Пол Линч

Черный снег

Paul Lynch

THE BLACK SNOW

Copyright © 2014 by Paul Lynch

All rights reserved

© Шаши Мартынова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025

Издательство Азбука®

Неудивительно, что Линча сразу сравнивали с Кормаком Маккарти.

The Sunday Times (Ireland)

Один из величайших писателей современности.

Marianne

Подобное стилистическое богатство встретишь разве что у Фолкнера.

Il Manifesto

Рядом с «Черным снегом» большая часть современной прозы ощутимо меркнет. Удивительный язык Линча – что-то среднее между ирландским поэтом-нобелиатом Шеймасом Хини и нашим Кормаком Маккарти – и связывает все воедино: природу, образы, время и безудержный, парадоксальный размах автора, пытающегося осмыслить неизъяснимое.

National Public Radio

Блестящая, гипнотическая книга – вы с гарантией затеряетесь в этих звуках и ритмах. Как у старых мастеров, страницы Линча поют.

Филипп Майер (автор романа «Сын»)

Фразу Пол Линч выстраивает совершенно виртуозно, унаследовав этот дар у таких авторов, как Кормак Маккарти, Себастьян Барри и Дэниэл Вудрелл. За этим писателем имеет смысл следить – он застолбил себе собственный участок.

Колум Маккэнн (автор романа «И пусть вращается прекрасный мир»)

Линч – бард, он склонен к хитроумному и вдохновенному выбору слов, у него собственные ритмы и угловатая, строгая музыкальность.

Дэниел Вудрелл (автор романа «Зимняя кость»)

Как ответил Маккарти Фолкнеру, так и Линч предлагает ответ Маккарти, убедительней которого мы в литературе еще не видывали. Линч не жертвует ни жесткостью, ни угрозой, нагнетая эмоциональное давление, какое по временам едва ли не сокрушает. Линч – удивительный талант, колдовски владеющий языком и наделенный выдающейся художественной цельностью. Это работа мастера.

Мэтью Томас (автор романа «Мы над собой не властны»)

Изумительная, выразительная проза Пола Линча склоняется ближе к поэзии… Выдающееся достижение. Увлекательный сюжет излагается красивейшим причудливым стилем.

The Sunday Times

Традицию американской готики, Фолкнера и Кормака Маккарти, Линч снова выкручивает на максимум.

The Toronto Star

Барнабас Кейн – герой классической трагедии. Линч будто изобретает английский язык заново, используя слова так, как никто до него. И в этом – настоящая магия.

The Irish Times

Вы оказываетесь в руках мастера, употребляющего слова с ювелирной точностью.

National Public Radio

Язык у Линча музыкальный, тугой, живой – и очень ирландский. 〈…〉 Вам захочется закрыть глаза и заткнуть уши, но окажется, что отвернуться от книги невозможно.

The Daily Beast

Чудесно изобретательный язык и кинематографическое видение.

Irish Times (books of the year)

Линч – проницательный наблюдатель, а темы его стихийны и мощны: жестокость бытия, иллюзия выбора в фаталистической вселенной.

Publishers Weekly

Очередное подтверждение расхожей истины: ирландцы в самом, самом деле умеют писать. Как будто недостаточно тугой, язвительно лиричной прозы дублинца Линча, здесь это доказывает еще и напряженный, подводящий к откровению сюжет.

Library Journal

Проза прекрасная до изумления, стиль и тематика напоминают Кормака Маккарти. Это сильная штука.

Booklist

Линч пишет с поэтической чувствительностью, определенно испытавшей влияние великой традиции ирландской литературы, но вдобавок совершенно уникален в своем ритме и воздействии. Каждая фраза налетает на вас с тревожной неизбежностью сломанного локомотива.

The Canberra Times

Это чертовски хорошее чтение – и от него по-настоящему рвется сердце.

Image

С языком Линч творит нечто поистине сверхъестественное. Абзацами, отточенными, как стихотворения в прозе, он отворяет двери в такие коридоры пространства и времени, от которых мороз по коже.

The Sunday Times

Роскошное и наглядное чтение… прекрасное и зачастую волнующее.

The Sunday Business Post

Опаляюще темный лиризм Линча отдает Кормаком Маккарти в его самом готическом изводе.

Metro Herald

Завораживает. Пол Линч – писатель с отчетливым и вдохновляющим стилем.

The Book Bag

Пишет Линч просто прекрасно: вы будете ловить себя на том, что перечитываете отдельные фразы лишь для того, чтобы насладиться роскошной прозой.

Hot Press

Искусство рассказчика невероятно впечатляет, письмо поэтичное, болезненное и прекрасное одновременно… уникальное читательское переживание.

Le Figaro

В письме Пола Линча есть некая лирическая и поэтическая лихорадочность, превосходящая все, даже в самых ужасающих сценах.

Les Echoes

Пол Линч – невероятно талантливый ирландский писатель.

Trois Couleurs

Новая ирландская гвардия не перестает поражать своей мощью и визионерством. В этот ряд следует немедленно добавить и Пола Линча. Он исследует суть человеческой природы с ярким лиризмом и уже предъявил читателю неповторимый голос – его галлюцинаторный реализм воплощен в завораживающей, гипнотической, чародейской прозе.

Le Temps (Switzerland)

Если коротко: здесь мастерство великого стилиста.

La Quinzaine Litteraire

Красота его письма, проникнутого лиризмом, ослепляет.

Elle

Язык у Линча богатый, сложный, лиричный и в то же время какой-то бешеный. Здесь уровень Кормака Маккарти, Сола Беллоу, Джона Бэнвилла, Колума Маккэнна, Владимира Набокова и подобных современных классиков.

La Croix

Как писатель Линч неповторим. Его стиль смел, грандиозен, он зачаровывает. Линч стремится воздействовать сильно, подступаться смело к масштабным идеям. Цитируя Мелвилла, он – из тех писателей, кто осмеливается «нырнуть» в самые темные глубины души, рискуя всем, ради того, чтобы всплыть с жемчужиной в руках. Линча сравнивают с Маккарти, Фолкнером и Беккетом, а некоторые относят его к ирландской готической традиции Стокера и Ле Фаню, но свежий, оригинальный дар, возможно, ни к чему немедленно определять в какую бы то ни было ячейку. Этот писатель уже успел обозначить свою литературную территорию…

The Sunday Times (Ireland)

Линч – выдающийся талант с завораживающим стилем, он в равной мере пронзителен и ослепителен…

Le Figaro

Проза струится, как хороший ирландский виски, и заставляет читателей впивать слова Линча; иногда она настолько поэтична, что читается так, будто это написано Джойсом.

RT Book Reviews

Некоторые из самых значительных литературных произведений первых десятилетий XXI века были созданы в Ирландии, а Пол Линч – один из ведущих представителей постмодернистского ирландского возрождения.

New York Journal of Books

Пол Линч – автор, для которого значимо каждое слово… еще одна возможность получить потрясающий урок веры в человечность.

La Libre Belgique

Романы Линча – творения художника. Линча занимают не только способы выживания… хотя рассказывает он о них захватывающе и убедительно. Прежде всего его волнует внутренняя борьба, что происходит в душе человека: как люди проявляют себя в экстремальных ситуациях.

The Sunday Times

Пола Линча по праву считают одной из литературных звезд Ирландии.

Hot Press

Зачастую персонажи Линча происходят из весьма специфической культурной и исторической среды, но сюжет вырывает их из привычного социального контекста и помещает в далекую от повседневности метафизическую область: пространство за пределами их культуры, и поэтому они кажутся оторванными от корней. И здесь его герои становятся объектами сложных размышлений о природе памяти, о самоидентификации. В то же время автор пытается уравновесить философскую составляющую описательной, уделяя пристальное внимание пейзажам, месту действия, физиологии. Линч выделяет и подчеркивает эти особенности и с поразительной четкостью провозглашает свои литературные интересы: вечные вопросы, способны ли мы забыть прошлое, хозяева ли мы собственной судьбы, и насколько наша душа выражается в нашем физическом бытовании.

The Times Literary Supplement

Пол Линч – один из величайших ирландских писателей наших дней.

Liberation

Есть множество выдающихся авторов, чей взгляд непринужденно пронизывает бесконечность, и главные из них – Вирджиния Вулф, Кафка, Борхес, Клариси Лиспектор. Хотя для меня Мелвилл, Достоевский, Фолкнер, Джозеф Конрад и Кормак Маккарти тоже ведут многосторонний диалог сквозь время. По видовой принадлежности этих писателей следовало бы назвать космическими реалистами. Ибо их отличает космический взгляд, способность всмотреться с высоты в человеческую муку, смятение и величие, удерживать в поле зрения не только стол, стулья и застольную беседу, но и фундаментальную странность нашего бытия – бесконечные пространства, которые нас окружают, вечные истины, которые формируют нас на протяжении веков. Взгляд этих писателей проникает в самые дальние уголки реальности и в самую суть того, чем мы являемся. Тайны мира остаются непознаваемыми, но космический писатель берет на себя труд стать их толкователем.

Пол Линч

Анне Тейлор

И кто вспомянет мой дом, и где дети детей моих найдут себе крышу,

Когда настанет время скорбей?[1]

Т. С. Элиот

Поскольку ведомое и неведомое

Соприкасаются

Джордж Оппен[2]

Часть первая

Углядел это Мэттью Пиплз с началом темноты. Кряжистая его фигура посреди поля, выпрямился, вполоборота, почесать на плече царапину. Стоял, раздетый до серой нательной рубашки, немытый и безмолвно озадаченный тем, что́ увидел: тонкий кошачий хвост, серо вившийся в небо, вроде как дым, легко сливался он с оловом облаков. Вечер наваливался нежно, и из-за того, как падал свет, можно было и не заметить ее, желтизну эту, что отрясалась на угасавший день и облекала поля Карнарвана[3] соломенным сияньем. Три человеческих фигуры в том поле и тройственность теней, длинно просеянных обок. Гнедой кобыле на миг неспешно.

Едва ли хоть слово – таков был уклад у Мэттью Пиплза, покуда дело не сделано, и лишь после этого скажет он слово-другое, затянется трубкой, распрямится да отпустит негромкую шутку. Теперь же прояснил голос, а заговорив, обнаружил, что не слышат его. Вновь он нагнулся к работе, поросль на руках бела, как и белая тень по скулам, и глаза стариковские, в череп глубоко посаженные, придавали ему вид старше, чем по годам. Руки красны, лопатят камни, что таились невесть сколько, неразлучные с землею, а теперь лежали, осиротелые, на краю поля.

Мэттью Пиплз шел за лошадью. Восьмилетка она была, и что-то в ней было беспокойное. В то утро он вывел ее из конюшни, но во дворе она заупрямилась, подалась было от него прочь, фыркая неуступчиво. Полегче давай а ну. Показалось, чует он тревогу, что-то подрагивает под шкурой, и он уставился на нее, и вгляделся в темное стекло глаза, и увидал в нем вытянутого да изогнутого себя самого. Тяжко сморгнула она раз-другой, опустила взгляд в землю, словно зачарованная чем-то, и он смотрел, как она поднимает колено, будто несогласие ему пригрезилось. Не дока он был в лошадях, но Барнабасу Кейну сообщил, и у того губы потянулись к улыбке, глазами же улыбка та не завладела.

Когда ей не по себе, она тебе чуть ли не доложит, сказал он.

Так, может, уже и да.

Мэттью вытянул из земли камень странных очертаний, остановился, стер с него глину. Углядел некое качество, и поплевал на камень, и вытер его о штаны. Камень оказался кругловат, вроде неолитического инструмента – Мэттью раз видел, как такой извлекли на поле, и прикинул, не оно ли это: предмет гладкий и плоский, выделан древними руками – по прикидкам Мэттью, едва ль не безупречно. Глянул на Билли, сына Барнабаса, и, чтоб ему показать, протянул, но парнишка стоял, вперившись в собственные мысли. Стоял он рядом с лошадью, руку нянькал под рубашкой, до этого порезавшись об оскал старой бутылки, торчавшей из земли. Мэттью отвернулся от Билли и сунул камень в карман. Синяя веревка, служившая ему поясом, ослабла, он перевязал узел потуже и вновь склонился к работе. Некое чувство принялось терзать его, будто неведомое наречие, доносившееся из места ощущаемого, но не воплощенного, и он потянулся взглядом по полю к Барнабасу, тот остановился, чтоб поправить на лошади упряжь. Отсвет мощи в том, как стоял Барнабас, коренастый, туго свернутый под измаранной в глине рубахой. Поза человека, по обыкновению, горячего. Человека, склонного к мыслям о вещах глубоких, однако неловко ему о них заикаться. Растущая тростинка Билли с ним рядом, четырнадцатилетка с кислой миной.

В ушах у нее музыка пчел, а затем беззвучие дома. Эскра Кейн стояла тоненькая в прихожей, синее платье на ней почти в тон глаз. Темные волосы соскользнули на лицо – она стянула с головы капор, сеткой от пчел обернутый, как у невесты, и повесила его на курносый шишак балясины. Гостиная рядом ярко охвачена была желтеющим светом, и он сиял на темноту пианино. Эскра вздохнула. Такие вот дни просушивали сырость у человека в костях, отпирали засовы зимы на сердце. Когда приехали они с Барнабасом в Донегол, сынок Билли учился разговаривать. Местные смотрели на них сторожко, а стужа стегала и впивалась зубами. По-местному умел один Барнабас. Край этот она видела диким и нищим, картина мрачнее, чем греза, какую ткали ей родители-эмигранты – тиронцы, отплывшие на корабле в Нью-Йорк и построившие там себе уж что удалось. Здесь видела она сырость и запустение, ту неотступную томительность, какой приходилось противиться. Те первые ночи лежала она подле Барнабаса и слушала дождь и ветер, а дальше – ночи, когда погода вроде как прекращалась вообще, и Эскра слышала в том беззвучии отворение пустоты. Из этих мест мужа ее выслали в детстве сиротою. Она выучилась находить отдушину в редких вечерах, подобных таким вот, утешенье в том, что сынок их растет местным в краю, что по праву был ему домом.

В кухне она обнаружила, что печь тикает. Затхлость торфа и благоуханье доспевающего жаркого. Легкая лаванда в воздухе. Как обычно, буря крошек там, где садился поесть Мэттью Пиплз, здоровенные медленные руки тянутся за черным хлебом, дерут его. Она вытерла еловый неструганый стол и увидела, что буханка-то почти съедена. Скоро уж лампы зажигать. В комнату сумрак вносил свои тени, и те вытягивались, будто просыпался цирк темных зверей.

Поле – неровное, кочковатое не пойми что, давно не использованное – тянулось усохшей ногой вдоль пастбища пошире, отделенного деревьями. Никакого проку с него, разве что для свалки. Еще в начале февраля Барнабас встал, потирая скулу костяшками, и сказал, что смотреть ему на этот участок тошно. Чудны́е несколько дней теплой погоды. Мы его перепашем, и вынем камни, и нахер завалим навозом, и посмотрим. Стояли они и оглядывали его. Клоки поля плотны от крапивы, что колыхалась, когда подымался ветер, как буйно море. Полузатонувший в нем лежал погибшим судном старый культиватор в спорах ржавчины. Пришлось выволакивать его лошадью, оставили они его, натужного да помятого, в лощинке между деревьями. Поле по углам обрамлено было скучившимися тернами, и Мэттью Пиплз двинулся на них, посверкивая улыбкой, с садовым резаком.

Лошадь у Барнабаса шалила, и вести ее под уздцы вызвался Билли. Барнабас глянул на мальца и подошел к нему, взял его руку в свою. Ступай-ка домой, и пусть мать обработает тебе. Отпустил сыново запястье и легонько ущипнул его за ребра, и Билли от отца отпрянул. Отстань, а? Встал в сторонке и давай наматывать подол рубахи на руку, указания не слушаясь.

Барнабас вздохнул. Испортишь рубаху-то.

Рубаха эта старая как хер знает что, ну. С лошадью управлюсь.

Никакой помощи лошадь не требует.

Билли подался вперед приглядеться к ней. Сразу же за упряжью стерта шерсть на участке с монетку величиной, обошел он кругом и увидел то же самое с другого боку.

У нее до мяса скоро сотрется, ну.

Вряд ли.

Может, передохнуть ей.

Барнабас рассмеялся. У этой лошади отпуск уже был, бездельничала в поле да в стойле всю неделю.

Билли потешил лошадь по носу, заглянул ей во тьму глаз, будто умел передать некое чувство или намерение.

Мэттью Пиплз расправил спину и тут услыхал далекий звук скотины в хлеву. Мык, словно скисший ветер. Что, к бесам, там с ними? Клятая веревка-опоясь опять распустилась, и он еще раз ее затянул и уловил, что поклевывает его некая странная мысль, и повернулся он, и тут-то углядел тот дым, увидел, как завитой кошачий хвост утолстился в спираль темно-грифельную. Смотрел, как она сложилась сама в себя, и на миг почудилось, будто вдвое разрослась, и он глянул на остальных, уловил, как внутри у него что-то затрепетало. Голос в горле туг, а ум его схватился за слова и сделал их осязаемыми.

Эй, ребята, сказал он.

Циклоп, дворняга Билли, возник в поле рядом с ним, встал наблюдать, лютый взглядом, рыжими глазами не смаргивая. Пес себе на уме, вельможно небрежный, кто ни позови, повернулся и взлаял на деревья. Барнабас замер в недоумении. Может, лошадь состарилась, а может, что не так с нею, как Мэттью Пиплз сказал, но самому Барнабасу не разобрать, в чем тут дело. Никогда прежде никаких хлопот. И мальцу руку надо привести в порядок. Лицо у Барнабаса горело, а под рубахой чесалось, и отгонял он муху, гудевшую у лошажьей холки. Повернулся к сыну.

Шагай-ка ты, пусть тебе руку посмотрят. Заразу занесешь, как пить дать.

Парнишка глянул на руку и на кровь по рубахе и заговорил, обращаясь к земле.

Все у меня в порядке, ну.

Ладно, давай тогда бери для лошади хворостину, раз так.

Барнабас пригнулся и подобрал камень, вылепленный как зуб какого-нибудь старого зверя, какой пал тут, чтоб издохнуть под колесом древнего солнца, а может, так оно и было, но когда бросил он его лениво к канаве, Мэттью Пиплз сделал шаг вперед и еще раз откашлялся. Иисусе Христе, ребята. Они на него внимания не обратили, а может, не услышали, бо поздней в памяти у них услышал каждый лишь глухой грохот сапог Мэттью Пиплза, топотавших по полю прочь. Ни слова от него, и что-то потешное было в том, как бежал он всеми членами своими, густо, будто наверняка споткнется и грохнется коленями в землю, рухнет без рук в грязь лицом, рассыплется на составляющие. Но никогда не видали они, чтоб он шевелился шустрее, кулаки шарами, точно булыги, и мигала им белизна лодыжек, когда вздергивались и опадали штанины. И кабы знал Мэттью Пиплз, к чему бежит, он бы, может, встал как вкопанный, развернулся бы к дороге за воротами на дальнем краю поля. Барнабас ума приложить не мог, что там с человеком такое, когда услыхал его запоздалый рев, одиночное слово, пролетевшее обратным ходом через голову ему, как брошенный камень. Дважды понадобилось услышать ему это слово у себя в уме, покуда взгляд не добрался до места над деревьями, где черно увидел он завиток, трепет дыма, который, казалось, кланяется ему лично.

Пожар.

Скольженье скворцов в небесах над Карнарваном казалось зеркально восходившему завитку текучего дыма. Мурмурация колыхалась едино с ним, словно переплетенье умов, небо ткала исполинским дыханьем, покуда закат не затрепетал, подобно легкому. Стая вывертывалась и кружила, ловила свет и гнула его, вновь разметывалась лентою нескончаемой петли, – быть может, так вот насмехалась природа над тем, что́ разыгрывалось внизу, но куда вероятней, что птицы ведать не ведали, замкнутые в своем бытии. Мальчишка увидел картину ту над городком, но в уме ее не удержал – смотрел, как отец слепо бежит по полю, глянул на темневшие деревья. Что-то подобное потустороннему гостю холодом прошло сквозь него.

Ум Барнабаса, устремленный поверх пропасти, какую не мог он видеть. Он двинулся за Мэттью по полю, в ногах такой хмель, будто тревога сделалась чем-то жидким, влитым в кровь ему, но погодя управился он побежать.

Не дом бы, прошу. Ох, Эскра.

Узкое поле и тянется нескончаемо, и тут увидал он, как Мэттью исчезает промеж деревьев. Бросился следом, деревья дубы, и яворы, и чахлые буки, торча пальцами в небо, будто все еще пытались безотлагательно молить жизнь о чем-то. Тропа стоптанная. Навстречу ему облегченье в виде Эскры, бежала к ним, юбка поддернута, локти мелькают, на руках мука. Живей никогда не видал он ее, обе щеки ее горят. Углядел, как Мэттью Пиплз медлит миг, чтоб ее выслушать, скрючился он себе в колени, чтоб отдышаться, и опять бросился бегом. Барнабас догнал и остановился с нею рядом, и она взяла его запястье в мучную руку, белую, словно кровь из нее вытекла. Пот умащивал ей высокий лоб, дыханье сечет воздух, будто ножом, сечет по глазам ему. Крепче схватилась, пытаясь перевести дух. То, что увидел он у нее в глазах, едва не сразило его еще прежде речей ее, а как заговорила, снопом волосы пали ей поперек лица.

Хлев горит, сказала она.

Быстро провела она по волосам и на щеку себе нанесла полосу муки, будто помечена стала.

Покричи мальца, сказал он.

Оттиск ее лица у него на уме, пока бежал он. Мир его всё у́же, к зрению иного рода.

Хлев стоял под прямым углом к дому, здание, сложенное из камня, и на земле оно уже было, когда он ее покупал. В длину футов пятьдесят, со стойлами для скота, обитавшего там теперь на зимовье. Корм – на сеновале под старыми дубовыми балками. Закрывался хлев двустворчатой красной дверью в торце, в такую ширину, чтобы крупной скотине плечом к плечу не пройти, а потому внутрь и наружу гонять ее получалось небыстро. В уме он прикинул, что́ его там ожидает. Ну какого хера сейчас-то, в феврале, когда они еще не в полях? Пара месяцев – и все, проскочили бы. Он слышал, как пыхтит следом за ним Циклоп, напряг зрение за деревья, но ничего разглядеть не сумел, лишь то, что было прямо перед ним, серпантин древесных теней на тропе, словно шагнул он в ненастоящее, отринувшее всякое время, безразлично переписавшее все законы.

Выбрался он на пастбище и увидел спираль черного дыма, он скрыл дом, растекся, будто чернила каракатицы в воде. У хлева полыхал западный край крыши. Дым сочился из окон, словно вода, струящаяся задом наперед по камням, завивался вверх к крыше, где сочетался тошнотворным союзом с дымом потемней. Барнабас вбежал во двор и увидел, как Мэттью Пиплз налегает на длинный рычаг колонки. Здоровенны у него ручищи-деревья. Ведро на рыле у колоночного крана, вода в него плещет. Мэттью Пиплз повернулся к нему, лицо подсвечено словно бы яростью, и бросился бежать к пожару, замахнулся ведром и выплеснул в воздух реку. Вода летела краткий миг, сверкающая и до странного красивая, покуда не пала, угаснув, на крышу, будто камень встретился с океаном. Подбежал к нему Барнабас, схватил за плечо. Нахер, говорит. Потянул его за руку, показал. Подскочили они к дверям хлева и встали перед ними, лукавый дым-призрак сквозь щели, будто пожар-то совсем пустяковый. Глаза у Мэттью Пиплза вытаращились с видом того, кто плавать не умеет, а позван в воду. Он помотал Барнабасу головой – тот стоял да щурился на двери. Та мольба в глазах у Мэттью Пиплза, оставшаяся незамеченной, и постоял Барнабас, глядя на курившиеся двери, почувствовал, как на миг ноги подкосились, сорок три коровы внутри, вдохнул поглубже, заметил, как приближаются с поля к воротам Эскра с сыном, вот тут-то и положил он ладонь Мэттью Пиплзу на спину и подтолкнул его к дверям.

Может, дверной косяк повело от растекшегося жара: двери сотряслись, но не поддались. Мэттью Пиплз и на щеколду давил, и дерево пинал, и отзывалось оно содроганьем, какое рев огня глушил до немоты. Едва доносились до них голоса Билли и Эскры. Мэттью Пиплз отступил на шаг и нервно поискал глазами небо под клобуком вечера, надвигавшимся постепенно, однако увидал он небо, дымом отмененное, и тогда быком напер он на дверь, и дверь всосало нараспашку в неведомую темь, проглотившую напавшего на нее целиком, Барнабас – бегом следом, рубаха поддернута ко рту.

Разные запахи хлева устранены, будто и не существовало в нем ничего. Перечень запахов – птичьей гречихи, и навоза, и корма, вплетенный в дух, ими же творимый. Тяжелая прель сена. Сырой запах старого здания. Теперь же – лишь смрадный дух гари да воздух, прокопченный до невещественности грезы. Более же всего ужаснул их заполошный животный рокот. Скотина, запертая в своих стойлах, нагромоздилась друг на дружку, пытаясь выбраться. Как-то раз темным осенним днем Барнабас видел, как они растревожились и ударились в бегство, будто единое мыслящее существо, понеслись к хлеву в перерыве между ударами грома под тучами, что спускались им навстречу. Теперь же исторгали они отчаянный рев, какой никто не пожелал бы услышать. Барнабас ощутил руку Мэттью Пиплза у себя на плече, но не увидел его, почувствовал, как отпускает его рука, оттиск ее на нем по-прежнему. Призрачный очерк предметов, глаза режет от дыма, дыхание обмелело, будто от удара в живот. Он закашлялся и пал на колени, и тут услышал, как порождает пожар собственные звуки, низовое урчанье довольства, будто огонь нечто такое, что таится, тугое, и ждет, свернутое зловредными кольцами, и упивается, на волю выпущенное. Барнабасу пришлось прокрутить в уме устройство хлева, который знал он как свои пять пальцев, но, куда б ни полз, не мог отыскать стойла, не мог отыскать вообще ничего, руки на земле, а все равно никаких подсказок от поверхности, никаких опознавательных знаков или точек отсчета, словно все, что было, стерлось, а когда попытался отыскать он дверь, вообще ничего не стало видно, ни стен, ни света снаружи, ни человека, который с ним сюда вошел, и он позвал Мэттью Пиплза, едва слыша свой же голос, будто забили ему рот кляпом, и переполох, что охватил его тогда, подобен был взрыву света у него в уме.

Хватают его здоровенные руки. Ворот рубахи на шее петлей, и он почувствовал, как его волокут спиной вперед, прочь за двери хлева, а следом во двор, где и уложили на спину. Глаза, дымом поеденные, зажмурены, и резал их день-свет, не посмотреть на него. Лежал Барнабас на плитняке, голова бессловесно отвернута, и постепенно начал он видеть, мир – жидкая муть, клок неба пуст, как снежный дол, пока не разглядел, как марает небо темный дым. Долевая и уток его дыханья разметаны до грубой штопки.

Он глянул вверх, чтоб поблагодарить Мэттью Пиплза, но тот, кого увидел, был другой. Глазки-самородки соседа Питера Макдейда, один косой – на Барнабасе, второй наставлен куда-то повыше, словно видел он тень кого другого, кто мог бы Барнабаса побеспокоить. Морщины – ниточки смеха, что делали из рта его марионетку, теперь напрочь опали, и ужасная хмарь изрезала ему лоб, в складках дым-грязь. Принялся Питер Макдейд трясти Барнабаса. Убило тебя? Убило? Эскра склонилась над ним, а затем помогла сесть. Воздух смердел, однако ж в тот миг учуял он от нее малость мягких и обыденных запахов, жасмин волос, тень лаванды, собранной в саду, какую нравилось ей расставлять по дому в скляночках, мучная пыль с руки ее, приложенной к его щеке, и в тот самый миг, пусть не мог говорить, ощутил он изверженье небывалой любви и благодарности к ней. А дальше, когда глаза его вобрали всю картину хлева, не чуял он более ничего, один только запах мира растленного[4]. Видел, как бросился Макдейд к хлеву, и видел, как прочь отбивает его дым, перший на него штопором, как вновь двинулся на него Макдейд и встал в дверях, беспомощный, руками держась за голову. Обернулся он, и увидал в Макдейде Барнабас детское, что говорило о человеке, лишенном всякой силы и власти в убыстрении того, что уже сотворялось. Барахтался язык у Барнабаса, и подался он сам вперед, и попытался сплюнуть, голос выцарапался у него из глотки, словно выдран он стал почти весь и оставлен там, в хлеву, криком на полу рыхлым и немым. Рвущимся донести до них слова.

Мэттью Пиплз.

Что за день то был, те, кто потом судачил об этом, едва помнили. Умеренный желтый вечер без дождя оказался забываем. Огонь сотворил собственную погоду, ветер-дым, что крутился да вертелся, все равно что бесы разнузданные, как сказала одна женщина. Распалился тот вечер, будто вскипел от пожара воздух. Сажа мягка, словно снег, пала хрупкою пудрой на кожу. То происшествие так крепко во всех оттиснулось, что поглотило их, будто сказка. Пожар и звук голода его будто некая громадная силища, вырвавшаяся в мир, – нечто былинное, то, что хранило в лютости своей свирепую, каткую мощь моря. Людские очерки, против него восстающие, их малость, волнами напирающая, чтоб лишь оказаться отбитой. Позднее Барнабас даже не вспомнил про трудности их с лошадью. Или о том, что делал в то утро: яйцо с двумя желтками, которое вскрыл в плошку и заметил, что за неделю такое уже вторично. И когда темнота укрыла сажей все, кроме тлевших углей хлева, он не вспомнил о лошади, которую бросили привязанной в поле, пока Билли ему не напомнил. Простояла часы напролет в неудобстве, должно быть. Отправил мальца забрать ее, масляная лампа блекла среди заболачивающей тьмы, а затем вновь надвинулась та свилеватая общность теней.

Всего через несколько минут объявились на помощь соседи. Три брата Маклохлина прибежали через раскуроченные поля, все трое едва ль не один к одному. Мчали они, словно скаковые лошади, грудь навыкат, плечи назад, плеск каштановых грив за ушами. Тени от угасавшего света придавали строгости их покатым лицам, и подошли они к дому, одежда в шипах да колючках, словно, чтобы добраться сюда, продрались Маклохлины сквозь всю природу. Один расцарапался в красноту от запястий до самых закатанных рукавов. Увидали они, как лежит Барнабас, свернувшись, как в утробе, на дворе, Эскра над ним, помогает сесть. Питер Макдейд стоит беспомощный, руки прижав к голове. Мальчонка юркает у дома, словно какой зверек, глаза полоумные, растерянные, старается не показываться. Увидели и Питера Макдейда велосипед, где он бросил его во дворе, заднее колесо вращается медленно и останавливается, словно колесо фортуны на ярмарке в школьном зале.

Вскоре привалило еще людей. Соседский фермер по имени Фран Глакен явился, лицом дюжий, с соседнего поля вместе с двумя своими взрослыми сыновьями, головы их винно-лысые мокры от пота. Погодя жены с детьми, подтянувшись к ферме, уж цеплялись друг дружке за руки, словно друг в дружке могли отыскать стойкость. Этак встали они вместе, словно крепость.

Эскра носилась по двору, но ум ее в яростном размышленье не позволял ей видеть. Фран Глакен схватил ее за плечо и рявкнул на нее, лицо его в нескольких дюймах от ее, а глаза вот-вот лопнут. Женщина. Где ведра? Мужчина перед нею безвозрастная зверюга, безволосый и красный, будто освежеван погодою после многих лет, проведенных в услуженье ей, и брошен затвердевшим, как омар. Она показала на хлев и застыла, пока Глакен вновь не тряхнул ее. Она повернулась к конюшне и проговорила, вон там еще найдутся, смахнула волосы с лица, что застили ей зрение подобно занавесу. Глакен двинулся туда, ноги сокрыты дымом, скользящая махина с громадными членами, и появился с ведрами, и подошел к колонке. Принялся трудиться над сипевшей пастью ее и кивнул одному из братьев Маклохлинов, чтоб передавали ведро мужчинам, выстроившимся цепью. Увидал обок от себя Билли, вид у того растерянный. Билли увидел, до чего копченое у Глакена лицо, глаза горят, словно некое помешательство в них высвободилось, – а может, так оно и было, бо Глакен плоской лопатой ладони потянулся, да и приложил парнишку по лицу. Проснись давай, проорал он. Послал Билли в дом за полотенцами, и Билли, оторопев, бросился в кухню. Остановился у окна поглядеть, увидел отца сломленным во дворе, трое часов тикают, а затем медленный ленивый звук – каждые пробили пять часов. Билли сходил наверх к комоду и вывалил из него все, и тут дошло до него, что́ это было, и рассыпалось оно, мощное, набрякшее у него внутри, и сделался он перед силами его беспомощен. Стоял и смотрел в стену, и глубоко вдохнул, сгреб охапку полотенец и двинулся к зеркалу в коридоре, и тер глаза насухо, покуда не стало смотреться так, будто и не плакал.

Дым висел в кухне и по-кошачьему гнездился в углах. Стеною сгустил он воздух на заднем дворе. Билли пробился сквозь него к колонке, где видел очерк Глакена, словно был тот полусуществом, и подошел вплотную, сторожко, и углядел, как рассекает лоб Глакену набухшая вена. Глакен забрал полотенца, на Билли не глядя, намочил их и передал дальше, велел всем в цепи повязать лицо. Эскра подошла тут к нему, попыталась оттолкнуть бессловесно от колонки. Он отодвинул ее одной рукою и окриком. Тебе сил не хватит, женщина. Заметил пламень в глазах у ней и опередил ее, сунул ей в руки полное ведро. Шевелись, Эскра, коли ведра по очереди передаешь.

Никто не заметил, как возник во дворе Козел Маклохлин, отец троих братьев Маклохлинов. Скользнул сквозь дым быстрыми мелкими шажками, лицо пророческое люто бородатое, одни глаза синие на нем сверкали, будто носил в себе приверженность более праведную, нежели все остальные. Мышцы на костях у него истощились, и свисала подгрудками кожа с жил у него, а шустрые глазки его выловили Франа Глакена у колонки. Встал он молча в цепь и толкнул одного сына своего вперед, и теперь уже трое мужчин метали воду ведрами на крышу, вода рассекала воздух, и огнь-ветер разбрызгивал малость ее обратно во двор им в лица, шаткая карусель конечностей, что начиналась с Франа Глакена и по кругу к нему возвращалась.

Барнабас сидел на корточках, руками держась за голову, дыханье его разруха. Посмотрел через двор и на миг встретился взглядами с женою: женщина качала бедрами, чтоб передать назад пустое ведро, Барнабас усомнился в том, видела ли она его вообще, волосы теперь свисали ей на лицо, словно плевать ей, видит она или нет. Он вперился в горящую дверь хлева и расслышал погибель скотины своей. Среди них тело Мэттью Пиплза. Иисусе нахер. Что ж я натворил-наделал? Мысленно он увидел, как Мэттью Пиплз тянется к стойлам, вслепую, ощупью сквозь дым, будто можно к подобному приделать ручку, дым разбегается из ладони его, словно пыль грез. Такой-то здоровяк, а повергнут. Барнабас видел его там как наяву – вот лежит он, легкие полны, словно тонет. Немое лицо Мэттью Пиплза. И ощутил Барнабас порыв броситься обратно за ним, пусть теперь уж Мэттью Пиплзу быть мертвым, вновь подумал о том дыме, что подымается у него самого в легких, и привело его это в совершенный ужас.

Сперва прокатилось по цепочке оторопело, что Мэттью Пиплз из хлева не вышел, но затем все притихли, осталось оно лишь на лицах. Словно боялись признать это друг перед другом, взгляд сообщал: оно означало бы общую вину в том, что всего лишь один средь них вошел в огонь и вынести мог всего лишь одного человека. Понимали они и опасности, без всякой нужды говорить о них. О том, как обустроены такие здания. Новый сарай, набитый сеном до отвала. Горка торфа под брезентом. Как огнь-ветер рвался к дому. Прикидывали, а ну как добралось пламя к нему, видели, как дым размечал движенье ветра, так что очерк его становился зрим, каллиграфия жестокости, что переписывала себя саму неутолимо, всласть. Питер Макдейд выпал из цепи и бросился к торфу, и принялся отодвигать что мог, но жар оказался чрезмерным. Отмахивался Питер Макдейд от жара так, будто это овод какой надоедливый, закрывал лицо локтем, покуда не пришлось ему отпрянуть. Куры давно разбежались со двора на заднее поле, пока Циклоп носился по двору, лая на кутерьму, но потом развернулся и убрался на тыльное крыльцо.

Козел Маклохлин почуял, что ветер слабнет, и сказал своему старшему: погода делает одолженье. Дом сбережется, сказал он. Произнес это, как мудрец, и сын повернулся и сказал брату своему позади себя. Пожар гудел от самодовольства, а всяк человек тут вытеснял из ума шум скотины – горестные протяжные звуки их умиранья, прореза́вшие воздух подобно фаготам.

Никто не видел, как Барнабас встал в крен и пустился медленным шагом к дому – жуть с рваным дыханьем. Сип в груди у него, будто что-то в нем угнездилось. Он заметил, как дым втиснулся в дом, и все потому провоняло им, и подался к кухонному шкафу, и достал коробку с патронами. Медленно добрался к двери и взялся за ружье с переломным затвором, прислоненное за дверью, – двустволку Браунинга двенадцатого калибра, – и осел на стул. Уложил ружье себе на колени, преломил его и выудил тряскими руками патроны, скормил их стволам. Встал, и набил себе карманы оставшимися патронами, и держался за неструганый стол, втягивал воздух в грудь с хрипом, словно продырявлен из ружья, видел в окно, как дым развоплотил ферму в останки некой призрачной грезы.

Никто не видел, как проплыл он по двору, – медленно шел, как человек, ступающий по гуще песка. У западного конца хлева жар был не такой сильный. Все услыхали два выстрела, и кто-то решил было: там что-то взорвалось. Но тут Питер Макдейд увидал Барнабаса сбоку хлева, как пытается он перезарядить ружье. Побежал к Барнабасу, а тот вскинул ружье и направил его в окно. Макдейд пригнулся, и услыхал третий выстрел, и увидел, как Барнабас метит пальнуть еще. Макдейд уж вот он, отнимает ружье. Иисусе Христе, Барнабас.

Эскра бросилась к ним бегом, рук не видно в рукавах. Губы разомкнула, завидев ружье. Подхватили они его под руки и повели по двору, и увидала она, как Глакен на них посмотрел: взгляд чистого отвращения. Пока шли они к дому, во двор вкатился автомобиль. Из него выбрался доктор Леонард, высокий сутулый старик с седевшей желтой копной волос. Двинулся к ним с сумкою и сигаретой, зажатой промеж кончиков длинных бурых пальцев. Курил он невозмутимо, курил, словно чтоб запечатать себе легкие от того, что вилось вокруг него, озабоченно оглядел Барнабаса, увидел, что тот хвор, и взял его за локоть, но Барнабас вяло выпростался. Не, сказал.

Врач вновь за него взялся. Пойдемте-ка сейчас же в дом, Барнабас.

Мне надо быть тут с ними.

Врач завел его внутрь. Подтащил стул к столу и усадил Барнабаса, увидел у него среди пота и дым-грязи перепуганные плачущие глаза, услышал рваное дыхание его. Прислонил сигарету в пепельнице на столе и помог Барнабасу выбраться из рубахи, направил стетоскоп в вихрь седоватой шерсти на груди и прислушался к буре с добавленной громкостью. Эскра стояла позади них, егозя и рассерженно. Ты что там делал с ружьем, Барнабас? спросила она.

Нож-лезвие в голосе у нее подчеркнул иноземные ноты в ее выговоре, и врач оделил ее долгим взглядом, чтоб оставила человека в покое. Кивнул ей на руки. Вижу, экзема у вас опять проявилась. Барнабас вперил взгляд в женин очерк, глаза прикрыты, и улыбнулся ей с видом, какой показался ей бездумным и бычьим. Оставьте его пока, миссис Кейн. Он очень надышался дымом.

Эскра пала на колени, волосы свесились у глаз, и схватила Барнабаса за рукав, заговорила с ним печально. Скажи мне, что ты делал с ружьем.

Барнабас длил свою странную улыбку, но тут дал ей опасть и принялся шептать Эскре, но она за дыханьем его не расслышала. Подалась поближе.

Я хотел дать им всем чистую смерть.

Что б ни делали они, не дать хлеву сгореть дотла они не могли, пусть ветер, крепкий своим умом, и переменился прежде, чем пожар подобрался к дому. О звуке, с каким погибала животина, не говорил никто, и все молча держали в себе мысль, что примешаны там и человечьи кости. Горенье сделало тьму, павшую вокруг них, туже, и, по мере того как густела темь, затихали звуки скотины. Мужчины теперь утешались присутствием женщин. Кто-то заварил чай, и стали передавать всем парившие кружки. Мужчины сербали из них и утирали грязь-пот с глаз почернелыми полотенцами. Эскра кружила. Барнабаса держал в кухне врач, сидел с ним. Все слышали звук рухнувшего хлева, как последний хриплый вздох чего-то громадного, теперь лишенного жизненной силы. Все балки, какие держались, рухнули с содроганьем, и на том всё. Выдало сполох черного дыма и взблеск искр, стрельнувший жутким янтарем в небеса, и тот прогорел в черный снег. Они слышали и догадались по звуку, что это упала внутрь стена, и отступили, а кто-то охнул. Христе, проговорил кто-то. Остальные подались глянуть. Всяк решил, что ни один зверь там не мог уцелеть, но зрелище темных фигур открылось им, фигур, неопределимых из-за пламени, что поглотило их и обратило в жуткие очертанья, животные голоса неизъяснимо немы. Барнабас протиснулся мимо врача и вышел из дома смотреть. Он увидел, как то, что осталось в живых из скотины, выплеснулось через упавшую стену, кто-то шатаясь и вскоре валясь, другие бегом вслепую, вроде живые, отделившись в некоем медленном взрыве, разметавшем их во все стороны ночи. Пламеневшие звери с жалким стуком врезались в стены или же натыкались на дерево и кончались беззвучно. Одна корова рухнула в дрок, и куст занялся и замигал им зловещим желто-пурпурным, а когда выгорел, животное все еще тихо полыхало, а некоторые не побежали вообще, а просто пали под безмолвным небом, легли в горящих шкурах своих. Барнабас повернулся к врачу, пытаясь заговорить, хватаясь за его руку. Вышептал слова из себя. Будто черные врата ада раскрылись настежь.

Часть вторая

Воздух теперь воздухом не был. Изменился он для Барнабаса, очертанья его стали иные. Он видел атомы искореженными, просмоленными и обремененными весом и запахом, природу великим насилием, на себя же ею навлеченным. Вонь осела на ферме, слишком тяжкая, чтоб ее вытеснить, осела на всей праздности тугим и горьким смрадом. Все обернуто было им, и Барнабасу казалось, что он чуял его так, будто происшедшее сделалось частью его, вшило себя ему под кожу, обжило его, как зараза. Великая утренняя тишина – пещера уму, кой просыпался прежде со скотиною вместе, уму, кой слышал теперь отзвук собственных мыслей пронзительней. Слышал и тишину, оставленную петухом, которого после пожара и не видали, старой ржавоперой птицы с серпом черных перьев, а может, на петухов такое тоже воздействует.

Барнабас с трудом вытаскивал себя из постели и прощание с Мэттью Пиплзом пропустил[5]. Во вдовий дом вместо себя отправил Эскру и сына. Эскра застыла в спальне безмолвно, когда он сказал, что не пойдет. Она выпрямлялась от выдвижного ящика и замерла в зеркале комода, чахлая полоска света промеж занавесок чуть задевала ей шею. Лишь тот долгий обратный взгляд, каким оделила она его в зеркале, а затем отвернулась и принялась расчесывать над плечом длинные волосы долгим скольженьем, скрутила в узел. Подошла к нему и разгладила ему щеку, и он выкашлял себе в ладонь мокроту всех болотных оттенков, чтоб доказать. Но знал, что она его видит насквозь.

Я знаю, ты болен, но все равно считаю, что надо пойти, сказала она.

Скажи им, я все еще не поправился, сказал он.

Лицо Мэттью. Не черты его, хотя он их пытался увидеть, и оказалось, что не выходит, лицо все равно что сон из песка. Он видел его частями, но не все целиком, и призадумался, смотрел ли он на него хоть раз по-настоящему. Лицо, подобное обжитой карте. Высокогорья скул и россыпь красных вен на подушечках щек словно великие реки, на лице начертанные. Кожа, бороздчатая от ветра. Как он смотрел вполвзгляда. Эти осоловелые синие очи и утолщенные веки, что нависали тяжко, отчего вид у него был полусонный, и мясистые тяжкие ступни, и волосы побелевшие, по общему виду казалось, что человек он медленный на отклик. Как будто беспокоишь его сон. Барнабас мог вообразить себе размещенье Мэттью Пиплза в комнате, горбом у стола, вечный голод, как нависал он над обеденной тарелкой, загребая горячую картоху руками. Жевал тихо, с размеренной сноровкой, глаза сонные, а когда тарелка пустела, как он напирал на стол, сплошь пасть, к добавке готовая. Но того, что лицо у того человека определяло, Барнабас углядеть не мог. Лишь свойство взгляда, проблеск чего-то в глазах – мыслей, возможно. Как он тряс головой, не желая идти внутрь.

Вес своей руки на спине у Мэттью Пиплза.

Все, что осталось от Мэттью Пиплза, предали земле в день холодной погоды. Собранье костей, что были, как решили они, человечьи, но смешанные с костями скотины, с которой он рядом погиб, кости обугленные и перекрученные от жара. Коронер, выполнявший эту работу, был пьющим, нервы ни к черту, и хотел побыстрее со всем покончить. Иисусе нахер, сказал он, увидев это, и отвел глаза, и руки скрестил.

Поздние заморозки за два дня до этого заледенили землю плетеньем едва ль не призрачным и весне дали обратный ход. Обернули почки на деревьях, и участок сделался упрям, как камень, труднейшая из всех могил, вырытых в тот год. Двое могильщиков, кому досталось копать ее, проработали день еще на одном кисете табаку. Дым изрыгали, все равно что драконы, с лицами аспидно-синими костерили покойника за то, сколько им создал хлопот, хотя втихаря каждый поминал его добром. Мэттью Пиплз, здоровенный неспешный дядька, сидевший в углу с Тедом Нилом, оба-два – выпивохи охочие. Только макушки шляп у копателей видать, рыли всё глубже, а цигарочный дым выбирался вверх, будто призраки, выпущенные из могилы.

Он сидел рядом с Билли и Эскрой, руки в кулаки. Какое бы тепло ни получалось от тех, кто собрался в церкви, оно из них изгонялось, впитывалось в гранитные стены и разметывалось летучими низовыми сквозняками, что на них нападали, будто чтоб освежевать их до окоченения за грехи их. Питер Макдейд опоздал к мессе, подсел в том же ряду напротив и преклонил колени, до коих в грязи резиновые сапоги, и Барнабас глянул на Эскру и кивнул на Макдейда. Только глянь на него, сказал он. Она смотрела вперед в колоннадные тени, что кренились над плитчатым полом торжественно и поглощали свет, бледно сочившийся в окна.

Та штука, угнездившаяся у Барнабаса в груди, обустроилась в нем, как гниль. Она драла ему заднюю стенку горла и опустошала его до хрупкости, и он прокашлял всю службу, как выпотрошенный, словно великий ветер вытрясал ему ребра, и его самого в таких же обломках придется вынести вон. Кашель отзвучивал от каменных стен, и усиливался до сатанинской литургии по болящим, и топил слова, какие пришепетывал священник. При личном общении чуял Барнабас в священнике неуверенность, встречался с ним раз-другой в пабе у Макэлхени, где брал выпить, и с глазу на глаз колебался как раз священник. Щеки что вощеная бумага у молодого пастыря, и слово Божье на устах его влажно. От него бежало небо и земля, и не нашлось им места. Увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред престолом, и книги раскрыты были[6]. Заслышав эти слова, заскрипел зубами сам Барнабас. Нахер небо и землю. Он прозревал мир таким, каков он есть старый, на все его геологическое время, в основном вообще без всяких людей в нем, и увидел жизнь Мэттью Пиплза как мерцающий миг догоревшего света. Никаких, нахер, книг. Никакого тому суда здесь, на земле, кроме нашего.

Эскра повернулась, услышав, как Барнабас бормочет, а он отвернулся от нее, глядел на Макдейда через проход, видел, как тот выдает в молитве поток дополнительных слов, хлопочет руками, будто можно вылепить себе покаяние. Слышал, как плачет Билли. Эскра – открыто навзрыд, спрятав руки. Кожа опять вся растрескалась. Она скормила покойнику три тысячи ужинов, не менее.

Они торжественно прошли вдоль длинной череды людей, которым приносили соболезнования, руки у всех сцеплены впереди, пофыркивала трепетавшая свечка. Мэттью Пиплз был человеком бездетным, и его братья и сестры выстроились рядом с его женой, пятеро их, все имели с ним кое-какое сходство, кроме самого младшего, и Барнабас, взглянув на него, понял, что с ним что-то вовсе не так. Лицо навеки юное и вздернуто было постоянной улыбкой, словно ничему не разубедить его в том, что все вокруг него в этом мире прекрасно. Он всем жал руку своими обеими и одарял энергичным «приветствую», тогда как остальные безмолвствовали. Барнабас всем пожал руку и сказал, что сожалеет, и никто из них не знал, кто он такой, и он видел в лицах у них вариации Мэттью Пиплза, Мэттью как человека постарше с похожим профилем местности, эти красно-речные щеки и горно-пиковые носы. Глаза Мэттью у женщины с руками мягкими, норочьими, глаза бдительные к тому, что́ она могла в нем увидеть. Воплощенный Мэттью, но совсем безволосый, те же глаза, сплошь слезящиеся, брови толстые, словно слизни, и он попытался вообразить их всех воедино в образ покойника. Когда добрался он до вдовы Мэттью Пиплза Бабы, она никакого лица ему не предложила вовсе, смотрела сквозь него, будто он невидимка. Рука его осталась невстреченной и нетвердой, а слово «соболезную» застыло у него на устах. Баба крошкой была, как девочка, так и не выросшая, и начала уж скручиваться в старость, лицо что испорченный плод, дыханье давно прокисло от виски. Она иногда работала белошвейкой, у нее выпадали волосы, а то, что сохранилось, она оставила длинным и седым, как школьница, до срока ставшая дряхлой. Мэттью о ней никогда не говорил, и Барнабас не мог представить их вместе, и пусть Мэттью душою был нежной, Барнабас ведал, что это она обиду ему чинила щедро. Он глазел на проблеск ее черепа, до чего скверно ей удавалось его скрыть, и гадал, почему она лысеет, и думал, как же глупо смотрится он с протянутою рукой, и тут Эскра оказалась с ним рядом, руки хворые открыты миру, и в обе их целиком забрала руку Бабы.

В воздухе снаружи та же зябь, что и в церкви, а пригашенное солнце – даже не тлеющая монета. Скорбящие отправились пешком на погост по дороге, ведшей от церкви под уклон к югу, мимо тополя, что трепетал, будто жила в нем память о листьях. Шли они позади экипажа, запряженного торжественными жеребцами: те двое словно восстали из нефтяных разливов, исполненные темного величия, их черные шкуры отливали глянцем, а головы подняты высоко под веером вороньих перьев. Позади жеребцов восседали на верхотуре двое гробовщиков, и торжественный их вид был строже крестов христианских, и Барнабас наблюдал за ними, пока не приметил, как один перегнулся вбок и чихнул. Эскра шла с ним рядом, глаза красные, крепко держа Билли за руку, лицо к нему пристало мрачное. Сипенье в груди у Барнабаса притихло, будто сущность внутри него умолкла и затаилась, выжидая. Глухая музыка шарканья и перестук конских копыт повеселей, звеневший в безмолвии, а ветер неистовствовал промеж ними, словно животное, алчущее ласки. Барнабас застегнул пальто. Люди на улице останавливались и стояли, склонив головы, а процессия двигалась через городок, пусть мир и жил своим чередом, какой был: взвод клушиц, залетевший с моря, производил в небе воздушные акробатические кульбиты для всякого зрителя, а где-то далеко, но целеустремленно рыкнул автомобиль. Откуда-то из комнаты над улицей доносилось радио, какая-то песня, а затем голос, имевший сообщить новости о войне в Европе, новости, которые каждому там казались скорее слухом, нежели правдой, и радио выключили, а затем зазвонили церковные колокола, призывая к молчанию, и Барнабасу показалось, что они силятся быть услышанными из невозможного далека, будто звонили они, пытаясь дозвониться до мертвых.

Позднее кто-то остался стоять у могилы, тихонько переговариваясь, а другие отошли в сторону, а Барнабас наткнулся походя на Франа Глакена: тот остановился и вперился в него красными пробойными глазами, вгляделся так, будто осматривал кого из своей скотины. Гляжу, ты оправился, Барни. С тем повернулся он к двоим своим сыновьям и жестом позвал их с собою. Пора мне, сказал он. Позвал и сестру свою, Пат Глакен, та стояла и беседовала с Эскрой. Пат была квадратной и бесполой, старая дева, сбитая плотно, словно кости у ней из тугого дерева, и плотность эта добиралась ей и до лица. Ею стянуты вместе были мелкие глазки за очками, сползавшими у Пат с носа. Она сурово кивала Эскре, у Эскры же взгляд порхал, следя за Билли: тот был с какой-то девчонкой.

Барнабас обернулся и с минуту стоял и глядел в небо, застеленное холодными белыми простынями, и на путь проглоченного солнца, и увидел, что никакого там обещанья нет, что день потеплеет. Услышал, как кто-то к нему приближается, поворотился и увидел, что это Козел Маклохлин вперил свирепые глаза в него, на ходу оглаживая бороду когтистой рукою. Извлек он руку из белой кудели и протянул ее Барнабасу, и Барнабас принял ее в свою и почувствовал кожу, подобную старой вощеной бумаге.

Так, Барнабас.

Так, Козел.

Старик стоял и смотрел на Барнабаса, и Барнабас полез в пальто и достал самокрутку, а Козел смотрел, как Барнабас ее засасывает, смотрел, как Барнабас кашляет и переводит дух, Барнабас же смотрел, как тот смотрит. Козел глянул в небо и кивнул. День для такого холодный.

Срать кучею, верное дело.

Ты опять на ногах.

Боль-мень.

Разобрался, с чего пожар был?

Барнабас тряхнул головой. Не. Никак не смекаю. Вот вообще не смекаю никак.

Везучий ты, что дом не занялся. Господь на небесях в милости своей решил тебя от того избавить.

