Хелена Эклин

Умница

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Александра Самарина

Корректоры: Зоя Колеченко, Евгений Яблоков

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Фото на обложке: Elina Garipova / Trevillion Images

Оформление обложки: ТОО «Зерде Паблишинг»

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2025 by Helena Echlin

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Посвящается Джордану

Я представляю, как моя гнилостная чернота разливается по ее телу, пульсирует в венах, заполняет каждую клеточку. Как же хочется вытащить свое ядовитое жало из ее невинной плоти!

Рейчел Каск. Дело жизни: о материнстве

Сейчас

1

На столике у окна стоит ваза с фруктами, в которой, по странному стечению обстоятельств, оказались и керамические плоды. Блестящие фарфоровые груши сорта «вильямс» лежат вперемешку с тускло-зелеными, в коричневую крапинку, словом, такими несовершенными, что никак не спутать с искусственными. Так и хочется отделить их друг от друга, чтобы только взять под контроль хоть что-нибудь в своей жизни. Я уже тянусь к вазе, как вдруг распахивается дверь. В комнату входит жизнерадостная девушка и бодро сообщает:

– Меня зовут Келли. Моя хорошая, мы обязаны забрать у вас шнурки. Такие здесь порядки.

– Пожалуйста.

Я снимаю ботинки и отдаю ей шнурки. Ничего страшного, это будет маленькая уступка в обмен на большую победу. Все равно я выберусь отсюда.

– Мы уже изъяли у вас все острое, – добавляет она.

– Острое?

– Ну да, мы забираем колюще-режущие предметы, милая. Всякие там бритвы, пилочки для ногтей. У вас, впрочем, почти ничего не было. Только карандаш.

– Чем же я теперь буду писать? – спрашиваю я, хотя, по правде говоря, мне и писать-то нечего. К тому же правая рука еще перевязана, а порезы ноют так, что я едва смогла бы нацарапать хоть одно слово, даже «ПОМОГИТЕ».

Как бы там ни было, я согласилась остаться здесь на две ночи. Выбора у меня, впрочем, особо не было.

– В гостиной есть все необходимое, там очень мило и уютно, горит камин. И тихо: мамочек с младенцами переселили в другое крыло, так что вас никто не потревожит.

Келли бросает на меня выразительный взгляд, словно хочет напомнить, что моя дочка Луна, появившаяся на свет три дня назад, на тридцатой неделе, в самый канун Рождества, лежит сейчас в отделении интенсивной терапии для новорожденных в одной из лондонских больниц. Там за ней присматривают самые лучшие специалисты. Она в надежных руках. А вот кто действительно в опасности, так это Стелла.

Келли скользит взглядом по комнате – может, проверяет, заметила ли я вазу с фруктами? Вдруг это своего рода тест: если я не притронусь к ним, она решит, что я потеряла связь с реальностью. А если начну их сортировать, подумает, что у меня маниакальная страсть к гиперконтролю.

Пит часто говорит, что тревога – мое естественное состояние, что я вечно ищу повод для беспокойства. Возможно, он прав – меня слишком сильно волнует, что обо мне подумают. Я заставляю себя глубоко вдохнуть и медленно выдыхаю. Отвожу взгляд от вазы и натягиваю на лицо широкую улыбку.

– Что дальше?

– Переоденьтесь. Я подожду снаружи, – говорит она и выходит, закрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна. На кровати аккуратно разложены белоснежная футболка с длинными рукавами и белые спортивные штаны на флисовой подкладке. Здесь у них своя униформа.

Обстановка напоминает уютный дорогой отель: дубовые балки под потолком, удобное кресло и большая кровать с безупречно выглаженными хлопковыми простынями и горой декоративных подушек. На стене напротив окна висит натюрморт: блеклые очертания бутылок и банок на темном фоне. Пустые сосуды. Может, с них-то нам, матерям, и стоит брать пример?

Кто-то уже разобрал вещи из сумки, которую привез Пит. В ванной лежат зубная щетка и раствор для контактных линз, а на столике у окна – молокоотсос, подключенный к сети и готовый к работе. В ящиках комода сложено мое нижнее белье, но другой одежды не видно – неужели Пит забыл про нее?

Ты должна выиграть эту войну, напоминаю я себе. К тому же телефон при мне, так что я не совсем безоружна. Я переодеваюсь в одежду, которую подготовила Келли, и иду в ванную. Там стоит плетеная корзинка с кусочками мыла в красивой обертке. Быстро меняю прокладку. Не заляпать бы кровью светлые штаны!

Возвращается Келли и забирает мою прежнюю одежду. Обещает, что скоро принесут обед, и предлагает присесть и немного отдохнуть. Когда она уходит, я подхожу к окну и смотрю на безмятежный зимний пейзаж: голые деревья, холмы, на которых пасутся овечки. Пит не поскупился, чтобы меня сюда устроить, нужно отдать ему должное. Я обещала ему расслабиться, но не могу. Не могу достать душистое мыло с запахом лаванды и герани и окунуться в горячую ванну. Я обнимаю себя за плечи и начинаю медленно покачиваться взад-вперед.

Стук в дверь – и снова заходит Келли. Она даже не стала дожидаться моего ответа.

– Чуть не забыла, – говорит она и протягивает руку. Я смотрю на нее, гадая, уж не намек ли это на чаевые. – Ваш телефон, – уточняет она. – По нашим наблюдениям, гостям гораздо проще расслабиться, если не приходится отвлекаться на телефон.

– Он мне нужен.

– Вы сможете пользоваться им, когда захотите, – добавляет Келли, но я качаю головой и лишь крепче сжимаю мобильник в руках. Она что-то бормочет о необходимости согласовать это с руководством, но спорить не решается.

Когда Келли уходит, я снова поворачиваюсь к окну. Меня пугает мысль, что Пит не осознает, в какой опасности находится Стелла. Я обещала остаться, но обещание можно нарушить. До Лондона всего пара часов, и, хотя у меня нет ни пальто, ни шнурков, телефон по-прежнему при мне – а значит, можно вызвать такси. Правда, не факт, что его пропустят на территорию. Да и потом, если о моем замысле узнают, меня наверняка попытаются остановить. И все же я должна вернуться к Стелле.

Она появилась на свет восемь лет назад. Роды были изнурительными, но потом я никак не могла уснуть и все лежала, завороженная ее чудесным запахом – ароматом ванильного пудинга, карамели, жимолости. Это запах чего-то большего, чем человек, думала я, так сладко благоухает незримая сущность самой жизни.

Теперь от нее не веет сладостью. Оглядываясь назад, я понимаю: когда я узнала о том, что случилось с Бланкой, Стелла уже начала меняться.

Тогда

2

Когда мы со Стеллой заметили мою подругу Эмми, ее дочь Лулу уже неслась к морю. Стелла же, напротив, зажала уши руками и застонала:

– Слишком громко.

– Что такое, солнышко? – спросила я.

Эмми в это время расстелила на песке одеяло и осторожно уложила на него свою малышку Мэдлин, а потом аккуратно присела рядом, стараясь не помять подол белого платья в полоску. Стоял дивный августовский день. Над нами раскинулось удивительное темно-синее небо – такое редко когда увидишь. Мне очень хотелось, чтобы девочки порезвились вместе. Но Стелла стиснула голову ладонями и скорчила такую гримасу, словно над нами прогрохотал военный истребитель, хотя вокруг только шумел прибой и кричали чайки.

Эмми, приподняв огромные солнцезащитные очки, с тревогой посмотрела на Стеллу.

– У нее мигрень?

Я покачала головой.

– Нет, наверное, ей просто не нравится шум моря. У нее очень чувствительный слух. – Даже плеск воды в ванной, и тот казался Стелле слишком громким.

Она опустилась на песок и подтянула коленки к груди, пряча лицо в тени широкополой шляпы. Стелла выглядела подавленной. Возможно, она переживала из-за ухода Бланки сильнее, чем я ожидала. Неделю назад Бланка внезапно уволилась. Четыре года она проработала у нас, играла со Стеллой, кормила ее, купала… а потом просто прислала короткое сообщение: «Я не могу больше приходить». Я попыталась выяснить, что случилось, но она просто исчезла из нашей жизни. Оказалось, что моя дочь была для нее лишь работой, от которой можно в два счета избавиться, словно от использованной салфетки.

– Может, ей нужно немного перекусить? – предположила Эмми. – Хочешь кусочек маминого бананового пирога, милая? А еще у меня где-то была морковка.

Стелла покачала головой, не убирая рук от ушей.

– Нет, спасибо.

– Наверное, ей жарковато в этом пляжном костюме, – предположила Эмми, взглянув на меня.

– С нашей-то ирландской кожей лучше не рисковать, – ответила я. Стелла унаследовала мою бледность и темно-рыжий, то ли огненный, то ли шафрановый цвет волос.

Тем временем дочь Эмми, Лулу, попыталась сделать колесо у кромки моря. Ее светлые волосы были заплетены в изящную косу-корону. Себе Эмми тоже сделала косу сбоку – небрежную, по тогдашней моде. Я смотрела видеоуроки по обеим этим прическам, вот только Стелла терпеть не могла, когда я прикасалась к ее волосам. Мне так хотелось, чтобы она пошла поиграть с Лулу. Через пару дней начинался четвертый класс, а Стелла до сих пор не могла найти себе друзей. Я устроила эту поездку в Кент на исходе лета в надежде, что она сблизится хоть с кем-то из одноклассников, но вместо этого Стелла сидела одна в своем маленьком мирке, погруженная в тишину.

У Лулу наконец получилось идеальное колесо, а потом еще и еще одно! У меня сжалось сердце. Лулу была такой беспечной и свободной. А Стелла… Стелла ни разу в жизни не попыталась сделать колесо. Тут я напомнила себе, что зато у многих матерей не получается быстро приучить детей к книгам, а моя дочь может читать часами напролет. Я мягко коснулась ее плеча и, убедившись, что она видит мои губы, сказала:

– Я люблю тебя.

Наши взгляды встретились, но трудно было понять, что у нее на душе.

Эмми приложила малышку к груди и стала кормить, хотя благодаря хитрому скрытому вырезу на платье со стороны ничего не было видно. Даже в этот момент она умудрялась выглядеть элегантно. Она поймала мой взгляд. Я быстро отвернулась и скрестила руки. Моя грудь, скрытая под простой белой футболкой, за последние недели заметно выросла, вот только Эмми не знала, что я беременна. Я надеялась, что в этот раз все получится, но у меня уже случилось несколько выкидышей, и я не спешила делиться радостью, чтобы не сглазить, все хранила свой маленький секрет. К счастью, живот еще не был заметен.

Эмми положила руку мне на плечо и прошептала:

– Сочувствую всей этой истории с Бланкой. Узнала об этом только утром, иначе бы сразу тебе написала.

Я ответила – тоже шепотом:

– Ничего страшного. Стелле она нравилась, но, честно говоря, бывают няни и получше.

Эмми взглянула на меня с легким укором.

– Теперь это уже не важно, ее ведь больше нет.

– Она переехала? – спросила я, проведя ладонью по затылку. Недавно я подстриглась – сделала себе боб-каре, – и теперь солнце нещадно жгло кожу на шее.

Эмми посмотрела на меня в полном изумлении.

– О Боже, так ты не знаешь? – Она покосилась на Стеллу, которая все еще зажимала уши, потом наклонилась ко мне и прошептала: – Она точно ничего не услышит?

Как знать, подумала я, но тут меня осенило. Я достала из сумочки салфетку, разорвала ее пополам и тщательно свернула каждую половинку – в итоге получилось два крошечных комочка. Я смочила их, отжала лишнюю воду, а затем осторожно убрала руки Стеллы от ушей.

– Та-дам! Беруши! – объявила я, вставила маленькие шарики ей в уши – и ее тело тут же расслабилось. – Иди поиграй.

Стелла с трудом поднялась на ноги и засеменила к Лулу.

– Гениально, – прокомментировала Эмми. Я улыбнулась. Наконец-то появилась возможность нормально поговорить, не отвлекаясь бесконечно на солнцезащитный крем и перекусы. И самое главное – Стелла наконец-то затеяла веселую игру с Лулу.

– Бланка погибла, – сказала Эмми.

Я замотала головой. Море взревело, грозное, оглушительное, беспощадное. Стелла оказалась права: этот шум был невыносим. Губы Эмми продолжали двигаться, но я не могла разобрать слов. Когда рев наконец стих, я уловила суть: произошел какой-то несчастный случай, но подробностей Эмми не знала.

– Но я же видела ее буквально на днях, – сказала я, словно этот факт мог опровергнуть смерть Бланки. – Когда это произошло?

– В четверг, перед самыми выходными. Мне жаль, что ты от меня об этом узнала. И подумать не могла, что ты не в курсе.

– А ты откуда узнала?

– Моя подруга живет с ней на одной улице, – пояснила Эмми. – Она видела, как ее увозили.

Бланка умерла перед самыми выходными, вскоре после того, как ушла от нас. На ум пришел странный вопрос: если бы она продолжила работать у нас, была бы она сейчас жива?

Я закрыла глаза и представила, как Бланка плетется по улице в длинной черной юбке и сером худи. Плечи поникли, словно она несла на себе все тяготы этого мира. Ей было чуть за тридцать, и лицо еще оставалось по-детски округлым, но двигалась она как старуха.

– Она попала в аварию? – спросила я, чувствуя, как подступает тошнота.

Эмми покачала головой.

– Неизвестно.

– Бедная ее мама, – сказала я. По правде говоря, я никогда не видела ее – Бланка была очень закрытым человеком, – но знала, что они жили вместе. Неужели несчастье случилось у них дома?

– Бланка вроде бы долго работала у вас? Это ужасно, Шарлотта, мне так жаль, – сочувственно произнесла Эмми.

Я кивнула, хотя на самом деле Бланка никогда не была членом нашей семьи. Стелле она нравилась, но мы с Питом не понимали почему. Мы с ним всегда шутили, что, когда нет сливок, и обезжиренное молоко – деликатес. Всяко лучше, чем ничего. Теперь же я корила себя за каждую дурную мысль о ней.

Воздух прорезал истошный крик. Лулу с перекошенным от ужаса лицом бросилась к нам и рухнула на одеяло, захлебываясь слезами. Эмми аккуратно положила младенца и прижала Лулу к себе. Стелла держалась поодаль, что-то пряча за спиной. У меня екнуло сердце.

– Стелла, что там у тебя? – крикнула я. Дочь покачала головой, указывая на беруши в ушах.

– Мы пошли к скалам, – сквозь всхлипы рассказала Лулу. – Стелла говорит: давай я тебе кое-что покажу. Я смотрю, а там… мертвая… – Рыдания не дали ей договорить.

– Боже мой, – прошептала Эмми, когда Стелла наконец продемонстрировала свою находку: комок костей и перьев какой-то морской птицы. Часть ошметков упала на песок. – Господи! – Она подхватила младенца и отступила на несколько шагов назад, сжимая руку Лулу.

– Убери это! – захныкала Лулу.

– Не бойся, Лулу, – сказала Стелла. – Она тебя не укусит. У нее ведь и головы-то нет!

Лулу уткнулась в бок Эмми.

– Убери эту гадость отсюда! Ей рядом с малышкой не место! Вдруг она заразная?! – распереживалась Эмми, прижимая к себе младенца.

– Хорошо, хорошо. – Пока Эмми успокаивала Лулу, я подошла к Стелле и вынула у нее беруши. Удивительно, но никаких жалоб на рев прибоя не последовало – слишком уж Стеллу увлекла находка. – Зачем тебе эта чайка, доченька? – спросила я.

– Это не чайка, а олуша. Я хочу ее рассмотреть. Можно, мамочка? Ну пожалуйста!

Я смягчилась. У Стеллы всегда была эта тяга к исследованиям, и ей даже в голову не пришло, что Лулу может не разделять ее научного интереса.

– Хорошо, но дома, – сказала я. – Положим птицу в багажник. И ты извинишься перед Лулу.

К счастью, в моей сумке завалялся запасной пакет. Я помогла Стелле запихнуть туда олушу и вернулась с дочкой к одеялу, где Эмми утешала Лулу кусочком бананового пирога.

– Мне жаль, что ты испугалась, Лулу, – сказала Стелла, опустив голову. Лулу шмыгнула и продолжила есть. Никто не предложил Стелле бананового пирога, хотя испекла его я – на миндальной муке, потому что, по словам Эмми, у Лулу была аллергия на глютен.

Эмми бросила на Стеллу настороженный взгляд, и меня пронзила догадка, что она вспомнила о том, что случилось на восьмилетие моей дочери. Мои щеки вспыхнули.

Да уж, с такой бледной кожей, как у нас с дочкой, под солнцем совсем не погуляешь.

Стелла настояла на том, чтобы пакет с птицей по дороге домой лежал у нее на коленях, и у меня не хватило сил с ней спорить. Когда я тронулась в сторону Лондона, сердце опять защемило. Она так отличалась от сверстников. Любила взрослые книжки – скажем, могла перед сном прочесть несколько страниц из сочинения «Птичий полет как основа для воздухоплавания» Отто Лилиенталя. Неудивительно, что ей сложно социализироваться. Но куда тяжелее мне было от мысли, что Стелла пока еще не осознает пропасти, отделяющей ее от других детей.

Стелла что-то бормотала себе под нос, но шум автострады мешал расслышать слова. Я оглянулась. Окно с ее стороны было открыто настежь, ветер врывался в салон и развевал ее волосы. Снова и снова она повторяла одни и те же слова, как молитву.

Меня чуть не подрезала чья-то машина, я ударила по тормозам и поспешно свернула на обочину. И только там, пытаясь оправиться от шока, разобрала слова, доносившиеся с заднего сиденья. «Бедная Бланка. Бедная Бланка. Бедная Бланка».

– Почему ты так говоришь, милая? – потрясенно спросила я. Она ведь не слышала, как Эмми рассказывала мне про Бланку. Не могла знать, что той больше нет. Почему же тогда вспомнила о ней именно сейчас? Когда я сообщила, что Бланка больше не придет к нам, Стеллу накрыла паническая атака, но с тех пор она больше о ней не заговаривала.

Стелла терпеливо взглянула на меня.

– Я говорила «бедная мама», потому что подумала, что тебе не понравилось на пляже.

Ну конечно! Я просто ослышалась. Разумеется, она не знала, что Бланка умерла. Пусть так будет и дальше, решила я. Лучше оградить ее от этой страшной новости – с ее-то ранимостью.

Пит снова допоздна задержался на работе. Он трудился в Mycoship, компании, которая производила упаковочный пенопласт из мицелия, корневой системы грибов. Домой он пришел только к десяти, когда Стелла давно уже спала, а я читала в спальне. Я услышала, как он ставит велосипед в гараж, а затем открывает входную дверь. Сейчас, наверное, пойдет на кухню – достать что-нибудь из морозильника, подумала я. Еду навынос Пит не жаловал – все из-за одноразового пластика.

Я решила дать ему спокойно поесть и только потом рассказывать о Бланке. И тут вспомнила про олушу. Выскочив из постели, я бросилась на кухню, но было уже поздно.

– Господи, что это такое?

Я объяснила ему ситуацию.

– Положить эту мерзость в морозилку рядом с нашей едой?! Ты в своем уме? – только и смог сказать он.

Когда мы познакомились десять лет назад в Калифорнии, Питу было тридцать восемь, но выглядел он куда моложе: голубые глаза, широкие плечи, как у пловца, светлые кудри. Теперь же при свете лампы на его лице отчетливо проступали темные круги под глазами. Я очень переживала, что ему приходится вот так надрываться на работе.

– Я завернула в три пакета, – заверила я. – С твоей овощной лазаньей все в порядке.

Из-за утренней тошноты готовить я не могла, поэтому Пит запасся готовой едой из нашего любимого ресторанчика. Он поставил лазанью в микроволновку и притянул меня к себе.

– Как ты себя чувствуешь, любимая? – спросил он. На втором ребенке настаивала именно я, хотела, чтобы у Стеллы был братик или сестричка, но теперь Пит ждал малыша не меньше и каждый день проверял приложение «Будущий папа».

– Все так же тошнит. – Я перепробовала все: браслеты от укачивания, витамин В6, прометазин, но толку было мало.

Пит кивнул.

– В прошлые беременности ты чувствовала себя прекрасно, а ребенка все равно сохранить не получилось. Так что, может, это как раз хороший знак.

Мы прошли к обеденному столу и сели с одного края. Когда мы купили этот большой эдвардианский дом в престижном Масвелл-Хилле – одном из пяти лучших районов Лондона (по версии The Sunday Times), – то решили убрать бо́льшую часть стен на первом этаже, чтобы создать просторное открытое пространство. Сохранили только старинные камины и лепнину и добавили современную мебель и огромные черно-белые фотографии океанских волн, разбивающихся о берега Северной Калифорнии, где вырос Пит. Стол из дуба мы нашли в старом амбаре, за ним можно было усадить двенадцать человек, если раздвинуть скрытые створки. Мы обожали устраивать веселые посиделки. Уже через несколько дней после знакомства собрали дюжину друзей на крабовую вечеринку: сдвинули столы, застелили их бумагой. Я подавала коктейль «Негрони», пока Пит с трудом запихивал крабов в кастрюлю. Гости с хрустом разламывали клешни и макали мясо в соус велюте, приготовленный мной. Потом мы свернули ковер и танцевали до рассвета.

После рождения Стеллы мы тоже устраивали такие встречи, но все реже и реже. Крабы исчезли из нашего меню, когда их популяция резко сократилась из-за закисления океана. А после того рокового дня рождения сложно было вообще представить, что в нашем доме однажды снова появятся гости.

Меня все еще мучила мысль о том, что я не пригласила Бланку на ту вечеринку. Я боялась, что она воспримет это как бесплатную работу и почувствует себя не в своей тарелке среди наших друзей, поэтому и не стала ее звать. Но если бы я ее пригласила, что бы изменилось? Была бы Бланка сейчас жива?

Я не могла избавиться от чувства вины.

– Что-то случилось? – спросил Пит, заметив выражение моего лица. Я поняла: медлить больше нельзя.

– Бланка умерла.

Пит побледнел и отодвинул тарелку с лазаньей.

– Ужас. Она же к нам приходила буквально… когда?.. на прошлой неделе? Боже мой.

– Эмми сказала, всему виной несчастный случай, но подробностей она не знает.

– Какой кошмар. Просто не верится. Боже… а Эмми как узнала? – спросил он, а потом задал еще пару вопросов, и я рассказала ему то немногое, что мне удалось выяснить.

Мы немного помолчали. Потом Пит спросил:

– Ты как, родная? Понимаю, новость шокирующая, но тебе нельзя сейчас волноваться. Дай-ка свои ноги. – Он бережно поднял их, положил себе на колени и начал нежно массировать.

– Что за несчастный случай мог с ней произойти? – размышляла я вслух. – Может, ее сбила машина? – Она всегда переходила дорогу очень медленно, не торопясь, словно так и не привыкла к ритму жизни большого города, хотя переехала в Лондон с матерью еще подростком. До этого они жили в Армении, а еще раньше бежали из какой-то страны с колючим названием, вроде Киргизии или Узбекистана. Годы стерли из моей памяти название ее родины, а переспрашивать я не решалась – любые вопросы, казалось, смущали Бланку.

– А может, всему виной экстрим, – продолжала я. – Хотя Бланка не из тех, кто, скажем, захочет прыгнуть с парашютом. Каждый понедельник я спрашивала, что она делала на выходных, а она всегда отвечала: «Да так, ничего особенного».

Пит нежно сгибал и разгибал пальцы на моей правой ноге.

– Мы пошлем ее матери цветы. Я сам все устрою, тебе ведь нездоровится.

– Ей наверняка сейчас очень тяжело, – сказала я. – Странно, что она не позвонила мне сама.

Пит нахмурился, глядя на меня.

– Ты что-то очень бледная. Ты вообще ела сегодня?

– Да, рисовые хлебцы.

– Тебе нужно поесть как следует. – Пит разогрел лазанью и поставил передо мной тарелку. Я улыбнулась, подавляя подступившую тошноту.

– Знаешь, меня тревожит эта одержимость Стеллы птицами, – поделился со мной Пит, нарезая лазанью на аккуратные квадратики. – Уже послезавтра она идет в четвертый класс. Боюсь, ей будет трудно вписаться в коллектив.

Я нахмурилась.

– Мария Кюри, наверное, тоже не особо вписывалась. Если бы Стелла была мальчиком, Эмми не подняла бы столько шума из-за мертвой олуши. А вот когда таким увлекается девочка, ее интерес кажется жутковатым.

Пит посмотрел на меня с сомнением.

– А до этого как все было?

Пришлось признаться, что Лулу в основном играла одна, а Стелла сидела в стороне, зажав уши.

– Это не ее вина, что у нее очень острый слух, – сказала я.

– Но она все равно должна учиться находить общий язык с другими детьми, – заметил Пит. – А нам нужно думать о ее будущем, особенно после… ну, сама понимаешь.

Мы оба невольно вздрогнули, вспомнив злополучный день рождения. Я старалась не смотреть на пятно на деревянном полу кухни, которое Пит оттирал так отчаянно, что оно посветлело на общем фоне и теперь особенно бросалось в глаза.

– И проблема ведь не только в общении с другими детьми, – продолжал он. – Она ненавидит купаться, не переносит громких звуков, а ест только тогда, когда все лежит раздельно. А ее истерики?

Я промолчала. Уж что-что, а эти самые приступы и правда пугали не на шутку. Как-то ночью я решила посмотреть видео других родителей, заснявших истерики своих детей, – просто чтобы почувствовать хоть какую-то поддержку и понимание. Но вместо этого все думала: если они в состоянии включить камеру и записывать происходящее, значит, у них все не так уж и плохо.

Пит сжал мою руку.

– Я просто хочу ей помочь. Я тоже ее люблю. – Он отложил тарелку, достал планшет и открыл какую-то таблицу. – Смотри, я составил список врачей и терапевтов.

– Но ее недавно осматривали, – напомнила я. Здесь, в Великобритании, к врачам обращаются, только если ребенок серьезно заболел, но Пит, как настоящий американец, считал, что дети должны проходить ежегодные осмотры, поэтому ради мира в доме я сводила Стеллу к доктору. – Она здорова как лошадь.

– Физически, – уточнил Пит.

– К ее потребностям не так уж трудно приноровиться, – ответила я. – И лучше уж я под них подстроюсь, чем поведу ее к врачу, который навесит какой-нибудь ярлык, и еще не факт, что правильный. Ты подумал, как на нее это повлияет? Нельзя допустить, чтобы она решила, будто с ней что-то не так.

Пит снова заглянул в свою таблицу, подбирая подходящий контраргумент, а я добавила:

– Я только на прошлой неделе ушла с работы. Теперь у меня будет больше времени на Стеллу, и ей это поможет. Я уверена, что справлюсь куда лучше любого врача. Если вдруг ей станет хуже, – хотя уверена, что этого не случится, добавила я про себя, – обещаю, мы ее обследуем.

Пит вертел в руках очки, а я лихорадочно думала, как бы сменить тему. Обычно стоило лишь заикнуться о Брекзите, и он сразу увлекался, попутно негодуя, почему Борис Джонсон никак не удосужится причесаться. Но сегодня это вряд ли подействовало бы.

– В голове не укладывается, что Бланка умерла, – сказала я, чувствуя укол вины за то, что выбрала именно такой способ повернуть беседу в другое русло.

Взгляд Пита наполнился состраданием.

– Наверное, для тебя это большой удар. Ведь со смерти мамы прошло еще так мало времени.

– Я расстроена из-за Бланки, – ответила я. – Дело не в маме.

Моя мать Эдит умерла полгода назад от инсульта: ночью, в своем старом викторианском доме в Оксфорде. Она ушла тихо, без лишних прощаний – так, как и хотела. Мы были с ней слишком разными. Я думала, что однажды скорбь обрушится на меня волной, но этого так и не случилось. Когда Пит потерял отца, горе сильно его подкосило. У меня же все сложилось иначе. Иногда я вздрагиваю, будто что-то забыла: то ли выключить чайник, то ли заменить батарейку в дымовой сигнализации. Но потом вспоминаю: нет, ничего не забыла. Просто моя мама умерла.

В два часа ночи я все еще лежала без сна. Казалось, в ушах до сих пор отдается шум моря. Я познакомилась с Бланкой, когда Стелле было четыре года. Тогда я искала няню, которая могла бы забирать дочку после школы. Я как раз собиралась вернуться к работе на лайфстайл-портале под названием «Построй свою жизнь». Там я вела колонку «Советы Шарлотты»: рассказывала о том, как организовывать уютные посиделки и соблюдать правила этикета. А получилось это так: незадолго до моего тридцатилетия редактор сайта «Построй свою жизнь» наткнулся на мой блог «Хозяйка поневоле», где я писала о том, как принимать гостей без лишнего стресса, и предложил мне работу в Сан-Франциско. К счастью, когда мы переехали в Лондон, мне разрешили перейти на удаленку.

– Об этом и так всем давно известно, – сухо заметила моя мать, когда Пит уговорил ее почитать мою колонку.

– Американцы не мнят себя специалистами по этикету, – возразила я. Наши читатели были в основном из США.

– Ну еще бы, – отозвалась Эдит с неизменной язвительностью. Она была профессором, специализировалась на литературе XIX века и свой последний день на земле провела в полном одиночестве, за редактурой своей книги о болезни и женственности в романах Викторианской эпохи. Хотя Эдит считала мою работу пустой тратой времени, мне она нравилась. В моем понимании этикет – это не просто выбор подходящей вилки, а умение создавать вокруг себя пространство тепла и заботы при помощи записки с благодарностями, вкуснейшего десерта или даже лжи во благо. На первый взгляд тут все просто, но гора писем, которые я получала, свидетельствовала об обратном: людям часто бывает трудно находить правильные слова, многие чувствуют себя неуверенно в повседневных ситуациях. Как эксперт по этикету, я предлагала им дорожную карту, чтобы они могли выбраться из любого социального лабиринта.

К сожалению, найти подходящую няню для Стеллы оказалось сложнее, чем я думала. Одна кандидатка хотела, чтобы ее привозили и отвозили. Другая пыталась встроить «подработку» в график занятий по шаманской терапии. Третья заявила, что сможет работать только в доме, где нет никаких ароматизаторов. И вот однажды на пороге появилась Бланка. Ее темные волосы были заплетены в две небрежные косички, прихваченные резинками с крупными бусинами из розового пластика. Лицо было смуглым и по-детски округлым. На нем особенно выделялись густые брови, которые явно нуждались в уходе. А еще у Бланки был лишний вес, и этим она особенно выделялась в Масвелл-Хилле, населенном симпатичными мамочками-фитоняшками. Бланка грузно опустилась на наш нарядный диван на изящных ножках, выполненный в стиле «модерн середины века».

– Чем вам нравится работа с детьми? – спросила я.

– Я люблю о них заботиться, – ответила Бланка.

– Что вам это дает? – переспросила я, но Бланка лишь улыбнулась. Честно сказать, я сомневалась, что она поняла мой вопрос, но решила продолжить. – Стелла любит, когда все ингредиенты лежат по отдельности, – пояснила я и показала ей наши меламиновые тарелки с разделителями.

– О да, – спокойно отозвалась Бланка – не то что другие няни, которые всегда реагировали со скепсисом.

Воодушевившись, я продолжила:

– И фрукты нужно нарезать красиво, иначе она не станет их есть. Особенно яблоки.

– О да, – она кивнула, будто ни один здравомыслящий человек и подумать не может о том, чтобы дать четырехлетнему ребенку ненарезанное яблоко. Мы обсудили все детали. Бланка была со всем согласна. Возможно, ее сдержанность объяснялась плохим английским, но она очень успокаивала. Я поднялась в комнату Стеллы и уговорила ее выйти познакомиться с Бланкой. Стелла подошла к ней и тут же впилась в нее испытующим взглядом – так было и со всеми прошлыми кандидатками. Обычно они тут же начинали сюсюкаться со Стеллой, сообщали, как их зовут, расспрашивали про любимый цвет, но Бланка просто молча взглянула в глаза моей дочери. А уже через несколько секунд Стелла, к моему изумлению, забралась на диван и уютно устроилась рядом с мягким телом Бланки. Нашей спасительницы.

Я оставила надежду на сон и прокралась на кухню. Засыпала в рот горстку кренделей. Я уже и забыла тот день, когда, казалось, нашла идеальную няню. С тех пор что-то разительно изменилось – настолько, что она ушла, даже не попрощавшись. Загадка, которую, увы, уже не разрешить. Но, возможно, мне удастся разгадать тайну ее смерти.

Я взяла ноутбук и села на диван. Может, зацепка отыщется в интернете? Вот только пользователя по имени Бланка Акопян не нашлось ни в одной соцсети. Даже поисковая система ничего не выдала. Внутри что-то болезненно екнуло, и меня охватил страх. За годы неудачных попыток забеременеть у меня было три выкидыша. Но я не сдавалась, все цеплялась за мысль о том, что если у Стеллы появится братик или сестричка, то отсутствие друзей и, самое главное, переживаний по этому поводу будет уже не так страшно. Я надеялась, что общение с малышом научит ее ладить с другими людьми и заботиться о них.

Я подошла к окну, только чтобы отвлечься от переживаний. Вся задняя стена нашего дома была стеклянной, так что передо мной раскинулся ночной Лондон – мерцающее море, над которым возвышался «Шард»[1], тусклое оранжевое небо, засвеченное городскими огнями. Ночью все выглядело иначе, и мне всегда казалось, что именно в эти часы я вижу истинную суть вещей – ночную правду. Я вдруг поняла, что потеряю этого ребенка – и Стелла навсегда останется одна.

Я зашла к ней в комнату и прислушалась к ее ровному дыханию. Может, это я виновата, что она не резвится на пляже? Может, я не заслуживаю второго ребенка.

– О да, – совершенно отчетливо произнесла Стелла, и я вздрогнула. Но ее дыхание оставалось глубоким и ровным – она говорила во сне. Бланка тоже на любой мой вопрос отвечала этим «О да», и этот ответ был словно короткая птичья трель из двух нот. У меня по спине пробежал холодок. Казалось бы, всего пара простых, невинных слов, но как точно Стелла повторила напевную интонацию Бланки.

Сейчас

3

Прячусь за маской невозмутимости и стараюсь казаться спокойной. Но не слишком – ровно до такой степени, чтобы не сойти за сумасшедшую. Тут я снова напоминаю себе, что я и впрямь в своем уме. Вот только в этой нелепой одежде, так похожей на пижаму, меня легко принять за безумную. Я сижу на самом краю дивана, упираясь ногами в пол. Мой психотерапевт доктор Бофор – женщина с округлым добродушным лицом и короткой стрижкой с проблесками седины. На ней темно-синее пончо, облепленное шерстью – наверное, собачьей.

– Простите за это старье, – говорит она, – вечно мерзну. А вы? Возьмите плед, укутайтесь.

– Не нужно, все в порядке. – Плед мне сейчас никак не поможет. На стене висит картина: женщина стоит в воде спиной к зрителю. Она пытается удержаться на ногах, но кажется, будто мощное течение вот-вот подхватит ее и унесет.

– Салфетки? – предлагает доктор Бофор. – Переложила их вот сюда, на тумбочку. Раньше они лежали на журнальном столике, но потом одна пациентка призналась, что думает, будто я хочу, чтобы она непременно расплакалась. А это не так. Плачьте, только если самой захочется.

– Угу, – отвечаю я. А доктор Бофор все болтает без умолку. Может, она недавно на этой работе? Может, получила диплом после того, как ее дети пошли в школу? Справа от нее стоит книжный шкаф, на полках – увесистые учебники по психиатрии, а еще такие книги, как «Осмысляя материнство» и «Плохие мысли хороших мам». Интересно, а у самой Бофор бывали плохие мысли? Рядом на тумбочке – неказистая ваза с засохшим чертополохом. Никаких семейных фотографий не видно, но эта уродливая вазочка определенно выглядит как детская поделка.

– Шарлотта? – окликает меня доктор Бофор, пытаясь поймать мой взгляд.

– Простите?

– Расскажите, почему вы здесь оказались.

Я провожу рукой по шее. Мне было семь, когда у меня появился кашель, который никак не проходил. В конце концов мама отвела меня к врачу. Лишь после третьего осмотра мне поставили диагноз: рак щитовидной железы. Я перенесла операцию и лучевую терапию, от которых ужасно болело горло, а во рту стоял неприятный привкус, точно туда засыпали горсть грязных монет. С тех пор я недолюбливаю врачей, пусть они меня и спасли.

– Почему вы здесь? – мягко переспрашивает доктор Бофор. Я разглядываю вазу с мраморными яйцами на журнальном столике.

– Мой муж считает, что мне нужен отдых.

Доктор Бофор кивает.

– А какой матери он не нужен, верно?

Отпускаю вежливый смешок.

Она изучающе смотрит на меня.

– В анкете указано, что вы переживаете за свою дочь Стеллу.

У меня начинает ныть правый висок. Пит ей уже все рассказал. Скорее всего, она будет отчитываться ему о наших разговорах. Вероятно, я сама дала на это письменное согласие, когда была на грани. Мне нужно убедить его в своей вменяемости, чтобы он помог мне спасти Стеллу. Но если доктор Бофор обо всем его информирует, значит, мне придется склонить на свою сторону и ее.

Я беру мраморное яйцо и ощущаю его прохладу. Хочется приложить его ко лбу, чтобы унять боль, но я должна оставаться спокойной, вежливой, собранной – и при этом сделать так, чтобы она мне поверила. Нужно тщательно искать слова, собирая чудовищную правду по крупицам.

– Да, я переживаю за Стеллу, – отвечаю я.

Доктор Бофор кивает.

– Когда в семье появляется младенец, всегда возникают сложности.

– Стелла сама не своя, – говорю я, а сама думаю: «В буквальном смысле».

– А вы? – спрашивает она. – Вы ведь только родили, к тому же на десять недель раньше срока. Гормоны вкупе со стрессом могут сильно влиять на психику. Заметили ли вы в себе изменения? – Она смотрит пристально, ее взгляд внимательный, добрый, сочувствующий, жадный до каждой детали. Уже несколько месяцев я плохо питаюсь. Из меня все еще идет кровь, а швы пульсируют болью. Доктор Бофор смотрит на меня так, будто и сама знает: материнство поднимает порог боли до небес, материнство учит терпеть, но это не всегда благо.

На ее лице нет макияжа, кожа слегка покрасневшая, как у тех, кто умывается наспех водой и мылом и выскакивает из дома, даже не посмотревшись в зеркало. На пальце у нее детский пластырь со свинкой Пеппой. Да, дети у нее точно есть. Может, она и правда сможет мне помочь.

– Вы правы, – говорю я ей. – Я действительно много нервничала, беременность и роды были тяжелыми. – Ужасными, если честно. – Но я не изменилась. А вот Стелла… – Рак, который убил отца Пита, сперва проявился легкой болью в пояснице. И моя детская болезнь тоже началась с малого – с кашля, который не желал проходить. Трансформация Стеллы началась так же незаметно. Первые признаки были едва видны, почти неуловимы, но в ней будто бы поселилось что-то и стало терпеливо ждать своего часа.

– Я вас внимательно слушаю, – говорит доктор Бофор, и я начинаю свой рассказ.

Тогда

4

На следующий день после поездки на пляж я проснулась разбитой. Перед тем как уехать на работу, Пит принес мне в спальню чашку мятного чая.

– Прости, что приходится оставлять тебя одну со Стеллой, – сказал он.

У меня уже начался второй триместр беременности, но утренние приступы тошноты только усугубились. Доковыляв до ванной, я склонилась над раковиной в надежде на облегчение – но она, увы, не оправдалась. Я рискнула взглянуть в зеркало и вздрогнула от собственного отражения. Я из тех рыжеволосых женщин, которым непременно нужно делать макияж, иначе лицо кажется совсем уж блеклым. Брови у меня до того светлые, что с трудом разглядишь, а ресницы почти бесцветные, как у свиней. Но зато я могу смело делать себе «смоки айз» и не бояться яркой помады – с ними я выгляжу на все сто. Правда, в тот день сил наводить красоту совсем не было, но я попыталась хоть немного привести себя в порядок.

Стелла сидела на кухне за столом и сосредоточенно рисовала величественную крепость с высокими башнями и зубчатыми стенами.

– Доброе утро, мамочка, – сказала она при виде меня.

Мне так хотелось крепко обнять ее, вдохнуть запах ее волос, но она всегда сторонилась физического контакта. Мы договорились, что нашими объятиями будут трехсекундные взгляды. Я посмотрела на дочь. Она выдержала мой взгляд. Я стала мысленно считать секунды. Раз. Два. На счет «три» Стелла отвела глаза.

– А Бланка вернется? – спросила она.

Я уставилась на нее.

– С чего ты это взяла, милая?

– Она ведь обещала вернуться, – ответила Стелла.

Я нахмурилась. Когда Бланка могла пообещать ей такое? Она ведь даже не попрощалась.

Я поставила перед дочерью тарелку с овсянкой, выждав, пока та немного остынет. Все внимание Стеллы было приковано к рисунку. Она была совсем непохожа на меня: четкие черты лица, прямой нос, нежно-розовые, пухлые губы, большие зеленые глаза. Она напоминала мне детей с портретов XVII века – серьезных, почти взрослых. Легко было представить ее в бархатном платье с кружевным воротничком, с собачкой на руках, хотя Стелла ни за что не согласилась бы на такой наряд.

А может, она заглянула в историю поиска на моем ноутбуке? Она знала пароль и умела пользоваться компьютером лучше меня, в свои-то восемь лет.

– Так Бланка придет к нам? – не унималась Стелла.

– Бланка уехала домой, – сказала я.

– Так ведь ее дом здесь, в Англии! Она тут живет почти с самого детства!

Я решила просто солгать.

– Ей захотелось перемен.

Стелла едва притронулась к завтраку. Наверное, ее огорчило, что Бланка уехала так далеко. Я сочувствовала ее переживаниям, но о своем обмане не жалела. Стелла не боялась самой смерти – иначе той истории с гниющей олушей попросту не было бы, но утрата, даже крошечная, была для нее невыносима. Когда Пит, спасая урожай кудрявой капусты, охотился на слизней и топил их в пивных ловушках, Стелла плакала над каждым маленьким трупиком, что попадался ей на глаза. Она бы не смогла смириться с мыслью, что Бланка умерла, – такое и взрослым непросто принять.

После завтрака, убирая со стола посуду, я заметила на стене маленький крестик, нарисованный карандашом на уровне моей груди, – так иногда помечают места, куда надо вбить гвоздь, чтобы что-то повесить.

– Стелла, это ты нарисовала? – спросила я, указывая на странную отметину на светлой стене.

– Рисовать можно только на бумаге, – ответила она с серьезным видом.

Я намочила губку и осторожно стерла крестик. Решила, что потом спрошу об этом у Пита. Он не из тех, кто бросает начатое. Если уж что-то надо сделать, Пит никогда не медлит. Он уже написал мне, что отправил лилии с запиской Ирине, матери Бланки, – как и обещал накануне.

Я отступила на шаг. От пятна и впрямь не осталось и следа: стена была безупречно чистой. Но вместо удовлетворения меня охватило ноющее чувство незавершенности, будто это я сама бросила начатое дело на полпути.

Около пяти часов Пит написал, что в кои-то веки будет дома к ужину. У меня не было ни сил, ни желания думать о готовке, и он пообещал купить пиццу по дороге. Раньше я обожала готовить, любила продумывать блюда, сочетать вкусы и консистенции, учитывая каждый нюанс, но со Стеллой так не получалось – казалось даже, что это не совсем готовка, а только подступы к ней, лишь компоновка ингредиентов и не более того. Возможно, именно поэтому Бланка никогда не соглашалась сесть с нами за стол. Она всегда приносила обед из дома в старых баночках из-под йогурта. Микроволновка после нее еще долго пахла мясным рагу, но при мне она почему-то никогда не ела.

– Помнишь наши сумасшедшие пицца-вечеринки в Сан-Франциско? – спросил Пит, ставя коробку с пиццей на стол. – Каждый раз что-нибудь эдакое выдумывали!

– О да! Чего стоит пицца «Спасем океан» с чернилами кальмара и анчоусами, – вспомнила я.

– А десертную пиццу помнишь? Вместо торта на день рождения: со взбитыми сливками, посыпкой…

Я рассмеялась.

– Замолчи, пожалуйста, а то меня сейчас стошнит!

– Это же совсем не вкусно, – заметила Стелла. Я приготовила ее любимое блюдо: пасту с соусом, и всё подала раздельно.

Пит сжал мою руку.

– Вообще-то, было очень вкусно. Всегда, – он провел пальцем по нашему красивому дубовому столу. – Тогда мы все теснились за крошечным столиком из «Икеи». А помнишь…

– Стелла, съешь еще хоть немного, – попросила я. Дочь почти не притронулась к еде.

– Дорогая, – Пит взглянул на меня с легким укором, и я поняла его намек. Мы условились никогда не заставлять ее есть. Никакого давления, пусть прислушивается к своему телу. А вдруг что-то не так? Рак щитовидной железы не всегда передается по наследству, но ее лицо казалось слегка одутловатым. Я наклонилась над столом и ощупала ее шею.

– Щекотно! – Стелла отстранилась. – Пап, можно я пойду?

– Если наелась, конечно, – разрешил Пит. – Иди почитай, если хочешь.

– Она сегодня почти ничего не ела, – сказала я. – Может, заболела?

– Поест, когда проголодается. Она выглядит вполне здоровой.

Когда дочь ушла наверх, я спросила у Пита, не он ли нарисовал крестик на стене.

– Конечно, нет.

– Странно, – удивилась я вслух. – Стелла тоже уверяет, что это не она. А кто тогда?

– Может, мастер, который приходил чинить холодильник? – предположил Пит.

– С какой стати ему рисовать крест на стене напротив?

– Значит, все-таки Стелла.

– Стелла никогда мне не врет, – ответила я, хотя Стелла не отрицала своей вины.

После ужина Пит предложил сам искупать дочку и уложить спать. Я засомневалась. В последние месяцы он обычно работал допоздна, и вся вечерняя рутина была на мне. Если ему удавалось вернуться пораньше, он заглядывал к Стелле в комнату, только чтобы пожелать спокойной ночи, но всех привычек и мелочей ее распорядка не знал, поэтому мне было проще сделать все самой. Хотя, возможно, ему стоит проводить с ней больше времени, привыкнуть к ее особенностям, рассудила я. Тогда ему будет проще понять, что в странностях нашей дочери – ее неповторимость, а наша задача – любить ее такой, какая она есть.

– Не забудь закрыть дверь, когда будешь набирать ванну, – сказала я Питу. – Она не любит шум воды из крана.

Я решила пока позвонить Ирине, маме Бланки. Она ответила после первого гудка.

– Я хотела выразить соболезнования, – начала я. – Мы очень любили Бланку. – На том конце провода повисла долгая пауза. – Алло?

– Это случиться на прошлой неделе, – наконец отозвалась Ирина. – Четверг.

– Мне так жаль, – сказала я, потрясенная новостью. – Я узнала только вчера… Соболезную вашей утрате.

