Пим Вантэчават

Месяц светит по просьбе сердца моего

© 2023 by Pim Wangtechawat

© Гусева А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

Посвящается отцу и дедушкам,

подарившим мне эту историю.

И матери и бабушкам,

благодаря которым она обрела крылья

Ты хочешь знать, как глубока любовь моя,

Как сильно я люблю тебя.

Мои чувства неизменны,

Моя любовь – навсегда.

Месяц светит по просьбе сердца моего.

Тереза Тенг,

«Месяц светит по просьбе сердца моего»

Часть первая

万事开头难

Поначалу всегда нелегко

Все путешественники во времени описывают свой опыт по-разному.

Для Джошуа Вана, ученого и крайне рассудительного человека, это всего лишь «ощущение, будто летишь в темноту» ― «колебание» во времени, при котором тело просто отрывается от земли, прежде чем материализоваться в другом месте. Его жена Лили, натура более творческая и романтичная, сравнивала это с чувством, которое испытываешь, впервые осознав, что влюбился: «что-то сродни возбуждению», «выброс адреналина». Словно несешься вниз на американских горках: перепуганный, но невероятно, восхитительно живой. Их сын Томми сравнивал это с изящным футбольным голом: удар влет из-за штрафной площади или крученый из центра поля в момент, когда вратарь оказался вне линии ворот. Его сестра-близнец Ева вообще обходилась без слов. Она предпочитала рисовать: потрясающий закат над подернутым рябью океаном, темные джунгли, полные таинственных теней.

Но, несмотря на эти различия, все путешествующие во времени сходятся в одном: этот опыт всегда сопровождается острым ощущением собственной беззащитности. Предчувствием потери. Как говорила Лили, «ты будто держишь в руках что-то ценное, но боишься, что однажды оно выскользнет сквозь пальцы. И, как ни старайся, его уже не вернуть».

Джошуа, Лили, Томми и Ева

1972/2000

В последний раз, когда Ваны путешествовали в прошлое всей семьей, близнецам, Томми и Еве, было по восемь лет. Их отцу Джошуа и матери Лили ― по тридцать один.

Они отправились в Гонконг 21 марта 1972 года, чтобы увидеть кумира Джошуа, Брюса Ли, накануне премьеры его фильма «Кулак ярости».

Около пяти часов вечера, в точности как и планировалось, Ваны тихо материализовались в узком, уединенном переулке у отеля «Хаятт Ридженси» в Коулуне ― не по очереди, а одновременно, крепко держась за руки.

Они были одеты по моде семидесятых годов: Лили месяцами старательно подбирала одежду, в которой они бы походили на «представителей высшего общества, благополучную китайскую семью, которая будет выглядеть уместно в дорогом отеле».

Некоторое время они стояли, тихо переговариваясь. Родители наклонились к детям ― убедиться, что те не бледны, что у них не дрожат руки и ноги. Все-таки путешествовать во времени они начали совсем недавно. Как вы, снова и снова спрашивали Джошуа и Лили приглушенным шепотом. Все хорошо?

Наконец все четверо оказались у входа в отель. По кивку Джошуа они прошли через двойные двери, изображая постояльцев, миновали швейцара, который снял фуражку в знак приветствия, двоих консьержей, стороживших лобби, и направились прямиком в ресторан.

Дети, которым велели вести себя естественно, все время смотрели под ноги.

Сядь прямо, Ева, не горбись, сказал Джошуа, глядя на наручные часы.

Милый, давай что-то закажем, сказала Лили, просматривая меню. Иначе мы будем выглядеть странно. Ты взял деньги?

Конечно, взял.

Можно нам ребрышки, мама?

Да, ребрышки!

И свинину барбекю!

И жареный рис с чесноком…

И еще зеленую фасоль с фаршем…

Маньтоу[1]!

Тихо, сказал Джошуа. Томми, Ева… мы здесь не для того, чтобы есть. Какая разница, что заказывать?

Лили подняла бровь. Значит, утку ты не будешь?

Утку?

Ты всегда берешь утку…

Мне сейчас не до утки…

Мама, ребрышки… сказала Ева.

Ты всегда берешь утку, вот я и подумала…

Томми спросил: а можно нам еще то, что папа привозил из…

Мы берем еду только для вида…

Ребрышки!

Но эту еду нам все равно придется есть…

Ну так возьмите гребаную утку!

Тишина.

Лили расправила меню на столе. Ева закрыла лицо руками. Томми уронил палочки, с которыми играл, на пластиковую тарелку, словно они были горячими.

Джошуа, произнесла Лили тоном, в котором читалось: Джошуа, так не пойдет.

Но Джошуа снова посмотрел на часы. Уже скоро, сказал он.

Все посмотрели на дверь. Брюс не появлялся.

Лили, заказывай все что хочешь. Томми. Ева. Джошуа остановил на детях взгляд, под которым Ева густо покраснела, а Томми поежился. Повторите фразу, которой я вас научил.

Дети хором пробубнили себе под нос заученную фразу на кантонском: вы наш кумир, мистер Ли. Мы целыми днями смотрим ваши фильмы. Не могли бы вы дать нам автограф?

Лили фыркнула, откинулась на стуле и закурила сигарету.

Заметив недовольный взгляд Джошуа, она пожала плечами и сказала: вот за что я люблю семидесятые.

Джошуа снова повернулся к детям. Повторите еще раз.

Вы наш кумир, мистер Ли. Мы целыми днями смотрим ваши фильмы. Не могли бы вы дать нам автограф?

Хорошо. Еще раз.

Вы наш кумир, мистер Ли. Мы целыми днями смотрим ваши фильмы. Не могли бы вы дать нам автограф?

Еще раз.

Подготовка к путешествию заняла почти год, и за это время Джошуа много раз выходил из себя, а Лили выбегала из дома и подолгу гуляла в одиночестве. Томми расплакался четыре раза (он сам вел счет), Ева ― лишь однажды, но число случаев, когда они с отцом друг на друга кричали, приближалось к двузначному.

Горы книг, документов, диаграмм и черно-белых фотографий в кабинете Джошуа росли и росли. Каждый дюйм доски в дальней части комнаты был исписан числами и заметками. Окна и абажуры светильников покрывали клейкие листочки с надписями вроде «1971 или 72?», «Что насчет Линды?», «Найти безопасное место для прибытия» и «Рубеж тысячелетий ― как повлияет??».

В феврале, за три месяца до путешествия, в гостиной дома, усеянного винтажной одеждой, вывесили большой лист бумаги. Вверху красовалась надпись размашистым почерком Лили:

ГОНКОНГ 1972. БРЮС ЛИ.

ПРАВИЛА ПУТЕШЕСТВИЯ.

Остальное было накорябано рукой Джошуа:

Максимальный срок – сутки. Почаще смотрите на часы. О любом недомогании тут же сообщайте маме и папе.

Держитесь вместе. Если потеряетесь, постарайтесь добраться до места прибытия.

В пути ни при каких обстоятельствах не разжимайте руки.

Никому не говорите, кто вы и откуда!

Запомните свои вымышленные имена и следуйте плану!

Близнецов, которые путешествовали в одиночку всего пару раз, заставили вызубрить эти правила слово в слово. Особое внимание уделялось первому. Много лет назад, во время многочисленных совместных экспедиций Джошуа и Лили удалось доказать, что тело может находиться в прошлом ограниченное количество времени, прежде чем начнет отказывать. Детям велели немедленно сообщать о любых признаках болезни ― будь то температура, головная боль или даже легкий кашель. Соответственно, каждый вечер субботы и воскресенья вся семья отправлялась на южный берег Темзы «для необходимой физической подготовки», как это называл Джошуа; в действительности это была изнурительная, отнимающая все силы пробежка от Национального театра до театра «Глобус» и обратно. Просмотр фильмов с Брюсом Ли тоже стал частью «образовательного процесса», а уроки кантонского теперь проводились три раза в неделю вместо двух.

Вечером накануне путешествия, уложив детей спать, Лили подошла к мужу, который сидел на полу гостиной; разложенные вокруг него листы бумаги лучами расходились в стороны.

Она налила себе бокал вина (Джошуа отказался от алкоголя много лет назад) и села рядом, втиснувшись в узкое пространство между двумя фотографиями ― Брюса Ли и его жены Линды, светловолосой, голубоглазой американки.

У нее завтра день рождения, сказал Джошуа, указывая на Линду.

«Завтра» было 21 марта 1972-го (и 2 мая 2000-го).

Лили нежно погладила лицо женщины: и какой подарок ее ждет ― мы.

Это если все пойдет по плану.

Все пойдет по плану, сказала Лили, потягивая вино.

Откуда ты знаешь?

Когда он отвернулся, чтобы записать какие-то расчеты, она прижалась к его плечу.

Уверенность, сказала она. Опыт. Интуиция. Судьба. Я не знаю.

Самонадеянность?

Она усмехнулась. Да, и это тоже.

Тишину нарушали только скрежет карандаша о бумагу и тиканье часов.

Над камином висела картина, которую написала Лили: величественный олень на зеленом фоне. Голова повернута назад, и глаз не видно: только затылок, уши и рога. Лили сделала глоток вина, вглядываясь в картину, вспоминая день в Ричмонд-парке, когда написала ее, и думая о том, что зеленый следовало сделать намного темнее.

А еще, произнес Джошуа, прервав мирное молчание, мы первая семья, которая отправляется в прошлое в полном составе, сказал он уже не в первый раз.

Первая, о которой нам известно, поправила Лили.

О которой нам известно, да. Но все же. Он слегка улыбнулся. Мы первопроходцы.

Я люблю тебя, искренне сказала она.

Момент истины настал, когда подали утку: Брюс Ли вошел в ресторан вместе с Линдой и главой своей студии, Рэймондом Чоу, и дверь за ними захлопнулась, оставляя снаружи звуки торопливых шагов, крики и исступленный шепот.

Все официанты навострили уши. Лили потушила сигарету в пепельнице, а Джошуа вскочил на ноги с несвойственной ему поспешностью.

Последовавшие за этим события почти не сохранятся в памяти Томми и Евы. Но они будут помнить, какими твердыми и тяжелыми были руки отца у них на плечах, когда он подвел их к знаменитому актеру. А еще ― как их мать потянулась пожать руку Линде и как Брюс улыбнулся, склонившись к их потрясенным лицам.

Джошуа и Брюс разговаривали на кантонском будто старые друзья. Затем Джошуа сказал: Томми. Ева. И отрепетированная фраза легко и непринужденно слетела с их губ: вы наш кумир, мистер Ли. Мы целыми днями смотрим ваши фильмы. Не могли бы вы дать нам автограф?

Брюс рассмеялся, и его смех был грандиозным.

Ты очень похожа на мою дочь, сказал он Еве по-английски. Ты правда смотрела мои фильмы?

Да, сэр! Ева встала в стойку кунг-фу, отчего Брюс рассмеялся еще громогласнее.

Ну а ты, юноша? Он взъерошил волосы Томми. Тебе есть что показать?

Томми молча потряс головой. Брюс расплылся в улыбке и присел на корточки, чтобы быть с ним одного роста.

Ты очень похож на отца, сказал он, бросив взгляд на Джошуа, который стоял прямо за Томми.

Брюс был прав: отец и сын удивительно походили друг на друга. То же худощавое телосложение, угловатые скулы, острый нос.

А ваш сын тоже на вас похож, вырвалось у Томми.

Не настолько. Брюс снова взъерошил ему волосы. Ну что… вы сказали, что хотите автограф?

После того как они вернулись за стол и покончили с ужином, после того как они добрались до места прибытия и снова перенеслись в май 2000-го, Ева только и говорила о том, как рассмешила Брюса Ли, а Томми все повторял, как «круто» он выглядел. Даже когда их отправили спать, Ева пробралась в комнату Томми, и они целый час возбужденно шептались обо всем, что еще сказал или сделал Брюс Ли.

Но Джошуа за оставшийся вечер не проронил ни слова.

Когда муж с женой легли спать, Лили наконец спросила: Джош, что-то не так? Расскажи мне.

Поначалу он не ответил. А потом сжал ее руку под одеялом.

Завтра будет солнечно, сказал он.

Солнечно?

Если встанем пораньше, можем доехать до Райслипа и провести с детьми день на пляже.

Лили столько всего хотелось обсудить с мужем. Начиная от технических расчетов и заканчивая расклешенными джинсами, гонконгскими небоскребами, женами других мужчин и тем, как сильно она скучала по сигаретам; но она слишком хорошо его знала. Так что она поцеловала его в щеку и сказала, что день на пляже ― отличная идея.

На следующее утро Джошуа проснулся с рассветом.

Когда остальные члены семьи наконец спустились вниз, разбуженные запахом жареных яиц и чеснока, то обнаружили, что на кухне уже готов завтрак: рисовая каша с жареными грибами и тонкими ломтиками имбиря и омлет с фаршем и луком.

Мы едем на пляж, объявил Джошуа детям тоном, не терпящим возражений.

Так что через полтора часа Ваны были на берегу Райслип-Лидо, к западу от Лондона.

Джошуа и Лили в шортах и свободных футболках, резиновых сланцах и темных очках сидели на полотенцах под лучами солнца, отбрасывая на песок резкие тени. Он читал газету, она ― толстую историческую книгу о женщинах-шпионах во время Второй мировой. Время от времени они отвлекались, чтобы обсудить прочитанное или посмотреть на Томми и Еву, которые плескались у берега.

Близнецы прыгали через волны ― гигантские, мощные волны, которые порой сбивали их с ног и на пару секунд накрывали с головой. Каждый раз они выныривали, отплевываясь и хохоча, красные, как младенцы. Иногда они брались за руки и прыгали вдвоем, и с того места, где сидели их родители, они выглядели как две фигурки, застывшие в полете.

Как чудесно, наконец произнесла Лили, наблюдая за ними.

Джошуа оторвался от газеты. Что чудесно?

Этот день.

А вчерашний?

Вчерашний тоже.

Он слегка улыбнулся. Чего бы тебе хотелось на ужин?

А какие варианты?

Спустя время, когда для всех четверых годы сольются воедино, этот день они все равно будут вспоминать как «хороший день».

Томми и Ева

Ноябрь 2004

К двенадцати годам Томми и Ева утрачивают почти всякое сходство, не считая черных волос.

Она становится, что называется, упитанной: щеки и подбородок округлились, руки и ноги пополнели. Теперь она носит очки (без них она совсем ничего не видит). Почти все свободное от школы время проводит за рисованием, чтением, ведением дневника и снова рисованием. Ее любимое место ― диван в гостиной, где она уютно устраивается с книгой или альбомом для рисования, подтянув колени почти к самому подбородку и глубоко погрузившись в свой собственный мир.

Его телосложение становится, что называется, атлетическим: щеки чуть впалые, руки и ноги более мускулистые, чем прежде. Теперь он стильно одевается (модные кроссовки и футболки с яркими надписями или картинками). Свободное от школы время он проводит на футбольном поле недалеко от дома: он левый полузащитник в местной молодежной команде. Или сидит на диване в гостиной рядом с сестрой, вытянув длинные ноги, и играет в «ФИФА» на плейстейшене с таким видом, словно у него нет никаких забот.

Но потом, в ноябре, происходит Эксперимент.

Одним ноябрьским вечером, в пять часов, когда за окном уже темно как ночью, Ева отрывается от «Таинственного сада». Глядя на часы над камином, она недоуменно произносит:

― Они задерживаются на два часа.

Томми принимает беззаботный вид и направляет Майкла Оуэна отбить гол «Челси».

― И что? Они и раньше задерживались. Помнишь, когда мама взяла отца с собой в Ливерпуль?

― Тогда они задержались на час.

― А когда папа взял ее в Коулун?

― Тогда тоже на час.

― Они и раньше задерживались.

― Да, но…

― …но не на два часа, да, я слышал. ― Он останавливает игру. Бросает взгляд на часы. ― Они впервые попали в девятнадцатый век дольше, чем на пару секунд. Конечно, им захотелось там задержаться.

― Может, скажем кому-нибудь?

― Кому? Соседям? ― Он смеется и снова включает игру. Произносит детским плаксивым голосом: ― «Извините, пожалуйста, мы путешественники во времени, наши родители задержались в Викторианской эпохе, и мы боимся, что с ними что-то случилось». Да уж, представляю их реакцию!

― Не смейся!

― Я не сме…

― Смеешься! ― Она захлопывает книгу и оглядывает гостиную широко распахнутыми глазами за очками в лиловой оправе.

― Может, позвоним аме?

Женщина, которую они называют амой, ― это их бабушка Кэрол, мать их матери. Они с детства зовут ее ама ― так звучит слово «бабушка» в чаошаньском диалекте китайского, на котором говорят в семье их матери. Отец Лили умер еще до рождения близнецов, так что ама ― их единственная близкая родственница в Англии. Но она не знает об их способностях; Лили всегда настаивала, что ей это знать ни к чему.

― Они опаздывают всего на два часа, ― снова говорит Томми, ― давай подождем.

― Но, Том…

― Давай подождем.

Но час спустя ничего не меняется.

Она выскальзывает из гостиной. Он все еще погружен в игру и не обращает на нее внимания. Через несколько минут с кухни доносится стук ножа о доску. Потом ― звук включения плиты, шипение чеснока на раскаленном масле. Скрежет лопатки о сковородку. Знакомый запах дома.

Вскоре она заглядывает в комнату.

― Я приготовила ужин, ― говорит она.

Он останавливает игру и идет за ней в столовую, где видит две миски риса, две пары палочек, тарелку с капустой стир-фрай и остатки свинины барбекю, которую отец вчера купил в Чайна-тауне.

Пробормотав «спасибо», он садится. Они молча едят, стараясь не смотреть на часы.

На следующий день ― воскресенье.

Заснув в четыре утра, оба просыпаются в полдень и садятся вдвоем на кухне, он на барной стойке, она на высоком стуле, намазывая тосты маслом и по очереди отпивая апельсиновый сок из одного пакета.

Они высказывают идеи и теории. Возможно, что-то случилось. Что-то явно случилось. Может, они не могут вернуться. Может, они попали не в ту эпоху. Или вообще никуда не попали, а зависли где-то в пространстве между этим временем и тем, затерявшись в знакомой им всем невесомой темноте. Но ни один из них не хочет говорить или даже думать о последствиях того факта, что тело не может оставаться в прошлом больше двадцати четырех часов.

― Можно попробовать их найти, ― предлагает она.

Он качает головой.

― Попробовать можно, но вряд ли получится.

― Можно попробовать, ― снова говорит она.

Он качает головой и соскальзывает с барной стойки. Берет тарелку для своей порции тостов.

― Подождем, ― говорит он.

Воскресенье перетекает в понедельник, понедельник ― во вторник и среду, и оба так и остаются дома, не говоря вслух о том, что не ходят в школу или, в случае Томми, на футбольные тренировки, или, в случае Евы, в местный книжный.

Когда не спят (и ждут), они проводят время на диване. Он играет в «ФИФА», а она, не желая писать в дневник, начинает рисовать павлина с двумя головами. Они по очереди разогревают еду или готовят из того, что осталось в холодильнике: четырехдневный лимонный цыпленок, тушеная свинина в коричневом соусе, жареный батат в устричном соусе, омлеты с крошечными кусочками острых сосисок. Когда рис и другие продукты заканчиваются, они берутся за запасы лапши быстрого приготовления.

В четверг Томми, жаривший остатки сосисок с двумя пачками лапши, вдруг замирает. Ева откладывает обросший деталями рисунок (теперь у двухголового павлина появился плюмаж с глазами, сердцами и молниями) и поднимает бровь.

― Ты что-то придумал? ― спрашивает она.

― Пора попробовать их найти, ― говорит он.

После ужина они идут в кабинет отца, где царит еще больший хаос, чем во время их совместной экспедиции к Брюсу Ли четыре года назад. Пол и все четыре стены полностью покрыты документами, фотографиями, рисунками и толстенными книгами. Свет почему-то не включается, и Томми раздвигает шторы, но за окном уже темно, так что толку от этого мало.

Близнецы встают в центре комнаты лицом друг к другу. По его кивку они берутся за руки.

Их головы опущены. Глаза закрыты. Нужно сосредоточиться.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Раз, два, три, как всегда.

Они слышат стук собственных сердец. Бум, бум, бум.

Наступает тишина, но не полная. Не полная.

Кажется, что прошло несколько дней. Он говорит:

― Открой глаза.

По его тону она понимает: они все там же. И когда она открывает глаза и смотрит на него, то видит, что в его глазах блестят слезы.

В пятницу Томми просыпается первым. Уже три часа дня, и, когда он валится на диван, разбитый после сна, солнце уже клонится к закату.

На мгновение кажется, что он сейчас потянется за пультом и джойстиком. Но потом он отказывается от этой мысли, проводит рукой по волосам и прислоняется головой к холодной кирпичной стене. Несколько минут он так и сидит, уставившись в потолок. На пустой камин. На тикающие часы. На изображенного матерью оленя, морда которого скрыта из виду.

Потом к нему подходит Ева с остатками лапши, разложенными по двум мискам, и двумя парами палочек. Он двигается, освобождая для нее место, и они сидят лицом друг к другу, привалившись спинами к подлокотникам, почти соприкасаясь пальцами ног.

В руках у них покоятся теплые миски с лапшой, приправленной молотым перцем чили и кориандром.

У нее красные глаза.

― Пора позвонить аме, ― говорит она.

И на сей раз он кивает.

Никто не устраивает похорон. (Нет смысла.)

Всем говорят, что произошла автокатастрофа. (Так легче, да и проще объяснять тем, кто не знает.)

В доме появляются юристы в дорогих костюмах. (Ама разговаривает с ними в гостиной.)

Футбольный тренер Томми приходит его проведать. (Он не возвращается к тренировкам.)

Коллеги отца по университету присылают цветы и открытку. (Ева ставит цветы в вазу, но забывает налить воды.)

Ама идет в школу, чтобы поговорить с учителями. («Мы будем ждать столько, сколько потребуется», ― то и дело слышат они.)

Ама идет в магазин, и холодильник снова забит едой. (Но теперь у нее немного другой вкус.)

В кабинете отца тут же наводят порядок: бумаги аккуратно разложены по конвертам и небольшим картонным коробкам, а коллекция виниловых пластинок переезжает на чердак. (Но студия их матери ― картины, кисточки, краски и электрические гирлянды, украшающие подоконники, ― остается нетронутой.)

Никто не произносит слово «умерли». (Они просто «не здесь».)

Ама говорит: «Я потеряла дочь и зятя из-за какой-то глупости».

Ама говорит: «Не могу поверить, что мне об этом не рассказывали».

Ама говорит: «Не могу поверить, что вы все мне врали».

Ама говорит: «Не могу поверить, что это правда».

Ама говорит: «Не могу поверить, что это правда».

Ама говорит: «Не могу поверить, что это правда».

Ама говорит: «Это больше не повторится».

Ама переезжает к ним во вторник. Ее дом в Примроуз-Хилл, где выросла Лили, сдается. Она занимает спальню Джошуа и Лили. На стенах появляются черно-белые фотографии ее близких, которых уже нет в живых: ее матери Мэри и мужа Генри. Всякий раз, когда дети поднимаются по лестнице, на них смотрит маленькая Лили с двумя косичками.

Ама развешивает по дому картины, которые ее муж покупал на аукционах, чтобы производить впечатление на белых коллег-юристов, когда те приходили в гости, ― изображения гор и озер, выполненные китайскими кистями; Еву восхищает, как изящно прорисована каждая черточка. Края рамы украшены китайскими иероглифами.

― Что они означают? ― спрашивает Ева.

Ама цокает языком.

― Мы с дедушкой этого так и не узнали, ― говорит она.

Ама передвигает диван на новое место.

Китайский календарь, который их отец повесил на кухне, теперь висит в гостиной.

Она перевозит в дом свое кресло и ставит его у окна, где раньше стоял книжный шкаф матери.

Она заставляет их вставать не позже десяти.

После стирки она складывает их одежду на кухонном столе, а не разносит по комнатам.

Она не плачет.

Ева думает: как можно не плакать, только что потеряв дочь?

Как можно не выть и не рвать на себе волосы в исступлении?

Разве не это нам всем положено делать?

Она не знает.

Но ама готовит им каждый день без остановки.

Ама говорит: «Если что, я всегда рядом, но теперь все будет совсем иначе».

Ама говорит: «Это большое несчастье, но бывает и хуже».

Ама говорит: «Оглянитесь вокруг. Вы все равно хорошо живете».

Ама говорит: «Нельзя целыми днями сидеть в четырех стенах».

Ама говорит: «Нельзя целыми днями ни с кем не общаться».

Ама говорит: «Со временем станет легче».

Ама говорит: «Вы привыкнете и научитесь с этим жить».

Ама говорит: «Вы привыкнете с этим жить».

Ама говорит: «Вы привыкнете».

Ама говорит: «Все мы привыкнем».

Проходит четыре недели, три дня и бесчисленное множество минут.

Час ночи, за окном монотонно стучит дождь.

Томми не задергивает шторы на ночь, и в свете луны и фонарей на стене пляшут странные тени:

Медведь, говорит Ева, лось, дельфин, рыцарь с щитом в форме сердца. Башня, говорит Томми.

― Хочешь поспать здесь? ― спрашивает он.

― Я ненадолго, ― отвечает сестра. ― Если ты не против.

― Не против.

Он оборачивается как раз в тот момент, когда она отирает глаза тыльной стороной ладони.

― Ты плачешь? ― спрашивает он.

― Нет. Просто злюсь. Как думаешь, они вернутся? Когда-нибудь?

Он пристально вглядывается в движущиеся тени.

― Не знаю.

― Огнедышащий дракон, ― говорит она. ― Аллигатор с отрубленным хвостом, роза, спящий кенгуру.

― Нос, ― говорит он. ― Пятно от воды из стакана, опрокинутого на скатерть.

И пусть этот жест кажется немного детским, она сжимает его руку, лежащую на одеяле.

― Не верится, ― говорит она, ― что скоро Рождество.

Джошуа

1977

Даже через много лет, став взрослым человеком с определенным статусом и положением, Джошуа Ван все равно видел во сне город-крепость Коулун и дорогу, по которой в детстве ходил каждую субботу из ресторана родителей, расположенного на цокольном этаже здания с выходом прямо на улицы Гонконга, к квартире, принадлежавшей его бабушке по отцу, Фан.

Он почти ничего не помнил о доме своего детства. Ни как дождь стучал по цинковым кровлям, ни где стояло любимое кресло матери в тесной гостиной. Но дорогу ― помнил.

На выходе из ресторана ― налево, по улочке, где мелкие работники офисов и строек сидели на пластиковых стульях, орудуя палочками для еды и перекрикивая звон бутылок и скрежет лопаток о сковороды, а двое наемных официантов передавали заказы его отцу на кухне.

Затем вверх по лестнице, мимо стоматологической клиники, в витрине которой на красном подносе была выставлена целая армия искусственных зубов ― золотых, серебряных, черных.

Потом пройти до конца почти непроглядно темного коридора с магазином на углу: путь тускло освещали лишь белые флуоресцентные лампы, свисавшие с потолка. Владельцем магазина был худощавый мужчина с крупной бородавкой на верхней губе, который гнал метлой детей, явившихся воровать сладости и алкоголь.

Два пролета вверх. Увернуться от тонкой струйки воды, стекающей с потолка, мимо коридора, по которому его мать ходила каждое утро, чтобы набрать питьевой воды и постирать.

На развилке ― направо. Он никогда не сворачивал в темный коридор слева, где из окон тускло освещенных комнат порой показывались женщины в кимоно, выдыхая сигаретный дым, клубившийся как шелк.

А вот и старик. Свернулся у сырой стены и лежит, подергиваясь; от него пахнет мочой, а из предплечья зачастую торчит игла. Во сне Джошуа иногда останавливался, чтобы пощупать его лоб. Порой он даже обнимал старика, прижимал к себе, будто тот был его плотью и кровью, и оба плакали как дети. А иногда он просто проходил мимо. (После этих встреч он всегда просыпался с сильной болью в груди.)

После старика ― квартира, где жила красивая девочка, которая подарила ему его первую игрушку и первый поцелуй.

Квартира, где жила старуха, которая могла посмотреть на твою ладонь и рассказать, когда ты влюбишься и сколько у тебя будет детей.

Квартира, где жил долговязый мальчик его возраста, с которым они дружили, когда были совсем маленькими. Потом стали делать вид, что не знакомы, когда из тюрьмы вернулся старший брат мальчика.

Квартира, где жила англичанка, которая всякий раз останавливалась, проходя мимо старика с иглой, чтобы сказать тому что-нибудь утешительное.

Квартира, которая вечно пустовала.

А дальше ― квартира его бабушки.

Сколько он себя помнил, на ее двери всегда висела картинка в китайском стиле, выполненная тонкой острой кистью: три толстяка сидят под бамбуковым деревом и улыбаются, а у их ног свернулся тигр.

Она всегда казалась ему смешной. Но он никогда не спрашивал у бабушки, что она означает. Он думал, бабушка увидела ее в журнале или календаре и, посчитав забавной, вырезала и повесила на дверь, как бы говоря: теперь ты всегда будешь знать, где меня найти.

Его бабушка была миниатюрной дамой, седой и чрезвычайно морщинистой. С тех пор как ее муж умер, а дети разъехались, она жила в этой квартире одна, не считая периодов, когда вторую спальню ― крошечную, без окон ― удавалось кому-то сдать.

Каждую субботу, когда Джошуа приходил к ней, она целовала его в щеку и усаживала за деревянный обеденный стол, который ее муж сколотил вскоре после свадьбы. Отец Джошуа, ее старший сын, навещал ее всего раз в месяц. И то много будет, как-то раз буркнул он матери Джошуа.

Рис, говорила бабушка. И Джошуа доставал маленький, еще теплый пакетик риса, который незадолго до этого ему выдал отец. В ресторане была большая рисоварка, а у бабушки ― только плита.

Садись, затем говорила она, протягивая ему миску для риса. Затем был завтрак: как правило, пельмени и жареный водяной шпинат или свинина в коричневом соусе. Потом ― чай, который всегда был обжигающе горячим.

В его воспоминаниях она готовила вкуснее всех. Иногда он задумывался, так ли это на самом деле. Или дело в том, что он тогда был ребенком, а во взрослом возрасте мы склонны идеализировать все, что любили в детстве.

Больше всего он любил свиные ребрышки, которые она жарила в кипящем масле с чесноком, пока кожа не становилась золотисто-коричневой. Он помнил, как брал ребрышко палочками и мясо было таким мягким, что отходило от кости. Но со временем он забыл их вкус. За прошедшие годы он множество раз пытался воссоздать это блюдо, но оно никогда не получалось таким же, как у нее.

Доедай, всегда говорила она, чтобы вырасти таким же сильным, как дедушка.

Доедай, чтобы вырасти таким же сильным, как дедушка. Эти слова бабушка произносила часто и с гордостью: истории о дедушке Джошуа были одной из немногих радостей, оставшихся в ее жизни, не считая внуков.

Твой дедушка был любовью всей моей жизни, говорила бабушка. Я все время по нему скучаю. Но мы всегда вместе, как солнце и луна, пусть только духовно. Некоторые люди за всю жизнь не встречают человека, которого бы так любили. Надеюсь, у тебя хорошая карма и однажды тебе повезет так, как мне.

Будучи ребенком, Джошуа не очень-то понимал, о чем она говорит, но улыбался, потому что видел, как она расстраивалась всякий раз, когда говорила о дедушке; губы у нее дрожали, и она моргала чаще обычного.

Джошуа знал, что дедушка родился в материковом Китае. Однажды, будучи уже юношей, он сбежал в Гонконг на рыбацкой лодке. Он добрался до Коулуна, поскольку слышал, что там дешевое жилье и что там легко затеряться иммигранту без документов.

Именно в Коулуне он впервые увидел бабушку. Она была младшей дочерью квартирной хозяйки, которая то и дело заглядывала к нему в комнату и приглашала к семейному столу. Бабушка смеялась над ним и смешила его. Он заставлял ее краснеть. Мы понравились друг другу с первого взгляда, говорила она Джошуа.

Я шила платья вместе с матерью, чтобы заработать на жизнь, сказала бабушка. А твой дедушка каждый день отправлялся в комнату без окон, пропахшую химикатами, и резал большие листы пластика на кусочки, чтобы мы могли позволить себе купить собственную квартиру.

У него было много друзей, спросил Джошуа, у которого друзей было мало.

Да, с гордостью отвечала бабушка. Людей, которые жили в соседних квартирах, уже нет в живых, но он знал их всех по именам. Мы устраивали большие вечеринки, готовили друг у друга на кухне и каждую неделю вместе ужинали или играли в маджонг.

Иногда она промакивала глаза салфеткой. У него в глазах плясали искры, любила говорить она. Он мог рассмешить кого угодно. Мне так жаль, что ему не довелось познакомиться с тобой.

Когда Джошуа исполнилось восемь и он решил, что достаточно взрослый для серьезных разговоров, он спросил, как дедушка умер.

Бабушка отставила чашку чая, потом провела правой рукой по левой, словно вспоминая руку другого человека. Ее голос чуть дрогнул. От сердечного приступа, сказала она. Во время игры в бильярд. Он ударил по мячу, положил руку на грудь, рассмеялся и потом… и потом все.

Она ушла в спальню и через несколько секунд вернулась с фотографией. Это мы в день переезда в эту квартиру, тихо сказала она, вкладывая снимок ему в руки. У тебя его улыбка. Я уже говорила?

Той ночью Джошуа долго-долго разглядывал фотографию и в конце концов мог представить ее с закрытыми глазами в мельчайших деталях:

Та же квартира, где он был утром, но мебель расставлена по-другому: деревянный обеденный стол стоит у маленького телевизора, а не у дивана.

Слева ― окно, откуда открывается вид на крышу, над которой тянутся бельевые веревки.

Старые, отходящие от стен бежевые обои в цветочек, оставшиеся от предыдущих жильцов.

Его бабушка, молодая, улыбающаяся, в платье с розочками. Юноша, обнимающий ее за талию левой рукой, с зализанными назад волосами и с улыбкой, очень напоминающей ту, которую Джошуа видел каждый раз, когда смотрел в зеркало.

Он зажмурился покрепче. Сделал вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Сначала это ощущение возникло

в кончиках пальцев,

отчего по рукам побежали мурашки,

и стало подниматься вверх,

к плечам и шее,

пока наконец у него не задрожали губы.

Затем оно распространилось по всей голове.

Это было ощущение свежести и прохлады ―

словно в него плеснули ледяной водой.

Пальцы на ногах, казалось, пустились в пляс.

В груди угнездилась странная, но не то чтобы неприятная тяжесть.

Ему хотелось… Кричать? Плакать? Смеяться?

Нет. Он сжал кулаки и мысленно представил фотографию.

Темнота.

Или…

свет,

просто в другой вселенной?

Тишина.

Вода. Капли.

Острый запах горелого.

Слепящий белый свет.

Затем…

раздался голос:

эй, парень! Парень! Отойди-ка! Дорогу!

Он открыл глаза.

И увидел другие глаза ― так похожие на его собственные.

Жил-был мальчик, который наблюдал за тем, как меняется город-крепость Коулун.

Он слонялся по лестницам, иногда по крышам, по перекресткам, где тропинки вели вниз, к темным сырым коридорам,

которые переплетались и переходили один в другой, подобно гигантскому лабиринту.

Мальчик научился не замечать запаха гари, мусора, немытых тел, пережаренной на сильном огне пищи.

Сирота? Вор? Призрак?

Нет. Всего лишь путешественник.

Гость.

Просто мальчик.

Мальчик передвигался как обезьяна: быстрый, проворный, неуловимый, ―

казалось, за ним не угнаться.

Никто не знал, как его зовут; немногие вообще знали о его присутствии.

Но те, кто знал, старели на его глазах и молодели снова.

В Гонконге сменялись десятилетия,

а с ними менялись и жители города-крепости,

но мальчик всегда задавал один и тот же вопрос:

не подскажете, где я могу найти человека по имени А-Ли Цян?

Иногда мальчик встречал мужчину с глазами,

напоминающими его собственные, и с улыбкой почти как у него.

Обладатель этой улыбки, похоже, не воспринимал мальчика всерьез, когда они разговаривали.

Да и разговаривали они мало.

Что за чепуха, со смехом говорил мужчина. А, ты мой внук, вот, значит, как!

Он толкнул своих друзей под ребра. Хлопнул по плечам.

Как тебе этот парень, брат? Он говорит, что мы родственники.

Лично я сходства не вижу. Я-то куда красивей.

Да, и что ты сейчас сказал? Чтобы я не играл в бильярд?

Мужчина раскатисто засмеялся. Ты слышал, брат?

Да он шутник. Чтобы я не играл в бильярд?

Пау!

Да кто ты такой, малыш? Запрещать мне играть в бильярд!

Я? Умру от сердечного приступа?

Так ты видишь будущее, а? Мужчина снова засмеялся.

Так что мальчик просто стоял и продолжал его упрашивать.

Но, как часто бывает с детскими просьбами,

они не были услышаны.

В одно субботнее утро Джошуа не пришел к бабушке с рисом. Он явился гораздо позже, около полудня, а когда она отчитала его за беспричинное опоздание, не сказал в ответ ни слова.

Он смотрел на разогретую ею еду, словно не видя ее: это были его любимые блюда ― жареные свиные ребрышки и немного капусты стир-фрай, которую, по ее словам, дедушка каждый день ел на завтрак с рисовой кашей.

Что случилось, дитя мое, спросила она, увидев, что он просто сидит и смотрит на еду.

Ничего, сказал он. Он взял палочки и попытался улыбнуться.

С тех пор как она подарила ему фотографию, прошло три месяца. Он стал ею одержим и расспрашивал о дедушке почти каждый день. Она стала замечать, что большинство вопросов касаются дня его смерти. Как он был одет? Помнит ли она день и год? Какая была погода? Где он играл в бильярд? У А-Яня? Кто такой А-Янь?

Она рассказала ему все, что помнила, а помнила она не так много, и он был разочарован. Как бы она ни любила внука, ей не хватало духу сказать ему, что она помнила не столько само событие, сколько то, что почувствовала, услышав о случившемся: словно жизнь закончилась. Словно отныне небо будет темным и пасмурным до конца ее дней.

Она стала замечать, что под глазами у него залегли темные круги. Кожа приобрела бледный, почти землистый оттенок. Вопреки обыкновению, она не села напротив, а подошла и коснулась его щеки, будто проверяя, нет ли у него температуры. Дитя мое, что случилось, снова спросила она.

Он покачал головой. Ничего. Увернувшись от ее прикосновения, он взял ребрышко палочками, думая, что, если просто съест приготовленную ею еду, она поверит, что все в порядке. Но, к его ужасу, на глаза навернулись слезы. Юное, неопытное тело выдало его.

О, любовь моя. Она обняла его, и он безудержно расплакался, как никогда не плакал ни до, ни после этого. В чем дело? Расскажи мне.

Что бы я ни делал, всхлипнул он, его не вернуть.

Томми, Ева и Кэрол

Октябрь 2005

Надеяться опасно.

Надежда неумолима даже перед лицом логики, разума

и любой системы.

В том доме на Кеннингтон-роуд,

на южном берегу Темзы,

надежда живет

до сих пор

в каждой трещинке, каждом стыке, каждом кирпичике, каждой тени и ткет мечты из воздуха,

как швея с проворными пальцами,

рисуя дивные, дивные сцены бесконечных «а может».

А может, они вернутся,

шепчет она тебе,

пока никто не слышит.

Даже ты сам.

А может, они не умерли.

Они просто не здесь.

Но потом ты стряхиваешь с себя морок, выпутываешься из ее объятий.

И она превращается в острый клинок.

В жизни Томми прошлое просачивается в настоящее в самые неподходящие моменты.

Каждое утро, когда он спускается к завтраку, мать по-прежнему встречает его на кухне; она сидит за стойкой, потягивая чай, и велит ему заправить рубашку в брюки. Когда он уходит в школу, она расхаживает по студии с кистью в руке и через плечо кричит ему, чтобы не задерживался. После ужина она сидит на диване, листая книгу или журнал. Когда он выключает свет перед сном, она стоит в дверях его комнаты и желает ему доброй ночи. Она рядом, даже когда он засыпает, стараясь ни о чем не думать. Он всегда краем глаза видит, что она рядом, ― даже когда темнота увлекает его в прошлое.

Но вот отец… С отцом все не так просто. Как и всегда.

В отличие от матери, отец не живет в доме. Он является в сопровождении тумана и воспоминаний, поджидая Томми в засаде всякий раз, когда он чувствует, что заблудился, ― и не только. Вот отец за столиком в ресторане отеля «Хаятт Ридженси» в Коулуне незадолго до появления Брюса Ли. Выражение его лица, суровое и почти всегда неодобрительное, постоянно маячило на периферии его сознания. Постоянно. Уголки губ опущены вниз, в глазах ожесточение.

Иногда Томми оказывается в их машине и снова встречается взглядом с этими глазами в зеркале заднего вида.

Иногда он снова маленький: сидит за столом и делает домашнее задание по математике, а отец требовательно нависает над ним. Эта вечная требовательность. «Соберись! Неужели так сложно понять? Соберись! Ты не слушаешь!» И Томми дрожит от страха, потому что он так привык. Ему кажется невозможным даже просто посмотреть отцу в глаза.

Но с другой стороны ― хороший день.

Он старается думать о хорошем дне. Вспомнить ощущение твердых рук отца у себя на плечах в момент, когда ему улыбнулся Брюс Ли. Или силу волн, набегающих на берег, когда они с Евой берутся за руки и прыгают. Он оглядывается и видит, как отец с матерью сидят на пляже и машут им…

Но вспоминать хороший день так же больно, как и плохие. Иногда даже больнее. Так что он отметает все эти воспоминания в сторону с той же ловкостью, которую демонстрировал на футбольном поле, выводя мяч мимо трех защитников.

Зачем на них зацикливаться, говорит он себе. Что толку в воспоминаниях, пусть и счастливых, если они не приносят ничего, кроме грусти?

― Твоя мать говорила, что ты футболист. Это правда, Томас?

Томас. Именно так Кэрол всегда называла внука. Да, обаятельная улыбка и беззаботность отличают его от отца, но есть в нем некая настороженность, слишком сильно напоминающая ей о человеке, которого любила ее дочь.

Кэрол хорошо помнит холодок, который исходил от Джошуа при знакомстве. «Ты точно уверена? ― сказала она Лили, отведя ее в сторону перед свадьбой в ратуше. ― Никогда не думала, что ты выйдешь за такого, как Джошуа».

Генри, муж Кэрол, согласно кивнул: «По-моему, он тебе не подходит».

Глаза дочери сверкнули. Даже теперь, спустя много лет, Кэрол больно это вспоминать. «Я знала, что так и будет, ― сказала Лили. ― Если вы так недовольны, если не можете хоть немного меня поддержать, наверное, вам лучше уйти».

Кэрол никогда не понимала этого гнева, поселившегося в глазах Лили с тех пор, как она была подростком. Они с Генри годами безуспешно пытались найти этому объяснение. «Все, чего мы хотим, ― говорил Генри, ― чтобы она была счастлива и у нее было все самое лучшее. Как она не понимает?»

«Вот именно, дорогой, ― всегда отвечала Кэрол, качая головой. ― Она слишком избалованная. Неблагодарная. Она злится на нас, ― говорила она, цокнув языком, ― совершенно несправедливо».

Кэрол замечает, что тот же гнев теперь плещется в глазах внука.

Он сидит на диване в гостиной и играет в «ФИФА». Сегодня четверг. Будний день. Он даже не удостаивает ее взглядом.

― Да, я раньше играл за школьную команду, ― отвечает он с некоторым вызовом. ― И что?

Кэрол опускает руки и снова скрещивает их на груди.

― Но больше не планируешь, ― утвердительно говорит она.

― Посмотрим. Ты же понимаешь…

― Нет, не понимаю. ― Она чуть не произносит: «Ты такой же, как твоя мать», но вовремя одергивает себя.

Он останавливает игру и смотрит на нее, на этот раз ― внимательно. Он пытается придать голосу стальные нотки, как у отца. Правда, выходит не совсем то же самое.

― Да, ама, ― холодно, по-детски говорит он. ― Ты и вправду не понимаешь.

― Томас…

― Томми.

― Томас. Это твое имя, и именно так я буду тебя называть.

― Мне больше нравится Томми.

― Томас ― прекрасное имя. Второе имя твоего дедушки. Моего мужа. Он делал для этой семьи все. Дом, в котором мы живем…

― Был куплен благодаря тому, что он работал как проклятый, да. Я сто раз это слышал. Я помню.

Напряженное молчание. Затем Кэрол выходит из себя.

― Выключи игру, Томас.

― Почему?

― Выключи, и все.

С таким видом, словно ему хочется поскорее со всем этим покончить, он повинуется. Кэрол подходит к дивану, но не садится. Она даже не пытается казаться дружелюбной.

― Сегодня ночью тебя не было в постели, ― говорит она. ― И вчера тоже. И позавчера. Я знаю, что вы с Евой… путешествуете… хотя я говорила вам, что теперь в нашем доме это запрещено.

В его взгляде снова мелькает этот необъяснимый, ранящий гнев. Он сжимает руки в кулаки. Врезается ногтями в ладони.

― Пока я здесь, ― продолжает Кэрол, ― я этого не потерплю. Знаю, что родители воспитывали вас иначе, но именно поэтому они и оказались в беде.

― Они не в беде…

― Ты понимаешь, что я говорю?

Томми разжимает кулаки. Сжимает снова. Он считает себя таким взрослым, думает Кэрол. Ребенок, которого вырастил мой ребенок.

― Отец говорил, что наши способности ― это дар, ― говорит он, ― который дан не каждому, и разбрасываться им нельзя. Его нужно беречь.

― Твой отец считал себя умнее всех на свете, ― говорит Кэрол. ― Но он был глупцом. И теперь моей дочери больше нет. ― Ее голос срывается, но лишь на долю секунды, так что она сама это едва замечает. Она твердо кладет руку на плечо внука. ― Хватит, Томас. Ты меня понял? Я не хочу повторяться. Это для твоего же блага. С этим нужно покончить.

С Евой все иначе.

Когда Кэрол впервые входит в ее комнату, на какой-то пугающий миг ей кажется, что она сама оказалась в прошлом ― в комнате Лили, когда та была маленькой и бежала к матери всякий раз, как ударится коленом или испугается темноты.

Стены в комнате Евы от пола до потолка увешаны картинами и рисунками. Красочные изображения вымышленных существ: четырехкрылый розовый единорог, грифон с цветочной короной, самец и самка оленя, склонившие головы друг к другу, образуя сердечко.

Но больше всего здесь набросков людей: женщин, мужчин, детей. Некоторые ― печальные, потерянные, удрученные ― смотрят в сторону, и их лиц не видно. Взгляды других направлены прямо на Кэрол, и их горящие глаза прожигают ей душу.

Ева приподнимается на кровати, отрываясь от рисования.

― Ама? Пора ужинать? Я скоро спущусь…

Вопрос вырывается у Кэрол прежде, чем она успевает сдержаться.

― Что это?

Ева встает.

― Что?

― Это.

Набросок женщины прямо у Евы над окном. Длинные черные волосы до поясницы, заплетенные в толстую косу. Лицо, суровое и морщинистое, спокойно и неподвижно, как ручей в жаркий летний день. Ни малейшего колебания. За правую руку ее держит ребенок ― девочка с большими круглыми глазами, глазами, при виде которых по телу Кэрол пробегает холодок ужаса.

Кэрол подходит ближе, протягивая руку к рисунку, словно касаясь святыни.

― Это твоя прабабушка Мэри. Моя мать. А это… это… ― Она проводит рукой по изображению ребенка. ― Это я. Она поворачивается к внучке с искаженным болью лицом. ― Что это значит, Ева?

― Я собиралась тебе рассказать, ама, ― едва слышно говорит Ева. ― Я их видела.

― Ты хочешь сказать, видела их во сне?

― Нет. Не во сне. ― Ева смотрит под ноги. ― Помнишь, мы говорили тебе, что умеем? Что никто из нас не может оказаться раньше, чем в двадцатом веке, но у всех разные способности? Маме лучше всего удавалось попадать в конкретные даты, но только в пределах Англии, а папа мог побывать только в Гонконге. А Томми всегда оказывается в Лондоне до 1950 года.

― Ну а это здесь при чем? ― Кэрол поджимает губы. Она срывает набросок со стены, но не в силах посмотреть на него.

― А это мой дар, ама, ― говорит Ева. ― Так это устроено у меня. Я вижу членов нашей семьи, почти как во сне. Я вижу их лица, слышу голоса, даже тех, кого я никогда не встречала, и я отправляюсь туда, где они. Ты ведь выросла в Ливерпуле?

Набравшись смелости, она берет набросок из рук бабушки. Указывает на изображенную на нем женщину.

― А-лао-ма Мэри. Моя прабабушка. Твоя мать. Я думаю, она призвала меня. Я слышала ее голос. Я закрыла глаза и увидела ее. И тебя.

Кэрол не знает, что сказать. Заметив другой набросок, она срывает его со стены. На нем ― та же женщина, ее мать, но вместо маленькой Кэрол рядом с ней стоит высокий мужчина и обнимает ее за плечи. У мужчины добрые глаза и широкая, сияющая улыбка. Безмятежная улыбка.

― Этот человек рядом с матерью, ― шепчет Кэрол, задержав взгляд на его лице. ― Я его не знаю.

Ева делает шаг вперед.

― Ама, этот человек ― твой отец.

Ева пытается рассказать Кэрол то, о чем та слышать не хочет.

Мужчина стоит на носу корабля.

Он же плывет по океану, держась за доску. Все вокруг полыхает. Крики. Смерть. Столько смерти…

Мужчина и женщина с длинной косой целуются под мостом.

Они же с маленькой девочкой. Потом ― они в маленькой квартире, где в дождь протекает крыша. Ева слышит, как мужчина говорит женщине на кантонском:

благодаря тебе я обрел здесь жизнь.

Мужчина шагает по улицам вместе с другими, выбрасывая кулаки в воздух и крича.

Слышится свист, стук дубинок о тела.

Кандалы. Сырой запах камеры. Темнота.

Потом… морской воздух. Соленый, как слезы.

Новые берега. Новая жизнь.

Но старая жизнь потеряна навсегда.

― Мама говорила, что ты не знала своего отца, ама, ― говорит Ева. ― Она сказала, что твоя мама так и не выяснила, что с ним случилось. Однажды он просто исчез.

― Я знаю, что он был моряком из Китая, ― отвечает Кэрол. Во рту у нее пересохло. ― Он сражался на войне. Они с матерью встретились в Ливерпуле. Родилась я. А потом он ушел, и больше мы о нем не слышали. Мужчинам нельзя доверять. Большинство из них слабые и непостоянные. Только твой дедушка был другим.

Голос Евы дрожит.

― Ама, отец не бросил тебя. Это я и пытаюсь тебе сказать. Его забрали. Правительство… они не хотели, чтобы китайские мужчины после войны оставались в Англии, так что его арестовали и отправили…

― Нет. ― Это слово режет Кэрол язык. ― Хватит. Я не собираюсь это слушать. Так вот чем ты занималась, даже после моего приезда? ― Ее охватывает ужасное осознание. ― Ты что, и с отцом виделась? И с матерью?

― Иногда они зовут меня. И я прихожу. ― Глаза Евы наполняются слезами. ― Но я не приближаюсь к ним и не говорю с ними. Я не могу изменить то, как они… как они… так что я просто наблюдаю за ними издалека. Мне это помогает.

― Тебе это помогает? ― Старая женщина цокает языком. ― Дорогая моя, ты живешь в фантазиях. Как это может тебе помогать?

― Меня это успокаивает. Мне легче от того, что я знаю: на самом деле они не ушли.

― Но они ушли.

― Ама, а ты не хочешь узнать своего отца?

Ева берет бабушку за руку. Она еще никогда этого не делала. И для Кэрол этот жест означает: я хочу подарить тебе весь мир. Все, о чем ты мечтала.

Но почему же это так горько?

Иногда Кэрол снится Мэри ― такая, какой была когда-то: сильная, здоровая, несокрушимая. Иногда Кэрол видит ее в их двухкомнатной квартире в Ливерпуле: шторы раскрыты, за окном ― серое, затянутое тучами небо. Иногда она видит ее у плиты: она жарит рис на их крошечной кухне. Или в ванне: она набирает воду потрескавшимися руками, чтобы умыть усталое лицо.

― Неужели ты не хочешь узнать своего отца, ама? ― спрашивает внучка.

Ева все твердит Кэрол, что знает почти все, что произошло. Она делится с Кэрол старыми газетными вырезками, черно-белыми фотографиями, историями, которые видела во время своих путешествий. Ева пытается рассказать Кэрол, как мужчина, который был ее отцом, после войны возглавил протестное движение, требуя равных условий оплаты для китайских моряков. О тюремной камере, в которой его держали, и о дне, когда его депортировали в Китай, не сказав ни слова его семье в Ливерпуле.

― Ама, неужели ты не хочешь знать, как он тосковал по тебе и а-лао-ма Мэри? ― спрашивает Ева. ― Не хочешь слышать, как он пытался вас разыскать? Как сложилась его жизнь? Как звучал его смех? Каким он был хорошим человеком?