Барнабас соснул от самокрутки, и удержал кашель в себе, и на деда взгляд вперил долгий, на бороду рекоструйную и на розовый глянец лысины, видневшейся из-под кепки. Господь на небесях при всей милости своей счел, что не беда это, убить всю скотину мою и забрать у меня средства к существованию, а ведь мне семью кормить. Боже милостивый и все такое, сказал он.

Старик подергал себя за седую бороду, словно пытался выпростать дальнейшие мысли для рассмотренья, и угол ротика у него поджался. И жизнь Мэттью Пиплза, сказал он.

Барнабас зыркнул.

Козел продолжил. Есть такое время в жизни у нас, Барнабас, когда всех нас испытывают, сказал он.

Подался к Барнабасу, и взял в щепоть пальто его, и подтянул к себе поближе, склонился, чтоб положить ему в ухо тихое слово.

Мы все видели, что Баба Пиплз тебе там сделала.

Так. Что ж такого?

Ну. Мне велено сказать тебе, что дальше, если толковать о тебе, дело для своих.

Барнабас выпрямился и улыбнулся, но улыбка та была липовая и вскоре отпала. Старик все еще держал его за пальто. Ты что же за шутки мне тут шутишь?

Я прикидываю, ты понимаешь, о чем я те тут толкую. Мне было сказано, что Эскра с мальчонкой пусть приходят.

Барнабас высвободил рукав из дедовой хватки и выпрямился во весь рост.

Но я человеку друг был. Наниматель.

Мне такое сказано было. Тебе передать. Вот и всё.

Ворона слетела с кладбищенской стены и опробовала воздух быстрым взмахом крыльев. Из-под черноперого своего плаща блеснула металлической синевой, что встрепетала призрачно, словно несла в себе другие оттенки бестелесной части вороньего существа. Птица повернулась к толпе и прокаркала им сообщение на птичьем своем языке, но мысли ее ни услышаны не были, ни поняты, и с тем упорхнула птица. Барнабас отвесил Козлу озлобленный взгляд, словно желал того освежевать, покрасоваться в той его шкуре, а затем вырезаться из нее ножиком. Соснул от самокрутки и забрал в себя покрепче, и Козел смотрел, как оно, что уж там ни поселилось бы в Барнабасе, пробудилось и заявило о себе движеньем, какое сотрясло досаду у него в легких и принудило Барнабаса к лютому кашлю. Барнабас видел любопытство у Козла на лице, и как раз тут возник с ним рядом Билли, тощие руки свесив. Есусе, во я голодный, ну, сказал он. Барнабас выкарабкался из кашля, зыркнул на сына, отшвырнул самокрутку, замер на миг, подзывая в себе слова, и подался к Козлу, и дважды втянул в себя воздух. Иисусе, Козел, дико и зверски несет от тебя свиным говном.

Рот у Билли открылся нараспашку, будто подрезали ниточки у нижней челюсти. Козел в запале поворотился и принялся было отступать, но обернулся вновь и заговорил. Она говорит, ей обмыть его не досталось, Барнабас. Говорит, не досталось обмыть.

Он лежал в постели, свернувшись на боку, и нянчил свой кашель, и пускал ум бродить по былой жизни. Как был он один из тех немногих, кто вернулся из Америки, как поглотила их целиком пустота. Как воспротивился он ходу истории. Возвратился тридцати трех лет от роду с женой и ребенком и жестким светом ушлости в глазах. Двенадцать лет тому уж как. Тогда он все знал про сталь, а про фермерство ведал мало, однако имелись у него идеалы и тяга, и того было достаточно. Вновь жить в этом месте, кое было когда-то домом. Выстроить что-то в этой новой стране, как случилось ему в Нью-Йорке. На судне в Америку оказался он мальцом, отрезан от всего, что было ему знакомо, и большие темные глаза отмечали его лицо. В редкий миг уловить можно оторопь, навсегда запечатленную у него в душе, вид этот он таил, и, возможно, то, что люди у него в глазах видели, было отметиной скорби. Мать его скончалась от туберкулеза первой, а следом и отец. Ни братьев, ни сестер, и, когда он осиротел, его забрала к себе материна бездетная сестра, а вторженье это ее тяготило. Недолго он задержался, выслали его кораблем в Америку, с письмом к некой родственнице, в году 1915-м, в ту пору знавал он мальчишек ненамного старше себя, кто перемещался за море на восток, чтоб воевать с гансами. Он жил у той родственницы в Бруклине, и была она ему чужая, и приставлен был к работе уголек лопатить, покуда руки его не утратили белизну и уж не мог он отмыть грязь с лица, и одно только в силах был – спать. Но однажды темным утром, когда стало ему шестнадцать, подался он беззвучно навстречу уличным теням, и те его не вернули.

Он спросил ее, как мог случиться пожар, и она сказала, не ведаю того. И сказал он, такое не случается ни с того ни с сего, верно? Не было ничего, что начало б его. Я просто не понимаю. Недолго помолчал он, а она смотрела, как он расхаживает по кухне, кулаком растирая себе щеку и посасывая самокрутку то и дело. Как, к бесам, мог такой пожар убрать весь хлев, убить все живое, что у нас есть? Всю нашу скотину? Он прищелкнул пальцами. Вот так запросто. Что мы такого натворили, чтоб это заслужить? Я все делал правильно, ей-ей. Делал все, как они мне наказывали, для безопасности. Я даже известку наружу вынес, кучу ту, какая лежала в хлеву. Мэттью Пиплз сказал мне, что при определенных условиях она воспламеняется. Шутник херов. Теперь известка та лежит себе у гумна, холодная да мокрая, как грязюка. Сено недостаточно сухое, чтоб заняться. Молнии в небе не случалось, я в тот день на улице был.

Не знаю, Барнабас. Просто не знаю. Мне кажется очевидным, что это просто какое-то несчастье. Но думать об этом без толку. Что сделано, то сделано. Ничего не остается, только жить дальше.

Он закашлялся, а когда перестал – продолжил, сказал, кто-то наверняка это подстроил, вот просто знаю я.

Она сказала, прекрати сейчас же, Барнабас. Не глупи. На каком это все основании? Вздохнула. Барнабас, ничего нам тут не поделать, не изменить. Глянула на него и ощутила, как сжимается горло. Подадим заявление на страховку и все выстроим заново, будет лучше прежнего.

Он быстро к ней обернулся. Насчет того, что меня в дом не позвали, Эскра. После похорон. Надо было тебе, Эскра, сходить с мальцом.

Не после того, Барнабас, как с тобою обошлись.

Он стоял, миг вперившись в стену, словно разверзлась она перед ним и явила некую сияющую истину. Эскра, сказал он. Они все считают, что я его убил.

Дни шли дальше, знакомые звуки фермы – игра лишь их умов, словно призрак того, чего они старались не слышать. Лишь ветер, дувший так, будто завоевал себе свободу носиться по двору, ленивая оттяжка, что разметывала пыль по каменным плитам и лохматила перья оставшимся курам. В воздух взметывалась черная пыль, цепляясь за ветер, и вслепую швыряло ее на поле, черными пятнами рака по зелени, отчего трава казалась больной. Или же оседала на подоконниках и марала стекло, застя вид, и взгляд в кухонное окно обращался мгновением памяти, день соскальзывал обратно в тот вечер, какой они всё пытались забыть. Эскра вперялась в окно, морща лоб. Брала ведро, наполняла его мылом с горячей водой из чайника и мыла окна до скрипа. За работою хмурилась, все прерывалась, чтобы прибрать наметы волос, падавшие ей на лицо, замечала, как вода размягчает коросту на пальцах. Домыв, брала газету, комкала, сердито возила ею по окну. Два дня спустя окна по краю вновь были темны.

Каждое утро она просыпалась в тишине фермы и оставляла его лежать мешком на постели. Шла к огню, будила угли под их пепельными пеленами. Далее завтрак и чай на печи, и она возобновляла уборку. Чем больше мыла, тем больше чувствовала: то, что сделалось для нее ненастоящим, можно силою вернуть в прежнее обличье.

В поле рядом с хлевом налетели и осели темные птицы. Строй в черных нарядах, круживший над полем неостановимо. Она видела сгущение птиц-падальщиков, не живых существ вовсе, а мазки темени, как будто бы то, что выпущено было пламенем в некоем сне, одушевилось. Когда день угасал, птиц словно бы прибавлялось до сотен, они исполняли шершавую свою охочую до мяса песнь, и Эскре казалось, будто рвут жилы. Начала скотина гнить там, где завалилась беззвучно среди полей, подпертая под неожиданными углами ее умирания на траве, у одного животного, словно оголенные зубы, уж показались ребра. Птичий пир. Наблюдала она за ними из окна, говорила себе, это просто природа, однако в нутре своем, глядя на них, не могла увернуться от руки ужаса.

Плуг все там же, на косом поле, замер в крене зверином за миг до нападенья, зубы обнажены, выжидают, чтоб броситься землю за шею драть, но сидел с собачьим терпеньем дни напролет в лютой стуже, а следом в дожде, и не было сил у Барнабаса к нему вернуться. В те дни после пожара солнце взбиралось к своей высочайшей точке покоя прежде, чем Барнабас выбирался из постели и, кашляя, возникал на первом этаже. Бродил по дому и бродил по двору, Циклоп с одноглазым любопытством следил за ненаправленным маршрутом хозяйских шагов, а Барнабас вперялся в покатое лицо лошади и темное стекло ее глаз и видел лишь себя отраженного, будто погнули его молотком.

Наблюдал за Эскрой, как оттирает она окна. Как отмывает белую торцевую стенку от дым-грязи. Как выметает копоть со двора. Как расставляет по дому лаванду, которая на Барнабаса не действовала никак, ни запаха, ни цвета. Это место, что сделалось мертво. Стоял он себе просто, курил так, будто терпеть этого не мог, покурка в пальцах большом и указательном, лицо небритое, когда он всасывал, стягивалось в узел, легкие слали ему короткие злые депеши обиды. Дым прожигал его, опалял заново, а когда кончал он с одной покуркой и закаблучивал ее во дворе в землю, уже вытаскивал табачную свою жестянку из рубашечного кармана и скручивал следующую. Эскра покрикивала на него, чтоб прекращал курить. Затянуться да скривиться, вышагивал далее по двору, отпинывая пса с дороги, сидел на крыльце, вновь вставал, кашляя. Эскра наблюдала за ним из окна, как он бродит, своею собственной тучей накрытый, словно мысли у человека обрели явь, а сам он под той тучей исчез в себя же, в дали собственной темени, куда и ей-то не дотянуться. И когда налегала на длинную рукоять-слезу колонки во дворе и колонка зевала и принималась вышептывать воду, он Эскру не видел вообще, пока та стояла, на него глядя, и Эскра, закрыв дверь, принималась плакать, видела, как все может утратиться.

Слышно было, как старикан кричит мне из хлева, что ему подмога нужна со скотиной, но тогда была Рождественская ярмарка, и я поэтому проскочил мимо, будто нет меня дома. Потом подался в город, ну и шныряю между прилавков, да и нарвался на разговоры с Джоном Волокитой, дребедень блядская, ну, – я, значит, курил себе и думал, что всем насрать, а тут подходит кто-то сзади да и дергает меня за лопух. Паршивец этот Брок[7], учитель, ну, и забирает у меня покурку изо рта, и сапогом ее растирает, а потом меня отпускает, ухо мне открутив. Волокита всю дорогу подсматривал, а как учитель-то отпустил, Волокита подбирается и достает мне покурку у себя из-за уха. Эй, сэр, говорит. Я слыхал, Волокита чуток на голову чудной, и ходила про него старая байка, что, когда он был пацан еще, взял свою мелкую сестричку-младенчика погулять да коляску-то отпустил, и коляска укатилась в реку, и сестричка утонула. И с тех пор головой он так и не поправился. А когда я спросил старушку-то про это дело, она сказала, то все неправда, но чудной он стал, наверно, когда мамка его померла жуть какая молодая, а отец у него был тяжелый. Как по мне, Волокита очень даже вполне был, чокнутым от него не пахло вообще, только что глаза, один другим, серым, цветом меченный, отчего вид у Волокиты чуток странный. Да и непохоже было, что он на четыре года старше. Пошли мы по заднему переулку, и он перелезает через стенку и шасть на задний двор гостиницы Доэрти, ноль внимания на пса, какой там был, и возвращается с двумя бутылками «Гиннесса». Мы их обе выпили, и вкус был горький, как вода болотная, ну, но мне вродь как понравилось, что в голове стало мечтательно. Во мы нахихикались жуть как, и он тогда говорит мне, ты знал, что мы с тобой соседи, а потом обзывает меня Козлякой Билли и сразу следом рыгает. Как давай хохотать, и хохочет он, будто бы булькает. Волосы у него жуть какие кучерявые, будто темные папоротники на голове, а глаза не задерживались вообще ни на чем ни на минуту. Грю ему, ага, Козляка, уж конечно, и брыкаюсь я тоже. Ему будто нахер дела никакого ни до чего, и сразу раз и я понял, что он интереснее всей прочей ребятни моего возраста и выпить добыть ему жуть как запросто. В другой день объявляется у нашего дома, а у старушки-то руки в таз, месит рождественский пудинг и смотрит на него, будто он телок тупой, а на меня смотрит подчеркнуто, когда мы с ним уходим. Ну и нахер ее, старую сучку. Слышу, как старик в хлеву орет на скотину, а Здоровяк Мэтти Пиплз выходит из хлева, и прикладываю палец к губам, чтоб он цыц, и быстро убегаю, пока старик не заметил. Умелись мы нахер к речке Гленни, и я с собой на веревке Циклопа забрал. Волокита достает свой здоровенный всем-пиздец ножик, шестидюймовик, весь извитой, как вродь из расфуфыренной книжки сказок, и дает подержать, и я свои инициалы на дереве вырезаю хорошенечко. Спрашиваю его, где он такой раздобыл, а он в ответ ничего, и как давай запруживать речку. Это всего-то ручей на самом деле, и стоит он над ним все равно что владыка и повелитель и плюхает камни, все во мху-слизи, и один у него из рук выпадает, и его всего окатывает. Он о штаны вытирает руки насухо, и на них полосы грязи остаются, и выпрямляется и как давай хохотать. После этого пошел куда-то, я за ним, и стал носить покурку за ухом, как он. Спрашиваю, куда идем, а он опять хохочет и говорит, бери пса с нами. Грю, пес, черт бы драл, с нами пойдет в любом разе, хошь не хошь. Подались мы через поля, а небо стало темное, и Циклопа я держал на веревке поближе к себе. Странно оно было идти на холмы в пунцовистом свете, и я все поглядывал в небо. Если глядеть на облака по-особому, они становились островами, все такие в тумане и далеко в море, и я представлял, будто я капитан корабля, у нас приключенье и мы плывем к ним. Вся извитая грунтовка там была, и шли мы по ней и увидели чуть в стороне от нее темное очертанье дома, может, где Макклюр жил, но не точно, и оттуда собака залаяла, но ничего не светится. Циклоп на веревке бесится, а Волокита подается ко мне и собаку забирает. Держимся все равно подальше, оба-два дуем дым на те острова в небе. Болото ночью уж такое другое. Не поля никакие, а один только простор земли, как будто ничья нога не ступала, и мы забрались прилично так высоко, чтоб посмотреть на все внизу, Карнарван все темней, и город вдалеке, и последний свет над заливом. Я слыхал, там, наверху, были старые пещеры, их самогонщики себе прибрали, и прикинул, не туда ли мы направляемся. От Волокиты перла сила, будто что-то в нем было на взводе, будто все ему по плечу, и тут он принимается орать, реветь всякие проклятья в небеса, и я тоже принимаюсь орать, пока не начинает он выдумывать проклятья совсем без смысла, и я ему про это говорю, и мы просто хохочем, надсаживая жопы. Голоса наши прут наверх к небесам, и на миг все, что в мире, было наше, и мы забрали себе пунцовые небеса со всеми звездами, а когда перестали, услышали, как проглотила наши голоса тишина, такая полная, будто нас никогда и не было. Двинулись мы дальше, а потом наткнулись на них. Блядские тупые твари, в том свете они были вроде как индиго, и я видел, как меняется Циклоп, навостряется на веревке своей, как волк, будто пробуждается в нем самая суть его. Увидел, как у него разъезжаются губы и зубы показываются, и псина стала, нахер, зверем. Волокита отпускает веревку и орет псу вперед, и Циклоп несется, как выстрел, будто никаких ему блядских приказов не надо. Потеха была смотреть, как овцы стоят такие, тупые, и смотрят на нас, а потом разбегаются, будто миленький, нахер, Иисусе вместе с душою вон. И звук такой был вроде тихого грома от их копыт по вереску, и Циклоп несется за одной, и как давай сновать зигзагами, будто нужен ему второй глаз, которого нету, чтоб определиться. Волокита побежал за псом, на бегу кричит и вопит, и так он бежал, что ноги у него будто петли без двери, а ревел и хохотал он без передыху. Пес зубами клацает у овечьих копыт, а потом бросается за другой, и хохотал я, глядя на эту дурь, и тут пес кидается на одну, какая поперла прямиком на него, попутав, и он на нее прыгает и тянет за шею к земле. Волокита бегом, руками плещет, и сзади подобрался к собаке, и закатился этим вихлявым хохотом, как забулькал. Там, где мы оказались, ветра было еще больше, и, когда овцы разбежались и остановились, чтоб за нами следить издалека, стало слышно, как ветер тихонько насвистывает. Пес-то твой слепой наполовину, а все равно чисто волк, говорит Волокита и как улюлюкнет вовсю. Тут до меня доходит, что Волокита не больной в том смысле, в каком про него толкуют, а просто вольный, как ветер, вот и все. Никаких камней у него к ногам не привязано, в отличие от большинства. И пошел я к овце глянуть, и жуть как быстро стало мне странно, как лежала она и не рыпалась, и глаза смотрели вверх на меня таким взглядом, какой у собаки, которая подлизывается после порки, но я понимал, что овца подыхает, потому что ей выдрали глотку. И сел я к ней незнамо почему и положил ей руку на живот. Эта с дитем, сказал я. Вдруг почувствовал, как у меня упало внутри, и увидел, что Циклопу уже неинтересно и он ходит кругами, нюхает воздух, настоящий дикий зверь, а вовсе не обыкновенный пес, как мы про него думали. Темень теперь стала еще гуще, и место вокруг нас поменялось. Лицо Волокиты скрылось впотьмах, а когда он пошел ко мне, я задумался, чувствует ли он то же, что и я, но, увидев его поближе, я увидел тот же дух в нем, чисто как в Циклопе. В глазах один только голод по дикарству. Давай, грит, еще разок, а я ему не, мне пора домой к чаю, а не то старушка меня убьет. Побыли там еще сколько-то, молча. Овца лежала, и ее обдувало ветром, и казалось, будто она дрожит, и я повернулся и увидел, что Волокита давай толковать сам с собою очень быстро, и я прикидываю, что за херня с ним такая, ни слова не разберу, о чем он толкует, и вдруг он как припустит бегом во всю прыть. Я встаю и смотрю, как он сбегает с холма, и понимаю тут, что с головой у него вообще все не так, и оборачиваюсь, и еще раз гляжу на животину, мне видно, как лежала она, бестолковая, горло у ней порвано, чудной угол, под которым голова у ней, и глаза на меня глядят так, будто просят о чем-то, о некой милости в ее смертный миг, какой я дать ей не мог, и видно было, как кровь ее промочила мох до темного. Ягненочка у ней внутри я чуть ли не видел. Небось как стану стариком сам, прочту этот рассказ, который записал, и посмеюсь над глупостями, каких натворил.

В пустоши порожних дней длинны сделались часы. Он слонялся по двору, как человек, не пытавшийся выглядеть занятым, до того потерявшись внутри себя, что больше и не слышал он ферму, того, что опустошилось в тишину, да и на погоду над фермою внимания не обращал – на то, как необычно затянулась сушь, от чего земля отвердела, а затем тусклой печалью пролился дождь. А идя среди пустых своих полей, нечувствителен был к переменам вокруг, к брызнувшей зелени, что смягчила изгибы деревьев, природа как медлительное нечто в грузном сдвиге к весне. Как зазеленела трава и проросла косматая, без ртов скотины, что кормится ею. Одно лишь происходящее у него на уме, лишь попытки расплести узел долгого вервия, что привело к спящему гневу. К чувству в уме у него, что его обманули. Бродил вокруг зачерненного хлева, недо-видя его, или же заходил внутрь и распинывал перемешанные обломки, выискивая намеки среди металла стойл, частью скрученных подобно вопросительным знакам, чтоб мучить его.

Слишком много дней просидел он, ссутулившись в кухонном кресле, отплывая в тенета памяти или соскальзывая в беспокойный сон. Она смотрела, как он задремывает с разинутым ртом, смотрела на лицо его в покое – и видела другим, видела, как то, что держится тугим у него в лице, невесомо опадает. Ей хотелось говорить. Бабочка света из прихожей ласкала ему щетинистую щеку, и она видела его юным, таким, каким он был. Как начинал работать еще шестнадцатилетним юнцом на высотной стали, то труд опасный, и был словно некий богочеловек, но того не ведал, освоился запросто. В работе суровый и молчаливый, трудился с мохоками, самыми бесстрашными из людей, и с ирландцами, каким доставало отваги. Бум небоскребов в Нью-Йорке. Они перелепливали небо сталью своей, гуляли по несущим балкам, как чайки. Нью-Йорк под ними что книжка с объемными картинками, какую можно закрыть руками. Слушал он тишь неба сквозь грохот стали, пришепетывающие силы ветра, будто небо дышало. Тучи немые, скользившие, чтоб уложить тени свои слябами поверх города. Люди работали подобно опасным ангелам, и звук, ими творимый, был воплощеньем ада, тянулся в рай злодейством, каким искажалось устройство воздуха, сводило с ума даже птиц. Чайки напирали на ветер, чтоб посмотреть, как эти чудны́е созданья разгуливают по узким балкам или командами по четверо трудятся на мостках лесов не шире, чем на двоих. Он, бывало, объяснял ей порядок движений, как нагревальщик клал уголь в крошечный горн и вытаскивал источавшие пар заклепки, лицо от жара кривя, подбрасывает румяную сталь в воздух, ее в жестянку ловит другой, а третий извлекает временную заклепку. Балка ждет, зрак в ней зияет, ожидает, чтоб ошпаренно его запечатали. Заклепка шипящая щипцами зажата и воткнута в око. Как долбил он без устали пневматическим молотком, заклепка мягка от жара, плющил стержень ее в шляпку. Над землей на коленях так, будто владел он ею.

Он проснулся, глаза красны, увидел, что она смотрит на него. Иисусе, можно человеку спокойно вздремнуть. Рот у ней разомкнулся, но ни слова не вышло, удалилась она из комнаты безмолвно. Он склонился вперед, и встал, и прошелся по кухне, и остановился, и выставил руки над печной плитою. Подался в гостиную, к шкафу, достал бутылку виски и потянулся за стаканом, и скрипнула у него за спиной половица. Он учуял бурав ее взгляда, раз стояла она в дверях, и повернулся, и поставил бутылку на место.

Ты напугала меня, когда я проснулся, я вот к чему, сказал он. Стояла надо мной вот так-то, я и испугался.

Без единого слова она развернулась и ушла в кухню. Он шагнул в прихожую, забрал пальто. Мне надо пройтись, сказал он.

Вечер был холоден и темен, и по суровой зиме его ума стылыми тропами бродили, не таясь, волки.

Ярок день, и стояла она, довольная, в нем, и видела в поле лошадь. Та подошла ближе, склонила голову и забрала с раскрытой Эскриной ладони сморщенное яблоко прошлой осени, и прислушалась к словам Эскры, и кивнула премудро, словно тон голоса женского донес некие лошадиные смыслы. В поцелованных росою туфлях Эскра оставила поле, лошадь же подбрела к корыту, что держало на дождевой воде своей барабан света, и, когда погрузила голову в тот свет, показалось, будто напрямую пьет она солнечную светимость.

Сходила Эскра за корзиной для стирки и пошла к бельевым веревкам, где взялась за выложенное на них горбылями сухое лыко полотенец. Отцепила прищепки, обмяла окоченелость их руками и сложила. Двинулась с корзиной у бедра, как всякая женщина любого прошедшего века, исполнявшая что полагается женщине, и видела она себя древней и сущностной женщиной. Отнесла корзину наверх, подошла к шкапу и принялась складывать полотенца и убирать их, но вдруг перестала. В глубине увидела скомканные кучей простыни, что вывешены были в день пожара. Небрежно затолкали их поверх сложенного белья, и она, развернув, увидела, что они погублены дымом. Почесала в затылке недоуменно. Сунула нос в те простыни, и навстречу ей попер дух распада. Вынесла те простыни вон, глянула на свету и увидела, как впитали они дым пожара, будто приняли на себя отпечаток того дня, на одной из них полоса темноты рядом с полосой почти белой, словно ветер сложил ту простыню, чтобы часть ее какую-то защитить. Осмотрела простыни попристальней и побледнела от того, что́, как ей показалось, увидела: лицо, какое, подумалось ей, вообразила она, ум ее увидел очерк Мэттью Пиплза, и его широкий рот, и нос широкий, и наморщенный оттиск его лба. Бросила она простыню на плиты, и ушла внутрь, и отругала себя за такие мысли, но позднее тем утром, увидев простыни на земле, нагнулась, подобрала их, расправила. Лицо на них вновь увидала.

Взяла те простыни к стиральной доске на улице, ведро горячей водой наполнила, добавила мыла. Налила корыто, склонилась над стиральной доской, вновь задумалась, кто ж белье снял, в шкаф положил вот так, может, кто из соседей, тот день сплошь кавардак, и как тут узнаешь, что происходило. Она терла те простыни о рифление доски, покуда кожа у ней на руках не заплоилась от воды, а струпья не размягчились и не заболели, трудилась, покуда жилы в руках не заколдобило, а вода не подернулась серым жиром. А как вынула последнюю простыню да развернула к свету, увидела, что дым все еще в ней обитал так, что и не вымоешь, не переменишь, не устранишь, и что по-прежнему на той простыне лик Мэттью Пиплза.

Ночь как большинство прочих, спать он мог лишь краткими ускользаньями, какие надремывала ему воющая темь, одарявшая его образами пожара. Очертанья горящей скотины. Его руки тянутся в пустоту дыма. Просыпался он, ум тускл от сон-тумана, и лежал, подтянув колени к груди, одеяло у шеи туго. Долго-долго сплошь мысли. Закинул ногу назад, на Эксрину половину кровати, обнаружил там стынь одинокую, и сел, и углядел часы у кровати. Десять минут одиннадцатого, сын в школу ушел не один час назад. Выбравшись из постели, опрыскал лицо холодом из кувшина с водой и уставился в зеркало мертвооко, увидел мешки под глазами, налитые штормовым серым, унюхал все еще сон-дух на себе, густую цепкую вонь дыма.

Натянул рубаху и брюки, повязал вольно галстук и спустился в носках. Эскры ни слуху ни духу, и увидел, что оставлена ему в плошке каша. Налил меду поверх, посмотрел, как ложится он золотой жижей, уселся за стол, поел холодной, глядя в окно. Проворный очерк Циклопа поодаль во дворе. Сидел Барнабас, думал о тех мыслях, каких не мог отрясти из ночных сновидений, о том, как Мэттью Пиплз преображался в кого-то еще, в человека, что мучил его теперь в облике чужака, некоего темноликого молодца, что насмехался над ним, черты его дики, полны извращенья, может, само воплощение Сатаны, кабы верил Барнабас во что-то подобное. Убежденье, какое не мог он стряхнуть, странное чувство, будто он убил кого-то еще, о чем ему было неведомо, и что грезы его открывали ему глаза на сей факт и призывали к ответу.

Он бездумно уставился на день за окном, робкий плоский свет и деревья, колыхавшиеся в скромных беседах, а затем, как ему показалось, увидел он то, что извлекло его из невнимания. Очерк Бабы Пиплз. Она стояла, полускрытая, на дороге, наблюдала за домом между деревьями, а когда он отодвинул кресло, и встал, и подался вперед разглядеть получше сквозь блики окна, ее и след простыл. Он все смотрел, но видел лишь совещанье деревьев, и даже не мог быть уверен в том, что́ он видел. Пошел к передней двери, посмотрел на дорогу, но никого там не увидел и пробормотал усталости своей проклятье. Встал в прихожей, и потер глаза, и заметил тогда на себе все еще запах: как можно по-прежнему его уловить, когда вернется в комнату, запах уж более не из его цепкого сна, а нечто наяву осязаемое, эдакий, что ли, вызов. Он поднялся с кресла ему навстречу, поднес рукав рубахи к носу, понюхал и обнаружил, что дух пожара ждет его в самой ткани. Стащил галстук, и через голову сдернул рубаху, и комком швырнул в дверь. Снаружи пронзительно тявкнул пес и закрылась дверь конюшни.

Он задрал исподнюю рубашку к носу и в ней тоже уловил пожар, сорвал ее с себя, а потом склонился понюхать штанину. Распустил ремень, тот упал в комнату боязливым змеиным языком, и выпнулся из брюк, швырнул их через всю комнату к остальной одежде, к чертям, ничего нахер чистого в этом доме, и вот уж двигался уверенно, теперь шторы у него на виду, в них он тоже учуял гарь, шторы – первое, что сшила Эскра, когда только въехали они в этот дом, темно-красный бархат сорвал он, выдрав штангу из стенки, метнул туда же, к одежде. Далее приложился лицом к стене и уловил гарь в обоях, поскреб их ногтями, развернулся, из выдвижного ящика в шкафу достал нож. Подсунул лезвие в стыке и принялся срезать обои, смотрел, как отстают они полосами, те падают на пол, жалкие, и нет уж в них тугой жизненной силы, и тут позади себя услыхал крик Эскры. Она стояла в дверях, прозревала, что стал он безумен, человек едва ли не голый, помешательство в его повадках, какого она прежде не видывала, а когда обернулся и глянул на нее, она увидела, что глаза его сузились до незрячих, увидела нож у него в руке, и подошла к нему, и вытянула руку, и забрала нож, и показалось ей тогда, что он пробудился от какой-то грезы, подался к ней, пал, словно дитя, к ней в объятия.

Она обнимала его, и водила рукою по проволочно-темным волосам, и видела в нем мальчишку, какого держала на руках, видела полно и ясно всю меру тревоги его. Когда успокоилось его дыхание, она отвела его наверх, и усадила его на кровать, и смотрела, как он свертывается по-детски, пошла к шторам, их сдвинула. Голос его тих в комнате. Просто я так устал, сказал он. Она села в кресло и смотрела, как он засыпает, свет дневной протискивался в щель между штор, высвечивая дагеротип медузы на стене, тогда как остальная комната сделалась океаном неосвещенных глубин, словно внутренний пейзаж его ума, за который она опасалась. Как состарился он за последнее время, она видела, как темь волос его начала белеть по бокам, и ей стало казаться, что еще больше борозд проскребла жизнь у глаз его. Прежде чем оставить спальню, склонилась к нему и увидела в сумраке, что теперь борозды те размягчились, словно лишь во сне обретал он отдохновенье.

Позднее солнце спряталось, а мраморно-серые небеса испустили настойчиво дождь. Она видела, как пятнает он каменные плиты и отскакивает от них, смотрела сквозь бельма дождя на горы, где мазок света осмелел и все под собою, что было тусклым и бурым, сделал сверкающим. Принесла ему овощного супу и чаю, и он сел, подперев поясницу подушкой. Она раздвинула шторы и устроилась на постели, увидела в глазах его особенный взгляд. Он подался к ней и откашлялся. Я не хотел, сказал он.

Надо показать тебя врачу.

Я все еще чуял его, Эскра.

Чуял что, Барнабас?

Пожар.

Барнабас, весь запах ушел. Ничего от него не осталось. Я мыла, как чернавка. Ветер унес запах прочь.

Я чуял его на одежде. В само́й ткани. Я хочу все это повыбросить, Эскра.

Та одежда вся стирана дочиста. Не чуял ты вчера ничего от этой же одежды, когда в ней ходил. Откуда теперь взять деньги на новую?

Он отпил чай и скривился.

Что сейчас тебе не так? спросила она.

Чай едва теплый.

Она покачала головой, заговорила. Может, пошло б на пользу, если б ты занялся чем-нибудь, Барнабас. Приготовься к той поре, когда получим страховку. Выбирайся из хмари своей. Человеку естественно унывать после того, что случилось. Но столько всего тут надо поделать. Надо опять раскачаться.

Он ничего не сказал, повозился и сгреб одеяло в кулак. Затем глянул на нее, в те синие глаза, что держали его тисками. Эскра, сказал он, но она заговорила поверх, и то, что он услышал, ощущалось у нее в голосе костью, словно отрастила Эскра себе новую силу, раз нужно нести дополнительное бремя того, что им всем выпало. Тебе надо порядок снаружи навести. Хлев расчистить и подготовить к отстройке заново. Порушенные стены поднять. Ферма в запустенье. За поля стыдно. За землею надо ухаживать, покуда не наведем порядок. Пора уж тебе ум к этому приложить. А об овощах не беспокойся. Ранняя капуста почти вся поспела, а остальное я все посадила.

Эскра.

Ты меня слышишь, Барнабас?

Он вздохнул. Ага. Ладно.

И, Барнабас.

Что?

Не могу я больше смотреть на ту мертвую животину.

Он явился ей, как он говаривал, словно ангел с облаков. Увидел тебя впервые с пяти сотен футов высоты. Сквозь грохот забиваемой стали, какая способна покорежить небеса. Я смотрел на тебя по-над коликами дорожного движенья. Слышал по бетону поступь твоих шагов. На той верхотуре отращиваешь себе глаза, чтобы зрить. Ты выделялась в толпе. Мне снизу блистали твои глаза. Лебединый отлив твоей шеи. Я ждал лишь тебя.

То было, само собой, невозможно, однако Эскре эта история нравилась. Цепляешься за всякие мелочи и по ним пишешь книгу собственной жизни. Пока не встретилась с ним, она следила за тем, как между Нассо и Уильям-стрит прет ввысь небоскреб, обходила квартал от машинописного бюро, где работала, чтобы часть обеденного перерыва провести у строительных заграждений. Щурилась и представляла мужчин там, в вышине, и не умещалась в уме у нее такая отвага. Как-то раз вечером она стояла за Барнабасом в очереди к сапожнику, видела, как он вперяется в книгу, жуя сэндвич, и попросту знала наверняка, что он монтажник-высотник. Пошла за ним следом. Простите, сказала она. Прошу меня извинить, но вы же из тех монтажников, верно? Он обернулся и смерил ее лукавым взглядом. Ага, сказал. Поднял повыше пару видавших виды сапог с залатанными подметками. Единственное, что человеку пуще всего надо при работе с высотной сталью, так это добрая обувь. Чтоб была по ноге, и подметки чтоб хоть куда. Эта обувь должна ощущаться как собственная ступня. Никогда почти ни на что не трачу деньги, только на выпивку и добрую обувь. Блеск одержимости в том, как хохотал он, и лицо его, замаранное тавотом, и слоновая кость очей его, что ее обнимали. Ей пришлось спросить, каково оно там, наверху, и нет ли опасности сверзиться, и он встретил на этот вопрос с обиженным видом, будто никогда о том и не задумывался. Показал в небо. Мы там так высоко, что, клянусь вам, я мог бы достать до туч, но вниз не гляжу никогда. Вот тут-то она и одарила его улыбкой. Мои родители тоже ирландцы. Из какого будете графства?

Он видел, как она прячет руки, пальцы сложены птичьими клювами, глубоко в рукавах кофты, растянутых непомерно. Видел, что руки ее в красной сыпи и кое-где в струпьях и что она их таит, потому что, наверное, стыдится. Она видела, когда он разговаривал, как нравится ему пускать в ход руки, жестикулировать, смещать воздух умелым движеньем, словно работал он по металлу, толкал и колотил воздух, тягая громадные балки или плюща заклепки. Она же выучилась говорить, спрятав пальцы и более полагаясь на глаза, чтоб они за нее трудились, но, когда забывала стесняться и применяла для беседы руки, ткала воздух пред ним шелками, жестами тихими и прозрачными, как паутинки.

Барнабас нацепил пальто, нахлобучил кепку и вышел во двор. От гумна Циклоп шпионил за ним, как меткий стрелок, пристроив нос промеж лап. Одинокий сощуренный глаз, наблюдавший за тем, как Барнабас выходит за ворота, и тут пес встал и зевнул, великий беззвучный ящерный рев, сплошь жемчуга клыков, и показалось, что сама натура этого зверя в тот миг преобразилась, облеклась духом некой свирепой хохочущей твари, после чего пасть оборотня вернула зверя в его более прирученный облик. Пес последовал за человеком в ворота, вильнул за птицей, тряся хвостом, и проделал зигзаг в изгородь-траве, следуя своему носу. Барнабас услыхал песий шорох и остановился, и кликнул Циклопа, чтоб шел вместе с ним, но пес никакого вниманья, подался тропою, что довела его до канавы, и там подевался. Барнабас покачал головой и позвал его, и услышал в ответ пустоту. Мудень бестолковый.

Дом Питера Макдейда стоял в пяти минутах за поворотом дороги, и воздух был здесь иной, незамаранный, в нос попадал резким, умытым, в каком сохранилось то, что он помнил как чистое. Путь обрамляли деревья изгороди: ива и дуб, а между ними боярышник и остролист. Он увидал след малиновки, проворный порхающий красный, мелькнувший в деревья. Макдейд построил кирпичный сарай с плоской крышей через дорогу от дома так, чтобы сам узкий проселок получился как двор. Королевишна, его собака, середку дороги сделала своими владеньями и восседала теперь на троне высокой тени, дворняга с монаршим долгим лицом, и взгляд ее был выраженьем страдания, какое читалось едва ль не как человечье. А ну иди-ка сюда, позвал Барнабас. Она встала, и сколько-то прошла до Барнабаса, и села, и выждала, пока он потреплет ее по ушам, после чего красно-щетинистым языком облизала подданному руку его. Возник на крыльце гологрудый Макдейд, короткие ноги в резиновых сапогах. Поддернул мокроту в глотке, и сплюнул во двор, и глянул, как она пенится.

Так, Барни.

Так, Питер.

Макдейд упер руки в бедра. Слыхал насчет Рыжего с Бёрдхилла? Телок-идиёт. Прорва скотины его ушла на дорогу и приперлась на участок к дому глибовского пастора[8]. Истоптала там все лужайки в говнище. Взялась за это, будто виноград давили на святое вино для пастора. Девэни, должно быть, решил, что это Гитлер напал, кабы немчура уже не драпала в Берлин. Рыжему пришлось два дня потом закапывать ямы в траве, жуть какой кавардак учинился. Бродил туда-сюда с ведерком да с совочком. Макдейд говорил, а когти у глаз его делались туже, и черты у его рта сотворили ему из губ марионеток, и тут он откинулся и расхохотался, заухал в небо. Увидев, что Барнабас даже не улыбается, замолчал и потряс головой. С каких это пор ты такой суходрищ?

Хер знает.

Это жуть как смешно, ей-же-ей.

Ага.

Туда-сюда, с ведерком, с совочком. Все равно как, нахер, на пляже он. Макдейд хлопнул себя по пузу и вновь гоготнул.

Барнабас потер себе кулаком щеку. Питер, мне подмога малость нужна.

Ну-ка прикину. Помочь тебе расчистить то поле?

Ты, что ль, мысли читаешь или как?

Может, Эскра зашла ко мне вчерась, ей-же-ей. Упоминала про то.

Да неужто.

Ага. Уж всяко ждет не дождется, пока ты носки подсмыкнешь.

Ступай тогда, набрось на себя какие лохмотья.

Макдейд ушел в дом и принялся материться и ронять вещи, после чего возник вновь с грязной исподней сорочкой в руке. Встал, глянул на пса, сунул шею в сорочку и кивнул на дорогу, чеша под мышкой. Какие есть у нас инструменты? Дай блядску лопату возьму на всякий случай.

Они отправились в поле, неся инструменты, как ружья, на плечах, и встали на кромке, недоверчиво впитывая то, что видели. Птицы-падальщики кружили в небе и исторгали ужасные крики, словно предупреждали. Сбросили мужчины с плеч лопаты и оперлись на них, и Макдейд ядовито сплюнул. Глянул на Барнабаса. А не хочешь собрать их в кучу да сжечь как следует?

Может, неохота мне опять вдыхать эту вонь их погибели.

Арра[9] нахер.

Барнабас двинулся было по полю, да остановился и пнул полусгоревший труп коровы. Мудень пёсий, выговорил он.

Они дошли до конца поля, и встали под тенью древесных ветвей, и взялись. Вход и взрез лопатой дерна, и они перевертывали его травой вниз, открывали себе сырую землю. Принялись прокапывать вглубь, и земля была мягка, а на два фута ниже начали попадаться камни, и скрежетали они возмущенно, когда ударяли в них лопаты. Обкапывали их и вытаскивали камни руками, и Питер Макдейд стирал с них грязюку и говорил, эти точно сгодятся для стенки, если свои кончатся. Барнабас то и дело впадал в кашель, и Макдейд смотрел, как он сосет самокрутку, будто самокрутка и его легкие были друг с другом не связаны, и качал головой в изумленье. Иисусе, Барни, может, бросим до другого дня?

В поле солнце крутило вокруг костей солнечные часы. Постепенно уж исчезали мужчины под землей, и дым Барнабасовых самокруток липнул к стенкам. Макдейд стащил с себя сорочку и выкинул ее из ямы, привалился гологрудым к работе, эдакое безобразное виденье воина, краснолицего, плечи в спутанной черной шерсти, о какую он утирал со лба пот. Яму они вырыли глубиной себе по грудь и стояли в ней, десятифутовой в длину, и Барнабас выбрался наружу, протянул руку, чтоб вытащить Макдейда. Несколько минут посидели они, куря, на старой каменной стенке, а докурив, подались через поле.

Ничего не осталось от сгоревших животных, кроме голов и копыт, а те смотрелись так, будто бросил их кочевой народ, снявшийся после громадной кормежки в путь. Потемневшие грудные клетки показывали на них, словно окаменелые пальцы. Мухи кормились на трупах, и от жужжанья густел воздух, и Макдейд нес рубашку исподнюю, прижав ее к носу. Врановые расселись по веткам и по периметру стен и смотрели, крутя механическими головами, или кружили, бисероглазые, горластые. Обошли мужчины поле, оценивая размах мерзости, вплоть до стены, на которую налетела одна корова, сшибив верхний слой камней, и их раскидало у старого дуба, что стоял караульным над полями лет двести, но ничего подобного никогда и не видывал.

Барнабас вернулся во двор, и принес веревку, и стал привязывать ее к ногам той скотины, что помельче, и они сволакивали ее к яме. Кое-какие оказались слишком крупными, самим не сдвинуть, оставили их, чтоб тягать лошадью. У одной коровы прогорело все горло, кроме мышц языка, те оголились и пропеклись, будто для угощенья. Встали мужчины подле другой, она лежала едва ль не целая посреди поля, передние ноги изящно подогнуты, словно спала. То, как покоилась ее голова, выдавало насильственную погибель, шкура опалена до обожженной кожи, наползла складками с палец у ней на заду и блестела, как новые туфли. Макдейд поставил на нее ногу и вделся в рубаху. Тащи нож, я тебе выкрою пару брогов, сказал он.

Барнабас безмолвствовал.

Арра, Барни, экий ты сурьезный.

Птицы потрудились над тушей, выклевали сладкий студень глаз из глазниц, тогда как хребет сгорел дочерна, будто огонь лишь облизал ей спину, а остальное оставил подрумяниваться от жара. Они прошли вверх по медленному подъему поля и на вершине увидели одну корову на спине, словно ее сразило ударом. Барнабас в нее вперился. Богом клясть, промолвил он. Ноги у коровы торчали в небо соляным библейским манером, голова откинута назад, а тело все равно что камень. Они намотали веревку ей на лодыжки и попытались тащить, но мертвый зверь оказался упрям, будто хватит с него и случившегося, и насмешливо оголил им побуревшие от огня зубы. Барнабас пошел за гнедой.

Лимонное солнце разметало бледные арки света, что воссиял у лошади на боках и сделал ее рыжеватой. Выступая неспешно, она плескала темным хвостом. Барнабас потрепал по темным волосам на затылке и заговорил с животным. Поганое это дело, старушка. Надеюсь, не побрезгуешь глянуть. Просто делай, как я, ноздрей не разжимай. Вывел лошадь в ворота и увидел, что Макдейд стоит над ямой. Барнабас глянул на падаль и подумал, смекает ли лошадь, что к чему. Не братие ли они тебе? промолвил он. Лошадь дышала легко и с превосходством вперялась в даль, темнеющий пух на голове в тон холмам, что взирали на них сверху. Барнабас поставил лошадь, и привязал веревку к сбруе, и понукнул, чтоб тащила, и натянулась обвисшая веревка туго, покуда не сволокли тушу в яму. Макдейд пнул землю ей вслед и покачал головой. Иисусе Христе, сэр, проговорил он. Сколько ж тут говядины.

Барнабас слазил в карман и принялся скатывать две самокрутки, прикурил обе во рту у себя и одну предложил Макдейду. Тот принял покурку и скривился, присасываясь.

Знаешь, что меня донимает, Питер?

Что же, сэр?

Когда ты меня вытащил. В памяти у меня ничего.

Арра, Барнабас.

Ни в какую не перестану про то думать. Что я б запросто мертвый был. Голос у него затих. Прикидываю, таково ли было и Мэттью Пиплзу. Быстро, ну.

Макдейд попыхтел самокруткой и выдул крепко, неопрятно. Принялся стягивать с себя исподнее и оголил на бедре звездчатый шрам. Когда было мне пятнадцать, меня задрал бодучий бык. Вышиб на другое поле начисто. Вроде только что в себе был, слышал смутно, что вроде кричат, и не смекал, что весь тарарам этот про меня, а потом раз – и нет меня. Выключился, как фонарь. А когда очнулся, лежал где-то в кухне. В промежутке чернотища, Барнабас, и понимаю я: так оно и устроено. Вот он ты сейчас здесь, а через минуту нет, и ничегошеньки не ведаешь. Я на это, во всяком случае, надеюсь.

Барнабас взлохматил воздух дымом. И впрямь чудно́. Когда тебя внесли в кухню, ты, может, и был мертвый, раз не помнишь ничего. Штука вот в чем: ты меня из огня когда вынес, Питер, была минутка, в какую и сам я был чисто, нахер, кукла тряпичная. Вот о чем я думать-то никак не брошу. Что был я наполовину мертвый, а теперь нет, но я того не знал. Что не имел о том знанья. Не могу решить, утешаться ли тем. Что у меня опыт случился того, каково оно – помирать.

Макдейд фыркнул дымом в нос. Блядский ты болотный философ, сказал он. Не был ты тряпичной куклой. Сучарой ты был толстожопым, какой мне чуть хребтину не переломил, и ты дышал еще, когда я тебя достал. Ты и сейчас толстожопый сучара, погляди только на себя. Он поморщился на окурок и затянулся напоследок поглубже, да и бросил его в яму.

На дальнем краю поля еще оставалась одна коровья туша, и они пустили лошадь свободно, а сами двинулись к туше. Она лежала так, будто выпустили ее из пасти прилива некие темные воды. Макдейд привязал веревку ей к голеням, и Барнабас пошел за лошадью: та стояла, скрученная на себя, тыкалась носом себе в бок. Сволокши последнюю тушу в яму, взялись они за лопаты и принялись кидать землю, что высилась двумя высокими курганами по обе стороны. Мертвая скотина, сплошь смердящая свалка конечностей, на какую глазам смотреть больно, и Барнабасу хотелось отворотиться, глядеть на деревья, на качкую желтизну далекого дрока, на очерк тучи над холмами – корявую треугольную рыбу. Втыкал он лопату в землю и слал темную россыпь вниз, поверх животных. Когда яма заполнилась и горбом поднялась земля, лимонное солнце то самое качнулось низко к вечеру. Макдейд стоял над ямой, улыбаясь, и принялся исполнять пальцами знак креста. Ин номине патрис эт филии эт спиритус санкти[10].

Аминь тому.

Двинулись они через поле к лошади, и Барнабас заговорил. Не кажется ли оно тебе чудны́м, Питер? Что кто-то когда-нибудь будет таскать тебя на себе. В моем случае Эскра. Мыть тело мне. Облачать для похорон. Расчесывать мне волосы. Класть в деревянный ящик. Возить меня в запряженной повозке, а моего слова никто не спросит. Ты понимаешь, продолжил он, из-за того, что ты сделал, когда б ни пришло мое время, Эскра сможет обнять меня и обмыть. Чего не могу я сказать о Мэттью Пиплзе.

Помолчали мужчины. Барнабас глянул сквозь деревья на косое поле и увидел в памяти, как стоит на нем Мэттью Пиплз, как шаркает по нему большекостно. Медленный мырг его век. Принялся скручивать еще по одной самокрутке, но Макдейд выставил руку сказать, что ему хватит, и Барнабас продолжил, скрутив лишь одну, и закурил ее. Пока занимался этим, слетел вниз дрозд и решил прокатиться на лошади. Янтарным клювом своим помавал он так, будто обмакнул его в рождественский оранжад, а то, что выпил, наполнило и глаза его кольцами яркого сока. Наблюдавшие птицы-падальщики все разлетелись, и Барнабас глянул вверх и увидел, как задержались на стенке два грача, болтали шумно, покуда оба на некотором рубеже разговора не пришли к согласию и не снялись. Лошадь повернулась, и от тени солнца, павшей на нее, дрозд сделался как бы птеродактилем. По боку лошади широко распростерлись его крылья. Двинулись мужчины прочь с поля, а земля вся в темных язвах, и заговорил Питер Макдейд. Эскра говорит, страховку ждете. Сколько ж вам ждать ее?

Барнабас покачал головой. Ох уж эта женщина.

Постоял миг молча. Зайдешь ли глотнуть чуточку?

Я б зашел, да во мне говнина здоровенная, наружу рвется, и неохота мне это в твоем нужнике делать. Иначе тебе ведро «Джейза»[11] понадобится.

Экая грязная ты срака.

Посмеялись мужчины. Барнабас позвал Циклопа и увидел, что пес внимания на него не обращает. Повернулся, показал пальцем. Вот же мудень бестолковый. Никогда не делает что велено. Макдейд сощурился, увидел, что пес вынюхивает поле под всплеском желтого крестовника, развернулся да и двинулся прочь. Барнабас крикнул вслед ему спасибо, и Макдейд махнул здоровенной грязной ручищей, словно работа пустяки. Закинул лопату на плечо и перешел на марш, как солдат. Пошел я брать Берлин, проревел он, скинул лопату с плеча и принялся из нее палить, как из ружья. Барнабас взревел вслед. Приветы передавай немчуре от меня. Повернулся и двинулся обратно в поле, к Циклопу, увидел, что пес держит что-то в пасти. А ну иди сюда, велел он. Пес прямо перед ним, никакого вниманья. Разглядел Барнабас, подойдя поближе, что у Циклопа в пасти говяжья кость.

В окно увидала их. Три фигуры бродили по двору, двое мужчин и мальчишка. Мужчины странного вида, серые, жесткие, словно выступили из холмов, слепленные сильным жаром и давленьем, а когда принялись копаться в хлеву, незримая рука сжала ей сердце. Один мужчина так был высок и сух, что она увидела в том, как держался он, нечто, пробудившее в ней неизъяснимую грусть. Он перемещался по руинам, печально раскачивая руками, брался за камни так, будто в ладонях его таились зубы, будто он эдакое странное жвачное, шарящее по останкам хлева в поисках пищи. Второй был крепок и коренаст, в шляпе-пирожке, передвигался на проворных козлиных ногах.

Она кликнула Барнабаса сверху, но тот не ответил, и она вновь позвала, а затем открыла заднюю дверь и вышла из дома. Двинулась к ним нерешительно, обе руки птичьими клювами в рукавах. Темная ржа волос у мальчишки, она увидела, как он что-то быстро нашептывает остальным, завидя ее. Коренастый обернулся, шагнул к ней, снял свою чернополую шляпу, на коей имелось изумрудное перышко, чистое, как клинок. Голос его оказался хрипл, налетел на нее странной, торопливой скороговоркой, которую она едва разобрала. Никакого беспокойства не желали причинить, хозяйка, просто ищем какой-нибудь утиль после пожара, жуть как горело, ей-ей. Она услышала у него в голосе ноты иноземцев, людей небелых. Увидела же она в глазах его серьез, а также что-то еще, некое качество, будто нес он на стоических своих плечах некое древнее проклятье усталости. Толстые губы его в разговоре, и проблеск желтых зубов, и щетина у него на лице темна, и едва ли не борода. Пока он говорил, дылда осматривался по сторонам, рукою обернул кусок перекрученного металла, будто некий увядший цветок, погибший от его прикосновенья.

Вы, верно, и сами, хозяйка, знаете, каково это, моей-то хозяйке нездоровится, Боже, воля Твоя, глядишь, поправится, зиму мы пережили трудно, лишь с Божьей помощью, слава небесям за весну, теперь все что угодно с пожара нам может помочь, вы очень добры. Внезапно он расплылся в улыбке, и та вознеслась выпукло. Дылда помалкивал и вперял взгляд в землю, когда Эскра на него смотрела. Мальчик стоял, где был, и она поймала себя на том, что разглядывает его, видела, что одежда на нем, как и на остальных, ветхая. Лицом мальчик чист, желтые зубы кривы, с большими щелями промеж ними, веснушки сияли по всему лицу, словно звезды наизнанку. Она заметила, как быстро изменилось лицо у мальчика, встревоженный взгляд, мелькнувший в глазах, и услыхала Барнабаса прежде, чем обернулась, увидела, как он несется мимо к ним, руки – катящиеся валуны. Коротышка вскинул ладонь в приветствии и собрался заговорить, выдал слова из себя, как-поживаете-сэр, мы никакого вреда не желали, но Барнабас уже накатил на них. А ну пошли нахер с моей земли, сказал он.

Эскра глянула на мальчика, и то, что было чистое духом, потемнелым сделалось, словно стал он свидетелем расцвету злодейства. Повернулась к Барнабасу и бросила ему взгляд, какой прочел он как призыв остыть, но не прислушался и сказал чужакам, а ну брысь, показывая на ворота. Голос Эскры отпал от нее. Мужчины повесили головы, а мальчик бросил на Барнабаса взгляд окаменелый, после чего тощий мужчина подался к их лошади и телеге на дороге. Коренастый заговорил. Мы никакого вреда не желали вам, вот как есть, никакого вреда, сэр, слава Богу, и пусть Господь хранит ваш дом и всех в нем, пусть благодати года падут на него и никакого вреда вам Боже благослови.

