружились, что, когда у его семьи забрали страховку, Ахмед, к изумлению родителей, запросто обратился к Мариане. Мать Марианы, врач из районной поликлиники, была к ним очень добра, дала свой номер и сказала не беспокоиться: в поликлинике их будут лечить и дальше, но если вдруг что, пускай звонят ей, и она все быстро разрулит. Однако с тех пор многое переменилось. Недавно, проходя мимо поликлиники, Фатима увидела на фасаде куски белой ткани, расписанной баллончиком, и плакаты, весьма напоминающие те самые причудливые флаги на доме, в который они только что вошли. Хорошо еще, что пока вся семья здорова.

Фатима с трудом узнает Мариану: та очень странно одета. Начало февраля, на улице, как в примитивной рекламе, сияет коварное солнце, неспособное отвлечь от девяти градусов на градуснике, но на Мариане черная футболка, облегающая мини-юбка с леопардовым принтом и колготки в сеточку с дырками – такими огромными, что с тем же успехом она могла выйти с голыми ногами. Все это совершенно не сочетается с грубыми солдатскими ботинками с развязанными шнурками, но самое странное – это ее прическа: на фоне темных волос резко выделяются высветленные пряди и дреды на макушке. Поначалу Фатиме неловко на нее смотреть, но она все-таки близкая подруга Ахмеда – настолько, что кидается ему навстречу и виснет у него на шее, стискивая в объятиях, которые в родной деревне его бабушки с дедушкой означали бы, по меньшей мере, что теперь им придется пожениться. Но не здесь: к ним тут же присоединяется Санти, эквадорец, и вот это уже объятия на троих, а потом и на четверых, когда подбегает Эду, испанец, как и Мариана. Они как четырехголовое чудище, как футбольная команда, только что забившая гол.

– Я так рада, что вы решились сюда переехать. – Мариана целует вначале отца Ахмеда, потом мать. – Вам тут будет отлично, вот увидите. Мы пока не успели обустроиться, но места тут сколько угодно.

Родители Ахмеда видят: так оно и есть. Им отводят две просторные светлые комнаты с окнами на улицу, обе выходят в гостиную, в которой даже есть диван и журнальный столик, недавно спасенные из мусорного контейнера. Жить они будут на первом этаже бывшего отеля. Кроватей нет, но они привезли с собой матрасы, купленные в квартиру на улице Пинто, – как они радовались ей поначалу и сколько горя она принесла им потом.

Родители Ахмеда до сих пор не совсем понимают, что с ними произошло, как так вышло, что симпатичнейший сотрудник банка, который при каждой встрече предлагал детям конфеты, а потом принимался писать на бумаге цифры – они, казалось, весело плясали и подмигивали несуществующими глазками, – как он вдруг превратился в стену, в каменное изваяние, в автомат, повторявший лишь одно слово: нет. Когда они подписывали договор об ипотеке, он прижал руку к груди и заверил их, что никаких проблем не возникнет.

– Если б я думал, что вы не сможете платить, – тут его губы слегка изогнулись, обнажив белоснежные зубы, достойные сниматься в рекламе зубной пасты, – я бы, как вы понимаете, не одобрил вам кредит.

Позже, когда муж лишился работы, а жене отказали в половине домов, где она убиралась, он уже не припоминал, что произнес эти слова.

– Это не моя вина, так работает система, – говорил он, больше не показывая белоснежных зубов. – Это банк, а не благотворительная организация, я же объяснил вам условия, когда вы брали кредит. Либо вы платите, либо оказываетесь на улице, да, это печально, но ничего тут не поделаешь…

Когда они снова и снова приходили в банк и умоляли об отсрочке, он даже конфет детям не предложил.

С тех пор как суд арестовал их квартиру, они почти два месяца скитались по знакомым. Муж с малышом жил у одной знакомой семьи, жена с самой младшей – у другой, старшие дети кантовались в других двух домах, все – у иммигрантов из Марокко, родом из их деревни.

А потом, несколько дней назад, Ахмед собрал всю семью в баре на Пуэрта-дель-Соль.

– Слушайте, мы можем снова жить все вместе, в захваченном доме возле моей школы. Им рулит ассоциация жителей района, у меня там куча друзей. Это они мне подарили на Рождество ящик еды, помните? Со странным рисом, на нем еще были надписи на китайском.

Мать улыбается: да, она помнит. Отец мотает головой.

– Это противозаконно, Ахмед, и неправильно. Нельзя просто взломать замок и влезть в чужой дом…

– А ничего, что с твоим домом поступили именно так?

Некоторое время они смотрят друг на друга так, будто сейчас кинутся в драку.

– То, что сделали с тобой, законно, но неправильно, – говорит наконец Ахмед. – Мы шесть месяцев ели пустой рис, экономили на всем, на чем можно и нельзя, ходили в дырявых ботинках, откладывали каждый цент… Ты действовал по закону – и где ты теперь? Каждый месяц тебе приходит чек на четыреста евро за дом, из которого тебя вышвырнули, когда ты уже отдал за него почти шестьдесят тысяч – а это больше, чем он стоит сейчас. Мои товарищи просто хотят помочь. Позволь им помочь тебе, отец.

Так они оказались здесь, в этом странном здании, полном странных подростков в престранных нарядах и семей вроде их – испанских и не только. Среди них есть латиноамериканцы, славяне, магрибцы, африканцы – целый лабиринт языков и цветов, сквозь который их проводит Эду, лучший друг Ахмеда с начальной школы, ни на секунду не переставая улыбаться.

– Мы приготовили для вас одеяла, еду, канцтовары для школы и игрушки детям, все ждет вас в комнате. По утрам волонтеры отводят детей в школу, а вам потом покажу, куда записываться; если хотите, я ваших сам запишу… Чуть попозже, когда вы уже заселитесь, придет адвокат, запишет ваши данные, посмотрим, удастся ли что-то сделать с ипотекой.

Родители Ахмеда переглядываются, она поднимает брови, он слегка качает головой. И все же полчаса спустя в дверь стучат. Фатима смотрит на мужа. Он открывает дверь и видит перед собой женщину около сорока в темно-синем костюме и туфлях на невысоком каблуке. В руках она держит несколько папок. По ней сразу видно: энергичная, решительная, привыкла действовать быстро, не теряя времени.

– Привет, – мать Ахмеда улыбается, узнав ее. – Как дела?

– Привет, Фатима, отлично, а ты как?

Они обмениваются поцелуями под удивленным взглядом мужчины.

– Это мать Эду, – говорит Фатима мужу. – Мы пересекались в школе, на праздниках, на родительских собраниях, уж сколько лет…

– Да уж, давненько мы знакомы. Меня зовут Марита. – Она протягивает ему руку и улыбается, показав зубы – мелкие, неровные, совсем не такие красивые, как у директора банка, но все же эти зубы означают улыбку – спустя столько времени. – Я не только мать Эду, но и одна из адвокатов нашей ассоциации. Мне нужно знать все о том, как вас выселили. У вас документы с собой?

Документы у них с собой: Ахмед сказал обязательно взять их. Они вручают Марите всю папку и следующие пятнадцать минут стоят молча, не шевелясь, она держит его под руку, пока Марита с нечеловеческой скоростью заполняет формуляры и просматривает документы, прерываясь лишь на секунду, чтобы им улыбнуться.

– Думаешь, нам вернут квартиру?

На улыбки Мариты Фатима осмеливается ответить этим вопросом и, еще не успев закончить фразу, чувствует, что сморозила глупость: она прекрасно знает, что этого не произойдет никогда.

– Нет.

Марита не осуждает ее за глупый вопрос.

– Я не хочу вас обманывать: это невозможно. Но я попытаюсь аннулировать ваш долг, чтобы вам по крайней мере не нужно было платить за квартиру, которой вы лишились.

– Это уже много, – говорит Мохаммед, – ведь рано или поздно нас и отсюда выгонят?

– Да, – Марита снимает очки и смотрит на него, – рано или поздно вас выгонят, да всех нас выгонят. Но это ничего: мы найдем другой дом, в Мадриде куча заброшенных домов и семей, оставшихся без крова. В любом случае это будет еще не завтра, и, если мне удастся опротестовать долг, к тому моменту вы уже сможете снимать квартиру. Я запрошу для вас социальное жилье – может, повезет.

Тут она встает, смотрит на часы, приглаживает блузку и начинает прощаться.

– Мы сделаем все, что в наших силах, я вам обещаю, – она бодро пожимает руку Мохаммеду, целует Фатиму. – Прошу вас об одном: имейте терпение и не впадайте в отчаяние. Эти дела всегда долгие и нудные, потому что банковские юристы делают все на свете, чтоб мы устали и сдались. Но мы не устанем и не сдадимся – ни вы, ни я. Никогда. Договорились?

Оставшись у себя в комнате одни, родители Ахмеда обнимаются.

Он не слишком верит обещаниям адвокатши, но сейчас, впервые за долгое время, ему стало спокойно.

Ей – нет: ее точит изнутри червячок. Такое с ней не в первый раз: червячок всегда просыпается, когда Фатима видит, что́ делают другие женщины, матери семейства, как и она, которые выучились, и работают, и успевают побольше мужчин.

И все равно, думает Фатима, несмотря на ее диплом, и работу, и ассоциацию соседей, ей все равно не удастся добиться, чтобы им вернули квартиру.

Но легче ей от этого не делается.

Они залезают в постель без всяких разговоров. Оба уверены, что знают, что думает другой, потому что больше ни о чем думать невозможно, но смотрят друг на друга, улыбаются и долгое время не говорят ни слова.

– Ну…

Мариса не заметила, что произнесла это вслух: ей казалось, она лишь подумала, но Роберто тут же приподнимается, опершись на локоть, и смотрит на нее.

– Что ну?

Двадцать третьего февраля восемьдесят первого года ей двадцать, она еще учится в университете. Роберто уже работает в газете, параллельно пишет диссертацию и представляет свою партию в университете. Мариса считает его самодовольным мажором, нелепым и упивающимся собственной властью. Она убеждена, что он и диссертацией занялся, только чтоб остаться на своем посту. В те времена ладили они из рук вон плохо, как и полагается двум испанским левым, находящимся на противоположных сторонах одной партии. Хуже некуда, по правде говоря. Именно это и свело их в тот вечер.

Собрание партии стремительно скатывается в склоку, которая назревала уже несколько месяцев. Роберто уже грозится потребовать исключения всех бунтовщиков из отделения, возглавляемого Марисой, и перечисляет причины, по которым ее необходимо немедленно отстранить от руководства, как вдруг до них долетает весть: полковник Гражданской гвардии устроил в Конгрессе депутатов государственный переворот. Даже услышав это, Роберто не уступает слово никому другому; не покидая трибуны, он объявляет о роспуске собрания и посылает всех по домам, а сам решает отправиться в штаб партии за новостями.

– Я с тобой, – заявляет Мариса.

– И не мечтай.

Он смотрит на нее сверху вниз, задрав подбородок. Она вынуждена признать, хоть и с досадой: заносчивость ему к лицу.

– Я еду с тобой, – от злости она почти кричит, сжимает кулаки и отводит плечи назад. – Я – представитель важной секции, ты не можешь просто взять и отпихнуть меня.

– Прекрасно, – Роберто любуется ее грудью – с каждым приступом гнева она еще немного выдвигается вперед. – Только добирайся сама.

– И каким же, интересно, образом? – Она бесится все сильнее, на щеках выступает лихорадочный румянец, непослушные пряди у лица выбиваются из хвоста. – То, что у меня нет машины, не дает тебе повода наглеть!

– В общем, пешком пойдешь. – И чем больше он наглеет, тем сильнее ей нравится, а чем больше он ей нравится, тем сильнее она бесится, а чем сильнее она бесится, тем красивее становится в его глазах.

– Что и требовалось доказать, – говорит она и после этого остановиться уже не в силах.

– В смысле? – он тоже не может сдерживать себя: с каждым брошенным ему в лицо словом она нравится ему все сильнее.

– Ты просто мачист, повернутый на протоколах!

– А ну хватит!

Только в этот момент они оглядываются вокруг и обнаруживают себя в гуще товарищей по партии, взволнованных, с лицами белее бумаги. Охранник у дверей свистит в свисток и громко интересуется: неужто голубки не нашли более подходящего момента для выяснения отношений?

Оба разом заливаются краской.

– Мы не голубки, – сообщает ему Мариса.

– Мы, скорее, враги, – добавляет Роберто.

– Да ради Бога. Немедленно покиньте помещение. – Охранник, величественный, словно римский император, указывает рукой в направлении выхода. – Распоряжение декана: пока ситуация не прояснится, мы закрываем факультет.

Они молча спускаются по лестнице в сопровождении товарищей по партии: большинство шагает вслед за Роберто, меньшинство – за Марисой. Выйдя на улицу, она, не спрашивая разрешения, идет за ним к машине, он молча открывает дверцу, и на первом же светофоре они признаются друг другу, что умирают от страха.

– Ничего страшного не произойдет, правда же? – первой отваживается Мариса. – Но нам в любом случае нужно будет уничтожить архив, карточки членов партии и…

– Да, я тоже об этом подумал, – впервые за все время знакомства Роберто с ней согласился. – Потому-то нам и надо в штаб-квартиру: выяснить, как обстоят дела.

Вот и все, что они успевают обсудить: Мадрид превратился в собственный скелет, совокупность мертвых зданий и опустевших улиц. Нет ни машин, ни пешеходов, ни собачников, ни парочек, ни мам с детьми, ни стариков на скамейках в парках, а лишь темные сгорбленные фигуры, собравшиеся в кучки возле выходов из метро, будто ожидающие инопланетного вторжения или Судного дня.

«А вы кто такие?» – «Отойди с дороги!» – «Да уж, только этого нам не хватало!» – «А дети эти что тут делают?» – «Пускай валят!» – «Сам их и выгоняй». – «А мне что расскажешь?»

Один хлопок дверью, другой, третий – и вот они стоят одни посреди коридора.

– А теперь что будем делать? – спрашивает она.

– Не знаю, – говорит он. Мариса впервые слышит от него эти слова. – Я знаю одного парня со второго этажа, давай-ка к нему зайдем…

Он ведет ее вверх по лестнице и решительно распахивает дверь одного из кабинетов. Внутри никого. На столе идеальный порядок, как будто его хозяин все разобрал перед отъездом в отпуск, справа – основательный красный диван, на который они садятся и принимаются ждать. Чего они ждут – неизвестно, поэтому они заводят беседу, и, так как в тот день происходит множество невиданных вещей, впервые им удается обойтись без споров.

Вскоре оба понимают, что беседа их развлекает, и от беседы переходят к флирту. Так как они одни-одинешеньки в целом мире и предоставлены самим себе в пустом кабинете в здании, где их никто не найдет, потому что никто не знает, ни где они, ни чем заняты, а еще потому, что Техеро захватил парламент и неизвестно, что там будет завтра, – они целуются. Им нравится, и они продолжают. На двоих им нет и пятидесяти, поэтому ситуация на красном диване развивается куда быстрее, чем та, что сложилась в Конгрессе депутатов.

Собственно, она успевает развиться уже пару раз, когда вдруг открывается дверь соседнего кабинета и они слышат знакомый голос так близко, словно говорящий находится в одном помещении с ними, а не выступает, как обычно, на сцене огромного стадиона, перед тысячами слушателей. Узнав голос, они одновременно бросают взгляд вверх и обнаруживают, что перегородка, разделяющая два кабинета, не доходит до потолка. В этот момент обоим хочется умереть, но они просто продолжают молча лежать, обнявшись и затаив дыхание, живые и голые.

– Рассказывай спокойно, – говорит другой знакомый голос. – Тут нас никто не услышит. Мне сказали, мы в списке правительства, это правда?

– Да, но дай я тебе объясню…

– То есть вы совсем двинулись.

– Нет-нет, это не то, чем кажется, потому что ситуация…

Роберто вновь целует Марису: он не хочет слышать беседу в соседнем кабинете. По той же самой причине она со всей страстью целует его в ответ. Он бесшумно гладит ее грудь, а она опускает руку к его бедрам.

– Да пошли они, – шепчет Мариса, беззвучно вытягиваясь на диване.

– Пошли они! – вторит ей Роберто, беззвучно ложась сверху.

– Сегодняшние события – это история Испании, – говорит по ту сторону перегородки второй из лидеров партии, желающий войти в новое правительство. – И нам нужно соответствовать…

– Вот уж точно, – шепчет Мариса, и Роберто с трудом сдерживает хохот.

Когда лидеры партии наконец уходят, Роберто и Мариса встают, тихонько одеваются, приглаживают волосы, подтверждают друг другу, что все в порядке, вид приличный, и выходят поодиночке, вначале он, а пять минут спустя и она.

Все эти предосторожности оказываются излишними: ни один из них не встречает в здании ни души. Воссоединившись на улице, они хохочут, а потом, сами не заметив, как это вышло, принимаются целоваться и обниматься, будто они – единственные выжившие в этом тихом, темном, словно мертвом городе.

Перед тем как разойтись, они обещают друг другу, что завтра же оба выйдут из партии, но в итоге ни один обещания не выполняет, потому что назавтра их окружают лишь объятия, поцелуи, поздравления и восторженные рассказы о героизме, решительно идущие вразрез с грязной правдой, которая известна им двоим, которую они, стыдясь, слушали из-за перегородки.

С того самого дня и на протяжении многих лет история Испании представляется им чем-то вроде асфальтового катка, идеально отлаженного механизма – настолько идеально, что иногда они начинают сомневаться в том, что слышали своими ушами. Тот день стал важной датой в их собственной жизни. Из партии они не вышли, чтобы избежать долгих объяснений, но оба покинули свои посты, а спустя шесть месяцев съехались. И так и дожили вместе до сегодняшней ночи – вновь наступило двадцать третье февраля.

– А знаешь? – она садится в постели и смотрит на мужа. – После того фильма, который мы посмотрели, я подумала… Насчет того, что мы слышали из кабинета… Думаешь, если мы расскажем, нам никто не поверит?

– Конечно, нет, – смеется он, но быстро умолкает. – А может, и да, кто знает. В конце концов, это же правда.

– Да, – она ложится обратно, зарывается в одеяло и напоминает себе, что она – временно безработная журналистка, которой нечего терять. – Ну тогда, может…

– Что может? – глаза Роберто блестят, как в тот самый день.

– Да так, ничего.

И она с радостью подчиняется его воле.

Но потом ставит будильник, как в былые времена, на час раньше мужа и на следующий день с легкостью встает первой.

Перед тем как отправиться на кухню варить кофе, она включает компьютер. Мариса Феррейро завтракает, чистит зубы, умывается, мажется кремом, одевается и ровно в восемь утра начинает писать книгу.

– Хайме, сынок, ты как?

– Я?

Четыре часа дня, вторник, март. Два дня назад он обедал с родителями, как и каждое воскресенье, поэтому Хайме не совсем понимает, к чему этот вопрос, но отвечает, как обычно, что все хорошо.

– Тут такое дело… – Паскуаль мнется, чешет в затылке, не знает, с чего начать. – Ты, наверное, очень занят, да? Но у меня к тебе просьба.

– Давай, какая?

– Сложно объяснить по телефону, тебе лучше самому посмотреть… Сможешь сегодня ко мне заехать? Где-то в половине девятого?

– Обязательно в это время?

Хайме выходит с работы около шести и живет возле офиса, а до бара Паскуаля ему ехать далеко.

– К сожалению, да, потому что… – В этот момент в голове у него вспыхивает ярким светом лампочка. – Только не говори мне, что завел девушку!

– Пап! – прикрикнула на него дочь.

Лусия – дипломированный специалист по испанской филологии, два года назад она переехала жить к своему парню, но обедает каждый день в баре, с родителями, потому что живет неподалеку, работает менеджером в магазине одежды на рынке Фуэнкарраль и в месяц получает восемьсот девяносто восемь евро до вычета налогов.

– Да как можно такое спрашивать? Оставьте уже его в покое! Чего, блин, вы с мамой его все время достаете!

– Нет, пап, – отвечает Хайме, – девушку я не завел.

– Прости, сынок, у меня тут твоя сестра…

– Да, я все слышал. Поцелуй ее от меня и не беспокойся, в половине девятого буду у тебя.

Паскуаль вешает трубку и поворачивается к Лусии.

– Как же так? Такой хороший, такой умный, и работа отличная, и зарабатывает ого-го. Не могу я этого понять.

– Может, пап, такая у него судьба – быть одному. А может, он на самом деле меняет девчонок как перчатки, просто нам не рассказывает. А может…

Но тут Лусия умолкает: во-первых, она сама не верит своим словам, во-вторых, не знает, что тут еще можно добавить.

Паскуаль глядит на нее, качая головой, и ничего не говорит.

Хесус не сразу понимает, в чем дело.

В первый раз, когда Паскуаль завел речь о мальчишке, он его лично не знал, зато знал его отца, Браулио, официанта из бара, который почти каждый день подавал ему то завтрак, то бокал пива, то пататас бравас, а то и джин-тоник, которым он вознаграждал себя время от времени после тяжелого рабочего дня.

– Помоги ему, а?

Хесус поднимает взгляд и видит за стойкой Браулио. Тот, согнувшись в углу, в сотый раз драит поднос, который и так сияет, будто сделан из чистого серебра, и краем глаза наблюдает за ними.

– Я его с детства знаю, парень отличный – серьезный, работящий, ответственный, ты знаешь, я врать не стану. Но уже два года сидит без работы и совсем отчаялся. Об одном тебя прошу: дай ему шанс, чего тебе стоит?

Хесус колеблется. Вид отца Тони с тряпкой в руке трогает его не меньше истории, рассказанной Паскуалем, хотя история эта ничем не примечательна: молодых ребят в такой ситуации в Испании тысячи. Хесус слишком долго сидит, вглядываясь в газетные заголовки, чтобы после этого вдруг встать и отказать Паскуалю, и все же ему трудно решиться. Да, он директор, да, работает там уже двадцать лет, и все же он не уверен в себе. Да и кто по нынешним временам может быть в себе уверен?

– Ох, Паскуаль, сейчас все непросто… Ну ладно, пускай завтра ко мне зайдет. В десять, без опозданий.

На следующее утро, без десяти десять, парень предстает перед ним. Ему двадцать два, школу бросил, не доучившись, пошел работать на стройку. Вначале зарабатывал гораздо больше отца, потом заметно больше, потом чуть побольше, потом столько же, потом меньше и, наконец, вообще ничего.

– Я на любую работу готов, честное слово.

Тем же утром Хесус устраивает ему собеседование, и парень ему нравится. Начальнице Хесуса – тоже, так что они решают отправить его на испытательный срок в самый старый и известный галантерейный магазин в центре Мадрида – целую вселенную в миниатюре из лент, пуговиц, молний и кружев, нитей, бантов и тесемок, – про который больше века говорят, и небезосновательно, что нет в мире такой мелочи, которой там не найти. Именно поэтому, показывая ему новое место работы, Хесус предупреждает: работа на складе трудная, кропотливая. И тут же демонстрирует, в чем сложность.

– Вот, держи. В этой упаковке двадцать граммов пера, а вот тебе двадцать пустых пакетов. Тебе надо расфасовать его на двадцать упаковок по одному грамму. Понял? Как закончишь, зайди ко мне.

Конечно, Хесус оставил стажеру весы, но его опыт говорит, что задание это куда сложнее, чем может показаться. Большинство кандидатов, в том числе он сам много лет назад, сдают по семнадцать-восемнадцать пакетов, редко кому удается сдать девятнадцать ровно по одному грамму. Но Тони приносит ровно двадцать, ни больше ни меньше, и принимается работать дальше все с той же упрямой самодисциплиной, с тем же стремлением к совершенству. После перьев он проходит тест на пайетках, почти невесомых, а дальше сортирует множество мелочей по цвету и размеру.

Хуан вздыхает с облегчением, убежденный, что сын Браулио уже прошел самый сложный этап отбора. Как только ему требуется еще один продавец, он идет за парнем, выдает ему калькулятор, блокнот, чековую книжку, объясняет, что нужно записывать цены в накладную и выдавать ее клиентам, чтоб те платили на кассе. На этом, думает он, его работа окончена.

Вечером, прямо перед закрытием, его подзывает к себе кассирша и говорит, что не понимает, почему не сходятся цифры. Хесус тоже не может взять в толк, как так получилось. Оба понимают, что проблема в новеньком, ведь другие продавцы отпускают товар без происшествий, но ни один не говорит этого вслух. И ни один из них не мог бы предположить, в чем истинная причина кассового разрыва, которую Хесус на следующий день с трудом вытягивает из сгорающего от стыда парня.

– Если я расскажу начальнице, она тебя выгонит, – предупреждает Хесус, а сам думает: это провал не только Тони, но и его собственный, и Браулио, и Паскуаля, и всего их района. – Так ты, получается, работать не можешь ни тут, ни в каком другом магазине, ты же сам понимаешь, да?

– Ну пожалуйста, – уговаривает его Тони, – я разберусь с этим, честное слово, пока не знаю как, но я разберусь… Дайте мне еще один шанс, только один, прошу вас.

– Ладно, еще неделю поработаешь в кладовке. Но только неделю, ни днем больше.

Хесус до сих пор поверить не может, что этот парень, честный, совестливый, работящий, не умеет ни складывать, ни перемножать десятичные дроби. Вот она, цена экономического благоденствия Испании, жирных лет, когда столько студентов, бросив учебу, взялись за ручку бетономешалки. Тони математика никогда не давалась, и из школы он ушел по-плохому, слишком рано, не сдав множество предметов.

– Сам я не могу посчитать стоимость заказа, а когда беру калькулятор, так нервничаю, что в половине случаев ошибаюсь. Я не нарочно, я правда стараюсь, но… Простите, пожалуйста.

– Извиняться тут нечего, садись-ка лучше за учебу.

Войдя в бар, Хайме видит за столом отца и Браулио, а рядом с ними – совсем юного паренька, смуглого и довольно красивого, но зареванного, с опухшими веками.

– Вот и он! Хайме, сынок, познакомься с Тони. Тони – сын Браулио, и у него возникли трудности, потому что… Как думаешь, ты сумеешь научить его обращаться с десятичными дробями?

– С десятичными дробями? – Хайме совершенно сбит с толку. – В смысле математике научить?

Все трое кивают.

– Да, конечно, это совсем не сложно, но только… зачем?

Они приступают к занятиям в тот же вечер. Хайме преподавать не впервой: во время учебы в университете он подрабатывал репетитором по математике. Он возится с Тони почти два часа, а потом дает ему домашнее задание. Поначалу он надеется, что сможет проверять его дома и присылать результаты по почте, но на лице ученика после этого предложения появляется выражение такого ужаса, что Хайме приходится отказаться от своей идеи (а заодно и от всех свободных вечеров на этой неделе). Конечно, он недоволен, но делать нечего: пойти на попятный значило бы, что по его вине парень потеряет работу.

На следующий день Тони приносит ему сделанное домашнее задание. Ошибок там немного, но Хайме продолжает работу по своей системе: сотня примеров на уроке, а потом еще столько же дома. На третий день Тони справляется со всеми примерами на сложение и умножение без ошибок, и они переходят к задачам.

– Смотри, я буду диктовать, а ты записывай. Семь крючков по тридцать центов штука, четыре метра ленты по сорок восемь центов за метр и двенадцать пуговиц по восемьдесят центов, давай-ка, без калькулятора…

Так они проводят еще пару вечеров, а на пятый день, в пятницу, Хайме чередует арифметические примеры со сложными задачами, и, хотя он разрешает Тони пользоваться калькулятором, тот обходится без него.

– Отлично, ты молодец, – Хайме хвалит ученика за каждый успех, и Тони краснеет, но не очень сильно: удовлетворение берет верх над стыдом. – Прекрасно.

– А может, не так и плохо мне дается учеба.

– Даже не сомневайся. Давай-ка еще одну… Семь белых пуговиц по сорок семь центов, шесть золотых по евро и два цента, восемь коричневых по семьдесят два цента, четырнадцать черных по шестьдесят пять центов, семь зеленых по семьдесят одному центу да девять синих по евро и тринадцать центов. Сколько все это будет мне стоить?

Перед тем как выслушать ответ, Хайме поднимает глаза и видит, как в бар заходит стройная миниатюрная девушка с длинными темными волосами, полными губами и огромными глазами и направляется прямиком к их столу. Подойдя, она снимает шарф и пальто, демонстрируя черное приталенное платье и красивые ноги.

– Ты, должно быть, Хайме, да?

Он кивает, встает, получает два приветственных поцелуя и целует ее в ответ.

– А меня зовут Лорена, я девушка Тони.

Она подходит к Тони, обнимает его за шею и целует в щеку возле уха.

– Я в туалет, сейчас вернусь.

Пока его ученик перемножает дроби, Хайме смотрит вслед Лорене.

– Какая красавица! – говорит он почти что про себя.

Тони не слышит.

А вот Паскуаль слышит и продолжает драить поднос, который уже блестит так, будто сделан из чистого серебра.

Сегодня понедельник, и, как всегда по понедельникам, в четверть девятого Мария Грасия заходит позавтракать в бар у метро, но не видит у стойки мужчину, который смотрел на нее больше года, не решаясь подойти.