Но Кэрол качает головой.

― Я не хочу больше ничего знать об отце, ― говорит она.

Ева хмурится.

― Я не понимаю…

Кэрол отнимает руку.

― Ты не помнишь прабабушку. Когда она умерла, вы с Томасом были совсем маленькими. Под конец жизни она не помнила, как добраться до парка, хотя он был прямо через дорогу от дома. Она не помнила моего отца, человека, которого, по ее словам, любила. Она не помнила даже меня. Она, мой Генри, а теперь и твоя мать… все они ушли. ― Она качает головой. ― Что толку теперь от этих воспоминаний?

Иногда Кэрол снится Мэри ― такая, какой была когда-то: сильная, здоровая, несокрушимая. Иногда ей снится мужчина, который стоит позади и обнимает ее за талию, уткнувшись подбородком в ямку у нее на шее. Голубое небо и открытое море, простирающееся до самого горизонта.

Она слышит, как кричат чайки, как входят в доки корабли.

В некоторых снах город Ливерпуль снова становится для нее целым миром. И каждую ночь ее жизнь начинается заново, когда в дом входит мать, наконец-то вернувшаяся с работы.

Но потом она просыпается, а ее дочь мертва. И одиночество ее детства ранит так же, как прежде.

Джошуа

1978–1986

Это всегда был Гонконг.

Он пытался побывать в других странах, других городах.

Он лежал в постели, представляя фотографии

Парижа, Лондона, Стамбула и Квебека в солнечную или дождливую погоду.

Но когда он открывал глаза, то всегда видел Гонконг.

Та же жара, то же солнце, оседающее на коже:

знакомые, любящие, порой удушающие объятия.

Через некоторое время он перестал искать этому объяснение.

Может, это было связано с призраками. Или с наукой.

Ну или просто так «это» было устроено.

Как и то, что знание точной даты и времени здесь не работало.

Только визуализация.

Этим навыком он овладел в совершенстве, запоминая то, что видел и слышал,

и полностью воссоздавая эти образы с нуля,

лежа ночью в постели. Это напоминало рисование:

четкие очертания зданий, устремляющихся ввысь;

сырость дорог после дождя; даже обувь случайного прохожего.

У них с младшей сестрой Дороти была одна комната на двоих:

кровати разделяла простыня, свисающая с потолка.

А значит, ему приходилось стараться не пропадать на всю ночь.

И тщательно прятать все, что читает или записывает.

Но, разумеется, в такой маленькой квартире не было места тайнам.

Так что всякий раз, когда родные смотрели на него,

во взглядах читалась какая-то резкость. Осуждение.

Невысказанное, конечно, как почти все в их отношениях.

Они думали, что он водится с девушками или, хуже того, присоединился к какой-то триаде [2].

Порой мать протягивала руку и касалась его щеки ―

простой жест, в который вложено столько смыслов, ― и в уголках ее глаз

поблескивали слезы. Отец пристально смотрел на него,

когда он по утрам выходил из комнаты, совершенно разбитый.

Кто ты, вопрошал его молчаливый взгляд.

Что ты сделал с моим сыном?

Он и не думал их разубеждать.

Он хотел, чтобы это так и продолжалось: в уединении, в безопасности, под покровом тайны,

словно «это» могло длиться вечно,

как песнь любви

между влюбленными, делящими постель в комнате без окон.

Знала только бабушка. Как ей было не знать,

когда он рыдал и молил ее о прощении,

потому что никак не мог исправить

то, что должно было произойти и уже произошло

во время той игры в бильярд.

В тот первый день, когда он рассказал ей,

как стоял в дверях и впервые видел, как дедушка смеется,

она спросила: как это было?

Он сжал губы.

Светло, сказал он.

Словно фонарики плывут по небу в китайский Новый год.

Тепло.

Приятно.

Головокружительно.

А потом ― эта тяжесть в груди,

от которой у него порой сжималось сердце, и ему хотелось

опуститься на землю и сидеть, обхватив голову руками.

Мисс Синди, его учительница английского,

происходила из благополучной, обеспеченной гонконгской семьи;

это было видно сразу. Она училась за границей

и смотрела на жизнь с радостью и оптимизмом, благодаря чему

и получила работу в этой школе, ученики которой не происходили

из благополучных, обеспеченных гонконгских семей.

Именно мисс Синди

дала ему его английское имя под благосклонным взглядом Иисуса Христа

с изображения над доской.

Другие были ― Барри, Питер, Тони, Дэвид, Кристофер.

Но он был Джошуа.

Джошуа.

Он произнес это имя вслух и ощутил на языке

приятную тяжесть.

После урока он задержался, снедаемый любопытством,

и стоял, раскачиваясь на цыпочках, пока она не заметила его

и не подозвала к себе. Мисс, кто такой Джошуа, хотел он знать.

Что означает это имя?

А, просияла она. Она была из тех учителей,

кто считал учеников, задающих дополнительные вопросы,

своим достижением. Наградой за труды.

Давай-ка посмотрим.

Их школа была не из лучших.

Библиотека едва ли заслуживала называться библиотекой:

длинная скамейка и семь книжных полок

в комнате с одним окном;

но Библия там, разумеется, была. Она села рядом с ним

и прочла ему всю историю, стих за стихом.

Так вот, это ты, сказала она. Джошуа [3].

Он привел израильтян в Землю обетованную.

Он был воином. Вождем.

Он и его народ маршировали шесть дней, а на седьмой

разрушили стену Иерихона.

Я Джошуа, спросил он, ошеломленно глядя

на том Священного Писания, лежащий перед ним.

Да, довольно сказала она. Это ты.

Мисс. Он поднял вдохновенный взгляд.

Все эти книги.

Можно взять их домой?

Чтобы вырезать фотографии,

он взял ножницы,

которыми его мать резала нитки и куски ткани

или подстригала ему волосы, когда они становились слишком длинными для школы.

Конечно, ему приходилось соблюдать осторожность:

он делал это поздно ночью, под одеялом с фонариком.

В основном это были исторические книги, с фотографиями

или очень подробными описаниями. Было ли небо в тот день серым? Валил ли дым

из печных труб? Экипажи. Ржание лошадей

и стук ботинок по мостовым. Запах чая,

который разливали по крошечным чашкам. Звуки стрельбы со всех сторон.

Небо разверзается, и бомбы

летят вниз оранжевыми, красными, черными обломками.

Он знал, что у мисс Синди могут быть проблемы,

потому что она разрешила ему взять книги домой,

не зная, что он порежет их ножницами матери.

Но никто не понимает, думал он.

То, что он делает, важно и стоит любых жертв.

Через некоторое время,

когда стену в его части спальни заполнили тексты и фотографии,

сестра стала задавать вопросы.

Мир, сказал он, намного больше Коулуна.

Я хочу увидеть его весь.

Он всегда знал,

что умнее своих друзей. Но начал понимать, что

такому, как он,

учитывая, где он рос и к какому кругу принадлежал,

не пристало говорить: «Я хочу все».

Со временем он понял, что добьется большего,

если будет работать с удвоенной силой.

И если будет хитрее, когда о чем-то просит,

чтобы не напугать «их»

или не прослыть выскочкой.

Обычно мальчики из Коулуна не отличаются сообразительностью,

как-то сказал ему учитель, особо отметив его во время лекции.

Но учителя говорят, что ты особенный.

Это был приглашенный преподаватель, каких иногда звали в школу, чтобы «вдохновить молодежь»,

состоятельный, дорого одетый мужчина,

свободно говоривший на идеальном английском.

Джошуа собрал всю волю в кулак,

чтобы промолчать.

Его глаза устремились на мисс Синди, которая стояла у окна,

пока мужчина молол языком.

Она нахмурила брови, поджала губы. Сэр, начала она,

но мужчина уже забыл о своих словах и продолжил лекцию так,

будто то, кем был или не был Джошуа,

заслуживало не больше внимания,

чем муха на подоконнике.

После урока мисс Синди попросила Джошуа задержаться.

Посмотрела на него горящими глазами и сказала:

Джошуа, после уроков принеси свои книги ко мне в кабинет.

Если хочешь, я помогу тебе всем, чем смогу. Ты хочешь?

Да, сказал он.

Хочу.

Он вел черный блокнот, в котором записывал

каждое колебание, каждое путешествие, каждый случай, когда где-то слишком задерживался

и возвращался, запыхавшись, с колотящимся сердцем, которое отбивало в груди: бум, бум, бум.

Делая записи, он подражал текстам, которые встречал в научных книгах по истории, математике:

купить их он не мог, но подолгу изучал их в школьной библиотеке и книжных магазинах.

Потом он по памяти зарисовывал диаграммы и рисунки, которые в них встречал.

И числа ― часы, даты, эпохи ―

и те, что он мог посетить, и те, что нет,

пока они не разрастались и не выстраивались в единую шкалу.

Иногда, ранним утром,

вернувшись из очередного путешествия, спокойный и удовлетворенный,

он позволял себе мечтать, как покажет свой блокнот мисс Синди.

Он представлял выражение ее лица, когда она узнает правду.

Думал о местах и временах Гонконга, которые мог бы ей показать.

И обо всех возможностях, которые постепенно открывались перед ним:

такой сладкий, сочный,

спелый плод.

Примерно в то время, когда ему исполнилось тринадцать,

все в школе узнали, что у мисс Синди

есть молодой человек. Слухи поползли, когда однажды вечером

кто-то увидел, как он забирает ее из школы.

Это был белый темноволосый американец, с которым она познакомилась, когда училась за границей.

Однажды, как обычно придя к ней заниматься после уроков,

он заметил на ее безымянном пальце крошечное кольцо с бриллиантом и все понял.

Я хотел вам кое-что сказать, сказал он.

Но теперь это неважно.

Неважно?

Она отложила карандаш.

Изучающе посмотрела на него, и ее лицо изменилось, будто она была готова заплакать.

Он не выносил, когда кто-то плакал из-за него.

Он всегда этого не выносил.

Он уставился в учебник.

Слова и цифры начали угрожающе расплываться перед глазами.

Вы скоро уйдете, сказал он.

Она не стала спорить.

Но все поняла.

Он был прав, и оба это знали.

Джошуа.

Ему показалось, что она произнесла его имя так,

словно оно принадлежит ей.

И в каком-то смысле он считал, что так оно и есть.

Прежде чем я уйду, сказала она,

я хочу тебе кое-что подарить.

Подарить?

Школу. В другом районе.

Будущее.

Если ты этого хочешь.

Но тебе придется очень много работать.

Больше, чем когда-либо.

У него тут же вырвалось:

хочу.

Я хочу все.

Ранним субботним утром он стоял

в зале вылета. На горизонте виднелась тонкая розовая линия.

Ему было всего четырнадцать,

но, в третий раз наблюдая, как один и тот же самолет

взмывает в небо, он сказал себе

«хватит», и с этим было покончено.

На этом все. Глава закрыта. Навсегда.

Он всегда умел

оставлять прошлое в прошлом, там, где ему и место, ―

в осколках, фрагментах.

Год спустя.

В новой форме, с новой стрижкой,

он вошел в новое здание в новом районе.

Здание состояло из классов, где пахло старыми книгами и чернилами,

и коридоров, которые пересекались и расходились в стороны,

напоминая ему о родном Коулуне.

На стенах висели таблички, дипломы, награды,

портреты людей, которые с серьезным видом смотрели в камеру,

ему в глаза, будто они хранители

глубокой, священной тайны, которую ему познать не суждено.

Так же на него поначалу смотрели и одноклассники.

Одноклассники как из Гонконга, так и из-за границы,

которые приезжали в школу

на дорогих машинах с водителями

и носили учебники в дизайнерских сумках.

А потом в их взглядах появилось нечто другое, чему он не мог дать название.

Настороженность? Презрение? Восхищение?

Кто он? Редкий зверь, сбежавший из зоопарка

и теперь разгуливающий на свободе по мегаполису?

Предмет исследования? Объект насмешек? Персонаж фильма?

Жалость, покровительство, восхваление

со стороны людей, мнивших себя

его друзьями, благодетелями, помощниками,

встревоженными девушками, которые хотели целовать его

в темных углах и хвастать им перед семьей и друзьями,

будто он был воплощением всего,

чем они жаждали быть в новом, прогрессивном мире.

Ты изменился, однажды сказала ему сестра.

Отец испытующе посмотрел на него.

(Презрение? Зависть? Гнев? Или просто

смутная, холодная отстраненность по отношению к тому,

кого он уже не понимал и не любил?)

Мать стала класть ему больше еды за столом.

Он был слишком молод, чтобы понять, что это значит,

но вместе с тем достаточно молод, чтобы понять,

что это, возможно, не значит ничего.

Это было всего лишь

расставание.

Прямо как когда он закрывал глаза

и чувствовал, как его тело отделяется

от времени, от места.

Но еще была математика.

Математика имела значение.

Математика и черный блокнот,

от корки до корки исписанный тем, что в его понимании

составляло всю его жизнь.

Ева

Октябрь 2005

Ева видит цветные сны.

Оранжевый свет.

Лилово-розовое небо.

Бурая осенняя листва, опадающая с деревьев.

Темно-красная полоса на горизонте.

Она слышит голос матери ― шепот, такой тихий, что слов не разобрать.

Но она безошибочно его узнает. А с ним приходят и воспоминания о том, что было, кажется, в другой жизни ― жизни, где присутствие матери казалось естественным, как воздух.

Ева ничего не может сделать; время не повернуть вспять и не изменить. Но она не в силах противостоять соблазну закрыть глаза и уплыть прочь.

Она оказывается возле их дома, много лет назад, и видит себя в детстве: вот она появляется в дверях, а сразу за ней ― Томми.

Затем ― мать. Затем ― отец, крутящий на пальце ключи от машины.

Стоит осень, до Рождества всего пара месяцев, и она помнит, с каким восторгом развешивала электрические гирлянды. Но, как бы ни старалась, она не может вспомнить, куда они собирались в тот вечер. В кино? В торговый центр? Поужинать?

Она видит, как они вчетвером садятся в машину. Отец заводит двигатель и выезжает на дорогу, с непроницаемым лицом глядя в зеркало заднего вида.

Она стоит и смотрит, пока машина не исчезает из виду, спеша навстречу вечеру, который казался Еве таким обычным тогда и таким волшебным ― сейчас.

Вернувшись в настоящее, Ева берет новый альбом и угольный карандаш и уютно устраивается в постели.

Линия за линией: ни одной прямой, все ― и толстые, и тонкие ― изогнутые, яркие. Сначала ― очертания лиц. Затем ― глаза, носы, рты, волосы. И вот на нее уже смотрят родители. Это уже что-то. Или ничего. Хоть что-нибудь.

Она лепит рисунки на стену к остальным и смотрит на них, пока не засыпает.

Ей снова снятся сны, но на этот раз она, по крайней мере, знает, что ее ожидает при пробуждении.

На следующий вечер Ева возвращается из школы и обнаруживает в спальне пустые стены.

Все портреты исчезли.

В гневе, со слезами на глазах она идет к бабушке.

― Это ничего не изменит, ― говорит Ева. ― Не помешает мне возвращаться в прошлое.

― Это для твоего же блага, ― говорит Кэрол. ― Вы с братом играете с огнем. Участь родителей должна была научить вас хотя бы этому. Им не следовало вас поощрять. Однажды вы поймете и будете благодарны за то, что я пытаюсь сделать.

― Нет! Никогда!

Голос Кэрол звучит резко, как удар хлыста:

― Хватит ныть, Ева! Ты уже не ребенок. Научись вести себя прилично. А теперь вытри слезы. Приведи себя в порядок. Через десять минут ужин.

В тот вечер Ева плачет, пока не засыпает.

Даже когда Томми стучится к ней, пытаясь узнать, что случилось, она не отвечает.

Ей снится прошлое: они всей семьей на пляже на следующий день после знакомства с Брюсом Ли. Она чувствует солнце на коже и вкус соли на языке. Помнит тепло улыбки матери. Даже молчание отца сейчас кажется почти мирным.

Когда она просыпается, в открытое окно льется солнечный свет. Она ищет глазами знакомые лица, которые привыкла видеть каждое утро, ― бабушек и дедушек, прабабушек и прадедушек и, самое главное, родителей, ― но их, конечно, больше нет.

Грифон, которого она нарисовала цветными карандашами, словно подмигивает ей: ведь это все одна большая шутка, так?

Через два дня после ссоры с бабушкой Ева лежит в постели, глядя, как луна выплывает из-за облаков, а потом закрывает глаза.

Она говорит себе, что пусть рисунки и пропали,

но это лишь рисунки. Она всегда может нарисовать новые.

Всегда может найти их снова. Да. Вот так.

Кто-то зовет ее по имени. Она четко слышит:

«Ева. Ева, я здесь. Иди ко мне, Ева».

Голос звучит ласково.

И, дотронувшись языком до нёба,

она чувствует вкус этого воспоминания.

Томми и Пегги

1927–1936

Томми хочется сказать отцу, что теперь ему легче путешествовать. Почему-то стало легче. Помнишь, раньше я не мог без фотографий? Тебе приходилось заставлять меня часами изучать и запоминать мельчайшие детали. А сейчас я могу просто закрыть глаза и поймать это ощущение. Тебя бы поразили все «как» и «почему»; это был бы настоящий эксперимент. Ты бы делал записи и задавал мне вопросы, на которые я не мог бы ответить, но, по крайней мере, я бы слышал твой голос.

Когда Томми впервые увидел Пегги Ли,

ему было девять лет.

Оба полагали, что она его ровесница,

хотя она была значительно меньше

и ростом ему по плечо.

Фотография, которую он использовал в этом путешествии,

нашлась среди бумаг отца,

в папке с пометкой «Англия, 1920–1940-е».

На ней была изображена китайско-американская актриса Анна Мэй Вонг на улице Лаймхаус-Козуэй в восточном Лондоне.

Конечно, выбирая фотографию, он этого не знал;

ему просто понравилась ее улыбка, и он подумал, что так, наверное, выглядела в молодости его прабабушка,

о которой отец рассказывал больше, чем о своих родителях.

Он открыл глаза; стоял серый, пасмурный день,

в воздухе висел смог, исходивший, как он узнал позже, от фабрик у доков. Он стоял посреди дороги.

Он не мог рассмотреть свои руки, даже поднеся их к лицу, и не видел собственное тело, когда смотрел вниз: один сплошной бетон.

Здания в Козуэй плотно примыкали друг к другу ― квартиры, лавки, пабы, рестораны, пансионы.

Указателей на английском нигде не было ― только знакомые и в то же время непривычные китайские иероглифы, которых он не понимал.

Вдали послышался гудок корабля.

Потом еще, а затем вдалеке раздался грохот.

Мать дала ему

подходящую одежду

― застегнутая на все пуговицы рубашка с воротником,

бриджи чуть ниже колена и толстые шерстяные носки, ―

и, почувствовав, как дождь стучит по коже, он тут же подумал о ней.

Она не любит, когда у нас промокает одежда.

Ей бы это не понравилось. Совсем не понравилось.

Он попытался вспомнить твердый, спокойный голос отца:

осмотрись и вспомни все, что изучал.

Найди место, где можно спрятаться, прежде чем материализуешься.

Не торопись. Спешка ни к чему.

Но тут, когда кончики его пальцев начали медленно проявляться,

мимо пробежали трое юных китайцев,

склонив голову, прячась от дождя.

Услышав стук их коричневых рабочих ботинок,

он почувствовал себя маленьким как никогда ―

даже меньше, чем в тот раз, когда Деннис МакКензи

назвал его китаёзой при одноклассниках, а он сделал вид,

что ему так же смешно, как и остальным.

Один из китайцев обернулся, посмотрел прямо сквозь него и практически застыл на месте. Наверное, я похож на привидение,

подумал Томми,

когда юноша опомнился и побежал своей дорогой.

Мимо промчался грузовик, обрызгав его водой.

Вдали снова послышался оглушительный грохот.

Он задрожал всем телом. Это что у него на лице, слезы?

Или просто дождь?

Не торопись. Спешка ни к чему.

Краем глаза он заметил справа небольшой переулок. Перед глазами все плыло, дыхание участилось, будто за ним кто-то гнался.

Голоса в голове с каждым шагом

становились все громче. Это безопасно?

А вдруг меня кто-то увидит? Куда идти? Что делать? Как выжить?

Не торопись. Спешка ни к чему.

Иди. Иди. Шаг в сторону.

Беги. Прячься. Пригнись. Теперь ― в переулок.

Маленький уголок, куда дождю не добраться.

Подошвы омывал грязный поток воды.

Кирпичные стены вокруг как будто сочились коричневым и красным.

Помимо дождя, он слышал только стук сердца в груди, будто оно отчаянно пыталось выбраться наружу.

Он упал на колени.

Дрожа, закрыл лицо руками.

Значит, это был не просто дождь.

Не торопись. Спешка ни к чему.

Целую вечность он сидел и смотрел себе на руки,

на поток грязной воды под ногами.

Потом он услышал звук приближающихся шагов.

Заметил движение.

И вот в этом грязном потоке

он увидел еще одну пару мальчишечьих рабочих ботинок.

Голос, отчетливый и полный любопытства:

я думала, что знаю всех китайских мальчиков в Козуэе,

даже с Нанкин-стрит, но тебя вижу впервые.

Откуда ты взялся?

Он поднял взгляд и увидел ее:

коротко остриженные волосы едва прикрывают уши,

хрупкая фигурка укутана в зимнюю куртку, которая на пару размеров ей велика.

Маленькая девочка.

Она сердито вздохнула.

Он понял, что ничего не ответил.

Ну, нетерпеливо повторила она. Кто ты? Ты потерялся?

Да, услышал он собственный голос.

Да, кажется, я совсем потерялся.

Она посмотрела на него,

и ее взгляд смягчился.

Пойдем, сказала она. Тебе нужно в тепло.

Кожу напитывал жар от плиты ее отца.

Взглянув на часы на кухонной стене, он обнаружил, что уже середина дня.

В кафе было холодно и пусто, деревянные столы и стулья расставлены вдоль стен.

Какой сегодня день, спросил он. Воскресенье, ответила она.

Разожгла угли и усадила его за обеденный стол.

Она принялась болтать без умолку. Мой отец спит наверху, сказала она.

Это он храпит. Мы с ним живем вдвоем.

Мать бросила нас, когда я была совсем маленькой.

У тебя тоже нет матери? Поэтому ты потерялся?

Хочешь чаю? Маньтоу? Или могу разогреть бульон. А еще у нас есть хлеб.

Как тебя зовут? Кто ты? Откуда?

И снова голос отца: помни. Никогда никому не рассказывай, кто ты.

И он ответил: из Лондона. Но не могу сказать, откуда именно.

Второй раз они встречаются, когда ему двенадцать.

Оба думают, что они примерно одного возраста, плюс-минус год или два.

Они встречаются после того, как случилось Это. Примерно месяц спустя, незадолго до Рождества, когда он лежит в постели среди ночи, пытаясь забыть этот ноябрь.

У него в голове

всплывает образ девочки

на маленькой кухне в серый дождливый день.

По венам пробегает приятное тепло.

Он закрывает глаза

и загадывает желание.

Открыв глаза,

понимает, что он в том же переулке, рядом с кафе ее отца,

но это уже другой дождь. Другой день.

Через несколько минут она появляется позади и останавливается.

Мы знакомы, спрашивает она. На ней зимняя куртка,

которая велика ей на пару размеров. Он обнаруживает, что улыбается впервые за долгое, долгое время.

Я думал, ты мне приснилась, говорит он.

Годы спустя, всякий раз, когда Пегги думала о Томми,

в ее голове возникали слова: красивый. Смешной. Обаятельный.

Одинокий. Сиротливый. Потерянный.

Иногда он смотрел на нее так,

будто она вот-вот разлетится на осколки у него в руках,

и ей становилось грустно.

Годы спустя, всякий раз, когда Томми думал о Пегги,

в его голове возникали слова:

красивая. Непредсказуемая. Болтливая.

Решительная. Мечтательная. Смешная.

Веселая. Упорная. Неистовая. Теплая.

Милая. С изящными руками и плавными жестами.

Но есть некая стальная твердость в том,

как она смотрит на него, на отца, на клиентов отца ―

да, в общем, на всех.

С тех пор как Это произошло,

по ночам Томми закрывает глаза и оказывается в переулке напротив кафе ее отца гораздо чаще, чем следует.

Дети в школе избегают его или замирают в его присутствии,

не зная, что сказать, будто каждый слог может вывести его из равновесия.

Так что это ему приходится их успокаивать, убеждая, что да,

можно делать вид, что ничего не произошло, и вести себя как обычно.

Это ему приходится позволять им быть рядом с ним живыми.

Но с ней… с ней он может вообще не говорить, если не хочет.

Она говорит за двоих.

И она с этим уже сталкивалась. Прежде.

Моя мать ― Анна Мэй Вонг,

отвечает она всем, кто спрашивает, где ее мать.

У них с отцом был роман, когда она приезжала на съемки «Лаймхаус Блюз».

Вот почему ее никогда нет дома. Она в Голливуде, снимается в кино.

А иногда она говорит: моя мать в Китае.

Она самая желанная женщина в Азии, так что она не может пересечь океан и поселиться в восточном Лондоне.

Она бы просто свела с ума всех английских мужчин.

Или: моя мать ― белая женщина,

герцогиня, которая живет в замке с королем Англии.

Или: моя мать ― французская балерина, которая танцует по всей Европе, с розовыми лентами в длинных золотистых волосах.

Он слушает ее истории об отце,

старике, которого она очень любит

и всю жизнь которого составляет готовка и преклонение перед дочерью.

Она мечтает купить им с отцом большой дом у моря.

Она говорит: у нас будет самая большая кухня во всей Англии,

чтобы он готовил сколько пожелает, а я бы писала

и содержала нас обоих. Мы больше никогда

не будем бедными. И никто не будет снова спрашивать,

кто моя мать.

От того, как она об этом говорит, твердо сжав губы, с вызовом и гордостью в глазах, ему становится стыдно.

Он думает: она знает, кто она. И чего хочет.

Она планирует прогнуть мир под себя.

А он?

Все его желания (в основном касающиеся ее)

кажутся ужасно детскими и ничтожными по сравнению с ее ―

одни постыдные тайны, о которых он не осмеливается говорить вслух.

Так что он сидит в кафе, пока она суетится,

разнося чашки чая и подносы с маньтоу и жареными пельменями,

которые выдает ей отец на кухне, клиентам, толпящимся у входа.

В основном это китайские работники доков,

которые спешно поглощают еду и уходят,

оставив в пепельнице два-три окурка.

Иногда приходят торговцы или бизнесмены в дорогих костюмах,

которые медленно потягивают напитки, проглядывая сегодняшние газеты.

Летними вечерами, когда дети играют на улицах,

а туман над рекой такой легкий, что можно сосчитать корабли в доках у причала,

он идет с ней к берегу Темзы.

Она говорит и говорит обо всем, что происходит в ее жизни,

и он думает, что может провести остаток жизни, просто стоя рядом и слушая.

А в другие вечера он лежит, растянувшись на ее кровати,

и учится курить, а она сидит на подоконнике и пишет что-то в блокноте,

таком старом и истрепанном, что страницы распадаются на части.

Сосредоточившись и погрузившись в мир собственных слов, она слегка высовывает язык, и этот вид его успокаивает.

Он почти не может повлиять на то, в каком году ее увидит: он просто закрывает глаза.

А на правом плече у него постоянно сидит история,

нашептывая мрачные предостережения голосом отца.

Они сближаются, отдаляются

и снова сближаются

в таком хаотичном ритме, что он знает: однажды

она задаст тот самый вопрос, и все

раскроется. Как говорила ему бабушка:

с этим нужно покончить.

Но как покончить,

если все, чего он хочет, ―

это всегда быть с ней?

Она задает вопросы

в незначительные,

не связанные между собой моменты:

они как кусочки пазла,

разбросанные по кофейному столику.

Оба начинают замечать

друг у друга в глазах

то, чего еще не знают сами.

Несколько раз

она видит его более молодым, чем раньше.

А потом ― снова на несколько лет старше.

Она осторожно проводит пальцем

по его колючему подбородку.

В каждой черточке ее лица

читается страх,

и он понимает:

она спросит. Не может не спросить.

(Первый вопрос.)

Ты никогда не показываешь мне то, что пишешь, говорит он однажды вечером, выдыхая дым в окно ее комнаты.

Она отрывается от страницы

и подавленно смотрит на него.

Что, смущенно спрашивает он.

Я читала тебе свои стихи, говорит она. Ты сказал, что тебе понравилось.

Ты не помнишь?

(Второй вопрос.)

Она обнаруживает его в переулке,

и на ней впервые пальто по размеру,

женские сапоги на каблуках, черные и блестящие,

волосы до плеч аккуратно завиты,

на губах кроваво-красная помада; рядом с ней

он чувствует себя маленьким мальчиком.

Красивое пальто, бормочет он. Новое?

Она хмурится. Ты его уже видел, говорит она.

И перчатки. И эту помаду.

Ты не помнишь?

(Третий вопрос.)

В шестнадцать лет

он впервые ее целует.

Они лежат рядом на ее кровати,

глядя, как свет луны

и уличных фонарей танцуют на потолке.

Оторвавшись от нее, он улыбается.

Всегда хотел узнать, каково это.

Но у нее из глаз капают слезы, и он понимает.

Он говорит: мы уже целовались, да?

Кивнув, она отвечает: у реки,

под летним дождем.

Ты не помнишь?

(Четвертый вопрос.)

Еще раз спрашиваю, говорит она.

Откуда ты взялся?

И он понимает: откладывать больше нельзя.

Если он соврет, она поймет, и он ее потеряет.

Он мало что знает, но это он знает точно.

Так что он рассказывает

и показывает:

когда сквозь занавески пробиваются первые лучи солнца,

он закрывает глаза и медленно растворяется в воздухе,

как привидение, которое она видела в кинотеатре.

Она едва сдерживает крик.

Он продолжает рассказ

у воды, пока проплывающий мимо корабль

поднимает паруса.

Я не вижу в этом ничего плохого, настаивает он.

В каком-то смысле это даже к лучшему. Я могу тебе помочь.

Могу помочь твоему отцу. Не забывай, я кое-что знаю…

о том, что произойдет в будущем.

Она пытается улыбнуться. И позволяет поцеловать себя

губами, с которых слетают обещания.

Ей всего пятнадцать,

и она еще верит обещаниям.

(Пятый вопрос.)

Она просит рассказать ей все:

что случилось с твоими родителями?

И, лежа с ней в постели,

он рассказывает,

чувствуя благодарность за эту ночь и за то,

как она гладит его по руке.

В наступившей тишине

она говорит, что понимает.

Это не одно и то же, говорит она,

но я знаю, каково это, когда того,

кто всегда должен быть рядом, нет.

Вопрос

слетает с его губ,

прежде чем он успевает сдержаться:

а ты всегда будешь рядом?

Да, говорит она.

И в тот момент

это слово кажется

таким же простым и искренним,

как его жест:

он берет ее руку,

все еще обвитую вокруг его руки,

и подносит к губам.

Я тоже всегда буду рядом, говорит он.

Однажды,

когда ему семнадцать,

она просто оборачивается.

Останавливает его одним взглядом.

Я всегда скучаю, когда ты уходишь,

признается она.

Позже он медленно растворяется,

держа ее за руку.

Последнее, что он видит

перед погружением в темноту, ―

тепло ее улыбки.

Он никогда не говорит «люблю» и даже не помышляет об этом.

Это слово кажется ему

слишком грубым, слишком пошлым,

неспособным передать

все, что она для него значит.

Между ними нет договоренностей, нет обязательств;

да и как они могут быть?

Но он думает:

возможно,

так все и должно быть.

Возможно,

все это было ради нее.

Джошуа

1987

«Принимая во внимание благополучие и стабильность всего Гонконга, мы с пониманием относимся к решению британского правительства Гонконга снести город-крепость Коулун и разбить на его месте парк. Коулун, как и некоторые прочие части Гонконга, представляет собой пережиток прошлого».

Министерство иностранных дел Китая

(Январь 1987 г.)

Люди меняются: они уходят или предают. Это одна из очень немногих постоянных вещей в нашем мире. Джошуа, выросший в Коулуне, понял это очень рано. Вот только он никогда не думал, что измениться может сам мир. Что он будет перекроен, разрушен, разорван на части одним-единственным постановлением, прочитанным в новостях или на листовке, прилепленной ко входной двери.

Миром были эти темные коридоры. Все эти крошечные квартиры. Лестницы, которые вели куда угодно и одновременно в никуда. Почти кромешная темнота. Капающая с потолка вода. Но прежде всего ― люди.

Кто-то рисовал протестные плакаты и присоединялся к демонстрациям. Кто-то швырял предметы в представителей власти, которые вели перепись населения. А бабушка Джошуа, услышав новости от его отца, опустилась в кресло, закрыла глаза и долго-долго сидела без движения. Джошуа впервые видел, как отец взял пожилую женщину за руку.

Куда мы пойдем, спросила его сестра.

Куда нам скажут, ответил отец.

Бабушка открыла глаза. Посмотрела на старшего сына и сказала:

здесь мой дом. Я никуда не уйду.

Восемнадцать.

Школьный методист прямо в лицо назвала его

перспективным,

одаренным.

Британские университеты, сказала она,

будут драться за тебя.

Стипендии. Гранты.

Все что душе угодно.

Ты этого хочешь?

Это была не мисс Синди,

так что он произнес отрепетированную в совершенстве фразу:

я очень благодарен за эту возможность.

Когда он сказал бабушке, по ее щекам потекли слезы.

Мы больше не увидимся, сказала она.

Конечно, увидимся, потрясенно сказал он. Бабушка, я же буду приезжать.

Возможно, мой милый мальчик, но, боюсь, когда ты приедешь, меня здесь уже не будет.

Она взяла его за руки.

Но, думаю, ты увидишь меня иначе.

Так же, как видел дедушку.

Сердце резко ухнуло вниз.

Он никогда такого не испытывал.

Не думал, что так бывает.

Он спросил: мне не ехать?

Ты никуда не поедешь,

сказал отец, сидя в белой майке с сигаретой за обеденным столом.

Мать суетилась вокруг, наливая ему чай, оттирая кусочки риса, брызги чили с брошюр, разложенных перед ним.

Ты нужен здесь.

Здесь, фыркнул Джошуа, не веря своим ушам.

Зачем?

А как же ресторан, сказал отец, хотя все понимали, что он имел в виду выселение.

Кто позаботится о бабушке?

Кто позаботится о твоей матери, когда нас всех выгонят из домов?

Ты, хотелось сказать Джошуа.

Но это слово застряло у него в горле,

как и многие другие слова в присутствии отца.

На короткий миг

предстоящий снос Коулуна представился ему

гигантским кулаком,

разбивающим стены и бетонные плиты:

осколки стекла разлетаются и врезаются ему в кожу,

а гостиная бабушки превращается в пыльную пустыню.

Он сам не знал, что чувствует.

Удовольствие? Или боль?

Сестра взглянула на него из угла комнаты

со смесью жалости и отвращения.

Эта школа, эти люди, сказал отец,

стряхивая пепел указательным пальцем.

Они сделали тебя эгоистом.

Вложили в голову идиотские мысли.

Ну вот. Ты довел мать до слез.

Бабушка дрожащими пальцами отерла слезы.

Нет, сказала она, качая головой. Тебе нужно ехать.

Так суждено.

Сверху Гонконг на закате выглядел иначе.

Почти красивым.

Небо стало кроваво-красным. Затем оранжевым.

Позади курлыкали в клетках голуби,

хлопая крыльями в умиротворяющем ритме, будто разговаривая. Затерянные в своем собственном мирке. Он сел на бордюр и подумал:

скоро все это останется позади.

Он поднес к губам сигарету отца (которую стащил в порыве беспечности).

Втянул дым. Выдохнул, наблюдая, как столбик дыма устремляется к облакам, проплывающим перед ним

так близко, что он почти мог протянуть руку и коснуться их.

Она вложила ему в руку

нефритового Будду

размером с наперсток.

Его прохладное прикосновение к коже

ощущалось как молитва.

Это на удачу, сказала бабушка.

Чтобы тебе не было одиноко,

когда будешь один.

В жизни каждого наступает момент,

когда кажется, что почва уходит из-под ног

и ты летишь вниз.

Это как бомба с часовым механизмом:

ты почти можешь отсчитать секунды

до того, как это произойдет: три, два, один…

Бум.

Джошуа докурил сигарету,

глядя, как Гонконг погружается в темноту.

Он сидел и смотрел на город,

пока не взошли все звезды.

Томми и Ева

Ноябрь 2005

Тишина стала врагом Томми.

Едва она наступает, его жизнь начинает рушиться ― еще сильнее, чем обычно. Она наступает, стоит ему застыть на месте, замереть слишком надолго. Сколько бы он ни говорил себе, что оправился от всего, от чего должен был.

Так что он занимает себя ― путешествиями в прошлое к Пегги, видеоиграми, старыми друзьями по футболу, которые не задают вопросов. Которые делают вид, что перед ними тот же Томми, что и прежде. Они сидят в парках, пряча в карманах сигареты и банки пива. Смеются. Толкаются и подкалывают друг друга. Гоняются друг за другом по городу ― дикие и необузданные; дети, которые считают себя почти взрослыми.

Ему легче, когда не нужно говорить об этом. Легче, когда вокруг что-то происходит, когда пустые развлечения тянут его в разные стороны. Глоток чего-нибудь крепкого, притупляющий чувства. Крик. Поцелуй. Упоение от того, что ничего не чувствуешь. Восхитительно. Эта пустота.

Но в спокойные часы перед сном приходит тишина. Оставшись один, он слышит, как мысли мечутся у него в голове, подобно птице, запертой в комнате.

Рядом с ним сидит отец. Он знает, что это воспоминание.

Но воспоминание не бывает лишь воспоминанием.

«Выпрямись, Томми», ― говорит Джошуа, уставившись в телефон и даже не глядя на сына. Они в «Вонг Кей», знаменитом ресторане в Чайна-тауне, перед ними стоят тарелки с рисом и свининой барбекю. Томми сидит, уставившись на еду, и не может заставить себя поесть.

А вот они в кабинете отца в университете. Джошуа сидит за своим столом и пишет, пишет. Иногда он поднимает трубку ― и говорит, говорит. Иногда кто-то заходит ― студент, коллега, друг, кто-то еще. Томми сидит, уставившись в выданную ему книгу, и не может разобрать слов.

А вот они идут вдоль реки, Джошуа шагает широкими, уверенными шагами, а Томми идет опустив глаза и почти вприпрыжку, чтобы поспевать за ним. Отец говорит матери, хотя Томми идет рядом: «Почему мой сын такой молчаливый, а? Он вообще не разговаривает».

Томми дрожит всем телом. «Мужчины не должны молчать, ― говорит ему отец. ― Ты должен высказываться. Не позволяй другим оттаптываться на тебе. Чего ты боишься? Чего ты все время боишься?»

Постучавшись к сестре, Томми обнаруживает такую картину:

Ева лежит на полу, разметав волосы по сторонам. Рядом стоит проигрыватель. Проигрыватель отца. Видимо, она принесла его с чердака. Меломаном Джошуа точно не был; в его коллекции всего несколько альбомов музыкантов, которых он любил и уважал. Но он слушал их так часто, что некоторые пластинки заедало от износа и повреждений. Эти мелодии Томми и Ева узнали бы и во сне.

Некоторое время Томми стоит в дверях. Дает музыке, которую слушает сестра, проникнуть ему под кожу и пробудить воспоминания детства. Но лишь ненадолго.

Поет Тереза Тенг, тайваньская эстрадная певица, которая прославилась, когда родители Томми и Евы были подростками. Именно ее они всегда слушали, когда ехали всей семьей в машине. Как мягко, грустно и сладко она поет.

Всего один нежный поцелуй

Может растопить мое сердце.

С тех пор как наша любовь окрепла,

Я тоскую по тебе…

Ева шевелит губами, подпевая песне на мандаринском. Затем, заметив его, она приподнимается на локте.

― Я кое над чем работаю, ― говорит она. ― Видишь?

Она показывает ему лист бумаги, лежащий рядом. Это портрет молодой женщины с короткими темными волосами. Она в легком пиджаке и шарфе сидит в кафе с чашкой чая и книгой. По небоскребам за спиной женщины безошибочно угадывается Гонконг. За окном моросит дождь.

Томми садится рядом с сестрой.

― Кто это?

― Ты не знаешь?

Кажется, он знает. Сестра хорошо рисует, а черно-белые фотографии этой женщины он уже видел в кабинете отца. Возможно, это его мать или бабушка. Но Томми понимает, что не хочет знать, прав ли он. Так что он спрашивает:

― Ама с тобой говорила?

― Да.

― Что она тебе сказала?

― Вероятно, то же, что и тебе.

― Хватит?

― Хватит.

― И ты послушалась?

Посмотрев на него, она кивает на свой рисунок.

― Очевидно, нет.

― Когда?

― Это? ― Она с шумом выдыхает. ― Пять ночей назад.

Некоторое время оба молчат. Томми ложится на пол рядом с сестрой и слушает голос Терезы.

― Так вот… ― тихо начинает она. ― Где ты все время пропадаешь?

Он делает резкий вдох.

― Я же не спрашиваю, где ты пропадаешь.

― Ты знаешь где. В моем случае вариантов не так много.

Их взгляды снова устремляются на портрет. На женщину.

На мгновение Томми задумывается, а что, если бы он мог, как Ева, перемещаться в прошлое их родных. Ведь в одиночку он может попасть только в Лондон с 1900-го примерно до 1950 года; это всегда было так, с восьми лет, когда его способности только начали развиваться. Будь он на месте Евы, смог бы он устоять? Смог бы вести себя как она ― просто наблюдать издали, как ушедшие родственники дышат и двигаются прямо у нее на глазах, и не пытаться ничего предпринять? Ему хочется думать, что смог бы, что у него хватило бы самообладания. Но от того, как при виде портрета его внутренности завязываются в узел, ему становится страшно.

― Ну так что? ― не унимается Ева.

Чувствуя, что его загнали в угол, Томми слегка морщится.

― Может, когда-нибудь расскажу, ― говорит он.

Она фыркает.

― Когда?

― Когда-нибудь.

― Не вредничай. Я-то тебе все рассказываю.

― Я тебя не заставляю.

― Да, но дело не в этом. Мы должны делиться друг с другом. А ты больше не делишься.

Песня сменяется. Томми чувствует на себе взгляд сестры.

Слаще меда,

Твоя улыбка слаще меда.

Как первые цветы

На весеннем ветру.

― Ты бы хотел? ― спрашивает Ева.

Он сразу понимает, о чем она.

― Пойти с тобой?

― Да. Можно туда, где я была вчера: в день их знакомства. Я сидела через дорогу и смотрела, как они смотрят на салют.

У него перехватывает дыхание.

― Ева…

― Тебе это может помочь. Ты не говоришь о них. Даже со мной. А мне нужно о них говорить.

― Ева, прости.

Под ее взглядом ему хочется спрятаться, провалиться от стыда.

― Как хочешь, ― резко произносит она. ― Но меня ты не обманешь.

― Я не понимаю, о чем ты.

― Ты можешь врать себе и кому угодно, Томми. Но мне врать не надо.

Где же, о где же

Я видела тебя?

Откуда так знакома

Твоя улыбка мне?

Она шепчет:

― Я не могу остановиться. Иногда я думаю… надеюсь…

Он кивает.

― Я понимаю.

― Возможно. Я знаю, что это глупо.

― Вовсе нет.

― Что ты с ней делаешь?

― С чем?

― С надеждой.

Он поворачивается и встречается с ней взглядом.

― Игнорирую ее.

― Получается?

― В основном да.

Она спрашивает:

― Думаешь, они когда-нибудь вернутся?

― Нет.

Эти слова звучат впервые. И на какое-то время это кажется прогрессом.

Почти.

Ненадолго.

А… в моих снах, во снах

Встречались мы с тобой.

Джошуа

1987

Это был его первый полет.

Он много читал о полетах ―

о братьях Райт, о том, как они заставили взлететь

то, что казалось лишь грудой металла.

От стоящих за этим научных изысканий его сердце взмывало вверх, а разум лихорадочно работал.

Возможность

оторваться от всего, что ты когда-либо знал, и начать сначала ― с пустого голубого холста.

Человек на Луне, водружающий флаг как памятник.

Откровение.

Он крепко сжал в руке паспорт.

Свой первый паспорт.

Странное ощущение… будто этот небольшой предмет

обладал силой,

способной изменить его жизнь

навсегда.

Он сидел у выхода на посадку и ждал.

Сотрудница аэропорта объявила в громкоговоритель,

что пассажирам следует пройти на посадку, сначала на кантонском, затем на мандаринском, затем на английском.

Люди стали подниматься на ноги ― белые туристы в шортах, сувенирных футболках и солнечных очках и местные в кардиганах, водолазках и легких пиджаках. Шелест откладываемых в сторону газет. Стук колес чемоданов, которые катили к очереди на посадку.

Из динамиков негромко играла

знакомая песня:

Всего один нежный поцелуй

Может растопить мое сердце.

С тех пор как наша любовь окрепла,

Я тоскую по тебе…

Он продолжал сидеть.

За окном он увидел самолет,

который должен был

перенести его через океаны и континенты

к новой жизни, к новому себе, и почему-то эта железная штуковина казалась ему

слишком маленькой, слишком тесной, неспособной вместить жизнь вокруг. А небо

казалось необъятным и непредсказуемым.

Оно покрывало собою весь мир,

и он под ним был всего лишь пылинкой.

Утром отец с ним не попрощался: его не было дома.

Мать тихим, напряженным голосом сообщила: отец ушел.

Ему нужно забрать доставку для ресторана.

А, понятно, ответил Джошуа так, будто это было нормально.

И ничего, что все продукты

отец всегда закупал в пределах Коулуна.

Углы всех комнат были заставлены коробками с вещами, подготовленными (настолько, насколько возможно) к переезду; ему пришлось передвинуть пару коробок,

чтобы обнять мать, позволить ей расцеловать себя в щеки, поплакать у него на плече.

Мы будем ждать тебя дома, сказала она.

Будто дом был местом, куда можно просто взять и вернуться.

Его сестра Дороти собиралась уходить.

Она просто обернулась

и кивнула ему. Не помри там, сказала она.

И, едва заметно улыбнувшись и подмигнув ему,

она ушла.

Последним местом, куда он зашел, прежде чем сесть в автобус до аэропорта, была квартира бабушки. В последний год, после объявления о сносе Коулуна, ее здоровье стало стремительно ухудшаться. Его мать упаковала в коробки кое-что из ее старой одежды. Завернула в газеты тонкий фарфор.

Но многие вещи в ее квартире не менялись с самого его детства:

китайский календарь на входной двери,

обеденный стол, который много лет назад сколотил ее муж,

ее плита, ее книги, ее вышивка.

Даже бледно-желтое покрывало на диване, которое он видел каждый раз, когда приходил в гости.

Тебя ждут большие достижения, сказала она, обняв его в последний раз.

Она не плакала, лишь потрепала его по щеке и по затылку.

И ты увидишь меня снова.

Ты увидишь меня снова ― он сел в автобус до аэропорта.

Ты увидишь меня снова ― в паспорте поставили штамп.

Ты увидишь меня снова ― пассажиры вокруг стали подниматься с мест и выстраиваться в очередь.

Ты увидишь меня снова, сказала она.

Но все будет иначе.

Теперь все будет иначе.

Он опустил руку в карман, ощутив прохладу нефритового Будды,

которого бабушка дала ему год назад. Он вспомнил отца у плиты,

стук металлической лопатки о вок. Слезы матери. Улыбку сестры.

Он чувствовал, как они ускользают от него.

Это то, чего он хотел, ведь так?

На задворках его сознания послышался тихий-тихий голос:

я могу встать и уйти. Прямо сейчас.

Поехать домой. Вернуться к прежней жизни,

к прежнему себе ― это не сложнее, чем лечь на лужайку в парке и закрыть глаза.

Ведь это так просто и так естественно.

Он не мог двинуться с места,

даже услышав очередное объявление сотрудницы аэропорта.

Его переполняли все возможные эмоции.

Но двинуться с места он не мог.

Песня продолжала играть:

Ты хочешь знать, как глубока любовь моя,

Как сильно я люблю тебя…

Рядом с ним сел молодой китаец и сказал:

вы в Лондон? Уникальный город.

Услышав звук чужого голоса, он вздрогнул.

Уставился на него, не в силах ответить.

Незнакомец был примерно его возраста, но выше ростом.

Квадратная челюсть. Отросшие волосы, ниспадающие на глаза. Глаза, в которых читалось дружелюбие

и какая-то неизъяснимая горечь.

Незнакомец спросил: вы готовы к дождю?

Джошуа выдавил тонкую улыбку: да. Думаю, да. А вы?

Конечно. Молодой человек говорил по-кантонски с сильным акцентом.

С западным акцентом. Он закинул ногу на ногу.

Я там родился, сказал незнакомец. Часто летаю туда-сюда. А вы впервые?

Да.

А. В университет?

Да.

Дождь вам не понравится, сказал молодой человек. Но вот остальное… О, думаю, от остального вы будете в восторге.

Я впервые уезжаю из Гонконга, признался Джошуа.

Сказав это, он почувствовал облегчение.

О, я знаю. Незнакомец рассмеялся и поспешно добавил: то есть это заметно. Видно, что вы немного нервничаете.

Ну, это серьезная перемена, сказал Джошуа. А перемены могут быть непредсказуемыми.

Незнакомец улыбнулся. Согласен. Разве это не прекрасно?

Джошуа хотел его расспросить

о городе, в который направлялся,

обо всем, что его там ожидало.

О том, где ему искать работу и еду, напоминающую о доме,

который он покидал.

О том, каково это ― постоянно чувствовать на языке тяжесть

английского вместо кантонского.

И о том, утихнет ли когда-нибудь это чувство, разрывающее его надвое.

Но все больше пассажиров вставали на ноги, брали багаж и паспорта.

Джошуа тоже хотел встать, чувствуя, как внутри поднимается легкая паника.

Но незнакомец быстро сказал: не спешите.

Он указал на длинную очередь пассажиров, тянущуюся от выхода на посадку и до конца зала.

Успеете, сказал он. Время еще есть.

Так что молодые люди просто сидели, разговаривали и смеялись.

И к моменту, когда самолет взлетел и Гонконг превратился

в паутину мерцающих огней,

решимость Джошуа стала неотъемлемой частью его бьющегося сердца ―

несгибаемой, искренней, окрыляющей.

Как сама надежда.

Часть вторая

一寸光阴一寸金

寸金难买寸光阴

Вершок времени стоит вершок золота, да за вершок золота не купишь вершка времени

Томми и Кристелль

2010

Когда Томми и Еве было по семь лет, их отец Джошуа усадил их в гостиной, чтобы преподать им первый урок о том, «как использовать свои способности ответственно и продуктивно». Их мать Лили уселась на подлокотник дивана, попивая чай из огромной керамической кружки, которую сделала сама. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы дети не отвлекались. Но, видя настроение отца ― мрачное и серьезное, ― близнецы и так были настолько напуганы, что старались лишь сидеть неподвижно и не злить его.

Джошуа принес из кабинета доску и с помощью линейки начертил на ней длинную линию.

― Время, ― сказал он детям, ― это прямая, очень похожая на эту. Прямая не гнется, не ломается, не идет по кругу ― и так далее. Ее нельзя стереть. Как бы вы ни использовали свои способности, не пытайтесь изменить события, которые уже произошли. Ничего не выйдет. Время не изменить.

― Но с ним, пожалуй, можно играть, ― сказала мать, блеснув глазами на отца. ― Но только взрослым, а вы ими не являетесь.

― Со временем нельзя играть, ― сказал отец тем же ровным тоном, словно и не слышал подначивания жены. ― Но можно нырять и выныривать из него, а значит, иногда может казаться, что время идет очень быстро. Или очень медленно. Вот так. ― Он нарисовал линию подлиннее над первой. ― Понятно?

Дети кивнули.

― Вопросы есть?

Оба потрясли головами.

― Наша задача ― всегда помнить, что время устроено вот так. ― Джошуа указал на свой рисунок. ― Что бы вы ни делали со своими способностями, с этим шутить нельзя. Понятно?

Дети снова кивнули. Отец кивнул в ответ, все еще хмуря брови. Под первыми двумя линиями он нарисовал еще одну, покороче.

― Вот так идет время, когда находишься в прошлом, ― сказал он. Затем он указал на первую линию, длинную. ― А вот так ― когда мы все вместе в настоящем. Еще раз…

― Время нельзя изменить, ― сказала их мать.

― Время нельзя изменить, ― согласно кивнул отец. ― Но можно научиться двигаться вместе с ним.

После Эксперимента Томми часто ловил себя на том, что вспоминает тот момент. В течение месяцев, последовавших за ноябрем 2004 года, он иногда лежал по ночам без сна, глядя в потолок и думая, что его жизнь очень напоминает ту длинную прямую линию, которую нарисовал отец. Возможно, эта линия бесконечна, думал он. Просто доска закончилась, а на самом деле эта линия может продолжаться вечно, и он обречен следовать за ней до самой смерти.