Позднее она стояла над мойкой и заметила, что руки у нее дрожат. Сквозь синевшее стекло заката она видела остатки хлева, что расселся пред нею некой растленностью. Выпустила чашку в воду. А когда заговорила, голос ее словно выпростался, свернутая пружина, ужалившая его там, где он сидел. Замуж я выходила не за того поганца, каким ты становишься, Барнабас Кейн.

Барнабас в кресле у печи выпрямился, сложил газету, не ответил и не посмотрел на нее.

То были хорошие люди. Просто нищие. Из лудильщиков[12]. За что ты их так? спросила она.

Обратилась лицом к нему, а он встал и повернул голову так, будто собрался уйти из комнаты, но тут голова его дернулась к ней, и взгляд в глазах его оценивал, много ль осталось в ней боевитости. Эти-то? сказал он.

Нет там ничего, кроме обломков деревях, да металла, да камней треснувших. Чего ты хотел от них? Эта дрянь смотрит на нас день-деньской. Гнусность. Чего не уберешь?

Никчемной они породы, Эскра. Отираются по округе, живут за чужой счет. Сейчас времена худые. Нам все, что под рукой есть, надобно. Вот и весь сказ.

Чего ты не дал им забрать, что им нужно? Тот хлев перестроится без всего того, что там сейчас. Зачем надо было с ними так грубо?

Я тебе скажу зачем, Эскра. Они насекомые. Паразиты, вот они кто. Не работал ни один никогда. Тошно мне с них, как они раскатывают по округе, на всё подряд глаз свой кладут. Всех их переловить надо. А вонь-то от них какая.

Эскра ошарашенно покачала головой. Много раз толковала я с Мэттью Пиплзом про них, и он им всегда радовался. Говорил, они на все руки мастера.

Мэттью Пиплз был дурак малахольный.

Увидел он, как рот и глаза у нее распахиваются, словно бы впустить побольше света против тьмы, какая из его рта выбралась. Ты что этим хочешь сказать? промолвила она.

Я не это хотел сказать.

Что же тогда? Он видел, как взгляд ее застыл в презренье. Не смей говорить дурно о мертвых. Не ты ли в конечном счете послал его внутрь?

Рот у Барнабаса открылся так, будто язык ему выдрали. Билли зашел в комнату и спросил, который час, и принялся пилить хлеб. Барнабас попытался заговорить, люто затряс головой. После всех трудов вчерашних, когда закопал я тех коров. Думаешь, мне легко было? Он дернул заднюю дверь и оставил ее стоять, ушел к хлеву, поднял змеино-скрученную железяку, оставленную на земле тощим пришлым, и швырнул ее в стену. Металл исторг краткую высокую ноту, та взлетела в вечернюю тишь да и заглохла быстро, будто и не звучала.

Он шагнул из дома и не мог взять в толк небеса. Погода устранилась до некой несущественности, коя была бледна, и от такого неведения он напрягся. Всюду видел он предвестья дождя и противоположные приметы солнца, застрявшего щепками, и, когда глянул вновь на то, что, казалось ему, было теми приметами, все виденное им теперь получалось расценить иначе. Эскра по-прежнему на него дулась. Произнесла всего одно – велела ехать машиной, чтоб поберечь легкие. Он пошел к «остину» и увидел у себя под ногами, как пляшет мусор и пыль, скачет, будто играет ребенок. Вел машину он решительно, терзая коробку передач, подавался вперед в собственные мысли, двигался по шоссе с полмили к городу. Дорога огибала лоскутное шитье полей с коровами и овцами, которых видел он лишь отказом их признавать. Казалось ему, не след этой весне задерживаться.

Странное дело в те дни – видеть автомобиль на дороге, с учетом бензина по карточкам, и пешеходы или те, кто трудился в полях, оглядывались посмотреть, кто это едет. Видели его, нахохленного над рулем, и грозил он им незримо пальцем. Съехал там, где земля кренилась полого, лениво, словно бездельный ранний вечер, и двинулся затем проселком. Забормотал у него под колесами гравий, и он не съезжал с тропы, сумеречной от лиственных дерев, покуда не замаячил впереди дом врача. Двухэтажное здание с небольшой пристройкой, ведшей в операционную. Машину поставил он под защиту щипцовой стены, а сам остался сидеть, не выходил. Сидел и смотрел вверх на стену. На ней дерево устраивало теневой спектакль выворотной молнии, бившей к крыше сумраком, без искр. Он поискал табак и свернул самокрутку, выдул конусом дым из носа, не закашлявшись. Затянулся еще и приметил покой в легких. Ну и вот, доктор. Мне хоть бы что. Открутил окно и вышвырнул окурок на камни, поглядел, как тот гаснет, услышал, как открывается дверь операционной. Быстро завел машину, клацнул передачей, переключаясь на заднюю. В дверях показалась старушка, нависшая над мальчиком.

Он поехал к городку, что возвышался серо, драным очерком на холме. Двухэтажные домики выстроились по обе стороны дороги плотным единым строем. Он добрался в центр городка и оставил машину там, где улицы сходились кривым крестом. Прошел мимо скобяной лавки, где ему кивнул старик, сидя на стуле и расставя ноги, словно у него болело в паху, а с губы у старика свисала обмякшая незажженная сигарета. Барнабас остановился и дал ему прикурить, заглянул на почту, выудил из кармана письмо от Эскры ее матери в Нью-Йорк. Мелкий черный почерк, опрятный, как каллиграфия, смазался. Вскроет сестрица, без сомненья. Отправил и двинулся к мяснику, остановился снаружи, услышал тяп топорика по кости, зашел. Мерзость мясного духа обрушилась на него. Он уставился на кафель в цветочек по стенам, и заказал, и попытался не вдыхать мясной дух, что напирал и вплетался в него своим напоминаньем о смерти.

Вернулся к машине, положил мясо на сиденье, открутил окно. Пока сдавал назад, с внезапным напором налетел дождь, и Барнабас глянул на окно и оставил его открытым. Пока ехал, дождь брызгал в лицо и наводил глянец на дорогу. Вскоре поверхность заблестела и превратила отраженье машины, по ней проезжающей, в нечто гладкое, трепетное, тень животного, ускользающего в полузримости. В пленке дождя все, что удерживала она в себе, переливалось, словно бы теневой образ любого предмета жил сам собою – твердо-замершие деревья теперь дрожали, и подергивались строенья, будто все, что происходило из земной твердости, твердым быть перестало.

Он свернул с шоссе и полмили к своему дому ехал по проселку, поставил машину, шляпу надвинул и вышел. Стоял под дождем и слушал, как он играет на шляпе музыку. Взглядом проследил он ливень до гор и увидел их темные лики, едва не сокрытые за тучей. Потянулся к переднему сиденью и забрал сверток промасленной бумаги с мясной нарезкой в нем, вошел в дом. Не заметил он странный покой всего дома, того, что радио, какое обычно бормочет музыкой или же болтовней, заглушено, и даже часы, казалось, настороже. Он повесил пальто на завитый язык вешалки, а шляпу на крюк. Забрав сверток с бюро, заметил тощую струйку крови, потекшую к полу. Мудень пёсий, произнес он. Поспешил со свертком в кухню, мимо очерка Эскры в кресле у печи, положил мясо в белфастскую мойку[13]. Эскре сказал, мясо протекло напрочь, поди-ка принеси мне швабру.

Она не ответила, осталась сидеть, как и прежде. Он увидел, что сидит она, сложив руки на коленях, без выраженья смотрит в стену. Что стряслось? спросил он. Никакого ответа не прозвучало, и она не двинула головой, чтоб встретить его взгляд, и тогда он не понял, известно ли ей, что у врача он не был. Билли из школы еще не вернулся. Что стряслось? повторил он. Подошел к ней, но она отвела взгляд и показала рукою. Он проследил глазами до стола и увидел на нем распечатанное письмо, и тут понял, что́ это, почувствовал, как тошно делается внутри, и вдруг на вираже незримая надвинулась на него пропасть. Он стоял и смотрел на письмо, словно, если не двигаться, можно остановить время и событие, развертывавшееся в этой комнате, но каминные часы воспротивились этой мысли и принялись разгонять механизм для звона, что произойдет в час с четвертью, подготовительный скрежет, а следом щелчок, и часы отметили уходящее время, и он осознал, что ему придется что-то сказать.

Тут заговорила она. Я написала им, не ведая. Попросила формуляры. Писала им со всей любезностью, будто баба какая глупая. Они там небось посмеялись над тем письмом, уж точно. Должно быть, передавали по кругу. Надо мной потешались, как над дурой какой.

Эскра…

Ты отменил страховку в прошлом году, а мне не сказал.

Ноги под ним сделались тяжкие, будто поставили его в навоз по пояс, и на пятках медленно повернулся, и грудь ему начало стягивать, чувствовал, как навоз подступает к горлу его. Глубоко вздохнул, и мысли разбрелись, но ответов не встретили, взгляд метался дико по буро-плитному полу, к мухе, недвижно-покойной на оконном стекле, к тому участку, где переклеили обои, лишь бы на женину фигуру не глядеть. На визг у нее во взгляде. Он попытался сказать, и пришлось ему прокашляться, и тогда слова обрели плотность, и он заговорил. Мне в голову не приходило, что может понадобиться, и потому отменил. В ту пору пустая была трата денег. На другое нам они надобились.

Вот тут-то она и налетела на него, выбравшись из кресла, и он принял ее стоя, плашмя ладонь ее хлестнула ему по скуле, и от удара влага поднялась к глазам, он ощутил ожог, будто руку она держала в пламени, чтоб заклеймить. Прочь из кухни унеслась она, однако горький ее голос достигал его, покуда она поднималась по лестнице.

Ты думал, все навеки хорошо будет. Что все ты обустроил, Господин Важная Шишка. Что вся работа переделана. В твоем соображенье и не умрет никто, не постареет и зимы как не бывало. Что в глупости своей ты с нами понаделал?

Он смотрел, бестолково моргая, на дверь. Хлопнула наверху дверь. В мойке струйка крови медленно проползла по белой эмали, раздулась маленьким пузырьком, скользнула поперек металлической кромки и не спеша, беззвучно пропала в темном стоке.

Он спал в ту ночь, сам себя изгнав, в автомобиле, и во сне, от которого пробудился, он все еще спит в «остине». Припаркован где-то в неведомом месте, поскольку окна замазаны жирным утренним светом, и лежит поперек двух передних сидений зародышем, колени подогнуты под рулем, тишина, если б не жаловалась под ним кожаная обивка, когда начинает садиться он, дыханье в воздухе стылое, руки подоткнуты под себя, бо холод в нем угнездился, пока он спал, и он это чувствует до костей – стариковский холод, словно тело того и гляди изобьют, – окно истекает конденсатом, и потому ничего не видать вовне, и этот удушливый серый свет и что-то под ним, далекое, словно темные горы, и он пытается завести машину, но все никак – мотор кашляет, точно хворает, а потом с тарахтеньем глохнет, – и он пробует еще, но на сей раз все мертво, и он решает выбраться вон, посмотреть, что это, к чертям, за места, и собирается отпереть дверцу, и тянет за ручку, но дверца не открывается, он напирает плечом, но дверца не поддается, и с дверцей на другой стороне то же самое, и тогда машина кажется очень маленькой, кажется, будто сжимается она вокруг него, – и тут он видит, что там, вдали, это темное вовсе не далеко, а надвинулось, на него, на автомобиль, застилает собой ветровое стекло, вообще всё, – и дверь заклинило из-за этого же самого, и этого самого вид забирает дыханье у него из груди, и он принимается кашлять, осознаёт, что не может дышать, лихорадочно подбирается к окну и яростно стирает влагу – небо так плотно заволокло этим же, что кажется, будто неба нет вовсе, – машина погребена вполовину – оно оседает вяло, словно хрупкое что-то, всюду сбираясь в сугробы глубокие, погребая его и все, что вокруг, – черный снег.

Вниз с холма Тулли разгоняюсь я, к херам, до полной скорости и вот уж качусь без педалей по витому повороту до длинного съезда на дорогу. Внизу вижу, кто-то за мной наблюдает. Велик тарахтит, будто развалиться собрался, и я уже почти внизу, и вижу, тип, который на меня глазеет, – Волокита. Смотрит, язык вывалив, как собака, опирается на велик. Иисусе, во ты чумовой, Козляка Билли, он мне, когда я подкатываю. Вытаскивает пузырь потина[14] из кармана и сует мне, я отхлебываю, и мне чуть дыру не проедает в горле. Все равно как чистый жар пить. Иисусе, во повело голову-то сразу же, я весь загорелся, а он мне такой, погнали кататься. Я за ним по дороге, повернули, и тот поворот нас повел к Трянфаси[15]. Там домик есть, стоит себе тихо среди деревьев, и Волокита идет к двери и стучит. Это чье тут, спрашиваю, а он мне, это родича Барта Рыжего, и никто не отвечает на стук, и Волокита эдак вразвалочку идет к машине, которая перед домом стоит, «остин 10-й шербурн» 1936 года, и примеривается к нему с видом уверенным, будто водил всю свою жизнь. Мне было видно, что это все напоказ, с чего-то он всю дорогу напускал на себя опасный вид, но чуял я от него и что-то еще, какой-то страх, будто он привык, что его все время лупят. Залезай, говорит. Когда забираюсь внутрь, ключ уже воткнут, и он отхлебывает еще раз и передает мне, каждый глоток – чистое издевательство над собой, но я прикидываюсь, будто привычный. А что там родич твой, спрашиваю, и он мне говорит, что это Рыжего Жоппинза машина, да только он не ездит на ней никогда, потому что не соображает в вождении, оставляет ключи, чтоб сосед одалживал. Выиграл в лотерею давным-давно. Волокита водить не умел тоже нисколько. Машина только и дергалась туда-сюда, будто припадочная. Мы скатились по дороге, и вырулили в поле, и принялись ее гонять, закладывали медленные круги и пытались ее разогнать, да только не могли никак скорости набрать, а потом застряли на топком месте в конце поля. Вылезаю я и оказываюсь по щиколотки в грязюке, пытаюсь толкануть, а он берет камень какой-то, кладет его на педаль, и мы оба-два как давай толкать. А дальше машина-то выбирается и несется прочь сама, будто своим умом, прочь, все равно как ее безголовый кто ведет. Ой, сперва было так, что смешней я не видел ничегошеньки, да только быстро догнал ужас. Машина скачет вперед по траве, дверца нараспашку, а мы бежим, к херам, во всю прыть за нею, Волокита догоняет ее, ножищи-то длинные едва за ним поспевают, и заскакивает внутрь, и уж не знаю, что он там делал, но, похоже, вроде как не смог камень с педали снять, а может, еще что, потому что дальше машина как развернется вправо у самого дальнего края поля да как загонится в канаву. Зад торчит в небеса, как у лошади, два задних колеса грязь во все стороны мечут, а мотор удавленно ревет, будто испуганная животина. Дверца все еще открыта, и я вижу, он выбирается, держась за голову, и идет, покачиваясь, через поле, а потом садится, я подхожу ближе, а он просто хохочет, пусть голову и поранил. Ржет, к херам, аж заливается. Ах ты сучара дурной, говорю, что, нахер, мы с машиной делать будем? А он смеется себе только, нахер бросим, говорит. Рыжий Жоппинз тот вряд ли заметит. Уходим мы с поля, забираем из канавы дальше по дороге свои велики, и я ему грю, ты что на Рождество получишь, а он мне да хер с маслом, и тут видит нас, когда мы подаемся вниз по дороге, кто б вы думали, крошка Молли, по кличке Мох, и стоит она у дороги, вся такая вертихвостка, улыбается нам, будто знает по всей правде, что́ мы сейчас натворили, и мне жуть как нешуточно становится страшно, что она возьмет да и расскажет. Волокита глазеет на нее, а я ей ору, ах ты грязная сучонка, и гоню дальше, долгой дорогой еду к дому, чтоб показалось, будто я из другого места приехал. Потом едва мог уснуть. Воображал себе старого паршивца Рыжего, как он сбесится по-черному, и будет прав, и вот через несколько дней к нам пришел сержант Портер, вопросы задавал, говорил, кое-кто видел меня на велике в верхней деревне, но я напропалую отрицал, и вот интересно, не та ли вертихвостка разболтала. Старушка мне потом свой самый долгий взгляд отвесила, будто видела меня насквозь вплоть до того угла в уме, где у меня это вранье дрожало, но я ее взгляд выдержал. Дело в том, что я даже не понял, зачем мы это делали, просто делали, и все, наверное.

Беззвучие фермы тлетворно просочилось в дом, легло на всем плотным бременем. По вечерам газовые лампы помаргивали и тянулись за тьмой, но не озарить было того, что накопилось и оставалось несказанным. Цок-языкие часы поясняли проходившее безмолвие. Билли наблюдал, как густеет между родителями отстраненность, наблюдал, как мать слова свои обносит стенами, сидит остекленело над тарелкой, из-за стола за ужином встает быстро, дела по дому выполняет, взгляд отрешенный. Отец тих по дому или же ворчит сам себе, что-то скользящее в тенях, чему вроде бы привольней под открытым небом.

Эскра ежедневно вставала с рассветом и, как обычно, бралась за дела. Приносила воду, выгребала навоз из конюшни, кормила животину и оставшихся кур. В начале недели пекла положенную пайку черного хлеба. Но что-то в ней поменялось. Колесико в самой ее середке туже тянуло струны, какими держались вместе все части ее, и она смотрела в кухонное окно и воображала, каково б оно было, если высвободить то колесико, позволить частям ее разлететься по ветру, какой пер буйно с гор, ловец душ. Билли, призрак на дальнем краю ее зрения, нет на него сил. Она заметила, как оседает в костях у ней злоба. Многие дни и глянуть на Барнабаса не могла, а позднее, когда повертывался он спиной, она принималась мысленно с ним разговаривать. А ну обернись-ка, жучий ты сын. Выкладывай давай, как выживать будем. Дай послушать из твоих уст. Ах ты дубина. Сколько полей нам продать придется. А ну как вообще отказаться надо будет от этого клятого места. А всё твои великие затеи. Она смотрела, как слоняется он по двору, тупое животное, боится ее, ничегошеньки не делает, а только тучи дыма табачного разводит или таскается с молотком да лупит им бездумно там и сям. Как он в упор не видел сонную их ферму, словно воображая, что на самом деле все по-другому. Пес бродит по двору, весь в своих заботах, валяется нагло на вялом солнце, грызет скотские кости с поля, Барнабас всякий раз орет на собаку и вырывает кости у ней из пасти, будто оба они звезды какой-то бестолковой комедии, и пес наблюдает, вроде как развлекаясь, за тем, как человек, бурча себе под нос, снова закапывает кости в поле. По временам и пса видно, как он одноглазо вперяется в поле, будто ждет появленья чего-то или кого-то, может, возникнет вразвалочку Мэттью Пиплз, неторопливый да ширококостный.

Дни тусклой погоды приостановили время и не принесли ни ветра, ни дождя, а когда налетела буря, Эскра ей обрадовалась. Стояла во дворе и смотрела, как меняется вечернее небо, – сердитый утес тучи, низко надвинувшейся на кровавый горизонт. То, что пришло с моря, развоплотило тонувшее солнце и замерцало далекими проблесками молнии, и она увидела в этом темном нахлыве неумолимость и много чего еще. Загнала кур и положила камни на крышки ульев. Сняла с бельевой веревки одежду и понесла ее грудою к дому. Дождь начался, не успела она добраться к задней двери, и Эскра удивленно взглянула вверх, увидела, что затемняющая мешковина еще не оказалась у нее над головой и дождь падает из белизны. С полей примчался Билли и стоял на кухне мокрый до нитки, надсадное его дыхание выдувало мехами тайный смрад табачного дыма. В свитере и трусах стоял у печи, грел руки. Эскра пожурила его. Ну ты посмотри на себя.

Мальчик пожал плечами.

Простудишься до смерти. Где твое пальто? сказала она.

Мир за окном вдруг потемнел, и двор, и поля, и всё вдали вплоть до самых холмов, словно расстелились покрова. Он глянул на нее и скривился, пожевал нижнюю губу. Поди знай, ответил он.

Наверху?

Не.

Потерял?

Может, оставил где.

Эскра возвысила голос. Мы тебе новое пальто купили. Как ты смеешь вот так его терять!

Я невзначаем. Да и нормально мне вообще.

Не невзначаем, а нечаянно. Все ж по карточкам, нам еще одного не добыть. Вот погоди, поговорю я с твоим отцом.

Мальчишка миг помолчал, а затем вскинул голову и бросил на нее вызывающий взгляд. Ну давай, скажи ему, раз так.

Настигли ее эти слова так, что поймали за язык, и она отвернулась, взялась прибирать на столе. Придется тебе отцово старое пальто пока носить, на задней двери оно, сказала она.

Старье это блядское.

Взгляд его матери способен был метать камни.

Тьма потолка, всю ночь Барнабас лежал без сна, слушая бурю. Дождь в окно как ногти мегеры, выцарапывающей стекло, чтобы проникнуть внутрь. Голос в печальном волынном ветре, какой мог бы выразить скорбь Барнабаса. Он лежал и думал об угрюмом ветре, что налетел, о ферме и о смерти Мэттью Пиплза, о неизбывной утрате, опустошившей его, размышлял, что́ человек такого делает, чтоб заслужить подобную судьбу. Один лишь тяжкий труд, а теперь крах. Ум его обмозговывал, как же мог начаться пожар, и дальше он уж больше ни о чем другом думать не мог. Услышал, как во дворе что-то шлепнулось, и сел на постели. Звук не смолкал, катящийся рокот, и Барнабас выскочил из постели в ледяную комнату. Схватил домашний халат, нахохленный очерк на двери, сунул ноги в студеные пасти шлепанцев. Ощупью спустился в кухню и зажег лампу. Когда открыл заднюю дверь, ветер-холод проскочил мимо него, словно дикий зверь в поисках тепла. Ночь была запечатанной чернотой, и он шагнул в нее, в эти владения густых сокрытых сил, и не мог определить он порядка в ветрах. Бледная клякса лампы трепетала, а щеки ему жгло грубым-студеным дождем, и сощуренные глаза его не видели совершенно ничего, не видели, какой нанесен ущерб. Лишь в его буйном воображении был ветер, он дул вокруг Барнабаса, пока замер тот на миг, глядя в небо, увидел, что луна изгнана, что все звезды отменены, а видеть осталось лишь мир, лишенный очертаний.

Он зашел в дом и, дрожа, отпер дверку печи, и протянул руки над притухшими углями. Тепло скудно, и он закрыл дверку и налил себе глоток виски. Когда взобрался наверх, его половина постели уже остыла. Он лег, боясь повернуться к Эскре, прислушивался к ее дыханью. Улавливал нечто бодрствующее, словно ум ее бдел и бродил по комнате, и он не сдержался, и подался вперед, и зашептал ей. Я вышел посмотреть, но там слишком темно, ничего не видно, непонятно, на что гляжу.

То, что показалось ему вздохом, оказалось глубоким дыханьем сна.

Поутру природа следовала своим неизменным кругом. Небеса отрешенны и бездейственны, и легкие их выдуты. По всему двору увидел он принесенный мусор – сено, ветки, нашел у стены дохлого воробья, лежавшего на спине. Эк смотрелся он уснувшим и очень спокойным, немигающий взгляд глаза, остекленело темного, царственные складки крыла, словно в смерти облачилась птица в свои же землистые тона. И он увидел ее, спящую, у себя в гнезде ночью, как стрясает ее с дерева, мотает, перепуганную, смерть-ветер, покуда не настал ей конец на стене. Подобрал он поломанного воробья лопатой и сбросил его в канаву. Дальше по двору увидел, от чего был шум. С крыши нового сарая сдуло лист гофрированного железа. Взял он лестницу, и влез посмотреть, и увидел, что сорвало три листа. Мудень пёсий, проговорил он. Поискал еще и нашел один лист наискось у куста дрока в поле, второй же дремал за хлевом. Сходил за инструментом, и поднял железо, и приколотил его по местам. После чего встал владыкою на крыше и обозрел свое королевство. Казалось, ночные беспорядки ему лишь приснились: горы безмятежны, болото, простершееся под ними в безвременной сути своей, теперь оделось тенью облаков, что скользили по вереску, словно паслась исполинская скотина. В ложбинке на пастбище он заметил новую лужу и отломленную ветку дерева, простертую там, словно бросил ее кто-то, задумался, какой силы должен быть ветер, чтобы туда ее принести. Эскра во дворе качает воду. Не задумываясь, помахал ей рукой, она и не глянула на него, ушла за угол дома, и он проводил ее взглядом. Сквозь верхушки деревьев ему видна была ферма Макдейда. На дальнем поле он различил смутный очерк ее хозяина, занятого изгородью. Повернулся, и оказалось, смотрит на дом других соседей, белое строение, отдельное на фоне далекого залива, долгий простор полей от фермы Барнабаса, тянущийся вниз до соседей, сквозь деревья все отчетливо видно. Владел тем домом Пат Волокита. Барнабас вспомнил, каких хлопот наделал им сын Волокиты несколько месяцев назад, прямо перед Рождеством. Блядский дикоглазый пацан. Барнабас видел, как сочится дым из трубы, а следом то, как видел он дом, разомкнуло что-то у него в уме, не-мысль, переместившуюся теперь в размышленье.

Она качала воду из колонки и тут заметила, как мелькает по каменным плитам птичья тень, подняла голову и увидела, как ух до чего низко скользит большая птица. Птица была одинокая, и, могуче маша крыльями, уселась на изгородь она в десяти футах поодаль, созданье с большими темными глазами и кривым клювом. Хищник, какого она не распознала, и для здешних мест редкий, прикинула она. То была птица из тех, что повелевают воздухом, а других созданий хватают когтями, все равно что небесными крючьями. Небось заблудилась в ветрах. Эскра понаблюдала за механичностью, с какой птица качала головою, соображала, не сокол ли, и тут птица взмыла. Она попыталась проследить за ней, но дом застил ей обзор. Она оставила колонку и двинулась за угол посмотреть дальше, и тут вспомнила о пчелах, подошла к улью и увидела, что он достаточно укрыт стеной и можжевеловыми деревьями.

Надела она защитные рукава и капор с вуалью, подожгла гнилушки в жестяном цилиндре дымаря. Принесла пчелам опий дыма и налила им немного подслащенной воды. Мысленно видела она их ежегодное пробуждение, от весны воодушевленное, как чистейший извод целеустремленности, пыл жизни без всякого осознания чего бы то ни было подобного. Ветер клонил концы травинок, кудри дыма плыли над ульем вверх, их относило назад, к можжевельникам. На миг принял дым очертанья змеи, а затем расплелся, обозначил собою нечто причудливое. Далее увидела она тень, та тянулась к ней по траве. Кто-то. Это пресекло в уме у нее гул некой песни, и она следила, как тень обретает очерк колокольни. Не станет она ради него оборачиваться. Ветром схватило плывший дым и метнуло в глаза ей, но она продолжала стоять спиною, не доставит ему такого удовольствия. Тень помедлила, сделалась выше, приблизившись, и тут Эскра обернулась, и увидела она иное лицо, в дыму полускрытое, лицо Бабы Пиплз. Во вдовьем черном, лицо под платом крахмальное и безвласое, словно отшелушилось с нее женство. Баба детскими ножками подобралась к Эскре, воздух вокруг густ от пчел, замахала руками, подзывая Эскру. Эскра мягко подала ей знак, чтоб сдала назад, заговорила с ней. Не маши ты так руками, а не то пчелы на тебя нападут.

Баба продолжала надвигаться. Я и не почую ничего, сказала она.

Эскра шагнула вперед и взяла женщину за локоть, легкий у нее в руке, будто птичье крылышко, принялась отводить ее от улья, но Баба стряхнула ее хватку, встала с вызовом. Покажь глаза мне свои, Эскра Кейн, сказала она. Эскра вздохнула и расстегнула булавки, пристегивавшие вуаль к пальто, закатала ее над лицом. Еще и десяти утра нет, а она уже улавливала от Бабы дух выпивки, отстранилась подальше от ее зловонного дыханья, муж-то ее такой был простой и милый, а эта вот женщина бесстыжа и налита выпивкой.

Как поживаешь, Баба?

Наставила Баба на нее пожелтевшие глазищи, оплетенные волосками красноты, и губы ее растянулись в улыбке, умершей у ней на лице, не успела она там возникнуть. И тут свет у нее в глазах вспыхнул вроде как ярче, странный просительный взгляд она бросила Эскре, но было в нем что-то подложное, и Эскра увидела, как мелькнул у Бабы в глазах, прежде чем та успела скрыть это, некий оттенок презрения. Крошечная перед Эскрой, Баба все равно положила руку Эскре на запястье и держаться за него стала крепко, словно желая придать большее значение тому, что́ говорила. Голос поцарапанный и детский.

Ну не славное ли вы тут себе место обустроили, миссис Кейн? Такое все ухоженное. Ага, с этими вашими заморскими прихватами, с этими вашими пчелами и все такое, небось и мед добываете на продажу. Ага, славное место у вас тут, славная земля, и вы за ней славно смотрите. А сынок ваш как? Мэттью очень любил его, вот как есть, говорил о нем без умолку, будто о своем. Так и было оно, миссис Кейн, мы своего никого себе завести не могли. Костоправ сказал, я к тому непригодная. Никаких для того средств на всем белом свете, и можете себе представить, как оно мне теперь, когда одна я осталась.

Эскра почувствовала, как хватка Бабы сделалась туже.

Ага, Боже, упокой его душу, Мэттью Пиплза, не было на свете человека добрее, да и трудолюбивее не было. И добрая он был душа к вашему мальчику, и верный работник муженьку вашему – не упомяну имени его.

Баба склонилась и обустроила мертвое дерево лика своего так, чтоб отхаркнуть табачную слюну.

Ага. Я вам скажу, вот этот-то человек меня и оставил на белом свете без всего, миссис Кейн. Забрал все, что у меня было и что у вас самих тут есть. Нету мужа теперь, и никто не приходит за мной приглядеть. И вот этот-то человек заставил мужа моего внутрь зайти. Я это знаю. Мой Мэттью сам бы по своей воле не пошел, не похоже оно на него. Он таким дураком не был.

Она поглядела на Эскру, словно бросая ей вызов, пусть отведет взгляд, и Эскра вздрогнула и выдержала взгляд, после чего выпростала запястье. Потерла то место, где оставалась Бабина призрачная хватка.

Тебе известно, как я сожалею обо всем этом, Баба. Это правда. Но я не желаю слышать, чтоб вот так говорили о моем муже. То, что случилось, не просто ужасно, это трагедия. Это скверно повлияло здесь на всех…

Я вижу по глазам, что ты сожалеешь, миссис Кейн. До чего же добрые глаза у тебя. Интересно мне прямо не сходя с места, что ты желаешь с этим поделать. Как облегчить мне всё.

Пчела заложила кривую в воздухе между ними и, повернув, уселась Бабе на щеку, поползла нагло, добралась почти до глаза, и Баба не сморгнула. Эскра отогнала пчелу, нервно глянула на улей и опустила вуаль на лицо.

Баба. Мы всё потеряли, всю скотину. Мы не знаем, как начался пожар, и мы не знаем, как ферму восстановим. Я только что выяснила, что у нас не было страховки. Я вышла замуж за человека, Баба, который считал, будто все его битвы выиграны и ничто никогда не пойдет наперекосяк. Он был не готов. Я не знаю, что мы будем делать.

Пока говорила она, голос ее притих до шепота, и поглядывала она через плечо. Слушай, Баба. Я дала тебе денег на похороны мужа. Это с нашей стороны обязательно. Но теперь никаких денег у нас не осталось, Баба. У меня хватит сбережений, чтобы на столе еда была, какое-то время протянем, но на том все.

Женщина медленно повела головой, окинула долгим взглядом дом и прилегавшие поля, а затем на губах у нее возникла та же мертвая улыбка. Так оно пусть и есть, миссис Кейн, но как вот это все может быть ничем?

Эскра глубоко вздохнула. Тихо притопнула ногой. Вот как есть, Баба Пиплз.

Старшая женщина отвесила ей взгляд осуждения, продержала его, не мигая, покуда Эскра не отвернулась перевести дух, и в тишине, пролегшей между ними, Эскра услышала принесенные ветром резкие лязги – удары молотом по металлу со стороны фермы Питера Макдейда. Насчитала она семь ударов, прежде чем Баба шагнула к ней и вперила в нее пожелтелые глаза, вновь медленно покачала головой, после чего изобразила быструю полуулыбку.

Жуть какая жалость, сказала она.

Кусок торфа в руке пропечен досуха колесом пятидесяти солнц, и она уложила его на огонь. Ну и нахалка же. До чего нагло это – приходить сюда, просить еще денег при всех наших бедах, будто ей про них неведомо. Вот так говорить о Барнабасе – совершенное бесстыдство. Она встала с колен и сердито отряхнула фартук, и тут взгляд ее упал на их свадебную фотографию, скособоченную на стене. Оперлась о кресло, чтоб поправить снимок, глянула на него мимолетно, словно не узнавая себя или Барнабаса, как сидела она, стрижка по моде короткая, а Барнабас, простой и сильный, рядом с ней. Поразительная молодость этого мужчины. Эти руки с толстыми пальцами, растопыренными у него на коленях, а в глазах смутное непонимание, словно эта фотография для него неожиданность. На лбу темные волосы бычок лизнул. Она попыталась вспомнить комнату или фотографа в лицо, но обнаружила лишь пустое пространство ума, пока не припомнила запах свежей политуры на лестнице.

Позже стояла у кухонного окна и заметила Барнабаса, муж стоял в саду, глазея на хлев так, будто видел в нем что-то отличное от того, что есть. Как повернулся он в профиль, и она впервые увидела, до чего он сутул, как слабо клонится спина у него, словно принял он на себя всю полноту бремени недавних событий, и мысленно увидела она Барнабаса, каким был он во времена того снимка. Полный блеск его. Чистую физичность. Как учила его танцевать у матери в парадной комнате в Винегар-Хилле[16], и уличный свет дотягивался желтизной фонарей до их пары, как вела его по комнате в пространстве между отодвинутой мебелью – старым диваном, набитым конским волосом, и чайным столиком, – и мужчина этот в ее руках одеревенелый, как изогнутая ножка столика, его внутреннее устройство столь же сложное, как орнаментальные путти того же столика, если только она сможет его размять. Барнабас изнурен, но старателен. В жесткости рук его она чувствовала всю силу, в нем свернутую, а мама делала вид, будто не подглядывает из-за полуоткрытой двери в спальню. Дюк Эллингтон на патефоне. Она прислушивалась к грому сапожных гвоздей его, когда он взбирался по лестнице, а затем заставляла его танцевать в одних носках. Вонь твоих ног. Фу какой. Этот мужчина, весь день, бывало, работавший на крошечном отрезке доски, а внизу ничего, кроме падения насмерть – и падения у нее в животе от одной лишь мысли. И вот он, извольте, нервно спотыкается в ее объятиях, словно рухнет в любой миг. Ты умеешь танцевать небо, говорила она, а тут, внизу, у тебя обе ноги левые. Лапищи твои зверские.

Новизна другого тела в прямой видимости вечера. И то, что теряешь после, – ощущение пространства между телами. До чего отчетливо осознавала она пространства между ними – по другую сторону комнаты у стола, наливая чай. В одной подушке друг от друга на диване. В танце, жар ее ладони, прижатой к его. Так близок глаз к глазу, она едва ли не видела себя в темной середине его зрачка, некая тень, что пытается вылепиться внутри этого мужчины. И как светилась его загорелая кожа в тех угасавших сумерках, оставалось памятно ей до сих пор, словно тот миг с ним запечатлелся безупречно внутри нее, не подвластный времени или забвению. И вот теперь, когда смотрела на него во дворе с этой его сутулостью, там память вернулась к ней виденьем, вся его жизнь открылась ей, и в тот миг увидела она приход его старости, его угасающее величие, и то, что она ощутила, поднялось в ней нежданно, прилив жалости, сильной и искренней, а также еще кое-что – мгновенье белой любви, выпорхнувшей из нее подобно птице.

Он стоял в собственной теми, ночные небеса безоблачны и ярки от далекой красы звезд, одаривших его светом такое время тому назад, какое уму его постичь было невозможно. Уйти от всего. Улизнуть из-под всего и исчезнуть в прохладе тьмы, достичь места, где звук гаснет до тихого далекого дзинь. Бензина в «остине» было мало, но он все равно сел за руль и поехал в город, оставил машину у лавки шорника. Выбрался из автомобиля, темно изогнутый в витринном стекле. Вдохнул обувную кожу и сморщенные отголоски смеха с улицы. Обернулся и увидел, как из проулка сгущается некто, скособочен, приближается пьяный, некий наклонный очерк человека, оказавшегося самим шорником. Он смотрел, как шорник постепенно останавливается, смотрит вниз на свою обширную талию, неспешно пытается застегнуть на брюках ремень. Кожи тут хватит и на четыре ширины его, и Барнабас глядел задумчиво, видел, как шорнику пришлось обернуть ремень вокруг себя дважды, а затем долго возиться с пряжкой, все время тихонько постанывая, словно в этот самый миг не самое обыденное являл он собою, а нижайшее.

Пыльно-меловая луна рассыпалась по улице, и Барнабас двинулся к заведению «Мост», услышал, как вздымается оттуда накат громкого смеха, распознал, что это Фран Глакен. Трое юнцов, отиравшихся в дверях, глянули на него. У каждого в горсти сигарета, лица скрыты под кепками. Один заговорил. Так, сэр.

Так, ребятки, сказал он.

Заговоривший шагнул вперед. Не зайдете ль, а, и нам чекушечку не прихватите? Протянул купюру.

Барнабас покачал головой. С чего ты взял, что я зайду?

Он прошел дальше по улице, пока не добрался до следующего питейного заведения – места под названием «У Тулли». Остановился и прислушался на миг к тишине внутри. Нахохленное и темное заведенье, воздух пропитан торфяной прелью. В углу светился впалый огонь. Пока приближался к стойке, толстая желтая свеча трепетала ему навстречу из затвердевшей лужи собственной растраты. Стоячих мест там было человек на десять, не больше, и он заметил у стойки двух юнцов, едва ль не сокрытых их же дымом. Они тихонько разговаривали промеж собою, и он не видел их лиц, определил их как батраков. Деревянный табурет заныл, когда отдвинул его Барнабас и кивнул кабатчице. Так, Анни, сказал он. Старуха смерила его взглядом, не улыбаясь. Он заметил в лице у нее назначенную со смертью встречу, оттиск черепа сквозь бумажную кожу, щеки из-за беззубости словно драные паруса. Бойцовский дух, однако, в глазах ее сохранился. Она соскользнула с табурета налить ему пинту и понаблюдала, как он выхлебал ее в два долгих глотка. Утер подбородок рукавом и глянул на кабатчицу. Та забрала стакан, и наполнила еще раз, и вновь поставила перед ним, взялась за клетчатое полотенце и принялась вытирать стаканы. Покончив с этим, снова села на табурет и навесила на морщины рта трубку. Открылась боковая дверь, и оттуда выскользнул какой-то старик. Уши – красные ракушки, на подбородке поросль густой шерсти, а в руке тесак. Подошел к дальнему краю стойки, где имелась брешь шириной с человека, словно нечто восстало, чтобы выгрызть из стойки кусок. Старик замахнулся на эту брешь тесаком, и ощеренное лезвие с грохотом врезалось в дерево, а Барнабас вздрогнул. Смотрел, как старик собрал деревянные щепки от стойки и ушел за ту же дверь. Барнабас отхлебнул от пинты и прикурил заранее припасенную самокрутку, выдул струйку дыма в низкий потолок, нависавший в медленной сумятице. Глянул на старуху и кивнул на стойку.

Сдается мне, рано или поздно станет трудновато, сказал он.

Анни Тулли засветила ему злое лицо. Не твое дело, Барнабас.

Лицо у нее изменилось, как только она заговорила, и она подалась к нему. Извини, Барнабас. Я не хотела. Ужасное с тобой стряслось.

Ты сейчас о чем, Анни?

Во взгляде, каким он ее оделил, она уловила дух неприятностей.

О том, что случилось на ферме.

А, это, сказал он.

Он сощурился и предоставил ей говорить, и, пока она говорила, он отчетливо разглядел у нее на коже древние письмена, словно отмечена она была в своей старости для некоего благословения. Горло в штриховке линий и морщины у рта хранили в себе тени этого паба.

И не бери в голову, что там люди про тебя говорят. Этот городок. Люди болтают, лишь бы звук им в уши шел. Вечно этим заняты. Я никакого внимания не обращаю. И тебе не стоит.

Он сосредоточился на ее словах, и дыхание у него сообразно замедлилось, и он подался к ней и крепко связал ее взглядом прямо там, где она стояла. А скажи-ка мне, Анни. Что же это люди обо мне говорят?

Она попыталась отстраниться, обнаружила, что не может, и он вчитался в лицо ей, углядел, что она поняла, что зашла слишком далеко. Она пожала плечами, убралась к своему табурету. Сам знаешь, как это, проговорила она.

Не знаю, Анни. Ну-тка расскажи мне.

Анни вновь подобрала полотенце и принялась возиться с ним, покуда не обрела опять голос. Не нравится мне твой тон.

Он подался к ней, и голос его возвысился, словно стало без разницы. Не то ли они говорят, что это я отвечаю за смерть человека? То ли? То ли думают они? Что я взял да и намеренно убил человека? Отправил его вместо себя выполнять грязную работенку? Что стоял я себе, как сучара какой, а Мэттью Пиплза послал в огонь? Я там тоже был, между прочим. Пошел за ним следом. Я сам там чуть не погиб, если б не Питер Макдейд. Этот человек едва-едва меня вытащил, вот как есть, и не решал он никак насчет того, кого по выбору вытаскивать, потому что не было никакого выбора. Дым там был гуще адова. Я погибнуть мог запросто, Анни, потому что отключился и все у меня почернело.

Юнцы рядом с ним принялись поглядывать через плечо, и старуха отвесила им грозного взгляда. По новой поднесла огонь к трубке и сколько-то помолчала, пока раскуривала, а потом заговорила. Как Эскра держится?

Барнабас сделал долгий глоток. Начинаю подумывать, что пожар устроили умышленно. Такое само не начинается.

Старуха смерила его взглядом и покачала головой, отвернулась к стойке с напитками и налила стакан виски. Тихонько поставила перед ним. Послушай-ка мне сюда, Барнабас. Это за счет заведения. Я понимаю, что ты себя упрекаешь, но винить кого бы то ни было в том, что случилось, толку никакого, пусть оно и естественно. Что вышло, то вышло. Случилось так, как случилось, пусть даже ты и не знаешь, что к тому привело. Я б на твоем месте поостереглась кого виноватить, бо слишком хорошо понимаю, что оно по кривой дорожке может тебя повести.

Она пососала трубку и увидела, что та опять потухла, подалась вперед и чиркнула в нее спичкой. Уж одно-то я из своих долгих лет на этой земле поняла: людей хлебом не корми, только дай что-нибудь сочинить. Мы по натуре своей рассуждатели. Побасенки свои спим и видим и не сомневаемся, что в них есть для нас некий смысл. На свою жизнь смотрим как на что-то такое из книжки, с зачином и концовкой. Рассказываем себе, что все с нами происходящее есть часть нашей байки. Сидит в нас бес, сочинительство это. Люди отродясь не знают, что из-за чего случается, да только мы гнем свое, будто знаем. И вот в чем штука, Барнабас, нам это наше занятие самим невдомек. Задайся вопросом, часто ль ты, когда болел, уверенно сам себе говорил, от чего оно случилось? Или где подцепил? Или кто тебя заразил? Будто тебе эти сведенья доступны.

Понаблюдала, как он в нее вперяется. Все эти выводы с бухты-барахты – дело опасное, скажу я тебе. Столько раз видела я, что есть всякое в нашей жизни вне нашей власти. Да только не мешает это нам тянуться в темь за ответами и рассказывать себе, что они истинные. Целее будешь, Барнабас, коли побережешься от таких мыслей. Ни к чему они не приведут, кроме неприятностей, вот как есть. Спроси себя, сколько раз ты бывал совершенно не прав насчет чего-нибудь? Сколько раз? Да постоянно, я уверена, однако, спорить могу, ты не упомнишь. Упомнишь ты, могу спорить, только те разы, когда был прав. Но и часы, какие не ходят, два раза в день правильное время показывают.

Она затянулась трубкой.

Знал бы я, что на лекцию попаду, сказал он.

Если только не получишь достоверные сведенья, Барнабас, без толку пытаться искать причину того пожара в людях, или призраках, или еще в чем. Приведет это чисто к неприятностям, вот как есть.

Барнабас всматривался в нее пристально, однако за туго сжатыми губами скрежетал зубами. Ладно же, сказал он. Говоришь, просто забыть о том, что погорело мое благополучие. Что вроде как несчастный случай это? И вот так и оставить? Как руку Божью? Как наебку природы?

Он взял стакан и крутил в нем жидкость, пока не учинилась круговая буря, и заглотил ее всю, и вернул стакан на место. Медленно склонился к ней, виски ожогом ему по тылу горла, и держал ее глаза в глаза, покуда не заметил расплавленье жесткого ее взгляда, а в складках шеи трепет.

Скажу-ка я тебе вот что, Анни. Жуть какую прорву всего может человек углядеть, жуткую прорву всего в людях. По тому, как ведут себя. Или по тому, как не ведут. Оно ж видно по тому, как люди не ведут себя, когда всякое рядом с ними происходит. Верно? Тебе самой не кажется, что оно так?

Старуха уставилась на него и сморгнула.

Я знаю одно: кое-какие сучары ведут себя так, что я б назвал это странным. И есть люди, которые не пришли мне помочь погасить тот пожар, хотя видеть его могли будь здоров как. Люди, у которых есть крепкие резоны мне вредить, вот как есть.

Старуха молчала, и Барнабас вдруг встал. Покачал головой и выложил монеты на стойку. С меня на сегодня хватит, сказал он. Поехал я домой к жене моей.

Через двор она перебралась, прижав руки к груди, пальцы в запахе яблок. Он не слышал, как подошла сзади, и она зажала его в углу нового сарая, он обернулся навстречу ей так, будто она подательница лиха. Она же увидела, как напрягся он, туже стало дыханье, как быстро заострились глаза в кончики ножей.

Нам с тобой нужно поговорить, сказала она.

Слова из нее прозвучали с облегченьем запертых зверей, выпущенных на волю. Брови его нависли навстречу ресницам.

Ты, значит, снова со мной разговариваешь?

Угрюмый свет поймал в силки все в этом дворе, и стоял Барнабас в тени ее голоса, слышал в нем трель печали, паденье с неба воздушного змея, ребенком запущенного.

Я вот что хочу знать, Барнабас. Как мог ты умалчивать о страховке? Все это время? Когда мог бы хоть что-то сказать? И сколько же раз я о ней заикалась?

Говоря это, она качала головой, и он поймал себя на том, что смотрит на игры теней на земле, ее слушая, чешуйчатость всего на свете, вертикально от солнца до пыли. Принялся тереть кулаком щеку, смотрел на сон-дремотного пса у задней двери. В тот миг увидела она, как то, что было тугого у него в лице, опало, и исторгся из него долгий выдох.

Я не знал, как про это сказать, Эскра. Думал, тебе и так маетно. Не хотел бередить. Тут повернулся он к ней лицом. Честно, милая. Старался придумать что-нибудь. Не знаю. Тогда ничего нельзя было поделать, ну и какая разница?

Она вновь покачала головой. Нам придется продать сколько-то полей, Барнабас. Отправляйся завтра к аукционисту и потолкуй с ним. Другого выхода нет.

Ты это о чем, Эскра?

Был бы выход, если б ты поступил так, как велело тебе правительство. Не стал бы покупать тот отвод от обязательного возделывания. Мы сейчас могли бы пшеницу растить для Чрезвычайного положения[17] и получать за то плату. Но тебе непременно нужно было упереться рогом. Что еще можем предпринять, я не вижу.

Он собрался было заговорить, но она его оборвала. Как нам дальше выживать? спросила она.

Он смотрел, как она уходит через двор, руки на груди, чтоб оградиться от него своей спиною, а он развернулся и ушел за новый сарай. Встал там очень неподвижно, а потом развернулся и выпнул глухой звук из наполовину заполненной бочки с золой, стоял и гляделся в полное осознанье себя, во владенья ума своего, какие мужчине суть то, что его составляет, и сказал сам себе: какого беса она вообще думает, что я собираюсь задрать лапки да принимать что ни случись?

Стояла она в сладости очищенных яблок, улыбками раскладывала на тарелке нарезанные плоды. Подняв взгляд, увидела, как Барнабас идет по двору от нового сарая, руки – булыжники, чародейски снабженные пальцами. Встал у задней двери, скинул сапоги и вошел, краснолицый, и она вздохнула и от него отвернулась. Он протопал мимо нее в носках, и отправился в гостиную, и налил себе виски, жгучий, ублажающий, и налил еще, и пришел в кухню, сел в кресло у печи. И лишь тогда заговорил с нею, из котелка рядом с ним на печной плите валил пар. Лицо у него было обиженное. Ты так сказала мне это, как мы будем жить, будто я не встаю с постели что ни утро, про то думая, надеясь найти способ, как для этой семьи все обустроить получше. За какого такого бездельного мужа ты меня держишь?

Потолок над ними зарокотал, словно Билли тащил наверху что-то громадное. Эскра повернулась к плите. Ужин почти готов, сказала она. Зови сына. Взялась за кастрюлю с картошкой, слила ее и выгрузила очищенные клубни в белую миску, расписанную янтарными и оливковыми цветками. Картошка насыпалась грудой мелких паривших голышей, и Барнабас сел и воззрился на Эскру выпученными глазами. Отхлебнул виски и почувствовал, как тот жжется.

Не буду я поля продавать, Эскра, и на то есть у меня здравое сужденье.

Она подошла к двери и крикнула громко, чтоб сын спускался к ужину. Ты мне найди тут мужчину, у которого есть здравое сужденье, и я выслушаю все, что есть у него сказать, произнесла она.

Барнабас встал. Эскра повернулась к репе и намаслила ее.

Что ж тогда, Эскра? Продадим поля – и что дальше? Заново отстроить на те деньги хлев? И держать скотину. Где? Траву во дворе растить? В новом сарае и четверых не поселишь.

Все поля продавать и не надо.

Она повернулась и извлекла из духовки кусок мяса, чтоб отдохнул, а Барнабас уставился на него и принялся пилить черный хлеб. Потянулся к варенью. Эскра выставила картошку на стол.

Нисколько полей продавать не надо, сказал он. Я собираюсь договориться о встрече в банке и денег добыть у них, так-то. На этот счет я уже кое с кем в банке потолковал. Они сказали, этот ящер Крид подумает об этом.

Барнабас зачерпнул варенья и размазал его по хлебу, принялся есть, и варенье окровавило ему уголки рта. Она глянула на него с отвращеньем. Красная твоя физия, проговорила она.

Что?

Мы уже задолжали банку за новый сарай. И даже этого выплатить не можем. С чего станут они давать денег, Барнабас, если мы не способны заплатить и за то, что у нас уже есть?

Что ты там про лицо мое сказала?

Крид прислал еще одно письмо, Барнабас.

Барнабас встал, и глянул на себя в зеркало, и увидел варенье у рта, и утерся, подобрал стакан с выпивкой, отхлебнул протяжно. Она подошла к буфету и извлекла из ящика ножи с вилками и вновь попросила Барнабаса позвать Билли, но он просто уселся за стол. Эскра подошла к кухонной двери, налегла на косяк и крикнула. Билли сошел вниз по лестнице так, будто влачил тяжкие гири.

Вы только послушайте, кто идет. Сам Лорд Громбашмак, сказал Барнабас.

Билли глянул на отца и ухмыльнулся. У тебя варенье по всему лицу.

Заткнись.

Барнабас встал со стула и ушел в соседнюю комнату, налил себе еще виски, осушил не сходя с места, налил еще и вернулся в кухню. Уставился на мясо в тарелке на столе, лицо его потемнело.

Что это? спросил он.

Что что? спросила Эскра.

Это.

Ты о чем это?

О чем спросил, о том и это.

Если охота тебе, Барнабас, и дальше вот так, тогда что видишь, то и есть.

Надо полагать, ты думаешь, я дурака валяю.

Это говяжий бок, Барнабас. Пат Глакен зашла на днях и угостила нас. Можешь объяснить, что с ним не так?

Я не буду это есть.

Что, извини?

Не могу я это есть.

С каких это пор?

Любое другое животное, но не это, с тех пор, как все случилось.

Но ты на прошлой неделе говядину ел.

Билли подался вперед через стол и наложил ложкой картофель себе в тарелку. Не дури, па, сказал он. С каких это пор ты мяса не ешь?

Барнабас оделил сына долгим взглядом, в каком не имелось вообще никакого выраженья, отвернулся глянуть в чашу с клубнями, потянулся к ней и принялся накладывать их себе в тарелку, после чего положил, звякнув, ложку обратно в миску и откинулся на стуле, вновь посмотрел на сына, словно не узнавал его, и то, что нагнеталось в нем, сгустилось и быстро превратилось в ярость, заставшую Билли врасплох, рука, что с размахом плашмя устремилась к нему и ударила по щеке. Билли отшатнуло назад, он вскочил, ошарашенный, прижимая ладонь к лицу. В тот же самый миг метнул он на отца взгляд чистой ненависти. Эскра встала, дара речи лишившись, Билли же унесся прочь из комнаты, и Барнабас смотрел на нее, разевавшую рот, бессловесную, как рыба. Уставился на нее мертвоглазо. Я этому мальчишке хребтину cломаю, если еще будет со мной так разговаривать.

Эскра вперилась в него, словно видела перед собой другого человека, смотрела в лицо ему так долго, что черты изменились и растворились в чрезмерность частей этого лица, губы надулись в разжиревшую ухмылку, которой стало все лицо, и Эскра наблюдала, как запихивает он, безразличный, клубни вилкой в тот же самый разбухший рот. Ел с терпеливостью человека, прикидывающегося, что он вдумчив к своей пище, и тут-то Эскра стукнула кулаком по столу. Подошла к месту, где сидел Билли, сложила в его тарелку мясо и картошку, сдобрила подливой и отнесла наверх. Когда вернулась, Барнабас откинулся на спинку и посасывал самокрутку, в руке держа виски.

С тебя достаточно, сказала она.

Он вцепился в стакан покрепче и покрутил его, поднося к губам. Эскра села в кресло у печи, непреклонна.

Барнабас.

Он медленно повернулся к ней. Я пацану отец, и он со мной так разговаривать не будет, никогда.

Он задал тебе вопрос, Барнабас. С каких пор ты не ешь говядину?

Долгий глоток виски вместо ответа.

Знаешь, что я думаю? проговорил он.