На прошлой неделе она уже пыталась застать его в разное время. Каждое утро она начинает с квартиры доньи Мартины. Во вторник она решает, что может подождать его в баре подольше, но и в девять его нет. В среду она едет на метро через весь город после первой работы, из офиса на площади Кастилии, чтобы попытать счастья около полудня – но мужчины на месте нет. В четверг она приходит на полчаса пораньше – но безрезультатно. Мариту она не предупреждает, в этом нет необходимости: по утрам дома никогда никого нет. Объяснять она никому ничего не должна и потому в пятницу трижды проходит мимо бара: в восемь тридцать (идет дождь), без четверти десять (небо уже расчистилось) и в половине двенадцатого (вышло солнце). Все три раза его место на углу барной стойки оглушительно пустует.

Поначалу Мария Грасия говорит себе: ничего страшного. Может, он нашел работу. Может, простудился. Может, поругался с хозяйкой бара и теперь ходит завтракать куда-то еще. Внутренний голос говорит ей, что дело не в этом, но она не хочет слушать, ведь на нее давным-давно никто так не смотрел.

– Давай ты поедешь, Мигель?

Инспектор Ракель Фернандес обращается к агенту Феррейро так, словно в последние три месяца они не проводят вместе каждую вторую ночь (да, по правде говоря, и каждую первую).

– Потому что ты из этого района, – говорит она и слегка прижимается бедром к его руке, кладя ему на стол заявление. – Люди там тебя знают. Сам понимаешь, такие дела всегда требуют деликатности.

– Но что конкретно там произошло? – его рука, беря заявление, касается ее руки.

– Мы не знаем. Соседка сверху звонила дважды, говорит, давно его не видела, но слышала, как мяучит его кот, который до того никогда не подавал голоса.

Анхела де ла Торре, напарница Феррейро, которая давно метит на место его девушки, поднимает голову, и Фернандес отступает назад, как трусливый тореро.

– Мы попросили ее позвонить ему в дверь, позвать его погромче, в общем, все как обычно, но он не отвечает.

– Ясненько, – резюмирует Мигель. – Труп – отличный способ начать рабочую неделю.

Инспектор не произносит ни слова, но во взгляде ее читается, что, если он обнаружит труп, она компенсирует ему эту неприятность.

– Пошли, де ла Торре.

Агент Феррейро уловил ее посыл, вспомнил, что весна уже на носу, и вышел из участка в куда лучшем расположении духа, чем утром.

В прошлый вторник Антонио Гарсия уже не выходил из дома.

Он проснулся, встал, умылся, обшарил все карманы одежды, в которой был накануне, опустошил ящик тумбочки, разложил все найденные деньги поверх покрывала и принялся считать. Двести тридцать восемь евро. Еще на прошлой неделе они показались бы ему целым состоянием, но не теперь.

Накануне вечером он звонил сестре, но трубку взял ее муж и снова стал твердить, что его терпение лопнуло. Называл его лентяем, неудачником, придурком, жалким слабаком, говорил, что все, хватит, лавочка закрыта, теперь уже по правде. Антонио не впервой выслушивать все это, но раньше на заднем плане слышались крики Росарио, которая спорила с мужем, кричала, что все это неправда, и хлопала дверью. Но вчера ничего такого не было: Росарио будто воды в рот набрала.

Антонио не может уснуть до глубокой ночи, допивает последнюю бутылку из рождественской корзины, которую украл от дверей соседнего подъезда за пару дней до Рождества, пока курьер говорил по домофону с адресатом, совершенно глухим: тот никак не мог взять в толк, что же от него хотят. Уже зайдя к себе в подъезд, Антонио слышит отчаянные вопли несчастного колумбийца, уверенного, что теперь его точно уволят. Квартира сестры, в которую та пустила Антонио, находится на первом этаже; он быстро заходит, включает радио на полную громкость и битых три часа слушает рождественские песни.

В тот день он даже целлофана с корзины не снимает. Чувствует: его поступок свидетельствует о том, как низко он пал. Украв корзину, он словно спустился в подвал самого глубокого подпола, и все же даже оттуда он поддерживает себя мыслями о том, как завтра вернет свой трофей. Но ночью на него нападает чудовищная жажда, и он говорит себе, что даже если откроет одну из бутылок, завтра сможет вернуть все остальное, и никто ничего и не заметит. Перед тем как развернуть обертку, он вскрывает конверт, вытаскивает открытку, видит на ней вензель банка и вспоминает: банки не прощают. «Если я ее верну, банк из меня душу вынет», – думает он, бросая в мусорку целлофан и открытку. «Я не виноват, так решила судьба» – и, за секунду отпустив себе грехи, он медленно-медленно достает из корзины бутылку, открывает и присасывается к горлышку.

Еды из корзины хватает ему почти на месяц, потому что ест он совсем мало, а вот с вином и крепкими напитками расправляется куда быстрее. Он пьет слишком много и все же решает не допивать последнюю бутылку, анисовую настойку с густым сладковатым вкусом и горьким послевкусием, от которого ему делается грустно.

Во вторник вечером он все же допивает настойку, сидя у телефона и дожидаясь звонка сестры.

Рассветает, а она все не звонит.

В пятницу в одиннадцать двадцать Мария Грасия наконец заходит в бар у метро, где раньше каждое утро встречалась с ним.

– Аллилуйя! – восклицает из-за стойки Мари Кармен. – Ну ты и припозднилась, я уж думала, не придешь.

– Да просто…

– А мне показалось, я тебя видела сегодня, – продолжает Мари Кармен, заправляя кофемашину. – Ты не проходила мимо где-то без четверти десять?

– Да просто, – повторяет она, но на сей раз заканчивает фразу, потому что заготовила ее заранее, – хозяйка кое-что забыла и вернулась, а я спустилась ей отдать.

– А поррас больше нету.

– Ну ладно, тогда давай чуррос.

Тут из игрового автомата доносится музыка.

Серафин, который уже сто лет сидит без работы (Мария Грасия несколько раз видела, как он беседует с мужчиной, которого она ищет), торжествующе хохочет, автомат принимается выплевывать монеты. Серафин собирает их, подходит к стойке, заказывает тортилью и бокал риохи и некоторое время сосредоточенно раскладывает монеты по кучкам.

– Триста пятьдесят евро, – объявляет он наконец. – Недурно, а? А вот когда я выиграю специальный приз…

Он выглядит таким довольным, что Мария Грасия, набравшись смелости, говорит:

– Так теперь вы можете угостить своего друга? – Серафин смотрит на нее непонимающе. – Ну того, который раньше завтракал с вами, а теперь давно не заходил.

– Антонио? – Мария Грасия не отвечает, но Мари Кармен, наблюдавшая из-за барной стойки за молчаливой идиллией между двумя посетителями, кивает ему. – А я не знаю, где его носит. А ты слышала что-нибудь, Мари Кармен? Его уже дней десять точно нет.

– Может, работу нашел.

– Антонио-то?

Серафин округляет глаза.

Мари Кармен молча качает головой.

– Полиция. – Заметив движение в древнем деревянном дверном глазке, точь-в-точь таком же, как тот, что сохранился в доме его матери, Мигель Феррейро мягко добавляет: – Вы звонили нам сегодня утром?

– Погоди-ка минутку, – до него доносится треск дощечек глазка, – погоди, этот голос… – а затем звяканье дверной цепочки. – Ты ведь… – дверь наконец открывается, – ты ведь Мигелито Феррейро! Правда же? Как я рада!

– Донья Паула, – Мигель едва успевает произнести имя своей первой учительницы, как ее крепкие руки стискивают его, будто в приеме дзюдо. – Как вы? Уже вижу, что полны сил.

– Я хорошо, сынок, – и она тянется к нему, чтобы потрепать по щеке. – Какой же ты стал красавец, Пушок! Ну что же вы, заходите!

Мигель, не оборачиваясь, слушает смешки Анхелы и уже предвкушает веселье коллег в участке, когда они узнают.

– Садись за столик, там тепло, я внизу разожгла огонь[7]… И ты, дочка, присаживайся. Что будете пить?

– Нет-нет, – сев за столик, Мигель делает знак Анхеле, чтобы она тоже отказалась. – Спасибо большое, донья Паула, но мы ничего не будем, мы же на работе. Помните, вы нам звонили?..

– Ну конечно, помню, ох ты Боже мой, Мигель, как тебе к лицу форма! Твоя мать мне не говорила, что ты теперь работаешь в полиции, а мы ведь с ней видимся время от времени, то на рынке, то еще где…

Мигель Феррейро подается вперед, и донья Паула замечает его нетерпение.

– Ах, да, Антонио с первого этажа, я за него очень переживаю, потому что уже несколько дней его не видела.

– Вы с ним знакомы? У него какие-то проблемы?

– Какие-то? – донья Паула морщит губы и машет рукой в воздухе, будто веером. – Да каких у него только нет, сынок, бедняга собрал все проблемы на свете и еще сверху насыпал. Я его давно знаю, сестра его у нас раньше работала консьержкой, а потом, когда все квартиры распродали, ей досталась каморка на первом. А Антонио работал в метро механиком, потом его выгнали, а другой работы он не нашел, развелся с женой, пособие закончилось, ну, в общем, обычная история… Несколько месяцев назад он переехал сюда. Сестра поселила его к себе в квартиру, хотя какая там квартира, так, каморка: крошечная спальня, туалет да помещение, которое выходит на лестничную площадку, раньше там консьержка сидела, а теперь его переделали в кухоньку. Но даже оттуда его грозятся выгнать. Недавно приходил муж сестры и устроил скандал, кричал, что они хотят сдавать, а чего там сдавать-то, ты бы видел, там и тридцати метров не будет… – Донья Паула мотает головой, и полицейские понимают: она на стороне Антонио. – Я не говорю, что они не имеют права, коморка-то их, тут ничего не попишешь, но только Антонио-то куда деваться? Он хороший человек, говорю вам как на духу, человек он хороший, но от всех этих несчастий, что на него свалились, пристрастился к выпивке, ну и в общем… Сам понимаешь, Пушок, выходит трагедия.

– Да, – на сей раз в голосе Анхелы ни капли насмешки. – Мы таких, донья Паула, видим по нескольку штук на дню.

В среду Антонио Гарсия выходит на улицу и покупает себе полдюжины бутылок солодового виски, самого лучшего и дорогого, на который хватает его двухсот тридцати восьми евро. Еды он не берет – зачем? Еда ему ни к чему.

В среду Антонио пьет, размышляет, пьет, решается, пьет, пугается собственного решения, пьет, перебирает оставшиеся возможности и снова пьет. Ему пятьдесят шесть лет, образование – начальная школа, он всю жизнь проработал механиком в метро, пособие по безработице ему перестали выплачивать еще полгода назад, он алкоголик, ни детей у него, ни родителей, никаких родственников на иждивении, знакомых юристов у него тоже нет, однажды он попытался получить интеграционную субсидию, которую выплачивают куче народу, четыреста евро, но ему ответили, что не видать ему ее как своих ушей.

Больше он не пытался. Найти другую работу ему не светит. Жить на улице, спать в ночлежке, есть в благотворительных столовых – для этого у него кишка тонка. Он не пробовал, но знает, что не сумел бы, хотя в среду, когда он пьяный прямо в одежде валится на кровать, ему ни капли не хочется умирать.

В четверг с утра ему ни капли не хочется жить. В четверг Антонио пьет, решается, пьет, сдает назад, снова пьет – и собирается позвонить сестре. Но не может: ему отключили связь, должно быть, этот урод зять позвонил в телефонную компанию. В спальне очень темно, но с утра туда просачивается робкий солнечный луч. Антонио думает, что и света наверняка нет, щелкает выключателем – так и есть. Он садится в своей комнатушке, приоткрывает окно, которое выходит в подъезд, и смотрит на солнечную полосу – когда заходит кто-то из жильцов, она удлиняется. Он пьет, решается, пьет, теряет решимость, снова пьет. Ложась спать, он понимает, что приблизился к решению: в четверг вечером ему уже не хочется жить.

В пятницу он пьет, решается, пьет, решается окончательно, пьет, уже не сомневается, снова пьет. Ему становится грустно из-за нее, только из-за нее одной, и, подумав об этом, он отставляет бутылку: пока он еще в силах, он ей напишет. Он берет бумагу, ручку, открывает дверь каморки, выходит в подъезд, зажигает свет и сочиняет ей прощальное письмо на обороте извещения о прекращении обслуживания – работник электрической компании подсунул бумажку ему под дверь.

«БАР МАРИ КАРМЕН» – выводит он заглавными буквами и подчеркивает. – «МЕТРО БИЛЬБАО» – тоже заглавными и тоже подчеркивает.

Затем добавляет: «Ей», потому что имени не знает. Тут свет гаснет. Он снова выходит в подъезд, чтобы включить его, на ходу составляя письмо.

«Мне очень жаль. Мне жаль, что мы так и не познакомились. Я очень хотел этого, потому что ты мне очень нравишься. Но я так больше не могу», – пишет он.

А внизу – имя, Антонио, без фамилии, одно лишь имя – строчными буквами.

Ему страшно хочется выпить еще, но вначале у него есть одно дело. Он заходит на кухню и на ощупь нашаривает в шкафчике упаковку таблеток, которую хранит уже год, с тех самых пор, как Росарио заехала за ним и отвезла в поликлинику, где очень любезный врач выдал ему лекарства и записал в национальную программу по борьбе с алкоголизмом. С тех пор он никогда больше там не был, но лекарств не выкинул и не забыл, где они лежат. Он достает их и в последнем проблеске трезвости говорит себе, что они уже наверняка просрочены, ну да и ладно, какая разница.

В пятницу в одиннадцать вечера Антонио Гарсия открывает последнюю бутылку из своих запасов и запихивает в себя три горсти таблеток, перемежая их глотками хорошего солодового виски.

После он продолжает пить, но не успевает покончить с бутылкой.

В понедельник утром агент Феррейро достает отмычку, но перед тем, как воспользоваться ею, толкает створку окна между подъездом и каморкой, и окно открывается без сопротивления. После этого агенту остается лишь сунуть руку внутрь, отодвинуть щеколду и распахнуть дверь.

– Вам, донья Паула, заходить ни к чему, – говорит агент де ла Торре, заходя вслед за ним. – Мы тут сами разберемся.

Она наступает на что-то вроде пустой бутылки и чуть не падает.

– Включи свет, Мигель, а то мы тут расшибемся.

– Света нет, – темноту прорезает фонарик. – Я уже попытался.

Труп лежит на кровати на спине. Два фонарика слаженно обшаривают тело, одутловатое, но умиротворенное лицо, упаковку от таблеток на тумбочке и, наконец, сложенный вдвое лист бумаги, лежащий рядом.

– Самоубийство, да? – говорит Анхела.

– Да, конечно. – Мигель светит фонариком на пол; подошвы его ботинок стали липкими, потому что он стоит в луже из остатков виски. – А вот и записка.

Составив отчет, агент Феррейро снимает копию с загадочного прощального письма Антонио Гарсии, выходит на улицу, отправляется к метро «Бильбао» и заходит в первый же бар по пути.

– Добрый день, – говорит он. За стойкой пара молодых ребят, но кто их там знает. – Это бар Мари Кармен?

– Да, – отвечает один из ребят, – это моя мать.

Он оборачивается к занавеске из пластиковых трубок и кричит:

– Мам!

Мари Кармен читает письмо, пошатывается, приглаживает волосы, перечитывает еще раз.

– Вы понимаете, о чем речь? – спрашивает полицейский. – Знаете, кому это письмо?

– Да, – она вытирает слезинку. – Я понимаю, я знаю, кому это… Что мне делать? Передать ей?

– Да, пожалуйста. И еще скажите, чтобы, как сможет, зашла в участок. Буквально на минуту – она подпишет показания, и мы передадим ей оригинал письма.

Выходя от доньи Мартины, Мария Грасия трижды чихает.

– Одевайся теплее, дочка, и прими что-нибудь, сейчас ведь вирус ходит или что-то в этом роде. Что ж такое, каждый год одно и то же. Вначале всю зиму ждем весны, а потом, только выйдет солнце, – на тебе, вирус! Не одно, так другое, а потом еще и аллергия начнется, и так весь год.

Мария Грасия выходит, ей нужно идти дальше, сегодня она убирает у Марисы, но для начала она решает пройти мимо бара: а вдруг он подхватил вирус, а сегодня как раз выздоровел и решил отметить рюмочкой коньяку?

Мариса все пишет и пишет и только в половине пятого замечает, что Мария Грасия не пришла, а сама она еще не обедала.

На телефоне – три сообщения от помощницы. Мариса решает, во-первых, что Мария Грасия наверняка заболела, как все вокруг, а во-вторых, что есть ей не хочется, и продолжает писать.

Адела спускается купить газеты, а когда возвращается, ей не приходит в голову включить радио.

В любой другой день она не отказалась бы за завтраком послушать голос внука: два года назад, когда Пепе с Дианой укатили в свежекупленный дом на пляже, их первенец безумно влюбился и предпочел остаться на лето в Мадриде. А так как он и яичницу поджарить не умеет, то обосновался у бабушки и подсадил ее на одну юмористическую радиопередачу – сплошные шутки и розыгрыши, скрытый микрофон. Он обожает эту программу, и она до сих пор иногда включает ее, когда в ее любимой утренней передаче вдруг принимаются рассуждать об экономике или показывают какое-нибудь нудное интервью. После того лета, проведенного вдвоем, между Аделой и Хосе установилась особая связь, и эта программа, неведомая остальным членам семьи, – тоже ее часть.

Адела, преподавательница греческого на пенсии, во времена работы в школе что угодно отдала бы, чтоб не вставать в такую рань, а теперь на работу ей не надо, и все равно она почти каждый день просыпается к первому уроку. Близкие знают, что она, пусть и против собственной воли, встает очень рано, но сегодня, когда в восемь двадцать пять вдруг звонит телефон, она пугается, а услышав голос дочери, пугается еще сильнее.

– В чем дело? – но ответить ей не дает. – Они уже пришли? Хочешь, я приеду? Есть задержанные? Ох, Диана, дочка, да что ж такое!

– Нет, мам, я не потому звоню.

– А, нет? – Адела умолкает, ошарашенная: в последние две недели Диана только и говорила, что о закрытии своей поликлиники, назначенном на сегодняшний день. – Я посмотрела прогнозы по всем каналам, говорят, будет пасмурно, но без дождя. Консьержка посоветовала отнести яиц кларисам[8], но у меня на небесах такая репутация, что, боюсь, у нас тут начнется потоп…

– Да нет, мам, не об этом речь, погоди секунду! Мариана! Расскажи бабушке, ты же все слышала.

Телефон переходит из рук в руки, и в ушах Аделы взрывается тонкий яростный голос:

– Привет, ба! – Теперь уже Аделе не выпадает возможность ответить на приветствие. – Короче, эта стерва, свинья эта тупая, мало того что выставила Хосе идиотом на всю Испанию, так теперь еще и бросила его.

– Мариана… – Аделу страшно веселят внезапные метаморфозы внучки.

– Ты представляешь?! Она его бросила! Нет, понятное дело, чего еще можно было ждать от этой мажорки, сторонницы НП[9], с ее розовыми трусами с каемочкой в цветочек!

– Мариана… – Надо же, как за полгода она из слепой фанатки разных видеоблогеров стала пламенным борцом за справедливость!

– Откуда я знаю, мам? А оттуда, я их видела как-то раз!

– Мариана…

Эта перемена тревожит ее родителей и вызывает у них массу сомнений, а вот Аделу она радует, а уж как она бы обрадовала дедушку Марианы…

– А, за кого она голосует? Вот этого не знаю, но догадываюсь!

– Мариана, давай-ка расскажи все по порядку, а то пока что я ничего не поняла.

Так Адела узнаёт, что около получаса назад ее внук пал жертвой одного из этих жестоких розыгрышей, что кажутся такими веселыми, пока направлены на кого-то другого. Его девушка позвонила на передачу и попросила ведущих испытать его верность. Нежнейший женский голосок в прямом эфире обольщал его несколько минут подряд, а затем вся Испания услышала, как Хосе поддается искушению и соглашается на свидание с незнакомкой – и его девушка тут же бросает его, аргументируя свое решение тем, что он ей все равно что изменил.

– Ну и слава Богу, – говорит Адела, когда ее дочь забирает телефон у своей, – туда ей и дорога, правда же?

– Ох, мам, я так и знала, что ты так скажешь, – Адела будто видит улыбку Дианы. – Слушай, ты это умеешь куда лучше меня, и потом, у меня с этим закрытием дел невпроворот, так что я отправила Хосе к тебе обедать, ладно? Да-да, Мариана, ты можешь пойти с ним. Правда же, мам?

Она начинает готовить в два часа дня – только в честь дорогих гостей.

– Привет, ба, – Мариана приходит первой. – Чем это пахнет?

– Каннеллони, – отвечает Адела, целуя внучку возле дредов, приводящих ее мать в отчаяние.

– Вкуснотища!

Пасту она взяла готовую, которую только кинуть в кипяток на пару минут, помидоры – из банки, а вот мясо самое настоящее, домашнее, и луковая зажарка тоже. И главная морока – бешамель, в знак любви к внукам. Она уже не готовит его почти никогда, и все равно получается очень вкусно.

Ровно в три часа Хосе (двадцать один год, третий курс медицинского факультета) заходит в ее квартиру, еле волоча ноги, как приговоренный к смерти – голову повесил, глаз не поднимает.

– Полагаю, ты уже в курсе…

При взгляде на него – весь красный, щеки горят от стыда – ее захлестывает волна нежности. Бедняга, он же по уши влюблен в эту идиотку… Она крепко обнимает и расцеловывает внука, а затем достает из холодильника три банки пива.

– Ты уже пьешь пиво, Мариана?

– Господи, ба, мне уже почти восемнадцать.

Адела улыбается, проглатывает замечание о том, что через полгода – это не то чтобы почти, и протягивает ей стакан с шапкой пены точно в меру, не слишком много и не слишком мало, что-что, а это она умеет. Налив еще два стакана, она садится рядом с Марианой, напротив Хосе.

– Знаешь, милый, почему мама тебя отправила ко мне? Потому что она знает меня и знает, что, когда она что-то делает не так, я ей об этом говорю и вам тоже. Верно?

Хосе, озадаченный этим вступлением, кивает, не сводя с нее глаз.

– Когда ты сказал мне, что бросаешь учебу, я сказала тебе, что ты не прав, и, когда тебя остановила полиция и выяснилось, что ты ехал на мотоцикле без прав, я не ругала тебя, а только сказала, что это ты зря, помнишь?

Хосе кивает вновь, а с ним и Мариана: она тоже помнит ту историю.

– Я хотела, чтобы ты вел себя иначе, но не чтобы ты стал другим человеком. Я никогда не стремилась сделать тебя безупречным, или жертвой обстоятельств, или лучшим человеком в мире, так или нет?

Ее внуки кажутся марионетками, которые только и умеют, что кивать – вперед-назад, вперед-назад.

– Так вот, сейчас я тоже буду с тобой совершенно откровенна. В мои двадцать, если б к моему парню по телефону подкатила незнакомая девушка и предложила секс, а он бы отказался, я б всерьез забеспокоилась. Вот тут я бы задумалась, а не если б он повелся, как ты сегодня утром, и пускай тебя слышала вся Испания.

Внуки смотрят на нее – и перебирают в голове множество воспоминаний, похожих, но разнообразных.

Когда они были маленькие, частенько удивлялись, почему это бабушка Адела совсем не похожа на бабушку Аурору или бабушек их друзей. Она не умела ни готовить, ни шить и никогда не бывала дома. Ее друзья носили волосы до пояса, а подруги стриглись под ноль. Во время уборки она врубала на полную громкость хеви-метал, а еще курила, как паровоз, и никогда не навещала их по выходным: у нее всегда были планы, встречи, путешествия и другие развлечения. Их мать и тетя София жаловались, что по субботам бабушка всегда возвращалась без сил, частенько перебрав с выпивкой, но по воскресеньям в двенадцать неукоснительно водила их на разные акции протеста. Адела была такая – и все тут, и они всегда принимали ее такой, потому что очень любили, но до сегодняшнего дня никогда не задумывались о преимуществах жизни с такой прогрессивной бабушкой.

– Измены могут быть очень важны, Хосе, а могут и не быть, ну ты знаешь, что я обо всем этом думаю…

И тут Адела внезапно осознаёт, что разговаривает со своими внуками, а не с детьми. Ни Хосе, ни Мариана не заставали ее на кухне за поцелуями с незнакомцем, как это случилось с Дианой в ее пятнадцать. Ни Хосе, ни Мариана не видели, как ее муж целуется в аэропорту с незнакомкой, как это произошло с Софи в ее семнадцать. Ни Хосе, ни Мариана не выслушивали близнецово-симметричных версий правды, которые они с мужем выдали дочерям. «Не переживай, милая, – говорила она Диане, – я по-прежнему люблю твоего отца». «Не смотри на меня так, – говорил ее муж Софии, – твоя мать по-прежнему женщина всей моей жизни». Внуки ничего об этом не знают, так что Адела хмурит бровь, слегка пощипывает ее, а потом пускается в теоретические рассуждения.

– Знаешь, измена сама по себе не обязана быть чем-то ужасным, но вот что по-настоящему ужасно и недопустимо – это предательство. Это единственное, чего нельзя прощать. Неверность, безответственность, недостаток чуткости, который, по сути, недостаток любви к другому, – в общем, все то, что вытворила твоя девушка сегодня утром. Это не ты ее предал, это она тебя предала, унизила, выставила дураком, она повела себя как… – Адела выдерживает паузу и глядит на внучку. – Как она себя повела, Мариана?

– Как стерва, свинья тупая, мажорка, – с довольной улыбкой провозглашает ее внучка.

– Именно, – Адела кивает и тоже улыбается. – Так что я думаю, тебе повезло больше, чем ей: избавился от такого подарочка. Ведь если б ты переспал с другой, ты не стал бы любить ее меньше, с чего бы? При чем тут вообще любовь? Но теперь ты знаешь: она тебя не любит. А кто предает любимого, тот недостоин ни любить, ни быть любимым. Ясно тебе?

– Ясно, ба.

Хосе встает, подходит к ней и обнимает, как в детстве. Он любит ее сейчас еще сильнее, чем тогда, сильнее, чем когда-либо.

– Спасибо.

– Не за что, милый.

Она отстраняется от него, чтобы пригладить волосы, целует, пока он не начинает улыбаться, а затем поворачивается к внучке.

– Ну а ты чего ждешь?

Мариана вскакивает и набрасывается на нее с объятиями и поцелуями.

– Ладно-ладно, хорош… Будете суп на первое? Бульон, сами знаете, из пакета, но сегодня такая отвратная погода, да еще поликлинику закрывают… Хоть бы без дождя обошлось. Надеюсь, какая-нибудь благочестивая прихожанка отнесла кларисам яиц.

Венансио рассматривает свое отражение в зеркале шкафа в спальне и не верит своим глазам. И тем не менее этот мужчина, очевидно, он сам, а тощая седая старуха, которая глядит на него невидящим взглядом с больничной кровати, неизвестно откуда взявшейся в их такой знакомой спальне, лежит, вцепившись в перила и дыша так тяжело, будто смерть ее не за горами, – это Пилар.

Чувство нереальности в последний год постепенно усиливалось. Такое странное ощущение, совершенно чуждое тому, кем он себя ощущает и кем был до этого момента, поначалу пугает его. Он всегда ощущал враждебность, некую врожденную неприязнь к людям вроде мужчины, в которого вот-вот превратится сам.

Венансио – сын полковника сухопутных войск, сам он тоже, несмотря на отсутствие призвания, стремился стать военным, чтобы только не разочаровать отца, которым восхищался больше всех на свете. Когда полковник умер, Венансио ушел из военной академии, прикрывшись необходимостью содержать мать, и стал чертежником – к этой профессии у него были способности, и она нравилась ему куда больше. Нравилась настолько, что, полностью отказавшись от сна, днем он работал, а ночью учился и в конце концов сумел получить диплом чертежника-конструктора, но так никогда и не избавился от чувства вины за то, что не стал военным – быть может, отчасти и потому, что женился на дочери военного. Пилар выросла в суровой атмосфере казармы, поэтому, думает Венансио, если б перед ним сейчас была его жена, а не ее уничтоженное болезнью тело, прикованное к постели, она бы его просто-напросто не узнала.

– А может, и узнала бы, – бормочет он, направляясь к кровати, чтобы поцеловать жену на прощание. – А может, и узнала бы, правда, Пилар?

Балконы гостиной этой квартиры, в которой они живут уже сорок лет, выходят на широкую улицу, засаженную деревьями, одну из самых красивых и роскошных в районе. Прямо напротив начинается улица поуже, на которой стоит поликлиника, благодаря персоналу которой Венансио пока что не овдовел. Так все и началось.

В один прекрасный день, увидев, что весь фасад поликлиники причудливо украшен кусками белой ткани, а с каждого подоконника свисает халат или простыня, Венансио решил, что в поликлинике какой-то праздник.

– А ты что, еще не знаешь? – сотрудник регистратуры, который, как и все остальные сотрудники, давно знал Венансио, выдал ему листовку, от которой за километр разило красной пропагандой. – Мы боремся с властями. Правительство автономной области хочет нас закрыть.

– Да что ты такое говоришь! – Венансио замотал головой, ощущая внезапную пустоту. – Быть такого не может…

Может. Новости подтвердил доктор Мансано, выдавая ему рецепты.

– Говорят, наши технологии устарели – враки, что мы не приносим прибыли – враки, что на этот район и так уходит слишком много денег из бюджета – враки, что наш рабочий план неэффективен – враки, враки и еще раз враки…

Потом новости подтвердила Мария, медсестра, составляя график дежурств на дому на ближайшие две недели.