Годы спустя, когда ему восемнадцать, он рассказывает о словах отца Пегги. Они сидят у доков, он курит, а она что-то пишет в блокноте. В Лондоне солнечно. Туман поднялся высоко над Темзой, и за рекой виднеется Гринвич. Над водой снуют стаи чаек, с криками облетая трубы судов.

― Одна из причин, почему мне здесь нравится, ― говорит Томми, ― когда я с тобой, время летит быстрее.

Но Пегги лишь закатывает глаза.

― В этом твоя проблема, Томми, ― говорит она. ― Ты не можешь долго оставаться на одном месте. Тебе везде хочется, чтобы время шло быстрее.

В 2010 году Томми и Ева поступают в университеты, проведя подростковые годы с ощущением, что линия и длинная, и короткая одновременно: короткая, разумеется, когда они в прошлом, и длинная ― когда им приходится терпеть школу или жизнь в целом.

К моменту, когда Ева начинает изучать изящные искусства в относительно солидном лондонском университете, она в какой-то степени уже смирилась с тем, что время всегда будет тянуться долго. Во всяком случае, для нее.

К моменту, когда Томми, пойдя по стопам матери, начинает изучать историю в относительно солидном лондонском университете, он уже смирился с тем, что его никогда не будет устраивать, что время тянется долго. Никогда.

Но именно здесь, в относительно солидном лондонском университете, он знакомится с Кристелль.

Кристелль замечает Томми первой, во время ознакомительной лекции. Он сидит перед ней, смеясь и шутя с друзьями, которых завел всего час назад. Она с похмелья после вчерашнего вечера. У нее на столе стакан чая из «Теско», пачка чипсов с солью и уксусом, шоколадный круассан, испеченный отцом, и солнечные очки, которые лектор велел ей снять.

Она не может понять ― особенно в таком заторможенном состоянии, ― чем он привлек ее внимание, не считая того, что они единственные азиаты в аудитории. Не тем, что он высокий и красивый ― он однозначно не в ее вкусе, ― и уж точно не тем, что он такой общительный и шумный, это ее как раз раздражает. Но тем не менее почти всю лекцию она наблюдает за ним.

Она замечает, как часто и как непринужденно он улыбается ― новым друзьям, девушке, сидящей позади, лектору за кафедрой, ― но улыбается лишь губами. Он отпрашивается в туалет и возвращается слегка побледневший, с красными глазами и взъерошенными волосами. В перерыве он выскальзывает покурить с новыми друзьями. Они смеются над его шутками так, будто знают его много лет. Но есть в нем какая-то беспокойность, нервный тик: он постоянно озирается по сторонам, похлопывает левой рукой по бедру или потирает правой переносицу. Даже то, как он курит ― беззаботно, раскрепощенно, словно мимоходом, ― кое о чем ей говорит. Нервный тик продолжается всю лекцию.

Но, что еще важнее, при его появлении атмосфера вокруг меняется, будто за ним тянется тень или невидимая веревка.

Когда видишь то, с чем уже сталкивался, думает Кристелль, сразу это узнаешь. Во всяком случае, чувствуешь, как что-то стучит тебе по плечу, призывая подойти ближе и убедиться в своей правоте.

Так что на следующий день Кристелль ставит сумку и стакан с чаем на свободный стол рядом со столом Томми. Ее солнечные очки сдвинуты на макушку, волосы до поясницы заплетены в косу, на ней любимые джинсы и ботинки. Теперь, когда похмелья больше нет, у нее есть силы, чтобы разобраться в своих подозрениях на его счет.

― Привет, ― говорит она. ― Здесь не занято?

Он спал, положив голову на руки; подняв глаза, он ошарашенно смотрит на нее. Так и есть. У него под глазами темные круги. Что-то острое, колючее в его глазах говорит ей: да, она не ошиблась, она уже это видела.

― Привет, ― удивленно бормочет он. ― Нет, никто…

Но она уже выдвигает стул и садится.

― Я Кристелль, ― говорит она.

― Я Томми.

― Да, я знаю.

Кристелль решает не торопить события. После первого же разговора ей становится ясно, что он знает себя не больше, чем любой восемнадцатилетний мальчишка, то есть очень плохо.

Они вместе занимаются в университетской библиотеке или в кафе. Иногда ходят выпить или повеселиться в дешевые университетские бары, где парни на танцполе распускают руки, а девушки или оценивающе смотрят на нее, или пытаются вытащить танцевать.

Томми популярен, она ― нет. Но ее это не волнует, правда. Мать однажды сказала ей: «Главное ― знать, кто ты, и не предавать себя, и тогда беспокоиться не о чем».

― Ты подруга Томми, да? ― постоянно спрашивают девушки. ― Можешь нас познакомить?

― Ну ты силачка, ― гогочут парни. ― Мне бы таких друзей.

И она каждый раз закатывает глаза и протискивается мимо, словно они не больше, чем пыль. Потом она рассказывает о них Томми ― иногда на переменах, ожидая, пока он докурит. Иногда ― прохладными ночами на улице возле клуба. Когда он пьян, он смеется над этим. Говорит, что его сестра Ева, которую Кристелль никогда не видела, сказала бы, что все это ― популярность, университетское общество ― совершенно бессмысленно.

Но иногда он обнимает ее за плечи, чтобы удержаться на ногах, и говорит: «Я дико устал, Крис. Пошли отсюда», она с облегчением смеется ему в лицо, и они идут искать уличную забегаловку, оставляя позади людей в этом душном зале, мерцающем вспышками света. Однажды ночью, в начале декабря, стоя на пронизывающем холоде возле паба в южном Лондоне, он обнимает ее и говорит: «Крис, кажется, ты мой лучший друг».

Так и проходят дни: их дружба все крепнет, а она продолжает замечать, как он отличается от других ― отличается и в то же время так похож. Все, что она заметила в первый день, только значительно ярче. Она вспоминает слова, которые когда-то давно сказал ей отец: «Некоторые люди как предстоящая автокатастрофа, и иногда не в твоих силах их остановить».

Прежде чем разойтись на рождественские каникулы, им предстоит сделать групповой проект. Субботним утром Кристелль приходит в кафе у его дома точно вовремя ― в одиннадцать часов.

В итоге она ждет его три часа. После полудня она начинает яростно ему написывать, чтобы узнать, не случилось ли с ним чего, но в ответ, около половины второго, приходит лишь наскоро написанное извинение: «Я опаздываю, прости-и-и-и-и-и».

В начале третьего он заходит в кафе с сигаретой в углу рта. Он выглядит так, словно не спал несколько дней. Не в первый раз. Обычно она делает вид, что ничего не замечает. Но почему-то сегодня у нее в голове что-то переключается. Она уже видит, что автокатастрофа неминуема. Разумнее было бы ничего не предпринимать, но она не из тех, кто станет сидеть сложа руки.

Дождавшись, пока он сядет, она спрашивает:

― Ты кем себя возомнил, Томми? Гребаным Джеймсом Дином? Ты не выходишь на связь, а потом являешься в таком виде! Как-то некрасиво, тебе не кажется?

Томми морщится.

― Крис, не кричи. ― Он тушит сигарету в пепельнице и отпивает большой глоток чая из ее чашки. ― Я вчера немного загулял, я еле на ногах стою.

― Загулял? Где?

― Ну просто загулял.

Она закатывает глаза.

― Ты что думаешь, я тупая, Томми?

― Нет, конечно, Крис.

― Тогда почему ты мне врешь?

― Я не вру, ― говорит он, но слегка отводит взгляд. ― Слушай, ну прости, что я опоздал. Ты можешь не делать из этого трагедию? У меня похмелье, только и всего. ― Он выдавливает смешок. ― Не первый раз же.

― Да, не первый, ― раздраженно говорит она. Пару секунд она изучающе смотрит на него, а затем резко захлопывает учебник. Хватит притворяться. ― Вставай, ― говорит она ему. ― Давай пройдемся.

Они оказываются в парке неподалеку. Дети играют в футбол: одна команда в белой форме, другая в красной. Родители стоят за полем, подбадривая их, делая знаки судье или что-то оживленно обсуждая с тренерами, один из которых ― высокий, спортивный мужчина за тридцать в облегающем черно-золотом спортивном костюме «Адидас». Гол ― все смотрят, как забивший делает колесо и как тренер дает ему пять на боковой линии поля.

Томми и Кристелль садятся на скамейку чуть поодаль от эпицентра событий. Она не знает, что Томми чувствует, как в сердце впилось что-то острое, что он не знает, как сказать ей, что здесь он обычно играл в футбол до того, как это произошло, что спустя три месяца тот тренер в модном костюме приходил к ним домой и спрашивал у амы, не хочет ли Томми вернуться к тренировкам. Он, конечно, не хотел. Очевидно.

― У меня были дядя и тетя, ― начинает Кристелль.

Томми перебивает:

― Крис, у всех есть дяди и тети.

― Ты не слушаешь. Заткнись на хрен и дай мне договорить.

Он медленно выдыхает.

― Ладно, у тебя были дядя и тетя…

― Да. Тетя была со стороны матери, а дядя ― со стороны отца.

― И?

― И они были такими же, как ты.

― Такими же, как я? ― Он невесело смеется. ― В каком смысле?

Она вздыхает.

― То же выражение в глазах. Та же энергия. Та же… ― Она проводит языком по зубам, пытаясь подобрать подходящее слово. ― …та же манера поведения.

Он снова смеется, но на этот раз еще более неестественно.

― Ты вообще о чем?

― Томми, что случилось с твоими родителями?

― Я же говорил. Они погибли в автокатастрофе.

Она качает головой и хмурится.

― Я так устала от того, что ты постоянно делаешь вид, будто все в порядке, хотя мы оба знаем, что это не так. С тобой весело дружить, всем нравится проводить с тобой время. Но никто тебя не знает. По-настоящему. И это ужасно больно.

― Что за бред, Крис, ты кучу всего обо мне знаешь!

Она тяжело вздыхает:

― Не строй из себя дурачка, Том. Конечно, что-то ты мне рассказываешь, но очень редко что-то важное, и меня это просто бесит, потому что я с тобой себя веду иначе. И если ты отказываешься быть собой, то какие мы вообще друзья?

― Все не так…

― Томми, тогда ответь. Что случилось с твоими родителями?

― Крис, ну хватит, я же говорил…

― Я давно хочу тебе кое-что рассказать…

― Что бы это ни было, я не хочу этого слышать. ― Он пытается встать, но она крепко хватает его за руку.

― Все в порядке, ничего не случилось. Последний раз тебе говорю, Крис. У меня. Все. Хорошо.

― Я ждала подходящего момента, ― повторяет она, качая головой. ― И я старалась быть терпеливой, Томми, правда. Но иногда ты настолько не хочешь смотреть правде в глаза…

― Сколько раз мне еще сказать, что я не хочу это обсуждать?

Но Кристелль продолжает, словно не слыша его.

― С того момента, как мы познакомились, ― говорит она, ― я хотела тебе сказать. ― Она смотрит ему прямо в глаза. ― Томми, ты не единственный.

Потом, чуть позже, Томми приводит Кристелль на южный берег, на их с Евой место, куда родители иногда водили их во время прогулок вдоль Темзы. Сидеть слишком холодно, так что они прогуливаются, глядя на огни и останавливаясь у рождественских ярмарок.

Поначалу слова Кристелль лишают Томми дара речи. Некоторое время он стоит неподвижно с гулким стуком в груди, щурясь и пытаясь осознать услышанное. Ну нет, думает он. Не может быть. Мы должны быть единственными. До этого момента он не осознавал, как на него давила тяжесть этой тайны, будто у него внутри черная дыра. Он мельком думает о сестре: а что бы сказала она?

Кристелль дергает его за рукав.

― Ты хочешь о чем-нибудь спросить, Том? Я готова ответить.

Он кивает.

― Да, ― отвечает он. ― Давай поговорим.

Они идут, и Томми засыпает Кристелль вопросами о ее тете и дяде и делится собственными историями о путешествиях с семьей. Но чем больше он говорит, тем более отстраненным становится выражение лица Кристелль, она смотрит на дорогу и ничего не говорит в ответ.

Наконец у моста Миллениум он останавливает ее и спрашивает с лукавой улыбкой:

― В чем дело? Ты все еще злишься?

Кристелль вздыхает.

― Нет, уже не злюсь.

― Тогда что не так?

Какое-то время она молчит, погрузившись в раздумья. Затем смотрит ему прямо в глаза.

― Я любила дядю и тетю, ― говорит Кристелль. ― Наши семьи были очень близки. Особенно мой отец не хотел бросать брата. Но я вижу в твоих глазах то же, что в их. Мы знали об их способностях, но было очевидно, что за них приходится платить. Мы все это видели.

― Что видели? ― спрашивает он, слегка ощетинившись.

― Что даже когда они были рядом, казалось, что они где-то не здесь.

Она останавливается, чтобы вытащить сигарету у него изо рта; она всегда была против курения и никогда этого не скрывала.

― Иногда они пропадали надолго. Я слышала, как родители это обсуждают: что они не могут долго оставаться на одном месте и что добром это не кончится. Отец пытался уговорить дядю бросить. А иногда, когда мы виделись, они просто… молчали. Словно были не здесь. Потерялись. Я была маленькой и не понимала. Где они пропадают? Могу я пойти с ними?

― Но ты не могла.

― Нет, не могла. ― Она грустно смотрит на него. ― Иногда и с тобой я чувствую себя так же. Я заметила это в тебе в первый же день, но хотела убедиться. Но сейчас, чем лучше я тебя узнаю, тем очевиднее это становится. Может, тебе удавалось обмануть других, Томми, но не меня. Я с этим уже сталкивалась.

На секунду Томми хочется начать все отрицать ― назвать ее сумасшедшей или просто уйти, не желая даже думать о том, что за его дар положено платить. Но один ее взгляд все меняет. Она смотрит на него, как порой смотрит его сестра Ева ― так пристально, но так открыто, ― и ему становится стыдно. И он рассказывает ей о том, что отец говорил о прямых.

После она надолго замолкает, а потом наконец говорит:

― Но твой отец был неправ.

Он фыркает. Потирает переносицу большим пальцем.

― Не думаю, что это возможно. Каким бы он ни был, он всегда был прав. Он не мог ошибаться.

Она качает головой. Как печально, что он этого не знает. Не способен понять.

― Прямая не всегда кажется длинной в настоящем, Томми, ― говорит она. ― Бывает и иначе.

Джошуа

1987

Сентябрь в Лондоне не вызвал у Джошуа тоски по дому.

Хотя по многим причинам должен был, ведь здесь все настолько отличалось: погода, люди, язык, еда, ощущения, всё и вся.

Ему говорили, что будет трудно примириться с серым небом и пасмурной погодой. Но они, казалось, проникли ему под кожу и стали частью его самого, почти как английский язык, который он учил в школе, а сейчас пытался довести до совершенства. Он относительно быстро привык к автобусам и метро. Запомнил дорогу от своей крошечной, тесной квартирки без окон в Чайна-тауне до университета. Хозяйка квартиры, мадам Роуз, была подругой двоюродной сестры его отца ― никто из его близких родственников в Гонконге не был с ней знаком, но все, конечно, знали, что она вышла замуж за англичанина и теперь «вела безбедную жизнь в Лондоне».

«Безбедная жизнь» включала в себя управление рестораном средней руки в Чайна-тауне, где Джошуа теперь работал четыре дня в неделю: обслуживал столики и мыл посуду в обмен на необычайно низкую арендную плату. Оставшиеся два дня, не считая времени, когда он был в университете или в своей комнате, путешествуя в прошлое и фиксируя свой опыт, он работал за кассой в китайском супермаркете напротив дома.

Мать периодически звонила ему ― на телефон, который мадам Роуз установила под лестницей, ведущей на три этажа вверх. Она всегда задавала одни и те же вопросы: ты хорошо питаешься? Когда мы увидимся? Ты усердно учишься, делаешь домашние задания? С бабушкой он говорил лишь однажды; она все больше дряхлела, что сказывалось и на ее слухе. С отцом и сестрой Дороти он не разговаривал ни разу.

У мадам Роуз было двое сыновей, оба наполовину белые и симпатичные. Она часто хвасталась, что ее сыновья уже стали бы знаменитыми, если бы жили в Гонконге. Старший, Джонатан, уже окончил университет, хорошо зарабатывал и жил в собственной квартире в центре Лондона. Младший, Кевин, был примерно одного возраста с Джошуа и занимал комнату прямо под ним. Комната Кевина была значительно больше, с двумя окнами; там помещался книжный шкаф, стол и отдельный телевизор. У мужа мадам, Гэри, был еще один бизнес (Джошуа толком не знал, в чем он заключался), и он часто подолгу отсутствовал, уезжал в Азию и неожиданно возвращался домой среди ночи.

Джошуа помнил единственные слова, сказанные отцом, когда его свели с мадам Роуз и ее семьей: ты умнее их и способен работать усерднее. Поэтому должен их превзойти.

Октябрь в Лондоне.

В университете он проявлял себя хорошо. Нет, не просто хорошо. Блистательно.

Когда он перед всей группой решил особенно трудную задачу, преподаватель откинулся на стуле и потрясенно сказал: что ж, мистер Ван, мы ожидали от вас чего угодно, но только не этого.

Что-то в его тоне вызвало у Джошуа чувство, что ему следует оскорбиться. Но он играл в эту игру все лучше ― во всяком случае, настолько хорошо, насколько возможно в его ситуации. Так что он изобразил скромную улыбку и сказал: о, это ерунда. С этим бы справился кто угодно. Математика везде одинакова.

Но это, конечно, было не так. Не совсем так. По крайней мере, для такого, как он.

На перемене они занимались в кафе, и один из одногруппников, англичанин по имени Джейми, спросил у него: в какой школе ты учился? Джошуа замялся, и юноша продолжил: я бы предположил, что в Итоне, но я сам оттуда, и тебя там не видел. Это должна быть одна из лучших школ, иначе бы ты не добился таких успехов. Но твой акцент… Из-за акцента я сомневаюсь.

Джошуа даже не поднял глаз от тетради. Моя школа ― в Гонконге, сказал он Джейми. Ты ее не знаешь. Нас всех учили говорить с таким акцентом, потому что мы были слишком бедны, чтобы осваивать королевский английский.

Джейми потрясенно посмотрел на Джошуа, не понимая, шутит тот или нет.

Но Джошуа не стал ничего объяснять.

Очень скоро обнаружилось, что подобные комментарии не редкость. Внимание привлекали не только его азиатские черты: всякий раз, когда он говорил с явным гонконгским акцентом, людям было что сказать. Например, что у него отличный английский. Порой его спрашивали, откуда он, или рассказывали, как бывали в Гонконге или Китае. Один белый покупатель в китайском супермаркете, оплачивая бутылку соевого соуса и пакет риса, упорно общался с ним на ломаном мандаринском, «чтобы практиковать свой пятый язык». Иногда, когда он шел по улице, подростки выпрыгивали на дорогу перед ним и выкрикивали на карикатурном китайском «нихао, нихао!» или растягивали глаза и смеялись ему в лицо.

Ему приходилось напоминать себе, что он здесь не для того, чтобы строить отношения с людьми. Он здесь, чтобы построить жизнь. Эти инциденты он вполне мог пережить. А что ему оставалось? Других вариантов он представить не мог. Какой смысл злиться из-за того, что нельзя изменить, если можно просто не обращать внимания и идти своей дорогой? Ни к чему усложнять и без того непростую жизнь, думал он.

Ноябрь в Лондоне.

Однажды в воскресенье он в одиночку гулял по городу, от Лестер-сквер к Трафальгарской площади, затем к Букингемскому дворцу и обратно. К закату он оказался на другой стороне реки и шел вдоль южного берега.

Он встал у воды так, чтобы видеть собор Святого Павла, и закурил. Чуть поодаль уличный музыкант бренчал на гитаре и тихо напевал. Мимо прошла семья ― муж с женой под руку, ― глядя, как их маленький сын пинает футбольный мяч. Джошуа почувствовал, как ветерок колышет его отросшие волосы, и даже его прикосновение ощущалось иначе.

Глядя на огоньки, мерцающие на другом берегу, и на купол собора, уходящий в розовеющее небо, Джошуа понял, что не скучает по дому. Он мог бы закрыть глаза и оказаться дома через секунду. Но это место ― с его непонятными, причудливыми нравами, ― это место могло стать для него чем-то особенным.

Декабрь в Лондоне.

Его первое Рождество.

Когда все позакрывалось и Лондон превратился в город-призрак, он никуда не пошел. Доев еду, оставшуюся после вчерашней смены, и поработав над домашним заданием, он лег на пол, втиснувшись между кроватью и дверью, и закрыл глаза.

Он вспоминал. И вспоминал. И вспоминал. Но ничего не происходило.

Через некоторое время он встал и принялся шагать по комнате. Достал из-под кровати книгу и уставился на фотографию: Гонконг, 1897 г. Он смотрел на нее минут двадцать, а затем опять лег. Снова закрыл глаза. И все равно… ничего не произошло.

В дверь постучали. Потом еще раз. Открыв дверь, он увидел Кевина в крутых дорогих джинсах и футболке с надписью «Арсенал». Дружище, прости, что отвлекаю, сказал Кевин таким тоном, будто они были друзьями. Но тебе звонит отец.

Отец сказал в трубку: бабушка вчера поскользнулась в душе.

И этих слов было достаточно. Он все понял.

Утро накануне Нового года.

Ночью шел дождь, и, проснувшись, Джошуа обнаружил, что подоконник заледенел. Ему удалось приделать шнурок к подаренному бабушкой нефритовому Будде, и теперь он носил его на шее, под рубашкой. Бабушка была права. Она ушла ― и все же была рядом. Он мог увидеть ее, когда пожелает. Не так уж непоправима смерть, если можешь управлять временем. Во всяком случае, так он себе говорил.

Иногда она ему снилась. Или ему так казалось. По крайней мере, он думал, что это сны, поскольку в них шел снег: мягкие хлопья кружили у их лиц ― но в Лондоне снег еще не выпал.

В тот последний день декабря он весь день работал в ресторане, начав с первого зала и закончив кухней, перемыв гору посуды вместе с двумя новыми официантами.

Когда они уже заканчивали, пришел Кевин. Стильно одетый ― голубые джинсы, военные ботинки, белая футболка и джинсовая куртка, с аккуратно зализанными назад волосами и сигаретой в углу рта. Он говорил по-кантонски с неловким акцентом: будто надел рубашку, которая вполне в его стиле, но на несколько размеров мала. Джош, дружище, какие планы на Новый год?

В общем, никаких, ответил Джошуа. Мне нужно доделывать задания.

Я собираюсь на вечеринку, сказал Кевин. Мама говорит, чтобы я пригласил и тебя. Чтобы отвлечь тебя от мыслей о бабушке. Кстати, соболезную.

Джошуа пожал плечами, взял тряпку и стал протирать столешницу. Спасибо, сказал он. Нефрит прожигал ему кожу.

В общем… Кевин старался не смотреть на него. Мы с ребятами из универа будем в одной квартире в Ислингтоне. Давай с нами.

Это была такая простая фраза: давай с нами. Она не несла особого смысла, а учитывая, что исходила она из уст Кевина, в ней было мало искренности.

Но годы спустя Джошуа проигрывал ее в голове снова и снова: это был момент, когда его жизнь начала по-настоящему меняться.

Через два часа Джошуа стоял на пороге чьей-то квартиры, в незнакомой части города, и курил сигарету, которой его угостили, под глотки водки и дым марихуаны наступал 1988 год, а небо разрывали салюты.

И еще там была девушка.

Красивая девушка, холодная и теплая одновременно. Такая же потерянная, как он сам, но иначе. Из-за которой дорога перед ним, которую он считал узкой и прямой, превратится в открытое поле, усеянное желтыми цветами, качающимися в высокой траве, над которым до самого горизонта простирается океан солнца.

Но сначала.

Немного о девушке.

Лили

1969–1987

Лили Ю родилась в 1969-м, в год Петуха.

Она появилась на свет на несколько недель раньше срока, когда ее отец Генри был в отъезде, поскольку работал над важным делом. Ее мать Кэрол всю беременность провела в глубочайшей тревоге.

Выйдя замуж совсем юной за человека значительно старше ее, Кэрол считала секс некой таинственной, обязательной процедурой. Иногда это было приятно ― особенно когда они с мужем, тесно обнявшись, лежали в постели и он говорил ей слова, которые никогда не сказал бы в других обстоятельствах, ― но в целом это была территория, где она чувствовала себя потерянной, словно блуждала в темноте в поисках выключателя. Как следствие, результат всего этого ― зарождение в ее теле новой жизни ― воспринимался лишь как дополнительное неудобство.

Ночи напролет Кэрол лежала без сна, пытаясь представить, как из нее покажется голова ребенка. Кровь. Крики. Нестерпимая боль, которая может продолжаться не один день. Заметив, что с приближением родов она все сильнее нервничает, Генри посоветовал ей побольше отдыхать. Но от отдыха толку не было, ведь как она могла выбросить из головы эту устрашающую картину?

Но, несмотря на все тревоги Кэрол, когда пришло время, ее дочь появилась на свет так легко и неожиданно, что она едва могла в это поверить. Это было чудо, как она потом говорила друзьям. Благоприятный знак, сулящий удачу и благополучие.

В Лондоне был сильный снегопад. Почти весь общественный транспорт перестал ходить, и окна всех домов покрывал тонкий слой льда. Когда начались схватки, Кэрол сидела на диване со своей матерью Мэри. Кэрол начала паниковать, в отчаянии от того, что никто из них не умел водить машину и им никак не удалось бы добраться до больницы вовремя. Еще слишком рано, мама, бормотала Кэрол. Слишком рано. Нужно… позвонить Генри… еще слишком рано.

Но Мэри принимать роды было не впервой. Когда Кэрол была маленькой и они с матерью жили в Ливерпуле, многие женщины из Чайна-тауна звали Мэри, когда наступал срок. Кэрол часто сопровождала ее и видела, как она нежно кладет руку им на лоб или изо всех сил сжимает руку, заставляя тужиться.

Теперь, когда подошло время Кэрол, мать взяла ее за липкую ладонь и уложила на кровать с тем же спокойствием. Старшая женщина резким голосом приказала домработнице принести чистых полотенец и горячей воды.

Дыши, дитя мое, сказала Мэри. Дыши. Все хорошо.

Еще рано, снова сказала Кэрол. Мама, еще рано. Пожалуйста…

Крепись, дорогая, сказала Мэри, целуя дочь в лоб. Дети появляются именно тогда, когда должны.

И действительно, через некоторое время Мэри подхватила внучку, которая выскользнула у Кэрол между ног, как рыбка, нашедшая воду, вдыхавшая воздух свежими легкими. Кэрол никогда не слышала ничего пронзительнее этих детских криков.

Мэри перерезала пуповину, вымыла и вытерла ребенка с тем же спокойствием и методичностью, с которой делала все в своей жизни. Девочка, сказала Мэри таким тоном, каким обычно произносят «сегодня хорошая погода», затем вложила крошечный сверток в руки дочери и удалилась в прихожую, чтобы позвонить зятю. Твоя жена сегодня родила, сказала она в трубку. Девочку. Она маленькая, но шумная.

Словно услышав слова бабушки, Лили снова закричала. Но на этот раз уже не умолкала. Даже когда Кэрол прижала ее к груди, убаюкивая сквозь усталые, но благодарные слезы.

Когда Лили росла, ее отец Генри оплачивал ее уроки балета, уроки игры на фортепиано, уроки живописи и уроки тенниса. Стены в ее спальне в недавно отремонтированном таунхаусе в Примроуз-Хилл выкрасили в нежно-голубой цвет, а затем, когда она была подростком, в розовый.

В восемь месяцев Лили научилась ходить. В год ― пользоваться палочками. За пару месяцев до своего второго дня рождения она могла произнести наизусть весь английский алфавит на чистейшем королевском английском. В качестве поощрения родители подарили ей сборник детских книг почти без картинок и поставили их в новенький стеллаж красного дерева, купленный в Мейфэре.

Когда ей было пять лет, она выступила с фортепианным концертом в большом зале с изображениями ангелов и херувимов на потолке.

Когда ей было шесть, в кабинете отца повесили ее картину с видом парка с вершины Примроуз-Хилл.

Когда ей было семь, она сидела в отеле «Ритц» с серьезным лицом, выпрямив спину, наслаждаясь послеполуденным чаем в компании родителей, коллег отца и их жен.

Какая у вас очаровательная малышка, мистер Ю, жеманно сказала одна из жен отцу Лили, наклонившись, чтобы ущипнуть ее за щеку. Ах, какое же ты маленькое чудо. Ну просто произведение искусства.

Произведение искусства: фарфоровая чашка без единой щербинки. Холодная и блестящая. Изящная. Такой они ее вырастили.

Но маленьким девочкам скучно быть произведениями искусства. Это Лили выяснила очень рано.

И ее родители были скучными: невозмутимые, отчужденные, оторванные от реальности. В редких случаях, когда они ужинали втроем, мать всегда лезла из кожи вон, много болтая и суетясь. Отец, который умел быть веселым, когда хотел, пытался ей подыгрывать, но ему это давалось с трудом.

Их дом тоже был скучным, большим и пустым, несмотря на богато обставленные комнаты.

Отца почти никогда не было дома. Мать иногда бывала, но проводить с ней время не хотелось. Когда приходил преподаватель или няня, дом оставался пустым. Взрослые с серьезными лицами постоянно пытались заполнить эту пустоту улещиваниями: Лили, давай почитаем! Лили, давай порисуем! Лили, давай петь и танцевать! Давай пойдем гулять и играть с другими детьми!

Дом был скучным и пустым даже в те редкие воскресные дни, когда и мать, и отец оставались дома и вели Лили в Лондонский зоопарк. Она стояла среди взрослых в дорогой одежде с иголочки, в начищенных до блеска туфлях и здоровалась с медведем в клетке.

И вот, шли годы, она бродила в одиночестве из комнаты в комнату, оставляя за собой звездную пыль ― только взрослую, а не ту, что мы встречаем в сказках и книжках с картинками, ― и училась дружить с пустотой и превращать ее во что-то еще. Например, в темное семечко или камень, который она скрывала в тайниках своего сердца, как бомбу замедленного действия.

Отец постоянно приносил домой китайские картины и вешал рядом с ее работами, когда приходили гости. Посмотри на мазки кисти, говорил он ей. Как красиво. Тебе нужно научиться рисовать так же. Ты далеко пойдешь.

Мать часто замечала: тогда тебе нужно оплачивать больше уроков.

Лили смотрела на все это будто со стороны, как ястреб, кружащий в небе, смотрит на свою добычу. Откуда в мире столько занятий для маленькой девочки?

В восемь лет маленькая девочка научилась закрывать глаза

и уноситься прочь из большого пустого дома.

На обороте черно-белой фотографии

округлым почерком ее бабушки Мэри

была написана дата ― 14 января 1950 г.

Она нашла ее на дне сундука матери.

На фотографии Мэри держала за руку Кэрол ―

маленькую девочку с косичками и угрюмым лицом.

Лили смотрела на дату. Старалась зафиксировать ее в своей детской памяти.

Подчиняясь наитию, она закрыла глаза и загадала желание…

Ливерпуль. Берег реки Мерси.

Стоит редкий солнечный день,

сквозь облака пробиваются золотистые лучи солнца.

Она сделала шаг вперед.

Вдохнула воздух, наполненный дымом, пóтом, чем-то горьким

и жизнью, жизнью, жизнью.

И впервые за свою недолгую жизнь

она познала, как много этот мир может предложить

такой, как она,

с такими сильными легкими,

что, даже когда ей велели молчать,

она не могла сдержать крик.

К тому времени, когда Лили стала изучать историю в одном лондонском университете, бабушка Мэри переехала к ее родителям, которые все еще жили в том же доме в Примроуз-Хилл.

На этом настояли Кэрол и Генри. Ма, тебе уже не стоит жить одной, сказала Кэрол. Позволь нам о тебе позаботиться. Так будет правильно. И вот, как раз когда пожилая женщина поселилась в гостевой спальне напротив комнаты Лили, та переехала.

Отец купил Лили дом на Кеннингтон-роуд, недалеко от Темзы. Старый георгианский таунхаус с высоким деревом в палисаднике. Весной свежие зеленые листья свисали вниз, как балдахин, и Лили лежала на траве под ним, мечтая о далеких краях, о которых знала из книг или своих путешествий во времени. Осенью она пробиралась через рыжие и коричневые листья, теплые и земные, как пламя камина в холодный день. Зимой она выглядывала из окна и смотрела на иней или снег, покрывающий голые ветви.

Дом. Наконец-то. И пусть он не полностью принадлежал ей, у нее наконец-то появилось что-то свое. Что еще более важно, дом был идеальным местом для того, что у нее получалось лучше всего ― закрывать глаза, ненадолго окунаться в темноту и смотреть, как перед ней разворачивается история, рождая в ней ощущение, что в мире все так, как должно быть.

Лили могла оказаться в любой точке Англии двадцатого века, если представляла конкретное место и время, и именно так она и делала. Она заполняла описаниями страницу за страницей, рисовала картинку за картинкой: британские города, люди, периоды ― все, что она видела с начала двадцатого века. Она слышала, что говорили полицейские и прохожие, когда шла от Гайд-парка к Трафальгарской площади во время первого прайда в Лондоне. Стояла на побережье Рамсгита по щиколотку в песке, наблюдая за возвращением Маленьких кораблей из Дюнкерка[4]. Ее цепкий взгляд видел маленького мальчика, безуспешно пытавшегося забросить шляпу на «Титаник», стоя с матерью в доках в то утро, когда обреченный на гибель роскошный лайнер отплывал из Саутгемптона. Во время этих путешествий история казалась ей реальным человеком ― любовником, который каждую ночь стучался к ней в дверь, умоляя пустить к ней в постель. И она никогда ему не отказывала.

Но в университете история была пресной, душной; да к тому же Лили одолевали мужчины ― неважно, молодые, средних лет или пожилые, ― которые находили повод приобнять ее, сделать комплимент глазам или необыкновенной коже. От этого было еще тяжелее. Как и от белых девушек, которые хихикали, закрыв лицо руками, или надменно смотрели на нее, плотно сжав губы, уверенные в собственном превосходстве.

Некоторые девушки были с ней дружелюбны, но она замечала, что они ей льстят ― то и дело говорят, как она красива, пытаясь взять ее к себе под крыло, включить в свою стаю. Как бы Лили ни старалась (она и сама не понимала зачем), между ними всегда была невидимая стена.

Именно они ей регулярно говорили: просто потрясающе, как ты отличаешься от других азиатов. Ты понимаешь, какая ты особенная? Родители тебя правильно воспитали.

Эти слова необъяснимо пьянили Лили. Как бывает, когда переешь сахара. О, мне так приятно, неизменно отвечала она с натянутой улыбкой. Не знаю насчет других, а я просто пытаюсь быть собой.

И все же потом, когда она оставалась одна, ее щеки горели от… волнения? Стыда? Тревоги? Что бы это ни было, от этого чувства у нее учащалось дыхание и по коже ползли мурашки, будто кто-то постоянно гнался за ней и времени оставалось в обрез.

Канун Нового года. 1987-й.

Первый курс университета.

Ей позвонила школьная подруга Полин и пригласила на вечеринку в ее квартире в Ислингтоне. Там будет Дэниел, легкомысленно сообщила Полин. Он о тебе спрашивал. Вы виделись в июле, помнишь?

Конечно, Лили помнила. Блондин. Где-то на год старше ее. Гребец. Будущий член парламента. Друг парня Полин. Они с Лили однажды поцеловались, на другой вечеринке. Она позволила ему взять себя за волосы и укусить за шею, а потом, в его комнате, ― стянуть с нее платье и войти ей в рот. Сам процесс ей не слишком понравился, но после она ощутила глубокое удовлетворение. Потом они лежали в его постели и курили, и она думала о медведе в зоопарке из ее детства, о родителях, которые стояли позади и велели прочесть табличку вслух.

Поцеловав ее на прощание, Дэниел сказал, что они увидятся снова. Что он ей позвонит. Но не позвонил.

Несколько раз она возвращалась туда и сидела за окном, наблюдая, как заставляет его стонать. Она была сильной, ведь правда? Безрассудной? Свободной? Женщиной, которая знает себя и знает, чего хочет? Родители были бы в шоке. Как и маленькая девочка, которой она когда-то была. Почему-то это казалось ей правильным. И справедливым.

Так что в последний день декабря она сказала в трубку: хорошо, я приду.

За несколько часов до наступления 1988 года Лили накрасила губы красной помадой и надела длинное красное платье с глубоким вырезом. Она пришла за полчаса до полуночи и увидела его: Дэниел со своей ослепительной улыбкой, идеальной прической и сияющими голубыми глазами купался в восхищении друзей. И обнимал девушку, чьи темные кудри касались его подбородка.

Лили тут же ее узнала, они вместе учились: это была одна из тех девушек с пластиковой улыбкой и идеальной прической как у Дэниела. Никола-что-то-там. Или Джейн.

Полин бросила на нее взгляд из другого угла комнаты: прости, я не знала.

Лили думала, что будет больнее. И конечно, это было неприятно. Но вместе с тем она чувствовала облегчение.

Лили выпила бокал шампанского, осушила еще один следом, снова натянула куртку и вышла на улицу.

Луна была высоко.

Стоя у увядающего розового куста Полин, она закурила.

В ушах стучала музыка, доносящаяся из дома, разбивая вдребезги старые обещания.

А потом появился парень.

Джошуа и Лили

1987–1988

Не угостишь сигаретой,

спросил парень. Я свои где-то потерял.

Он говорил на кантонском.

Этот факт и сам его вид ―

вид человека, который был как она, пусть и не совсем, ―

ненадолго лишили ее дара речи.

Он недоуменно уставился на нее. Затем его лицо прояснилось,

и он перешел на английский: ты не говоришь по-кантонски?

Немного понимаю. Мои родители и бабушка говорят на чаошаньском.

Но я и его не очень хорошо знаю.

Она протянула ему сигарету ―

и это был самый естественный жест в ее жизни.

Дала ему прикурить. Наблюдала, как впали его щеки, когда он затянулся.

У него серьезное лицо, подумала она, когда он сделал шаг вперед и снова отступил.

Угрюмое. Немного неприступное. Но решительное. Она решила, что оно ей нравится.

Оно внушало ей чувство безопасности.

Она спросила: откуда ты? Хотя уже и так догадывалась.

Он ответил: из Гонконга.

Что изучаешь?

Математику. А ты?

Историю. Почему математику?

Мне она легко дается. И нравится. А почему историю?

Я ее понимаю.

Разве не все ее понимают?

О, ты не поверишь. В ней много слоев.

Каких слоев?

Разве в математике нет слоев?

Для меня ― нет.

Она засмеялась. Я бы назвала тебя высокомерным, но ты произнес это как очевидный факт. Как то, что Земля круглая, а солнце всходит на востоке.

Ну, как дважды два ― четыре.

А. Непреложные истины.

Разве в истории нет непреложных истин?

Не знаю. Это ты мне скажи.

На секунду они встретились взглядами и одновременно отвели глаза.

Он откашлялся. А ты…

Я родилась здесь.

О.

Короткая пауза. Но не неловкая. Легкая, полная возможностей.

Она снова поднесла сигарету к губам и спросила:

ты здесь кого-нибудь знаешь?

Кевина. Ты знаешь Кевина?

Нет. Но я о нем слышала.

Правда? От кого?

От белых друзей, которые постоянно спрашивают, знаю ли я еще одного их знакомого китайца.

Он засмеялся. Смех был сдержанным, напряженным ― словно он смеялся нечасто и старался не расплескать драгоценную радость. Она обратила внимание, что его одежда ― джинсы и простая рубашка с воротником ― слегка мятая, словно ему не было дела до внешнего вида.

Кожаные ботинки тоже были старыми и поношенными и слегка облупились у подошв. Она заметила, что у него были длинные проворные руки: как он крутит сигарету между пальцев, курит, отводит ее от лица, стряхивает пепел в грязь, снова затягивается.

Мы раньше не встречались, спросила она, сама удивившись своему вопросу.

Пару секунд он размышлял. Нет, вряд ли. Я бы запомнил.

Игривая улыбка. Может, мы родственники?

Он застонал. О, не говори так.

Ну, наши друзья сказали бы, что это отличная шутка…

У меня здесь особо нет друзей.

Она сделала вид, что разглядывает розовые кусты.

Ну, надеюсь, что хотя бы один друг у тебя есть.

Снова улыбка. Я тоже надеюсь, сказал он. Может, ты и права. Может, мы уже встречались.

У тебя бывают сны, когда тебе…

Кажется, что происходящее уже когда-то происходило, перебила она.

Да. У него перехватило дыхание. Их глаза встретились.

Мне постоянно такое снится, сказала она.

Мне тоже. В его улыбке было что-то игривое. Может, это был тот самый момент.

Она усмехнулась. А может, просто двое очень одиноких азиатов встретились на отвратительной вечеринке.

Да, может и так.

Затем из дома послышались ликующие голоса: двадцать, девятнадцать, восемнадцать…

Оба резко отвели глаза.

Она сделала шаг вбок, подступив чуть ближе.

Хороший вечер, сказал он. У тебя красивое платье.

Она почувствовала, что слегка улыбается. Интересно, как ты его разглядел, если я в куртке.

Он пожал плечами. Я видел тебя в окно.

Десять, девять, восемь, семь…

Она осмелела: хочешь потанцевать, спросила, не глядя на него. Ну, потом?

Извини, сказал он, я не танцую.

Три, два, один… С НОВЫМ ГОДОМ!!!

Перед ними стали взрываться салюты, озаряя машины и дома вдоль улицы золотистым дождем. Потом ― всплеск фиолетовых, оранжевых и зеленых звезд. Она почувствовала, как у нее невыносимо горят щеки.

Она бросила сигарету в розовый куст. Ну ладно, сказала она. И вернулась в дом, оставив его снаружи.

Несколько минут он стоял один, глядя на салют. Затем тряхнул головой, бросил быстрый взгляд ей вслед и направился домой.

Пегги

1937

Первым воспоминанием Пегги был летний вечер, когда отец привел ее, маленькую девочку, на пристань, где над водой кружили чайки, а в доки заплывали корабли. Он поднял ее и посадил на плечи. Ей было, наверное, всего четыре или пять лет ― точно она не помнила. Единственное, что она знала, ― что чувствовала себя свободной как птица и считала отца самым сильным, самым замечательным человеком на свете. Смотри, горошинка моя, говорил он ей по-кантонски, указывая на волны. Смотри, какое синее небо. И она смеялась своим детским смехом, махала руками и пыталась ухватить облака пухлыми пальчиками. Мы с тобой остались вдвоем, сказал отец. И пока я здесь, ты никогда не будешь одинока.

Матери в этом воспоминании не было.

Как и во всех других.

Впервые Пегги заговорила с отцом о матери, когда ей было шесть или семь лет. Она вернулась домой в слезах, потому что мальчишка с Нанкин-стрит обзывал ее. Во время ужина она угрюмо сидела за столом, не притрагиваясь к приготовленным отцом димсамам и жареной курице. Выуживая палочками рис из миски, он взглянул на нее и поднял бровь. В чем дело, резко спросил он. Почему ты не ешь? Она вытерла глаза рукавом. Па, что такое шлюха, спросила она. Отец отставил свою миску и нахмурился. Где ты услышала это слово, спросил он. От одного мальчика, пробормотала она, опустив глаза. Какого мальчика? Его лицо было мрачнее тучи. Ну просто от мальчика, сказала она. Я не очень-то его знаю. Но он сказал, что моя мать была шлюхой. Это правда? Я… я не знаю, что это значит. Отец долго молчал. Затем он тряхнул головой, взял палочки и снова принялся за еду.

Твоя мать была честной женщиной, отрезал он. Не верь тому, что говорят люди. Но что с ней случилось, спросила Пегги. Снова молчание. Затем, не глядя на нее, отец сказал: не спрашивай меня больше о матери. Она не вернется. Это все, что тебе нужно знать.

Она не вернется, сказал он.

Но значит, она жива, подумала Пегги.

Она где-то там. Ждет.

Теперь ее отец уже не самый сильный на свете. У него болит левое колено ― после травмы, которую он получил у доков, перетаскивая груз. При ходьбе ему приходится опираться на палку, а после одной особенно суровой зимы у него начался жуткий кашель, от которого он сотрясается всем телом и часто задыхается.

Но когда его здоровье стало слабеть, он сказал ей: кафе я закрывать не буду. Что бы ни случилось. И вот он хромает по старому, пустому, холодному помещению с облупившейся краской на стенах, готовя чай и димсамы, приветствуя посетителей громкой болтовней и теплой улыбкой. Она ворчит, что он совсем себя не бережет, и изо всех сил старается делать все за него. Ты должна жить своей жизнью, говорит он. Найди мужа. Роди мне внука. Но она каждый раз смеется и говорит: ты же не хочешь закрывать кафе, правда? А кто им будет управлять, старичок, если не я? Ты? Да ты шнурки без меня завязать не можешь!

Мама, порой думает она,

если ты ждешь подходящего момента, чтобы вернуться,

то он настал.

Когда Томми рядом, он то и дело улыбается и смеется, но он приходит и уходит, как морской прибой. Иногда он чуть моложе, а иногда чуть старше. Каждый раз, когда это происходит, у нее уходит почва из-под ног, и, когда их губы соприкасаются, она чувствует, как сердце пронзает острая игла. Она думает об отце, сгорбившемся над плитой: утерев лоб, он ковыляет за подносом, вилкой, чайником, за чем-то еще. Она думает о том, как зимой захлопывается дверь кафе, впуская ворох снежинок, оседающих на деревянном полу. Ты когда-нибудь думаешь о том, что так не может долго продолжаться? О чем ты, спрашивает он. О том, говорит она, что я связана с моим миром, а ты ― нет. Как я могу быть для тебя настоящей? Он смотрит на нее пронзительными глазами и говорит: ты значишь для меня больше, чем что-либо в моем мире. Я что, для тебя не настоящий? Она отводит взгляд.

Мама, помоги мне, взывает она к небесам.

Я не знаю, что делать.

Отец Пегги не знаком с Томми. Но иногда, увидев его, Томми чувствует, будто знает его, потому что Пегги так много о нем рассказывает. А еще она рассказывает Томми о своих мечтах ― обо всем, что ей хочется сделать, чтобы отцу больше никогда не пришлось работать. Однажды, после очередного ее рассказа, Томми становится непривычно тихим. О чем ты думаешь, спрашивает она. Он колеблется. Но затем говорит: я могу сделать так, чтобы все, о чем ты мечтаешь, могло сбыться. Она хмурится: что это значит? Он смотрит на нее, и она все понимает. Нет, тут же говорит она. Нет, Томми, так нельзя. На его лице отражается паника. Пег, ты не понимаешь, говорит он. Кое-что произойдет. Там, откуда я пришел, об этом все знают. Это изменит весь мир. Вам с отцом… нужно быть готовыми, я хочу, чтобы вы были в безопасности. Я не могу… Я не могу позволить, чтобы ты просто… Она перебивает его. Томми, нет. Она повторяет одно и то же, как заезженная пластинка. Я думала об этом, и я не могу этого допустить. Что бы ни произошло, какие бы трудности и опасности это ни несло, не говори мне об этом. Это неправильно. Будущее ― это будущее. Я не хочу ничего знать. Особенно о том, что меня ждет. Обещай. Он снова начинает: Пег, просто послушай. В мире произойдет большое… Но она взглядом заставляет его замолчать. Если ты дорожишь мной так, как говоришь, обещай мне. Томми, обещай. Пожалуйста. У него нет выбора: он не может ее потерять. И он обещает.

Мама, думает она, глядя на спящего Томми,

ты бы попросила о том же?

Пегги считает, что любит Томми. Она знает, что это юная, глупая, безнадежная любовь. Но все же любовь. Он никогда не говорил, что тоже ее любит. Но в этом и нет нужды: их союз стал чем-то вроде негласного пакта. И все-таки… Пегги часто думает о том, чтобы все бросить. Просто взять отца за руку, сбежать и больше не возвращаться. Они с Томми больше никогда не увидятся, но, представляя, чего хочет ― домик у моря, здоровый отец, другая жизнь, ― она думает: возможно, это та цена, которую она должна заплатить. Но за этим следует такое острое чувство вины, что ей приходится закусить губу, чтобы не разрыдаться. Она знает, что Томми никогда ее не оставит. Так почему она помышляет о том, чтобы оставить его? А еще этот сон, где ее мать возвращается. Однажды утром дверь кафе открывается и входит женщина. В этом сне они смотрят друг на друга через полный зал, и она понимает… вот оно. Жизнь наконец началась. Ее мать вернулась.

Как же ты найдешь меня, мама, если я уеду?

Томми, Кристелль и Мэй

2011

Томми очень ценит, что в его жизни есть человек, который хотя бы отчасти знает, кто он такой.

Кристелль ― это не его родители и даже не сестра-близнец. Да, есть вещи, которые ей не понять, ― само ощущение путешествия во времени или то, как его разум переключается между прошлым и настоящим, ― но ей можно рассказывать то, что нельзя бабушке и сестре.

Например.

Иногда, когда я думаю о родителях, я совсем не тоскую по ним.

Иногда, когда я думаю о родителях, я так тоскую по ним, что не думаю о них вообще.

Я чувствую, что должен быть сильным ради Евы.

Я не думаю, что в моей жизни есть место для Евы.

В прошлом легче. В прошлом я всегда двигаюсь.

Я пытаюсь оставаться здесь.

Но всегда хочу вернуться туда.

Все в порядке, правда, просто дай мне минутку.

Кристелль говорит Томми, что не понимает, почему он так нравится девушкам. Он запрокидывает голову и смеется.

― Я тоже без понятия, ― говорит он. ― Видимо, что-то во мне есть.

И Кристелль закатывает глаза и спрашивает, нравится ли ему кто-то из них.

― Вот Шиван ничего, ― говорит она, и в ее глазах загорается ехидный огонек. ― Мы с ней вместе делали проект. Она умная. И спортивная.

Томми пожимает плечами.

― Мне не нужны отношения.

Кристелль фыркает:

― А кто говорит про отношения? Если ты зовешь девушку на свидание, это не значит, что у вас отношения.

― Только при Диане этого не говори.

― Ди в курсе, что между нами происходит, не меняй тему.

Диана ― девушка, с которой Кристелль недавно начала встречаться, ― милая брюнетка с ямочками на щеках, которая всегда говорит все, что приходит в голову, как бы необдуманно или неуместно это ни было. В отличие от других девушек, с которыми у Кристелль что-то было, Диана Томми нравится, и он втайне надеется, что они будут вместе.

Кристелль отбирает у Томми пиво и делает глоток. Они сидят в парке, светит солнце, предвещая наступление весны.

― Ну, выкладывай.

― Что выкладывать?

― Ну, о чем ты мне еще не говорил.

Томми возмущенно качает головой. Но в конце концов все же рассказывает.

Он рассказывает ей о Пегги ― о том, что не мог рассказать никому другому.

Например:

какая она красивая,

как она пишет,

какая остроумная,

как с ней можно просто молчать и при этом чувствовать, будто оба произнесли тысячу слов,

как рядом с ней все иначе и по-настоящему.

Она не такая, как все, кого он встречал.

― Даже я? ― шутливо спрашивает Кристелль.

― Ты мой друг, ― улыбается он. ― Это другое.

Кристелль качает головой и смеется.

― В этом весь ты.

― В чем весь я?

― В том, что полюбил девушку из прошлого.

Томми поспешно поправляет ее:

― Это не любовь.

― Разве одержимость не часть любви?

― Это и не одержимость.

Она криво улыбается.

― Как скажешь. ― Она отпивает еще глоток из его бутылки. ― Интересно, жива ли она еще. Сколько ей сейчас должно быть?

Томми меняется в лице.

― Я думал об этом.

― И?

― И… ― Он рассеянно чешет подбородок, отбирает у Кристелль пиво и делает глоток. ― Решил, что не хочу знать.

― Почему?

― Просто не хочу.

― Томми, ты думал, что со всем этим будет дальше?

― Нет, ― совершенно искренне говорит он. ― Поэтому и сказал, что не хочу знать.

Томми все ждет, когда Кристелль спросит, может ли он взять ее с собой в какое-нибудь путешествие. Но, к его удивлению, она не спрашивает. И он уже понял, что не стоит задавать ей вопросы о дяде и тете ― таких же, как он. Это одна из тех вещей, которыми его лучшая подруга не хочет с ним делиться. Но он слишком горд, чтобы признать, что его это ранит, и делает вид, будто это лишь один из «закидонов» Кристелль ― как, например, то, что она держит палочки как карандаш и никогда не выкладывает в соцсети свои фотографии.

И снова отец оказался прав: другие люди при всем желании не способны по-настоящему понять жизнь путешественника во времени. Их дар влечет за собой одиночество. Но крайне важно, говорил Джошуа, никогда не забывать о том, какое это благо.

Мэй появляется в жизни Томми через пару недель после того, как он рассказывает Кристелль о Пегги.