Мне теперь все равно, что ты думаешь. Меня просто мутит уже от этого.

Я размышлял о том дне, когда оно случилось. Как люди вокруг откликнулись. Все пришли помочь нам в тот день. Все.

Она на него не смотрела.

Да только это неправда, сказал он.

Он углядел дамаст изумления на лице ее. Ты о чем, Барнабас? спросила она. Они все пришли.

Он потряс головой. Пришли все, кроме одного.

Увидела она, когда он встал, хитрую улыбку, как у человека, расколовшего крепкий орешек загадки.

Все пришли, кто увидел пожар, даже доктор Леонард, а он живет в доброй миле отсюда, сказала она.

Твоя правда. Все, до кого рукой подать. Все, до кого рукой подать, кроме одного. Сама знаешь, кто тут был. Фран Глакен и эти его идиёты-сынки. Клан Маклохлинов – даже этот властительный блядский папаша их притащил сюда свою бороду. Питер пригнал на велике в резиновых своих блядских сапогах. А потом и остальные пришли, когда услыхали. Но был один блядский мудень, кто не явился. И ни разу не зашел соболезнования выразить.

Не понравилось ей ни то, что увидела она у него в глазах, ни то, как свернулись у него руки в кулаки. То, как он на нее смотрел.

Единственный блядский мудень, сказал он.

И кто же это, Барнабас?

То был Пат, блядский Волокита Доэрти, сказал он.

Лицо ее скомкалось растерянно, и Барнабас откинулся на стуле, улыбаясь сам себе. Залпом допил с виски.

Ну и что, что его не было, проговорила она. Пат Волокита человек тихий, держится замкнуто. Ему своих бед хватает, с этим сыночком его.

Сдается, нам помощь оказать ему не с руки было.

То дело с сыном его перед Рождеством. Уж всяко не могло у него быть никаких причин на тебя обижаться. То, что случилось с Джоном Волокитой, – не наша вина. Ничья вина.

Не глупи, Эскра. Тебе кажется, такое не запомнится? С того места, где стоит тот дом, ему никак не вышло б не увидеть этого блядского пожара, я уверен. Смотрел, как нас пожаром выжигает с фермы, вот как есть. И скажу тебе вот что, Эскра. Скажу тебе вот что. Может, тут поболе есть чего. Мне в голове вся картина видна, вот как есть.

Ты давай прекращай это, Барнабас.

Прекращай что? сказал он. Я ничего не делаю.

Он встал и вышел вон, не глядя на нее.

Вновь проснулся он от пагубной грезы, что распространила внутри него скверну. Из какого темного места в уме у него явилась, он не ведал. В бодрствовании днем все это лежало под спудом, не воображенное, а вот по ночам созревало, словно губительный плод, и он просыпался с облегчением в темную определенность комнаты, к уюту дыханья Эскры, в безмолвную ячею дома. Язык во рту шлепал, а сам рот был пыль, и вставал Барнабас до наступленья утра, сквозь мешанину грезы шел вниз. То, что задерживалось, было подобно рассветной тени растрепанного дерева, что змеилась по воображенной земле с намеком на устрашающее, но теперь усыхала в лучах солнца. Он потянулся к тому, что осталось от грезы, и увидел лицо женщины, встреченной на дороге. Вечереет, кожа ее лунное молоко, а темные волосы завиты, и он спросил ее, куда идет он, а она улыбнулась, ничего не сказала, двинулась рядом с ним, руки их соприкасались, и он спросил вторично, и она повернулась и произнесла, все, кто умер, идут той же дорогой, а когда он вновь на нее посмотрел, разглядел, что она вовсе не молода, а старуха, волосы поседели, кожа изъязвлена, а затем лицо это стало лицом Мэттью Пиплза, и увидел он ужасности, изнасекомленные изо рта у него.

Для уюта зажег он лампу и разбудил огонь. Напилил хлеба на завтрак и поел его всухомятку, глядя на рассвет, синее крыло ската, оставившее по себе след крови у горизонта. Когда стал свет, он вышел из дому, саднящий холод, крапчатый от морось-дождя, обещавшего дождь помощнее, и Барнабас устремил взгляд к нагроможденью темной тучи, очерком как наковальня. Пошел к хлеву и принялся расчищать развалины, руки покраснели от холода. Тянул за обугленное дерево, поднимал растрескавшиеся от жара камни, пинал коровьи кости, сокрытые в золе. Застрявшая посреди хлева остаточная вонь пожара. Металл, обретший очертанья букв некоего оккультного алфавита, те означали для него звуки, ведшие к темной окончательной истине о природе человека и всякой твари. Он извлекал обломки с развалин на площадку за новым сараем, какую стал теперь использовать как свалку. На то косое поле ему пока возвращаться не хотелось. Туда-сюда с тачкой весь день, и получился из углей небольшой темный холм. Природа принялась за тачку, словно за старое пальто, глодала ее спереди, покуда не возникла над колесом дыра. На ходу видел он землю, а тачка сочилась своим содержимым, оставляла за собой на траве след черной пыли. Мешанина развалин хлева начала проступать очертаньями вместе с другими погибшими вещами за новым сараем, режущая балка, заржавленная до рдяных костей, словно легла она там, ослабев, и издохла. Старая печь, хохочущая над своей судьбою истошными рашперными зубами. Орудия, что применялись руками и выпущены были из рук, коих уж нет.

Он часто думал о Мэттью Пиплзе. Вспоминал, как впервые увидел его. Наблюдал, как тот бредет через двор, тогда еще в белых усах, какими можно было б коня подковать. Иисусе, будто шагает целое дерево, подумал он. Определил его как бесполезного, но Мэттью быстро его научил. Тот человек мастер был на все руки, мог и изгородь поставить, и заборонить, и канаву вырыть, и сжать, и посеять. Даже круп исцелить умел. Наказал Эскре промочить сынку грудь и горло губкой с холоднейшей водой, и помогло же. Знал и как у лошади фистулы вылечить. Сказал Барнабасу, что понадобится ему жаба, и Барнабас над ним посмеялся, но Мэттью назавтра пришел с мешком и извлек из него жабу, бородавчатую и раздутую, глаза помаргивают медленно, странный двойник самого Мэттью Пиплза. Да ну на хер тебя, сказал Барнабас. Мэттью откинулся назад, расхохотался. Принялся натирать спинкой жабы язву. Нос не суй, сказал он, тут жуть какая вонь. Барнабас с отвращеньем чуть отвернул голову. Твоя правда, я б сказал. Можешь хоть ей в зад голову сунуть, мне-то что, я и близко не подойду. Назвал Мэттью шаманом джу-джу, но Мэттью перестал смеяться и взглянул на него озадаченно. Нет тут никакой магии. Это молоко из жабьих бородавок поможет, вот как есть. Он зашвырнул дохлую жабу в канаву, как бестолковый лоскут шкуры. Сказал, через две недели пройдет, и по слову его стало, прошло.

Эскра наблюдала за ним в окно. Видела в нем сдвиг, словно некая громада великой бури сместилась, нависла над холмами дальними, не его, и принесла с собой ветер и давление. Сказала себе, наконец-то он вернулся в себя. Начал жить дальше после того, что случилось. Видела, как он склоняется, чтобы поднять что там осталось от прогона, дуба вековой старости, легкого после пожара, словно пемза, но тут вновь склонился он и выпрямился с белым камнем в руках, очерченным как череп.

В тот самый вечер стоял он в свете прихожей, устеленной ее тенистыми закатными гобеленами. Взял пальто с вешалки, влез в рукава, постоял миг, роясь в карманах. Зашел в кухню, и она смотрела, как он снимает с крючка на буфете ключи от машины.

Не говори мне, что едешь в паб, сказала она.

Не в паб, сказал он.

Нам не по карману даже карточки на бензин.

Пальцем пристукнул по носу. Насчет бензина не тревожься. Если понадобится, Питер Макдейд может раздобыть.

Повернулся он, однако замер и уставился в окно.

Что такое?

Он заговорил, уже выходя за дверь. Ай, ничего. Подумал, будто идет к нам кто. А это просто кто-то мимо по дороге. Девчушка. С виду одна из внучек Козла Маклохлина. Та, которой вечно вроде как холодно.

Едкий вечер, когда мир желал некоего благословения или тепла, и он встал в том вечере, и втянул глоток воздуха, и выпустил его из легких. Свет в уме у него принялся втискиваться в более темные уголки, словно он пробудился и обнаружил, что некое громадное препятствие откатили прочь. Свет будущего, просиявшего перед ним, чтобы глаза его увидели это будущее. Оставил машину возле кладбища и в сгущавшейся ночи отыскал участок. Земля все еще свежая и земля бурая ночью оборотились в оттенки багрового. Увидал он, что стоит на участке временный деревянный крест. Сколько лет было Мэттью Пиплзу, он не знал. Никогда и не задумывался об этом. Мог вообразить себе человека, бегущего к пожару, и то живое, каким было его тело в движенье, и ум, в том теле обитавший, все то, из чего сделан был тот человек, и он уставился в наваленную курганом почву, воображая человека костями. Свет внутри него погас, словно в тот миг, когда свалило его, дым тотчас претворил его во прах. Он уставился в землю, лежавшую рыхло и комьями, и на траву, что начинала уже прорастать неровно, принялся выглаживать здоровенный ребристый отпечаток подошвы сбоку от могилы. Увидел очерк своей ладони у Мэттью Пиплза на спине, плоскость своей руки, отправившей этого человека внутрь. То, что поднялось в нем, было великой скорбью, и он тяжко сглотнул, ощутил влагу у себя на щеке. Заползти под землю. Заново вдохнуть в те кости жизнь. Хотел он говорить, сказать, что сожалеет, но слова застряли, немые, у него во рту. Наконец заговорил шепотом. Это была моя личная ответственность.

Он повернул и отыскал тропу к калитке, заметил на ходу различные памятники, надгробья и кресты, какие-то в рост человеку, того размера, словно предполагалось, что станут они отбрасывать тени взамен его самого. Небо обширно, темнело над головой. Изъедающий вековечный морось-дождь. Он увидел, как время даже камень изводит, крученьем земли постепенно вывертывает надгробья так, что в конце концов даже приметы мертвых вытолкнуть вон, и земля вновь очищена. Для кого в любом случае эти могилы, Мэттью, если не для живых, не для мертвых же они, а когда живые покинут эту жизнь, вся память уйдет вместе с ними, и мы с тобой и все остальные останемся лежать, позабытые, безнадгробные, и небо, клясть его, над всем то же самое. В чем же смысл мне пред тобой выражать сожаленье, как ни поверни? Скажи мне, какую добрую волю оно претворит? Скажи, перед кем я вообще извиняюсь?

Петли на кладбищенской калитке вякнули, словно голодная чайка, и звук резко взмыл и утерялся в кровоподтечных небесах. Он обернулся, чтобы задвинуть на калитке щеколду, и взгляд его добрался до внезапного очерка Бабы Пиплз, стоявшей над той же могилой, словно обрела она очертанья из гущи вечера, его темневшего воздуха и того, что он в себе таил, или так показалось Барнабасу, она призраком выдвинулась из густой купы дерев, столпившихся позади кладбищенской стены в их вечной печали, сидела там, наблюдала за ним, как стоял он над могилой, и знал он, что в том тусклом свете ее взгляд упирался в него.

Два дня спустя. Она подпевала мелодии из радиоприемника, скрипки, что сделались смятенны, настойчивы и донеслись вверх, к ванной. Налила она горячей воды в большую жестяную ванну, и поставила на пол чугунный котелок, и чиркнула пальцем в воде. Разоблачилась и, нагая, обмакнула пальцы ноги, а затем вся опустилась в жар, мягко ожегший ее всю, словно улеглась она в крапиву. Закрытая дверь глушила звуки музыки. Теперь доносилась она печальная и далекая, словно слух о некоем чужаке, чья жизнь прервалась до срока. За музыкой улавливала она глухой лязг Барнабаса, колотившего молотком, чтоб металл оторвался. Она закрыла глаза и попыталась увидеть сон, однако из мыслей ее исходила лишь ожесточенность. Чертово место. Она кляла упрямые измышленья, что привели их сюда, и кляла нищету этого места, за сто лет ничуть, как ей казалось, не изменившуюся, люди выживают почти что без ничего и довольны жизнью, будто мир не поменялся, в округе теперь сколько-то автомобилей и грузовиков, но более ничего, стойкая нищета как сопротивленье, проступавшее в них, натуры упрямее камня. И вид на лицах у них, какой виделся ей укорененным, тяжелый взгляд недоверия, смотрят в глаза, словно бы с неким библейским сужденьем, какое к тебе обращается как к иноземцу и возвещает, что, раз не родился ты здесь, считаться тебе никем. Она уронила голову под воду и увидела свою семью. Как они только приехали в Карнарван и как легко тратили деньги Барнабаса, и за два года достигли того, на что другим нужно три поколения. Здесь всегда было в воздухе нечто такое, чему другие не давали имени, а она именовала обидой. После всего, что сделали, мы такого не заслуживаем. Она покрепче свела колени и погрузилась под воду глубже, пока отзвуки мира не начали терять черты, глухой стук ее локтя о жесть, стаккато-лязг Барнабаса, зачин дождя. Шум от него по крыше, усиленный ванной в нечто громадное и шебаршащее, словно земля нашла способ сообщать свои секреты о смыслах утраты и прочих подобных вещах, вот бы Эскре постичь те откровенья. И тут подумалось ей, что слышен снизу стук, и она открыла глаза, взгляд в потолок, штукатурка сквозь воду белым извивом, какой она видела словно другой слой бытия, а когда разбила поверхность воды, чтоб послушать, мир ринулся полным звуком, и ничего в том дне не было, никаких стуков, да и скрипки из радио стихли.

Он переписывал некое странное угрюмое письмо небесам прохудившейся тачкой – по двору и наружу на траву за новый сарай, извитый очерк, подобный одному зигзагу свастики. От обугленных обломков хлев постепенно начал освобождаться, и пол его цвета копоти открылся погоде. За сеновалом стояла стенка сухой кладки, и в траве он заметил, проходя мимо, свалившийся камень. Стенку ту, заплетенный камень, возводили руки людей, какие, возможно, знались с его прародителями, теперь стояла она точно как вызов, брошенный времени. Барнабас склонился к упавшему камню и вставил его на место, и камни поцеловались с довольным причмоком, словно стена вновь обрела свой стойкий образ.

Откручен кран дождя. До тела сквозь рубашку дождь-холод пиявкой впился, и он минуту не осознавал того. А заметив, прошел по двору в укрытие пустой конюшни. Свернул самокрутку и смотрел, как падает табачный пепел, словно заблудившийся весенний снег, выдул дым в дождь, слившийся воедино со всем серым. Почерневшие головы гор в тюле дождя, глядят вниз на него, как совет старейшин, ссутулившихся с осужденьем. Оттуда, где стоял, видел он Циклопа на пастбище, тот вышагивал с громадной костью в пасти. Свободная рука у Барнабаса свернулась в кулак. Пёсий мудень, тупее, нахер, не придумаешь. Отшвырнул окурок на каменные плиты и задавил его каблуком, и слился с дождем, двинулся в поле, где сидел Циклоп. Трава отросла неуправляемой зеленью и кое-где щетинилась участками чертополоха, как в узоре геральдической лилии. Циклоп наблюдал за его приближеньем, уткнув нос в землю, сцепив зубы на кости, долгом мосле, вдвое длиннее собственной головы, и рыжий глаз его сиял довольством. Барнабас с края поля позвал пса и двинулся к нему не спеша, и Циклоп сел, словно безупречно разгадал намеренье человека, принялся сторожко сдавать к деревьям. Пес дважды куснул кость, чтоб держать ее половчее, и Барнабас вскоре нагнал его, и они встали под кроной явора обок старого бука, что так стоял, будто молил безмолвно. Барнабас видел, что конец кости очерчен подобно большому человечьему сердцу. Он схватился за кость и принялся тянуть, ладонь поверх конца-сердца, вот же дурной ты мудень, а Циклоп прижался к земле, расставил лапы, вцепился в кость накрепко, губы отведены, обнажили натиск острых зубов и блестевших розовых десен. В тягавшиеся тени на жесткой в кореньях земле они превратились, Циклоп мотал хвостом, глаза блестели весело, покуда не получил сапогом в бок от Барнабаса и не выпустил кость, отошел, словно это в природе его, униженье. Кость, осклизлая от песьей слюны, Барнабас взял ее и нес, пока не дошел до канавы и не зашвырнул ее в колючие кусты. Оставил, вытирая о штаны руку, слизневый след.

Двинулся через пастбище к дому и тут-то заметил далекие очертанья женщины, выходящей в передние ворота. Прошагал по дождь-крапчатым каменным плитам и вошел в дом, кликнул Эскру, в комнате пусто. Увидел чайник на печи и одинокую чашку, наполовину полную, на столе и налил чаю, настоявшегося теперь так, что похож на торфяную воду, выпил и утер губы. Почему приходится мне вечно пить стылый чай? Он позвал Эскру. Молчит радио. Наверху скрипнул пол, и послышался тихий топоток его босой жены на лестничной площадке. Он глянул вверх и увидел, что она смотрит на него сверху, голова и торс укутаны в полотенца, синее и красное у нее взвинчены. Чего ты кричишь? сказала она.

Кто та женщина? спросил он.

Какая женщина?

Тут, в доме. Я только что видел, за ворота вышла какая-то женщина.

Барнабас, я была в ванне. О чем ты толкуешь?

С чего тебе мыться в это время?

Она затянула на себе полотенце. Я никого не слышала, Барнабас, сказала она.

Он пристально в нее всмотрелся, будто способен был уловить, что от него что-то скрывают, подумал, что заметил, как поджала она губы, а затем увидел ее по-другому: обнаженную белизну ее щиколоток и как изящно и продолговато держали руки ее полотенце, словно она от него утаивала наилучшую часть себя, и она уловила, что́ в том взгляде его содержалось, отступила, чтоб он видел одно ее лицо.

Мне показалось, что я сейчас видел женщину. Выходила за ворота, сказал он.

Я бы услышала что-нибудь, сказала она. Радио только что заглохло. В доме все стихло.

Он оделил ее долгим взглядом. Она смотала с головы полотенце и отпустила длинные волосы привольным занавесом, повернулась уйти в спальню, крикнула вниз. Сходи принеси заряженную батарею для радио? Как же, к чертям, тихо на этой ферме, жуть берет.

Билли зашел через заднюю дверь и метнул кожаный школьный ранец на стол, снял старое отцово пальто и набросил его на стул. Вновь вышел из дома. Увидел лошадь, лежавший в поле куль, и отправился к ней, склонился глянуть-понять. Что с тобой, куколка? Улегся на бок в траву лицом к лицу с животным и расплылся в клоунской улыбке, словно бы подбодрить лошадь, а затем пальцами широко растянул себе рот и показал лошади язык. Они смотрели друг на друга в том, что наиболее близко к пониманию между человеком и зверем, чего имелось вовсе не много. Я знаю, каково тебе, лошадка. Все тута похерилось. Он сел на корточки, и свернул самокрутку, и глянул через плечо, затянулся как последний раз, потянулся и приставил папиросу к лошадиным губам. Давай дерни разочек. Ведь хошь же.

Эскра в парадной комнате, наигрывая тихонько на пианино, пассаж отрабатывается вновь и вновь, так бережно, будто музыку ее касание способно было ранить и разбить. Барнабас в кресле у печи, голова откинута на кафельную облицовку, веки сомкнуты и странно подергиваются, словно он наблюдает за неким неведомым полетом в обширном небе собственного ума. Билли взял из жестянки горбушку черного хлеба, и распилил ее на два толстых куска, и воткнул искривленный кончик хлебного ножа в сливочное масло. Встал против печи, заметил трепетавшие отцовы веки и посмеялся над ним. У тебя глаза как чумовые, сказал он. Барнабас открыл на него рыкающее карее око.

Билли снова заговорил. Что-то не то с лошадью, сказал он. Лежит в поле мешком. Может, с ногами что, или кто его знает.

Позже гляну.

Па.

Что?

Что творится с фермой?

Барнабас выпрямился. Иисусе, сынок. Увидел, как Билли отшатнулся. Мы с твоей матерью пытаемся разобраться, что делать.

Билли пожал плечами, и двинулся в прихожую, и увидел отцов табак на лакированном пристенном столике, стибрил кучерявую щепоть, сунул себе в карман рубашки. Сердце екнуло, когда окликнул отец. Ты, может, принесешь мне табаку из прихожей.

Билли принес, и Барнабас смерил сына взглядом. Я не хотел кричать. На вот, сказал он, бросая Билли карамельку.

Мальчик вышел к мешку с запасом яблок, забрал одно, принес лошади, подсунул ей ко рту. Кожура на яблоке, пролежавшем два времени года, сморщилась, мякоть стала рыхлая и подсохшая, и лошадь наморщила нос. Билли оставил яблоко перед лошадью и провел костяшками пальцев по канавчатой теми ее носа, а лошадь наблюдала за ним из великого далека.

Барнабас шагнул в кабинет управляющего банком и уселся ждать. Бормочущие голоса вне кабинета. Языкастые часы. Повернувшись на стуле, он увидел на двери шляпу и пальто управляющего. Стол из полированного дуба, без всяких украшений, кроме тяжелой мраморной пепельницы, сиявшей пусто. Пододвинул ее к себе, свернул самокрутку, закурил и ублажился осквернением мрамора. На стене висела акварель оловянного озера, и он выдул дым в ту сторону и укрыл озеро туманом. В нем нарастало нетерпение, он ослабил галстук, повернулся на стуле, чтоб следить за дверью, к бесам, и вновь посмотрел на часы. Когда управляющий явился, Барнабас с видом великой серьезности встал его поприветствовать, и тот протянул ему руку, оказавшуюся холодной и вялой, а взгляда на Барнабасе он не останавливал. Кивнул ему, чтоб садился. О том, что опоздал, не сказал ничего. Барнабас смотрел ему в глаза и заметил, что управляющий украдкой взглянул на часы, понял, что удержать его взгляд не может.

Итак, мистер Кейн, проговорил управляющий.

Зовите меня Барнабас, мистер Крид.

У Крида имелся тугой ротик, короткие волосы блестели, как мокрый снег. Открылась дверь, и молодой человек поставил перед управляющим чашку чаю, но Барнабасу не предложил, и он смотрел, как Крид подносит чай ко рту и отхлебывает понемногу. Крид наблюдал, как Барнабас марает ему пепельницу.

Барнабас поведал свою быль так, как намеревался ее изложить, и изложил ее в полноте, и говорил со всем чувством того, что пережил, и Крид выслушал, и Барнабас, пока говорил, начал ощущать, как пригвождает его взгляд Крида, словно имелась некая часть в нем, которую он предпочел бы держать скрытой, нежели рассмотренной. Человек перед ним ни разу не улыбнулся и не заговорил до самого конца изложения и запроса, далее последовавшего, а когда заговорил, Барнабас знал судьбу дела своего просто по тому, как у человека напротив него сжался ротик.

Вы отменили свою страховку, мистер Кейн?

Барнабас повозился в кресле и увидел, как человек перед ним сморгнул, ожидая ответа.

Откуда мне было знать, что хлеву гореть? Я думал, в страховке нет нужды.

Но разве не в этом суть страхования, мистер Кейн?

Крид ослабил и вновь стянул потуже ротик, откинулся на стуле и, казалось, замер, чтоб поразмыслить, а затем шарниры бедер накренили его вперед, руки сложились пирамидкой. В тоне его, когда он заговорил, нечто от знания, какое нельзя проверить, что-то вроде самоназначенного оракула, или, как услышалось Барнабасу, некий тон учителя. Я это вижу так, мистер Кейн, у вас в избытке земли. Продайте. Выплатите банку что должны. А затем можете прийти и поговорить со мной. Пока же, с учетом нового хлева, я с вас стребую лишь проценты. Продавайте землю, Барнабас. После этого сможем разговаривать. Это логичное положение.

Прошу вас, мистер Крид. Вы не прислушиваетесь разве к тому, что я говорю? Я хороший фермер.

Боюсь, это к делу не относится, мистер Кейн. Как я уже сказал. Вы знаете, что́ вам придется сделать.

Барнабас завозился, словно сидел на шатких камнях, какие начали из-под него выкатываться. Если продам землю, не останется фермы, чтоб было что поднимать. Где же тут логика?

Продавать всю нет нужды.

У меня и нет ее всей, чтоб продать. Если б была, я бы не смог ничего выкупить обратно. Да и в любом случае можно подумать, что в такие-то времена кто-то захочет ее купить.

Крид вновь глянул на часы и принялся вставать со стула.

Мистер Кейн, сказал он.

Барнабас медленно поднялся, щуря глаза, подался через стол к протянутой ему руке, вперился человеку в глаза и метнул в них злобы. Экий вы малый, а? Ну скажите мне. В чем от вас прок? От вас с вашими бумажными руками.

Крид стоял очень неподвижно и удерживал взгляд на Барнабасе, выглядел как некий чудной ящер, старый при серых веках, что в большую жару пребывает столь недвижно, – не шевелилась ни единая мышца на лице его, и Барнабас почувствовал, как глубже глаз проникает в него взгляд этого человека, вбуравливается внутрь и движется там, словно была у этого человека сила, чтоб облазить Барнабасу всю голову, отыскать там место воли его, и волю у него отнять, и делать с нею что угодно, и хотелось Барнабасу, чтоб этот человек прекратил, но заговорить про то не мог, казалось, человек забрал у него и эту силу, голос его, правомочие, судьбу, и склонил он голову, и отвернулся.

Крид проскользнул к двери. Как я и сказал, мистер Кейн.

Солнце сверкало по улице золотом и вспыхивало звездным светом на дверце «остина». Бела света, каким был он, не видел Барнабас, а видел темнившую мешковину собственных мыслей. Лопасти пальцев его все туже стянуты в кулаки. Сел в машину и глянул пусто в окно. То, что копилось в нем, держать в себе он мог лишь миг, словно человек в одиночку способен стать волнорезом, отсечь беззвездный океан, что напирал неумолимо и всепоглощающе, и вот море, ринувшись, захватило его целиком. Он колотил и колотил по рулю кулаком, и содрогалась отделанная орехом торпеда от этих ударов, и костяшки на правой руке закровили. Он зарыдал и смотрел вниз на месиво крови, в какое превратилась у него рука. Костяшки в рот тогда, зализывать, соленое железо крови на язык. Умотался вдрызг я, вот как есть. Такие, как я, горбатятся на эту страну. За место для жизни нашим семьям. Моей жене и сыну моему, к бесам. Он утер глаза рукавом, свернул самокрутку, затянулся долго в утешенье, заполнил машину дымом. Обернулся быстро, услыхав робкий стук в стекло. Дым, ложившийся густо к стеклу, и женская рука, ведшая к Пат Глакен. Он открутил стекло.

Достался тебе тот говяжий бок, Барнабас?

Он уронил разбитый кулак на колени, чтоб спрятать.

Ой да, Пат. Ух какой вкусный.

Я знала, тебе понравится, Барнабас. Ничто не сравнится с добрым говяжьим боком. Такому-то мужчине. А где ж нынче Эскра?

Дома. Как обычно.

А у тебя как дела? Грудь получше?

Ага. У меня все шикарно, Пат. Не на что жаловаться. Как новенький.

Подержала она его миг своим взглядом, увидела бледность того, кому надо поспать, под глазами серебряная пыль мотылькового крылышка. Все проходит, Барнабас, и вот уж оно опять своим чередом. Сам увидишь. Ты, главное, направь ум на то, чтоб миновать. Не забывай, что случилось с женой Франа, Эллен, умершей родами, с ним вообще ж не заговорить было. А теперь глянь на него. Вырастил двух сыновей чуть не в одиночку, и пусть я малость в том подсобляла, то было совсем чуть, бо сестра мамке не замена. И ты глянь теперь на ферму и на двух парней, мужики совсем.

Он смотрел на нее, и кивал, и не перебивал, и слова всё шли и шли у нее изо рта, и он смотрел то на руль, то на ее очки, толстые линзы, насекомившие ей глаза, и прикидывал, осознаёт ли она себя, очки, скользящие у нее с носа, пока говорит, и то, как она все поправляет и поправляет их пухлым пальцем. Нескончаемая болтовня. Переложил самокрутку в другую руку и сосал ее, и отклонялся в окно, и выдувал дым подальше от Пат, но ветер возвращал его ей в лицо. Пат отмахивалась от дыма рукой. Ну, в общем, сказала она. Передай Эскре, я про нее спрашивала, а еще передай, что зайду на той неделе или примерно тогда, еще доброго говяжьего бока принесу.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Завсегда, Пат. Это жуть как мило с твоей стороны.

Он вскинул руку, чтоб помахать, и осознал, что показывает свои окровавленные костяшки, и она увидела руку и то, как он поспешно уронил ее обратно. Повернулась, а он смотрел в зеркальце ей в спину, как она ковыляет прочь по улице. Сидел, и глазел в окно, и дважды сморгнул, и вышел из автомобиля, и двинулся шагом, подался к родимой темноте «У Тулли». Анни кивнула ему и без единого слова налила пинту. Барнабас остался у стойки, оглаживая руку. Лоскут кожи хлопал, как крышка. Тайная оголенность его костяшек.

Усаживайся, Барнабас.

Барнабас кивнул. Ага.

Отворилась задняя дверь в нужник, и в заведение вошел мужчина, выталкивая вперед дух стоялой мочи. Закрыл за собою дверь и другой рукой потянул за пуговицы ширинки, в то же время заметил, как Барнабас выдвигает из-под стойки табурет. Продолжил идти, безмолвно махнул Анни Тулли на прощанье и принялся поправлять на голове кепку. Барнабас потянулся в карман за мелочью и увидел того человека в зеркале, застыл, почувствовал, как нечто в нем сдвинулось, а когда обернулся, чтоб уже наконец что-то сказать, увидел, как удаляется за дверь спина этого поганца, лысой башки Пата Волокиты.

Что с Барнабасом, когда он ушел из «Тулли», все в порядке, не показалось никому. Шагал он, накренившись на четверть, руки запихнуты в карманы, улыбался сам себе – улыбкою, казавшейся дальним пределом счастья. Голова тепла от выпитого. Небо сделалось мутью, и та муть окутала город серой всеохватностью, замаравшей прежнее сиянье. Он сел в машину, поерзал на сиденье, посмотрел на руку, насыщенно-фиолетовую отечность, сжал в кулак, поморщился и снова разжал. Завел «остин» и дернулся было, но мотор заглох. Мудень пёсий, проговорил он. Он увидел, что за ним наблюдает ради забавы старикан в резиновых сапогах, сидевший через дорогу на стуле перед бакалейной и скобяной лавкой. На деснах у него висела трубка, а в лице такая вроде улыбка, будто он с ней родился. Машина коротко кашлянула, рыкнула и дернулась вперед, и он осторожно повел «остин» вверх по улице, глядя на свою руку, и слишком поздно заметил то, что на него надвигалось. Густая волна захлестнула машину и затопила ее, воздух обременили тяжкое фырканье и низкий гул, похожий на низкий вой сирен, и кандальный лязг копыт. Они поперли из узкого переулка на улицу, шаг их вял, тяжелые туши неспешно покачивались на голенастых ногах. Голова Хью Моха, нахлобученная кепкой, с ясеневым дрыном, за ними следом. Барнабасу пришлось остановить машину, мотор заглох, здоровая рука побелела на руле, а стадо принялось обтекать его, и он смотрел изумленно, будто именно ради него они возникли, зрение его сузилось и обнимало лишь нахлыв пестрых шкур, коровы брели, словно обреченные на преисподнюю, толпа кающихся, ясенем погоняемых, жалобно стеная и туманя воздух дыханьем своим. Мертвые коровьи глаза в упор на него.

Она смотрела из окна, как «остин» черно жучит по дороге, как внезапно дергается машина к открытым воротам. Как встает на тормозах, а затем Барнабас наружу шатко, увидел, что она смотрит на него. Захлопнул дверцу. По тому, как стоял он, поняла, что он пьян и изнутри уничтожен, смотрела, как миновал входную дверь он, оставив ее открытой, как протопал мимо нее в дверях гостиной, руки обращены в кулаки. Как всего лишь тряхнул ей головой. И только тогда заметила она его правую руку, в каком та состоянии, и ахнула так тихо, что он не услышал. Лишь краткий взгляд он бросил, проходя мимо. То, что увидел в том взгляде, назавтра мог в точности вспомнить – так, словно изучил ее живописный портрет, как стояла она у дверного косяка, полуобернувшись, освещенная угасавшим серым светом, что придал бледности ее лицу и пригасил сиянье глаз, синева их одаряла взглядом такой печали, что позже ему казалось: в этом взгляде было нечто большее, чем печаль, большее, чем боль, было обобщением всей печали и всей боли и того, как воплотились бы они в женщине.

Она закрыла дверь спальни, задернула шторы, легла на кровать, руки по бокам, закрыла глаза, лежала, слушая. Стояла в доме некая тишина, к какой она успела привыкнуть в эти часы дня, отличная от той, какую слышала сейчас. Раньше, когда мужчины уходили работать, а Билли был в школе, дом раскрывал перед ней, словно тайны, разные виды тишины. Уютная тишина уединения, когда знаешь, что другие где-то рядом. Мгновенно ошеломительная тишина, наступающая сразу после того, как выключишь радио. Тот миг тишины, когда выходишь из своих мыслей и видишь мир таким, каков он есть, неизменным царством земным, ни умиротворенным, ни бушующим, а неколебимо безразличным. То, что слышала она сейчас, было иным – войлочной тишиной, созвучной ее одиночеству, и она ощущала, как ее собственную землю сотрясает дрожь, выпускающая на волю темнейших духов страха.

Назавтра вечером он сидел в кресле у печи, скрестив ноги, наблюдал, как она достает синие фарфоровые чашки. Верхнюю полку буфета те не покидали никогда, но вот она ставила их на стол, чтобы помыть. Между буфетом и столом последняя чашка выскользнула у нее из руки на твердый пол. Бабушкин фарфор, сказала она. Тихонько принялась плакать, стояла чуть сгорбившись, словно вдруг состарилась, одной рукою прикрывая глаза, другая на весу там, где она держала чашку, словно уцелел призрак ее. Барнабас неуклюже выбрался из кресла и подался к ней, встал рядом, руку положив ей на плечо, словно к себе притянуть боялся. Склонился к разбитой чашке, поднял осколки на стол. Кажется, можно ее склеить, сказал он.

Да наплевать мне на эту чертову чашку.

Слышно было, как снаружи Циклоп тявкает короткие отрывистые приказы птицам или деревьям, а может, просто заявляет миру о себе, и то, что она сказала ему, получилось тихим и неожиданным, словно некое животное, темное и неуловимое, подобралось к нему в великой тиши и вонзило в него свои зубы.

Тебе никогда не приходило в голову, Барнабас, что пора просто отступиться?

Он ощутил тяжкий груз тошноты в животе, словно внутри у него вывалилось на волю нечто сгнившее, поймал себя на быстром гневе. За подбородок подтянул ее к себе, набычил взгляд ей в глаза. Ты что вообще сказать хочешь, Эскра?

В глазах у нее он увидел то непокорство, какое сияло жестко, и она не отшатнулась. Он отпустил ее подбородок.

Выставить дом и поля на продажу, Барнабас, и вернуться в Америку. Отнестись ко всему этому как к чему-то, что хорошо до поры. Признать, что мы постарались хорошенько. Что вечно не длится ничто, и так тому и быть. Принять, что в нашем случае оно наступило прежде ожидаемого. Что удача благоволит к отважным лишь сколько-то. Что, быть может, не подходим мы этим местам.

Рот у него скривился, и возникли чередою такие мысли, что, предприми он что бы то ни было, повинуясь им, это бы переменило его в глазах ее навеки. Он яростно потряс головой, потряс ею так, словно мог разметать из мыслей своих звуки ее слов. Ну ты скажешь тоже, произнес он.

Она стояла, прибрав губы внутрь, и потому казалось, что губ у нее вовсе нет или что она пытается удержать в себе нечто пагубное. Он все вперялся в нее, вновь потряс головой. После всего, что я сделал.

Ты не смотришь здраво, Барнабас.

Скажи-ка мне, что значит здраво. Скажи мне.

Хорошо, скажу. Расходы на восстановление хлева. Заем на новый сарай. Необходимость платить за новую скотину. Стоимость корма. Труд. Сколько придется ждать, пока деньги вновь не появятся. Годы, и ты это понимаешь. А жить мы тем временем как будем? Скажи мне. Я всегда говорила, не надо все наши деньги вкладывать обратно в ферму, но ты нисколько меня не слушал. Вечно делал по-своему. Ты в Америке со своими деньгами обходился глупо, тратил так, будто завтра не наступит, и здесь ты с ними обходился глупо, вопреки всему, что я тебе говорила.

И что же мне теперь делать в Америке, в расцвете средних лет, того и гляди состарюсь?

Много кто выходит на работу и постарше тебя. Мой отец вышел.

Ага, и работа его угробила. Из-за нее умер моложе меня.

Произнеся это, он увидел, что ранил ее, упился тем, какой у ней сделался вид. А малец наш? спросил он. С ним как? Ему только это и ведомо. Мы для него хотели такого. Тут ему место, и больше нигде.

Это место проклятье да и только.

Он стоял и глазел на нее озлобленно, а она больше ничего не сказала, и он видел, что сопротивленье из нее все вышло. Она от него отвернулась. Где Билли-то? Домой из школы не пришел.

Погоди, Эскра, сказал он. Есть у меня козырь в рукаве. Погоди, увидишь.

Часть третья

Он пробудился на розовом рассвете и узрел виденье того, как все могло б вновь быть. То, что явилось ему, принесло свой свет откровенья, и он лежал в хватке его, видел, как вновь может стать хлев. Эскра в недвижности сна, в мягком свете этом фарфоровая, рука небрежно брошена, словно древесная ветка, вымытая на берег некой грезы. Он тихонько оделся и сошел вниз, упокоил руки на мойке и подался к побривочному зеркалу. Всмотрелся в себя пристально. Увидел мужчину, глаза которому искогтили годы, и мужчина этот теперь ржавобрад, словно случилось некое преображенье: другой человек проступал под его темноволосой прежней самостью, ярок в свете обновленного и горящего духа. Потянулся за бритвой, приставил к руке и вот тут-то прижал кромку бритвы к ладони, потянул. Кровь открылась белу свету, и он улыбнулся навстречу боли и сотворил с самим собою кровавое рукопожатие. Взялся за бороду, и зажал в пальцах обеих рук ржавь-проволоку, и потянул себя за щеки, пока не показалось, что кожа сползла, сделавшись тянучей, у него с костей, чувствовал в руках проволочное сопротивленье бороды. Вот кто он такой теперь, и на том всё. Он узрел, каким был после пожара, и смотрел на того сдавшегося человека с отвращеньем. В уме у него виденье хлева воздвиглось на земле вновь, и он видел, что сделано будет, и он призовет всю былую силу, чтоб сдвинуть небеса и землю, чувствовал соки весны, живые в венах его, ту великую силу, что деревьям дает вновь расти и землю дрожащую облачает в зелень. Вновь сцепил руки в кровавом рукопожатье. Вновь цельным стать. Тем, кто не отступится.

Смотрел в кухонное окно, видел, как пылает камень плит, будто держат они в себе собственный свет. Когда наружу по воду вышел, холодны были камни босым его ступням. Надмирная дуга красневшего света, растекавшаяся к западу над горами, и увидел он так, будто отваживала она его же темные силы, титаник его ума, уведенный в вуалевый белый свет.

Позднее он нацепил сапоги, отправился на конюшню и к полке, где держал разносортицу старых вещей, и порылся в них, и кое-что сложил в старый и пыльный ранец. Лежавшая лошадь наблюдала за ним, и они вместе помалкивали, покуда лошадь не выдала тихое здравствуй и не сморгнула. Он обратил к ней улыбку.

Тлевшие поля обнимали его на ходу. Он слышал собственное дыханье, звук моря раковиной у уха его, наблюдал, как громадная птица вдали парила, ныряла, вновь нагнетала в небеса воздух. Утро достигло полной яркости, когда он обнаружил место, и оно осталось таким, каким помнил он, – кусок пустыря, обряженный в тростник и строгие дерева, на нем выступавшие одиноко. Земля здесь казалась древнее, походила на участок после пала, свели здесь всё не один век назад, да и забросили. Теперь принадлежал он природе и располагался у кромки горных торфяников с узким ельником на западном крыле. Торфяники те нисходили с гор, целенаправленные в пагубе своей, ползком медленнее, чем само время, бурым плащом, что укрывал собой все, что было зелено. Надвигались, чтоб заявить права свои на музыкальную шкатулку деревьев.

Он пробрался, пригнувшись, по тростникам, всматривался, пока не углядел их, катышки среди осоки и грязи. Обнаружил их след. Проследовал за метами, и сообразил, как идет тропа, и приблизился к одинокому ясеню, и из ножен, принесенных в ранце, извлек охотничий нож. Срезал молодую ветвь, и очистил ее от почек, и вернулся к тропе, пошел к ее сужению, где по обеим сторонам земля поднималась примерно на фут. Воткнул палку торчком в землю, достал из сумки проволочную петлю и положил себе на колени, вынул веревку и, прилаживая ее к палке, завязал двойным скользящим узлом. Прикрепил силок к веревке и подвесил его над тропой на высоте своего кулака от земли. Взял несколько веточек и воткнул их в траву, чтобы поддерживали петлю. Дышал медленно, сосредоточенно, думая о запахе своих рук на проволоке, глядя вниз на их красноватую, огрубевшую кожу с черными полукружьями грязи под ногтями. Видел, как мало этими руками делал после пожара. Расставил еще три ловушки, и ему казалось, что это яркое утро не может продлиться вечно – и оно не продлилось. Сквозь дымку донесся далекий звук самолета. Он прислушался к нему, одинокому, сердитому насекомому, гудящему в оконное стекло неба, посмотрел, как бессолнечный полдень пронесся над ним, после чего начал подниматься в торфяные холмы, вырисовывая в уме, что́ ему предстоит сделать, чтобы воплотить свое виденье.

В дом он вошел – весь буря энергии, швырнул пальто на кресло, обнаружил ее у стола. Встал над нею с улыбкой на лице, достигавшей самых ушей, едва ль не полоумной, поднял кролика повыше, словно эдакий ярмарочный приз. Блеск в глазах убийцы, и глаза кролика, остекленело слепые к ней. Она отшатнулась от него в притворном омерзении. Капля крови неспешно пролетела на пол, и Эскра вскочила, показала.

Ты глянь, сказал он.

Положи в мойку.

Он положил кролика в мойку и принялся довольно потирать руки, глянул на нее вновь, улыбаясь во все лицо, давненько не видела она его таким и поймала себя на том, что отвечает ему ухмылкой.

А еще знаешь что? сказал он.

Ты, надо полагать, собираешься мне сказать, что зачистил графство от кроликов.

Не, отозвался он. Я восстановлю херотень эту, вот как есть.

Восстановишь что?

Чертов хлев. Не понимаю, чего я раньше до этого не додумался. Это посильно. И можно сделать так, чтоб оно почти ничего не стоило. Прошлой ночью приснился мне один малый, я знавал его, когда был мальчонкой, и про то давно забыл. Говорили, что он ни за что не платил, даже каменоломне за камни для своего дома. Слыхал я, он возвел собственный дом сам, из камней, какие добыл на своем же поле. Из тех он был полоумных упрямщиков.

Вряд ли ты за это возьмешься, Барнабас.

Нет, ты меня послушай, а. Я добуду камень и дерево. Порасспрашиваю. Было же время, когда люди строили что могли из того, чем удавалось разжиться. Всегда найдется как и чем. Лежит без дела груда брусчатки у Франа Глакена, и он их мне, может, даст. И не потратим ни пенни. А остаток сбережений пустим на покупку скота, когда все доделаю. Опять все у нас будет в порядке.

Пока говорил он, лицо ее достигло улыбки умиротворения, а затем вновь опало. Не знаю, хорошая ли это затея, Барнабас. От местных в округе ты помощи не получишь. Никогда прежде не получал, если за нее не платил.

А тебе как кажется, Эскра, что, по-моему, должно было бы случиться? Что все прикатятся сюда с лошадьми своими и телегами, и встанут в длиннющую очередь солидарности, и вложат труд и материалы и все нам отстроят? Подарят нам скотину, чтоб мы снова раскачались? Как в кино? Народ здесь живет со страхом Божьим в себе, но христиане они только по названию. Только родной крови оттенки различают.

Просто подумай над тем, что я говорю, вот и все. О наших других возможностях.

Я проснулся сегодня утром и все это увидел. Я знаю в глубине души своей, что, будь Мэттью Пиплз жив, он бы сказал, что это дело правильное.

Как она глянула на него. Словно разъял он в ней самое саднящее и приставил палец к трепету.

Долго после его ухода просидела она в кресле у печи, плывя мыслями, покуда не пришло к ней чувство, что она прибилась к чему-то. Встала, подошла к пристенному столику в прихожей, потянула за латунную ручку ящика, порылась в нем, пока не отыскала его – фотоснимок, кожица пожелтела, уголок кошачьим ушком, поднесла его к носу. Время пахло пылью, цветочными саше и прочим, что назвать она не могла, а возможно, и то, что вдыхала, было всяким, что достигало ее из того дня на снимке. Видела на нем она двор десять лет назад, мужчины в резиновых сапогах и жилетках, руки крестом на груди, после стогованья. Она видела их очерки, как стояли в кухне, принюхиваясь к котлу на плите, приваливаясь друг к другу, ища места, где сесть. Призрачные запахи пота, и сена, и земли вплетены в воздух вокруг нее. Она видела, как грязь с их рук окольцовывает мойку.

Она смотрела на этих мужчин, как выстроились они на фото, и видела улыбки, натянутые для фотоаппарата, улыбки, поддернутые под жесткими взглядами, как брюки, что опять съедут вниз. Не могли они скрыть твердости у себя в глазах, знания настоящих невзгод, жизни, проживаемой в скупой надежде. Солнце у них на белых рубашках. Солнце на каменных плитах. Барнабас, напряженный, посередине, глядит в пустоту, на Эскру, взгляд неукротимого человека. Был он яр и пылок, и видела она тогда, каково оно было и каким могло бы стать снова, увидела и то, о чем сама не знала, что видит это. Совсем сбоку на фотографии один работник тянет еще кого-то за руку, пытается втащить обратно в кадр. Виден лишь затылок того человека, волосы и плечо одной и той же белизны, рука повисла. Дыханье у нее замерло. Мэттью Пиплз. Слишком застенчивый, не станет он участвовать в том дне, или так они думали, бо кто ж знает разгадку чужой застенчивости. Что не хотел он запечатлеться, быть может, потому, что запечатлеться – значит хотеть, чтоб тебя вспоминали, а кому нравится думать о собственной смерти? Разные пряди времени принялись налагаться одна на другую. Не вырвалось ли на волю какое животное и не сшибло ли его там, внутри? Или то был дым, что вызмеился вокруг и свалил его? В тот самый день снимка он подарил ей горшочек сливок, которые сбил сам. Тебе для рук, сказал он, и оно помогло.

Билли несся скачками через пастбище, зажав между указательным и большим пальцем погашенный окурок. Языки травы, лизавшие ему башмаки, промочили до щиколоток. Он зашвырнул окурок в траву, вскинул взгляд и высмотрел стремительный очерк Циклопа, вверх по канаве, гнулась трава, зверь рыскал по полю. Билли кликнул пса к себе, и тот замер в траве и вычленил Билли неподвижностью рыжего ока-луча. Эй ты, ко мне. Билли бегом, а затем ко псу и поймал зверя за ошейник, склонился к нему. Ты чего это, а? Брюхо пса покрывала грязь с мокрых полей, и, пока Билли говорил с ним, пес глазел в облака, будто там можно было отыскать что-нибудь поинтересней. Билли провел рукой по темной шерсти и остановился, заметив свежую кровь на белой шерсти у пасти. Голос у Билли упал. Ты поранился, Циклоп, да? Взял пса за морду и прочесал рукой шерсть, осматривая ее, и понял по тому, как пес на него смотрел, что Циклоп вовсе не ранен, что кровь чья-то чужая. Он встал, и Циклоп помчал прочь, а Билли крикнул ему вслед. Что за глупый ты пес, а?

Она смотрела, как он мылит руки в мойке, вода омывала его запачканные пальцы дочиста. Видела, что стоит он осанисто, как бывало прежде. Была в нем стать, ширь спины плоска против слабевшего света, и как показывал он толстым пальцем в окно. Небо, сказал он. Смотри, какой цвет. Она подалась вперед и увидела небо неестественной желтушности, возможно из-за удлинения дней в весну, но то, что она увидела, породило в ней ощущение, какое не могла она объяснить, породило в ней глубокую грусть. Она встала к нему поближе, и положила руку ему на спину, и погладила по плечам, сказала ему, я видела, пчелы сегодня таскали в улей катышки пыльцы. Матка начала откладывать яйца. И повернулся он к ней, и взял за руку, и сказал, видишь, я же говорил, все опять наладится. Тут увидела она порез у него на ладони. Что стряслось у тебя с рукой? спросила она. Взяла в свои, потерла нежно, поднесла к губам, поцеловала. Что ты натворил?

Ничего, сказал он. Вновь соприкоснулся с самим собой.

Она глянула на него растерянно и улыбнулась. Они постояли мгновенье в тихих тенетах своего дыхания, покуда сверху не сволокся с грохотом Билли. Вошел в кухню, и Эскра отступила от Барнабаса, Билли прямиком направился к печи и склонился над булькавшим кроличьим рагу, принюхался. Иисусе, помираю с голоду.

Эскра достала из выдвижного ящика парадную скатерть и разгладила ее на столе, и Барнабас обратил на это внимание. Заговорил Билли. Мы сегодня на уроках видели немецкий бомбардировщик. Странный он с виду. Не может быть, что американский.

Эскра глянула на него и улыбнулась. Далековато ему отсюда до войны.

Может, искал корабли, которые бомбить, сказал Билли.

Может, заблудился, сказала Эскра. Пытался вернуться домой.

Барнабас приблизился к столу, потирая щеки кулаками. Редкость это – чтоб люфтваффе да так далече. Небось Королевские ВВС. Аэродромы-то в Дерри при деле.

Жаркое обжигало, и Барнабас смотрел, как Билли пожирает его, будто языка у него и нету, обжечь нечего, и сказал о том. Билли глянул на отца, и принялся дуть на еду, и ел с театральной медлительностью, а опустошив свою плошку, отпросился из-за стола. Они сидели вдвоем, ели и слушали, как сын топает наверху. Барнабас откинулся на стуле и улыбнулся.

Только не подумай, что мне не кажется, будто это дурацкая затея, сказала она.

Напомни зарядить батарею для радио, а?

Барнабас встал за чаем и пригнулся выглянуть наружу. До чего быстро настал вечер, сказал он. Всего несколько минут назад небо было того чудно́го цвета, а теперь ты глянь. День весь вышел.

Эскра ушла в гостиную поиграть на пианино. Ноты и аккорды звучали с неспешностью, словно пальцы ее учились новым фигурам или же, может, она училась забывать о больных своих пальцах. Билли с учебниками устроился за столом. Барнабас читал газету в кресле у печи, а затем встал и принялся ворошить огонь. Увидел, что Билли пишет в блокноте.

Ты то, что вам на дом задали, делаешь?

Не.

Так давай делай что задали.

Билли посмотрел на отца и закрыл блокнот, и Барнабас вернулся в кресло. Закрыл глаза, и вскоре веки у него затрепетали, рот приоткрылся, словно в оторопи от некоего внутреннего видения. Вдруг он выпрямился, посмотрел красноглазо на пустой стул Билли, увидел, что мальчик ушел из-за стола и режет хлеб.

Ты слышал, как в двери стучат, Билли?

Билли покачал головой. Не. Тебе приснилось.

Барнабас склонил набок голову. Я не спал. Просто отдыхал. Он встал с кресла и глянул на часы. Кого это несет в такое время?

Он вышел в прихожую и открыл дверь, и навстречу ему встала угрюмая тьма, неуверен пред нею свет лампы из прихожей на крыльце. Барнабас кликнул, ответа не услышал. Шагнул вовне, и прошел вдоль дома, и вновь позвал, и остановился, и прислушался. Ветошь незримых облаков пригашивала свет луны, ночной воздух холодом соприкоснулся с легкими его. Фортепианная музыка тихо сквозь стены. Он потер руки, и вернулся к двери, и замер. Мережа ночных звуков, для зрения тайная. Ворчанье ветер-плеска в изгородях и деревьях. Два пса взывают друг к другу коротким резким перебрехом. Есть и еще что-то. Он прислушался и уловил далекий гул, словно насекомые, посмотрел в сторону Полярной звезды. Смог прикинуть, что это может быть. Вернулся в дом, Билли глянул на него чудно́.

Не было ничего, сказал Барнабас. Никого вообще.

Как я и говорил.

Я слышал лишь звук этих твоих самолетов. С войны. Далеко на севере. Похоже, американцы. Здоровенный строй, к Англии, наверное, летели. За облаками ничего не видать. Кабы не звук их, самолетов-то, да иногда карточки, я частенько думаю, то, что там в Европе делается, оно выдумка. А Чрезвычайное положение чисто небылица, какую нам плетут, чтоб объяснить, почему в этой стране ничего не делается. Шайка бестолковых поганцев в Дублине. В газете написано, что весь мир перекраивается, а тут и не прознаешь про то ничего.

Пошел к чайнику и налил себе, поднес чашку к губам. Клятый чай опять остыл. Что человеку сделать, чтоб досталась ему чашка горячего?

Она вышла наружу обиходить лошадь и обнаружила, что день неясен. В небесах тьма и свет, будто настороженные силы, кружили друг против друга, а в промежутке висел примирительный серый. Верхняя половинка двери в конюшню оказалась на четверть открытой, и Эскра увидела, что дерево и стену затянуло свежей паутиной. Паутинки поблескивали собственным светом, словно способны были уловить неуверенное солнце, вплести его в пряди свои ярко и им воссиять. Не углядела и следа паука. Взяла веточку и накрутила на нее паутину, отцепила от двери, и в тот миг выскочил внезапный паук, в ее палец толщиной. Она не отшатнулась, а веточку с паутиной и ее насельником отбросила.