– В городском совете нам сказали, что всех, и персонал, и пациентов, переведут в другой центр, побольше, поновее и с хорошим оборудованием, что все мы от этого только выиграем, да только находится он за Куатро-Каминос, почти в Эстречо, вот и считайте сами…

А потом то же самое повторил физиотерапевт, который раз в неделю контролирует результаты работы, проделанной Венансио: тот каждый день заставляет Пилар сжимать резиновые мячики, поднимать и опускать руки, сгибать и разгибать ноги лежа, а потом вставать и прохаживаться по коридору – два раза в день, утром и ранним вечером.

– Ну а что с них взять, ни стыда у них, ни совести… Здание снесут, понастроят дорогущих квартир, себе в карман хорошенько нагребут, все как обычно…

Вернувшись домой, Венансио рухнул в постель – узкую постель, которую он вытащил из пустующей комнаты, где раньше жили их дети, в день, когда лечащий врач Пилар, тот самый, что только что подтвердил ему худшую новость за много лет, решил: им с Пилар больше нельзя спать вместе, для нее нужно арендовать специальную больничную кровать.

Неделей позже двое санитаров привезли и собрали кровать, устроили там его жену, а затем принялись заполнять бумаги, чтобы страховая компания возместила пятьдесят процентов аренды кровати. Венансио стал было отказываться, но санитар возмутился:

– Ты что, хочешь, чтобы какой-нибудь тип из министерства на то, что ты ему сэкономил, сгонял с любовницей на выходные в пятизвездочный отель? Ты имеешь право на субсидию, от такого не отказываются, так что подпиши-ка вот здесь и не глупи, а то разозлюсь.

Венансио подписал бумаги и с тех пор платил только половину стоимости аренды, но это было не главное. Главное – то, что сказал ему тот санитар, то, что сегодня повторили врач, медсестра и физиотерапевт его жены.

– В Куатро-Каминос, представляешь, Пилар? – говорит Венансио, глядя в пустые глаза жены, с каждым днем все более серые и все менее голубые. Он держит ее руку в своей и чувствует ее дрожь. – Даже еще дальше, почти в Эстречо, они сказали… А нам-то с тобой что делать, нам-то, милая, как быть?

Он не удивляется, обнаружив, что фасад его собственного дома тоже вдруг за ночь превратился в выставку белых простыней. Венансио знает, что пара жильцов работает в той самой поликлинике, а еще один – в другой.

– А мы-то что? – спрашивает Дайси строгим, почти суровым тоном, который берет верх над ее нежным гондурасским выговором. – А мы что же, не повесим простыню? Они же всегда так добры к сеньоре. Мы что, не вступимся за них? Не отплатим им хоть немного за всю эту помощь? А что, если вы тоже заболеете? А если я? Куда мы с вами пойдем, кто нам поможет?

Венансио не способен ответить на такое количество вопросов, но и признавать ее правоту ему не хочется. Он упорно мотает головой и бормочет единственный пришедший на ум ответ.

– Но ведь этим делу не поможешь, все эти протесты не работают, так дела не делаются…

– Разве вывесить на балконе простыню – это протест? Так дела не делаются? А как же они тогда делаются?

– Слушайте, поступайте как знаете, – говорит он и сам удивляется, как быстро уступил ей. – Но под вашу ответственность, – добавляет он, чтобы не показаться чересчур мягкотелым. – Я знать ничего не хочу.

– Хорошо, сеньор, – Дайси закатывает глаза и говорит голосом актрисы, дублировавшей на испанском чернокожую няньку Скарлетт О’Хары. – Как скажете, под мою ответственность.

Четверть часа спустя Венансио выходит на улицу, а когда возвращается, обнаруживает на фасаде дома еще четыре белые простыни, по одной на каждом из балконов его квартиры.

С этого самого дня он отчаянно пытается найти альтернативу, но никак не находит. Буянить на улицах – ни за что, повторяет он себе. Никаких плакатов, мегафонов, дерзких выходок перед полицией, это все не вариант. Перекрывать уличное движение – ну уж нет… Но что же тогда делать, Венансио? Я не знаю, сам себе отвечает он, он не знает, не понимает, что с ним творится, откуда взялась эта неуверенность, которая вертит им, как тряпичной куклой.

Точнее, не знал до сегодняшнего дня. Сегодня Мария, медсестра, которая в последнее время заботилась о Пилар, пришла к ним с утра, чтобы после работы, в пять часов, успеть на демонстрацию в защиту поликлиники.

– А ты, Венансио, не пойдешь? – спросила она, пока чрезвычайно бережно мыла больную.

– Нет, я… – «я же не из ваших», хотел было сказать он, но вовремя прикусил язык. – Я не знаю, как поступлю.

И сегодня Венансио не ел, не спал днем, не выходил на улицу.

– Что с тобой такое, пап? – после обеда Себас, его сын, подходит к нему, трогает лоб, гладит его по спине. – Ты себя плохо чувствуешь?

– Нет, – врет ему отец. – Просто аппетита нет, уж не знаю, в чем дело, но ты иди себе спокойно, со мной все в порядке.

Себастьян, нахмурившись, отправляется на работу, а отец его остается стоять перед балконной дверью, глядя на тротуар, где уже толпятся первые протестующие с плакатами.

«Ну почему это должно было случиться со мной?» – он готов молить небеса, чтобы эти люди разошлись, чтобы не шумели, чтобы спасли его от раздирающих изнутри сомнений.

– Я отойду ненадолго, – кричит ему Дайси. Она стоит у дверей гостиной, держа в руках коробку яиц. – Сбегаю к кларисам, отнесу, чтоб этих бедняг хотя бы дождем не залило. Скоро вернусь.

Венансио не отвечает, он молча смотрит на улицу. Когда хлопает входная дверь, он не сдвигается ни на миллиметр. Так и стоит столбом, пока не видит, как мужчина в белом халате кричит на трех полицейских, которые остановили девушку и потребовали предъявить документы. Присмотревшись, он узнаёт доктора Мансано, лечащего врача Пилар, который заходит ее проведать каждые три-четыре дня, который выдает ему рецепты, чтобы не приходилось покупать лекарства по полной цене, который раздобыл для Пилар специальную кровать, а самому Венансио при каждом визите между делом измеряет давление. И тут Венансио понимает, что больше так не может. Он покидает свой наблюдательный пост, заходит в спальню, ложится на кровать, берет Пилар за руку и закрывает глаза.

Четверть часа он не шевелит ни единым мускулом; зайди к нему кто-то, наверняка решил бы, что Венансио спит, а не борется не на жизнь, а на смерть с самим собой.

Наконец он встает и говорит Пилар, будто та может его услышать:

– Если я не пойду, они наверняка разозлятся, потому что знают: хоть мне и восемьдесят четыре, я в отличной форме. Так что лучше схожу: ради тебя, чтоб они… – «не решили отомстить», чуть было не говорит он, но умолкает, стыдясь собственных мыслей. – В общем, я быстро, туда и обратно, просто чтоб они меня заметили, и сразу вернусь, ладно?

Подходя к дверям поликлиники, Венансио видит плакаты, слышит лозунги, глядит на молодежь в эпатажных нарядах впереди и чувствует себя до ужаса не на своем месте, ощущает себя худшим из предателей. Собирается было развернуться и пойти обратно – но вспоминает, что́ поставлено на карту.

И он остается, притворяясь, что оказался здесь случайно, стоит на углу, далеко от входа в поликлинику, рядом с полицейскими фургонами – а сами полицейские тем временем патрулируют участок улицы прямо у его дома.

Он выбрал худшее из возможных мест, но не знает об этом, потому что до сегодняшнего дня никогда не бывал на демонстрациях.

В половине седьмого Диана Сальгадо прощается с последним на сегодня пациентом.

Так она заставляет себя думать – с последним на сегодня, – хотя городские власти распорядились сегодня в восемь навсегда закрыть двери клиники, в которой она проработала пятнадцать лет.

Как и все ее коллеги, она записала пациентов и на следующий день. Как и все ее коллеги, она верит, что завтра судья назначит обеспечительные меры и отменит закрытие. Как и все ее коллеги, она высовывается из окна, глядит в серое хмурое апрельское небо и скрещивает пальцы наудачу. Как и все остальные работники районной поликлиники, Диана Сальгадо выходит с работы в белом халате и закрывает, но не запирает дверь.

В это мгновение силы ее на исходе, и дело даже не в тревоге, от которой в животе у нее будто копошится муравейник: Диана охвачена огромной печалью, ей бесконечно больно за себя, за коллег, за пациентов, за жителей района и города и за все человечество.

Глядя, как она шагает по коридору – энергичная походка, высоко поднятая голова, – никто не догадался бы о ее настроении, выдают его лишь ее ладони: она легонько поглаживает больничные стены.

Мигель Феррейро отдал бы все на свете, чтоб оказаться где угодно еще. Как будто ему не хватало проблем – вдруг нарисовались другие, к которым жизнь его не готовила.

– Пушок!

Донья Паула, которой, должно быть, уже за девяносто, потому что она ушла на пенсию вскоре после того, как научила его читать и писать, а с тех пор прошло уже больше двадцати пяти лет, машет ему свободной рукой. В другой руке она держит огромный плакат с лозунгом «Вы закрываете – мы защищаем». Мигель пытается жестами показать ей, что не может уйти с поста, но его усилия не приносят результата.

– Пушок! – оба знают: полномочия первой учительницы не истекают никогда. – Иди скорей сюда!

– Пушок? – по пути к донье Пауле Мигель слышит смеющийся голос инспектора Фернандес. – Она назвала его Пушком?

– Да, – в голосе де ла Торре звучит ликование. – Это его первая учительница, она говорит, в детском саду Феррейро был вылитый паренек из той рекламы… И что он ужасно смешно шепелявил…

На пути к первой учительнице и ее плакату Мигеля сопровождают смешки и откровенный хохот, мужской и женский.

– Донья Паула, что вы тут делаете? Лучше вам было остаться… – Тут он смотрит на ее ноги. – Как же вы пришли прямо в тапочках!

– Ну конечно, – донья Паула улыбается и треплет его по щеке. – Вдруг придется убегать, а ты как думал, Пушок?

Здесь собрался весь район.

Так думает Диана, выйдя из поликлиники и с трудом прокладывая себе путь между спинами собравшихся. Она смотрит вокруг, убеждается в этом, и ей хочется плакать.

Конечно, пришли ее коллеги с семьями, пришли пациенты, но еще она видит среди протестующих соседей, которых никогда не встречала в приемной поликлиники, с которыми пересекалась лишь на улице, вне работы. А еще пришла половина продавцов с рынка.

Диана здоровается со всеми – к кому-то обращается по имени, кому-то просто улыбается, благодарит всех вокруг – черных, мулатов, метисов, индейцев, арабов и белых всех оттенков, от розовато-фарфоровой Светланы, ее уборщицы, до смуглого Браулио из Кордовы, который работает у Паскуаля в баре. К протестующим направляется группка женщин – рыжие кудри Амалии контрастируют с короткими гладкими темными волосами пяти неотличимых друг от друга молодых китаянок, которые покорно следуют за ней, как овечки за пастухом.

– И нечего жаловаться, это для вашего же блага. А если вы заболеете, что тогда, а? Куда пойдете? Особенно ты, Гуаньинь, с ребенком на подходе…

Последней шагает Марисоль, которая ни одного митинга не пропускает, но пришли и люди, которые раньше никогда не участвовали в протестах. Например, родители Ахмеда – очень серьезный Мохамед и Фатима в персиковом хиджабе – или Мария Грасия, которая убирает у Софии; выглядит она ужасно, но Диана не успевает подойти к ней и спросить, в чем дело.

Ее дочь с друзьями, конечно, в первых рядах, они и шумят больше всех, отчасти потому что между криками и лозунгами успевают передавать друг другу пластиковую двухлитровку, превратив таким образом акцию протеста в попойку ради благой цели. Мариана как раз успевает хорошенько к ней присосаться, когда рядом с ней вдруг возникает младший брат.

– Валите отсюда, мелочь, – говорит она Пабло, обращаясь одновременно и к Фелипе с Альбой, не подозревая, что ее слышит мать.

– Но почему нам нельзя побыть тут с вами?

– Потому что вы еще маленькие, а тут может быть опасно.

– Ну блин…

– Пабло, послушай сестру, – неожиданно вступает Диана. – Альба, Фелипе, и вы тоже. Тут все будет в порядке, но вы лучше держитесь сзади, понятно? Найди папу и стойте там с ним. Я только что его видела, он у дверей с матерью Фелипе, давайте-ка к нему…

Дети удаляются, Диана оборачивается к дочери, прикидывает количество ее друзей и успокаивается – их человек двенадцать на бутылку.

– А ты отдай мне бутылку.

– А там уже ничего не осталось. – Эду, сын Мариты, демонстрирует ей пустую тару.

– Тогда отдавайте вторую.

– А у нас больше нет, мам, – Мариана разводит руками. – Мы только одну взяли, чтоб согреться.

– Серьезно? Ладно, потом поговорим. И, пожалуйста, не делайте больше глупостей, я вас очень прошу. Вы что, не видите, что тут повсюду полиция? Или хотите, чтоб вас задержали за распитие еще до того, как все начнется? В жизни не видела таких дурных революционеров…

Диана решает обойтись без нотаций: хоть ее и бесит, что Мариана пьет на улице, куда больше она сегодня переживает за старшего сына. Вскоре она видит и его – тот стоит, улыбаясь, приобняв за плечи Аделу, как будто она ему не бабушка, а возлюбленная. Диана вздыхает с облегчением и бежит к месту, где собрались ее коллеги.

– Ну какое убегать, донья Паула! – Мигель Феррейро мотает головой и вдруг различает вдали знакомую фигуру. – Тут ничего страшного не произойдет, точно вам говорю. Погодите-ка минутку…

Он подходит к группе людей, стоящей отдельно от основной массы протестующих, которая уже заняла всю улицу в ширину и половину – в длину. Безукоризненно одетый мужчина – серый костюм, голубая рубашка, неяркий шелковый галстук – в окружении нескольких фигур в белых халатах на повышенных тонах пререкается с парой людей в гражданском и полудюжиной муниципальных полицейских. Все это записывает на диктофон Роберто, зять Мигеля.

– Это просто пугалка, бессмысленная демонстрация силы, и вы сами это понимаете!

– Мы выполняем распоряжения вышестоящих.

– Закрытие клиники незаконно, суд не мог вынести решения, не рассмотрев жалобу, которую мы подали две недели назад. Это все делается в обход закона…

– Мы выполняем распоряжения.

– Персонал не проинформировали заранее, права пациентов не соблюдены…

– Мы выполняем распоряжения.

Мигель Феррейро подходит к зятю и берет его под локоть свободной руки.

– А ты что тут делаешь?

– Я-то? Я ведь журналист, – отвечает Роберто, не меняя положения другой руки, продолжая записывать происходящее на телефон.

– Это да, но ты же по международным отношениям.

– И что ж теперь? – смеется Роберто. – Я житель этого района, пациент поликлиники, освещаю событие. А что, нельзя?

– Можно, но только…

– Вы что, не понимаете, что завтра утром суд отменит решение о закрытии? А вы просто-напросто глумитесь над гражданами, и все это по прихоти какого-то политика, который хочет привлечь всеобщее внимание, появившись в новостях. По-вашему, в этом есть хоть какой-то смысл?

Но весь пыл элегантно одетого мужчины вновь разбивается о гранитную невозмутимость полицейского.

– Мы выполняем распоряжения.

– А что такого? – спрашивает у Мигеля Роберто.

– Не по душе мне все это, – отвечает тот и предвосхищает следующий вопрос. – Потому что тут будет заварушка, точно тебе говорю.

– Хочешь сказать об этом на камеру? – с улыбкой спрашивает Роберто.

– Пошел ты, – Мигель тоже улыбается, но тут замечает подъезжающий автомобиль представителей правительства.

Из автомобиля выходит мужчина, подходит к инспектору Фернандес одновременно с Феррейро и представляется заместителем полномочного представителя.

– Мы выполняем распоряжения, – отвечает она, – мы здесь, чтобы защищать общественный порядок, и, как видите, никаких нарушений нет. Это санкционированная акция, но я на всякий случай позвонила начальнику полицейского участка, он сейчас приедет.

– А мастера по замкам вызвали?

– В этом нет необходимости, – вмешивается Мигель, – он уже здесь. Видите вон того лысого мужчину в клетчатой рубашке? Эй, Абель!

Лысый мужчина в рубашке в шотландку, стоящий в нескольких метрах позади плаката, приветственно поднимает руку.

– Он тут у нас единственный слесарь, видите? Но, как вам наверняка известно, слесари не выезжают на вызов, если речь идет о выселении.

– Черт подери! Тогда я вызываю пожарных.

Агенты национальной полиции переглядываются. Когда уполномоченный вытаскивает телефон и немного отходит, Анхела де ла Торре шепотом произносит то, о чем думают все.

– Вот теперь тут точно что-то будет.

Так и есть: в половине восьмого все начинается.

А потом никто толком не понимает, что же произошло.

Пожарные прибывают на место молниеносно – в красной машине с простынями, закрепленными по бокам, а на простынях – надписи баллончиком: «ЗАБАСТОВКА ПОЖАРНЫХ, НЕТ СОКРАЩЕНИЯМ, ТРИ МЕСЯЦА БЕЗ ЗАРПЛАТЫ ПО МИЛОСТИ ГОРОДСКИХ ВЛАСТЕЙ». Их представитель выходит из машины и направляется прямиком к представителю правительства, может, потому, что тот все еще держит в руке телефон, а может, потому, что уже встречался с ним в подобных обстоятельствах. Спрашивает, где пожар, чиновник отвечает, что тут не совсем пожар, а ЧП. Пожарный спрашивает, где ЧП, чиновник отвечает, что вот же оно, что необходимо разогнать всех этих людей и освободить проход к дверям поликлиники. Пожарный отвечает, что вот сам пускай и разгоняет, если хватит духу, а если нет, пускай вызывает спецподразделение, а пожарные никого разгонять не станут. Протестующие аплодируют, кажется, что на этом все и закончится, но перед тем, как сесть обратно в машину, одной ногой уже на подножке, пожарный оборачивается и вскидывает вверх руку со сжатым кулаком. Ребята-окупас, передавая друг другу неизвестно откуда взявшуюся вторую бутылку, отвечают ему тем же и ревут, как носороги в брачный сезон. Сзади Пабло, Альба и Фелипе принимаются кричать: «Пожарные – красавцы, ну! Заслужили волну!» Половина протестующих подхватывает кричалку, чиновник впадает в бешенство и начинает орать, какого черта они вскидывают руки, а только прибывший комиссар национальной полиции отвечает, что ничего они не вскидывают, а руки подняли, потому что пускают волну. Чиновник бесится еще сильнее и выкрикивает: «Волну, твою мать!», а потом оборачивается к главе муниципальной полиции и требует немедленного выселения поликлиники. Кое-кто из полицейских остается стоять на месте, но другие направляются к дверям. Ребята-окупас садятся на землю перед входом, между ними и полицейскими тут же возникает защитный барьер из людей в белых халатах. Обнаружив, что халат у нее перед носом принадлежит матери, Мариана встает с земли и призывает друзей перестать, но уже поздно. Маноло, адвокат Ассоциации защиты государственного здравоохранения, кричит Роберто: «Ты записываешь?», а тот отвечает, что да, причем на видео. Тогда Маноло кидается к чиновнику, кричит, что подаст жалобу прямо в суд на площади Кастилии, и принимается перечислять обвинения, которые предъявит ему, чтобы наконец сбылась его мечта – появиться во всех новостях. Чиновник колеблется и в конце концов отдает муниципальной полиции распоряжение отступать, те повинуются, но, хоть противостояние не длилось и пяти минут, на асфальте остаются три человека.

Первая – Гуаньинь, она сидит на бортике тротуара и плачет, на брюках у нее кровь: она была беременна, на пятом месяце, перенервничала и, кажется, потеряла ребенка.

Второй – Роберто, он все лежит, свернувшись клубочком, пытаясь удержать телефон, который у него под шумок попытались забрать двое полицейских с дубинками, но им помешали Мигель с парой товарищей.

Ну а третий – Венансио: он стоял в стороне от всех, так далеко от фургонов, перекрывавших выход с улицы, что именно ему по голове пришелся первый удар полицейской дубинкой, от которого он сразу потерял сознание.

К восьми вечера никто не расходится, наоборот, подтягиваются все новые жители района.

Лусия, дочь Паскуаля, приходит со своим парнем, они тащат два огромных пакета.

– Отец придет попозже, когда закроет бар, но попросил отнести вам вот это. Тут бутерброды и газировка, в здании же есть холодильник, да?

– Да, – отвечает один из санитаров, – заходи, там спросишь, – он провожает ее глазами и спохватывается: – И спасибо вам огромное!

Лусия открывает дверь и заходит: в восемь вечера районная поликлиника открыта, в отделении неотложной помощи кипит работа. Потому-то врачи, выходя на улицу, не сняли халатов и не заперли дверей.

Гуаньинь, уже куда более спокойная, отдыхает на кушетке в одном из боксов дневного стационара после УЗИ, подтвердившего, что с ребенком все в порядке. Ее оставили на ночь в больнице, чтобы избежать новых волнений и рисков. Амалия отправилась за Чаном в ресторан, остальные китаянки бегом помчались обратно на работу, но с Гуаньинь осталась Марисоль.

Роберто лежит в соседнем боксе, злой до чертиков, потому что ему не дали пойти в суд вместе с Маноло. Пришлось просто переслать тому видеозапись, чтоб ее приобщили к делу: хоть все и разрешилось мирно, Маноло все равно решил подать жалобу. Рядом сидит его жена, под впечатлением от синяков, украшающих его тело жутковатым узором.

– Мариса, тише, – стонет Роберто, когда жена обнимает его, позабыв об осторожности, – мне же больно.

– Ой, прости, прости, я просто весь день сидела писала о тех временах, и теперь, – она аккуратно склоняется к нему и целует его в лоб поверх пары скоб, скрепляющих рассеченную бровь, опухшую и мягкую. – Теперь меня заводит мысль, что я снова встречаюсь с политическим активистом.

Роберто улыбается и пытается игриво шлепнуть ее по попе, но вовремя отступается, поняв, что рука у него тоже болит.

Венансио еще не совсем пришел в себя. Доктор Мансано думает, не вызвать ли скорую и не отправить ли его в больницу, когда он открывает глаза и спрашивает, что произошло.

– Обождем пока, да?

– Да, давай подождем, тут он у нас под наблюдением, – кивает Диана Сальгадо, которую вызвал доктор Мансано, потому что знает: у мужа Пилар диабет. – Но надо же кому-то сообщить, что он у нас?

– Да, – доктор оглядывается кругом и видит приходящую медсестру, которая беседует с двумя женщинами в приемной. – Скажи Марии, насколько я помню, она ухаживает за его женой.

Диана знает Марию еще со школы, потому что именно в школьные годы та подружилась с ее сестрой Софией, с Маритой и Бегонией, единственной, кого не было на сегодняшней акции.

– Мария, привет! Ты знаешь мужчину, которого огрели дубинкой? Мансано мне сказал, ты ходишь к его жене?

– Да, ох, бедняжка Пилар…

– Но она же не в сознании, да?

– Совершенно не в себе, у нее деменция и Паркинсон.

– Мы еще несколько часов подержим его, понаблюдаем, надо предупредить семью. Ты не знаешь, у них есть дети?

– Да, сын есть, сейчас живет с ними, имени его не знаю, но вы его наверняка видели… Работает в этом новом здании, где агентство недвижимости, высокий такой, с бритой головой, похож на того греческого министра экономики, который еще на мотоцикле ездил, хотя этот покрепче…

– Я сбе́гаю!

И не успевают ее сестра с подругами опомниться, как София Сальгадо пулей вылетает из приемной и мчится по вестибюлю, будто начался пожар.

София отлично знает, во сколько заканчивается его смена.

Тормозя на красный у первого светофора, она достает телефон, 20:17, черт, да что ж такое-то, я же даже причесаться не успела!

На втором светофоре она отходит на пару шагов, смотрит на свое отражение в витрине, расстегивает пуговицу белой рубашки, снимает свитер, потому что уже вспотела, повязывает на пояс, нет, снимает и накидывает на шею, да, так лучше, окидывает взглядом затасканные лосины и кроссовки, в которых обычно ходит на акции Мареа Верде[10], и снова чертыхается.

На третьем светофоре она снова смотрит на часы, 20:23. Она живет совсем рядом. А что, если забежать домой, надеть джинсы, в которых у меня сразу классная задница, и туфли на танкетке, и сережки хотя бы? Когда наконец зажигается зеленый свет, на часах уже 20:24, и она чертыхается в третий раз.

От четвертого светофора уже виден фасад «Призмы», и, добежав туда, она чувствует себя настолько обессиленной, что даже чертыхаться не может. Не отводя глаз от фигуры в синем костюме, которая виднеется сквозь стекло будки, она наклоняется, потягивается, опирается на фонарный столб и пытается восстановить дыхание. Не успевает она прийти в себя, как объект наблюдения поднимается со стула, открывает дверь будки, здоровается со сменщиком, одетым в точно такой же синий костюм, и исчезает из виду.

София Сальгадо перебегает улицу, запыхавшись и раскрасневшись, и сталкивается с ним нос к носу, раньше, чем ожидала. Да что ж… Но этот раз не считается, потому что она даже про себя не успевает закончить фразу.

– Привет! – говорит она, по инерции делая еще пару шагов к нему.

– Привет! – отвечает он с видом ребенка, которому мать вручила чупа-чупс.

– Ты не пугайся, – начинает София, и он тут же напрягается, а она принимается нервничать еще сильнее. – Я из поликлиники, меня попросили сбегать за тобой, но все в порядке, ничего не случилось, точнее, кое-что случилось, но ничего страшного, в общем, твой отец там у них лежит, они сказали, еще понаблюдают, но с ним все нормально, он в сознании, ему замерили глюкозу, а до того он отключился, потому что полицейский ударил его дубинкой.

– Полицейский? – на лице его отображается целая гамма чувств, от тревоги до изумления. – Моего отца?

– Да, – София понимает его удивление, – на акции протеста против закрытия поликлиники.

– Мой отец был на акции? – изумление сменяется почти веселым недоверием. – Ты уверена?

– Ну… – Софии не ясны причины этого веселья. – Твоего отца зовут Венансио, он женат на сеньоре по имени Пилар и живет на Фердинанда Шестого? – Он кивает, не переставая улыбаться. – Тогда да, полицейский ударил его дубинкой, но сейчас с ним все в порядке, его на всякий случай оставили в поликлинике, вот это я хотела тебе сообщить.

– А ты врач?

– Нет, я воспитательница в детском саду, но моя сестра эндокринолог, а одна из моих лучших подруг – медсестра, она ходит на дом к твоей матери.

– Ага, понятно… Спасибо тебе большое. Меня зовут Себастьян Алонсо, но мои школьные друзья зовут моего отца Мартинес-Фача[11], я поэтому так удивился.

– Ага… А я София Сальгадо.

Пару секунд они глядят друг на друга в смущении, не зная, что делать дальше, София снова чертыхается про себя, осознав, что не способна шагнуть к нему и расцеловаться дважды, как сделала бы с любым новым знакомым.

Он тоже не решается поцеловать ее и тоже не может взять в толк почему. Наконец он спрашивает, собирается ли она обратно в поликлинику.

– Да, конечно, – улыбается София. – Можем пойти вместе.

Она разворачивается, и Себастьян говорит себе, что попа у нее в этих легинсах сногсшибательная.

Ночь выдается долгой и напряженной – до часу, когда фургоны муниципальной полиции разъезжаются, а за ними – и фургоны национальной полиции. В этот момент протестующие наконец расслабляются, но и тогда расходятся не все. Главный врач поликлиники распоряжается, чтобы всю ночь возле входа посменно дежурило по шесть человек – просто на всякий случай. Кое-кто уходит домой поспать, другие остаются в клинике и устраиваются на ночлег на диванах, койках и в боксах.

Чан отодвигает занавеску бокса, в котором спит Гуаньинь, подтаскивает к ее койке койку из соседнего бокса, валится на нее и тут же засыпает без задних ног.

Роберто с Марисой в полночь уходят домой.

В два часа ночи Венансио требует, чтобы его тоже отпустили, и София, будто это само собой разумеется, идет проводить их с Себастьяном. Дома Себастьян столь же естественно просит ее подождать в гостиной, пока он уложит отца, а после он хотел бы в благодарность за все угостить ее бокалом вина.

А вот ребятки-окупас взяли с собой спальные мешки и устроились прямо на полу в зале забора крови. В половине восьмого приходит уборщица, зажигает свет, в ужасе хватается за сердце, а потом выгоняет всех оттуда метлой.

В восемь начинается рабочий день, который отличается от любого другого лишь мешками да синяками у всех под глазами и непрерывной чередой зевков во всех кабинетах.

В половине одиннадцатого, пока все пьют уже третий кофе, Маноло звонит жене прямо из суда на площади Кастилии и просит дать трубку главврачу, а пока жена идет к ней в кабинет, рассказывает, что судья только что применила обеспечительные меры, отменив таким образом распоряжение о закрытии клиники.

– Они, конечно, снова попытаются, – рассказывает Мария, переходя из кабинета в кабинет, – наверняка попытаются, но Маноло говорит, это будет не завтра и не в следующем месяце, так что на сегодня мы победили…

И все хотели бы отпраздновать победу, но ни у кого нет на это сил.