– Никто не сказать тебе.

Я не поняла, что она имеет в виду. Ирина то ли прощала меня за то, что я не позвонила раньше, то ли, напротив, намекала, что раз мне никто ничего не сообщил, то и не надо лезть не в свое дело. «Советы Шарлотты» гласили: «Если теряетесь в разговоре, просто повторите последнюю реплику собеседника. Так он поймет, что вы его слушаете».

– Никто не сказал мне, – повторила я.

– Я знакома твоя дочь, – неожиданно сообщила Ирина, резко сменив тему. – Бланка иногда приводить ее в гости.

– Правда? – Я насторожилась: почему Стелла никогда не упоминала об этих визитах?

– У тебя красивый дочь, – добавила Ирина.

Во мне проснулась смутная тревога. Я начала было благодарить собеседницу, но та меня перебила.

– Она утонуть, – зловеще прошипела она.

Комнату окутал серый туман. На мгновение перед глазами все потускнело.

– Стелла? – прошептала я, но Ирина уже повесила трубку. И тут я услышала, как дочь отчаянно закричала:

– Папочка, нет! Пожалуйста, папа, не надо!

Не помня себя, я рванула наверх, к ванной. Пит держал Стеллу, голенькую и беспомощную, над ванной, ее ножки дергались над водой, не находя опоры.

– Мамочка, спаси!

– Ты что творишь?! – вырвалось у меня.

Пит крепко обхватил Стеллу. В ее глазах застыл ужас, как у зверька, загнанного в угол.

– Что я творю? – Пит поставил Стеллу на пол. – Ты это серьезно?

– Она не любит, когда ее так держат. – Мое сердце бешено колотилось. Неужели он не понимает, что она на грани? Пит ни разу не видел ее нервных срывов. Они всегда случались в его отсутствие – слишком уж мало времени он проводил дома. Можно даже сказать, что за Стеллой я ухаживала в одиночку. Муж считал, что ее приступы – это никакая не паника, а обычная детская истерика. Но я-то знала, что все куда страшнее. Дочь побелела как полотно. Тревожный знак, подумала я.

– Стелла, сегодня можно обойтись без ванны, – сказала я.

Пит закатил глаза.

– Ей нужна дисциплина. Мы не можем вечно идти у нее на поводу. Надо стоять на своем…

– Милая, не бойся. – Я закутала Стеллу в полотенце.

– Ты даже не дала мне договорить, – упрекнул меня Пит.

– Потому что ты меня не слушаешь, – мягко ответила я, стараясь не пугать Стеллу. – Сегодня она не хочет в ванну.

Я понимала, что моя тревога иррациональна, но слова Ирины все звучали у меня в голове. Пит, тяжело вздохнув, вышел из ванной, а вскоре хлопнула входная дверь – он отправился на вечернюю велопрогулку, чтобы сбросить напряжение и развеяться. Стелла согласилась постоять на коврике и разрешила мне пройтись по ее телу мыльной губкой. Я приглушила свет, и полумрак немного ее успокоил. Я касалась ее мягко и бережно. Кожа у нее была тонкой и нежной, как хрупкая пленка под яичной скорлупой; казалось, она совершенно беззащитна перед лицом внешнего мира.

– Ты на меня сердишься? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Я на тебя никогда не сержусь, моя радость.

Я гордилась тем, что ни разу не сорвалась на дочь, даже в самые трудные моменты. Я не хотела, чтобы Стелла боялась меня, как я свою мать, чей гнев всегда обрушивался на меня внезапно, как гром среди ясного неба. Когда мне было семь, я как-то вечером пожаловалась на невкусный ужин – рыбные палочки с маргарином, – и мать запустила мне в голову пакет с мукой. Пакет лопнул, и потом у меня еще долго чесались глаза. А в девять, когда я однажды сказала, что устала и не буду вытирать стол, Эдит вытолкала меня на улицу и заперла дверь. Я простояла на снегу без обуви сорок минут.

Эдит раздражало все, что касалось ухода за ребенком и домом. Да что там, само мое существование. Мой отец, профессор викторианской литературы, у которого Эдит когда-то училась, уговорил ее родить ребенка, но еще до моего появления на свет скончался от сердечного приступа. Эдит хотела закончить докторскую диссертацию и построить карьеру, но он оставил ее одну с младенцем на руках, похоронив ее мечты.

Иногда после очередного срыва она уезжала на пару недель – то на научную конференцию, то читать лекции, – и тогда за мной приглядывала Морин, наша приходящая уборщица. После школы мы вместе смотрели сериал «Соседи», а потом она оставалась у нас ночевать. Морин, пышнотелая крашеная блондинка, была из тех женщин, которых жизнь не балует. Она жила в неблагополучном, бедном районе и в одиночку воспитывала троих детей. Она словно жалела меня: не сильно разбавляла водой «Рибену»[2], чтобы напиток получился послаще, ласково называла «утенком». Когда я благодарила ее за ужин или за то, что она выгладила мою школьную форму, Морин всегда отвечала: «Пожалуйста, утенок». Эдит же называла благодарности и любезности пустыми церемониями. Извиняться она тоже не считала нужным.

С самого рождения Стеллы я дала себе слово: никогда не стану такой матерью, как Эдит, не буду повторять ее ошибок. Когда я привезла дочь домой из больницы, то легла рядом с ней и долго вдыхала ее чудесный аромат, не веря своему счастью. Я мысленно перечисляла, чем бы могла пожертвовать ради нее: рукой, ногой, глазами, да хоть целой жизнью. Представила, как без раздумий бросаюсь под поезд, лишь бы ее спасти. И в ту ночь поклялась себе, что ради Стеллы пойду на любые жертвы.

Я закутала ее в толстое теплое полотенце, а потом одела в мягкую фланелевую пижаму и уложила в постель с книгой об истории фортификационных сооружений. Когда пришло время гасить свет, мы повторили наш особый ритуал – обменялись пристальными взглядами. На этот раз Стелла не отвела глаз раньше времени. Другие родители целовали детей перед сном или даже обнимали их, пока те не уснут, но я сказала себе, что наш немой ритуал интимнее любого поцелуя.

Я открыла ноутбук, решив заняться чем-то полезным, но усталость взяла свое, и я рухнула на диван. «Она утонуть». Зловещее предостережение Ирины вселяло в меня ужас. Через несколько дней у Стеллы должно было состояться занятие по плаванию – мне пришлось раскошелиться на частные уроки, потому что групповые были для нее слишком шумными… Может, все отменить? Нет, это абсурд. И бояться, что Ирина навредит моей дочери, тоже глупо. Но почему Стелла не рассказала мне, что была у Бланки? Знала ли она, отчего Ирина так враждебна ко мне? Конечно, в горе всякий может потерять рассудок. Вот только Ирина казалась спокойной и рассудительной и точно не была в состоянии аффекта. Может, у нее есть основания для злости? Есть веская причина меня ненавидеть? Может, Бланка считала, что я ей недоплачиваю? Да нет, у нее была средняя ставка по меркам Северного Лондона. Профессиональные няни, к которым предлагали обратиться всякие «мамские» приложения, просили гораздо больше, вот только вряд ли они уложили бы Стеллу спать в дневной одежде и с размазанным по лицу шоколадом, украденным из моего личного тайника. Я не уволила Бланку даже за это. Она ушла сама.

«Я не могу больше приходить».

Я писала ей, пыталась дозвониться, но, когда ответа так и не последовало, поняла, что она не передумает. И тогда решила, что тоже брошу работу. Денег нам хватало, и я, если честно, втайне верила, что если уволюсь, то беременность точно пройдет хорошо – все-таки три предыдущих выкидыша случились во время работы. Эдит высмеивала викторианских медиков, которые считали, что умственная работа якобы «оттягивает» кровь от детородных органов к мозгу. Забавно. Выходит, бросив работу ради материнства, я фактически последовала доктрине, которую моя мать осуждала.

Та неделя выдалась суматошной и пролетела в спешке: я доделывала рабочие дела и писала прощальную заметку в колонку «Советы Шарлотты». И все равно нужно было выкроить время и заглянуть к Бланке. Не стоило завершать наши отношения одним загадочным сообщением. Зря я не добилась правдивого ответа на вопрос, почему она так внезапно ушла.

Теперь я гадала, не хотела ли она что-то мне рассказать в нашу последнюю встречу. В тот день Бланка как обычно отказалась от еды и напитков, но перед уходом как-то нарочито долго натягивала свою бесформенную серую толстовку и искала сумку. Я не пыталась завязать разговор – раньше это ни разу не удавалось. Ее ответы всегда были односложными.

Я проводила ее до двери и пожелала хороших выходных. А она просто стояла у порога как истукан. Между нами в очередной раз повисло неловкое молчание. Казалось, она ждала от меня какого-то шага, а какого – я никак не могла понять.

В конце концов Бланка медленно спустилась по ступенькам и помахала мне у калитки. Этот жест приветствия и прощания у нее получался своеобразно – она всегда водила ладонью по кругу, будто протирала невидимое стекло, разделявшее нас.

5

На следующий день после телефонного разговора с Ириной я отправилась в самый модный бутик Масвелл-Хилла. Я долго выбирала подарок, а Стелла устроилась с книгой в уголке. Мой взгляд остановился на дорогом мягком пледе из серой переработанной шерсти. Я взяла его, но потом, засомневавшись, вернула на полку и выбрала вариант побольше.

Я отвезла дочь к своей подруге Шери – ее девятилетний сын Зак ходил в ту же начальную школу, что и Стелла. Он учился на класс старше, но часто саботировал занятия и оставался дома. Зак обожал химию, очень любил делать слаймы, но, чтобы почистить зубы, ему требовалась подробная инструкция из тринадцати пунктов. Когда мы с Шери виделись, никто не ждал от детей привычных игр и забав. Стелла погружалась в толстенную книгу, а Зак, как алхимик, замешивал в мисках неньютоновские жидкости.

После я направилась к дому Ирины и Бланки. Боль внизу живота старалась не замечать – это голод, убеждала я себя, или просто нервы.

Акопяны занимали нижний этаж одного из «рядных домов»[3]. В двух улицах от них грохотала Северная кольцевая дорога, а под окнами тихо умирало сливовое дерево, сбрасывая темно-красную листву.

Я вздрогнула, увидев за окном Ирину, такую блеклую и неподвижную, что можно было и вовсе ее не заметить. На ней был серый кардиган, а седеющие волосы были стянуты в строгий пучок. Она сидела в большом кресле и смотрела в пустоту.

Я подняла руку, но Ирина не шелохнулась. И все же мне было ясно, что она меня заметила. Ничего не оставалось, кроме как подойти к ее дому поближе. Я нерешительно помахала ей. Она поднялась и уставилась на меня сквозь стекло.

Потом, тяжело ступая, скрылась в глубине дома, а я осталась ждать. Долгое время ничего не происходило. Я уже подумала, что она попросту не желает никого видеть, но тут дверь все же открылась. У Ирины была оливковая кожа и круглые щеки, как у Бланки. На обветренном лице – печать неизбывной боли и невыносимого отчаяния. На миг мне захотелось развернуться и убежать, но я чувствовала, что обязана во всем разобраться и принести извинения, если понадобится.

– Я Шарлотта, мама Стеллы. Хотела сказать, что очень вам соболезную, и…

Ирина смотрела на меня так, будто вот-вот засыпет упреками, мол, как ты вообще посмела сюда заявиться?! Наш разговор по телефону закончился на крайне враждебной ноте.

Но вместо этого она просто распахнула дверь и стала ждать.

Внутри меня все сжалось. Если мне суждено потерять и этого ребенка, думала я, пусть это случится где угодно, но только не здесь, в чужом доме. Я заметила, что под кардиганом у Ирины не светлая юбка, как мне сперва показалось, а ночнушка и застегнут он не на те пуговицы. Она была живым воплощением катастрофы, и я не могла уйти, не могла бросить ее в такой беде.

Крошечная мрачная гостиная была вся заставлена массивной мебелью – слишком громоздкой для такого тесного пространства. Все поверхности были покрыты вышитыми скатертями и кружевными салфетками, а на полках теснились расписные статуэтки, куклы и деревянные фигурки животных. Я протянула Ирине плед, перевязанный серой шелковой лентой. Его минималистичная роскошь казалась здесь чуждой и неуместной, и потому мой подарок выглядел блеклым и сугубо практичным. Ирина кивнула, но не взяла плед.

На комоде в серебристой рамке стояла черно-белая фотография юной Бланки. На вид ей было лет восемнадцать, и улыбалась она как-то слабо, неискренне. Мне вдруг стало грустно. И почему ей никто не подсказал, что на фото лучше улыбаться широко и беззаботно, как участники шоу «Танцы со звездами»? Тогда ты сойдешь за счастливую. Никто и не заметит притворства.

Ирина убрала с дивана спицы и спутанные клубки пряжи.

– Я сделать чай, – сказала она и, слегка пошатываясь, ушла на кухню. Я огляделась в поисках места, куда можно положить плед. Над диваном висела икона какого-то святого с разочарованным лицом. Ноющая боль в животе стала острее, и я осторожно опустилась на диван, не выпуская из рук пледа. Я все пыталась вспомнить, какой была боль, предшествовавшая трем моим выкидышам. В прошлый раз все случилось на пятнадцатой неделе беременности. А сейчас у меня четырнадцатая неделя и пятый день.

– Ты любить варенье? – крикнула с кухни Ирина.

– Да, любое подойдет, – ответила я.

Я думала, что Ирина начнет меня обвинять, а я в ответ слезно попрошу прощения и уйду с чувством выполненного долга. Но ее гостеприимство сбивало с толку и слегка пугало. Казалось, она все спланировала и будет держать меня здесь, пока я не потеряю ребенка прямо на ее велюровом диване. Холодный пот выступил у меня на груди.

А может, ей нужны теплые воспоминания о Бланке? Я судорожно стала рыться в памяти.

Ирина вернулась с подносом, на котором позвякивали чашки с золотым ободком, чайник с цветочным узором и блюдце с вареньем. Она села рядом со мной, почти вплотную, и я вдруг заметила, что прижимаю плед к животу. Ирина протянула мне тарелку с маленькими слоеными пирожными.

– Бланка их обожать.

Я отдала ей плед и положила одну слойку себе на тарелку.

– Очень вкусно, – похвалила я, хотя на самом деле мне кусок не лез в горло. Я скрестила ноги и сжала бедра, надеясь, что все еще обойдется. В доме висел густой запах масла и каких-то пряностей – наверное, корицы. Ирина наблюдала за мной. Только тогда я заметила, что рефлекторно положила одну руку на живот, а второй зажимаю себе рот.

– Тошнить? – мягко спросила Ирина. Я кивнула, и она добавила:

– С Бланкой меня тоже тошнить весь день.

И как она обо всем догадалась? Живота ведь еще совсем не видно! Ирина уловила мое удивление.

– Здесь я медсестра в хоспис, но в свой страна я акушерка. Беременные женщины все чуять, – пояснила она и наморщила нос. – Как собаки. – Ирина легонько коснулась моего колена. – Но раз пахнуть плохо, это хорошо. Значит, малыш здоров, – она поджала губы в подобии улыбки.

Так значит, у нее нет ко мне ненависти. Я с облегчением выдохнула, и боль в животе тоже начала отпускать. Я не сделала Бланке ничего плохого. А повышенная чувствительность к запахам и правда является одним из симптомов беременности. Во мне проснулась надежда, а на глаза навернулись слезы.

– Простите меня… мне так жаль, – мой голос дрогнул.

Ирина кивнула. Казалось, мои слезы внушили ей глубокое удовлетворение.

– Не надо извиняться. Это ты меня извинять, что не сообщить тебе, когда Бланка умирать. Три дня не могу говорить ни с один человек.

Конечно. Ее суровость в телефонном разговоре объяснялась болью утраты. Она потеряла единственного ребенка, ее мир рухнул. Какая же я эгоистка, раз решила, что ее страдания хоть как-то связаны со мной!

Но если Ирина вовсе не проклинала Стеллу, что она тогда имела в виду? «Она утонуть». И тут до меня дошло.

– Бланка утонуть… то есть утонула? – спросила я как можно мягче.

Ирина едва заметно кивнула.

– Мы уехать из дома в Армения. Там мы беженцы. Часто мы мыться только из ведро. И вот мы переехать сюда. Бланка очень полюбить горячий ванна.

– Это случилось в ванной? – переспросила я. Просто в голове не укладывалось. При мне Бланка ни разу даже стакана воды не выпила, а теперь выясняется, что она любила подолгу нежиться в ванне. Как там вообще можно утонуть?

Ирина поднялась.

– Я показать тебе.

Что она собиралась мне показать? Хотя боль в животе почти прошла, тошнота никуда не делась. Ирина взяла меня за руку. Ее хватка оказалась на удивление крепкой. Я вдруг поняла, что она гораздо моложе, чем я думала, – возможно, ей еще не было и шестидесяти. Она провела меня через кухню на задний двор – маленький, выложенный бетонной плиткой и почти пустой, если не считать пластикового стола. Ирина указала на узкую калитку в заборе, ведущую в соседний сад. Я замешкалась.

– Соседи не против. Они не дома, – бойко сообщила Ирина. Соседский сад был оформлен со вкусом и не требовал особого ухода: тут росли яркие суккуленты в горшках, присыпанных сверху щепой. Ирина указала на пластиковое джакузи со снятой крышкой.

Я ахнула.

– Здесь?

Ирина встала у джакузи.

– На прошлый неделя соседи уезжать отдыхать, и Бланка присматривать за домом. Бланка хотеть искупаться. Но она сидеть в воде слишком долго, и я не знать об этом, а у нее болячка. Тут.

Она приложила руку к груди и на мгновение замолчала.

– Она в обморок и уйти под воду.

Недиагностированное сердечное заболевание. Бедная Бланка. Вот откуда ее вечная вялость. Иногда на лестнице у нее начиналась одышка. Я списывала это на лишний вес. Как же мне теперь было стыдно за это. Я не понимала, что с ней на самом деле, и даже осуждала за то, что она не занимается спортом.

Ирина поднялась на две ступеньки, которые вели к джакузи, и жестом пригласила меня заглянуть внутрь. Я замялась. Странно, что она не сторонится места, где погиб ее ребенок. Разве это нормально? Хотя у меня не было такого страшного опыта. Может, так Ирина пыталась почтить память дочери. На дрожащих ногах я поднялась по ступенькам. Собравшись с духом, заглянула внутрь. Ванну так и не наполнили снова, и передо мной предстал лишь невзрачный белый пластик, от которого едва уловимо пахло хлоркой.

Здесь оборвалась целая жизнь, но ровным счетом ничего не напоминало о случившемся. Бланка хотела понежиться в горячей воде, только и всего, а стала жертвой нелепой случайности, бессмысленной трагедии. Необъяснимой и беспричинной.

Мы вернулись в дом Ирины, и она указала на жестяную банку из-под виноградных листьев, стоявшую на камине.

– Это Бланка, – сказала она.

Я не сразу поняла смысл ее слов.

– Ее прах? – Я растерялась и не понимала, как продолжать разговор. Фразочки вроде «Как здорово» прозвучали бы ужасно. В голове не укладывалось, что человек, который еще недавно жил на этой земле со своими чувствами, желаниями и мечтами, единственный ребенок своей матери, мог уместиться в такой крохотной баночке. Любые реплики казались неуместными, но я чувствовала, что нужно что-то сказать в ответ. На выручку снова пришла «зеркальная» техника. Я торжественно повторила:

– Это Бланка.

Тут у меня пиликнул телефон – пришло сообщение. На экране высветилось: «Все в порядке?» Я пообещала Шери, что вернусь через час. Пора было уходить. Ирина настояла, чтобы я забрала оставшиеся пирожные, и положила их в коробочку с нарисованной тройкой лошадей.

– Спасибо, что прийти, – сказала она, протягивая коробку. – Любимый пирожные Бланки. Для твой малыш.

– Спасибо, – поблагодарила я. Жест Ирины меня тронул. Удивительно, подумала я. У меня есть дочь, а скоро я стану матерью во второй раз. У нас очень даже состоятельная семья. А она все равно настаивает, чтобы я приняла ее подарок.

Теперь Ирина смотрела на меня внимательно, оценивающе.

– Бланка заботиться о твой дочери.

Я опешила. Неужели горе настолько затуманило ее разум, что она забыла, что Бланки больше нет? Но потом поняла: конечно, Ирина имела в виду, что Бланка заботилась о Стелле. Ей просто легче было говорить о дочери так, будто ничего и не изменилось, будто все, что было, продолжается по сей день – и так будет и дальше.

– Да, она прекрасно о ней заботилась, – ответила я, хоть это было не совсем так. В последние недели Бланка стала рассеянной и неряшливой: не убирала грязную посуду со стола, не поднимала фломастеры, раскиданные по полу без колпачков. Но зачем Ирине знать об этом? Пусть думает, что ее дочь была настоящей Мэри Поппинс.

Повинуясь внезапному порыву, я спросила:

– Как думаете, почему она перестала сидеть с моей Стеллой? Она так ничего и не объяснила.

Ирина пожала плечами.

– Она любить Стеллу.

– И Стелла ее любит… любила, – согласилась я. – Почему же она ушла?

Ирина развела руками, как бы говоря: «Кто знает?» Казалось, этот ее жест пропитан вековой мудростью и смирением, всей болью рода человеческого.

Но что-то ведь подтолкнуло Бланку к ее решению.

– Может быть, она хотела чего-то большего? Построить карьеру? – предположила я.

Сложно было представить Бланку в этой роли, но это объяснение казалось самым правдоподобным.

– Карьеру? – на лице Ирины отразилось сомнение.

– А может, нет. Как бы там ни было, я искренне вам соболезную, – сказала я, чувствуя, что пора уходить. Я одарила Ирину сочувствующей улыбкой. Конечно, на душе было тяжело, но чувство вины отступило. Я понимала, что никогда не узнаю, почему Бланка от нас ушла, но мне важно было удостовериться, что это случилось не из-за меня.

Ирина не спешила меня отпускать.

– Муж хотеть назвать ее Роза или Анна, но она такая красавица, она заслуживать особое имя. В детстве такой хороший девочка, – рассказала она. – Я наказывать ее только крестом. Говорить ей прижать нос к крест и стоять так, пока я не разрешить отойти. Бланка такой хороший девочка. И она всегда послушно ждать мой разрешение.

– Крестом? – переспросила я и вздрогнула. Тот крестик на стене нашего дома был начертан примерно на уровне носа Стеллы. Очевидно, моя дочь знала об этом наказании из детства Бланки – потому-то его и нарисовала. Но почему она это скрыла? Раньше Стелла всегда честно сознавалась, когда рисовала на стенах. И если крест действительно был наказанием, то для кого?

6

Я направилась к Шери. Зайдя к ней в дом, я увидела, что Зак возится с комком липкой массы, лежащим в глубокой железной миске. Я не стала с ним здороваться – он все равно никогда не откликался. На другом конце стола сидела Стелла, увлеченная книгой «Птичий полет как основа для воздухоплавания».

Шери заварила себе кофе, мне – чай, и мы устроились в уголке на кухне, подальше от детей. Там можно было пообщаться вполголоса, не опасаясь, что они нас услышат. Мы признались друг другу, что с ужасом ждем завтрашнего дня, когда начнутся занятия в школе. Я рассказала Шери о вчерашнем происшествии с мертвой птицей. Она рассмеялась и заметила:

– Нейротипичные люди никогда не поймут таких детей, как наши.

Я сделала глоток и обожгла язык.

– Наши? – переспросила я. Да, у Стеллы были свои странности и навязчивые идеи, но, в отличие от Зака, она замечала окружающих. Могла поддерживать зрительный контакт.

Шери положила руку мне на запястье.

– Послушай, я долго думала об этом, и… Мне кажется, тебе стоит обследовать Стеллу. Я тоже этого боялась, но, когда у Зака диагностировали аутизм, стало даже как-то легче. Я наконец поняла, что делать дальше. А тебе повезло – у тебя есть деньги, ты можешь обратиться в частную клинику и не стоять в очереди НСЗ[4].

– Стелла действительно немного отличается от других детей, – согласилась я. – Но это не повод бежать к врачу.

Шери придвинулась ближе. Худощавая и энергичная, всегда в спортивной одежде – посмотришь на нее, и можно подумать, что материнство – это бесконечный марафон. Обычно она играла роль тренера, который подбадривает подопечного неизменными «Отличная работа!» и «Так держать!», что бы тот ни делал. Но не сегодня.

– Шарлотта, понимаю, ты очень ее любишь, но послушай: у нее ведь столько симптомов! Сенсорные нарушения, сложности в общении, гиперлексия…

– Гипер… что?

– Она же не может оторваться от книг. И говорить начала поздно, верно же? – уточнила Шери и уверенно откинулась на спинку стула, будто знала ответ и без меня.

Да, она права – Стелла действительно заговорила поздно: первые слова она произнесла только в год и пять месяцев. Ее раздражали мелкие волокна на очищенных бананах, и первой осмысленной фразой стало: «Не хочу эту гадость».

В груди неприятно сдавило. Меня раздражало, когда кто-то считал, что знает мою дочь лучше меня.

– Я в курсе, что задержка речи может быть симптомом аутизма. Я изучала эту тему. У Стеллы есть кое-какие признаки, а у кого их сейчас нет? Это еще не диагноз…

– Девочки порой бывают такими скрытными, – подметила Шери, и я уловила запах кофе и арбузной жвачки. Я невольно зажала нос рукой. Шери заметила мое движение, и ее взгляд помрачнел.

– Извини, Шери, у меня в последнее время очень обострилось обоняние, – сказала я. Не было смысла объяснять, что сейчас для меня дурно пахнут все, кроме Стеллы и Пита.

Шери открыла было рот, но тут на кухню влетела Стелла.

– Мамочка, пожалуйста, убери это! Скорее! Гадость какая! – восклицала она, держа прядь волос, слипшуюся от вязкой массы. Ее всю трясло, а лицо стало белым как мел. Я почувствовала, как сама напряглась до кончиков пальцев.

– Где у тебя ножницы? – спросила я у Шери, но она лишь заслонила собой Зака, будто это его измазали слаймом.

– Думаю, лучше пока ничего не предпринимать, пускай сама успокоится, – сказала Шери.

– Нет уж, – возразила я. Мне сейчас только новой Стеллиной истерики не хватало.

– Малыш, с тобой все в порядке? – Шери повернулась к Заку, который сосредоточенно растягивал слайм в длинные склизкие нити. Никто не стал требовать, чтобы он извинился. Я вспомнила, что Шери хранит ножницы в ящичке для мелочей, схватила их, сказала, что нам пора, и выскочила из дома с дрожащей Стеллой. Но Шери догнала меня на полпути к машине и схватила за руку.

– Шарлотта, – тяжело дыша, выговорила она. – Это специальные бесшумные ножницы, чтобы стричь гиперчувствительных детей! Они нам нужны. Давай вернемся в дом. А Стелла пускай прокричится. Для таких деток, как наши, это способ снять стресс.

– Сколько раз повторять: Стелла не такая, как Зак! – отрезала я. – У них нет ничего общего.

Шери выпучила глаза и подошла ко мне так близко, что можно было разглядеть светлый пушок над ее верхней губой. Я инстинктивно выставила руку, чтобы защититься, а через секунду Шери уже сидела на земле и шумно дышала – скорее от удивления, чем от боли. Мы в шоке уставились друг на друга. Что произошло?

Не до того сейчас, сказала я себе, Стелла вот-вот ударится в панику. Я торопливо усадила дочь в машину. От пережитого руки у меня дрожали. Я кое-как отрезала липкую прядь, решив, что верну ножницы потом. А Стелла, к счастью, совсем успокоилась.

– Зачем ты толкнула маму Зака? – спросила она.

– Я ее не толкала. Просто выставила руку, чтобы она не нарушала мое личное пространство, – ответила я. На душе стало тяжело. Я ведь и правда хотела, чтобы Шери отошла, ничего больше… неужели я действительно ее толкнула?

Мы вернулись домой, и Стелла сразу поднялась к себе в комнату. А я остановилась у раковины и откусила кусочек рисового хлебца. Терять такую подругу, как Шери, мне совсем не хотелось. Мы переписывались каждый день, обменивались советами по воспитанию детей и подшучивали над чатом ДНШМХ (расшифровывалось это название как «Друзья начальной школы Масвелл-Хилл»), в котором амбициозные и успешные родители – всякие там режиссеры и художники-постановщики из Вест-Энда – соревновались в своих предложениях по помощи школе.

Шери была единственной мамой, с которой у нас появились свои, только нам одним понятные шутки. Как-то раз, когда она сильно распереживалась за Зака, ее муж Бенджамин сказал: «Ты о себе-то не забывай – сделай прическу, приведи брови в порядок». С тех пор так и повелось: когда одна из нас переживала трудный период, другая шутила: «Может, пора к бровисту?» Вот только теперь одной юморной эсэмэской не обойтись. Мне придется извиниться по-настоящему, даже если все правда вышло случайно.

И, наверное, нужно быть поактивнее в этом ДНШМХ, рассудила я. Если поближе познакомлюсь с родителями других детей, возможно, Стелле будет проще социализироваться в классе. В ближайшее воскресенье как раз намечалось первое «собрание» в этом учебном году – посиделки с просекко и пиццей у Эмми дома. Надеюсь, она уже забыла про инцидент с птицей.

Уже завтра, в четверг, Стелла пойдет в четвертый класс. Хорошо хоть, в этот раз учебный год начнется с короткой недели. Вот только нельзя отпускать Стеллу в школу с такой нелепой прической. Я поднялась к ней в комнату.

– Давай подровняем волосы, доченька.

К моему изумлению, она спокойно дала мне себя расчесать и подстричь, но я не чувствовала радости от того, что Стелла в кои-то веки позволила к себе прикоснуться. Меня кое-что насторожило. Я чувствовала едва уловимый незнакомый запах, как будто ее одежду постирали другим порошком, хотя стирала лично я. Она пахла, как чужой ребенок.

Сейчас

7

– Вы как будто даже немного разочарованы тем, что у Стеллы не включился «режим паники», – замечает доктор Бофор.

Я потрясенно смотрю на нее.

– Впасть в такую истерику – все равно что получить разряд тока прямо в мозг, – тщательно подбирая слова, объясняю я.

Она морщится.

– Знаете, что меня особенно поразило в вашем рассказе…

– Это не просто «рассказ», это правда от начала и до конца, – возражаю я. На языке – противный, горький привкус утреннего коктейля из куркумы, имбиря и моркови, который я с трудом в себя влила вместо завтрака. Его принесли на подносе прямо мне в комнату, как и веганскую фриттату из нута, которую я сперва сфотографировала, а потом завернула в туалетную бумагу и спрятала в мусорное ведро в ванной. Наверняка они следят за тем, что я ем. Я отправила фото Питу с сообщением: «Выспалась, позавтракала вкусной фриттатой и соком». Он ответил: «У девчонок все хорошо». Я спросила, можно ли созвониться со Стеллой по видео, но ответа не последовало. Стараюсь не поддаваться панике. Пит, без сомнения, любит ее. А значит, с ним она в безопасности. Сейчас моя главная задача – выбраться отсюда, а для этого нужно завоевать доверие доктора Бофор. Я сглатываю горечь. – Извините, что перебила. Пожалуйста, продолжайте.

– Когда вы разозлились на свою подругу Шери, Стелла успокоилась. У нее отпала необходимость включать «режим паники». Потому что вы обе получили необходимую эмоциональную разрядку.

Эта женщина все напутала.

– В панике контроль за эмоциями теряет Стелла, а не я, – объясняю я.

Доктор Бофор смотрит на меня изучающе.

– Я заметила, что вы постоянно чешете руки. А что будет, если побороть это желание? Если прочувствовать дискомфорт сполна?

Мой взгляд останавливается на картине. Я снова вижу женщину в реке, но только теперь понимаю, что она не борется с течением, а готовится нырнуть и поплыть. Истину легко упустить, если смотреть поверхностно, как доктор Бофор.

– Вы хотите сказать, что это я включаю у Стеллы «режим паники»? – спрашиваю я. – Потому что слишком напряжена? Знаете, когда-то считалось, что в аутизме детей виноваты их матери. И с шизофренией та же история. Хотя это все, конечно, не про Стеллу.

Доктор Бофор кивает.

– А о своей матери что скажете? Мы о ней совсем не говорили.

Я фыркаю.

– Вам интересно, как она на меня повлияла. Да никак. Мы совершенно разные люди.

– Неужели у вас не было совсем ничего общего?

– Был один ритуал: мы вместе наблюдали за птицами. – Я давно не вспоминала об этом. До тринадцати лет мама пару раз в год брала меня в такие поездки. Мы выбирались в леса, на пустоши и болота – матери и в голову не приходило, что детям обычно интереснее на пляже или детской площадке. Но, честно говоря, я искренне обожала эти путешествия. Мне нравилось вставать до рассвета, собирать снаряжение: бинокли, блокноты, термосы. Мчаться ранним утром, когда все кругом еще спят, по темным проселочным дорогам.

После нескольких часов в лесу Эдит всегда становилась спокойнее. Она не сердилась, если я путалась в названиях птиц или случайно роняла бинокль. Но я все равно отчаянно пыталась заслужить ее одобрение. Однажды я уловила стук малого пестрого дятла. Эдит тут же поднесла палец к губам и осторожно пошла на звук. Вскоре мы разглядели эту редкую птичку – она притаилась в дупле одного из деревьев. Сказать по правде, дятел меня разочаровал: он был невзрачный и маленький, как коробок спичек, только алое пятнышко на голове и бросалось в глаза. Но потом я заметила, что Эдит мелко дрожит от восторга, приоткрыв рот, и осмелилась осторожно взять ее за руку.

В год моего тринадцатилетия мы поехали в лес Дин. В то утро я проснулась с болью в животе. И когда мы с Эдит шли по лесу – она впереди с биноклем, а я сзади, – низ живота по-прежнему неприятно тянуло. А когда заболела еще и грудь, я догадалась, что со мной происходит. Я смотрела на узкую спину Эдит, и мне очень хотелось спросить: «А когда у тебя начались месячные? И как ты поняла это?»

Но я промолчала. Эдит была слишком требовательна к словам. Она не позволяла себе тех выражений, которые слышала в детстве, в шахтерском поселке Ланкашира. Получив стипендию в Оксфорде, она раз и навсегда избавилась от северного акцента и больше не называла вечерний прием пищи «чаем». Я понятия не имела, каким словом она бы обозначила месячные, и не хотела выглядеть в ее глазах грубиянкой.

Внезапно Эдит резко обернулась и прошипела:

– Перестань топать! Всех птиц распугаешь!

– Мне нехорошо.

Эдит редко смотрела мне в глаза. Ее взгляд обычно скользил мимо, словно она ждала, пока появится кто-нибудь поинтереснее. Она тяжело вздохнула:

– Что с тобой?

Рядом с матерью я всегда старалась держаться спокойно – слишком хорошо знала, как легко вывести ее из себя, и боялась этого. Но в тот день меня раздражало все – по коже будто бы бегали крошечные насекомые, мешая мыслить здраво.

– Мне это все надоело. Скука смертная.

Лицо Эдит мгновенно вспыхнуло румянцем.

– Тогда возвращайся в коттедж.

Я поежилась.

– Одна?

– Давай-давай, кыш! – прошипела она и нетерпеливо махнула рукой, отгоняя меня, как назойливую муху. Я побежала.

До коттеджа было несколько миль по дороге, а я еще и свернула не туда и удлинила путь. Когда я наконец добралась, зашла в туалет и разделась, то увидела, что у меня все трусы в крови. Я спрятала их к себе в чемоданчик и надела чистые. Эдит, вернувшись, вела себя так, будто ничего не произошло, и я тоже не сказала ни слова про месячные. Может, она бы и не разозлилась, но точно отреагировала бы резко и грубо. Поэтому первое время я складывала туалетную бумагу в несколько слоев и обходилась так, а потом мы вернулись в Оксфорд и я приноровилась таскать прокладки из ее тайника под раковиной.

В следующем месяце боль оказалась такой сильной, что я не пошла в школу. В тот год Морин заглядывала к нам всего раз в неделю, и как раз выпал ее день. Она зашла ко мне в комнату и увидела, что я лежу, свернувшись калачиком, и держусь за живот.

– Месячные? – спросила Морин, сочувственно кивнув. Она принесла мне стакан воды, смочила полотенце и отерла мне лицо. Потом открыла окно и велела мне высунуть голову, хотя там лил дождь. Я вдохнула свежий воздух полной грудью, и боль притупилась. Но на душе стало тяжело. Если все так просто и довольно стакана воды, влажного полотенца и открытого окна – почему мать не смогла мне помочь?

– Нет, у нас не было ничего общего, – отвечаю я на вопрос доктора, скрестив руки на груди.

– Может, мы еще вернемся к вашей матери. Скажите, а у Стеллы случались такие вот приступы паники с Бланкой?

– Нет, для них не было повода. Бланка исполняла все ее «хотелки», – отвечаю я. Хотя и я их всегда исполняю. Неужели рядом со мной, родной матерью, Стелле настолько тревожно, что она срывается? Я нервно царапаю кожу на руках.

Доктор Бофор берет с тумбочки флакончик лосьона и протягивает мне.

– Возьмите, это для рук. Крутой нрав матери так вас ужасал, что вы поклялись воспитывать Стеллу иначе. Вот только если взрослый всегда спокоен, это пугает не меньше. Чувствительный ребенок всегда чувствует, когда за внешним спокойствием прячутся гнев и боль.

– Все совсем не так, – возражаю я. Кажется, я правда расцарапала кожу – теперь ее жжет от лосьона. – Давайте я вам расскажу про прошлый приступ Стеллы, и вы поймете, что ни один родитель не пожелал бы такого. Теперь я понимаю – те события нас сблизили.

Тогда

8

В тот день, когда я толкнула Шери, Пит вернулся домой поздно, когда я уже спала. Только утром я смогла рассказать ему о случившемся. Я занесла завтрак в комнату Стеллы, чтобы она подкрепилась перед началом учебы. Пока дочь ела и одевалась, а Пит брился в ванной, я вкратце обрисовала ему суть произошедшего.

Он смыл остатки пены с лица и сказал:

– Но ты же не хотела ее толкать. Просто объясни, что это вышло нечаянно.

– Одним объяснением тут не обойдешься, – ответила я и вздохнула. – Может, купить ей цветы?

– Это последнее, о чем стоит думать, когда тебе нездоровится.

Пит вытер лицо и подошел ко мне, чтобы обнять. Он всегда тонко чувствовал, когда мне нужно не решение проблемы, а просто его тепло. Но на меня вдруг накатила тошнота – так резко, что я оттолкнула его и упала на колени перед унитазом.

Пока меня изводили рвотные позывы, Пит гладил мне спину.

– Несправедливо, что ты одна должна это все терпеть. Я бы с радостью сам походил беременным, чтобы дать тебе отдохнуть.

– Как морской конек, – пробормотала я. У коньков самка откладывает яйца в сумку самца, а он их вынашивает. Когда Стелле было четыре года, мы втроем ходили в Лондонский аквариум поглядеть на этих крошечных существ – там как раз была тематическая выставка про коньков. Мы тогда только-только вернулись в Англию.

– Хороший был день, да? – вспомнил Пит.

Правда, Стелла тогда закатила истерику – в аквариуме оказалось слишком многолюдно; но потом, выйдя на улицу, мы купили картошку фри и пошли гулять по набережной Темзы и строить планы на будущее. Нам говорили, что, когда ребенку исполнится пять, станет легче и этот «золотой период» продлится до десяти.

Меня так и не вырвало. Я оторвалась от унитаза и откинулась назад, прислонившись к ванне.

– Ложись, отдохни, – велел Пит. – Я сам отвезу Стеллу в школу. – Он помедлил. – Разреши мне чаще помогать тебе, когда я рядом.

Я взяла его за руку.

– Тогда загляни к мистеру Макнотону. Проверь, готов ли он к Стелле.

Этим летом я забросала учителя Стеллы паническими письмами, пытаясь объяснить, что общение в школе дается ей тяжело. Во втором классе Стелла научила детей делать сверхскоростной бумажный самолетик, который назвала «Молот», и один из них попал учительнице в глаз. В третьем она поведала сверстникам, что, когда слизни спариваются, пенис самца иногда застревает в самке и она его съедает, ведь в нем много белка. После этого дети замучили учителя вопросами, а он потом вызвал меня на разговор и заметил, что слишком умные дети от скуки часто манипулируют окружающими.

Я просила учителей давать Стелле побольше заданий, но они неизменно отвечали, что в первую очередь должны уделять внимание отстающим. Что ж, логично и справедливо. Стелле пришлось довольствоваться чтением: она жадно и яростно поглощала книги на переменах и дома. На домашнем обучении ей, конечно, было бы куда лучше, но важно было учиться не только наукам, но и общению. Поэтому она ходила в школу с другими восьмилетками, которые еще не до конца разобрались, что вокруг чего вращается – Земля вокруг Солнца или наоборот.

Я легла в кровать, но тревога не дала уснуть. Мне хотелось, чтобы Стелла хотя бы внешне походила на других девочек, но с ее особенностями это было невозможно. К концу учебного дня ее волосы торчали, как у куклы-тролля[5], а штаны на резинке сползали с худеньких бедер. Стелла ненавидела тесные воротники, поэтому ее школьная футболка поло была на три размера больше положенного. Тут важно было расставить приоритеты, и я решила, что для меня главное – отправить дочь в школу. Если уж ей так хотелось выглядеть как сиротка из мюзикла «Энни», оставалось только смириться.

В конце концов я заставила себя встать с кровати и отправилась в еще один местный бутик, где, зажав нос, купила декоративный диффузор с аромакристаллами и парфюм для дома Diptyque с ароматом флердоранжа – довольно безликий подарок, но мне было все равно. Я присела на скамейку и попыталась сочинить записку с извинениями. Но тут вспомнила, как Шери посоветовала мне не мешать истерике Стеллы, чтобы та могла сбросить напряжение, словно она знала мою дочь лучше меня. В итоге я нацарапала короткое: «Прости за вчерашнее». Этого вполне достаточно. Я оставила золотистый подарочный пакет с запиской у ее двери, приложив и «бесшумные ножницы», и поспешила прочь.

Я думала, до конца учебного дня Шери напишет мне хоть пару строк, но увы. Пересечься с ней случайно тоже не получилось – родители встречали пятиклассников у другого выхода; поэтому я так и не смогла выяснить, забрала ли она мой подарок. В дверях школы показалась Стелла – к моему удивлению, она болтала с Лулу. Это было совсем на нее не похоже. Мало того, ее учитель мистер Макнотон незаметно показал мне большой палец – мол, «все отлично». Мне не терпелось поговорить с ним, но Стелла потянула меня за руку – ей хотелось поскорее уйти.

Около шести часов Пит порадовал нас ранним возвращением с работы.

– Смотри, что я купил для Стеллы! – с довольной улыбкой воскликнул он и показал детскую доску для серфинга в виде синей рыбки с желтыми полосками. – Это поможет ей побороть страх перед морем! Заодно время вместе проведем! Как тебе?

– Здорово придумано, – ответила я, – но Стелла не умеет плавать.

Пит сник, и я почувствовала укол вины. Его-то отец с шести лет брал в походы. Пит считал, что активный отдых с ребенком – одна из важных родительских обязанностей, но ему досталась дочь, которая даже прогулки по траве босиком ненавидела.

Телефон Пита пискнул.

– Извини, – сказал он.

Писал генеральный директор Нейтан. Беспокойный, требовательный, он буквально засыпал Пита сообщениями. Пит не обязан был отвечать мгновенно, но стоило оставить Нейтана без внимания, как тот начинал психовать. Проще было пресечь это на корню. Пит быстро набрал ответ и тяжело вздохнул.

– Чуть позже снова придется уйти на работу, – сказал он. – Я думал, доска ее порадует.

– Прости… Не все сразу, правда же? Зато сегодня у нее удачный день в школе.

– Прекрасная новость, – ответил Пит. Его взгляд невольно скользнул к светлому пятну на полу, оставшемуся после Стеллиного дня рождения. Я бы отговорила его мыть деревянный паркет с отбеливателем, вот только он со мной не посоветовался.

Тут я заметила, что Стелла стоит в дверях кухни в белой рубашке Пита, застегнутой всего на две пуговицы, и вздрогнула от неожиданности. Давно она нас слушает?

– Привет, Стелла-Белла, – сказал Пит. – Поздравляю с первым учебным днем! Скучала по папе? Поэтому надела мою рубашку?

– Я ученая, а это – мой халат, – ответила Стелла и пододвинула к холодильнику стул. Его ножки громко царапнули пол. – Мне нужна моя птичка.

– Я, кажется, ее выбросил, – сказал Пит. Стелла замерла. Я бросила на Пита полный упрека взгляд, а он пробормотал: – Думал, она уже о ней забыла.

Лицо Стеллы помертвело. Она вдруг показалась совсем крошечной и беззащитной в этой огромной мужской рубашке.

– Но это была моя птичка. Я сама ее нашла. – Она повернулась ко мне. – Мамочка, достань ее, пожалуйста, из мусорки. – Я послушно вскочила, но Пит мягко положил руку мне на плечо.

– Она в зеленом баке на улице, – сказал он.

– Значит, я ее достану, – выпалила я и потянулась за резиновыми перчатками.

– Забудь. Я ее выкинул два дня назад, там уже сверху огромная куча нового мусора.

У меня перехватило дыхание. Пит даже не представлял, чем это может обернуться. Я опустилась на колени у раковины, чтобы снять резиновые перчатки с крючка.

– Стелла, все будет хорошо, я достану твою птичку, – задыхаясь, пообещала я.

– Дорогая, – окликнул меня Пит. Я обернулась и увидела перчатки у него в руках. Должно быть, я оставила их не на крючке, а у раковины. – С этим пора заканчивать. – Он скомкал их и сунул в карман.

И тут Стелла начала кричать.

Как-то Пит предложил мне мантру для Стеллы: «Криком ничего не добьешься». Как-то раз я решила ее опробовать. Но Стелла в ответ разразилась таким истерическим плачем, что я понеслась с ней в больницу, в отделение неотложной помощи. Я видела истерики других детей: как они топают, прыгают, визжат, а потом обессиленно оседают на пол. Но Стелла – совсем другое дело. Она заламывала руки и рыдала, словно мать, чье дитя разорвали на кусочки прямо у нее на глазах.

Минуты не прошло, а я уже готова была сделать все, лишь бы ее успокоить. Готова была побежать на пляж в поисках другой мертвой птицы – все что угодно, лишь бы этот крик утих.

Пит пытался что-то сказать, возможно, ту самую мантру, но завывания Стеллы заполнили весь дом, и я не разобрала ни слова. Я встала на цыпочки и сказала ему прямо в ухо:

– Ей скоро плохо станет. Она себе голосовые связки порвет. Дай перчатки, и я пойду к мусорному баку.

Пит отошел от меня. Я понимала: силой я у него перчатки не отниму, если он не хочет их отдавать. Я схватила телефон и начала лихорадочно гуглить, можно ли где-то купить мертвую птицу. Оказалось, что в Великобритании продажа диких птиц запрещена. Но можно было съездить на пляж, прошерстить его, если понадобится, поймать птицу самой и голыми руками свернуть ей шею.