Лошадь не вставала и не ела. Казалось, по тому, как лошадь полулежит, что она не хвора, а протестует, словно бедное созданье на что-то сердилось. По зверям трудно судить, но прислушайся хорошенько, и по-своему они тебе сообщат. Она лопатой выгребла навоз, и отправилась накачать свежей воды, и сделала перед лошадью вид, будто меняет ей корм. Склонилась к ней и тихонько заговорила, достала кусок сахара и поднесла на выпрямленной ладони к лошадиному носу. С балок донеслось мощное тиканье, и на миг она представила себе, как некая летучая мышь точит зубы, и улыбнулась этой мысли, вспомнила, когда они только приехали сюда, как ветер и тишина и вот эта полная темь зимних вечеров способны были напустить ей в голову всевозможной чепухи. Глаза у лошади блестели глянцево, и она сморщила нос на сахар, и Эскра отвела руку. Тихонько зашептала на ухо лошади, нежно потерла ей загривок костяшками, ладонью скользнула по лошадиному носу. Что с тобой не так, сладкая? С каких это пор не нравится тебе сахар, какой я б могла себе в чай положить? Выйдя наружу, увидела, что прежнее небо порвано, а вместо него развесили полотно синего.

То ясное небо на какое-то время задержалось, кое-где обретая синеву совершенства, какое уводило зренье к пределам его. Она видела, что следом за ним будет дождь. Когда небо стемнело тем надвинувшимся дождем, она вышла из дома с бельевой корзиной, и поставила ее на плиты, и закатала рукава, приметила высоко над деревьями чайку, бело бившую крыльями. Чайка звучала на весь свет, словно спущенная с горы телега со скрипучей осью, раскатистый кряк, достигший высшей точки смятенья. Эскра прошлась с корзиною у бедра вокруг дома, и вот тут-то лицо ее принялось хмуриться. Оранжевая бельевая веревка, натянутая между двух шестов, оказалась пуста. Дважды взгляд ее прошелся по всей длине, прищепки торчком, словно кроличьи уши, местами веревка излохматилась, как старая шерсть, но никакой стирки на веревках не висело вовсе. Она поставила корзину и дважды глянула на веревки, порылась в памяти, когда именно вешала белье накануне. Принялась озираться, посмотрела на можжевельники и на изгородь, и зашла за живую ограду, и глянула в пустое поле до самых тех пределов, куда способен был бы какой угодно ветер унести ее белье, не сказать, правда, что хоть какой-то подобный ветер случился. Мысленно видела вывешенные новые белые простыни, капавшие водою. Решительно отправилась в дом, увидела Барнабаса, топтавшегося по кухне с папиросой во рту, серый дым призраком в воздухе над ним, в глазах тот его устремленный в даль, мудрующий взгляд. Принялась оглядывать кухню, будто кто-то мог сложить ее стирку здесь, и сходила наверх, и поискала в кладовке, и в спальне, и, вернувшись вниз, уперла руки в боки.

Это ты снял белье, Барнабас?

С чего мне снимать белье?

Кто-то забрал белье.

Чего ты меня-то спрашиваешь?

Билли мог его снять?

Кто-нибудь в этом доме вообще знает, чем этот малец занят?

Скажи мне тогда, как так белье подевалось, Барнабас?

Какое белье, Эскра?

Эскра вздохнула и покачала головой, глядя, как Барнабас расхаживает взад-вперед, словно собирает части некой внутренней головоломки, и вот он остановился у окна и выглянул наружу в темневший день. Нахер, к дождю. А я как раз собрался по делам, сказал он. Обернулся, и глянул на нее, и увидел ее, с закатанными рукавами, нагую белизну рук и то, как пощипывает она от беспокойства коросту на пальцах.

Чего ты не оставишь руки в покое?

Она раскрыла ладони быстрыми звездами, словно что-то из них поспешно выпускала.

Барнабас. Кто-то снял простыни и сложил их где-то. Я их вешала вчера – и нету их. Наверху нет. В кухне нет. Где еще им быть?

Он покачал головой и начал хихикать. Как тебе удалось потерять белье?

Тебе кажется, это смешно, Барнабас?

Я не говорю, что смешно. Я просто говорю. Потер кулаком щеку. Ты уверена, что вешала? Он видел, как глаза у нее начали посверкивать смятеньем.

Теперь ты хочешь сказать, что я спятила?

Я просто говорю, вот и все. Нельзя же винить кого-то в том, что ты потеряла стирку. Как ее вообще можно потерять?

Где же она тогда?

Он минуту помолчал. Ты к лошади заглядывала? спросил он.

Что белью там делать?

Не. Я в смысле, ты проверяла ее? Ей получше вообще?

То были новые простыни, которые я купила после того, как старые испортило дымом. Новые простыни. Ты со мной дурака валяешь, Барнабас?

А ты чего мне такая бестолковая, женщина?

Крапины и стук дождя по окну. Они смотрели, как настоятелен он за стеклом, словно тихонько просится войти, увидели затем в один миг, как дождь переменился нравом и принялся лупить и сечь. День тотчас обернулся сумраком, и Барнабас потряс головой. Арра, куда в такое мне идти.

Дождь налетел с остервенелым креном, какой способен рассечь человека нараспашку. Ветер кружил и налетал всласть, хватал наклонный дождь и мчал с ним на клинковых накатах, изматывавших и секших деревья. Он смотрел на дождь, неотступный двое суток, чесал отраставшую бороду, наблюдал, пока глаза его не наполнились им, каждая жидкая бусина неповторима и обречена на окончанье своего пути. Билли уходил пешком в школу и промокал насквозь, едва ступив из дому. Барнабас покидал дом, укрыв голову пальто, лишь чтобы добыть воды или выгрести навоз из конюшни. Чертов дом и мысли его, запертые в доме, принимали удушливые очертанья каждой его комнаты, стены давили, никакого пространства для мысли. Он бродил по дому, брал в руки то и сё, ставил на место, садился в кресло у печки и вновь вставал, брался за отвертку, перевертывал кресло, принимался подтягивать сиденье. Она чувствовала, как свернута в нем энергия петлями, как ищет выхода.

После обеда на второй день встал он и подался к задней двери, день тот начался утром, опрокинутый вечерней бледностью, дождь нескончаем. Барнабас натянул сапоги поверх шерстяных носков и закатал серый габардин, заплел языки ремня вокруг талии и нацепил шляпу, словно пытался упрятать мысли свои под крышку. Эскра у него за спиной, сплошь вздохи.

Ты ж не пойдешь вот в это, правда?

Я забрал в голову начать, ей-ей.

Оно скоро все выльется.

Он вышел вот в это, дождь шлепал его по пальто, словно они старые приятели, рожденные в одном и том же бою, тираны поневоле. Кидаемый кулачищами ветра, налетел жгучий ледяной дождь, нагнанный с севера Атлантики. Укрываясь от него полями, надвинул Барнабас шляпу и увидел, что двор затоплен, плитняк залит, а сбоку дома в канаве кусок разверзшегося неба. Склонился к стоку канавы, сунул руку в воду, и выловил сколько-то травы и веток, и увидел, что разницы для стока никакой. Поднял взгляд и задумался о Циклопе, пес где-то спрятался, словно соображения имел больше, чем человек, чтоб вот в это не вылезать.

Старые холмы стояли темные и пустынные, а над ними скользили облачные тени, и казалось ему, будто нечто громадное и внутренне свойственное самой природе на крыльях неслось в вышине, некое знамение великого подателя насилия, незримого. Одна лишь потребность покончить с хлевом, и в некотором смысле как можно скорее, и не хотелось ему терять тот разгон, что копился у него внутри. Глубже по дороге дождь на полях творил дымку. Барнабас глянул вверх и увидел, что испитый лик солнца расколот на щепы, протиснутые в бурлившие кроны. Мазок Макдейда на дальнем поле, безразличного к дождю: сосед крутил и волок что-то похожее на ягненка, и Барнабас подумал, что животное, может, утонуло. Наблюдал, как сосед идет, и казалось, будто Макдейд застыл под дождем очень неподвижно, однако Барнабас понемногу осознал, что сосед неторопливо идет к себе в дом, на миг задумался, не помочь ли, а затем зашагал дальше.

Грунтовка сомкнулась с другой, что уходила влево, и он двинулся по ней вверх пологим склоном. Эти пастбища принадлежали Франу Глакену, и скотину он после зимы уже выгнал. Этот слишком суров со своим зверьем, и земля покамест не могла быть к ней готова. Стояла скотина, сбившись под деревьями, мотала хвостами и толкалась в воздух перед собою дыханьем. Он вышел на дорожку к ферме Глакена, шляпа насквозь, дождь сочился холодом к нему в уши и по шее, рукава на запястьях холодны и промочены напрочь. Вытащил руки из карманов, и подышал на них, и погрел щеки. Увидел Пат Глакен в окне, обращенном к нему, дом Глакена – белая фермерская одноэтажка, и помахал ей, но она не разглядела его сквозь дождь. Затем увидел, как через двор идет сам Глакен, и вот тот его увидел, остановился, сощурил пучеглазки свои на Барнабаса, словно был тот привиденьем, смотрел, как Барнабас приближается к нему вверх по склону, бредет сквозь разлив дождя, как человек, продвигающийся сквозь события собственной жизни, и, какие бы следы ни оставались в нем, все их смывало с него в небыль.

Барнабас полупрокричал. Так, Фран.

Так, Барнабас.

Славный денек.

Ага.

Глакен одет был в комбинезон из чертовой кожи и бурую рубашку, рукава закатаны, веснушчатые ручищи, как у омара, наголо. Дождь скатывался с его плоти и темнил ему кепку, и помаргивал от него Глакен. Давай сюда, сказал он. Мартин да я тут рога пилим.

Во дворе от дождя грязища, мимо прошла толстая свинья в поножах грязи, Глакен пнул ее, та бегом-кувырком, словно к такому привычная. Заглотивший их сумрак сарая, и глазам нужно приспособиться к свету, что кротко вжимался в маленькое заднее окно, и тогда разглядел очерк Глакенова сына Мартина, проступивший из теней, юная копия отца, то же тело и лысая голова, пробирался вперед, направляя теленка в просвет у себя между ногами.

Так, Барни, сказал он. Как сам?

Так, Мартин.

Я гляжу, борода-то новая тебя от дождя укрыла.

Ага. А жена новая как?

Которая новая жена?

Барнабас кивнул на животное.

Мартин коротко хохотнул. Ну, не пререкается, сказал он.

Отец мотнул головой. Давай уже.

Барнабас наблюдал, порядок был ему хорошо знаком. Глакен склонился к теленку, сплошь чернь с молоком, Мартин же с цепью на шее у теленка. Розовый курнос дрожал, зажатый промеж бедер, словно животное могло уловить из воздуха предчувствие того, что грядет. Незнакомый запах этого человека, его огромные руки на телячьих боках. Глакен наклонился опасно, будто замышляя над животным насилие, хотя в мыслях его то, что он собрался проделать, было для животного благом. Он поднес к телячьей голове желтый чашечный обезроживатель – там, где мягкая шерсть уже была взрезана, чтоб явить бугорки первых рогов. Иди сюда, милочка, сказал он. Мартин держал теленка с лицом сосредоточенным, отец его навалился, прорезая инструментом выступ рога, и животное забилось, язык боли в переводе просто на движение, а затем теленок взвыл. Христе нахер, держи ее крепче. Мартин заорал на животное. Стой смирно, сучка ты борзая! Отец снова склонился, принимаясь за второй рог, теленок теперь уже дрожал, сын пытался удержать смирно. Да возьми ты ее нормально, нахер. Ты, так твою, чего! Хруст: он пустил в дело инструмент. Выпрямился, доделав, и оттолкнул от себя стенавшее животное.

Иисусе, терпеть не могу их обезроживать, сказал Мартин.

Нам никому оно не нравится, сказал Барнабас.

Глакен кивнул на него. Как там всё у тебя?

Есть минута?

Глакен повернулся и махнул рукой, чтобы встали они в дверях, и Барнабас выставил сапог под дождь, смотрел, как тот плещет. Глакен кивнул. Как и что с тобой, Барни?

Я собрался отстроить хлев заново, Фран. Делать это придется в основном из ничего.

Глакен нахмурился. У тебя страховки, что ли, не было, Барни?

Нет, Фран. Я от нее отказался.

Глакен выставил голову наружу, и глянул на дождь, и свернул губы в трубочку. Ты, значит, на мели.

Я на мели.

Зная тебя, у тебя есть мысли.

Ну я потому сюда и пришел.

Хочешь продать мне чуток вон тех полей, стало быть.

Барнабас глянул на него странно и потряс головой. Не. Я удумал кое-что другое, и ты бы мне мог тут помочь.

Глакен глянул на него удивленно. И что же?

Вон та куча камня под брезентом за сараем. Я гляжу, он у тебя давно уже не при деле. Прикидывал, не отдашь ли мне. Его едва ль не хватит на то, что я хочу сделать. Смогу заплатить тебе за него полную цену, когда встану обратно на ноги.

Пока Барнабас говорил, Глакен принялся месить ладонь левой руки большим пальцем правой. Заговорил, целиком глаза вперив во двор.

Ну, Барни. Это жуть как заковыристо, вот как есть. Жуть как заковыристо.

Да ну же, Фран. Я тебе с походом отдам.

Это не меняет того, что оно жуть как заковыристо.

Что жуть как заковыристо?

Это.

Я просто спрашиваю, Фран, вот и все.

Закавыка в том, что он мне нужен. У меня до него руки покамест не дошли. Мне правда жаль, Барни, но вот как уж есть. Глакен повернулся и кивнул на сына. Пацаны-то пособлять мне будут строить новый сарай для новой техники. Ждем лета, чтоб отстроиться. Он показал через двор, где намерен строить.

Между ними клином втиснулось долгое молчанье, и Барнабас принялся разглядывать старый ботинок на краю двора, пасть его кантарусом открыта дождю.

Малость помощи, Фран, большего не прошу.

Помощь тут ни при чем, Барни. Не продашь ли мне чуток своих полей? У меня двое ребят изголодались, хотят свои корни пустить.

Так а где ж мне хозяйствовать, если поля все твои будут? Тебе своих мало?

Жуть как жаль мне, Барни. Слушай, на обратном пути зайди в дом да скажи Пат, что я велел дать тебе говяжий бок. Он там висит.

Не построю я себе хлев из сырого мяса.

Я с тобой как мужик с мужиком потолкую насчет полей, Барни, если захочешь продать, но помочь с камнем не могу. Мне жуть как жаль.

Постояли они вдвоем, попросту и неловко, и Барнабас осознал, что стоит как дурак. Поискал, что бы сказать, чтобы сохранить лицо, сделать вид, будто есть еще что обсудить, будто ему такой настрой у соседа нипочем, но то, что выперло наружу, выхлестнулось нежданно из своей же теми. Иисусе, ну ты тугой сучара, Фран Глакен. Как есть собака на сене. Камень этот лежит там от начала времен. Яростно помотал головой, сказав это, и увидел, как стремительно подступил к нему Мартин, и взял Барнабаса за галстук, и взревел на него, а ну не смей так с моим отцом разговаривать, и Барнабас оттолкнул его, и Мартин опустил голову и ринулся на него. Двое рухнули наземь и давай кататься, словно звезды какой-нибудь немой комедии, покуда Фран Глакен не рявкнул на сына и не пнул его под ребра. Глакен глаза выпучил на Мартина, тот встал, краснощекий, и взялся спокойно отряхивать рубашку, не сводя глаз с Барнабаса, склонившегося подобрать сбитую шляпу. Барнабас принялся счищать грязь и солому с рук и вперился во Франа Глакена, дыханье тяжко, взгляд с издевкой. В безмолвии, воцарившемся на миг, всем было ясно, что слова, которые Барнабас произнес, произнесены, и произнесены теперь будут всегда, и безмолвие Глакена воздвиглось меж ними во свидетельство того факта, и Барнабас пустился прочь со двора, кулаки из-под рукавов пальто наружу, пара бесполезных глянцевитых оболов, на себе чувствовал взгляд жестких зраков Глакена. Вниз, на дорогу, средь полосующих полотен дождя, что врезались в него, и против дождя натянул он шляпу.

Он шагнул в дом, одежда вся темна от дождя, и в тенях его глаз лежали омуты бури. Встал, качая головой, ни к кому не обращаясь.

Не говорила ль я тебе не ходить наружу во все это? спросила она.

Он заворчал. Никого больше о помощи не попрошу, вообще никого.

Она помогла ему выбраться из пальто, повернула кресло к печи и повесила на него пальто. Барнабас встал к теплу, протянул ладони плашмя, водяные пары над ним, словно призрак, высвобождающийся из его тела, вода с пальто лужицами на плитах пола, вода в полостях ушей у него, и он воткнул в оба уха по пальцу и потряс ими.

У тебя спина у пальто внизу вся грязная. Ты чем занимался?

Скажу тебе так: не упомню я никакого дождя в ту пору, как был юнцом в Америке.

Иди наверх и переоденься из мокрого, не то простынешь.

Он обернулся, и она коротко увидела его другим человеком, цвет лица его переменился из-за ржавой бороды, и с темнотой волос его та не сочеталась. До чего мгновенно состарила его борода. Он постоял с минуту, глядя в стену, а затем повернул наверх. Вернулся переодетым, и налил себе чаю, и сел его пить. Принялся свертывать самокрутку, а Эскра побежала было рукою по блеску в его сырых волосах, но остановилась. Принесу тебе полотенце, сказала она.

Не хлопочи. Сам возьму.

Он вновь поднялся тяжким шагом, зашел в чулан и встал, оглядывая его содержимое, потянулся вглубь и вытащил две скомканные простыни. Лоб у него нахмурился. Он стоял и смотрел на них, только принялся развертывать их, как Эскра спешно поднялась по лестнице и выхватила их у него из рук.

Ты спятила, женщина? Это разве не те простыни, которые пропали?

Нет, не те, ответила она.

Так а что же тогда это?

Это испорченные пожаром. Глянь на них. Дотемна прокоптились.

Ну а какого ж беса тогда ты за них держишься, если они испорчены?

Просто.

Он посмотрел на нее с миг, словно была она плоть и кость сумасбродства, схватил ручное полотенце и покачал Эскре головой, двинулся вниз по лестнице, бормоча. Она стояла с простынями в руках и смотрела в окно, увидела, что дождь только что прекратился. Воздух остался тих и дрожек, а мир отмыт до блеска, кой впитал весь вечерний свет и рассверкал его обратно во всем его многоцветье. Тут услышала она, как закрылась задняя дверь, прислушалась к голосу Билли, но не услышала ничего. Вернула простыни в чулан и спустилась в кухню, но увидела, что там пусто, а промокшего насквозь пальто на спинке кресла у печи нет.

Дом Козла Маклохлина проступил ему навстречу из пелены морось-дождя, оставшегося после проливного. Барнабас подошел к дому с задних полей, увидел, как грязные белые стены дома загораются вечерним янтарем. Из-за оцинкованного свинарника бдительно возникла черная собака. Резко гавкнула, и появились другие собаки. Одна поскакала на голенастых ногах вперед, глаза акульи, следом еще одна, помоложе, в точности такая же. Все три сбились вместе и наблюдали, как Барнабас ковыляет по полю репы и начинает перебираться через забор из колючей проволоки, увидели, как он перебрасывает ногу и замирает, рявкнули громкие гав, заметив, что брючина у него зацепилась за колючку на проволоке. Зацепилась крепко, будто наделена собственной звериной природой, и Барнабас проорал проклятье собакам, забору, потряс ногой, но высвободил лишь бисер дождя. Арра нахер. Вновь потряс ногой и бросил взгляд на дом, было у него чувство, будто за ним наблюдают, мог представить себя со стороны, словно по самые жабры набит был глупостью, все равно что какое-нибудь несуразное пугало вверх тормашками. Тут увидел, как приближается к нему проворно Козел Маклохлин, собирая морось-дождь в бороде. Несет от него свиным навозом. Одно движенье пальцами, и Барнабас освобожден.

Я б тебя с этой новой бородой и не признал, Барнабас.

Барнабас кивнул на собак. Ты этих диких кошек из цирка спер?

Густой дух псины и вареного мяса у Маклохлина в доме, и, как только Барнабас вошел, оказался под наблюденьем у молившего грустноокого Христа на стене. Барнабас сел за стол, а Козел встал на коротких ногах своих в судомойне спиной к гостю, налить чаю. Барнабас ковырял пальцем в новой дыре на брюках. Козел, легкокостный, сел на стул, с виду – будто ветер способен был поднять его. Одна черная собака возникла у него за спиной и уселась наблюдать. Голоса свиней снаружи.

Чай сгодится?

Чуток остыл.

Когда я был юнец, до тебя еще, городок и вся округа кишели свиньями. Те мукухи[18] прозывались гончими, длиннорылые, тощие, почти как собаки, ей-ей. Козел улыбнулся и подался к Барнабасу. Жуть какую привычку имели бродить. Одну выпустишь к кому-нибудь на кукурузное поле, за такое вторжение больно заплатишь.

Барнабас вернул улыбку. Да неужто?

Ага.

Козел отхлебнул чаю. Все никак не научусь, чтоб как моя хозяйка заваривала, со всеми этими карточками-то. Она чай заваривала такой густой, что в пору двух мужиков на него становить.

Сколько теперь уж, как нет ее?

Пять годов.

Пока говорил старик, взгляд его покинул кухню, но столь же быстро вновь заострился.

Заговорил Барнабас. Ты добрую услугу мне оказал, пришедши помочь в день пожара, Козел. Ты и ребята твои. Они объявились у меня как молния.

Козел Маклохлин мрачно кивнул. Ага. Повезло тебе, что они работали на самом дальнем поле. Скажи-ка, я слыхал, что у тебя теперь другая докука.

Кто тебе сказал?

Козел Маклохлин пододвинул стул поближе к Барнабасу, подал в него свиной свой дух. Барнабас увидел, что в серебряной бороде у старика остались блекнущие проблески рыжины, а от запаха пришлось ему отстраниться.

Старик всмотрелся в человека, капавшего перед ним водою. Так что ж могло б заставить человека вроде тебя притопать в эту даль в такой-то дождь?

Барнабас прокашлялся, сел попрямей. Явился я просить помощи, Козел. Денег на то, чтоб построить хлев заново, добыть не могу и поля свои продавать не желаю. Вот и прошу помощи. Ненужный камень. Любое старое дерево. Что угодно, что у твоих ребят может найтись. Сгодится все что угодно. Мне б только начать стройку. Семью прокормить. Ты ж понимаешь, верно?

Старик вперялся в него, не мигая, а когда сморгнул, устроил из этого целый спектакль. Понимаю эту нужду очень даже, Барнабас. Не вырастил сам я, что ли, троих парней да дочку. Но времена крутые. Сдается мне, большинство в этих краях, скорее всего, помогло б, кабы могло, но у большинства в этих краях ничего нету. Мои-то ребятки, каждый с трудом свою семью кормит. Как по мне, все не так плохо. Ты теперь тоже на землю спустился, как мы все прочие. Тебе не повредит.

Барнабас поморщился. Вот так позицию ты занял, Козел. Мне жену с мальцом кормить надо.

Ага. Но ты жив, Барнабас, а не мертв, как Мэттью Пиплз, и в этом твое великое благословенье.

Барнабас почувствовал, как голова у него пухнет, и заглянул старику в глаза, и принялся ненавидеть то, что видел там, желтоватую слизь и праведную синь, в них блестевшие. Склонился в свиной дух. Никто на мой дом благословений не насылал. И ни к чему сюда никого приплетать.

Старик смотрел, как туго стянулось у Барнабаса лицо. Владыка небесный – вот вся собственность, какая нам нужна, произнес он.

Я тебя прошу об одном, потолкуй об этом в округе.

Козел оглядел его и явил еще один медленный мырг, словно смотрел на внутреннюю картину Барнабаса, и глаза его заполыхали свирепей. Ага, я-то да. Но в том путь Господень, что до́лжно нам принимать страдания и невзгоды. Тебе надо было приготовиться, Барнабас, к подобному исходу. Рано или поздно оно любого человека настигнет. Великий вопрос этой жизни в том, готов ты окажешься, когда случится? Вот, по моему уму, мерило настоящего мужчины. Как я и сказал, тебе не повредит.

Я не того сорта, Козел, какие всю жизнь покорствуют.

Вторая собака вошла в кухню, пронзительно цокая когтями по плитам пола. Черная шерсть блестела чуть ли не синим, собака встала и уставилась красными своими глазами на Барнабаса. Появилась и третья собака, а первая зевнула, и Козел Маклохлин наблюдал, как Барнабас встает. Тот глядел на старика, словно не веря глазам своим, и качал головой, заметил струны-складки у него на горле, поймал себя на том, что мимолетно желает старику смерти. Возможно, от ножа. От чего-нибудь тупого, чтобы боль подольше.

Вели-ка ты уже этим адским гончим, чтоб валили нахер.

Морось-дождь прекратился из священного сочувствия к человеку, и в глянце дороги увидел он мир растленный, небо, деревья, горы, поля претворены теперь в мир теневой, где не воспринять истинных очертаний. Видел он в тенях тех истину, меньшую того, чем мир был, и то, что видел вокруг, было миром, каков он есть, и больше ничем, богом будь клят. Он шел и чувствовал, как ветерок проникает холодом в прореху у него на брюках, видел мысленно злорадное лицо Козла Маклохлина, тщедушного деда с птичьими когтями вместо рук. Личико это сморщенное, всасывает все в себя. Рассуждает о моей порухе, будто какой-то рясник непомазанный.

Он шел дорогой к дому и тер царапину, оставленную бритвой на ладони, искал в уме соображений, чувствовал непрерывно, что стоит в преддверье некоего озаренья. Миновал одно из Макдейдовых маленьких полей и увидел, что угол его подтопило дождем. Поеденные ржой ворота стояли караулом у входа на поле, и Барнабас откинул петлю старой синей веревки и вступил на поле. Овцы чернолико уставились на него. Он двинулся к тому углу, где земля уходила вниз и держала здоровенный дождевой пруд, и подошел он к пруду, и оценил на этом поле дренаж. Ртуть пруда отражала мир столь пристально, что казался он вырванным начисто клоком неба. Видел он в нем небо, атласно-белое, и ветви дерев, нагую красу, что словно эдакая растопыр-костяная суматоха покойников. Когда вернулся он в Донегол, поначалу дерева эти его поражали. Весь день мог смотреть он на всевозможные их очертанья. Ни одно небезупречный образ дерева, но каждое по-странному неповторимо. Какие-то громадны и утолщены змеистым плющом так, что казалось, будто выдавливается из них жизнь, у вершины прорываются они к свободе, чтоб ухватить воздуху. Были и такие, что расщеплялись, будто старые женатые пары. Долгошеие вельможные лиственницы и ели, отчужденные и опушенные густым зеленым. Старые яворы, не ведавшие времени. Дуб, виденный им на краю одного поля, нагой и мертвый, как ошарашенный перевернутый спрут.

Макдейд сидел у огня и ел, когда в дверях возник Барнабас. Дом пребывал в едва ли не религиозном безмолвии. Макдейд посмотрел на Барнабаса и рассмеялся. Иисусе, вид у тебя как у помирающего паршивца.

То поле у тебя вниз по проселку весь дождь собрало. Надо дренаж наладить, а не то поле испортишь. Я подсоблю тебе выкопать.

Ягненка я потерял нынче утром.

Утонул, а?

Макдейд печально мотнул головой. Не. Собака задрала.

Барнабас фыркнул. Ты ружье-то применил?

Макдейд кивнул на дробовик на столе. Может, если б заметил ее.

Он черпал похлебку из плошки, затем сунулся щипцами пальцев, извлек косточку и пососал ее. Потянулся к бутылке, и налил малость в ту же плошку, и выхлебал ее через край. Чуток глотнешь? спросил он.

Это что?

Потин.

Эта хрень дыру в голове прожжет.

Чуток черняшки, может?

А ну.

Смотрел, как Макдейд пилит хлеб, а затем сосед обернулся заговорщицки, и голос у него утишился до шепота. Хошь чуток попробовать чего другого, Барни, коли масло теперь нормировано, нахрен?

Он смотрел на Барнабаса, а ленивый глаз его смотрел на дверь.

Это что ж?

Чуток вкуса на хлеб.

Ты не к Эскриному ли меду прикладываешься?

Макдейд ушел в другой угол, где у него была простенькая кухня, и потянулся к полке, и спустил с нее бурый горшок. Нахохлился над ним и принялся мазать что-то на хлеб, обратно принес на дощечке ладони. Коварная улыбка озаряла лицо его, а хлеб, который он протягивал Барнабасу, был намазан чем-то жирным.

Иисусе нахер, Питер. Что это?

Попробуй. Прям бесподобное.

Макдейд сел в потертое кресло оттенка грязи и вид имел такой, будто зажимает в себе смех. Держась спокойно, он склонился вперед, пристально вперяясь в Барнабаса. Глаза у него посверкивали, и он облизывал губы. Ну давай, отведай.

Барнабас положил кусок в рот и провел по нему языком. На вкус оно было старым и маслянистым, с тяжелым привкусом торфа. Что-то еще неведомое, глубокое и прогорклое, и лицо у него скисло, и он встал и принялся выплевывать съеденное в огонь. Макдейд хлопнул себя по ляжке, и лицо его растрескалось от смеха.

Смешней картины, нахер, не придумаешь, ей-ей.

Иисусе нахер, Питер. Мерзотно, как дохлая псина.

Кое-что особое, так и есть.

Что это?

Никому не скажешь?

Жду не дождусь поведать всему белу свету о твоем кулинарном открытии. Что это?

Макдейд одно мгновенье сидел молча, а затем подмигнул. Торфяное масло.

Барнабас уставился на него ошарашенно. Иисусе нахер, произнес он.

Мы с двоюродным моим Уилли Лафферти резали прошлым летом торф, и нашли эту штуку во мху, и выкопали, и прикинули, что это из таких вот находок торфяного масла, о каких все время в газетах пишут. Чертова хрень старая, как эти холмы, небось. Я забрал ее домой, и забыл о ней вот вплоть до давеча, и тогда чуточку попробовал. Не так-то дурно, на мой вкус.

Барнабас встал и потряс головой, не веря ушам своим. Взялся за горшок и пригляделся к нему изумленно. Черт подери. Питер. Ты спятил уж точно. Кто его знает, сколько этому лет? Большинство тех находок от двух с половиной до трех тысяч лет, коли верить тому, что я читал. Погоди-ка. Это ж, выходит, сотня поколений.

Я вчера вечером клал его себе в картошку.

В Дублине найдутся люди, которые захотят про это услышать.

Арра, нахер Дублин. Нахер их всех и эти их ограничения, которые они на нас накладывают. Только одно и надо им будет, нашлют проверяющих, и те нам торф резать не дадут какое-то время. Кому оно надо? Я всем одолжение делаю.

Макдейд откинулся в кресле и вельможно закинул резиновые сапоги свои на табурет. Барнабас сидел, задумавшись. Заговорив, он смотрел на масло изумленно. Если вдуматься, кто-то же взбил это руками и положил во мху, чтоб сберечь. И оно там лежало все эти тысячи лет, а люди те давным-давно сгинули и всё вместе с ними. Ни следа от них, кроме того, что в горшке. Мы древний народ. Что ты с этим намерен сделать?

Макдейд прихлопнул себя по бедру и принялся хохотать в голос. Продавать по округе как сало, сказал он.

Когда он нахохотался, оба посидели некоторое время в тишине. И тут Макдейд заговорил. У тебя вид беспокойный, Барнабас.

Барнабас тихонько простонал. Неполадки с банком.

Ага.

Ну. Я все равно хлев заново строю.

Молодчина.

Есть способ.

Плевки и опилки?

Несущей стены нет, и многие камни испорчены. Нужен мне камень. Я поспрашивал, но никто пособлять не хочет.

Кого спрашивал?

Франа Глакена. И Козла Маклохлина этого.

Уж конечно, с Франа Глакена ты не получишь ничего. Этот человек со своими двумя братьями воюет, уже двадцать лет в этом году будет как, и все они друг с другом не разговаривают. И все это ради прохода к какому-то полю. Сколько-то его же два сына не разговаривали промеж собою и живут при этом под одной крышей. И еще Козел этот. Макдейд покачал головой. Слишком уж он сам, сучара, упрямщик, чтоб с ним дело иметь.

У меня сколько-то фунтов припасено, купить новую скотину. Тут либо заново отстраиваться, либо все продавать. Эскра считает, нам надо уезжать. Я ничего продавать не буду, ей-ей.

Макдейд покачал головой. Иисусе Христе, сэр. Такое нам никак не сгодится.

Он встал, взял торфяное масло, и запечатал его, и поставил обратно на полку, и развернулся опять, и застыл на месте, принялся чесать синюю челюсть. Глаза у него загорелись неким замыслом. Я знаю, где можно добыть груду камня хорошего качества. Сколько хочешь. И стоить это тебе ничего не будет, и никому никакого беспокойства. В этой точке времени им никто не владеет. Только одно надо: чтоб ты про то помалкивал.

В субботу утром перед Рождеством это было, когда Джон Волокита пришел к нашему дому с железным прутом в руке. Я видал, как он подходит, в окошко спальни, заиндеветое напрочь, и не успел еще и хорошенько разглядеть его и какую беду он притащил, что-то во мне сообразило навстречу ему не выходить. Я спрятался сбоку от окна и смотрел, как он заходит во двор, и видал я, что он чудной, щеки все красные, будто лицо у него в огне, и голова запрокинутая. Орал мое имя. Козляка. Козляка Билли, паршивец ты. От воплей его обычный день кубарем покатил к чему похуже. Сердце у меня дернуло, как выстрелом. Подумал я, он сбесился оттого, что, может, выяснилось насчет машины в поле, и, может, он решил, что я про него проболтался. И еще одно там было, то, что мы сделали под деревьями с той малявкой Молли Мох после того, как пошли повидать ее, о чем я говорить не стану. Я с тех пор его сторонился, а теперь он заявился сам, в голосе у него буйство, и все орет да орет, меня кличет. Внизу старушка мучила какую-то пьеску для пианино, «Сплети мне беседку»[19] или какую-то подобную срань, и я услыхал, что пианино посреди мелодии умолкло. Я медленно сошел вниз, боялся, что скрип половиц меня выдаст, и тут старушка выходит из гостиной, лицом вся белая, и такой взгляд мне отвешивает. Говорит, этот юноша Волокита подошел к окну, пока она играла, постучал в стекло железным прутом, в комнату смотрел с дикой ухмылкой на лице. Было во взгляде его нечто до того адски ужасное, что ее перепугало. Говорит, глаза у него вращались так, будто не в себе он. И вот она стояла в прихожей, глядя на меня, прижав руку к животу, будто, если вот так ее там держать, нам обоим это поможет не беспокоиться, и затем она тихонько позвала старикана. Я ей прошептал, что видел, как старикан вышел из дому. Пошел за ней в кухню, и она вот что придумала: заперла заднюю дверь, и правильно сделала. Волокита заходит сзади и заглядывает в окно, прут железный у него в руке толстенный, тук-тук по стеклу. И вот он уже у задней двери, пытается в дом проникнуть, и давай колотить в дверь ужас как, и дверь вся тряслась, и у старушки такой странный звук из горла. Я пошел к печи и взялся за кочергу, просто на всякий случай, дверь вся содрогается, так ее сапогами пинают. Волокита без передыху орет: ах ты Козляка, сучара ты сучара. Мне жуть как стыдно было, и я боялся, что он может сказать что-нибудь такое, что меня сгубит, и было видать голову его, темное пятно, на волнистом стекле в задней двери. И тут я в главное окно увидел, что от хлева спешит старикан, не то что бегом, а будто весь такой спокойный, и Циклоп с ним рядом, и потом мы слыхали только бум и видели, как Волокиту тащат за волосы через двор. Старикан уложил его наземь и склонился над ним с кулаком, вмятину на нем оставил что надо, смачнейший из тумаков, какие я последнее время видал, и Волокита свернулся бестолковой кучкой, прут его железный укатился в сторону. Похож был на пугало, из которого набивку вытащили, и старушка-то побелела, когда мы во двор вышли, старикан посмотрел на нас, хоть бы хны ему. Все в порядке, говорит. Глядит на меня. Это ж Пата Волокиты сынок, верно? Принялся качать головой, будто печально ему за него. Опять этот парень голову потерял, чокнутый, как целый мешок ворон. Старушка мне говорит, иди найди Здоровяка Мэтти, а старикан говорит, что отправил того домой пораньше. Шлет меня добыть веревку, и я иду в хлев и беру со стены сколько-то, где она висит на здоровенном гвозде, и думаю о том, с каким удовольствием я смотрел, как Волокиту колотят вот так вот, а коровы глядят на меня тупо да фыркают. Старикан, он-то связывает Волоките руки за спиной на случай, если он еще каких хлопот решит нам задать, а я смотрю на него вот такого, и мне его жалко. Ну и ставит он его на ноги и прислоняет к стене, чокнутый взгляд у него весь делся из глаз, и вид как у ребятенка, неуверенного и слабого. Старушка шепчет, спрашивает, что он с ним собирается делать, а старикан глядит на нее и говорит, сдам его сержанту Портеру. Она смотрит на него, и качает головой, и говорит, чтоб лучше вел к его отцу, ты его сейчас отдашь гарде[20], и на Рождество его ушлют, и кто знает, надолго ль, и места те преступные. Но старикан качает головой. Это серьезное дело, Эскра, говорит. Кто-то мог пострадать. Старушка говорит мне, она все еще дрожит от потрясения, но вот смотрю я на нее тогда, и, на мой глаз, у ней все хорошо. Стою я чурбаном посреди двора и не хочу, чтоб она расспрашивать меня начала о чем-нибудь, но она все равно начинает, и я ей толкую, что мы дурили немножко, но то было сколько-то назад, и что он жуть как странно себя вел, а потому я перестал с ним водиться, а она такая стоит и качает головой. Держись от него подальше теперь, слышишь? Все это время в голове у себя я видел ужасное, не глупости, которые мы раньше вытворяли, а то, другое, что мы сделали с Молли Мох. Про то, что мы с той девчушкой проделали, я думать не хотел и ничего поделать не мог, потому что перепугался до смерти, что оно как-то всплыло. Белая кожа ее, простертой передо мной, – никогда не видел ничего настолько волнующего и изысканного, и тот взгляд у ней в глазах… Что же мы натворили.

Он стоял снаружи, пытался угадать грядущую погоду, видел разлом над землей, расщеплявший утреннее небо. Над морем и западными далями этого мира высилась, словно грязный снег вдоль дороги, гряда низких туч. То, с чем соприкасалась она, сияло из-за холмов, вечная синь, гласившая, что мир бы мог быть безупречен, если б захотел. Барнабас выгреб навоз из конюшни и покормил лошадь, а когда поела она, вывел ее во двор. Понаблюдал за ее деревянной походкой, сощурился, ничего странного или очевидного при осмотре не заметил. Лишь то, как лошадь, вышагивая, держала голову, все-таки являло ту же неохоту. Ты, что ли, состариться мне вздумала? спросил он. Говоря это, слышал, как Мэттью Пиплз говорил ему о лошади в день пожара, слышал отзвуки того голоса, слышал слова урывками, тот странный и сонный тон, и уставился на человека перед собою в мысленном взоре своем, но насупленности на лице его разобрать не мог. Принялся запрягать, а когда накинул нахрапник, лошадь вскинула голову и фыркнула, призыв на лошажьем, вероятно означающий оставить ее в покое. Ну-ну, сказал он. Пошептал ей ободрений еще и медленно повел по двору к новому сараю, оставил рядом с повозкой, опертой длинными оглоблями о каменные плиты. Развернул лошадь, и взялся ее пристегивать, и тут увидел, что на двор вышла Эскра. В руке у нее была полосатая от мяса кость для пса. Эскра увидела Барнабаса и лошадь и двинулась по двору, сплошь спешка, куры врассыпную.

Ты что, не видишь, ей нездоровится? сказала она.

Барнабас вздохнул. Мне надо груду камней для хлева перевезти.

А как же лошадь?

Ты хочешь, чтоб я дело это сделал или нет?

Конечно, Барнабас. Но лошадь хворает. Не можешь одолжить другую, что ли?

У Макдейда есть только тот старый полуослик.

Циклоп приковылял поближе, интересуясь разговором, улегся между ними. Вел себя он перед ними скорее как смельчак, вернувшийся с войны, темная густая шуба его унизана репьями, свисавшими с шеи его подобно сползшему венку, белизна щиколоток в грязи. Он сидел и смотрел на это увеселенье, вельможно вытянув передние лапы и стуча при этом хвостом, а также поводя темными треугольниками ушей. Одним глазом следил за метавшимися по двору голосами, глядел на женщину, когда возвысила она голос, смотрел на мужчину, когда его голос возвысился вдогонку, раскатал пол-ярда трепещущего языка, сообщавшего о том, до чего псу все это по нраву. А затем они с лошадью переглянулись, словно были выше подобных вещей.

Эскра вздохнула, и отвернулась, и помахала костью псу. Ты хочешь вот это или нет? Пес оделил женщину и кость мимолетным взглядом и вновь вперил свой единственный глаз в Барнабаса и лошадь. Я иногда этого пса понять не могу, сказала она. Лошадь и пес вновь посмотрели друг на дружку. Эскра зашвырнула кость в глубину двора, и та покатилась и замерла на плитах рядом с цилиндром порубленного дерева. Циклоп встал, немым бесклавишным аккордеоном потянул спину и с зевком вернулся к прежним очертаньям. Прогулялся до кости, принюхался – и оставил ее там, где лежала, возвратился к своему месту на плитах. Барнабас наблюдал, как Циклоп совершает тот ящеричный зевок, при котором кажется, будто внутри этот пес наделен совершенно другой природой, неким зверством берсерка, и та лишь только и ждет, чтобы вырваться наружу, но потом бросил смотреть на пса и заговорил с лошадью: ты же хорошая девочка, ну давай же, а. Увидел уход Эскры и ее сливовой тени с каменных плит.

Он свернул с основной дороги на ту, что вела долго и медленно в болото и темные холмы, не более чем тропа в травянистых кочках. Перед ним лучшая натура того неба. Издали слышал он волынкою на ветру голоса школьной детворы, словно сирены, вопли, будто некий обрывок сна. Смотрел, как лошадь шагает вверх по склону без всяких тревожных признаков. То, как она расслабилась, выбравшись из дома, навело его на мысль, что она просто норов показывала, теперь же шла легкой походкой, голова покачивалась под тихий скрип тележной оси. Дни дождя дали кое-какой жизни земле, и он видел, как вдохновенно потянулись ввысь из почвы дикие травы, словно зубы, что дерут небо, желая мимолетных солнечных лучей. Повсюду видел свирепость весны, восстанье против смерти, несшее в себе развертывавшуюся басовую мощь, какая вела почку к листку, бутон к цветку, ощущал в себе самом меру той же свирепости, слышать мог отзвуком от небес ноты, какие душа напевает.

Дорога поднималась в холмы все выше, природа обличьем своим стала казаться ему подурневшей. Поля утратили зелень, сделались чахлыми и беззубыми. Болото это – место убогое, властвовала здесь искаженная природа, оголилась она от всяких примет человека, отрясла его стоки и каменные стенки-перегородки, выпустила зубастые колючие кусты расти как им угодно. Далекие белые мазки одиночных овец, случайных, будто размел их ветер. Дорога мягко забирала вверх по крутевшему склону, а когда преодолели они полпути и дорога коротко выположилась, он дал лошади передохнуть. Скатал тонкую самокрутку и повернулся к земле внизу и к величественным клубам синего дыма над нею. Крохотный Карнарван с россыпью домов, и дальше, к востоку, сам городок на холме, словно тусклое капище живых. Подумал Барнабас о временах, когда только-только вернулся в Донегол с Эскрой и мальцом. Как смотрел на эти края зачарованно. Море, и небо, и холмы впечатляли его с новой силой. Игра света в его неистощимой оборотневости. Он видел, как свет способен переливаться в дожде, словно плясунья, трепетать, как плеснувшая юбка, и в танце умчать прочь. И видел, до чего оно дре́внее, это место, и наблюдал обличье холмов в их вечно переменчивой плотности, словно это место способно было переизобрести себя в любой миг, эти горы – древние созданья, преображающиеся во сне, грезящие собственные мифы.

Он повернулся, и отбросил окурок в канаву, и повел лошадь выше. И замерцало у него в уме старое воспоминание, на языке свежесобранный вкус протертой ежевики. Холмы вздымались, будто были иным чертогом времени, куда вступал он.

Старика он не замечал, пока чуть не наткнулся на него. Древнее лицо излизано ветром и дождем. Он видел, что́ там, под бумажной кожей старика, не кости вовсе, а болотное дерево, словно восстал старик, безвозрастный, из мхов, обретши очертанья тяжкими потугами самой земли. Глаза у старика наполовину прикрыты были розовым, а голову он откидывал так, будто чтоб смотреть сквозь щелочки, но Чарли Каннон был слеп. Барнабас нередко подбрасывал Чарли в город в дни до карточек на бензин, и даже в ту пору его автомобиль был на дороге среди лошадей и двуколок одним из немногих. Теперь старик совершал долгие прогулки в одиночестве: видали его, как он обозревает своей тростью долгий холм вверх от церкви в городе. Барнабас видел, как Чарли шел сейчас, сунув трость под мышку, тело его – предмет всевидящий, эта земля уже часть его натуры. Слепец остановился, близко подойдя к повозке, и с любопытством вскинул голову. Барнабас выждал, пока не оказались они рядом, и сказал: как справляешься, Чарли Каннон? и смотрел позабавленно в озадаченное лицо старику, пока тот пытался уловить голос его. Совиные буйные брови обустроились чутко по ветру, точно щупальца, а затем опали, и голос его донесся тихо. Ты ли, Барнабас Кейн?

Чарли Каннон, у тебя глаза в ушах или уши в глазах, поди знай. И трость тебе ни к чему. Ты глянь на себя. Я-то думал все это время, что ты слепой. Эк ты всех нас дурил.

Чарли Каннон исторг тихий смешок, а левая рука его затрепетала.

Ни к чему мне глаза, чтоб видеть, что́ на дороге. Не все ли время я сам на ней?

Не пожил бы ты где полегче?

Говорят, предок мой, по прозванью Баламут, жил здесь, глаза у него были выцарапаны. Какой-то злобный гаденыш вырезал их ножом. Остался жить здесь, в общем, слепой, как вечная ночь. Однажды постигнув место, ты его знаешь.

Пока слепец говорил, показывал он левой рукой, чтобы придать словам объем, словно не доверял тому, что́ говорит, бо не видел, как слова его отражаются на лице другого. Когда он говорил, левая рука его тряслась, а когда слушал, она беспокойно висела у его бока. Мужчины потолковали еще, о ферме и о пожаре, и когда Чарли Каннон спросил, отчего случился пожар, Барнабас сплюнул на дорогу. Ну, Чарли, много я долгих ночей недоспал, пытаясь понять это. Не выбросил из головы и то, что мог он случиться умышленно. Поживем – увидим, верно?

Слепец помолчал немного, а затем показал на мертвые земли вокруг них. Что привело тебя на Черную гору, Барнабас? Чтоб торф резать, боюсь, ты рановато. Если только не промокнуть в нем насквозь ты желаешь. Он рассмеялся тихонько.

Барнабас поймал себя на том, что машет рукою за холм, туда, куда держит путь, но затем опустил руку и оставил болтаться, словно вдруг растерял уверенность в том, слеп ли вообще человек перед ним. Я вывел лошадь прогуляться. Нехорошо ей было. Хочу, чтоб набралась сил, сказал он.

Он слышал ложь голую, как земля вокруг них, а оттенок ее и того хуже. Старик кивнул медленно и произнес: ага, но, когда заговорил вновь, Барнабас заметил, что неугомонная рука перестала двигаться. На мое ухо, лошадь эта дряхла, вот как есть. Ты ее покалечишь, вот так загоняя в такую даль.

Она мне такой не кажется.

Может, оно и так. Но когда они вот так недужат, их спугнуть жуть как легко. Поостерегись водить ее на этот холм. Послушай тот ветер. Летают на нем одни лишь призраки мертвых, давно отсюда сгинувших. Напугаешь лошадь, ей-ей.

Жуть какой падкий ты до суеверных разговоров, Чарли Каннон. И что же ты такой довольный делаешь в их обществе?

Да уж я и сам-то почти призрак.

Да ладно, брось.

Старик тихо посмеялся и кивнул Барнабасу на прощанье. Барнабас поймал себя на том, что машет в ответ, посмотрел, как слепец двинулся дальше по дороге без всякой нужды в палке. Хлопнул лошадь по крупу и давай смеяться и трясти головой. Призраки, сказал он.

Дорога, забиравшая на кручу, утомила лошадь, но вскоре добрались они до тропы. И вот он, другой мир на вершинах холмов, и вид на землю остался позади. Место звалось Друмтахаллой[21], а знал он о нем мало что, и справа одиноко зеленел лес Мишивин[22]. Когда-то этот лес простирался повсюду. Ветер налетел увереннее, засвистал и зашипел, оголил ножевые лезвия. Мертвая шкура каменистых осыпей по склонам гор, и сразу за перевалом виднелась ему белизна домика Чарли Каннона, угнездившегося средь вершин, и старая развалина рядом.

Лошадь и человек миновали перевал, за ним дорога ушла вниз, и увидел он ее, скудную, сиротливую, струившуюся вдаль, словно бы в вечность темных далеких очертаний, других гор, ему неведомых, просторы болота нескончаемо бурого по бурому. Шли они той сиротливой дорогой, и тут вдруг лошадь упрямо замерла. Он потянул ее, но лошадь не поддалась и взгляд темных глаз обиженно вперила в землю. Что, нахер, с тобой не так? На ветру заплескала лошадиная грива, но само животное не двигалось, и он пошел к повозке и взял ведро. Шагнул в болото, пригнулся к ближайшему ручейку и наполнил ведро бронзовой водой. Наклонившись, глянул на корни древнего дерева, оголенные мучительно близко к ручью, ствола давно нет, а корни висят бесполезно над подвижной землей, ни с землей, ни с водой не соприкасаясь. Тому дереву, может, были все пять тысяч лет. Он прозревал, как это место когда-то было лесным и полным мужчин и женщин, которые, несомненно, ходили здесь, древний народ с похожими заботами, потребностью в пропитанье, нуждою в укрытии, нуждою держать в тепле детей. И он смотрел, как птица чернит крылом по-над бесплодным торфом, исторгает из глотки одинокий клич.

Он подставил ведро лошади под морду, но лошадь не выказала интереса. Сзаду двуколки достал он ясеневый прут и принялся хлестать животное, но лошадь не поддалась, он потерял терпенье, принялся бить ее кулаком. Колотил ее в плечи, и лупил по загривку, и вот уж отвернулся в раздраженье. Постоял и подумал. У него за спиной лошадь тихо зашагала вперед, в ножевой ветер.

Он нашел это место там, где сказано ему было, увидел два каменных дома у ручья. Стояли заброшенные возле трех мертвых скрученных деревьев, когда-то высившихся часовыми у тех домов, а рядом с одним валялся, лыбясь ему, череп ягненка. Остались стоять от домов только стены, словно старые зубы, оголенные ветру в некоем сардоническом оскале, и он видел, что одна стена рухнула внутрь, словно время было чем-то громадным, на нее навалившимся. Кто жил здесь, не ведал он, но Питер Макдейд сказал ему, что это голод около ста лет назад выгнал их прочь, и людям уже давно дела нет.

Оба дома открыты небу, и он шагнул внутрь одного, земля проросла ковром вереска, а он смотрел и пытался представить, как кто-то когда-то здесь жил, когда-то ступал босыми ногами по этому полу, может, рождалась тут детвора, кто знает, росли тут, любили тут, тут умирали, или выгнал их голод невесть куда еще, и он попытался представить звуки того житья, но вместо этого слышал безмолвие лет, прошедших над домом. Посмотрел на стены двухфутовой толщины и забитые землей и принялся раскачивать первый камень.

Позже он отцепил лошадь, и развернул телегу, и впряг лошадь обратно. На телегу начал складывать серую гору камней. От одного дома оставил лишь низкую стену, навалил на телегу столько камней, сколько, по его прикидкам, лошадь смогла б увезти, места в телеге хватило б и на большее, кабы не клятая скотина лошадь. Когда пришло время уезжать, животное показало неохоту, и он глянул на нее, уловил в глазах промельк, плеск насекомого на неподвижной водной глади. Что с тобой такое? спросил он. Ты сердишься, что ли? Он пошептал ей слова ободренья и извинился за то, что поколотил ее раньше, а затем кричал на нее, пока она не поднатужилась вперед, повлекши телегу в скрип протеста под мертвым грузом тех камней. По дороге она двинулась медленно, и он пошел с нею рядом, а ветер поднялся им в спины и принялся их терзать. Тяжелыми цепями волок к западу день остатки света, и тот отбрасывал на землю цельнокаменные свои тени. Торили они путь под стоны телеги, что однозвучны были с ветром, медленно миновали перевал, покуда не вышли навстречу земле и дороге, что вилась вниз, к валунам, этим торчавшим костям, и далеким травянистым полям. Он вперился в дорогу, чтоб не упустить ни один валявшийся камень, и шел рядом с лошадью, ведя ее в поводу. Уклон дороги сделался круче, и телега исторгла еще один стон, и в один голос с ней странно взвизгнула лошадь. Он глянул на животное, и то, что увидел, ему не понравилось, и он сказал ей тихо, чтоб шла смирно, и крепче взялся за поводья. Лошадь вновь взвизгнула, и звуком этим, словно клинком, рассекло ветер. Барнабас потянул лошадь, остановил. Они постояли вот так с минуту, глядя с холма, и тут перед ними порхнула ни много ни мало бабочка, багряный павлиний глаз с пристальными голубыми очами на крыльях, и встряхнулась она ввысь перед ними, и вновь нырнула, и села отдохнуть на лошадиный нос. В тот миг лошадь перепугалась, вскинула голову и заорала, внезапно пришла в движенье. Барнабас взревел на лошадь, но животное двигалось дальше, на него не обращая внимания, набирая теперь прыть, и вот уж он бежал рядом и кричал, да что с тобой такое, стой, и дергал за поводья, но чувствовал, что тяга у животного запросто превосходит его силу. Он бежал, и видел, что дорога опасно кренится вниз, и тащил лошадь назад, но животному разницы никакой, и тогда он принялся выкрикивать слова – слова, которые в других местах или обстоятельствах могли бы поднять из могил покойников, но здесь не способны были остановить лошадь, попавшую во власть силы тяготения. Спираль дороги, и скорость лошади, и солнце, стремительно гаснувшее, словно не смело смотреть, и вот уж он понял, что придется ему отпустить лошадь, и с ужасом наблюдал за дальнейшим. Заднее левое колесо телеги сперва вихлялось, а затем развалилось – дерево выгнулось и сломалось, спицы разлетелись в щепки. Телега быстро и опасно накренилась, словно некоего каменного мастодонта завалили охотники, повлеклась к земле, описав, как ему показалось, как по волшебству, эдакую медленную дугу, и легла набок, потащив за собой запряженную лошадь, верещавший бурый мазок.