Сегодня странный день, и не только из-за потопа: льет как из ведра, как будто небо, которое вчера сдерживалось изо всех сил, наконец дало себе волю.

Амалия сама не знает, в чем дело, но в воздухе ощущается что-то особенное: сегодня не обычный день, сегодня что-то произойдет. Это чувство возникает нередко, особенно весной, но объяснить его невозможно. Оно может оказаться вещим, а может не значить ровным счетом ничего, как звенящий запах озона, что висит в воздухе за несколько мгновений до начала бури, или саундтрек к фильму ужасов, или растерянный взгляд больного человека, улыбающегося ребенку в парке. Нечто похожее ощущает сегодня Амалия и потому все утро не отлипает от витрины.

– Да что ты там делаешь? – Сандра накануне не смогла пойти на демонстрацию, потому что ей было не с кем оставить дочку, но она в курсе всех событий. – Все с ней прекрасно, ты же уже у нее была.

– Да-да, но я все равно ужасно себя чувствую. Это я виновата, я их заставила пойти, и чего уперлась, сама не понимаю, а теперь вот…

Все это правда, и все же, хоть Амалия и не сводит глаз с фасада маникюрного салона, она знает, что тревожное гнетущее ощущение, овладевшее ею сегодня, не имеет отношения к Гуаньинь. Амалия уже дважды к ней ходила, первый раз – просто проведать, второй – отнести ей любимый кофе, увенчанный шариком ванильного мороженого, и теперь точно знает, что нет причин бояться ни за нее, ни за ребенка. Дело в чем-то другом, но она никак не может понять, в чем же.

Звонит телефон, Амалия снимает трубку и слышит мрачный глухой голос, который совсем не вяжется с его обладательницей.

– Привет, это Бегония, я звоню отменить сегодняшнюю запись, не смогу прийти.

– Бего, ты? – Амалия переспрашивает, потому что не верит своим ушам. – Что с тобой, заболела?

– Нет, просто плохо спала, ну и… – Ее собеседница решает на этом остановиться.

– Хорошо, конечно. Записать тебя на другой день?

– Нет, спасибо, я сама потом позвоню, пока, – говорит Бегония и сразу же вешает трубку, не дав Амалии возможности ответить.

– Бегония не придет? – Марисоль уже порядком надоело убирать, а больше заняться нечем: уже почти одиннадцать, а клиентов никого. Она приподнимает брови. – Странно! Вот уж от кого не ждешь отмены…

Амалия с ней согласна, но не успевает она изложить Марисоль свои подозрения, как открывается дверь и входят сразу три клиентки. Мария Грасия, она без записи, спрашивает, можно ли постричься. Мерседес, у которой запись на половину первого, решила прийти пораньше. Незнакомая женщина, которая увидела рекламу в интернете и зашла узнать про свадебные прически.

– Конечно-конечно, – Амалия думает, что ей явно уже за сорок. – Но только лучше бы пришла… – Тут она понимает, что чуть не совершила промах, и вовремя прикусывает язык. – Это вы выходите замуж?

– Ну… – женщина медлит, потом решает, что лучше спустить все на тормозах, притворившись, что ничего не заметила. – Да, через два месяца.

– Прекрасно, – Амалия одаривает ее сияющей улыбкой, думая про себя: это во сколько же лет люди будут жениться, если кризис затянется. – Сейчас покажу вам фотографии, выберете, что понравится…

Обычно, за исключением девушек из маникюрного салона, невеста в парикмахерской – это хорошая новость. Потому что у невесты, даже если ей за сорок, есть еще мать, свекровь, сестры, золовки, подружки, все они рвутся решать за нее и упаси Боже не дают ей ничего выбрать самостоятельно, а потому не отпускают ее одну в парикмахерскую, отправляются с ней и заодно и себе тоже делают прическу и маникюр.

У сегодняшней невесты в этом смысле все как полагается, но Амалия по-прежнему чувствует в воздухе что-то не то, и дело не только в звонке Бегонии. Она записывает в ежедневник невесту – та выбрала прическу, – когда к ней подходит Марисоль.

– Иди повлияй на Марию Грасию, может, тебе удастся ее отговорить.

– От чего? – рассеянно спрашивает Амалия.

– Она удумала все волосы отрезать. Хочет оставить три сантиметра, совсем с ума сошла, у нее же такая грива…

«Так я и знала: что-то будет», – думает Амалия и отправляется к Марии Грасии. Говорит ей, что это ужасная идея, что такая стрижка ей совсем не пойдет, что объем прически не должен диссонировать с объемами тела, что она готова подстричь ее покороче, но только до плеч, а если она решила сменить стиль, то пожалуйста, есть же масса причесок…

– Послушай, Амалия, – Мария Грасия даже не подняла на нее глаз и, похоже, не слышала ни слова из ее монолога; она разворачивает кресло и оказывается к зеркалу спиной, лицом к Амалии. – Ты подстрижешь меня или нет? – Вдруг на глазах у нее выступают слезы. – Если нет, я пойду в другое место.

– Ну что ты, я же просто…

– Подстрижешь или нет?

– Подстригу. – Демонстрируя свою решимость, Амалия поднимает крышку стерилизатора, выбирает ножницы, машет ими в воздухе и повторяет: – Подстригу.

Двадцать минут спустя Мария Грасия становится другим человеком, худшей версией себя. С короткой стрижкой, обнажающей седину у корней, она похожа на дальнобойщика, на толстую хмурую женщину с крошечной головой и огромной грудью. «Так вот оно что, – думает Амалия, – а мы-то и не догадывались».

– Ну как? – Амалия пытается улыбнуться, счищая ей щеточкой волосы с выреза и с затылка. – Тебе нравится?

– Нет, – отвечает та, – я выгляжу ужасно, но именно этого я и хотела, так что большое тебе спасибо.

Она встает, расплачивается и уходит, не говоря больше ни слова.

В три часа телефон снова звонит, и, так как Амалия ушла обедать, трубку берет Марисоль.

– Не знаю, кто звонил, – отчитывается она Амалии, когда та возвращается. – Имени я не разобрала, а со мной она говорить не захотела. Оставила номер, чтоб ты перезвонила.

– Престранные вещи сегодня творятся, – бормочет Амалия, не подозревая, что все, что уже успело произойти, лишь генеральная репетиция того, что ждет ее дальше. – Алло, это Амалия.

– Алло, это… – ей отвечает голос юной девушки, вначале с нормальной громкостью, а потом, дойдя до имени, совершенно не слышно.

– Простите, не расслышала, – вроде бы она сказала «Андрес», но ведь такого не может быть.

– Я… Мой дядя Паскуаль держит бар, мы там всегда с моей кузиной Лусией…

– Андреа! Вот так сюрприз, как ты поживаешь?

– Хорошо, спасибо, только… – ее голос вновь звучит тише. – Амалия, ты сможешь меня подстричь, когда в парикмахерской больше никого не будет?

– Да, конечно, я только не поняла…

– Мне очень важно, чтобы больше там никого не было. Я могу прийти совсем поздно, когда скажешь, это много времени не займет.

– Хорошо, тогда приходи в половине седьмого. Отпущу девочек чуть пораньше, они только обрадуются, – шутливо отвечает Амалия.

Но ее собеседнице явно не до шуток.

– Спасибо, – отвечает Андреа. – В половине седьмого буду у тебя.

Снаружи, облокотившись на стену, стоит фигура и заходит, только дождавшись, пока выйдут Сандра и Марисоль, и в этот момент Амалия ее вспоминает.

Она была странным ребенком.

Может, не знай ее Амалия с самого детства, она раньше поняла бы, в чем дело. Но Андреа всегда была странная – пугливая тихоня, никогда не улыбалась и ни с кем, кроме Лусии, не общалась. Вот Лусия – та была прелестным ребенком: и красавица за двоих, и ласковая, и жизнерадостная, всегда в хорошем настроении. Когда Амалия с ними познакомилась, Андреа была незаметной тенью лет семи или восьми, приклеившейся к жизнерадостному телу того же возраста, молчаливой, почти незаметной свидетельницей жизни своей кузины.

Иногда, заходя в парикмахерскую сделать укладку, Мари брала с собой обеих девочек, и пока Лусия накручивала бигуди, примеряла парики, красила ногти или залезала под колпак фена, Андреа смирно сидела на стуле и ждала, когда ее кузина устанет и успокоится. Андреа никогда не мешала взрослым, не задавала вопросов, ничего ни у кого не просила, но не потому, что была занудой или слишком хорошо воспитанной или смирилась со скукой, просто она была странная. Амалия думала, это у нее комплексы, небось считает себя страшненькой, хоть это и не так. У нее были красивые глаза, чересчур вытянутое лицо, нос крупный, но не слишком. А еще прекрасная персиковая кожа, но что-то в ее лице удивляло, как будто чего-то ему не хватало или, наоборот, было что-то лишнее.

В тот день в парикмахерской кожа ее кажется грубее, гораздо более сухой. При этом выглядит она лучше, чем в детстве, потому что короткие волосы ей идут, хотя одета она так, словно схватила не глядя первые попавшиеся вещи. Поношенные, но чистые джинсы, кроссовки и рубашка на несколько размеров больше в мелкую красно-белую клетку. Она явно очень нервничает. Амалия вовремя вспоминает, что ее отца то и дело показывают в новостях, что его вот-вот посадят, и обходится без расспросов о семье.

Она усаживает посетительницу в кресло, рукой взъерошивает ей волосы и обнаруживает самую жуткую стрижку «паж», которую видела в своей жизни.

– Ужас какой! – вырывается у нее. – Это кто ж тебя так обкорнал?

– Я сама, – отвечает та, и, глядя на нее в зеркало, Амалия чувствует, что вот-вот поймет, что же не так с ее лицом, найдет в нем эту ошибку, этот изъян, который одновременно и достоинство. – Но получилось ужасно, и поэтому я здесь.

– И что ты хочешь? Исправить, подровнять?

– Нет, отстриги все, – в этот момент Андреа закрывает глаза. – Подстриги меня как можно короче.

– Как можно короче? – Амалия глядит на ее закрытые глаза и пальцы, вцепившиеся в ручки кресел, и больше вопросов не задает. – Как можно короче.

Когда Амалия берется за ножницы, Андреа начинает молча плакать. Крупные тихие слезы катятся по ее лицу, не меняя его выражения, будто сами собой, не по ее воле. Глаза у нее по-прежнему зажмурены, губы приоткрыты, бледные мокрые щеки блестят от слез.

Амалия орудует ножницами, не зная, как быть. Она дала бы ей бумажную салфетку, но видит, как Андреа изо всех сил вцепилась в подлокотники, вонзив пальцы в пластик, будто когти, и сидит, согнув колени, поставив ступни на подножку кресла.

Амалия все стрижет, не сводя с нее глаз. Она вдруг понимает, что в этой позе Андреа могла бы мчаться на самом опасном аттракционе, вращаться в воздухе на огромной высоте. Но откуда эти слезы и почему она не открывает глаз?

Амалия стрижет, смотрит на нее, и стрижет, и смотрит, и, наконец, понимает причины ее состояния, ее головокружения и паники.

Закончив, она берет ее голову между ладоней, приподнимает, выравнивает, присматривается – и больше не видит в этом лице никакого изъяна.

– Открывай глаза, – мягко говорит Амалия. – Ты выглядишь изумительно.

И вдруг понимает, что этот день перестал быть странным.

Когда Марита вешает трубку, Бегония фыркает, сердится, потом передумывает и набирает другой номер, но у Марии занято. Уж конечно, болтает с Маритой, та все ей рассказывает, думает Бегония, но через минуту на всякий случай звонит еще раз, и на сей раз Мария берет трубку.

– Привет, Бего! А чего тебя вчера не было?

– Да поругались с Фернандо, у него проблемы на работе, и он совершенно невыносим. Просто, если честно, расхотелось куда-то идти… – ей даже думать об этом сейчас не хочется. – Слушай, мне Марита рассказала про Софию, ну дает она, да? Вот это смелая!

– В смысле – смелая?

«Да что ж такое, – думает Бегония, – еще одна».

– Ты про Себастьяна?

– Ага, так мы уже и имя его знаем?

– Да. И ты бы знала, если бы пришла вчера.

– Ну ладно, но мне кажется, это безумие – закрутить с ним так сразу, а у него же два старика дома. Жуть, да?

– Да нет, у них, похоже, все отлично. В шесть утра Софи мне прислала кучу победных смайликов – трубы, звездочки, танцовщицы фламенко, серпантин, в общем…

– Ох, ну не знаю… Он же охранник!

– Да не охранник он, Бего, – в голосе Марии звучит напряжение, как недавно в голосе Мариты. – Он инженер-архитектор, но потерял работу и устроился охранником. И потом, это вообще тут при чем? Софи нашла мужика, они переспали, все супер. Да хоть бы он на стройке работал, в чем проблема-то?

– Да в том, что теперь кажется, будто она совсем отчаялась, и охранник точно так думает. Да еще и целовались там, в клинике, на глазах у половины района. Где же ее гордость?

– Гордость? – теперь фыркает Мария. – Слушай, Бего, я побежала, и тому есть две причины. Во-первых, мне пора к пациенту, а во-вторых и в-главных, мне сейчас жутко хочется послать тебя куда подальше, так что… Чао.

Мария тоже вешает трубку, и Бегония не знает, чем еще себя занять, как отвлечься от западни, из которой ей никак не выбраться. Но потом в голове у нее возникает план: нужно принять душ, одеться и сходить к банкомату снять денег на парикмахерскую, куда она пойдет сегодня днем.

Бегония почти никогда не была счастлива.

Может, разве что в детстве, пока еще не ощущала этого давления, кома в желудке, который с ней уже много лет – нежеланный сосед, который так врос в нее, что даже ей самой не под силу отличить его от собственных внутренностей.

Бегония несчастлива и сама не знает почему. Знает только, что ей всегда чего-то не хватает, что судьба, столь щедрая и благосклонная к окружающим, с ней всегда была жадиной. Это чувство преследует ее повсюду, заставляя видеть все вокруг мутным, сероватым: дом, который никогда ей не нравился, мебель, не такую красивую, как у подруг, машину, вечно грязную снаружи и замусоренную внутри, потому что дети любят есть чипсы на заднем сиденье и бросают пакеты прямо там. Наконец, собственное отражение в зеркале.

Бегония не красавица, но никто, кроме нее самой, не назвал бы ее уродиной. Лицо хорошенькое, носит сорок шестой размер, рост сто шестьдесят шесть, красивые ноги, грудь на месте, нежный голос, морщин немного, ровно столько, сколько полагается в ее возрасте. Но, глядя на себя в зеркало, она видит лишь заурядную бесцветную женщину без капли элегантности – и в этом смысле такую же, как ее дом, и муж, и семья, и вся ее жизнь. Каждый раз, когда она приходит к этому заключению, ком в желудке растет, тяжелеет, высасывает из нее воздух и желание жить.

«Ну почему я?» – спрашивает она себя. Или: «Ну почему не я?» И, пытаясь как-то исправить ситуацию, бросается на улицу, будто одержимая, после бессонной ночи, проведенной за поиском скидок и распродаж в дорогущих магазинах, где она покупает ткани, мебель и аксессуары, способные хоть как-то расцветить удушающую серость ее мира. Когда она наконец находит то, что искала, на губах ее расцветает удовлетворенная улыбка, но мир и покой длятся недолго, лишь несколько часов. За это время взгляд ее успевает упасть на потертую блеклую обивку дивана, на устаревший стол, на немецкий холодильник, отличного качества и сравнительно новый, но с морозилкой внизу, а не сбоку, как сейчас модно. И в эти мгновения серая тоска вновь возвращается к ней, как бы спрашивая: ты что, правда думала так запросто от меня избавиться? И все начинается сначала.

Бегония несчастлива, и ее упорное всеобъемлющее несчастье делает несчастными ее мужа, детей и друзей. Но она этого почти что не замечает: ком в желудке забирает все силы, он как лунка в песке на пляже, которая вечно требует воды и мгновенно выпивает ее всю, и просит еще, и еще, и еще, и еще. А вчера муж вдруг вывалил на нее новости ни с того ни с сего, без предупреждения, так внезапно, что она предпочла сделать вид, что не поняла.

– Как это они закроют питомник?

– Послушай…

– Быть этого не может, тебя наверняка переведут куда-то, не могут же тебя просто вышвырнуть…

– Послушай меня…

– И ты ведь в отличных отношениях с начальником! Он же всегда зовет нас на Рождество… Нет-нет, не верю, быть такого не может…

– Бегония, говорю тебе, они закрывают питомник. Это точно, понимаешь? Да, у меня с шефом отличные отношения, да, он зовет нас на Рождество, а еще он сказал мне, что питомник закрывают. И точка.

После этих слов он смотрит на нее, как тогда, много лет назад, когда пытался убедить, что с ней что-то не в порядке, и даже отваживался произнести вслух слово «терапия». Ждет, пока она переварит услышанное.

Она долго молчит.

– Но тогда, – говорит она наконец, – что же мы теперь будем делать?

Фернандо открывает рот, закрывает, обдумывает, как сообщить ей о своих планах, колеблется, но в конце концов встает, подходит к жене, садится рядом и берет ее за руку.

– Я думаю перекупить питомник. Нужно будет все хорошенько посчитать, но выходного пособия должно хватить, и, если поставщики согласятся не менять условий, я сокращу штат и заморожу зарплаты остальных, а себе платить не буду, зато работать буду как зверь… Если повезет, через год он начнет приносить доход.

– Как здорово! – Бегония не хочет больше ничего слышать, она улыбается и целует мужа, а тот немедленно начинает раскаиваться, что рассказал ей правду. – Это же, получается, у тебя будет свой бизнес? Вот замечательно, предпринимательство – это решение всех проблем, так все говорят. Если б все, кого сократили, были как ты, и кризиса никакого не было бы…

– Бегония…

Но она встает и заявляет, что у нее масса дел, идет в душ, одевается, красится, а потом, перед тем как отправиться в клинику, решает быстренько просмотреть скидки и распродажи.

Когда она вновь смотрит на часы, уже без четверти десять, и нет смысла куда-то идти.

Утром перед уходом Бегония целует мужа, который, обложившись папками с документами, сидит за столом с компьютером и калькулятором старшего сына.

– Я на минутку; если принесут продукты, пусть все оставят на кухне, ладно?

К банкомату стоит хвост, все работает без проблем, пока не подходит ее очередь. Бегония вводит ПИН-код, максимальную сумму, которую может снять за день, нажимает на зеленую кнопку и в ответ получает непонятное сообщение. Повторяет все сначала – и вновь получает то же самое сообщение. Вытаскивает карту и заходит в банк.

– Все верно, – сотрудница банка улыбается ей, будто сообщает отличные новости. – У вас установлен ежедневный лимит в пятьдесят евро. Если вы хотите снять больше, то только в кредит.

– Пятьдесят евро?! – обычно в банкомате она снимает на порядок больше. – Не может такого быть, это какая-то ошибка, я не понимаю…

Улыбка сходит с лица сотрудницы.

– Нет, сеньора, извините, но никакой ошибки нет. Совладелец счета…

– Ясно, хорошо, спасибо. – Бегония забирает карту и выходит без лишних слов.

Бегония не знает, что именно сделал ее муж, но одна мысль о том, что посторонняя тетка будет рассказывать ей об этом перед другими людьми, приводит ее в куда больший ужас, чем известие об ограничении на снятие денег. Чтобы успокоиться, она решает немного прогуляться, заходит в кафе, берет кофе и тост и делает заключение, что Фернандо склонен к драматическим жестам, но она его вразумит.

Когда приносят счет, она не решается заплатить картой и достает из кошелька купюру. После, раз уж она все равно разменяла деньги, Бегония покупает у цыганки возле выхода из метро дюжину белых калл, крупных и великолепных.

Когда она заходит в столовую, Фернандо по-прежнему сидит за столом в окружении бумаг, компьютера и калькулятора. Завидев жену, он откидывается на спинку стула и смотрит ей прямо в глаза. Она видит в этом взгляде агрессию.

– Что ты о себе возомнил? Ты вообще кто такой, чтоб распоряжаться моими деньгами? С какой стати ты хозяйничаешь с моей картой, не сказав мне ни слова? Ну вообще! Расскажи я кому…

– Что? – Фернандо зажигает сигарету, затягивается, глядя, как ярость на лице жены сменяется изумлением. – Я не…

– И с каких это пор ты снова куришь?

– Со вчерашнего вечера.

Он снова затягивается, выпускает дым, смотрит на нее – и Бегония уже не чувствует себя жертвой и не осмеливается спросить, не сошел ли он с ума, или попросить его не делать глупостей. Она внезапно решает, что и знать не хочет, что приключилось с ее карточкой.

– Ладно, пойду поставлю цветы…

– Погоди, Бего, цветы за десять минут не засохнут. Хочешь? – Она кивает, он зажигает ей сигарету. – Я не распоряжаюсь твоими деньгами, а пытаюсь помочь тебе ими распоряжаться. Сдача квартиры, которая тебе досталась от крестной, после взноса в товарищество владельцев приносит полторы тысячи евро, не знаю, в курсе ли ты. Патенты, оставшиеся от твоего дедушки, приносят вдвое больше, но только деньги тебе выплачивают раз в год, в январе, а сейчас апрель, и ты уже потратила в этом году в три раза больше, чем получила. Делим полторы тысячи на тридцать, получаем пятьдесят, накинем чуть-чуть сверху, когда в месяце тридцать один день… – Он подталкивает к ней калькулятор. – Хочешь – сама посчитай. Раньше все это было неважно, потому что твои долги закрывал я, но больше так не получится, Бего. Я встал сегодня в шесть, потому что не мог спать, проверил наш счет и увидел, что вчера ты потратила в супермаркете пятьсот сорок евро.

– Я закупалась на месяц.

В эту секунду Бегония завидует улиткам, которые в любой момент могут просто взять и спрятаться в раковину.

– Пятьсот сорок евро – и это после нашего вчерашнего разговора, ты уже знала, что питомник закрывают. Пятьсот сорок евро, Бегония… Ты знаешь, что некоторые семьи вынуждены жить целый месяц на меньшие деньги?

– Ну ладно, в следующий раз не буду…

– Я не об этом, Бего. – Если б она набралась смелости посмотреть на мужа, то увидела бы, что с каждым словом он хмурится сильнее, словно от боли; но в отсутствие раковины она пристально изучает собственные ногти. – Следующего раза не будет, его просто не может быть.

Несколько мгновений они сидят молча, не шевелясь, по разные стороны общей грусти.

– То есть мы теперь бедные, – ее голос звучит настолько беспомощно, что ей самой кажется, что эти слова произносит кто-то другой.

– Нет, мы просто никогда не были богатыми. А теперь, пока питомник не начнет приносить доход, я буду получать только пособие по безработице. Что-то, конечно, останется от выходного пособия, но эти деньги лучше отложить, пока непонятно, как пойдут дела. Поэтому, милая, мне очень жаль, но праздник окончен.

Бегония встает, поворачивается к мужу спиной и медленно направляется к двери.

– Я люблю тебя, Бего.

– Это неправда, – говорит она, не оборачиваясь.

Закрывшись в спальне, она звонит в парикмахерскую, отменяет запись, бросается на кровать и принимается рыдать.

Дети приходят из школы – а она все рыдает.

На кухне гремят кастрюли – а она все рыдает.

Шумит вода в раковине, включается посудомойка – а она все рыдает и рыдает, а потом наконец проваливается в сон.

Просыпается она в семь вечера, очень голодная и полумертвая от усталости, будто вагоны разгружала; обходит дом, убеждается, что никого нет.

Готовить ей неохота, поэтому она делает себе бутерброд с хамоном, самым обычным, потому что упаковка дорогого иберийского, купленная накануне, внушает ей необъяснимый страх. Идет в гостиную, садится на свое место в углу дивана, оглядывается вокруг и вдруг поражается увиденному. Впервые за много лет ей нравится ее жизнь: большой светлый дом, красивая мебель, любящие дети, муж, взявший на себя все, что только можно, и ни разу не упрекнувший ее за то, что она не хочет работать.

Ее глаза в последний раз наполняются слезами, и она чувствует себя лучше, потом еще лучше, а потом лучше, чем когда-либо.

Встав с дивана, она замечает, что ком в желудке исчез.

Делает вдох, выдох, радуется его отсутствию и думает: интересно, когда он вернется в следующий раз.

В последнее воскресенье перед Пасхой Диана зовет мать на обед.

Адела, как обычно, приносит вино и сладости и подмечает, что зять очень мало ест, а разговаривает и того меньше.

– Поможешь мне убрать со стола, мам?

После кофе Адела совершенно убеждена, что дочь хочет закрыться с ней на кухне и поговорить о муже. Первые слова Дианы подтверждают эту гипотезу.

– Послушай, мам, я… – Диана открывает посудомойку, садится на корточки, изучает ее содержимое – похоже, так ей проще начать этот разговор. – У меня проблемы.

– Да я уж поняла, – Адела принимается ставить стаканы на верхнюю полку машины. – Что такое с Пепе?

– С Пепе? – дочь глядит на нее в изумлении, с противня, который она держит в руках, ручьями стекает вода. – С Пепе все в порядке.

– Точно?

– Точно, – Диана энергично кивает и возвращается к посудомойке. – С Пепе все нормально, а я хотела поговорить с тобой о другом. София решила поехать на Страстную неделю на пляж с этим своим новым парнем, но он зарабатывает совсем мало, а она не хочет платить за него, чтобы он не чувствовал себя ущемленным, ну и, в общем, она просится пожить в нашем домике.

– А-а-а, – Адела улыбается: Диана только что напомнила ей, что теперь у нее на одну проблему меньше. – Ну замечательно, это именно то, что нужно твоей сестре, я очень рада…

– Это да, но, понимаешь… – Диана опирается о раковину, поднимает ладонь, сжатую в кулак, и начинает по одному разгибать пальцы. – В нашей спальне будем спать мы с Пепе. В гостевой – его родители, они еще месяц назад забили место. В детской – Пабло и его друг Фелипе, потому что Хосе в этот раз не поедет, он сказал, что остается в Мадриде и будет готовиться к экзаменам. И тогда, если Мариану мы положим в комнату возле кухни, то Софи и ее парень могут спать в ее комнате, но…

– Но постель там узкая, восемьдесят сантиметров, – заканчивает за нее Адела.

– Да нет, мам, не в этом дело: они сейчас в той фазе, когда и такой постели им хватит с избытком. Дело не в этом, а в том, что больше кроватей у нас нет.

– И что? – Вдруг до Аделы доходит. – А-а-а, так ты за меня переживаешь… Не переживай, я все равно не собиралась на Страстную неделю уезжать из Мадрида, у меня тут куча дел.

– Правда?

– Честное слово. Но ты лучше присмотрись к Пепе, с ним что-то не так. Послушай меня, уж я в этом понимаю.

Овдовев, Адела чувствует, что потеряла интерес к миру и он никогда больше к ней не вернется.

Она лишилась не только мужа, но и жизни и желания жить. Без Мигеля ей не хочется ничего, от завтрака с апельсиновым соком и до самого отхода ко сну. Каждая секунда каждого дня кажется ей лишней, и тянутся, тянутся недели и месяцы, и так проходит целый год. Адела не понимает, что делает на свете, зачем и почему она еще жива, ничто ее не занимает и не радует, единственное, чего ей хочется, – курить и курить, и так до самой смерти.

Дочери ее не понимают. Они могли бы ожидать такой реакции от любой другой женщины, но не от своей матери, всегда такой смелой, активной и современной. Адела уже потеряла счет спортзалам, спа-отелям и путешествиям, которые ей советовали дочери, когда на экране ее компьютера вдруг открылось новое окно, трепеща и переливаясь, как живое.

«Пылай, Троя!» – родина Париса, которой они с Мигелем посвятили свою жизнь, временами присылает ей непрошеные весточки, но такой рекламы она раньше никогда не видела. А это что еще такое?

Она быстро понимает, что это компьютерная игра-стратегия, на первый взгляд глупая, а на самом деле сложнейшая, и в ней ее спасение. Ее муж, профессор Сальгадо, завкафедрой греческого языка на факультете классической филологии Автономного университета, переводчик и издатель «Илиады», гордился бы ею. В первый раз игра дается ей с трудом. Две недели уходят у нее на то, чтобы победить Агамемнона, но в конце концов ей удается спасти Трою, а в перерывах она снова начинает есть, гулять, читать и вовремя ложиться спать. Они с Мигелем никогда не одобряли выбранный Гомером финал: они всегда болели за Гектора и его народ. Именно поэтому она берет себе имя Андромаха.

Выиграв, она начинает заново. Свою вторую войну она проигрывает и дает себе слово, что никогда больше на экране ее компьютера не будут пылать троянские стены. Вскоре игра становится известной, о ней пишут в газетах, говорят по телевизору, а потом в основном меню появляется новый пункт: «Турнир “Пылай, Троя!” – воюй вместе с греками и троянцами со всего мира».

Записываясь на турнир, Адела обнаруживает, что почти все ее онлайн-соперники играют за греков. Лишь одного игрока зовут Гектором, но она всегда презирала дешевое обаяние победителей.

– Мы-то с тобой знаем, любимый: правда на нашей стороне.

Каждый день перед началом игры она достает фотографию Мигеля, целует ее и ставит на стол рядом с собой, а затем выбирает себе коня, шлем, доспехи, лук и стрелы.

И выбирает она всегда лучше соперников.

– Вот тебе! Получи, ахеец чертов!