Пит упорно твердил мантру. В прошлый раз я сдалась то ли на тридцатом, то ли на сороковом повторе. Пит же не дотянул и до пятнадцатого. Он опустился на колени и попытался обнять нашу дочь.

– Стелла, родная, все хорошо, детка, все хорошо, – успокаивающе шептал он.

Она в ответ закричала еще громче, неистово размахивая руками.

Меня затрясло, и Стеллу тоже. Ее глаза почернели, превратились в бездонные дыры, рот перекосился. Ее горе казалось поистине экзистенциальным и оправданным. Она будто бы поняла страшную истину: что каждый из нас заперт наедине со своими мыслями, которые невозможно облечь в слова; что каждый из нас одинок.

Пит выпустил Стеллу из рук и стал нервно мерить шагами комнату. Мне потребовалось немало времени, чтобы смириться с тем, что Стелла не любит объятий и прикосновений. Я говорила себе, что это просто ее особенность, вроде нелюбви к сырым помидорам, и ничего больше. Но каждый ее вопль пугал меня. Я думала: а вдруг все куда страшнее? Если она не хочет обниматься, значит ли это, что ей не нужна любовь? Если она не тянется к моим рукам, возможно ли, что она не умеет проявлять нежность? Может, она унаследовала этот ген от моей матери?

Стелла уже сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Я опустилась рядом. Если Стелла меня не любит, думала я, я смогу это принять. Тяжелее смириться с тем, что ждет ее саму, ведь в ней нет кое-чего очень важного. Возможно, она обречена на одиночество и вечно будет…

– Заткнись! – заорал Пит. – Заткнись сейчас же! – Он наклонился и схватил Стеллу за плечи. Ее маленькая рука взметнулась и ударила его по лицу, сбив очки на пол. Он поднял их. Одна линза треснула. – У меня нет запасных. Как я теперь пойду на работу? Черт возьми, черт! – Он ударил по холодильнику с такой силой, что сверху упал плохо закрытый пакет с мюсли, и они рассыпались по полу. Через секунду Пит вылетел из комнаты. Вскоре хлопнула входная дверь.

Стелла судорожно дышала, но больше не кричала. Я тоже никак не могла выровнять дыхание. Меня потрясло, что Пит сорвался, – с ним такое случалось крайне редко, он почти никогда не терял самообладания. Мне нестерпимо хотелось обнять Стеллу, но вместо этого я предложила ей крендельки, от которых она отказалась. Зато разрешила приложить влажное полотенце к ее заплаканным, опухшим глазам.

Как только она затихла, я почувствовала слабость, как после недельного гриппа. Я стала готовить на ужин картошку в мундире с сыром. Буря отступила так же стремительно, как и обрушилась. Теперь Стелла казалась совершенно спокойной, точно криков и не было. Пит прислал эсэмэску. «Чувствую себя ужасно. Брожу, пытаюсь прийти в себя. Как вы там?» «Гораздо лучше. Надеюсь, разбитая линза тебе не очень мешает», – сочувственно ответила я.

Когда картофель сварился, Стелла попросила разрешения поужинать у себя в комнате. Чуть позже я заглянула к ней и увидела, что она ест с большим аппетитом. О птице она больше не заговаривала.

Когда она легла спать, я налила себе стакан воды и села за кухонный стол. Надо мной висел светильник, который Пит смастерил сам после того, как мы съехались в Сан-Франциско, – он взял старую железнодорожную шпалу, прикрутил к ней лампочки и подвесил за цепи к потолку. Получилось одновременно и брутально, и элегантно. Никогда бы не подумала, что такую вещь можно сделать своими руками, но он прошел курс по металлообработке и воплотил задумку в жизнь. Мне вдруг стало грустно от воспоминаний о прежнем Пите, который всегда находил время на свои амбициозные проекты.

Но Стелла – вовсе не проект. Не существовало курсов, на которых могли бы научить, как справляться с ее приступами паники, никто не мог дать четких инструкций. Наконец-то Пит понял, что это не просто детские капризы. Я и сама не знала, что делать, но одно понимала точно: пока мы не разберемся с этими состояниями, пока не поймем их лучше, надо просто быть рядом с дочерью. Ей не нужен специалист. Ей нужны родители, готовые понять и принять ее странность и уникальность.

Пит вернулся примерно через полчаса после того, как Стелла уснула. Я заметила у его губ новые морщинки. И когда они успели появиться? Он обнял меня.

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Сорвался. Теперь ясно, почему ты тогда отвезла ее в неотложку. Непонятно, что вообще делать в такой ситуации.

Я усадила его на диван.

– Вот-вот, мозг в минуту вскипает.

Пит кивнул.

– Но нужно ведь уметь успокоить родную дочь. Мы так мало времени проводим вместе. Я слишком много отдаю Mycoship, а ведь главное – это ты и Стелла.

Я погладила его по волосам.

– Стелла знает, что ты ее любишь, – благодушно сказала я. Мне было важно, что кто-то наконец понял, насколько страшны и разрушительны приступы паники Стеллы.

Когда Стелла родилась, Пит держал ее у себя на груди, под рубашкой, а она посасывала крохотным ртом его мизинец. Как-то раз она потеряла свою любимую игрушку, плюшевую рыбку Санни, и он перерыл весь интернет, пока не нашел точную копию (правда, Стелла все равно заметила подмену). Когда у нас собирались друзья и родные, Стелле часто становилось неуютно, и она пряталась на нижней полке в кладовой – это было ее «логово», как она сама говорила. Пит никогда не заставлял ее выходить, он даже повесил там лампочку и прикрепил ручку с внутренней стороны двери.

И только когда Стелла пошла в школу и так и не смогла завести там друзей, он начал беспокоиться, не слишком ли много времени она сидит в «логове». А на ее восьмой день рождения настоял на празднике.

Я предлагала сводить ее в музей естествознания или в океанариум, но Пит был непреклонен: раз его друзья приглашали нас на дни рождения своих детей, то настала и наша очередь. Он нанял аниматора с животными, и тот притащил целый зоопарк в клетках. Стелла смотрела на меня с отчаянием, пока мужчина вытаскивал один перепуганный шерстяной комочек за другим. Кульминацией стало появление огромного – толщиной с пожарный шланг – удава. Его чешуя цветом напоминала подгнивший банан. После недолгих уговоров дети начали гладить змею, а Стелла – единственная, кто пожалел бедную рептилию, – просто закрыла глаза.

– Зря я затеял этот день рождения, – признал Пит теперь. – Это все моя вина. Видел ведь, что ей не понравился этот аниматор. Надо было сразу все прекратить. Может, тогда она бы не…

– Мне тоже безумно жаль, – перебила я его. Не то чтобы мне было за что извиняться – просто не хотелось дальше ворошить прошлое.

Я прижалась к его груди. Извиняться не всегда легко, но еще труднее – разобраться в причинах своей ошибки. В своей колонке об этикете я как-то писала о том, что извинения бывают поверхностными и глубокими. Поверхностные – это когда вы просто перечисляете свои промахи и сожалеете о них. А глубокие – это когда вы еще и объясняете, почему поступили именно так. Поверхностные извинения сгодятся для малознакомых людей и мелких ошибок. Но когда речь о том, кто тебе по-настоящему дорог, – их уже недостаточно.

– Ты ведь и так на пределе, – заметила я. – На тебе столько ответственности. Это тяжело.

В Mycoship люди трудились за нищенскую зарплату, веря, что компания добьется успеха. В Калифорнии Пит работал в CannaGauge, на предприятии своих родителей, поставлявшем оборудование для лабораторного тестирования, и ему удалось сделать его прибыльным и обеспечить всю семью. Он мог позволить себе вкладываться в Mycoship. А вот остальным приходилось непросто – люди не могли ни копить, ни планировать будущее. Пит чувствовал, что он перед ними в долгу и обязан оправдать их доверие и сделать так, чтобы компания процветала.

Но, возможно, он слишком увлекся работой. Улучив момент, я осторожно предложила:

– Может, уделять работе поменьше времени? Установить границы – скажем, обговорить с Нейтаном, что писать тебе вечерами можно только по будням, а выходные ты проводишь с семьей.

Пит напрягся – я ощутила, как сжались его мускулы.

– Мы очень близки к успеху. Нам всего-то нужно найти одного-двух крупных заказчиков. – Сейчас среди клиентов Mycoship были небольшие компании, выпускавшие экологически чистые продукты (вроде авторского джина или свечей из натурального воска), но Пит мечтал о том, чтобы упаковка из мицелия, которая удобряет почву после утилизации, стала таким же обычным явлением, как пенопласт. – Давай так: я обещаю один выходной посвящать семье. Пойдет?

– Для начала неплохо. – Я обняла мужа и стала массировать ему спину. Ноздри защекотал знакомый, успокаивающий аромат – свежие нотки цитрусов и едва уловимый запах стружки от заточенных карандашей.

– Может, ты научишь Стеллу серфингу, – прошептала я, заметив новую доску у стены. – Меня же научил.

Пит хихикнул.

– Ты была небезнадежна.

Пит уговорил меня встать на доску всего через месяц после начала отношений.

– Поймать волну – это как воспарить в небеса. Тебе понравится.

Но сколько я ни тренировалась на суше вставать на доску из лежачего положения, в воде мне это никак не удавалось. Я вечно падала.

Однажды, когда мы плыли к лайн-апу[6] после очередного моего падения, Пит заметил:

– Тебе нужно поверить в себя, только и всего. – Тут-то у меня и лопнуло терпение.

– Очередной калифорнийский лозунг? – съязвила я. – Иногда важно вовремя остановиться. Это просто не мое.

Я ждала, что Пит вспылит в ответ, но он лишь кивнул.

– Ты права. Поймаешь ты волну или нет – неважно, – согласился он. – Главное, что ты рядом. Это и есть счастье.

Он протянул руку, и я почувствовала, как расслабляется мое тело. Мы лежали на досках, и волны бережно нас покачивали. Над водой пролетел пеликан – неуклюжий и грациозный одновременно. Подошла новая волна, и я вдруг поняла, что смогу ее поймать. Одним плавным движением я запрыгнула на доску и в итоге прокатилась на ней почти до самого берега. А когда мы оба оказались на мелководье, Пит соскочил со своего серфа, и я увидела в его глазах неподдельное счастье. У наших ног бурлила и шипела пена, словно шампанское.

9

На следующее утро Пит не спешил на работу. Он долго и обстоятельно говорил со Стеллой, повторяя слова, сказанные мне накануне (свой вариант глубоких извинений): объяснил ей, что вспылил, потому что ему тяжело и больно видеть ее расстроенной, да и усталость с напряжением сделали свое дело. Еще он пообещал Стелле, что теперь будет проводить с ней больше времени.

– Ну что, простишь меня, солнышко? – спросил он напоследок.

– О да, – отозвалась Стелла. Пит сжал мою руку, и Стелла с загадочным выражением уставилась на наши переплетенные пальцы. Меня охватили странные чувства: легкая тошнота и острый голод. Я съела два тоста с маслом, но этого оказалось мало. Взгляд упал на жестяную коробку с тройкой лошадей, и мне вдруг безумно захотелось сладкого. Может, хоть тогда тошнота пройдет? Я сняла крышку – и обнаружила, что коробка пуста.

– Пит, это ты съел все пирожные? – спросила я.

Он удивленно поднял брови.

– Всю ночь я был рядом с тобой.

Я повернулась к Стелле.

– Малышка, ты их съела?

– Это не я, это кто-то другой плокрался и съел их, – заявила она. Я не удержалась от улыбки, услышав ее «плокрался». Стелла была не по годам развита, и каждая ее детская ошибка звучала трогательно.

– Ну что ж, надеюсь, этот кто-то не забыл почистить зубы, – заметила я, решив замять ситуацию.

– Ты не наелась за ужином? – спросил Пит. – Поэтому решила устроить ночной пир?

Стелла покачала головой.

– Я не устраивала никакого ночного пира.

Я нахмурилась. Если бы Стелла и съела что-то без разрешения, она наверняка попыталась бы как-то оправдаться. Откровенная ложь была совсем не в ее стиле. Но, возможно, сейчас она решила отстоять свою независимость.

Как бы там ни было, пока все шло на удивление гладко. Стелла собралась в школу вдвое быстрее обычного и, к моему изумлению, надела школьное платье, хотя раньше наотрез отказывалась даже примерить его. Изменилась и ее прическа: обычно по утрам ее непослушные волосы торчали во все стороны – казалось даже, что они живут своей жизнью, – а сегодня они лежали ровно и даже не топорщились.

– Что у тебя с волосами? – удивленно спросила я.

– Я их расчесала! – обиженно сообщила Стелла. Мы с Питом ошеломленно переглянулись. У нее была до того чувствительная кожа головы, что можно было аккуратно расчесать лишь пару прядей за раз и приходилось придерживать их у макушки, чтобы не потянуть за волосы. Конечно, теперь Стелла выглядела намного опрятнее, но мне все равно стало горько, ведь у меня отняли одну из редких возможностей прикоснуться к ней.

Когда мы подъехали к школе, я еще раз проверила, нет ли сообщения от Шери. Ничего. Наверное, Зак опять отказался идти в школу и пришлось с ним повоевать, а тут уже не до эсэмэсок, предположила я. Но позже, когда я забирала Стеллу, я увидела подругу вдалеке: припарковавшись вторым рядом, она торопливо усаживала Зака в минивэн вместе с его укулеле. Я помахала ей, но Шери, похоже, меня не заметила. К горлу подступил горький ком. Надо было самой ее навестить, а не писать эту дурацкую записку. Шери заслуживала большего.

Я с трудом сглотнула и заставила себя сосредоточиться на главном: Стелла выдержала второй день в школе, никто из учителей пока не вызвал меня к себе, и если обычно после уроков моя дочь была мрачнее тучи, то сегодня все обошлось. Она даже робко помахала на прощание Лулу.

Я была так довольна Стеллой, что решила устроить нам маленький праздник и повела ее в наше любимое кафе на Масвелл-Хилл. Но едва мы добрались до места, как она вдруг объявила, что совсем не голодна. Я и не подозревала, что путь из кафе домой пролегает мимо дома Ирины, пока не увидела ее в окне: она сидела одна и смотрела на улицу. Мне захотелось свернуть и незаметно пойти другой дорогой, но Стелла помахала Ирине, и та, заметив нас, жестом пригласила к себе.

Она открыла дверь, и ее вид меня немного отпугнул: босые, покрытые красными пятнами ноги в грязных тапочках из овчины, небрежный макияж – подводка и тени лишь на одном глазу. Я почувствовала к ней жалость, но замялась у порога: от мусорных баков долетал неприятный запах, но еще хуже воняли сами пластиковые корпуса контейнеров.

А Ирина вдруг достала еще одну жестяную банку с печеньем – будто предчувствовала, что мы придем.

– Кто-нибудь знать маленький голодный волчат? – спросила она, глядя на Стеллу.

– Ау-у-у! Ау-у-у! – завыла та, изображая волчонка. Я вздрогнула. Обычно она неохотно затевала игры с незнакомцами. Впрочем, Ирина не была для Стеллы чужой, ведь Бланка водила ее к себе.

– Мамочка, давай перекусим, – попросила Стелла и потянула меня в дом.

– Ты же сказала, что не голодна, – напомнила я и обратилась к Ирине: – Спасибо, но нам пора домой. – Я боялась, как бы Ирина не ляпнула лишнего о Бланке. Она потупила взгляд, и я немного замялась.

– Может, вы зайдете к нам на чашечку чая? – предложила я. – Я как раз приготовлю ужин для Стеллы.

– С удовольствием, – отозвалась Ирина и пошла за сумочкой. Я понимала, что поступаю правильно, и все же мне стало не по себе. Нужно было как-то намекнуть ей, чтобы она не вспоминала о Бланке, но не могла же я сказать в лоб: «Очень сожалею о трагической гибели вашего ребенка, но мне бы не хотелось расстраивать свою дочь, которая очень даже жива. Не могли бы вы подыграть нам?» Как бы выразить это помягче?

На пороге нашего дома Ирина замерла, и по ее лицу пробежала тень. Бедная женщина! Она, должно быть, вспомнила Бланку, которая так часто у нас бывала. Я осторожно коснулась ее руки.

– Заходите, располагайтесь, – сказала я, приглашая ее внутрь. – Я сейчас приготовлю чай.

Ирина в замешательстве оглядела дом. Наш интерьер всегда был минималистичным, но так получилось, что теперь книжные полки стояли совершенно пустыми. Еще до беременности я часами напролет реставрировала их, но, как только начался токсикоз, стало уже не до расстановки книг и симпатичных безделушек. Честно говоря, мне даже нравилась эта пустота – она умиротворяла и расслабляла.

На кухне Стелла неожиданно попросила Ирину почитать ей книгу, которую мы недавно взяли из библиотеки, – «Кораблекрушения: Истории бедствий на море». Ирина, несмотря на свой плохой английский, с энтузиазмом взялась за дело. Тем временем я поставила перед Стеллой отдельные мисочки с пенне, домашними чипсами из капусты и горстью черники, и, к моему облегчению, она принялась за еду. Я отметила про себя, что, возможно, стоит попробовать и самой читать ей за ужином. В этот момент пришло сообщение от Пита: он предупредил, что задержится допоздна на работе – после раннего ухода накануне ему нужно было многое наверстать. Из кладовой донесся запах несвежих кренделей, и у меня скрутило живот.

– Спасибо, что зашли, – торопливо сказала я Ирине. – Мне уже нужно купать Стеллу. – Я знала, что она, скорее всего, снова откажется от ванны и мне придется в очередной раз обтереть ее влажным полотенцем, пока она стоит на коврике. Но объяснять это постороннему человеку было незачем.

Ирина осталась на месте. Я прижала ладонь ко рту. Даже Пит ни разу не видел, как меня выворачивает наизнанку. На лбу у меня выступили капельки пота. Ирина пристально посмотрела на меня, а потом поднялась.

– Я сделать ванна.

– Очень любезно с вашей стороны, – начала я, пытаясь подобрать нужные слова, – но… – Я не знала, как объяснить, что Стелла вряд ли захочет, чтобы ее купала едва знакомая женщина.

Ирина обернулась к Стелле.

– Мы построить корабль. «Титаник».

Стелла запрыгала от радости.

– А я буду гигантским кальмаром! Сожру всех на борту!

Неужели Стелла уже купалась у нее? Взгляд Ирины скользнул по мне.

– Тебе отдых, – велела она и положила руку мне на плечо.

– Вода должна быть чуть теплая, – начала я, сглатывая слюну. – Нужно…

– Я понимать, – Ирина кивнула на мой живот. – Тебе отдых.

Я хотела добавить, что Стелла не выносит, если дверь в ванную открыта, пока набирается вода, но меня захлестнула внезапная волна головокружения, и я осела на диван. Ирина молча поднялась за Стеллой по лестнице. Тошнота пошла на спад. Эдит в жизни не додумалась бы предложить искупать Стеллу. В самом раннем детстве у Стеллы был период, когда она ненавидела подгузники – любая плотная резинка становилась для нее пыткой. Мне приходилось быть начеку, ястребом ловить момент и мигом нести ее к горшку, как только я замечала, что она хочет в туалет. Бывало такое, что я по два дня не ходила в душ и не могла спокойно поесть за столом. И пока я сидела на полу и напряженно высматривала на лице Стеллы любой тревожный сигнал, мама расслабленно наблюдала за нами с дивана, неторопливо потягивая некрепкий «Эрл Грей» («Чайный пакетик надо опустить в воду лишь на секунду»), и своей безмятежностью доводила меня до отчаяния. Лучшим ее утешением была фраза: «Сейчас тебе непросто, но материнство – это всего лишь этап твоей жизни».

И вот наконец у руля встал кто-то другой, а мне дали шанс отдохнуть. Я достала телефон и нашла старую серию «Соседей» – австралийского сериала, который когда-то смотрела после школы с Морин, нашей уборщицей. Даже когда я выросла и необходимость сидеть со мной отпала, а Морин стала навещать нас только раз в неделю, она всегда задерживалась после работы, чтобы посмотреть со мной очередную серию.

В остальные дни после уроков я брала в библиотеке кулинарные книги и мечтала о праздничных застольях. Эдит предпочитала простую еду, а вот Морин я однажды угостила тортом-безе «Павлова» собственного приготовления – решила устроить пир в честь свадьбы двух героев из нашего сериала. Она съела аж три куска.

А через неделю Морин принесла ингредиенты для пастушьего пирога и предложила мне научиться его готовить. Мы вместе чистили картошку, нарезали лук. Я осмелилась спросить, можно ли добавить немного дижонской горчицы, и Морин искренне заинтересовалась моей идеей. Когда пирог был готов, она театрально взмахнула рукой и поставила его на стол.

– Мадам, кушать подано!

Она откусила пирог, довольно цокнула языком и поцеловала кончики пальцев.

– Горчица – это находка! Нам надо открыть ресторан! Фирменное блюдо уже есть!

От ее слов у меня внутри разлилось тепло. Я встала, сделала нелепый реверанс и взяла салатные ложки.

– Не желает ли мадам зеленого салата?

– О-ля-ля! – воскликнула Морин и протянула мне тарелку.

Пока мы ели, я спросила:

– А как бы мы его назвали? Наш ресторан.

Глаза Морин сверкнули.

– Как-нибудь на французский манер – чтобы звучало модно. Только я не знаю ни слова по-французски.

– Ты знаешь «о-ля-ля», – напомнила я. – И, наверное, «бонжур»?

Морин захихикала.

– Решено: «О-ля-ля бонжур»!

С того дня у нас появилась маленькая традиция: готовить вместе по четвергам. Каждый раз, когда Морин вытирала каплю соуса с края тарелки или посыпала блюдо петрушкой, она непременно говорила:

– Для «О-ля-ля бонжур» ничего не жалко.

Эдит возвращалась домой не раньше семи, поэтому нам никто не мешал, если мы садились ужинать пораньше. Эдит я потом говорила, что уже поела, но не уточняла с кем. Почему-то я была уверена, что ей это все не понравится.

Как-то вечером я решила подурачиться: изобразила напыщенного французского официанта, плеснула немного воды в бокал Морин и попросила ее продегустировать «изысканное вино».

– Почувствуйте легчайший пг'ивкус лондонских тх'уб! Только лучшее для мадам!

Внезапно над нами нависла Эдит. Мы так смеялись, что не услышали, как она вошла. Она выглядела изможденной – возможно, из-за холода. Скулы резко проступили, а на щеках пылали два алых пятна. Она повернулась к Морин.

– Вы еще здесь? Мы ведь договорились: с девяти до четырех.

– Я осталась на чай с Шарлоттой.

– Я не могу платить за переработку.

– А я и не жду оплаты.

Морин встала и отнесла тарелку в раковину, а потом с поистине королевским достоинством выдавила на губку каплю моющего средства.

– Шарлотта сама все уберет, – сказала Эдит. – Уверена, ваша семья вас заждалась.

Беф бургиньон, который мы приготовили, вдруг неприятно забурлил у меня в желудке. «Ваша настоящая семья» – вот что имела в виду Эдит. Морин ушла, а мне так хотелось броситься за ней, обнять и пообещать, что до конца жизни я буду называть ужин «чаем».

После этого она больше не задерживалась. Мы успевали перекинуться парой слов в конце ее рабочего дня, но все бесповоротно изменилось. Когда я уехала, мы недолго перезванивались, но разговоры становились все короче, а вскоре остался один только обмен рождественскими открытками. Однажды я получила от нее пустой конверт, на котором было нацарапано только мое имя. Меня задело, что она не потрудилась написать хоть пару строк, но потом, во время одного из звонков Эдит, я узнала, что у Морин ранняя стадия болезни Альцгеймера и теперь она живет в доме престарелых. В следующий свой приезд в Великобританию я навестила ее, но она уже не смогла вспомнить моего имени.

Я нажала на паузу и смахнула слезу. Из ванной донеслись плеск воды и болтовня Стеллы. Потрясающе, подумала я, она купается и, похоже, в полном восторге. Как Ирине это удалось?

Стелла лежала на животе, вытянувшись на всю длину ванны. Ирина сидела рядом на закрытой крышке унитаза и улыбалась. Я присела на бортик, опустила руку в воду и тут же отдернула. Вода была горячей – точнее, теплой, как и полагается. Когда Пит набирал воду такой же температуры, Стелла орала так, будто ее хотели сварить живьем. А сейчас вот вовсю резвилась, гоняя ладошками волны. Я поймала себя на том, что улыбаюсь Ирине, и она улыбнулась мне в ответ. Стелла перевернулась на спину. Кожа у нее порозовела, как у младенца. Я вдруг ощутила безграничную радость и на мгновение словно перенеслась в другой мир – как в те минуты, когда я каталась на серфе и увидела рядом с собой дельфинов.

10

На следующее утро, в субботу, Стелла впервые в жизни вышла из комнаты уже одетая. Правда, выбрала она странное платье – мешковатое, бесформенное, почти до самых пят. На бирке был указан размер: «На десять лет» – неудивительно, что Стелла почти тонула в этом наряде. Он вместе с другими вещами достался нам от двоюродной сестры Пита и долго пролежал на самом дне комода – я убрала его туда, рассудив, что маленьким девочкам не пристало носить черное.

– Я испекла вафли, твои любимые, – сообщила я. – Сегодня у нас семейный день. Папа проведет его с нами.

Пит уже сидел за столом и доедал вторую вафлю.

– Можно я поем у себя? – спросила Стелла.

– Если останешься, я тебе почитаю, – предложила я (сработал же этот трюк у Ирины). У меня уже лежала наготове книга «Кораблекрушения: Истории бедствий на море». Но Стелла покачала головой.

– Ну ладно, – смирилась я. В идеале семья должна собираться за одним столом, но если маленькие уступки помогают удерживать хрупкий мир, зачем лишний раз испытывать его на прочность? Я мысленно отметила успехи Стеллы: два дня в школе без происшествий, купание в ванне, самостоятельное расчесывание. Внутри забрезжила надежда на то, что ее гиперчувствительность – лишь этап, который скоро пройдет.

– Сегодня поедем в заповедник, – объявила я. – Там живут соколы-сапсаны.

Стелла не любила зоопарки, не выносила, когда зверей запирали в клетки, но это место было особенным: животных там выхаживали и отпускали, а насовсем оставались лишь те, кто не выжил бы в дикой природе. Я даже позвонила заранее, чтобы удостовериться, что там точно нет клеток.

– Ура! – радостно воскликнула Стелла, и Пит поймал ее за руки и закружил по комнате. На душе у меня потеплело.

Заповедник встретил нас густой смесью неприятных, удушливых запахов: хлорки, кошачьего наполнителя и навязчивых ароматов, которые принесли с собой посетители, – их лосьонов для кожи, лаков для волос, кондиционеров для белья. Люди даже не подозревают, как сильно пахнут. И как только собаки нас выдерживают! Телефон у меня в кармане вдруг пискнул. Когда я увидела сообщение от Шери, сердце замерло на мгновение. Правда, Шери обошлась коротким: «Спасибо за открытку и подарок!» «Пожалуйста, – написала я. – Мир?»

В ответ пришел лишь смайлик с поднятым большим пальцем. Я уставилась в экран, надеясь, что появится еще хоть что-то. Но молчание говорило громче любых слов. В этом сухом «все супер» слышалось отчетливое «оставь меня в покое». Продолжать разговор Шери не собиралась – по крайней мере пока.

Птицы жили в стеклянных вольерах без крыш. Пустельги и соколы устраивались на жердочках и с интересом наблюдали за посетителями. Стелла завороженно любовалась ими. Птицы казались спокойными и довольными жизнью, и это радовало, и в то же время грустно было думать об их утраченной свободе. В глубине души мне даже хотелось, чтобы они вылетели из вольеров, отыскали в музее открытое окно и выпорхнули на волю.

– Тебя тошнит? – прошептал Пит, и я вдруг заметила, что прижимаю ладонь ко рту. Я покачала головой. Сизифова пытка токсикозом продолжалась: ощущение, что меня вот-вот вывернет, не проходило, но облегчения так и не наступало.

– Все в порядке, – ответила я. – Все отлично. – Я сплела наши пальцы, радуясь, что сегодня Пит почти не достает телефон из кармана.

Пока Стелла разглядывала стервятников, я воспользовалась моментом и рассказала Питу, что накануне Стелла согласилась принять ванну под присмотром Ирины.

– Ничего себе! – изумился он. – Хорошо, что Стелла общается и с другими взрослыми. А то вы с ней слишком близки.

Меня задели его слова. К чему он клонит? Я сделала глубокий вдох. Наверное, это вовсе не подколка, а просто констатация факта.

– Кажется, ей и вправду понравилось с Ириной, – сказала я.

– А тебе полезно хоть немного расслабиться, – добавил Пит и покосился на Стеллу, чтобы убедиться, что она нас не слышит. Она ведь ничего не знала о выкидышах. – Покой точно не будет лишним после всего, что тебе пришлось пережить в прошлые разы. Ты ведь и с работы ушла, чтобы отдыхать побольше, разве не так?

Я нахмурилась. Одна мысль о нескольких часах в одиночестве, без Стеллы, без привычных забот о ней, наполняла меня тревогой. Я терпеть не могла оставаться одна. В семь лет врачи обнаружили у меня опухоль щитовидной железы. После ее удаления меня ждало следующее испытание – радиоактивный йод. Его давали в жидком виде. Доктор предупредил, что, после того как я выпью йод, я сама стану радиоактивной и нужно будет пять дней держаться от людей на расстоянии по меньшей мере шести футов.

Мама не объяснила мне, что такое щитовидка и как действует этот «волшебный» напиток. Ее туманные, расплывчатые ответы породили во мне чувство страха – мне казалось, что от меня скрывают ужасную правду, что во мне затаилось нечто страшное и зловещее и именно поэтому меня нужно изолировать от всех.

Днем меня проведывала Морин, а вечером заглядывала мама, чтобы пожелать спокойной ночи. Остальное время я простаивала у окна, наблюдая, как соседка из дома напротив каждое утро провожает детей в школу, а после обеда приводит назад. Вечером в их уютной гостиной зажигался свет, и все семейство собиралось у телевизора. Они ели оладьи с маслом и нежно жались друг к дружке, а я смотрела на это, и из моих глаз нескончаемо лились слезы, а во рту было сухо-сухо. На третий день заточения мне начало казаться, что обитатели кукольного домика наблюдают за мной. Ритмичный стук в радиаторе стал напоминать странный, настойчивый сигнал. Стены вздымались, как ткань на ветру. Моя жизненная энергия будто вытекала из меня по капле и растворялась вокруг.

На пятый день я перестала говорить.

Через неделю все стало как прежде. Это время доказало мне, что наша личность не так уж стабильна, как кажется. Наша личность – это нечто хрупкое и переменчивое. Мы зависим от присутствия других людей. В полном одиночестве мы не обретаем себя, а, напротив, растворяемся.

Поэтому я поспешила сказать:

– Мне хорошо и спокойно со Стеллой, это и есть мой отдых.

За обедом в кафе Стелла наотрез отказалась притронуться к своему любимому вегетарианскому бургеру (который я второпях разложила на составляющие) и жареной картошке. Ругаться в этот чудесный выходной совсем не хотелось, так что я попросила официанта упаковать еду с собой и запихнула контейнер в сумку. Когда мы выходили из кафе, Пит неожиданно воскликнул:

– О, привет!

Перед нами стоял Ник, муж Эмми, который тоже был на дне рождения Стеллы. Он с чрезмерной теплотой поздоровался с нами и кивнул на Лулу, пьющую сок из маленькой упаковки.

– Сегодня у нас «папник» – папин день, – пояснил он. – Каждую субботу я беру Лулу на прогулку, чтобы Эмми с малышкой отдохнули.

– Отдых с малышкой, – повторила я. – Наверняка она это ценит.

К моему удивлению, Стелла подошла к нам сама и даже дружелюбно подняла руку. Лулу лишь лениво пошевелила пальчиками, но тут Ник слегка подтолкнул дочь.

– Иди поиграй со Стеллой.

Лулу с явной опаской повиновалась. Вскоре Стелла отыскала рычаг, смыкавший челюсти горного льва, голова которого стояла неподалеку. Она дала Лулу пощелкать ими.

Ник и Пит увлеклись беседой – они горячо обсуждали, стоит ли Питу отпустить бороду. Я отошла в уборную и склонилась над раковиной с новым приступом тошноты. Это не помогло. Когда я вернулась, Лулу уже держала Стеллу за руку. Та, к моему изумлению, была совсем не против.

– Можно нам на площадку? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – запричитала Лулу.

Я уже начала подбирать предлог для отказа, но тут Пит перехватил инициативу.

– Отличная мысль! – поддержал он, а по пути шепнул мне: – Ей надо побольше двигаться. В ее возрасте я носился на велике по всему району.

На площадке Ник и Пит начали весело гоняться за девочками, изображая чудовищ. К ним охотно присоединились и другие дети, обрадованные тем, что наконец-то нашлись взрослые, готовые оторваться от своих телефонов. Единственная скамейка оказалась занята, и мне пришлось устроиться на неудобном искусственном камне. Вообще, Стелла недолюбливала детские площадки, но сегодня со смехом и визгом улепетывала вместе со всеми от пап-монстров, которые грозно рычали и размахивали руками.

Спустя некоторое время Пит ушел за кофе, а Стелла, потеряв интерес к игре, стала наблюдать за другими детьми со стороны. Я вспомнила, как Бланка часто смотрела на нее с тем же бесстрастным выражением. Уж не знаю почему, но она редко присаживалась, пока работала у нас дома. Она была не из тех, кто любит усесться на полу и рукодельничать, но и на телефон никогда не отвлекалась. У Бланки был удивительный талант одновременно и присутствовать, и словно бы отсутствовать.

Меня неприятно кольнуло это выражение на лице Стеллы. Я подошла к ней и встала рядом. Помню, мы как-то ехали на машине, и она вдруг спросила: «А когда лемуры мурлычут?» А потом, не дождавшись ответа, сама пояснила: «Когда представляют себя кошками». Так у нас появилась игра – придумывать названия книжек о животных, которые выдают себя за других:

Мур, я – лемур.

Гав-гав, я спокоен как удав.

И-го-го, не вижу клюва своего.

Время от времени кто-нибудь из нас вновь затевал эту игру.

– Мур, я – лемур, – сказала я. Стелла молчала. Может, не услышала? – Мур, я – лемур, – повторила я.

Обычно она тут же откликалась – без всяких раздумий. Но сегодня меня ждала тишина. Неужели она забыла про нашу забаву?

– Стелла? – позвала я, но она никак не отреагировала. – Мур, я – лемур! – повторила я – теперь уже с тревогой.

Стелла моргнула и, словно проснувшись от дремы, встряхнулась.

– Ква-ква, я – сова, – наконец отозвалась она. Никогда еще она так долго не раздумывала над ответом.

Сейчас

11

– Вы не приняли изменений в Стелле, – произносит доктор Бофор.

Хотя сейчас только половина третьего, зимнее небо за окном уже потускнело. После утреннего сеанса Розмари, здешний директор, познакомила меня с расписанием терапевтических занятий на сегодня. Вот только мне сейчас не до восстановительной йоги и плетения корзин. Я должна донести до доктора Бофор всю правду. Прошлый раз был не вполне удачным, поэтому мне пришлось попросить о второй встрече.

– Я вовсе не против ее перемен, – объясняю я. – Просто они… словно бы неестественны для нее.

Доктор Бофор склоняет голову набок.

– Стелла начала вливаться в коллектив, – замечает она и делает небольшую паузу. – Но вам трудно с этим мириться.

– Я же сама мечтала об этом. Боялась, что она останется одна. Мне так хотелось увидеть, как она крутит колесо на пляже, самой заплести ей косички, – говорю я и, спохватившись, зажимаю себе рот здоровой рукой. Подумать только, я ведь впервые делюсь такими откровениями. – Я просто не хочу, чтобы она потеряла себя ради адаптации.

Доктор Бофор пожимает плечами.

– Но дети постоянно меняются, верно? Когда мы говорим о ребенке, о человеке, который еще только формируется, сложно однозначно определить границы его истинного «я».

Больная рука глухо ноет. Да, я понимаю, о чем говорит доктор Бофор. Здравый смысл подсказывает, что новая Стелла и есть настоящая. Что та яркая, любопытная, умная девочка была лишь мимолетным этапом, а эта, скучная и безликая, останется навсегда.

В ту ночь, когда Стелла появилась на свет, я словно бы ощутила тайную сладость самой сути бытия. Помню, как подумала: что бы ни случилось и кем бы она ни стала, пусть даже серийной убийцей, я всегда буду ее любить. И что с того, что огонек в ней угас? Мою любовь это не поколеблет.

Баюкаю руку на коленях. Может, в ней уже началось воспаление, и если так, то я это заслужила. Нужно собраться, но сил почти не осталось. Откидываюсь на мягкие подушки дивана и накрываюсь шерстяным пледом. Я поклялась, что ради Стеллы пойду на все. Даже под поезд прыгну, если понадобится. Куда легче вот так мгновенно пожертвовать собой, чем наблюдать, как твой ребенок медленно превращается в чужого человека.

Тогда

12

По пути из заповедника Пит буквально сиял.

– Ник сказал, что попросит Эмми устроить девочкам встречу, чтобы они наигрались вдоволь, – сказал он, явно надеясь на то, что день рождения и все неприятные воспоминания о нем скоро забудутся. Он потрогал щетину на подбородке и усмехнулся: – Знаешь, а может, я и впрямь отпущу бороду.

Дома Пит с энтузиазмом заявил, что сам займется ужином.

– Нужно брокколи приготовить, – сказала я. – Стелле надо как можно скорее поесть.

– Нет-нет, – перебил он, шутливо пригрозив мне пальцем. – Шарлотта, дай другим о тебе позаботиться. Иди отдохни.

– Спасибо, дорогой, – ответила я.

Ник, изображавший монстра на детской площадке, наверняка считал, что его отцовские обязанности этим исчерпываются. Он постоянно репостил записи активистов движения за права мужчин. Сомневаюсь, что он вообще хоть раз в своей жизни готовил или мыл посуду, – и уж точно никогда не брал на себя и то и другое разом. Мне с Питом повезло – он на помощь не скупился, когда был дома.

Я растянулась на диване в гостиной. Стелла сидела за журнальным столиком и что-то писала в блокноте с забавным названием «Планы по захвату мира» – его подарила Дайан, мать Пита.

– Что ты там пишешь, солнышко? – спросила я.

– Это секрет, – ответила она, не поднимая головы.

Мне стало не по себе. Секрет? Неужели там то, что мне бы не понравилось? А может, она просто записывает мысли о нас с Питом. В этот момент муж объявил, что буррито готовы и можно идти ужинать.

Стелла сказала, что не голодна, и Пит, не колеблясь, отпустил ее в комнату. У меня не было сил возражать.

– Мне кажется, если мы дадим Стелле чуть больше свободы, ей будет проще общаться с людьми, – сказал Пит, пока я ковыряла буррито.

– В смысле?

– Взять хотя бы сегодняшний день. Ты ушла в уборную, потому что тебе стало плохо. Я болтал с Ником, а девочки остались сами по себе. И отлично поиграли вместе.

Буррито пахло на удивление неаппетитно – кошачьим кормом, – и я оставила попытки съесть хоть кусочек.

– Несколько дней назад ты хотел вести Стеллу к врачу, и вот прошел всего один удачный день – и ты уже говоришь, что ей просто нужно больше свободы!

Пит обеспокоенно посмотрел на меня.

– Заметь, я не критикую твои методы воспитания.

На пороге кухни появилась Стелла.

– Мамочка, можно мне в ванну?

– Но ты же купалась вчера, – удивленно напомнила я. Из-за Стеллиной нелюбви к горячей воде у нас не сложилось традиции ежедневных купаний.

Пит бросил на меня красноречивый взгляд, словно говоря: «Пора дать ей свободу».

– Я помою посуду, а ты набери ей ванну, – предложил он.

Зайдя в ванную, я закрыла дверь и включила горячую воду. Когда мы только переехали сюда, горячая вода очень быстро заканчивалась, так что приходилось наливать ее первой. Бойлер мы давно поменяли, но привычка осталась. Закрыв за собой дверь, я отправилась было в спальню Стеллы за пижамой, но вспомнила, что чистое белье все еще лежит на нашей кровати – мы так и не разобрали его после стирки.

Вернувшись, я заметила, что дверь в ванную приоткрыта. Должно быть, Пит заглянул проверить, как там дела. Может, даже решил, что теперь-то Стелла без труда выдержит шум воды. Я переступила порог и изумленно застыла. Стелла уже лежала в ванне, а из крана по-прежнему лилась вода. Вокруг клубился пар. Я ахнула, торопливо закрыла кран и опустилась на колени рядом с дочкой.

– Малышка, тебе не горячо?

Стелла, казалось, не слышала меня. Она полностью погрузилась в воду, и лишь ее лицо осталось на поверхности. Я проверила температуру рукой – вода оказалась горячей, но не обжигающей. Так что переживать не стоило.

– Приятный ванна, – мечтательно пробормотала Стелла.

– Что? – Обычно Стелла говорила полными предложениями. И я никогда не слышала, чтобы она неверно согласовывала прилагательное с существительным. Я потянула ее за руку, чтобы она села. – Что ты сказала?

Стелла медленно приподнялась. С ее волос закапала вода.

– Приятная ванна. Спасибо, что сделала ее. – Она задумчиво разглядывала свое отражение в кране, пока я намыливала ей голову. Даже дала мне смыть шампунь без привычных капризов. Может, Пит прав и ей действительно лучше, когда родители не нависают над ней. И все же что-то внутри меня болезненно сжалось, когда я вспомнила его слова: «Вы с ней слишком близки».

Когда я вернулась на кухню, посуда уже сияла чистотой, как и столешница, а Пит снимал решетки с плиты, чтобы вычистить грязь под ними.

– Спасибо за помощь, – сказала я. – Ты знал, что Стелла ведет тайный дневник? Она прям как Шпионка Гарриет.

– Кто-кто? – переспросил Пит.

– Героиня детской книжки, которая вела дневник обо всех вокруг. Тебе не интересно узнать, о чем пишет Стелла? Меня так и тянет заглянуть.

– Ни за что! – сказал Пит. – Даже если бы она оставила дневник на виду, я не стал бы его читать. Надеюсь, и ты тоже?

– Я пошутила! Конечно, нет.

Он кивнул.

– Кстати, а ту отметину стереть не получилось?

Я застыла, заметив, что на стене снова появился крест. На этот раз он, похоже, был нарисован фломастером. И если раньше он располагался на уровне носа Стеллы, то теперь был вровень с моим лицом.

– Надо поговорить с ней об этом, – сказал Пит.

– Она знает, что стены не для рисования, – проговорила я, подошла к раковине и выдавила моющее средство на губку. Пит мягко отобрал ее у меня.

– Пусть сама ототрет, – сказал он. – Она должна научиться сама решать проблемы и понять, что у каждого действия есть последствия.

Я не нашлась, что ему возразить, хотя меня пугала мысль, что крест останется на стене на всю ночь. Как это ни глупо, мне казалось, что он непременно поднимется выше, если я не буду его караулить до самого утра.

В этот момент у Пита зазвонил телефон.

– Нейтан, – застонал он. – Дружище, ты хоть что-нибудь знаешь о семейной жизни?

Пит сбросил вызов, но телефон тут же зазвонил снова.

– Ответь, – сказала я. – Ничего страшного. Мы ведь весь день провели вместе.

Я вдруг вспомнила, что в моей сумочке до сих пор лежит обед Стеллы, от которого она отказалась. Он уже примялся и выглядел совсем неаппетитно, и я подумывала выбросить его в компост, но что-то заставило меня подняться наверх, к дочери. Я постучала к ней в дверь.

– Стелла? Я тебе тут у двери перекус оставлю, – сказала я, а потом еще постояла немного, раздумывая, не занести ли еду в комнату, но вспомнила слова Пита: «Она поест, когда проголодается».

Вернувшись в гостиную, я достала раскраску «50 картинок для снятия стресса» и принялась раскрашивать сову, сидящую на ветке. Ее перья были покрыты причудливой сетью узоров. Моя мать считала, что такие занятия отупляют, но на следующий день после ее смерти, когда я зашла в книжный магазин WHSmith, мне вдруг до боли захотелось взять с полки первую попавшуюся раскраску, и с тех пор я ни разу не пожалела об этом.

Пит вернулся в комнату и сел рядом со мной на диван. Было видно, что он взволнован и очень хочет поделиться новостями.

– Нейтан договорился о встрече в Атланте с Home Depot![7]

Я обняла его.

– Как здорово, дорогой!

Нейтан уже несколько месяцев пытался добиться этих переговоров в надежде на то, что Home Depot станет первым крупным ритейлером для Mycoship.

– Но есть одна загвоздка: нам нужно быть там в понедельник, поэтому придется уехать прямо сейчас, чтобы успеть на ночной рейс.

– Прямо сейчас? – У меня замерло сердце. Значит, я останусь одна с дочкой на все выходные, без малейшего шанса отдохнуть. И если мне вдруг станет плохо, помощи ждать будет не от кого. – Если у вас встреча в понедельник, почему нельзя вылететь в воскресенье вечером?

– Прости, родная. Я и сам не в восторге от того, что оставляю тебя в таком состоянии, но нам нужно будет завтра еще доработать презентацию.

Я хотела попросить его остаться, но понимала, как важна эта встреча. Если крупные розничные сети начнут использовать биоразлагаемую упаковку, это станет огромной победой для Mycoship и настоящим спасением для океанов, задыхающихся от одноразового пластика. Пит до сих пор вспоминал тот день, когда, катаясь на серфе, наткнулся на мертвого детеныша выдры: его задушило пластмассовое кольцо – такими обычно скрепляют жестяные банки с напитками, когда продают их оптом.

Пока Пит собирал вещи и вызывал Uber, я заглянула к Стелле. Коробка с едой исчезла, а дверь в ее комнату была приоткрыта. Изнутри доносилось тихое чавканье. Я заглянула в щель. Стелла сидела на кровати и с аппетитом уплетала жареную картошку и холодный вегетарианский бургер.

Она была так увлечена едой, что заметила меня не сразу. Но когда наши взгляды встретились, мне вдруг показалось, что она меня не узнала. Стелла уставилась на меня с подозрением, прижимая промасленную коробку к груди, будто я хотела ее отобрать. Я тихо отступила. Стелла ела так быстро, что кусочки еды падали на постельное белье. Мне вспомнилось, как Ирина назвала ее «волчонком».

13

Утром я с трудом подняла себя с кровати, поджарила вафлю, оставшуюся со вчерашнего дня, и постучала в дверь Стеллы.

– Завтрак в номер.

Пока она ела хоть что-то, я готова была мириться с ее странной привычкой к трапезам в одиночестве, пускай мне самой они и не нравились. Главное, что она не голодает. Дверь приоткрылась, и Стелла выглянула в коридор – в том же платье, что и вчера. Ее волосы местами слиплись, будто она только что вышла из воды.