Свет лампы ласкою окутывал спящее лицо Эскры и угасал во тьме на стене. Ее черты, невесомые, как у ребенка, ее кожа пахта. Она сидела в кресле, облокотившись о неструганый стол, подперев закрытою ладонью голову. Вторая ладонь, раскрытая, на клеенке такая нежная, что казалось, будто Эскра переживала эту жизнь без напора, веса или какого бы то ни было давленья на этот мир. Восток снаружи налегал на оконное стекло угольной тьмой, ночь установилась тихая, а потому, когда скользнула она в грезу, плавучие образы, навестившие ее, вернули ее в Винегар-Хилл, и она услышала ноты отцова голоса, услышала его ярко, так, как не могла наяву, – голос его, сильный даже в болезни, и вот она, малютка, обнимая его до самых костей, видела в очерке этих глаз их истинный цвет, видела в глубине души его печаль, что светилась осознанием надвигавшейся смерти. Грезя, видела она, как воздвиглась над ними лошадь, глядя на Эскру глазами женскими. Тут ввалился в комнату Билли в башмаках своих, и она отпала от отца, впала в комнату, быстро распахнув глаза и чувствуя продолженье печали. Желтый свет лампы вылепился, приняв очертанья сына, тот встал у окна и показывал пальцем. Вернулся, ей-ей. Билли обернулся и в шуме и спешке выбежал вон.

Она стояла в торце дома, глядя на запад, где догорали последние угли заката. Следила за медленным приближеньем качавшегося фонаря. Билли – обломок темноты, бегущий вниз по дороге, и тут увидела она, что навстречу ему шел не только Барнабас, но Барнабас с кем-то еще. По проселку, словно медленно гонимый скот, двигались они, а за ними высилась громада телеги, груженной камнями. И тогда распознала Эскра походку Макдейда, как подается он туловищем вперед, локти растопырены, словно вечно шагает против ветра. Раскоряку его резиновых сапог. Вот Барнабас сгустился в того мужчину, какого знала она, взгляд пригвожден к земле. Вот когда поняла она, что они вели не лошадь с телегой, а Макдейдовых мула и телегу, и с протяжным стоном остановили их посреди двора.

Где лошадь, Барнабас? спросила она.

При свете лампы начали они разгружать камни.

Барнабас обернулся. Билли, а ну иди сюда, подсоби.

Мальчишка подступил поближе, тощий рядом с коренастым отцом.

Барнабас, сказала она. Что происходит? Где лошадь и телега?

Она смотрела, как он, покряхтывая, хватает с телеги камень, кладет его на плиты. Клубившаяся каменная пыль, захваченная светом лампы, словно десять тысяч далеких солнц, рожденных в блеске и теперь умиравших.

Барнабас, сказала она.

Он повернулся к ней, грязнолицый, и в глазах его она увидела великую усталость, и он не заговорил, но вздохнул на нее. Макдейд обернулся к ней и заговорил, голос его неловок и тих. У Барнабаса случилась небольшая авария на холме Мойл[23], Эскра. У телеги колесо отвалилось. Все и перевернулось, так-то. Удачно еще, что никого не пришибло.

Ладонь Эскры взлетела ко рту, она шагнула вперед, притронулась к Барнабасу. Ты в порядке, любимый?

Ага. В порядке. Все клятая лошадь виновата. Пуганулась, вот как есть.

Он вернулся к разгрузке камней, а она постояла с минуту, наблюдая, а затем голос ее возвысился от беспокойства. Что же стряслось? спросила она. И что с лошадью? Где она?

Барнабас не ответил, и она потянула его за спину рубашки, и он обернулся к ней, мертвоглазый, прижимая к груди длинный плоский камень.

Успокойся, Эскра, сказал Макдейд. Лошадь у меня. Я ее устроил в сарае, чтоб оправлялась.

Глаза у Эскры широко раскрылись в темноте, она сгребла в кулак подол юбки и резко сорвалась с места, бросилась бегом по дороге, окликая Билли, чтобы шел за ней.

Мальчишка проворный призрак, мелькнувший мимо, во мраке зримый наполовину. Слился с безлунным небом, деревьями и полями, все стало единым темным веществом. Когда она добралась до очерка Макдейдова дома, Билли уже почти возвратил себе цельность, стоял с лошадью посреди дороги, оба едва различимы против обсидиана неба.

Она была в сарае, сказал он. Я ее вывел.

В этой суматохе я даже не подумала взять лампу, сказала она.

Погодь. Я зайду к Питеру и принесу.

Он вернулся с неверною лампой, та не желала гореть ярче. Билли поднес ее поближе к лошади. Эскра приблизилась к животному и начала ощупывать, медленно и долго разглаживая бока, разминая мышцы, и лошадь вздрогнула, когда рука Эскры коснулась задней ноги. Эскра замерла, в тишине слышалось лишь сопенье лошади – и ее собственное дыхание в сосредоточенности. Больше никаких явных повреждений она не заметила, только боль, выдавшую себя хромотой, когда они повели животное вперед.

Она хромает, ну, сказал Билли.

Ушиблась и напугана, но цела, и это хорошо.

Она повела лошадь медленным шагом к дому, нашептывая ей в ухо голосовые поцелуи.

К старым домам в горах Барнабас вернулся с Питером Макдейдом и его мулом через два дня. Животное стояло приземисто и неподвижно под искрившимся бриллиантовым солнцем, что вытягивало тени мужчин в качкие очерки. Камень за камнем они отзывали права на землю у двух этих покинутых домов голода, на ту землю, что давно позволила руке природы взяться за дело со всей ее разрушительной неумолимостью. То, что осталось от стен, рухнуло, и они принялись загружать телегу, работая согласованно, руки и лица белели от пыли. Прервались попить воды и пожевать старых яблок, Барнабас забросил огрызок в болото и с любопытством наблюдал, как Макдейд сжевал свой до конца, вместе с косточками и черенком. Под вечер Барнабас увидел, как Макдейд вдруг скрючился странно, а затем лег в мох.

Что с тобой, Питер? спросил Барнабас.

Спину прихватило. Блядство.

Это все цианид в тех яблоках. Вот в чем дело.

Макдейд лежал, напрягшись, вытянув руки вдоль тела, лежал, вперяясь в облака, угадывая в их очертаниях знакомые образы, собак, кошек, лица людей, даже предметы мебели, в одном высоком протяжном облаке увидел очерк старого материного буфета.

В последний раз, когда так прихватило, я был на дальнем краю моих полей. Лило страсть и ужас как. Пришлось лечь на спину и от дождя пальто на голову. Лежал там, как полудохлый зверь.

Он попытался рассмеяться над собою, но от боли перестал. Ах ты ж нахер, сказал он.

Вынеся последний камень, какой мог бы пригодиться, Барнабас сделал долгий глоток из бутылки. Мгновенье постоял неподвижно, глядя на разрушенные дома, словно не мог поверить глазам своим. Протянул руку Макдейду, помогая подняться, и тот поднялся, словно покойник. Медленно выгнул спину. Как думаешь, хватит тебе? спросил он.

Я вел грубый подсчет, ответил Барнабас.

Макдейд медленно подошел к телеге, держась за поясницу, и принялся толкать камни там и сям, проверяя, прочно ли сложены. Затем снова встал на моховой бугор и взглянул вниз, на утрату двух домов. Как думаешь, забрали мы у этого места его историю? спросил он.

Барнабас держал во рту две незажженные самокрутки и раскурил их одной спичкой. Голубой дым клубился призраком у его лица, он передал одну самокрутку Макдейду и потер кулаком щеку. Спорить могу, в Карнарване не найдется никого, кто мог бы рассказать хоть что-то о тех, кто отсюда ушел. Ты глянь только. Люди ушли отсюда так давно, что ни един из них уже не вспомнится. Только и осталась общая мысль о людях. Народная память. Ничего в том настоящего.

Его взгляд перемещался по безмолвной земле вокруг, по голым склонам гор, поднимавшимся к небу. У них больше нет историй, кем бы те люди ни были, сказал он. Их могло и не существовать никогда. Все знаки и грехи смыты.

Кабы можно было посидеть и поговорить с камнями. Во историй-то понаслушаешься.

Я б сказал, здесь одно только страдание и было. Я б сказал, был тут голод, и они перемерли или ушли куда. Так оно бывало.

Ладно, валим нахер отсюда. По-моему, я уже шум ветра за призраков принимаю.

Мул спускался по склону уверенно и стоически, и в награду послеполуденное солнце взялось потрудиться над его образом. Длинные серые уши у него на голове обустроило на мху в виде кроличьей головы, а крепкое туловище вытянуло по болоту, и вот уж шествовал он величественно и благородно, конь, влекущий за собою целую гору.

Первые дни апреля принесли с собой ливни, дразнящие, капризные, из-за них начинать стройку оказалось слишком сыро. Всякий раз, когда начинался дождь, он сбегал в конюшню и топтался на пороге, взгляд истекал отвращением. Камни лежали аккуратными кучами, рассортированными по размеру, а в новом сарае громоздилась груда песка и мешки цемента, привезенные Макдейдом и сложенные, как буханки хлеба. Двоюродному моему они ни хера не нужны, сказал Макдейд. Годами валяются без дела. Я сказал ему, что мне пригодятся. С него причиталось.

Почти каждую ночь сны о собственной силе и мощи, о том, как хлев поднимается под белым небом, но затем эти сны оборачивались досадой, что ничего не строится, дни утекали сквозь пальцы, и в руках оставались только бесполезные камни, и грезы эти способны были утомить даже нескончаемое терпение ночи.

Лошадь все еще хворала, и ее почти все дни держали в конюшне, и Барнабас простаивал под каменным козырьком спиной к ней, наблюдая за дождем, за тем, как впадина хлева принимает всю полноту очередного ливня, глядя на хлев с чревоугоднической страстью его отстроить. Неделя такой погоды человека с ума сведет, вот как есть. Он начал оставаться дома, выдувая дым в оконное стекло, упираясь в него лицом, воображая, будто незримая сила удерживает его внутри.

Руки чешутся по работе, сказал он. Чувствую себя так, будто мне снова двадцать один.

Эскра у него за спиной складывала одежду. Неудачное время для начала стройки, Барнабас. Одно и то же каждый год. Чего б не подождать еще месяц?

Хочу забрать Билли из школы на неделю.

Зачем?

Она замерла посреди комнаты и видела, как он упирается кулаками в столешницу, словно вся воля его направлена в эти кулаки и он мог бы одним нажимом отъединить кухню от дома.

Всего на неделю, Эскра, чтоб подсобил начать. Если месить раствор и таскать камни в одиночку, выйдет медленно и тяжко.

Она покачала головой ему в невидящую спину.

Ты только послушай себя. Вечно жалуешься, что не доучился, что все приходилось вычитывать из книг. Вечно твердишь, что мог бы добиться большего при твоем-то уме. Ты этого же хочешь для своего сына? Я не позволю, чтобы и он вот так, как здешние другие дети, считал школу чем-то неважным.

Всего одну неделю. Ему не повредит.

Нет.

Ну ты глянь, клятый дождь опять прекратился.

Он вышел в сухую утреннюю темноту, скрывавшую любые приметы грядущей погоды. Лампа, стоявшая на каменных плитах, окружала его бледным венцом света, оставляя все остальное тьме. Ночью дождя никакого, и он почувствовал, что утро, может, и продержится сухим, с нетерпением взялся месить раствор. Уложил первые камни хлева. Когда выпросталось над ним утро, он обернулся и посмотрел, как протискивается по-над горами синюшный свет, и показалось, будто это последнее движенье какого-то старого и уставшего существа, какое за ночь обошло землю полным кругом, а утренний свет, неуверенно следовавший за ним, все живое в своем царстве осиять ярко не мог.

Не один час спустя он глянул на невысокую свежую стену, увидел, как блестит на водонапорной колонке солнце. Вымыл руки и отправился в дом завтракать. Заметил Эскру в окне. Стояла она у печи, полуосвещенная ярким утром, пылинки парили, озаренные на своих причудливых нежных орбитах, она растирала перепонки между пальцев, а свет, обнимая ее, лицо ей делал одновременно страдальческим и прекрасным. Ему хотелось поцеловать ее, дотянувшись взглядом. Постучал в стекло, она приблизилась, он показал на хлев. Ты глянь только. Она улыбнулась.

Он зашел в дом, и налила она ему каши, и погладила его по плечу, и поели они вместе.

Позже, когда Барнабас вышел снова, Эскра встала к плите и помешала кашу Билли, налила ее, булькавшую, в орехово-бурую миску. Малец загрохотал по потолку, и она еще раз его кликнула. У кухонного окна услышала жужжание беглой пчелы, бившейся в стекло, и подошла выпустить ее, увидела, как Барнабас шагает по двору, закатав рукава, и кожа у него на запястьях уже запеклась серым. Навстречу же ей ринулась оса, прямиком в лицо, Эскра отступила и отмахнулась. Оса на подлете к подоконнику низко нырнула, затем резко взмыла вверх, к Эскре, сплошь черный корпус, продолговатое, серпом изогнутое брюшко, и она увидела гладкое хладнокровие жала. Внутри у нее все стиснулось. Ни одному существу под светом солнца не любила она вредить, но в облике осы увидела слепое и опасное недружелюбие. Схватила кухонное полотенце и погнала насекомое к окну, услышала у себя за спиной топот Билли на лестнице. Взяла стакан, прижала осу к оконному стеклу и наблюдала, как яростно бьется та в узилище, и тут в комнату вошел Билли. Дай газету, сказала она. Он взял газету со стола и приблизился к матери, протирая со сна глаза, и мать взяла у него газету, запечатала стакан и велела Билли открыть дверь. Выпустила осу, посмотрела, как та набирает высоту, словно крошка гари, исчезает за крышей конюшни. Голова Барнабаса из-за низкой стенки. Если малец проснулся, шли его сюда, сказал он.

Она подошла ближе. Я собиралась попросить его сходить со мной на пляж, сказала она.

Арра, Эскра.

Сегодня суббота, Барнабас. Мы сидели взаперти всю неделю, как скотина.

Барнабас глянул на небо и пробурчал долгое проклятье.

Билли за столом размешивал мед у себя в каше. Свои же синие глаза видела она у него на лице, пока говорила с ним. Поехали прогуляемся по пляжу, сказала она. Когда они вышли на улицу за велосипедами, Барнабас выпрямился, краснолицый, над стенкой хлева. Малец остается, сказал он. Билли стоял, неловко сунув руки в шорты, и устремлял на мать пылкий взгляд мольбы, и наконец она ему кивнула. Иди позови пса, сказала она. Повернулась к Барнабасу. Нельзя мне, что ли, не в одиночку на пляж съездить? Он тебе после обеда поможет.

Перед выездом Билли позвал собаку и обошел двор, но пес не появился. На дороге им в спину суетливый ветер, они крутили педали, а Билли продолжал оглядываться, ожидая увидеть пса, будто тот возникнет вот-вот с любого поля, промокший и полоумный, в единственном глазу яркая рьяность. Они добрались до пляжа, две мили по дороге, и он был усыпан темными лентами водорослей. Из-за сланца моря казалось, будто мир не искривляется, чтобы с собою сомкнуться, а продолжается прямо и неутомимо в вечность.

Они оставили велосипеды на махаре[24] в дюнах, и Билли побежал к воде. Встал среди следов предыдущего прилива, те лежали призраками на песке, отскочил от набежавшей воды. Обернулся, схватил длинный канат водорослей и принялся хлестать им пляж. Эскра, к воде босиком, медленно, колыбельная моря и роскошь соленого воздуха, она собрала и поддернула юбку до колен. Холод покусывал за пальцы, она зашла в воду по щиколотку. Часть подола выпала из рук, и Эскра смотрела, как он промокает и темнеет, отпустила и остальное. Погрузила в воду руки, холод до онемелости, соль моря щипала самые хворые участки у нее на пальцах, и затем она почувствовала, как боль поутихла. Принялась сжимать ладони в кулаки и разжимать их, в воде открывая ладони к небу, словно являя благодать.

Позади нее на пляже Билли начал что-то кричать самому себе и, подкинув клубок водорослей в воздух, наблюдал, как тот трепещет птичье и сверкает. Обернулся и нахмурился, увидев мать, странно присевшую в воде, платье вокруг нее, эдак медленно мыла она руки.

Море стелилось по пляжу без гнева или спешки, а отступая, вздыхало. Они прошли вдоль пляжа до места с базальтовыми валунами и посмотрели, как отступает прилив, и увидели искаженные отсветы своих отражений на блестящей поверхности песка и сжимавшиеся следы своих ног. Билли неловко шел за матерью. Ма, сказал он.

Она обернулась посмотреть на него.

Зачем папка хлев перестраивает? Коровы-то все погибли.

Она всмотрелась в него: мальчик, сплошь костлявые локти и длинные неуклюжие стопы, заметила, что взгляд его как его взгляд одновременно и дерзкий, и избегающий.

Это в природе твоего отца, Билли. Не бросать попыток. Иначе, по-твоему, чем ему заниматься?

Мальчик пожал плечами.

Твой отец вытащит нас из этой передряги. Банк отказался помогать, что ж тогда делать? Можно, конечно, отступиться и уехать. Когда мы с твоим отцом познакомились, он был умнее всех, с кем работал. Вечно грязный, весь в машинном масле, пил больше, чем следовало, но внутри-то всегда при уме. Я сразу это поняла. Поняла, что, если бы у твоего отца с самого начала были другие возможности, он бы мог стать большим человеком. Ему пришлось строить себе жизнь в Америке с нуля, без всякой помощи. Знаешь, когда мы вернулись сюда, мне казалось, что мы возвращаем его в то место, где ему всегда полагалось быть. Что у него есть право быть здесь, в своих краях. А ты мог бы расти дома, как я никогда не росла. А потом что стряслось, Билли, с этим пожаром.

Она замолчала, и принялась качать головой, и встала, глядя в море. Билли прошел мимо нее.

В уме у себя твой отец никогда не забывал, откуда он, какой была та жизнь и что она с ним сделала. Знаешь, он скорее умрет, чем вернется к тому, что осталось там, потеряет все, что у него есть. Понимаешь?

Она говорила и видела, что Билли снова нахмурился. Но почему бы вам просто не продать часть полей? спросил он.

Эскра не ответила.

Далекий очерк человека на пляже двигался к ним, и от него вдруг отделилась маленькая тень, устремившаяся к воде, собака в погоне за палкой.

Козел Маклохлин шагал, едва переводя дух, к ферме Кейнов, коротко и резко посвистывая своим собакам, те размыкались веером, втроем, эдакий передовой отряд, суетясь и шныряя, будто чуя опасность. Они проскользнули сквозь ребра ворот, и одна, волоча за собой синюю веревку, направилась к миске Циклопа и принялась из нее лакать. Барнабас услышал стариковский посвист и поднял голову, увидел вторжение собак и Козла, быстро приближавшегося по двору, руки-когти болтались и дергались на ходу. Барнабас забормотал. Выводите пророка[25]. Он разогнул спину, взглянул на руки, отряхнул с них пыль, и вышел из хлева, и встал перед грудой камней во дворе, встретил стариков взгляд, напиравший на него. Так, Козел, сказал он.

Так, Барнабас.

Рук они друг другу не пожали, а лишь стояли, меря друг друга взглядами, старик в залатанных на коленях багровых дангери, то и дело скользя взглядом к камням за спиной Барнабаса. В глазах блеск: он будет говорить и его будут слушать. Не хотел тревожить тебя, Барни. Не любо мне, когда человека отвлекают от дела.

Ну, однако ж, вот он ты.

Вижу, хлев отстраиваешь.

Так и есть.

Старик на мгновенье умолк, взглянул на неровную кладку перед собою, опустил подбородок. Когда же поднял он голову, слова его прозвучали, озаренные внутренним огнем негодования, руки задрожали в пылу. Камни-то, Барнабас. Камни, какие ты взял. Неужто не понимаешь, Барнабас, что тут имеет место оскверненье? Ты взял у этих мест то, что тебе не принадлежит. Не думай, что никто ничего поперек не скажет.

Одна собака подбежала к Барнабасу и принялась вынюхивать у его ног, тугой, закрученный хвост у нее был, и Барнабас посмотрел на нее угрожающе, поднял ботинок и собаку плоской стопой оттолкнул. Та обиженно отступила, а Барнабас перевел взгляд на старика и миг помолчал. Ты о чем это, Козел?

Стояли они борода к бороде, и сквозь спутанный куст, что видел он перед собою, Барнабас разглядел, как старик стиснул зубы. Взгляд его не отрывался от камней. Рот он сложил в чудну́ю фигуру и затряс сморщенным пальцем. О чем я, тебе самому ясно-понятно. Ты взял эти камни у голодных домов на Черной горе. Да, взял. Я слышал все ясно-понятно. Все здесь в округе знают. Та незадача, что у тебя приключилась наверху. Эти камни не твои, Барнабас, и их потребно вернуть, пусть и свершилось уже оскверненье. Мы сообразим как.

Барнабас мгновенье не произносил ни слова, а потом расхохотался старику в лицо, стоял с открытым ртом, показывая черноту задних зубов, а затем резко захлопнул рот и подался к Козлу. В глазах у старика жара было столько, что заполыхал бы хворост.

Заговорил Барнабас, и рот у него стянулся туже. Камни эти я добыл на моей родной земле, Козел. И раз уж ты здесь, дай скажу, эк тебе наглости хватает заявляться сюда и указывать, что мне делать. Когда с тебя самого помощи вообще никакой. Он покачал головой. Ты набожный, суеверный старый поганец, кто со всеми своими христианскими речами не снизошел помочь человеку в беде. А теперь пора мне опять за работу.

Он развернулся и зашагал обратно к хлеву, а старик, весь трясясь, остался стоять. Когда заговорил, голос его отыскал новую высоту гнева.

Эти дома принадлежат нашей традиции, Барнабас. Ты глумишься над Господом. Не тебе те камни забирать. Они принадлежат нашему народу, тем здешним, кого голодом заморило. Не для того они, дары этой земли, чтобы их без разбора использовали местные пришлые вроде тебя.

Говоря это, он потрясал пальцем, но затем остановился, взял себя в руки, и голос его сделался тише. Я знаю, ты разумный человек, Барнабас. Знаю, ты делаешь то, что считаешь правильным для своей семьи. Послушай. Говорят, своей телеги у тебя больше нет. Я подсоблю тебе вернуть камни, ей-ей.

Глаза у Барнабаса широко распахнулись, губы скривились, и он вновь двинулся от хлева к старику, встал в нему вплотную. Никто теми камнями не владеет, Козел, кроме покойников, а покойники всех прав на них лишились. Первым делом надо жить здесь жизнь. В могилу никто ничего не унесет. Даже ты.

Старик встретил его озлобленный взгляд. Привольно земля все держит, когда от нее ничего не требуют, сказал он.

Барнабас наклонился в жар Козлова дыханья. Скажи мне, сказал он. Кто, нахер, рукоположил тебя в пастыри?

Старик отступил. В ярости потряс головой, взгляд забурлил, закипел. Ты сеешь раздор, Барнабас Кейн. Отворачиваешься от нашего братства. Отрезаешь себя от этой общины. Послушал бы ты, что люди про тебя говорят. У тебя нет скота, Барнабас, но ты строишь этот хлев. Что за глупость? Тебе бы продать всё да семью свою поддержать. Я подсоблю тебе вернуть камни. Эти камни суть кости наши, Барнабас. Ты ж не хочешь отчужденья от всей этой общины, так ведь?

Пока он говорил, Барнабас увидел, как в ворота заходят Билли и Эскра, увидел, как Эскра остановилась, услышав громкий голос старика. Билли направила она в дом через переднюю дверь. Барнабас почувствовал, что кулак у него начинает каменеть, и держал его булыжником, какой мог бы уложить старика одним ударом, если б не Эскра, явившаяся из задней двери. Она скрестила руки на груди, но ничего не сказала, и Барнабас снова наклонился к Козлу.

Если ты еще раз попробуешь учить меня, как мне заботиться о семье, я вырву эту твою бородищу с корнем. Хлев будет отстроен с твоей помощью или без нее, и, когда я просил у тебя помощи, ты мне отказал. А теперь оставь меня в покое и убирайся нахер.

Старик топнул ногой, обернулся, и увидел Эскру, и голос свой утишил.

Думаешь, я тяжелый человек, а я просто хочу, чтобы ты поступил правильно.

Убирайся с моей земли, Козел.

Хорошо еще, что ни один из моих мальчишек этого не видит.

Можешь прислать ко мне любого из своих мальчишек во всякое время, когда захотят, Козел. Я их встречу как подобает. У меня за задней дверью двенадцатый калибр браунинга для таких вот влезающих в чужие владения, и я, ей-ей, с удовольствием отстрелил бы кому-нибудь ступню.

Козел смерил Барнабаса взглядом, от которого любой другой человек рассыпался бы вдребезги. И Барнабас уставился встречно так пристально, что черты старикова лица начали таять, превращаясь в мешанину кожи, волос и костей. Чары развеяла одна черная собака, засуетившаяся у ног старика. Он развернулся и дважды резко свистнул двум другим, и те тотчас повернули головы к хозяину и двинулись вслед за стариком к воротам.

Барнабас отодвинул стул от стола и сел, тяжко вздохнув. Принялся резать черный хлеб на доске перед собой, потянулся к маслу, влез в него ножом. Помнишь, Эскра, как мы приехали сюда много лет назад, что́ мне тогда сказал Фран Глакен? Он назвал меня «местным пришлым». Во наглец. Лыбился всем лицом, я ему едва не врезал. Ты понимаешь, что он имел в виду? Я тебе объяснял? Это означало, что я не тот же самый, потому что уезжал отсюда. Потому что эмигрировал. Будто у меня был выбор. Блядское это место. Я никогда ни к кому не относился иначе, когда вернулся, никогда нос не задирал. Я такой же, как они, однако ж другой, потому что уезжал, и вот как они на это смотрят.

Он жевал хлеб, языком потянулся слизнуть масло с бороды.

Может, эти сучары и правы, когда зовут меня местным пришлым. Я до сих пор вижу эту землю так, как они уже не способны. И сколько б я тут ни жил, мне все равно не дается ухватить названья мест – тут у каждой выемки и щелки свое клятое имечко. А знаешь что? Мэттью Пиплзу то было ясно-понятно. Старый поганец вечно надо мной потешался.

Она видела, как Барнабас гримасничает, изображает Мэттью Пиплза. Я у него спросил как-то раз, где лучше ловить форель, а он сразу состроил вот эту мину, и я понял, он меня разыгрывает. О, это в дроковом омуте, говорит, знаешь же, где это, верно? Перейдешь по семи, нахер, волшебным камням возле Клунты[26], но дальше не ходи, не. Иди мимо клятого картофельного поля Джеймза Даффи. Не того, которое большое, а мимо мелкого. Вот там-то и есть, рядом с Альташейном[27]. Говорит мне все это, а сам спокойное лицо едва держит. Малую чуточку за эльфийский круг зайти, который у елок.

Договорив, потянулся над столом к чайнику и налил себе чаю, накапав из носика на скатерть. Грохнул чайником обратно, отхлебнул. Черт бы драл, произнес он. От этого чая у человека яйца отмерзнут.

Совсем недавно заварен, Барнабас.

Он отвернулся и уставился в окно на все, что обращалось в сумерки.

Быть с родной земли, но не родным ей, сказал он. Вот почему нельзя нам ждать от них ничего, кроме препон. Совсем ничего.

Обернувшись на стуле, он увидел, как Эскра пытается ему улыбнуться, однако светилась в ее глазах грусть.

Так или иначе, сказал он. Мы им, нахер, покажем. Разок я им уже показал. Я, нахер, покажу им еще раз. Запросто.

Каждый день под покровом великой тьмы он вставал работать над хлевом, и, работая, смотрел в небо и дивился. Рассветы там развертывались, словно последствия резни, поле битвы богов минувшей ночью. Случались и утра, когда, казалось, рассвета вовсе нет, лишь бледный свет, что ниспосылал день чахлый, выхлестывал на Барнабаса свой холод. Но он работал все равно, закатывал рукава, готовый вскоре взмокнуть, и пусть погода напрягалась и грозила, но продолжала благоприятствовать. Он постепенно вошел в ритм, ритм давний, знакомый его рукам, ногам в такт, соединение разума и камня, сообщавшее ему о том, что первозданно. Его руки на камнях так, словно он сам извлек их из земли. Камни отпускали воспоминания, будто несли в себе шаманскую силу, воспоминания, приходившие, как клочья облаков, из-за незрячего предела ума. Он видел себя двадцатилетним: неведомое бесстрашное существо, какое того, кем он стал, не узнало бы. Как висел на углу без страховки, чуть ли не на шестидесятом этаже. Плеск и шлеп ветра, а внизу Манхэттен, как эпические развалины. Отвага того пацана. Теперь думать об том было страшно, потому что познал он вкус страха. Вспоминал урывками лица людей, с которыми работал, помнил почти все их имена – Лоскут Барри, Мэтти О’Брайен, Сонни Брэкен, – и как один за другим они уходили с работы и растворялись в Америке. Сонни был лучшим другом Лоскута, оба они были из Майо, и где видел одного, там и другой, и болтовня у них не утихала. Он помнил и время, какое провел с мохоками в Гованасе[28]. Джим Олень звал его на улицы Бруклина, которые они превратили в свои, исконные. Тот темный, прокуренный притон под названьем «Бар и гриль „Спар“», где он пил и слушал их речь, как странную музыку. Мохоки вовсе не выглядели индейцами, носили короткие стрижки. Джим Олень, волосы прилизаны, руки длинные, с большими, как луны, ногтями, лежат на столе или обхватывают пивной стакан, это его умение смотреть безмолвно в самую твою глубь. Его мягкий баритон, рассказывающий, как его отец сорвался с каркаса железнодорожного моста над Святым Лаврентием, – и глаза у Оленя в этот миг были как камни. У всех у них были такие истории, и все равно они строили небоскребы, пили до упаду, а когда приходило время – возвращались домой, в Когнавагу, резервацию на реке Святого Лаврентия. Олень говорил: в молчании реки ты в обществе своих покойников. Барнабас научился забывать покойников, выкинул Донегол из головы, но то, до чего легко мохоки возвращались домой, пробудило в нем нечто спавшее. Это саднившее место детства. Смерть родителей разбередила в нем печаль, словно те из могилы не давали ему забыть. Последний раз выпивая с Оленем, он спросил его, отчего они такие бесстрашные. Олень ответил: повсюду вокруг нас смерть есть незримое присутствие. Мы просто движемся мимо. Никто из нас не знает, насколько близко от нее стоим.

Он видел себя возле хлева рядом с Мэттью Пиплзом.

Так давно это было, та жизнь теперь словно сон, и все же он так и не забыл, как мохок это сказал.

Он курил, работая, а когда самокрутки кончались, выпрямлялся, скручивал еще пять, складывал их в карман рубашки. Работал под каждую самокрутку, свисавшую с губ, курил кру́гом почти без перерыва. Лошадь, просыпаясь, высовывала голову из половинки двери в конюшню и смотрела. Странное существо она видела: согбенное чудище надрывалось над камнями, туловище человека, разум быка, в полумраке из головы прет дым, словно у дракона, если б лошади о чем-то подобном было известно. С пробужденьем каждого дня очерк Эскры проявлялся, призрачный в кухонном окне, и она выходила к Барнабасу в капоте, ставила рядом чашку чая, спрашивала, как продвигается стройка. Он улыбался ей и работал дальше. Чай остывал, пока он не вспоминал о нем и не выпивал, морщась, одним глотком. Нет ничего хуже холодного чая. Вскоре хлев поднялся, все четыре стены вознеслись к создателю своему, и Барнабасу он постепенно передавал некоторые черты себя, укрывая пылью волосы и лицо ему, уплотняя кожу на пальцах, как камень. Он же, работая, слышал в уме глубокое певучее теченье реки. Трудясь каждый день, пока его теневая самость не растворялась в синевшей тьме, и тогда он отступал и смотрел на него, на хлев, обретавший очертанья в слиянии ночного неба и холмов.

В тот день, когда Билли и Эскра ездили на пляж, собака не вернулась, и к вечеру Билли охватило отчаяние. Он приметил во дворе кость Циклопа, свежевырытую из земли, встал над ней и пнул, закричал во весь голос, зовя пса. Кость гулко зацокала по каменным плитам, но пес не возник, и тогда на Билли снизошло осознанье. Он бросился за костью и пнул ее к новому хлеву, зовя пса по имени. В задние ворота, хлипко кренившиеся, когда их открывали, он вышел к краю заднего поля. Трава доходила ему до лодыжек, и он снова крикнул собаку. В небе висела свежая луна, похожая на таблетку, чтоб унять ночную боль, и голос его дотянулся в великое безмолвие, но в нем не задержался. Билли посмотрел на темневшую кромку поля, вспомнил Волокиту и его чудной птичий посвист, перестал звать и повернул назад к дому. Оказавшись во дворе, он снова позвал собаку, но голос его одиноко заглох.

Он увидел отца в кресле у печи: тот сидел, скинув обувь, вытянув ноги к столу. Сквозь дыру в носке виднелась белизна большого пальца. Нечто величественное было в нем теперь: ремень расстегнут, рука покоится на животе, будто он беременен ублаженьем, а Эскра сидела рядом, молчаливая и сосредоточенная, склоненная, пришивала пуговицу к рубашке. Когда Билли заговорил, отец ткнул проворным пальцем в радиоприемник. Мгновенье Билли постоял неловко, а затем топнул ногой. Иисусе, вы меня послушаете, а? сказал он.

Барнабас выпучил глаза. Да заткнись уже. Я пытаюсь расслышать. Русские подходят к Берлину. Что может быть важнее?

Эскра обернулась. Пусть сын скажет, проговорила она. Ты сегодня новости уже слушал, Барнабас. За последний час ничего не переменилось. Повернулась к Билли. Что случилось, милый?

Циклопа все еще нет, сказал Билли. Он вчера так и не вернулся. Я его искал, еще как, но ни слуху ни духу.

Барнабас застонал, и Эскра уронила голос до шепота. Сегодня ночью вернется, вот увидишь, Билли. У Циклопа своя жизнь.

Барнабас театрально подтянул к себе ноги и встал. Да что ж за нахер, сказал он. Тяжко сморгнул, идя к приемнику, выкрутил на нем громкость, с хмыком уселся обратно и вытянул ноги. Этот клятый пес делает только то, что ему по нраву, произнес он. А теперь давайте-ка вы оба цыц. Этому парнише Гитлеру пора на выход.

Он увидел, как Билли бежит домой из школы, сумка скачет на спине, видел, как малец добежал до двора и замер, уставившись на миски с едой и водой для собаки. Обернулся, лицо напряжено, повесил голову, когда Барнабас подозвал его, и, уронив руки по бокам, двинулся к хлеву. Барнабас поднялся с корточек. Иди переоденься в рабочее. Мне подмога нужна. Барнабас вернулся к делу, а лицо у Билли ожесточилось ненавистью, отец этого, однако, не увидел. Бессловесно удалился Билли в дом, и вскоре вышла Эскра. Двинулась к Барнабасу, скрестив руки, и он, увидев ее, раздраженно поднялся.

Что опять с мальцом нашим? спросил он. Он заметил, что собрала она волосы по-другому, одинокими теперь сделались округлые ракушки ее ушей. Резко белели, и некая новая жесткость у рта ее, вид этот ему не понравился.

Не замечаешь, что ли, он места себе не находит из-за собаки.

Я про это не думал.

Я тоже беспокоюсь о Циклопе, Барнабас. Хотела сказать, когда ты зайдешь в дом, что нам надо его поискать.

Барнабас откинулся назад и начал прикуривать самокрутку. Чего он сам не поищет?

Он говорит, что ему надо, чтоб ты пошел с ним.

Арра, Иисусе.

Барнабас снял рабочие ботинки, и обулся в резиновые сапоги, и крикнул Билли, чтоб тот спускался, пора выходить. Надел пальто и встал у двери ждать. Билли сбежал вниз по лестнице. Надень резиновые сапоги, сказала Эскра. Мальчишка сбросил ботинки и сунул босые ноги в болотники, а отцовское старое пальто висело на нем огромными крыльями. Они уже выходили во двор, и тут Эскра крикнула им вслед. Возьмите это, сказала она. Барнабас обернулся и увидел у нее в руках незажженную лампу.

Ни к чему, сказал он.

Через час стемнеет. На всякий случай. Вдруг он ранен или еще что. Она помахала на него лампой, будто у него не было выбора.

Они отправились через северные поля, выкликая Циклопа. Пес этот зверь осторожный и в лучшие-то времена, и Барнабас мысленно представлял себе, как таится Циклоп где-нибудь за деревьями, от потехи язык вывалив. Они брели к периметру Фран-Глакеновых полей и принялись забирать к западу вниз по склону косого пастбища, пока не уперлись в непроходимые дроки, что держали свою желтизну при себе, как обездвиженное пламя. Они развернулись, вышли к какому-то ручью, перебрались через него, и птицы в кронах вступили в последнюю перекличку и растворялись в углублявшейся тьме. Билли стоял посреди ручья, пока отец не позвал его дальше. За деревьями и покатыми полями им открылся вид на дом Пата Волокиты, далекий, темный, без единого огонька. Билли посмотрел на дом, и в кармане пальто его пальцы крепче сжали рукоять ножа.

Они шли по широкой дуге, все время клича пса, пока темнота постепенно подкрадывалась со всех сторон. Барнабас повернулся к мальчику. Пойдем, сказал он. Уже темнеет. Можем завтра с этим закончить.

Еще чуточку.

Барнабас вздохнул, но двинулся дальше.

Их тени начали сплавляться в одну и уходить в ту темь, что шире, не различавшую мужчину и мальчика, звезды слишком пригашены облаком и луною, таившейся в укрытии, а потому ночь сделалась всего лишь одномерной. Барнабас остановился, зажег от лампы низкую луну и поднял ее перед ними, увидел, как бьется о стекло мотылек.

Помню, когда этот пес был щенком, носился по двору, будто у него два хера, всюду ссался. Только поднимешь его на руки, глядишь, уже текет. На штаны тебе, на всё. В глаз бы тебе нассал, вот как есть. Великий сикун своего времени. Зря его Циклопом прозвали. Надо было звать его Пис-пис Пит[29].

Кто тебе его дал?

Да какой-то старикан из Глиба. Сам не справлялся, целая свора у него была. Псу только лучше стало. Если бы мы знали, во что ввязываемся.

Они вышли на узкую дорожку, которую стерегли деревья, возвышавшиеся перьями в ночи, двинулись по ней, и голос Барнабаса раскатывался во тьме, словно на просторах ее он имел некую власть. Прислушивался к тому, как распространяется звук, хлоп крылом, треск и шорох мелкого зверька, шел, широко распахнув глаза, чтоб различить, как бочки́ на плодах, оттенки потемок. Дойдя до конца тропы, они начали замыкать широкий круг, выбрались на главную дорогу. Запах мха, грязи и сырости, а потом из-за деревьев донесся собачий лай. Они замерли и затаили дыханье, и Билли закричал и побежал. Барнабас окликнул его. Ускорил шаг. Услышал на дороге некое существо и бросился к нему с лампой, очерк собаки, а когда они разглядели, кто перед ними, это оказался какой-то другой пес. Тощий дворняга, стоявший боком, глазел на них с подозрением, прежде чем сорваться с места и исчезнуть. Билли поник головою.

Перед ними возник дом Макдейда, и Барнабас подошел к двери и постучал. Дверь отворилась, и свет лампы осветил Макдейда в пожелтевших кальсонах, с расстегнутой ширинкой и членом напоказ. Ноги в резиновых сапогах. Барнабас кивнул на его промежность. Иисусе, Питер. Электрический угорь торопится в речку.

Макдейд глянул вниз, расхохотался и поправил кальсоны. Батюшки, парни, вы застали меня задремавши.

Они вошли, и Барнабас рассказал ему о псе, а Макдейд смотрел на них, по-своему чудно́ нацелив взгляд. Сколько ему лет теперь? спросил он. Может, он заболел и ушел подыхать куда-то в поля, как это бывает у собак.

Билли метнул в него уязвленный взгляд, и Барнабас это заметил. Потянулся к сыну и потрепал его по голове. Да не, сказал он. Циклоп еще слишком молод для этого дела.

Королевишна с любопытством выглянула у Макдейда между ног. Тот глянул вниз. Не обращай на меня внимания, Билли, я просто думаю вслух. Сколько, ты сказал, ему лет?

Восемь, ну, ответил Билли.

Ну а по собачьим меркам это сколько? Макдейд наклонился, будто спрашивая собаку. Так-так. Выходит, где-то пятьдесят шесть. Мой собственный славный возраст. Ну, тогда все в порядке, ей-ей. Сам-то я как огурец.

Когда они вошли в дом, Эскра бросилась обнять мальчика, но тот насупленно ушел наверх. Барнабас стоял, стягивая носок. Ох уж этот пес, сказал он. Как попадется мне, получит такого пинка под зад, мало не покажется.

Латунный колокольчик над дверью бакалейной и хозяйственной лавки пискнул жизнерадостным своим звяком, тот взлетел к небу и там затих. Эскра стояла под ним на улице, глядя через дорогу. Видела она там, как из трубы валил дым до того густой, что казалось, труба охвачена пламенем. Дым клубился, точно кровь из артерии, словно чье-то темное сердце гнало его неустанно, и она застыла под вывеской лавки, чувствуя, как ноги сделались свинцовыми. В груди затрепыхалась от испуга птичка. Ох нет, проговорила она. Оглядела прохожих, показала пальцем, но никто не обращал внимания, она увидела молодого фермера, тот приближался, большие пальцы заткнуты за пояс. Заметил, что она показывает на крышу, остановился, разомкнул губы, прищурился, а затем пожал плечами. Да пустяки, сказал он. Оставил ее стоять и глазеть на дым, и она смотрела на него, пока не увидела, как истончается он и белеет. Что с тобой, Эскра? Малость дыма, а тебе уже кажется, что дом сгорает дотла.

Она прокатилась на велосипеде по улице, свернула за угол и прямо перед собой увидела Пата Волокиту. Тот стоял на вершине холма, тихо беседуя со священником, а тот держал мягкую белую руку у Пата на плече. Священник встретился с Эскрой взглядом и, сняв руку с Патова плеча, помахал ей. Она, раскрасневшись, остановилась перед ними. Я чувствую себя такой дурой, сказала она. Мне показалось, что в одном из домов на улице загорелся дымоход.

Священник задержал на ней взгляд, а затем улыбнулся. Береженого Бог бережет, сказал он.

Эскра глянула на Пата Волокиту. Как ты, Пат? спросила она. Давно тебя не видела.

Волокита был ростом почти с нее, крепкий костью, вечно суетился руками, но умел держаться как-то мягко. Голова лысая, но над глазами такая живая изгородь, в какой впору гнездиться птицам. Он Эскре чуть улыбнулся, а когда заговорил, показалось, что волнуется. Все время прочищал горло. Тотчас поняла Эскра, что вторглась, когда не надо бы. Приняла его вялое рукопожатие. Рад тебя видеть, Эскра, сказал он. Теплеет, ей-ей.

Он говорил так, словно вздыхал, и она разглядела, до чего устало он выглядит: кожа под глазами налита от недосыпа темнотой, а сами глаза казались отягченными неким бременем. Он за собою не следил, одежда замарана, вместо ремня синяя веревка, напомнившая Эскре Мэттью Пиплза. Эдак неловко стоял он, поглядывал вдаль по улице, еще пуще захлопотал руками, и тут ей захотелось уйти. Ну, сказала она. Мне пора.

Священник улыбнулся ей. А вы и ваши как, миссис Кейн? Всё ли у вас в порядке?

У нас все хорошо, сказала она. Барнабас сейчас восстанавливает хлев, и получается споро. Либо так, либо продавать землю. Он говорит, что примерно за месяц все достроит, и тогда мы опять все наладим. Между нами, я жду не дождусь, когда снова услышу новую скотину.

Пат Волокита заговорил тихо. Приятно слышать.

А как твой сын? спросила она.

Стоило ей произнести это, как в тот же миг на лице у Пата произошла перемена, словно сказанное ею ранило его, изгородь бровей страдальчески сдвинулась вниз, и он, отвернувшись, едва заметно скривился. Когда же повернулся опять, она заметила, что взгляд его отрешился от всего, что их окружало, и стал странной незрячестью. Священник шагнул вперед и принялся нервно потирать руки. Ну, Эскра, нам всем пора по своим делам. И протянул ей руку, чтобы Эскра ее пожала.

Город уже в двадцати минутах езды на велосипеде позади, и вот она увидела их среди пыльной крапивы, с опущенными головами в канаве, словно стыдившихся собственного величия. Остановила велосипед, откатила назад и положила на дорогу. Громокипеньем чистой синевы лупило по дню, и она потянулась схватить их. Крапива жалила руку, словно пчелы, к укусам которых она была нечувствительна, и Эскра сорвала каждый синий цветок вместе со стеблем, она стояла на обочине дороги и смотрела на них. Что будили в ней колокольчики, было невыразимо, господство природы над частью ее существа, какое не изъяснить ей. Быть может, то осознанье, что время проходит, еще одна поздняя весна и сквозь нее Эскрина мимолетная жизнь, а может, просто потрясенье их красотою, того, что свет, столь пронзительный сердцу ее, может быть вот так прост.

Она подобрала велосипед и двинулась шагом, вновь задумалась о Пате Волоките. Вид у него был нисколько не ладный. Надеялась она, что у него с сыном новых хлопот не возникло. День-яркость полей и колокольчики в корзине. Заднее колесо велосипеда щелк-щелк ублаженно. День казался ей привольным, ответно его легкому шагу покачивалась и она, глянула влево на дорогу, ведшую к холмам, когда проезжала мимо, и подумала о Барнабасе, как спускается он с лошадью. Сейчас по-над горами свет и покой. Воздух умытый хрусталь. Она катилась дальше по дороге, мимо проехал грузовик. Водитель просигналил ей приветственно, и она помахала в ответ, пусть и не узнала в лицо. Добравшись до поворота на свой проселок, она увидела Билли, тот шел из школы по главной дороге. Она остановилась и подождала, наблюдая, как он приближается, короткие каштановые волосы торчком, кулаки сжаты у боков, и в походке его она разглядела яснее черты молодого Барнабаса. Билли увидел довольную улыбку у матери на лице и посмотрел, как она исчезла, когда он заговорил. Циклоп вернулся?

Она медленно покачала головой. Когда я уезжала после обеда, его не было. Он вернется, Билли, правда. Он вернется, когда сам пожелает.

Она забрала с его плеч школьную сумку и закинула себе за спину, поехала на велосипеде с ним рядом. Он шагал впереди по дороге. Она окликнула его, спросила, как в школе, и он ответил неким невнятным бурчаньем, Эскра решила не настаивать. Когда проходили мимо дома Макдейда, она увидела Королевишну, та гордо восседала на ступеньке, зверь одновременно печальный и гордый, и все вокруг походили на ее подданных. Билли не остановился, как обычно, а прошел мимо собаки. Исчез за поворотом. Добравшись до поворота, она услышала голос Билли. Он вернулся. Он здесь.

Она слышала, как он долго и воодушевленно звал пса.

Взгляд ее миновал деревья и устремился в ворота, и она увидела, как на крыльце лежит, свернувшись калачиком, пес, Билли бежал к нему. С сердца у нее упал груз, о каком она и не подозревала. Билли принялся звать собаку, но та лежала себе, не обращая на него внимания, возможно, устала после эпохального странствия по полям, и Эскра смотрела, как Билли приблизился к Циклопу, наклонился к нему. Мальчик обнял животное, но в тот же миг отпрянул, вскочил и отступил, словно собака укусила его, и Билли попятился, глядя себе на рубашку. Он вытянул руки, а когда повернулся к матери, она увидела ужас, немо застывший у него на лице, глаза распахнулись, руки в крови. Она не осознавала, как бросила велосипед и устремилась к Билли, не чувствовала, как болталась за спиной школьная сумка, и она схватила Билли за руки, вглядываясь, чтобы понять, где его укусили, и увидела, что он не покусан, и в этот короткий миг перед ней возникла картина чего-то другого, она четко увидела это перед собой и ринулась к собаке, увидела, как Билли отступил на шаг, будто винил ее за то, что́ произошло, и она склонилась к животному, и подняла ему голову, и увидела остекленевший глаз смерти и широкий, улыбчивый просвет в горле, прорезанный ножом.

Сын у нее за спиной завыл.

Билли стоял возле лошади в конюшне, упершись в нее головой, замер в лошадином духе и безмолвии, а затем обвил животному шею руками. От жар-плоти уловил его слух потаенную бурю, то, что шевелилось внутри, по звуку словно порывы стихий, а правило всем ее громовое сердце с гулом и призрачным эхом его. В уме же у мальчика оставалось то ужасное виденье пса и перекошенное лицо матери, и никак не мог он перестать их видеть, покуда в конюшню не явилась мать. Подошла к нему и увидела в полумраке, как щеки у него блестят от слез, как дрожит нижняя губа. Она потянулась к нему, ощутила напряжение мышц у него в плечах, держала его в объятьях, пока не обмякли они. Мальчик стоял между женщиной и лошадью, и лошадь глазела из конюшни, вперивши взгляд во двор, а потом запрокинула голову и чихнула, нарушив чары тишины. Билли отстранился и застонал. Ох, мам. Она меня всего обчихала. Эскра как ни силилась задавить смешок, не смогла, и смех ее застал мальчишку врасплох, и он глянул на ее расстроенно, а затем и сам принялся смеяться, а лошадь качала на них обоих головою. Смеясь, обнимались они, и долгий смех Эскры истощился и сомкнулся с печалью, что поджидала в конце его, и подались друг к дружке Эскра с Билли, и заплакали. Когда же слезы их пересохли, он отпустил лошадь, и Эскра утерла ему лицо своим рукавом. Подержала лицо его в ладонях и увидела у него в глазах взгляд страха, какой потряс ее, словно стал мальчик свидетелем тому, как все, что было на этой земле и в ее проявленьях осязаемого, растворилось, и она взялась было говорить с ним, но не знала, что́ сказать, и рада была заслышать снаружи Барнабаса, пока не поняла, чем он занят. Звук того, как волок он мертвый груз, пса, по двору, и вот он появился в виду, шел мимо конюшни, таща тушку Циклопа в джутовом мешке. Мальчик напрягся и попытался отстраниться от нее, но она не пустила его наружу. Из глубины заплаканных глаз он бросил ей просительный взгляд. Я не хочу, чтоб папка хоронил его без меня.

Он его просто переносит на время в другое место.

Волоченье прекратилось, и они услышали, как Барнабас матерится, ожесточенный стук каблуков по плитам, лицо его затем возникло у двери. Вы что тут делаете? Он оперся о косяк и прищурился на них. Известна ль тебе какая-нибудь причина, Билли, с чего бы кому-то вот это сделать?

Увидел, как Билли затряс головой поспешно, яростно, а затем выдал тихий звук, словно не имел сил говорить. Не, вымолвил он.

Барнабас вышел наружу и встал, глядя на хлев, а затем развернулся и сплюнул наземь. Пошел я к Питеру, узнаю, не найдется ль у него канистра бензину. Съезжу в город потолковать с тем сержантом. Поглядим, что за чертовня тут происходит.

Она стояла у парадной двери, следила за дорогой, ожидая Барнабаса. Мысленно мало-помалу начала она видеть причину тому, что случилось с собакой. Оно нависало над ней и напирало в ней на здравый смысл, и она пыталась этому сопротивляться, но то, что напирало сильней всего, было чутьем, подсказывавшим ей, что подобное способна сотворить именно вот эта крошечная женщина Пиплз. Барнабасу она этого сказать не могла. Посмотрела на запачканную кровью ступеньку и увидела, как та, отразив свет, засверкала порфиром. У ворот лежал велосипед, а рядом на земле – колокольчики, выпавшие из корзины. Она подняла велосипед и прислонила его к стене, затем подобрала цветы, прошла в ворота и швырнула их в канаву. Обернувшись, увидела Билли, смотревшего на нее из окна спальни, его лицо лишь шепот по стеклу.

Она была опечалена и зла, отправилась в кухню, взяла миску с холодной водой, добавила горячей. Опустившись на колени у ступени, обеими руками вымыла ее, волосы упали ей на лицо. Смывала кровь с каменных плит, по которым Барнабас тащил собаку к мешку, и пыталась представить, в каком человеке хватило бы мерзости, чтобы убить собаку вот так, перерезать ей горло прямо на лестнице и оставить, чтоб мальчик увидел. Ни одному ребенку такое видеть нельзя. Кровь пролилась за нашим домом, теперь кровь пролилась перед ним, и дом этот проклят, да и только. Она обернулась и на миг увидела деревья, как изящно колыхались они, и вслух сказала себе, не плещет ветер листвою ровно.

Собачья кровь, смешавшись с водой, окрасила ей руки прозрачным красным. Собачья кровь – тень самой себя на ступени после того, как ее смыли, словно жизненная сила животного там и осталась. Собачья кровь – лужица у ступени, куда из-за спины Эскры слетели две осы. Она наблюдала, как они пробовали и вкушали кровь, и увидела в их движениях некий зловредный заговор, как способно зло найти себе занятие из зла, и ощутила резкую глубокую тошноту. Махнула на ос тряпкой и расплющила одну в кашицу, вторая же взбудораженно взвилась. Заложила петлю в воздухе, пронеслась у самого лица ее, затем рванула к крыше и исчезла. Эскра встала, соскребла дохлую осу носком ботинка, увидела ее лишенное жала брюшко, а следом услышала за спиной другой гул. По дороге подъезжали два автомобиля.

Барнабас резко развернул «остин» перед домом, черный автомобиль гарды остановился рядом. Эскра наблюдала, как медленно выбрался из машины сержант. Как он встал. Плечи поникшие, словно его эти неурядицы утомили, и общий вид его, едва ли сорокалетнего. Лицо у него тоже поникшее, щеки с синь-тенью, вместо подбородка мягкое закругленье, а живот выдавался вперед, напирая на пряжку ремня. Слишком много у него дней с ногами на столе, вот и теперь она заметила, что фуражку он оставил на переднем сиденье, если вообще хоть когда-нибудь ее надевал. Но в глазах у него было что-то иное, яркая сталь собранности, противоречившая общему облику, и он перехватил ее взгляд, глянул мрачно и кивнул. Покажи мне ту собаку, Барнабас, сказал он.

Они стояли у нового хлева, где в мешке из грубой мешковины лежал Циклоп. Джут потемнел от крови, и Барнабас, откатывая горловину мешка, задел рукой холодный нос пса. Резко отдернул руку и вытер о брюки. Собачья голова болталась у полицейского в руках, и его взгляд встретился со стеклянными незрячими глазами животного, и Барнабас заговорил. Пес погиб недавно. Когда я его поднимал, от него еще шло тепло. Кровь на ступеньке была теплой.

Ага. Ага. Может, так и есть.