И однажды, после очередной из ее многочисленных побед, перед ней открывается новое окно – приглашение на очный турнир, который проводится летом в отеле на Гран-Виа. От нервов она встает и выбегает на улицу, гуляет, пока не выбивается из сил, а вернувшись домой, говорит себе: нет, не может она в свои семьдесят два при всем честном народе играть против детей, даже если из-за ее бездействия сгорит Троя. К счастью, Троя не сгорает: турнир выигрывает Гектор.

Несколько месяцев спустя, в рождественском турнире, он проигрывает Ахиллу, и на миллионах экранов по всему миру пламя пожирает дворец Приама.

– Гектор, как же так, что ты наделал! – шепчет Адела, глаза ее полны слез. И добавляет вслух, обращаясь к фотографии мужа: – Что ж, на национальный чемпионат я пойду, обещаю тебе.

И поэтому в Страстную среду, вместо того чтобы отправиться на пляж с Пепе и Дианой, она заявляется в самый большой зал одного из отелей на Гран-Виа.

– Извините, сеньора, – говорит ей на входе совсем молоденький паренек, – сюда нельзя, тут проводится турнир по компьютерным играм…

– Ой, прошу прощения, – старушка шарит в сумке и вешает на шею бейдж, полученный по почте.

– Андромаха? – Паренек бледнеет так, словно Адела у него на глазах скинула лет пятьдесят и предстала перед ним в белоснежной тунике, держа на руках внука Приама. – Андромаха – это вы?

– Ну да.

– Артуро! – Паренек срывается с места и убегает. – Курро! Чуваки, вы не поверите…

Три дня спустя, в финале, наступает ее черед бледнеть и изумляться.

Она не проиграла ни одну из битв, но ни разу не осталась отпраздновать победу, потому что в ее возрасте бежать в бар с этими детишками… Турнир идет параллельно в двух залах, поэтому своего соперника она еще не видела, но не боится его. В день финала она садится перед огромным экраном, вытаскивает из сумки фотографию Мигеля, целует ее и ставит на стол. В ту же секунду чья-то рука хватает фотографию.

– Привет, ба!

Обернувшись, она видит Хосе, который держит фотографию и улыбается.

– Хосе! – глядя на него, она чувствует какой-то необъяснимый страх. – Что ты тут делаешь? Ты же… Ты… А мать твоя знает?

– Ну конечно нет, за кого ты меня принимаешь? – расхохотавшись, он подходит и целует Аделу. – Я ей сказал, что буду готовиться к экзаменам, чтоб она потом не твердила, что я дурной и безответственный. Некоторых вещей мама не понимает.

– Но ты… – Адела пытается найти другое объяснение его появлению, кроме очевидного. – Ты… – он вполне мог просто прийти посмотреть финал. – Ты… – может, дружит с кем-то из игроков… – Ты… – а может, случайно оказался рядом и решил зайти посмотреть. – Что ты тут делаешь?

– Я Гектор, ба.

Адела зажмуривается и открывает глаза, лишь когда к ним подходит судья, чтобы сообщить дурные новости.

– У нас тут конфликт интересов.

– Ох, – Адела поднимает голову и смотрит на него снизу вверх. – И если бы только один…

– Ничего страшного, – улыбается Хосе, – давай я буду Ахилл.

– Ни за что, я тебе с радостью уступлю…

– Нет, ба. У тебя послужной список круче, так что ты остаешься Андромахой.

– Ба? – переспрашивает судья, но никто ему не отвечает.

Зал заполняется звуками рогов и тарелок и начинается битва, но на сей раз финалисты не ограничиваются рукопожатием. Старушка и парень лет двадцати обнимаются, стоя в центре зала, зрители аплодируют. В последнюю секунду Гектор, перевоплотившийся в своего врага, шепчет на ухо Андромахе:

– Ты небось думаешь мне поддаться? – Она мотает головой, но он не верит. – Только попробуй, и я никогда больше не стану с тобой разговаривать, так и знай.

– Но послушай, мне ведь совсем не жалко…

– А он бы что сказал? – ее внук кивает на фотографию. – Нельзя, чтобы Троя сгорела, понимаешь? Играй без жалости.

– Не беспокойся, милый, – поняв его, она приподнимается на цыпочки и целует внука в щеку. – Я очень постараюсь.

Три часа спустя греки разгромлены.

Никогда еще Ахилл так не радовался поражению.

Закат кажется им столь прекрасным, что оба принимаются хлопать в ладоши вместе с парой иностранцев, которые только что летали вслед за катером, а теперь собирают свои вещи в нескольких метрах от них.

Потом они целуются. Это настоящий праздник – целоваться на улице, не волнуясь, что кто-то их увидит, после того как целую зиму они скрывались от посторонних взглядов и лишь наскоро обжимались в комнатушке с ксероксом. Ракель Фернандес и Мигель Феррейро проводят свой первый совместный вечер вдали от Мадрида, на пляже, усеянном соснами и дюнами, пустынном всегда, а сейчас, спустя несколько дней после Пасхи, совершенно безлюдном. Они упоенно целуются, и все им мало. Так продолжается до самого вечера, но наконец темнеет и ветер меняется.

– Ну что, пойдем? – она сдается первой, когда от влажности на ее коже появляются мурашки.

– Да, уже небось… – Он нашаривает телефон в кармане свернутых брюк, которые подложил под голову вместо подушки. – Ого! Уже четверть одиннадцатого!

И все же они медлят еще немного, прежде чем встать и уйти с пляжа. Проходя мимо пляжного бара, Мигель спрашивает брата, до которого часа у них можно поужинать.

– Да когда захотите. Кухня закрывается в час или около того… Это ж Кадис, не забывай.

Бунгало у них маленькое и хорошенькое, как сказочный домик: одна-единственная комната, кровать у стены, к изножью кровати притулился диван, перед ним – столик, напротив – тумба шириной ровно под телевизор, а по обе стороны от него – кухонные шкафчики, столешница со встроенной плитой и холодильник. Отдельная крошечная ванная. Единственное, что тут большое, – это кровать, а кроме нее им ничего и не нужно. Лучшее в этом бунгало – стеклянная стена с дверью, которая открывается прямо на пляж. Правда, ступаешь не на песок: от бунгало отходит длинный и узкий деревянный помост, на котором стоят вплотную друг к другу пара шезлонгов, столик с зонтом и четыре стула. А подальше слева – новый пляжный бар Педро Феррейро. Когда он в последний раз был в Мадриде, позвал младшего брата заехать на любых выходных, но и подумать не мог, что тот притащит такую красотку, с которой он заявился сегодня днем, когда Педро и Аукси подавали обед припозднившимся туристам.

– Как вам вон тот столик? – Указав на столик в углу, Педро принимается изучать великолепную фигуру, обтянутую красным лайкровым платьем. – Сейчас опущу заслонку, чтоб не дуло. – Взявшись за ручку, он смотрит на декольте Ракель.

Мигель все это подмечает, но ему все равно. Такой уж Педро человек, жуткий бабник; с тех пор, как еще в университете бросил Софию Сальгадо, девушек менял как перчатки. И все же сегодня братья находятся в необычной ситуации: впервые в истории у Мигеля девушка круче, чем у Педро, да еще и старше, чем у Педро.

– Что будете пить?

Аукси совсем юная, забавная, круглолицая, а кожа ее будто еще хранит нежность недавнего детства. У нее смуглое кукольное личико, миловидные некрупные черты лица, а тело словно плюшевое, несмотря на узкую талию, безупречно округлые бедра и высокую грудь – ей чуть за двадцать. Увидев ее в первый раз, Мигель решил, что она и вполовину не так хороша, как другие подруги его брата, но вечером, глядя, как она лавирует между столами, будто пританцовывая на носочках, он вдруг замечает ее очарование: она отмечена такой прелестью, легкой и одновременно глубокой, что ей не требуется никаких усилий, чтобы соблазнять. А Ракель тем временем думает о совершенно других вещах.

– Можно задать тебе вопрос? – говорит она без долгих вступлений, когда уже за полночь Аукси подсаживается с бокалом к ним за столик. – Это… – она обводит пальцем помещение бара, – это вообще законно?

– А что такое? – Аукси хохочет, и Мигель говорит себе, что она еще красивее, когда смеется. – Ты что, даже на отдыхе с утра до вечера не забываешь о работе?

– Ну… боюсь, что так.

Бар этот основал ее дед, но еще раньше ее прадед построил на этом месте хижину и продавал обеды работникам фабрики по производству консервов из тунца, с которой покончила война.

– Завтра, если пойдете по пляжу в сторону деревни, увидите среди дюн развалины. Это и есть бывшая фабрика.

Дед Аукси решил превратить этот жалковатый семейный бизнес в самый простой пляжный бар – стойка, четыре стола да соломенная крыша. Затея эта не имела большого успеха. В середине шестидесятых годов прошлого века, когда английские и немецкие туристы только открывали для себя сомнительное удовольствие – по утрам поджариваться на солнце до красноты, чтобы вечера посвящать еще более сомнительному развлечению – обдирать друг другу со спины лохмотья обгоревшей кожи, – уже тогда этот крошечный пляж, открытый всем ветрам, оказался вне зоны их интересов. Но хозяин бара никогда не завидовал суете других пляжных баров, из тех, что в середине августа уже к полудню распродавали все без остатка – и пиво, и хлеб, и рыбу.

– Его бар много денег не приносил, но зато и работать без продыху ему не приходилось. «Эх, хорошо, – говорил он, – самое то, нам с малышом хватает». Потому что бабушка моя умерла, рожая моего отца.

И все же у него были посетители – интересные люди, приходившие на пляж погулять и поплавать, а не валяться часами на полотенце. Рыбаки – настоящие, а не те, что каждое лето выходят с новой удочкой, но быстро сдаются, потому что весь их улов – одни водоросли. Семьи из Ла-Линеа и из Альхесираса – только они знали этот пляж, которого в те времена даже на картах не было. Но главным источником дохода этого бара, стоявшего так близко к Гибралтару, что некоторые смельчаки даже добирались до скалы вплавь, была контрабанда. Бар служил нейтральной территорией, крошечной Швейцарией из песка и соломы, где у стойки контрабандисты чередовались с полицейскими, а бывало, и мирно выпивали вместе.

– Дедушка наливал всем, но ни с кем не болтал лишнего. Секреты он хранил отлично, так что не лишился ни одного клиента – ни с одной стороны, ни с другой. В конце семидесятых он отошел от дел, бар унаследовал мой отец, но и ему особо не повезло. Началось нашествие хиппи, и, по словам моего отца, тут-то все и пошло наперекосяк.

Потому что хиппи эти были из последних, запоздалых, денег у них не было, зато было множество детей, которые подбегали к стойке, только чтобы попросить стакан воды. Вот матери их – это да, те загорали голышом, и на некоторых было любо-дорого поглядеть, даже если они ничего не заказывали. Потом границу с Гибралтаром открыли, контрабанде пришел конец, все думали, бару тоже, но не тут-то было: отца Аукси спасли нудисты. Мужчины и женщины в чем мать родила, вовсе не обязательно юные и прекрасные, но зато при деньгах, наводняли бар с мая по октябрь. Полиция ничего с ними сделать не могла: первое демократическое правительство признало этот пляж нудистским.

– Это все мой отец пережил, но потом пришли серферы… Тут он уже не смог. Три года назад сказал мне: «Все, ухожу на покой, а это все оставляю тебе», а я сказала: отлично, с радостью.

Аукси ведь выросла среди всего этого – в вечной суете людей одетых и голых, богатых и бедных, спортсменов и лентяев, преступников и стражей закона; здесь все они были как следует перемешаны. Аукси любила порядок, скрытый внутри этого хаоса: группки почтенных сеньор, ведя за руку внуков, прогуливались среди голых парочек, те увлеченно целовались, не глядя вокруг, в паре шагов от них парень в неопреновом костюме поднимал парус, а рядом компашка иностранцев копалась в песке и обмазывалась зеленоватой глиной, по их сведениям, чудотворной, а потом валялась и ждала, пока глина подсохнет на солнце.

– Тут сам черт ногу сломит, говаривал мой отец, и это правда. Я и сама не могу в этом разобраться, но мне тут нравится. Я тут родилась, а Кадис – он такой. Кто тут не бывал, и представить не может…

Когда отец передал ей бар, Аукси как раз начинала встречаться с Педро, у которого был свой бар на пляже в Тарифе, где и шагу невозможно было ступить, не наткнувшись на доску, или парус, или инструктора… Пляж Аукси пришелся ему куда больше по вкусу, он вызвался вложиться в бизнес, и в итоге выиграли оба.

– Педро придумал построить пару бунгало на месте прадедушкиного дома. Все по закону: еще совсем недавно эта земля не стоила ни гроша, и она давным-давно принадлежит моей семье, они владели ею задолго до того, как вышел закон о прибрежных территориях. А еще она в ста метрах от приливной линии, хотя сейчас эти идиоты хотят разрешить стройку прямо у воды…

– А что тут в несезон?

– Этот бар разборный. Мы ставим его в мае и убираем в октябре, а зимой сюда ни одна живая душа не заглядывает.

В четыре утра они решают, что пора и честь знать.

Все посетители уже разошлись: и богатые нудисты, и бедные хиппи, любители спортивной ходьбы, рыбной ловли, виндсерфинга и кайтсерфинга, севильцы, приехавшие на выходные, и местные жители; остались лишь они вчетвером. Месяц совсем молодой, во тьме не видно даже линии горизонта, на заднем дворе, освещенном лишь огнями бара, только одна машина, и она принадлежит Педро.

И все же, когда они несут стаканы к барной стойке, Аукси вдруг замирает и поднимает руку, прося тишины: ей почудился какой-то шум. Вскоре его слышат все: глухие шаги босых ног, сопровождаемые странным звуком, будто по земле тащат что-то тяжелое. Педро загоняет всех вглубь помещения, запирает кассу на ключ, бросается опускать пластмассовые заслонки – и тут видит его.

Водолаза. В скафандре, неопреновом костюме, с ластами в руках и баллоном за спиной. Водолазы в такой экипировке время от времени погружаются в воду перед баром, но этот тащит за собой по песку огромный черный полиэтиленовый мешок.

– Это водолаз, – сообщает Педро.

– Водолаз? – отзывается Аукси, не понижая голоса. – В четыре утра? С мешком, выловленным из океана?..

Шум тут же стихает.

– Аукси! – раздается голос откуда-то из темноты. – Аукси, это ты?

Она не решается ответить, и вновь раздаются шаги, все ближе и ближе, и наконец в тусклом свете единственного на заднем дворе фонаря вырисовывается массивная черная фигура.

– Добрый вечер, – водолаз опускает скафандр на пол, и Педро, узнав его голос, вновь зажигает свет.

– Черт, Аурелио, ну и напугал ты нас.

– Налей пивка, брат, я вообще без сил.

– Хорошо, но что ты делаешь в такое время?..

– Ну сам догадайся, уж наверное, не спортом занимаюсь, – водолаз слегка хихикает, будто собственная шутка его насмешила, но не слишком. – Как сам-то думаешь? На жизнь зарабатываю.

Инспектор Фернандес и агент Феррейро потихоньку приближаются, не сводя глаз с черного мешка, перехваченного для надежности, как они теперь замечают, двумя черными широченными резинками.

– Знаешь ли, с двумя ребятишками шесть лет без работы не посидишь… – Аурелио одним глотком осушает полстакана, потом стягивает неопреновый костюм и продолжает:

– Тут работы нет, сами знаете, а я ж весь год пашу как вол. Зимой ловлю ежей и лангустов, весной – улиток, летом – моллюсков и креветок, а еще плоды опунции собираю, все это продаю с лотка у входа на рынок, но сколько там этим заработаешь… Вы ж их у меня и берете, а значит, сами знаете. Ну и еще у меня огородик на земле, которая раньше принадлежала деду, а если кто позовет, я еще рыбачить хожу. Половину улова себе оставляю, но ведь детям-то и мясо надо есть. А еще им нужна одежда и обувь, а иногда и на конфеты подкинуть, а я уж и не помню, когда мне в последний раз платили пособие по безработице. Платят субсидию четыреста евро, это благотворительность, иногда ее хватает, а иногда нет. Ну и когда не хватает… – Он допивает первый стакан и сразу же принимается за второй. – Костюм и баллон мне одалживает Йорген, знаете, высокий датчанин, живет на улице Ларга. Отличный парень. Костюм с меня сваливается, жутко неудобно, но без него никуда, так что…

– Ты приплыл с Гибралтара с этим тюком в три часа ночи, да еще и безлунной? – спрашивает Аукси. Он кивает в ответ. – Ну ты даешь, Аурелио!

– А что мне остается-то? Откуда я возьму деньги, чтоб жена могла закупиться?

Инспектор Фернандес и офицер Феррейро берутся за руки, переглядываются и понимают: никто из них не знает, как быть.

– Подбросите до деревни?

– Конечно, только сперва… – Педро достает кошелек, разглядывает его содержимое, – дай-ка мне пару блоков Winston и пару Marlboro.

Аурелио снимает резинки, открывает мешок, вытягивает из него пластиковую упаковку, рвет ее и достает четыре блока сигарет.

– Я сейчас прямо как мой дед, который вел дела с твоим, скажи, Аукси?

– Как же мы опять до такого докатились… Позорище.

Перед тем, как завязать мешок, водолаз-контрабандист оборачивается к парочке незнакомцев, которые вроде наконец пришли в себя и перестали трястись.

– А вам не надо?

Мигель улыбается: в мешке не оказалось ни наркотиков, ни другой запрещенки, а всего лишь две тысячи пачек светлого табака из Гибралтара.

– Да, пожалуй, дай-ка и мне блок.

– Это наша родня, – вмешивается Аукси. – Младший брат Педро с девушкой. Они только приехали и…

– Да и все, – перебивает ее Ракель, выставив обе ладони вперед, – потому что тут не то что там. Мы только приехали, ничего не видели, ничего не знаем, вообще ничего… Только плаваем да выпиваем, и все, мы тут не местные.

Они с Мигелем желают всем спокойной ночи и уходят к себе в бунгало. Аурелио провожает пару взглядом и поворачивается к Аукси.

– Странные они ребята, да?

– Да уж. Они из Мадрида.

– А, ясно, наверное, в этом все дело. – Он умолкает, отпивает еще пива, уставившись на деревянный настил, ведущий к бунгало. – А девчонка-то ого-го!

За завтраком он чуть было не пробалтывается Диане, но вовремя прикусывает язык.

– Есть планы на сегодня?

– У меня? – переспрашивает Пепе, потому что рядом с ним сидит Пабло. – Ну… съездить к десяти в больницу за результатами анализов. – Нет. А что?

– Да просто мы могли бы куда-нибудь сходить. В кино там или в театр. – Диана ставит на стол поднос с тостами, берет один из них, солонку и бутылку масла. – Поликлинику вроде пока что не закрывают… – Она откусывает кусок тоста, политого отборным оливковым маслом, а Пепе любуется ее губами и зубами и тем, как она прикрывает глаза, наслаждаясь любимым вкусом. – Я несколько месяцев во всем ужималась, и сейчас, если честно, хочу уже немного потратиться.

– Отлично, – Пепе встает из-за стола и целует ее в макушку. – Решай, куда тебе хочется, мне все равно. – Никогда в его жизни слова эти не были столь правдивы.

Он выходит из дома в одной рубашке, ведь на улице май. Уже в подъезде понимает: холод стоит, как в марте, но решает не возвращаться за свитером, чтобы минутной слабостью не навлечь на себя несчастья.

Чеканит шаг, стискивает зубы, подходя к гаражу, отвечает на звонок.

– Ты ей сказал?

– Нет.

– Но почему? – Мария, медсестра, подруга его свояченицы Софии, единственная знает о его планах на это утро. – Тебя не разберешь, Пепе! У тебя жена врач, и дело не только в том, что она может тебе помочь. Когда она узнает, тебе конец…

Пепе столкнулся с Марией в коридоре поликлиники, выходя из отделения гастроэнтерологии, где УЗИ наконец показало причину болей в животе, мучивших его в последнее время.

– У вас опухоль в толстой кишке, – врач обращался к нему на «вы», потому что не знал, что его пациент – муж Дианы Сальгадо, а не знал он, потому что пациент ему об этом не сообщил.

– Доброкачественная? – спросил Пепе, отчаянно пытаясь элегантно совладать с внезапным приступом потливости. – Злокачественная?

– Этого мы пока не знаем, – врач улыбнулся ему, а затем бросился что-то строчить на компьютере. – Вам нужно в больницу, сделать КТ и биопсию, сейчас я вам все объясню…

И ровно в этот момент, выйдя в коридор с полудюжиной свежераспечатанных направлений, он столкнулся с Марией, потому что шел, не разбирая дороги. Она, едва взглянув на его выражение лица, тут же поняла, в чем дело, сходила с ним выпить кофе, стала успокаивать его и убеждать вернуться в больницу и сказать жене. Пепе ответил, что нет, что ему нужно вначале хорошенько обдумать, как ей об этом сообщить. В следующие недели Мария стала единственной его поддержкой, она все твердила, что нужно рассказать обо всем Диане, а он все отвечал, что нет, что он пока что не придумал, как провести этот разговор наилучшим образом. И так до самого сегодняшнего утра.

– Я тебе вот что скажу, – выдает Мария опять, – есть исследования, что при поддержке семьи раковые пациенты…

– Я пока не знаю, рак у меня или нет, верно? А кроме того, наверняка есть и другие исследования, согласно которым пациенты имеют право поступать как им заблагорассудится, не так ли?

– Это да, – вынуждена признать Мария. – Хочешь, съезжу с тобой в больницу?

– Нет, я поеду один.

– Но почему?

– Потому что… – Он инженер, ему сорок восемь лет, он давным-давно перестал верить в Бога и потому решает не рассказывать ей правду. – Потому что я так хочу.

Пепе Мартинес убежден, что не умрет, и потому не хочет ничего говорить Диане.

Он хорошо помнит, как после смерти тестя дополнительная доза тоски сделала существование его старшей дочери невыносимым.

Диана всегда первой узнавала дурные новости и передавала их остальным, из всей семьи лишь она одна умела поставить больному диагноз, истолковать симптомы, спрогнозировать сроки. А еще она самой первой отчаивалась. Пепе до сих пор помнит, как она рыдала дома по вечерам после того, как целый день напролет убеждала остальных, что все будет хорошо. Она ненавидела эту свою роль. Уже хотя бы поэтому следует подождать, говорит себе Пепе, но решение его продиктовано не только отвагой и самоотверженностью, но и суеверием. «Пока что я не болен, – думает он, – расскажу ей, когда придет время. Рассказать ей сейчас значило бы искушать судьбу, а я ведь знаю, что не умру…»

Пепе уверен, что не умрет, пока не приходит наутро в больницу.

– Приемная – вторая дверь направо, – говорит медсестра, взяв его направление. – Подождите, пожалуйста, мы вас вызовем.

В приемной, как обычно в больницах, стоит жуткая жара, но внезапный холод с улицы настолько въелся в него, что, едва сев, он принимается дрожать. Он специально выбрал стул напротив окна, чтоб любоваться зелеными кронами только-только воскресших деревьев на фоне восхитительно голубого неба. Солнечный свет нежно просачивается сквозь немногочисленные облачка, медленно расслаивающиеся в воздухе, будто сладкая вата.

– Вот уродство! – бормочет про себя Пепе. – И почему все это должно было со мной приключиться именно в мае!

Потому что когда стоит хорошая погода, думается хуже, а ему столько всего нужно обдумать.

Теперь, когда пришло время выбирать, он понимает, что все хорошее – любимые и любящие люди, места и мгновения счастья, смех, поцелуи, мысли о близких друзьях, полнота любви, головокружение страсти, – все это занимает его память почти целиком. Плохое оказалось вытеснено хорошим, вся злость, горести, обиды, все старые счеты, копившиеся годами как ненужный, но неизбежный багаж – все это вдруг стало ему безразлично. Начинать лучше с радостного, и так он и поступает.

Он должен многим сказать, что любит их, причем не по одному, а по многу раз. Жене и детям, конечно. Родителям, братьям и сестрам, близким друзьям, которые ему давно как семья, но и более далеким тоже, тем, кого он видит не каждую неделю, товарищам из старых времен, родственникам – дяде с тетей, кузенам. Людям, разделившим с ним лишь часть жизни, но по-прежнему занимающим важное место в его памяти.

А еще нужно перечитать кое-какие книги, пересмотреть кое-какие фильмы, по многу раз переслушать кое-какие песни. Он не может уйти без слов, без образов, без ритма и цветов своей жизни. А еще – он не может уйти, не съев клубничного безе. Он его уже столько лет не ел…

Нет, говорит он сам себе, а вот об этом не надо, потому что мысль о безе приносит с собой образ лопоухого паренька со стрижкой под ноль в коричневом пальтишке и клетчатом шарфе – его самого в шесть, семь, восемь лет. Паренек стоит, уткнувшись носом в витрину кондитерской, и у Пепе встает ком в горле. Нет, об этом лучше не надо, говорит он себе, лучше посмотреть в другую сторону.

Хорошо бы, конечно, «Атлетико» что-нибудь выиграли, но на это рассчитывать нечего, так что придется ему, пока есть силы, довольствоваться походами на стадион Кальдерона, причем теперь уже не с друзьями, а с Пабло, который все время жалуется, и небезосновательно, что отец не держит обещаний. Это обещание Пепе сдержит, а еще съездит с Дианой в отель, где они были в то первое лето, хотя, конечно, та деревушка разрослась и кишит коттеджами и пиццериями, ее небось и не узнать теперь. Столько всего ему еще нужно сделать…

Разобраться с документами, привести в порядок счета, оставить простые инструкции для решения сложных вопросов и купить Мариане электрогитару, которую она просит на День волхвов с тринадцати лет. Гитара ей, конечно, ни к чему, ей ведь медведь на ухо наступил, но теперь-то уж какая разница. Он купит Мариане электрогитару, а Хосе научит водить свой «Харлей», но вначале сам на нем немного покатается, проедется куда-нибудь недалеко, как он любит. Хорошо, что он его не продал, когда срезали зарплату: мотоцикл этот помнит, как Диана обнимала его и как прижималась к нему, когда они только начинали встречаться…

Нет, об этом тоже не сто́ит. Все дороги ведут к одной и той же пропасти, к одному и тому же страху, а в этой приемной такая жара… В конце концов он признает, что если б не упирался и не пытался сделать все сам, список вышел бы куда лучше и все было бы проще. Но думать о плохом ему неохота, лишь о хорошем, о хорошем…

И тут его вызывают.

Он идет с трудом, но кабинет совсем рядом. Нажав на ручку двери, Пепе понимает, что его рука трясется, и злится сам на себя. Овладев собой, заходит в кабинет нормальным шагом, здоровается и садится. Напротив – молодая и довольно хорошенькая врач, она смотрит на него, видит его состояние и решает как можно скорее покончить с его мучениями.

– Отрицательная, – говорит она и лишь после этого улыбается. – Биопсия отрицательная. Я не могу гарантировать вам этого на сто процентов, но, судя по тому, что показала томография, и по этим результатам, я уверена, что у вас дивертикулит. В нем причина ваших недомоганий. Кишечник может болеть, мы даже можем вас прооперировать, если он будет вас сильно беспокоить, но опухоль совершенно точно не злокачественная.

– Так значит… – Пепе настолько ошарашен, что не до конца понял ее слова, – значит, никакой химии?

– Никакой, ибупрофен – и дело с концом. – Но перед тем, как отдать ему назначения, она поднимает голову и смотрит на него. – Сейчас выйдете отсюда – зайдите непременно в бар, выпейте вина за мое здоровье, и домой.

– Можно же ведь и не вина, правда?

– Ну конечно, – смеется она, – чего захотите.

Выйдя из больницы, Пепе ловит такси и называет адрес неподалеку от своего офиса – роскошная кондитерская, мимо которой он ходит по несколько раз на дню. На улице стоит пара столиков, подают фермерские продукты и вина. Пепе садится, заказывает бокал кавы и клубничное безе и наконец звонит Диане.

– Ты как? – голос ее кажется ему столь же дивным, как двадцать лет назад, когда он мчал ее на своем «Харлее».

– Отлично, а ты?

– Да как всегда, с моими толстяками.

– Не худеют?

– Да не особо, знают, что я их и так люблю… И тебя тоже люблю. Ты чего звонишь?

– Да просто так, хотел сказать, что… – И тут Пепе Мартинес понимает: есть бесчисленное множество способов отпраздновать тот факт, что он еще жив. – Сегодня вечером смотрим что захочешь, только чур не Вуди Аллена, ладно? Я уже видеть его не могу, и шутки у него не смешные, вечно все одно и то же…

– Ну и брюзгой ты заделался, милый, – Диана тихонько смеется. – Ладно, мне пора. – Но он еще успевает услышать: – Ох, Асун, Асун, кажется, мы поправились…

Безе оказалось на вкус точь-в-точь таким же, как то, что он ел на улице после школы.

София начинает переживать в начале июня.

Ей следовало бы обеспокоиться раньше, но в последние пару месяцев все ее мысли занимал Себастьян. Она давным-давно никого так страстно не желала, в последний раз такое было с ней задолго до того, как муж изменил ей с тренершей. Никогда она не переживала столь ярких и сложных отношений, в которых одновременно и трудно, и просто.