Впервые он услышал о ней от бабушки Кэрол: «Одна моя подруга из книжного клуба вернулась в Гонконг. Ее внучка приезжает сюда учить английский. Я сказала ей, что ты поможешь девочке устроиться. Найди время, чтобы с ней встретиться. Своди куда-нибудь. Угости ужином. Покажи город. Таким, как мы, нужно помогать друг другу».

Слово бабушки, как и почти все в их доме, ― закон, и вот Томми уже сидит в кафе в центре Лондона с молодой девушкой, которая то и дело краснеет и отводит взгляд.

Мэй переезжает в Лондон одна в девятнадцать лет с кругленькой суммой на счету, которую перевели ей родители.

Она переезжает с неплохим английским, двумя чемоданами, дорожной сумкой, содержащей шесть пар обуви и три сумочки, и намерением стать кем-то в стране, о которой грезила с подросткового возраста.

Мэй никогда не была общительной. Пока она росла, ее лучшими друзьями были книги ― истории, уносившие ее из обыденной жизни, которую она вела с родителями и успешной, вечно пекущейся о ней старшей сестрой. Она давно пришла к выводу, что действие самых интересных книг происходит в Англии. В этой стране ее восхищает все. Даже климат, история, уникальные идиомы из речи героев книг, которые она читает, или фильмов и сериалов, которые смотрит.

Когда Мэй окончила школу, мать предложила ей пожить год в Лондоне, подучить английский, и Мэй решила, что это судьба. Она спланировала маршрут до мелочей, собрала чемоданы и сказала семье, что вернется через год и что беспокоиться о ней не стоит.

Ее старшая сестра Энн, которая недавно получила диплом MBA и выгодное предложение о работе, сгребла Мэй в крепкие объятия в аэропорту и сказала: «Надеюсь, ты отлично проведешь время, а когда вернешься, наконец будешь готова начать взрослую жизнь».

Родители с жаром закивали, и Мэй решила оставить слова сестры без ответа. Семья точно не поймет, если она скажет, что взрослая жизнь ― последнее, чего ей бы хотелось. Жизнь сестры уже предопределена: солидные степени, высокооплачиваемая работа, богатый муж, дети. Но с тех пор как Мэй познакомилась с теми книгами и начала мечтать о неизведанных водах, она знала, что ей уготовано другое будущее. Это уж точно.

Мэй встречается с Томми, чтобы не обидеть бабушку. И отчасти ― от одиночества.

Спустя пару дней после того, как ее самолет приземлился, он находит ее в соцсетях, отправляет запрос в друзья и тут же присылает сообщение. Она открывает фотографию в его профиле и думает: симпатичный. Тут не поспоришь. И это ее пугает. И немало. Но что-то заставляет ее ответить: да, конечно, она так благодарна ему за помощь, и да, пожалуй, им стоит встретиться.

Она специально приходит на пару минут позже, чтобы рассмотреть его с улицы.

Он сидит за столом, ерзая на месте, взгляд мечется от телефона к меню, к часам, к какому-то невидимому ей предмету в углу комнаты. Он даже красивее, чем на фотографиях.

Она толкает дверь и входит, опустив голову.

Томми решает, что она хорошенькая. Стройная, с мягкими чертами лица и угловатыми скулами. Длинные черные волосы до талии ― гладкие и блестящие ― четко разделены прямым пробором. Руки ― одна лежит на колене, а другой она болтает ложкой в чашке ― очень мягкие на вид. Она неплохо поддерживает разговор. Она не Пегги. Пегги ― целеустремленная, прямолинейная, решительная. Но в Мэй есть тихая, мягкая чувствительность, которая его подкупает.

С момента их встречи она постоянно смущается, и ее неловкий, стыдливый смех звенит как колокольчик.

― У тебя и так хороший английский, ― говорит он ей.

Она краснеет, и ему вдруг хочется быть к ней как можно добрее. Это чувство его удивляет.

Избегая его взгляда и неловко улыбаясь, она бормочет:

― Спасибо большое, но… но… не думаю, что он так уж хорош.

― Ты волновалась, когда переезжала?

― Немного, ― признается она. ― Мне страшно, потому что я здесь никого не знаю.

― Постарайся не слишком волноваться, ― мягко говорит он ей. ― У тебя будет куча друзей. Один у тебя уже есть.

― Один?..

― Ну я, конечно!

Лукаво блеснув глазами, он отворачивается, чтобы добавить еще сахара в чай. Она исподтишка смотрит на него и обнаруживает, что может смотреть на него, только когда он не видит. Блистательный парень, думает она. Один из тех, вокруг кого вращаются планеты. Недосягаемый для нее. Как обычно.

― Ну что. ― Его взгляд снова обращается к ней, и она опускает глаза на руки. ― Где ты успела побывать?

― Я видела Биг-Бен и Букингемский дворец.

― А. Самое основное. ― Каждый раз, когда он улыбается, его лицо светлеет. Становится еще привлекательнее. ― А в Ковент-Гарден была? А на Оксфорд-стрит? Складывается впечатление, что ты знаешь толк в шопинге.

Она чувствует, как в груди разливается тепло.

― Правда? Почему?

― Ну, ты так выглядишь. ― Он указывает на ее наряд рукой с чашкой: замшевый плащ, черные ботильоны, платье и колготки цвета фуксии. ― Ты стильно одеваешься, мне очень нравятся твои ботильоны. Тебе, наверное, не терпится пройтись по местным магазинам? Как и всем, кто сюда приезжает?

― Да, конечно! ― Она расплылась в очаровательной улыбке. ― Просто… обычно я хожу по магазинам с друзьями.

― Хм, ну тогда… ― На мгновение он принимает задумчивый вид. ― Что ты делаешь в следующую субботу?

― Ничего.

― Значит, в следующую субботу мы идем по магазинам.

― Но ты не обязан…

― Да ладно тебе, будет весело! А на колесе обозрения ты каталась?

Мэй качает головой, потеряв дар речи.

Где-то на задворках сознания у Томми мелькает мысль о Пегги, но его вдруг охватывает какой-то задор; он и сам не знает почему. Глядя на Мэй ― на ее милую, неискушенную улыбку, очаровательное, застенчивое лицо, ― он чувствует, как одиночество стекает с него, будто капли дождя. Последнее, чего ему сейчас хочется, ― возвращаться к бабушке, в свою одинокую спальню. И он делает выбор.

― Ну что… ― Он улыбается. ― Может, пойдем сейчас?

Он ведет ее к автобусу, и вечером они гуляют у колеса обозрения ― «Ока Лондона». Там полно туристов, но он заставляет ее позировать для фотографий. Он покупает ей мороженое и рассказывает обо всех интересных окрестных музеях. Подтрунивает над ней и смешит ее. Она думает, что это ее лучший день в Лондоне, а он поражается, как ему спокойно от осознания, что в этот день, со всеми моментами, от которых он чувствует себя живым, не нужно торопиться. Он замечает, что задерживает взгляд на Мэй, когда та потрясенно смотрит на уличного артиста, который сгибает конечности под невероятными углами, и каждая черточка ее лица выражает восхищение.

Устав от бесцельных прогулок, они садятся на скамейку неподалеку от колеса. Он начинает расспрашивать о ее жизни: чем она интересуется, кто ее друзья, даже о чем она мечтает наедине с собой.

Она рассказывает о своем плане: закончить языковые курсы в Лондоне, найти работу и строить жизнь здесь, в Великобритании. Однако она умалчивает о тайной надежде встретить любовь. Об этом она упомянуть не решается. Что, если она сглазит, произнеся это вслух? Особенно когда он неотрывно смотрит на нее.

Не сдержавшись, он с игривой улыбкой спрашивает, есть ли у нее парень. Она краснеет и рассказывает ему о единственном парне, которого любила. Безответно, издали, в течение долгих шести лет.

― Шесть лет. Ого, ― потрясенно говорит он. ― Вы еще общаетесь?

Она качает головой.

― Нет, это… это уже прошло.

― Хорошо.

Он твердо кивает ей, и от его одобрения она сияет. Она рассказывает ему, по чему здесь скучает ― в первую очередь по привычной еде и кантонскому языку. А еще она делится уверенностью, которую ощутила с момента, как впервые захотела переехать в Англию, уверенностью, которая ощущается почти как вожделение ― что здесь она впервые за всю жизнь станет видимой.

― Извини, ― бормочет она, краснея и отводя взгляд. ― Это, наверное, звучит как бред. Я не… Не думай, что я сумасшедшая.

― Не извиняйся, ― говорит Томми с непринужденным смехом. ― Это не бред. Я прекрасно понимаю, о чем ты.

― Правда?

― Конечно!

― Я думала, ты надо мной посмеешься! Или подумаешь, что я… фантазерка.

― Нет-нет, что ты! А что, кто-то так думает?

― Некоторые друзья. Моя сестра.

― Ну, они просто не понимают. Есть вещи… ― На секунду его взгляд становится отсутствующим. ― …скажем так, есть вещи, которые мало кто может понять.

Она сияет.

― За эту неделю я ни с кем столько не разговаривала.

― Я рад, ― отвечает он, улыбаясь ей в ответ. ― Если тебе что-нибудь понадобится, ты всегда можешь мне позвонить. Я буду рядом.

Он сам удивлен, что ему больше всего на свете хочется сдержать это обещание.

В тот вечер Мэй возвращается домой с улыбкой на лице.

Она была права: именно здесь все и начнется.

Она думает позвонить старшей сестре и рассказать обо всем, просто чтобы с кем-то поделиться.

Но она уже знает, о чем будет спрашивать Энн.

Где он работает? Из какой семьи? Думаешь, он на тебе женится или просто хочет развлечься?

Так что Мэй лишь думает о том, как блестят глаза Томми и как он улыбается.

Вспоминает каждую деталь этого дня.

Представляет, каково будет однажды ощутить его улыбку у себя на губах.

Возможно. Почему бы и нет, думает она. Кто знает.

Едва придя домой, Томми пишет Мэй: «Я так рад, что мы познакомились! Было весело, надо как-нибудь повторить».

Затем он бросает телефон на кровать и идет вниз, чтобы пошарить по кухне в поисках еды.

Позже он читает ее ответ: «Спасибо, что показал мне Лондон! Мне тоже было весело. Буду рада увидеться снова».

Он замечает, что смотрит на ее сообщение со смесью эмоций, которым не может дать определение.

На долю секунды его снова тянет к Пегги ― так остро, что ему становится грустно.

И вместе с тем воспоминание о сегодняшнем дне вызывает в нем неизъяснимый трепет.

Задержав пальцы над клавиатурой, он думает: а есть ли в этом смысл?

Но, не успев ответить на этот вопрос, уже пишет ей ответ.

Она читает его через пару секунд. Приглашение.

Потом… они снова печатают.

Возможно. Почему бы и нет, думает он. Может, мы подружимся. Кто знает.

Однажды Кристелль прямо в лицо заявляет ему: «Не завидую девушке, которая в тебя влюбится».

Ева

2011/1994

Ева любит цветами.

Теплый золотой, нежно-голубой, красный цвет закатного неба.

Темно-зеленый, неоновый розовый. Желтый, яркий, как подсолнух.

С момента, как она научилась держать в руках кисть, мать говорила ей:

«Моя дорогая, выбирай цвета, от которых у тебя разрывается сердце», и

поэтому

после того ноября большинство работ Евы

черно-белые. Иногда в них появляется темно-синий и серый ― цвета дождя, льющего за окном, и дождя, моросящего внутри.

Иногда она скучает по другим цветам,

когда тяжесть в голове становится почти нестерпимой. Но по крайней мере,

говорит она себе, я продолжаю рисовать, рисовать, рисовать. А что еще делать?

Бабушка постоянно твердит ей:

― Твоя мать не хотела бы, чтобы ты все время рисовала.

Однокурсники в университете бросают на нее любопытные взгляды и спрашивают:

― Хочешь как-нибудь погулять с нами?

Но она всегда отказывается.

Преподаватель, прищурившись, разглядывает ее портфолио:

― У вас очень самобытный стиль. Но я не вижу в вашем искусстве замысла.

И она закусывает нижнюю губу, ничего не отвечает, приходит домой и ложится на пол в центре спальни, мечтая,

слушая голоса из прошлого, которые нашептывают и нашептывают,

пока она не закроет глаза, оставляя свою жизнь позади и просыпаясь лишь тогда, когда мир и его цвета слегка отличаются от привычных.

Ее прабабушка Мэри в надежде стоит у моря.

Ее мать Лили сидит на Примроуз-Хилл, погрузившись в мечты.

Иногда она видит чудовищ. Олень с тремя глазами и черной дырой во рту.

Единорог с двумя рогами. Каменный грифон. Медведь с когтями вместо глаз.

― Тебе нужно чаще гулять, ― говорит Томми.

Но она качает головой, закрывает глаза, слышит где-то в глубинах сознания голоса, зовущие ее по имени,

и перед ней снова предстают лица: молодой китаец в лодке борется за жизнь.

Другой молодой человек в море глядит в лицо шторму.

Старая женщина лежит в постели, силится сделать вдох, умирает.

И она берет карандаши и кисти и ― черт возьми, почему цвета не возвращаются?

Но, по крайней мере, она рисует,

рисует, рисует.

― Как ты с этим справляешься? ― спрашивает она Томми в одну из редких ночей,

когда прокрадывается к нему в комнату и прячется под одеялом, чтобы поговорить.

― С чем? ― спрашивает он.

Она выразительно смотрит на него, и он пожимает плечами.

― Хм, ― говорит он. ― Наверное, для тебя все иначе. Я не слышу эти голоса.

― Как думаешь, почему их слышу только я?

― Наверное, потому что ты сумасшедшая.

Она закатывает глаза.

― Ты правда думаешь, что сейчас время для шуток?

― А я не шутил, когда сказал, что ты сумасшедшая.

Она бьет его по руке.

― Ты можешь хоть иногда быть серьезным?

― Не знаю, Ева. ― Он качает головой. ― В этом мы все разные. Ты, я, мама. Отец. Я уже перестал пытаться понять почему.

― Мама всегда говорила, что в своих путешествиях ты должен узнать что-то важное. Поэтому ты возвращаешься в один и тот же период. Как думаешь, это правда?

Ее брат пожимает плечами.

― Не знаю. Мама иногда слишком хорошо обо мне думала. Отец считал, это потому, что я просто не способен попасть куда-то еще.

― Это не так.

― Ну… как знать? Сейчас я уже думаю, что он мог быть прав.

― Ты не можешь этого знать. Может, ты просто… ― Она морщится и поправляет очки в широкой оправе. ― Может, просто ты еще не нашел то, что должен.

Его лицо становится серьезным. Она никогда не видела его таким. Почти застывшим, будто высеченным из камня.

― Не знаю, ― снова говорит он. ― Может, и нашел… Я просто… Не знаю.

Она решает не расспрашивать его. В конце концов, что такого они еще могут узнать.

Порой, поднося карандаш к бумаге и рисуя набросок розы с шипами, она думает, что уже знает самые мрачные секреты этой жизни.

В мире не осталось ничего нового.

Ей становится все труднее выходить из дома, даже из комнаты.

Университет больше не кажется ей полным новизны волнующим приключением, о котором она мечтала в детстве;

как ей идти в студию, полную незнакомцев, и наносить краски на пустой холст?

Как снова сделать золотой теплым? Или красный ― насыщенным? Черный ― темным и дерзким?

Даже когда она одна в своей комнате, линии, которые она рисует, начинают сплетаться в сцены и лица, которые она постоянно видит во сне.

Она слышит голос бабушки снизу: «Ева, тебе разве не нужно на занятия?»

Но не отвечает. Укрывается одеялом с головой и при свете прикроватной лампы представляет черты лица матери.

Через некоторое время раздается стук.

В дверях стоит Томми. Она выглядывает из-под одеяла.

― Это бабушка тебя прислала?

Томми кивает.

― Она злится, ― говорит он. ― И я тоже волнуюсь. Немного. Просто… ― Он чешет в затылке. ― Возьми себя в руки.

― О чем ты?

― Просто притворись. ― Он пожимает плечами. ― Ева, это не так трудно.

Она думает, что уже это говорила, но все же говорит снова:

― Томми, я не ты.

Закончив портрет матери, она погружается в темноту.

Ее кто-то зовет. На сей раз это кто-то новый; она чувствует, что сердце едва не выпрыгивает из груди.

Теплый воздух. Ветер приносит какой-то резкий запах. Возможно, металла. Или дождя. Еды, готовящейся на огне.

Она слышит речь на кантонском. Открывает глаза, смотрит прямо на небо и видит солнце.

Слева и справа ― рестораны с витиеватыми вывесками на китайском;

она стоит на переполненной улице Гонконга в середине дня.

Отойдя с дороги в пустой переулок, она оглядывает себя, ожидая, когда начнет материализоваться. Откуда-то исходит свет.

Но не от солнца, а откуда-то изнутри.

Она поворачивается и видит на другом конце переулка миниатюрную молодую женщину.

На вид она с Евой одного возраста, чуть постарше.

При виде ее круглого лица, обрамленного стильным «бобом», и теплых глаз у Евы перехватывает дыхание.

Завидев Еву, она останавливается. Неуверенно, но с явным любопытством.

В воздухе что-то витает, и они обе это чувствуют.

Кто вы, спрашивает женщина по-кантонски.

Вопрос звучит как «я ждала этого момента всю жизнь».

Ева делает шаг вперед и называет свое имя.

В лице женщины отражается узнавание.

Вы меня знаете, спрашивает Ева. Ее кантонский оставляет желать лучшего, но сейчас слова, слетевшие с ее губ, впервые звучат естественно.

Возможно, говорит женщина. Она тоже делает шаг вперед. Вы так на него похожи.

У Евы кружится голова. На кого?

На моего старшего брата, отвечает женщина.

Позже, много позже.

Они идут по улице и разговаривают.

Им так много нужно обсудить.

Так много объяснить.

Слишком много невозможного, слишком много загадок, которые нужно разгадать.

Они останавливаются у ресторана и садятся за столик на улице.

От влажности у Евы на бровях и шее скапливается пот.

Тетя Дороти заказывает ей чашао с рисом и холодный чай с лимоном.

Почему ты не слишком удивилась, спрашивает Ева.

Твой отец всегда считал себя самым умным, говорит тетя Дороти. Но я всегда умела разгадывать его секреты. Такая уж у младших сестер работа. Я знала, что что-то может произойти. У меня было предчувствие. Только я думала, что вернется он сам.

Ева опускает взгляд на тарелку. Может, и вернется.

Как он там ― уж не знаю, где и когда, спрашивает тетя Дороти. Мы редко получаем от него весточки. Тебе сейчас сколько? Года два-три? Но я тебя видела только новорожденной, на одной-единственной фотографии. Мама все хочет, чтобы он звонил чаще. Мы ничего не знаем о его жизни. О тебе, о твоем брате, о вашей матери…

Он… Слова застревают у Евы в горле. Тетя Дороти, мне столько нужно тебе рассказать.

Позже, много позже.

После слез, неверия и шока,

когда в глазах тети, в каждой черточке ее молодого лица еще читается горе,

Ева спрашивает: как ты меня нашла?

Женщина грустно улыбается. Думаю, это ты меня нашла.

Но почему только сейчас? Я путешествую много лет.

Я не знаю, как это происходит, дорогая. Но, может…

Тетя Дороти протягивает руку и убирает прядь волос Еве за ухо. Может, сейчас я тебе нужна. Может, мы нужны друг другу.

Они берутся за руки, и Ева думает: так вот каково это, когда есть с кем поплакать.

Теплый белый. Светло-коричневый. Золотой, сверкающий, как рождественские огни.

Темно-серый. Ярко-оранжевый. Серебряный, как серьги матери.

Джошуа и Лили

1988

Когда дело касается любви, случай решает все. Лили всегда в это верила. Встреча с подходящим человеком ничего не значит, если обстоятельства не сложились нужным образом, если вы на разных стадиях жизни. На некоторое время ваши жизни могут переплестись ― иногда даже довольно надолго, ― но в конце концов провода всегда перерезаются. Это неизбежно. Счастливое стечение обстоятельств, говорила Лили, дарит любви крылья.

Не будь удача на ее стороне, она бы не решила пойти на ту вечеринку в Ислингтоне в последний день 1987 года. Она бы не стояла на улице, не курила у розовых кустов Полин и не встретила бы Джошуа. Не будь удача к ней благосклонна, примерно месяц спустя Полин не предложила бы ей поесть китайской еды вечером после занятий, и они не оказались бы в ресторане, где работал Джошуа, причем именно в его смену. Лили не надела бы желтое платье и серьги из бирюзы, не села бы за столик с друзьями, едва не ахнув, когда он быстрым шагом подошел с блокнотом и карандашом в руке, чтобы принять их заказ. Скользнув взглядом по ее лицу, он сказал… он сказал…

Лишь крошечное изменение ― они с друзьями могли пойти в другое место, ему могли назначить другую смену, мать могла родить ее на неделю позже, она могла в какой-то момент свернуть не в ту сторону, ― и их любовь никогда бы не появилась на свет.

Но Джошуа бы с этим не согласился.

Любовь, говорил Джошуа, не зависит от случая. Верно как раз обратное. К чему бояться времени, если главное ― это то, как им распорядишься? Если бы он не согласился пойти с Кевином на ту вечеринку в Ислингтоне, если бы Лили с друзьями не пришла в тот ресторан примерно месяц спустя, любовь нашла бы иной способ прогнуть время под себя. Произошли бы другие события. Возможно, в другой день, под другим небом. В конце концов они бы встретились, их жизни бы пересеклись и сплелись в одну; судьба сделала это неизбежным. Может, она даже была бы в том же желтом платье, с бирюзой в ушах, и ее лицо так же загорелось бы удивлением, когда их взгляды встретились, и она бы сказала… она бы сказала…

О. Это ты.

Он изогнул бровь, на секунду задержал взгляд на ее лице, и на этом все. Вы готовы сделать заказ, обратился он к друзьям Лили.

Лили вспомнила, чем закончился их последний разговор, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Полин прищурилась. Вы знакомы, спросила она, переводя взгляд с Лили на Джошуа.

Лили пожала плечами. Мы познакомились на новогодней вечеринке.

О, сказал парень Полин, Гарри. Я подумал, вы родственники.

Джошуа нахмурился. Лили почувствовала, как он напрягся. С чего вы это взяли, спросил Джошуа. В его взгляде читалось высокомерие.

Гарри встревожился. Я ничего такого не имел в виду, сказал он.

Джошуа тонко улыбнулся. Очевидно, вы имели в виду…

Да черт возьми, сказал Сэм, один из друзей Гарри по университету, который навязался с ними. Он погладил Лили по колену под столом. Давайте уже сделаем заказ, и дело с концом?

Джошуа принял у них заказ ― напряженно, но безукоризненно.

На Лили он больше не смотрел, по крайней мере насколько она могла понять: сама она решила на него не смотреть. Но она чувствовала, как под желтым электрическим светом у нее горят щеки.

Когда Джошуа ушел, Сэм повернулся к Гарри и покачал головой. Ужасное обслуживание, сказал он. Не надо было идти в Чайна-таун.

Это место предложила Лили, сказала Полин почти извиняющимся тоном.

Правда? Сэм повернулся к Лили. Уверен, что здесь есть свои плюсы. Я понимаю, почему тебе здесь нравится. Но лично я предпочитаю… ужинать в более спокойной обстановке. Он жестом обвел комнату: посетители-азиаты едят и разговаривают, слышится стук палочек о фарфор, официанты что-то выкрикивают на кантонском, ― и она почувствовала, как внутри поднимается нечто похожее на унижение. Но тебе, конечно, виднее, сказал Сэм. Небрежно. Снисходительно.

Гарри сжал руку Полин. Ты прав, сказал он. Здесь немного суматошно.

Полин согласно кивнула. Ну, надеюсь, что еду не придется ждать сто лет.

Лили сделала глоток чая.

Чуть позже вернулся Джошуа с их заказом. Он принес четыре тарелки: две в руках, и еще две он ловко удерживал на предплечьях. Он перечислил блюда скучающим, механическим тоном: утка по-пекински, цыпленок в кисло-сладком соусе, жареный рис с яйцом, говядина стир-фрай в черном перечном соусе.

Еще чаю, сказал Гарри, поднимая полупустую чашку.

Я принесу еще чаю, сказал Джошуа.

Утку можно было вынести и раньше, сказал Сэм, беря палочки. Это все-таки закуска. Если вы хотите получить чаевые…

Лицо Лили стало пунцовым. Сэм, это не важно…

Конечно, важно, сказал Сэм. Мы клиенты, и мы платим.

Утка ― это основное блюдо, перебил Джошуа. И вас никто не принуждает оставлять чаевые.

Можно мне тоже еще чаю, спросила Полин.

Лили казалось, что ужин тянулся целую вечность. После она не могла вспомнить, что говорила и какой была еда на вкус. Все это время ей хотелось оказаться где угодно, только не здесь, и чтобы Джошуа не ходил по залу, осуждая ее за омерзительное поведение ее друзей.

Когда пришло время расплачиваться, она вздохнула с облегчением, увидев, что счет им принес другой официант. Она быстро оглядела ресторан и увидела, что Джошуа принимает заказ у другого столика. Он стоял к ней спиной, но она видела, как напряжены его плечи и как отрывисто он кивает. Как тщательно записывает заказы в блокноте, крутя карандаш между пальцев и затем убирая за ухо. Сэм погладил ее по руке, и она быстро отвела взгляд. Ну, пошли отсюда, сказал он. Кто-нибудь хочет выпить?

Лили встала и сказала, что идет в туалет.

На обратном пути она столкнулась с Джошуа на развилке, где один коридор вел в сторону зала, а другой ― в сторону кухни, куда он и направлялся, неся пустые тарелки и чашки.

Извини, тут же сказала она, сама не зная почему.

Он пожал плечами. За что?

Ей показалось важным объяснить: не все из них мои друзья.

Он снова пожал плечами. Я постоянно встречаю таких людей. Меня это не задевает.

Правда, с сомнением спросила она. Не говори так из вежливости. Ты можешь быть честным.

Я честен. Просто не подумал бы, что у тебя такие друзья. Но это объяснимо.

Она не могла понять, серьезно ли он говорит. Но после этого выпада ей захотелось оправдаться. Ты мог бы сделать шаг навстречу, сказала она.

Я их официант. Не друг.

Она сухо усмехнулась. Ты в целом мог бы сделать шаг навстречу.

В его глазах что-то промелькнуло. О чем ты?

На вечеринке я предложила потанцевать.

Я не танцую.

Да, но я уже сказала: ты мог бы сделать шаг.

Он отвел взгляд. Мне нужно работать.

Да, не сомневаюсь, что ты очень занят. А затем, прежде чем она успела себя одернуть, у нее вырвалось: но как ты вообще?

Казалось, она застала его врасплох, словно ему давно не задавали этот вопрос.

Я… нормально вроде, ответил он. Работа. Учеба. Ничего особенного. А ты?

Лекции скучные.

История, да?

Да. Математика?

Да. Он слегка улыбнулся, и его улыбка, ясная как солнечный свет, отразилась и у нее на губах. Но мне… мне правда нужно работать.

Она покраснела. А. Ну да.

Они начали отдаляться друг от друга.

Ну… она умолкла, подняла правую руку к левому локтю и потерла его. Увидимся.

Кивнув, он ушел.

Холод врезался в кожу Лили, когда через несколько минут она вышла на улицу. Она натянула куртку и поправила бордовый шарф. На мостовой ее покачивало, хотя она и не была на высоких каблуках. Сэм подал ей руку, но она притворилась, что не заметила.

Лили, сказала Полин, беря под руку своего парня, Сэм позвал нас в один бар в Сохо. Пошли с нами.

Спасибо, но уже поздно, услышала Лили собственный голос. Я, пожалуй, пойду домой.

Из боковой части здания торчала текущая труба. Во время перерыва Джошуа курил, прислонившись к стене рядом с ней, и смотрел, как капли воды падают, падают, падают на камень. Луна была наполовину скрыта за облаками, и на горизонте растянулась зима. Он плотно завернулся в куртку, которую нашел среди старых вещей Кевина, и его дыхание смешивалось с дымом, закручиваясь в воздухе перед ним, напоминая безумный кукольный спектакль.

Прошло уже несколько часов, но он все не мог избавиться от этого чувства. Это было что-то новое: словно крюк впивается в сердце и тянет. Он не мог ни объяснить его, ни понять. Он был рациональным человеком, но в отличие от его путешествий во времени и теорий, которые он записывал в блокнот, здесь не было гипотез, к которым он мог бы обратиться. Не было логики. Он знал лишь, что это своего рода осложнение. Открытие.

Сдавшись, он вздохнул. Наступил носком левой кроссовки в небольшую лужицу воды. Туда же полетел окурок. Он повернулся, собираясь вернуться внутрь, как вдруг краем глаза заметил какое-то движение и остановился.

О, сказал он. Это ты.

Это могло показаться невероятным, но нет. Так или иначе они должны были встретиться снова ― здесь ли, в прошлом или в будущем: что еще им оставалось?

Она подошла ближе, ее лицо было столь же спокойным и вместе с тем открытым, каким он его помнил. Но она была уже не в желтом платье, а в джинсах, высоких сапогах и длинном коричневом пальто поверх свитера глубокого бордового цвета. В ушах ― серебряные серьги, а волосы, собранные в высокий хвост, острижены до лопаток. Ее глаза ― старше, мудрее ― сияли светом, который показался ему знакомым.

Крюк в сердце впился глубже. Пару секунд они изучающе смотрели друг на друга, а потом он понял: они одинаковые, ― и его мир перевернулся.

Она улыбнулась. Пойдем со мной, сказала Лили.

И он пошел.

Ева

1994–2012

Ева говорит цветами.

Зеленый, насыщенный и глубокий; меланхоличный синий; пламенеющий красный.

Она говорит так же, как рисует:

беспорядочно, но четко, свободно, искренне.

А ее тетя Дороти слушает так, как слушала мать.

Так, как никогда не слушал ее отец.

Возможно, поэтому Ева говорит и говорит,

а вопросы сыплются и сыплются:

тетя, что отец рассказывал о нас?

Твоя мать Цзяи, какая она?

А ты какая? А каким был отец в детстве? Я на него похожа?

Чаще всего тетя Дороти отвечает.

Она рассказывает истории так же, как любит своих близких:

тепло, мудро, живо, в деталях.

Так, как боялась это делать ее мать.

Так, как отец не умел.

И чем больше она рассказывает,

тем больше открывается ее сердце,

и воспоминания выплескиваются наружу ―

и счастливые, и те, что она, казалось,

забыла или где-то запрятала.

Но есть вопросы, на которые ответить невозможно.

Территории, на которые пока нельзя заходить.

Не сейчас, когда Дороти оплакивает брата,

который в ее мире еще не погиб ―

об этих событиях Еве пришлось рассказать со слезами на глазах.

Это разобьет сердце матери Дороти, Цзяи,

хотя ее сердце было разбито еще много лет назад,

когда Джошуа уехал.

Дороти не представляет, как можно быть готовым к тому, что тебе разобьют сердце.

Она не может решить, что хуже ― не знать или знать, но быть не в силах что-либо изменить.

Почему времени вечно не хватает?

Голос Евы звучит виновато. Я не думала… Я не хотела причинять тебе еще больше боли. Прости, кажется, я все испортила.

И Дороти качает головой и пытается успокоить племянницу. Ничего ты не испортила. Некоторые вещи предначертаны судьбой. И нам нужно просто научиться с этим жить.

Однажды, когда они сидят и разговаривают за чашкой ароматного чая,

Дороти спрашивает Еву: а как твой брат?

Ева удивлена. Они почти не говорили о Томми ― если говорили вообще.

В основном их разговоры сосредоточены на Джошуа, Лили и их детских годах: Дороти считает это неважным, но для Евы это ценнее всего на свете.

Томми как обычно, говорит Ева, пожимая плечами. Учится в университете. Гуляет с друзьями. Я его не так часто вижу.

Он все еще путешествует?

Ну конечно.

Так же часто, как ты?

Ева замолкает. Пару секунд раздумывает. Не знаю. С ним… иногда сложно понять. Он это очень хорошо скрывает… когда хочет.

Хотела бы я с ним познакомиться.

Я бы тоже этого хотела. Но Томми… Ева хмурится. Томми… непростой.

Все мы непростые, отвечает тетя Дороти. Так уж люди устроены. Бабушка Кэрол до сих пор на вас злится?

Ама всегда злится.

Некоторое время они сидят в уютной тишине, пока печаль еще не затопила их,

подобно разливающейся реке.

Тетя, говорит Ева, я не знаю, что бы делала, если бы не нашла тебя. Ты права. Ты нужна мне.

Лицо тети Дороти меняется: будто загорается свет.

Возможно, ты тоже будешь мне нужна. Она берет племянницу за руку. Когда настанет мое время. Ты будешь рядом? Придешь ко мне?

Ева сообщает Томми о своем решении на их месте у реки, рядом с театром «Глобус», с видом на светлое здание собора Святого Павла. Вечереет, и южный берег полон людей: туристов, офисных работников, направляющихся домой, уличных музыкантов и артистов.

Рядом с ними группа детей выдувает гигантские мыльные пузыри, которые расширяются, а потом мягко лопаются от весеннего ветерка. Томми опирается на ограду и закуривает сигарету. Пока она объясняет, он курит. Затем он прищуривается. Долго молчит, а потом произносит:

― Аме Кэрол это не понравится.

У Евы уже готов ответ:

― Я это делаю не ради ее удовольствия. И если на то пошло, она меня не остановит. Это моя жизнь.

― А что с универом? Ты точно хочешь бросить?

― Если я захочу вернуться, то вернусь. ― Она переводит взгляд на Темзу. ― Но здесь я не могу рисовать. Так, как раньше. Не сейчас.

Его взгляд не задерживается на ней, перескакивая на «Глобус», на мост Миллениум, на панораму Лондона. Она смотрит на него и вдруг думает: о… может… он хочет мне что-то рассказать? Но затем он снова смотрит ей в глаза.

― Езжай, ― говорит он. В его словах звучит боль, которой она не ожидала.

― Томми…

― Я же вижу, как тебе тяжело. Езжай.

Ей так хочется схватить его за руку.

― Ты здесь справишься? Без меня.

Он сухо усмехается.

― Да я этого момента всю жизнь ждал. Ты в курсе, что иногда меня жутко бесишь? Я только рад от тебя отдохнуть.

И вот момент упущен. Она шутливо хлопает его по руке.

― Вот уеду, и будешь скучать.

Он обнимает ее за плечи и притягивает к себе.

― Ой, ну хорош, ― говорит он. ― Не думай, что ты теперь взрослая, раз едешь на другой конец мира. Для меня ты всегда будешь маленькой сестренкой.

Но ама Кэрол смотрит на Еву невидящими глазами.

― Ты совершаешь ошибку, ― говорит пожилая женщина. ― Тебе там нечего делать. Все, что у тебя есть, здесь. Однажды ты это поймешь.

У Евы не хватает духу сказать ей, как же она заблуждается. Вместо этого она подходит и целует бабушку в щеку, на секунду ощутив прикосновение невероятно мягкой кожи к губам.

― Я буду скучать по тебе, ама, ― говорит она.

Едва уловимое движение: рука бабушки приподнимается, чтобы коснуться плеча Евы, и снова падает.

― Береги себя, ― шепчет ама.

Проводить ее в аэропорт и обнять на прощание едет только Томми. Через несколько часов она не сможет вспомнить, что они говорили друг другу перед расставанием. Только чувство защищенности в объятиях брата и резкий всплеск эмоций внутри, который впервые заставляет ее усомниться, что ей стоит уезжать. Она оборачивается, чтобы в последний раз посмотреть на него: он стоит у длинной очереди пассажиров, вцепившихся в свои паспорта и посадочные талоны, неуверенно раскачиваясь на носках. Заметив, что она смотрит, он машет ей и улыбается. Улыбкой, которую она может моментально воссоздать в памяти в любой момент. Но очередь начинает двигаться, и он уходит.

Почти весь полет она спит, завернувшись в покрывало с головой, как в кокон. Когда не спит, она рисует в альбоме места в Лондоне, которые любит и по которым будет скучать: их дом на Кеннингтон-роуд, их с Томми место у реки, Камден-Таун, скейт-парк у Национального театра.

По мере того как ее рука движется и места оживают под ее карандашом, она чувствует странную боль в груди: будто уже вспоминает сцену из прошлой жизни ― жизни, прожитой совершенно другим человеком. Другой Евой ― моложе, умнее. Евой, рисующей красками из самой большой палитры, которую может найти.

Странная штука ностальгия, думает она, вырисовывая волны на Темзе. Иногда она заставляет тосковать по тому, что ты на самом деле не терял.

Самолет начинает снижаться…

Она поднимает шторку на окне, и ее приветствуют облака.

Она смотрит вниз и ― ах, как у нее захватывает дух.

Над Гонконгом светит солнце,

и она никогда не видела такого синего моря.

Все под ней сияет:

новый день.

Она улыбается.

Она чувствует: это будет замечательная поездка.

Томми, Кристелль и Мэй

2012

Мать Кристелль, Шанис, ― учительница начальных классов, а отец Роджер ― кондитер. У нее есть две старшие сестры ― обе уже живут отдельно ― и младший брат, который сейчас готовится к экзаменам для получения аттестата зрелости. Они живут в северном Лондоне в доме с тремя спальнями, и, когда Томми приезжает к ним на Рождество, ужин уже ждет на столе.

Его тут же обнимают. Целуют в обе щеки. Звучат восторженные возгласы: наконец-то приехал лучший друг Кристелль, о котором она за последние месяцы им все уши прожужжала. Смех. Крики. Его усаживают рядом с Кристелль. Справа от него ― ее брат, а напротив ― отец. Еда ― сколько еды ― от хрустящей утки по-пекински, завернутой в блинчики, до дымящихся димсамов в бамбуковых корзинах. А еще разговоры.

Отец Кристелль, крупный жизнерадостный мужчина с заразительной улыбкой, забрасывает Томми вопросами, будто они играют в теннис. «Где ты живешь?» «Какую музыку слушаешь?» «Ты любишь футбол?» «А. За какую команду?»

― «Ливерпуль», ― отвечает Томми.

― «Ливерпуль»? ― фыркает Роджер, со смехом качая головой. ― Дружище, я за «Арсенал». Только за «Арсенал».

Брат Кристелль выбрасывает в воздух кулак в знак согласия, а сестры улюлюкают. Мать Кристелль щелкает пальцами, пытаясь всех утихомирить.

― Не пугай бедного мальчика, ― журит она мужа.

Но Роджер продолжает смеяться своим теплым, полнокровным смехом, исходящим из глубины живота.

После еды Кристелль и ее сестры уходят на кухню и возвращаются с огромным шоколадным тортом, украшенным посыпкой и карамелью. Они пьют чай с тортом и разговаривают. Томми расспрашивает их о фотографиях на стенах. Столько фотографий: Кристелль с братом и сестрами в детстве; родители Кристелль в день свадьбы и в двадцатилетнюю годовщину; они впятером на отдыхе в Китае; бабушки и дедушки с внуками; черно-белые фотографии бабушек и дедушек в молодости. Двоюродные братья и сестры. Племянники и племянницы. Дяди и тети. Только семья.

Томми доедает кусок торта, потягивает чай и слушает их рассказы. Мать Кристелль очень живо рассказывает, и она, как и ее дочь, любит овладевать вниманием слушателей. Благодаря ее словам, жестам, высокому голосу каждый член семьи оживает.

Иногда вступает ее муж с шуткой или байкой, которую она каким-то чудом забыла. Их дети, наверное, слышали эти истории уже сто раз, но все равно просят их рассказать. Кристелль особенно следит, чтобы Томми ничего не упустил. Она периодически толкает его локтем: «Слушай, что сейчас будет, ― говорит она, ― тебе понравится».

Томми хороший собеседник: он всегда был таким, но особенно ― с тех пор, как поступил в университет. Он задает уместные вопросы, смеется там, где следует, а в особенно смешные моменты хлопает отца Кристелль по спине. Кристелль достаточно знает его, чтобы видеть: ему хорошо. Но знает она и то, что за это ему придется платить; ей легко это заметить.

Когда торт съеден, а посуда убрана, мать Кристелль предлагает ему еще чаю. Отец, подмигивая, спрашивает, не хочет ли он чего-нибудь покрепче.

― Рождество же, как-никак, ― говорит Роджер.

Но Кристелль замечает момент, когда на лице Томми отражается решение: ему пора. Так и есть: в ответ на предложение отца Кристелль он качает головой:

― Спасибо, мистер Чан. Но сегодня я буду хорошим мальчиком.

Поймав взгляд Кристелль, Томми говорит, что идет покурить. Выходя, он любезно благодарит Шанис за ужин, не забыв хлопнуть брата Кристелль по плечу, прежде чем надеть куртку и выскользнуть за дверь.

Кристелль идет за ним, на ходу застегивая зимнюю куртку. Этот декабрь самый холодный за сто с лишним лет; в новостях только об этом и говорят. Снег опускается на улицы и машины, собирается на крышах, делая мир вокруг белым и тихим. При каждом вдохе Кристелль чувствует, как холод жалит ее легкие и все внутри замерзает.

Она воздерживается от сарказма, глядя, как Томми скручивает сигарету и закуривает. Он заметно напряжен: от прежней расслабленности не осталось и следа. Как и от жизнерадостной улыбки.

― Ты как? ― спрашивает она.

Он натянуто улыбается.

― Великолепно, ― отвечает он.

― Великолепно ― это, пожалуй, перебор, ― замечает она.

― Ну а что ты хочешь услышать, Крис? Я в восторге от твоей семьи. Они потрясающие. Тебе очень повезло.

― Томми…

― Оказалось, ты права, Крис, ― говорит он, глядя прямо перед собой. ― Время и здесь может лететь незаметно.

― Ты с сестрой общался с тех пор, как она уехала?

― Ну, мы списывались. Я хотел убедиться, что она нормально устроилась. Но мы оба не умеем поддерживать связь.

― Тебе не стоит быть одному в Рождество, Томми.

Она не знает, что сказать или каких слов он ждет от нее, и поэтому молчит. Они стоят рядом в тишине, пока он докуривает.

― Передай маме с папой, что я отлично провел время, ― говорит он. ― Я пойду домой.

― Тебе необязательно уходить.

― Обязательно. Ама ждет. У меня… ― Дернувшись, он отводит взгляд. ― …у меня тоже есть семья.

Она провожает его взглядом, пока он не исчезает в белом вихре.

Через некоторое время дверь у нее за спиной открывается, и появляется ее отец ― в куртке, шарфе и шапке.

― Мама отправила меня за тобой, ― говорит он. ― Он ушел?

― Боюсь, что да.

Он подходит и встает рядом с ней, она берет его под руку, снова чувствуя себя маленькой девочкой.

― Бедный мальчик, ― говорит отец, глядя на пустую улицу вместе с ней. ― Напоминает мне брата.

Кристелль не нужно спрашивать, какого именно: она и так знает. Если у нее возникли подозрения в первый же день знакомства с Томми, то они могли появиться и у отца. Он тихо говорит ей:

― Девочка моя, не всех можно спасти от самих себя.

― Я не пытаюсь его спасти, ― говорит она.

Отец усмехается.

― Как скажешь, дорогая.

Он сжимает ее запястье.

― Ну ладно, пошли в дом. Здесь жутко холодно. ― Он целует ее в макушку.

Когда Томми возвращается, Кэрол читает в гостиной.

Она поднимает глаза и слегка улыбается ему.

― А, ты вернулся, ― говорит она. ― Как раз вовремя. Повеселился?

― Да. ― Теплота в груди начинает испаряться. Как и все истории, которые он слышал в той столовой. ― С Рождеством, ама.

― С Рождеством, Томас. ― Она возвращается к книге. ― Если ты голодный, я оставила тебе еду на плите. Можешь разогреть себе.

Он бормочет «спасибо» и идет наверх в свою комнату. Бросается на кровать и некоторое время лежит без движения, наслаждаясь тишиной. Телефон вибрирует, он берет его и видит на экране поздравление от Мэй. Томми чувствует легкий укол вины. Он сто лет ей не писал. Он обещал, что они сходят поужинать и в кино, просто по-дружески, но это совершенно вылетело у него из головы.

Он мельком думает о том, что сейчас делает сестра в Гонконге. Наверное, спит. Он подумывает позвонить ей; не считая нескольких редких сообщений, они давно по-настоящему не разговаривали. Но чем закончится их разговор? Зная Еву, он понимает: тем, чего Томми хотел бы избежать. Так что он ограничивается коротким поздравлением.

Его мысли обращаются к родителям Кристелль, к теплоте их взглядов и объятий. Он жалеет, что отказался от предложения ее отца выпить чего-нибудь покрепче…

На потолке, в углу, выцвела краска. Эта полоса напоминает ему о спальне Пегги и об очень старом воспоминании: как внизу, на улице, пели рождественские гимны…

Он берет телефон и отвечает на сообщение Мэй.

26 декабря, день подарков. Холодный ветер бьет в лицо. Но огни рождественской ярмарки сияют так тепло, а воздух так пропитан запахом шоколада и каштанов, что холод кажется ему более чем сносным.

Мэй укутана в огромное пушистое пальто, в котором все равно умудряется выглядеть стильно. Вокруг шеи изящными кольцами лежит толстый желтый шарф. Длинные локоны распущены и развеваются на ветру. Он подтрунивает над тем, что она оказалась не готова к английской зиме, а она, краснея и хихикая, пытается высмеивать его небрежный вид.

― У меня хотя бы пиджак не унылого цвета, ― говорит она, закатывая глаза при виде его темно-зеленого облачения. ― И обувь не дешевая. И сережки красивые.

― О да. Сережки. ― Он проводит пальцами по серебряным нитям, свисающим с ее ушей, слегка касаясь щеки. ― Кто в такую погоду между шапкой и сережками выбирает сережки?

― Тебе не понять, ― лукаво говорит она, потягивая горячий шоколад, который он ей купил. Ее глаза озорно поблескивают. ― Ради моды девушка должна идти на жертвы.

Он усмехается.

― А. Мода. Ну понятно.

Он с удивлением замечает, что с ней невероятно легко улыбаться.

Они идут дальше по ярмарке, останавливаясь у некоторых палаток, разглядывая брелки, кольца и открытки. Разговор течет все естественнее и полон шуточек и бездумной болтовни. Она покупает ему хот-дог, а он настаивает на том, чтобы купить ей шерстяную шапку. Нежно-розовую. Под цвет помады, говорит он. Она надевает ее, чувствуя головокружение, и просит сфотографировать ее. Позже она разглядывает фотографии: у нее за спиной поблескивают золотистые огоньки, в руках стакан горячего шоколада, ноги слегка скрещены, на лице яркая, милая улыбка. Она едва узнает себя.

У реки они ненадолго садятся, чтобы съесть один попкорн на двоих.

― Кажется, это мое лучшее Рождество, ― признается она, поражаясь собственной смелости.

― Это из-за компании? ― шутит он.

Она смеется, отводит взгляд, и ее сердце бьется быстрее.

― Нет, это все город, ― говорит она, прикусывая губу, чтобы не слишком широко улыбаться. ― Он как с открытки. Или из фильма.

― Поверь мне, когда живешь здесь, перестаешь это замечать.

Что-то в его голосе привлекает ее внимание.

― Ты так и не рассказал, как вчера провел Рождество.

― А, хорошо… ― небрежно отвечает он. ― Я был с подругой и ее семьей. А ты?

Она хочет расспросить его об этой подруге, но не хочет, чтобы он счел ее ревнивой. Так что она выуживает из ведерка попкорн и говорит:

― Я была дома, смотрела фильм.

― О, сочувствую.

― Да нет, все в порядке, я не жалуюсь. ― Она отпивает глоток из стакана, пытаясь ощутить его тепло руками в кожаных перчатках. Пауза. Затем произносит почти шепотом: ― Но спасибо, что позвал меня сюда.

Тяжесть, которую он ощущал, слегка спала. Он косится на нее; она намеренно избегает его взгляда.

― Ты любишь кататься на коньках? ― спрашивает он.

Она взвизгивает от восторга.

― О да!

― Ты завтра свободна?

― А ты как думаешь?

Он смеется.

― Хорошо, я тебе попозже напишу, где встретимся.

Очередная пауза. Полная невысказанных надежд. Он чувствует, как сворачивает на неожиданную дорогу, и вместе с этим его охватывает чувство потери опоры ― едва уловимое и вместе с тем такое узнаваемое, ― как бывает, когда не глядя ступаешь мимо бордюра. Но Томми подавляет это чувство и встает.

― Пошли, ― говорит он, протягивая ей руку. ― Надо сфотографировать тебя у того дерева.

Джошуа и Лили

1988–1991

Они не были влюблены.

По крайней мере, так они себе говорили.

Оба считали, что любовь не что иное, как преданность. Джошуа при слове «любовь» представлял свою мать за обеденным столом, которая палочками выкладывала лучшие кусочки в миску отца. Ее же ― у раковины, отмывающей дно сковородки губкой, на которой оставались обгоревшие частички металла. Лили воображала своих родителей на передних сиденьях машины: отец говорит по телефону, а мать положила руку ему на колено. Любовь казалась им чем-то удушливым. Устаревшим, скучным и догматическим.

Так что они говорили себе, что их объединяет лишь влечение, симпатия и общая способность путешествовать в прошлое. Пьянящая радость, что они больше не одни. Они проводили долгие часы в ее доме на Кеннингтон-роуд, рисуя и вспоминая места, которые посещали и любили. Он рассказывал ей о Гонконге из своего прошлого, делясь заметками из каждого путешествия и своими попытками изменить ход времени, а она рисовала картины множества Англий, которые видела до того, как они слились в одну, сегодняшнюю.

Однажды ночью они держались за руки, а сверху падал теплый желтый свет, наполняя их кожу ярким сиянием. Они одновременно закрыли глаза, и она впервые увидела Гонконг. Солнце, выглядывающее из-за небоскребов. Мальчика, сидящего на крыше, погруженного в мечты.

Через несколько дней они снова взялись за руки и одновременно закрыли глаза. На мгновение они погрузились в знакомую темноту, а затем оказались на берегу Темзы, глядя через реку на Лондон, непохожий на тот, который знал Джошуа. Лили повернулась к нему, не выпуская его руки, и спросила: видишь разницу?

Оба чувствовали, что мир никогда не казался более реальным и необъятным, чем когда они были вместе.

Однажды, когда он заснул у нее в гостиной, лежа на подушках, разбросанных по полу, она легла на бок, пробегая кончиками пальцев по чертам его лица и думая: возможно, в них прописано мое будущее. Будет ли это будущее похоже на жизнь ее родителей? На ее детство в Примроуз-Хилл, со спальней в нежно-голубых тонах, с репетиторами и поездками в Лондонский зоопарк? Со стеной между тремя людьми, просто сидящими за ужином?

Он повернулся во сне, бормоча что-то неразборчивое себе под нос, и она убрала руку. И подумала: вот оно. Начало всего. Надеюсь, что все получится.

Они не были влюблены.

Несколько недель спустя. На вершине Примроуз-Хилл. Сумеречное зимнее небо глубокого фиолетового цвета с вкраплениями красного. Под ними, в парке, маленькая девочка Лили шла между родителями, держа их за руки. Она и забыла, каким молодым был отец. А мать ― еще моложе.

Она почувствовала, как Джошуа берет ее за руку. Удивленно повернулась к нему: они никогда не держались за руки просто так, на это всегда была причина.

Это тот самый момент, спросила она. Он рассказал ей о Лили из будущего, которая подошла к нему у китайского ресторана в тот февральский вечер и велела идти за ней, и с тех пор она все думала, когда же станет той женщиной. Это сейчас все начнется?

Я рассказал тебе все, что знаю, ответил Джошуа. Больше я не знаю ничего.

Ее сердце охватил страх. Я не хочу, чтобы мы стали такими, сказала она, кивая на призраков, идущих через парк.

Он ободряюще улыбнулся ей. Он редко улыбался. Но когда улыбался, ее мир наполнялся красками. Мы никогда не будем такими предсказуемыми, сказал он.

Не думаю, что когда-нибудь устану от тебя, сказала она. Я всегда буду по тебе скучать.

Скучать? Улыбка сползла с его лица, и он непонимающе прищурился. Зачем по мне скучать? Я же рядом.

Она подняла вторую руку, коснулась его щеки и притянула его к себе. И они утонули друг в друге, беспомощно, безнадежно, как только и бывает в первую пору любви.

Они не были влюблены. Но в ее доме, в ее комнате стали появляться его вещи. Его молчание на ее кухне по утрам и вечерам. Его записи и диаграммы на стенах рядом с ее рисунками и картинами. Друзья из университета, лица которых были бесцветными по сравнению с их собственными, заходили в гости все реже.

Звонки из Гонконга и Лондона, которые по большей части оставались неотвеченными. Поздние вечера, когда они гладили друг друга по коже, шептали, мечтали, планировали, планировали.

Вопросы, которыми они задавались, казались бесконечными: что, если мы сделаем это снова? Что, если мы вернемся туда еще раз? Что, если мы отправимся куда-то в новое место? Что, если бы время могло остановиться? Что, если бы мы могли его остановить? Что, если? Что, если? Что, если? И месяцы плавно перетекли в год, затем в два, затем в три. Естественный порядок вещей.