– Спасибо, мамочка, – сказала она, и дверь тут же захлопнулась.

Я с тревогой думала о предстоящем собрании ДНШМХ, назначенном на пять часов вечера. «Советы Шарлотты» гласили: «Ненадежность – бич нашего времени. Никогда не отменяйте встречу без веской причины». Но мне не на кого было оставить Стеллу. И с собой я ее взять не могла – такие «собрания» чаще всего заканчивались сплетнями за бокальчиком просекко, а не обсуждением благотворительных планов. Но пропустить встречу я тоже не могла – только такие мероприятия и помогали мне поддерживать связь с другими матерями и организовывать общение наших детей. Увы, мне некому было доверить Стеллу – единственным человеком, у кого я могла попросить помощи, была Шери.

Мой взгляд остановился на крестике, нарисованном на стене. Связан ли он со Стеллиным желанием есть в одиночестве? Когда дочь вышла из своей комнаты, я указала на крест и сказала:

– Ты не знаешь, откуда он здесь взялся? Мы с папой тут ни при чем. Скажи мне правду.

– Люди всегда должны говорить правду, – отозвалась она тоном проповедника.

Я шумно выдохнула.

– Ну так в чем правда? Почему ты не хочешь есть со мной? Почему на стене опять появилась эта метка?

Стелла молчала, как нередко молчала и я в ответ на ее нескончаемые вопросы: «Заботятся ли деревья друг о друге?», «Откуда взялся океан?», «Разогреется ли Земля до четырехсот шестидесяти четырех градусов, как Венера?».

– Можно я пойду к себе? – наконец спросила Стелла, и я, сдавшись, кивнула. Пит настаивал, чтобы она сама стерла крестик, но у меня не хватало духа заставлять ее, тем более что она отрицала свою причастность.

В дверь позвонили так неожиданно, что я вздрогнула. На пороге стояла Эмми с идеально подстриженной челкой, в полосатом платье и светлых ботильонах. Рядом с ней была еще одна мама из школы, любительница ярких легинсов для йоги. Ее имя я забыла.

Эмми пришла явно не для того, чтобы договариваться о встрече Лулу и Стеллы, о которой вчера говорил Ник. Ее лицо было суровым и высокомерным. Внутри у меня все похолодело.

– Мы пришли сообщить, что тебя исключили из ДНШМХ, – объявила Эмми. Ее дыхание отдавало болотной горечью зеленого смузи. – Я только узнала, как ты обошлась с Шери.

– Шери рассказала? – прошептала я. – Но она ведь приняла мои извинения.

– Я узнала не от нее, – Эмми открыла галерею на своем телефоне. На экране появился стоп-кадр видео: на нем я замерла в угрожающей позе, широко расставив ноги и высоко вскинув руку с ножницами, а Шери лежала рядом, сжавшись в комок.

– Откуда у тебя это? – спросила я.

– Я живу по соседству, – пояснила Мисс Яркие Легинсы.

Эмми включила видео. Оно было искусно отредактировано. На записи я кричала: «Стелла не такая, как Зак! У них нет ничего общего!» Господи, нет. Затем я толкаю Шери – по крайней мере, так кажется зрителю. Шери вскрикивает – этого я совсем не помню – и оседает на дорожку перед домом.

– Ты на нее напала! – возмутилась Эмми.

– Я нечаянно, – запротестовала я.

– И унизила ее особенного ребенка.

Я повернулась к Мисс Яркие Легинсы.

– Вы обрезали видео.

– У людей нет времени смотреть все целиком, – самодовольно ответила она.

– Эмми, послушай, – сказала я. – Да, я говорила о Заке, но эти слова вырваны из контекста.

– Значит, признаешь, – заключила Эмми, убежденная в своей правоте. У нее дома в гостевом туалете висела «Дезидерата»[8] в рамочке, и мне вспомнилась строчка оттуда: «Вне всяких сомнений, во Вселенной все так, как должно быть». Кажется, для Эмми это было девизом. Неудивительно – она ведь никогда не сталкивалась с настоящими проблемами.

– Я все видела, – объявила Стелла, внезапно присоединившаяся к нам. – Мама Зака обижала мою маму. – Мое сердце защемило от любви к ней. Но тут она вдруг добавила: – Если кто-то лезет в твое личное пространство, дай ублюдку в морду!

– Стелла, поднимись к себе, пожалуйста, – ошарашенно попросила я.

Она ушла, а я зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается горячая волна.

– Хорошо, я поняла, – выдавила я. Мне было мучительно стыдно, хотелось только одного – чтобы они поскорее ушли. Закрывая дверь, я отчетливо услышала, как Эмми прошептала: «Вот ведь поехавшая».

На видео я и впрямь выглядела как сумасшедшая. Вспомнились ролики с детскими истериками, которые я так часто смотрела, а теперь вот и сама стала героиней подобного видео. Мамы и папы снимали своих детей анонимно, чтобы помочь другим родителям. А видео со мной распространяли для того, чтобы предупредить обо мне остальных мам – чтобы они знали об угрозе, которой не место в ДНШМХ.

Хотя в Атланте было еще рано, я позвонила Питу и постаралась обернуть все в шутку.

– У этих дамочек у самих крыша поехала, – сказал он. – А они тебя зовут психопаткой!

Я попыталась рассмеяться.

– Вот-вот! Но они же понимают, что это не так. Мы не раз вместе «Маргариту» пили.

Как-то мы чуть не умерли со смеху, обсуждая «вшивую вечеринку» и сочиняя текст приглашения. «С превеликим удовольствием приглашаем вас провести вечер за коктейлями и… вычесыванием!» Почему-то особенно уморительным нам показалось сокращение «ПСР» – «Принесите Свою Расческу»[9].

Но стоило мне вспомнить, как возникла идея этой самой вечеринки, как я поняла, что уже тогда надо мной подтрунивали. Я сказала, что хочу пригласить всех к себе домой и раздумываю, какой формат встречи выбрать. «Вечеринку с разбором хлама» – пошутил кто-то. Я рассмеялась вместе со всеми. А потом Эмми предложила «вшивую вечеринку». Тогда я думала, что они смеются вместе со мной, но теперь поняла: смеялись скорее надо мной.

Я опустилась на диван и крепко обняла подушку.

– Похоже, они никогда меня особо не любили. Считали зажатой занудой.

– Они же совсем тебя не знают! В Сан-Франциско они бы дрались за приглашение на твою вечеринку.

– Ты хорошо помнишь то время? – спросила я.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну… мы действительно дружили со всеми этими людьми? Я ведь почти ни с кем из них больше не общаюсь.

– Дружить на расстоянии сложно, – заметил Пит.

Положив трубку, я вдруг поняла, что сама растеряла всех друзей. Пит вот по-прежнему переписывается и перезванивается со старыми товарищами. Жизнь в Сан-Франциско казалась мне доказательством того, что я умею дружить, но теперь, оглядываясь на все те вечеринки и званые ужины, я припомнила, что всегда была чем-то занята и ни с кем не разговаривала по душам. Память не сохранила ни одной искренней беседы.

Может, я и вправду не умею дружить и матери из ДНШМХ это разглядели.

Я достала из шкафа с чистящими средствами спирт, налила немного на тряпочку и принялась за крестик. Он не оттерся. Тогда я попробовала жидкость для снятия лака, а затем зубную пасту – и снова неудача. В итоге я взяла маленький нож и просто соскоблила рисунок. Остался некрасивый след, который придется потом закрасить. А пока я чувствовала только странное удовольствие – как бывает, когда долго-долго, до крови, расчесываешь комариный укус.

14

К обеду я наконец закончила терзать стену и, преодолевая себя, пошла готовить для Стеллы. Порой, стоя у плиты, я чувствовала, будто мама притаилась у меня за спиной и пристально наблюдает за каждым моим движением. Она делала это всегда – и пока я жила с ней, и позже, когда она изредка приезжала в гости или мы останавливались у нее. Иногда она вставляла: «Ну кто так лук режет?» или «А Стелла точно будет это есть?» Кому-то другому ее замечания могли бы показаться нейтральными, но я чувствовала в них критику. Впрочем, чаще всего Эдит просто молча следила, как я выбираю нож, как режу, как разогреваю масло на сковороде или натираю сыр. «Если тебе что-то не нравится, так прямо и скажи», – подумала я, но тут же вздрогнула, осознав, что мысль эта пуста, бессмысленна и ни к кому не обращена. Пит рассказывал, что после смерти отца еще не один месяц ловил себя на том, что хочет поделиться с ним шуткой или новостью, а потом с болью понимал, что ее больше некому рассказать. Я же вспоминала голос Эдит, упрекавшей меня за неверный выбор лопатки.

Я попыталась приободриться, но мешала вонь. Губка для мытья посуды, хотя и была новой, отчего-то пахла плесенью, и к этому зловонию примешивался резкий мятный запах экосредства для мытья посуды. Я написала Шери о том видео, которое сделала Мисс Яркие Легинсы: «Эмми вышвырнула меня из ДНШМХ! Теперь я изгой!» И добавила два смайлика: один изображал замешательство, а другой – стыд.

Прежняя Шери наверняка ответила бы хохочущим до слез эмодзи и написала бы что-нибудь вроде: «Боже, вот бы они и меня выгнали! Кстати, видела, во что она вчера была одета? Прям пешеходная "зебра" на ножках!»

А нынешняя промолчала.

А ведь она могла бы поговорить с Эмми и объяснить, что произошло на самом деле. Почему же она этого не сделала? Мне вспомнился эмодзи, показывающий палец вверх, – ее сухой ответ на мое вчерашнее сообщение. Получается, она и не думала меня прощать.

Я уже начала жалеть, что вообще перед ней извинилась. Обычно я извинялась перед всеми за все, за каждый малейший проступок, а порой и за чужие ошибки. Я извинялась, когда кто-то перехватывал у меня последнюю корзину для покупок в супермаркете. Извинялась перед Питом, когда он возвращался домой поздно. Извинялась перед Стеллой, если вода в ванне была чуть теплее или холоднее, чем ей хотелось. «Советы Шарлотты» гласили: «Если сомневаешься, извинись. Это ничего не стоит».

Однако извинение перед Шери все же имело свою цену: я выставила себя виноватой. Пусть и она попросит прощения, от нее не убудет.

Я отнесла еду в комнату Стеллы и плюхнулась на свою кровать. Если бы мы с Шери по-прежнему дружили, я бы вернулась к нашей давней шутке и написала бы: «Плевать, вот схожу на бровки – и настроение точно поднимется!» Но вместо этого я стала листать фото с идеями по организации домашнего пространства, стараясь не обращать внимания на пощипывание в глазах. Мне особенно нравились шкафы и ящики, содержимое которых можно было увидеть сразу. Я ужасно устала от того, что вещи в доме то и дело теряются.

Дверь спальни с грохотом захлопнулась от порыва ветра. Сколько же я спала?

– Стелла! – позвала я, поспешив к ней в комнату. Все было на своем месте: плакат с птицами Калифорнии, коллекция раковин, с виду одинаковых, но только не для моей дочери (она сразу заметила, когда я однажды попыталась выбросить парочку), плюшевая сова, которую мы сшили вместе из ткани, оставлявшей повсюду мелкий ворс. Не было главного – самой Стеллы. Ледяной холодок пробежал у меня по груди.

Наверное, она в своем «логове»? Нет, пусто. Я вернулась в гостиную. Может, пока я спала, она спряталась за шторкой?

Входная дверь была распахнута – так вот откуда взялся сквозняк.

Меня охватило странное чувство, будто все это было предначертано. Будто так и должно было случиться. С того самого дня, как Стелла появилась на свет, я не могла поверить своему счастью. Все гадала, чем же заслужила такое сокровище. Когда нас выписывали из роддома, я чувствовала себя так, словно теперь с нами будет жить сказочная птица феникс. И вот она упорхнула.

Я выскочила за ворота. На улице не было ни души.

– Стелла! – крикнула я. Дочки и след простыл. Куда бежать? Куда она вообще могла пойти? Ей ведь всего восемь, и она всегда боялась оставаться без меня, даже в туалет в ресторане одна не ходила.

– Стелла! – снова закричала я. Чудилось, что жители окрестных домов наблюдают за мной и думают: «Вот ведь чокнутая». Попросить о помощи было не у кого. Казалось, будто в горло мне льется ледяная вода, заполняет меня с такой скоростью, что я вот-вот лопну.

На углу в двух кварталах от меня я увидела пожилую женщину с аккуратной прической и в темно-коричневой юбке.

– Помогите! – крикнула я. Женщина помахала рукой. Тут я узнала Ирину.

А потом из-за угла, пританцовывая, появилась Стелла. Я бросилась к дочери, зарылась лицом в ее волосы и прижала к себе так крепко, будто хотела, чтобы она снова оказалась внутри меня, там, где уже не страшны никакие опасности. Стелла позволила себя обнять, хотя ответной нежности не проявила.

Мне все никак не удавалось отдышаться.

– Куда ты ушла, солнышко?

– На плавание. Но Ирина велела вернуться домой.

Я напрочь забыла про ее частные воскресные уроки. Обычно приходилось волоком тащить Стеллу в бассейн. Но не беда, главное, что она нашлась.

– Нельзя ходить одной, ты же знаешь, – напомнила я, не в силах унять бешеное сердцебиение. А что, если бы она попыталась перейти оживленную улицу?

Стелла спокойно ответила:

– Я выходила одна много-много раз.

Впервые она лгала мне так явно. Я даже растерялась. Как поступить? Наказать ее? У меня для этого не было ни навыков, ни опыта. Поставить Стеллу в угол? Это ее совершенно не расстроит. Может, она нарочно проверяет мои границы? Смотрит, как далеко можно зайти? Вдруг именно в этом суть того крестика на стене? И отказа есть со мной за одним столом.

Я беспомощно посмотрела на Ирину. Та словно бы знала, что нужно делать. Присев на корточки – так, чтобы ее взгляд оказался со Стеллиным на одном уровне, – она крепко взяла ее за плечи.

– Теперь слушать меня, – отчеканила Ирина, и ее голос был строг и резок. Я остолбенела: я никогда не говорила с дочерью таким тоном. Я уже хотела вмешаться, осадить Ирину, но что-то меня остановило. Ирина поймала взгляд Стеллы и рявкнула: – В этой страна дети одни не гулять. Понимать?

Я думала, Стелла возмутится, но она лишь кивнула. Я потрясенно наблюдала всю эту сцену. Неужели так и нужно себя с ней вести? Когда Стелла выводила из себя мать Пита, Дайан, та советовала дать ей конфетку, видя в ней панацею. Эдит же бросала фразочки вроде: «Какая-то она у тебя слишком болтливая» или «А ей точно хватит такой крошечной порции?» Стелла воротила нос от жевательных конфеток, которые ей подсовывала Дайан, а мамины колкости лишь подстегивали ее упрямство. Но, кажется, Ирина нашла к ней ключ.

– Хорошо, – сказала Стелла.

Ирина выпрямилась и положила руку мне на плечо. Ее ладонь была теплой и тяжелой. Я едва сдержала слезы.

– Спасибо, – поблагодарила я. – А куда вы идете?

Она выглядела намного лучше, чем в прошлый раз: покрасила и аккуратно причесала волосы, надела белую блузку с темной юбкой и телесные колготки, обулась в строгие туфли, похожие на мужские. Нанесла на веки (теперь уже на оба) знакомые синие тени.

– Я идти к тебе, – ответила Ирина. В руках у нее белел какой-то марлевый сверток. Она кивнула на Стеллу. – И к маленький волчонок, конечно же.

Стелла радостно взвыла.

– А что это у тебя в руках? – спросила она.

– Извини, это не назук. Это я печь для твой мама. Это… – Дальше Ирина произнесла что-то невнятное, будто пытаясь избавиться от невидимой волосинки на языке, и, заметив наши озадаченные взгляды, пояснила: – На английский это «масляный хлеб».

– А я люблю назук, – сказала Стелла.

Ирина улыбнулась.

– В другой раз, может быть, принести. А сегодня я взять масляный хлеб. Это рецепт мой мужа. Этот хлеб исцелять мам.

На вид он выглядел весьма сомнительно, но ее забота меня растрогала.

– Спасибо вам большое, это так приятно, – искренне поблагодарила я. – Не терпится попробовать. – Я потянулась за хлебом, но Ирина еще не готова была с ним расстаться.

– У отец Бланки пекарня. Быть давным-давно. Он учить меня печь разное. Вот как я делать масляный хлеб: раскатывать тесто на весь стол, очень, очень, очень тонко. Потом скручивать его, делать… – она покачала головой. – Улитка?

– Спираль! – подсказала Стелла.

Ирина кивнула.

– Потом снова раскатывать на весь стол и опять скручивать, как улитка. – Она прижала хлеб к себе, как драгоценность. – И так семь раз.

– Семь? – восхитилась я. – Ну и ну! – Конечно, ей хотелось посмотреть, как я пробую хлеб, в который она вложила столько труда. Стоило уступить ей в знак благодарности, она ведь помогла найти Стеллу. А после упоминания о Бланке и вовсе невозможно было отпустить ее ни с чем – ведь она испекла для меня хлеб, несмотря на собственное горе.

– Стелла, ты нарисовать мне что-нибудь? – спросила Ирина, когда мы пришли домой. – Красивый картинка для мой дом? – Дочь засияла от радости и кинулась за своими карандашами. Ирина присела на диван и развернула хлеб. Он был похож на жирную сероватую питу. Я вспомнила свою колонку об этикете – как культурно съесть то, что не очень нравится. «Советы Шарлотты» давали такую рекомендацию: «Откусите маленький кусочек и проглотите, как таблетку. Тогда вы не почувствуете вкуса».

Но аромат хлеба сразил меня наповал, и впервые за много дней у меня заурчало в животе. Запах выпечки напоминал о «Торте из воронки», которым можно угоститься на ярмарке летним вечером, и о картошке фри, которой закусываешь алкоголь. Я взяла хлеб обеими руками и жадно откусила. Он оказался жирным, слоеным и невероятно вкусным.

– Это просто чудо, – похвалила я с набитым ртом. Я так и не смогла остановиться и слопала все до последней крошки.

Вскоре я тяжело опустилась на диван, обессиленная, но переполненная благодарностью. Меня больше не тошнило. Я была как больной цингой моряк, которому дали апельсин.

– Там, откуда я, хлеб – это святое, – сказала Ирина.

– Не то что здесь, – мечтательно прошептала я. Эмми считала, что глютен вреден не только для тех, кто страдает целиакией, а вообще для всех. Бедняжка Лулу ходила на все детские праздники со своим личным «тортом» – из семян подсолнечника и псиллиума. Такая пища куда уместнее в какой-нибудь арктической экспедиции.

– Когда ты жениться, на плечи мужчины и женщины ложить хлеб, как накидка. На счастье, – рассказала Ирина.

– А у тебя на свадьбе был такой хлебный плащ? – неожиданно спросила Стелла, так тихо спустившаяся по лестнице, что мы даже не услышали.

– Конечно, – ответила Ирина. – Мы с муж очень счастливы. Мы жить в лесной домик.

Я растерялась. Что за лесной домик? Звучит как начало сказки.

Естественно, Стелла продолжила расспросы:

– А что было потом? Случилось что-то страшное? Возникла проблемная ситуация? – «Проблемная ситуация» – термин, который ей привили на уроках литературы.

– Милая, Ирина рассказывает нам о своей жизни, а не сочиняет сказку, – заметила я, но про себя подумала: раз мужа больше нет, а Ирина бежала из страны, значит, и впрямь случилось что-то плохое. Мне стало неловко: не хотелось равнодушно обойти вниманием ее боль, но и бередить старые раны я тоже не хотела. И уж тем более выказывать нездоровое любопытство.

Пусть сама решает, что она готова рассказать, подумала я. А Ирина, должно быть, решила, что откровений на сегодня достаточно.

– Ты сейчас отдыхать, – сказала она мне и обернулась к Стелле. – Хотеть сделать кукла, маленький волчонок? – Я напряглась. Стелла терпеть не могла кукол. Но теперь вдруг завизжала и запрыгала от восторга.

– Да, да, да!

– Правда? – уточнила я. Ирина взяла с журнального столика раскраску «пятьдесят картинок для снятия стресса» и раскрыла ее на мандале, которую я уже закончила.

– Ты это сделать? Красиво. Как окно в церкви. – Она одобрительно кивнула, передала мне раскраску и ушла со Стеллой в ее комнату. Я слышала, как Стелла что-то радостно щебечет, а Ирина негромко ей отвечает. Моя мать никогда так не играла с внучкой. Я так и не попросила Ирину не говорить Стелле о смерти Бланки, но, скорее всего, эта тема и так не всплывет, рассудила я. Не хотелось омрачать настроение Ирины этими разговорами, особенно когда она с такой охотой отвлеклась на игру. Я решила побаловать себя и взяла книжку-раскраску в кровать.

Обычно я всегда начеку, готовая примчаться по первому зову Стеллы. Но в тот день я переложила на плечи Ирины всю заботу о дочери, а сама достала карандаши и погрузилась в золотисто-пурпурное забытье.

Стук в дверь вернул меня в реальность. Оказалось, что прошло чуть больше часа.

– Стелла хотеть тебе что-то показать, – сообщила Ирина.

Я зашла в спальню Стеллы. Она с гордостью держала что-то перед собой, словно трофей.

– Мы набрали всякого на улице, и смотри, что у меня получилось!

Она протянула мне несколько веточек, перевязанных сухой травой. Я опешила: у нас столько покупных материалов для рукоделия, почему же она их не взяла? Приглядевшись, я различила руки и ноги, наряд из засохших листьев, голову из желудя и волосы из мха, приклеенные соком растений. Я улыбнулась и вернула куклу Стелле.

– Как ты ее назовешь? Это мальчик или девочка?

– Это Веточник! – ответила Стелла.

Ирина улыбнулась.

– Хорошо делать кукла, когда ждать малыш.

Стелла расстелила на кровати свое самое мягкое худи и запеленала Веточника, как младенца. Непривычно было видеть, как она играет с этим колючим, темным свертком. Но я напомнила себе, что лишь мои собственные культурные стереотипы заставляют меня думать, что все куклы должны быть милыми и веселыми. Возможно, на родине Ирины издревле существовала такая традиция – готовить старшего ребенка к появлению младшего такими вот поделками.

Когда в конце первого триместра я рассказала Стелле о своей беременности, она не стала спрашивать, как будут звать малыша и где поставят его кроватку. Она спросила: что, если он родится слишком рано? Сразу подумала о худшем. А Ирина учила ее, что новый член семьи – это счастье, которого надо ждать с нетерпением.

Радостно было смотреть, как Стелла играет с куклой. Она слишком много времени проводила за чтением – в этом Пит был прав. Может, если она научится играть, ей будет легче находить общий язык с другими детьми, подумала я.

Ирина сказала, что ей пора, и я спохватилась, что уже надо готовить Стелле ужин. Как незаметно пролетел день! Я проводила гостью до двери.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить, – призналась я. – За хлеб, за то, что Стелла хоть немного, но побыла обычным ребенком, за час, который я провела без тревоги о ней.

Ирина задержалась на пороге.

– В моя страна, если мама болеть, она не одна. У нее есть мама, тети, бабушка. – Она стояла так близко, что я уловила ее запах, и он меня не оттолкнул: это был аромат мыла, крепкого чая и чего-то пряного. Ирина легонько коснулась моей щеки, и я вдруг вспомнила, как однажды мама подарила мне две банки горчицы – разом и на Рождество, и на день рождения. Горчица была хорошая, дорогая, но я понимала, что она мне ее передаривает. Эдит даже не удосужилась выбрать что-то для меня лично, не говоря уж о том, чтобы сделать подарок своими руками. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Когда вы снова сможете прийти? – спросила я. – Завтра?

15

Когда я проснулась в понедельник, мне ужасно захотелось того масляного хлеба. Мысль о другой пище вызывала приступ тошноты. Ирина пообещала, что зайдет сегодня, но время мы не оговорили. А когда прощались, я была такая сытая, что даже не подумала попросить еще хлеба.

Как вообще можно просить о подарке, особенно о таком? Конечно, она сама поймет, что я жду добавки. Я хотела найти рецепт в интернете, но никак не могла вспомнить название.

Я отвезла Стеллу в школу, и в кои-то веки она разрешила мне чмокнуть ее в макушку. Провожая ее взглядом, я подумала, что она все равно выглядит странно – даже в школьном платье и с причесанными волосами. Голова казалась грязной, а шаркающая походка – неуклюжей.

Домой я спешила с мыслями о том, скольких мучений нам раньше стоило каждое утро. Казалось бы, радуйся переменам и живи себе припеваючи, вот только дома я не находила себе места и не могла ни на чем сосредоточиться – все мечтала о масляном хлебе. Я позвонила Ирине, но в трубке раздался автоответчик. Хотелось крикнуть: «Принеси еще хлеба!» Но я взяла себя в руки, глубоко вдохнула. «Когда придете… если, конечно, вообще к нам собираетесь, принесете немного того хлеба? Если есть».

Чтобы отвлечься, я занялась бельем. Сложила наволочки и простыни, аккуратно завернула их в пододеяльник, как в конверт. Нет-нет да и поглядывала на телефон – но ответа от Ирины по-прежнему не было. В своей колонке я всегда критиковала привычку людей бросать на прощание фразы вроде: «Давай как-нибудь выпьем кофе» или «Надо как-нибудь встретиться». «Советы Шарлотты» учили: «Если у вас нет четких планов, то лучше промолчите и ничего не обещайте». Неужели Ирина согласилась прийти просто из вежливости?

Я оставила ей еще одно послание: «Не знаю, получили ли вы мое первое сообщение, но мы будем рады вас видеть. И если остался хлеб, принесите немного». От тошноты и голода комната поплыла перед глазами. Перед тем как отправиться за Стеллой, я записала третье сообщение: «Пожалуйста, приходите и принесите хлеба».

Она появилась ровно в пять вечера, когда я уже потеряла всякую надежду. Я буквально выхватила у нее из рук муслиновый сверток.

– Ирина! – Стелла побежала к двери. – Ура! Назук! – радостно пропела она, заметив в сумке Ирины жестяную коробочку с тройкой лошадей.

На кухне Ирина, не дождавшись моего разрешения, просто поставила тарелку с назуком перед Стеллой. Я совсем не возражала. Наоборот, мне даже нравилось, что она чувствует себя здесь как дома и без лишних церемоний кормит моего ребенка. Мамочки одноклассников Стеллы всегда уточняли, не сидим ли мы на какой-нибудь особой диете, прежде чем что-то предложить. Когда приезжала мама Пита, Дайан, она буквально засыпала нас вопросами вроде: «Это точно можно?» или «Ничего, если я угощу Стеллу вот этим?». А моей маме, если честно, вообще ни разу не приходила в голову идея предложить Стелле перекус.

Хлеб был еще теплым и понравился мне даже больше, чем в прошлый раз. Ирина с сияющей улыбкой наблюдала, как я доедаю последний кусочек, а Стелла уплетает назук. Обычно мать с таким вот восторгом глядит на ребенка, когда он ест что-то полезное, вроде капусты. Сегодня волосы Ирины были уложены в пышный пучок – закрадывалась мысль, что он накладной. Где такие вообще продаются? Она сделала себе полноценный макияж, тщательно прорисовала брови, надела черный кардиган, белую блузку и черную юбку на резинке.

Только когда я доела хлеб, заметила, что все лицо у меня перепачкалось маслом, и мне стало неловко. Я смахнула крошки со стола в ладонь – мне так сильно хотелось есть, что я даже не удосужилась взять тарелку. Потом встряхнула кусок муслина, в который был завернут хлеб, – от многократной стирки ткань стала тонкой, как паутинка, и напоминала мне пеленки, в которые я когда-то кутала Стеллу. И тут до меня вдруг дошло. Раз хлеб теплый, значит, Ирина испекла его недавно, специально для меня, и снова семь раз раскатывала тесто. Вот почему ее так долго не было. Слезы навернулись мне на глаза. Ирина погладила меня по руке.

После еды меня стало клонить в сон. Мы сидели за кухонным столом, и в какой-то момент Ирина вдруг достала свою гобеленовую сумку и раскрыла ее: внутри лежали пестрые клубки пряжи.

– Я учить Стеллу вязать крючком, – объявила она. – В моя семья девочки учиться этому в три-четыре года. Уже очень поздно начинать.

– Очень любезно с вашей стороны, но, боюсь, это не для нее, – начала я с сомнением. Стелла не любила, когда ей указывали, что и как делать, она предпочитала идти своим путем. К моему удивлению, она, стряхнув с ладошек крошки назука, соскочила со стула и с любопытством заглянула в сумку.

– А что мы будем вязать?

– Что ты хотеть, – ответила Ирина, доставая из сумки крючки, только не пластмассовые, а металлические, словно из другой эпохи. – Давным-давно я учиться вязать с эти крючки, – рассказала она. – Они принадлежать маме мамы моей мамы.

Они вдвоем перешли в гостиную и устроились на диване. Стелла, вопреки моим опасениям, с поразительным вниманием впитывала новые знания.

Ритмично защелкали крючки, а в голове у меня эхом звучала фраза: «мама мамы моей мамы». Тошнота отступила, и самые обыденные ощущения вдруг стали необыкновенно приятными. Я поднялась в спальню и рухнула на кровать. Простыни показались как никогда мягкими, словно их постирали в речной воде и высушили на солнце.

Когда я проснулась, было уже 6:30 вечера. Меня охватила паника – я ведь еще даже не начала готовить ужин! Из кухни доносились приглушенные голоса Ирины и Стеллы и стук ножа по разделочной доске. Щелкнула газовая плита.

Я снова задремала. Разбудил меня чудесный аромат – насыщенный, пряный, такой, какого не купишь ни в одном парфюмерном магазине. Запах привел меня на кухню. Ирина стояла у плиты и что-то помешивала в чугунной кастрюле – ее подарили нам с Питом на свадьбу, но я ей ни разу не пользовалась.

– Гомгуш, – объявила Ирина. Ее щеки порозовели от жара плиты. – Особое праздничное рагу, – пояснила она.

Так вот откуда этот аромат!

– Простите, – начала я, – Стелла должна была предупредить, что мы не едим… – Тут я осеклась. Стелла накрывала на стол: раскладывала приборы и салфетки, сложенные в аккуратные треугольники. Я уловила запах мяты и, кажется, паприки – что-то удивительно знакомое, словно бы из детства, хотя в моем детстве таких кулинарных шедевров и в помине не было: Эдит могла разве что открыть консервы или пакеты с готовой едой. Кухня стала уютной, а окна запотели от жара. Что плохого случится, если Стелла разок попробует мясо? Это все-таки лучше, чем есть холодную картошку в одиночестве за закрытой дверью. На столе лежала ее первая работа – салфетка кремового цвета, уже наполовину готовая. Всего пару часов назад она начала учиться вязать, и вот…

– Потрясающе, – только и смогла сказать я.

– Начальная уровень, – уточнила Ирина. Стелла, похоже, не обиделась на это замечание, хотя привыкла к моим похвалам за любые достижения – даже просто за спуск с горки.

– Ирина говорит, я не выиграю конкурс семи красавиц, – сообщила Стелла, пока Ирина ставила кастрюлю на стол.

– Это такой конкурс красоты? – уточнила я в замешательстве.

– Вязания, – поправила Ирина. – Девочки стараться связать самый лучший чулки как можно быстро.

– А, вот как…

– А сейчас поесть, – велела Ирина. Стелла послушно села за стол, и я вдруг поймала себя на мысли, что она ест на кухне только в присутствии Ирины. Я решила подумать об этом позже, а пока просто насладиться чудом: моя дочь с аппетитом набросилась на рагу. Я наблюдала за ней и вылавливала морковь из своей порции.

– Теперь она расти, – довольно заключила Ирина. Я улыбнулась ей. Сама я не собиралась переходить на мясо, но, может, и впрямь стоило почаще готовить домашнюю еду и превращать ужин в маленький праздник. Мы привыкли к готовым блюдам, но им не хватало души. Может, поэтому Стелла и не хотела есть на кухне, когда мы оставались вдвоем?

Я услышала, как открылась входная дверь, и в дом вошел Пит, усталый, заросший щетиной, но все такой же привлекательный. В этот момент я пожалела, что мы переделали первый этаж в одно большое пространство, убрав все перегородки, – ведь теперь у нас не было отдельной прихожей, где я могла бы перехватить его и объяснить, что происходит.

– Дорогой, ты вернулся! – воскликнула я и подошла, чтобы его обнять. – Это Ирина, мама Бланки.

Ирина встала, вытерла ладони о полотенце, заправленное за пояс, и пожала ему руку. Пит был выше ее почти на голову. Карандаш на ее правой брови немного размазался – видимо, когда она вытирала пот со лба. Мне стало ее жаль.

– Привет, Стелла-Белла, – сказал Пит. Стелла поднялась, утерла на ходу губы рукой и встала перед ним, словно ожидая объятий. Пит на секунду опешил, а потом прижал ее к себе. Мы переглянулись. Случилось настоящее чудо, ведь Стелла никогда не любила обниматься. «Что здесь делает Ирина? И почему наша дочь ест мясо?» – прочла я в глазах мужа. Мы были счастливой парой и понимали друг друга без слов.

– Простите, мы на минутку, – сказала я Ирине и прошла за Питом наверх, в нашу спальню. Он открыл чемодан и принялся доставать оттуда мешочки на молнии, в которых держал свои вещи во время командировок.

Я присела на кровать.

– Разве вы запланировали встречу не на это утро? Как ты так быстро вернулся?

– Нейтан уговорил начальство встретиться с нами в воскресенье за гольфом.

– Как все прошло?

– Вполне удачно, – деловито ответил Пит. – Важно, что мы установили с ними контакт, но надо будет еще вернуться к теме и закрепить ключевые договоренности.

После пары дней с Нейтаном в командировке Пит всегда разговаривал таким тоном.

– Похоже, они готовы к сделке! Это же потрясающе.

– Двигаемся в нужном направлении, – подтвердил Пит.

– Осторожный оптимизм, понятно, – заключила я.

Пит потер щетину на подбородке.

– Стелла теперь ест мясо?

– Ирина приготовила рагу, – пояснила я. – А Стелле, похоже, оно пришлось по вкусу. Я решила, пусть попробует разок. Ты же знаешь, бывают дни, когда она вообще отказывается от еды. Так хоть голодать не будет.

– Ладно, – согласился Пит. – Куда теперь деваться. Но тебе все это разве не кажется немного… странным? Мы ее почти не знаем, а она уже вовсю хозяйничает на нашей кухне.

– Мне стало ее жалко. Вчера она тоже заходила.

– Она и вчера здесь была? – переспросил Пит, вытряхивая пакет с грязным бельем в корзину. – Смотрю, вы прям сдружились.

– А что в этом плохого? – парировала я, хотя прекрасно понимала его недоумение. У меня давно не появлялось новых знакомых, а тут я вдруг решила завести дружбу с женщиной старше меня, которая вдобавок не слишком хорошо владеет английским и исповедует совсем другие ценности.

– Ничего, милая, прости. Я просто устал, – сказал Пит и вздохнул. – Так хотелось побыть с вами. Не хочу показаться грубым, но, может, настало время выпроводить гостью? Помнишь тот лайфхак из твоей колонки? Скажи ей: «Пока вы не ушли, хочу вас поблагодарить за вкусное рагу».

«Советы Шарлотты» предлагали следующее: «Если гости засиживаются слишком долго, лучше намекнуть им об этом тактично, а не выставлять за дверь. Достаточно невзначай обронить в разговоре фразу: "Кстати, пока вы не ушли…"»

Вот только я не хотела пользоваться этим советом. Ирина возилась со Стеллой, научила ее вязать, смастерила с ней куклу, помогла принять ванну. Я не собиралась выгонять ее, даже намеками.

Пит все понял по выражению моего лица.

– Ты права, не будем ее выставлять. Просто она такая милая и заботливая, что мне даже не по себе. Бланка проработала у нас столько лет, а мы толком ее и не узнали.

– Может, мы ей нужны, – предположила я. Я ведь тоже нуждалась в Ирине. – Она искренне заботится о Стелле.

Редко встретишь такое отношение к чужим детям. Я усвоила это на собственном горьком опыте, когда узнала, что Морин находится в доме престарелых, и решила ее навестить. Медсестра провела меня в просторный холл, где Морин отдыхала в кресле. Волосы ее, как и прежде, были выкрашены в блонд, но сама она сильно похудела, и теперь под тонкой кожей на шее проступали напряженные жилы. Рядом с ней сидела женщина средних лет, ее дочь, дружелюбная и пышнотелая, – такой когда-то была и сама Морин.

– Шэрон, – представилась она, пожимая мне руку. Я заранее написала ей, что приеду.

Я села рядом с Морин, в такое же клетчатое кресло – практичный узор, на котором толком не видно пятен. Пальцы Морин беспокойно шевелились, словно ловили что-то в воздухе.

– Мам, к тебе пришла Шарлотта! – сказала Шэрон. – Помнишь Шарлотту? Дочку Эдит.

Морин слегка вздернула подбородок – то ли в знак согласия, то ли непроизвольно.

– Я принесу чаю, – сказала Шэрон. – А вы пока пообщайтесь.

Когда-то руки Морин были такими ловкими – она нарезала петрушку вдвое быстрее меня. Теперь же они словно жили своей жизнью. Я достала из сумки коробку печенья макарон, перевязанную лентой, и показала ей.

– Такие впору подавать в ресторане «О-ля-ля бонжур», правда?

Никакой реакции. Морин моргнула и попыталась встать.

– Пойду белье доглажу, – пробормотала она. – Надо успеть до четырех.

Я накрыла ее руку своей. Неужели она приняла меня за Эдит?

– Присядь, все уже поглажено.

Морин села, но ее руки продолжали беспокойно двигаться.

– Шэрон хорошая, – сказала я в отчаянной попытке перевести тему.

Морин снова моргнула, будто пытаясь собрать воедино фрагменты ускользающих мыслей.

– Когда совсем не спишь по ночам, легко слететь с катушек. У Шэрон послеродовая депрессия. Как и ты, она осталась одна.

Она и впрямь приняла меня за Эдит.

– Я справляюсь, – сказала я. – И Шэрон тоже справится.

Если у Шэрон и была послеродовая депрессия, то давно прошла. В письмах она упоминала своих детей-подростков.

Вскоре вернулась Шэрон с подносом, налила нам чай и спросила меня:

– Какие у вас еще планы до отъезда?

– Я приехала только ради нее.

Эдит временно перебралась в Йоркшир, чтобы изучить архивы сестер Бронте, и мы договорились увидеться в другой раз.

– В самом деле? – изумилась Шэрон. – Это очень любезно с вашей стороны.

– Мне искренне хотелось ее навестить.

– Поразительно. Никто из маминых клиентов не приезжал ее проведать, а про их детей и говорить нечего.

У меня внутри все перевернулось. Получается, Морин не рассказывала Шэрон обо мне. Для меня время, проведенное с ней, было бесценным. А для нее наше общение, похоже, не заслуживало даже мимолетного упоминания. Я была просто дочерью женщины, в доме которой она убиралась.

Я не стала долго с ними сидеть. А когда поцеловала Морин на прощание в припудренную щеку, она снова кивнула – едва заметно, как случайной прохожей, придержавшей ей дверь. Это был наш последний разговор. Вскоре она умерла от пневмонии – как раз перед самым рождением Стеллы. Когда я узнала об этом, три дня смотрела «Соседей», представляя, что она сидит рядом со мной.

– Земля вызывает Шарлотту, – сказал Пит и присел рядом со мной. – Ты как?

– Поймала себя на мысли, что рагу Ирины пахнет просто божественно, – призналась я. Аромат был таким насыщенным, что добрался даже до нашей спальни. Для Ирины не имело значения, что мы ей не родственники.

Пит принюхался.

– Да, аппетитно. Слушай, мне так стыдно. Бедная женщина недавно потеряла дочь. А я так растерялся, когда увидел ее, что даже не додумался выразить соболезнования.

– Но ты отправил ей лилии, – напомнила я. – В любом случае сейчас не стоит напоминать об этой теме – Стелла еще ничего не знает про Бланку.

– А Ирина в курсе, что мы пока скрываем правду от Стеллы?

– Она никогда не говорит о Бланке в прошедшем времени, и кажется, будто та еще жива, – ответила я.

Когда мы вернулись на кухню, Пит от рагу отказался, но присел рядом со Стеллой, пока она с аппетитом доедала вторую порцию. Ирина посматривала на нее с одобрением. Обычно Стелла ела мало, привередливо выбирая отдельные кусочки, но теперь уплетала рагу за обе щеки, не замечая, как соус стекает по подбородку. Когда мы выбирались на природу, Пит иногда – в память об отце – позволял себе отступить от вегетарианства и поджаривал бекон на костре, но в остальное время мясо на нашем столе отсутствовало. Наблюдая за дочкой, я вдруг подумала: а может, она вовсе не привереда, а самая настоящая хищница, мясоедка?

– Бланка любить это блюдо, – сказала Ирина.

За столом воцарилось молчание. Пит разминал шею, затекшую после долгого перелета. Чувствовалось, что он очень устал и болтать с малознакомыми людьми не расположен. Тут мне в голову пришла одна мысль. Я показала Питу муслин, в котором Ирина принесла хлеб.

– Смотри! Ирина завернула хлеб в эту ткань, – сказала я. – Здорово, правда? Тоже своего рода многоразовая упаковка.

– Пластик – это деньги на ветер, – включилась в беседу Ирина. – Надо накрыть миску тарелка, а хлеб завернуть в полотенце.

– Долой пластик, – согласился Пит, заметно расслабившись. – Давно Стелла не ела с таким аппетитом. Спасибо, Ирина, – он улыбнулся ей, и в этот момент я почувствовала внутри редкое, непривычное тепло. Мы вчетвером сидели за одним столом, а Стелла не ковырялась в тарелке и не делила пищу на ингредиенты и крохотные кусочки.

– Когда вы снова сможете прийти? – спросила я Ирину неожиданно для самой себя.

Она улыбнулась.

– Я решать. Я приходить по будням после обеда, пока тебе нехорошо.

– Это было бы замечательно. Вам точно удобно? – Мое сердце подпрыгнуло от радости. – Если вы откажетесь, я пойму, но, может, вы будете забирать Стеллу из школы? – Тогда мне не пришлось бы видеться с Эмми и другими мамашами из ДНШМХ.

Ирина кивнула.

– Я забирать ее из школа. Нужен перерыв от хоспис. Я приносить еще хлеб.

Я не могла поверить своему счастью.

– Правда? Каждый будний день?

Ирина мягко коснулась моего плеча.

– Это хорошо для меня. Ребенок – это надежда. Ты понимать?

– Теперь ты сможешь расслабиться и выносить здорового малыша, – подхватил Пит. Я кивнула. Наконец-то я смогу уделить внимание своему телу, новой жизни в нем, ведь эта замечательная женщина позаботится о моей дочери, и не как приходящая няня, а словно родная бабушка.

⁂

Я вызвалась проводить Ирину. На крыльце я задержалась – нелегко было заговорить о том, что омрачало мысли.

– Стелла не знает, что Бланка ушла.

Ирина взглянула на меня с недоумением, словно не поняла смысла слов.

– Стелла не знает, что Бланка умерла, – прошептала я, хотя Стелла была наверху и не могла нас услышать. – Не могли бы вы при ней не упоминать об этом?

Лицо Ирины ожесточилось на мгновенье.

– Я должна сказать, что Бланка в порядке, Бланка уехать в отпуск? – уточнила она.

– Не нужно лгать, – попросила я. – Просто не поднимайте эту тему.

Моя просьба была одновременно и разумна, и абсурдна. Казалось, я хотела слишком многого: просила заботиться о моей дочери и в то же время – молчать о смерти ее собственной.

Ирина начала спускаться по ступенькам, но на полпути вдруг остановилась и обернулась.

– Детям нужно правда, – сказала она.

По моей коже побежали мурашки. Только мне решать, когда и какую правду узнает моя дочь, иначе и быть не может. Я проводила Ирину взглядом. Должно быть, все дело в языковом барьере. Вот почему ее слова звучат резче и жестче необходимого.

Когда я вернулась в дом, Стелла и Пит играли в настольную игру «Четыре в ряд». Я взяла стакан, бросила в него несколько кубиков льда, налила воды и сделала несколько маленьких глотков. До рождения Стеллы мои подруги, у которых на тот момент уже были дети, предупреждали, что скоро даже поход в салон на педикюр станет редкой роскошью. Но с такой дочерью, как Стелла, эти маленькие удовольствия исчезли вовсе. Дети моих подруг могли закапризничать или разораться, когда не хотели купаться, но зато не катались по полу и не разбивали себе голову в кровь об основание раковины.

То, что Стелла так изменилась, казалось мне настоящим чудом, и я готова была на все, лишь бы Ирина осталась с нами. Может, подумала я, мне правда стоит пересмотреть свой подход к воспитанию? Не успела я проводить нашу гостью, как снова вернулась тошнота. Как там сказал Пит? «Сможешь расслабиться и выносить здорового малыша». Можно подумать, что эти два глагола означают одно и то же. Как можно расслабиться, если тебя мутит двадцать четыре на семь? Во мне вскипело раздражение, но я сказала себе, что Пит всего лишь хотел защитить меня и нашего ребенка.

Когда Пит зашел на кухню за чаем, я очень тихо сказала:

– Мне кажется, мы должны рассказать ей о Бланке. Возможно, этот опыт пойдет ей на пользу.

– Не знаю, – Пит вздохнул. – Она ведь начнет задавать кучу вопросов.

Я сделала еще один глоток воды и задумалась. Когда-то у нас был пруд с карпами, но однажды рыбы задохнулись, потому что мы не заметили, как отключился насос. Узнав об этом, Стелла плакала до рвоты, а потом нам даже пришлось засыпать пруд, потому что один его вид вызывал у нашей дочери ужас. Но это было год назад. Да, новость наверняка огорчит или даже разозлит Стеллу, но я готова была рискнуть ради того, чтобы Ирина осталась с нами.

– Значит, ответим на них.

Мы вернулись в гостиную. Пит усадил Стеллу к себе на колени.

– Милая, у нас плохие новости о Бланке. – Он выдержал паузу. – Она умерла.

Губы Стеллы сжались в тонкую линию, и меня посетило странное, тревожное чувство. Нечто похожее я испытывала, когда смотрела, как она учится плавать по-собачьи. Ее рот и подбородок то и дело исчезали под водой, а на маленьком личике читалось напряжение. Хотелось броситься в воду и спасти ее, но я знала – тогда она не научится плавать.

Я моргнула, и по щеке скатилась слеза. А Стелла не заплакала.

– Это точно?

Пит кивнул.

– Нам очень жаль. Больше ничего не хочешь спросить?

Стелла лишь покачала головой. Ее лицо оставалось таким бесстрастным, что я не выдержала.

– Ты понимаешь, солнышко? Бланки больше нет.

Дочь уставилась на меня.

– О да.

Снова эти два слова. Слова Бланки. Вот только теперь они звучали не как знак согласия, а как приказ замолчать.