Ее мужчина ранен и каждую минуту пересчитывает свои раны. Он часто говорит о своих детях, Хави и Элене, по которым так скучали прошлым летом другие дети на побережье, а вот жену за все это время он упомянул от силы раз пять, даже имени ее ни разу не назвал. София знает, что ее зовут Элена, как дочку, потому что однажды спросила Себастьяна, но о причинах его молчания ей приходится лишь догадываться. Наверное, ему больно о ней говорить, думает София, наверное, он не хочет даже упоминать о ней, чтобы не выйти из себя и не наговорить чего-то, о чем потом пожалеет. Поначалу она решила было, что его молчание объясняется тем, что он все еще любит жену, но стала подмечать холодность и презрение, которые, кажется, вот-вот прорвутся жестокими словами, хотя в последний момент он смотрит на Софию, улыбается и просит прощения. «Прости, к тебе-то это отношения не имеет». Эти его слова примиряют Софию с судьбой, они выставляют его молчание в ином, лучшем свете. Он не хочет оскорблять жену, чтобы не подвергать опасности отношения с Софией – но это не помогает Софии его понять.

А еще она никак не возьмет в толк: сложный ли он человек или самый обычный, просто угодивший в трудную ситуацию. Иногда за пару секунд София переходит от одной гипотезы к другой. Кто его разберет: обычно Себастьян говорит мало, слушает с удовольствием, но когда он в хорошем настроении, может долго распространяться о других временах и темах, не связанных ни с кризисом, ни с его прошлой работой, ни с нынешней. София догадывается: раньше, до того, как начал работать в «Призме», он, может, и не был экстравертом, но и мрачным и скрытным не был тоже. И она бросает все свои силы на то, чтобы выманить на свет прежнего Себастьяна, более уверенного в себе, более довольного собственной жизнью, более способного к счастью. Это непросто, ведь за пределами постели она никогда не видела этой его версии. Она влюблена в другого, точнее, в того, кем становится Себастьян, когда забывает обо всем, а не в его мрачного двойника, в которого он превращается, когда позволяет своим несчастьям определять себя.

И вот на этом самом перепутье София Сальгадо мечется между удовольствиями и тревогами, ее словно мчит упряжка резвых коней. Она натягивает вожжи что есть сил, до мозолей на ладонях, и чувствует, что вот-вот поймает равновесие. Любовь стала для нее утомительным делом, она подсела на страсть, как на наркотик, но наконец среди этого безумия стали появляться островки покоя.

Сейчас они уже могут спокойно пройти мимо только что закрытого магазина – и Себастьян не умолкнет, понурившись; могут вместе пойти в супермаркет и оплатить покупки, не смотря на чек, – и Себастьян не помрачнеет и не закроется; могут мечтать о далеких путешествиях, которые им в жизни не светят. Но однажды утром, придя в детский сад, София вдруг вынуждена спуститься с небес на землю.

Тем же утром она без особых надежд, только чтобы быть уверенной, что сделала все возможное, отправляется поговорить с директрисой. Та ее ожиданий не обманывает.

– Нет.

София все говорит и говорит, утверждает, что столовую открывать ни к чему, да даже кухню держать открытой не придется, ей хватит любого класса, а дальше она сама найдет волонтеров, чтобы готовить еду, привозить в школу, накрывать на стол, раздавать еду детям и все убирать.

– Нет.

София не сдается, спрашивает, почему нет, ведь сад все равно открыт весь июль. В первой половине дня там будет детский лагерь, бесплатные развивающие занятия, уроки дзюдо и актерского мастерства – огромный поток людей каждое утро. Никто ни о чем не узнает, и ведь то, о чем она просит, не каприз, это очень-очень важно.

– Я уже сказала тебе: нет – значит нет. – Директриса встает, давая понять, что разговор окончен. – Санитарные нормы совершенно прозрачны. Я не буду подвергать нас опасности проверок из-за твоих детей.

– Они не мои…

– Твои, София. Потому что ты взвалила на себя чужую ответственность. Мы весь год об этом говорим. То, что происходит, очень печально, но улаживать это не нам. Мы – детский сад, а не благотворительная организация. Ты можешь порекомендовать семьям, куда обратиться за помощью…

– Вот спасибо за совет.

София встает, разворачивается и выходит из кабинета, не сказав больше ни слова.

Воспитанники Софии Сальгадо всегда были для нее как родные дети, так все и начинается одним ноябрьским утром во время перерыва.

– Так-так-так…

Выйдя во двор, она видит, как Уго одним ударом швыряет Мануэля на землю. Уго уже готов сесть на него верхом, когда София хватает его за воротник футболки и оттаскивает в сторону.

– Это что тут такое происходит? – спрашивает она, одной рукой держа Уго, а вторую протягивая Мануэлю, чтобы помочь ему подняться.

– А чего Мануэль не хочет делиться…

– Это мой бутерброд! – вопит жертва нападения, тряся помятым, но целым бутербродом с ветчиной. – Я хочу сам съесть свой бутерброд!

– Конечно, милый, – София гладит Мануэля по голове, потом оборачивается к Уго, присаживается перед ним на корточки. – Ты тоже в чем-то прав, нужно делиться книгами и игрушками, но мы тут много трудимся, и вы к перерыву уже уставшие и голодные, и сейчас время каждому съесть свой бутерброд. А где твой?

– У меня нету.

– Нету? Ладно, не переживай, сейчас принесу тебе что-нибудь, хорошо?

София тут же возвращается, неся банан, который взяла без спросу с завтрака, приготовленного для воспитателей. Уго сметает его молниеносно, но она не придает этому значения: все дети, бывает, приходят без перекуса, любая мать может забыть положить бутерброд. Но на следующий день перед перерывом Уго подходит к ее столу и дергает за юбку.

– Софи, у меня нету бутерброда.

– Ничего страшного, милый.

На сей раз она выдает ему кекс, и Уго уничтожает его с той же скоростью. В пять часов Софи поджидает у дверей его мать и говорит, что ее сыну хорошо бы носить с собой перекус.

– Но он ведь… – мать опускает голову, пряча взгляд, – он ведь хорошо ест в саду…

– Да, конечно, – тут София начинает понимать, в чем дело, – но с утра, в перерыве…

– Но я не могу, сеньорита. – Взглянув на лицо матери, Уго принимается рыдать. – Я сейчас просто не могу…

– Все-все, вы только не переживайте, – София кладет руку ей на спину и мягко выталкивает на улицу. – Забудьте, все в порядке, я все улажу сама.

Начиная со следующего дня София каждый день берет с собой перекус для Уго и еще на всякий пожарный прихватывает пару пакетиков молока или сока.

– А мне ты дашь, Софи? – первым к ней подходит маленький смуглый Сталин; родители-перуанцы дали сыну имя, которое вот уже три поколения носят все первенцы в его семье. – У меня тоже ничего нету.

– Дам, конечно. Сок будешь?

Сталин с улыбкой кивает, дожидается, пока воспитательница вставит трубочку, и убегает к остальным детям.

Постепенно ящик стола Софии Сальгадо превращается в продуктовый склад.

Она узнаёт все больше о каждом из детей, изучает их вкусы и видит драму каждой семьи. Кого-то сократили, кого-то выселили, кто-то болен, но не имеет права ни на какие пособия, бабушки с дедушками пытаются делить пенсию между двумя, тремя, четырьмя детьми – больными, безработными, потерявшими дом, – и так до бесконечности. Но Луна – особый случай.

– Меня беспокоит новенькая, – говорит ей как-то Сусана, воспитательница другой группы. – Не знаю почему, но мне кажется, у нее дома не все ладно. Она умненькая, милая, но всегда молчит и с остальными почти не общается. За две недели ни с кем не подружилась. Надо что-то делать, правда?

– Да, наверное, а я-то чем тебе могу помочь?

– Она просто тоже никогда не приносит перекус, и раз уж ты этим занимаешься…

– Я этим занимаюсь?

София с самого начала пыталась не привлекать внимания к сложившейся ситуации, но в саду и у стен есть уши, так что вскоре в перерыве к ней начинают подходить дети из других групп, а после сада – даже их матери.

– Простите, это ведь вы раздаете бутерброды?

Когда она наконец спохватывается, то обнаруживает, что каждое утро вынуждена покупать шестнадцать перекусов – тринадцать для детей из сада и три для ребят из началки – и за учительским завтраком выносить непрерывный поток комментариев.

– Ты переходишь границы, София, – говорит директриса.

– Мы с таким мириться не можем, – хмурится завуч.

– Ладно бы в Вальекасе, но в этом районе такой необходимости нет, – утверждает учительница физкультуры.

– Они просто пользуются твоей добротой, – говорит классная руководительница второго «Б».

– Стоит людям прознать, что где-то что-то дают даром… – качает головой повариха, разливая кофе.

– Ну и странные они, я ни единому слову не верю, – повторяет Сусана.

– Вы что, не понимаете, что дети голодные? – возмущается София. – Или что, голодать дети могут только в Вальекасе? И то, что они голодают, – это наш провал, виноваты мы, все общество!

Ответом ей тишина.

– Налей мне еще, пожалуйста (директриса).

– А эти булочки лучше прежних (завуч).

– А какая у нас тема в этом году на карнавал (учительница физкультуры)?

– Да, кстати, нужно решить (классная руководительница второго «Б»).

Так София перестает завтракать с коллегами и вызывается дежурить в перерыве каждое утро.

– Я этим не занимаюсь, – говорит она классной руководительнице Луны через пару недель после возвращения с рождественских каникул. – Я просто делаю то, за что больше никто не хочет браться.

– Я понимаю и поддерживаю тебя.

– Да?

– Ну разумеется, – Сусана обиженно смотрит на нее. – А зачем я, по-твоему, тебе рассказываю про Луну?

К тому моменту, как София впервые слышит имя девочки, она уже успела заручиться необходимой поддержкой.

– Ну конечно! – говорит Марита. – Мы же для того и создали ассоциацию! Сколько тебе нужно?

– Пока что нужно, чтобы вы мне покрывали все расходы. Бутерброды я делаю сама, вместо молочных коктейлей нашла очень миленькие бутылочки у китайцев и…

– Триста в месяц?

– Да ты что! Ста пятидесяти мне хватит с лихвой.

И вот одним январским утром София делает дополнительный бутерброд с колбасой, наполняет молоком бутылочку со встроенной соской и в перерыве подходит к девочке, которая сидит одна и огромными глазищами смотрит вокруг.

– Привет. – Девочка смотрит на бутылку и обертку из фольги и ничего не говорит. – Ты ведь Луна? – Девочка кивает. – А я София, воспитательница группы, которая рядом с твоей.

– Я знаю.

– У тебя есть бутерброд? – Луна мотает головой. – Хочешь взять этот? – Луна кивает. – И молока?

– Спасибо!

Луна берет бутылочку и бутерброд, снимает фольгу, надкусывает и смотрит на Софию. – А ты не голодная?

– Я нет, – говорит София. – А ты да?

Луна вновь кивает и продолжает есть.

Днем София старается не терять ее из виду. За Луной приходит женщина лет шестидесяти, видимо, бабушка. Опыт сделал из Софии эксперта по разнообразным социальным проблемам, но тут на первый взгляд она ничего такого не замечает. И это ей не нравится: когда проблем не видно, это значит не что их нет, а что разрешить их будет непросто.

– Да, я ее бабушка. – На женщине драповое пальто, на вид не очень старое, на лацкане – брошь-паук; красные ногти, коричневый карандаш для бровей, вот разве что туфли выглядят потертыми. – Моя дочь не дает ей перекусов, потому что иначе она плохо ест вечером.

– Понимаю… Но сегодня утром я дала ей бутерброд, который остался от завтрака, и она так на него набросилась… Даже если дома она потом плохо ест, ей нужно что-то на перекус, а то…

– Вы же не думаете, что знаете мою внучку лучше, чем ее мать?

Бабушка Луны улыбается, и Софии эта улыбка не по вкусу.

– Разумеется, нет, – отвечает она с принужденной улыбкой, – но давайте я понаблюдаю за ней в столовой несколько дней, а потом мы вернемся к этому разговору, хорошо?

Целую неделю за каждой трапезой Луна съедает все, что кладут ей на поднос, а еще хлеб и то, что выдает ей София во время перерыва.

– Послушайте, вы, вероятно, думаете, что раз мы отдали девочку в государственный сад, значит, умираем от голода, как все эти иностранцы, которые к вам ходят.

С момента знакомства с Софией бабушка Луны каждый день красится все сильнее, все основательнее наводит красоту и увешивается массивными цепями желтого металла, впрочем, ни капли не напоминающего золото.

– Как же вы можете такое говорить? – София с каждым днем все больше волнуется за Луну. – Как же я могу подумать…

– Такое у меня складывается ощущение, ваши расспросы – чистый абсурд. Мы не хотим, чтобы Луна ела на перемене, потому что потом она не доедает ужин, ясно вам?

– Я всего лишь хотела помочь.

– Занимайтесь своими делами, а в наши не лезьте, это будет лучшая помощь.

Весь год София каждый день выдает Луне по бутерброду. Постепенно девочка заводит друзей, начинает участвовать в играх и пьет молоко гораздо спокойнее, чем в первый раз.

– Что с тобой, София?

Они голые лежат в постели у нее дома. Начо на выходные уехал к отцу, в окно заглядывает идеальный июньский вечер.

– Ты все молчишь, хуже меня.

Учебный год заканчивается через девять дней, но столовая будет открыта до конца июня благодаря щедрости директрисы и родительского комитета, который согласился взять на себя половину расходов за последнюю неделю. Все остальное уладила София, но Себастьян ничего об этом не знает, кроме того, что в последние дней десять она была ужасно занята и каждый вечер куда-то уходила. Все это время она избегала обсуждать с ним положение своих детей, но сейчас ни о чем другом и думать не может и потому уже давным-давно не говорит ни слова. Когда он спрашивает, в чем дело, София вдруг разом, не задумываясь, все ему выкладывает, а он молча слушает.

– Я с половиной района поговорила! Составила график, кто когда готовит, и мать свою подключила, и Дианину свекровь, и Бегонию, подругу мою, она не работает, и Мариту… Когда что-то плохое происходит, люди ведут себя просто невероятно, ты себе даже не представляешь. Мария Грасия, которая у меня убирает, она в последнее время жутко грустная, я даже думала, может, у нее депрессия, так вот, она сама вызвалась каждый день готовить суп прямо тут, у меня на кухне. Амалия, парикмахерша, работает без перерывов, готовить она не может, но будет покупать сладкое – фрукты, пудинги, мороженое, каждый день что-то новенькое. Но круче всех, пожалуй, Паскуаль. Без него уж не знаю, как бы мы… Причем вначале-то он был недоволен: ну еще бы, на двадцать детей один стол, даже если мы придем со своей едой и сами будем ее раздавать, все равно получается, что мы займем ползала, а ему с этого ни гроша. А когда мы уже собрались уходить, он сам все придумал. Спросил меня: «Во сколько твои дети едят?» Я увидела – есть надежда! – и говорю ему: «А во сколько надо?» А он сказал, что, если мы к половине второго управимся, он нам еще и хлеба положит за счет заведения. Так что я еще договорилась с моей племянницей Марианой, она весь день с окупасами болтает, хотя утверждает, что волонтерит, так вот у меня она поработает по-настоящему, поможет мне раскладывать еду – ну мне или кому там придется, нас будет несколько человек, в итоге еще двое воспитателей вписались. Но нам в любом случае понадобятся еще люди – кто-то должен привозить еду, забирать сладкое из парикмахерской… Хотя я сейчас подумала – наверное, те, кто готовит, могут сами и привозить ее к Паскуалю, тут же все рядом живут…

Тут София вдруг вспоминает, с кем разговаривает, разворачивается в его объятиях, глядит ему в глаза и извиняется.

– Прости, пожалуйста, тебе, наверное, неприятно обо всем этом слушать, но я просто целый день только об этом и думаю, и…

– А почему мне должно быть неприятно? – Себастьян улыбается и все так же крепко держит ее в объятиях. – Потому что я работаю дежурным у шлагбаума?

– Ну да… – София не знает, что сказать. – Не знаю, просто… – Она мнется, пытаясь выиграть время, но не придумывает ничего лучше, чем сказать ему все как есть. – Просто я всегда боюсь говорить с тобой о таких вещах.

– Мне вообще не неприятно, наоборот, я рад, что ты это делаешь. Только вот не понимаю, чего ты нервничаешь, раз уже все разрулила.

– Худшее впереди… Родители пока что ни о чем не знают.

– Ага.

– И ты сам понимаешь, люди у нас разные.

– Да уж, это я знаю.

Себастьян поворачивается на спину, София закидывает на него ногу, кладет голову ему на плечо и не видит его лица, когда он говорит:

– Знаешь, чтобы попросить о помощи, нужно много смелости. Но еще больше смелости нужно, чтобы помощь принять.

В день вручения табелей София строго следует инструкциям Себастьяна.

Она сама составляет и распечатывает на своем домашнем принтере сухое нейтральное сообщение. «Ассоциация “Соседи против кризиса” открывает летнюю столовую для детей с трех лет, которые во время летних каникул не могут посещать школьную столовую. Заинтересованным звонить по телефону…» – а дальше ее личный номер.

Она распечатывает объявление в двадцати экземплярах – шестнадцать для ребят, которым собственноручно раздавала бутерброды, и еще три для детей, о которых ей рассказал один из учителей начальной школы, тоже вызвавшийся поучаствовать. Перед приходом родителей София вдвоем с этим учителем закрываются в офисе секретаря и на предельной скорости распихивают объявления по конвертам для выбранных детей. Перед тем как войти к себе в группу, София отдает Сусане конверт, предназначенный для Луны.

– Бабушка придет, да?

– Да наверняка, я ее матери пока ни разу не видела.

– Ну в общем, там внутри буклет, – София приоткрывает конверт и демонстрирует объявление Сусане. – Ты ей тогда объясни, я с ней разговаривать не могу.

– Ты же понимаешь, что она меня к черту пошлет?

– Да, – вздыхает София, – и, если это тебя утешит, меня она уже сто раз посылала.

Столовая пользуется оглушительным успехом: девятнадцать маленьких посетителей ведут себя прекрасно, съедают все до капли и уносят домой пакетики с перекусами – все благодаря ловкости Амалии и ее умению раскручивать клиенток на деньги. Но детей всего девятнадцать: стул Луны всегда пустует.

София звонит ее бабушке, пытается с ней поговорить, на нее сыплются оскорбления, перед ней захлопываются двери, но в конце концов ей дозволяется зайти к бабушке Луны домой вечером, после семи. В самый последний момент она решает дождаться восьми, зайти за Себастьяном на работу и взять его с собой.

– В чем дело? Ты что, ее боишься?

– Даже не знаю… Вообще-то да, – она смотрит на Себастьяна, тот улыбается. – Вообще-то боюсь немного.

Но бабушка Луны и на порог их не пускает.

– Знаете, почему я позволила вам прийти? – на ресницах у нее крошки туши, губы густо и с запасом обведены коралловой помадой, на каждом пальце по перстню. – Потому что это очень кстати, учитывая мои дальнейшие планы. Я испанка, мне есть к кому обратиться, у меня есть знакомые юристы. Они разъяснили мне мои права и порекомендовали обратиться в полицию, потому что вы меня преследуете. И так я и поступлю, если вы еще хоть раз мне позвоните, ясно вам?

– Но я ведь…

Тут Себастьян тянет Софию за собой, заставляя развернуться и сделать шаг вниз по лестнице.

– Брось, София, – говорит он, не понижая голоса. – Пошла она куда подальше!

– Ах так! – Бабушка Луны выходит на лестничную площадку. – Это вы обо мне?

– Именно о вас. И заявляйте на меня куда хотите. А мы расскажем судье, кто весь год кормил вашу внучку.

Хлопок двери – и тишина.

Тем же вечером София звонит Хаве и говорит, что в столовой освободилось место, так что если хочет, может теперь и старшего сына приводить к Паскуалю, хоть он и ходит в другую школу.

Ответом ей – шквал непонятных звуков, Хава благословляет Софию на родном языке, малийском языке бамбара. Ясно одно: она очень рада.

Неделей позже Софии звонит Сусана. Утром она ходила в свой любимый магазин тканей, охотилась за скидками, и на тротуаре напротив увидела длиннющую очередь.

– Помнишь, там раньше печати продавали, а потом та компания обанкротилась? Короче, теперь там сидят ультраправые. На фасаде огромная вывеска «Помогаем испанцам в трудной ситуации». Я подошла из любопытства, они там еду раздают… И знаешь, кто был первый в той очереди?

– И знать не хочу, Сусана.

– Луна с бабушкой.

– Я же сказала тебе, что не хочу знать.

Но Софии это было ясно с первой же встречи.

Хайме не решается сказать ей об этом.

Они встречаются всего две недели, но он чувствует: только пожелай она – и они проживут вместе всю жизнь. Но ей он об этом ни за что не скажет.

Они познакомились в баре ночью – чудом. Потому что, хотя Консуэло позвала его на день рождения за целый месяц, если б Эрнесто, еще один аналитик с шестого этажа, не зашел к нему и не спросил, нет ли у него свободного места в машине, Хайме уцепился бы за любой предлог, чтобы слиться с приглашения, которое имел глупость принять.

– Не бойся, Хайме, – сказала ему Консуэло с ослепительной улыбкой, на сей раз не переступая порога его кабинета, – это же просто ужин, никакого насилия.

Отказаться было бы так неловко, что он согласился. По той же причине он согласился подвезти Эрнесто. Прибыв в ресторан, он обнаружил, что слова именинницы были правдивы лишь отчасти: гостей человек пятнадцать, но хозяйка сама распределила места, усадив Эрнесто по левую руку, а его самого – по правую. К счастью, рядом, за соседним столом, оказывается пара программистов с четвертого, парень и девушка, оба совсем молодые и довольно сообразительные. Хайме разворачивается к ним, предоставляя своему сопернику карт-бланш. Вдруг ему все становится ясно.

Не было ни одной объективной причины ему тащиться в этот бар на этот праздник, который Консуэло всеми силами старается растянуть. Он выпил рюмку после кофе, но он вовсе не пьян. Проект ребят с четвертого этажа его занимает, но он запросто может позвать их на обед в любой другой день, чтобы все спокойно обсудить. Выйдя на улицу, он ощущает, как его обволакивает удушающая жара, какая бывает в Мадриде в июле, но жара его не беспокоит, в спальне у него вентилятор на потолке.

Хайме сам не понимает, почему уступил натиску коллег – да брось, чувак, ну ты чего, всего один бокальчик, завтра ж суббота, тут совсем рядом, пешком дойдем, еще даже часа нет, ну куда ты пойдешь? Коллеги наседают и на его товарища по этажу, который только и мечтает, чтоб сбежать наконец от Консуэло. Хайме бросается Эрнесто на выручку в приступе внезапной ночной ясности, навеянной вином, виски и анализом данных.

– Да оставьте вы человека в покое! Пускай поступает как хочет, мы ж тут не дети малые.

По правде говоря, в этом спиче не было необходимости: не успел он договорить, как Эрнесто разглядел вдалеке зеленый огонек свободного такси, махнул рукой, прыгнул внутрь и был таков.

По-хорошему, Хайме лучше было бы последовать его примеру, но, сам не зная почему, он тащится вслед за остальными в этот бар – тут совсем рядом, три шага буквально, прямо за углом.

Он уже порядочно пьян, когда в бар заходит в сопровождении компании девушка, на вид совершенно особенная. Она красивая, но дело даже не в красоте, а в том, сколь гармонично сочетаются на ее лице черты, которые редко встретишь в одном человеке. Раскосые глаза и округлое лицо, ни капли восточной экзотики в форме носа или губ. Высокая, но не такая, как кажется на первый взгляд, скорее худая, чем полная, хотя и это бросается в глаза не сразу, потому что ее фигура – широкие плечи, ноги, стройные, хотя и крепкие, большая грудь и широкая талия – тоже очень необычна. Хайме заключает, что недостатки, как и достоинства, подчеркивают ее уникальность, и в этом кроется секрет ее привлекательности. Такой вывод он делает под воздействием алкоголя и недвусмысленных намеков Консуэло, которая, по собственному признанию, решила, что в день рождения ни за что не ляжет в постель в одиночестве.

Это заявление совершенно выводит Хайме из равновесия. Консуэло так его достала, что он сам не верит, что когда-то его угораздило в нее влюбиться. Но это он понимает позже, а в тот момент он даже думать не способен: просто чувствует, что вошедшая девушка ему нравится. Он говорит коллегам, что пошел в туалет, занимает стратегическое место на другом конце барной стойки, оттуда наблюдает за девушкой и обнаруживает, что и она тоже нет-нет да и бросит на него взгляд. Хайме подходит к ней.

– Привет, можно задать тебе вопрос?

– Да, – улыбается она, – но я тебе сразу скажу: нет, раньше мы не встречались.

– Это я знаю, но я не об этом тебя хотел спросить, а вот о чем: ты сегодня уже сделала доброе дело?

– Это как посмотреть. – Хайме понимает: она еще и умная, и не задается вопросом, откуда в нем эта уверенность.

– Просто я подумал: вдруг ты захочешь спасти меня вон от той женщины в черном платье, которая прилепилась ко мне, как пиявка. – Уровень его красноречия вдруг взлетел до небес. – Вот это было бы доброе дело.

– Вон от той тебя надо спасти? – девушка хохочет. – Да она же красотка!

– Ох, не говори…

И так начинается идеальная ночь – и в ее идеальности тонет все остальное: робость, стыд, опьянение, похмелье, память, сомнения, время и пространство.

Они засыпают очень поздно или, скорее, очень рано: когда они наконец смыкают веки, уже рассветает, но сон приходит разом, не заставляя себя ждать. Просыпаются они в обнимку. Застеснявшись, стремительно размыкают объятия, откатываются в разные стороны и тут же понимают, что скучают по телу другого. У нее раньше был парень, хоть и недолго, у него девушки не было никогда. Оба уже просыпались в постели с другими. Обоим ближе к тридцати, чем к двадцати пяти, но ни один не знает, что сказать, а потом она поворачивается к нему, целует и объявляет, что пойдет готовить завтрак.

В это мгновение Хайме оглядывает комнату и обстановку и очень ясно понимает: это не его дом. Смотрит на девушку и ощущает что-то странное, укол чего-то сладостного, но и грустного одновременно, им овладевает двойственное чувство, нечто между сильнейшим удовлетворением и тревогой от глубокого погружения в чужую жизнь. С утра она показалась ему куда красивее, чем накануне. Глядя, как она выходит из комнаты, он колеблется. Как быть? Защищаться или отдаться этому чувству, наслаждаться или бежать в ужасе, принять или отринуть то, что с ним происходит? Он знает одно: что никогда не был хорош в таких делах. И поэтому думает одеться и уйти без проволочек, а потом тут же возмущается, как такая чушь могла прийти ему в голову. Он вдыхает ее запах, дает ему проникнуть в ноздри и завладеть его сознанием, и запах этот заставляет его надеть брюки и рубашку и отправиться на кухню и не дает думать больше ни о чем.

Она стоит к нему спиной, следит за сковородкой, в которой плавают ломтики хлеба, и говорит, не оборачиваясь:

– Я решила сделать гренки.

Она оборачивается, он замечает, что на ней лишь огромная футболка и фартук.

– Ты любишь гренки?

– Обожаю, – Хайме подходит к ней, опирается на столешницу, смотрит на сковородку. – Мне их всегда делала на полдник бабушка, папина мама. Она умерла прошлой осенью.

– Моя мама тоже умерла от рака пять месяцев назад. Очень несправедливо, она была совсем молодая. Мы все время ругались, но я ее обожала и очень скучаю. И поэтому мне нравится делать то, что раньше делала она. Когда я была маленькая, в плохие дни, когда я болела или грустила или просто сил не было, она всегда готовила мне шоколад с гренками. В хорошие, когда было что праздновать, – тоже. – Она снова поднимает на него глаза. – Сегодня я праздную свое вчерашнее доброе дело.

– Но шоколад ты не приготовила, – Хайме сам не понимает, почему так рад.

– Нет, жара же ужасная, но если ты откроешь холодильник… Давай, открывай!

– Это ты сделала?

– Ну да, перед тем, как заняться гренками.

Хайме достает два высоких стакана, до краев наполненных шоколадно-молочным коктейлем, и несет на кухонный стол. Она ставит туда же тарелку с гренками, садится напротив Хайме и улыбается.

– Меня зовут Адриана.

– Адриана…

– Да, ты меня вчера вечером даже не спросил.

– Вчера мне было неважно.

– А теперь важно?

– Да, теперь – да.

Она смеется, берет гренок, откусывает, обжигается, снова смеется. Хайме начинает осознавать и принимать все произошедшее – вначале с недоверием, потом с благодарностью, с легкостью, свойственной везучим – этой касте, к которой он до сегодняшнего утра не принадлежал.

С того момента все дается ему легко – съесть гренки, выпить коктейль, вернуться в постель, принять дар, который жизнь преподнесла ему, поставив у него на пути эту девушку, остаться у нее на все выходные.

В понедельник утром, прощаясь с Адрианой, Хайме не рассказывает ей, что в субботу утром, увидев в холодильнике два идеальных стакана коктейля с шапочками пены, он понял две странные, серьезные, непоправимые вещи.

Во-первых, что ему суждено беззаветно влюбиться в Адриану. А в следующую секунду – что будь на месте коктейля и гренок кофе с молоком и тосты – все было бы иначе и хуже, скучнее, беднее, сомнительнее.

Он не решается рассказать ей об этом из страха, что она превратно истолкует его слова, но дальше его ждет множество подобных летних утр и зимних вечеров, и перед тем, как открыть рот, он каждый раз будет прикрывать глаза и вдыхать сладкий аромат, будет улыбаться, сам того не замечая, и убеждаться, что его возлюбленная, любовь и само счастье на вкус одинаковы.