Барнабас наблюдал, как сержант осматривал коченевшее животное, подобное неспешное дыханье было ему не в новинку, судя по тому, как он вел пальцами, словно ветеринар, сквозь шерсть, ощупывал ноги и шею, бережно держа собаку за морду, не боясь, что она распахнется, заглубил большой палец в шерсть вокруг пасти. Затем встал, разглядывая засохшие частички крови у себя на руках, потер их между пальцами, понюхал. После этого выпрямился, и повернулся, и по двору направился к колонке, резко качнул рукоять и вымыл руки начисто. Постоял, с долгим вниманием осматривая хлев, потом расправил плечи и двинулся к Барнабасу.

Рад видеть, Барни, что ты раскачался. Поговаривали, что ферме этой крышка. Ага. Ага. Он повернулся к хлеву и кивнул. Решил старинного вида держаться. Говоря это, он улыбнулся, словно поневоле.

Барнабас нахмурился, посмотрел вниз, на собаку в мешке, повозил ногой по земле, снова взглянул на гарду прищуренным глазом. Скажи мне, Пат. Что будем делать насчет этой вот дохлой собаки? Той, которой горло перерезали?

Гарда посмотрел на него, затем на мешок, эдак странно скривил рот, но лишь тихо вздохнул и как-то так показал глазами, будто хотел что-то сказать. Барнабас смотрел на него. Думаешь, странники эти такое проделали? Сколько-то недель назад я их отсюда прогнал. Пришли прямо во двор и давай рыться, будто тут никто и не живет.

Гарда покачал головой. Очень в том сомневаюсь.

Сучары они гнусные, кто бы ни сделал такое с собакой. Вполне по-ихнему это, вот такое.

Воздух содрогнулся от стука задней двери: она закрылась громче, чем Эскра того хотела. Оба обернулись и увидели, что она идет к ним. Руки скрестила на груди, словно защищалась от самой опасности, и плевать ей было, что расплескались у нее волосы. Встала перед гардой и с привычным для него почтением его не приветствовала. Что вы собираетесь предпринять по этому поводу? спросила она. Кивнула на пса. Тот, кто вытворил это с животным, должен ответить по закону.

Гарда поджал губы и согласился с ней, а Барнабас взглянул на жену. Эскра, иди-ка налей сержанту малёк. Воздать ему за то, что приехал в такую даль.

Эскра метнула в него взгляд. А сам что, не можешь ему принести? Мне, по-твоему, нечего ему сказать?

Барнабас посмотрел на гарду и снова на жену. Прошу тебя, Эскра.

Медленная улыбка возникла на лице гарды, глаза засветились. Он вскинул руку и сложил указательный и большой пальцы едва ли не в замкнутый круг. Самую капелюшечку, Эскра.

Она посмотрела на него и убрала волосы с лица. Ничего вокруг не вижу такого, от чего можно было бы улыбаться, сказала она.

Развернувшись, Эскра пошла по двору, все так же скрестив руки на груди, а гарда повернулся к Барнабасу. Это, что называется, американский норов?

Барнабас пожал плечами. Женщина обычно мягкая, как масло. Сам же знаешь.

Ну, сказал гарда. Я к тому, что вам тут довелось пережить, со всем почтением. И мальцу вашему, должно быть, ужасно это видеть. Уж точно перебор. Видеть, как такое сотворили с собакой. Ага. Ага. Хотя на самом-то деле не знаю, что я тут могу сделать.

Барнабас снова прищурился. Не понимаю, сержант.

Уж конечно, понимаешь, Барнабас.

Барнабас вперил в гарду протяженный взгляд, видя, как сержант стоит, лицо без выражения, руки по бокам, будто правда была прямо перед ними, и он ждал, когда Барнабас ее усвоит. Гарда увел взгляд на поля, кивнул примерно туда, где по ним растекалось низкое солнце. На шерсти этой собаки кровь, которой день-два. Запекшаяся кровь, Барнабас. Не его собственная, как ни посмотри. Ты фермер, Барнабас. Догадаться можешь. Должен же ты представлять, чем этот пес занимался.

Барнабас посмотрел на него, медленно моргнул, заговорил тугой глоткой. Сержант. Этот пес был всего лишь животное. Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал. Мой малец Билли его нашел. Никакому мальцу такое видеть нельзя. Он же совсем еще пацан.

Гарда медленно кивнул. Ага. Ага. В этом я с тобой согласен. Но, понимаешь ли, поспрашивать, кто вытворил такое с твоей собакой, я могу. Да только в итоге узнаю, у кого в этом районе, скажем, в радиусе двух-трех миль, пропали новорожденные ягнята, и тогда мне придется вернуться к тебе с расчетом ущерба или даже с повесткой. А я этого делать не хочу. И тебе, думаю, это тоже ни к чему. Кровь за кровь оно. И бед тебе, сдается, больше не надо, Барнабас, ей-ей. Уж точно с тебя хватит. И я вижу, ты выбираешься потихоньку, раз хлев строишь. Это хорошо. Будет у тебя новое стадо на лугу к лету. Так я и говорю людям, когда мне жалуются насчет того, откуда ты камни забрал. Я б вот на что смотрел. А потому лучше, может, оставить это, Барнабас. Не станем будить спящих псов, так сказать.

Барнабас сглотнул, заговорил было, но слов не нашел. Увидел, как Эскра идет по двору со стаканом виски. Слова расплылись у него в голове, и никак не мог он ухватить то, что имело бы смысл, и посмотрел на гарду, на улыбку, расцветшую у него на лице при виде Эскры, на руку, что закрутила виски в стакане и поднесла его к губам, на подсиненный розовый язык, что кратко окунулся в стакан, на руку, вернувшую стакан, отблеск его на солнце. Видел, как гарда ненадолго прикрыл глаза, будто ощущал, как тепло виски движется у него внутри, достигая места покоя. Эскра подалась к полицейскому и уставилась на него. Голос – тихий жар. Так что же, гарда? Что вы собираетесь с этим делать?

Гарда повернулся к Барнабасу, улыбнулся и кивнул на свою машину. Мы только что поговорили с вашим мужем. Он вас просветит. Сержант двинулся к автомобилю, а Барнабас все еще оставался увязшим у себя в мыслях, неспособный сгустить ничего внятного.

Пес похоронен в мешке на заднем поле, ночь прожита спокойно. Назавтра под цепкими взглядами дроздов он вернулся к хлеву. В тот вечер, вытерев руки о кухонное полотенце, он аккуратно повесил его на горячую ручку плиты. Глянул на Эскру. Ты ос не замечала? Работаю я сегодня в хлеву и видал штук пять. Одна так вообще настырная, подлюка.

Нескольких видела. Две на пороге вчера, но они прилетели на кровь. Дни теплеют, поэтому вполне нормально, что они появились.

Интересно, не гнездо ли у них где поблизости. Блядская зараза.

Задняя дверь открылась, в дом вошел Билли, бросил школьную сумку, направился вверх по лестнице. Барнабас сел в кресло у печки и окликнул его. Иди-ка сюда. Билли встал перед ним, понурив голову, синие глаза безнадежно темны.

Ну что, заведем тебе новую собаку?

Зачем мне новая собака?

Ты слышал, что я спросил?

Мальчик молчал.

Что я от тебя слышу? Это значит да?

Билли молчал, все так же глядя на отца, темнея глазами, казалось, еще пуще.

Барнабас схватил мальчика за запястье, медленно потянул к себе, а затем, словно разыгрывал, резко дернул ближе и принялся щекотать ему ребра. Билли замахал руками, воспротивился, исторг сердитый писк.

Что это я услыхал? Я услыхал, что ты хочешь новую собаку? Эскра, ты слыхала, как он это сказал?

Барнабас перехватил сына, размахивавшего руками, за запястье и попытался удержать его, а Билли извивался, пытаясь вырваться, как звереныш. Отпусти. Отпусти. Барнабас толстыми пальцами продолжал щекотать его, пока Эскра не вмешалась и не освободила сына. Билли замер, вымотанный, плачущий.

Разве не видишь, Барнабас, мальчик расстроен?

Иисусе, я же просто пытался его развеселить. С каких это пор отцу нельзя щекотать своего сына?

Билли кинулся к лестнице и дверь кухни за собой захлопнул.

Эскра покачала головой. Зачем с ним так жестко?

Он уже не ребенок, Эскра.

Ну а обращаешься ты с ним именно так.

Арра.

Позже озарила кухню оранжевая вспышка, сколько-то задержалась золотым сияньем, а потом угасла в небе. Эскра поднялась из-за стола. Заварила чай, обернулась к мужу. У меня есть догадка, кто мог сделать это с нашей собакой, сказала она.

Поверь мне, Эскра. Нет у тебя никаких догадок. Вообще никаких.

Что ты имеешь в виду?

Просто. Тебе неоткуда знать.

Что ты хочешь этим сказать? Что сказал гарда?

Сказал?

Я спросила его, что он собирается делать, а он ответил, что поговорил с тобой. Так что же он сказал?

Ну. Он сказал…

Что он сказал?

Барнабас вновь увидел, как жует перед гардой бестолковый воздух. Он сказал… Слушай, Эскра, он сказал, что займется этим.

Так и сказал?

Только это и сказал.

Мнения у него насчет того, кто это сделал, не было?

Не. А теперь хватит об этом, а?

Низкая туча затемнила городок, и дождь пал на него стремительно, улицы стали похожи на ощипанную кожу некой огромной птицы, а протяжный гудок грузовика с дальней окраины раздался, словно его предсмертный крик. Она повязала голову синим платком и бросилась в укрытие, встала в цепких тенях под навесом галантерейного магазина. Мимо проехал на велосипеде старик, в зубах незажженная трубка, глаза сощурены на дождь, и она оперлась на тусклое витринное отражение себя самой. Серый крен неба, и она увидела, что дождь шел только над городом, а дальние облака оставались чистыми и светлыми. И тут к ней приблизился Козел Маклохлин. Он пересек улицу, не замечая непогоды, с высоко поднятой головой, за ним следовал один его черный пес, надвигался на нее, морда акулой. Что-то в походке у старика выдавало его безразличие к стихиям: она могла вообразить его согбенным в пальто под палящим зноем или же в одной рубашке под снегом. С собою он принес свиную вонь, с силой проникшую ей внутрь, пес же принялся обнюхивать ей ноги, а затем вдруг взлез ей на ногу. Козел Маклохлин сбил его пинком. Извиняюсь за это, миссис Кейн.

Она принялась поправлять платок, а старик погрузил в нее свой смрад. На словечко, если позволите?

Она смотрела, как он отстраняется, сдавая на пятки, словно оценивая ее с головы до ног, видела рьяный жар его воспаленных голубых глаз. Белая борода его лопатой до самой груди. Не определить, сколько лет ему. Чем могу быть полезна, мистер Маклохлин?

Уж всяко можешь звать меня Козел.

Не годится такое имя уважаемому человеку.

Он покачал головой, расплываясь в улыбке. Столько времени прошло, Эскра Кейн, а ты все не выучишь наших обычаев.

Она перехватила улыбку, проступившую у него в бороде, и отзеркалила ее ему. Будто бы возможно все их выучить.

Старик с минуту постоял молча, и она была благодарна ему за тишину, а затем откашлялся. Я жуть как расстроился, когда услыхал про вашего пса, Эскра. Сама знаешь, я без ума от собак. На дух не выношу, когда им вредят. Я б отшатнулся, если бы когда-нибудь наткнулся на китайца, с их-то повадками есть собак и все такое.

Из-за его слов лицо у нее затуманилось, глаза повлажнели. Он протянул руку, положил на плечо ей. Не хотел тебя огорчить.

Эскра проглотила ком в горле, подняла голову и взяла себя в руки. Глянула на пса, тугой закрученный хвост, вынюхивал улицу. Старик втянул щеки. Мне больно слышать о таком жестоком обращении, потому что как в собаке только и есть, что природа ейная, и больше ничего, согласна? Родилась с нюхом волка. Зайдешь ко мне нынче вечером, Эскра Кейн, и может, найдется у меня кое-что, отчего парнишка твой разулыбается.

Он снова откинулся на пятки, посмотрел на нее, кивнул, развернулся и ушел, очерк его, казалось, истаял с последней каплей того дождя.

Она выждала два дня, а потом пошла к его дому. Он провел ее сквозь домашнюю мясную вонь и вывел на задний двор, к вольеру из металлической сетки рядом со свинарником. Она поморщилась от гомона хрюкавших свиней. Вы от этого шума не устаете? спросила она. Вольер обустроен был вокруг собачьей будки, которая выглядела так, будто ее городили пьянчуги: тяп-ляп из планок внахлест, вместо крыши ржавый жестяной лист. Крыша та оказалась сдвинута, и она увидела помет угольно-черных щенков, сбившихся при матери. Улыбка осветила ей лицо, и он это заметил, встал с ней рядом, защипнул и поднял одного щенка за шкирку, поднес к ней. Она взяла щенка в руки: крохотный комок, весь сплошь пух и сонные глаза, беспокойный розовый язык затрепетал у нее на пальцах. Она прижала щенка к щеке и позволила ему попробовать свою кожу. Козел Маклохлин стоял, заложив пальцы за пояс замызганных штанов, и улыбка солнцем восходила у него в бороде.

Это он или она? спросила она.

Ты, что ли, не видишь, какой у него болт здоровенный?

Эскра посмотрела на него странно.

Забирай его домой и отдай своему парнишке. Прежде чем продолжить, он подержал ее взглядом щипцовых своих глазок. А пока ты здесь, хочу тебя кой о какой малости попросить.

Эскра стояла, глядя на мордочку щенка, на его запекшиеся глазки, и тут к коже ей приник прохладный трепет носика.

Этот твой Барнабас. Строит хлев этот. Ты знаешь, откуда он взял камни, верно же?

Она повернулась к нему, держа щенка в руках, словно ребенка. И посмотрела на старика, и взгляд этот он не смог оценить, не смог разобрать, прикидывается ли она с ним дурою.

Что вы мне хотите сказать, мистер Маклохлин? Этот хлев нам одна сплошная незадача. Разве ж не рады вы, что мы начали с нею справляться?

Сказать я хочу тебе вот что: он украл этот камень, Эскра Кейн, у старых голодных домов. Украл их у домов, которые теперь могилы других людей. Ты, может, этого не поймешь, ты ж иностранка, но эти старые дома часть нас. Эти камни – наши кости, ей-ей.

Вы о каких голодных домах толкуете?

На Черной горе, сказал он.

Эскра на миг умолкла и посмотрела на щенка у себя на руках. Ей хотелось расхохотаться при мысли о том, как Барнабас туда подымался. Сумасбродная изобретательность. Тот огонь у него в глазах, какой она видела, когда он был молодым, и вот оно, оказывается, к чему все было.

Козел Маклохлин принялся теребить свою бороду, но на Эскру смотрел, не моргая.

Вы говорите о тех старых развалюхах невесть где посреди болота? спросила она. Скажите-ка, мистер Маклохлин. Те дома не годились даже скотине. Я помню их, видала много лет назад, когда гулять туда ходила летом. Это развалины посреди пустошей. Никому до этих домов не было дела сто лет. Скажите же мне теперь, что ж вас так допекло? Он кому-то навредил?

То, что он наделал, – оскорбленье всякому мужчине, женщине и ребенку в этом краю.

Вы не ответили на мой вопрос. Он кому-то навредил материально или физически? Крепко сомневаюсь в том, мистер Маклохлин.

Старик принялся мять костлявые руки. Зови меня Козлом, а.

Как угодно, мистер Маклохлин. Вы меня удивляете. Раз эти старые развалины так много для вас значат, могли бы предпринять что-то, чтобы их восстановить. Хватит уже этих разговоров. Вам бы лучше не лезть к человеку, когда ему хуже худшего. Одно о Барнабасе можно сказать точно: он не вор. Барнабас старается ради нас. Делает все возможное. Он восстанавливает хлев, и я скажу так: молодец. Пока он никому не вредит, я поддержу его во всем.

Взять эти камни, Эскра, то же самое, что украсть.

Скажите мне, мистер Маклохлин. Почему украсть, если места те ничьи?

Старик загорячился, вперил взгляд в землю, а затем вновь поднял голову и уставился на Эскру. Я боюсь за тебя, Эскра Кейн. Забрать эти камни – проклятие. Насмешка над Господом. Они часть чужих бед. Они принадлежат земле, это реликвии, какие до́лжно здесь помнить. Я ничегошеньки не сделаю, чтобы остановить его, и никто тут не станет, но все знают. Будь он честным человеком и местным, он бы оставил то, чем занимается, когда я его о том попросил.

Взгляд у Эскры заострился от гнева. Если бы он был местным? Барнабас отсюда, как и вы. И скажу вам еще кой-чего, раз уж речь зашла. Я, может, и американка, но кровь у меня такая же ирландская, как и у вас. Беда ваша в том, что вы слишком много вспоминаете. Тратите время, живя в прошлом. Вот какой тут обычай. Живете с призраками, жалеете себя. Вечно оглядываетесь назад. Не знаете, как жить, глядя вперед, как налаживать жизнь в этой стране. Она умолкла на миг, чтобы перевести дух. И позвольте сказать вам еще кое-что. Не найти человека, напролет всю жизнь более честного, чем Барнабас Кейн, и вы гляньте, до чего это его довело. Тот клятый пожар забрал всю нашу скотину. Чуть было Барнабаса у меня не отнял. Я скажу так, мистер Маклохлин: что-что, а святошеская брехня ваша нам точно ни к чему.

Голос ее возвысился, а вот старику голос изменил, и остался один лишь шепот. Свет Господень, вымолвил он, и вот тут она его оборвала. Да бросьте вы уже наконец эту околесицу, а? Козла Маклохлина она в тот миг увидела таким, каков он есть, сквозь железную стружку бороды его до пепельной кожи, кожи тонкой, как вощеная бумага, вскоре готовой рассыпаться в пыль, увидела за горящими голубыми глазами, что полыхает в них страх, и там, где другим слышалась суровая и праведная буря, она услышала стариковскую браваду. Тут-то стариков крепкий ветер для нее и сдулся.

Она бросила ему взгляд жалости, и он тот взгляд поймал, и распознал его как таковой, и почувствовал себя перед нею бестолковым, а она потянулась к нему и вложила завозившегося щенка ему в руки.

А теперь мне пора домой, мистер Маклохлин.

Он держал в руках последний камень, какой ляжет в вершине торцевой стены, поднес тот камень поближе к лицу. Сверкнули ему кварцевые частицы, и тем самым то, что он построил, засверкало в его глазах, несмотря на облака того дня, пригашавшие его. Спустившись с лестницы, он увидел, что хлев на земле стоит крепко. Он возвел его ниже, чем то, что здесь было раньше, теперь это был просто одноэтажный сарай, ждавший дерева для крыши. Барнабас подошел к колонке, ополоснул руки в холодной воде и вступил в дом, стоял и смотрел, как Эскра достает из вазы нарциссы, ломкие, как сухая бумага. Она обернулась, увидела стык его зубов.

Чего ухмыляешься?

Готово.

Что?

Кладка.

Лицо ее озарилось улыбкой, какой он не видел давно. Кивнул на двор. Выйди, глянь.

Она увидела постройку, стоявшую надежно и крепко, неказистое подобие той, что стояла здесь прежде, и приникла головой к его плечу. Сказала, помнишь первые ночи, когда мы сюда приехали? Когда дом был в развалинах, промерзший, и на полу ничего, кроме гнилых досок? И сколько работы нам предстояло, чтобы поднять ферму? Мы были молоды, и глупы мы были, но справились. И вот те на. Хихикнула. Будто все начинаем заново.

Только теперь подумай, сколько всего мы знаем, сказал он. Другое дело.

В безмятежности дня огляделась она. Недвижимые воды неба, и ветер с деревьями нежен, и дыхание их обоих устанавливается единым. Внутри у нее нахлыв хорошего предчувствия, костями ощущаемого несомненным. Ты был прав, что не стал продавать поля, сказала она. Я не верила, что это возможно, но ты смог.

Он сказал, что сразу же добыть лес для крыши может быть трудно, что это потребует времени, что так уж оно складывается. А если совсем ничего не выйдет, свалим пару своих деревьев. В любом случае черепицу для крыши я уже раздобыл. Питер говорит, ее нужно немного почистить, но она почти как новенькая.

Она сказала, что они как-нибудь выкрутятся, до сих пор же выкручивались, и крепко сжала его руку.

Он оглянулся. Билли не видела? спросил он.

Нет, не видела.

Он подмигнул ей. Ну тогда пошли. Льву во мне надо возлечь.

За два дня до пожара, как возвращался я из школы, услышал его в деревьях, почти уверен был, странный птичий клич, каким он меня высвистывал. Звук этот я узнавал точно, ну, я знал, что это он и что он сбежал из психушки. Я такой ух боюсь останавливаться и лезть смотреть в тех деревьях, и я чувствовал, как кровь приливает к ногам у меня, на изготовку, слышал этот посвист в уме, будто петля мне к шее. Дикое было у меня дурное чувство, я представлял, как он прячется в лесу, столько есть мест, где спрятаться. Выждать своего часа. Я такой иду домой, уши навострил, как лезвие, а рукой в кармане сжимаю нож. Все прислушивался к тому птичьему крику и прикидывал, как же так они дали ему сбежать.

А потом тот день – похороны Здоровяка Мэтти. Я такой весь нахер в прыщах, одетый в шорты, и сожрать мог бы целую лошадь, потому что проспал, а старушка оставила меня без завтрака, все ревела над чаем своим, ну. Самый печальный день в жизни, а я только и думал, как бы сбежать за гостиницу Доэрти да покурить. Стоямши среди надгробий, я попытался представить, как это, умирать, и получалось вообразить только, что я все еще здесь и наблюдаю, и я тогда начал думать, каково было умирать Здоровяку Мэтти, но пришлось перестать про это думать. Когда я был малявкой, Здоровяк Мэтти все время со мной возился. У него не хватало мизинчика на левой руке, и он показывал такой фокус, делал вид, будто все пальцы на месте, а потом встряхивал рукой, и мизинчик исчезал. Я тогда все спрашивал, как он остался без пальца, но он мне каждый раз что-то другое рассказывал, и я ему верил. Однажды сказал, мизинец у него украли феи, потому что он как-то раз вечером, когда был молодой, по пьянке проклял их. Говорил, что заснул в канаве, а когда проснулся, пальца уж не было, и весь день потом искал его, да без толку. В другой раз сказал, что снесло пулей в гражданскую войну, что это боевые горильи его отстрелили, и я всякий раз, как ни вспомню про это, представлял себе, как он сражается с обезьянами, никак не мог взять в толк, что он имел в виду. Старушка сказала, что Мэтти в гражданской войне участвовать никак не мог и из города выбирался не дальше, чем вон та балда лошадь в конюшне. Сказала, небось, это несчастный случай. Может, молотилка, а может, топор повело, но не наше это дело его расспрашивать.

Она говорила с какой-то бабулей на кладбище, а старикан беседовал с этим страшным старым паршивцем, Козлом Маклохлином, а рядом с ним стояла эта чокнутая мелкая паскуда, его внучка, Молли Мох. Про то, что мы с Волокитой ей устроили, я вообще говорить не могу, но она тут на меня смотрела так, что я начал дергаться. Стояла ухмылялась, а в глазах этот бесовской взгляд, и такая вдруг подходит, глупая паскуда, лицо и руки от холода синие, одета почти ни во что. Давай такая шептать мне заговорщицки, и я понял, что ей видно, что я плакал, и я руку протянул и хвать ее за титьку, и она меня отпихнула и стоит такая, смотрит на меня глазищами своими. Голос у ней стал тихий, тише старичья, и она подалась ко мне, будто сейчас раскроет мне величайшую тайну мирозданья, как наш учитель говорит. И тут я заметил, что к нам идет какой-то парень, а это ее старший брат Джеб, и я был уверен, что он идет по мою душу, что видел он, как я ее лапал, и глотку мне нахер перемкнуло. Я не слышал, что она говорила, только понимал, что это насчет Волокиты, и она заикнулась про пожар, но я смотрел на брата и прикидывал, что́ он со мной сделает, а дальше вот он уже с нами и улыбается мне, будто я просто какой-то идиёт, и утаскивает ее. Уходит она такая, спотыкаясь, как ягненочек, обратно к своей молочной мамке, и голову клонит назад, чтоб улыбнуться мне широко. Мысленно я слышал ее голос, весь звенел своей загадочностью, и внутри мне сделалось тошно, потому как я тогда задумался, знает ли она то, что знаю я, а это запросто может быть, судя по тому, в каком тоне она со мной разговаривала, что ей оно очевидно, то, о чем я все это время думал, что это Волокита устроил пожар, чтобы со мной поквитаться. Я знаю, что это он, но как об этом сказать кому-то? Я знаю, это он поджег хлев за то, что я сделал, унизив его перед той девчонкой, и чтоб поквитаться со стариканом.

Часть четвертая

Конец апреля сухим превратился в май, и он увидел, что лошадь довольна и на ногах. Рьяность животного, когда он заходил повидаться, эк нежно тянула она к нему нос и благодарно брала яблоко из рук. Когда он вывел ее из конюшни побродить по боковому полю, лошадь никак не противилась и зашагала рядом с очерком себя, выведенным солнцем на траве, словно в паре со своей лучшей стороной. Хлев во дворе вновь то присутствие, какому они рады. С зацементированным полом стоял он и дожидался крыши, отбрасывая по двору и полям новые обширные свои тени.

Барнабас зашел в конюшню, взял велосипед и поехал милю к кровельщику Джону-Джо в Глиб. Тому было уже за шестьдесят, кожа морщинистая, а волосы все еще того же землистого оттенка, что и в его юности. Много лет проработал он кузнецом, и руки у него от этого до сих пор красны да шершавы, а стоял всегда так, будто при нем тяжелый инструмент. Протянул Барнабасу ладонь, и тот пожал ее, кожа как пемза, и Джон-Джо внимательно слушал, а Барнабас объяснял, что ему нужно, а также что денег, чтоб заплатить за работу, у него нет, что последнее оставшееся предстоит отдать за новую скотину, но можно нарубить деревьев, а уж погодя-то Барнабас с ним, несомненно, расплатится, как только наберет обороты. Но Джон-Джо покачал головой: он Барнабасу ничего должен не был. Могу достать тебе за так немного старых еловых досок с верхнего двора, Барнабас, и, глядишь, даже прогон удастся сработать из какой-нибудь, но это, наверное, вряд ли. Не скажу, что это первый сорт, и потому оно, может, там и валяется, но это я для тебя могу. А вот работать задаром или в долг сейчас никак, слишком все туго, Барнабас. За три месяца у меня всего два заказа было, да и то один вчера сорвался, а тут еще свадьба нежданная, черт бы драл, Мэри, моя младшенькая, сказал он и с этими словами выпучил живот и медленно покачал головой.

Барнабас пошел глянуть на древесину и потер щеку костяшками пальцев. Арра, Джон-Джо, сам понимаешь, никакую блядскую крышу этим не покроешь.

Она смотрела, как дни тянутся при всякой погоде, под никаким серым небом, во всплесках солнечного света, под дождем, нежно лившим на бескровельный хлев. Барнабас уезжал на велосипеде и возвращался каждый день с пустыми руками, разве что прихватывал где-нибудь несколько досок. Она видела, как он все больше раздражается, временами возвращается к тем же удручающим повадкам, когда огрызался даже на стены, будто тени над ним насмехались. Она занималась хозяйством, присматривала за пчелами и слышала в их гуле легкое возбуждение. Не могла понять, что им не так. По вечерам ненадолго садилась за пианино. Приникала к музыке. Ноты на листе ложились пред нею безупречной абстракцией, и она погружалась в них, пытаясь сделать их осязаемыми. Музыка возникала обрывками красоты, спотыкалась и спешила дальше, и вновь рассыпалась, словно окостенелостью ее пальцев музыку из ее идеала никак было не выпростать. Она бросала и ощупывала изъязвленную ткань между пальцами, смотрела на фотографии, расставленные на пианино. Видела мать с отцом, только что поженившихся, мать с прямой спиной на стуле, руки неловко сложены перед собою. Отец чисто выбрит, каким она его никогда не знала. Мальчишеское лицо с торчащими ушами и мелкими неуверенными глазами. Другая фотография отца, сделанная много лет спустя, и те же глаза теперь углублены пониманием. Газета у него на коленях, белая трубка во рту под черным полумесяцем усов. В каждом снимке видела она, как родители смотрят в бездну грядущего, для них непостижимого, и устремляла свой взгляд им навстречу через мост постижения всего того, что сталось. Их тяготы, боль и маленькие успехи. Желтуха, от которой отец пожелтел, обернулась для него медленной смертью от рака. Как его уход оставил мать бедной и сломленной – мужчина, угасший до изможденных костей в спальне, усохшее олицетворение упадка семьи. И тогда она подумала о хлеве, о том, как он стоит, и до чего величествен, но как в определенном смысле из-за его бескровельности он уже казался развалиной, словно постройка эта была равносильна краху еще до своего завершения. Будто смотреть на нее можно из какого-то странного грядущего и видеть в нем их собственный крах. Как раз в тот миг она собралась с решимостью, встала из-за пианино, двинулась в прихожую и надела пальто. Отправилась навестить Питера Макдейда.

Он покинул пустоши, имея в руках двух бежево-бурых кроликов, шеи у них вывернуты так, словно оба млекопитающих обернулись посмотреть, что принесло им их смертный миг. День качнулся к маятниковой точке сумерек, Барнабас шагал, а задние лапы кроликов чиркали по траве. Пустоши начали сливаться с более яркими оттенками плодородных полей, и он приблизился к большим воротам, перекинул кроликов за шелушившиеся железные перекладины и перебрался через них сам, зашагал вверх по склону. Близ вершины увидел он, что земля выполаживается, и осознал, что вышел на пастбище, по безмолвно глядевшим очеркам дальних деревьев, остановившим его как вкопанного. Между них не пойду. Вернулся, перекинул зайцев через ворота и тело свое перевалил, двинул большим кругом. Никакая эта земля не его, и на ум ему пришли неосмысленные коровьи взгляды, и он задумался о Мэттью Пиплзе, как налегал тот на лопату, ширококостный подвижный вес чистой силы. Вразвалочку по двору, с Циклопом по пятам. Музыка его смеха после анекдота, взлет ее. Думал он о том человеке и о псе, как стояли они во дворе, и ему не верилось по-настоящему, что и тот и другой мертвы. Он вспоминал времена, когда принес к Пиплзам домой кусок пашинки, Мэттью Пиплз открыл дверь, подтягивая на себе пояс-веревку. Наблюдать, как бросает Мэттью три грязные картофелины, не моя, в котелок на костре и как туда же роняет мясо, чтоб варить. Бурая накипь поверху от картофельной грязи. Барнабас прыжком из кресла в бешенстве. Иисусе Христе, сэр. Нельзя ж варить блядский стейк. До сих памятно ему было, как очерчивало Мэттью Пиплза огнем, старался увидеть его отчетливо, да не мог.

День впал в синюю свою пору, и все в этом свете казалось ему более насыщенным, будто вечер сгущал деревья, а полотно природы наполнялось тайной. От сказительства грачей галдел самый воздух, Барнабас вышел на тропу, прорезавшую заросли утесника и ежевики, и вела она сквозь рощицу. Тогда-то перед ним и открылся вид на дом Пата Волокиты. Он про то и не думал и остановился, дом в синеватом свете смягчился до индиго, все в том доме застыло до едва слышимого шепота, ни дыма из трубы, ни людей при доме. Что-то у него в уме принялось расслабляться и двигаться вперед, и он чувствовал это как замысел, обретавший очертанья, к дому он зашагал еще до того, как возник в нем ответ. Спустился по уклонам полей, остановился перед домом и с отвращением оглядел беспорядок во дворе: жестяные банки среди битых ящиков и обломков досок, крестьянская техника, целая или части ее, словно кто-то когда-то брался что-то чинить, а потом бросил ржаветь.

Он вошел во двор, вдохнул его запахи, керосин, деготь и еще что-то неуловимое, будто слабый запах испорченной пищи, медленно подобрался к окну, заглянул внутрь, в доме темно, очертания стула и кухонного стола. Повернулся, глядя в сторону собственного дома, и тогда понял, что именно искал. Окно открывало прямой обзор: темневшая вдали крыша – его дом. Ты нас видел ясно-внятно, сказал он себе. Видел весь тот пожар. И сидел тут, ни хера не делая. Он потянулся к двери, схватился за засов, но тут глянул за приусадебный участок, увидел фигуру Пата Волокиты, как тот идет через поле, замер, убрал руку с засова, поспешно развернулся, через двор, к забору, не ведая, был ли замечен.

Кроликов он повесил в конюшне и кликнул Эскру, но услышал лишь тишину дома. Помыл руки, налил себе чуть теплого чая, Христе нахер, и стиснул чашке горло. Наклонился подтянуть сползавший носок и краем глаза заметил, как кто-то прошел за кухонным окном. Мужчина возник у задней двери, а затем тихий стук. Повернулась дверная ручка. Кого вообще?.. Он стоял, выжидая, и уже едва ль не выпрямился во весь рост, но тут увидел, кто входит в кухню. А, это ты, Питер, сказал он. Не знал, кого и ждать.

Это я, так и есть.

Питер Макдейд в резиновых сапогах, один глаз наставлен на Барнабаса, второй косит в окно, стоял, чеша себе синий подбородок.

Эскра не дома, а?

Не. Должно быть, запозднилась из города.

Макдейд подошел к столу у окна, уселся, подвинул лежавшую там книгу, чтоб хватило места его большим рукам, оперся на них.

Хочешь, заварю свежий чайник, Питер? Чай, как оно тут обычно, остыл.

Не, и так сойдет.

Барнабас взял свою чашку и сел напротив. Ты хлев видал?

Ага, на прошлой неделе. Отменно смотрится, Барнабас. Отменно смотрится.

Погоди, сейчас самое нелепое скажу. На днях сижу я у Тулли с пинтой, и тут один парень, который на грузовике гоняет в Дерри то и дело, здоровенная тупая башка, ни слова не вымолвит никогда, вдруг рассказывает нам эту байку. Говорит, был он у Мыса, и вдруг что-то как влепится ему в лобовое стекло, он выходит глянуть, а это огромная сова. Представь. Вся бурая, перебитая, свернулась в комок, но сердце еще билось, потому что, говорит, чувствовал его рукой. И не знает, что с ней делать, ну и подобрал ее, кладет на пальто свое на полу в грузовике, ездит, ищет ветеринара, но ни в какую не находит и говорит сам себе такой, надо ее бросать, что ж мне иначе делать с побитой птицей? Сует ее, значит, в мешок и закидывает в канаву. Это все после того, как он ее спасти пытался. Ну и я ему говорю, дескать, она еще живая была? И он мне, ага, по-моему. И тут встревает Олли Муни и говорит, может, убить ее было надо сперва? И этот повертывается и говорит ему, не хотел я ее еще раз убивать.

Барнабас грохнул выстрелом хохота, но тут же осекся и сморгнул. Макдейд пытался выдавить улыбку, но вместо этого веяло от него духом неприятностей. Барнабас глянул на него молча. Что это с тобой, Питер?

Макдейд вздохнул. Мы тут с Эскрой потолковали, сказал он. На днях. Она заходила, чуток поболтали. Попросила меня словечко тебе молвить.

Говоря это, он сунул руку в карман, взгляд у него метался, будто Макдейд не знал, куда ему смотреть. Достал белый конверт, положил на стол.

Барнабас посмотрел на конверт. Что это, Питер? произнес он.

Макдейд медленно поднял взгляд на Барнабаса, увидел, как в лице у него что-то переменилось, словно льдистая темень быстро надвинулась в глазах его, и, когда Макдейд собрался было заговорить, губы у него были мел. Заговорил же первым Барнабас, медленно, раскачивая головой. Арра, Питер. Скажи мне, что это не то, о чем я думаю.

Порыв холода миновал между ними, и язык у Макдейда оттаял и развязался. Эскра заходила ко мне, Барнабас. Намекнула на это. Тут все, что я накопил за последние несколько лет. Ты знаешь, как мне бы не помешало немного больше места. Это всего лишь одно поле, и за счет него можно покрыть крышу на хлеве. Я счастлив буду вернуть его обратно через год-другой. Сможешь выкупить его у меня, когда опять у тебя наладится.

Барнабас положил обе руки перед собою на стол, вытянул пальцы и оглядел их эдак медленно и чудно́, словно только что открылось ему, к чему эти отростки применять, и свернул ладони в кулаки. Глянул в окно. Обволакивающий этот вечер вокруг них и все то же давящее на глаза прекращение света. Он встал и заговорил медленно, продолжая качать головой. Зачем ты вмешиваешься, Питер? Лезешь не в свое дело? Зачем тебе это? Я уже почти выбрался, Питер. Почти выбрался. Разве не видишь, хлев почти достроен? После всего, с чем мне пришлось справиться. Зачем тебе брать и вот так оскорблять меня?

Чем больше он говорил, тем сильнее на лице у него проступало изумление, от которого глубже делался лед во взгляде, а щеки горели. Макдейд смотрел на него, не находя слов.

Барнабас продолжал. Не, сказал он. Я тебе скажу, что это, Питер. Ты пользуешься моим положением. Вот что тут такое. Ты сидел и ждал этого часа.

Барнабас резко отодвинул стул и уставился на дверь. Макдейд поднялся медленно, словно сам превратился в своего же мула после колотушек, глаза долу, а затем взглянул на Барнабаса печально, покачал головой, забрал конверт, неуклюже сунул обратно в пальто. Ты все не так понял, Барнабас, сказал он. Ты понял все не так.

Не, это вряд ли, Питер.

Макдейд неловко пожал плечами, направился к двери, но, прежде чем выйти, обернулся. Что ж, сказал он.

Барнабас отозвался. Ага. Вот и все, так-то.

В ту же ночь, после того как дом наконец затих, родителей своих Билли слышал даже и во сне. Всю ночь они являлись ему, бранясь, отцов рев обвинительный, титанический против материного оборонительного воя, их голоса словно некая непогода, что бесновалась в ярости над морем, налетала на дом и сотрясала его, разметывала и колотила посуду с буфета. Всю ночь досаждали ему подобные грезы, нахлывами возникали они и спадали, и по временам видел он едва ль родителей, бо снились они ему вне всяких очертаний, искаженные безобразные привиденья, составленные из частей их самих и других людей, лица, за какими тянулся он, чтоб их любить, но лица эти не могли ни слышать его, ни видеть, а иногда он видел в них лицо Джона Волокиты и кричал, и кричал до немоты. Отец сливался с матерью в некое зловредное единое божество. Всю ночь казалось Билли, что виденья эти обуревают его, а на рассвете, проснувшись, он чувствовал себя уставшим и измученным и сколько-то просидел на краешке кровати, тер глаза кулаками, темный ил тех грез растерянным пеплом поверх утра, покуда наконец не встал он и не услышал, что дом покоен.

Она шла к дворовой колонке, и этим нежнел утренний воздух – мягкий плеск капота, босые ноги по каменным плитам, пальцы на ногах поджимаются от холода. Высота неба – синее головокруженье: в такой день стоит оставить двери открытыми, впустить ярый воздух. В руке у нее фарфоровый кувшин с пустым белым пузом, испещренным тонкими трещинами, то могла быть тайная карта рек исчезнувших, давным-давно высохших, и трещины эти увлажнились водою из колонки, что устремилась серебром внутрь того брюшка. Она вошла в дом, потянулась за жестянкой и увидела, что чая почти не осталось. Чайник уже кипел. Напиток она заварила слабенький и оставила его на подольше.

Буря с Барнабасом – не один день назад. Оба друг другом ушиблены, и она видела, до чего страдал сын, как носил он эту обиду в глубине глаз, словно из-за них потемнело что-то у него внутри. День спустя они примирились, и она призналась ему, что допустила ошибку. Утратила самообладание и не доверяла ему.

Все наладится, сказал он.

Обязано наладиться, ответила она.

Слишком поздно заметила она пропасть, навсегда разверзшуюся между Барнабасом и Питером, тот больше не заходил, сладчайший человек, какого не сыщешь, но кислятину терпит сладость в неких пределах, пока не превратится в горечь. Она говорила себе, что Барнабас одумается и увидит все глазами Питера. Что они помирятся.

Она достала из банки овес, залила его горячей водой в кастрюле и поставила на плиту. Ущипнула соли и посыпала воду. Еще одна оса у окна. Билась о стекло, и Эскра отошла, глядя, как насекомое вылетает в открытую дверь. Вон отсюда. Наверху застонали половицы, послышались глухие звуки великого страданья, то Барнабас выбирался из постели и давай жаловаться стенам. Она оперлась о дверной косяк и позвала Билли, подождала, пока он крикнет, что встает, и через несколько минут он спустился, одетый к школе. Сел за стол и поигрался со своей кашей. Заворчал ей. Чай как моча разбавленная.

Не смей мне так говорить. Это остаток наших пайков.

Он отодвинул от себя чашку.

Дай сюда.

Сидел, перебирая пальцами, украдкой поглядывал на нее, что-то начинало ветшать в природе ее как таковой, в том, как волосы ей пронизало бо́льшим серебром. Она смотрела, как он хохлится, словно бы оборонительно, заметила на левой руке чернильные отметины, обвивавшие ему пальцы, хитросплетенье мальчишеского насилия, волны, и каракули, и изощренный череп с перекрещенными костями.

Ты почему рисуешь на руках? спросила она.

Ненаю.

Косолапо притопал по лестнице, закусив самокрутку, Барнабас, целиком одетый, только босой. Уселся в кресло у печи и достал пару носков. Заметил, что Эскра наблюдает за ним. То, как она говорит едва слышно. Чего ты ногти на ногах не подстрижешь? Он глянул на нее и ничего не сказал, обратился к сыну. Когда вернешься домой из школы, никуда не девайся. У меня для тебя дело есть.

Билли встал, пожал плечами и наклонился за школьной сумкой. Угу, без разницы.

Безразницы свои мне не суй. Барнабас схватил его и принялся любовно ерошить ему волосы, а мальчишка воспротивился, вырвался, лицо красное, выпученные глаза. Отстань, а. Вышел прочь за дверь.

Воздух между Барнабасом и Эскрой – вещь хрупкая, нажим выдерживал едва ли. Он вышел во двор и дверь в кухню за собой закрыл. Она взялась прибираться в доме, вернулась к кухонной двери и вновь открыла ее, прохладные сквозняки заплескали внутрь, затрепетали страницами кулинарной книжки на столе. Подошла к радиоприемнику, крутнула ручку, миг постояла, слушая. Не смогла вспомнить, что́ это она слышит, но музыка вдруг принесла смутное воспоминание из детства. Духовой оркестр в парке. Музыканты в черном. Рядом с ней сидит отец. Ум старается ухватить утерянные ею подробности, обретенные призрачные запахи жарящегося арахиса. Музыка из приемника накатила и стихла, оставила ее держаться за призрачную отцову руку, и стояла она, замерев, видя себя ребенком, чувствуя себя ребенком, на миг чувствуя горе утраты былой себя.

Взяла веник, подошла к входной двери и открыла ее. Услышала по ветру отдаленный собачий гав, высокую октаву птичьего щебета. Уловила и музыку пчел, нестройную, с какой-то странной фальшью. Подмела прихожую, прошла на кухню за совком и щеткой. Щетку нашла в ведре для торфа и покачала головой на Барнабаса за то, что вот так ее бросил, невозможный человек, принялась искать совок, нашла за задней дверью, пристроен возле ружья. Забрала щетку и совок в прихожую, склонилась над кучкой пыли и собачьей шерсти, вынесла ее наружу к изгороди и ссыпала в гущу кустов. Повернула обратно к дому, и тут-то странная музыка пчел проникла вглубь нее. Двинулась она к торцу дома, подав голову вперед, вслушиваясь, гадая, что же это такое, отчего они так странно жужжат. Подошла ближе, и то, что услышала, было пронзительно и тревожно, а то, что она видела, оставалось незримо, пока не оказалась она у улья, пока не сняла с него крышку. Те, кого она слышала и полагала пчелами, были вовсе не пчелами, а из пчел ее выжили совсем немногие. В тот краткий миг увидела она, как усыпан улей трупиками ее роя, ячеистый пол – средневековое буйство расчленения, словно окровавленное поле битвы. Пчелиные крылья, выдранные и разбросанные, по-своему, крошечно, ловили свет и отблескивали серебром, обломки пчелиных лапок как отдельные волоконца табака, отделенные грудные клетки и раскатанные повсюду головы, словно пчел казнили, и в некотором роде так и было, а еще она увидела, что у многих пчел не было брюшек. Те пчелы, что остались целыми, лежали на спинках, словно ошеломленные этой бойней, а насекомые, вторгшиеся убийственно для ее пчел, наводнили ей слух воинственностью – то было нашествие ос, колыхавшееся опасно, обращавшее воздух в дребезг. В этот миг она уступила им свой рассудок, замахнулась на ос, жестом машинальным, беспомощным, и поднятый движеньем ветерок навлек насекомых на нее. Вскипело ведро ос, тонких в талии, плеснуло в нее жалами. Они сломали белую печать рук ее, кожу, тонко натянутую на костях рук, на нежном изгибе шеи, пронзили ширь ее лба, мякоть между глазом и надбровной костью. Ощутила она, как боль мерцает белой молнией в глазу, а затем сгущается, пока не напитала всю голову. Отбивалась слепо, бестолково, спотыкаясь, попятилась, жгучая боль, словно кочергою, обжигала ее изнутри, разум отпал от нее. Иззубренные вдохи, и назад, и утратила она равновесие и рухнула навзничь, осиный яд плыл в ней, губы-ее-кожа-ее-руки-ее-ноги-ее набрякали им, и сил не осталось у ней в руках, и лежала она в зеленой траве, свернутая внутрь себя и тщетная.

Сияло весеннее солнце, и с неба тянулись прохладные потоки воздуха, и дрожали от них листья. Спорхнула с небес капустница, по слепому темному оку на каждом белом крыле, и всплеснула по воздуху прытко, взметнулась ввысь поцелуем нежным, добравшись на ветку ясеня. Отдохнув немного на молодом зеленевшем листке, вновь ринулась вниз, крылья сложены за головой, точно у падшего ангела. В тот миг, когда пришел за ней, он увидел, как бабочка покоилась на изгибе ее талии, белая орхидея. Он наклонился и взял ее на руки.

Смотрел, как она открывает один глаз, у второго веки заплыли, мрамор красного с синим, и пробормотала ему: пчелы мои погибли. Услышал же он мешанину слов неразличимых, нижняя губа набрякла, плечи, и руки, и горло распухли. На лбу отек, словно ее свалили камнем. Он слушал ее дыханье – сипенье, приложил пальцы к пеплу кожи ее, отнес ее в дом и сидел с ней у постели, покуда Билли не явился из школы. Отправил мальца за врачом.

Вышел во двор и медленно направился к ульям, увидел, что разорены они, услышал тишину, что была полна. Позже сказал ей, что ничего не осталось, личинки и яйца захвачены, мед съеден. Она не ответила, лежала неподвижно, уставившись в потолок одним открытым глазом, а затем отвернулась. Он пошел в кухню, достал из шкафа несколько синих стеклянных бутылок, наполнил их сахарной водой и развесил вокруг ульев, расставил в доме, на неструганом столе у окна, на подоконниках, по две бутылки по обе стороны ее постели, подвесил снаружи вокруг дома. Позже, проверяя ловушки, увидел, что те, что стояли у входной двери, забиты мертвыми или тонущими осами, их там десятки. Он глазел на ловушку и ощущал чистое отвращение. Но покоя ему не давало что-то еще. Он чувствовал это, возможно, в самом воздухе, в привкусе его, в странноватой, едва уловимой едкости, а отведя взгляд от ловушки, понял, что мир для них покосился, что они как-то перестали быть в ладу с тем, как всё есть, с неким незримым порядком, и он не понимал, ни за что им это, ни как так вышло. Вихрящаяся вселенная хаоса и тьмы, и резко отклоняется от нее свет, и чуял он, что распахнулась пред ним дверь, ловушка по природе своей громаднее, чем он вообще представлял себе.

Через два дня она встала навстречу желтому послеполудню, озарившему комнату. Дом со всеми его закрытыми окнами так тих, что поверх всего прочего слышала она собственное сердцебиенье. Встала перед зеркалом и увидела, что лицо ее утратило очертанья. Осторожно оделась, спустилась на первый этаж и склонилась завязать шнурки, обнаружила, что болят пальцы. То, что предстояло сделать, было внутри нее решенным, обрело, пока она лежала, осязаемый зрительный образ. Сквозь решето боли в теле увидела она его. Теперь я знаю, что происходит. Моя семья. Она проникла в рукава пальто и выбралась на порог, на разоренную пчельню не смотрела, слышала, как Барнабас что-то приколачивает на заднем дворе, а сама призраком выскользнула за ворота. Какой там выдался вечер, она внимания не обратила, а когда проходила мимо дома Питера Макдейда, он заметил ее с поля и робко помахал, увидел, что в ответ ему не машут, проводил ее взглядом по проселку. Она дошла до главной дороги и двинулась к городку, на ходу принялась двигать пальцами сквозь боль, посасывала распухшую губу, проводила языком там, где проник в нее яд.

Ели, подпиравшие холм справа от нее, ловили в сети свои последний дневной свет и густили воздух смолою. Когда дорога сомкнулась с каменным водоспуском, она забрала мимо него влево, по изъезженному проселку, клонившемуся с холма и изгибавшемуся углом. На полпути вниз набрела на белизну дома. Не постучала, входя, отодвинула засов на двери не мешкая и вошла. Оказавшись посреди комнаты, увидела она скудную обстановку, и никого дома. Кресло-качалка с вытертыми подлокотниками у очага, с виду уже немалое время мертвого. В воздухе вонь нестиранного, а с балки над очагом свисала черная птица. Она оглядела вторую комнату. Латунная двуспальная кровать с одеялом на одного. Сгущение того же затхлого духа. Принялась искать по дому свои белые простыни, не обнаружила ничего.

На пути в город она проходила мимо людей, ее знавших, – старухи по имени миссис Доэрти, та замедлила шаг и глянула на нее с оторопью, увидев, в каком состоянии у Эскры лицо, ее распухшую губу, тяжкий отек на лбу, левый глаз перекошен. Эскра протопала мимо нее, ладони свернуты в кулаки и горят, она чувствовала, как набрякают и тяжелеют ноги. Как выглядит со стороны, она понимала более чем отчетливо по тому, как взгляды их вперялись в нее, как двое мужчин в проезжавшей мимо телеге глазели в упор. Через весь центр городка прошла она к двустворчатым дверям паба. Одна створка закрыта, вторая распахнута в тесное фойе, и она вступила в ту тьму и открыла стеклянную с изморозью дверь в зал. Серое закопченное окно освещало бар, и она встала в водянистых тенях, стойка справа от нее без кабатчика, в очаге торфяной огонь. Трое мужчин за столиком у двери встрепенулись и вытаращились на нее, один навис над своей выпивкой, палец в носу. Челюсть у того, который сидел к ней ближе всего, отвисла, когда он увидел ее лицо, и он убрал ногу с табуретки. Эскра увидела то, зачем пришла, в глубине зала.

Баба Пиплз сидела спиной к двери с какими-то стариком и старухой. Некое смирение было в том, как они держались, ссутуленные и без всяких разговоров между собою, нянькали каждый свой напиток. Эскра подошла к Бабе Пиплз сзади, забрала в кулак пряди ее редевших волос, рывком стащила спиной с табурета и поволокла через комнату, словно мешок. Странный звук сорвался у старухи с губ, приглушенный взвизг, скорее животный, нежели человечий, и она тщетно брыкалась тощими ногами. Эскра волокла ее к двери, но кто-то из мужчин резко вскочил, подбежал сзади, схватил Эскру за плечи, попытался оттолкнуть ее прочь, вынудил отпустить Бабу Пиплз. Старуха встала на ноги, но, стоило ей двинуться, Эскра вырвалась из мужской хватки и влепила Бабе Пиплз оплеуху со всей силы, чувствовала своим ударом, до чего хрупки у той кости. От оплеухи Баба Пиплз отлетела, а встав, разглядела карикатурные отеки своей обидчицы. Взгляд у нее от изумления содрогнулся. Голос Эскры возвысился до крика. Ах ты мелкая мучительница. Ведьма ты, да и только.

Мужчина, стоявший позади Эскры, крепко взял ее за руку, она попыталась высвободиться, но не смогла. Возник кабатчик, приземистый и лысый, и принялся орать. А ну угомонись, сказал он, краснея лицом, но встревать между женщин не полез. Эскра выпросталась и уставилась на своего укротителя, словно бросая ему вызов, чтоб только попробовал еще раз к ней прикоснуться, после чего повернулась лицом к Бабе Пиплз. Из-за спины у нее послышался голос. Она ж просто старуха. Какого беса она тебе сделала?

Эскра поворотилась к столику и показала на Бабу Пиплз. Она мучает мою семью. Все два последних месяца. Вытворяет с нами всякое. Она винит нас в несчастном случае, когда погиб ее муж. Эта женщина злая и жестокая, попросту мелкая ведьма.

Все лица обратились посмотреть, как эти слова отразились на лице у Бабы Пиплз, и та стояла под этими взглядами меньше всякого прежнего, остатки седых волос разметаны по лицу. Она смотрела на Эскру снизу вверх, шагнула к ней, заговорила с неожиданной задиристостью. Ничего подобного я не делала, Эскра Кейн. Ни тебе, ни семье твоей. Ты это все выдумала.

Голос Эскры – кошачье шипенье. Ты послушай себя и враки свои. Ах ты мелкая блядская ведьма-недоросток. Что ты пчелам моим сделала, что ты сделала моей семье. И я знаю, что ты сделала с нашей собакой.

Старуха сделала еще один шаг к Эскре и сунула руку в карман платья, извлекла маленькие швейные ножницы. Вознесла их повыше перед Эскрой и выпрямилась дерзко. Кабатчик решительно заорал на нее. А ну убери те ножницы, Баба Пиплз. Старуха подалась к Эскре. Я презираю то, что ты сказала, Эскра Кейн. Никогда ничего семье твоей я не желала, только денег у тя попросила. И нисколько не получила. А теперь давай, женщина, повтори то, что ты сказала. Назови меня вруньей.

Эскра озлилась крепче. Сколько ж вранья из твоей пасти. Признайся в том, что сделала. Ты пытаешься нас выжить.