Меня удивила ее холодность. Стелла могла впасть в истерику из-за гибели слизняков и карпов, но так спокойно восприняла смерть Бланки? Может, она так любит животных потому, что люди для нее ничего не значат? Может, в ее душе нет места для истинных чувств… но я прервала себя на этой ужасной мысли, опасаясь ее развивать.

– Это тяжело, знаю, – сказала я Стелле. – Страшный удар.

Она выскользнула из объятий Пита и пожала плечами.

– Я-то не умерла.

Мы с Питом обменялись растерянными взглядами.

– Думаю, ей просто нужно время, чтобы осознать произошедшее, – сказал Пит.

Я кивнула, раздумывая над ее словами. «Я-то не умерла». Что она имела в виду? Что смерть Бланки для нее ничего не значит, ведь сама она жива? Я ожидала, что она спросит, умру ли я, умрет ли Пит, умрет ли она сама. Или почему ребенок погиб раньше матери? И что вообще случилось с Бланкой? Но она не задала ни одного вопроса.

Пока Ирина была у нас, Стелла буквально лучилась энергией. Но теперь, когда остались только мы втроем, в ее взгляде, в ее поведении что-то изменилось – появилась какая-то пустота. Отсутствие, которое тем не менее ощущалось как присутствие. Стелла взяла со стола недовязанную салфетку, устроилась на диване и продолжила плести узоры, почти не глядя на спицы. Мне до сих пор трудно было поверить, что она так быстро научилась вязать.

16

На следующий день, едва Ирина появилась на пороге, Стелла бросилась к ней – ей не терпелось поскорее начать урок рукоделия.

– Подожди минутку, дорогая, мне нужно поговорить с Ириной, – остановила я ее. Среди ночи я вдруг поняла, что не могу просто так принимать помощь Ирины. Ее будние дни – слишком щедрый подарок. Разве за такое можно не отблагодарить? Но сперва нужно было еще сообщить ей важную новость: я открыла дочери правду.

– Кстати, Стелла теперь знает про Бланку.

Ирина кивнула.

– Хорошо.

Если она рассчитывала услышать от Стеллы слова сочувствия, то ее ждало разочарование. Я даже подумала: а поняла ли вообще моя дочь, что Бланка умерла? И все же куда больше меня беспокоил вопрос с оплатой.

– Знаете, Ирина, я тут подумала… Можно я вам заплачу? Надеюсь, вас это не обидит.

Ирина посмотрела на меня с легким недоумением.

– За пряжа?

– Нет, за то, что вы присматриваете за Стеллой.

Ирина разгладила юбку.

– Это не работа. Я – сиделка. А это я делать не за деньги, – сказала она.

Господи, как же неловко вышло! Получалось, будто бы я невольно намекаю на то, что Ирине, как и всем мигрантам с ломаным английским, нужны деньги.

– Конечно, конечно, простите меня! – спешно извинилась я. – Я так вам благодарна. От всей души.

Ирина коротко кивнула, как бы закрывая тему.

– А, я почти забыть! – Она вытащила из сумки маленькую деревянную иконку, на ней был изображен ангел, соединивший ладони в молитвенном жесте. – Хранитель Бланки, – пояснила она. – Для комната Стеллы.

– Спасибо, – сказала я. Ирина поджала губы. Похоже, она не любила слов благодарности.

– Чтобы он оберегал меня, – с благоговением произнесла Стелла, проводя пальцем по поблекшей позолоте на иконе. Я замерла. Неужели моя дочь, рассудительная и рациональная, так увлеченная наукой, верит в ангелов? Стелла смотрела на Ирину с улыбкой, а та улыбалась ей в ответ, словно у них был общий секрет.

– Давай скорее повесим ее над моей кроватью! – нетерпеливо попросила Стелла.

Ирина повернулась ко мне.

– Где молоток и гвоздь?

Я отыскала у Пита коробку с инструментами, и Ирина поспешила в комнату Стеллы. Как же она изменилась всего за несколько дней! Когда мы впервые увиделись, Ирина показалась мне женщиной, на чьих плечах лежит непосильный груз. Но, вместо того чтобы сломаться под тяжестью горя, она нашла отдушину в общении с моей дочерью. Нашла человека, которому она нужна.

В пятницу вечером, когда Стелла уже мирно спала, Пит вернулся домой с бутылкой шампанского и объявил, что у нас есть повод для праздника.

– Шестнадцать недель! – торжественно провозгласил он. Самый страшный выкидыш произошел у меня на пятнадцатой неделе. – Рубеж пройден. В этот раз у нас обязательно все получится.

– Не сглазь, – одернула я его. – И вообще, мне нельзя пить.

– А приложение говорит, что от одного бокальчика вреда не будет, к тому же я прикупил гранатовый сок, а в нем полно антиоксидантов, – заверил меня Пит. Он продолжал отращивать бороду и теперь выглядел куда солиднее и увереннее. – У нас есть еще один повод для праздника: Стелла уже неделю ходит в школу – и пока нет ни одной жалобы, ни от нее, ни от учителей.

Пит поставил бокалы на журнальный столик.

– Пить красное вино на белом диване? – с сомнением спросила я.

Он взял вязаный плед, который нам подарила Ирина, и накрыл им подушки. Щедрый подарок, вот только цвет болотной тины мне не особо нравился.

Я устроилась на пледе, и мы с Питом чокнулись.

– За тебя и малыша, – сказал он.

– И за вас со Стеллой.

– Да, за Стеллу. Они с Ириной так хорошо поладили.

За последние дни Ирина успела выгладить нашу одежду, даже нижнее белье, связала со Стеллой множество салфеток, а еще не раз угощала ее мясом. У Стеллы появился здоровый румянец, и казалось даже, что она слегка поправилась. Теперь она сама собиралась в школу и без капризов шла в ванну.

– Пока рано судить, – продолжал Пит, – но, возможно, нам и не понадобится тот список врачей, который я составил. Ты права: не стоило спешить с диагностикой.

– Она молодец, – согласилась я. – Правда, когда Ирины нет рядом, она ест только в своей комнате. Было бы здорово, если бы мы втроем собирались за одним столом. Да даже если бы она просто обедала со мной.

Пит заправил мне за ухо прядь волос.

– Я, конечно, люблю Стеллу, но рад, что теперь мы можем больше времени проводить вдвоем.

Я улыбнулась и поцеловала его ладонь. Все действительно шло лучше некуда. Только бы не эта постоянная усталость… Я ждала, что на втором триместре ко мне вернутся силы. Хлеб, который приносила Ирина, чудесным образом усмирял тошноту, но я все равно спала целыми днями.

17

Как-то после дневного сна я заглянула в спальню Стеллы и жадно втянула носом воздух. Мне нравилось приходить сюда, пока она в школе, – даже посреди дня в комнате сохранялся тонкий аромат жимолости. С каждым годом он становился все слабее и слабее, а теперь, как бы я ни принюхивалась, и вовсе исчез. В воздухе витал лишь запах тушеной баранины. Стояла середина октября. Вот уже пять недель Ирина забирала Стеллу из школы и кормила обедом собственного приготовления.

На столе лежала книга, которую я купила дочери, – «Полет: Полная история авиации». Я оставила ее здесь неделю назад, но Стелла к ней даже не притронулась. Это было совсем на нее не похоже. Комната тоже выглядела чужой: неестественно аккуратная, с идеально застеленной кроватью. А ведь я годами упрашивала Стеллу приучиться ее заправлять. Я провела пальцем по взбитой подушке. Наверняка Стелла тут что-то прячет.

Я приподняла край одеяла – из-под подушки выглянула обложка. Я вытащила знакомый блокнот с надписью «Планы по захвату мира» – дневник, которому Стелла доверяла свои мысли и секреты. Я давно не видела этого блокнота у нее в руках – выходит, Стелла решила вести его тайно, только у себя в комнате.

Само собой, нельзя читать чужие дневники.

Но в голову вдруг закралась мысль: а вдруг там найдутся ответы на мои вопросы? Объяснения, отчего она вдруг стала такой тихой и замкнутой, куда пропала ее живая мимика, почему уже несколько недель она не устраивает истерик? Может, причина в Ирине? В том, что Стелла старается ей угодить, потому что та куда лучше справляется с родительской ролью, чем я? Может, проблема во мне, в моем неумении находить с дочерью общий язык? Мать рассказывала, что я не узнавала ее до десяти месяцев. Возможно, со мной изначально что-то не так.

Раздался скрип стула, и я вздрогнула от неожиданности. Обернувшись, я увидела Стеллу, которая сидела под столом с контейнером и жадно запихивала в рот куски баранины из вчерашнего рагу. Меня замутило, а сердце екнуло от страха. Стелла, такая щепетильная, даже брезгливая, терпеть не могла пачкаться. И всякий раз, когда я хотела дать ей остатки вчерашнего обеда или ужина, она смотрела на меня так, будто ей предлагают вылизать дно мусорного бака.

– Где Ирина? Я думала, вы вместе гуляете, – сказала я. У меня задергалась мышца под глазом, точно пузырь в кипящей каше, и я поднесла ладонь к щеке, чтобы ее успокоить.

– Она ушла домой.

– Милая, вылезай оттуда. Если проголодалась, могла бы позвать меня, я бы принесла тебе еду. И повкуснее, чем холодные остатки с жиром и хрящами.

Я опустилась на колени и осторожно забрала контейнер с рагу. Стелла напряженно замерла, а потом нехотя выползла и встала передо мной, опустив плечи. Она изменилась: тело округлилось, даже наметился небольшой животик. Волосы потеряли прежнюю пышность и кудрявость. Хоть я порой и жаловалась на ее непослушную гриву, теперь мне ее не хватало.

– Почему ты не читаешь книгу, которую я тебе подарила?

Стелла пожала плечами.

– Она слишком сложная.

Я опешила. И это тот самый ребенок, который научился читать в три с половиной года, причем без моей помощи! Исключительно одаренные дети порой в одночасье осваивают новые навыки – этот феномен еще иногда называют «внезапная компетентность». Но про внезапную некомпетентность – мгновенную утрату навыков – я ни разу не слышала.

Я взглянула на ее одутловатое лицо, и тут меня осенило: Стелла заболела. Вот почему ее взгляд потускнел, а читать стало трудно. Я испытала странное облегчение. Уж с физической болезнью мы непременно справимся. Я буду дни напролет сидеть у ее кровати, читать ей вслух про кораблекрушения, часами играть с ней в «Морской бой». А когда она выздоровеет, к нам вернется прежняя Стелла.

На следующее утро я повезла дочь к нашему педиатру. Хвала частной медицине, нам не пришлось стоять в очереди и долго ждать приема. Доктор Флейшман, улыбчивая женщина лет на десять старше меня, носила свободные платья и ортопедические сандалии от фирмы Dr. Scholl's. Врачи, как правило, внушали мне тревогу, но доктор Флейшман умела расположить к себе. Каждый прием она начинала с восторгов – нахваливала Стеллу на разные лады, восхищалась, что она читает такие взрослые книги. И, к счастью, никогда не поучала меня, как быть хорошей матерью. Когда пришло время отлучать Стеллу от груди и приучать спать отдельно, Флейшман подсказала мне, какие исследования почитать, чтобы сделать свои выводы. Однажды Стелла заявила ей, что наклейки, которые она дарит детям, – это пустая трата ресурсов планеты, и с тех пор они пропали из кабинета.

– Садись, зайка, – велела доктор Флейшман, и Стелла послушно забралась на кушетку, застеленную одноразовой простыней. Медсестра уже измерила ей вес и рост, и теперь доктор изучала результаты. – Раньше она была во втором процентиле по весу, а теперь – ого, смотрите-ка! – уже в десятом. А по росту была в одиннадцатом и поднялась до шестнадцатого. Прогресс налицо!

– Вот он меня и беспокоит, – призналась я и пояснила, что встревожена резкой прибавкой в весе.

– У нее ведь растет не только вес, но и рост, так что это естественный, равномерный процесс, – успокоила меня доктор Флейшман. – Тут нет ничего плохого.

– А вам не кажется, что у нее немного отекло лицо?

Флейшман ощупала лимфоузлы на шее у Стеллы.

– Все в норме.

Стелла молча уставилась в одну точку, не обращая внимания на яркие бумажные фигурки морских существ, которые покачивались под потолком: дельфина, акулу, медузу. В прошлый раз, всего пару месяцев назад, доктор рассказала, что ей нравятся медузы, потому что они очень красивые. И спросила: а тебе, Стелла?

Стелла ответила: «Мне нравится turritopsis dohrnii[10], потому что она может стать полипом и, по сути, перезапустить свой биологический цикл». Сейчас же Стелла казалась пустой и отрешенной, словно вот-вот сама превратится в полип.

– Как видите, это на нее совсем не похоже, – продолжала я. – Она ни к чему не проявляет интереса, не хочет заниматься тем, что раньше любила, например читать. И лицо заметно округлилось.

– С возрастом черты лица меняются, – сказала доктор Флейшман, разглядывая Стеллу. – Как ты себя чувствуешь, милая? Спишь хорошо? Сил хватает?

– О да, – ответила Стелла тем самым певучим тоном, который уже начинал действовать мне на нервы.

– А еще она много ест. Аппетит стал просто неуемным! И вес так резко подскочил – это точно ненормально. От второго процентиля к шестнадцатому…

– По весу – к десятому, – поправила доктор Флейшман.

– Это все равно слишком много.

– В пределах нормы.

– Но, может, все же проверить щитовидку? Мне правда кажется, что у нее отекло лицо, а голос стал хрипловатым. Вы разве не замечаете?

Доктор Флейшман покачала головой.

– При гипотиреозе мы бы увидели замедление роста. А у нее, как видите, он ускорился.

Я все-таки уговорила доктора назначить анализ крови на гормоны, хотя Стелла терпеть не могла иглы.

– А вдруг это… опухоль мозга? – прошептала я.

Доктор Флейшман снова покачала головой.

– Для таких подозрений нет никаких оснований.

– А может, у нее синдром Прадера – Вилли? – не сдавалась я. Ночью я наткнулась на статью об этом редком заболевании, вызывающем у детей патологический аппетит.

Доктор Флейшман вздохнула.

– Знаете, я всегда прошу родителей не гуглить детские симптомы, – с улыбкой сказала она. – Здоровый жирок – это нормально, но интернет легко вам внушит, что дело, скажем, в почечной недостаточности.

– То есть вы подозреваете почечную недостаточность? – переспросила я с тревогой.

Доктор Флейшман в очередной раз покачала головой.

– Конечно, нет. Это просто пример.

– И не стоит запирать холодильник на замок?

Доктор изумленно вскинула брови.

– Ни в коем случае. В ее возрасте нельзя ограничивать питание. Подождем результатов анализов, но, честно говоря, выглядит она совершенно здоровой. – Она что-то дописала в медицинской карте Стеллы и непривычно холодно с нами попрощалась.

В лаборатории Стелла и глазом не моргнула, когда медсестра ввела ей иглу под кожу. Может, доктор Флейшман права и моя тревога напрасна, подумала я. Но образ тех птиц в заповеднике – тех, что сидели на жердочках, не взлетая, – не выходил у меня из головы. Казалось, это были уже не те птицы, что когда-то парили в небе: они словно бы утратили свою дикую природу.

18

Я договорилась о срочной встрече с мистером Макнотоном, учителем Стеллы, и предупредила Ирину, что в следующий раз мы с Питом заберем дочь сами. Раз дело не в болезни – возможно, что-то не так в школе.

В половине четвертого Стелла вышла из здания. Ее замызганные носки и кроссовки резко контрастировали с кружевными чулочками и лакированными туфельками Лулу, которая шла рядом. Лулу что-то шепнула на ухо другой девочке, и они прыснули. Стелла улыбнулась, но как-то отрешенно. У меня сжалось сердце. Еще пару месяцев назад она, скрестив ноги, сидела на скамейке и увлеченно читала толстую книгу, спрятавшись от всего мира за длинными непослушными волосами. А теперь…

– Пит, а тебе идет борода! – подметил знакомый голос. Это была Эмми – на этот раз в облегающем платье в полоску. Я поморщилась. С утра я старалась проводить Стеллу в школу как можно быстрее, а после уроков ее забирала Ирина, так что с того дня, как Эмми забанила меня в ДНШМХ, мы с ней не пересекались. Она поприветствовала меня кивком, как ни в чем не бывало, словно она никогда и не называла меня «поехавшей».

Ладно, значит, играем в игру под названием «ничего не случилось». Я кивнула в ответ. Эмми стояла ближе к Питу, чем ко мне.

– Лулу хотела бы сделать парный костюм со Стеллой на Хеллоуин, – обратилась она к моему мужу. Эмми всегда таяла в его присутствии. Пит выделялся среди других уже не совсем молодых папаш точеными скулами и американским дружелюбием, но сам этого не замечал и потому казался еще привлекательнее.

– Ого! – воскликнул он. – Отлично! А кем они будут?

– Шарлотта, тебе ни о чем беспокоиться не придется, – уточнила Эмми с напускной заботой в голосе (хотя на самом деле она скорее хотела сказать: «Только попробуй сунуться»), а потом снова повернулась к Питу и продолжила: – Я обожаю такое! – Эмми вела в соцсетях блог под забавным названием «Икоточка», и там она частенько делилась фотографиями с детских праздников, прогулок и, конечно же, снимками восхитительных костюмов, которые шила для Лулу и ее младшей сестренки.

– Может, Стелла побудет у нас пару часов? Я сниму мерки, а потом девочки немного поиграют, – предложила Эмми.

– Спросим у Стеллы, – ответила я, воображая, как ее заставят делать колесо и смотреть видео про японские прически. Лулу лет с шести вела себя как подросток. Я отвела Стеллу в сторонку и тихо спросила: – Хочешь поехать к Лулу?

Хотя заранее знала ответ.

– О да.

Когда Эмми усаживала Стеллу и Лулу в минивэн, я заметила, что Пит украдкой вытирает глаза.

– Ты чего? – прошептала я.

– Прости, – ответил он и заморгал. – Просто не верится, что она сама захотела в гости. Такой огромный шаг для нее.

Я кивнула, чувствуя странную пустоту. «О да». В последние месяцы Бланка тоже мне так отвечала на каждую просьбу, но ровным счетом ничего не делала.

Мистер Макнотон встретил нас и проводил в класс. Невысокий и пышнотелый, с густой бородой и очками в черной оправе, он напоминал персонажа из книг Беатрис Поттер. Забавно было думать, что под его коричневым твидовым пиджаком скрывается пушистый серый мех, а живет он в норке под кустом, за крошечной синей дверцей.

Мы устроились на низких стульчиках вокруг небольшого стола. Мистер Макнотон улыбнулся и сказал:

– Сразу хочу вас успокоить: со Стеллой все прекрасно. Я тут подготовил ее работы, взгляните сами. – Он разложил перед нами листочки: несколько задач на деление, которые она могла решить еще пару лет назад, незамысловатый рисунок корабля викингов и письменное упражнение, в котором нужно было расставить запятые, а затем придумать свое предложение по образцу. Почерк был аккуратным и мелким, хотя раньше Стелла всегда писала крупно, торопливо и неразборчиво. Вот какое предложение с запятыми она придумала: «На ужин у них были ростбиф, картошка, горошек и торт». – У нее чудесный почерк, – отметил учитель. – А, как известно, почерк – это чрезвычайно важно, это основа основ…

– Но в наше время все печатают на клавиатуре, – перебила я. «Ростбиф»? Откуда он взялся? Когда это Стелла ела говядину? И почему корабль такой неровный, один конец длиннее другого? Стелла ведь прекрасно знает, что викинги строили корабли иначе – делали нос и хвост судна одинаковыми, чтобы при встрече с айсбергом можно было легко развернуться.

– Если так пойдет, скоро ей будет разрешено писать ручкой, а не карандашом[11], – объявил Макнотон.

– Замечательно! – поддержал Пит, хотя почти всем одноклассникам разрешили перейти на ручки еще в третьем классе. Да и вообще, что толку в красивом почерке, если просто переписываешь банальные предложения?

– А вы ей даете дополнительные задания? – уточнила я. – Помните, я вас просила в начале четверти. Она очень способная. Ей нужны задачи посложнее. Если ее не стимулировать…

Макнотон собрал листочки в стопку.

– Ее, похоже, все устраивает. – Он указал на стену у двери, где висел плакат с разноцветными бумажными кармашками, и объяснил, что каждое утро дети берут палочку со своим именем и вставляют ее в один из кармашков, выбирая тот цвет, который соответствует их настроению: синий – если чувствуют грусть или тревогу, красный – раздражение, желтый – растерянность и зеленый – радость и готовность к учебе. – Стелла всегда выбирает зеленый цвет, – добавил он, улыбаясь нам так, словно о таком мечтает каждый родитель.

Я снова взглянула на ее работы – и вдруг все поняла. Догадалась, откуда взялись странный почерк, ростбиф, картошка, горошек и торт…

– Вы уверены, что говорите о той самой Стелле? – спросила я и показала на телефоне фото дочери с бледным, сосредоточенным лицом и огненной копной волос.

– Хм-м-м, – протянул Макнотон. – Да, это она.

– Почему вы замялись? – тут же спросила я.

– У нее новая прическа?

– Она просто причесалась, – пояснил Пит.

Меня начало охватывать негодование.

– Если мы говорим об одной и той же девочке, вы ее совершенно не знаете. У нее очень высокий IQ, намного выше нормы.

Макнотон вежливо улыбнулся, но по его глазам было видно, что он только что перевел нас из категории обычных родителей в разряд докучливых.

– Она проходила тест на IQ?

– Нет, мы решили, что это ни к чему. Но она читает на очень высоком уровне, вы не могли этого не заметить! Пит! – Я коснулась его колена. – Она читает запоем, подтверди. Научные книжки и исторические тоже. Она уже почти эксперт по аэродинамике.

– У меня на уроках читать она не особо-то хочет, приходилось заставлять, – заметил Макнотон.

– Мы точно не знаем, внимательно ли она читала все эти книги, – сказал Пит, почесав затылок. – Может, она их просто листала, чтобы ни с кем не общаться, а теперь у нее появились друзья, и книжки ей больше не нужны.

– Нет, она их читала! – возмущенно возразила я. – Ты был на работе, а я видела все своими глазами. Она часами сидела с книгой, а потом рассказывала мне о прочитанном.

Макнотон явно хотел поскорее закончить разговор.

– С вашей дочерью все прекрасно. Ее уровень чтения вполне соответствует возрасту. Нет никаких причин для беспокойства. С орфографией, пунктуацией, словарным запасом – полный порядок.

– Говорю вам, она знает больше слов, чем многие взрослые, – продолжала я, и мой голос предательски задрожал. Макнотон больше не казался мне милым толстячком из сказок Беатрис Поттер. Нет, он превратился в мистера Макгрегора, пузатого фермера, который с удовольствием охотился на кроликов.

– Милая, – предупреждающим тоном сказал Пит и, погладив меня по колену, обратился к Макнотону. – Что ж, выходит, учебный год начался отлично! – Пока мужчины обменивались рукопожатиями, я молча смотрела на доску настроений, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорвать ее. Кто, черт возьми, вообще сможет выбрать всего один цвет и всего одно чувство? Разве что тот, кто мертв внутри. Но это точно не про Стеллу. Она чувствовала все и сразу, ярко и остро. Ее цвета – индиго, багровый и золотой. Да что там, вся палитра заката!

⁂

На обратном пути я кипела от негодования.

– Он, по сути, сказал, что Стелла – заурядная. Но она совсем не такая! Он даже не попытался ее понять.

– Кажется, тебе очень важно, чтобы Стеллу признали одаренной, – заметил Пит.

– Признание не имеет значения. Она одаренная – это просто факт, как рыжий цвет волос.

– Она умница, но, возможно, не такая гениальная девочка, как мы думали. И, может, это даже к лучшему. Я читал, что детям-вундеркиндам нелегко в жизни: они часто растут несчастными и далеко не всегда добиваются успеха. Счастье все-таки важнее гениальности, разве не так?

– По-твоему, нормально так резко измениться всего за несколько недель? Ты так хочешь, чтобы она вписалась в общество, что даже не видишь, что с ней творится.

– Ты несправедлива, – ответил Пит. – Я уделяю дочери все свое внимание.

Правда, его обещание проводить субботы с семьей продержалось ровно одну неделю – потом они заключили сделку с Home Depot, и работы стало еще больше.

Я думала, что Пит высадит меня у дома и вернется в офис, но он остался. Когда я достала кусок масляного хлеба, он внимательно посмотрел на меня.

– Ты вообще что-нибудь ешь, кроме него?

– Он помогает от утренней тошноты, – раздраженно ответила я. – Меня волнует другое: почему Стелла так много ест?

– Доктор сказал, что с ней все в порядке. Слушай, давай я приготовлю тебе что-нибудь нормальное, с белком…

Я лишь отмахнулась.

– Она все время что-то пишет в своем дневнике. Возможно, у нее гиперграфия, а это симптом…

Пит покачал головой.

– Похоже, тревога – твое естественное состояние.

В этот момент мне пришло сообщение – от врача.

– Анализы у Стеллы в норме, – сказала я. – Никаких проблем с щитовидкой.

Пит промолчал, но вид у него был донельзя красноречивый.

– Хорошо, – произнесла я. – Постараюсь… как ты там говорил? Расслабиться и спокойно вынашивать малыша.

Я поднялась в спальню. Думала лечь спать, но вместо этого залезла на Mumsnet[12] и стала читать посты про внезапные изменения в поведении детей. Оказалось, что адренархе – гормональный скачок, возникающий примерно в семь лет, – порой вызывает у ребенка вспышки ярости. Воздействие тяжелых металлов иногда порождает тревожность и непослушание. Чем больше я читала, тем острее ощущала одиночество. Никто не рассказывал, почему ребенок вдруг может стать покладистым и спокойным. Никто, ни один человек во всем интернете, не понимал моего беспокойства.

Сейчас

19

После второго сеанса с доктором Бофор мне совсем не хочется сидеть у себя в палате, наедине с бесконечными мыслями. Я старательно сцеживаю молозиво для Луны – собрать получается всего несколько капель – и отдаю его на ресепшн. У них есть специальный холодильник: там стоят аккуратно подписанные бутылочки. Хорошо хоть не приходится винить себя в том, что я не кормлю Луну грудью: она родилась недоношенной, поэтому у нее не развит сосательный рефлекс и пока она получает питание через трубочку.

Спускаюсь в холл и вижу елку, со вкусом украшенную белыми гирляндами, серебристыми лентами и хрупкими стеклянными сосульками. Такую не ставят в доме, полном детей, – на ней нет ни обернутых в фольгу шоколадных шариков, ни сосновых шишек, щедро осыпанных блестками. Эта елка напоминает о Рождестве и в то же время будто бы деликатно умалчивает о том, чего мы, мамочки, запертые в этих стенах, лишены и чего нам так не хватает.

У камина (декоративного, судя по отсутствию характерного запаха) сидят две женщины. Одна – с тугим хвостом – наклонилась к собеседнице и что-то горячо ей шепчет. Я сажусь у окна, но все равно слышу все, что она говорит. Женщина объясняет, как важно тщательно мыть руки после смены подгузников. Без этого никак! А вот ее муж этого не понимает, ему лень помыть руки как следует. Она с ужасом думает о том, что, пока она сидит тут, он разносит по всему дому частички фекалий, которые могут быть опасны для близнецов. Руки у нее красные, потрескавшиеся, и она все время их трет. Мамочка, которой она все это рассказывает, пытается читать журнал Elle Dеcor.

Я смотрю в окно на вечерние поля и ощущаю в себе невыразимую пустоту. Неужели я так помешалась на своих навязчивых страхах, что жить со мной стало невыносимо?

Возвращаюсь в палату и звоню Питу.

– Как ты? Как Стелла? – спрашиваю я. Голос у меня дрожит. Раньше мне не приходилось задавать такие вопросы, ведь я всегда была с ними. И ни разу не ночевала вдали от Стеллы, пока не попала сюда. Сегодня мне предстоит вторая ночь без нее.

Пит отвечает, что Луна набирает вес и со Стеллой тоже все хорошо. Рассказывает, что работает из дома, чтобы за ней присматривать.

– А ты как? – осторожно спрашивает он.

– Скучаю по тебе, – признаюсь я.

Пит глубоко и судорожно вдыхает – кажется, пытается сдержать слезы.

Наверное, я показалась ему совсем другой, когда мы познакомились на волонтерском субботнике, на пляже Оушен-Бич в Сан-Франциско. Был туманный день. На песке валялись пустые коробки из-под сока, смятые пакеты от чипсов Doritos и использованные подгузники. Никто из нас, волонтеров, не знал, с чего начинать. И тут примчался Пит с охапкой дорожных конусов и разбил нас на команды, а пляж – на квадраты. Команде, которая первой уберет свой участок, полагалась бутылка шампанского.

– Объединим усилия? – предложил он мне. Я старалась не пялиться на его пухлые губы и мускулистые плечи.

Пит носился по пляжу, словно вихрь, а я методично подбирала каждый фантик. К закату весь пляж уже восхищал чистотой, а ликующие победители потягивали пиво, которое принес Пит. Мы с ним сели поболтать на камень, в стороне ото всех.

– Я знал, что из нас получится хорошая команда, – признался он. – Поэтому выбрал тебя.

– Но ведь мы даже не попали в тройку победителей, – заметила я, пряча замерзшие пальцы под мышками.

– Это потому что мы перфекционисты, – ответил Пит и стал греть мои руки в своих теплых ладонях. Его глаза поражали своей синевой.

На третьем свидании мы отправились в поход. Пит показал мне Большую Медведицу и много рассказывал о своем детстве в прибрежном районе Мендосино: как по утрам он кормил коз, как ему повезло с родителями. Он настоял на том, чтобы мы расстегнули наши спальные мешки, соединили их в один и спали в обнимку.

Теперь, вспоминая об этом, я не могу сдержать слез. Я уже не понимаю, что реально, а что плод моего воображения, но точно знаю, что из-за меня Пит страдает.

– Прости меня, – шепчу я. – Прости.

Пит прочищает горло, и я представляю, как он массирует переносицу, пытаясь успокоиться. Я плачу, а он нет, и я чувствую вину за то, что лишаю Пита права выплеснуть эмоции.

– Это не твоя вина, – говорит он. – Если уж на то пошло, виноват я. Я слишком много работал и не замечал, что происходит дома. Доктор Бофор говорит, что предродовая депрессия может быть такой же тяжелой, как послеродовая. У тебя она была и до рождения Стеллы.

– Неправда.

– Тебя и тогда мучили плохие мысли. Помнишь Гумбольдт-Редвудс[13]?

Я уже совсем забыла об этом.

На седьмом месяце моей беременности Стеллой мы с Питом полетели к Дайан и, словно в знак прощания со старой жизнью, отправились в поход – это был наш последний отпуск вдвоем. Мы доехали на машине до места, где, как я думала, получится разбить лагерь, но выяснилось, что это всего лишь начало тропы. А до лагеря нужно идти по бездорожью где-то полмили. Нам пришлось перебираться через ручей, а потом еще петлять по густому и темному лесу.

Лагерь мы нашли на закате. К счастью, до наступления темноты еще оставалось время, и мы успели поставить палатку, а потом Пит отправился к машине за вещами. Чтобы отпугнуть медведей, он во все горло пел «Here Comes the Sun»[14] (любовь к The Beatles досталась ему от отца). А я сидела и смотрела, как вокруг сгущаются сумерки. Когда Пит наконец принес вещи, мы поняли, что он забыл в машине мою подушку для беременных. На этом сроке я могла спать, только подложив ее под колено, чтобы на живот ничего не давило. Пит заверил меня, что ему совсем не сложно за ней сходить. Я напряженно слушала, как его песня затихает вдали.

А потом он пропал.

Я потеряла счет времени – мой телефон остался в машине, а часов у меня не было. По ощущениям прошло минут двадцать.

– Пит? – позвала я. – Пит? Пит! – Меня охватила паника: а вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он заблудился или подвернул ногу? Или на него напал голодный медведь?

Я звала его до хрипоты. В какой-то момент я огляделась, и мне показалось, что деревья окружили меня сплошной стеной – минуту назад позади меня была полянка, а теперь все заполонил собой дремучий лес. Я споткнулась и упала на четвереньки, потом с трудом поднялась, всхлипывая от страха.

Я оказалась в ловушке. Я понимала: даже если я доберусь до начала тропы, оттуда еще целую милю идти до ближайшей асфальтированной дороги, к тому же в такой поздний час там вряд ли получится поймать машину. Мы ведь забрались в дикие места, подальше от цивилизации. Людей я встречу в лучшем случае ранним утром, и то если повезет. В этом огромном лесу потеряться проще простого.

Я вернулась в палатку, пока еще можно было хоть что-то разглядеть, и спряталась внутри. Меня била дрожь. Нет, Пит не заблудился, а бросил меня, потому что я слишком нервная и требовательная. Потому что я – избалованная, зацикленная на себе особа, тиранка, неспособная уснуть без специальной подушки. Он ушел. Никто никогда не заботился обо мне так, как он, – и уже не будет.

Я забралась в наш спальник, составленный из двух мешков, и закуталась в него поплотнее, пытаясь согреться. Я снова осталась одна, как в те дни, когда источала радиацию. И снова почувствовала себя брошенной и никому не нужной.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Пит забрался в палатку и нежно обнял меня.

– Прости, детка, – сказал он. – Шел к машине, отвлекся – и свернул не туда в темноте. Я так за тебя волновался! Ты не слышала, как я тебя звал?

– Это я тебя звала. Аж сорвала горло.

Пит тяжело вздохнул.

– Наверное, я был уже слишком далеко. Черт, это ж надо так заблудиться. Думал, буду плутать всю ночь. Но потом наткнулся на ручей, пошел вниз по течению, нашел место, где мы его переходили, а там уже смог сориентироваться. Прости, детка.

– Тебя так долго не было, – прошептала я.

– Всего сорок пять минут, милая, – ответил Пит.

– А казалось, что вечность.

Пит снова вздохнул, досадуя на себя.

– Чувствую себя полным идиотом. Я же вроде опытный походник, а заблудился в миле от палатки.

Я расплакалась.

– Я думала, ты меня бросил.

Пит обнял меня крепче.

– Никогда в жизни. Я люблю тебя. Как ты могла так подумать?

Я потянула его в наш спальник и прижалась к нему. Пит уткнулся мне в волосы и прошептал:

– Я никогда тебя не оставлю, никогда, никогда.

Теперь, прижимая телефон к уху, я мечтаю лишь об одном – чтобы Пит снова меня обнял. Нелегко же быть моим мужем.

– Мне до сих пор стыдно, что я тогда в тебе усомнилась.

– Ничего страшного, я не обиделся. Ты ведь тогда боялась даже лака для ногтей, помнишь?

– В нем были фталаты, – говорю я. Во втором триместре я выбросила всю косметику и почти все средства для ухода, уверенная, что иначе Стелла родится инвалидом.

Попрощавшись с Питом, я сажусь на кровать и прислоняюсь к изголовью. Рельефная вышивка на одной из декоративных подушек больно вонзается мне в спину. Вспоминаю о том, что именно во втором триместре я поняла, что масляный хлеб приносит мне вред.

Тогда

20

Врач провела датчиком по моему округлившемуся животу.

– Меня беспокоит размер малыша на вашем сроке. – Шла уже двадцать первая неделя. Врач нахмурилась, пристально изучая изображение на мониторе. – Вам нужно увеличить калорийность рациона.

Ее слова были как гром среди ясного неба. Все эти недели мой девиз звучал так: «расслабляюсь и спокойно вынашиваю ребенка»; поэтому я ожидала услышать только хорошие новости.

– А с малышом все в порядке?

– Вы чувствуете, как он шевелится?

Я кивнула.

– А как тошнота? Стало легче?

– Иногда есть ощущение, что меня вот-вот вырвет, но до дела не доходит.

На стене кабинета висела пробковая доска, украшенная фотографиями новорожденных: девочек с розовыми повязками на крохотных головках, мальчиков в комбинезонах с роботами. Глядя на них, я внезапно подумала, что и внутри меня растет такая же кроха – будущий братик или сестренка Стеллы. Вот только беременность казалась мне бесконечной битвой с тошнотой и слабостью.

Врач снова нахмурилась.

– Обычно токсикоз проходит во втором триместре. Вы что-то пробовали, чтобы его облегчить? – Она скользнула взглядом по записям в моей медкарте. – В первом триместре вам назначали прометазин. Не помог?

Я покачала головой.

– Нет. Помогает только хлеб, приготовленный по определенному рецепту.

– Пищевые пристрастия беременных – это что-то! – с улыбкой отметила врач. – Я вот обожала свежевыжатый апельсиновый сок. Исключительно свежий, другого не надо. – Ее взгляд задержался на моих костлявых бедрах. – Что еще вы едите?

– Ничего. Только этот хлеб. Он помогает справиться с тошнотой, а потом я сплю часами.

– В наше время хлеб многим портит жизнь.

У меня опять задергалась мышца под глазом. В последнее время такие приступы участились. Я приложила холодные пальцы к щеке.

– Мне никогда не портил.

– Беременность меняет организм. Больше ничего не едите, говорите?

– Мне ничего не хочется, – уточнила я.

Доктор бросила на меня неодобрительный взгляд:

– Неудивительно, что вы чувствуете слабость. Вам нужно питаться разнообразно, включить в рацион все четыре группы продуктов. Когда вы едите этот ваш хлеб, организм моментально перерабатывает содержащийся в нем сахар, а потом уровень глюкозы резко падает – отсюда и сонливость. – Она протянула мне яркую брошюрку с советами по питанию для будущих мам. – Попробуйте на несколько дней отказаться от глютена. Если у вас непереносимость, он может лишь усугублять тревожность и депрессию.

Я села на кушетке, стиснув одноразовую простыню, которой была прикрыта моя грудь.

– Но у меня нет депрессии. Я счастлива. У меня чудесная дочь. И скоро появится еще один ребенок. Я счастлива, правда… – я умолкла, понимая, что уже начинаю заговариваться.

Итак, с хлебом придется завязывать.

Раньше я всегда посмеивалась над людьми, которые отказывались от глютена, думала, что они просто ищут легкий способ похудеть. Но теперь, после врачебного комментария, связь между хлебом – а я ведь и впрямь ела только его – и моей вялостью стала для меня очевидной.

Дома я нашла последний кусок масляного хлеба, оставшийся со вчерашнего дня. Живот крутило от голода, а хлеб так аппетитно пах, что у меня потекли слюнки. Я чуть не поддалась искушению, но, стиснув зубы, завернула хлеб в биоразлагаемый пакет, завязала на два узла и вышла во двор. Бросив пакет в зеленый мусорный бак, я вернулась на кухню и открыла холодильник, полная решимости приготовить полноценный обед из всех четырех групп продуктов.

Вот только ничего в холодильнике мне так и не приглянулось. Все мысли были о хлебе, завернутом в пакет и выброшенном в мусорный бак. Он ведь еще съедобный! «Выкидывать еду нехорошо, а один-единственный кусочек вряд ли навредит», – нашептывал внутренний голос. Я снова вышла на улицу, открыла бак, и тут в глаза мне бросилась кость. В памяти всплыл образ Стеллы: ее радостное лицо, когда она с упоением обгладывала кости. У меня скрутило живот. Может, Пит прав и моя тревога напрасна, но, если вдруг нет, я должна быть начеку. Я разорвала пакет с хлебом, схватила метлу и затолкала его поглубже под банановые шкурки и остатки старой каши.

Вернувшись на кухню, я затолкала в себя немного брокколи и нута прямо из банки. Еда, не имевшая отношения к Ирине, подарила мне немного сил. Выходит, мы не так уж остро нуждались в ее помощи, как я думала. Тошнота вернулась, но я почувствовала, что мысли проясняются.

⁂

Когда Ирина со Стеллой вернулись из школы, обе буквально сияли. В руках у Ирины был чехол для одежды.

– Ирина принесла мне подарок! – объявила Стелла. – Но сказала, что открыть его можно только дома.

– Еще один? – спросила я. Мне стало не по себе. Ирина уже завалила нас подарками – вязаным пледом, скатертью с узором из гранатов и целой коллекцией фигурок животных. Даже запах нашего дома стал меняться под стать ей – теперь у нас пахло хозяйственным мылом, терпким чаем и густой пряностью, название которой я не могла вспомнить.

Ирина аккуратно разложила чехол на диване.

– Маленький волчонок, ты хотеть открыть?

Стелла нетерпеливо схватилась за молнию, и тут меня накрыло пугающее видение: мне представилось, что из чехла сейчас выглянет Бланка, что мы вот-вот увидим ее круглые щеки и густые брови. Но через секунду Стелла извлекла на свет сверкающую белую ткань, а когда расправила ее, я увидела платье. Высокий воротник, рукава, пышные у плеча и сужающиеся к запястью. Белый жилет с золотым кантом, белая феска с вуалью. Каждая деталь платья была украшена: я разглядела и серебряную вышивку, золотую тесьму, оборки. Прилагалась даже пара кружевных перчаток.

Я оцепенела.

– Это что… свадебное платье?

– Принадлежать мой мать, потом мне. Теперь я отдать Стелле, – сообщила Ирина. Глаза у нее блестели.

– О, только не это, – вырвалось у меня. Представить Стеллу в этом наряде было выше моих сил. Платье казалось узким и жестким, а высокий воротник и длинные рукава наверняка сковывали движения. Открытым оставалось только лицо. Это было не платье, а смирительная рубашка. Невеста в таком не смогла бы даже пошевелиться. – То есть… спасибо огромное, но, мне кажется…

– А я выйду замуж? – вдруг спросила Стелла. Я остолбенела. Еще недавно она с возмущением заявила бы, что никогда не будет играть свадьбу, особенно в таком гадком тряпье, но теперь с мечтательным видом гладила дешевую синтетическую ткань – если такую постирать в море, микрофибра наверняка отравит воду. – У меня будет свадьба?

– Конечно, моя дорогая, – ответила Ирина. Она вся сияла – точно каждая девочка в восемь лет мечтает о свадьбе, и тут нет ровным счетом ничего необычного.

– На самом деле это необязательно, – вклинилась я. – Сейчас многие не выходят замуж. Впереди у тебя и так столько всего интересного. Так что, возможно…

– Мой мама носить его, потом я. Теперь ты хранить в комната Стеллы. И когда-нибудь надеть, – перебила меня Ирина.

В колонке «Советы Шарлотты» я как-то написала, что вежливо отказаться от подарка попросту невозможно. Но принять это платье я не могла.

– Нам негде хранить новые вещи, – выпалила я. Дом был большим, но после ремонта и сноса внутренних стен у нас осталось не так много шкафов. Это платье заняло бы половину шкафа Стеллы. Можно подумать, нам мало того, что чугунная кастрюля, в которой готовит Ирина, громоздится на кухонной столешнице, а ее вязаный плед портит эстетику минимализма.

– Я последний в моя семья, – сказала Ирина. – Теперь я хотеть отдать Стелле.

Я обернулась к дочери.

– Солнышко, иди в свою комнату. Почитай что-нибудь или повяжи.

Она молча ушла, покорная, как дети из нереалистичных телесериалов, которые выходят из комнаты сразу после того, как взрослые сообщают, что им надо поговорить. На самом же деле дети совсем не такие. Они чувствуют, когда у взрослых назревает интересный разговор, и так и норовят его подслушать. Кто же эта новая, покладистая, «шелковая» девочка? Где прежние истерики и приступы паники? Я подавила нарастающий страх и вернулась к главному.

Я не могла ограничиться коротким «Нет, спасибо» – мне ведь не добавку картофельного пюре предлагали. Ирина принесла ценный подарок, она хотела отдать частичку себя. А мы ведь уже и так столько у нее взяли. Надо было настаивать на деньгах с самого начала, но теперь… Теперь мы были у нее в неоплатном долгу.

Но принять платье означало дать ей право на большее. Связать себя с ней навсегда.

– Ирина, простите, но я не могу принять такой подарок, – призналась я. Она вдруг вся поникла и будто бы уменьшилась, а взгляд стал пустым и потухшим.

– Мой бабушка сделать это платье. Теперь его никто не надеть. Я отдать на благотворительность. В «Маленькие ангелы». – Она бросила на меня косой взгляд. – Они делать платья для мертвые детишки.

Я в ужасе уставилась на нее. Уж не выдумала ли она все это? Неужели действительно существует такая жуткая организация? Это было уже слишком. Ее сгорбленная поза, эта нарочитая жалость к самой себе… Все это казалось слишком театральным. Перед глазами возник образ чайки, которую мы однажды увидели на пляже. Тогда мы устроили пикник, и Стелла, запретив нам кормить диких птиц, отгоняла чаек. Но одна, грязно-серая, держалась в сторонке от своей белой стаи. Она прихрамывала, а шея у нее была удивительно короткая – то ли от перелома, то ли просто недоразвилась. Эта птица легко могла умереть от голода. Мы пожалели ее и накормили. А потом, когда еда закончилась, чайка преобразилась. Она подняла голову, ее шея вытянулась, походка стала уверенной, даже перья заблестели. Она расправила крылья и улетела. Никакого увечья и в помине не было. Она прекрасно отыграла свой спектакль.

– Платье придется отдать «Маленьким ангелам», – отчеканила я.

– Я оставить здесь, – сказала она, и у меня перехватило дыхание. Если я сейчас не проведу четкую границу, она продолжит таскать сюда вещи, пока сама не поселится с нами, пока не станет частью нашего дома, нашей жизни.

Я похлопала по дивану, приглашая ее сесть рядом.

– Ирина, мне уже лучше. Не хочется вас утруждать.

– Утруждать? Что это?

– Необязательно приходить каждый день. Можно просто навещать нас время от времени. Ну, скажем, раз в неделю. Так будет легче и вам самой.

Ирина провела пальцами по ткани платья так, будто это был тончайший шелк, а не дешевый полиэстер.

– Я хотеть приходить каждый день, – наконец сказала она.

«Советы Шарлотты» гласили: «Если хотите избавиться от чьей-то компании, сделайте акцент на позитивном, а не на негативном. Не говорите: "Я не хочу с тобой пить", лучше скажите: "Я планирую это время посвятить себе"».

– Мне хочется чаще бывать со Стеллой до рождения малыша, – проговорила я.

– Я забирать ее два дня, – твердо сказала Ирина. – Ты забирать ее три дня.

– Хорошо, – согласилась я. Стелле и впрямь легче будет привыкнуть к постепенным изменениям. – И еще кое-что. Вы очень добры, но хлеба больше не нужно. Мне уже лучше. – Или скоро станет лучше.

– Ладно, – сказала Ирина. Она застегивала плащ так медленно, будто забыла, как это делается, хотя явно носила его не первый год – судя по потрепанному виду. Я надеялась, что отказ от хлеба не стал для нее смертельным оскорблением.

На ужин Пит разогрел веганский тажин из нашего любимого магазина и подал его с кускусом. Я пообещала себе съесть хоть что-то питательное, поэтому сразу же отправила ложку в рот и невольно поморщилась: неужели соус должен быть таким кислым?