Хочешь, расскажу тебе секрет, спросила она как-то ночью, свернувшись в его объятиях. Возможно, мы с тобой такие одни.

Он поцеловал ее в макушку. А хочешь, расскажу свой?

Давай.

Мне нравится думать, что так и есть.

Они не были влюблены. Но однажды вечером он пришел домой с университетского благотворительного вечера и обнаружил, что она сидит на полу в халате, прислонившись спиной к кровати. Он сел рядом, скрестив ноги, развязывая галстук длинными тонкими пальцами.

Как прошло, спросила она, глядя себе под ноги.

Как обычно, ответил он. Половина из них ― подхалимы, а остальные просто дураки. Все как всегда.

Она стянула с него галстук и накинула себе на шею.

Мне нужно тебе кое-что сказать, сказала она. Тебе это не понравится. Она не могла посмотреть ему в глаза и теребила кончик галстука.

Что-то с твоими родителями, спросил он. Они о нем не знали, и, по правде говоря, его это не волновало.

Она покачала головой. Помнишь тот день, когда я привела тебя в Примроуз-Хилл, когда мы только начали встречаться?

Да. Он нахмурился. А что?

Помнишь, что я тогда сказала?

Что именно?

Ты сказал, что мы никогда не будем такими предсказуемыми. Она слабо улыбнулась. Теперь я прошу тебя сдержать это обещание.

Она вложила ему в руку тест, и знак «плюс» немигающе уставился на него.

Она прошептала: что, если мы больше не будем единственными?

Когда первый шок прошел, он положил тест на пол, обхватил ее лицо руками и целовал ее до тех пор, пока она не начала улыбаться. Я о нас позабочусь, прошептал он.

Она положила голову ему на грудь и услышала стук его сердца, тогда как ее собственное сковал ужас. Она прижалась губами к его теплой коже. Я люблю тебя, сказала она.

Он выдохнул: я тоже тебя люблю.

Ева

2012

Ева оказывается среди цветов:

Кремовый, голубой. Фиолетовый, спокойный и сочный.

Коричневый, простой и глубокий, как сама земля.

Оранжевый, как сияющий рассвет.

Едва она выходит из самолета,

упав в объятия тети Дороти,

остатки их прошлого сливаются воедино,

и жизнь снова обретает смысл.

― Ты меня помнишь? ― спрашивает Ева.

Ведь для тети с их встречи прошло восемнадцать лет.

Улыбка старшей женщины развеивает все сомнения.

Теперь в ее глазах поселилось горе, затмив собой искорки, которые Ева видела в них во время путешествий.

С возрастом она располнела, на лице образовались морщины, но голос был таким же, каким Ева слышала его в прошлом и по телефону.

― Конечно, помню, ― говорит Дороти. ― За эти годы ты ничуть не изменилась.

Ее объятия ― теперь осязаемые и крепкие, какими не могли быть в прошлом, ― говорят Еве то, что она всегда мечтала услышать:

добро пожаловать домой.

Мать ее отца, маа-маа Цзяи, стоит в дверях, чтобы встретить Еву, когда Дороти привезет ее домой ― в маленькую квартиру с двумя спальнями в высотном здании, втиснутом в крошечный угол огромного мегаполиса.

Цзяи приветствует Еву на кантонском:

― Добро пожаловать, сердце мое.

Когда они обнимаются, тело пожилой женщины кажется очень хрупким, и Ева думает, что она распадется на атомы прямо в ее объятиях.

― Ты так выросла, ― говорит Цзяи. ― Твой отец присылал мне фотографии. Но на большинстве из них ты была младенцем. А теперь ты молодая женщина.

― Красивая молодая женщина, ― с улыбкой говорит тетя Дороти. ― Заходи, Ева. Посмотри, как мы живем.

К кухне примыкает маленькая гостиная; в ней кофейный столик, бежевый кожаный диван, довольно большой телевизор и аквариум с двумя золотыми рыбками.

Город-крепость, где вырос отец Евы, кажется вымышленным.

У телевизора стоят рамки с фотографиями членов семьи. Лица. Столько лиц. Еве кажется, что она помнит некоторые из них из прошлого; где-то на задворках ее сознания звучат их голоса. А это, видимо, ее отец в юности. Она подходит к фотографии и берет ее, вглядываясь в его неулыбчивое детское лицо. Уголки губ опущены вниз.

У нее щемит в груди.

Она вообще его знала? Хоть немного?

А вот, рядом с ним…

― Твой дедушка, ― говорит тетя Дороти. Она берет у Евы фотографию. На ней ― Чжан Вэй и Цзяи с детьми, все нарядные; ее отцу и Дороти не больше десяти лет.

― Мой брат на него похож, ― говорит Ева с некоторым трепетом. Она слышала голос дедушки, но никогда не находила его во время путешествий. Его голос ― всегда тихий, неразборчивый шепот, и она никогда не может понять, что он говорит; он пробивается лишь тогда, когда другие настойчивые голоса зовут ее не так громко.

― Я не помню, куда мы в тот день собирались, ― говорит Дороти, задержав на фотографии грустный взгляд. ― Наверное, это было какое-то важное событие. Иначе мы бы так не нарядились.

Цзяи подходит, берет фотографию из рук дочери и некоторое время вглядывается в нее. В отличие от Кэрол, все движения Цзяи мягкие, медленные ― она напоминает ей прабабушку Мэри, которая часто зовет ее сквозь время.

― В тот день мы ходили в кино, ― говорит Цзяи. Голос у нее тоже мягкий. ― Это был мой день рождения. Твой отец сказал, что это подарок для всей семьи.

― А, ― сказала тетя Дороти. ― Я проплакала всю дорогу в автобусе, теперь помню.

Цзяи смотрит на Еву.

― Отец когда-нибудь говорил о твоем дедушке?

Ложь легко слетает с ее губ.

― Да, ― говорит Ева, заставляя себя улыбнуться. ― Постоянно.

Позже, когда бабушка Цзяи легла спать, тетя Дороти приносит Еве одеяло и подушку, чтобы постелить ей на диване.

― Спасибо, ― говорит тетя, ― что солгала насчет отца. Каким бы мой брат ни был, сентиментальным его точно не назвать.

― Это не так, ― поспешно говорит Ева, будто защищаясь.

Дороти поднимает бровь.

― А как тогда?

Еве трудно подобрать верные слова.

― Не знаю, ― в конце концов говорит она. ― Отец был… Я видела… я хочу сказать… он не всегда был таким холодным.

Дороти грустно улыбается.

― Иногда мне кажется, будто Джошуа, которого мы знали, ― это два совершенно разных человека.

Она садится на диван и хлопает по месту рядом.

― Иди сюда.

Ева садится и кладет голову тете на плечо так, словно это совершенно естественно.

Некоторое время они сидят в тишине, и Дороти гладит Еву по волосам.

Наконец Ева говорит:

― Хотела бы я, чтобы Томми был здесь.

Но теперь, с этого момента, жизнь Евы обретает некое подобие направления.

Томми

2013

В честь выпускного Томми Кэрол устраивает пир: тающие во рту пельмени сяо лун бао с бульоном, свиным фаршем и китайскими травами внутри; утка по-пекински, сочная и хрустящая, завернутая в блинчики вместе со свежим зеленым луком и сладким соусом; жареный водяной шпинат с чесноком, маленькими перчиками чили, тонко нарезанным имбирем и грибами; жареный рис с яйцом, ароматный и воздушный, с кусочками свинины барбекю и зеленым горохом.

Она разливает чай улун из черного керамического чайника в две крошечные чашки, на которых изящно нарисованы бамбук и красные цветы. Мазки кисти столь же точные и тонкие, как ножи, которые она натачивает и хранит в отдельном ящике.

Она заставляет его сесть за стол в полдень, говоря, что не отпустит его, пока они не поедят.

― В конце концов, это твой выпускной, Томас, ― говорит она. ― И ты единственный оставшийся у меня внук.

― Ева вернется, ― говорит Томми, раздраженный этой формулировкой. ― Ама, у тебя двое внуков.

― Я имела в виду, что ты единственный внук, оставшийся здесь. ― Она, как всегда, садится во главе стола и указывает палочками на место напротив. ― Садись, Томас.

Томми берет палочки, которые она для него подготовила: черные, простые ― которыми всегда ел его отец.

― Спасибо, ама, ― говорит он.

Она удовлетворенно кивает.

― Ешь, пока не остыло.

Они едят в тишине, наслаждаясь едой и отсутствием разговора. Он слышит, как тикают часы над холодильником. К его удивлению, это молчаливое празднование доставляет ему удовольствие.

― Ама, утка очень вкусная, ― отмечает он. ― Я давно такой не ел. Очень, очень вкусно.

И он не перебивает, когда бабушка начинает рассказывать, шаг за шагом, как она приготовила каждое блюдо.

Мать Кристелль, Шанис, в качестве подарка на выпускной преподносит ей конверт с небольшой суммой денег. Отец же хочет отметить по-крупному. Роджер, у которого есть абонемент на все матчи «Арсенала», решает отвести дочь в «Селхерст-Парк» на матч между его любимой командой и «Кристал Пэлас». По настоянию Кристелль Томми приглашают с ними. Это первый матч Премьер-лиги, который он смотрит на стадионе.

Стоит осень. Конец октября. Напряженный момент: «Арсенал» удерживает счет один-ноль даже после того, как один из их игроков получил красную карточку. Томми и Кристелль сидят по сторонам от Роджера, чувствуя, как раскачивается толпа, слушая песни, кричалки, одобрительные возгласы и даже подбадривания, когда игроки упустили шанс или прозевали удачный момент. Томми в полном восторге, он постоянно фотографирует и решает отправить фотографии Мэй в ответ на ее сообщение о поездке на Боро-маркет.

Для Томми в новинку вот так сидеть рядом с Роджером, улюлюкая при виде особо удачного момента, ругаясь себе под нос и разочарованно разводя руками при неудачном пасе или упущенном мяче. Когда «Арсенал» забивает пенальти, мужчина так крепко обнимает их с Кристелль, что у Томми колет в боку. Когда Оливье Жиру под конец дополнительного времени подпрыгивает и забивает головой победный гол, Томми едва не валится на землю от того, как резко Роджер обнимает его за шею, крича во все горло: «Мы лучшие!» Он целует дочь в щеку, хлопает Томми по спине. «Лучшие! Просто лучшие!»

Томми не может не смеяться, видя радость мужчины.

― Подождите, в феврале наши с вами играют в Анфилде! ― сияет он. ― Тогда и посмотрим, кто лучший.

Роджер грозит ему пальцем.

― В этом году у вас дела идут неплохо. Пока. Но уж поверь, в этот раз мы четвертым местом не ограничимся.

Томми ухмыляется.

― С чего вы решили, что в этом году что-то изменится?

Роджер смеется.

― Потому что моя малышка только что выпустилась! ― Он обнимает Кристелль за плечи и целует в макушку. ― Эта девчонка приносит «канонирам» удачу. В день, когда она родилась…

― Ну началось. Папа, не надо, ― говорит Кристелль, закатывая глаза. Но при этом широко улыбается.

― Она родилась в последний день сезона. «Хайбери». Пять-один против «Саутгемптона». Я этого никогда не забуду. Я смотрел матч в роддоме. Иэн Райт…

― …побил рекорд Гари Линекера, да. Я сто раз слышала эту историю.

― Но Томми не слышал!

Томми смеется.

― Не думаю, что мне нужно рассказывать, как Иэн Райт забивал голы за «Арсенал».

Томми переводит взгляд на поле, где игроки пожимают друг другу руки и дают пять болельщикам, в голове всплывает воспоминание, которое он весь день пытался подавить.

В этом воспоминании у его ног стоит мяч, он видит цель перед собой, поле расступается перед ним. Он видит место, куда будет бить. Он поворачивает голову ― на секунду отвлекается ― и краем глаза видит родителей, стоящих у края поля: отец, сложив руки на груди, неотрывно смотрит на него, мать держит голову руками, застыв в напряженном ожидании. Он снова переводит взгляд на свою цель. Так четко. Просто идеально. Он бьет.

Кристелль смотрит на него.

― Том, все в порядке?

У нее встревоженный вид. Ее отец тоже внимательно смотрит на него.

Томми выдавливает лучезарную улыбку.

― Конечно, а почему нет?

Чуть позже они втроем идут по южному Лондону, едят картошку фри с соусом, пьют пиво и обсуждают, какие у Томми и Кристелль планы теперь, после окончания университета.

Кристелль собирается немного попутешествовать со своей девушкой Дианой, возможно по Азии или Южной Америке, а потом ― устроиться в какой-нибудь музей.

― Или, ― говорит Роджер с искоркой в глазах, ― если ты хочешь пойти в магистратуру…

― Папа, с чего мне идти в магистратуру?

― Ты же любишь учиться! А потом… Я не знаю… Может, аспирантура? Доктор Кристелль…

Кристелль цокает языком, качая головой.

― Папа, не надо.

Роджер смеется.

― Ну, может, когда-нибудь, Крис, не зарекайся. Томми, а ты?

Томми делает глубокий вдох и пару секунд раздумывает над вопросом. Ответ удивляет даже его самого.

― Я думал устроиться в университет, где работал отец, ― говорит он. ― У меня там есть знакомые, а исследования, над которыми они с мамой работали, так и не закончены, так что… Я не знаю.

― Ого, Томми, ― говорит Кристелль. ― По-моему, ты ни разу об этом не говорил.

В воздухе повисает тот факт, что он почти никогда не говорит о родителях. Роджер понимающе улыбается и хлопает его по плечу:

― Мне кажется, это отличная идея, сынок.

На его остановке они обнимают Томми на прощание. Когда они с Кристелль отстраняются друг от друга, она на секунду задерживается, высматривая что-то в его лице.

― Увидимся, да?

Томми кивает и целует ее в щеку.

― Я тебе позвоню.

Она выразительно смотрит на него.

― Нет, не позвонишь.

― Ну ладно тебе, Крис. ― Он подмигивает. ― Совсем в меня не веришь.

Подходит автобус, и он втискивается в него вместе с толпой болельщиков. Когда автобус отъезжает, он оборачивается, чтобы в последний раз посмотреть на них. Роджер обнимает Кристелль, и они оба улыбаются и машут ему.

Проезжая по Лондону, он не может избавиться от ощущения, что сегодня что-то изменилось. Выйдя из автобуса, он хочет пойти домой, но ноги почему-то ведут его в другую сторону. Сам не понимая как, он оказывается в парке, том самом, где был с Кристелль, когда та впервые спросила о его родителях. Том самом, где он играл в футбол в детстве. Его мысли обращаются к сестре, и он вдруг вспоминает, что до сих пор не ответил на ее короткое сообщение, в котором она поздравила его с выпуском.

Он садится на скамейку и закуривает. Думает об адреналиновой лихорадке на матче, о реве толпы после голов. О том, как его обнимал отец Кристелль. Но почему-то перед глазами у него постоянно возникает лицо отца.

Прошло столько лет, и он уже не уверен, что точно помнит все его черты. Как выглядел отец, когда смеялся или улыбался? Какая у него была стрижка? А изгиб губ? Взгляд? Если Томми сейчас встанет, он будет выше отца? А голос? Иногда, закрывая глаза и концентрируясь изо всех сил, Томми думает, что способен припомнить ответы на все эти вопросы. И все же эти мелочи продолжают ускользать.

Его накрывает почти сокрушительная волна грусти. От горя у него пересыхает в горле, а в груди поднимается паника, словно из его тела вот-вот вырвется жуткая темнота, разрывая все его жилы, все вены.

Вцепившись в скамейку, он заставляет себя сделать глубокий вдох. Выдохнув, он закрывает глаза. Есть и хорошие воспоминания. Должны быть. Но даже они столь же мучительны, как очередной вдох.

Он долго сидит и курит. Он не плачет; думает, что сейчас физически на это не способен. Лишь с наступлением темноты он встает и идет домой.

Когда он возвращается, в доме совершенно тихо: с кухни не доносится никаких звуков, и телевизор в гостиной молчит. Однако свет горит. Он останавливается у входной двери, наполовину стянув куртку.

― Ама? ― кричит он. Но ответа нет.

Он делает шаг, затем другой. Все это время голос где-то глубоко внутри велит ему оставаться на месте, не делать ни шага дальше. Потому что за каждым поворотом ждет что-то непредвиденное и ужасное, ведь так?

Он доходит до середины прихожей. Гостиная ― направо. Именно этот поворот он и должен преодолеть.

― Ама! ― снова зовет он. И снова ответа нет.

Ему хочется вернуться к двери. Еще раз проделать весь путь до парка, сесть в автобус, снова оказаться в «Селхерст-Парке» с Кристелль и Роджером, прожить этот день заново, чтобы не нужно было входить в комнату.

Но, конечно, как бы ему этого ни хотелось, в жизни так не бывает. Так что Томми поворачивается и входит в гостиную.

Джошуа и Лили

1991

Для свадебного букета Лили выбрала белые лилии ― пять цветков на длинных стеблях, перевязанных золотой веревочкой, ― и простое платье кремового цвета. Волосы она собрала в элегантный пучок. В ушах сияли серебряные серьги, а на пальце тускло поблескивало в электрическом свете дешевое обручальное кольцо. Джошуа надел свой единственный костюм, который он купил в секонд-хенде в Чайна-тауне для мероприятия на втором курсе университета.

Этот момент, как и их первая встреча, был неизбежен; у них просто не было выбора.

Джошуа позвонил матери за два дня до свадьбы и рассказал о происходящем. Ответом было потрясенное молчание и слезы счастья. Лили же месяцем раньше пришлось приехать к родителям лично, чтобы сообщить эту новость.

Когда Лили рассказала о беременности, Кэрол заплакала. Генри же просто смотрел на дочь так, словно у нее выросла еще одна голова. Когда он наконец заговорил, его голос, обычно веселый и приятный, был замогильным. Кто этот парень, спросил он.

Чем больше Лили рассказывала ему о Джошуа, тем мрачнее он становился. Когда она закончила, он просто сказал: я знаю таких, как он. Это не лучший способ привлечь наше внимание, Лилиан. Не так мы тебя воспитывали.

Она встала и ушла.

И все же Кэрол и Генри настояли на том, чтобы прийти в ратушу в день свадьбы. Генри явился в костюме, который явно был значительно дороже костюма Джошуа; Кэрол стояла рядом с ним в платье глубокого зеленого цвета, излучая осуждение.

Джошуа пожал им руки и сказал: спасибо, что пришли. Едва взглянув на него, они не ответили. Генри повернулся к дочери.

Лилиан, сказал Генри. Мы с мамой хотим поговорить с тобой. Глаза Лили сверкнули гневом. Папа. Не здесь. Не сейчас.

Кэрол взяла дочь за локоть. Нет. Сейчас. Уж будь так любезна.

Лили взглянула на Джошуа; он слегка кивнул. Все в порядке, произнес он одними губами.

Лили позволила вывести себя за дверь, на улицу. Пока их не было, Джошуа сел на деревянную скамью, теребя запонки. Он не знал, чего ожидал, но не чувствовал никакой радости, восторга или даже волнения. Это был его долг ― он понял это, когда Лили вручила ему тест на беременность. Просто очередная задача, которую ему нужно выполнить. Простота ― даже логичность этого ― его приятно успокаивала.

Когда Лили и ее родители вернулись, глаза Кэрол были красными, губы ― гневно поджаты, а Генри просто выглядел усталым. Но, по крайней мере, они держались поодаль и дали Лили и Джошуа подготовиться. Зал был справа от них, и их очередь уже подходила.

Все в порядке, спросил Джошуа Лили, когда та встала рядом с ним и взяла его под руку. В ее глазах тоже стояли слезы, а губы дрожали от гнева. Лучше бы они не приходили, сказала Лили. Я хочу, чтобы мы были только вдвоем.

Не обращай внимания. Они не понимают.

Она хотела сказать ему, что ей страшно. Но полагала, что он никогда в жизни не испытывал страх. Так что она сказала: ты должен знать ― я не разделяю их мнения о тебе.

Я знаю, ответил он.

Нет, я хочу сказать ― от волнения у нее перехватило дыхание, а при взгляде на него сердце снова начало переполняться, ― я люблю тебя. Несмотря ни на что. И если ты уверен, то и я тоже. Но только если ты уверен.

Пауза. Затем он кивнул. Я уверен, сказал он. Мне никогда не найти такую, как ты.

Она вошла в зал вместе с ним, чувствуя, будто у нее выросли крылья.

Много позже ― после того, как ее родители ушли домой, даже не поздравив их, после того, как они ненадолго заглянули в паб неподалеку, чтобы принять поздравления от ее университетских друзей, ― они вернулись в ее дом на Кеннингтон-роуд.

Она стояла перед зеркалом, снимая серебряные серьги, а он подошел сзади и обнял ее за талию. Она посмотрела на их отражение ― он чуть выше ее, черные волосы слились, когда он прислонился головой к ее макушке, ― и подумала: какая мы прекрасная пара.

Она почувствовала теплоту его губ на плече.

Куда бы тебе хотелось, спросил он.

Она улыбнулась. Удиви меня.

Томми и Ева

2013

Томми кажется, что большую часть недели он просто сидит и ждет.

Он на полу гостиной, держит неподвижное тело бабушки, ожидая приезда скорой. Она дышит, думает он. Должна дышать. Такую женщину не может вот так свалить этот… Сердечный приступ? Инсульт? Обморок?

Она просто потеряла сознание, вот и все.

Врачи просят его отпустить ее, чтобы они могли ее осмотреть.

― Мы заберем ее в больницу, ― говорят они деловым тоном, будто его это может успокоить. ― Есть ли еще родственники, которым нужно об этом сообщить? Родители? Срочно им позвоните.

Но у него не хватает духу сказать, что его единственный родной человек сейчас на другом конце света.

― Ева, ― говорит он. ― Ева.

Это все, что он может сказать.

Ама в отделении неотложной помощи. Томми сидит на пластиковом стуле с другими пациентами и их родными и ждет.

Отец. Он думает, что бы сделал в этой ситуации его отец. И мать…

Он смутно помнит, как умерла его прабабушка Мэри. Родители не взяли их с Евой на похороны, и прабабушку он помнил, мягко говоря, очень плохо. Но день, когда мать сообщила ему об этом… Этот день он хорошо помнит. В воздухе словно что-то изменилось, изменилась атмосфера в доме. В глазах матери появилась твердость, которую ему редко доводилось видеть. Его сестра, однако, была спокойна; она уже знала из своих путешествий.

― Возможно, мы еще увидим ее в прошлом, ― сказала мать. ― Но здесь, сейчас, ее больше нет. Она ушла.

Он думает о том, какое это простое слово. Ушла. О том, как он в последний раз видел Кэрол в то утро, уходя из дома. Она даже глаз не подняла, когда он выходил. Просто сказала, повысив голос:

― Сильно не задерживайся. Если не успеешь к ужину, я тебе оставлю что-нибудь в холодильнике.

С упавшим сердцем он понимает, что не знает, оставила она что-то или нет. Он представляет, как возвращается в пустой дом и, открыв холодильник, обнаруживает контейнер с приготовленным бабушкой рисом с жареным чесноком и чили. Его лицо онемело. В голове туман.

Ушла. Какое простое слово.

Он мельком думает о Пегги. Может, если он закроет глаза прямо здесь, в комнате ожидания и… Нет. Это плохая идея. Даже для него. Это можно будет сделать потом.

Сестра в Гонконге, наверное, сейчас спит. С тех пор как она уехала, они так и не созванивались, и он так и не ответил на ее сообщение. Ева, которую он знал, никогда не спала допоздна, но разве люди не меняются, когда они далеко?

Он находит в телефоне ее номер и звонит. Некоторое время идут гудки…

― Да? ― Ее голос, несмотря на легкие помехи, звучит ясно.

― Ева. ― Удивительно, сколько тяжести может быть в одном слове.

― Томми? ― В ее голосе тут же появляется тревога. ― Что случилось?

― Я думаю… Я думаю, тебе нужно приехать.

Врачи объявляют, что Кэрол умерла от внезапного инсульта.

Ее хоронят рядом с ее мужем Генри, на участке, который они купили через десять лет после свадьбы. По другую сторону от нее лежит ее мать Мэри.

Томми и Ева никогда не видели большинство дальних родственников и друзей Кэрол, которые пришли на похороны. Тем не менее все они, похоже, знают близнецов. Они подходят к ним с серьезными лицами, выражают соболезнования и говорят что-нибудь о похоронах: «Какое красивое надгробие», «Как хорошо, что ее похоронили рядом с Генри и ее матерью», «Как жаль, что ваша мать не похоронена вместе с ними», «Нужно было больше цветов». И так далее и тому подобное.

Единственные, кого Томми знает, ― Кристелль, родители Кристелль и, к его удивлению, Мэй, которая приносит букет роз и красиво укладывает их на могилу. Они должны были встретиться пару дней назад, но он совершенно об этом забыл. Когда она позвонила узнать, все ли у него в порядке, ему пришлось рассказать, что случилось. Почему-то ее сочувственный голос в трубке вызвал у него раздражение, но, когда она стала расспрашивать о похоронах, он не мог ей солгать. Но он не ожидал, что она в самом деле придет.

После похорон Мэй ненадолго останавливается рядом с Томми и Евой.

― Соболезную, ― тихо говорит она, опустив глаза. ― Если я могу чем-то помочь, дайте знать.

Сглотнув, Томми натянуто благодарит ее.

Мэй на секунду поднимает полные слез глаза, чтобы посмотреть на него. Но он быстро отводит взгляд.

― Ну… увидимся, ― бормочет он.

У Мэй краснеют щеки. Она опускает взгляд, повторяет слова Томми и отходит. Он не смотрит ей вслед.

― Кто это? ― шепчет Ева.

Но прежде чем Томми успевает ответить, подходят Кристелль, Роджер и Шанис. Они по очереди обнимают Томми и Еву.

― Мы рядом, ― говорит Шанис, сжимая руку Томми. ― Что бы ни потребовалось. Ты всегда можешь к нам обратиться.

Роджер согласно кивает.

― Из-за Кристелль ты нам теперь как родной. ― Он опускает сильную руку на плечо Томми. ― Не стесняйся о чем-то попросить. Можешь даже пожить у нас сколько захочешь.

Томми бормочет:

― Спасибо. Спасибо вам большое.

Но он не может на них смотреть. Их доброта так переполняет его, что ему становится не по себе.

Роджер и Шанис, похоже, понимают. Они улыбаются ему и говорят, что им пора. Но пока родители направляются к воротам кладбища, Кристелль задерживается.

― Мне остаться? ― спрашивает она у Томми.

Он качает головой.

― Крис, все нормально. Правда.

Кристелль бросает быстрый взгляд на Еву, которая качает головой.

― Нет, Томми, не нормально, ― говорит Кристелль. ― Я могу остаться, если хочешь.

― Нет, Крис, не… не стоит. ― Он вяло указывает на ее родителей. ― Езжай домой с мамой и папой. Со мной сестра, все нормально.

На лице Кристелль отражается нерешительность, но Ева ободряюще кивает ей. Так что Кристелль еще раз целует Томми в щеку и идет за родителями.

Когда все уходят, Томми и Ева садятся на скамейку неподалеку от могил. Сверху падают желтые и оранжевые листья, укрывая кладбище пестрым осенним одеялом. Прохладный воздух навевает Томми мысли о Пегги в восточном Лондоне. Он думает, теперь уже не мельком, чем она будет занята, если он сейчас ее навестит.

― По крайней мере, они с прабабушкой теперь вместе, ― говорит Ева.

Томми не уверен, что с этим согласен. Но какой смысл что-то говорить, Ева все равно его переспорит.

Сестра прилетела всего пару дней назад и толком не спала. Но даже сейчас, сидя рядом с ней в тишине кладбища, Томми поражается тому, как она изменилась. Выглядит она так же: те же очки в толстой оправе, черные волосы с фиолетовыми прядями, на ногах старые кеды «Конверс», ― но держится иначе. Он не может точно сказать, что именно изменилось.

― Ну что, ― начинает он. ― как тебе живется в Гонконге с тетей Дороти и бабушкой Цзяи?

Сестра слабо улыбается.

― Хорошо… пожалуй. Я еще адаптируюсь к жизни там и узнаю всех поближе.

― Тетя Дороти ― какая она?

― Чудесная. Она хочет как-нибудь с тобой познакомиться. Может, тебе стоит приехать. ― Взгляд Евы останавливается на свежем надгробии. ― Особенно учитывая случившееся… Тебе нужно сменить обстановку. Что тебя здесь держит? Та девушка?

Томми ощетинивается.

― Какая девушка?

― Которая приходила на похороны. Как ее зовут?

― Мэй. ― Томми вздыхает. ― Нет, мы просто друзья.

Ева чувствует, что брат чего-то недоговаривает. Но, возможно, сейчас не стоит на него давить.

― Так зачем тебе оставаться здесь? ― спрашивает она.

― Я хочу продолжить работу над проектами родителей, ― выпаливает он фразу, которую сказал Кристелль и ее отцу. ― И я думал о том, чтобы заниматься исследовательской работой в папином университете.

― По-моему, это плохая идея.

Укол раздражения.

― Ого, Ев, ну спасибо. Ценю твою поддержку.

― Нет, я к тому… ― Ева вздыхает. ― Ты же видел, чем это кончилось для мамы с папой. Это не проходит бесследно.

― Тебе легко говорить, ― огрызается он. ― Ты же не здесь.

― О, Томми. ― Она берет его за руку, и им снова по двенадцать лет. Они вдвоем против всего мира. ― Как бы мне хотелось, чтобы ты поехал со мной.

― А мне бы хотелось, чтобы ты осталась.

Она замолкает, и ее лицо в закатном свете смягчается.

― Томми, я бы осталась, если бы могла. Но мне здесь одиноко.

― Везде одиноко.

― Да, но не так. Я не знаю, как это объяснить. ― Она хмурится, остро напомнив Томми, как выглядела мать, когда сталкивалась со сложной ситуацией. ― Может, дело в этой стране. А может, просто в воспоминаниях. Но иногда… иногда мне кажется, что здесь я не могу дышать. У тебя такое бывает?

Некоторое время он смотрит, как склоняются к земле ветки дерева, стоящего неподалеку.

― Нет, ― говорит он.

Старая спальня кажется Еве частью прошлой жизни, а девушка, которой она была, ― совершенно другим человеком. Которого ей хочется взять на руки и унести прочь.

Она срывает со стен все наброски и рисунки ― заберет их домой, в Гонконг.

На следующий день она идет на кладбище одна и кладет цветы ― яркие букеты подсолнухов ― на три могилы. Ее мать, думает она, была бы довольна.

Она почти не плачет, но чувствует, что от тоски по ним ее захлестывает волна горя.

Они с Томми гуляют по южному берегу, остановившись на их любимом месте напротив театра «Глобус», шутя и болтая ни о чем, попивая купленный у уличного торговца чай из бумажных стаканчиков.

Мое время с ним подходит к концу, думает она, глядя на брата. Но тетя права: можно помочь кому-то выбраться из леса, но первые шаги он должен сделать сам.

Томми снова обнимает ее на прощание в аэропорту.

Эти долгие объятия вмещают все, что они не могут друг другу сказать.

― Не пропадай, ― говорит она, ― и береги себя.

Он улыбается своей обаятельной улыбкой, которая всегда действует на других ― но не на нее.

― А разве бывало иначе?

Она закатывает глаза.

― Ой, блин, только не начинай.

Ей хочется сказать: не уходи в себя. Не бойся. Я знаю, как это трудно. И так далее и тому подобное. Но он целует ее в лоб и шутливо толкает.

― Ну все, давай. Иди уже.

И момент снова упущен.

Ева

2013

Ева просыпается среди цветов.

Ясный голубой, мягкий, как сладкая вата.

Серый, как грозовое небо, а затем черный, как ночная темнота.

Первое, что Ева видит, ― потолочный вентилятор бабушки Цзяи, крутящийся в успокаивающем ритме. Она слышит, как пожилая женщина хлопочет на кухне, как включается плита, как приборы стучат о фарфор.

Прошло несколько дней с тех пор, как Ева вернулась из Лондона, несколько дней с тех пор, как она положила цветы на могилу бабушки Кэрол, но ей до сих пор нужно некоторое время, чтобы прийти в себя, прежде чем встать.

Она ненадолго закрывает глаза, пытаясь выбросить из головы образ брата с низко опущенной головой, с гневно изогнутым ртом. Глубокий вдох ― попытка облегчить тяжесть в груди.

А потом… пробивается свет.

Цзяи учит ее смешивать муку и раскатывать тесто на кухонной стойке. Рассказывает, как лучше приправлять креветки и размешивать мясо ложкой. Мягкие руки формируют из теста пельмень.

― Ты учила этому детей, когда они были маленькими? ― спрашивает Ева.

― Да, тетю Дороти, ― отвечает Цзяи, ― а твоего отца ― нет.

Ева хочет спросить почему, но, видя, как болезненно сверкнули глаза пожилой женщины, понимает, что эту историю она предпочла бы не рассказывать.

В сковороде пузырится горячее масло. Шипит, когда в него бросают пельмени. Пока пельмени переворачиваются, обжариваются до золотисто-коричневого цвета, звучат слова на кантонском ― для практики.

Время от времени Цзяи делится воспоминаниями, не зная, какой ценный дар преподносит Еве.

― Когда твой отец был маленьким… ― раз за разом начинает бабушка.

И в голове Евы отец из сурового, непоколебимого мужчины превращался в мальчика, о котором говорила бабушка: независимого, невероятно умного, послушного, идеального почти во всем.

Тетя Дороти хмурится, слушая, как Ева пересказывает эти истории, и говорит:

― Все мы по-разному помним тех, кого любим.

И Ева замолкает, вспоминая голоса, которые зовут ее во сне.

Как ни странно, она не помнит, когда в последний раз путешествовала.

Родители были бы удивлены, особенно отец.

Мало-помалу мир Евы начинает расширяться. Сначала парк возле дома, затем рынки, торговые центры, рестораны и кафе. Иногда ― тематические парки и музеи. Но она с удивлением обнаруживает, что ее любимое место в Гонконге ― дверной проем бабушкиной квартиры.

Вечером, когда солнце клонится к закату, она садится в дверях с альбомом. Поначалу было непривычно, но сейчас ее не тревожит, что, когда кто-то дома, дверь в квартиру открыта.

Ей нравится видеть, как соседи заходят, чтобы обменяться едой, сплетнями и повседневными разговорами с ее бабушкой. Они приветствуют странную, молчаливую внучку Цзяи из Англии вежливой улыбкой или коротким кивком.

Дольше, чем на секунду, задерживаются только дети.

Иногда, пробегая мимо и увидев, что она рисует, они останавливаются и некоторое время стоят, с молчаливым интересом наблюдая, как она рисует дракона с тремя головами, девушку, плывущую в облаках, или русалку, плачущую в океане роз.

А иногда дети садятся рядом с ней на пол, скрестив ноги и не сводя глаз с ее руки, под движениями которой их черты оживают на бумаге.

Некоторым она дает карандаш или фломастер и лист бумаги, вырванный из альбома.

Она не очень бегло говорит по-кантонски, но это и не требуется.

Когда дети сидят и рисуют рядом с ней, она понимает: в этой тишине можно обрести покой.

Некоторые детские рисунки она показывает тете Дороти: среди них есть как очень детальные, так и небрежные и неразборчивые, но все они прекрасны.

Когда тетя Дороти слышит идею Евы, ее глаза загораются.

― Мое искусство станет гораздо ценнее, ― говорит Ева, ― если я смогу им вот так делиться. Ты мне поможешь?

― Конечно. ― Тетя одаривает ее гордой улыбкой. Она долго обнимает Еву, и в какой-то момент Ева чувствует, как к глазам подступают слезы.

Она мельком думает о том, как бы ко всему этому отнеслись родители. Что бы сказал отец, узнав, что она в Гонконге с его семьей? Одобрила бы мать то, что она делает?

Мне бы столько хотелось им рассказать, думает Ева.

Через несколько дней Ева просыпается пораньше, чтобы переставить мебель бабушки Цзяи в гостиной. Диван придвинут к стене, а кофейный столик вынесен в спальню тети Дороти. Теперь здесь достаточно места, чтобы три-четыре человека сели в круг на полу. Цзяи настаивает, чтобы семейные фотографии остались на своих местах, и Ева с ней согласна.

К вечеру Ева садится на свое место в дверном проеме, рисуя пчелу, кружащую над ярко-желтым подсолнухом.

На этот раз дети из соседних квартир приводят с собой друзей: кое-кто держит в руках альбомы и наборы карандашей.

Ева приглашает всех в квартиру.

И дверь, как всегда, остается открытой.

Томми, Пегги и Мэй

1940/2013

Томми стоит у входа в кафе под моросящим в темноте дождем.

Он заглядывает в темные окна:

стулья перевернуты и водружены на столы.

Помещение кажется заброшенным.

Но краем глаза он замечает движение.

Он толкает дверь, и она слегка приоткрывается:

легкомысленное приглашение. Он входит, оставляя следы на пыльном полу. Лампа на стойке мигает.

Фигура оборачивается.

У Пегги в руке метла, на поясе повязан фартук.

В ее виде нет ничего необычного, но, когда она замечает его, у нее перехватывает дыхание. Томми, произносит она с ноткой недоверия в голосе,

гулко звенящем в пустом пространстве между ними.

Пег, говорит он, чувствуя необъяснимый страх. Что случилось?

Она выглядит старше, чем когда-либо.

Дело не столько в ее стильном платье и прическе, ее новообретенной элегантности.

Сколько в линии ее подбородка, уверенном повороте головы.

Холодном, ожесточенном взгляде, который застает его врасплох.

В этих глазах ― годы, которых он не видел.

На пару секунд она застывает, а потом вдруг оказывается в его объятиях.

Она крепко прижимает его к себе ― так исступленно, что он ошарашен.

Пег, что случилось, снова спрашивает он.

Ничего, говорит она. Я думала, что больше не увижу…

Томми, что ты здесь делаешь?

Они в изнеможении сидят на краешке ее кровати.

Все, что остается, лишь осколки: его слова разлетаются как кусочки разбитой черепицы.

Ей хочется сказать: я так тебе соболезную, но она лучше, чем кто-либо, знает, что сочувствие не притупляет остроту горя; наоборот, лишь усиливает его.

Она спрашивает, где его сестра, как прошли похороны, какие у него планы на будущее.

Он качает головой. Она спрашивает: ты остался один?

У меня есть друзья, говорит Томми. У меня есть Кристелль и Мэй, и у меня есть ты.

Это новое имя, произнесенное так нерешительно.

Для него это не более чем запоздалая мысль.

Для нее ― взрыв бомбы замедленного действия.

Она отстраняется и изучает выражение его лица, вглядываясь в каждую черточку.

Кусочки пазла в ее голове соединяются воедино,

и глаза светятся неведомым для него осознанием.

Она думает о том, что уже произошло, и все понимает.

Вот оно:

начало конца.

Пег? Он растерянно хмурится. В чем дело?

Ей бы хотелось, чтобы этот момент длился вечно,

но она не из тех, кто прячется от неизбежного.

Значит, говорит она, ты уже познакомился с Мэй.

Да, но… Он чувствует, как внутри что-то опустилось. Пег, я не понимаю. Откуда ты знаешь, кто такая Мэй? Мы просто друзья. Я не понимаю, как…

У него в голове проносится миллион вопросов, приводя его во все большее замешательство.

И вдруг в сознании что-то щелкает. Ну конечно, он должен был догадаться.

Он путешественник во времени. Это логично.

Я уже тебе что-то рассказывал, да, спрашивает он. Я из будущего. Старший я. Значит, что-то случилось…

Она тянется к нему и берет за руку.

Томми, мы обещали друг другу.

Я не буду рассказывать тебе о твоем будущем ―

так же, как я просила не рассказывать о моем.

Все твои секреты, которые я хранила от тебя… Я была рада их хранить.

Но на этот раз… На этот раз все серьезнее.

У него в горле поднимается паника: Пег, о чем ты говоришь?

Томми, у тебя есть я, шепчет она, но я здесь. А не там, с тобой.

Каждый слог наполнен страхом: я не понимаю…

Я больше ничего не могу сказать, говорит она, но, Томми, ты мой самый старый друг. Давай будем просто друзьями.

Его сердце опускается, как никогда прежде.

Что значит, будем просто друзьями?

Ее глаза полны боли, печали и сожаления.

Это значит, говорит она, давай защитим свои сердца, пока еще не слишком поздно.

Когда приходит Мэй, Томми уже пьян.

Ей приходится войти в дом самой. Она обнаруживает его в гостиной: он лежит на полу на месте, где нашел бабушку. В правой руке у него бутылка виски, которая была припрятана в студии матери.

Первое, что он ей говорит: я не понимаю. А когда она наклоняется, чтобы обнять его, то замечает, что у него влажные глаза. Это тревожит ее. Она отбирает у него бутылку и ставит на кофейный столик рядом со своей сумкой.

Она пытается улыбнуться.

― Рада, что ты больше не игнорируешь мои сообщения.

― Ну, я был занят, ― говорит он, глотая слова.

Она морщится, снова чувствуя неловкость.

― Извини, если слишком часто писала, ― говорит она. ― Ты не выходил на связь с похорон, и я хотела убедиться, что у тебя все нормально.

― Я не понимаю, ― снова говорит он.

Она опускается на пол рядом с ним.

― Томми, ты устал, ты не знаешь, что говоришь.

― Защитим сердца, пока еще не слишком поздно? Я не понимаю.

― Томми, чего ты не понимаешь?

― Тебя.

― Что значит меня? ― спрашивает она, глядя, как у него медленно закрываются глаза. ― Томми? Зачем ты меня позвал?

Но он не отвечает, уже погружаясь в сон.

Она остается с ним, пока не наступает темнота, проникающая в комнату как нежданный гость.

На следующий день Томми просыпается в совершенно пустом доме.

Мэй, видимо, ушла ночью. Но перед этим она каким-то образом перенесла его на диван. Он сбрасывает одеяло, которым она его укрыла, и замечает, что бутылки виски больше нет, как и пива, которое он купил в соседнем магазине, и коробки из-под пиццы, заказанной вчера вечером.

События вчерашнего дня с новой силой наваливаются на него.

Смятение. Осознание потери накатывает волнами.

Могло быть гораздо хуже, поспешно напоминает он себе, когда его приветствует гулкая тишина. Все равно ему повезло, и все у него в порядке. У него есть перспективы, место, которое он называет домом, образование. Сестра. У него вся жизнь впереди. Он не имеет права на такую пустоту внутри. Может, Пегги была права: им лучше остаться друзьями. У них все равно бы ничего не вышло. Однажды он поймет, что это к лучшему.

Он поднимает глаза на единственный предмет в доме, который бабушка оставила на прежнем месте, ― на картину с оленем, которую мать написала много лет назад: величественные рога, роскошный коричневый мех, отвернутая в сторону голова, будто он скрывает тайну глубочайшего, непостижимого покоя.

Я скучаю по тебе, думает он.

Это не может остаться без ответа.

Часть третья

守得云开见月明

Когда облака рассеются, выйдет луна

Томми

2014

Томми практически играет во взрослого.

Прежде всего, у него новая работа. Он приходит в университет отца, стучится в кабинет его бывшего коллеги и презентует ему свою идею ― что он продолжит работу Джошуа. Это будет революционное историческое исследование, уверяет он. Оно превзойдет все ваши ожидания. Даже не сомневайтесь.

В конце концов, разве он не часть их семьи, как его отец?

― Я помню, как отец брал меня с собой на работу, ― говорит Томми. ― Помню, с каким уважением он относился к этой организации, как высоко ценил знание. Вы можете рассчитывать на такую же преданность с моей стороны.

У коллеги отца ― лысого англичанина средних лет, которому хотелось показаться гибким и идущим в ногу со временем, ― просто нет шансов. Уже в середине разговора он окончательно очарован и поражается, как же Томми вырос.

У Томми в голове всплывает сцена: Ева ставит многочисленные букеты белых роз и орхидей в вазы, и на одном из стеблей так и висит открытка с соболезнованиями. Еще несколько недель после того злосчастного ноября логотип университета укоризненно взирает на Томми с открытки всякий раз, как он заходит на кухню.

― Я вижу в тебе тот же огонь, что в отце, ― говорит профессор тоном человека, который неожиданно обнаружил золото у себя на заднем дворе. ― Твой отец ― один из самых умных китайцев, которых мне доводилось встречать. А может, и самый умный. Для нас будет честью работать с тобой. Ты станешь для нашего университета… эм… бесценным приобретением.

Томми выдавливает благодарную улыбку.

― Вы слишком добры, сэр. Мой отец всегда отзывался о вас с большим уважением. Теперь я понимаю почему.

Рукопожатие. Пара подписей на документах. Вот и все.

Слишком просто.

Затем он обустраивается в кабинете отца, куда Томми и Ева за эти годы почти не заходили.

После исчезновения родителей комната пустовала, и теперь там еще менее уютно, чем прежде. Томми с энтузиазмом берется за ее переделку. Он покупает новый ковер, новые шторы, новые лампы. Переносит туда коричневый кожаный диван из студии матери и книжный шкаф из спальни Евы. Вешает свой диплом на стену рядом с фотографией со дня свадьбы родителей. Комната отмыта до блеска, на деревянных поверхностях ― ни пылинки. Наконец он достает вещи отца из коробок, куда их упаковала Кэрол. Томми с трепетом берет каждый предмет и возвращает на законное место. Стопки документов и книг аккуратно разложены на столе, расставлены по шкафам и полкам.

На одну стену он вешает огромную карту Европы, принадлежавшую отцу, а напротив нее ― старую добрую меловую доску.

В одиннадцать лет Томми, понукаемый отцом, пытался попасть во времена после 1950 года. Неделю за неделей они с Джошуа занимались исследованиями, Томми запоминал детали фотографий и изучал историю Лондона пятидесятых, но все впустую. Ему не удалось даже покинуть настоящее, хотя он добрых десять минут стоял с закрытыми глазами и изо всех сил пытался припомнить каждую деталь, заученную в ходе подготовки.

Потерпев поражение, он открыл глаза, и первым, что увидел, было разочарование в глазах отца. Мать хвалила его, говорила, какой он смелый, что попытался. Но отец усадил его и велел попробовать снова на следующий день.

― Папа, не думаю, что у меня получится, ― сказал Томми, чуть не плача. ― Это… это слишком трудно. Возможно, я не могу, возможно… мне это не дано. Папа, я чувствую, что я не…

Отец оборвал его:

― Томас, в жизни всегда будут трудности. Но жалеть себя нельзя. Нужно продолжать идти к своей цели. Иначе… можно просто выкинуть на свалку все, что нам дано.

― Но, папа…

Джошуа покачал головой.

― Никаких «но», Томас, ― сказал он. ― Выше нос.

Именно это Томми сейчас и делал: держал выше нос.

Наконец-то у него появилась цель.

Он надеется, что родители были бы довольны и гордились тем, какой он сильный.

Через год после смерти Кэрол его навещает Кристелль. Они с Дианой вернулись из путешествия по Европе. При виде кабинета она морщится.

― Почему тебе все так легко дается? ― раздраженно говорит Кристелль. ― Выходит, ты… просто заявился туда и получил работу отца?

Томми смущенно улыбается.

― Я продолжаю дело родителей.

― Они платят тебе просто за исследования?

― За важные исследования.

― А они знают, что ты жульничаешь? ― спрашивает Кристелль, рассеянно постукивая по одной из его книг. Она берет ее в руки и проглядывает заднюю обложку. ― Не очень-то справедливо по отношению к другим исследователям Второй мировой, что ты можешь… не знаю… перемещаться в прошлое?

― Конечно, они этого не знают. ― Томми закатывает глаза. ― Отец делал для них ценную работу, а я… как это называется?..

― Это называется непотизм.

― Нет, это преемственность!

― Непотизм. ― Кристелль бросает книгу на стол и насмешливо улыбается ему. ― Просто возмутительно!

― В свою защиту могу сказать, что это трудная работа. Мой отец…

― Если я еще раз услышу «мой отец»… ― беззлобно говорит Кристелль.

― Ой, Крис, ну ладно тебе!

― Я просто хочу сказать… ― Она смотрит на него. На этот раз серьезнее. ― Ты правда хочешь этим заниматься? Проводить столько времени в прошлом? Ты знаешь, как я к этому отношусь. Иногда мне страшно за тебя.

― Здесь нечего бояться.

― Томми…

― Послушай, Крис. Мать всегда говорила: на то, что я постоянно возвращаюсь в Лондон военного или довоенного времени, должна быть какая-то причина. И я думаю, это она. Сколько историков могут похвастаться, что стояли на Трафальгарской площади в День Победы в Европе и видели празднования своими глазами?

Кристелль раздраженно качает головой.

― Да, я все это понимаю, но, думаю, у тебя есть и другие причины этим заниматься.

― Я не знаю, о чем ты.

Она снова пристально смотрит на него.

― Ну ладно тебе. Не строй из себя дурачка. Твоя девушка.

― Пегги?

― Да, Пегги! ― Кристелль падает на стул напротив него и крутится, вытянув ноги. ― Такое впечатление, что ты ищешь оправдание, чтобы продолжать с ней видеться или узнать, что с ней случилось после войны.

― Я же говорил, что это не так. Мы решили остаться друзьями. И потом, я же обещал ей, что не буду рассказывать о будущем. Так зачем мне знать, что произойдет?

― Том, я люблю тебя. Но ты мужчина.

― Это еще что значит? ― говорит Томми, слегка оторопев. Он откидывается на стуле.

― Это значит… ― Кристелль пожимает плечами. ― Мужчины постоянно дают обещания. Но это не значит, что они их сдержат.

― Это разве не ко всем людям относится?

Кристелль смотрит на него.

― Ты меня понял.

― С Пегги все не так.

― Ой, ну хватит.

― Нет, правда.

― Как скажешь.

― Крис, ну не надо. Не волнуйся за меня.

― Кто-то же должен.

― Ну. ― Он обводит взглядом свой просторный кабинет. ― По-моему, я отлично справляюсь.

― Это просто камень в мой огород, я-то даже в «Сейнсберис» не могу устроиться.

― Ты скоро найдешь что-нибудь стоящее. Насколько я слышал, даже Ева работает.

― Кем?

― Вроде бы учит детей рисовать. Мы редко списываемся, так что не расспрашивай меня. Я сам ничего не знаю.

Кристелль закатывает глаза.

― Вот что значит старший брат.

― Заткнись. Я к тому, что… даже Ева делает что-то стоящее, а у нее нет образования! Ты что-нибудь найдешь, главное ― верить в себя.

― Ой, все. ― Она берет небольшую книгу и швыряет в него через стол. Книга попадает ему прямо в грудь и с глухим стуком падает на пол. ― Кстати, ты должен как-нибудь с нами поужинать. Мама с папой все твердят, как давно тебя не видели.

― Да, знаю.

― А я знаю, что ты почти не говоришь о том, что чувствуешь…

― Ой, Крис, опять ты об этом?

― …ведь ты такой взрослый, сильный мужчина, ― протягивает Кристелль. ― Но если тебе будет нужен кто-то…

― Мне не нужен…

― Если тебе кто-то будет нужен, мы рядом.

Он фыркает.

― Мы ― это кто?

― Я. Диана. Даже мои родители. ― Она смеется. ― Они бы усыновили тебя, если бы могли.

― Тогда мы с тобой стали бы братом и сестрой. ― Томми изображает отвращение. ― Страшно подумать.

Она смеется.

― Ой, ну хватит.

Она берет еще одну книгу и бросает в него. На этот раз он уворачивается, и книга летит в стену.

― Эй! Хватит громить мой кабинет! ― кричит он.

― Так я для тебя стараюсь, дурачок!

Все еще посмеиваясь, он опускается на четвереньки, чтобы поднять книгу. Но, найдя ее и положив на стол, он видит, что веселый огонек в глазах Кристелль погас. Теперь она смотрит на него едва ли не с жалостью.

― Что? ― говорит он, пытаясь разрядить обстановку. ― У меня что-то на лице?

― Нет. ― Кристелль качает головой, но больше ничего не говорит.

Он садится на место и начинает перекладывать бумаги, чувствуя, как она сверлит его взглядом.

Голос Кристелль смягчается.

― Томми, я знаю, ты сказал, что вы с этой Пегги друзья, но как это возможно, учитывая твои способности?

― Ты о чем?

― Бывает такое, что, когда ты приходишь к ней, она моложе, чем когда вы решили остаться друзьями? И так далее.

― Да, это не так просто, ― признает он. ― Иногда мне приходится о чем-то умалчивать. Но мы еще с детства к этому привыкли.

Кристелль усмехается.

― О да, здоровые отношения.

― Это просто необходимость. Тебе не понять.

Он еще не сказал Кристелль, что Пегги откуда-то знает о Мэй. Это может означать лишь одно: в его будущем произойдет что-то связанное с Мэй. Что-то, что заставит его из будущего поделиться определенной информацией с Пегги. У него есть подозрения, что это может быть, но он не готов рассказывать об этом Кристелль. Он боится того, что она может ответить. Она не поймет.