На вкус они как шоколад с гренками.

Дом стоит на прежнем месте – прямо возле шоссе, на угрюмом пустыре за деревней.

Вновь увидев его, Бегония решает, что он стал не только больше, но и куда уродливее, чем раньше. Одноэтажная гостиница, возведенная отцом Сокорро пятьдесят лет назад, за эти годы беспорядочно вытянулась вверх, превратившись в бесформенную груду бетона, выкрашенную нелепой оранжевой краской. Теперь она напоминает домик, собранный ребенком из конструктора. Все же остальное – крыльцо, облицованное розоватой плиткой, похожей на ломти дешевой ветчины, зеленые поручни, хлипкие металлические конструкции с уголками, выцветшие от солнца козырьки, – все это ровно такое, каким она его помнит, ровно такое же уродливое.

– Бего! – Сокорро тоже не изменилась. – Как я рада!

В эту секунду Бегония чувствует себя совершенной неудачницей и сильнее, чем когда-либо, раскаивается, что уступила под давлением матери, детей и мужа.

– Мы не сможем приехать на свадьбу, мам. Денег нет, ну ты сама знаешь, так что…

– Дочка, как у тебя язык-то повернулся сказать такое?! Это ж твой брат.

– Вот и женился бы, как все добрые люди, в Мадриде.

Но нет. Ее младшему брату втемяшилось праздновать свадьбу не где-нибудь, а в Альмерии, в деревушке, где они в детстве проводили лето. Там даже дом бабушки с дедушкой по материнской линии не сохранился, только и осталось, что узкая полоса каменистого пляжа, зажатая между пластиковыми парниками: местные жители предпочли туризму интенсивное земледелие. Поэтому тут нет ни отелей, ни квартир, чтобы снять на пару ночей. Они есть рядом, на соседних пляжах, но Фернандо решил, что это им не по карману.

А тут ее мать предложила им остановиться в гостинице Сокорро. «Я с ней поговорила, и она ужасно обрадовалась, что ты приедешь». Бегония недовольна, что мать взяла на себя роль посредницы. До самого последнего момента она надеется, что мать, пожизненная владелица и распорядительница всех активов покойного супруга, пригласит их к себе в отель, как пригласила их детей. Бегония даже думает попросить у нее денег в долг, вынудив, таким образом, пригласить всю ее семью, но Фернандо все портит.

– Да ты что, Бего! Это же отличное место, очень нам подходит! – «Может, он успел уже переговорить с моей матерью?» – думает она. – Я про него почитал, там не то что одни помидоры вокруг, есть еще цветочные питомники и декоративные растения. Я уже назначил там несколько встреч, и мне сказали, что гостиница твоей подруги – единственное жилье в том районе. Если захочешь, можем там подзадержаться. Ты будешь ходить с детьми на пляж, я изучу поставщиков, ну и денег сэкономим, как ты на это смотришь?

Бегония ничего не отвечает: этот нелепый отпуск – обратная сторона последнего проекта ее мужа; тот пару месяцев назад заделался хозяином питомника, которым до того много лет управлял. Она уже успела несколько раз там побывать: установив лимит на ее траты, муж стал куда больше к ней прислушиваться, но он теперь столько работает, что никак иначе развлечь ее не может.

Вначале он просит, чтобы она поехала с ним и посоветовала. Если дела пойдут хорошо, он хочет ввести в ассортимент садовую мебель и украшения для сада, а Бегония такое любит и, как им обоим известно, прекрасно в этом разбирается. Некоторое время это даже развлекает ее: подсматривать идеи в торговых центрах, куда она раньше ездила за покупками, и кое-что воспроизводить в питомнике. Но за пару недель до свадьбы ее брата дело принимает серьезный оборот. Как-то вечером, когда Бегония увлеченно расписывает Фернандо, что им нужно освободить место для новой гаммы садовых светильников, тот вдруг говорит, что с радостью взял бы ее с сентября к себе на работу: кассирша беременна близнецами и бог знает когда еще сумеет вернуться к работе. Бегония медлит с ответом. Говорит, что подумает, что они еще вернутся к этому попозже, а сейчас у нее есть одно дело, прыгает в машину, мчит в «Леруа Мерлен», битых два часа мерит его шагами и наконец возвращается в питомник за Фернандо.

– Вот что… – ей хватает смелости завести этот разговор, лишь когда они выезжают на шоссе, – насчет той работы, о которой ты говорил… Ты мне будешь платить?

Теперь уже Фернандо медлит с ответом.

– Нет, Бего. – И жена улавливает его болезненную гримасу: с тех пор, как его настиг кризис, она частенько появляется на лице Фернандо, когда речь заходит о любых финансовых операциях. – Платить тебе я не стал бы, но я ведь и сам не получаю зарплаты. Ради того все и затевается – так мы сэкономим зарплату кассира.

Бегония отмечает про себя это множественное число и задумывается, включает ли оно и ее тоже.

– Но я знаю, ты любишь деньги, и я подумал, может, ты заинтересуешься. Потому что если мне придется нанять кассиршу, мы выйдем в плюс гораздо позже, вот и все.

– Так я же ведь и не отказалась пока? – хотя мысль о том, чтобы каждый день вставать в семь и тащиться в Альхете, а потом сидеть там часами, пробивая покупателям цветочные горшки, не вызывает у нее особого энтузиазма. – Я ведь просто никогда раньше не работала и не знаю…

– Сидеть на кассе совсем не сложно, милая, – Фернандо улыбается: как же хорошо он ее знает. – Поверь мне, твоих способностей хватит с лихвой. И раз уж ты все равно будешь там, сможешь заодно поработать с этими новыми торговыми рядами, которые ты хотела там устроить. Может, тебе даже понравится.

Бегония эгоистична, импульсивна, капризна, упряма, а еще она хороший человек – вот так вот, все разом. Ее муж знает, что она всю жизнь балансирует между своими слабостями, как канатоходец, но в итоге всегда делает верный выбор.

София ужасно удивлена, когда Бегония вызывается помочь ей в благотворительной столовой. Бегония не признается подруге, что для нее это своего рода эксперимент. Она выясняет, что совершенно не против поработать несколько часов в день, но об этом тоже не рассказывает никому, а уж в последнюю очередь – Фернандо.

– Ладно, хорошо, поехали к Сокорро. Раз уж я теперь в кассирши подалась, что мне еще остается? Но ты себе даже не представляешь, что это за дыра. Ты себе даже не представляешь.

Сокорро помогает им поднять багаж на лифте. Раньше никакого лифта тут не было, но даже его наличие не поднимает Бегонии настроения.

– Проходите-проходите, покажу вам комнату. А дети-то где? Вы их что, не взяли?

– Они в итоге живут с моей матерью в «Парадисо». Они там со своими двоюродными, да и вообще…

Их сыновья живут вместе с бабушкой в четырехзвездочном отеле, том самом, где на следующий день будет свадебный банкет, но, по мнению Фернандо, они не могут себе позволить остановиться там же.

– Но только до свадьбы, а послезавтра мы их перевезем сюда, – вмешивается Фернандо. – У тебя же найдется для них комната?

– Ну конечно, прямо рядом с вашей. Это наши лучшие номера, но вы особо не обольщайтесь. Заведение у нас скромное, останавливаются тут все больше дальнобойщики да продавцы удобрений, так что сами понимаете… Но я вам специально отвела те, что с видом на море.

Из комнаты их сыновей море не только видно, но и слышно. А еще оттуда видно сад и бассейны, великолепные бугенвиллеи в цвету и ослепительно-белоснежные стены, – думает Бегония, а Сокорро тем временем поднимает жалюзи, чтобы продемонстрировать гостям отвратительную груду белого пластика, а за ним тонюсенькую полоску синевы, которую запросто можно принять за небо.

– Слушай, а тут неплохо, – Фернандо, разумеется, и эта комнатушка кажется великолепным вариантом. – И кондиционер есть, и все что надо, а главное – всего тридцать евро… Ну не вешай нос!

Дверь в ванную не закрывается. Душевая кабина такая крошечная, что лейку душа невозможно снять с крючка, и если у тебя есть грудь, то ступни намочить тебе не светит. Огромный телевизор висит под самым потолком, так высоко, будто его вешали с прицелом на то, чтоб его было видно с пятидесяти метров. Мебель с дешевой фурнитурой из глянцевого дерева, вся влажная, захватанная, в пухе и волосках. В крошечном шкафу всего четыре пластмассовые вешалки. Пол пахнет хлоркой, в комнате витает душераздирающий запах дешевых отелей.

– Пошли на пляж? – и прежде, чем Бегония успевает оправиться от травм, нанесенных обстановкой отеля, Фернандо принимается снимать брюки. – Раз уж мы тут…

– На пляж? – на лице Бегонии появляется фальшивая улыбка. – Тут минут двадцать идти, может, ты не в курсе… Через дорогу, потом мимо всех этих теплиц…

– И что? У нас же все равно до вечера нет никаких дел.

Фернандо стоит голый посреди комнаты. Бегония смотрит на него и любуется, но не красотой, а скорее ее отсутствием. Ее муж никогда не был уродом, но и красавцем не был тоже, сейчас у него немало седины, зато все волосы по-прежнему при нем, но главное, что ценит в нем Бегония, это не хорошая форма, а животик, обычный для мужчины сорока с лишним лет, который злоупотребляет пивом, хотя дни напролет работает в питомнике, и мускулы на руках, куда более мощные, чем во всем остальном теле, и его почти гротескную бледность по сравнению с теми, кто любит жариться на солнце в рубашке с коротким рукавом и сандалиях вроде тех, что отпечатали свой контур у него на ступнях. И все же вот он стоит в плавках перед зеркалом, казалось бы, должен смотреть на себя с недовольством, а он совершенно спокоен.

– Ты чего там зависла? Пошли!

– А что мне надеть?

– Ну купальник, надо думать?

Но дело в том, что помимо бикини она взяла с собой лишь узорчатую кружевную накидку, прозрачную и чрезвычайно элегантную, столь же достойную бассейна отеля «Парадисо», сколь неуместную здесь, во время долгой дороги среди теплиц.

– Я в этом выгляжу идиоткой?

– Ну что ты, ну какая там идиотка! Ты прекрасно выглядишь. Давай, пошли, а то так и утро пройдет…

Выйдя из комнаты, Бегония задается вопросом: что подумают люди, увидев их? Может, примут ее за богачку, закрутившую интрижку с садовником, хотя в таком случае ей бы и в голову не пришло выбрать для своей авантюры этот отель. Как бы там ни было – ее любопытству суждено остаться неудовлетворенным, потому что никому нет до них дела. В коридоре они сталкиваются с пожилой парой, те тащат на улицу пластиковые стулья, пляжный зонт и сумку и явно полностью поглощены этим занятием. На крыльце пара с детьми готовится предпринять тот же маневр. Бегония заходит в бар купить еды с собой, берет большой пакет чипсов и бутылку воды, Сокорро говорит ей, что на пляж идти как обычно, и они с Фернандо отправляются в путь вдоль шоссе, встроившись в череду любителей купания. Четверть часа спустя им открывается Средиземное море.

Пляж малюсенький, поэтому, хотя народу немного, он кажется переполненным. Каждая семья разбила вокруг своего зонтика нечто вроде небольшого лагеря с раскладными столами и портативными холодильниками. Фернандо ловко устанавливает зонтик: пляж каменистый, нужно просто взять несколько камней и сложить вокруг основания, но, когда Бегония раскладывает подстилки, купленные в прошлом году на Майорке, вся их поверхность бугрится и морщится, как дурно приготовленная эмпанада.

– Какой кошмар! – шепчет она, вытаскивая самые крупные камни и разравнивая остальные, пытаясь создать хотя бы условно плоскую поверхность. – И как только люди так отдыхают!

– Да точно так же, как ты отдыхала, пока твой отец не создал свою компанию, – Фернандо плюхается на подстилку и вопросительно смотрит на нее. – Ты что, забыла уже?

Бегония не забыла, но ей сложно расшифровать собственные воспоминания.

Фернандо говорит правду: были времена, когда Сокорро была ее лучшей подругой, этот каменистый пляж – тропическим раем, а деревня бабушки с дедушкой – лучшим местом на земле, вот только Бегония не знакома с той, что так чувствовала и видела мир. Ту девочку тоже звали Бегонией Гонсалес Урис, и все же Бегония не узнаёт в ней себя, хотя, когда она наконец расслабляется и принимает местное солнце как благословение, а не как врага, ею вдруг овладевает ощущение мира и уюта, знакомое еще по тем временам, когда в желудке у нее еще не возник ком, управляющий всеми ее мыслями и поступками, будто пульт.

– Хочешь чипсов? – шелест обертки ей тоже знаком, и хруст чипсов, и соль на губах, напоминающая о чистом, прозрачном синем море, ровно таком, как то, что она видит перед собой.

Вечером, за семейным ужином в портовом ресторанчике, Бегония говорит совсем мало, а больше наблюдает за детьми.

– А нам почему нельзя жить с вами? – спрашивает младший, Рауль, ему семь, и он очень привязан к родителям. – Тут нам не разрешают прыгать в бассейн бомбочкой.

– У нас в отеле вообще нет бассейна, так что…

– Ну и ладно, я все равно хочу с вами!

– И я тоже, – вдруг подключается к его натиску старший, Фер.

На следующий день после свадьбы дети переезжают к ним, в пансион Сокорро. А неделей позже, заводя машину, Фернандо оборачивается и смотрит на сыновей – загорелых, одичавших, похорошевших и немного грустных.

– Ну что, ребята, какой отель вам больше по вкусу, бабушкин или этот?

– Этот! – хором выкрикивают те.

Потому что да, бассейна тут нет, зато отель совсем маленький, так что они познакомились и подружились с другими детьми, а ходить на пляж мимо теплиц – настоящее приключение, как в кино, и им очень понравилось есть бутерброды, сидя на камнях, а еще им позволили играть с друзьями на террасе по вечерам, а до того весь день можно было бегать в плавках и шлепках, а еще они полюбили пса Сокорро, а сама Сокорро разрешила им, когда станет совсем жарко, поливаться из шланга. Потому что им сказали, что в этом году никакого отпуска, а в итоге он получился, да еще какой!

– Приедем сюда следующим летом? А? А?

Фернандо смотрит на жену.

– Как скажет мама.

Теперь Бегония способна вспомнить себя и понять собственные воспоминания, но, конечно, возраст уже не тот. Вот если б ей было семь, думает она, ну или одиннадцать, как тогда все было бы просто…

– Ладно, давайте потом обсудим.

И дети на заднем сиденье принимаются радостно вопить и хлопать в ладоши, потому что они отлично знают Бегонию, почти так же хорошо, как ее муж.

– Скажи мне, что за муха укусила твоего отца?

Беседуя с мужем, Мариса параллельно сохраняет документ в папке книги, потом на флешке, потом еще раз в папке книги.

– Да я сам не могу понять, он мне заявил, что раз мы в машину его не берем, поедет на автобусе.

Они в Серседилье, приехали на лето на Виллу Арасели, старинный каменный дом с прелестным небольшим розовым садом, где отец Роберто с тех пор, как овдовел, живет круглый год.

– Мы там как сардины в банке поедем, да еще и в багажник небось все не влезет.

– Я так ему и сказал, но что тут сделаешь? Ты ж его знаешь, с ним так запросто не договоришься.

Анхель слушает эту беседу из сада. Он знает, что сын с женой не понимают его, но скорее обеспокоены его поведением, чем рассержены: наверняка видят в его упрямстве признаки раннего старческого слабоумия, начавшегося после того, как рак забрал у него Арасели – это была огромная трагедия, лишившая его половины его существа. Но Анхель не сдается. От Серседильи до аэропорта Барахас почти семьдесят километров, машина у его сына небольшая, в багажнике наверняка не хватит места для внучкиных вещей, и ей придется ехать всю дорогу, держа сумку на коленях, но у него свои причины, и сыну с женой их не понять.

А вот Лаура поймет, и поэтому необходимо, чтоб он встретил ее в аэропорту.

Летом шестьдесят четвертого года Анхель был еще очень молод, необразован, отважен и неразумен.

– На, держи, – сказал аптекарь из их деревни, протянув ему две с половиной тысячи песет. – Если ты действительно любишь мою дочь, бери деньги, отправляйся в Швейцарию вместе с двоюродным братом и возвращайся, хорошенько подзаработав, чтоб было, что ей предложить. А если не хочешь, забудь о ней навсегда: Карменсита в жизни за тебя не выйдет, я скорее отправлю ее в монастырь.

Анхель был сыном, внуком и правнуком безземельных поденщиков, но дурачком он не был. Он сразу же понял, что эти деньги – ловушка, цена, которую ему предлагают, чтобы он отказался от своих притязаний на единственную дочь одного из самых богатых местных землевладельцев. Но еще и возможность, которая выпадает раз в жизни, а он был уверен в своей любви и в том, что она взаимна.

– Работы там завались, – почесал в затылке Лукас, выслушав брата, – но у тебя ведь нет документов, а без них тебе в Швейцарию путь закрыт.

– Ну, это мы еще посмотрим.

На следующий же день он запросил паспорт и купил билеты на поезд на деньги, отложенные с последнего сбора винограда. Двадцать восьмого августа он уехал с Лукасом в Мадрид на рейсовом автобусе, а Карменсита осталась в деревне и едва все глаза себе не выплакала. Двадцать девятого августа он сел на поезд, который, проехав через пол-Европы, высадил его в Женеве. Там, окруженный толпой соотечественников, снабженных всеми необходимыми документами, он отправился навстречу приключениям.

Со всех сторон на разных языках доносились слова «рабочий договор», и Анхель понял, что во всей очереди он единственный испанец без документов, но не упал духом. «Что бы там ни было, – сказал он себе, – с пустыми руками я в деревню не вернусь». Заручившись уверенностью, он подошел к окошку и, не отводя глаз, выдержал взгляд лощеного любезного женевского чиновника и выслушал монолог, из которого не понял ни слова.

– Что он говорит? – спросил Анхель у Лукаса.

– Спрашивает, зачем ты въезжаешь в Швейцарию.

– Скажи ему, что я турист.

Лукас уставился на него, как на чокнутого.

– Ты совсем дурак, что ли? Ты посмотри на себя, кто поверит, что ты с такой рожей турист?

– Давай-давай, скажи ему.

Швейцарский чиновник и бровью не повел. Спросил, сколько времени Анхель планирует пробыть в стране (три месяца), уточнил, сколько у него денег на осмотр достопримечательностей (две с половиной тысячи песет), все записал, раскрыл Анхелев паспорт и несколько раз проштамповал, а затем вернул хозяину все с той же любезностью, с которой держался все это время.

– А это что значит? – спросил Анхель, показывая брату два слова, faux touriste[12], красовавшиеся на каждом развороте.

– Что не повезло тебе, Анхелито…

Затем их пути разошлись. Лукас помахал ему из вестибюля и заспешил на следующий поезд, который должен был увезти его в Люцерн, финальную точку путешествия, а к Анхелю подошел полицейский и сопроводил к кассе, где ему выдали билет в третий класс, прямиком до Испании. Но возвращаться с пустыми руками в его планы не входило, так что он сошел на первой же станции после французской границы, в деревушке под названием, которого он никогда не забудет: Бельгард.

Он обошел всю деревню в поисках строительной техники: где краны, там и стройка, а в те времена в тех краях на любой стройке работали испанские каменщики. Они-то ему и помогли.

– У такого-то жена только родила, ему деньги точно пригодятся. Ты по-французски умеешь?

– Нет.

– Ладно, пошли со мной, я тебе переведу.

Единственное, о чем спросил у него тот алжирец, взяв две с половиной тысячи песет, – это умеет ли Анхель водить.

– А то, – гордо ответил тот каменщику из Луго, вызвавшемуся переводить, – меня отец в восемь лет научил водить трактор.

– Ага, но права-то у тебя есть? – спросил переводчик от себя.

– А вот прав нету.

– Ясно, ну ладно, это мы ему не скажем.

В итоге Анхелю очень повезло. За пару километров до пункта паспортного контроля, маленького и довольно безлюдного, алжирец пустил его за руль. Он надеялся, что приграничные номера его машины отобьют у швейцарской полиции желание проверять документы, а если все-таки спросят, то удовлетворятся его паспортом. Так и вышло: их пропустили без лишних вопросов. Через несколько километров они вновь поменялись местами и доехали до условленного места, женевского вокзала, без приключений. На вокзале его уже поджидал поезд, на который он собирался сесть накануне; войдя, Анхель тут же закрылся в туалете и просидел там до самого Люцерна. Там он сошел, поймал такси и назвал адрес фермы, на которой работал Лукас.

– Откуда ты взялся-то? – Лукас уставился на него, как на привидение. – Как сюда добрался?

– Тс-с-с, ты давай-ка иди заплати таксисту, у меня-то ни гроша нет.

– А зачем ты мне все это рассказываешь?

Почти год назад Лаура, внучка, задала ему этот вопрос в саду Виллы Арасели, совсем рядом с тем местом, где он стоит теперь и слушает беседу ее родителей из открытого окна.

– Чтоб ты знала, каково это – эмигрировать. Чтоб спросила себя, способна ли ты на то, что сделал когда-то я, и так ли ты отчаялась, как отчаялся когда-то я.

– Да у меня-то все совсем по-другому, – улыбнулась внучка, глядя на него с таким видом, будто знала обо всем на свете куда больше, чем ее дед.

– Не уверен. У тебя ведь тоже нет рабочего контракта.

– Это правда, но я-то еду по специальной программе для выпускников университетов, агентство подыщет мне работу на месте. И потом, я говорю по-немецки. И, кстати, у тебя ведь все в итоге неплохо сложилось в Швейцарии.

– Серьезно?

Он три месяца крутил ве́ртел в палатке, продававшей курицу гриль, другой работы для мигранта без документов не нашлось. Спал в комнатушке Лукаса, на брошенном на пол матрасе, но пробраться туда ему удавалось лишь в одиннадцать вечера, чтоб никто не засек, и по той же причине вставать приходилось ровно в пять, за три часа до начала работы. По утрам он часами бродил по городу и выучил в Люцерне каждую улицу, каждую скамейку, каждый дом и каждый парк.

Прожив в Швейцарии три месяца, он отправился в консульство, чтобы попытаться выправить бумаги, и там познакомился с Арасели, которая родилась в астурийском селе, но совсем его не помнила, потому что еще младенцем родители увезли ее в Швейцарию. Арасели, секретарша в консульстве, пожалела Анхеля и подыскала ему жилье у одной испанской вдовы, которая не требовала с жильцов документов, и работу получше – в металломастерской, куда его согласились взять с письмом от консула, подтверждающим, что ему уже делают разрешение на работу. Еще не успев получить паспорт и вид на жительство, Анхель порвал с Карменситой – послал ей письмо, в котором объяснял, что ему очень жаль, но он полюбил другую. Ответа он не получил. Позже, уже начав встречаться с Арасели, он устроился на завод, производивший автозапчасти, там многому научился и довольно быстро получил повышение.

– Мы поженились, родился твой отец, бабушка снова забеременела и на четвертом месяце вдруг заявила мне, что хочет вернуться в Испанию.

– А ты не хотел?

– Я-то? Учитывая, чего мне стоило получить эти документы? Ни капли, я отлично себя чувствовал в Швейцарии. Ты ведь совсем не помнишь Испании, Арасели, говорил я ей, ты ведь даже не знаешь, что это за страна… Но она стояла на своем, и все тут, твердила, что если мы не вернемся, то дети вырастут швейцарцами, а она не хочет детей-швейцарцев, и так каждый день, каждый день, и то она рыдает, то тошнит ее, то тошнит, то рыдает, ну и в общем… И в общем, мы вернулись. И знаешь, что я тебе скажу, Лаура? Тут у меня дела пошли лучше, чем в Швейцарии.

– Но это потому, что раньше ты успел пожить в Швейцарии, – возражает внучка, которая знает эту часть истории. – Если б не работа на той фабрике, ты не смог бы ни стать представителем компании, ни открыть филиал здесь.

– Это правда. Но ты ведь могла бы остаться здесь, окончить ту магистратуру, куда ты так хотела, а потом уже уехать. Я тебе ее оплачу, ты же знаешь.

– Да нет же, дедушка. Мама мне твердит то же самое, что она мне ее оплатит из компенсации, которую ей дали, когда уволили. И я вам ужасно благодарна, честное слово, но просто это слишком большая ответственность. Если тут все останется по-прежнему, что будет с Карлосом? Он ведь еще учится. А с двоюродными? Ты подумай – ведь тетю Тересу, и дядю, и папу, их всех тоже могут уволить! Так что несправедливо, чтоб вы взяли и все потратили на меня. Лучше пока приберегите деньги, и посмотрим, что будет дальше. А я пока что поеду в Германию, у меня паре друзей удалось найти там работу. Я постараюсь откладывать как можно больше, и тогда… Ну что ты на меня так жалостно смотришь?

Анхель не может иначе.

Лауре двадцать три, она выпускница кафедры молекулярной биологии, диплом с отличием.

Но ее дедушка знает: во Франкфурте ей придется нелегко.

Поначалу, когда она звонит рассказать о трудностях только раз в неделю, он не беспокоится.

– Говорили тут с Лаурой по скайпу, – рассказывает ему сын, – и знаешь, вроде она довольна. Хотя, конечно, говорит, что все сложно, что все не так, как кажется отсюда, что ей не очень по душе ее комната, а те, что ей нравятся, жутко дорогие…

Анхель не знает, что такое скайп, но прекрасно понимает, что творится в душе Лауры. Пока что он за нее не беспокоится.

– Дочка опять звонила, – вскоре говорит Роберто, – а мы ведь только вчера говорили, но вроде у нее все хорошо. Нашла две работы, на одной утренние смены, на другой вечерние. Платят немного, но мне показалась, она воодушевлена, знаешь, как будто у нее появились надежды…

«Плохо дело», – думает Анхель, но вслух этого не говорит. Плохо, что так часто звонит, плохо, что рассказывает только хорошие новости, все это плохо… И потому третье действие этой истории не застигает его врасплох.

– А как там Лаура? – спрашивает как-то он сам: Роберто давненько ничего ему не сообщал. – Какие новости?

– Да особо никаких, – признаётся сын. – Теперь она звонит гораздо реже, куда меньше, чем поначалу.

– Не могу понять, – говорит жена сына, которая никогда особо не одобряла ее отъезда, – она рассказывает, что очень скучает, что дни мрачные, что ей грустно.

– Но у нее все хорошо, – перебивает ее муж. – Или нет?

– Да, – подтверждает Мариса, – так она говорит.

– Ясно. Если она скажет, что думает вернуться, скажите, пускай не сомневается и возвращается, и что мы по ней тоже очень скучаем.

– Да ты что? – возмущается Роберто. – Вернуться сейчас? У нее же две работы, она всем довольна, друзей там завела. Ни за что, я ей такого не скажу.

– Послушай меня и сделай, как я говорю, – отвечает ему отец.

Остальные свои соображения – что нет у нее на самом деле никаких двух работ, и друзей тоже нет, и ничего она не довольна, – Анхель оставляет при себе.

И поэтому, когда Лаура звонит снова и объявляет, что купила очень дешевый билет и возвращается домой тридцать первого июля на рейсе, полном туристов, ее дедушка решает во что бы то ни стало встретить ее в аэропорту.

И поэтому, выйдя к встречающим и заметив деда, именно к нему Лаура бросается в первую очередь, еще до того, как обнять отца и расцеловать мать.

Первого августа ближе к вечеру Пепе Мартинес наконец улучает минутку, чтобы рассказать жене о том, что у него в кишечнике нашли опухоль.

Когда он возвращается из полицейского участка, Диана сидит на крыльце, прислонившись спиной к фасаду дома, который всегда так ее радовал и который теперь так усложнил им жизнь.

Диана плачет.

Ни слова не говорит, не жалуется, не кричит, не ругается, а только плачет.

Грабители пережгли колючую проволоку паяльной лампой, внедорожником на задней передаче снесли забор, прикрепили цепь к решетке на окне, вырвали ее с мясом, а затем выбили стекло и залезли внутрь.

– У вас была сигнализация? – спрашивает полицейский, который принимает у них заявление.

– Да.

– С камерами?

– Без. Она была старая, осталась от предыдущих хозяев… – Пепе вспоминает вслух, как все было. – Жена тогда сказала, хватит уже тратить деньги…

– Конечно, если б они как следует постарались, смогли бы и камеры вывести из строя… Так что они унесли?

Пепе достает из кармана лист бумаги и принимается зачитывать список, составленный при участии всех членов семьи. Телевизор. Капсульную кофемашину. Кухонные весы. Две электробритвы. Миксер. Утюг. Электрогриль. Принтер. Два эпилятора. Гитару. Компактный музыкальный центр.

– В общем, всякую чепуху, – подводит он итог. – Если не считать телевизора, все остальное в сумме стоит меньше, чем ремонт окна и новая решетка.

– Это да, но они-то не знали. У вас есть страховка? – Пепе кивает. – Отлично, – и полицейский протягивает ему заявление на подпись. – Вот с этим вы можете запросить компенсацию.