– Приятно видеть, что у тебя появился аппетит, – заметил Пит, пока я набиралась сил, чтобы проглотить эту самую первую ложку. По его виду было ясно, что он хочет поделиться какой-то новостью.

– Что-то случилось?

– Home Depot согласились сотрудничать! Они готовы подписать контракт. Наконец-то я смогу выплатить всем в компании заслуженное вознаграждение.

– Это просто потрясающе, дорогой! Теперь сможешь немного выдохнуть и расслабиться?

Пит поправил очки.

– Об этом я и хотел с тобой поговорить. Заключив сделку с Home Depot, мы должны будем резко увеличить объемы производства. Меньше работать я пока не смогу – не знаю, когда вообще настанет такой момент. Так что я очень рад, что у нас есть Ирина.

– Я решила, что буду проводить со Стеллой больше времени, – сообщила я. – Сказала Ирине, что сама буду забирать ее из школы три раза в неделю.

Пит отложил вилку.

– Но ей так хорошо с Ириной. Она ее любит.

– Не больше, чем родную мать. – Я выпустила ложку из пальцев. Крупинки кускуса вдруг напомнили мне крошечные яйца насекомых, которые Пит обычно снимает с листьев капусты по весне.

21

У Пита на телефоне прозвенел таймер.

– Отлично, три минуты прошло, теперь можно оставить, – объявил он, стоя на коленях посреди кухни. В одной руке Пит держал тряпку, которой до этого старательно тер бледное пятно на полу, оставшееся после дня рождения Стеллы. Он оценил результат своей работы. При правильном освещении и под определенным углом след еще можно было разглядеть, но только если знать, что искать.

– Вот она, сила интернета! – восхитился Пит. – Давно надо было этим заняться. – Он поднял бутылочку с распылителем: уайт-спирит. – Специально выбрал вариант без запаха, чтобы тебя не раздражало.

– Пятно уже почти исчезло, – подтвердила я.

– Слушай, я тут пригласил гостей на День благодарения, – сообщил Пит. – Но тебе вообще ничего не придется делать.

Вопреки его заверениям, уайт-спирит «без запаха» вонял примерно как растворитель для краски. Мне даже пришлось дышать через рот, а Пит тем временем с энтузиазмом рассказывал, что спонтанно пригласил коллег в гости, но мне не о чем переживать, потому что они принесут еду с собой и сделают общий стол. А от меня вообще ничего не требуется.

– Ты пригласил гостей и даже не посоветовался со мной? А если я думала устроить тихий семейный праздник? Чтобы были только мы втроем?

Его лицо вытянулось.

– Я думал, ты обрадуешься, что тебе не придется хлопотать. Ты же любишь День благодарения.

Я действительно любила этот праздник, любила готовить целый день, собирать за столом родных и друзей, наслаждаться теплом и уютом. Даже после переезда в Великобританию мы сохранили эту традицию.

– Ладно, ты прав, отмечать День благодарения втроем и в самом деле как-то грустно, – признала я. Теперь, когда мой рацион не ограничивался хлебом, у меня появилось больше энергии.

– Вот именно! Все будет отлично! Британцы наконец поймут, что такое настоящий американский праздник. А заодно отметим и сделку с Home Depot. И, конечно, успехи Стеллы – это же тоже повод для радости. Спасибо, детка. – Он чмокнул меня в губы. – Ах да, еще я пригласил Ирину. Стелла обрадуется.

Тут он попал в точку. Стелла заметно погрустнела, услышав от меня, что Ирина будет забирать ее из школы всего два раза в неделю. А от моих попыток почаще быть с ней никому лучше не стало. Я думала, что, если буду проводить с дочерью больше времени, к нам вернется прежняя Стелла – та, что так любила запускать со мной бумажные самолетики и могла мне все уши прожужжать про крылья аистов и их аэродинамику. Но вместо этого дочка молча вязала крючком или укачивала своего Веточника (куклу, которую они смастерили вместе с Ириной), напевая ему неразборчивые колыбельные.

Прошло десять дней. Я заканчивала украшать стол – перевязывала веревочками тканевые салфетки, когда услышала шаги. Стелла, громко топоча, спустилась по лестнице. Следом за ней шла Ирина.

– Что ты думать? – спросила Ирина с гордостью. – Она красивая для праздник.

Я замерла, не веря своим глазам. Волосы Стеллы были заплетены в две косички. Кроме меня, она никому не позволяла их трогать и никогда не соглашалась даже на хвостики. Но Ирина каким-то чудом справилась. Непослушная рыжая грива превратилась в две тонкие косы, перехваченные резинками с розовыми пластиковыми шариками.

Уж не теми ли, что были у Бланки?

– Прекрасно, дорогая, – выдавила я.

За столом собралось восемь гостей. Пятеро из них работали с Питом в Mycoship: среди них были Нейтан, генеральный директор, Киа, которая отвечала за развитие бизнеса, и трое молодых сотрудников. Пит также пригласил Ника и Эмми, чтобы разговоры не вертелись весь вечер вокруг работы. Они пришли без детей, оставив их с няней. Ну и, конечно, в числе приглашенных была и Ирина. Она не могла усидеть на месте: все суетилась на кухне, помогая разогревать принесенные гостями блюда, не обращая никакого внимания на настойчивые просьбы Пита присесть и расслабиться. Запахи еды смешивались в один, удушливый и тошнотворный. Казалось, остатки всех школьных обедов, накопившиеся за год, свалили в одну большую кастрюлю и получили из всего этого концентрат.

Меня привлек только клюквенный соус с тонким ароматом апельсиновой цедры – его принесла Киа. Как она сказала, он был приготовлен по рецепту ее матери. У нее было мускулистое тело – было заметно, что она занимается триатлоном – и длинные светлые волосы с едва заметной проседью.

– У тебя красивые волосы, – сказала я.

Она вскинула голову.

– Красить волосы – попусту время тратить, – заявила Киа. – Я лучше прокачусь на велосипеде. – От нее пахло смесью дезодоранта для спортсменов и магниевой соли для ванн – терпимый запах, не отталкивающий. – Ты, наверное, с нетерпением ждешь появления малыша.

Я улыбнулась.

– Да ладно тебе. Ты же считаешь, что мы должны платить углеродный налог, – напомнила я. Как-то Киа призналась мне, что не может иметь детей из-за преждевременного истощения яичников, но при этом и не горит желанием их завести – по экологическим соображениям. «Я никого не осуждаю, – сказала она тогда. – Если кто-то хочет стать родителем – это его дело. Но, знаешь, климатический кризис дает мне моральное право радоваться, что у меня нет детей».

Теперь ее внимание переключилось на Стеллу, которая стояла в дверях кухни, словно не решаясь подойти ближе.

– Помнишь меня? Мы виделись пару лет назад, тебе тогда было пять или шесть. Все еще интересуешься катастрофами? Ты тогда столько всего интересного рассказала мне про «Титаник».

– Не помню, – коротко ответила Стелла. Как это не помнит? Она же помнила все до мелочей: сколько пассажиров спаслось, даже какие породы собак выжили (два померанских шпица и один пекинес).

Киа улыбнулась.

– А ты рада, что у тебя скоро появится братик или сестричка?

– О да, – сказала Стелла. Я едва заметно вздрогнула. Как бы помягче и поубедительнее попросить ее не произносить два самых распространенных слова в английском языке? Тут к нам пришел Пит и обнял меня за плечи. Сегодня он был необычайно элегантен: свежевыглаженная рубашка вместо привычной свободной футболки (ох уж этот калифорнийский стиль), борода подровнена, от нее исходит свежий и чистый, как морозный воздух, запах бальзама.

– Уже выбрали имя? – спросила Киа у Пита.

– Пока нет, но главное – чтобы его можно было переосмыслить в виде татуировки. Вот, у меня уже есть звезда в честь Стеллы[15]. – Он закатал рукав и показал черно-белую звезду, стилизованную под розу ветров, украшавшую его бицепс. – Извините за пафос, но это моя путеводная звезда. Мой истинный север.

У меня сжалось сердце. Он никому не показывал эту татуировку с того рокового дня рождения. Пит поднял Стеллу на руки, но она не вцепилась в него, а безвольно повисла, словно тряпичная кукла. Он опустил ее обратно на пол.

– Стелла-Белла-Банана, ты растешь с каждым днем! Я так горжусь твоими успехами в школе! Хочешь в субботу поплавать с папой?

Она молча кивнула. Я посмотрела на нее, не веря своим глазам. В самом деле? Он так быстро согласилась на шум, брызги и толкотню? А если в воде встретится чей-нибудь использованный пластырь?

К нам подошла Эмми.

– Какая чудесная прическа! – воскликнула она, поймав Стеллу за косичку.

– Разве не прелесть? – подхватил Пит.

На долю секунды взгляд Эмми скользнул по идеально чистому полу. Неужели она вспомнила… Она ведь тоже была на том празднике с аниматором, мучившим бедных зверушек, и огромной толпой гостей.

В тот день у Стеллы в какой-то момент лопнуло терпение. Она поднялась к себе в спальню, сняла нижнее белье, вернулась на кухню, где было больше всего народа, присела на корточки и… сделала свои дела прямо на пол.

В тот момент я была в ванной и плескала себе на лицо холодную воду, а когда услышала ахи и охи, сразу выскочила на кухню, которая опустела в мгновение ока. Я увела дочь наверх, пока Пит с напускной веселостью делал вид, будто ничего страшного не произошло. Он тут же все убрал и вымыл пол, но гости все равно поспешили на выход, даже не спев «С днем рожденья тебя». Пит попытался внушить всем, что у дочки просто расстроился желудок. Гости сочувственно кивали и говорили, что всё понимают, что у детей случаются такие вот «ЧП», всякий родитель с этим сталкивался.

Вот только речь шла не о трехлетке, которую не приучили к горшку. А о восьмилетней девочке. И дело не в том, что она вдруг резко потеряла контроль за телом. Наоборот, она блестяще его контролировала, и это пугало больше всего. Она сделала это нарочно. Без тени смущения и стыда. Исполнив свой коварный замысел, она царственно распрямилась и взглянула на взрослых свысока.

Мы с Питом понимали, что теперь другие родители будут судачить о Стелле, чтобы только оправдать своих детей: «Да, наш Сайрус пугается трейлеров в кино и у него сыпь на подбородке, потому что он постоянно его облизывает из-за нервов, но он бы никогда не навалил кучу посреди кухни, да еще в собственный день рождения». И наверняка будут называть наш праздник «дерьмовым», считая это верхом остроумия.

Сегодня же Пит сиял. У нас снова были гости, но Стелла вела себя образцово – сидела за столом и ела из тарелки, а не уходила с едой к себе в комнату. А все благодаря присутствию Ирины. За этим-то Пит ее и позвал?

Нейтан перевел взгляд на меня.

– Пит говорит, что раньше ты вела колонку про этикет. Учила, какой вилкой что нужно есть?

– Вовсе нет, – сказал Пит. – Никакой нудятины. Было очень смешно.

Я решила привести пример.

– Благодарственные письма не должны начинаться со слова «спасибо», потому что…

– Благодарственные письма? – перебила молодая коллега Пита с пирсингом в языке. – В наше время их никто не пишет. Я вот просто отправляю эсэмэску. Ну или говорю «спасибо» при удобном случае.

– Этот мир летит в тартарары, – мрачно изрек Нейтан. – В конце концов слетят покровы воспитания и мы начнем стрелять друг в друга за последний клочок земли, пригодной для жизни. – Он выдержал паузу. – Расскажи о своих увлечениях, Шарлотта.

– Этикет к ним не относится, – заметила я. – Но он пригодится, когда начнется всеобщий хаос.

– Согласен, – сказал Нейтан. – А если серьезно. Что тебя зажигает?

– Эй, британцы друг другу такие вопросы не задают, – вмешалась Киа и подмигнула мне. – Это все равно что спросить, сколько мы зарабатываем.

Я улыбнулась ей.

– Нейтан, а ты у нас чем увлечен? – спросила я. Пусть теперь сам выкручивается.

– Грибами, – уверенно ответил Нейтан. – Они спасут мир. – Разговор тут же переключился на грибы. Кто-то рассказывал, как они разлагают пластик, кто-то восхищался их способностью перерабатывать отходы в почву. А я бездумно крошила кусочек кукурузного хлеба.

Тут Пит поднялся с места и постучал ножом по бокалу.

– День благодарения – это время, когда мы говорим «спасибо». Я хочу поблагодарить свою прекрасную жену, свою замечательную дочь и малыша, который скоро появится на свет. Я благодарен новым друзьям и старым тоже, – он поднял бокал и посмотрел на Ника. – Благодарен всем вам. И рад быть частью Mycoship – потрясающей компании, которая делает мир лучше.

Мы чокнулась бокалами, и я сделала крошечный глоток шампанского. Стелла не обратила ни малейшего внимания на проникновенную речь отца. Она доела все, что лежало у нее на тарелке, и я разрешила ей взять десерт и уйти наверх.

– Черт возьми, как же здорово поесть наконец домашней еды, – восхитился Нейтан. – С тех пор как мы подписали контракт с Home Depot, мне некогда даже воду для рамэна вскипятить.

Сотрудники одобрительно закивали.

Когда подали тыквенный пирог, Киа повернулась к Ирине, которая не принимала участия в общей беседе.

– Ирина, расскажите немного о себе. Откуда вы?

– Из Азербайджан, – ответила Ирина. За столом повисла тишина. Каждый пытался вспомнить хоть что-то об этой далекой стране, но тщетно.

Я ошиблась – ее родиной была не Киргизия и не Узбекистан. Хотя и об этих странах я толком ничего не знала. Мне стало стыдно за свое невежество, и я дала себе обещание позже поискать информацию об Азербайджане.

– И что привело вас в Англию? – спросила Киа.

– Погром, – коротко ответила Ирина.

Киа проглотила кусочек пирога и сказала то, что обычно говорят в таких случаях:

– Мне очень жаль. Это ужасно.

– Это же случилось в девяностых, да, Ирэн? – вставила Эмми неуверенно. – Русские… – Она запнулась, исчерпав запас своих знаний.

– Советский Союз развалиться, – пояснила Ирина. – Мы, армяне, жить в Азербайджан много лет. Мы думать, может, все наладится, но потом азербайджанцы убивать нас. Они убить отец Бланки.

Раньше я словно бы недооценивала массивность нашего светильника из железнодорожных шпал. Мне вдруг показалось, что он вот-вот рухнет на свечи из пчелиного воска, на посуду ручной работы.

– Это ужасно, Ирина, – сказал Пит. – Мы можем закончить этот разговор, если вам тяжело.

Он уважает ее право на молчание или просто пытается вернуть беседу в прежнее беззаботное русло?

– Что с ним произошло? – спросила я, чувствуя, что Ирине еще есть о чем рассказать. Я всегда думала, что причина смерти ее мужа была прозаичной – ну, к примеру, переел жирного рагу и схлопотал инфаркт.

– Они запереть его в печь, – ответила она. – И сжечь.

Я зажала рот рукой. Я съела совсем немного, но ужин уже грозил вырваться наружу.

Все выразили сочувствие, а потом воцарилась долгая пауза, во время которой гости попивали вино. Наконец Нейтан нарушил молчание.

– Как вообще можно запереть человека в печи?

– Как? – переспросила Ирина и посмотрела на него, вернувшись в реальность из мира своих мыслей.

– Ну, она же слишком маленькая, нет?

– Да что ты понимаешь в печах? – подал голос кто-то из молодых сотрудников.

Киа кивнула.

– Вот-вот. Сомневаюсь, что он хоть раз в жизни ими пользовался.

Я посмотрела на Нейтана с укором, хотя в глубине души понимала, почему он задал этот вопрос. Ирина говорила загадками. Хижина в лесу, муж, запертый в печи. Все это походило на сказку.

– Это хлебный печь, – отчеканила Ирина. – Много места.

– А что было потом? – спросила Киа.

Ирина с достоинством выпрямилась.

– Потом я идти через горы с Бланка, моя дочь. Ей три года. Я носить только свадебное платье и часто Бланка на руках. Три дня кушать только одуванчики.

– Как здорово, что несмотря на все эти трудности вы сегодня с нами, – сказала Киа Ирине. – А что с вашей дочкой сейчас?

– Она скончалась, – громко прошептала Эмми в ту же секунду, когда Ирина сказала:

– Мертва.

Киа накрыла ладонь Ирины своей и, к ее чести, не сказала ничего лишнего. А мне стало ужасно стыдно. Я осуждала Ирину, мысленно сравнивала ее с той чайкой-притворщицей. Пыталась оттолкнуть. Я и представить себе не могла всю глубину ее горя.

После десерта гости начали расходиться, а я поднялась проведать Стеллу. Свет у нее уже не горел. Я на мгновение замерла у двери, вслушиваясь в ее дыхание, и уловила странный звук: царап-царап, царап-царап-царап. Сердце екнуло: неужели мышь? Я щелкнула выключателем. Свет залил комнату. Стелла, как воришка, судорожно спрятала что-то под подушку. Я заметила на тумбочке ручку. Так, значит, она припрятала дневник!

– Солнышко, зачем зрение портить? – спросила я. – Давай включим ночник. – Стелла всегда боялась полной темноты, но сейчас покачала головой. – Но без света же темно-темно.

– А мне нравится, когда темно-темно, – ответила она.

Очередная перемена, подумала я.

– Тогда сладких снов, моя радость, – сказала я, наклонившись, чтобы поцеловать ее, и невольно отшатнулась. Хотя Стелла не плавала в бассейне уже несколько дней и регулярно принимала ванну, от нее исходил слабый запах хлорки.

Пит настоял на том, что всю уборку возьмет на себя, а я устроилась на диване с телефоном и загуглила: «Азербайджанские печи для хлеба». Оказалось, они представляют собой огромные глиняные горшки, на дне которых разводится огонь. А пекари, наклоняясь, лепят тесто на внутренние стенки. Судя по фото, взрослый человек в такую печь не поместился бы, но кто знает, может, отца Бланки сперва расчленили? Хотя нет, мы ведь не в сказке братьев Гримм. В реальной жизни так просто не бывает, подумала я. А потом немного почитала о погроме в Баку и от отвращения швырнула телефон. Меня замутило.

Чувствовалось, что Ирина и по сей день много думает о гибели мужа. Недавно ее настиг новый удар – смерть дочери, а она все равно держится. Какая же я слабая по сравнению с ней. Эдакий тепличный цветочек: то с постели встать не могу, то с ума схожу от тревоги, потому что моя дочь читает с той же скоростью, что и ровесники, то теряю самообладание при виде ее косичек. Как нелепо я, должно быть, выгляжу в глазах Ирины. Нужно быть благодарной судьбе за то, что у меня есть. За то, что мой ребенок жив. Я уснула с твердым намерением стать добрее к Ирине. Почему бы не впустить ее в семью, но на своих условиях? Даже с родными можно устанавливать границы.

Посреди ночи я снова услышала тот самый звук. Едва различимый, но настойчивый. Я подкралась к двери нашей спальни и прислушалась. Тишина. Вернулась в кровать и задремала. Но и во сне меня преследовало неуемное «царап-царап». Будто какое-то существо копошилось за соседней стенкой, обустраивая себе дом в нашем семейном гнездышке.

22

На следующее утро, после того как я отвезла Стеллу в школу (в Англии у детей, конечно же, не было выходного по случаю Дня благодарения), я заехала к Ирине, чтобы сказать, что мы все-таки решили принять ее свадебное платье. Она молча кивнула, как будто и не ожидала другого исхода.

– Ты оставаться на чай, – велела она и скрылась на кухне, не дожидаясь ответа. Я села за стол, вообще не представляя, о чем мы будем разговаривать. Кроме Стеллы, нас ничего не связывало. Мой взгляд упал на школьную фотографию Бланки, на которой она застыла с натянутой улыбкой.

Когда Ирина вернулась с подносом, она заметила, что я смотрю на снимок. Я почувствовала, что от меня ждут какого-то комментария.

– Дети так быстро растут, – заметила я.

– Не Бланка.

Я кивнула. Может, ей хочется поговорить о дочери? Раньше я не задумывалась об этом – настолько мне было плохо, до того сильно я нуждалась в ее помощи. А теперь пришло время узнать наверняка.

– Какой она была в детстве? – спросила я.

– Бланка долго взрослеть, – начала Ирина, наливая чай из чайника в виде уродливой обезьянки. Ее хвост служил ручкой, а голова – крышкой. – У нее нет кровь, вот.

– Как это? – растерянно переспросила я.

– Месячные, – пояснила Ирина.

– Понятно, – отозвалась я. Я ожидала услышать что-нибудь другое – истории о первом школьном дне Бланки, о ее любимом одноухом плюшевом медвежонке, которого она повсюду с собой таскала, или о том, как они с Ириной вдвоем вязали долгими вечерами. Но точно не это.

– Месячные нет всю жизнь, – продолжила Ирина. – Мы не знать почему. Много лет нет кровь.

Мне стало не по себе. Даже если бы Бланка была жива, я бы никогда не осмелилась говорить с ней о таком. А с покойниками, думалось мне, нужно быть еще бережнее.

– У нее не было месячных, – повторила я, вновь прибегая к технике отзеркаливания. Но Бланке ведь уже было за тридцать, она была взрослой женщиной. – Вы обращались к врачам?

Ирина покачала головой.

– Я просить, но она говорить: «Нет, нет, нет, все OK».

Мне это показалось странным, хотя на моей памяти Бланка всегда была тихой, застенчивой, незаметной. Она так и не заговорила по-английски свободно, хоть и прожила в этой стране двадцать лет. Она не осмеливалась даже налить себе стакан воды в нашем доме. Я ни разу не видела, чтобы она ходила в туалет. Такая скрытная, такая замкнутая. Неудивительно, что ей не хотелось говорить с врачом о столь интимных вещах или, не дай бог, снимать длинную юбку и безразмерную толстовку и проходить медосмотр.

– Но потом, – продолжила Ирина, взяв в руки чашку, – за четыре дня до смерть она – женщина.

– У нее пошла кровь? Ну то есть начались месячные?

Ирина кивнула. Варенье, которое она добавляла в чай, вдруг показалось мне пугающе красным. Я не знала, как реагировать. При Эдит я не смела даже упоминать про месячные. Мы никогда их не обсуждали. Мать просто молча восполняла запасы прокладок в шкафчике под раковиной. Так что Ирина даже немного пугала меня своей откровенностью.

Мне стало жаль Бланку. Она столько лет мучилась в неведении. Привилегированная богатая женщина немедля пошла бы к врачу и настояла на обследовании (что я и сделала, когда испугалась за Стеллу; правда, мой поход не принес результатов).

– Бланка сама вам об этом рассказала? – спросила я.

– Я находить кровь на ее нижний белье, когда стирать одежда.

Я поежилась. Разве это не странно? Почему Бланка не сказала матери, что у нее наконец-то начались месячные?

Ирина смотрела на меня с выражением, которое было сложно понять. Может, ей просто нужно было, чтобы кто-то выслушал эту историю. Трагическая ирония судьбы: Бланка повзрослела лишь перед самой смертью. Может, Ирине важно было просто поделиться болью. А может, она винила себя за невнимательность к дочери?

– А это могло быть связано с сердцем? – осторожно спросила я.

Ирина нахмурилась.

– Что?

– Ну, с заболеванием… – Я замялась, подбирая слова. – Которое… ее убило.

– Шарлотта, – перебила меня Ирина. – Она убивать себя.

В ушах у меня зашумело, как будто морские волны с грохотом обрушились на берег.

– Нет же, у нее случился сердечный приступ. В джакузи. Вы же сами так сказали.

Она покачала головой:

– У соседа болеть спина. Бланка присматривать за дом. Она съесть все его таблетки для спина, потом лечь в джакузи и выпить целый бутылка водки.

У обезьянки было такое же несчастное выражение лица, как и у настоящей в зоопарке. И зачем их делают такими?

– Но вы же сказали, что у нее больное сердце.

– У нее болеть вот тут, – Ирина приложила кулак к груди. – Я это тебе говорить. Она терять сознание, уходить под вода. Все это я тебе говорить, ты слышать другое.

– Боже, – прошептала я, думая о том, какой черствой, наверное, показалась со стороны, когда Ирина впервые рассказала мне эту историю. – Простите меня. В тот день, когда вы показали мне джакузи, я вас неправильно поняла. Я подумала, что это был несчастный случай. Даже вообразить не могла, что она покончила с собой. Простите, что не осознала… масштаба трагедии, если можно так выразиться.

Плотно сжав губы, Ирина склонилась над своим вязанием, сфокусировав все внимание на новой петле, а потом и на следующей. Вот что ее спасает, подумала я. Непременно нужно отвлекаться, иначе ни за что не хватит сил на то, чтобы рассказать вслух о самоубийстве дочери. Только и останется, что рухнуть на землю и вырвать себе сердце.

Я была слишком расстроена и не хотела идти домой – мне нужно было пройтись. Я отправилась в Александра-парк, туда, где раньше подолгу гуляли Бланка и Стелла. Я медленно бродила вокруг утиного пруда, покрытого бурыми водорослями и пленкой маслянистой грязи. Было холодно, над головой нависало низкое, свинцово-серое небо. Ноги сами привели меня к бетонным цилиндрам разной высоты, в которые легко можно было забраться. Стелла звала их «Кастрюлями с супом». Я вспомнила, как однажды пришла домой и не застала там Бланку со Стеллой. Рабочий день няни уже закончился, так что я, охваченная беспокойством, со всех ног побежала в парк. Они и впрямь были там: Стелла пряталась внутри одной из «кастрюль», а Бланка помешивала воздух воображаемой ложкой и приговаривала: «А теперь я беру петрушка! И ножом ее щелк-щелк-щелк! А потом соль и перец! Вода вскипает, и ты варишься!» Стелла, заливаясь истерическим смехом, выпрыгнула из котла и побежала прочь.

Неужели Бланка была в депрессии все четыре года работы у нас? Неужели болото отчаяния засасывало ее все глубже и глубже? Почему она молчала? Почему не сказала мне? Если ей было так плохо, что она даже готова была уйти из жизни, почему она не попросила о помощи? Мы не были близки, едва знали друг друга, но я бы точно ей не отказала. Я прокрутила в памяти последние месяцы ее жизни, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Она ведь действительно стала небрежной. Забывала взять в парк солнцезащитный крем и панамку для Стеллы, хотя я всегда оставляла их у двери. Я часто напоминала ей, что игрушки для ванны нужно промывать с хлоркой, чтобы не заводилась плесень. Но однажды я сжала синего китенка Стеллы, и из него вывалился черный сгусток грязи.

И все же я не искала Бланке замену. Потому что Стелле было с ней хорошо, а еще потому, что она умудрялась сохранять спокойствие в любой ситуации.

В последний день ее работы у нас я засиделась в своем домашнем кабинете – у меня случился очередной дедлайн. А когда вышла, застала странную сцену. Бланка была крепко привязана к стулу. Стелла обмотала ее всем, чем можно, – от декоративных лент до изоленты, использовала даже мои колготки и пару бюстгальтеров, связав их в некое подобие веревки.

Я смотрела на это и не могла понять: Бланка так хорошо умеет играть с ребенком или ей просто все равно? Она невероятно терпелива или абсолютно равнодушна? Впрочем, мне было не до размышлений. Я устала, и на двенадцатой неделе беременности меня изводила тошнота. Хотелось одного: чтобы Бланка выполняла работу, за которую ей платят. Щеки Стеллы раскраснелись, дыхание пахло шоколадом. Очевидно, она добралась до моего тайника со сладостями. У меня начала ныть голова.

– Она хотя бы поужинала? – спросила я.

– Она не хочет, – ответила Бланка.

Ну еще бы. Кто захочет овощи, если можно слопать полплитки дорогого органического шоколада Green & Black's!

Справедливости ради, я просила ее не кормить Стеллу насильно. Но это не значило, что можно было игнорировать другой мой наказ – каждый вечер ставить перед Стеллой нормальный, сбалансированный ужин, даже если в итоге она откажется от еды. Вот только на плите не было ни кастрюли, ни сковороды.

– Почему ты еще не в кровати, солнышко? – спросила я Стеллу.

– Мы играем в Гудини, – объяснила она. – Бланка должна выбраться!

Рассмотрев эту странную конструкцию повнимательнее, я увидела множество узлов. В ход пошли и шерсть от Стеллиных неудавшихся помпонов (начинание, к которому она потеряла интерес), и даже эластичные шнуры, которыми Пит обычно крепил велосипед к машине.

Меня мучили разом и тошнота, и голод. Я нашла острые портняжные ножницы, те, что разрезали даже самую плотную ткань.

– Сейчас я тебя вызволю, – сказала я Бланке и начала снизу. Ее лодыжки были надежно привязаны к ножкам стула кухонным шпагатом. Просунув лезвие в одну из петель, я услышала крик Стеллы:

– Нет, мама! Ты все испортила!

Чик.

– Я так старалась! – завопила Стелла, как будто я уничтожала не игру, а ее саму.

Чик. Узлы поддавались медленно. Такими темпами освобождение Бланки могло затянуться минут на сорок пять, не меньше. Стелла ляжет спать не раньше одиннадцати, а поздний отбой неизбежно обернется утренней истерикой, сообразила я. Я была готова на все, лишь бы этого избежать.

– Бланка, извини, тебе придется подождать.

– О да, – отозвалась она.

– Телефон дать? – предложила я. Едва заметное движение головы: нет, не надо. Почему эта женщина всегда отказывается от всего, что я предлагаю? Мне было бы спокойнее, если бы она позволила мне облегчить ее положение. – Может, воды? Вина? Что-нибудь на перекус?

Бланка кивнула на свои связанные запястья. Естественно, она не могла ни пить, ни есть. Но, что удивительно, ее это совсем не беспокоило. Она словно бы вычеркнула из списка своих дел все, кроме простого существования.

Уложив Стеллу спать, я вернулась в гостиную и поспешно принялась за оставшиеся узлы. Чувство вины терзало меня – ведь Бланке пришлось так долго ждать. Впрочем, она сама сдалась Стелле в плен.

Когда я наконец освободила Бланку, она так и осталась сидеть неподвижно. Пришлось ее поторопить:

– Все, спасибо. Можешь идти домой.

Она медленно поднялась, добрела до двери и замерла на пороге. В тот момент я могла бы задать ей вопросы, которые, возможно, изменили бы все. Спросить, как она себя чувствует, чем живет, что делает в выходные, ведь «ничего особенного» – это не ответ. Стоило догадаться, что если человек готов безразлично сидеть в одиночестве, связанный по рукам и ногам, с ним явно что-то не так. Как знать, может, я могла бы спасти Бланку от рокового шага, если бы просто улыбнулась ей тогда, как советуют психологи. Одной улыбки иногда достаточно, чтобы человек, идущий к мосту Золотые Ворота[16], повернул назад.

Но я слишком устала в тот день – даже для улыбки. Бланка сделала несколько шагов по дорожке, обернулась и помахала рукой так, будто протирала невидимое стекло, – ее неизменный жест прощания и приветствия.

Через два дня – в воскресенье – она вернулась за зарплатой, которую опять забыла взять. Или не забыла? Может, это был просто повод лишний раз навестить нас, оказаться рядом? Нуждалась ли она в нас, хотела ли сказать что-то важное? Увы, в тот день я ушла на йогу для беременных. Дома были Пит со Стеллой.

А на следующий день… «Я не могу больше приходить».

Я не могла себе простить, что не заметила подавленного состояния Бланки. Хотя Ирина жила с ней под одной крышей и тоже его упустила. Возможно, порой депрессия скрывается в человеке так глубоко, что увидеть ее почти невозможно. Но Ирина точно знала, что у Бланки ни разу не было месячных. Она должна была настоять на том, чтобы дочь обратилась ко врачу, даже если это страшно и некомфортно. Кто знает, может, все дело было в гормональном сбое, который и вызвал депрессию. Такие вещи сейчас лечатся. Я вспомнила школьную фотографию Бланки, аккуратные косички, которые она носила до конца жизни. Возможно, Ирине даже нравилось, что ее взрослая дочь в некотором смысле остается ребенком, который никогда не вырастет и никогда не покинет дом.

Возможно, Ирина была совсем не такой матерью, какой я ее представляла.

23

Когда я забирала Стеллу из школы, меня кто-то весело окликнул.

– Шарлотта, привет!

Я обернулась и увидела Эмми, катившую коляску с Мэдлин. Лулу и Стелла стояли неподалеку. Сегодня был «День без формы» (очередная инициатива ДНШМХ по сбору средств: каждый родитель должен был заплатить один фунт за то, чтобы ребенок получил право прийти на уроки в одежде по своему выбору), и Эмми с Лулу явились в одинаковых платьях в бело-синюю полоску и с одинаковыми балетными пучками на голове. Мимо прошла Шери за руку с сыном. Она небрежно махнула мне пальчиками, и в груди болезненно кольнуло.

– Выглядишь потрясающе! – Эмми скользнула по мне оценивающим взглядом. – И как тебе удается оставаться такой худенькой? И не скажешь, что ты беременна.

– Угу, – отозвалась я. С такими разговорами анорексия у Лулу может начаться раньше, чем подростковый возраст.

– Мы с Лулу хотим заглянуть в новую кондитерскую, – продолжила Эмми. – Да-да, знаю, еще одна кондитерская – это уже перебор для Масвелл-Хилла. Но, говорят, у них изумительные безглютеновые круассаны с малиной. Ты с нами?

Я замялась. Совсем не хотелось сидеть за одним столиком с Эмми и болтать обо всякой ерунде, изображая интерес. Прошло уже почти две недели с тех пор, как Ирина рассказала мне о самоубийстве дочери, но я не могла перестать думать о последней встрече с Бланкой. Этот день вновь и вновь прокручивался у меня в голове. Если бы я тогда улыбнулась. Если бы сказала хоть что-нибудь…

Стелла быстро поддалась на уговоры Лулу, и они уверенно зашагали вперед.

– Что ж, кажется, девочки всё за нас решили, – подметила Эмми. А мне только и оставалось, что послушно двинуться за ними.

Когда мы нашли столик, Эмми ушла делать заказ, оставив нам Мэдлин в коляске. Лулу тут же склонилась к Стелле и прошептала ей что-то на ухо. Та кивнула и что-то тихо ответила. Вместо школьной формы Стелла сегодня выбрала длинное черное платье, которое мне совершенно не нравилось. Ее волосы были заплетены в тонкие косички, перехваченные резинками с пластмассовыми шариками. Лулу слушала, затаив дыхание. Я уловила обрывки фраз: «Старенький отец и старушка-мать… хижина в лесу…» Она будто бы пересказывала сказку. Стелла продолжала шептать, а потом Лулу вдруг ахнула, прикрыв рот рукой. Послышался нервный смешок.

– Печь? Ты серьезно? Как они его туда засунули?

Мой живот напрягся, казалось, ребеночек внутри весь сжался, точно крохотный кулачок.

– Хватит, Стелла, – перебила я. – Больше ни слова.

Стелла послушно сжала губы.

– Но как… – начала Лулу.

– Это сказка, ей необязательно быть логичной, – отрезала я.

– Что вы тут обсуждаете? – спросила Эмми, вернувшись с заказом, и я тут же поспешила сменить тему.

– Посмотрите, какой у Лулу безглютеновый круассан! – затараторила я. – Удивительно, но на вид его не отличить от обычного – тот же цвет, и тесто такое же воздушное! Как вы думаете, их иногда путают?

Мой вопрос вызвал бурные обсуждения, а когда они поутихли, Лулу уже напрочь забыла, что хотела дослушать рассказ Стеллы.

⁂

На обратном пути я сама заговорила со Стеллой:

– Я слышала, ты рассказывала Лулу о том, как умер отец Бланки. Откуда ты об этом узнала?

– Ирина рассказала.

– Ирина? – У меня перехватило дыхание. Как она могла? Какой нормальный человек будет рассказывать восьмилетнему ребенку о погроме?

– И что случилось с Бланкой, я тоже знаю, – добавила Стелла, словно вскользь. – Она нарочно выпила слишком много таблеток. Чтобы заснуть и утонуть. – Тут Стелла замолчала и побрела дальше.

В моих висках запульсировала боль. Эти откровения украли у Стеллы детство. Она говорила об этом ужасе с пугающим равнодушием и напоминала человека, который выжил в катастрофе, но под действием шока еще не осознал всего того, что с ним случилось. А ведь именно так и есть: у Стеллы шок. Ирина ведь поведала ей о худших проявлениях человеческой натуры. Вот откуда эта молчаливость и медлительность!

Все из-за Ирины. Ее нужно прогнать. Никаких больше переговоров о том, кто и сколько раз забирает Стеллу из школы. Я больше не позволю ей быть частью нашей жизни.

На следующий день Стеллу должна была встретить Ирина. Когда они вернулись домой, Ирина прошла на кухню и начала разбирать Стеллин ланч-бокс – Бланка такого никогда не делала.

– Стелла, поднимись к себе, пожалуйста, – попросила я. – Возьми с кухни что-нибудь перекусить.

– О да, – отозвалась она и ушла наверх.

Я повернулась к Ирине.

– Мне нужно с вами поговорить.

Она кивнула, но тут же включила воду и начала набирать свою черную кастрюлю.

– Вы не должны были рассказывать Стелле такие ужасные вещи, – начала я, повышая голос, чтобы перекричать шум воды.

Ирина поставила кастрюлю на плиту.

– Дети нужна правда.

– Но не во всех же подробностях, Ирина. Стелла еще слишком мала для такого! Вы разве не заметили, как она изменилась? Вы ее травмировали!

Ирина кивнула, будто я просто сообщила, что у нас закончились мешки для мусора, и включила газ. Я выключила плиту и встала между ней и Ириной.

– Простите, но я больше не могу доверять вам свою дочь.

Она взяла луковицу из корзины на столешнице, всем своим видом показывая, что мои слова для нее – пустой звук. Я застыла в нерешительности. В комментариях к «Советам Шарлотты» всегда появлялся какой-нибудь тролль, писавший: «Да ладно вам, говорите как есть!» Если гости на вечеринке засиделись, если вам подали еду, которую вы терпеть не можете, если друг спрашивает, можно ли ему прийти на день рождения, хотя вы его не звали, – скажите правду. «Я хочу, чтобы вы сейчас же ушли». «Мне не по вкусу эта еда». «Я не позвал тебя, потому что ты мне не нравишься».

Вот только я не умела «говорить как есть». И уж тем более не могла открыться Ирине. Не могла произнести: «Вон из моего дома. Я не доверяю вам Стеллу, потому что свою дочь вы не уберегли».

Она смотрела на меня, поникнув. Изможденная, с потухшими глазами. Я не могла просто «сказать как есть». Она и так слишком много пережила и настрадалась.

Мы стояли друг напротив друга и напряженно молчали. А потом я взяла кастрюлю, вылила воду и сунула Ирине в руки. Потом подошла к двери и распахнула ее настежь. Я решила так: рано или поздно ей придется уйти, а я потом просто не впущу ее обратно.

Наконец Ирина направилась к выходу, так плотно сжав губы, что они почти исчезли. На улице шел дождь. У порога она остановилась и посмотрела на мой живот.

– Ты рожать в больница?

– Наверное, – ответила я, растерявшись от ее неожиданного вопроса.

– Плохой идея. Очень опасно.

– В наших больницах безопасно, – возразила я.

– В моя страна я помогать рожать много-много детей на дому. Мне нужно только старая занавеска для душа и ножницы. – Она изобразила, будто режет двумя пальцами воздух, и улыбнулась. – Я кипятить вода. И для Стелла полезно. Она может помочь.

– Не думаю, – сказала я и пошла наверх – сообщить Стелле, что Ирина уходит. «У нее есть кое-какие дела, и пока что она к нам приходить не будет», – скомканно объяснила я. На большее не было сил. Стелла спустилась к дверям, обняла Ирину, и та сказала:

– Прощай, маленький волчонок.

Когда дверь за Ириной закрылась, Стелла апатично промолчала. Я снова подумала о том, что поступаю правильно. Если моя дочь больше не плачет и не кричит, с ней точно что-то не так.

Я прошлась по дому с пакетом и убрала в него вязаный плед, керамическую подставку для ложек, жестянку с чаем, липкую банку с джемом, пакетики с травами и специями. Потом завязала пакет и забросила его в кладовку под лестницей. Когда-нибудь отнесу все это Ирине, решила я, а пока пусть не мозолит глаза.

Потом я пошла в туалет и тщательно вымыла руки. А когда вернулась на кухню, то увидела, что на стене снова появился крест. Только не на прежнем месте, где я недавно соскоблила краску, а выше. Я думала, что Стелла все это время сидела у себя в комнате, но она, видимо, проскользнула на кухню. Я позвала ее, и она спустилась, неуклюже волоча ноги, словно тень той девочки, что раньше беззаботно скакала по дому.

– Я вижу, ты снова нарисовала крест, хотя я просила больше так не делать, – сказала я. – Зачем?

– Это не я, – ответила Стелла. – Я была у себя.

– Стелла, помнишь, что говорила Ирина? Про смерть Бланки и ее отца. Это ужасно. Не хочешь об этом поговорить?

Она лишь пожала плечами.

– Я-то не умерла.

И снова эта пугающая фраза. На первый взгляд холодная, почти безразличная, но наверняка скрывающая целое море подавленных чувств. Если только Стелла вообще способна чувствовать, подумала я, но тут же отогнала эту мысль.

Я указала на крест.

– Ты мне этим на что-то намекаешь?

– О да. – Стелла притащила табуретку, приставила к стенке и взобралась на нее.

– Осторожнее, упадешь, – предупредила я, но дочь уже встала на цыпочки и уткнулась носом в крест. – Прекрати! – одернула я.

Стелла послушно слезла. Я не стала требовать, чтобы она отмыла стену. И сама решила ее не трогать. Мне стало ясно, что крест появится снова. Возможно, это был безмолвный крик о помощи. Другого логичного объяснения я не находила. А если так, то постоянно стирать крест бессмысленно. Чтобы он исчез, нужно ей помочь.

Пит вернулся с работы, когда я укладывала Стеллу спать. Выйдя из ее комнаты, я увидела его в саду. Он присел на корточки, одной рукой держа телефон у уха, а другой – выкорчевывая сорняки специальной мотыгой: пестициды он не признавал. Параллельно Пит разговаривал с Нейтаном – ровным, успокаивающим голосом; без сомнений, разрешал очередной кризис на работе. Когда я вышла к нему на улицу, он тут же закончил разговор, встал и обнял меня.

– Что случилось, малышка?

– Мне пришлось выгнать Ирину, – призналась я.

Он отстранился.

– Что? С какой стати? Она ведь столько пережила!

– Она рассказала Стелле, что Бланка покончила с собой.

– Бедная Бланка, – сказал Пит. Он знал от меня, что с ней случилось на самом деле.

– А еще она рассказала Стелле о погроме.

– Это слишком, особенно для ребенка, – осторожно заметил Пит. – Но Стелла вроде бы держится.

Я почувствовала, что мне нужны дополнительные аргументы.

– Еще Ирина стала расспрашивать о наших планах на роды. Сказала, что я должна рожать дома.

– Ты ведь никогда не любила врачей.

– И предложила быть акушеркой.

– Как любезно с ее стороны.

– Это странно, Пит! Она еще и Стеллу хотела в помощницы взять. Ты считаешь, это нормально?

На лбу Пита проступила жилка.

– Ты знаешь, бывает, что я прихожу домой, когда Ирина еще у нас. И всякий раз, когда она уходит, Стелла встает у окна и машет, пока та не скроется из виду. Ты замечала такое?

– Ну, больше это не повторится. – Я вдруг поняла, что мне никогда не нравились бороды, хотя признаваться в этом мужу не собиралась.

– На День благодарения Ник сказал, что она изменилась до неузнаваемости. Стала такой опрятной и послушной.

Внезапно мне захотелось растоптать его драгоценную грядку с овощами.

– Твой Ник – сексист. Ты видел его посты в соцсетях? Я не хочу, чтобы моя дочь стала слащавой и уступчивой пай-девочкой.

– Ты разве не хочешь, чтобы она вела себя примерно?

– Послушай, Ирина ее травмировала.

– Господи, Шарлотта. Ты подумала о последствиях?

– Я уже их увидела, – отрезала я. – Когда я выставила Ирину за дверь, Стелла была рядом. И не заплакала, не разозлилась. Вообще никаких эмоций не показала. Разве это похоже на нашу дочь?

Он замолчал, и я поняла, что надо брать быка за рога.

– Я хочу найти для нее психотерапевта. Ей нужно с кем-то поговорить. Нужен специалист, который поможет ей пережить этот кошмар.

Пит задумчиво почесал заросший подбородок.

– Пару месяцев назад ты сам хотел отвести ее к врачу, – напомнила я. – Ей это не повредит.

– Не соглашусь, – возразил он. – Если ты поведешь ее к специалисту, она подумает, что у нее что-то серьезное. Это может травмировать ее еще сильнее. Ты ведь помнишь, как бывало в раннем детстве. Если Стелла падала и ты говорила: «Опаньки, пустяки», – она быстро успокаивалась. А если подбегала в панике и причитала: «О Боже, моя бедняжечка!» – рыдала в три ручья.

Я ничего не ответила. В браке нужно уметь ловить подходящий момент. Перед сном точно не стоит сообщать мужу, что холодильник издает странные звуки. И сейчас, должно быть, не лучшее время обсуждать поход Стеллы к психотерапевту.

Как же мне хотелось, чтобы он понял мои чувства, понял, почему меня так возмутило предложение Ирины стать моей акушеркой. Казалось, ей мало было навредить своей дочери, а хотелось дотянуться еще и до моей. А заодно и взять под контроль рождение моего второго ребенка – добраться до самого моего нутра, до самой уязвимой моей части.

⁂

Позже, пока Пит разбирал ворох рабочих писем, я открыла гугл-документ, которым он как-то со мной поделился. Тогда он настаивал на обследовании Стеллы. Мой взгляд остановился на вкладке «Детские психотерапевты». Я замерла в нерешительности.

Когда мы жили в Калифорнии, мне казалось, что к психотерапевтам ходят практически все. Терапия была неотъемлемой частью повседневности – почти как походы за кофе. Причем поводом для обращения к специалистам часто становились вполне обыденные превратности жизни: кто-то жаловался, что любит супругу, но больше не «влюблен» в нее, кто-то, будучи успешным врачом, сетовал на отсутствие «вдохновения». Такие сессии напоминали модную гидроколонотерапию – необязательную и не являющуюся жизненно необходимой. Я же не видела смысла снова перебирать обрывки детских обид и воспоминаний. Детство давно осталось позади, а во взрослую жизнь я вступила вполне успешно.

Но то, что происходило со Стеллой, точно нельзя было назвать мелкими неурядицами. Я пролистывала сайты терапевтов один за другим, отбраковывая всех, кто казался несерьезным. Одна женщина улыбалась слишком широко, сверкая ровными зубами, – должно быть, ей не так давно сняли брекеты. Потом мне попался мужчина, утверждавший, что, помимо прочих проблем, поможет побороть «перфекционизм». Я усмехнулась. А разве не принято хвастать им на собеседованиях?