Весь зал не сводил с них взглядов, глаза мужчин, наблюдавших друг за другом, за женщинами, глаза с опаской перед вмешательством, а кое в каких глазах странное удовольствие от наблюдаемого. И вот против друг друга они посреди зала, и вдруг рука Бабы Пиплз взлетает с ножницами к ее же голове, и в немом ужасе увидели они, как последовала за нею и вторая рука, в пальцах зажала прядь жидких волос Бабы, и вот она задиристо выстригла клок волос под самый корень. Уронила руку, и отрезанные волосы скользнули с головы и упали, встрепыхнувшись, на пол. Кабатчик ахнул, а табурет за Эскрой заскрежетал, и голос вскричал, ее останавливая. Баба Пиплз заговорила вновь. Давай-ка, скажи это, Эскра Кейн. Назови меня вруньей.

Ножницы она держала наготове, а кабатчик, пунцовый лицом, двинулся к ней, но Баба Пиплз обернулась и предупредила его движеньем свободной руки, чтоб не лез. Эскра ядовито оглядела ее, и голос, раздавшись, зазвенел колоколом. Что за балаган, Баба Пиплз. Постыдилась бы. С волосами своими можешь делать что хочешь, но я-то правду знаю.

С этими ее словами старуха набросилась с ножницами на свои волосы и с каждым резом уродовала себе голову, безжалостно истребляла на себе волосы, покуда не осталась посреди зала полностью лысая. Стояла она и вперяла взгляд желтых глаз в Эскру, а Эскра глазела на нее в ответ, старухин череп в мелких пучках тускло поблескивал в сальном свете. И тут старуха заговорила.

Надеюсь, ты теперь довольна, Эскра Кейн. Надеюсь, спать будешь сегодня крепко. И я тебе скажу кое-что, чего ты не знаешь. Собаку ту вашу прибил один фермер, не скажу кто, потому что ваша собака драла его ягнят.

Она смотрела, как слова ее проникают Эскре в глаза, видела в тех глазах трепет растерянности. Затем развернулась, убрала ножницы в карман, подвинула табурет и уселась к своему напитку, затылок ее теперь явлен был всем наблюдавшим как некое диковинное глянцевитое поруганье. Эскра стояла в зале, все остальные вокруг смотрели на нее и тогда увидели по тому, как она медлит пред ними, что постепенно загорается в глазах ее сомненье, что действия другой женщины говорили о большей правде, и, когда Эскра повернулась, чтоб из паба уйти, она ощутила чистый бездонный ужас, что по тому, как люди на нее теперь смотрели, она стала тем, кого осуждают.

Этот чокнутый паршивец Волокита убил моего пса, я точно знаю, и он не успокоится, пока не доберется до меня, кто знает, что он еще выкинет. Я эту правду носил в себе после пожара недели напролет, как проклятие, а потом в один день вываливаю ее старушке, просто вырвалось, ну. Пытался сказать ей, что именно Волокита прикончил Циклопа и что он устроил пожар, чтобы поквитаться со стариканом за то, что упек его тот в психушку, но она только головой мне качает. Этого мальчика, говорит, заперли в приюте за сорок миль отсюда, и он уже, наверное, никогда не выйдет, так уж все печально устроено. Чего она не послушала? В том, что случилось с Молли Мох в лесу, только он виноват, он меня попросту надул. Держался, как будто он так всегда делает, и, видимо, я тоже прикидывался, будто я так всегда делаю. Мы пошли искать ее, чтоб сказать, чтоб помалкивала насчет того, что она видела нас, как мы оставили машину в поле, а она как будто нас ждала. Мы медленно протопали мимо ее дома, она вышла и давай за нами, а мы кивнули ей, чтобы шла с нами прогуляться. Волосы у ней как крученая солома, синие глазищи, и вся она какая-то дерзкая. Кожа у ней синюшная, вид все время замерзший. Волокита все хихикал, шептал мне, что она дура набитая, и мы дали ей покурку, и втроем курили, а она шла да шла позади нас. Мы смотрим на нее, она смотрит на нас и говорит, вы что, думали, я собиралась на вас донести? Я б никогда ничего не сказала. Потоптались мы там и сям, по краю поля ее деда, а потом пошли на холм в посадку. Волокита хохотал и улюлюкал, когда мы зашли в лес, голос до самых макушек долетал, и резвился да хорохорился, будто псина о двух херах. Стало чуток темнеть, пока мы шли вглубь, а потом оказалось будь здоров темнее дня, деревья до того густые, и место было в самый раз, и мы просто встали такие и мнемся. Волокита нагибается подбирает толстую ветку и давай колотить ею по дереву и от этого хлесткие трескучие звуки и эхо коротенькое. Я такой стою не знаю куда руки девать как дурак и давай деревья разглядывать птиц в них искать или что там болтовню какую-то развожу невнятную и тут она вдруг говорит я дико устала вот правда и ложится такая на землю поверх всех там иголок. Мы к ней подходим а у ней иголки прилипли к волосам к рукам с тылу а когда она задрала платье до шеи видно стало что они ей облепили сзади все тело и мы оба начинаем целовать ей титьки они голиком на весь свет белый. Груди у ней маленькие рыхлые холмики а мы такие двое лежим и облизываем ее, а она лежит и ни слова не говорит руки прижала по бокам будто не хочет к нам прикасаться. А потом не знаю с чего и что на меня нашло но я просто взял да и стянул с нее платье совсем, даже не задумался вообще нисколько. И вижу ее теперь всю белую разложенную и синие круги у ней вокруг сосков и кустик волос между ног будто масенькая головка младенчика. Трусы с нее сползли она так руки назад вытянула чтоб платье сползло мне показалось ей нравилось то что мы с ней делали. Ощущалось как рай и ад вот как есть просто вот это что мы вылизывали ее как пара котов худосочных пахту и я слишком волновался чтоб делать что другое, самое близкое с девчонкой у меня до этого было облапить Мэри Лаффин за титьку через свитер. Тогда я всего один раз ее хватанул и вот лежу я над нею обеими руками упираюсь в землю запястья ноют от того что на них опираюсь и коленки промокают на мху и слышу тишину этого места над нами, густую тишь деревьев, которые слушают, а следом наверху ухнула птица, наверняка тоже смотрела за нами, удивлялась, до чего мы странные. Да мне без разницы было видел нас кто или нет и такой голод накатил прямо как пожар непонятный какой-то. Я ей насасывал грудь и не заметил что он отлип от нее а потом я глянул и было слишком поздно и сердце у меня выскочило из груди я увидел как он стоит у ней между ног и член у него из штанов выпущен. Он его в нее направил и тыкнул в нее и что-то с ним не то вдруг и он весь содрогается и весь кончился даже не успев войти. Волокита на коленях как дурак а она испускает писклявый такой смешок ему и потом взяла меня в тот же миг и расстегнула меня и навела его в себя у меня в мыслях чисто белое всё и я слышал когда он вошел как она тихо взвизгнула свинкой. Голос у меня внутри пытался орать что все это неправильно и я знал целиком и полностью что так и есть и не мог остановиться хотя и ненавидел чистый этот вид ее, глупой этой мелкой сучки, и когда у нас все кончилось, кругом все стихло, как от ветра, который затих после бури. И я тогда понял, что Волокита, пока я был на ней, убежал от позора и что это последний раз, когда я его видел, пока он не явился ко мне домой с железным прутом. Все белое ейное разложено, будто снег, и как она смотрела на меня после того, как у нас все кончилось, долгим тихим взглядом, и я ее такую вообще ненавижу.

Ему сказала, что все еще больна, но не говорила, что с ней, уселась в кресле у печи, возвела вокруг себя стены и с кресла не подымалась. Сидела бессловесная. Он пытался разгадать причины такого ее поведенья и сказал Билли, что мать его до сих пор хворает из-за ос. Назавтра мальчишка пришел из школы красный и взвинченный, потолкался в тенях на кухне, супясь на мать, понаблюдал, как отец разводит огонь, пошел за ним на двор, покуда Барнабас наконец не обернулся и дернул ему головой, принеси керосину для ламп, кое в какие долить надо. Билли ни с места, а как заговорил, слова из него поперли. Он рассказал отцу, что его дразнили в школе, болтали, что мать его побила старуху Бабу Пиплз, обстригла ей волосы, чтоб ее пометить. Барнабас глядел на сына растерянно и затряс головой, принялся клясть его, сказал, чтоб шел нахер с этой чушью, но Билли мотнул головой и сказал, что это все правда, что в тот день он сам старую каргу видел издали на дороге, и волос у ней и впрямь не стало. Вид у ней как у блядской птицы, ну.

Барнабас встал с лампой над Эскрой. Спросил ее, что произошло. Наткнулся на захлопнутую дверь ее лица. Стоял и смотрел на нее, утратив дар речи. Наконец произнес, что ты наделала, Эскра? Что? Что ты с ней сделала? Она ничего не ответила, отвернулась от него, и тогда ослеп он к своему пылу. Отставил светильник, растряс ее, чуть ли не поставив на ноги из кресла, ущипнул ее за щеку. Вперил взгляд в глазное яблоко, что пронизало его синей стужей. Произнося слова, плевался. Что, нахер, происходит, Эскра? Она тебе сделала что-то? Что?

И тут лицо перед ним – совсем другой женщины. Отек сошел, и лицо ее обрело прежние черты, но в глазах видел он теперь полную перемену. Оставь меня в покое, прошептала она.

В итоге всего, что сталось, они едва разговаривали, и он наблюдал, как она продолжает от него отдаляться, тень в кресле у печи, целыми часами безучастна, как будто бы слушая радио, или же он видел ее бессловесным призраком по комнатам. Как начала она уходить на долгие прогулки во всякую погоду, словно чтоб убраться от него, и он смотрел, как она гуляет по их полям, но никогда не по чьему чужому, как будто на ферме она в ловушке, удерживаема чем-то помимо границ. Казалось ему, она взирает теперь на мир из какого-то далека, из места, где могла она управлять тем, что именно от этого мира впускает она в себя, видел он и разницу в ее повадках. Будто утратила она любовь к нему, но ничего про то не говорила. С жутким чувством продолжал Барнабас наблюдать. Он хотел, чтобы она ела, и каждый день готовил некий ужин, обычно из яиц, картофеля и мяса, а по утрам предлагал ей завтрак, но она просиживала перед тарелкой или плошкой и лишь ворошила ее. Может, врача тебе? спрашивал он. Она не выходила за домашние ворота и с Билли обменивалась всего несколькими словами и только если он сам к ней обращался, и мальчишка поглядывал на нее косо, словно была она неким зловредным близнецом его матери, начал приходить после школы позже.

Барнабас не знал, что с ней делать, и поэтому стал уделять больше времени хлеву, каждый день работая до полного изнеможения. Взялся с топором за рощицу между пастбищем и косым полем, где первым делом срубил древний дуб. Ладони в огне от замаха и укуса топора. Дуб поддался ему, и в тот миг показалось, будто сама природа прервала все свои дела, чтобы на это смотреть, погода затаилась в безмолвии, бо в последние секунды падения великое дерево исторгло скорбный стон. Ударилось оно оземь, и казалось, что задрожала не только листва на дереве, но и самый воздух. Срубил он и зрелое вечнозеленое дерево, очистил оба от веток, запряг лошадь и перетащил добычу во двор, свалив бесполезные ветви грудой на дрова. Вновь отправился к Джону-Джо, влез в их сбережения, отложенные на покупку нового скота. Назавтра Джон-Джо приехал с лошадью и телегой, с закрепленной сзади здоровенной моторной пилой. Они порвали воздух шумом ее работы, пила за день распустила деревья послойно. Они отнесли напиленное в новый сарай, сложили в штабели и укрыли, Барнабас спросил, сколько времени понадобится, чтобы древесина высохла. Джон-Джо почесал темную голову. Зависит, сказал он. По крайней мере, надо полагать, месяц.

В первые дни мая погода установилась холодная и злобная. Под моросившим дождем отправился он в город за припасами и заметил, что люди к нему теперь по-другому. Те, от кого он ожидал, что остановятся и поприветствуют, теперь не обращали на него внимания. Он пришел в скобяную лавку, и его там заставили ждать, в итоге обслужили последним, а когда дошла очередь, обслуживал хозяйский сын, бо хозяин лавки Джон Доэрти глянул сквозь него, будто он привиденье, и ушел вглубь дома. В тот день домой он ехал, стиснув зубы, пальцы на руле белы от напряжения. Тогда же после обеда он увидел, как в моросящем дожде появился священник, под широкополой черной шляпой въехал к ним в ворота на велосипеде и бережно прислонил его к стене. Барнабас спрятался за новым сараем и с презрением наблюдал, как священник ступает легко, как обошел он дом, постучал в заднюю дверь и приложил ладонь к стеклу, заглядывая внутрь. Выкликал Эскру по имени. Барнабас не шевельнулся, пока не увидел, как пастырь снова выехал за ворота. Так и знал, что Эскра снова ушла на очередную долгую прогулку.

Он стоял перед бескровельным хлевом и прислушивался к тишине на ферме, к этой весенней поре и ко всему, что должно было прийти с ней, к песне скотины, которая в своем хорале уже подалась бы в поля. Коровы эдак знали его голос. Их живость. Их упрямое коровство. Он взобрался по лестнице, поднялся на переднюю стену и посмотрел, куда встанут балки, а потом заглянул вниз, в ожидающий хлев, воображая, как поместит в него бьющееся сердце. Мычанье скота, его толкотня, древний слитный запах корма и навоза. Думал о том, как теперь ведет себя с ним Эскра, клятая эта женщина, и он больше не понимает ее и не знает, что поделать. И мальцу-то не мамка даже. Казалось, будто она их больше не слышит. Еще несколько недель подождать древесины, и он покроет крышу, уложит сланец, и хлев достроен, и тогда, конечно же, она придет в себя. Все можно будет начать заново. То, как с ним теперь обращались в городе. Он перегнулся через каменную кладку и с силой ударил по ней основанием кулака. С залива призрачный вкус соли, и с верхотуры на стене он видел землю хороводом вокруг себя, задние поля Макдейда, земли Франа Глакена, белый домик Пата Волокиты с кавардаком и вонищей. Барнабас свесился со стены и сплюнул на каменные плиты.

Войдя в кухню, увидел ее за столом, она сидела, уставившись в тарелку с едой, которую лишь поворошила. Печь почти совсем погасла. Он пошевелил угли, подбросил дров и налил себе холодного чаю. Включил радио. Песня затопила комнату, и он замер где стоял. Старая джазовая мелодия, номер Дюка Эллингтона, мгновенно перенесла его в ее объятия на Винегар-Хилл, где танцевали они в квартире у ее матери. Он потянулся к приемнику, прибавил громкость и позвал. А ну иди ко мне. Голова ее медленно полуповернулась, и вот уж он подскочил, схватил за руку, стянул со стула и повел в бережном танце, медленно кружа, будто волоча за собой пугало с ногами из палок. Зашептал ей, ты же помнишь это, правда? Он направил ее в такт музыке, и ноги ее наконец нащупали очерк танца на полу, и она понемногу расслабилась, позволила ему держать ее крепче, потом сама сжала его ладонь. Голова ее легла к щеке ему. Дух хлева от него. Он сам стал хлевом, стал деревом, гвоздями, кирпичом и досками, с пылью всего этого в волосах и колючей проволокой бородатой щеки, и пахло от него и травой, и деревьями, пахло от него всем Донеголом.

Сказал ей, вернись ко мне, Эскра, а? Вернись ко мне. Прошу. Что было, то было. Мне дела нет.

Ее голос поднялся к нему, словно призрак голоса из давних лет. Ты позаботишься о мальчике, Барнабас? Правда ведь? Я больше не знаю, кто я.

О чем ты, Эскра? Ты ж его мамка.

Он почувствовал, как напряглись ее руки, они оба теперь двигались под музыку медленнее.

Разве не понимаешь, Барнабас? Все теперь другое. Все изменилось. Мы здесь жить больше не можем.

Он застыл, выпустил ее руку, упер в нее взгляд. О чем ты толкуешь, женщина? сказал он. Блядский хлев почти достроен. Я его отстроил для тебя. Для нас. Для семьи нашей. Я заплатил за дерево, пока ты валялась в постели. Я собственными голыми руками все построил! Ты, должно быть, спятила. Глаза его ослепли, он развернулся и загрохотал вон, оставив ее стоять в кухне одну.

Его держали в тисках тревожные сны, а затем разум вырвался из их хватки, растекся по комнате. Он открыл глаза и лежал, пытаясь ухватить исчезающее виденье, как ладони ловят воду. Спальня запеклась полумраком, он перевернулся, прислушался к тишине. Обернулся и увидел, что Эскра уже встала. Спустившись в кухню, обнаружил, что там темно и ни следа Эскры, ведро с водой пусто, открыл дверцу печи: огонь не разожжен. Он выругался, вышел в утро, небо низко и светозарно бело, будто за ним, чуть подале досягаемого, таилось нечто священное. Колонка исторгла долгий, ленивый скрип, похожий на крик неведомой птицы, и он наполнил кувшин водой. В ответ на зов колонки появилась тощая серая кошка, крадучись пересекла двор, не спуская с Барнабаса глаз. Замерла и изготовилась бежать, сфинксовы уши, под полосатой черно-белой шерстью прорисовывались ребра, и вот уж молниеносно прыгнула в поле. Он двинулся к калитке, кувшин в руке, накренился, вглядываясь в дорогу, посмотрел, сколько видел, до самого поворота, но Эскры простыл и след.

Развел огонь и зарядил печь торфом, подождал, пока плита разогреется, включил радио и уселся. Новости войны и футбольные результаты, и вот он встал и выключил радио. Огонь уже грел, он глянул на время и позвал Билли спускаться. Чуть погодя явился в спешке Билли. Я опаздываю в школу, сказал он. Меня никто не разбудил.

Барнабас стоял, руки на мойке. Тебе сколько лет уже? Сам, что ли, просыпаться не можешь?

Билли подошел к плите, увидел, что никакой каши не сварено. А где мой завтрак? спросил он.

Придется перебиться. Печь только-только затоплена. Барнабас оглядел кухню. Вот, сказал он. Есть краюха хлеба.

А где мама?

Наверху, в постели.

Мальчишка забрал хлеб, сунул его в карман пальто и схватил школьную сумку. Я после школы буду в городе, сказал он. Вышел в заднюю дверь и хлопнул ею. Барнабас постучал в окно и позвал его вернуться. А ну иди сюда, сын, сказал он. Билли насупленно остановился, а затем развернулся и потопал обратно к двери. Что? сказал он.

Сообразим тебе новую собаку на этой неделе?

Ага. Без разницы.

Какое бы сиянье ни держали в себе те белые облака, оно поблекло до серого, и солнце кралось за ними неприметным зверем. Он пошел в конюшню, поздоровался с лошадью, убрал в стойле, насыпал животному корм и налил воды. Погодя вернулся и увидел, что корм она съела. Похвалил лошадь, вывел ее на поле, и, пока шел он рядом с животным, накатило на него странное чувство одиночества, и он этому вторженью воспротивился. Отвернувшись от лошади, заметил, что участок проволочного забора у дома провис, словно кто-то на него упал. Он вернулся в конюшню за натяжителем, прошелся по периметру поля, проверяя упругость проволоки, и подтягивал, пока не взялся штриховать ему рубашку дождь. Возвращаясь к дому, увидел, что на веревке развешаны простыни, подошел, чтобы снять их. Они мягко колыхались, будто очерки детворы превращали их в призраков. Что-то в простынях тех его тревожило, и вблизи он понял, что это те самые простыни, испорченные пожаром, которые он нашел в шкафу наверху. Теперь они были аккуратно прищеплены и напитывались дождем, серые, как в тот же день, когда были испорчены. Какого хера она вытворяет? сказал он. Сорвал простыни с веревки, прищепки прыснули во все стороны, словно птички. Он скомкал грязные простыни, ринулся с ними в дом, встал перед печью и снова посмотрел на них, чтобы убедиться. Следы копоти по-прежнему были на ткани, и он замер, вспоминая все, что случилось после пожара, торопливо распахнул дверцу печи и кочергой запихнул простыни внутрь. Мгновенье стоял, покачивая головой, и в зеркале с резной рамой на стене увидел вдалеке очерк лошади под деревом.

Заметил он его позже. Заварил чай, нарезал хлеб, взял газету и сел за сосновый стол. Одним взмахом руки отодвинул его в сторону и только потом сообразил. Письмо. Взгляд зацепился за почерк – конверт адресован ему, на нем почерк Эскры. И тогда ощутил он, как что-то в нем затрепетало, глухая земля осыпалась в яму его желудка, он провел большим пальцем по опрятной надписи. Письмо на одну белую страницу черных букв, без обратного адреса. Он прочел его дважды, прочел медленно, отчетливо слыша ее голос, обошел кругом каждую фразу, словно каждую строчку проверяя на осязаемость и смысл, а когда завершил чтение, положил письмо себе на колени. Сидел в кресле у окна и предоставлял свету дня медленно умирать вокруг себя, в сумерках гнутые очерки мира, и трапеция света на еловом столе постепенно прочь от него. Тень на краю стола, и вот она постепенно набрякла и двинулась на него, осторожно прошлась по дереву, плющом расползавшееся очертанье, покуда неспешно не взяла в свою хватку руки Барнабаса, не поползла по предплечьям, а когда он встал наконец, оказался опутан весь, темнота комнаты, холод, огонь догорел, и тень, сотворенная из той тьмы, проникла внутрь него. Он оставил письмо на столе и медленно ступил на лестницу, добрался до спальни, закрыл дверь, задернул шторы. Сел на кровать, сбросил ботинки, закинул ноги под одеяла и натянул их до самой шеи. То, что сломалось внутри него, то, что ломается в мужчине, и он лежал неподвижней, чем ночь, что подкралась вокруг него охотником сумерек, тайно и неумолимо, и плескала темным бездным крылом в потолок, всю комнату пожирая.

Когда Билли вернулся домой уже затемно, Барнабас не услышал, как он вошел в комнату. Склонился над отцом, лампа у него в руках: огнь бледный на потолке. Мальчик зашептал, что происходит? Ты чего в постели? Барнабас не ответил, и Билли заговорил вновь, в голосе нарастающая дрожь. Ты заболел? Где мама? Барнабас в постели безмолвен, спиной к сыну, и тогда Билли обошел кровать, и встал по другую сторону, и увидел, что глаза у отца широко раскрыты во тьму, но ничего не воспринимают. Он потряс отца за плечо, и Барнабас сморгнул.

Наутро Билли вошел в комнату, держа в руках материно письмо. Глаза красны от слез. Он встал перед Барнабасом и тыкал в него пальцем, пока тот не пошевелился и не поднял взгляд, как тяжкий камень. Что мама имеет в виду? сказал Билли. Что значит, она едет домой? Что ты должен присмотреть за мной, пока она поправится?

Барнабас глядел на сына холодно и заговорил однозвучно.

Твоя мама ушла, сказал он. Уехала обратно, туда, откуда взялась. Говорит, что больше не может этого терпеть, сынок. Вот этого всего. Что нервы у ней сдали. Что она при таких делах не может заботиться о тебе. Она не вернется. Ей тут все равно никогда не нравилось. Говорит, что пришлет за тобой, когда сможет, но ты никуда не поедешь. Ты останешься здесь, вот как есть. Пусть возвращается сюда, вот как есть, коли охота ей быть обратно твоей мамой.

Билли безмолвен, лицо бело. Она разве не мама мне теперь?

Она все еще твоя мама. Просто последнее время она была не в себе. Вот и все. А теперь, прошу тебя. Оставь меня в покое.

В мальчике слова отца выпустили что-то на волю, словно бурей пуганных животных, и он подошел к окну, приоткрыл занавески и посмотрел наружу. Вид, какой известен был ему всегда, теперь зарядился чем-то другим, словно составляющие этого мира обрели полностью иной смысл. Он обернулся. Почему ты не пошел за ней? спросил он.

Я слишком поздно узнал, что она ушла.

Ты мог ее остановить, ну.

Ты же видишь, машины нет. Она уехала на ней.

Голос его на миг сорвался, потом он снова заговорил. У меня нет на это сил. Я вымотан. Прошу, оставь меня в покое.

Билли застыл, лицом с горькой обидой к отцу, глаза стали щелками, и он потянулся к нему и обрушил на него кулаки, неумолчно крича. Почему ты не пошел за ней? Почему не пошел? Ты мог пойти за ней.

Отец принимал удары неподвижно, глядя бессловесным зверем.

Он выпал из времени, ушел на самую глубину. Дни, проводимые как ночи, а ночи насквозь без сна, как днем. Там, где лежал он, была у него в уме каменная комната, отгораживавшая тусклый день, угрюмую ночь, часы в круженье вокруг него, словно бродячие псы, незваные, недоверчивые. В той холодной комнате он лежал, бодрствуя, вычеркнутый из живых, безымянный в собственной пустоте, а когда засыпал, сон был рваный, и в том рыхлом пространстве видел он оскаленные лица тех, кого любил он, но до кого не мог дотянуться. Она витала подобно призраку, дух ее сломлен, и он тянулся к ней, видел ее безразличие к нему, глаза холодны, будто и не знает его – будто разучилась своей любови, – оставляла его с беспримесной болью, та пронизывала все его бодрствующее бытие. До чего же любил он ее. Мука любви. Он грезил, что идет по дороге и навстречу ему процессия, и в той череде увидел он каждого, с кем знаком был, и вот шли они мимо, усталые, в старой одежде и с печальными лицами, и знал он, что все и каждый из них мертвы. Невдомек ему было, значит ли это что-нибудь. В часы бодрствования годы жизни его обретали такую тяжесть, что он чувствовал, будто более не способен поднять себя с постели, поднять себя в мир, чувствовал, что вытряхнут из своей жизни. Мерцали образы, и воспоминания заявлялись нежданно, дикие звери, выпущенные на волю, чтоб расхаживали опасно, и у каждого свой отчетливый смрад. До него дошло, до чего странным было для нее это место, когда она впервые его увидела, и совсем не то было оно, что она б назвала домом. Как крепко она его не выносила, но терпела, а он не позволял себе видеть, что бескрайнее и мифическое место, каким он видел его у себя в уме, всего лишь мечта, что место это скудное, и холодное, и дикое, и нет ему до них дела. До чего же любил он ее. До чего же любил.

В дневные часы он слышал, как внизу шумит Билли, как малец пытается поддерживать в доме жизнь. Во дворе скрипела колонка, подавая свой птичий голос, и каждые несколько часов доносился звук открываемой и закрываемой дверцы печи, иногда шум стряпни. Мальчик оставлял радио включенным на весь день, а потом появлялся с едой, говорил ласково, приносил куски хлеба с маслом и чай, пробовал стряпать суп, варил картошку и приносил ее в комнату, еще парную, но тарелки и миски громоздились у кровати едва тронутыми. По вечерам Билли прокрадывался потихоньку в комнату, наблюдал за отцом, боялся открыть шторы, а когда тот засыпал, осторожно натягивал на него одеяло. В тощем свете лампы видел себя призрачной фигурой на стене, не ведал, каково это – смотреть, как умирает человек, но думал, что, наверное, выглядит это примерно так. Прикидывал, может ли взрослый человек умереть от боли. Уговаривал отца выпить немного чаю, хотя бы глоток воды, и погодя Барнабас все же подносил чашку к губам. Глаза отца, потерянного ребенка. Мальчишка пытался говорить о матери, но Барнабас стерег молчание, словно рот ему завалило камнями, чтобы удержать внутри мертвецов, и он не замечал, как уверенность в бытии, какую хранил сыновний голос, начала его оставлять. Малец, неозаренный призрак среди теней в комнате, зубы страха погружены в него всё глубже.

Дни рыхло несло окрест дома, и вот однажды ночью вовсю засияла полная луна, засияла вновь, полускрытая в облаке, чуть меньшая, чем она есть. Он слышал, как дышит малец за дверью, слышал тихий скрип пола, когда Билли оказался наверху лестницы, в неподвижности, стараясь не шуметь или взять то, что кружило у него в голове, и дать ему выговориться. А когда Билли вошел в комнату чуть погодя и заговорил с Барнабасом, говорил он тихо, так, словно боялся, что слова его сокрушат то, что от отца осталось. Договорив, он не услышал ни звука, потряс отца за плечо разом и с ненавистью, и с любовью, увидел, что отец спит и слова, которые он произнес, остались неуслышанными, очертанья, что он озвучил голосом, распались до безмолвия.

Снилось Барнабасу, что он вновь трудится на больших высотах, стоит на высокой стали, и в каждой такой грезе пошатывался он, падал долгим паденьем. Трижды случались у него такие грезы, и просыпался он от них пропотевшим и беспомощным. И вот проснулся он и услышал барабан дождя по крыше, заметил, что во рту у него засуха. Сел и прислушался к дождю, услышал, когда тот прекратился, как дом наполняется тишиной, и заговорил сам с собою. Я не умираю. Радио выключено, и он не слышал никаких звуков Билли, и потянулся к воде, и увидел, что она допита, сунул язык в стакан. Вымахнул из постели, встал на слабые ноги, пошел так, будто ноги были ему внове, протопал вниз босиком. Каждая комната безмолвна в хватке холода, выдох его струился впереди него. В кухню. Увидел, что тут разор, будто случилась драка, стул на полу поломан, пустая бутылка виски на столе боком. Он поставил бутылку стоймя и кликнул мальца. Открыв печку, увидел, что огонь давно погас, увидел на столе рядом с виски тарелку с едой, начавшей плесневеть. Вновь кликнул мальца, но без ответа. Взялся за кувшин с водой, потряс его, увидел, что тот пуст, кликнул еще раз, услышал, как собственный голос неверен, откашлялся. Билли. Ты где? Вышел наружу с кувшином. Не имея понятия, что теперь за время суток.

Он нашел растопку и поджег ее, понаблюдал, как пламя пляшет, новорожденное, по дереву, и подержал у него руки. Надеюсь, малец не подался за нею следом. Далеко ли он вот так уйдет? Поедем вместе и вернем ее. Вот что мы сделаем. Комнату постепенно распирало теплом. Время послеобеденное, и ему удалось найти лишь пыль от чайных листьев в жестянке, а потому он напился просто кипятку. Заветренная горбушка, пожевать. Прибрал обломки поломанного стула и скормил их огню, оставил только сиденье, слишком большое оно, не влезло в печку. Пошел наверх в комнату, залез в комод, в тот ящик, где лежали в жестянке из-под печенья все деньги, но, открыв коробку, обнаружил, что денег никаких не осталось. Его же голос шепотом. Эскра. Сел на кровать и схватился за голову, вновь встал и принялся рыться в вещах Эскры, увидел, что взяла она из своего мало чего, но ее саквояж из чулана пропал. Он сел обратно на край кровати. Заплакал.

Внизу нацепил шляпу и отправился искать Билли. Этот мальчишка валяется где-нибудь пьяный вусмерть. Покричал по двору и прошелся по дороге, пока не приблизился к владеньям Макдейда, там повернул назад. Билли. Пошел в курятник и увидел, что все птицы разбежались, не кормлены много дней, одна одинокая курица бродит по краю поля, пошел к ней, забрал. Поискал яйца, нашел одно, потом второе, вернулся в дом. Яйца в воде встали торчком, но он был слишком голоден и дела ему никакого, понаблюдал, как пенится над ними вода, встал у окна, счистил скорлупу. Белок – белая резина во рту. В окно увидел, как лошадь мотает головой на боковом поле. Эту животину не кормили невесть сколько. Натянул сапоги и вновь отправился наружу, прошел сквозь дневной сумрак по полю. Билли. Лошадь двинулась к нему и приветливо покачала головой, и он взял ее за недоуздок, повел к конюшне. Ты сколько тут уже, лошадь? А? Что ж еще лошади делать? Лошадь по каменным плитам прозвучала ярко, и он увидел, как стоит хлев холосто во дне этом, облеченный в грубый камень, бескровельный, ждет его, чтоб взялся он и довершил, и ввел он лошадь в конюшню и остановился. Было в том сумраке лошадиного навоза, и паутины, и прели, и едва пробиравшегося дневного света что-то еще, ощущение, дошедшее до него, человек, и как только он осознал это, обернулся и увидал, отпустил недоуздок, увидал, как взяты в кокон серого света обмякшие руки Билли, свисавшего с кровли, и что-то рухнуло в разуме Барнабаса, отвернулся он и вывел лошадь наружу, повел ее к полю, выпустил, смотрел, как она бредет к корыту, ничем не наполненному, кроме того, что уж там пало дождя, и стоял и смотрел в небеса, его ум темней чего угодно, сделанного из погоды и всего прочего, что стояло под солнцем.

Макдейд сидел на корточках, разматывал проволоку, а когда поднял голову, увидел, как сквозь деревья проступают очертанья Барнабаса, тот спотыкался по дороге, приближаясь к дому. Макдейд встал и задним ходом сдал в заросли. Вокруг него блистали белоснежно ягнята, а в левом резиновом сапоге зачесалась нога. Он привалился к дереву, вытащил ногу, почесал, снова глянул: Барнабас исчез, затем вновь появился на краю поля. Стоял так, словно был пьян вдребезги, сжимал руки в неуклюжие кулаки, звал Макдейда, щурился, но не видел его. Макдейд наблюдал за ним, видел, как Королевишна тоже следит за Барнабасом, нахер, только б эта псина меня не выдала. Эк оно казалось, что Барнабас едва способен говорить. В голосе у него звучала такая безысходность, что словно бы долетала до неба и там растворялась в тишине, и тогда Макдейду захотелось пойти к нему, но тому не бывать, пока человек этот не проговорит недоразуменье, какое между нами вышло, смотрел, как Барнабас развернулся и заковылял прочь.

Тяжко ступая, выбрался он из дома со старым табуретом для дойки в руке. Замер у конюшни и глянул в небо. Странные облака. Стояли над землей, сбившись в груды почти что шестиугольных ячеек, каждое облако посередке тяжко налито тьмой. По кромке оторочены электрическим светом. Он видел, что нависает за несоприкасавшимися краями синее небо, словно только и ждет, чтобы проступить насквозь.

Внутрь идти он не хотел.

Наблюдал, как по каменным плитам бес-ветер взбил воедино вихревое единство травы и листвы, миг чистой концентрической силы, что согнала их в неистовое существо, танцующий круг, который все плясал и плясал, покуда не осыпался, распавшись, травы и листва раздуты в разные стороны. Миг поразмыслил он над увиденным, будто мог извлечь из этого какой-то смысл. Стиснул зубы и вступил в конюшню, поставил табурет перед синевшими голыми ногами мальца. Постелил для него на полу свое пальто. Встав на табурет, увидел веревку на шее, сделал дело клятый двойной бабий узел. Потянувшись с ножом, чтобы перерезать веревку, закрыл глаза. У него самого из горла, когда резал, вырвался дикий животный звук, и он открыл глаза, чтобы поймать падающий мертвый груз, бережно уложил мальца на пальто. Срезал петлю с шеи, склонился к земле и поднял его. Вынес тело в свет дня и встал мрачно в тени хлева, окоченелость у тела прошла, и оно обвисло у него на руках. Мой милый мальчик. Не мог он помешать мыслям облечься живостью, образы и запахи Билли – еще малыша, легкого, как перышко, у него на руках, как нес его в постель, хворого ребенка, несколькими годами позднее, замученного жаром, сплошь горячая кожа и ручонки, обнимавшие, вцеплявшиеся в него крепко, не отпускавшие отца от себя. Мой милый мальчик. То, что нес он сейчас на руках, было как весь прах земной тяжко, и сердце его таково же.

Не ведал он, что ему делать, а потому положил его на еловый стол, свернул мальцу подушку из своего пальто. Дыханье у него замерло до жуткой тишины, а затем он выпустил его, выдох – холодный призрачный лик. Чувствовал на ладони холодную кожу Билли, осязал грубоватость его волос, разгладил большим пальцем синие веки. Диагональный ожог веревкой по обе стороны шеи, мягкий свет, приникший к окну, нежил ему лицо, придавал ему вид безмятежно прелестный, голубоватая лаванда кожи его, столько легкости, несправедливая краса. Барнабас стоял над мальчиком и желал говорить, но рот у него был забит, словно открыл он его и подставил под осыпь рыхлой земли, и набилась она в него, облепила язык, пристала к зубам, начала заполнять его изнутри.

Он взял мальца на руки и держал дольше, чем когда бы то ни было с тех пор, как был тот младенцем, слезы его на холодной щеке у мальчика горячи.

Пнул что-то легкое под стол и склонился поднять. Черный блокнот. Откинув обложку, увидел каракули Билли. Задумался, чего это блокнот на полу, а затем понял: малец был до того пьян, что и дела ему никакого. Понес его к печи, открыл дверцу, увидел, что огонь угас до унылой красной осыпи. Он скормил огню торфа и закинул дневник поверх, закрыл дверцу и уселся, раздавленный, в кресло у печи. Вдруг вновь вскочил. Распахнул дверцу печи, полез в нее, сквозь дым дотянулся к блокноту, понял, что тот еще не загорелся. Плюхнулся в кресло и открыл его, каракули мальца – чудная смесь строчных и прописных букв, увидел, что блокнот исписан путаницей дневниковых заметок и баек. Он принялся читать, и сердце его страшилось того, что это вторжение, однако остановиться он не мог. Вслед за тем, что читал он, у него в уме голос Билли поместился в чистейшем своем изводе. Он слышал его голос так, как никогда не случалось, пока был Билли жив, и сила голоса этого в каждом слове настигала его, обремененная всею полнотой бытия мальчика.

Шли часы. Вокруг стола появились мухи, и он встал и разогнал их кулаками. Когда вновь глянул из своего кресла, их число кратно умножилось. Он смотрел на них, устрашенный тем, что они привычны были делать, как двигались они черными флотилиями по комнате, выписывали дуги и присаживались, вновь улетали, заполняя все своим тошнотворным жужжаньем. Он видел, как они собираются у окна, тыкаются в стекло, словно видят путь наружу к большему дневному свету, к мелкой мороси, заполошно жужжали в стекло, не понимая, что таков предел их природы, видеть наружу, не мочь выбраться сквозь окно. Читая написанное мальцом, он начал различать иную картину того, из-за чего случился пожар, увидел, как складывается головоломка, в которой этот пацан Волокита оставался скрыт, так вот что происходило, и теперь оно казалось ему безупречной картинкой.

Вечер двух солнц. Эти странные ячеистые облака ветер снес на запад, оставив небо словно бы в синем дыму. По нему катился медный грош луны, разбухший и пылающий. Сделал посмешищем угасавшее солнце, и пламя его прошило небо филигранью света, окрашивая все вокруг в великолепный жженый оранжевый. В Барнабасе бушевала теперь ярость, гнев первозданный и глубинно свойственный природе того, из чего Барнабас был сотворен, и он позволил этой свирепой энергии нести себя. Пройдя через задние ворота, оставил их распахнутыми. У него за спиной те наконец сдались и осели к земле. Он шагал по бесплодным задним полям, свернув кулаки в шары, вглядываясь в темные внутренние видения, что нахлынули незвано, и он позволил им бродить, этим зверям свирепейшей породы, зрение его сузилось, и он перестал разбирать, куда идет, перестал видеть землю перед собой, что́ у него под ногами, десять тысяч влажных языков травы тянулись к его лодыжкам, чертополохи шипами в небо. Исчезающая в траве тень его шага. Над головой пронеслась с великим ш-шух стая темных птиц. Он спускался по треугольному полю, сужавшемуся к калитке, привязанной веревкой, и вступил теперь на одно из полей Франа Глакена, чувствовал, перемахивая через калитку, как пропитанные влагой штанины холодят кожу. Двинулся дальше по длинному наклонному полю, выгнутому серпом, земля свежевспахана, и он топтал ее медленно и тяжко, будто песок под сапогами. Земля склонялась вниз, и вблизи побережья водная гладь отражала этот дымчато-синий вечерний свет, на поверхности – дрожь того, что казалось теми двумя солнцами. Над водой одинокая чайка всхлипнула и резким поворотом ушла к кремневому горизонту. Вниз по склону, пока не увидел отдаленный очерк дома Пата Волокиты.

Вошел в дверь, остановился в кухне, увидел, что она пуста, прочувствовал нараставший странный запах, вареная капуста, мясо и что-то еще, что он не мог назвать, неповторимые запахи другого. То, что теперь было в нем, требовало выхода. Он вступил в другую комнату и увидел Пата Волокиту, тот спал в кресле, руки на коленях сжаты в бесполезные кулаки, челюсть отвисла. Безмятежность была в его существе, и она соскользнула с него, как маска, стоило ему пробудиться, Барнабас нависал над ним со свернутым в шар кулаком, предвестником всевозможного зла. Увидел же Барнабас, как засветилась в глазах у Пата, когда он проснулся, растерянность, лоб наплыл вниз, уплотнился над глазами, а следом обширная оторопь страха. Голос Барнабаса накатом морского прилива, и то, что увидел Пат в глазах Барнабаса, лишило его дара речи, звериный очерк человека над собою. Где этот блядский гаденыш, сынок твой? Где ты его прячешь?

Говоря это, Барнабас потрясал перед Волокитой красным кулаком, и Волокита раскрыл рот, но ни слова оттуда не донеслось. Барнабас схватил его за рубашку и рывком выдернул из кресла, но механика, извлекшая из кресла, тут же отказала, и тот рухнул, обмякнув, словно тряпичная кукла. Барнабас подхватил его за шкирку, выволок наружу и швырнул во дворе возле старой картофелекопалки, проржавевшей печеночно, огромные колеса валялись без толку, как забытые древнегреческие солнца. Барнабас склонился к Пату так близко, что казалось, мог разглядеть его мысли.

Где он, Волокита? Ты его, нахер, спрятал, да? Да-да, спрятал. А ну говори давай, где он. Он сжег мой хлев, отнял у меня ферму, а теперь убил моего сына.

Лицо у Пата сделалось растерянным, он собрался заговорить, но не нашел слов, и Барнабас дважды ударил его кулаком в лоб. Волокита принял удары беспомощно, голова у него обмякла и упала на землю, но Барнабас поднял его опять. Говори, повторил он. Тут в Волоките что-то ожило, он принялся вырываться, они закружились, и Волокита резко вскинул кулак и попал Барнабасу точно в висок. Тот покачнулся назад, потерял равновесие, рухнул на картофелекопалку. Старая железяка громыхнула от удара его черепа, и на мгновение во дворе разверзлась чудовищная тишина. Барнабас лежал бездумно и безмолвно, с остановившимися глазами, Волокита застыл над ним, в ужасе схватившись за голову, наблюдая, как проступает темная кровь.

Дурак ты дурак, сказал он. Смотри, что с собой сделал.

Волокита зашагал по двору взад-вперед, вернулся к Барнабасу, снова наклонился. В глазах у него дрожало. Сынок мой, вымолвил он. Голос его надломился, рот приоткрылся, но силу говорить толкал вперед некий последний выдох. Он снова покачал головой. Сынок мой, Барнабас. Угробили его. Его не стало в больнице несколько недель назад. Его там крепко поколотили в приюте, хотя сказали, что это он упал. Похоронили на кладбище приютском, а я даже не знал. Меня туда священник отвез.

Барнабас в попытке встать, разум неверен, рука прижата к мягкому и кровящему месту на голове, все тело – расколотое в двух местах дерево, зрение у него теперь двоилось. Куда делся Волокита, он не видел. Почти ничего не видел, только клочья вечернего света, и стоял он, согнувшись в его отблеске, чувствилище ума его в распаде до ослепительной тьмы, стремившейся растечься внутри, подобно чернилам, и поглотить его. Попытался заговорить, почувствовал во рту новый привкус себя самого, комок плоть-языка болтался во рту; спотыканье к забору. Перевалил через него, двинулся дальше, шаткий стайный зверь вверх по полю, горный ручей у него в глубине рта – теченье железистой крови. Погнутый и надсадный. Смаргивая на незримом свету. Разум – животный инстинкт, место беспримесного выживания.

Медленно преодолел путь на холм, мир – неземной склон, язык – ощупью по влажной крови рта. Холодевшие пальцы. Отыскал дорогу на серп-поле, шел, пока тошнота не оборола его, и он согнулся и стравил пищу и кровь, а когда выпрямился, увидел двоившимся своим зрением собственные отпечатки ладоней там, где вдавились они в землю.

Почти сверкающий белый жар.

Содроганье, когда тень его легла на дверь.

Пробрался через кухню вслепую и по ту сторону горя. Не остановился, не обратил вниманья на очерк сына, лестницу преодолел на четвереньках, пуская кровавые слюни на половицы, ко тьме спальни. Схватил со стула полотенце, а когда лег на постель, полотенце, сложив кое-как, подстелил под голову. Лежал, дрожа в долгой тени постели, а ночь раззявилась, словно пасть из какой-то грезы.

Плывя затем в путанице неведомости, и вот явились ему речи на языках сна, безумные чужие лица, завывающий ветер боли. Тошнота вновь поднялась у него в животе, он очнулся, и его вырвало на себя, а откинув голову, чтоб отдохнуть, и притронувшись к ней рукой, он почувствовал, что волосы у него запеклись от крови, а мякоть на черепе тихо сочится. Он не понимал. Ему хотелось просить прощенья.

Горящая луна сделалась холодной костью. Свет ее вяло падал в комнату, накрывал комод лаковым покрывалом, отражался от зеркала на стену. А потом комната погрузилась во тьму, когда луну оттеснили облака, и такой она оставалась еще не один час. Руки у него стали так холодны, стоп он не чувствовал, скользом в вязкой тьме, скользя, затем проваливаясь глубже в сны. Их лица. Пара их лиц перед ним. Приснился близившийся звук машины.

Он просыпается в комнате без луны, в пустоте чистой тьмы, и слышит глухой отклик в груди, там, где сердце. Позади глаз у него пульсирующая боль, движется, как приливное море, облегчение и удар, и он раскидывается морской звездой, скользит еще ниже, погружается в море все глубже, чувствует, как отпускает себя в эту бездну. Остается одно лишь дыханье, такое хрупкое, словно животное, что пробует воздух прежде лихорадки рожденья. Так холодно. Так холодно. И он лежит, скользя вглубь, пока не шевелится что-то в комнате и его разум не всплывает из той тьмы. Кто-то еще. Он ощущает в комнате присутствие. В груди у него разгорается камешек тепла, в том месте, которое он считал давно выгоревшим, и он выпрастывает руки из одеял, медленно садится, моргает, пытаясь разглядеть. Сперва видит только собственное звездное мерцанье, а затем из той сверкающей темноты в дальнем углу спальни он видит тусклое мерцанье лампы. Желтое пламя обрисовывает некие очертанья в кресле, и камешек внутри разгорается ярче, потому что сердцем он знает: она пришла. Любовь. Чистейший свет. Он медленно выбирается из постели, встает неуверенно, идет к ней, но, приблизившись, видит, что это вовсе не Эскра.

Перед собою он видит Мэттью Пиплза.

Старик с глазами Мэттью смотрит на Барнабаса, до чего же усталое это лицо, а затем упирает руки в колени и встает. Оставляет лампу на полу, подтягивает синюю веревку-пояс, вновь поднимает лампу, бросает на Барнабаса взгляд, печально качает головой. Отвертывается и направляется к двери, и Барнабас идет за ним, прочь из комнаты, не спеша вниз по лестнице следует он за светом лампы Мэттью Пиплза, расплав теней на стенах. В прихожей он видит, что луны уж нет, и идет за Мэттью Пиплзом на кухню, покой в мыслях у него, покой на сердце, и Мэттью Пиплз тянет себе стул и усаживается за стол. Барнабас садится с ним рядом, и какое-то время они оглядывают друг друга, и видны ему теперь глаза Мэттью Пиплза так отчетливо, чистый их взгляд. Взгляд человечьей печали. И тут Мэттью Пиплз встает и оставляет лампу на столе, направляется к задней двери, комнату заливает тьмой, встает неспешно и Барнабас и движется следом, до чего же холодно, теперь очень, очень холодно, и, пока идет он следом, ночь без звука так тиха, ступни холодны по студеному полу, и видно ему в очертаньях, как Мэттью Пиплз отворяет заднюю дверь, и вот уж он рядом с ним, и стоит, и смотрит в лицо Мэттью Пиплзу, стариковское лицо ветра, дождя и рек, и тогда говорит Барнабас, голос его едва ли шепот.

Я не знал, как сделать это лучше.

Голос его отпадает, далее безмолвие, и Мэттью Пиплз тянется к нему и кладет руку ему на щеку, улыбается ему, а затем отвертывается, махина его уходит за дверь, в ночь, что без звезд.

Лошадь в поле стояла и тихонько пофыркивала, отвернувшись от дрожкого отражения себя в поилке, и направилась на запад, к деревянному забору. День ярок, словно хрусталь, а холмы стояли, вечные, в этом ветре, что дул нежно, нежно по-над той землей, невидимый, словно опустошительная длань самого́ времени. Он клонил дикую траву на полях, что лежали бесплодно, вздымал пыль над затихшим фермерским домом, сдувал пыль с голых камней хлева, постройки без крыши, открытой стихиям. Великое безмолвие, нарушаемое лишь гулом мира, что доносился до лошади всегда неизменным во всяком своем звучанье.

Эпилог

Утро Святого Стефана, и я пытаюсь есть свою кашу, а старушка стояла у плиты и рассказывала мне что-то про то, как была малюткой, трали-вали, а я смотрю в окно и вижу странное: Циклоп стоит на переднем дворе, хвост задрал и пытается схватить сороку. Без толку, потому что птицы эти слишком хитрые, их было две, и они по обе стороны от него, одна подлетает к нему нахально близко, Циклоп повертывается к ней, но едва успевает, как птица отскакивает назад, а другая прыг вперед позади него и клюет его за хвост. Они вроде как пытались его запутать и позлить, и так оно и тянулось, птицы клевали его сзади, а пес все сильнее бесился. Я хохотал в голос, иди сюда, мам, глянь на это, но старушка не повернулась, и я заорал ей, а она такая, ну что, говорит, а я показываю на окно, и тогда она подходит к окну и смотрит, а пес тут уже гоняется за собственным хвостом кругами, и она тоже начинает хохотать, а Циклоп снаружи гавкает, и тут уж старикан спускается и давай орать, что за балаган, и старушка показывает в окно, чтоб посмотрел, он встает между нами и обнимает нас обоих за плечи, тяжеленный, и тут из него шуму-то, полна комната его хохота.

Примечания

1

«Песня Симеона» (1928), цит. по пер. О. Седаковой. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Из сборника «О бытии многочисленным» («Of Being Numerous», 1968), раздел 31. Джордж Оппен (1908–1984) – американский поэт-объективист, лауреат Пулитцеровской премии.

3

От ирл. carn arbhan – курган зерна.

4

Отсылка к 2 Петр. 1: 4.

5

В богатых погребальных традициях Ирландии с покойником, прежде чем отнести гроб в церковь на отпевание и затем предать его земле, прощаются либо в доме у покойного, либо – в наши времена в городских условиях – в помещении похоронного бюро. Это событие называется wake – поминки (англ.), но, по сути, это прощание с телом, длиться оно могло в старину от одного вечера до нескольких дней, ныне обычно все ограничивается одним днем. После похорон родные и близкие встречаются вновь, но в уже более свободном формате. Это событие называется afters – собственно, поминки в привычном смысле.

6

Откр. 20: 11–12.

7

Broc (ирл.) – барсук.

8

Глиб (ирл. An Ghléib, англ. Glebe) – крошечный городок на западной стороне полуострова Инишоуэн, графство Донегол. Само слово «ghléib» в ирландском происходит от староанглийского «glebe» и означает «участок приходской земли, приносящей доход священнику прихода»; в староанглийский слово пришло из французского и латыни, где оно означало «ком земли».

9

Arrah (ирл., междом.) – ё-моё.

10

«In nomine Patris et Filii et Spiritus Sacti» (лат.) – «Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

11

Jeyes Fluid (с 1877) – британская торговая марка мощного дезинфицирующего раствора-антисептика с сильным запахом для очистки наружных поверхностей, туалетов, канализации, хозяйственных построек, а также дезинфекции почвы.

12

Лудильщики – ныне уже не принятое название малой народности ирландских странников (скитальцев), ирл. lucht siúlta.

13

Белфастская мойка (Belfast sink) – глубокая керамическая мойка с передним фартуком, разработанная в XIX в. в Белфасте. В отличие от лондонской (London sink), она глубже, и слив у нее больше.

14

Потин (от ирл. poitín) – ирландская разновидность самогона крепостью 40–90°.

15

От ирл. Trian Fásaigh – треть пустоши.

16

Винегар-Хилл – район в нью-йоркском Бруклине, также известный как Айриштаун (ирландский район). Назван в память о битве за Уксусный холм (ирл. Cath Chnoc Fhíodh na gCaor) – сражении во время Ирландского восстания 1798 г. между королевскими британскими войсками и ирландскими повстанцами, в котором последние потерпели крупное поражение. Битва стала последней серьезной попыткой удержать территории, захваченные в графстве Уэксфорд.

17

Чрезвычайное положение (ирл. Ré na Práinne, также An Éigeandáil) в независимом государстве Ирландия, во Второй мировой войне сохранявшем нейтралитет, ввела 2 сентября 1939 г. нижняя палата парламента Ирландии, что позволило ему на следующий день принять Закон о чрезвычайных полномочиях, включавших интернирование, цензуру прессы и корреспонденции, а также контроль над экономикой. Закон о чрезвычайных полномочиях утратил силу 2 сентября 1946 г., само же Чрезвычайное положение официально завершилось лишь в 1976 г.

18

Искаж. от ирл. muc – свинья.

19

«Oh! Twine Me a Bower» (1827) – баллада на стихи ирландского антиквара и знатока ирландской народной музыки Т. Крофтона Крокера (1798–1854), музыка для голоса и фортепиано ирландского композитора Александра Д. Роша (1803–1870).

20

Имеется в виду Гарда Шихана (ирл. Garda Síochána – Стража правопорядка) – ирландская полиция; полицейских обиходно тоже именовали гардами.

21

От ирл. droim tuathail – холм невезения, «зловещий холм».

22

Вероятно, лес Чахлой травы, от ирл. mí-sifín (донегольск. simhin) – «нехорошая, чахлая трава».

23

От ирл. maol – лысый.

24

Machair (ирл. «плодородная долина») – так исторически назывались плодородные низкие прибрежные равнины на северо-западе Ирландии.

25

Отсылка к Празднику осла; в этот день в католической традиции инсценируют бегство Святого семейства из Египта.

26

Искаж. от ирл. cluainte – пастбища.

27

Возможно, искаж. от ирл. ailte sean – старая лощина или лощина Шона.

28

В середине XX в. на участке в десять кварталов к северу от канала Гованас в Бруклине, Нью-Йорк, находилось крупнейшее за пределами Канады поселение мохоков: Маленькая Когнавага – исторический район с многочисленным населением мохоков из канадской резервации Канаваке, а также других хауденосауни (ирокезов); многие из них состояли в профсоюзе слесарей-арматурщиков Бруклина и были известны как «мохоки-верхолазы».

29

Отсылка к стихотворению 1930-х гг. «Piddling Pete», авторство точно неизвестно.

Content

Пол Линч
Черный снег

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Эпилог

Примечания