Двадцать лет назад они совершенно случайно открыли для себя это местечко на юге провинции Аликанте, возле границы с Мурсией. До того они никогда не слышали названия этой живописной деревушки у подножия холма, с великолепным пляжем, а обнаружив ее, только и молились, чтоб никто не произнес этого названия вслух, и лишь самым близким рассказывали, что летом ездят в Пилар-де-ла-Орадада: вначале в крохотную квартирку, потом в съемный дом, а затем наконец и в свой собственный – расположенный в укромном месте, среди деревьев, вдали от шума и суеты деревни, но так, что до моря можно запросто дойти пешком. Когда этот дом выставили на продажу, у них и в мыслях не было покупать жилье, но они все-таки решили посмотреть его, просто из любопытства, и Пепе он пришелся очень по душе. Диану он тоже очаровал, и долго думать они не стали, потому что в Испании в две тысячи восьмом вообще мало кто думал. Позже, когда начался кризис и вначале Диане, а потом и Пепе урезали зарплату, ради ипотечных выплат им пришлось принести в жертву множество небольших повседневных удовольствий, но они ни разу об этом не пожалели. Лето – время счастья, а счастье для них – этот самый дом, который только что обокрали.

В общем-то, ничего страшного не произошло, думает Пепе по пути домой. Да, не повезло, но он уже нашел стекольщика, который готов с утра прийти снять мерки, чтобы завтра днем стекло было готово, да и решетку ему пообещали вставить в течение недели. Страховая пришлет оценщика еще раньше и, если все пройдет гладко, компенсирует им все затраты. Бодрый и обнадеженный, он подъезжает к дому, вылезает из машины, садится на крыльцо рядом с женой и рассказывает ей обо всем, что успел сделать, пока дети вытаскивают из гаража и расставляют вокруг них старую мебель.

– Вы только подумайте! – выкрикивает Мариана, – они еще и сервировочный столик забрали!

– Вот же сволочи! – вторит ей Хосе, а затем оборачивается к родителям. – А чего вы не сядете на диван? Уж точно поудобнее, чем на полу.

– Я не хочу, – говорит вдруг Диана, не прекращая рыдать, – не хочу ни сидеть, ни стоять, ничего не хочу, хочу вернуться в Мадрид, это да, и чтоб уже наступил сентябрь… Какая же подлость, а… И как же это все несправедливо… И что нам втемяшилось купить этот дом, заплатили за него кучу денег, а теперь он и половины не стоит, потом еще ипотека эта, все соки из нас выжимала, а теперь вот как будто мало нам, что банк нас обирает каждый месяц, еще и эти нас обобрали, не хочу здесь быть, не хочу никакого лета, достало меня все это, достало, не могу больше, какая же подлость, и год этот ужасный, непонятно, закроют нас или нет, будет у меня в следующем месяце работа или нет, и заплатят ли нормально, или половину, или ничего не заплатят, потому что сократят, этого, что ли, мало, не год, а ужас, и ипотека эта чертова, и вот теперь еще и это…

Диана говорит, ни на кого не глядя, не сводя глаз с одной ей известной точки в саду, не обращая внимания на эффект, который ее слова произвели на родственников.

Дети напуганы: они никогда не видели мать в таком состоянии. Обычно она выходит из себя совсем иначе, например, когда после обеда все встали и ушли и никто не помог ей убрать со стола – несколько резких коротких окриков. А потом она заводится и говорит всегда одно и то же: «Когда-нибудь я все это брошу, возьму и уйду, а вы тут как-нибудь сами, и вот тогда вы узнаете, вот тогда вы поймете». Такое они уже видели и слышали не раз и знают, что это быстро проходит, но чтобы Диана вот так рыдала – такого они не видели со дня, когда умер ее отец, да и тогда все было иначе, сейчас в ее рыданиях меньше грусти и больше злости и тоски.

Адела тоже напугана, хоть и куда меньше, чем родители Пепе. Она-то хорошо знает свою дочь и помнит ее мятежную юность и как та могла днями и неделями напролет только и твердить «нет», «не хочу» – собственно, к этому на какое-то время и свелись все ее отношения с матерью. Тогда причины ее строптивости были незначительные, пустяковые. Да и сейчас тоже, думает Адела, но ее беспокоит, что сама дочь этого не понимает: это значит, что после такого тяжелого года ее душевные силы и правда на исходе.

А вот Пепе совершенно спокоен. Его дети, родители и теща скорее от него ожидали бы такой внезапной вспышки, он ведь куда более склонен к подобному, чем Диана. Он всегда был более эмоциональным, менее терпеливым, но с тех пор, как он снова отведал клубничного безе, ничто на свете не способно вывести его из равновесия. Даже то, что говорит ему Диана.

– А давай его продадим! Продадим дом, закроем ипотеку, и пошло оно все, а?

Тогда он встает, берет ее за руку, тянет вверх, чтоб она встала, и вдруг понимает: вот она, возможность, которой он ждал несколько месяцев.

– Пойдем-ка со мной, мне нужно кое-что тебе рассказать.

– Ты совсем, что ли, идиот? – Диана сидит на краю кровати и смотрит на него, глаза – как тарелки.

– Похоже на то, – улыбается Пепе. Он устроился на полу, между ее ног.

Поначалу она его особо не слушает. Когда Пепе спрашивает, помнит ли она тот день, когда они договорились пойти в кино и он позвонил ей поздним утром и сказал: «Только не на Вуди Аллена», Диана отвечает, что ей сейчас не до всякой чепухи. Пепе отвечает, что это не чепуха, ведь тем утром он вышел из больницы, узнав, что у него не рак кишечника, а всего лишь дивертикулит.

– И ты все это прошел сам, один? Обратился к врачу, а потом же еще томография, биопсия, результаты – и ты все это делал один, никому не рассказал? – В ответ на каждый вопрос Пепе кивает, радуясь, что Диана перестала плакать. – Но почему?

– Да потому что… – его вдруг пробивает на хохот, – да потому что идиот, я ж тебе только что сказал. Ты тогда жутко переживала, что вас закроют, а я еще вспомнил, как плохо тебе было после смерти отца, ну и решил, что, если это рак, я еще успею тебе рассказать.

– Не могу понять.

– Ну ладно, и еще я подумал, что, если хоть кому-то об этом расскажу, будет больше вероятность, что опухоль окажется злокачественной, вот и решил помалкивать.

– Да, но это же… Это же просто суеверие, как, бывает, люди начинают психовать, если кто-то рядом просыпал соль… – Тут она, что-то вспомнив, бросает взгляд на мужа. – Вот как ты.

– Вот именно, как я.

Диана молчит. Смотрит в окно, на потолок, на собственные колени, на мужа.

– Ты понимаешь, что учудил? – она улыбается и сама себе удивляется: еще секунду назад ей казалось, что она навсегда утратила эту способность. – При жене-враче, при всех наших возможностях такой ужас переживать в одиночестве – а я ведь могла все тебе объяснить, успокоить, прописать таблетки, да просто позаботиться… Ты понимаешь, что ты за идиот?

– А ты? – Пепе целует ее в коленку, потом в другую. – Ты понимаешь, что сама идиотка?

– Я? – Диана вновь резко становится серьезной. – Потому что не поставила тебе диагноза, проглядела?..

– Нет-нет, не поэтому. А потому, что совсем расклеилась из-за какого-то несчастного телевизора, блендера и пары электробритв, хотела уже уезжать отсюда, бог знает что такое говорила. – Руки его начинают плавно продвигаться наверх под юбкой жены. – Разве это не идиотизм похуже моего?

– Не думаю, – отвечает Диана. – Это все, конечно, полный отстой, но ты ведь умереть мог.

– Ну-ну, – добравшись до талии, он толкает ее спиной на кровать и плюхается рядом. – Мог, но не умер. Это ведь самое главное, так?

И за поцелуями они даже не слышат в саду мотора отъезжающей машины.

Через час с небольшим Хосе возвращает машину на место.

Инициатором экспедиции была Адела. Когда Пепе с Дианой удалились в спальню, она посмотрела на часы, убедилась, что времени всего семь, и подошла к внуку.

– Отвезешь меня в деревню, Хосе?

– В деревню, сейчас? А зачем?

– Хочу купить твоей матери телевизор.

– Отличная идея! – тут же откликается Аурора. – Вставай, Пепе, мы едем с ними.

– А? Куда?

– В деревню.

– Сейчас? – Пепе откидывается на спинку кресла. – Ну уж нет, мы же только из Мадрида, я ни за что никуда не поеду, устал сидеть в машине.

– А ну-ка, Пепе, послушай меня, – жена подходит к нему и слегка повышает голос, говорит медленно, как с ребенком. – Твоего сына обокрали, ты не заметил? У нас нет ни кофемашины, ни миксера, ни… Ни много чего еще. И мы едем в деревню все это покупать, ясно?

– Но, бабушка, – Хосе смотрит на Аделу, – бабушка, – и на Аурору. – У нас ведь есть страховка. Они все оплатят, зачем же сейчас…

– А кто нам завтра завтрак приготовит, страховая? – обрывает его Аурора. – Я не собираюсь сорить деньгами; потом, когда страховая все выплатит, твои родители вернут нам деньги, но сейчас нам надо с этим разобраться, докупить недостающее. – Она оборачивается к мужу, упирает руки в бока и вновь повышает голос: – Пепе, ты там встаешь? Что ж за тормоз такой мне достался!

– Не обижай его, ба, – вмешивается Мариана.

– А что ж поделать, если это правда. Он хороший человек, очень хороший, но тормоз, каких поискать…

Адела покупает телевизор, Пепе с Ауророй – электробритву, кофемашину, утюг и миксер. На выходе из торгового центра Пабло предлагает купить пару цветов в горшках, чтобы порадовать маму, и вносит свой вклад – два евро. Остальное доплачивают его брат с сестрой.

Вернувшись домой, они не находят родителей ни на крыльце, ни на кухне, ни в гостиной, ни в саду, хотя вторая машина стоит себе на своем месте. Все это кажется им очень подозрительным, пока Мариана не пытается открыть дверь спальни и не обнаруживает, что она заперта.

– Ну понятно, – бормочет Пабло, – на цветы мог бы и не тратиться.

III. Потом

Семейство Мартинес Сальгадо возвращается из отпуска, и кажется, будто район вдруг заполнился людьми.

Здесь мы их и оставим, в их мадридском районе, особом, но похожем на множество других районов Мадрида и прочих испанских городов, с его улицами, широкими и узкими, с его домами, получше и похуже, с его площадями, деревьями, переулками, героями и святыми, в самый разгар кризиса.

Там остаются его жители: семьи с детьми, пары с собаками и без, с детьми и без, одиночки, молодежь, пожилые, старики, испанцы, приезжие, временами они счастливы, а временами несчастны, точнее, счастливы почти всегда, а несчастны лишь изредка. Их освещает солнце нового сентября.

Взрослые, которых не уволили, возвращаются на работу, дети – в школу, жизнь идет своим чередом.

Для некоторых она не изменится.

Для Чана и Гуаньинь изменится еще как: у них родится сын, Цяо, который будет для них краше всех детей на свете, и вскоре им придется переехать в другую комнату, в квартиру для пар с детьми, которая тоже принадлежит их начальнику.

Амалия не станет увольнять стажерку, но и зарплаты поднять не сумеет, хоть кое-кто из старых клиенток к ней и вернется.

Диана Сальгадо научится жить в неизвестности относительно судьбы поликлиники, бросит краситься дома и станет куда более жизнерадостной. Несколько месяцев спустя, когда верховный суд снова остановит приватизацию, она отметит это, сделав мелирование, хоть и понимая, что мадридское правительство вновь попытается привести свои намерения в исполнение.

Паскуаль так и будет стоять за барной стойкой, но сэкономить на зарплате ему не удастся. Когда его племянник Себастьян вдруг ни с того ни с сего, без всяких объяснений, заявит, что завтра на работу не выйдет, Лусия порекомендует отцу отличного парня, молодого и работящего, который только вернулся в Мадрид и ищет работу. Паскуаль узнает его в первую же секунду, но ничего не скажет, пока его племянник Андрес сам не решится сообщить ему, что стал другим человеком.

Агентство недвижимости «Призма» останется на прежнем месте.

Для Себастьяна Алонсо наступит эпоха больших перемен. Смерть матери принесет ему печаль, смешанную с облегчением: она положит конец долгим страданиям. Жить вместе с отцом, погруженным в безграничную скорбь, не способным наслаждаться маленькими радостями, которых он оказался лишен последние двадцать лет, целиком посвятив себя уходу за больной женой, окажется очень тяжело. Венансио София совсем не понравится, а вот Себастьяну она будет нравиться с каждым днем все больше. София же двигается вперед потихоньку, с оглядкой, и больше всех станет радоваться новой работе Себастьяна с гордым названием «дизайнер проектов» в большой компании, занимающейся плиткой и облицовкой стен.

Себастьян раньше всех поймет, что, по сути, согласился на работу продавца, умеющего рисовать планы помещений, но не огорчится: на новой работе ему будут платить куда больше, чем на старой, он сможет сам выбирать одежду, а еще ему больше не придется каждый день видеть человека, разрушившего его карьеру. Уже только поэтому он остался в выигрыше, хотя в трудные минуты он будет вспоминать о предложении, которое сделала ему Ана, когда ее сестра переехала жить в деревню.

С ремонтом дома Чаро придется подождать: первое время финка будет пожирать все доходы. Но зато, прогуливаясь к холму после обеда, она будет любоваться не ямами и перекопанной землей, а оливами, виноградниками и засеянными полями. Огород принесет ошеломительный урожай помидоров, и она просто ради развлечения примется делать из них соусы и консервы и разливать по банкам на собственной кухне. Поначалу она станет предлагать эти банки соседям, и они будут пользоваться таким успехом, что с помощью Росы, дочери, через несколько месяцев Чаро начнет продавать их на рынке выходного дня неподалеку от Мадрида – причем уже к полудню субботы все всегда будет раскуплено.

А еще она примется тайком от всех изучать европейский рынок, чтобы продавать свои продукты и в другие страны. Закончив изыскания, они вместе с Паскуалем отправятся в Штутгарт и наконец посетят могилу отца.

Еще до рождественского ужина, который должен был ознаменовать их первую годовщину, страсть, соединившая агента Феррейро и инспектора Фернандес, улетучится без следа. Ни один из них не поймет, как так получилось, но и переживать по этому поводу они не станут, ведь оба пресытились одновременно. Она вновь примется флиртовать с агентами в штатском в костюмах Armani, а он будет все чаще думать об Аукси и воображать, какой прекрасной парой она могла бы стать ему (а Ракель – его брату), хоть и понимая, что думать о таком ему не следует.

Мариса осенью заканчивает свою книгу «23–F[13]. История Любви». Прочитав рукопись, Роберто не просто поддерживает жену в ее желании опубликовать книгу, но и пытается вести переговоры с парой издательств, сотрудничающих с его газетой. Их ждет душераздирающий успех или комичнейший провал. Все редакторы говорят, что книга хорошая, сильная, интересная, прекрасный роман. «Но это не художественная книга, – возражает Мариса, – она основана на реальных событиях, все это пережили мы с мужем двадцать третьего февраля восемьдесят первого года…»

И в этот момент дежурный редактор отводит глаза, принимается перекладывать бумаги на столе, косится в телефон и наконец сообщает ей, что в качестве художественного произведения с превеликой радостью опубликовал бы эту книгу, но вот так, с именами, с цитатами и с упоминанием членов правительства это было бы чересчур рискованно: точно будет скандал, а кое-кого и по судам затаскают.

Мариса встает, забирает рукопись, уходит и дома зачеркивает еще один пункт в своем списке. Но не отчаивается: она испанка, знает свою страну и чем дальше, тем больше убеждается – она написала хорошую книгу. Быть может, поэтому в этом году ее мать решает дождаться декабря и потом уж ставить елку.

Тони, чемпион по перемножению десятичных дробей, в сентябре решает вернуться к учебе. Он записывается на заочную программу для взрослых, на которой можно учиться без отрыва от работы, а потом получить справку об окончании средней школы. Дается ему это не без жертв.

Когда он начинает каждый вечер готовиться к экзаменам, его бросает девушка: ей скучно все время сидеть дома, а кавалеров у нее хоть отбавляй. Тони чуть было не отказывается от своего плана, но Хайме, который время от времени помогает ему с подготовкой, убеждает его не бросать учебу и предупреждает, что не отстанет, пока тот не окончит и старшую школу тоже.

Иногда Хайме приходит вместе с Адрианой, которая переехала к нему спустя три месяца после знакомства в баре.

Тони любуется ею, и тоска по Лорене притупляется.

Бегония работает в питомнике. У нее бывают хорошие дни и плохие. В хорошие она придумывает толковые улучшения, которые позволяют оптимально использовать пространство. В плохие она полностью сосредотачивается на пальмах. Вдруг решает, что они плохо стоят, сама перетаскивает огромные горшки в другое место, а потом, не удовлетворяясь результатом, возвращает их назад и наконец успокаивается. Но в пятницу во второй половине дня, а особенно в субботу, когда от кассы не отойти ни на минутку, потому что приходят все новые и новые покупатели и несут, и несут, и несут им деньги, Бегония совершенно довольна жизнью.

Пепе Мартинес, мужчина, который свое слово держит, берет своего сына Пабло на все матчи Высшей лиги, которые проходят на Кальдероне. В первый вечер Пабло ликует. Во второй – еще сильнее. В третий сидит тихонько, а в четвертый спрашивает отца, не скучает ли тот по своим друзьям. Пепе понимает, что это Пабло скучает по своим: те каждую неделю ходят в бар Паскуаля смотреть, как играют «Атлетико», хоть Фелипе и болеет за «Реал». И вот этих их шуток и подначек, которые все теперь достаются одной Альбе, Пабло не хватает больше всего. Он весь матч сидит в телефоне, за игрой совсем не следит, так что, когда отец спрашивает, не обидится ли Пабло, если в следующий раз он пойдет с друзьями, Пабло радостно отвечает, что нет, ни капельки.

Пепе добавляет, что, когда Пабло захочет снова с ним сходить, пусть просто скажет.

Но Пабло об этом и не заикается до самого конца сезона.

Мария Грасия жалеет, что подстриглась.

Она по-прежнему пашет как вол, убирается в чужих домах и завтракает все в том же самом баре у метро, но ничто больше ее не радует.

А вот Лаура оправилась от своей неудачной эмиграции. Она учится в магистратуре, куда давно хотела: дедушка настоял, что он и только он оплатит ее учебу. Она не винит себя: в конце концов, она почти год прожила во Франкфурте и со своим свеженьким дипломом по молекулярной биологии мыла посуду, разносила напитки и даже на автозаправке успела поработать. Но теперь она понимает, что ошиблась, что уехала зря: чтобы примириться со всеми тяготами эмиграции, ей не хватало силы, готовности, а главное – отчаяния. В качестве самонаказания она учится как проклятая и никому ни о чем не рассказывает.

Анхель, конечно, все понимает, но тоже ничего не говорит. Им с внучкой, чтобы понять друг друга, слова ни к чему.

И Аделе с Хосе – тоже, особенно когда они решают сыграть вместе в парную версию любимой игры.

Зимой в Валенсии они выигрывают очный чемпионат Испании, и там Гектор знакомится с некой Ифигенией, которая, может, и не очень хорошо играет, зато она очень классная. Андромаха понимает: дни ее правления сочтены, но радуется этому, как когда-то Ахилл радовался собственному поражению.

Луна перешла в другой сад, но София Сальгадо вспоминает ее каждое утро. На перемене она думает: где-то сейчас Луна, чему ее учат, что ей говорит бабушка про настырную воспиталку, которая преследовала ее весь прошлый год?

София сделала все, что было в ее силах, и все равно чувствует себя виноватой.

И Марита – тоже, причем куда сильнее.

Многочисленные победы ассоциации «Соседи против кризиса», которые в большой степени можно было бы считать ее личными победами, не спасают ее от мыслей о провале, который она потерпела в деле Фатимы и Мохамеда. Их договор с банком оказался одним из самых зверских, что ей доводилось видеть за годы работы, но проблема не только в нем. Контора, в которой они оформили ипотеку, разорилась, поглотивший ее банк не стал брать на себя ответственность за ее дела, директор отделения умер, а родители Ахмеда вовремя не присоединились к коллективному иску, который подали пару лет назад их товарищи по несчастью.

Марита миллион раз беседовала с адвокатами, представлявшими семью в суде, с ассоциацией клиентов банка, объясняла всем, что ее клиент – марокканец, почти что неграмотный, он сам не понимал, что подписывает, он и газет никаких не читает, он просто не знал, как быть дальше, – но им не позволяют присоединиться к коллективному иску, потому что все сроки уже прошли, а новый, уже вместе с Фатимой и Мохамедом, подать тоже не получится, потому что это сильно затормозит процесс. Тогда Марита начинает действовать в одиночку, подключает все свои связи, просит об одолжениях, чего обычно не делает, но все глухо. «Тут же полстраны в такой ситуации, Мария Антония, – отвечают ей, – наберись терпения, это надолго…»

Родители Ахмеда тем временем каждый месяц выплачивают ипотеку, чтобы их не выгнали из Испании. А вот из просторного номера заброшенного отеля их все-таки выгоняют, и, хотя ассоциация подыскивает им временное убежище в трех разных домах, а потом селит в новое захваченное жилье, этот вариант оказывается куда хуже предыдущего: одна-единственная малюсенькая комнатушка с окном во внутренний двор в скромном многоэтажном здании с тесными квартирками.

Марите так стыдно перед ними, что она обращается за помощью к Эду, своему сыну и лучшему другу Ахмеда: просит передать Ахмеду, что она работает над их делом не покладая рук и сдаваться не планирует.

Эду отвечает, что постарается поговорить с другом, но в последнее время он какой-то странный и все время где-то пропадает. Несколько месяцев назад он стал ходить с родителями в мечеть и с каждым днем проводит там все больше времени, а по вечерам торчит в интернет-кафе.

Там-то после долгих поисков Ахмед находит сайт, на котором вербуют добровольцев на войну в Сирии: уж он-то не станет от нищеты целовать хлеб.

Но это уже совсем, да не совсем, другая история.

Голос испанской памяти

Альмудена Грандес и ее роман «Поцелуи на хлебе»

Невозможно понять испанскую литературу конца XX – начала XXI века без творчества Альмудены Грандес. Эта харизматичная, яркая писательница собрала вокруг себя преданную аудиторию, каждая ее книга становилась громким событием. Грандес завоевала любовь публики благодаря четкой жизненной и творческой позиции: в ее произведениях слышен голос народа. В ее текстах и публичных выступлениях нет и намека на элитарность – напротив, в них чувствуется подлинная близость к обычным людям. Писательница говорила «снизу», из мира, знакомого каждому: мира повседневности, борьбы и маленьких радостей.

Эта позиция определяет тематику и стиль ее произведений, которые отличаются целостной структурой и общей задачей: рассказать о событиях, произошедших после победы Франко в Гражданской войне, отдать им дань памяти. При этом память Грандес понимает не как явление, связанное с прошлым и потому неизбежно ностальгическое; писательница считает, что оно обращено к настоящему и служит фундаментом для будущего. Именно так следует трактовать цикл «Эпизоды бесконечной войны» – серию романов, начатую в 2010 году и оставшуюся незавершенной из-за смерти автора в 2021-м. Этот повествовательный проект, ключевой в творчестве писательницы, состоит из шести самостоятельных романов, освещающих важные эпизоды антифранкистского сопротивления в период с 1939 по 1964 год. И формой, и содержанием, и даже названием они отсылают читателя к «Национальным эпизодам» Бенито Переса Гальдоса.

Альмудена Грандес продолжает традицию испанского реалистического романа, которая тянется через века – от «Ласарильо с Тормеса» до наших дней – и включает таких авторов, как Гальдос, Хуан Валера и Эмилия Пардо Басан. Однако писательницу интересовала не столько сухая хроника событий, сколько «интраистория»: частные судьбы, остающиеся за рамками официальных хроник. Грандес окончила исторический факультет, но избегала фиксации на «королях и генералах». Фокус ее внимания был направлен на то, как большая История влияет на жизни простых людей. Ее романы нельзя отнести к классической исторической прозе, это скорее попытки найти ключ к пониманию современности и ответить на вопрос «Кто мы?».

Роман «Поцелуи на хлебе» не является частью «Эпизодов», но при этом все же связан с ними. Книга родилась во время работы над «Тремя свадьбами Манолиты» – третьим томом цикла, посвященного первым послевоенным годам, известным как «годы голода». В 2015 году, когда Грандес работала над этим романом, Испания переживала глубокий экономический и социальный кризис, и писательница, всегда остававшаяся автором ангажированным, не могла это игнорировать. Описания лишений, выпавших на долю прошлых поколений, болезненно перекликались с реалиями современности. Грандес хотела исследовать, как подобные кризисы переживаются в разных исторических контекстах. Поэтому «Поцелуи на хлебе» – это не просто слепок современности, но и своего рода апология культуры бедности, воспевающая силу духа и достоинство. Книга перекликается с «Эпизодами» не только через родственную связь героев, но и через общую тему борьбы и сопротивления – но теперь не пулям и диктатуре, а безработице, отчаянию и одиночеству. В фокусе внимания автора – повседневное выживание, где даже маленькие жесты, как поцелуй, оставленный на хлебе, превращаются в тихие акты сопротивления. Грандес, как и прежде, пишет «снизу»: ее интересуют не макроэкономические процессы, а то, как кризисы ломают и меняют обычных людей. И если «Эпизоды» были памятником антифашистской борьбе, то эта книга воспевает стойкость тех, кого кризисы ранят быстрее и глубже всего.

В романе «Поцелуи на хлебе» Альмудена Грандес напоминает: испанцы всегда были бедны, но в середине XX века бедность не считалась унизительной или постыдной. Она была просто частью жизни. Жизни, посвященной тому, чтобы судьбы детей сложились удачнее, чем у родителей, но не лишенной при этом маленьких радостей, надежд и даже удовольствий. Русскому читателю эти истории будут особенно близки – ведь российское общество, как и испанское, прошло через горькие уроки кризисов, голода и лишений. Хотя действие книги разворачивается в мадридском квартале, ее сюжеты можно смело назвать общечеловеческими. После первой публикации прошло уже десять лет, а кризисы никуда не исчезли, лишь изменили облик. Угрозы – безработица, отчаяние, социальное неравенство – остаются прежними. Герои Грандес противостоят им с достоинством, находя опору в солидарности, в этом и есть главный посыл этой книги. Она не просто описывает трудности, а становится манифестом и провозглашает: бедность не должна лишать человека гордости. Даже в самые темные времена сопротивление начинается с малого: с умения делиться последним, сохранять человечность, не превращаться в жертву системы. При этом Грандес не идеализирует бедность – она описывает ее как испытание, которое можно пройти, не потеряв лица. И этот урок универсален: он применим и в Мадриде, и в Петербурге, и в любой другой точке планеты, где люди сталкиваются с невзгодами.

Все творчество Альмудены Грандес основывается на принципе: писать – значит занимать позицию. Сама она формулировала это так: «Писать – это всегда идеологический акт, способ выразить свое отношение к действительности». Ее выбор – дать голос тем, о ком молчат официальные хроники, уделяя особое внимание женским судьбам, историям, которые редко встречаются в традиционных нарративах, где женщинам (если о них вообще упоминают) обычно отводится второстепенная роль. Произведения Грандес наполнены сложными, глубоко проработанными женскими персонажами, открывающими нам новые, более личные и близкие миры. Память, которая интересует автора, – это память кухонь, повседневности, чувств. Память простого народа. Роман «Поцелуи на хлебе», с множеством героев и мозаичной структурой, органично встраивается в этот мемориальный проект. Он запечатлевает то, что мы переживаем здесь и сейчас. И это самое «мы» не просто описывает нас – оно призывает занять позицию. Позицию сопротивления – и коллективного, и индивидуального. Сопротивления, которое основано на простой идее: гордиться тем, кто мы есть, и бороться за наше наследие.

Росана Муриас Карраседо,

кандидат филологических наук,

старший преподаватель кафедры романской филологии СПбГУ,

преподаватель центра испанского языка и культуры Adelante

Примечания

1

В Испании первым днем осени считается день осеннего равноденствия. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Оку́пас (исп. ocupas) – люди, которые занимают пустующие квартиры, дома или земли без согласия их владельцев.

3

Речь идет об испанской рождественской лотерее Эль Гордо (исп. El Gordo), которая проводится ежегодно 22 декабря.

4

В испанской рождественской лотерее Эль Гордо, помимо главного приза, можно также выиграть другие, более мелкие призы – например, возврат денег, потраченных на билет.

5

Финка (исп. finca) – сельскохозяйственная территория площадью, как правило, от одного гектара, на которой находится дом или усадьба.

6

СИМО (исп. SIMO) – международная выставка-ярмарка технологий и инноваций в образовании.

7

Речь идет о журнальном столике с нижним ярусом, на котором располагается жаровня с углями.

8

Кларисы – монахини ордена Святой Клары Ассизской. Речь идет о старинной традиции приносить им дюжину яиц, чтобы они в нужный день помолились о благоприятной погоде.

9

НП (исп. PP, Partido Popular) – Народная партия, позиционирующаяся между правоцентристской и правой частями политического спектра.

10

Мареа Верде (исп. Marea Verde, досл. Зеленая Волна) – ассоциация учителей, работающих в государственных школах, которые создают базу бесплатных дидактических материалов по разным предметам.

11

Фача (исп. facha, сокр. от fascista – фашист) – уничижительное обозначение правых.

12

Фальшивый турист (фр.).

13

23–F – краткое название военного путча в Испании 23 февраля 1981 года.

Content

Альмудена Грандес
Поцелуи на хлебе

I. Прежде

II. Сейчас

III. Потом

Голос испанской памяти

Примечания