Я остановила свой выбор на психотерапевте по имени Уэсли Бахман. Это был мужчина лет сорока с залысинами и мягкими, добрыми чертами лица. Его резюме внушало доверие: хорошее образование, внушительная квалификация, фокус на работе с травмами. Серьезный подход. На следующий день я ему позвонила и высказала предположение о том, что перемены в поведении Стеллы вызваны шоком от известия о самоубийстве Бланки и рассказов о смерти ее отца.

– Она не хочет это обсуждать. Только и говорит что «О да» и «Я-то не умерла». Делает вид, что ей все равно, но я-то знаю, что это не так. Она даже не садится за обеденный стол, если на кухне нет матери Бланки. Уходит есть к себе в комнату. Разве это нормально?

– Иногда дети не могут выразить чувства словами. И тогда используют те инструменты, которые им доступны. Например, решают, где и когда им есть.

– Ну, я надеюсь, что вы сможете ее разговорить. Выяснить, что она чувствует.

– Сколько ей лет? – спросил он и, услышав ответ, продолжил: – Детям в таком возрасте не всегда помогает разговорная терапия, поэтому я буду наблюдать за тем, как она играет.

– Стелла – очень необычный ребенок. Она невероятно разговорчивая, – возразила я, но тут же поправила себя: – Вернее, раньше была такой.

Уэсли сочувственно хмыкнул.

– Для такого чувствительного ребенка самоубийство няни действительно может стать мощным кризисом, – согласился Уэсли и рассказал о мальчике, которого он когда-то лечил. Раньше он был старостой класса, уверенным в себе, общительным. А потом его начали травить. Он замкнулся, перестал ходить в школу и днями напролет играл в симулятор Второй мировой войны, одержимый идеей переписать ее исход. – Травма может изменить ребенка до неузнаваемости.

Наконец-то меня поняли и услышали.

24

Мне повезло: на следующий день один из клиентов Уэсли в последний момент отменил запись, так что после школы я повезла Стеллу на прием.

– А когда Ирина вернется? – спросила она в машине.

– Она уехала в отпуск, – солгала я на ходу. Расскажу дочери правду, когда она снова станет собой. К тому времени она уже привыкнет к мысли, что Ирины рядом больше не будет.

– Надолго?

Я лишь пожала плечами. Стелла съежилась на сиденье, взгляд ее потух. У меня сжалось сердце, но я знала: это все ради ее же блага.

Едва мы вошли в приемную, как дверь кабинета распахнулась и на пороге возник Уэсли Бахман. Он был гладко выбрит, а лицо его сияло свежестью. Одет он был в пиджак, рубашку и идеально выглаженные брюки цвета хаки. От Бахмана веяло уверенностью и профессионализмом. Я вдруг ощутила себя неловко в своем заношенном сером свитере и джинсах для беременных.

– Извините за шум за окном, – сказал доктор. – Там подрезают деревья, чтобы ветки не цеплялись за провода. Работа нужная, но, честное слово, могли бы выбрать другое время.

Я заверила его, что это не помеха. Кабинет оказался приятным. Стены были выкрашены в нежно-голубой цвет и декорированы маленькими облачками. На полу стоял деревянный кукольный домик, а с ним соседствовал сундук с костюмами, из которого выглядывали яркие платья. Еще тут был столик, заваленный всевозможными принадлежностями для творчества, а рядом с ним – красочная палатка с флажком на крыше. В углу комнаты расположился небольшой диванчик с двумя креслами напротив – место для бесед.

Уэсли жестом пригласил меня присесть на диван.

– Стелла, делай все, что захочешь, – сказал он. – Можешь посидеть с нами, можешь поиграть.

Стелла опустилась на колени перед миниатюрной деревянной кухней. Это было неожиданно: она никогда прежде не увлекалась «девчачьими» играми – не нянчилась с куклами, не готовила в игрушечной посуде. Меня всегда забавляло, как ее подружки, к примеру та же Лулу, часами варят воображаемые супы и сервируют столы, разыгрывая сцены из повседневной жизни, на которую так жалуются друг другу их мамы. Стелла вдруг натянула рукав кардигана на ладонь и начала протирать игрушечную плиту.

– Что ты делаешь, солнышко? – спросила я.

– Убираюсь, – ответила она тихо, едва слышно.

– Только не рукавом, милая, – попросила я.

Уэсли стал задавать мне вопросы о Стелле, делая пометки в своем блокноте. Его голос порой тонул в шуме бензопилы за окном. Я все ждала, что Стелла зажмет уши, как часто бывало раньше. Но вместо этого она принялась методично снимать пластиковые кастрюльки и чайные чашки с полок, протирая их подолом юбки. Полки, вероятно, были пыльными и липкими, но я решила не вмешиваться – пусть делает что хочет. Уэсли задал несколько общих вопросов, а затем спросил:

– Как прошли ваши роды?

– Не идеально, но у кого они вообще бывают идеальными? Хотя вам, думаю, сложно это представить, – ответила я, предоставив ему возможность самостоятельно интерпретировать мой тон. Я не собиралась обсуждать с незнакомым человеком подробности эпизиотомии.

– Это один из обязательных вопросов, – пояснил Уэсли. – А друзья у Стеллы есть? Она играет с другими детьми?

– Только недавно начала.

– Лулу приглашает меня в гости, – вдруг сообщила Стелла.

– Замечательно, – Уэсли улыбнулся. – Игры с друзьями – это здорово. А теперь, мама, ответьте-ка мне, как у нее с чувствительностью? Шумы, грубая ткань, что-то раздражает?

Я объяснила, что раньше она остро реагировала на подобные раздражители, но сейчас уже нет.

– Отлично. А как с питанием и сном?

Я призналась, что сейчас она питается разнообразнее, а спит гораздо лучше, чем раньше.

– Раньше ей было трудно заснуть. А теперь – нет.

Уэсли кивнул.

– Она выглядит очень здоровой.

Я замялась. «Очень здоровой»? Это что, завуалированный намек на полноту?

Уэсли щелкнул ручкой.

– Вы с этим не согласны? – спросил он, заметив мою реакцию.

– Просто это неожиданные перемены. У нас в семье все худые. – Поймав его непонимающий взгляд, я торопливо объяснила, что сама по себе полнота меня не пугает, но дело в том, что Пит худощав и я тоже стройная, поэтому вряд ли то, что происходит со Стеллой, – норма.

Уэсли склонил голову набок.

– Выходит, только худоба – это норма?

– Конечно, нет. Я просто хочу, чтобы она оставалась мной. То есть собой. – В комнате ощущался неприятный приторный запах – смесь яблочного сока и клея. Я прикрыла рот рукой и торопливо добавила: – Простите, я оговорилась.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Уэсли.

– Нормально, – ответила я. Ему необязательно знать, что с тех пор, как я отказалась от Ирининого хлеба, меня снова мучила постоянная тошнота. Не хотелось показывать свою слабость.

– Чем вы любите вместе заниматься?

Я рассказала ему, что, даже работая полный день, я всегда находила время для дочери. Пока токсикоз окончательно не выбил меня из колеи, мы читали, гуляли, придумывали тайные игры.

– Как, например, «Небочатки», – сказала я. Уэсли кивнул, и глаза у него заблестели. Я подумала, что надо бы пояснить суть игры.

«Небочатки» (рифмуется с «опечатки») – это загадочные враги, живущие в небе. Они охотились на нас, а мы прятались под кустами и деревьями. Иногда птицы становились их слугами – «Небочатки» подчиняли их себе особым гипнозом. Но бывали дни, когда птицы переходили на нашу сторону и отчаянно пытались предупредить нас о беде, передавая сообщения на своем птичьем языке.

Я рассказала ему все это, а потом вдруг осеклась, заметив, что блеск в глазах доктора померк. Меня пронзило неприятное осознание: возможно, эта игра была вовсе не такой уж невинной и безобидной. Мы превращали обычные вещи – голубей, деревья, даже облака – в угрозы. Что, если я сама внушила ей страх перед окружающим миром?

– Вы упоминали, что заметили другие тревожные изменения в поведении Стеллы, – сказал Уэсли. – Помимо аппетита и сна.

– Она почти перестала читать и стала меньше разговаривать, – ответила я. – Намного меньше. Раньше она была невероятно говорливой. Постоянно что-то читала, причем это были взрослые, сложные книги. Говорила сложными предложениями. А теперь… ее речь деградирует. Как будто она забывает родной язык.

Раньше Стелла слушала наши разговоры, схватывая смысл каждого слова, даже если мы выражались иносказательно. Сейчас же, пока мы ее обсуждали, она стояла у игрушечной плиты и усердно натирала поверхность рукавом, полностью погруженная в это занятие. Мне вдруг захотелось проверить ее память. Помнит ли она название той медузы, которая умеет поворачивать время вспять и возвращаться в детство?

– Вы проверяли ее IQ? – спросил Уэсли.

– В этом не было необходимости. Уже в пять лет она употребляла выражения вроде «memento mori».

– Вам знакомо понятие асинхронного развития? – поинтересовался Уэсли. – Иногда одна часть мозга ребенка развивается с огромной скоростью, а другие просто не поспевают за ней. Так появляются дети, которые могут выдавать сложнейшие фразы, но еще не научились делиться игрушками. У вашей дочери, возможно, вербальные способности развивались с опережением, а теперь остальные участки мозга пытаются их догнать. Игры, общение – все это не менее важно, чем чтение книг.

– Но у нее не просто замедление развития. Часть, которая отвечает за речь, словно бы отключается потихоньку.

– Родительство – это путь, полный неожиданностей, – заметил Уэсли. – Дети ищут себя, меняются каждый день. У меня была клиентка, чья дочь год отказывалась ходить в школу. Она почти безвылазно сидела у себя в комнате и все время рисовала маслом мертвых рыб – невероятно реалистично, как на фотографиях. А теперь она вернулась к занятиям, готовится к сдаче продвинутых экзаменов по географии и информатике. Мать не может поверить своему счастью.

– Картины с рыбами – это не так уж и плохо, – сказала я.

Уэсли хмыкнул, пробежал глазами по своему списку вопросов и уточнил:

– А какие у вас отношения с вашей матерью?

При чем тут это? Я напряглась, но не хотела этого показывать. В итоге произнесла привычное, отточенное за годы:

– Мы были совершенно разными людьми.

– Она умерла?

– Около девяти месяцев назад.

Уэсли кивнул, слегка подавшись вперед, и мне подумалось, что этому его наверняка научили на курсах для психотерапевтов. «Наклонитесь вперед под углом в сорок пять градусов – так вы продемонстрируете сочувствие к пациенту».

– Это могло сказаться и на Стелле, – заметил он.

– Они тоже не были близки. Изменения в Стелле начались, когда она услышала про Бланку. Я уже говорила вам. Когда ей сказали про Бланку, а потом про ее отца.

Запах в комнате становился невыносимым. Хотелось попросить доктора открыть окно, но вместо этого я достала носовой платок и прикрыла нос и рот.

– Простите.

Шери как-то прислала мне ссылку на известное эссе о том, как принять ребенка с особенностями. В том тексте жизнь с такими детьми сравнивали с путешествием, и предлагалась следующая метафора: вообразите, что выехали в Италию, чтобы провести в ней отпуск, а потом вдруг оказалось, что привезут вас в Голландию. Если с этим смириться, есть шанс прекрасно провести отпуск. Вот только Стелла была не Голландией. Куда больше она напоминала дрейф на плоту посреди Атлантического океана. Я лихорадочно искала аргументы, которые точно убедили бы Уэсли, что Стелла меняется в худшую сторону.

– Она завела дневник и постоянно в нем что-то пишет. Как одержимая, – сказала я.

– И это вызывает у вас дискомфорт, – закончил за меня Уэсли.

– Конечно. Ведь дневники не ведут, когда все замечательно и жизнь прекрасна, не так ли? – Я украдкой взглянула на Стеллу и, убедившись, что она занята, понизила голос и добавила: – А еще она теперь пахнет… по-другому.

Уэсли удивился.

– В смысле?

Я не хотела рассказывать ему о ванили и жимолости и о самом сокровенном моменте в моей жизни. Но уточнила, что от Стеллы теперь пахнет чужим стиральным порошком и гомгушем, хотя порошок у нас всегда один и тот же, а гомгуша она не ела уже несколько дней.

– Я люблю гомгуш, – опять отозвалась Стелла. – Но мне его больше нельзя.

– Мы ведь вегетарианцы, помнишь? «Нельзя», – повторила я с легкой иронией и закатила глаза.

Уэсли даже не улыбнулся.

– Что такое «гомгуш»? Если я правильно произнес.

– Рагу из баранины, – объяснила я. – Обычно готовится на праздники.

– Интересно, – сказал Уэсли. – И как…

– Мы здесь не для того, чтобы о еде болтать, – перебила я его. – Мы говорим о Стелле.

– Я хотел бы услышать ее мнение. Стелла, ты не могла бы подойти к нам и присесть рядом?

Она медленно поднялась, пересекла комнату тяжелой походкой и опустилась на диван рядом с нами. Я хотела обратить внимание Уэсли на очевидное: восьмилетние дети так не двигаются. Так двигаются взрослые с лишним весом.

– Твоя мама сказала, что ты интересуешься птицами, – начал Уэсли. – «Небесная схватка», да?

– Схватка? – переспросила она встревоженно.

– «Небочатки», – поправила я. – Помнишь? Злодеи в небе, которые охотятся за нами.

На лице Уэсли дрогнул мускул, но врач промолчал. А Стелла лишь покачала головой, словно слышала об этом впервые.

– Я точно знаю, что ты помнишь, – сказала я. – Должна. Не может быть, чтобы ты забыла. «Небочатки», ну же!

Ее лицо оставалось пустым. За окном заревела бензопила. Ветви трещали, словно дерево жаловалось на боль.

– Я слышал, ты недавно потеряла няню, – сменил тему Уэсли. – Что ты по этому поводу чувствуешь?

– Я-то никуда не делась. Не умерла, – ответила Стелла с вызовом, сделав особый акцент на слове «не», и пожала плечами.

«Я-то никуда не делась. Я не умерла».

Как будто мы пытались убедить ее в обратном, а она никак не соглашалась.

Я осторожно сжала ее руку. Кожа была холодной, словно Стелла только что выбралась из ледяной реки. Я обернулась к Уэсли.

– Пожалуйста. Вы должны нам помочь.

– Примириться со смертью и переменами – это одно из самых сложных испытаний, которые выпадают на нашу долю. У многих на это уходит вся жизнь.

И что теперь с этим делать? Снова взревела пила, да так, что у меня голова заболела. Я наклонилась к Уэсли и прошептала:

– Вы должны нам помочь. Я отчаялась. Я готова ради нее на все. Бросилась бы под поезд, если бы это помогло.

Уэсли тяжело вздохнул.

– Стелла, ты не могла бы выйти? Там в приемной есть книги. Мы с твоей мамой тут еще немного поговорим.

Когда она вышла, он сказал:

– Шарлотта, я должен спросить. У вас не возникает мысли причинить вред себе или кому-то еще? Вы не думаете о самоубийстве?

Я замерла, уставившись на него.

– Вы о чем вообще?

– Иногда лучший способ помочь ребенку – это помочь себе. Полагаю, вам не помешала бы психотерапия.

– С меня довольно, – резко ответила я, поднимаясь.

Уэсли встал между мной и дверью.

– Я вам не понравился?

– Это некорректный вопрос, – отчеканила я. Хотя ответ был очевиден: да, не понравился.

Он прищурился.

– Возможно, вы поможете Стелле, – уточнил он.

– Если признаюсь, что вы мне не нравитесь?

– Именно! Расскажите почему.

Я почувствовала, как внутри растет раздражение. Пускаться в объяснения не было ни времени, ни желания. Это было так нелепо с его стороны – все равно что провести с едва знакомым человеком ночь, а наутро требовать разговора по душам о причинах вашего расставания. Но я знала: если промолчу, то выставлю себя неуравновешенной женщиной, которая ненавидит любого психотерапевта, намекающего, что проблема вовсе не в ее ребенке.

Я сделала глубокий вдох.

– Потому что вы выдаете банальности за озарения. Потому что вы делитесь секретами, которые клиенты вам доверили, – вряд ли они бы это одобрили. Но хуже всего – то, что вы, столкнувшись с нетипичным случаем, предпочитаете не разбираться, а перекладывать вину. На меня, на мою мать. – Я сделала паузу. – Или на ее мать.

Я замолчала, довольная тем, что собеседник не сразу пришел в себя.

А когда доктор наконец оправился, он кивнул и сказал:

– Вот это честный ответ.

Я встала и открыла дверь в приемную. Стелла сосредоточенно что-то выводила цветным карандашом.

– Стелла, нам пора.

Уэсли не смог мне помочь, но, пока я вела дочь вниз по лестнице, решение пришло само собой: ее дневник. Он хранил ее тайные мысли и страхи. Он мог объяснить, почему она так изменилась.

Вечером, пока Стелла сидела внизу и вышивала, я прокралась к ней в комнату. Да, я обещала Питу не читать дневник, но что важнее: данное слово или благополучие дочери? Дневник лежал на столе, словно нарочно оставленный на виду. Я открыла его наугад, где-то посередине, и почувствовала, как мир вокруг пошатнулся. Дневник выпал из моих рук.

Я услышала, как хлопнула входная дверь и Пит стал подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Я быстро вернула дневник на место, но выйти из комнаты не успела.

– Проверила, нет ли тут грязной посуды, – пояснила я как можно небрежнее, столкнувшись с мужем в дверях.

– Ничего не нашла? – уточнил Пит.

Я покачала головой, но он успел заглянуть мне за плечо: на полу у кровати стояли миска с остатками утренней каши и недопитый стакан сока.

Лицо Пита потемнело от гнева.

– Ты читала ее дневник? Так вот зачем ты сюда заходила?

Я опустила взгляд. Пит кипел от ярости.

– Мы же договорились. Не читать, даже если он будет лежать на виду. Она имеет право на защиту своего личного пространства.

– Даже от меня?

– Пойдем в спальню, чтобы Стелла не слышала. – Я последовала за ним. По пути Пит продолжил: – Я спросил ее, чем вы занимались сегодня днем, и она сказала, что ты водила ее к какому-то Уэсли. Предположу, что это Уэсли Бахман из моей подборки. Мы ведь решили, что терапия ей сейчас не нужна.

– Это ты так решил, – напомнила я. – Прости, что сделала это за твоей спиной. Я собиралась все тебе рассказать. – В подходящий момент. – Я думала, Уэсли подтвердит, что ей требуется помощь.

– И что же, подтвердил?

Мое молчание было красноречивее слов. Пит глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Я переживаю за тебя, Шарлотта. Ты зациклилась на Стелле. Может, тебе нужно отвлечься, переключиться? Пораскрашивай что-нибудь – у тебя это хорошо получается.

Он не хотел меня обидеть, но от этого его слова резанули еще больнее.

– А еще у меня хорошо получается быть матерью, – сказала я, чувствуя, как во мне поднимается волна обиды.

– Может, стоит позвонить моей маме? Она могла бы приехать и помочь, раз ты еще плохо себя чувствуешь.

– Я не хочу дома лишних людей.

Дайан – еще один критик моих методов воспитания. Она непременно заявит, что Стелла «замечательно выглядит», а затем, положив руку мне на плечо, предложит очередной сеанс дыхательных практик для раскрытия чакр.

Пит сжал руку в кулак, а потом разжал.

– С Ириной все было бы намного проще.

– Я тебе уже объясняла, почему с ней пришлось расстаться.

– Но ты даже не удосужилась спросить моего мнения! Ты всегда решаешь все сама.

– Потому что это я сижу со Стеллой дни напролет! Хочешь решать проблемы вдвоем – так давай и воспитывать ее вдвоем.

Пит взял меня за плечи.

– Тогда дай мне такую возможность. Завтра школа закрыта из-за тренинга для учителей. Я проведу с ней весь день. А ты сходи к Шери или еще куда-нибудь. К примеру, на йогу.

Я подумала, что напрасно рассказала Уэсли про изменившийся запах Стеллы. Для незнакомого человека это не аргумент. Но Пит… Пит был рядом с самого начала. Он знал Стеллу с той секунды, как она появилась на свет, и тоже вдыхал тот чудесный аромат – аромат карамели и жимолости.

– А ее запах? – спросила я. – Ты ведь заметил, что он изменился? Как ты это объяснишь?

Пит нервно пригладил бороду.

– Ее запах? – в его голосе звучало замешательство и что-то еще, похожее на страх. Но чего ему бояться? Это меня только раззадорило – я должна была убедить его в своей правоте. Но чем больше я старалась говорить спокойно и рассудительно, тем сильнее мне казалось, что я вот-вот впаду в истерику. Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

– Послушай, я понимаю, что у тебя не такое острое обоняние, но это же так очевидно! Я даже сейчас этот запах улавливаю. – Пахло бараниной, хлоркой и чем-то приторным и неприятным. – Неужели ты не чувствуешь?

Пит с сомнением втянул воздух носом, а я продолжила:

– Помнишь, как она пахла в первую ночь? Волшебный аромат. Я лежала без сна и все не могла им насытиться.

– Ну да, припоминаю, – признался он с явным смущением. – Вот только я всегда думал, что так пахнут… э-э-э… родовые пути. Может, этот запах показался тебе приятным из-за гормонов.

Я уставилась на него, не веря собственным ушам. Пит ничего не понял. Ничего. Для него это была просто физиология. А для меня тот момент был самой квинтэссенцией любви, ее обжигающим, сияющим ядром. Смыслом жизни. А не просто игрой окситоцина, не банальной химией. Я всегда думала, что мы любим Стеллу одинаково сильно, но теперь видела: его любовь блекла рядом с моей.

Пит остался работать допоздна, и я легла спать одна. Закрыв глаза, я вновь увидела ее почерк. Убористый, аккуратный, словно бы принадлежавший человеку, которого каждую секунду могут наказать за неровную линию. Вот только слова, которые я увидела в ее дневнике, были мне совершенно незнакомы. Она даже не пыталась прятать его, потому что писала на языке, известном только ей. Она использовала шифр.

Сейчас

25

В вазе для фруктов теперь лежат красно-желтые, в крапинку, груши. Эти хоть похожи на настоящие. Я обвожу взглядом комнату – утренние зеленые керамические груши сорта «вильямс» бесследно исчезли. Я откусываю кусочек от каждого фрукта: да, настоящие. И эта груша. И та.

Я опускаюсь в кресло у окна. Мне почему-то тревожно. Пустяк, глупость, но отпустить мысль о грушах я не могу. Может, кто-то по ошибке положил в вазу искусственные, а потом, когда пришел заправлять постель и заметил оплошность, заменил их красно-желтыми? Но зачем уносить декоративные плоды насовсем? На подоконнике они смотрелись бы превосходно.

А может, груши всегда были настоящими? Может, мой разум играет со мной в игры. И никто меня не «проверяет», это всего лишь моя паранойя. Может, я путаю реальность с ее имитацией, не отличая правду от подделки? Меня охватывает паника. Могу ли я вообще верить тому, что вижу?

Мне нужно сцедить молоко, но для этого надо расслабиться. Я захожу в ванную, наполняю стакан водой, поднимаю взгляд к зеркалу – и застываю. На меня смотрит чужое лицо, распавшееся на части: нос перекошен, безумные глаза глядят в разные стороны, рот пугающе кривится. Лишь через несколько долгих секунд разрозненные черты начинают собираться в знакомый образ. Мое лицо. Или не мое? Может, все дело в том, что я без макияжа? А если человек в зеркале – не я? А вдруг я тоже не настоящая? Я не могу больше оставаться одна. Мне нужно с кем-то поговорить.

Я подхожу к двери доктора Бофор и прислушиваюсь: ни звука. Значит, пациентов нет. Стучу и захожу. Доктор сидит в кресле, листает что-то на телефоне и жует кусочек рождественского штоллена, который выглядит куда аппетитнее маффинов с яблоком и пастернаком, которые были на шведском столе за обедом. Увидев меня, Бофор поднимается, стряхивая сахарную пудру с пончо.

– Шарлотта, сейчас не вре…

Я сажусь на диван.

– Мне нужно с вами поговорить.

Она остается стоять.

– Я понимаю, вам кажется, что ваша тревога за дочь требует незамедлительных действий, но вам в первую очередь нужно позаботиться о себе. Сон. Питание. Все это важно. Отдохните немного.

– Пожалуйста, – мой голос дрожит. – Я ведь не какая-то там капризная богатая стерва, которая требует круглосуточного внимания. Я просто… – Теперь уже меня всю трясет. Я закрываю лицо руками.

Голос доктора становится мягче.

– Все изменится, когда вы отдохнете.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что когда человек в депрессии, разум играет с ним в жестокие игры.

– Нет у меня никакой депрессии! Почему вы все так упорно мне это внушаете?

Доктор тяжело вздыхает и возвращается в кресло.

– В вашей истории болезни сказано, что ваша мать страдала послеродовой депрессией. Это существенный фактор риска.

Я убираю руки от лица.

– У моей мамы тоже не было депрессии.

Доктор Бофор внимательно просматривает мою историю на экране телефона.

– Ваш муж сообщил, что вашу мать госпитализировали спустя три недели после вашего рождения. Позже у нее диагностировали тяжелую депрессию, из-за чего она неоднократно проходила лечение в стационаре.

– Наверное, он что-то перепутал, – говорю я. – Мама просто часто уезжала на конференции.

Но ладонь сама собой сжимается в кулак, и я подношу его к лбу. В детстве меня раздражал звук ложки, скребущей по скорлупе вареного яйца. А сейчас мне кажется, что он раздается у меня в черепной коробке, что кто-то беспощадно выскребает ее изнутри.

Мамины «научные конференции» не значились ни в одном календаре и не появлялись ни в каком расписании. Они всплывали внезапно, но всегда – после ее срывов. Она не устраивала мне дней рождения, не готовила нормальной еды. Считала слова «пожалуйста» или «на здоровье» бессмысленной тратой сил. Кто еще, кроме человека с депрессией, человека, у которого едва хватает энергии подняться с постели, придет к таким выводам?

– У мамы была депрессия, – произношу я осторожно, словно пробую эту мысль на вкус.

– Это могло отразиться на вашем воспитании.

Мама всегда относилась ко мне как к ребенку, который не соответствовал ее ожиданиям. Словно я была чужой, «не-Шарлоттой». И делала я все неправильно, и выглядела не так, как надо. Наверное, даже пахла не так, как нужно. И теперь я сама смотрю на Стеллу такими же глазами. Она стала для меня не-Стеллой, чужим ребенком с чужим запахом.

Может, проблема вовсе не в Стелле. А во мне.

Доктор Бофор пристально смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но сдерживается. Она ждет, когда я сама произнесу то, что уже крутится в моей голове, но что пока не получается признать вслух: мы с мамой не такие уж и разные.

Я поднимаюсь к себе в палату и звоню Питу – уже второй раз за день.

– Откуда ты узнал, что у моей матери была послеродовая депрессия?

Он тяжело вздыхает, будто мы уже не раз обсуждали этот вопрос.

– Она сама рассказала, когда ты была беременна в первый раз. У нас не было разговора по душам. Она просто мимоходом упомянула, что ей приходилось несколько раз ложиться в больницу из-за «проблем с нервами».

– Почему она рассказала это тебе, а не мне? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ: для нее это было бы слишком похоже на извинение. Голова продолжает раскалываться, и я прижимаюсь лбом к стене. – Почему ты мне не рассказал?

Голос Пита становится мягче.

– Я рассказывал, милая. Ты, наверное, забыла.

Телефон выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Морин тоже пыталась мне это сказать, когда я приехала в дом престарелых, а она приняла меня за Эдит: «У Шэрон послеродовая депрессия. Как и ты, она осталась одна».

А теперь я понимаю, что она имела в виду другое: «У Шэрон послеродовая депрессия, как и у тебя. Она осталась одна». Я слышала лишь то, что хотела услышать.

Я так свято верила, что изучила Стеллу со всех сторон, знаю, что в ней есть, а чего недостает. Но гормоны правда затуманили мне разум. Никто на самом деле не знает своего ребенка до конца. Никто не способен заглянуть в его сердце.

Тогда

26

На следующий день Пит решил сводить Стеллу в бассейн. Как только за ними закрылась дверь, я поспешила в комнату дочери. У меня была четкая цель – найти ее дневник. Вот только на столе его уже не было. Ни под подушкой, ни под матрасом я его не нашла. Я перерыла все ящики, сняла с полок книги и повытряхивала их одну за другой. Как сквозь землю провалился.

Я присела на корточки. Дневник исчез, но не потому, что его спрятала Стелла. Это сделал Пит. Я пошла обыскивать нашу спальню. Тщетно. Он спрятал дневник до того надежно, что найти его, не перевернув дом вверх дном, было невозможно.

Я спустилась на кухню с мыслью заварить чай и вспомнила про Шери. Если кто вообще может понять, почему я так упрямо борюсь за свою дочь, то это она. Она билась за Зака каждый день. Я написала ей: «Можно к тебе заехать?» «Да», – ответила Шери. В этот раз без смайликов. Одним словом. Но и на том спасибо. По пути я забежала в кондитерскую (в нашем районе их было три) и купила коробку шоколадных эклеров.

Когда Шери открыла дверь, ее взгляд скользнул по моей фигуре.

– Ты такая…

– Худющая? – уточнила я и объяснила, что из-за постоянной тошноты почти ничего не ем. Но с ребенком все в порядке.

– Выглядишь прекрасно, – заметила я. В кои-то веки волосы Шери были распущены – обычно она носила тугой хвост. А еще она покрасилась, решила замаскировать седину.

– Помнишь наш разговор о Стелле… – продолжила я. – И о том, что ее нужно обследовать… Я была неправа. Прости. – Сейчас вопрос, нужно ли показывать Стеллу врачу, казался таким незначительным, так что извинения дались мне легко. У меня появились проблемы посерьезнее. – Я не хотела обидеть Зака.

Шери обняла меня.

– И ты меня прости. Я на тебя слишком сильно давила. Первый раз обследоваться – это всегда серьезное испытание, особенно если есть подозрение, что и у родителя аутизм.

– Постой, ты хочешь сказать, что я тоже аутист? – Меня возмутили ее слова. Да, в наше время понятие «аутизм» расширилось, но это не дает Шери права сыпать диагнозами. Немного остыв, я призадумалась. – Наверное, у меня правда есть некоторые признаки.

Шери вздохнула.

– А может, я – молоток и потому повсюду вижу гвозди, или как там звучит эта цитата. Но сейчас мне некогда над этим думать, – продолжала я. Шери кивнула. Мы по-прежнему не до конца понимали друг друга, но она старалась идти мне навстречу. Может быть, и мне стоило приложить больше усилий.

Она провела меня на кухню, где сидел Зак и толок мыло в ступке. Он поднял голову и, к моему удивлению, встретился со мной взглядом. Глаза у него были зеленые, как весенняя листва. Я вдруг подумала, что непременно нужно с ним поздороваться, а ответит ли он – уже другой вопрос.

– Привет, Зак.

– Привет, Шарлотта, – подсказала Шери.

– Привет, – произнес Зак. Он никогда прежде не говорил со мной напрямую. Шери тайком улыбнулась.

– Это у тебя новый слайм? – спросила я.

Он кивнул.

– Я смешал реагенты и получилось суперлипкое вещество, прям как промышленный клей.

– Потрясающе, – похвалила я. Как же иронично, что человек, который с трудом контактирует с людьми, так увлечен субстанциями, способными скреплять разрозненные детали воедино.

Шери светилась от счастья. Она принесла чай в гостиную.

– Мы нашли ему психотерапевта для закрепления социальных навыков и упражнения тоже выполняем.

– Я рада, что он делает успехи.

– А как там Стелла?

Я рассказала, как изменилась моя дочь. Шери была в восторге.

– Это просто замечательно!

Я откусила кусочек шоколадного эклера. Вкус был странным: одновременно слишком горьким и приторным до боли в зубах.

– А в чем тогда проблема? – спросила Шери.

Руки у меня задрожали, и я торопливо отложила эклер на тарелку.

– Мне страшно. Эти перемены… Знаю, кажется, будто они к лучшему, но на деле все иначе. Если честно, я напугана. До жути.

– Не понимаю, – призналась Шери. – Стелла сама одевается и идет в школу без истерик? Да я бы все на свете отдала за такое!

Я попыталась найти точные слова.

– Я точно знаю: что-то не так. Когда у Стеллы температура, мне не нужен градусник – я прикладываю руку ко лбу. Я чувствую, заболела она или нет. Материнская рука никогда не ошибается.

Шери медленно вытерла шоколад с пальцев бумажной салфеткой.

– Не совсем понимаю, о чем ты.

– Это материнский инстинкт. Вспомни Зака, когда он был маленьким. Люди вокруг твердили, что у него умственная отсталость и что он никогда не заговорит, но ты-то знала, что они ошибаются. Ты одна понимала, что ему нужно на самом деле.

Шери бросила грязную салфетку на стол.

– Понимала, потому что в свое время отвела Зака на диагностику, – медленно и сочувственно проговорила она. – Этот новый специалист по закреплению социальных навыков – далеко не первый. Я перечитала десятки книг, состою в трех родительских чатах. И если бы ты хоть раз внимательно выслушала меня, ты бы это знала. Одной «материнской руки» мало. Как там говорится в пословице? Нужна целая деревня[17], черт возьми.

У меня мгновенно пересохло в горле.

– Хочешь сказать, моя проблема в том, что я не слушаю других? Что окружающие знают, что нужно Стелле, лучше, чем я? И ты тоже, полагаю?

– Ладно, – сдалась Шери. – Забудь, что я сказала. Давай сменим тему.

– Все нормально, – я натянуто улыбнулась. – Мне что-то нехорошо. Я пойду.

Шери проводила меня до двери, пообещав, что мы «обязательно скоро увидимся». Может быть, Зак и прав: зачем учиться социальным навыкам? Слишком часто они требуют, чтобы мы скрывали свои истинные чувства. Я привыкла думать, что наша дружба с Шери держится на том, что мы очень похожи: обе готовы пойти на все ради своих особенных детей, наперекор чужим суждениям. Но, оказывается, все это время она втайне осуждала меня. Она права, я действительно никогда не слушала ее внимательно. Иначе давно бы поняла: мы с ней совсем разные.

⁂

Когда я была уже недалеко от дома, мой телефон пиликнул. Пришло сообщение от Пита: «Едем домой из аквапарка "Коралловый риф"! Эмми предложила сводить детей поиграть, а я пригласил их поплавать».

Я поморщилась. О чем он думал? Пиратский корабль, пять горок, шум, толпа народу, настоящий сенсорный кошмар… Но тут пришло второе сообщение, с фотографией. На дисплее моего телефона появились Стелла со слабой улыбкой и мокрыми прядями, прилипшими к плечам, и Лулу, которая улыбалась во все зубы и обнимала мою дочь за плечи. Я долго смотрела в глаза Стеллы, пытаясь угадать, что у нее на душе. Возможно, она действительно наслаждалась моментом – хотя еще пару месяцев назад ни за что бы не согласилась на такой досуг. А может, она только притворяется и терпит все это, уже сочиняя в голове очередную запись для своего дневника.

И тогда меня осенило. А вдруг перемены в ней – это не внешнее воздействие, не влияние Ирины и не шок от самоубийства Бланки? Вдруг она изменилась сама, усилием воли?

Но зачем?

Я снова взглянула на фото. Лулу ослепительно улыбается, а Стелла… у нее улыбка натянутая. Пит наверняка увидел в ней искренность, но меня так просто не обмануть. Стелла отчаянно пыталась угодить отцу, показать ему, что ей весело. Может, поэтому она внезапно полюбила бассейн – Пит мечтал, чтобы она стала хорошей пловчихой. После того как она «опозорила» его на дне рождения, она решила вести себя идеально перед его друзьями. А когда у нее в прошлый раз случилась истерика, Пит не выдержал и молча ушел из дома, и тогда она решила навсегда избавиться от приступов.

И как я раньше всего этого не замечала? Стелла изо всех сил старалась угодить Питу, снова стать его истинным севером. Это для него она играла роль идеальной дочери. Единственной зацепкой, которая выдавала ее напряжение, был дневник. Только там ее мысли рвались наружу, пульсируя, как раны.

Когда я добралась до дома, Эмми с Лулу как раз шли по садовой дорожке. На крыльце стояли Пит со Стеллой и махали им вслед.

Когда Эмми заметила меня, на ее лице отразилось удивление. Сегодня на ней было платье с яркими полосками – малиново-красной, апельсиново-оранжевой и лимонно-желтой. В этом наряде Эмми походила на фруктовое мороженое. Влажные волосы мягкими волнами обрамляли лицо. Вид у нее был свежий и моложавый.

– Привет, Шарлотта! – сказала она. – Мы так, забежали на секундочку. Домой ехать еще далеко, а нам с Лулу в туалет приспичило. Девочки так славно поиграли!

Пит продолжал махать им с порога. Его кудри намокли и прилипли к голове, а глаза за очками поражали своей синевой, как в старые добрые времена, когда он еще катался на серфе. Он держал Стеллу за руку.

Когда гостьи ушли, мы вернулись в дом.

– День прошел потрясающе, – сказал Пит, широко улыбнувшись. – Стелла такая умница.

– В самом деле?

– Она даже не испугалась волнового бассейна. Вот это смелость! И вот еще что – она теперь ныряет с головой! Представляешь? И научилась выдыхать пузырьки через нос. Знаешь, ей так понравилось под водой, что она почти не выныривала!

Я взглянула на дочь. Хотелось, чтобы она сама рассказала о своих успехах.

– Тебе правда понравилось, солнышко? – обратилась я к Стелле, стараясь уловить в ее взгляде намек на напряжение.

– О да. Вода приятная, – ответила Стелла.

– «Была приятной», – резко поправила я. – Ты хотела сказать, «вода была приятной». Ты ведь уже не в бассейне. – Я пристально смотрела ей в глаза, пытаясь разглядеть хоть проблеск прежней Стеллы.

– Я пойду к себе, – сказала она. Я решила, что она хочет поскорее сбежать от Пита. Этот спектакль с папиными восторгами, должно быть, вымотал ее.

Пит принес ужин из тайского ресторанчика (он нашел такой, где согласились упаковать еду в его собственные контейнеры), Стелла взяла свою порцию и ушла к себе.

– Тебя не тревожит, что Стелла по-прежнему не хочет с нами есть? – спросила я, глядя, как он зажигает свечи. – Это длится уже несколько месяцев.

– Ну, пару раз она с нами садилась, – заметил Пит. – Когда Ирина… – Он осекся. Мы оба понимали, что в браке есть темы, которых лучше не касаться. Ирина не вернется.

– По крайней мере, она нормально питается, – сказала я.

Пит взял мою руку и поцеловал ее.

– Тебе полегче? Как посидели с Шери?

– Прекрасно, – ответила я. – Она… впрочем, неважно. – Я не стала пересказывать наш разговор, потому что Шери разделила позицию Пита, а я осталась в одиночестве.

– Салат из зеленой папайи такой вкусный, – восхитился муж, но тут же заметил, что я почти ничего не ем. – Опять тошнит?

– Нет аппетита, – коротко ответила я.

– Бедняжка, – сказал он, глядя на меня с беспокойством. Чтобы не огорчать его, я доложила себе в тарелку еще немного салата из папайи. Пит был так нежен, так ласков, так заботлив. Я понимала, почему Стелла так старается ему угодить. И все равно хотела донести до нее важную истину: нельзя изменять себя до неузнаваемости ради любви.

После ужина я поднялась к дочери.

– Пора спать, солнышко, – сказала я.

– Почитаешь мне?

Я удивилась. Мы давно перестали читать перед сном, по ее же просьбе. А теперь она устроилась в кровати и даже подвинулась, освободив мне место. Раньше я была нежеланным гостем в ее гнездышке – то одеяло помну, то неосторожно сяду на край ее пижамы, то начну читать слишком медленно или чересчур быстро. Когда-то я многим готова была пожертвовать, чтобы мы с ней вот так уютно улеглись рядышком.

Она выбрала книгу из своего раннего детства, «Волшебный камешек Сильвестра» – историю об ослике, который нашел камешек, исполняющий желания, и по глупости попросил превратить и его самого в камень. Вскоре волшебный камешек потерялся, и ослик оказался в плену своего нового облика. Закончилось все хорошо, но я редко дочитывала эту книгу до конца, потому что сцена, где ослик-камень одиноко лежит под снегом на пороге вечного сна, всегда доводила Стеллу до слез.

Теперь же она слушала молча, безо всякой реакции.

Мой взгляд задержался на постере с птицами Калифорнии над ее кроватью. Книга «Полет: Полная история авиации» так и лежала на столе нетронутой. Еще недавно Стелла была одержима этой темой. Мне вспомнилось, как она обрадовалась, когда нашла мертвую олушу на пляже: наконец-то представился шанс в прямом смысле разобрать птичьи крылья по косточкам и изучить биомеханику полета, как ее кумир – Отто Лилиенталь.

В моей голове мелькнула мысль: не нужно расшифровывать ее дневник, чтобы понять, что происходит в душе моей дочери. Неожиданно нашелся другой способ выманить настоящую Стеллу наружу.

Позже я потратила пару часов, просматривая сайты в поисках подходящего, и наконец разместила объявление. Вернуться туда, где все началось, и попробовать другой путь. Мне казалось, что это лучшее решение.

Ночью я проверила сайт – там уже был один отклик. Сумма превышала мои ожидания, и я сомневалась, что моя затея законна, но ситуация требовала действовать незамедлительно.

27

Коробка добралась до нас лишь через пять дней, задержанная рождественской суматохой: все заказывали подарки, и службы доставки были перегружены. К счастью, посылку добротно запаковали. Когда ее наконец привезли, уже начались школьные каникулы. В тот день Пит еще не вернулся с работы.

– Не хочешь принять ванну, милая? – предложила я Стелле, и она ушла без лишних вопросов. Раньше она ни за что не успокоилась бы, пока не выяснила, что же спрятано внутри.

Я взяла кухонный нож и отнесла коробку к ней в комнату. Поставила на кровать и вскрыла. Внутри лежали плотные блоки пенопласта. Как иронично: материал, который так часто убивает птиц в дикой природе, послужил упаковкой для трупа морской птицы. А может, тут нет и капли иронии.

Птица оказалась крупнее, чем я представляла. Замороженная, она все равно источала резкий запах соли и разложения. Перья цвета серого сланца, белая грудь и шея, желтый клюв с характерным красным пятном – признак взрослой особи в период гнездования. Розовые лапки аккуратно поджаты. Глаз, при жизни обрамленный красным ободком, теперь запал и пожелтел. Интересно, что ее убило? Никаких ран я у нее не заметила. Продавец уверял, что вышлет морскую чайку, умершую «естественной смертью», а я решила не уточнять подробности.

Для меня это была не просто птица, а научный экспонат – подарок, который Стелла может вскрыть и исследовать, как давно мечтала поступить с олушей. Я планировала сказать, что это подарок от нас обоих – от меня и от Пита – и что мы безо всякого осуждения принимаем Стеллу такой, какая она есть, со всеми ее странностями и любопытством, даже если другим оно кажется жутким и пугающим. Мы признаем, что лучший подарок для нашей дочери – не игрушки, не набор для изготовления украшений, а труп птицы.

Но, глядя на чайку, я ощутила щемящую печаль. Когда-то это дикое создание было живым: расхаживало с важным видом по песчаному берегу, парило над волнами. Я вспомнила, как год назад мы со Стеллой гуляли по пляжу в Мендосино и там повсюду были чайки. Волны накатывали на берег, оставляя белые пенистые разводы на песке, а мы стояли на мелководье, и казалось, что у наших ног – тысячи серебристых кувшинок.

Стелла носилась по берегу, выкрикивая чайкам цитаты из «Искусства войны», книги, которую она прочла с удивительным для ее возраста интересом.

– Знай себя и знай врага!

Воины сперва побеждают и лишь затем идут на войну!

Тактика без стратегии – лишь суета перед поражением!

Когда одна из чаек осмеливалась приблизиться к нашему рюкзаку – а это случалось всякий раз, когда мы отходили чересчур далеко, – Стелла тут же бросалась к ней, размахивая руками и крича что-то грозное. На пляже были и другие дети: они строили замки из песка, играли в волейбол, бегали по кругу. Но Стелла не нуждалась ни в чьей компании, ей было хорошо с самой собой, а мне – с ней.

И теперь мне очень хотелось вернуть ту девочку.

Я осторожно достала птицу и положила на кровать. Упаковку с пенопластом спрятала обратно в коробку и задвинула ее в шкаф. Позже избавлюсь от нее – так, чтобы Пит не заметил. После я спустилась в гостиную, нашла книжку-раскраску и села закрашивать мандалу в надежде отвлечься. Наверху хлопнула дверь ванной, скрипнула половица – Стелла пошла в свою комнату. Я затаила дыхание. Сердце затрепетало.

Сверху раздался возглас, полный удивления.

– О!

А затем – тишина.

Что это было? Она ведь обрадовалась? Я рванула наверх. Стелла стояла в углу комнаты, закрыв лицо руками. Боже, нет. Ей не понравился мой сюрприз. Как же так? Еще три месяца назад она закатила настоящую истерику, когда отец выбросил олушу в компост. А теперь перед ней – куда более интересная и крупная добыча, причем в идеальном состоянии.

– Стелла, детка. Все хорошо, правда. Это подарок, – пояснила я. Очевидно, сюрприз не удался. Я опустилась на колени перед ней и обняла за плечи. – Я купила ее для твоих научных опытов.

Стелла не убирала рук от лица. Ее страх был неподдельным. Я не увидела ни восторга, ни любопытства – один только чистый страх. Мне стало дурно. Куда подевалась моя странная, бесстрашная, одержимая наукой дочь? Я прижалась к ее окаменевшей груди.

– Стелла, Стелла, девочка моя. Что с тобой такое? – мой голос дрогнул.

– Твою мать, что за чертовщина? Откуда тут эта гадость? – воскликнул Пит у меня за спиной. Я обернулась. Муж потрясенно навис над кроватью.

Я вскочила на ноги.

– Все нормально, все хорошо. Не выражайся при ней! – Меня колотило. Я смахнула слезы дрожащей рукой. – Это я купила. И положила сюда. Думала, Стелле понравится. – Я снова повернулась к дочери, шмыгая носом. – Малышка, ты же помнишь олушу? Это вместо нее. Только чайка больше и лучше.

Но Стелла отшатнулась от меня, как от чужой. Может, ей важно было самой найти птицу для экспериментов – в ее природной среде? Наверное, мертвая птица в коробке – это что-то противоестественное, жуткое и подозрительное. Да и непонятно, как же она на самом деле погибла. Мне снова вспомнилось, как дочь радовалась олуше.

– Папа? – едва слышно позвала Стелла.

– Стелла, родная, – сказала я, – не смотри на папу, смотри на меня. Тебе не нужно притворяться другим человеком. Я знаю, какая ты на самом деле. Му, я какаду! Ты же помнишь, что нужно сказать? Пожалуйста, Стелла. Му, я какаду. А ты? Что ты ответишь? – Молчание. – Прошу тебя, Стелла, – молила я.