― А что, если однажды, ― говорит Кристелль, ― ты придешь и не сможешь ее найти?

На короткий, едва уловимый миг лицо Томми теряет свою сдержанность.

― Такого еще не бывало, ― говорит он.

― Но что, если?..

― Такого не будет.

― Томми, это несерьезно. Как ты можешь это знать?

― Но я знаю, Крис. Я знаю. Такого не будет. ― Он смотрит на документы, лежащие на столе. ― И потом… я решил, что мне нужно двигаться дальше.

Томми и Мэй

2014

Мэй часто думает о Томми. А как не думать?

Парень, с которым она чувствует, что все, о чем она мечтала, вот-вот случится.

Иногда она видит его онлайн. На смазанных фотографиях, которые он выкладывает на своей странице.

Иногда он обаятельно улыбается одним уголком рта.

После того вечера, когда он попросил ее прийти и она обнаружила его пьяным,

они периодически видятся. Он угощает ее чаем или обедом.

Слушает тихие рассказы о том, как у нее дела с обучением,

с Лондоном, с новыми друзьями, с семьей дома.

И просто улыбается.

Он находит утешение в ее мягком взгляде. В том, как она хихикает, когда он делает ей комплименты. В ее милых улыбках. Он ценит, как она ловит каждое его слово, сколько времени уделяет тому, чтобы просто быть с ним. Как приятно, говорит он себе, когда в жизни есть что-то простое. И возможно ― возможно, ― это судьба; он просто собирает части пазла воедино.

Но для нее он ― свет в окошке.

Мэй оканчивает курсы английского, но хочет остаться в Лондоне;

жизнь ее мечты не может вот так взять и закончиться.

Они обедают с Томми: она потягивает улун, берет еду палочками.

Она видит, что он чем-то озабочен. Он старается почаще улыбаться, и его улыбка такая же лучезарная и действует на нее, как и прежде; но он беспокойно ерзает. Не может усидеть на месте. Взгляд блуждает по сторонам.

Отчасти она чувствует себя виноватой, что позвала его на обед, ведь меньше всего ей хочется быть для него обузой.

(Как это было бы унизительно; пожалуй, она бы этого просто не пережила.)

― Томми. ― Она произносит его имя так, словно опускает ногу в ручей, надеясь, что вода не окажется ледяной. ― Что-то не так?

― Нет, нет, ― тут же отвечает он, качая головой. ― Все хорошо. У меня все хорошо. А что?

― Ты просто… выглядишь рассеянным и немного усталым.

― Ой, извини! ― искренне говорит он. ― Я просто… Столько всего происходит, я мало сплю, а еще работа…

― Да, конечно, ты очень занят, ― поспешно говорит она, чувствуя себя глупо. ― У тебя столько забот, Томми. Не надо мне было тебя звать…

― Мэй, прекрати. ― Он снова улыбается, и она замирает. ― Все в порядке. Я немного устал, но я всегда рад тебя видеть. Иначе я бы не пришел.

Она блаженно сияет. Он удовлетворенно откидывается на стуле; ему нравится вызывать у нее улыбку.

― Так вот, ― говорит он, ― что ты говорила по поводу работы? Я мог бы тебе помочь.

Ее сердце, которое так долго было заперто в стеклянном ящике, мало-помалу начинает открываться.

Он дает ей книги, документы, списки, еще списки и еще.

― Обычно это делает моя лучшая подруга Кристелль, ― говорит он, ― но она устроилась в Имперский военный музей, так что… ― Он пожимает плечами, всем своим видом выражая разочарование. ― …мне нужно, чтобы кто-то еще помог мне все это прочесать.

Мэй краснеет.

― Спасибо, что доверил это мне, но я же в этом не разбираюсь. Это такая важная работа, тем более для тебя. Что, если я все сделаю не так?

― Ерунда! ― отмахивается он. ― По сути, нужно просто выискивать информацию. Просматривать разные тексты, записывать даты, периоды… и все такое. Может, ты, эм… ― Он смущенно чешет в затылке. ― Может, ты как-нибудь зайдешь ко мне, и я покажу, с чего начать? Так ты будешь знать, что именно нужно сделать, и постепенно во все вникнешь.

У нее едва не выпадают из рук книги и папки.

Они заходят в метро, и она останавливается как вкопанная, не в силах поднять на него взгляд, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы поймать бумаги, которые валятся на землю.

― О, это… это…

― Давай, ― говорит он с лукавой улыбкой. ― Я даже ужин приготовлю. Если уж бесплатная еда тебя не убедит, то я тогда даже не знаю.

― О… наверное… ― Ее бросает в жар. ― Хорошо, я приду.

Это ее вторая зима здесь, но она так и не привыкла к одиночеству, к тишине. К серым зданиям, серому небу, к постоянному дождю.

К маленькой квартирке, окруженной другими серыми квартирками, к темноте, которая опускается на город в четыре часа.

К тому, что незнакомцы на улицах избегают твоего взгляда, все вокруг избегают твоего взгляда.

К пробирающему холоду, который давит на тебя так, что ты уже не можешь подняться и не ждешь, что выйдет солнце.

К ночам, когда тишина становится совсем нестерпимой.

Иногда она закрывает глаза и пытается представить: каково это, когда к тебе прикасается парень, который тебя обожает? Как она будет выглядеть в его глазах?

Будет ли она сиять? Светиться? Иногда, касаясь губ собственными пальцами, она думает, что заплачет. Она снова пытается представить парня, но лицо, возникающее перед ней, принадлежит уже не тому, кого она когда-то любила, а тому, кого она, похоже, начинает любить.

Томми покупает ей стол, который она ставит в гостиной, втиснув между диваном и телевизором, и там она работает, прочесывая книги и документы, записывая, транскрибируя.

Он говорит, что она его база данных. Его личный «Гугл».

Его спасательный круг.

Когда он говорит ей об этом, склонившись над ней, пока она пролистывает книгу у него в кабинете, ее сердце сжимается почти до боли.

Работая за своим крошечным столом и время от времени поглядывая в окно на падающий дождь, она снова и снова проигрывает в голове это воспоминание.

Она понимает, что скоро Рождество.

И думает, что будет делать на Рождество в этом году.

Порой она думает, что все может быть иначе. Когда приходит, чтобы передать ему то, над чем работала, ― ответы на вопросы, которые он задавал, информацию, которую способна найти только она.

Она не обманывает себя: она понимает, что у него, вероятно, кто-то есть ― а может, и не один «кто-то».

Девушки, непохожие на нее, которые выглядят, разговаривают и думают совсем не так, как она.

Она не смеет верить, что может с ними тягаться. Но иногда, когда он смотрит на нее, на пару секунд ей кажется, что она замечает искорку в его глазах. Какое-то ожидание.

Это возможно. Иногда она ловит на себе его взгляд.

Иногда он задает ей вопросы ― вопросы, которые заставляют ее думать, что он интересуется ею чуть больше, чем показывает.

Как она? Как дела у ее друзей с курса? Они у нее вообще есть?

Как она проводит время, когда не работает?

Может, ей стоит куда-нибудь поехать ― это помогает справиться с одиночеством.

Он говорит ей, что понимает: в таком городе, как Лондон, легко потеряться.

Иногда он заваривает ей чай. Усаживает на кухне и слушает ее; и ей кажется, что она за неделю столько не говорила.

Она часто задумывается: замечает ли он, что она чувствует под его взглядом?

Понимает ли это по искоркам света, парящим у нее над головой?

Ей кажется, что сердце у нее в груди светится и громко стучит, и он видит это так же ясно, как видит ее перед собой, но слишком вежлив, чтобы об этом говорить, словно считает грубым указывать на ее унижение.

Так что оба продолжают сидеть и разговаривать, а ее сердце стучит и сияет ярко, как маяк.

Однажды, поставив пустые чашки в раковину, он наблюдает, как она надевает пиджак, зажав под мышкой папку с документами, которые он ей дал.

Она ждет, что он отведет взгляд, но он продолжает смотреть, даже когда она зашнуровывает ботинки.

Она чувствует, что улыбается.

― Что? ― спрашивает она. Теперь их отношения вошли в спокойное дружеское русло, и оба могут делать вид, что они не больше, чем просто друзья.

Он пожимает плечами, тоже улыбаясь уголками губ.

― Ничего, ― говорит он.

Но его лицо чуть заметно меняется: он хочет сказать что-то еще, но вовремя замолкает.

Ее захлестывает незнакомая волна храбрости.

― Что? ― настаивает она.

Он снова пожимает плечами.

― Ничего, ― повторяет он. ― Я просто… не замечал, как у тебя отросли волосы.

― О.

Она краснеет, пробегая пальцами по волосам, которые теперь доходят до середины спины.

― Я и не помню, когда последний раз стриглась. Наверное, еще в Гонконге.

― Тебе идет, ― говорит он.

― Правда?

Снова это мимолетное выражение в его глазах, которому она не может дать название. Но вот оно исчезает.

― Правда. ― Он подходит на шаг ближе. ― Ты когда-нибудь заплетаешь косу?

― Иногда. На ночь.

― Уверен, что это тебе тоже идет. ― Он подступает еще на шаг.

Что-то у нее в груди расправляет крылья. Она выдавливает смешок:

― Не смейся.

Он качает головой.

― Я не смеюсь. Пойдем. Уже темно. Я тебя провожу.

В тот вечер идет легкий дождь и в воздухе пахнет свежестью. Они идут рядом и говорят ни о чем.

Она чувствует, что воздух между ними наэлектризован.

Если бы эта прогулка длилась всю жизнь,

она бы продолжала идти, лишь бы он и дальше смотрел на нее сияющими глазами.

Всегда.

Впереди показывается ее дом, и она поворачивается к нему.

― Пришли, ― говорит она.

Склонив голову, он оценивающе смотрит на нее.

― Можно? ― спрашивает он. Ответ давно известен.

Так что она кивает ― да, пожалуйста, да, ― он приближается и ловит губами ее губы.

Поцелуй ― теплый, влажный, яркий. Она смеется, не отрываясь от него, и думает:

столько лет надежд, а когда это происходит, все кажется таким естественным. Она открывает глаза и видит, что его глаза закрыты.

Он крепко прижимает ее к себе, и она вся светится.

Тот самый момент.

― Я не хочу идти домой, ― шепчет он.

И она притягивает его еще ближе, прижимается губами к его шее, подбородку, осторожно обхватывает его лицо ладонями и приглашает войти.

Его движения способны изменить пространство, где она живет.

Это кажется почти сном: он в ее маленькой квартире, в ее постели.

Он целует ее так жадно, неудержимо, отчаянно, что она лежит и понимает:

о да, сейчас начнется моя жизнь.

Позже, когда он крепко спит,

она выскальзывает из комнаты и сидит в халате на полу ванной.

Она облокачивается на ванну, прижавшись шеей к холодному бортику.

Ее тело кажется обновленным, но таким хрупким, и вкус ее счастья отдает разбитым стеклом; она прикладывает палец к языку, и на нем остаются следы крови.

Она думает, что он лежит в ее постели, и улыбается ― а как не улыбаться.

А за окном все льет дождь. Она слышит, как он постукивает по стеклу.

Томми просыпается и сперва видит лишь темноту.

Чувствует тепло ее тела, прижатого к нему, и на секунду

ему кажется, что он с Пегги и что дождь, стучащий в окна,

― это тот дождь, который он так часто слышит на улицах Лаймхауса.

Но нет. Она поворачивается к нему, он видит на подушке ее лицо и… нет, это не глаза Пегги, не ее лицо, не ее волосы,

не ее нос и не ее губы.

Он не так глуп, не так беспечен. Он знал, что делает:

Пегги хочет остаться друзьями, так что ему нужно двигаться дальше.

И потом, она знает о Мэй. Эта ночь должна была случиться.

Хоть в чем-то он поступает правильно.

Он садится в постели, и в окно падает свет с улицы,

освещая изгибы лица Мэй, ее тела. Она слегка улыбается во сне,

и он думает: вот бы и он мог так мирно выглядеть во сне.

Его голову будто режут ножницами. На секунду он думает снова лечь,

обнять ее, притянуть поближе, может, поцеловать в висок, в лопатку,

сказать ей… Что он может ей сказать? Он тихо выскальзывает из постели ― но недостаточно тихо.

Она открывает глаза и ловит его руку.

― Все хорошо? ― шепчет она.

― Да, ― бормочет он. Собственный голос кажется ему резким, грубым. ― Спи.

Но она садится.

― Тебе что-нибудь нужно? ― спрашивает она. Она всегда спрашивает.

Их непохожесть душит его.

― Нет, все хорошо, ― говорит он.

Ее лицо в полумраке искажается.

― Извини, если… Я не знала… Я…

― Мэй, все в порядке…

― Все, что я сказала. Если это слишком. Извини… Я не хочу, чтобы ты… что-то подумал и…

― Все хорошо. ― И это правда. Это не ее вина. ― Правда. Все хорошо.

Она смотрит на него в темноте широко распахнутыми глазами.

― Честно?

― Да. ― И чтобы она поверила, он наклоняется к ней и целует ее в лоб, в губы.

Но у нее все равно такой испуганный вид, она так благоговеет перед ним, что он принимает решение.

Он снова целует ее, на этот раз сильнее.

― Мэй, все хорошо, ― шепчет он, целуя ее. ― Правда.

Они вместе валятся на постель, и он говорит себе: это к лучшему.

Он может построить что-то новое.

Возможно, думает он, все это было ради нее.

Ева

2014

Постепенно, день за днем, учеников у Евы становится все больше.

Поначалу в гостиной бабушки Цзяи собиралось меньше пятерых детей.

Но потом об уроках пошла молва, и детей становилось все больше и больше; теперь они занимают всю комнату, и Цзяи приходится уходить на кухню, пока занятия не закончатся.

Ева учит детей творить то, что им самим хочется: наброски, выполненные плавными, мягкими, смелыми линиями; акварели и картины маслом с тщательно прорисованными тенями; карандашные изображения всего, что только можно, ― от животных, персонажей мультфильмов и пейзажей до чудовищ и волшебства.

Кантонский Евы не так хорош, как ей бы хотелось, но она изо всех сил старается, чтобы детям было интересно.

Она помнит, что ей говорила мать: «Я хочу, чтобы это всегда было тебе в радость».

Еву пронзает воспоминание об улыбке матери: какой она была лучезарной, какой красивой, когда Ева перевернула холст, чтобы показать ей свою первую картину ― бушующий лавандовый океан, населенный сказочными морскими обитателями. «Ты так свободно выражаешь свой талант, ― сказала ей мать. ― Береги это в себе. ― И немного грустно добавила: ― Я в детстве так не могла».

Так что Ева говорит своим ученикам:

― Здесь вы всегда можете быть собой. ― И затем в точности повторяет слова матери: ― Я хочу, чтобы творчество всегда было вам в радость.

Однажды, после занятий, Ева разговаривает с бабушкой Цзяи и тетей Дороти.

― Мне кажется, я нашла свое призвание, ― говорит она. ― Впервые с… ― Она до сих пор не может произнести это вслух. ―…с двенадцати лет я чувствую, что мне есть ради чего просыпаться по утрам.

― Что-то мне подсказывает, что это только начало, ― говорит тетя Дороти. ― Пока это только соседские дети, но скоро пойдут и другие. Стоит подумать о более подходящем помещении для занятий. Начать брать деньги за уроки.

На пару секунд Ева задумывается.

― Если это будут местные дети… то я бы не хотела.

Тетя Дороти пожимает плечами.

― Почему? Я понимаю, что тебе нравится проводить время с детьми и ты не считаешь это работой. Но нет ничего плохого в том, чтобы на этом зарабатывать.

― Я знаю, что в этом нет ничего плохого, ― говорит Ева. ― Но…

― Но?..

― Мне кажется, моя мать бы так не поступила.

На лице бабушки Цзяи отражается любопытство; они почти не говорили о матери Евы. И Ева задумывается: что же отец рассказывал своей семье о девушке, которую полюбил и с которой завел семью на другом конце света?

Тетя Дороти мудро улыбается.

― Но так поступил бы твой отец.

И Ева думает, что она, возможно, права.

Они разговаривают за лапшой со свиными ребрышками, димсамами и жареной капустой в рыбном соусе.

Бабушка Цзяи отпивает чаю и, прожевав очередной кусок, задает Еве вопрос, которого та ждала.

― Дорогая, если ты не против, я бы хотела узнать больше о твоей матери. Джошуа почти ничего о ней не рассказывал. Какой она была?

В тот вечер, когда бабушка Цзяи легла спать, тетя Дороти приходит и садится рядом с Евой, которая готовится к завтрашним занятиям. Обеденный стол завален разноцветной бумагой, из которой Ева вырезает разные формы.

― Мне жаль, если тебе было нелегко, ― говорит тетя Дороти, ― говорить о матери.

Ева складывает из листа розовой бумаги прямоугольник, а затем квадрат.

― Ничего, ― тихо отвечает она. ― Я предполагала, что рано или поздно бабушка спросит.

― А ведь она права. Мы мало что знаем о твоей матери. Благодаря твоему отцу ― почти ничего.

Ева не отвечает, и Дороти продолжает:

― Судя по твоим рассказам, она была замечательной.

Ева берет ножницы и режет квадрат пополам. Из зеленого квадрата получается круг и два треугольника.

― Она бы очень тобой гордилась, ― говорит тетя Дороти.

Ева пытается найти подходящие слова, но не может. Она вдруг думает: Томми бы нашел что сказать. Что-то, что удовлетворило бы собеседника и при этом не выдало его истинных чувств. Но она не Томми.

Тетя Дороти вздыхает и берет Еву за руку.

― Я знаю, что не всегда говорю правильные вещи, ― говорит она. ― И я, наверное, никогда по-настоящему не пойму, что ты чувствуешь. Но я рядом. Если буду тебе нужна.

Позже Ева впервые за долгое время закрывает глаза, а открыв их, оказывается у дома в Примроуз-Хилл, где выросла ее мать.

Около полудня, солнце высоко. Она стоит на тротуаре через дорогу и смотрит в окно первого этажа, где маленькая девочка ― ее мать ― сидит у мольберта с кисточкой в руке. На холсте начинает проглядываться темно-зеленое поле.

Над матерью склоняется мужчина, которому на вид чуть за пятьдесят, у него каштановые волосы и русая борода. На нем очки, и всем своим видом он выражает нетерпение. Учитель, думает Ева.

Ева долго смотрит, как учитель методично объясняет матери, как писать типичный английский пейзаж. Несколько деревьев, разбросанных тут и там. Море вдалеке. Небольшой домик.

Мать ерзает на стуле. Каждый мазок кисти выдает ее неуверенность.

Учитель скрещивает руки на груди, разочарованно опустив плечи. Ева не слышит, что он говорит, но видит, как вздрагивает от его слов маленькая Лили. Он жестом велит ей рисовать дальше. Лили опускает кисть в краску и осторожно наносит ее на холст. Она пытается изобразить облака в небе, но каждое движение ее запястья кажется все более принужденным. Все более напряженным.

Еве вдруг хочется ворваться в дом и сбросить этот холст на пол.

Она произносит вслух: «Мама, я скучаю. Обещаю, что у меня все будет иначе. Не волнуйся».

Томми и Мэй

2015

Томми начал готовить почву к тому, чтобы Мэй к нему привязалась,

с первого дня их знакомства. Осторожно и ненавязчиво.

Отчасти он это признает в моменты, когда решается взглянуть на ситуацию

со всей честностью, на какую способен.

Он решает быть с ней как можно честнее в том, что касается его способностей.

Как и с Пегги, он показывает ей, как это происходит:

закрывает глаза и медленно исчезает, а потом снова появляется ниоткуда.

Вернувшись, он видит, что она сидит на краю его кровати,

широко распахнув глаза и прикрыв рот рукой.

― Господи, ― говорит она, а потом тихо произносит ругательство на кантонском. ― Господи.

Он расплывается в улыбке, и она бросается к нему,

обнимает за шею и целует его до тех пор, пока оба не выдыхаются.

― Господи, господи.

Он против воли упивается ее верой в него; в ней нет ни пресыщенности, ни скептицизма.

Она верит в него так безоговорочно, что иногда он думает: скажи он ей, что может взять луну в руки, она не усомнится в его словах.

Но он не понимает, что обожание ― один из видов зависимости.

― Когда я только рассказал тебе, ты не подумала, что я сумасшедший? ― спрашивает он.

Прошло уже пару месяцев, они ночью лежат, обнявшись, в его постели, и ее голова покоится у него на груди.

У нее слегка перехватывает дыхание.

― Нет, что ты. Я бы никогда не сочла тебя сумасшедшим. Я всегда считала, что ты особенный. Мне бы и в голову не пришло, что ты мог… это выдумать.

― Кто угодно на твоем месте сбежал бы. Или прогнал меня.

Он вспоминает Пегги: ее запах на его одежде, как она отворачивается от него,

когда он хочет поговорить о будущем, ее глаза, такие пронзительные и полные боли.

Он чувствует, как улыбка Мэй касается его кожи.

― Ну, ― говорит она, ― я же не кто угодно.

― В каком смысле?

Долгая пауза. Впереди уже маячит обрыв, но прежде, чем он успевает что-то сказать, она уже сломя голову мчится к нему.

― Разве что девушки постоянно признаются тебе в любви.

Вот и все. Он должен был это предвидеть.

А как она это сказала ― будто балансируя на льду.

― Можешь не отвечать, ― поспешно говорит она. ― Я просто хотела это сказать. Я чувствую, что всю жизнь боялась. Но с тобой я не хочу бояться.

Он вспоминает, как Пегги идет перед ним вдоль Темзы.

Она поворачивается и улыбается в лучах солнца, и ему кажется, что он парит в воздухе. Он целует Мэй в лоб.

― Я не хочу причинить тебе боль.

― Ты никогда не причинял мне боль, ― говорит она. ― Ни разу. Ты хороший человек.

На следующий день, когда она ушла к себе,

он сидит один на полу гостиной среди фотографий и книг по истории.

В левой руке у него бутылка пива, в правой ― сигарета.

И хотя он не видит морду оленя с картины матери,

ему кажется, что за ним кто-то наблюдает, сверля его взглядом.

У него мелькает мысль позвонить Мэй и попросить вернуться,

но он чувствует себя виноватым за то, что впутывает ее в свои проблемы. Разве она может понять?

В этот раз его глазам не приходится привыкать к темноте.

― Ты ужасно выглядишь, ― говорит Кристелль Томми.

Они стоят на улице возле паба, пока он курит.

Внутри Диана болтает с Мэй и двумя коллегами Кристелль.

Теплеет: весна уже близко.

Томми иронично качает головой, зажимает сигарету в зубах и прикуривает.

Он спрашивает:

― Ты хоть раз говорила, что я выгляжу не ужасно?

― Я имела в виду, что ты выглядишь еще ужаснее, чем обычно. ― Кристелль прислоняется к стене паба, убрав руки в карманы куртки. ― Она знает?

― Кто?

Кристелль наклоняет голову.

― Эта милая девочка, с которой ты спишь.

― Мэй.

― Да, Мэй. ― Кристелль закатывает глаза. ― Она знает?

― О чем?

― Не знаю. Тебе виднее.

― Крис, не начинай, ладно? Мы просто… хотим посмотреть, что из этого выйдет.

― Эта девочка вот-вот в тебя влюбится.

― Нет. То есть… не вот-вот.

― В смысле?

Он виновато смотрит на нее. Кристелль испускает стон.

― Томми, я тебя убью на хрен.

― Я ничего не сказал в ответ.

― О, ну, по крайней мере, ты с ней честен. ― Каждое слово Кристелль пронизано сарказмом.

― Но я мог бы.

― Что значит ― мог бы?

― Я мог бы ее полюбить. Может, это происходит постепенно. Я ей очень дорожу. И она мне подходит.

― Она знает о твоих способностях?

― Да.

― Ты ей сказал?

― Ну, мне захотелось.

― Гребаный нарцисс.

Томми морщится.

― Полегче, Крис.

― Она знает о Пегги?

Пауза. Он подносит сигарету к губам и затягивается.

Коротко качает головой.

Кристелль ударяет его по руке.

― Ах ты сволочь.

― Я… я ей расскажу. Просто… с Пегги… между нами уже ничего и нет.

Он чувствует, что не может вдохнуть. Он не может смотреть на Кристелль, поэтому смотрит себе под ноги,

а потом на уличный фонарь, мерцающий у нее за спиной.

― Мы с Пегги друзья. В последний раз мы просто болтали ни о чем. Было здорово. Но я точно не знаю, было это до или после… Ты была права. Ничего бы не вышло, так что я… ― Он указывает на Мэй в пабе. ― Теперь у меня есть она. И я рад. Я хочу, чтобы у нас что-то получилось. Думаю, должно получиться.

Он не знает, что добавить, и просто замолкает.

Кристелль наблюдает, как он делает очередную затяжку и выдыхает дым.

― Ох, Томми, ― говорит она.

― Что «ох, Томми»? Крис, не беспокойся за меня. Со мной все будет в порядке.

― Мы оба знаем, что это не так.

― Крис… Я серьезно.

Он вздыхает.

― Ох, Томми, ― снова говорит она.

Шансы невелики, но где-то на горизонте простираются возможности: другая жизнь с Пегги, новая жизнь с Мэй.

Каждый раз, когда он смотрит Мэй в глаза, каждый раз, когда обхватывает ее лицо ладонями и целует ее,

он думает, что однажды сможет полюбить ее, что его чувства к ней дорастут до ее чувств к нему. Они смогут построить совместную жизнь здесь, в настоящем.

Может, так и будет. Иначе откуда Пегги знать о Мэй?

Пегги может быть ему другом, который всегда рядом, но не является центром его жизни.

Главное, что он может иногда видеть ее и говорить с ней, и тогда ему постепенно удастся оставить ее в прошлом, сохранив в памяти ее идеальный образ.

Если можно кого-то полюбить, то можно и разлюбить, ведь так?

Но порой его мысли ненадолго обращаются к родителям, и он думает:

как они могли быть так уверены? Откуда они знали? Откуда вообще можно это знать?

Идет второй месяц весны, и на его улице расцветают цветы.

Дерево в палисаднике снова позеленело, и, проснувшись утром, он видит, как солнце, золотистое и яркое, пробивается сквозь листву.

Его первая мысль, как всегда, о Пегги.

И тут же, конечно, подступает знакомая боль в груди, которую он поспешно подавляет.

Потом он думает о своих планах на день: нужно дописать текст, нужно ответить на письмо, нужно совершить путешествие. Для себя.

Когда он сидит на кухне и пьет первую чашку чая, в дверь стучат.

На пороге стоит Мэй. Он сразу видит, что она плакала.

― Я всю ночь не спала, ― говорит она срывающимся голосом. ― О, Томми.

И снова ― обрыв. Он уже близко, но Томми не может свернуть в сторону.

― Я не знаю, как тебе сказать, ― говорит она. ― Но… Томми… ты станешь отцом.

И единственное, о чем он думает, ― его собственный отец, который когда-то сидел за обеденным столом.

Она видит выражение его лица. Колеблется.

Это же к лучшему, правда?

Джошуа и Лили

1992

Генри Ю умер за два месяца до рождения внуков, Томми и Евы. Это произошло очень неожиданно, быстрее, чем кто-либо ― включая всех врачей, которым он платил немалые деньги, ― мог ожидать. К моменту, когда у него обнаружили рак, болезнь была уже на последней стадии, распространившись от прямой кишки до лимфоузлов, а вскоре и по всему телу. Столько лет он нес такой груз ― работу без перерыва при любой болезни, бессонные ночи, упущенные возможности, о которых ему не хватало смелости сожалеть, ― и его тело наконец сдалось. Он умер во сне, один, в больнице, в пять часов утра, пока его жена Кэрол ворочалась без сна в их спальне в Примроуз-Хилл. Ему было пятьдесят девять лет.

Похороны проходили в середине дня, в проливной дождь. Собравшиеся ― в основном коллеги в дорогих костюмах и дальние родственники, которых Лили никогда не видела, ― сгрудились под большими черными зонтами. Христианский священник стоял над могилой и читал из Библии. На надгробии ― лишь его имя, даты жизни и слова «Любящий муж и отец». Эти простые слова не могли вместить все, что чувствовала Лили. Она знала, что этот момент настанет. И все же была удивлена, обнаружив, что ей хотелось бы найти какую-то лазейку. Какой-то обходной путь. Хоть что-нибудь…

Лили стояла в конце процессии, держа под руку Джошуа. Она заметила, как на нее глазеют кузены, тети и дяди, белые коллеги отца: юная беременная дочь с мужем из Гонконга, этим вечно хмурым парнем. Гений математики с отличной должностью в Лондонском университете, и все же ― чужой. Они все равно что сморщили носы и повернулись к ним спиной ― она кожей чувствовала их презрение.

После церемонии гости стали уходить с кладбища, ненадолго останавливаясь, чтобы принести соболезнования. Кое-кто пожимал Джошуа руку, но большинство смотрели сквозь него, будто рядом с Лили стоял манекен. Вскоре остались лишь они, Кэрол и Мэри. Старшая женщина склонилась над могилой зятя, дрожащими руками вставив в землю у надгробия пару палочек фимиама. Кэрол подошла к матери и зажгла их. Некоторое время женщины стояли, глядя на то, что осталось от человека, который когда-то давно вырвал их из их жизни в Ливерпуле и даровал все богатства, о каких они только могли мечтать. Когда Кэрол подошла к Лили, на ее жестком, опустошенном лице отражалась решимость. Даже не взглянув на зятя, она сказала дочери: ты возвращаешься домой. Твоего отца больше нет. О нас с бабушкой заботиться некому.

У Лили уже был заготовлен ответ. Мама, папа оставил мне дом на Кеннингтон-роуд. И у нас с Джошуа своя семья. Ты не можешь просить меня об этом.

Тебе вообще нет дела до матери?

Джошуа отвел взгляд, но Лили ― нет. Вы с бабушкой справитесь. Вы еще здоровы и полны сил. Мы будем приезжать почаще.

По лицу Кэрол пробежала судорога. Твой отец работал как проклятый, чтобы ты сейчас стояла здесь, имея все, что имеешь. И теперь, в день его похорон, ты демонстрируешь неуважение у нему.

И я благодарна ему, сказала Лили дрогнувшим голосом. Но…

Ничего не «но»! Вовсе ты не благодарна. Ты избалованная! Глупая! Ты забываешься!

Кэрол. Хватит, сказала Мэри. Старая женщина неверными шагами приблизилась к ним. Пойдем домой.

Мама, запротестовала Кэрол. Но одного взгляда Мэри было достаточно.

Мэри отвернулась от Кэрол и погладила Лили по щеке огрубевшей рукой. От одного этого прикосновения ее внучка едва не расплакалась. Ты так выросла, сказала Мэри. Я так горжусь тобой.

Потом она повернулась к Джошуа, и от ее взгляда нефритовый Будда, которого когда-то в прошлой жизни дала ему бабушка, обжег ему кожу. Пожилая женщина заговорила с ним на кантонском, с акцентом, не затронутым ни годами, ни континентами. Спасибо, сказала она. Что пришел.

Через два дня, вернувшись из университета около полуночи, Джошуа обнаружил жену в ванне. Вода была такой горячей, что от нее шел пар, а у Лили по спине стекали струйки пота. Она осторожно положила руки на выступающий из воды огромный живот. По щекам тихо стекали слезы ― скорее спокойный поток воспоминаний, чем приступ горя.

Он присел на унитаз, развязывая галстук. Не плачь, сказал он ей. Он не выносил ее слез.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и сказала: я плачу впервые с тех пор, как это случилось.

Твой отец был сильным человеком. Он не хотел бы, чтобы ты грустила.

Она ничего не ответила. Ты видел заметки, которые я оставила в кабинете?

Он закончил с галстуком и оперся подбородком на руку. Да. Ты сегодня путешествовала. Ты знаешь, как я к этому отношусь.

Когда они убедились, что она беременна, она сказала, что это ничего не меняет. Ей этого не хотелось. Но потом выяснилось, что она ждет близнецов, и ей пришлось сократить количество путешествий, особенно когда стало очевидно, что они утомляют ее сильнее, чем обычно. Иногда по возвращении в настоящее ее шатало, у нее кружилась голова, и ей приходилось долго отлеживаться, прежде чем она снова могла путешествовать. Она пыталась объяснить ему, что это ощущение сильнее, чем обычно. Ей казалось, что у нее вырывают внутренности, что ее тело тает, стекая на землю.

Джошуа опустил два пальца в обжигающую воду. Я думал, ты попробуешь увидеть отца, сказал он. Но ты пыталась попасть во Францию.

Я не хочу его видеть. Лили закрыла глаза, не сдерживая слез. Да даже если бы и хотела, какой в этом толк? Все уже предрешено. Что бы это изменило? Только лишняя боль. И… сложности. Но Франция… Я думала, что Франция… что если выбрать место поближе… то может получиться. Но не вышло.

Может, это из-за беременности, сказал он. Мы можем попробовать снова после рождения близнецов.

А может, это просто невозможно, сказала она.

Он пожал плечами. Когда это мы с тобой верили, что что-то невозможно?

Она невольно улыбнулась и взяла его за руку. Спасибо, что напомнил, сказала она. Не позволяй мне забывать об этом.

Он поцеловал ее ладонь. Хорошо. А теперь вытри слезы и вылезай из ванны. Мы можем обсудить твой сегодняшний эксперимент. Может, ты чего-то не учла.

Томми и Ева родились с разницей в десять минут. Томми появился первым, тихо и спокойно: он заплакал, лишь когда медсестра его нежно шлепнула. Ева появилась с пронзительным криком, тряся кулаками и ругая на чем свет стоит всех и вся в этом мире.

Лили не позвонила матери; во время болезненных родов ей хотелось поддержки, но, представив, как над ней склоняется мрачное лицо Кэрол, она сжала зубы и продолжила тужиться. На долю секунды перед глазами промелькнуло лицо отца: вот он лежит на больничной койке, хрипло дыша, изможденный, опустошенный страшной болезнью. Но лишь на долю секунды. Потом рядом оказался Джошуа и сжал ее руку, а потом… воздух прорезал спасительный плач.

Вскоре она заснула: перед глазами ее еще плавали желтые круги, а тело ныло от боли, напоминая о произошедшей перемене. Ей снилось, как Мэри стоит у доков в Ливерпуле. Как отец, когда она была маленькой, гуляет по зоопарку и сидит за обеденным столом, уткнувшись в газету. Мать на похоронах два месяца назад выдвигает ей требования. Ее муж ― улыбающийся, молчаливый, потерянный. А затем ― темнота.

Что касается Джошуа, то он, увидев детей с пухом волос, с крошечными ручками и ножками, испытал смесь чувств, которых никогда не испытывал прежде. Он не знал, что это за чувства и как они называются. Не мог даже понять, откуда они взялись. Но одно из этих чувств он узнал сразу, поскольку жил с ним с самого детства: страх. Взяв сына за руку, поцеловав дочь в лоб, он испытал страх.

Когда медсестры унесли детей, а жена уснула, он сидел на стуле у ее постели, закрыв глаза, ритмично дыша и вспоминая. Вскоре он оказался в знакомой темноте. Уловил запах сырости, мусора, пота, еды. Услышал, как по стенам стекает вода. Шаги. Детские визги. Люди кричат на кантонском. Его люди.

Открыв глаза, он увидел мальчика, сидящего на корточках в конце тускло освещенного коридора и играющего со старой машинкой. Его волосы были коротко острижены, шлепанцы ― велики, а потная рубашка прилипла к телу. Джошуа почти забыл. Но все же вспомнил тот день.

Прошло много времени, прежде чем он вернулся к жене и увидел, что она смотрит на него с постели. В палате было темно, но ее глаза светились в полумраке. Где ты был, спросила она.

Он не ответил. Лишь придвинул стул, чтобы быть к ней ближе, и взял ее за руку.

Тебе нужно поспать, сказал он.

Знакомый запах от одежды. Отсутствующий взгляд. Со всем этим она уже сталкивалась и знала, что это означает. Но сейчас, похолодев от страха, она поняла, что таким его еще не видела. В чем дело, спросила она. Расскажи мне.

Он покачал головой. Все в порядке.

Что случилось, спросила она. Джош, все нормально?

Он все молчал и молчал, и, протянув руку, чтобы погладить его по лицу и этим прикосновением вернуть к реальности, она впервые поняла, что, как бы ни старалась, как бы ни просила, в его душе всегда будет уголок, куда ей не проникнуть.

Томми, Мэй и Пегги

2016/1940

Мэй называет дочь Дэйзи ― в честь маргариток[5], растущих у старой церкви по пути от дома Томми к ее квартире. Она думает: пусть у ее малышки будет солнечное имя, английское имя. Имя, которое предвещает лишь радость и исполнение желаний.

Она думала, что после Томми в ее сердце уже ни для кого не осталось места. После того как она произнесла те три слова, ощутив, будто большая часть ее души покинула тело. Но когда ее дочь ― такая уязвимая, такая мягкая ― впервые оказалась у нее на руках, она обнаружила внутри себя еще одно отделение, о котором не знала.

Вот теперь, думает она, начнется моя жизнь.

И во многих смыслах она права: все, что ей было знакомо, остается в прошлом, и перед ней простирается совершенно новый путь.

Томми пытается поступать правильно.

Прежде он совершал ошибки, но теперь у него нет оправданий.

Едва его дочь появляется на свет, прорезав воздух пронзительным плачем,

едва он берет ее маленькую мягкую руку,

он знает, что должен делать.

Неважно, что он чувствует. Чувствам доверять нельзя.

Если уделять им слишком много внимания, они помешают идти к цели

и нарушат установленный порядок жизни.

Вероятно, так бы сказал его отец.

Так что он целует Мэй в лоб, берет у нее телефон

и успокаивает ее семью на другом конце провода: «Да, я люблю вашу дочь». «Когда-нибудь мы поженимся».

«Я счастлив, что у нас будет семья. Я позабочусь о них, буду их содержать».

«Вам не о чем волноваться. Я люблю вашу дочь».

И он не лжет; он презирает мужчин, которые лгут.

Он стал ценить Мэй ― такой, какая есть.

Она ему нравится, он дорожит ею. Это ведь тоже своего рода любовь?

Сколько она для него делает, как беспредельно любит его… как он может не замечать?

Меньшее, что он может ей дать, ― это крыша над головой. И пусть есть вещи, которые он никогда не сможет ей предложить

(даже он не настолько глуп, чтобы думать иначе),

но хоть что-то ей дать он может.

А эта сильная, пылкая любовь еще придет.

И тогда их маленькая семья станет еще крепче.

Его дочь в руках кажется легкой как перышко.

Она ерзает, шевелит губами, дергает маленькими ручками и ножками.

Он боится, что одно неверное движение ―

и она выскользнет у него из рук и разлетится на осколки, как разбитая чашка.

Он не может описать, что чувствует.

Конечно, это любовь ― разве может быть иначе?

Но эта любовь тяжелая, будто увешанная камнями,

и ему кажется, что он тонет.

Больше он ничего не чувствует.

Он касается губами макушки дочери.

Он думает о родителях, и в голове возникают вопросы…

Нет, лучше ими не задаваться. Какой смысл?

Мэй поворачивается на больничной койке.

Дочь издает тихий возглас.

Луна за окном кажется огромной на фоне темного неба ―

безмолвный свидетель их новой жизни.

Он снова укладывает дочь в постель к Мэй,

садится рядом и берет ее за руку.

― Мы рядом. Все в порядке.

Она открывает глаза, видит их и улыбается.

― Я так счастлива, ― шепчет она, и в уголках глаз собираются слезы.

― Я не помню, когда в последний раз была так счастлива. Наверное, никогда.

Он улыбается ей в ответ и сжимает ее руку.

― Я рад, ― говорит он.

Да. Вот оно. Все, что он искал. Наконец-то.

Он отправляется в прошлое, и на этот раз Пегги не приветствует его так,

как раньше, ― больше никаких поцелуев, никаких прикосновений, от которых его кожа горит огнем.

Судя по всему, в ее времени

она уже сказала ему, что им стоит остаться друзьями.

Это видно по тоске в ее глазах,

когда она смотрит на него. По порывистости объятий.

Так что он усаживает ее и говорит:

у меня потрясающая новость.

Выслушав его, она лучезарно улыбается.

Я так счастлива за тебя, говорит она.

Он спрашивает: так и должно было случиться, да?

Она пожимает плечами. Не знаю. Это ты мне скажи.

Меня бесит, что мы постоянно должны говорить загадками.

Она смеется. Ну, это только твоя вина.

Его с новой силой тянет к ней,

и он печально спрашивает:

помнишь, как мы познакомились?

Да, конечно, отвечает она. С тех пор все так изменилось.

Но это не должно измениться. Он указывает на себя и на нее.

Наша дружба. Она останется прежней.

О, Томми. Она горестно усмехается, качая головой.

Единственное, что не изменилось, ― это то, как ты до сих пор поражаешь меня своим…

Обаянием?

Вот уж нет, фыркает она. Но ты только что стал отцом, так что не стану тебя обижать.

Он расплывается в улыбке. Пег, я уже скучаю по тебе.

Они пытаются строить общий быт:

Мэй переезжает из своей однокомнатной квартиры в дом Томми.

Все, что она привезла в Англию, теперь хранится в его спальне

и частично ― в спальне его сестры в конце коридора.

Она сдерживается, чтобы не подслушивать, когда он звонит в Гонконг и рассказывает сестре,

что его дочь появилась на свет.

Когда она перемещается по дому с дочерью на руках,

за ней следят глаза его родных ― портрет за портретом.

Над ними нависает висящий в гостиной олень, которого она терпеть не может.

Она развешивает одежду в его шкафу, в отведенном для нее месте,

раскладывает детские принадлежности, находит места для своих вещей,

и постепенно дом, который был только его, начинает меняться,

превращаясь в совершенно другое пространство ―

наполненное ее ароматом, ее вещицами, плачем их ребенка.

Ее родители в Гонконге не понимают, почему она не возвращается домой.

― Я люблю его, ― говорит она, ― вы ведь хотите, чтобы мы поженились, правда? У него вся жизнь здесь, мы не можем уехать.

Их гнев и разочарование ― слезы матери и мрачное молчание отца ―

чувствуются через трубку, но она стоит на своем. Она всю жизнь ждала момента, когда сможет это сделать.

Энн так злится, что даже не присылает племяннице подарков.

― Как ты не понимаешь, что это большая ошибка? ― шипит старшая сестра, которая когда-то была ее лучшей подругой. ― Вы же не женаты. Тебе даже двадцати пяти нет. Немедленно езжай домой.

― Но теперь, ― говорит она им всем, ― это моя семья. И у нас все хорошо.

И она права: у них все хорошо. Изнурительно, но хорошо.

Эти первые недели и месяцы, когда Дэйзи и все, что Дэйзи нужно, составляют для нее весь мир.

Новый дом. Любимый мужчина. Мужчина, который наклоняется, чтобы поцеловать их дочь в лоб,

берет ее на руки и ходит с ней по комнате, пытаясь убаюкать,

прижавшись красивым лицом к ее нежному личику.

Она смотрит на них, и ее сердце едва не лопается;

она думает, что о таких чувствах обычно пишут книги, сочиняют песни, снимают фильмы.

Вот оно, прямо у нее перед глазами. Только для нее.

Это принадлежит только ей.

Единственное время, когда она чувствует, что он не с ней, ― когда он отправляется в свои путешествия.

Как только он рассказал ей о своих способностях, она поняла, что они не будут обсуждать это в подробностях.

Она никогда не поймет, каково это, чего это стоит,

и она решает, что не вправе требовать от него большего.

Она понимающая женщина, говорит она себе.

Участливая. Щедрая.

Бывают ночи, когда он ложится спать за пару часов до рассвета.

Тихо устраиваясь рядом с ней и осторожно укрываясь одеялом,

он не забывает чмокнуть ее в щеку.

Ей бы хотелось, чтобы он рассказывал ей, где бывает, с кем видится, ―

в глубине ее сознания маячит подозрение ―

но он всегда возвращается домой, ведь так?

Мэй не хочется думать, что у него есть другая женщина.

Она выросла среди мужчин, у которых были другие женщины

(она уверена, что ее отец ― один из них).

От матери она усвоила, что таким женщинам, как она,

следует не обращать внимания и быть выше этого.

В конце концов, если он всегда приходит домой и содержит семью,

женщина может смириться практически с чем угодно.

Но она уверяет себя, что Томми не такой.

Она думает: если и есть кто-то, к кому он неравнодушен,

их отношения никогда не сравнятся с нашими. Так притворяться невозможно.

Его ласковые слова. Доброта. Их связь. Дэйзи.

Однажды, держа дочь на коленях, он замечает на себе ее взгляд и улыбается.

― У тебя довольный вид, ― говорит он.

― Да? ― Изображая удивление, она встает со стула, чтобы нежно поцеловать его в щеку. ― Интересно, с чего бы, ― игриво говорит она.

Он шепчет:

― Я понимаю, что тебе нелегко… Я так тебе благодарен…

― Томми, я знаю, как ты стараешься.

Она снова целует его, желая показать, как хорошо она знает, что он старается.

Этого достаточно.

― Я так счастлив с тобой, ― говорит он. ― Я тебя не заслуживаю.

Нет. Так притворяться невозможно.

Ева

2016

Со временем она поняла, что прогресс не всегда ощущается как прогресс.

Но так или иначе все всегда складывается нужным образом: в любом хаосе есть свой порядок.

Очередной шаг. Зарождение нового чувства. Новая возможность.

Ты никогда не забываешь, и ничего не меняется. И в то же время меняется все.

И однажды она садится ― но уже на другой диван, в другой комнате, в другой квартире;

сквозь занавески пробивается другой свет, на стенах и кофейном столике ― другие фотографии.

У нее вдруг новая жизнь. И при этом она чувствует, что именно эта жизнь ей была уготована;

так бывает, когда надеваешь старый свитер, который долго не мог найти, а потом обнаружил в дальнем углу шкафа.

Квартира, которую нашла Ева, находится в том же доме, где живут бабушка Цзяи и тетя Дороти.

Она примерно такого же размера, только кухня чуть меньше.

В одной из двух спален Ева устраивает художественную студию, поставив мольберт у окна, из которого открывается вид на крошечную детскую площадку. Теперь, когда у нее есть эта комната и гостиная, она может принимать больше учеников.

Тетя Дороти оглядывает квартиру, широко улыбаясь.

― Я так горжусь тобой, ― говорит она.

Ева расплывается в улыбке.

― Спасибо за помощь. Без тебя я бы не справилась.

― Ой, справилась бы. Я даже не сомневаюсь. ― Тетя протягивает руку и касается угла мольберта. ― У тебя столько всего впереди.

Ева не может не думать: интересно, ее мать бы тоже так сказала, будь она здесь?

Но после того как она стояла у того дома в Примроуз-Хилл, наблюдая, как мать в детстве подносит кисть к мольберту, в одном она уверена: матери понравились бы ее ученики.

Среди них: дети, которых она учит бесплатно, ― они приходят в поношенной одежде, с сияющими улыбками и берут краски и карандаши из ее запасов;

дети, которые приезжают на дорогих машинах с водителями в униформе, в сопровождении матерей в дизайнерской одежде и с дизайнерскими сумками;

дети из соседних районов и из отдаленных ― в каждом Ева способна найти талант, который можно взрастить, творческую искру, которую можно разжечь.

Она старается учить детей так, как мать учила ее.

Мягко, поощряя и поддерживая. С энтузиазмом, постоянно держа наготове новые идеи и занятия.

Она думает о том, как отец в своем кабинете велел им с Томми делать записи об их путешествиях.

Как его угрюмость и серьезность смягчались нежностью и добротой матери.

Ева показывает тете Дороти картины и рисунки детей

и с грустным, задумчивым блеском в глазах признается:

― Раньше я старалась путешествовать как можно чаще, хотя и знала, что могу… потерять там себя. То, что случилось с моими родителями, ― тому доказательство. Но я просто не могла удержаться.

― А сейчас? ― спрашивает тетя Дороти.

― Сейчас я все так же скучаю по маме и папе, ― говорит она, ― но мне уже не нужно так часто путешествовать. ― С улыбкой, в которой сквозит легкая горечь, она берет в руки рисунки. ― Теперь у меня есть это.

Однажды после занятий Ева идет с бабушкой Цзяи и тетей Дороти в парк, разбитый на месте города-крепости Коулуна.

Отец Евы почти никогда не говорил о доме своего детства. Поэтому все, что Ева знала о городе-крепости, она почерпнула из фотографий, которые родители развесили в кабинете отца.

― Там очень темно. ― Почти единственное, что рассказывал отец. ― Дорогу нужно было знать наизусть, иначе очень легко заблудиться.

Однажды он взял мать с собой, и по возвращении у Лили был отсутствующий вид.

В ту ночь, укладывая Еву спать, мать сказала:

― Я знаю, что отец нечасто это говорит, но он вас очень любит. Ты это знаешь?

И Ева, немного смутившись, просто кивнула и подставила матери щеку для поцелуя.

Сейчас, стоя у лотосового пруда и глядя на свежую зеленую листву деревьев, растущих на противоположном берегу, Ева вспоминает тот момент. Трудно представить, что много лет назад на этом засаженном зеленью месте стоял целый город, кипящий жизнью и разложением.

Бабушка Цзяи оглядывает парк глазами, полными слез.

― Словно нас здесь и не было никогда, ― говорит она. ― Я пытаюсь вспомнить, где что находилось. ― Она поворачивается к дочери. ― Дороти, ты помнишь?

Ева молчит, пока ее бабушка и тетя начинают объяснять, как здесь все было раньше:

― На том углу мы забирали продукты для ресторана, ― говорит бабушка. ― Там твой дедушка ждал машину с доставкой.

― Здесь была дорога, ведущая к моей школе, ― говорит тетя Дороти. ― Вот на том месте я ждала автобуса.

Ева все еще молчит. Как ей сказать бабушке, что она уже все это видела? Что однажды ходила по этим длинным темным коридорам. Стояла на крыше и смотрела, как ее отец, маленький мальчик, бросает камешки на пролегающие внизу улицы.

Позже, когда они едут домой в такси и бабушка дремлет, тетя Дороти берет ее за руку.

Ева ждет, что она заговорит о ее отце, о дедушке или даже о матери. Но она задает вопрос, который волнует Еву больше всего.

― Ты давно говорила с Томми?

Ева скрещивает руки на груди.

― Довольно давно. На мои последние сообщения он так и не ответил. Наверное, занят с Дэйзи.

― Твоей бабушке ужасно хочется познакомиться с этой девочкой.

― Ну, мне тоже.

― Может, тебе стоит их навестить.

― Может быть. Но что-то мне подсказывает, что Томми не захочет меня видеть.

Тетя Дороти, нахмурившись, смотрит на Еву.

― Дорогая, в чем дело?

Ева не отрываясь смотрит на дорогу. Она слышит тихое дыхание бабушки слева. И вполголоса говорит тете:

― Это никогда не заканчивается, да? Даже когда все налаживается.

В глазах тети отражается понимание.

― Что на этот раз? Парк?

― Отчасти. ― Ева делает глубокий вдох. ― Парк. Новая квартира. Занятия. Все. ― Ее голос слегка дрожит. ― Я начинаю обретать почву под ногами, но моего брата здесь нет. Неужели я теряю и его?

Пегги

1938

Письмо приходит внезапно.

Пегги его не ждала.

Прочтя его целиком за один присест,

как будто нырнув с головой в темные воды, она жалеет,

что вообще его получила.

Судя по приложенной к письму фотографии, воображение ее подвело.

Она совсем не похожа на мать.

У ее матери лицо полнее, глаза темнее и жестче, вздернутый нос, уголки губ опущены вниз. Руки, лежащие на коленях, намного меньше, чем у Пегги.

Рядом с ней дети ― мальчик и девочка, сводные брат и сестра Пегги, ― похожие на мать.

Пегги не может удержаться от мысли: и что она нашла в своем новом муже?

Низкий и коренастый, он с мрачным видом стоит у жены за спиной, по-хозяйски положив руку ей на плечо.

Другая семья. Новая, незапятнанная. Богатая, богатая до неприличия.

Слова разбегаются, соскальзывают со страницы, сливаются ― слова о сожалениях, об отвержении, примирении, честности, храбрости.

Пегги выпускает их из рук, они падают на пол и разбиваются на осколки.

Отец смотрит на фотографию невидящими глазами.

Я не говорил тебе, произносит он, потому что маленькой девочке о таком знать ни к чему.

Знать о чем? О том, что моя мать на самом деле не умерла? Или что она меня бросила и не любит?

Твоя мать любила тебя. Отец опускает голову. Но не любила меня. И тосковала по дому. Поэтому она вернулась. Я думал, ты будешь винить меня в том, что она уехала.

Па, говорит Пегги хриплым от боли голосом, я тебя не виню. Ты единственное, что у меня есть.

Он берет ее за руку. Ты поедешь? Как она просит? Ты знаешь, что ее… муж сможет все оплатить.

Пегги думала, что не знает, как поступить. Но едва отец задает этот вопрос, ответ слетает с языка, словно давно был готов.

Нет, говорит она. Мне там делать нечего.

Она думает сжечь фотографию,

но потом просто кладет ее между страниц дневника.

В тот вечер она достает ее, когда пишет при свете свечи,

глядя как зачарованная на лицо женщины, о которой фантазировала всю жизнь.

Слова, которые написала Пегги, ничего для нее не значат. Они пусты и бессмысленны.

Как и годы, которые Пегги прожила в ожидании любви.

Хватит.

Она убирает фотографию обратно в дневник.

Ночью она не может заснуть.

Она лежит в постели, вспоминая все образы матери, которые выдумала за эти годы:

балерина с розовыми лентами в волосах,

печальная принцесса, запертая в башне,

самая красивая женщина на свете,

искательница приключений.

Их всех больше нет.

Она вспоминает, каким когда-то был Томми:

испуганный мальчик с живыми глазами,

с лицом, которое загоралось энтузиазмом, когда он помогал ей плести ее фантазии.

Мысль о нем пронзает ей грудь, как нож.

Теперь она понимает, что должна делать, осознает она, чувствуя, как страшно сжимается сердце.

Она всегда это знала, только думала, что ей не хватит сил.

Томми и Пегги

1941

Это происходит:

он отправляется в прошлое

и не может ее найти.

Это происходит

раньше, чем он думал

(когда вообще отваживался об этом думать).

Дэйзи нет и года,

его жизнь с Мэй все так же проста ―

и полна его рассказов о путешествиях во времени,

которыми он может с ней поделиться.

Он закрывает глаза,

ожидая увидеть дождь и туман,

но на этот раз

видит дым.

Огонь.

Взрывы.

Все горит и горит.

Сирены.

Он спотыкается,

и мир кружится.

Разваливается на части.

В темноте он слышит завывание.

И понимает.

Он снова спотыкается.

Повсюду обломки.

Обугленные здания.

Огненный шар. Еще один.

Красные пальцы хватаются за темное небо.

Он не видит ни луны, ни звезд.

Только дым.

Следовало этого ожидать,

с оборвавшимся сердцем осознает он.

Его отец ожидал бы;

даже Кристелль.

Но, как и о многом другом в своей жизни,

он слишком боялся

об этом думать.

Кто-то кричит. Воет.

И на мгновение он забывает,

где находится.

Неужели это конец?

Еще один взрыв.

Вдалеке

или рядом

(он уже не понимает).

Сирены. Снова сирены.

Вой.

Он узнает улицу.

Кафе. Дом.

У него подгибаются колени, и он

падает.

Он чувствует вкус пепла на языке,

на губах.

Дым жжет ему глаза, и все

горит,

горит,

горит.

Вот и все.

И он не видит ее.

Он бежит.

Во всяком случае, думает, что бежит.

Кажется, что он только

спотыкается,

падает,

падает.

Должно быть что-то, за что можно ухватиться.

Должен быть кто-то,

хоть кто-то

среди обломков.

Но он никого не видит.

Сирены все воют.

Ему кажется, что он выкрикивает ее имя.

Но в горле, во рту, на языке ― вкус песка.

Так как он может кричать?

Он должен был знать.

Он должен был знать.

Отец знал бы.

Кто-то пытается поднять его на ноги,

кричит ему в ухо

что-то об убежище,

о бомбах, летящих с неба.

Но он все это уже знает,

ведь так? И он продолжает

падать.

Он произносит ее имя.

И закрывает глаза.

Джошуа и Лили

1992–1999

Лили могла попасть в Гонконг, если Джошуа держал ее за руку и брал с собой. Она, в свою очередь, могла привести его в любое место в Англии после начала двадцатого века. Они выяснили, что происходит с телом, если слишком задержаться в прошлом. Научились дышать особым образом, чтобы исчезать или материализоваться быстрее. Джошуа даже натренировался перемещаться в конкретный день и время, как Лили. Но тем не менее, невзирая на все усилия, никуда больше они попасть не могли.

Когда Томми и Еву привезли домой из больницы и их родители часто не спали по ночам, они решили перенести их кроватки в кабинет. Они по очереди брали близнецов на руки, баюкая их и записывая новые идеи и теории на доске: как им попасть на другой континент или, сдвинув границы времени, оказаться в периоде раньше двадцатого века.

Иногда Лили останавливалась и всматривалась в лицо ребенка, заснувшего у нее на руках, и говорила мужу: как думаешь, они понимают, что происходит?

Джошуа некоторое время изучающе смотрел на детей, а потом говорил: думаю, да. А если нет, то должны. Это у них в крови. Уж это они точно унаследовали.

Джошуа произнес эти слова с такой уверенностью. Задолго до того, как близнецы стали демонстрировать способности, Джошуа пришел к выводу, что единственное ― единственная постоянная, неизменная черта, которую он мог передать детям, ― это то, чем он дорожил больше всего: его дар. Неважно, что они с Лили в своих семьях, насколько им было известно, были первыми; он не сомневался, что его дети будут путешественниками во времени, как и он.

Когда близнецы были совсем маленькими, они не выказывали никаких признаков сверхспособностей. Они только дышали, и плакали, и спали, и учились ползать в той самой комнате, где их родители по очереди отправлялись в путешествия или часами записывали и обсуждали свои эксперименты. Возможно, говорил Джошуа жене, если в них есть какая-то искра, то в этой среде она разгорится.

Джошуа даже думал, что что-то может произойти, если они с Лили усадят детей у телевизора и включат новости о сносе Коулуна. Сам он сидел неподвижно, пока ведущий, лысый англичанин средних лет с жидкими усиками, монотонно рассказывал: …около десяти тысяч семисот домов… более тридцати трех тысяч жителей… анклав вне юрисдикции как Китая, так и Великобритании… колыбель наркомании, проституции, азартных игр и триад. До него долетали слова, но единственное, что он по-настоящему слышал, ― тихий смех его бабушки. Видел ее мягкую улыбку.

Сам не зная почему, он вбил себе в голову, что, как только самая крепкая связь, соединяющая его с домом, будет перерублена, в ткани времени произойдет необъяснимый сдвиг. В конце концов, разве не в Коулуне обнаружились и раскрылись его таланты? Конечно, его снос должен повлиять на его детей и их способности. Но ничего не произошло, и близнецы так и оставались обычными детьми.

Томми и Ева научились ходить, а потом и говорить. Они таскали друг друга за волосы и спали, свернувшись клубком, словно все еще были в утробе Лили. Затем, по мере взросления, они научились писать и рисовать, особенно Ева ― она могла заниматься этим часами. У Томми же было столько энергии, что он по много раз в день обегал весь дом, пока Лили не купила ему футбольный мяч и не отправила в палисадник.

Когда им было по шесть лет, Джошуа усадил их в кабинете напротив стены, покрытой заметками, диаграммами и чертежами, и сказал: вот чем мы с мамой занимаемся. Это важная работа. Она может изменить мир. Это нечто особенное. Не каждый так может, поэтому мы должны беречь, что имеем.

― А мы? ― однажды осмелилась спросить Ева, прервав молчание, которое дети сохраняли при Джошуа. ― Мы с Томми можем делать то же, что вы с мамой?

― Возможно, ― сказал Джошуа. В его глазах мелькнул возбужденный огонек. ― Скорее всего, да. Мы с мамой много раз это обсуждали. Возможно, наш дар может передаваться генетически. Знаете, что это значит?

Томми молча кивнул. Ева подняла руку, как на уроке, и радостно произнесла:

― Когда получаешь что-то от родителей!

― Томми. ― Джошуа повернулся к сыну. Его взгляд был резким, как удар хлыста. ― Твоя сестра права?

Томми посмотрел на свои ноги в теплых синих носках.

― Да, папа, ― пробормотал он.

― Что? ― спросил Джошуа. ― Я тебя не слышу. Говори громче.

Томми попытался поднять голову.

― Да, папа, Ева права.

Изменения начались, когда близнецам было около восьми лет.

Все началось с покалывания, от которого они едва не потеряли сознание. Казалось, будто что-то тяжелое давит им на грудь. Любой нормальный родитель счел бы это признаком недомогания ― предобморочного состояния или обезвоживания, ― но Джошуа и Лили не были нормальными родителями.

Когда близнецы рассказали о своих ощущениях, муж с женой уставились друг на друга широко раскрытыми глазами, и на миг весь остальной мир перестал существовать.

Мы не одни, выдохнула Лили. Помнишь, что я сказала тебе в тот день?

Да, помню. Джошуа почти улыбнулся. Как я могу забыть?

Ева сказала дрожащим голосом: мама. Папа. Это значит, что мы особенные? Как вы?

Возможно, взволнованно ответил Джошуа. Закрой глаза, Ева.

И ты, Томми.

Закрыть глаза, с тревогой спросила Лили. Прямо сейчас? Джош, я не уверена…

Он взглядом заставил ее замолчать. Ты помнишь свой первый раз?

Да, сказала она.

Помнишь свои ощущения?

Несколько секунд она смотрела на него, не мигая. Затем резко повернулась к детям и сказала: делайте, как говорит отец. Закройте глаза. Возьмитесь за руки. Что бы ни случилось, не бойтесь.

Близнецы сделали, как было сказано, и через долю секунды Томми перенес их на Трафальгарскую площадь в Лондоне.

Держась за руки, они оказались посреди ликующей толпы: рядом танцевали люди, в ушах звенели песни и крики. Не отпускайте руки, тут же вскричал Джошуа, начиная паниковать. Он сжал руки детей ― Томми был справа от него, а Ева слева ― такой железной хваткой, что сын поморщился, а дочь ойкнула от боли.

На ветру развевались флаги Великобритании, а звон колоколов напоминал победный клич. Прямо впереди двое офицеров забрались в фонтан и плескали водой в двух блондинок в форме, которых Лили тут же узнала по прошлым путешествиям. Она окликнула мужа. Джошуа встретился с ней взглядом над головой Евы, и ей пришлось повысить голос, чтобы Джошуа услышал ее за ревом толпы. Я знаю, где мы, прокричала она.

Вторник, 8 мая 1945 года: День Победы в Европе.

Когда настала очередь Евы, она привела их в место, которое Джошуа ожидал увидеть меньше всего. Крыша на закате. Голуби в клетке машут крыльями. Перед ним простирался Гонконг его детства, океан воспоминаний, которые он так старался забыть.

На другой стороне крыши Джошуа увидел молодую пару, не знающую об их присутствии. Высокий мужчина ― гораздо выше Джошуа ― в измятой белой рубашке и кремовых брюках. Он был красив холодной, строгой красотой. Рукой он небрежно проводил по отросшим волосам. Женщина прислонилась к нему; она была гораздо ниже ростом, ее розовое платье в цветочек ― не такое мятое, волосы очень аккуратно уложены и завиты на концах. Они не разговаривали, просто стояли, обнявшись, и смотрели на закат.

Джошуа почувствовал, как к горлу подступил ком. Ладонь дочери, прежде свободно лежавшая в его руке, теперь была крепко сжата. Лили растерянно повернулась к нему. Он покачал головой, не в силах говорить, но жена все равно его поняла.

Так, закрываем глаза, прошептала Лили детям.

Они даже не успели материализоваться, но послушались.

Едва они оказались в своем времени, Джошуа присел на корточки, чтобы его глаза были на одном уровне с глазами дочери. Как ты это сделала?

Папа, я не знаю, кто это, прошептала Ева. Ты сердишься?

Нет, не сержусь, сказал он. Но это была твоя бабушка Цзяи и дедушка Чжан Вэй. Мои родители. Как ты это сделала?

Когда вы с мамой сказали закрыть глаза, я услышала их голоса.

Их голоса?

Я не слышала слов, только какой-то разговор. Просто голоса.

Джошуа посмотрел на Лили. Его жена стояла за Томми, положив руки ему на плечи. Ее лицо было задумчивым, но он достаточно хорошо ее знал, чтобы заметить возбужденный блеск в глазах.

Поскольку это был особенный день, Джошуа и Лили вместе уложили детей спать. К удивлению Джошуа, Ева распростерла объятия и притянула его к себе. Папа, пожалуйста, не сердись, сказала она. Я не знала.

О, Ева. Джошуа не привык, чтобы дети так проявляли чувства. К собственному удивлению, он понял, что вовсе не против. Он убрал прядь волос со лба Евы. То, что ты сделала, ― чудо. Разве я могу на тебя сердиться?

Честно?

Честно.

Ты научишь меня делать это снова?

Джошуа обнаружил, что не может говорить; он просто кивнул. Он нежно поцеловал дочку в щеку, и Лили выключила свет.

Томми же, наоборот, не хотелось говорить. Натянув одеяло до подбородка, он смотрел на свои руки.

Ты сегодня просто герой, Томми, сказала Лили. Она крепко обняла его и поцеловала в лоб. Поговорим завтра? Ты хочешь узнать больше о своих способностях?

Томми пробормотал: да, мама.

Ну как, ты рад, спросил Джошуа с некоторым недоверием.

Томми, казалось, тщательно взвесил слова, прежде чем произнести их вслух: я думаю, это круто… делать то же, что вы с мамой.

Серьезное выражение на лице Джошуа сменилось такой ослепительной улыбкой, что Лили даже удивилась. Он взъерошил волосы Томми. Я очень горжусь тобой, Томас, сказал он. Молодец.

В глазах Томми зажглась искорка. В уголках губ заиграла легкая улыбка. Спасибо, папа.

Когда они остались вдвоем в коридоре, Лили положила руку мужу на плечо и тут же почувствовала, как он напряжен. Мне жаль, что так вышло с путешествием Евы, тихо сказала она. Это было неожиданно.

Нет, тут не о чем жалеть. Джошуа сделал глубокий вдох, пытаясь овладеть собой. Вид родителей в молодости мелькнул перед глазами, но он не представлял, как объяснить, что чувствует. Даже самому себе.

Лили взяла его за руку. Все в порядке?

Да. Он вздохнул. То, что случилось, было неожиданно, но, как я и сказал… это настоящее чудо.

Как думаешь, как это работает?

Честно? Понятия не имею. Надо будет с ней поработать, чтобы понять.

А Томми?

А что Томми?

Я видела, как ты обрадовался, подначила его Лили, когда он сказал, что это круто ― быть как мы.

На лице Джошуа снова появилась улыбка, столь редкая для него, и он притянул Лили к себе. Он вспомнил все открытия сегодняшнего дня ― способности его детей и их желание развивать их ― и почувствовал такое острое счастье, что ему стало немного страшно.

Все, что он смог облечь в слова, он прошептал жене в ухо: никогда не думал, что у меня будет все это.

Они еще долго стояли, обнявшись и забыв о времени.

Томми и Пегги

1938

Он приходит со снегом.

Входит в комнату через окно,

как делал много раз прежде. На пол падают белые хлопья,

снежинки липнут к его плечам, ресницам;

щеки раскраснелись от жгучего мороза.

Коснувшись его, она чувствует ледяной холод,

от которого ее бросает в дрожь,

и в то же время он весь горит, и она понимает.

О, она понимает.

Он отказывается садиться, шагает по ее комнате,

рассказывая ей о самолетах, бомбах, огне, сиренах,

и она качает головой, кричит на него, говоря ему:

нет, нет, нет, она не хочет этого слышать.

Он что, не слушал ее? Разве он не обещал

оставить будущее в будущем и уважать тот факт,

что она не хочет знать, что ей не нужно этого знать? Нет, нет, нет,

как он не понимает этого слова?

Он падает, но в этот раз она не ловит его.

Ты не понимаешь? Ему хочется кричать.

Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Ты пострадаешь. При этих словах его лицо искажает гримаса.

Я иду навстречу этому с открытыми глазами, говорит она,

опускаясь на колени перед ним.

Я знаю, что есть риски, но все равно иду.

Это мой выбор. Не смей лишать меня моего выбора.

А как же твой отец, спрашивает он.

Ее лицо ожесточается, и он понимает, что эти слова попали в цель.

Тебе не кажется, что это эгоистично, напирает он,

что я могу спасти твоего отца, но ты мне не даешь?

Она поднимается на ноги и отворачивается.

Думаю, тебе нужно уйти, говорит она.

Он тоже встает и пытается достучаться до нее.

Пег… я пытаюсь помочь, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось

и я не мог… я не мог тебя найти.

Не заставляй меня просто стоять и смотреть, как ты… как ты…

Так не стой, говорит она.

В каком смысле, захлебывается он.

Ты хочешь, чтобы я ничего не делал?

Если бы ты там была… если бы видела…

Если твой отец… или я…

Томми. Она притягивает его к себе резко, отчаянно.

Прижимает его так крепко, что у него перехватывает дыхание.

Томми, я знаю, знаю, но решать мне.

И я решила… что так быть не должно.

Я не могу позволить тебе помочь. И то, что ты этого не понимаешь,

разбивает мне сердце.

Такие страшные вещи невозможно объяснить: не хватит никаких слов, чтобы хоть как-то передать суть.

По большому счету, все просто:

женщина говорит мужчине, что они больше не увидятся.

Говоря это, она прекрасно знает, что может увидеть его снова:

он будет моложе, для него это время будет более ранним,

и в его глазах не будет читаться, как она с ним поступила.

При мысли об этом ее пронзает печаль ―

такая острая, что она готова упасть на колени, завыть

и рвать на себе волосы.

Считается, что так ведут себя безумно влюбленные женщины.

Но она все равно ему это говорит.

Так быть не должно, повторяет она.

Нет, отвечает он, мотая головой. Его гнев эхом отражается от стен.

Нет. Это вот так… вот так не должно быть. Я думал, мы друзья.

Они кружат друг вокруг друга,

уворачиваясь от ударов,

обмениваясь слезами, словами ―

словами, которые нельзя взять назад, едва они слетели с губ.

Словами, которые они никогда не планировали произносить вслух.

Не заставляй меня это говорить, умоляет она.

Что говорить, спрашивает он. Есть что-то еще хуже?

У тебя появился другой?

Нет, отвечает она, качая головой. По ее лицу текут слезы. Только ты. У меня всегда был только ты. Возможно, в этом и проблема.

От неожиданности он замолкает. Гнев начинает рассеиваться. Но то, что приходит ему на смену, еще хуже: опустошение.

Отчаяние.

Человек, лишенный надежды, уже не человек.

Это из-за того, что я нарушил обещание, спрашивает он.

Она не может ему лгать. Он имеет право знать правду. Да, говорит она. Но не только.

С тобой нет жизни. Это не жизнь.

Она целует его в последний раз (даже если на самом деле этот раз не последний).

В ее спальне, где они провели детство и юность.

Целует его, пока за окном льет дождь, а вдалеке гремит гром.

Краем глаза он видит молнию у нее за плечом.

На долю секунды

все небо

распадается на части.

Он чувствует, что нашел ответ на свой вопрос.

Теперь это очевидно. Почему он раньше этого не понимал? Почему пытался не замечать?

Пегги, Мэй, его попытки жить дальше ― теперь ответ ясен.

Глядя на Пегги, он снова осознает: все это было ради нее.

Но если объекта любви больше нет, а любовь осталась,

что тогда?

Как распрощаться с тем, что составляет больше половины твоей жизни?

Он думает: это невозможно. За такое держатся и не отпускают.

Она думает: отпускают, шаг за шагом. Нужно просто быть стойкой.

Ему снится отец: его профиль на фоне Темзы;

Томми снова двенадцать, стоит ноябрь, и они не возвращаются.

Ему снится сестра, она смеется. Его мать улыбается.

Пегги стоит у доков, она оборачивается и смотрит на него, и ее лицо сияет.

Сквозь облака пробивается солнце, над головой снуют чайки.

Она целует его и смеется ему в рот. Это воспоминание? Или желание?

Он не знает. И не хочет знать. Он позволяет себе задержаться.

Остаться еще на минутку.

Еще немного. О, как бы он хотел… еще только минутку.

Но вот… резкий крик. Его дочь. И его выбрасывает в реальность.

Первое, о чем Томми думает, когда просыпается, ― пожар.

Мэй

2017

Дэйзи зовет ее мамой, а Томми ― папой.

Каждый раз Томми сияет, даже когда его глаза полны горя или когда после он резко отворачивается.

Иногда Томми берет Дэйзи на руки, крутит ее, подбрасывает в воздух и ловит, от чего она визжит и хихикает, пока не выдохнется.

Иногда она пробирается к ним в постель ночью, когда он дома,

и обхватывает крошечной ручкой его запястье,

даже если он спит лицом к стене, отодвинувшись от них обеих.

Лицо Дэйзи озаряется, когда Мэй берет ее на руки, читает ей перед сном, подбадривает ее, когда она делает первые шаги.

Однажды они втроем идут в зоопарк и пару раз гуляют в парке. Один раз едут на пляж.

Он пытается строить для нее замки из песка, со рвом и башнями.

Но она все время рушит их крошечными ручками и ножками.

Томми мимолетно целует Мэй в губы, иногда в плечо,

когда ложится в постель среди ночи.

Но это хорошие дни. А хорошие дни становятся редкостью.

Все начинается с того, что изначально их сблизило, ― с его работы.

Сначала Мэй не понимает. Наоборот, когда Томми просит ее помочь, она чувствует огромную гордость. Это так ценно, убеждает она себя, ― быть нужной, особенно тому, кого любишь.

Он дает ей список книг, которые нужно купить, список дат и данных, которые нужно проверить.

Изучив списки, она обнаруживает, что все, что его интересует, касается «Блица».

Как странно. Интересно, может… Нет. Она подавляет в себе это дурацкое чувство.

Изображает игривую улыбку и говорит:

― Прямо как в старые добрые времена, да?

Его губы искривляются в невеселой усмешке, но он не отвечает.

Она работает днем, превозмогая усталость и недостаток сна, когда ей удается ненадолго оставить Дэйзи.

Но он работает дни и ночи напролет, в основном у себя в кабинете: пишет, читает, иногда исчезает.

Пролистывая статью за статьей и фотографию за фотографией, она хочет спросить: что происходит? Что мы ищем?

Набравшись смелости для вопроса, она лишь аккуратно спрашивает: «Я что-то упускаю?» или «Может, мне нужно сосредоточиться на каком-то конкретном аспекте исследования?» Но он каждый раз качает головой и говорит: «Мне нужна любая информация, которую сможешь найти».

Со временем он обращается к ней все меньше и меньше, предпочитая искать самостоятельно.

И даже когда она предлагает помочь, он отмахивается и говорит, что не хочет, чтобы она тратила время. Что она уже сделала достаточно и дальше он справится сам.

Все внимание Мэй сосредоточено на Дэйзи, и поначалу она не замечает, что Томми никогда нет рядом.

Он ограничивается рабочими часами, так что все выглядит как обычно.

Она заглядывает к нему в кабинет, стоя в дверях. Как всегда ― она вечно по ту сторону двери.

Он всегда сидит, сгорбившись над столом, и пишет, читает, пишет, пишет.

― Я занят, ― говорит он, не глядя на нее. ― Тебе что-нибудь нужно?

И она бормочет:

― Нет, просто хотела узнать, все ли у тебя хорошо.

И он отвечает:

― Конечно, все хорошо, почему нет?

Но потом она начинает замечать, что порой не может найти его, когда встает ночью, чтобы подойти к Дэйзи.

А иногда и днем, когда он должен быть у себя в кабинете.

Он возвращается весь в пепле, с диким взглядом.

Он весь пропитан запахом дыма и огня. Даже его губы, когда он рассеянно целует ее. Он даже смотрит на нее иначе: будто он где-то парит, вдали от нее, от их ребенка, от этого дома.

И она не может избавиться от чувства, что он что-то от нее скрывает.

Что, возможно, ― как бы ей ни хотелось этого признавать, ― она задает не тот вопрос:

дело не в том, что он ищет, а кого.

И все же она не осмеливается спросить. Он же здесь, ведь так?

Здесь, с ней, иногда.

С их дочерью. По крайней мере, он возвращается. И когда она тянется к нему в темноте, он тоже тянется к ней, так зачем спрашивать? Зачем осмеливаться спрашивать?

Нужно же бороться за то, что мы любим, правда?

Вцепиться зубами и ногтями и не отпускать, даже если предмет любви пытается вырваться.

Она видит, что он пытается остаться ― любить ее и быть здесь.

Держать дочь на руках, когда она плачет, и выполнять посильные мелкие дела.

Но она замечает: чем дольше он рядом, тем сильнее отдаляется,

как деревянная кукла, потертая от постоянных ласк.

И каждый раз, когда он возвращается… он словно теряет частичку себя.

Постепенно неожиданно для себя она понимает, что тоскует.

По солнечному свету, по погожим дням без дождя, без серых облаков в небе, без темных зимних дней.

По кантонскому, по знакомому языку, по словам и предложениям, которые слетают у нее с языка без напряжения, без тренировки.

По своим людям, даже по родителям и сестре. Особенно по сестре. По голосам, которых давно не слышала.

По чувству близости, такой невероятной близости, при которой не нужно личное пространство.

По таким отношениям, в которых тебя знают. По объятиям.

Даже просто по тому, чтобы сидеть с кем-то молча на диване и смотреть телевизор.

Во время редких телефонных разговоров с родителями в Гонконге

она вцепляется в телефон, как в спасательный круг.

― У меня все хорошо, ― всегда говорит она. ― У нас все хорошо. Все в порядке.

Но когда отец говорит «Береги себя. Мы скучаем»

или когда мать спрашивает «Когда ты вернешься домой?»,

ей приходится закусить нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

Она готова поклясться, что иногда мать почти замечает легкое колебание в ее голосе.

Но она не позволяет себе проболтаться. Она не думает о доме. Не может думать.

Ведь то, что у них с Томми и Дэйзи в Лондоне, ― это и должно быть ее домом.

Скоро все наладится.

Томми, Мэй и Кристелль

2018

Кристелль обезоруживающе смотрит на Мэй,

когда та суетится на кухне, пытаясь заварить ей чаю.

Мэй кажется, что на нее никто никогда так не смотрел ―

так прямо, без малейшего стеснения.

Этот взгляд разрушает все защитные слои,

которыми Мэй обросла за время жизни в этом доме.

Она смотрит в чашку чая, которую налила для себя.

Повторяет то, что уже говорила, когда открыла дверь и увидела Кристелль:

― Томми сейчас нет. Я не знаю, когда он вернется.

― Да, ты уже говорила, ― отвечает Кристелль.

Но в ее голосе нет ни капли раздражения ― только ирония.

― Я тоже не смогла с ним связаться, но мне нужно ему это передать, а другого времени у меня не будет.

Она кивает на вещи, которые привезла из путешествий, разбросанные по обеденному столу Мэй: книги, артефакты, пашмины и изящные рисованные портреты в деревянных рамках. Мэй говорит:

― Томми понравится.

― Еще бы. ― Кристелль самодовольно улыбается и подносит чашку к губам. ― Где он, кстати? Что-то он в последнее время не выходит на связь. Может, ты лучше знаешь, ты же его девушка и… ну… мать его ребенка?

― О, он… очень занят. У него сейчас сложный период.

Мэй становится неловко;

она чувствует, как у нее краснеют щеки. Она всегда очень стеснялась Кристелль.

Но, признавая, что не знает, где ее парень, ―

даже признавая, что терпит его отлучки, ―

она чувствует себя невыносимо ничтожной.

Словно она не состоялась как женщина.

― Занят? ― Кристелль хмурится. ― Чем? Университетскими делами? Исследованием?

― Думаю, да.

― Но не только.

Прямота Кристелль ощущается как пощечина.

Мэй смотрит на собственные руки, которыми сжимает теплую чашку чая.

― Я не знаю.

― Что он тебе рассказывал?

― О чем?

― О родителях.

― Кое-что он говорил… о том, как они… исчезли.

― А что рассказывал о ней?

― О ней?

― О Пегги.

Значит, у нее есть имя.

Оно повисает в воздухе, и некоторое время Мэй молчит, ощущая, как меняется атмосфера в доме.

Наконец она признает:

― Мало.

― Так я и думала, ― говорит Кристелль. Ее лицо смягчается; она смотрит на Мэй не с жалостью, а с болью.

― Мне очень жаль. Что все так. Если тебе нужна помощь, я рядом, в любое время. Ты понимаешь?

Мэй кивает.

― Где Дэйзи?

― Наверху, спит.

― Можно ее разбудить ненадолго?

Мэй впервые искренне улыбается.

― Конечно.

― Как ты? ― спрашивает Кристелль. ― Честно?

Мэй обнаруживает, что не может говорить. Что-то стоит у нее горле. Возможно, песок.

Она заставляет себя сделать глоток чая.

― Я… я просто… Я скучаю…

― По дому?

Мэй кивает, и, к ее ужасу, к глазам подступают слезы. Она быстро хватает салфетку и отирает их, извиняясь.

Кристелль качает головой.

― Все хорошо, все хорошо.

Она подходит к Мэй и тепло-тепло обнимает ее.

В этот момент Мэй понимает, как же ей не хватало объятий.

Много позже,

когда Кристелль разбудила Дэйзи, подарила ей подарки и снова уложила,

Мэй стоит у дверей, пока Кристелль обувается.

― Я не хочу, чтобы ты уходила, ― неожиданно для себя говорит Мэй.

― О, милая моя. ― Кристелль снова заключает ее в объятия. ― Я приду снова, как только смогу.

― Надеюсь, в следующий раз Томми будет дома.

― Ой, да пошел он, ― фыркает Кристелль. ― Я знаю, мы с тобой не так близки, но я хочу, чтобы ты кое о чем помнила, Мэй. У Томми доброе сердце. Но он не всегда прав. Помни об этом.

Мэй чувствует себя глупо, но все же говорит:

― Я люблю его.

― Да, я тоже его люблю. Но, может, именно поэтому нам так тяжело.

Кристелль в последний раз сжимает руку Мэй.

― Как бы ты ни любила человека, его не изменить. Поверь мне, Мэй. Я пыталась.

Томми ищет Пегги повсюду ―

в своих снах, во время «Блица», в записях своего времени,

прочесывая каждую мельчайшую деталь в поисках ее следов.

В остальное время он сидит за столом

и пишет, пишет. Многое из написанного

его университетские коллеги возвращают

с вопросами и озадаченными комментариями.

Но он все равно продолжает писать;

он не может остановиться. Не может сидеть без дела.

Он видит сообщения и звонки

от Евы и Кристелль, но не может ответить.

Он не может остановиться. Не может сидеть без дела.

Он идет по жизни, будто пробираясь сквозь дым.

И чаще всего так и есть: он идет

сквозь дым ― черный, желтый, серый, ―

клубящийся вокруг него смертельным чадом.

Когда он не пробирается сквозь дым,

он проваливается в глубокий, мрачный сон,

где над ним сгущаются тени.

Иногда он видит отца. Мать.

Бабушку, лежащую на полу с перекошенным лицом.

Пегги ― улыбающуюся, смеющуюся.

И думает: возможно, она смеется над ним.

Мэй стоит в дверях кабинета,

и ее глаза говорят: пожалуйста, иди ко мне.

Но он не может. Нет.

Его дочь Дэйзи подбегает к нему,

хватает за ногу, желая, чтобы он взял ее на руки,

и иногда он соглашается и крутит ее в воздухе.

Но ему страшно и стыдно; он сам не знает почему.

Он чувствует себя грязным, будто его одежда до сих пор пропитана дымом.

И чаще всего так и есть.

Так что он ставит ее на пол

и уходит.

По ночам, в тихие предрассветные часы,

Мэй иногда прижимается к нему, целует в шею,

блуждая руками по его телу. И иногда он ненадолго сдается и притворяется,

но потом пробиваются первые лучи солнца

― и момент упущен.

Тогда он выскальзывает из постели,

наклоняется и целует ее в висок, и она снова засыпает. Он относится к ней с большой нежностью,

но не может дать ей то, чего она хочет. Как бы ему ни хотелось.

Может, он на самом деле не тот, кем пытался быть с Мэй.

Дым и огонь, тяга к прошлому ― может, это единственное, в чем состоит его жизнь.

Разве у родителей было не так?

Они выбирали возвращаться в прошлое снова и снова.

Он знает, что Мэй заслуживает большего.

Он заглядывает к дочери. Она мирно спит, ее сон не нарушают

чудовища, пожар, история.

Его дочь тоже заслуживает большего.

На мгновение он задумывается, испытывал ли подобное его отец.

Вероятно, нет.

Но он должен спасти ее ― Пегги.

Он должен. Ради чего еще жить?

Он снова просыпается и видит огонь. Он все время видит огонь.

А ее нигде нет.

В торте две свечи ― именно столько исполнилось Дэйзи.

Мэй выбирает все сама: длинные красные свечи на шоколадном торте, покрытом радужной глазурью.

Утром они звонили ее семье в Гонконг,

чтобы бабушка с дедушкой могли поздравить Дэйзи с днем рождения на кантонском.

Потом Мэй повела ее погулять у Темзы, где они ели мороженое и слушали уличных музыкантов, а Дэйзи гонялась за своим воздушным шариком.

Два подарка, купленных и упакованных Мэй, лежат рядом с тортом на обеденном столе.

Часы громко тикают, отмечая безжалостно уходящие минуты.

Дэйзи не может усидеть на месте. Она пытается схватить один из подарков, но Мэй убирает ее руки от оберточной бумаги.

― Нужно дождаться папу, ― говорит она.

Свечи мерцают, постепенно догорая.

― Пожалуй, ― говорит Мэй, когда пламя уже почти касается торта, ― стоит задуть свечи сейчас и…

― Папа! ― Дэйзи спрыгивает со стула и бежит к двери.

Томми подхватывает ее на руки и крепко прижимает к себе.

― С днем рождения, малышка!

Но едва он подходит ближе, Мэй видит в его глазах дым.

Пока дочь задувает свечи, Мэй ничего не говорит.

И пока она открывает подарки и просит Томми еще раз подбросить ее в воздух.

И пока они вместе укладывают ее, и Томми читает ей, глядя, как она засыпает.

Томми выключает свет в комнате Дэйзи, закрывает дверь,

и вот они с Мэй остаются вдвоем в длинном коридоре, где члены его семьи смотрят на нее с портретов ― его мать с проницательными, лукавыми глазами.

Обычно эти глаза пугают Мэй,

но сегодня они разрешают ей разозлиться. Наконец-то.

― Томми, ― начинает Мэй. ― Тебя никогда нет.

― Но я же пришел, правда? ― беззлобно отвечает он. Пытается улыбнуться. ― Ей было весело. Прости, что я опоздал.

Мэй качает головой.

Чувствуя, как ее дыхание учащается от гнева, она повторяет:

― Томми, тебя никогда нет.

― Мэй, что ты говоришь? Что значит, «меня нет»? Я здесь. Причем буквально.

― Нет, Томми, ты не здесь. Не здесь. Ты где-то в другом времени. Я вижу это в твоих глазах. Ты… Я не знаю, как это работает, но… ты куда-то уходишь. Я всегда пыталась не придавать этому значения, но сегодня, в день рождения нашей дочери… Я жду от тебя большего.

Его улыбка тает, как снег весной.

― Мэй…

― Я ни разу не жаловалась на то, чем ты занимаешься, Томми. Даже когда это причиняло мне боль. Ни разу.

― Мэй…

― Даже когда это касалось Пегги.

― Кто сказал тебе про… ― Он трясет головой. ― Кристелль.

― Я давно чувствовала, что что-то происходит. Думаешь, я совсем дура?

― Я никогда так не считал. А с Пегги ― это не то, что ты думаешь.

― А что это тогда?

― Мэй, я не хотел причинить тебе боль…

― Не важно, чего ты хочешь, Томми. Важно, что ты делаешь.

Гнев, который в ней поднимается, удивляет ее; она чувствует себя так, будто оказалась в шкуре другого человека.

― Я никогда тебя не донимала, Томми, потому что люблю тебя. Ради тебя я готова на все. На все. Но ты не можешь… ты не можешь так поступать с Дэйзи.

― Да никак я не поступаю!

― Томми, у нее сегодня день рождения. И ты даже в ее день рождения не можешь побыть с нами.

Но ведь он здесь, это он, продолжает настаивать Томми. Разве она не видит?

Как она не видит?

― Все, что я сейчас вижу, ― говорит она, глядя прямо в его полные боли глаза, ― что ты не тот, кем я тебя считала. Я сама виновата, что заблуждалась. Так не может продолжаться, Томми. Больше не может, раз у нас появилась дочь.

После ссоры он молча уходит, а она сидит на полу в ванной, прислонившись спиной к ванне.

Одними губами произносит слова, которые ее родители сегодня сказали Дэйзи по телефону:

«С днем рождения, милая. Мы тебя любим».

Ей кажется, что она больше не может плакать.

Она не знает, сколько вот так просидела, вспоминая.

Оплакивая.

Но потом она без сил ползет в спальню. Кутается в одеяло, чувствуя, как сердце молотом стучит в голове.

Тянется к телефону и набирает номер.

Укрывшись под одеялом, где ее может коснуться лишь темнота,

она шепчет в трубку:

― Кристелль, извини за звонок. Но мне нужна твоя помощь.

Поскользнувшись, он просыпается.

На секунду ему кажется, что он снова там, в Ист-Энде, под шквалом бомб, ищет, ищет, умирая, но на него тут же удушливым одеялом наваливается тишина.

Глаза привыкают к свету: сейчас поздний вечер; его не было всю ночь и весь день.

Или нет? Он уже сам не знает.

Он лежит на диванчике в кабинете с задернутыми шторами.

Конечности кажутся восковыми, все части тела скрипят, как старый дом.

И снова тишина… Почему так тихо? По коже пробегает пугающий холодок.

― Мэй? ― зовет он.

Но ответа нет.

Он снова зовет ее и с острым чувством вины осознает,

как давно этого не делал.

Он идет по дому, как по подводному тоннелю.

Все вокруг кажется ему голубовато-серым. У него кружится голова.

Кухонные часы приветствуют его торжественным тиканьем.

Он никогда не замечал, какая большая эта комната, когда в доме тихо.

На обеденном столе он обнаруживает записку.

У него подкашиваются ноги; он валится на пол.

― Если хочешь нас вернуть, ― написала она, ― приезжай за нами.

Но он, конечно, не может.

Нет.

Ева

2018

Ева живет цветами:

темно-красный, морской синий. Теплый желтый, как свет свечи. Всплеск розового. Черный. Темно-бордовый, как кровь.

Цвета, о существовании которых она на некоторое время забыла.

В окно льется свет, освещая ее студию: мольберты, холсты, палитры, кисти и краски. Так много красок.

В квартире много растений, их зеленые листья тянутся к потолку и разветвляются, словно протягивая руку каждому входящему.

Маленькая кухня с чайником, микроволновкой и плитой. Свистящая рисоварка.

Она стоит рядом с ней, болтая ложкой в чашке с чаем. Делает глоток. Часы над холодильником мирно тикают. Восемь утра. Скоро придет первый на сегодня ученик, держа в руках альбомы и принадлежности для рисования.

Но пока… у нее еще есть время.

Еще один глоток чая. Она смотрит, как свет отражается от кафельного пола, и думает о картине, над которой сейчас работает: морское чудовище, вздымающееся из пенящегося моря. Поймать бы такой свет…

Но потом звонит телефон…

Маленькая девочка, ее племянница, так похожа на свою мать, в ее чертах почти не угадывается Томми. Ева видела ее на фотографиях, но за это время Дэйзи, конечно, очень выросла. Она вспоминает детскую одежду, которую в последний раз отправляла Томми, и думает: я и не представляла, что время может идти так быстро. Но должна была.

Тетя Дороти выжидающе стоит в дверях. Бабушка Цзяи целует в лоб спящую у нее на коленях девочку. Мэй нависает над ними, ломая пальцы. Кажется, будто она вот-вот заплачет. Видя ее такой, Ева чувствует, как внутри поднимается гнев.

― Что теперь? ― шепчет ей тетя Дороти.

― Не знаю, ― говорит Ева. ― Я бы позвонила Томми, но мы очень давно не разговаривали, и он не отвечает на мои сообщения. Даже не знаю, возьмет ли он трубку.

― Эта девочка боится возвращаться к родителям.

― Они не знают?

Тетя Дороти качает головой.

― О том, что она ушла от Томми, ― нет. Тебе нужно вразумить брата.

― Я попробую, но… ― Еву охватывает жуткое чувство. ― В таких вещах он иногда совсем как отец.

― Упрямый?

― Не просто упрямый. ― Ева смотрит на малышку, на ее ангельское лицо, крошечные ручки и ножки. В таком маленьком создании ― целый мир. ― Непробиваемый.

Позже, когда Дэйзи уложили спать на диване и тетя Дороти с бабушкой Цзяи ушли, Ева видит, что Мэй сидит за кухонным столом.

Она вдруг замечает, что девушка ужасно худа. На ее лице ― особенно в опущенных вниз глазах ― потерянное выражение. Ева полагает, что так выглядит женщина, с которой очень долго обращались холодно. Ее мысли снова обращаются к брату. Она сжимает губы, не желая говорить что-то, что может расстроить Мэй, и решает заварить чай улун. Пока она двигается по кухне, Мэй будто не замечает ее присутствия: глаза опущены, руки чинно сложены на коленях. Вскипятив воду и разлив чай, Ева садится рядом с Мэй и протягивает ей чашку. Лишь тогда Мэй замечает ее и едва слышно бормочет «спасибо». В ответ Ева отмахивается с легкой улыбкой.

Когда Мэй берет теплую чашку, ее лицо искажается. Если она и не плачет, то близка к этому. Кажется, будто она вот-вот подавится воздухом.

― Мне так жаль, Мэй, ― говорит Ева, не зная, что еще сказать. ― Что так вышло с братом. И со всем остальным. Я постараюсь помочь тебе всем, чем смогу. Может, он приедет.

Девушка резко поднимает голову.

― Не приедет. Ему все равно.

― Уверена, это не так, ― говорит Ева почти безнадежно.

Мэй качает головой.

― Ты не знаешь. Ты всего этого не видела.

― Можешь рассказать мне все, правда. Когда будешь готова.

Ева протягивает руку и касается руки девушки. Сперва кажется, что Мэй отдернет руку. Но потом она отказывается от этой мысли и позволяет Еве сжать ее руку крепче.

― Мэй, у вас с Дэйзи здесь есть семья. Если ты захочешь.

Той ночью Мэй засыпает рядом с диваном на полу гостиной Евы. Она лежит, свернувшись на тоненьком старом матрасе, укрывшись запасным одеялом Евы. В комнату пробивается лунный свет, окутывая комнату мягким белым сиянием.

Прежде чем лечь спать, Ева выключает свет на кухне и некоторое время стоит в студии, глядя на свою работу. Ей все не удается найти нужный оттенок синего.

Томми

2018

Он не может. Нет. Так что он путешествует.

Сирены.

Пламя

поблескивает.

«Блиц» затягивает его, снова и снова.

Пепел.

Дым.

Разбитое стекло.

Крики.

Его отец: Томас, соберись.

Его мать: дай себе немного времени.

Голос: молодой человек, вам нужно в укрытие.

Детский смех. Дэйзи.

Он оглядывается через плечо, хочет бежать к ней,

но забывает.

Грустные глаза Мэй: ты когда-нибудь думаешь обо мне?

Да, хочет сказать он. Я думаю о тебе.

Но его горло

горит

огнем.

Его бабушка Кэрол: ты слишком похож на отца, Томас.

Ноябрь. Ему снова двенадцать, и родители задерживаются.

Дэйзи смеется, когда он подхватывает ее на руки.

Томми, проснись, говорит Пегги. Он чувствует на веках ее губы.

Ее рука гладит его по груди.

Томми…

Кристелль. Ее рука касается его щеки.

― Томми, проснись, ― говорит она.

Моя дочь, хочет сказать он.

Я потерял ее.

Ева закатывает глаза: Томми, давай по-честному…

Бомбоубежище сотрясается от падающих бомб.

В углу плачет ребенок.

Его дочери сегодня два года.

Она ждет его, чтобы задуть свечи.

Он закрывает глаза.

― Томми! ― кричит Кристелль. ― Не смей!

Папа, спрашивает Дэйзи, а можно у меня каждый день будет день рождения?

Отец: Томас, ты можешь гораздо больше. Почему ты этого не делаешь?

Мэй плачет:

Томми, тебя никогда нет. Это не ты.

Крис, мне нужно идти. Я нужен Дэйзи. Она задувает свечи.

С потолка летят обломки.

Свечи дрожат в темноте.

Бомбоубежище сотрясается.

Глаза Пегги блестят гневом.

Она смеется, улыбается, целует его.

Кто-то снова кричит.

Он сам?

― Томми. ― Кристелль уже плачет. Он никогда не видел, чтобы она плакала. ― Томми, я звонила Еве. Мэй и Дэйзи у нее. Еще не поздно…

Он чувствует на языке металлический привкус. Я могу здесь умереть, думает он.

Кристелль трясет его.

― Томми, я не понимаю, что ты говоришь. Проснись! Проснись!

Он не может встать.

Пегги прямо перед ним,

но она не оборачивается. Он зовет ее.

Но она

все равно не оборачивается.

Родители задерживаются.

На месте, где когда-то был дом,

теперь груда дерева, щебня и горелых кирпичей.

Томми, шепчет Пегги.

В ее глазах танцуют звезды.

Я рада, что нашла тебя.

Дэйзи задувает свечи.

Я люблю тебя.

Можешь не отвечать.

Они не вернутся.

― Томми.

Теплая рука Кристелль касается его холодной щеки.

― Пожалуйста…

Томми.

Дыши.

Но он не может встать.

Он не может встать.

Он не может встать.

Он не может встать.

Звук раздвигающихся штор. Слепящий солнечный свет.

Когда глаза привыкают к свету, Томми понимает, что лежит на диване в кабинете. Повернувшись, он пытается встать, и толстое шерстяное одеяло соскальзывает с него и падает на пол.

Кристелль отворачивается от окна.

― Ты проснулся. Хорошо, ― говорит она.

Она стоит против света, и он не видит выражения ее лица. Она подходит к нему и садится на корточки. Только тогда он замечает, что у нее красные глаза, а под ними темные круги. Волосы грязные. Одежда выглядит так, будто она в ней спала.

― Сколько я проспал? ― спрашивает Томми.

― Примерно сутки.

В горле жутко пересохло.

― Как?

― Пришлось тебе кое-что дать. ― Кристелль закусывает нижнюю губу. ― Прошло несколько дней, и ты никак не возвращался до конца. Ты постоянно… исчезал.

― Послушай, Крис…

― Нет, Томми, это ты послушай. ― Кристелль закрывает глаза и делает глубокий вдох. Продолжает дрожащим голосом: ― С этим пора покончить.

― Покончить… ― Он пытается сесть, но у него так резко кружится голова, что он снова валится на диван. ― Черт. Что со мной происходит?

― Тебе нужно отдохнуть, Томми. Ты так надолго исчезаешь, что начинаешь болеть. Не знаю, что ты пытаешься сделать… Найти ее или…

Он морщится.

― Крис, дело не только в этом…

― Томми, сейчас тебе нужно сесть в самолет и лететь к своей семье.

Он опускает голову, чувствуя, как его пронизывает острая, холодная боль.

― Крис, я не могу.

Глаза Кристелль сверкают.

― Тогда тебе нужно пожить у меня. Хотя бы неделю-две. Мои родители согласны. Тебе сейчас нельзя оставаться одному.

― Нет, не могу.

― Но… почему?

Он не может ответить. Пол кружится перед глазами.

Кристелль продолжает, теперь настойчивее:

― Томми, почему ты не можешь остановиться? Отпустить ее? Не только ее, но… ― Она резким жестом обводит кабинет его отца. ― …все это?

Он продолжает смотреть в пол. Слышит, как сердце поршнем мучительно стучит в голове.

Кристелль встает, закрывая собой луч света, падающий на него из окна.

― Томми, я не могу больше видеть тебя таким. Пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Но он молчит.

Когда Кристелль уходит, Томми убеждает себя, что это к лучшему. Он может делать все что пожелает, когда пожелает, ни от кого не зависеть. В конце концов, что Кристелль знает о его семье и его отношениях?

Он уже знает, что скажет Ева: помирись с Мэй и Дэйзи, посмотри в лицо тяжести, которая лежит у тебя на сердце, делай то же, что я. И так далее и тому подобное. Примерно то же, что сказала Кристелль. В глубине души Томми знает, что и его мать, наверное, сказала бы то же самое, будь она здесь.

Но даже его мать, рассуждает Томми, не отказывалась от своего дара. И она, и отец ― особенно отец ― всегда старались не принимать свои способности как должное.

― Мало просто использовать свои способности, ― говорил Джошуа. ― Нужно развивать их и проверять на прочность, чтобы они стали еще сильнее. Наш долг перед собой ― быть лучшей версией самих себя. Путешествуя, нужно постоянно думать и думать! Искать решения, Томас!

Когда Томми был младше, он не понимал, почему отец такой жесткий. Но теперь, кажется, понимает. Отец никогда не останавливался перед трудностями, никогда не принимал отказов и никогда не позволял эмоциям встать на его пути. Окажись отец на его месте, он бы не сдался. Это точно.

Но потом, по мере того как дни перетекают в недели, а недели в месяцы, два мира Томми начинают сливаться, а мысли превращаются в неразборчивый хаос. В спутанный клубок шерсти, подобный тем, что валялись в студии матери.

Кристелль рядом нет, и его путешествия в прошлое продолжаются; он перемещается во времени, как дышит, хотя большую часть времени ему кажется, что он не может дышать. «Блиц». Темза. Снег. Дождь. Огонь. Моргнув, он снова оказывается там и ищет. Бежит. Он остается там намного дольше, чем должен, и, когда чувствует, что тело отделяется от костей, закрывает глаза и заставляет себя вернуться.

Он вспоминает Пегги в день, когда она сказала, что они больше не должны видеться. Ее лицо исказилось от боли.

― Так не должно быть, Томми, ― снова и снова повторяла она. ― За твои способности положена цена, и ее всегда приходится платить. В конце концов что-то должно сломаться.

Джошуа и Лили

1999

Лили пыталась вспомнить время, когда ее бабушка Мэри выглядела молодо. Когда она навещала Мэри в доме престарелых, касалась ее руки или называла по имени, пожилая женщина просто бессмысленно смотрела на нее. Ее глаза, некогда проницательные и ясные, как летнее небо, теперь потускнели и подернулись туманом, как река в пасмурный день.

Бабушка, это я, Лили. Ты меня не узнаешь?

Но пожилая женщина просто смотрела на нее. Смотрела и смотрела.

Во время последнего визита Лили рука Мэри лежала на краю постели, и, когда бабушка испустила последний вздох, она сжала ее. Вот и все: ее просто не стало.

Кэрол подошла к Лили сзади и нежно коснулась ее плеча. Лили мельком подумала: как странно, что прикосновение матери может быть нежным.

Теперь она обрела покой, сказала Кэрол пустым, напряженным голосом, будто из него высосали всю нежность. Она бы не хотела, чтобы ты плакала.

Она бы не стала возражать, сказала Лили, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Стряхнув с плеча руку матери, она встала.

Лицо Мэри было потухшим, опустошенным смертью, совершенно лишенным силы, которая была свойственна ей при жизни; когда Лили погладила ее по щеке, кожа показалась ей неестественно холодной.

Лили думала о годах, прожитых бабушкой, годах, о которых она ничего не знала. О человеке, которого она любила, который был отцом ее матери и ее собственным дедом. О человеке, который явился из-за моря и однажды просто исчез без следа, которого Лили пыталась найти во время путешествий, но так и не смогла. Жив ли он? Что бы он сейчас сделал, видя женщину, которую любил, мертвой, наблюдая, как все воспоминания о нем слетают с нее, будто паутина?

В чем дело, Лилиан? Кэрол смотрела на нее со странным выражением. Ты хочешь мне что-то сказать?

Лили сделала глубокий вдох и подавила слезы. Мама, почему ты думаешь, что я хочу что-то сказать?

У тебя это на лице написано, сказала Кэрол. Думаешь, я не знаю собственную дочь? Ты же знаешь, мне ты можешь рассказать что угодно.

Лили почувствовала незнакомый укол в сердце. На долю секунды ей захотелось побыть дочерью, которой она никогда не была, упасть в объятия матери и заплакать, облегчить душу ― говорить о времени и воспоминаниях и горе, которое никогда не ощущалось как горе. Но она вовремя сдержалась и спросила: ты похоронишь ее рядом с папой?

Да, подтвердила Кэрол. Приводи детей на похороны.

Мне нужно сначала поговорить с Джошуа. Мне кажется, они еще слишком малы, чтобы видеть свою прабабушку такой.

Кэрол покачала головой. Они не слишком малы. Познавать жизнь и смерть нужно с раннего детства. Приводи их. Им нужно отдать ей дань уважения.

Вечером, когда Лили пришла домой, дети уже спали, а муж заперся в кабинете. Она не стала принимать душ, просто свернулась клубком в постели. Она даже не могла закрыть глаза, чтобы попытаться попасть в прошлое. Она знала, что сможет, если очень постарается, если соберет всю волю в кулак. Но ее горе ощущалось как пыль. А пыль оседает.

Она услышала скрип открывающейся двери и быстро отерла слезы, думая, что Джошуа закончил работать раньше, чем обычно. Но человек, скользнувший к ней в постель, был меньше и намного, намного мягче.

Мама, спросила Ева, прабабушка умерла? Она схватила мать за руки под одеялом.

Да, ответила Лили. К глазам снова начали подступать слезы. Я хотела рассказать вам с братом утром. Как ты узнала?

Я почувствовала. Когда была… когда была в прошлом.

Ты снова путешествовала? Ева, разве мы с отцом не говорили, что тебе нельзя путешествовать без нас?

Говорили, сказала Ева, но я не могла ничего поделать, мама. И у Лили защемило сердце, когда она услышала поток слов, вырвавшийся у дочери. Мне кажется, у меня все устроено не так, как у вас с папой. И не как у Томми.

Что ты имеешь в виду?

Они зовут меня. Люди из прошлого. Наша семья. Не думаю, что они зовут вас так же, как меня.

Лили вдруг пожалела, что Джошуа нет рядом; ему бы хотелось об этом услышать. Она мысленно отметила, что нужно будет ему рассказать. Милая, сказала она дочери, только нам с папой можно путешествовать в одиночку, потому что мы взрослые.

В следующий раз я постараюсь вести себя лучше. Правда. Но сегодня… сегодня меня звала ты.

Я, удивленно воскликнула Лили. Как это?

Я закрыла глаза и увидела тебя, мама. Ты была маленькой девочкой, совсем как я. Ты гуляла по парку со старой женщиной. Я подумала, что это бабушка Кэрол, но она не была на нее похожа, так что я решила, что это, наверное, прабабушка Мэри. И папа сказал, что ты пошла ее проведать, так что я поняла, что она… что ее, видимо, больше нет.

Лили невольно улыбнулась. Милочка моя, что, по-твоему, значит, когда кого-то больше нет?

Ева пожала плечами. Папы все время нет. Но это, наверное, другое.

Да, грустно сказала Лили. Это другое.

Некоторое время мать и дочь лежали рядом, держась за руки. Лили чувствовала, как по щекам тихо стекают слезы.

Ева, прошептала Лили. Тебя сейчас кто-нибудь зовет?

Да. Поэтому я не могу заснуть.

Ты знаешь, кто это?

Иногда да, если я уже слышала их голоса.

Секунду поколебавшись, Лили сжала руку дочери. Возьмешь меня с собой, спросила она.

Ева кивнула.

Еще не открыв глаза, Лили почувствовала, как осенняя прохлада проникает сквозь одежду и ветер дует в лицо.

Рука дочери была липкой от пота.

Мама, произнес голос Евы, мы на месте.

Она распахнула глаза и увидела под оранжевым небом в парке у подножия холма маленькую девочку со старой женщиной.

У нее перехватило дыхание.

И ее дочь сказала: мама, они ждут тебя.

Позже, много позже, уложив Еву в постель, Лили накинула халат и спустилась вниз в поисках мужа. Но в кабинете, где она ожидала его найти, Джошуа не было. Она обнаружила его на кухне, он пил сладко пахнущий улун и разогревал пирожки со свининой чашао. На кухонной стойке валялись черно-белые фотографии, документы и записи. Они были знакомы ей по его университетской работе и по исследованию.

Прости, что я сегодня не пришел, сказал он, увидев, что она стоит в дверях.

Мама была рада, что тебя нет, сказала она. Она подошла и чмокнула его в щеку. Над холодильником тикали часы. Было два часа ночи.

Ты как, спросил Джошуа. Жаль твою бабушку. Добрая была женщина.

Я справлюсь, ответила Лили. Это был вопрос времени. Она так долго болела. Мне просто… мне просто хотелось бы, чтобы перед смертью она нас вспомнила. Вот и все.

Лили…

Все в порядке, повторила она. Ты говорил с Евой?

Джошуа налил ей чашку улуна. Нет. А что?

Она сегодня путешествовала одна.

На лице Джошуа нечасто отражался шок, но сейчас был тот самый случай. Отставив чайник, он сказал: я думал, первым будет Томми.

Ты думал, первым будет Томми? Не удержавшись, Лили фыркнула. Милый, ты вообще знаешь наших детей?

В возрасте Томми я путешествовал в Гонконг пятидесятых и делал записи.

Томми не ты.

Очевидно. Джошуа нахмурился и отпил чай.

Лили раздраженно тряхнула головой, взяла с сушилки палочки и подцепила ими пирожок из тарелки мужа. Ева смелее, чем Томми, сказала она. Но Томми просто нужно время.

Нужно поскорее его подготовить, сказал Джошуа. Но то, что Ева путешествует сама… Это… это нам пригодится. Джошуа задумчиво откусил пирожок с начинкой из розоватой свинины барбекю.

Лили сделала глоток чая. Пригодится для чего?

Для того, что я для нас запланировал.

Запланировал? Для нас? Когда это?

Сегодня. Джошуа указал палочками на груду фотографий, разбросанных на стойке.

Лили отставила чашку и взяла одну из них. При виде изображенного на ней человека ее глаза расширились. Брюс Ли, сказала она. Имя громким эхом отозвалось в кухне. Она посмотрела на мужа, и ее лицо озарилось пониманием. Вместе? Всей семьей? Джош, думаешь, мы готовы?

Разве не ты мне сказала, что Ева готова? А Томми… Томми мы подготовим.

Не уверена, что сейчас подходящее время, чтобы это затевать. Лили вспомнила холодные руки бабушки. Бабушка только умерла. Моя мать…

Твоя мать всегда будет такой. Независимо от обстоятельств.

Да, знаю. Просто… Лили вздохнула. Обхватила чашку руками, чувствуя, как тепло проникает под кожу. Я ей чуть не сказала сегодня. О нас, о том, что мы делаем.

Джошуа сдвинул брови. Зачем?

Мне было грустно, прямо сказала Лили.

Но ты не сказала, так?

Нет. Я хотела, видит бог, хотела. Но знаю, что нельзя.

Вот именно. И не этого я хочу для наших детей. Я хочу, чтобы это (Джошуа обвел палочками фотографии и пространство между ними) мы могли делать вместе. Ты ведь тоже этого хочешь?

Лили вспомнила, как держала Еву за руку, когда перед ними простирался Лондон ее детства.

Да, сказала Лили. Пожалуй, что да.

Джошуа улыбнулся своей редкой улыбкой, и Лили подумала: странно, что она не замечала, как она похожа на улыбку их дочери. Значит, время пришло, сказал он.

Мэй

2018

Мэй живет у Евы несколько недель, и ее мир снова начинает обретать очертания.

Ева приносит еду, воду, свое присутствие, Дэйзи на руках, когда та хочет побыть с матерью. Иногда они перемещаются за обеденный стол, чтобы вместе поесть и поговорить о погоде, о том, чем Дэйзи хочет заняться завтра, о недавних выходках учеников Евы. Иногда они заходят в студию, и Мэй поражается мастерству Евы, когда та добавляет цвета старым картинам или делает наброски для новых. Ева впервые дает Дэйзи в руки кисть, учит ее смешивать розовый цвет и разбрызгивать краску по черному холсту.

Иногда по выходным, вечерами, они втроем гуляют по ближайшему парку. Вместе ходят поужинать, когда Ева рано заканчивает преподавать. Мэй приносит брошюры из яслей, пролистывает их, обсуждает с Евой, уложив Дэйзи спать. Постепенно, незаметно для Мэй, утрата превращается из потрясения в постоянного спутника; боль не утихает, но уже не душит ее, как прежде. Своего рода прогресс.

Но Дэйзи все еще спрашивает об отце. Все еще интересуется, когда они поедут домой. Все еще ждет звонка у телефона. В таких случаях Мэй берет ее на руки и ходит по квартире, крепко прижимая к себе, пока она не уснет.

― Она скучает по отцу, ― однажды вечером говорит Мэй Еве.

Она укладывает задремавшую дочь на запасной матрас, на покупке которого настояла. Мэй отказалась от щедрого предложения Евы занять ее спальню через несколько дней после приезда. Это твой дом, сказала Мэй. Мы здесь лишь гости.

― Они были близки? ― спрашивает Ева.

― Когда он был дома ― да. Он хорошо с ней играл. Она так любила проводить с ним время.

Ева хмурится.

― Хотелось бы мне слетать домой и научить Томми уму-разуму. Может, так и нужно сделать.

― Ты слишком добра, ― шепчет Мэй, гладя лоб дочери. ― Но я не могу просить тебя вмешиваться.

― Ты все еще надеешься, что он… не знаю… позвонит? Передумает? Приедет за вами?

― О, постоянно, ― грустно улыбается Мэй. ― В основном из-за Дэйзи. Но Кристелль права: нельзя заставить человека измениться. Томми сам должен к этому прийти.

Ева фыркает.

― Легко сказать. Мэй, мне бы так хотелось сделать больше.

― Ты и так делаешь все, что можешь.

― Но этого недостаточно.

Рука Мэй застывает: в голову приходит мысль.

― Я кое о чем… Я боялась… ― Она с сомнением смотрит на Еву. ― Ты не могла бы пойти со мной и Дэйзи… встретиться с моей сестрой?

Много, много позже Мэй стоит у моря и понимает, что осталась наедине с собой впервые за очень долгое время. Без Томми. Без Дэйзи. Одна.

Ее дочь сегодня осталась с Евой: она планирует показать девочке художественную школу, где работает. Вчера они закончили перевозить вещи Мэй и Дэйзи к ее родителям, так что Мэй на весь день предоставлена самой себе. Поначалу она не знала, что делать и куда пойти. Но тут в голове всплыло воспоминание: они с Томми и Дэйзи на пляже целую вечность назад. И, сама того не заметив, она села в поезд, направляющийся прочь от города, в сторону океана.

Сидя в поезде и глядя на пролетающие мимо пейзажи, она непроизвольно думала, что бы сказал Томми, если бы она позвонила ему и сказала, что Дэйзи скоро пойдет в ясли. Что они с ней переехали в детскую спальню Мэй, теперь выкрашенную в светло-желтый цвет. Что новая кроватка, купленная Энн, сестрой Мэй, стоит у окна и накрыта покрывалом с «Хэллоу Китти». Что Дэйзи учится рисовать своими первыми акварельными красками…

Но как ей позвонить, если сам он этого не делает?

А потом она вспоминает Еву, которая постоянно говорит ей: «Никогда не поздно начать сначала. Ты еще можешь стать той, кем хочешь быть».

Но кто она? Этот вопрос звенел у Мэй в ушах, когда она выходила из автобуса.

Только приехав в Лондон, Мэй считала себя едва ли не королевой. Но что такого она сделала, кроме того, что родила Дэйзи и была ее матерью? Слова Энн при их первой встрече пару недель назад глубоко задели ее, хоть она и понимала, что сестра желает ей добра: «Мне неприятно говорить «Я же говорила», но я рада, что ты наконец одумалась». Мэй думала, что жизнь в Англии ― это возможность стать самой собой и что жизнь, о которой она мечтала, расцветет прямо у нее перед глазами. И вот она здесь, там, откуда начинала, надломленная и поверженная. Просто еще одно типичное «Я же говорила».

Волна прибывает и касается ее ступней, свежо и холодно. Мэй глубоко выдыхает. Вспышка воспоминания. Пытаясь подавить его, она закрывает глаза и чувствует, как ветерок дует ей в лицо. Слушает шум моря, такой спокойный и умиротворяющий, как и ее дыхание. Редкий момент полного покоя.

Она ненадолго задумывается, испытывал ли Томми когда-нибудь такое спокойствие. Может, тогда между ними сейчас все было бы иначе. Если бы он не был таким травмированным, если бы она не была такой наивной, если бы обстоятельства не сложились против них… может, у них бы что-то и вышло?

Но в глубине души она знает, что это лишь мечты. Бесполезные фантазии. Она заставляет себя вспомнить дом на Кеннингтон-роуд и как она снова и снова ложится в пустую постель, как Дэйзи постоянно спрашивает, где папа, как плачет в самолете до Гонконга…

На этот раз, открыв глаза, она уже не видит улыбку Томми. Теперь она видит перед собой лишь набегающие волны. Она с готовностью шагает им навстречу: вот бы они могли поглотить ее целиком. Ее сердце окончательно разбито. И все же, идя вдоль берега, она знает, что жизнь понемногу восстановится. Должна восстановиться.

Пегги

1950

Платформа окутана паром. Проводник просит всех занять свои места. Пассажиры толкаются, пытаясь забраться в поезд. Война лишила многих имущества. Вместо больших ящиков и сундуков почти у всех в руках сумка, корзина, мешок, что-то небольшое, способное вместить то, что осталось от их жизней с момента, как десять лет назад с неба посыпались первые бомбы люфтваффе. Какой-то младенец надсадно воет, когда мать передает его отцу в окно поезда. Подросток, торгующий газетами, размахивает своим товаром и случайно сбивает шляпу с головы мужчины. Проводник снова свистит, и этот звук пронзительным предупреждением разносится над суетящейся толпой.

В воздухе что-то потрескивает. Искра ― как будто хворост начинает разгораться. А может, это просто воображение Пегги, ведь она всем своим существом осознает важность сегодняшнего дня. Сегодня ее жизнь изменится навсегда.

Сколько часов она провела в мечтах о жизни за пределами Ист-Энда: прогулки к пляжу, свежий воздух, книги. Морской бриз. Растения. Отец, откинувшийся в кресле-качалке у очага в их теплом и уютном коттедже, окутанном зимней вьюгой. Сегодня эти мечты стали возможными. Долгое время, невзирая на показную браваду, она не верила, что сможет их осуществить. Это были лишь иллюзии замечтавшегося фантазера. Но теперь все иначе. Они уже в поезде. Они уезжают из Лондона.

Пегги поддерживает отца, пока он усаживается на место, выставив палку под странным углом.

― Вот так, ― мягко говорит она, будто обращаясь к ребенку, и укрывает ему колени истрепанной шалью. ― Как ты? Нога болит?

Старик качает головой и кладет руки со вздутыми венами на трясущиеся колени, чтобы остановить дрожь.

― Все нормально, ― кряхтит он.

Но палка выпадает у него из рук и с глухим стуком падает на пол. Пегги поднимает ее и кладет на свое сиденье.

С начала войны здоровье отца постоянно ухудшалось. Он так и не оправился от того, что во время «Блица» было разрушено их кафе; у Пегги щемит сердце от того, что он навсегда утратил прежнюю волю к жизни. И старая травма колена все сильнее давала о себе знать после воздушного налета на Собачьем острове в октябре 1940 года. Пытаясь добраться до своего укрытия ― убежища Андерсона[6] во дворе церкви, ― старик страшно упал. Если бы им не помогли новые соседи, они с Пегги вообще не добрались бы до убежища.

Еще один пронзительный свисток проводника. Отец хватает Пегги за руку. Этот беззащитный жест удивляет ее.

― Папа, в чем дело? ― спрашивает она.

Старик глядит прямо перед собой, стиснув зубы.

― Не думал, что этот день…

У Пегги сдавливает горло. Она накрывает его ладонь своей: она понимает.

― Еще немного, па, и мы будем за пределами Лондона, ― говорит она, пытаясь улыбнуться. ― Море, па. Можешь себе представить? И горы.

― Я не понимаю, как тебе удалось…

― Я же говорила, разве нет? ― отвечает она шутливым тоном, но в голосе звучат стальные нотки. ― Теперь я о нас позабочусь.

― Милая, но как же деньги? Я все же не понимаю, как мы будем за все это платить.

― Скажем так, есть один человек, который навеки у меня в долгу.

― Но кто…

― Папа, мы это уже обсуждали. Ты ведь мне доверяешь?

― Да, но…

― Тогда просто поверь, что все в порядке. Мы начнем сначала. Вот увидишь.

Судя по виду, старик очень хочет ей возразить. Но потом встряхивает головой.

― Садись, милая. Мы скоро отправимся.

― Дай мне минутку, па, я сейчас вернусь.

Пегги отпускает его руку и идет назад по вагону. Настойчивые расспросы отца действуют ей на нервы. Она надеялась, что ее уверенность его успокоит, но он, похоже, пока не готов унять свое любопытство. Таких осложнений она не предвидела. Разве она может сказать отцу, что их переезд из Лондона в Корнуолл стал возможным благодаря жене, которая его бросила?

Вскоре после окончания войны Пегги написала матери, живущей в Китае с новым богатым мужем, и попросила денег. Мать написала в ответ: «Не думала, что моя дочь из тех, кто потребует платы за свое сиротство». И Пегги ответила: «Дочери, которую ты знала, никогда не было на свете. А если и была, то погибла во время „Блица“».

Несколько месяцев ответа от матери не было. И вот однажды в почтовый ящик их пансиона бросили маленький кремовый конверт. Внутри был только чек, без письма.

Пегги знает, что гордость отца никогда не позволит ему принять эту правду.

Платформа начинает пустеть, в поезд забираются последние пассажиры с багажом в руках. Неподалеку стоят старый китаец с дочерью и машут на прощание своим близким в поезде; встретившись взглядом с Пегги, старик приподнимает шляпу. Мальчик, торгующий газетами и сигаретами, еще здесь, пассажиры высовываются из окон и бросают монетки ему в шляпу.

― Всем занять свои места! Всем занять свои места! ― кричит проводник. Но Пегги все стоит, озираясь по сторонам.

Давным-давно, когда они были детьми, Томми рассказал ей о своем даре. Только Лондон, и не позже, чем через несколько лет после окончания войны, сказал он. Едва начав составлять свой план, она уже знала, что рано или поздно этот момент придет. И все же эта мысль ее гнетет: стоит ей оставить этот город и это время ― и они больше никогда не увидятся. То, что они расстанутся навсегда, кажется ей чем-то невозможным, нелепым, совершенно невообразимым.

Одна из их самых последних встреч произошла после смерти его бабушки. От горя и опустошения он выглядел совсем мальчишкой, мятая одежда болталась на его долговязом теле. Опущенные вниз глаза переполняла боль. К тому времени она уже знала о Мэй и Дэйзи. И все же было странно слышать от него имя Мэй, зная о нем больше, чем он сам.

Не сдержавшись, она сказала: «Значит, ты уже познакомился с Мэй». И в тот момент она поняла, что нужно делать. Когда она заявила, что им нужно остаться друзьями, он не понял и поначалу стал спорить. Она его не винила; ей хотелось бы рассказать ему обо всем, что их ждет. Но этим она бы нарушила то самое обещание, которое взяла с него. В конце концов она настояла на своем и получила то, что хотела, как и почти всегда.

Она вспоминает, как почти каждый раз, когда они целовались, она закрывала глаза и представляла: а что, если бы он вырос по соседству и был лишь одним из китайских детей, затерявшихся в Ист-Энде? Возможно, его отец работал бы в доках, а мать ― в прачечной; она была бы дородной женщиной с ловкими, умелыми руками. Он бы унаследовал непринужденную улыбку матери и серьезность отца. И они бы гуляли по Лаймхаусу среди бела дня, не боясь расспросов и любопытных глаз, и он бы мог… он бы мог остаться…

Но потом они всегда отрывались друг от друга, и мечта рассеивалась. И перед ней стоял молодой человек, затерявшийся во времени и лишенный якорей, тогда как она была навсегда привязана к этому месту.

Как-то раз, посмотрев на него пару секунд, она спросила:

― Ты знаешь, какой сейчас год?

― У меня или у тебя?

― У меня.

Он в замешательстве покачал головой.

― Какая разница?

― Ты хочешь знать?

На мгновение показалось, что он скажет «да». Но потом он раздумал.

― Нет. Нет, пожалуй, нет.

И она не смогла сказать ему, что война уже идет.

Стоя на платформе и вглядываясь в толпу, Пегги проигрывает в голове все эти воспоминания. Она изо всех сил пыталась не надеяться. Не держаться. Но, может… в последний раз… каким-то чудом.

Но его нет.

И она больше не может ждать.

Вернувшись на свое место в поезде, Пегги достает блокнот и карандаш. Отец уже задремал. Поезд кренится вперед, оставляя позади станцию и все, что ей знакомо. Она смотрит в окно, как Лондон уплывает прочь, но все, что она видит, ― лицо Томми, искаженное и полное отчаяния, но все же светящееся любовью к ней. Возможно, она больше никогда не увидит такой любви на лице мужчины…

Она оглядывается через плечо на оставшуюся позади платформу. Последняя надежда. Вдруг, ну а вдруг. Всего только раз. Что, если…

Но голубое небо манит ее вперед. Отвлекает ее внимание от его отсутствия на цветущую зелень впереди.

Она подносит карандаш к бумаге и начинает писать.

Все будет хорошо, говорит она себе. Печаль рано или поздно рассеется. Она жива. Свободна. Жизнь только начинается.

Томми

2019

Он находит в бывшей спальне Кэрол коробку с фотографиями.

Он смутно припоминает, что мать держала их у себя в студии;

видимо, бабушке это не понравилось, и она спрятала их здесь,

чтобы они с Евой не нашли. Мать любила все документировать.

И вот эти фотографии перед ним: их семья, будто из прошлой жизни.

На них он еще толком не умел улыбаться.

Но объектив матери так усердно старался его ухватить.

Отец тоже не любил фотографироваться.

Он редко улыбался. Вечно хмурый, с опущенными вниз уголками губ.

Вот они на каком-то пляже, в один из редких солнечных дней.

Отец щурится в камеру. Ева улыбается.

У Томми мокрые после океана волосы, гладко зализанные назад. Он застыл в прыжке,

пальцы ног едва касаются песка. Он почти не помнит этот день. Помнит лишь,

что это был следующий день после того,

как они всей семьей отправились в прошлое и познакомились с Брюсом Ли. Помнит, что они ехали на машине. Конечно, они ехали на машине.

Они пытались построить замок из песка, но, в отличие от сестры, у него не хватало терпения, и укрепления то и дело рушились.

Вот и все, что он помнит.

Но это был хороший день. Это он знает. У него снова кружится голова; он не знает, когда последний раз спал.

По-настоящему спал.

Он пытается сделать глубокий вдох и чувствует в горле привкус дыма.

Он вспоминает лицо Дэйзи, сияющее при свете праздничных свечей.

Гнев в глазах Пегги. Он снова опускает взгляд и видит собственное детское лицо.

Все, что мне нужно, думает он, ― один хороший день.

Это даже не осознание.

Не попытка эксперимента. Даже не желание. Скорее крик души.

Голова тяжелеет. Глаза тоже. Его тело тянет вниз, затягивая в небытие, и вот он снова маленький мальчик на берегу океана, и волна накатывает на него, чтобы сбить с ног.

Он улыбается. Не своей обычной улыбкой ― уверенной, излучающей очарование, а грустной полуулыбкой, которая делает его лицо одновременно старым и юным.

Забавно, думает он, позволяя волне увлечь себя вниз. Мы так никогда и не пытались снова построить замок.

Дэйзи любит замки из песка.

Волна накрывает его и сбивает с ног. Он пятится назад, и волна сметает его, как фигурку из лего.

У него перехватывает дыхание. Он думает: в этом доме мало света.

Или снаружи уже темнеет? Он закрывает глаза.

Такие путешествия невозможны. Это не по правилам.

Но для Томми это сейчас важнее самой жизни.

И он замирает в безумной надежде.

На один хороший день.

Нежный шепот прилива. Морской бриз.

Соленый воздух.

Теплое солнце.

Жар, разливающийся по телу. Этого не может быть.

Или может?

Его сердце,

прежде оцепеневшее и тяжелое,

бьется быстрее.

Он давно не произносил этих слов:

мама. Папа.

Но они уже готовы слететь с его губ,

когда он

открывает глаза.

Это другой пляж.

Другой день.

Поначалу он растерян;

он ничего не понимает.

А потом начинает вглядываться в песок,

и… да… теперь он видит.

Он понимает. Нет, помнит.

Он не понимает,

как мог забыть.

Но Кристелль ведь ему говорила:

в последнее время ты многое забываешь.

Особенно то,

что важно.

Тишина этого дня

приносит покой.

Он делает вдох.

Улыбается. На этот раз искренне.

Чувствует, что в глазах стоят слезы.

Он подходит ближе, но не слишком близко.

Думает: я не заслуживаю быть так близко.

Он видит скамейку. Садится.

Наблюдает, как он из прошлого в подвернутых брюках

садится на корточки, как его руки сгребают песок полукругом.

Мэй сидит на покрывале чуть поодаль, убирая длинные волосы с лица.

Ему всегда нравились ее волосы: она выглядит такой свободной.

Дэйзи так громко смеется, что смех долетает до скамейки, где он сидит.

Она подпрыгивает, хлопает в ладоши, визжит от восторга.

Скоро здесь будет замок. Только для нее.

Там, куда волне не добраться.

Он слышит шаги и оборачивается.

Привет, говорит она. Я сяду?

Их взгляды встречаются, и каким-то образом он понимает.

Конечно, она выросла. На вид она одного с ним возраста.

Может, даже старше. Но он замечает в ее глазах какое-то особое выражение.

Он вспоминает, как отец говорил:

это у нас в крови.

Он кивает, и она садится.

Между ними значительное расстояние.

Ты похожа на мать, не подумав, говорит он.

Она невесело улыбается, не сводя взгляда с семьи вдалеке.

А ты не изменился, говорит она, кивая на фигуру на пляже.

Я не ожидал, что сюда попаду, говорит он. Не думал, что это возможно. Ты понимаешь, как я здесь оказался?

У меня есть предположения, отвечает она. Она хмурится, все еще не глядя на него. Насколько я знаю… дело в нас с тобой. В нашей… связи. А может, это просто аномалия. Случайность.

В отличие от нее, он не может отвести глаз. В груди у него разливается тепло, смесь стыда и сожаления, но прежде всего… гордость. Моя мать ― то есть твоя бабушка ― называла то, что мы умеем, магией. Возможно, она права. Пути этой магии неисповедимы: она просто творит что захочет. Под влиянием… определенного чувства или опыта.

Да. Ее лицо светлеет. Я уже слышала от нее эти слова.

Упади он со скалы, это было бы не так больно. У тебя ее глаза, запинаясь, произносит он.

Нежная улыбка: непроизвольный дар его матери. Да, и это я уже видела.

Значит, у тебя это так работает?

Да, это чем-то похоже на дар тети Евы.

У меня… столько вопросов, говорит он.

Она опускает взгляд. Возможно, он не вправе их задавать.

Но она молчит, и он решается. Что ему терять?

Где я сейчас, где ты, спрашивает он. Мы встретились снова? Я тебя нашел? Я сейчас с тобой?

Она поворачивается к нему, и он с новой силой поражается ее сходству с матерью. Теперь, когда она смотрит на него, ее взгляд прожигает его насквозь. Но он не может отвести взгляд.

Я не ожидала увидеть тебя здесь, говорит она.

Мне просто… мне был нужен…

Один хороший день?

Он кивает. Ее губы искривляются в грустной улыбке. Мне тоже, говорит она.

У него в глазах стоят слезы, горло саднит. Дэйзи…

Пожалуйста. Не надо.

Твоя мать. Можешь сказать хотя бы о ней? Мне… мне так жаль. Я надеюсь, что она… что она…

Она знает.

Она счастлива?

Безумно.

А она когда-нибудь…

Папа. Как она произносит это слово: оно будто срывается с губ против ее воли. Почти как крик души. Давай просто насладимся этим днем?

Но, Дэйзи…

Смотри. Она поворачивается к ним из прошлого и кивает. Ты строил для меня башни, помнишь? А я все пытаюсь их разрушить.

Он следует за ее взглядом, будто его ведет невидимая нить. Он усмехается. Твоя мать хотела вырыть крепостной ров.

Дэйзи улыбается. И он думает: какая же она красивая. Моя девочка.

Мы пытались направить воду из моря в ров, говорит она. Это я помню.

А я чуть не забыл, грустно отмечает он. Собственно, думаю, что забыл.

Как я мог забыть?

Тишина.

Только отголоски смеха Дэйзи доносятся с пляжа.

Шепот прибоя. Чайки.

Ветер.

Она кладет руку на скамейку между ними.

Папа, смотри! Она указывает вперед. Тихо смеется. Я все время пытаюсь убежать в море.

Он усмехается. Ты была такой проворной. Я с трудом поспевал за тобой.

Но ты всегда меня ловил. В конце концов.

Ты же была маленькой.

Это правда, говорит она так тихо, что он едва разбирает слова. Но я так любила… когда ты брал меня на руки.

По его щекам тихо стекают слезы. Он опускает руку на скамейку рядом с ее рукой.

Все, теперь понимает он, было ради нее.

Они еще долго сидят вдвоем

и молча

вспоминают.

Джошуа и Лили

2003–2004

Жизнь дарует, но и отнимает.

За два дня до того, как отец Джошуа, Чжан Вэй, умер в Гонконге, Джошуа и Лили побывали там, где не бывали прежде и не думали, что это возможно: в Лондоне 1899 года.

Это была лишь доля секунды: они вдвоем стояли в кабинете,

держась за руки

и закрыв глаза.

Лили мысленно повторяла дату, а Джошуа представлял черно-белую фотографию, обнаруженную в исторической книге.

Открой глаза, потрясенно сказала она. Но ее слова были излишни:

он чувствовал капли дождя на лице, стук экипажей по мощеным улицам, запах дыма, суету.

Но его взгляд привлек не викторианский Лондон,

а вид его жены, смотревшей на него в неверии и восторге.

Она сжала его руки и ― какой прилив ликования.

Но тут все закончилось.

Темнота.

Ветер.

Падение, падение.

А затем…

Свет.

Открыв глаза, они оказались в своей жизни, в своем времени. Ощутили, что их тела крепко стоят на твердой земле.

Джошуа улыбался до ушей. Лили чувствовала, как внутри клокочет смех.

Они тут же бросились друг другу в объятия.

Мы это сделали, сказал он, целуя ее макушку, лоб, глаза, губы.

Это стоит всех усилий, подумала она.

Они никогда не думали, что это возможно. В ту ночь они не спали, а разговаривали, строили предположения, планировали, планировали, планировали. Получится ли? Смогут ли они пробыть там дольше пары секунд? Удача, наука, магия ― все это слилось воедино в попытках создать что-то новое.

Джошуа вскочил со стула и крупно написал на доске: 31 декабря 1899 г.

Давай вернемся и попробуем задержаться, объявил он, светясь от переполняющего его озарения. Прямо перед самым рубежом веков! Мы знаем, что можем попасть в первое января 1900-го. Но это… Он улыбнулся Лили, от чего ее сердце воспарило. Это просто нечто! Я знаю, это не одно и то же, но нам же удалось попасть к Брюсу Ли вчетвером. Может, и это получится! Я в нас верю!

У нее сдавило горло. Я так долго думала, что это невозможно, сказала она. Но мы ошибались, Джош. Если это получится, представь, куда еще мы можем попасть, что сделать, что увидеть! От переполняющих ее мыслей у нее кружилась голова. А может, когда-нибудь мы не будем ограничены только Англией и Гонконгом. Все может измениться!

Я знаю, сказал он, все еще улыбаясь. Он потянулся к ней и жадно поцеловал. Она прижалась к нему, чувствуя себя как в начале их отношений, когда они были молоды и жили вдвоем в большом доме, а вся ответственность взрослой жизни маячила где-то далеко на горизонте.

Спасибо, прошептала она, не отрываясь от его губ. Что мечтаешь вместе со мной.

Через два дня, в пятом часу утра, зазвонил телефон.

Он вылез из постели, чтобы ответить. Слушаю, сказал он по-английски. Дом Ванов.

Затем он услышал рыдания.

Ма, сказал он, чувствуя, что у него пересохло во рту. Он инстинктивно схватился за нефритового Будду на шее.

Он перешел на кантонский. Ма, что случилось? Твой отец, сказала она. Несчастный случай.

Лили обнаружила его на крыльце: он сидел и смотрел в темноту. Впервые за много лет у него в зубах была зажата сигарета. Положив трубку, он дошел до магазина в конце улицы и купил пачку сигарет и зажигалку.

Лили села рядом, но он не мог на нее смотреть. Он чувствовал… Он не знал, что чувствует. Просто продолжал курить.

Наконец она спросила: что случилось? И даже не коснулась его.

Мать звонила, сказал он, слыша, что его голос звучит странно. Автокатастрофа.

Отец? Она и сама не знала, как поняла, но поняла сразу. Может, узнала выражение его лица, поскольку уже видела его прежде на собственном лице.

Он кивнул, стряхнул пепел и снова поднес сигарету к губам. Темнота сглаживала все вокруг. Впереди виднелись очертания заборов и свет фонаря на другой стороне улицы. Стоял пронизывающий холод; он был в куртке, а она ― в одной пижаме и халате.

Думаешь, спросила она, это как-то связано с тем, что случилось два дня назад?

У него закружилась голова. Почему?

Она пожала плечами. Подумала о своем отце, о вопросительном взгляде матери, когда между ними лежала мертвая бабушка Мэри. У нее в груди что-то шевельнулось. Иногда, сказала она, мне и правда кажется, что за все нужно платить.

За что платить? Он сухо усмехнулся и снова стряхнул пепел. Не драматизируй, Лили.

Люди умирают. Это жизнь. Твой отец умер. Моя бабушка. Твоя. Когда-то и мы умрем.

Не знаю. Она встряхнулась, вытирая влажные глаза тыльной стороной ладони. Я просто подумала, что… возможно… здесь есть связь.

А раньше эта связь была?

Не знаю, повторила она, качая головой. Иногда… Джош, пожалуйста, не злись… но иногда мне кажется, что с тем, что мы делаем, связано столько… смертей.

Смертей? Он фыркнул. Каких смертей?

Твой дедушка, сказала она. Ты ведь пытался вернуться и спасти его.

Он вздрогнул; после того как он рассказал ей о попытках спасти деда, они больше никогда это не обсуждали.

Она продолжила: Ева все время видит мою бабушку Мэри. Томми отправляется в предвоенные годы. Даже с Брюсом Ли… Я не знаю.

Ты просто потрясена, сказал он на удивление ровным тоном. Выдохнул очередной клуб дыма. Может, и я тоже. Вот и все. Когда это мы стали суеверными, как все эти китайцы, а?

Она не знала, что ответить. Начинало светать, и она взяла его под руку и положила голову ему на плечо. Мне очень жаль, сказала она. Почувствовала, как он напрягся.

Ничего, сказал он. Она чувствовала его дыхание, когда он вдыхал и выдыхал дым. Мы не были близки.

А это имеет значение?

Он пожал плечами. Должно.

Это что-то меняет? В ее голосе прозвучали просительные нотки, которые она не смогла скрыть.

Он покачал головой. Губы вытянулись в тонкую полоску. Нет. С чего бы?

С того момента Эксперимент стал чем-то большим, чем просто эксперимент. Не считая времени, которое он посвящал лекциям и исследовательским проектам в университете, Джошуа всегда сидел в кабинете и готовился. Когда Лили не занималась детьми, она была с ним и рылась в толстых томах исторических книг. Стены были увешаны картинами и черно-белыми фотографиями ― жителей викторианского Лондона, идущих по улицам, серого неба, Вестминстерского моста в тумане. На подлокотниках кресел и дивана висела одежда той эпохи, из-под стола и штор торчала винтажная обувь. На доске аккуратным почерком Джошуа и плавными, почти неразборчивыми каракулями Лили были выписаны события 1899 года.

А потом наступил день, когда Лили хотела попасть в первое января 1900-го, но необъяснимым образом оказалась в последних секундах 1899 года, прямо перед тем, как часы пробили полночь.

Это знак, сказала она мужу, вернувшись. Перед нами открывается дверь. Что-то указывает, что нам нужно совершить прыжок. Что-то… В этом что-то есть!

Джошуа, ликуя, поцеловал ее. Его напряженное, сосредоточенное выражение сменилось облегчением. Что-то явно происходит, согласился он. Что-то зовет нас. Прямо как Еву зовут люди из прошлого. Или как Томми постоянно тянет в одно и то же время. Может, если мы совершим это путешествие…

Когда мы совершим это путешествие, поправила она, тоже улыбаясь, возможно, мы найдем ответы на свои вопросы.

Как думаешь, спросил Джошуа, это какая-то сила? Что-то вроде силы притяжения?..

Нет. Она задумчиво покачала головой. Мне вот интересно, может… может, мы упускаем какую-то связь. Я думаю, она может быть эмоциональной или поколенческой. Взять, например, Еву. Ой, ну не смейся. Она мрачно посмотрела на Джошуа, когда тот закатил глаза. Не просто так ее тянет к нашим родным. К моей прабабушке, например.

А насчет Томми…

Томми еще совсем зеленый, отрезал Джошуа. Возможно, его способности еще не раскрылись.

А возможно, в том периоде, куда он постоянно возвращается, есть что-то важное.

Джошуа вдруг изменился в лице. Он будто и не слышал, что сказала Лили, но потом спросил: думаешь, стоит взять их в это путешествие?

Лили усмехнулась. Ты, наверное, шутишь.

Он пожал плечами. Они же были с нами, когда мы видели Брюса Ли.

Но туда-то зачем?

Мне больше нечего им дать, серьезно сказал Джошуа. Только это.

Джош, это не так.

Ты знаешь, что так. Он потер лоб большим пальцем. Разве мы не должны их натаскивать? Кто продолжит наше дело, когда нас не станет?

Милый, сейчас не время об этом думать. Лили встала на носочки и поцеловала его в переносицу, в губы. И потом… это ведь для нас, помнишь? Учитывая, что случилось с нашими отцами… с бабушками…

Джошуа поморщился. При чем здесь…

Лили продолжила, будто не заметив его реакции: …было столько потерь. У нас. Потому что мы попали в петлю и были вынуждены проигрывать это снова и снова. И я знаю, ты не любишь это признавать и не говоришь со мной об этом…

Джошуа покачал головой. Здесь не о чем говорить, сказал он.

К чему я веду (она протянула руку и положила ему на щеку): пришло время для жизни. Для нас.

Если бы кто-то спросил Джошуа об этом времени, он бы сказал, что это был самый счастливый период его жизни: они с женой работают над одной и той же целью, смотрят на горизонт, и перед ними ― целый мир возможностей и открытий. Но, конечно, о чем он бы не сказал ― или не смог бы сказать, ― это о том, что даже на самом пике Эксперимента его отец, как тень, постоянно маячил где-то позади, отнимая время и пространство, которые он так старался не тратить впустую.

Когда Джошуа слишком долго оставался на месте или когда его руки или разум были свободны от задач, он видел, как отец хмуро стоит у него за правым плечом. Иногда среди ночи, когда он заходил на кухню, чтобы попить или перекусить, он снова видел отца стоящим у плиты: жар пышет ему в лицо, на лбу собираются капельки пота. Ночью, лежа в постели, Джошуа курсировал между снами и реальностью. Его захлестывали воспоминания, которые он, казалось, забыл, и он поражался яркости каждой детали. Он не понимал, как мог все это забыть и где ему удавалось так долго прятать эти воспоминания.

В этих снах они были вместе. Иногда Джошуа снова был ребенком и наблюдал, как отец работает в ресторане. А иногда он был подростком, и отец с неодобрительным видом сидел в гостиной, читая газету и куря сигареты. Были и другие моменты ― он знал, что они нереальны, хотя они и казались столь же реальными, как тепло тела Лили рядом с ним. Они с отцом сидят рядом, где-то на другой планете, под другим небом, разговаривают, смеются, курят. Просто разговаривают.

Но потом он просыпался. И чувствовал лишь камень где-то в трахее или в легких. Он знал, что ему скажет Лили, поэтому ничего ей не рассказывал. Она скажет: тебе нужно прожить это горе. Это целая жизнь. И ему придется ответить: у меня нет на это времени.

Его сын Томми сидел напротив, опустив глаза. На стол косо падал свет лампы. В воздухе висело напряжение. Раздражение.

Джошуа пролистал блокнот Томми, с трудом разбирая слова. Твои записи, сказал он сыну, не пронумерованы. Где даты? Ты что, не видел записи сестры?

Томми сглотнул. Видел.

Джошуа почувствовал укол раздражения. Тогда почему не сделал как надо?

Я не… Это…

Говори громче, Томми, сказал Джошуа. И сядь прямо. Для него это было непостижимо. Неужели мальчик не понимает, что так к работе не относятся? Объяснись, сказал он.

Томми сглотнул. Он выпрямился, но продолжал прятать глаза. Он начал слегка заикаться. Я… Я пытался найти даты в газетах, как ты и сказал.

Но это… это не так легко. Я думаю, что иногда… газеты, которые мне попадаются, не… не свежие.

Джошуа цокнул языком. А до других способов ты не додумался? Спросить кого-то? Посмотреть где-то еще? Может, в другой газете? Или… не знаю… в календаре?

Томми снова резко перевел взгляд на колени. Я… в следующий раз я сделаю лучше, папа.

Ты когда-нибудь пытался попасть за пределы Лондона?

За… за пределы Лондона?

Да, ответил Джошуа укоризненно. Неужели его сын не понимает масштабы того, чего мог бы добиться?

Я… Я не думаю, что могу, пробормотал Томми. Мне кажется, это так не работает, папа. Я ведь не смог даже оказаться позже 1950 года. Не знаю, чем поможет смена места.

Ты считаешь, что мы с мамой так же подходим к экспериментам, над которыми работаем?

В ответ Томми лишь промолчал, и Джошуа этого было достаточно. Он вздохнул. Как он не видит?

Томми. Он постарался слегка смягчить тон. Ты ведь знаешь, что способен на большее, правда?

Да, папа, пробормотал Томми. И я…

Попытаешься?

Да. Попытаюсь.

Не пытайся. Просто делай. Так у тебя больше шансов на успех. Ты меня понял?

Да, папа.

Ладно. Теперь позови сестру. И маму. Уже пора.

Томми замер. Что пора, папа?

Мы с мамой собираемся в путешествие. Пора все объяснить вам с Евой. Это особенное путешествие.

Заметив, как сын посмотрел на него ― со смесью страха и восхищения, а потом просто со страхом, ― Джошуа снова увидел отца, сидящего за обеденным столом. Вспомнил упрек в его глазах, когда Джошуа выходил из дома.

В ночь накануне Эксперимента Лили не могла заснуть.

Она лежала на своей стороне постели, глядя на телефон. От матери ее отделяет всего один телефонный звонок. Но что она может ей сказать? Между ними столько невысказанного, что она даже не представляет, с чего начать.

Почему-то она вспомнила, какое лицо было у Евы несколько дней назад, когда они с Джошуа рассказали им о предстоящем путешествии. Мама, сказала ее дочь, а можешь попробовать сделать для меня фотографию? Я бы хотела ее нарисовать.

Конечно, просияв, ответила Лили. Томми. Есть пожелания?

Сын пожал плечами. Может, сабля?

Рассмеялся даже ее муж, и лицо сына засияло как солнце.

Она почувствовала на плече руку Джошуа. Тебе надо поспать, сказал он.

Сквозь щели в шторах пробивался свет луны и уличных фонарей. Она повернулась спиной к окну и лицом к мужу. Его глаза были закрыты. В полутьме он казался почти мраморным ― таким же холодным и неподвижным. Даже его дыхание, казалось, застыло, затаилось где-то в теле, ожидая, когда он его высвободит.

Она прошептала: не могу поверить, что мы это сделаем.

Я всегда знал, что сделаем, сказал он. С первого же дня, как узнал, что мы одинаковые.

Пауза. Она погладила его по лбу. Джош, все будет хорошо, правда?

А когда у нас было иначе? А теперь спи, Лили.

Она легко поцеловала его в губы. До завтра, сказала она.

До завтра. Спи.

В процессе планирования Эксперимента и Джошуа, и Лили пришли к выводу ― независимо друг от друга, но оба, ― что своевременность дает надежду. Если что-то произошло несвоевременно, то есть шанс, что однажды для этого настанет и подходящее время. Если очень постараться, думал Джошуа. Если так суждено, думала Лили. Все сложится нужным образом. Как сейчас.

Они сказали детям: если мы задержимся, поужинайте сами. Ведите себя хорошо в школе. Увидимся, когда мы вернемся.

Ева подставила Лили щеку для поцелуя и слегка улыбнулась Джошуа. Джошуа взъерошил волосы дочери и потрепал сына по плечу. Томми просто кивнул, выходя из дома, чтобы идти в школу. Пока, сказал мальчик через плечо. А потом Джошуа и Лили переоделись в подходящую одежду. Кабинет уже был готов к путешествию. Они стояли в центре комнаты лицом к лицу, чувствуя дыхание друг друга. Все их существование ― все, что им довелось пережить, все люди, которые появлялись и исчезали из их жизни, ― и вот они здесь. Вместе. Казалось, это судьба.

Лили взяла Джошуа за руку. Ты готов?

Он улыбнулся. Ты еще спрашиваешь?

Я люблю тебя, сказала она.

И я тебя люблю. Не отходи от меня далеко.

Если отойду, сказала она, найди меня.

Они закрыли глаза.

И наступила темнота.

Томми и Ева

2019

В то утро идет дождь.

Из гостиной, где Ева поставила мольберт с холстом, видны серые облака, проплывающие за кухонным окном. Окно слегка приоткрыто, и в квартиру проникает свежий запах дождя, смешиваясь с запахом риса, готовящегося в рисоварке.

Она не знает, что рисует, ― знает лишь, что на картине должно быть много синего. Джинсы закатаны до колен, а старая футболка для рисования со Spice Girls вся в разноцветных пятнах. Но с огромной кисти у нее в руках стекает темно-синяя краска, а на холсте перед ней ― водоворот океанов. Сегодня придут Дэйзи с Мэй, и Ева знает, что племяннице картина понравится, какой бы непонятной или небрежной она ни была. Ее это утешает.

Свистит рисоварка. Вдали гремит гром. Некоторое время она стоит, глядя на несметное количество цветов на палитре и на синеву перед собой. Проходят минуты, а она все стоит, размышляя.

В глубине сознания возникает воспоминание ― как тайный любовник, осторожно стучащийся в дверь поздней ночью. И вдруг она начинает крупными мазками формировать волну, потом еще и еще, и вскоре на холсте бушует цунами, обрушивающееся на берег.

Звонит телефон, но она не отвечает. Пока она рисует, время перестает существовать. За окном льет дождь: кажется, будто небо не может сдержать слез.

Волны грубыми синими пальцами выталкивают из глубин океана парусную лодку, и тут раздается звонок в дверь.

Будто пробуждаясь от транса, она отряхивается, откладывает кисть и палитру, вытирает руки о грязные джинсы и идет к двери. Когда она открывает дверь и видит на пороге мужчину, у нее перехватывает дыхание.

Томми улыбается.

― Привет, Ева. Давно не виделись.

У него в руках зонт, но по плечам стекают капли дождя, впитываясь в куртку.

Мир замирает. Ева на заплетающихся ногах шагает вперед и падает в объятия брата. Для слов любви, обмена новостями и даже болезненных упреков еще будет время, но пока близнецы просто обнимаются ― две половинки, снова ставшие одним целым.

Когда они наконец отрываются друг от друга, он отвечает на вопрос, стоящий у нее в глазах.

― Ева, мне нужна твоя помощь, ― говорит он. ― Мне нужно совершить последнее путешествие.

Томми и Джошуа

1987

Все воспринимается иначе, когда знаешь, что это последний раз,

единственный раз.

Так что он благодарит сестру, что привела его,

но дальше он должен пойти один.

Он видит самолет, стоящий на взлетной полосе.

Толпа пассажиров ждет начала посадки.

Он вглядывается в толпу, ищет, ищет.

И вот… вот наконец он:

его отец.

Одно дело ― видеть отца молодым на старых фотографиях,

и совсем другое ― видеть, как он сидит в аэропорту,

устремив взгляд на самолет за окном,

в ожидании новой жизни, которая начнется всего через сутки.

Томми останавливается чуть поодаль.

Поражается тому, за какие странные детали цепляется его внимание.

Например, если бы они оба встали, то были бы примерно одного роста.

Или: кажется, он впервые видит, чтобы отец так нервничал.

Томми понял, что должен оказаться здесь,

как только встал со скамейки, где сидел с дочерью.

И вот он здесь, но обнаруживает, что не знает, что делать и говорить.

С одной стороны, ему хочется ринуться вперед; отец должен узнать его,

он должен его узнать, ведь так?

А если нет… он может с ним познакомиться…

Может, у него будет второй шанс…

И что делать со всем невысказанным?

С тем, что он отваживается произнести вслух

лишь шепотом, в моменты гнева

или в моменты гнева, выдающего себя за печаль?

Если бы, если бы, если бы…

Он думает о матери,

и его захлестывают эмоции,

которые он едва способен вместить.

Если бы, если бы, если бы…

Он мельком думает о Пегги,

о том, как она всегда говорила то,

что он сказать не осмеливался.

Об облаках за ее окном и о доках Ист-Энда

в солнечный день.

Если бы, если бы, если бы…

Объявление сотрудницы аэропорта возвращает его к реальности,

ее безупречный выговор заслоняет собой тихий гул голосов.

На фоне тихо играет до боли знакомая песня:

С тех пор как наша любовь окрепла,

Я тоскую по тебе…

Джошуа озирается по сторонам, крепко сжимая в руке паспорт,

и Томми обнаруживает, что улыбается, видя нерешительность отца.

Это так неожиданно, так по-человечески, так похоже на самого Томми,

что он делает выбор.

Впервые в жизни

он точно знает, что сказать.

Вечернее солнце отбрасывает полосы света на зону вылета.

И Томми идет по ним уверенными, твердыми шагами.

Место рядом с отцом свободно,

и он занимает его.

И тут же ему снова девять,

или двенадцать, или пять,

он и сам не знает.

Прожитые годы сливаются воедино,

вдруг став такими реальными,

какими никогда не казались прежде.

Ты хочешь знать, как глубока любовь моя,

Как сильно я люблю тебя…

Он видит мать в ее студии,

Она оборачивается, заметив, что он стоит в дверях.

Улыбается, смотрит на него теплыми, лукавыми глазами.

Уходишь, спрашивает она.

Повеселись там. Но не задерживайся.

Дэйзи задувает свечи.

А песня все играет:

Мои чувства неизменны,

Моя любовь – навсегда.

Томми улыбается.

Вы в Лондон? Уникальный город.

Отец слышит его и поднимает взгляд.

Видит его.

И время останавливается.

Много позже мужчина стоит и смотрит, как самолет взлетает в небо.

К нему подходит женщина. Как ты?

Он пожимает плечами, сбрасывая напряжение, как растянутая пружина.

Некоторое время он молчит.

Грустно, наконец признает он. Слегка улыбается. Мне грустно. Но все будет хорошо.

Женщина тоже смотрит на самолет. Скоро они будут вместе, говорит она. Они с мамой. Это уже кое-что.

Самолет отдаляется, превращаясь в мерцающую точку в небе. Я рад, что ты рядом, говорит он.

Я всегда буду рядом. Она берет его за руку. Готов?

Спокойствие. Ни с чем не сравнимое.

Сжав ее руку, он кивает.

Закрывает глаза.

И отпускает этот мир.

Они медленно исчезают вместе с солнцем, окутывающим город мягким золотистым светом.

Примечания

1

Маньтоу – традиционное блюдо китайской кухни, булочки из дрожжевого теста, приготовленные на пару.

2

Триады Гонконга – тайные общества, произошедшие от религиозных и патриотических организаций Китая. К ХХ веку такие общества постепенно трансформировались в криминальные группировки, распространившие влияние по всему миру. (Прим. перев.)

3

Иисус Навин – библейский персонаж, предводитель еврейского народа, преемник Моисея. В англоязычном написании – Joshua (Джошуа).

4

Маленькие корабли Дюнкерка – гражданские суда, задействованные во время Второй мировой войны в операции «Динамо», имевшей целью эвакуацию английских и французских войск из Дюнкерка. Для эвакуации, проходившей с 26 мая по 4 июня 1940 г., требовались небольшие корабли, поскольку крупные суда не могли подойти к пляжам, откуда вывозили основные войска.

5

Дэйзи – уменьшительная форма имени Маргарет.

6

Бомбоубежища Андерсона – наполовину погруженные в землю конструкции из гофрированных листов, прикрытых мхом и листьями, которые устанавливали у себя в садах британцы для защиты от воздушных налетов во время Второй мировой войны.

Content

Пим Вантэчават
Месяц светит по просьбе сердца моего

Часть первая 万事开头难 Поначалу всегда нелегко

Джошуа, Лили, Томми и Ева

Томми и Ева

Джошуа

Томми, Ева и Кэрол

Джошуа

Ева

Томми и Пегги

Джошуа

Томми и Ева

Джошуа

Часть вторая 一寸光阴一寸金 寸金难买寸光阴 Вершок времени стоит вершок золота, да за вершок золота не купишь вершка времени

Томми и Кристелль

Джошуа

Лили

Джошуа и Лили

Пегги

Томми, Кристелль и Мэй

Ева

Джошуа и Лили

Ева

Томми, Кристелль и Мэй

Джошуа и Лили

Ева

Томми

Джошуа и Лили

Томми и Ева

Ева

Томми, Пегги и Мэй

Часть третья 守得云开见月明 Когда облака рассеются, выйдет луна

Томми

Томми и Мэй

Ева

Томми и Мэй

Джошуа и Лили

Томми, Мэй и Пегги

Ева

Пегги

Томми и Пегги

Джошуа и Лили

Томми и Пегги

Мэй

Томми, Мэй и Кристелль

Ева

Томми

Джошуа и Лили

Мэй

Пегги

Томми

Джошуа и Лили

Томми и Ева

Томми и Джошуа

Примечания