Она смотрела на меня чужими, незнакомыми глазами. Они будто бы вдруг потемнели и сузились. И тут я вдруг поняла: она не притворяется другой ради отцовского одобрения. Она действительно изменилась. Но ведь это невозможно. Я бессильно опустилась на ковер.

– Стелла? – Пит взял ее за руку. – Спускайся пока вниз. Я тут все уберу. Пойдем, я тебя отведу.

Вернулся Пит в резиновых перчатках. Он взял птицу, сунул ее в мусорный пакет. Я с трудом поднялась с пола. С хмурым, напряженным лицом Пит сдернул простыни с кровати, свернул их в комок и спросил:

– Ты можешь объяснить, с чего ты вообще взяла, что она обрадуется мертвой птице в своей постели?

– На постели, а не в постели! – поправила я его. – Стелла ведь любит такое. Ты сам видел, что было, когда ты выбросил ту олушу. Я хотела все исправить.

Пит взял в руки белье и мусорный пакет.

– Иди полежи или еще чем-нибудь займись. Я скоро вернусь, и поговорим.

Я ушла в нашу спальню и легла прямо в одежде. Крепко зажмурилась, но так и не смогла забыться. Простыни из бамбуковой саржи, такие экологичные и долговечные, казались шершавыми, как наждак. Вскоре Пит вошел в комнату и сказал:

– Ты меня пугаешь. Откуда-то взялась враждебность к Стелле. Да и ко мне тоже. Исправляешь каждую ее грамматическую ошибку, не хвалишь за успехи в плавании. Будто не замечаешь, когда я провожу с ней целые дни, готовлю ужин… А теперь эта птица. Какого дьявола?

– Это морская чайка, – уточнила я. Мне казалось, что называть ее просто «птицей» – значит оскорбить ее дикую, прекрасную природу. Как будто ее никогда и не было. – Я и не думала, что забота о Стелле для тебя такая обуза.

– Стелла – восьмилетний ребенок. Дети требуют много сил, как бы сильно мы их ни любили. Они выматывают. Эмми вот тоже мне недавно рассказывала, как бывает тяжело.

Я уставилась на него. Почему он сравнивает нашу Стеллу с чужими детьми? И почему откровенничает с Эмми? Интересно, он знает о ее блоге, который почему-то называется «Икоточка» (хотя об икоте там ни слова)? Эмми однажды перенесла праздник в честь дня рождения Лулу, потому что свет для фотографий в тот день был неподходящий.

Я натянула простыню на голову и свернулась калачиком, обхватив живот. И как малыш внутри меня все это выдерживает? Не исключено, что стресс снова приведет к выкидышу. Может, и к лучшему. Разве я вправе быть матерью для второго ребенка, если потеряла связь с первым?

Кровать тихо заскрипела – это Пит сел рядом. Его рука сжала мое плечо поверх простыни.

– Ты правда хочешь вернуться ко всем этим истерикам из-за купания и пижам? К вызовам в школу по два раза в неделю? К ночным визитам в больницу, к воплям, от которых трещат стены?

– Да, хочу, – прошептала я. – Она изменилась слишком сильно.

Он хрустнул костяшками пальцев – дурацкая привычка, от которой, как я думала, он давно избавился.

– Как по мне, изменилась ты.

Он все перевернул с ног на голову. Я села, выбралась из постели, подошла к комоду и натянула худи.

– Мне нужно выйти подышать.

Пит только кивнул, хотя за окном уже стемнело и шел дождик. Казалось, ему не терпится поскорее меня выпроводить. Наверное, ему и Стелле без меня только легче.

В окнах чужих домов мерцали огоньки рождественских елок. Одна из них бросилась мне в глаза – яркая, даже кричащая, утопающая в мишуре, переливающаяся разноцветными гирляндами. Рядом с ней громоздилась гора подарков. Мои подарки для Стеллы давно ждали своего часа на верхней полке шкафа. Там были и биография Эрхарт[18], и «Полет в Аррас»[19] Антуана де Сент-Экзюпери, и руководство по эксплуатации «Спитфайра»[20] сороковых годов, и даже карманный компас – все, что так любила прежняя Стелла. Когда я выбирала их, мне живо представлялось, как же она обрадуется. Слезы затуманили мне глаза, и огоньки елок расплылись.

Открыв дверь, Ирина окинула меня тяжелым взглядом.

– Ты выглядеть ужасно.

– Знаю.

Я попала под дождь, и теперь влажные волосы слиплись в отдельные пряди, напоминавшие крысиные хвосты. Волосы Ирины были стянуты в пучок, но казались редкими – она сегодня не прикрепила шиньон, который обычно придавал прическе объем.

– Вы и сами выглядите не лучшим образом, – вырвалось у меня.

Ирина пожала плечами и слегка пригладила прическу.

– Пока это ужасный извинение.

– Слушайте, на улице очень холодно. – Попытка поговорить с Шери провалилась. Ирина была последним человеком, к кому я могла обратиться, даже если она меня ненавидела.

Она пустила меня на кухню. Пахло там, словно в затхлом шкафу, где долго лежали плесневелые пряники.

– Ну? – бросила она.

Мерцающий свет тусклой лампы делал обстановку совсем неуютной.

– Вы не виноваты в том, что творится со Стеллой, – призналась я. – Мне не стоило выгонять вас из дома.

Плечи Ирины опустились. Она жестом пригласила меня сесть за кухонный стол, покрытый вышитой скатертью. Раньше она звала меня в гостиную. Теперь – на кухню, где ела сама. В груди вспыхнула искорка надежды. Получается, я не просто гость, которого принимают с формальностями. Мы стали гораздо ближе.

– Мне кажется, со мной происходит что-то странное, – начала я. – Пит считает… – Я выдавила смешок. – Он считает, что я понемногу схожу с ума.

Ирина кивнула.

– Ты слишком… как это слово… слишком наряжённая?

– Напряженная, – поправила я. От освещения у меня разболелась голова. – Но я не об этом. Хотела спросить: когда Бланка была совсем маленькой или даже во время беременности – у вас не было ощущения, что вы теряете рассудок?

Ирина фыркнула.

– Много раз.

Я ожидала услышать что-то вроде: «Всем женщинам тяжело после родов, но это проходит». Но вместо этого Ирина сказала:

– Мама моей мамы говорить, внутрь вселяться злой дух.

– Злой дух, – повторила я, кивнув. Похоже на описание депрессии, но звучит лучше. Если в вас вселился злой дух, значит, проблема не в вас, а в нем. Его можно изгнать, как ленточного червя. – И как вы от него избавились?

– Я показать тебе, – сказала Ирина, и во мне зародилась надежда. Я по-прежнему думала, что ленточный червь поселился в Стелле, а не во мне, но готова была попробовать все. Хуже точно не будет.

Ирина взяла со стола латунную солонку с изящными узорами, сняла крышку и высыпала соль.

– Ты садиться здесь, – распорядилась Ирина. Я понимала, что она задумала, но доверилась ей, и мне стало легче. Рядом с солью она поставила стакан воды.

– Вода не святая, но вдруг сработать.

Ее глаза засверкали. Она начертила пальцем крест на рассыпанной соли, встала и неожиданно брызнула мне на волосы водой. Я вздрогнула. Взяв щепотку соли, она зажала ее в кулаке, описала круг над моей головой и начала бормотать что-то на незнакомом языке.

– Это русский? – спросила я.

– Армянский.

– Я думала, в советское время в Азербайджане все говорили по-русски, – сказала я. Это я вычитала в интернете после Дня благодарения.

– Мы не забывать наш родной язык, – резко оборвала меня Ирина. – После Азербайджан мы с Бланка много лет жить в Армения.

– Извините, молчу.

Ирина отряхнула руки.

– Неважно, все.

Я смахнула соль с волос.

– Все? Мы избавились от… злого духа?

Ирина расхохоталась, холодно и безрадостно.

– Конечно, нет. Я просто… как это слово…

– Издеваетесь, – подсказала я, пока она не подобрала чего похуже. Соль забилась мне за воротник. Каждая крупинка кололась и жгла кожу.

– Ты взять мой свадебный платье, – прошипела Ирина. – А потом – вот так! – она щелкнула пальцами. – И я уже недостаточно хороший.

– Я же признала, что напрасно выгнала вас из дома.

– Слова! – она усмехнулась. – А теперь я выгонять тебя из мой дом.

Когда я поднялась, мой взгляд упал на бумажку, прилепленную к холодильнику. Это был какой-то список. Почерк показался до боли знакомым, а вот буквы точно были не из английского алфавита.

– Кто это написал?

Ирина быстро сорвала листок.

– Кто, как ты думать? Старый список покупки. Но я его не выбросить.

Она прижала бумагу к груди, словно сокровище. У меня похолодело внутри от ужаса. Эти округлые петли, равный интервал между словами… Я узнала почерк и, кажется, символы тоже.

Сейчас

28

На полке старинного георгианского камина теснятся кремовые свечи. Высоко под потолком звучит китовая песня, льющаяся из динамиков, закрепленных на бордовых стенах. В самом камине стоит большая глиняная ваза, полная ветвей с набухшими почками. Они настолько совершенны, что легко могли бы сойти за настоящие. Но я чувствую их искусственность. Сама не знаю как.

Рейн, моя массажистка, зачерпывает из баночки какую-то смесь и разогревает ее в ладонях.

– Это масло для тела, нашего производства. В составе – календула, алоэ вера и масло шиповника.

– Чудесно, – отвечаю я, но, едва ее пальцы касаются моей икры, нога непроизвольно дергается.

– Вы сильно напряжены, – мурлычет она.

– Пытаюсь расслабиться, – отвечаю я, а сама тайком хмурюсь. На массаже настояла доктор Бофор, после того как я ворвалась к ней в кабинет.

– Чтобы открыться, нужно полностью довериться, а доверие возникает постепенно, – сказала она.

Что верно, то верно. Будь я полностью откровенной на первом сеансе, она без колебаний прописала бы мне нейролептики. Вот только некогда мне доверительные отношения выстраивать. Может, стоит подойти к стойке регистрации, сказать, что у меня срочная ситуация, и потребовать ее номер.

– Попробуйте дышать глубже, – советует Рейн. Ее костлявые пальцы впиваются в мою плоть.

– Хорошо, – говорю я, но вдохи получаются короткими и поверхностными. Эта комната, уподобленная материнской утробе и задуманная как безопасное убежище, больше напоминает ловушку. Я лежу вниз лицом, завернутая в полотенца и уязвимая как никогда. Я даже не знаю, где мои туфли.

– Постарайтесь выбросить из головы мысли о туфлях, – советует Рейн. Я что, это все вслух сказала?

– Просто ответьте, где они.

– Дышите, – шепчет она. Резкая боль пронзает икру, и моя нога снова дергается. Рейн отступает. Кажется, я случайно ее лягнула.

– Разве нормально, что мне так больно? – спрашиваю я.

– Я едва вас касаюсь, – отвечает она.

– Хватит, мне это все не помогает, – говорю я, заворачиваюсь в полотенце, выскакиваю из комнаты и мчусь по коридору к кабинету доктора Бофор. Стучу, но в ответ тишина. Дверь заперта. Из лобби тянет холодком, и кожа покрывается мурашками. В отчаянии устремляюсь туда. Доктор Бофор уже почти у выхода. На ее плече висит сумка. Она одета в теплое зимнее пальто, больше похожее на мешок.

– Шарлотта. О Господи! – восклицает она, скользнув взглядом по полотенцу, прикрывающему мою наготу. Мне уже все равно. Она начинает искать глазами помощь. К нам подбегает запыхавшаяся Рейн и набрасывает мне на плечи пушистый халат.

– Вы велели мне расслабиться, – говорю я дрожащим голосом, вцепившись в рукав доктора Бофор. – Но как это сделать, если я схожу с ума от тревоги за Стеллу? Представьте, что ваш ребенок застрял под машиной. Сможете вы расслабиться? Я пыталась. Спросите у Рейн! – Я оборачиваюсь и вижу, что Рейн молча ретируется. – Вы должны меня выслушать, – снова прошу я доктора.

– Сперва мне нужно отправить сообщение. – Она открывает дверь кабинета, я прохожу внутрь и падаю на диван. Наверное, Бофор пишет своему партнеру, предупреждает, что задержится. В моем воображении возникает текст ее сообщения: «Не забудь, у Эдди сегодня карате. И оставь мне немного спагетти с болоньезе!» А потом – смайлик, эмодзи со спагетти на вилке и сердечко, сердечко, сердечко. Простые заботы, нормальная семейная жизнь. Осознает ли она, как ей повезло?

Наконец доктор устало входит в комнату, закрывает за собой дверь и садится.

– Вы правы, – говорю я. – Я должна рассказать вам все. Но откуда же взять доверие?

Она устраивается в кресле удобнее. Лицо у нее доброе, открытое.

– Я хочу вам кое-что рассказать. Однажды меня навестила мама. Уже после своей смерти.

– Метафорически? – уточняю я, уже готовясь услышать теорию о том, что все мы должны изгнать призраков своих матерей, чтобы стать самими собой.

Доктор Бофор качает головой.

– Нет, я видела ее у изножья своей кровати. Она была такой же реальной, как мы с вами.

Эти слова звучат так неожиданно, что я сперва не могу их осмыслить. Может, сверхъестественного в жизни больше, чем кажется, просто люди боятся об этом рассказывать. Как я боюсь открыться доктору Бофор.

– Более того, – продолжает она, – я встречала тех, кто переживал подобное. И не спешу считать это симптомом болезни.

Я смотрю на нее с изумлением. Может, у меня все же получится ей довериться? И она мне поверит? Доктор Бофор улыбается, и я слегка расслабляюсь. Наверное, она чудесная мать. И если ее дети просыпаются от кошмаров, она приносит им теплое молоко с медом и рассказывает, как они появились на свет, пока они снова не уснут.

– А что, если вернуться решила не мать, – начинаю я, – а тот, кого вы считали второстепенной фигурой в своей жизни?

– Моя задача – слушать, а не осуждать, – говорит доктор, и я начинаю рассказ о самых страшных событиях этой истории.

Тогда

29

Когда я вернулась домой после встречи с Ириной, Пит сидел в наушниках за ноутбуком – у него была конференция в Zoom. Я молча махнула ему рукой. Хорошо, что он занят и не станет мешать. Мне нужно было поговорить со Стеллой – ради такого я даже готова была ее разбудить. На верхней ступеньке лестницы мне стало дурно: пришлось остановиться и прислониться к стене. Легкие сдавило, дыхание сбилось, ребенок дернулся под ребрами.

Я толкнула дверь в комнату Стеллы. Ночь в Лондоне никогда не бывает по-настоящему темной – в дом неизбежно проникает уличный свет. Кровать пустовала. Одеяло было откинуто в сторону. Я перевела взгляд на середину комнаты и вздрогнула, увидев Стеллу. Она что, ходит во сне? Неужели у нее лунатизм? Если так, то включать свет не стоит – вдруг напугаю? Глаза у нее были открыты, но это еще не значило, что она не спит. Я на цыпочках подошла ближе и осторожно положила руку ей на плечо, надеясь, что смогу вернуть ее в постель. Ее тело было плотным, каменным, неподвижным, и мне подумалось, что, даже если бы я ее толкнула, она бы не упала. Теперь я точно знала: она не спит.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

– Ничего особенного, – отозвалась она.

У меня побежали мурашки. Так всегда отвечала Бланка, когда я спрашивала, что она делала на выходных.

Ирина рассказывала, что ее бабушка верила в злых духов, способных вселиться в беременную женщину. А что, если они могут завладеть ребенком?

– Скажи, почему ты не ешь со мной?

– Мне неуютно.

– Почему у тебя почерк Бланки?

– Это мой почерк, – прошептала она.

– А дневник? На каком он языке?

– На моем.

– На армянском?

От нее пахло хлоркой – даже сильнее, чем от джакузи, где утонула Бланка. Стиснув зубы от бессилия, я включила свет.

Год назад, на Хеллоуин, Пит и Стелла нарядились зомби. Латексный грим с «ранами» выглядел жутко реалистично. Они очень хотели меня напугать, поэтому пришлось подыграть и изобразить страх. Но даже под толстым слоем грима я видела свою Стеллу – с ее копной рыжих волос и звонким голоском. И с той же отчетливостью понимала теперь: передо мной не она. Тошнота подступила к горлу. Ни Ирина, ни Пит – никто из них не заставлял ее притворяться Бланкой. Она была Бланкой – на каком-то непостижимом уровне.

Дыши глубже, приказала я себе. Когда у Стеллы случались «приступы паники», я всегда заклинала ее: дыши, дыши, дыши; но как внушить себе спокойствие, если страх сдавил горло и не дает сделать даже короткий вдох?

Бланка – человек. Точнее, она когда-то была человеком. От этой мысли мне стало легче. Теперь она дух, но с ней, вероятно, еще можно поговорить. Я взяла Стеллу за плечи.

– Я хочу тебе помочь, но и мне нужна твоя помощь. Зачем ты это делаешь? – Ответа не последовало. Я встряхнула Стеллу, но она оставалась неподвижной. – Скажи, чего ты хочешь? – Она посмотрела на меня пустым, застывшим взглядом, и я затормошила ее сильнее. – Чего ты хочешь? Черт подери, скажи мне! Чего ты хочешь?

В комнату влетел Пит.

– Ты с ума сошла? Что ты творишь?

Я отступила, вдруг осознав, до чего же громко кричала. Смахнула слюну с подбородка.

– Твою ж мать, что здесь происходит? – спросил Пит и взял Стеллу на руки.

Я покачала головой. Даже если бы я на коленях умоляла Пита почитать дневник Стеллы, он согласился бы только в случае серьезной опасности для ее жизни. А как еще доказать, что Бланка завладела Стеллой? Единственным доказательством был дневник.

Стелла выскользнула из рук Пита и посмотрела на меня с упреком.

– Ты меня так крепко схватила! Мне было больно.

Она говорила голосом Стеллы, но я видела Бланку, которая словно решила вступить со мной в тайный сговор. Я поняла, что она не хочет впутывать Пита в эту историю. Она касается только нас. Рядом с Питом Бланка будет изображать «Стеллу», а мне предстоит самой разобраться, чего она хочет. Что ж, подумала я, приму эти правила.

– Прости, милая, я просто пыталась тебя разбудить. – Я повернулась к Питу. – У нее был приступ лунатизма.

Он покачал головой.

– Нельзя будить лунатиков. Это опасно.

Я чувствовала себя совершенно опустошенной, но сон никак не шел. Разве можно уснуть, зная, что Бланка прячется в нашем доме, хуже того – в теле нашей дочери? Чем больше я размышляла, тем яснее понимала, до чего искусно она все провернула. Это произошло не в одночасье. Она пробиралась в наше семейное гнездышко постепенно, шаг за шагом. А когда я наконец поняла, что происходит, было уже слишком поздно.

Я выбралась из постели, стараясь не разбудить Пита, спустилась вниз и встала у окна. Оранжевое небо тяжело нависало над городом. Я закрыла глаза, прижав лоб к холодному стеклу. Настоящая Стелла не могла просто взять и исчезнуть, она просто спряталась, ушла глубоко в себя, правда же? Я надеялась, что она просто спит и не понимает, что творится вокруг. Но вдруг она все чувствует? Вдруг она как пациент, которого не взяла анестезия, – неподвижна, парализована, но полностью в сознании?

Или как человек, которого хоронят заживо.

Я стукнулась лбом об стекло, прогоняя эти образы, и постаралась успокоиться. Паника только навредит. Я поняла, что происходит. Пришло время действовать. Возможно, интернет подскажет, как лучше поступить. Демоны – вот главные виновники подобных историй одержимости, как утверждали многочисленные сайты. Но чтобы в чье-то тело вселился дух умершего человека… Такое случается редко. Увы, именно это и произошло со Стеллой. С демонами справиться гораздо проще. Бабушка Ирины была не так уж далека от истины: главное средство – святая вода и чтение Библии. Я переходила по новым и новым ссылкам, но ни одна из прочитанных статей не давала ответа на вопрос: как изгнать дух умершего из тела собственного ребенка.

За окном, несмотря на темноту, уже запели первые птицы. Я поняла, что все делаю неправильно. Бланка не просто дух. Она – человек или когда-то была им. А это значит, что ее мотивы сложнее, тоньше. Здесь не помогут заклинания и обряды. Нужно найти общий язык. Понять, чего она хочет, исполнить ее желание, уважить. Все как в этикете и дипломатии. Разве не этим я занималась всю свою жизнь? Разве не в этом я эксперт?

По сути, мне нужно было уговорить засидевшегося гостя уйти. Только сделать это надо было так (тролли этого никогда не понимали), чтобы гость даже не заподозрил, что его присутствие уже нежелательно. «Погаси свет в комнате, гость сам все поймет», – советовал один тролль. «Просто иди спать», – предлагал другой. Нет, нет и еще раз нет. Я не хотела обижать гостя, а тем более – Бланку.

Я начала мерить шагами комнаты, обдумывая, почему же она вернулась. Очевидно, ей что-то было нужно. Что-то связанное со Стеллой. Может, у нее имелось для нас какое-то послание? Хотя это странно, ведь при жизни она не отличалась общительностью. Она любила Стеллу, это я знала. Может, она пыталась ее защитить? Но почему тогда поработила ее тело?

Мой взгляд упал на крест, нарисованный напротив холодильника. Он никуда не делся. Я рассмотрела, что в этот раз он начертан маркером, хотя раньше – это я точно помнила – всегда был карандашным. Я осторожно коснулась его кончиком пальца. В памяти всплыли слова Уэсли: «Иногда дети не могут выразить чувства словами и используют те инструменты, что им доступны». Бланка, конечно, не была ребенком, но, возможно, нарисовала крест, чтобы рассказать о своих чувствах. В детстве мать заставляла ее стоять носом к похожему кресту в наказание за провинности. И она послушно стояла.

Раз крест раз за разом появлялся именно на кухне, напрашивался вывод, что это зловещее послание обращено к кому-то из жителей нашего дома. Вряд ли к Стелле, ведь Бланка очень ее любила. И вряд ли она могла нарисовать его для самой себя – зачем себя же приговаривать к наказаниям и возвращаться ради этого из мира мертвых? Оставались только мы с Питом. Кто-то из нас сильно обидел Бланку.

Вряд ли она хотела наказать Пита – он почти с ней не пересекался. И тут меня пронзила страшная догадка: в списке подозреваемых остаюсь только я. Когда Бланка отстранялась и перечеркивала мои попытки стать ближе, я послушно отступала, ни на чем не настаивая. Я не вникала в ее короткие, на первый взгляд ничего не значащие ответы, не пыталась понять ее молчание. Но ее скупое, повторяющееся «Ничего особенного» было посланием. Ее простое «О да» тоже несло скрытый смысл. Я же приняла ее заботу о Стелле как нечто само собой разумеющееся, не удосужившись узнать ее получше. Потому что, если быть честной, в глубине души не считала Бланку значимым человеком.

И вот она взяла мою дочь в заложники. Это был ее способ сказать: «Я значима. Я важна».

«Советы Шарлотты» гласили: «Сомневаешься – извинись».

Но я знала, что простого извинения будет недостаточно. Подарок с запиской не исправят положения. Покаяние должно быть искренним, глубоким. Я должна показать Бланке, что замечаю и уважаю ее личность. Что мне не все равно. Что она не пустое место. Мне нужно было хорошенько подумать, что бы понравилось Бланке. Когда небо за окном уже начало светлеть, я вернулась в постель, чтобы поспать пару часов. Мне предстоял важный день.

30

Когда Пит уехал на работу, я зашла в комнату Стеллы и сказала, что готовлю для нее сюрприз.

– Я сейчас пойду по делам, а тебе придется немного побыть одной, – объяснила я. Уроков не было из-за рождественских каникул. Обычно я боялась оставлять ее дома без присмотра, но теперь мы обе знали: восемь лет ей только на вид.

– Я не могу взять тебя с собой, иначе сюрприза не получится, – пояснила я.

Она кивнула.

– Со мной останется Веточник, – сказала Стелла. Она все еще дорожила куклой, которую смастерила вместе с Ириной.

Я отправилась в центр Масвелл-Хилла за продуктами для гомгуша, рецепт которого я отыскала в интернете. Купила картошку, пиво и отстояла очередь в дорогой мясной лавке, куда прежде никогда не заходила, чтобы взять три фунта нарезанной кубиками баранины.

Вернувшись домой, я попросила Стеллу пойти к себе и пока заняться вязанием.

– Мне нужно время, чтобы закончить сюрприз. Когда все будет готово, я тебя позову.

По рецепту тушить это блюдо нужно было в тандыре – глиняной печи, в которой также пекли хлеб. К сожалению, у меня больше не было черной кастрюли Ирины, поэтому пришлось довольствоваться своей бледно-бежевой. Рагу готовилось долго – несколько часов. В конце я плеснула в кастрюлю немного армянского вина – всего капельку, для аромата. Я прекрасно помнила, кто затаился в теле моей дочери. Бланка.

Я накрыла стол на одну персону – с такой тщательностью, будто ждала важного гостя. Сложенная салфетка, ложка, вилка, кружка. Разогрела лаваш. Эта церемония была полной противоположностью семейным ужинам, по которым я так скучала последние недели. Я всегда считала, что люди должны есть вместе. Но мне хотелось показать Бланке свое уважение. Гомгуш – праздничное угощение. Прекрасно. Сегодня Бланка-в-теле-Стеллы будет пировать. В первый и, надеюсь, в последний раз она будет сидеть за нашим столом. И есть из керамической тарелки ручной работы, а не из пластикового стаканчика от йогурта.

Наконец я постучала в дверь Стеллиной комнаты.

– Все готово.

Стелла появилась в своем любимом темном платье, которое надевала только по особым случаям. Мы спустились на кухню. Она молча обвела взглядом стол, накрытый лишь для одной персоны. Лицо ее оставалось бесстрастным, но мне показалось, что в глазах промелькнуло что-то живое – возможно, искра предвкушения или даже радости.

– Прежде чем ты сядешь за стол, – начала я, – хочу тебя поблагодарить. За все, что ты сделала. За помощь, за труд. Надо было сказать это раньше, но лучше поздно, чем никогда. Спасибо за все.

Стелла села за стол и сощурила незнакомые, темные глаза. Я поняла, что она хочет остаться одна.

– Н-не… не буду мешать, – сказала я.

Я села на диван, затаив дыхание и прислушиваясь. Звяканье ложки о тарелку, прихлебывание, чавканье… Облизывает ли она пальцы? Возможно. В некоторых культурах чавканье – это признак того, что блюдо понравилось, вежливая форма похвалы повару. Я надеялась, что Бланка всем довольна, ведь это была ее последняя трапеза за нашим столом.

Когда я вернулась на кухню, ее тарелка была пуста, точно ее вылизал голодный зверек.

– Еще? – спросила я и тут же положила в тарелку еще одну щедрую порцию гомгуша. В итоге Бланка съела три порции. Она одиноко сидела за нашим длинным столом, сгорбившись над едой, и одной рукой крепко прижимала к себе тарелку, будто боялась, что я ее отниму. Я вспомнила вопрос, который однажды обсуждала в своей колонке по этикету. Как-то мне написали такое письмо: «Дорогая Шарлотта, я женщина с хорошим аппетитом, и друзья иногда говорят мне: "Ого, сколько ты уминаешь!" Вежливо ли комментировать, сколько ест женщина?»

Чтобы дать развернутый ответ, я поговорила с одной известной феминисткой. Она рассказала, что страх перед ненасытностью женщины глубоко укоренен в обществе. «Женщинам нельзя занимать чересчур много места и слишком уж много хотеть» – вот как она это сформулировала. Тогда ее слова показались мне чепухой. С какой стати кому-то бояться женщину, поглощающую плотный ужин? Разве кто-то всерьез думает, что лишняя порция пасты или пара дополнительных ложек десерта способны пошатнуть основы патриархата? Скорее уж это похвала: мол, молодец, что не поддалась давлению общества с его анорексичными идеалами. Здорово, что ты так любишь жизнь!

Но сейчас… сейчас я вдруг поняла, что в неуемном аппетите есть что-то пугающее, что-то первобытное. Что-то глубоко неестественное. Бланка ела не просто жадно, а скорее отчаянно, как будто хотела заполнить бездонную пустоту внутри. Разве столько вообще поместится в желудке у восьмилетнего ребенка?

– Что теперь? – спросила она низким, почти чужим голосом, когда наконец поднялась из-за стола.

– Пойдем в твое любимое место, – ответила я.

Она не спросила, почему мы идем на улицу в такую темень, просто безропотно ждала, пока я натяну на нее куртку. Я повела ее на детскую площадку. Она шла рядом молча, будто уже знала, что будет дальше. Я выбрала это место из уважения к ней. Хотела показать, что в этот раз я учла ее желания. А еще мне хотелось, чтобы нам никто не мешал. Бланка тяжело шагала рядом, и я вдруг ощутила с ней странное родство, которое прежде было мне недоступно. Мы вместе двигались к одной цели.

Воздух был пропитан дымом, пахло жженой листвой. Уличные фонари тускло освещали дорогу, оставляя пятна света на мокрой мостовой. Я поглядывала на горящие окна домов и чувствовала глухую зависть к этим людям с их счастливой, нормальной жизнью в престижном Масвелл-Хилле. Они даже не подозревали, какой мрачный обряд разворачивается прямо под их окнами.

Название этого района – Масвелл – происходило от словосочетания «Моховой колодец»[21]. Так назывался целебный источник, которому приписывали чудодейственную силу. Если бы я могла отыскать его, если бы могла окунуть Стеллу в его воды, «смыть» с нее Бланку… Но вместо источника я привела ее к утиному пруду. Мы шли вдоль берега, выдыхая облачка пара.

Стелла, укутанная в куртку, казалась непривычно крупной, капюшон сползал ей на глаза, длинная юбка собирала грязь с мокрой земли, а насквозь промокшие кроссовки хлюпали. На ее лице застыло выражение каменной, безмолвной покорности.

Бетонная дорожка внезапно обрывалась, сменяясь тропинкой, которая вела прямо к воде. Сердце болезненно сжалось от воспоминаний. Мы приходили сюда, когда она была совсем малышкой. Бросали уткам овес и просо и с увлечением обсуждали, есть ли у «Небочаток» секретная база на заросшем острове посреди озера. Стелла тогда болтала без умолку, рассказывая о хитроумных и коварных планах злодеев, а потом мы, затаив дыхание, прятались в кустах, а страх щекотал нам нервы.

Я одернула себя. Пора сосредоточиться на том, ради чего я сюда пришла. Я взяла холодные руки Стеллы – они вдруг показались слишком крупными для ребенка – и заговорила:

– Я не замечала тебя, не думала о тебе. Пользовалась твоим дешевым трудом. Платила до смешного мало и не предлагала больше, потому что ты и не просила. И, честно говоря, мне казалось, что ты плоховато справляешься.

Я замолчала, чтобы перевести дух, и продолжила:

– Но я ценила совсем не то, что нужно. Не так важно, что ты не мыла ее игрушки или забывала распаковать ланч-бокс. Ты была терпелива со Стеллой. Ты любила ее. И даже не успела с ней попрощаться. А я просто отпустила тебя, даже не поинтересовавшись, почему ты несчастна.

Когда просишь прощения – глубоко, искренне, по-настоящему, – то раскрываешь душу. Видишь в ней все: мелочность, эгоизм, страхи – то, что толкнуло тебя на обидные слова и поступки. Не спеша препарируешь всю эту тьму. Иначе другой человек не поймет, что ты проделал работу над собой, чтобы это больше не повторилось.

Я говорила долго. Вылила все, что накопилось внутри, чувствуя, как холод добирается до самых кончиков пальцев. Лицо Стеллы выглядывало из-под капюшона парки – напряженное, замерзшее.

– Я не обращала на тебя внимания, не видела тебя, – сказала я, и мой голос сорвался на шепот. – Но теперь… теперь вижу. Прости.

Стелла тяжело вздохнула, переступая с ноги на ногу.

– Можно уже домой?

– Это еще не все. – Я догадывалась, что она отреагирует именно так. «Слова», – сказала Ирина, когда я пыталась перед ней извиниться. Одними словами не обойтись. Я должна доказать свое раскаяние делом.

Я взяла ее за руку и повела вдоль берега. Мы дошли до закрытого кафе. Все, что мне было нужно, – это кирпичная стена. Я достала из кармана кусочек мела и нарисовала на ней крест на уровне своего носа.

– Прости меня. Теперь я приму наказание. Смотри.

Я включила фонарик на телефоне, показала ей крест, а затем прижалась носом к холодной шершавой стене. Даже в темноте я чувствовала на себе взгляд Стеллы. Я стояла спиной ко всему миру и чувствовала себя уязвимо и беззащитно, как ребенок, ожидающий шлепка.

Но странное дело: с течением времени стыд и страх отступали. На смену им пришло чувство облегчения, будто справедливость наконец восстановилась. Наверное, так чувствовала себя Бланка в детстве. Может, такие вот «стояния» у креста и правда утешали, дарили чувство безопасности. Делали мир понятным. Ясным. Простым. Давали четкую инструкцию. В отличие от жизни в сером мегаполисе, где все хаотично и запутанно, где говорят на трудном языке и подают незнакомую еду. Где люди купаются в роскоши и привилегиях и не догадываются, каково это – потерять отца, которого вытащили ночью из постели и сожгли только за то, что он этнический армянин. Ирина боролась за жизнь с неистовой силой. Ей удалось спасти Бланку, перейти через горы, добраться до Армении, а потом и до Лондона. Но, может быть, эта борьба ее опустошила, сделала равнодушной к родной дочери.

– Теперь я тебя понимаю, – прошептала я. – Прости.

Я на миг прижалась лбом к стене, чувствуя невероятную усталость, а потом обернулась.

Сзади никого не было. Только шумная стена дождя.

– Стелла! – позвала я. Я свернула за угол кафе, обошла его. Никого. Лишь сырость и мрак. – Стелла?

У озера тоже никого не было. Я сделала еще несколько шагов и оступилась. Нога скользнула по мокрым, гниющим листьям, и я рухнула на четвереньки. Ладони горели, колени саднило, дыхание сбилось, а живот свело так, что я не могла вдохнуть.

Вскоре боль немного отпустила, но страх только нарастал.

– Стелла! – закричала. – Стелла! Стелла!

Взгляд зацепился за темное пятно вдали, у ограды. Сердце ухнуло вниз. Нет, это тоже не Стелла, а поваленное дерево, на котором она так любила играть.

– Стелла!

Я дважды обежала пруд, громко повторяя ее имя. Она где-то рядом. Она не могла уйти.

Дрожащими пальцами я набрала номер Пита. Губы онемели от холода и не слушались, слова путались.

– Господи Иисусе, Шарлотта! Как ты могла ее потерять?! Что вы делали в этом чертовом парке в темноте?.. Ладно, неважно. Скоро буду.

Диафрагму так больно сдавило, что я согнулась пополам, хватая ртом воздух. Свет вокруг померк, и лондонский парк исчез, словно его никогда не существовало. Вокруг раскинулась бескрайняя черная пустошь. На горизонте едва мерцали огоньки – их разожгли другие люди, у которых были дрова и кров. А у меня не осталось ничего. Только холод, пробиравший до самого сердца и заморозивший все внутри.

Боль накатила снова. Я вцепилась в ограду, пытаясь устоять, но ноги подогнулись, и я рухнула на землю. Мимо меня кто-то торопливо прошел. Я хотела попросить о помощи, но говорить было слишком больно. Человек наверняка понял, что я в беде, но оставил меня наедине с моими мучениями – возможно, решил, что невежливо лезть не в свое дело.

Пошатываясь, я обошла озеро еще раз. Слезы лились без остановки. Я больше не чувствовала своих пальцев. Казалось, невидимые гигантские ножницы отрезали их, оставив только тупую боль. И я знала, что заслужила это. Я бы хоть все руки отдала, лишь бы вернуть Стеллу. Да что там руки, даже своего нерожденного ребенка.

И тут телефон ожил, издав короткий сигнал. На экране высветились два слова: «Она здесь».

Пит сам открыл дверь, пока я возилась с ключом, судорожно пытаясь вставить его в замок.

– Она вернулась сама. Хорошо, что я не успел уйти. Что, черт возьми, случилось? Как ты могла оставить ее одну?

– Боже, с ней все хорошо?

– Немного замерзла, но в порядке. Она наверху, – ответил он мрачно. Его взгляд был осуждающим. В зеркале в прихожей я увидела свое отражение: лицо обветренное, на щеках грязь, в волосах запутались листья, взгляд растерянный и испуганный.

– Мне нужно к ней, – сказала я, но тут Пит указал на пустую тарелку и бокал на столе. – Постой. Ты что, дала ей вина?

Я скрестила руки на груди.

– Это мое. – Пришлось солгать. Он бы все равно не поверил моим объяснениям.

– Как вы разминулись? И что вообще делали на детской площадке в такой час?

– Бланк… то есть Стелла захотела туда пойти, – начала я выдумывать на ходу. – Мы играли, а потом она вдруг исчезла. Я искала ее, но…

– Слава Богу, она нашла дорогу домой.

– Она у себя в комнате?

– В ванной, греется. Я предложил посидеть с ней, но она отказалась. Наверное, уже начинает стесняться.

– Я поднимусь к ней.

Меня больше всего интересовало другое: довольна ли Бланка моим наказанием? Я рванула наверх, распахнула дверь и застыла. Стелла лежала в ванне, вытянувшись во весь рост. Лицо было скрыто под водой. Мою грудь сдавило ужасом: сколько времени она уже так пролежала? На миг мне показалось, что я смотрю на ребенка, запертого в прозрачном, стеклянном гробу.

– Нет! – закричала я, бросившись к ней. Тут Стелла резко села, распахнула глаза и заморгала. Вода струйками стекала с ее волос. Я схватила Стеллу и вытащила ее из ванны. Моя одежда мгновенно промокла, но мне было все равно.

Я крепко прижала ее к себе, стараясь унять дрожь в руках. Потом отстранилась и заглянула ей в глаза.

– Зачем ты это сделала? Ты хотела меня напугать? Я думала, ты утонула!

В ванную ворвался Пит.

– Что тут происходит?

– Я испугалась, – я выдохнула, стараясь говорить спокойнее. – Стелла с головой ушла под воду. Это опасно, милая.

– Она тренировалась задерживать дыхание, – пояснил Пит. – Как советовал учитель по плаванию. Господи… – он протянул Стелле полотенце.

Мои зубы стучали. Я понимала: это не случайность, а знак. Бланка посылает мне предупреждение: ее терпение на исходе. Она не собиралась топить Стеллу (пока что), но давала понять, что легко может это сделать. Она вселилась в тело моей дочери не ради того, чтобы выслушивать мои извинения или смотреть, как я виновато тычусь носом в крестик. Нет, она требовала чего-то большего, и мне нужно было поскорее выяснить, чего она хочет, пока еще не поздно. Но как это сделать, если она все время молчит? Оставался последний способ.

– Если не хочешь со мной разговаривать, дай почитать свой дневник, – прошептала я, встретив ее мрачный, неподвижный взгляд.

Пит вошел в спальню с подносом, на котором стояли чашка чая и кувшинчик с подогретым молоком. В молоке лениво плавали палочка корицы и завиток лимонной цедры. Чай по-калифорнийски – так мы называли этот напиток. Когда-то в далеком прошлом, во время нашего медового месяца в Испании в одном кафе мне подали именно такой чай – необычный и изысканный. Я влюбилась в его вкус, и с тех пор Пит добивался, чтобы мне его готовили в каждом кафе, куда бы мы ни зашли, и всегда оставлял щедрые чаевые за нашу причуду.

Но сегодня даже этот жест меня насторожил. Я всматривалась в его лицо, наполовину скрытое бородой, и пыталась понять, что изменилось.

– Я не злюсь, – сказал он. – Просто переживаю за тебя.

– Все будет хорошо, – ответила я, хотя зубы по-прежнему предательски стучали. Я наклонилась чуть ближе к нему и наконец поняла, в чем дело. Пропал тот знакомый аромат, который всегда напоминал мне о Пите. Свежесть цитрусовых и легкая нотка карандашной стружки уступили место запаху земли и сырости. Так пах мицелий, растущий во тьме.

Пит ушел вниз, сказав, что ему нужно позвонить, а я сбросила грязные, влажные джинсы и свитер и скользнула под одеяло. Едва я устроилась в постели, как меня пронзила резкая боль. Схватки Брэкстона-Хикса, поняла я, ложные предвестники родов, вызванные стрессом. Если немного полежу и отдохну, все пройдет. И все же боль заставила меня задуматься о будущем. Сейчас я отдаю все силы, чтобы выяснить, чего хочет Бланка. А что я буду делать, когда придется кормить младенца, менять подгузники, не спать ночами? Нет, Бланка должна уйти. До рождения малыша. Только я совершенно не представляла, как ее прогнать.

31

– Я хочу свой дневник, – Стелла трясла меня, и ее дыхание обжигало мне лицо.

Я резко села. Было уже утро.

– Где папа? – спросила я.

– Готовит завтрак. Мне нужен дневник, – она указала на шкаф Пита.

– Я уже смотрела там, – ответила я, но все равно встала с кровати и открыла шкаф. Стелла молча указала на верхнюю полку, где лежал чемодан Пита. Я потянула его вниз. – Я и там проверила, – сказала я, но потом вспомнила про пакеты, в которые он складывал вещи во время поездок. Они аккуратно лежали в сетчатом кармане.

Дневник был спрятан в самом маленьком из пакетов. Я уже и забыла, что Стелла вела его в дешевом потрепанном блокноте. Я надеялась, что не обманулась в своих ожиданиях и найду в нем ответы.

– Можно? – спросила я, и она кивнула. Я раскрыла дневник наугад: меня встретил частокол непонятных символов. И правда похоже на армянский алфавит. Этими таинственными буквами были испещрены целые страницы, и мне предстояло как-то их расшифровать. Я поймала себя на том, что вывожу буквы на ковре пальцем: сначала t, затем u. Пропуск, а потом знак, напоминающий перевернутую m. Пять комбинаций причудливых символов – и все начиналось заново. Она повторяла одну и ту же фразу. Я открыла предыдущую страницу – та же картина. Пробежалась глазами по всему дневнику – везде один и тот же узор. Месяцами она без устали его переписывала.

– Что это значит? – прошептала я. Зачем писать одну и ту же фразу бесчисленное число раз – для себя?

– Стелла! – позвал Пит. – Шарлотта! Завтрак!

Я взяла ее за руку.

– Можно показать ему?

Стелла покачала головой.

– Хорошо, не буду показывать. Но можно хотя бы оставить блокнот себе?

Она опять покачала головой и приложила палец к губам.

Она не просто не хотела показывать дневник Питу. Она не хотела, чтобы он знал, что я его читала. Что бы ни замышляла Бланка, это касалось только нас двоих.

– Можно хотя бы его сфотографировать?

Она кивнула, я сделала снимок и спрятала дневник обратно в тайник. Потом поставила чемодан на полку – так, чтобы не было заметно, что его вообще брали.

Стелла пошла завтракать, а я схватила телефон, гадая, как бы перевести страницы дневника.

– Шарлотта? – Пит появился в дверях, и я мгновенно спрятала телефон под одеяло. Он поставил передо мной поднос, на котором была тарелка с овсянкой, усыпанной кусочками банана. – Я отвезу Стеллу к Лулу, а потом поеду в офис. Хочу, чтобы ты поела.

– Отлично! – я быстро съела овсянку, чтобы ему угодить, а потом поспешила в комнату Стеллы. Поторопила ее, чтобы она поскорее оделась и почистила зубы. Мне не терпелось остаться наедине с телефоном.

Как только за Питом и Стеллой захлопнулась дверь, я тут же открыла онлайн-переводчик. Я не могла набрать слова из дневника вручную, потому что таких символов не было на клавиатуре, но заметила кнопку с изображением и поняла, что могу загрузить фото. Мои руки дрожали. Разумеется, это оказался армянский. На английской раскладке эти слова выглядели так: yes atum yem ayd mardun.

А вот как звучал перевод: я ненавижу этого человека.

Я похолодела. Какая сильная ненависть. Вряд ли тому, кто пробудил в Бланке это чувство, удастся отделаться покаянием у креста. Наверняка она хочет, чтобы этот человек страдал.

Теперь я понимала: Бланка не испытывала ненависти ко мне. Я была ее союзником, если можно так выразиться. Ведь она показала мне свой армянский дневник. Это не случайно. Она дала мне часть ответов – но далеко не все. Остальное нужно было найти самой.

Я часами бродила по дому, не в силах сфокусироваться на «расследовании». Мысли скакали в голове, как маленькие серебряные шарики по пластиковому подносу, который нужно наклонять, чтобы они попали в лунки. Они сталкивались, перекатывались, отскакивали друг от друга, не давая сосредоточиться на чем-то одном.

В полдень пришла боль, и это уже были не просто схватки Брэкстона-Хикса. Казалось, все мое тело сжали железные тиски. Я опустилась на колени и уперлась лбом в край кровати. Тридцать недель. Еще слишком рано. Я понимала: надо поехать в больницу. Меня наверняка переведут на постельный режим. Но если я сейчас остановлюсь, то потеряю шанс спасти Стеллу. Времени у меня не оставалось.

Мне нужна была информация о Бланке. Я понимала, что Ирина теперь вряд ли захочет со мной откровенничать. Но если пробраться к ней в дом в ее отсутствие, можно тайком осмотреть комнату Бланки, ее вещи. Может, у нее был ноутбук с несложным паролем или она тоже вела дневник. При жизни Бланка оставалась для меня загадкой, но теперь, после смерти, я могу раскрыть ее тайны и секреты. Возможно, скоро я найду ответы – и имя того, кто причинил ей такую боль и вызвал столько ненависти.

У дома Ирины я задержалась, пытаясь угадать, внутри она или нет. Я надеялась, что увижу, как она выходит, и тогда все прояснится. Один раз, набравшись смелости, я прошла мимо окон, чтобы проверить, не сидит ли она у подоконника, но так ее и не увидела. Может, она вернулась к работе в хосписе и сейчас ухаживает за умирающими. Но если она дома, звонить в дверь бессмысленно. В последний раз Ирина ясно дала понять, что думает обо мне.

Сгустились сумерки, и вновь пошел холодный дождь. Я была в таком смятении, что выскочила из дома без куртки и даже без телефона, – и только теперь это заметила. Мимо спешили люди; их лица скрывались под капюшонами, а ручки тяжелых пакетов с продуктами, наверное, больно врезались в ладони.

Я все-таки позвонила в звонок два раза. Я не знала, что скажу, если Ирина откроет. На темном асфальте уже блестели лужи. Я нажала на кнопку в третий раз. В доме было темно, изнутри не доносилось ни звука. Я попробовала открыть окна, но не получилось. Поискала у входа запасной ключ. Но у дома не было даже горшка с геранью.

И тут я заметила тропу между ее домом и соседским. Калитка оказалась не заперта, и я вышла на задний двор. Через забор виднелся соседский участок. На месте, где когда-то стояло джакузи, теперь был недоделанный деревянный настил. Это возмутило меня до глубины души. Неужели они собирались летом жарить свиные отбивные с розмарином и беззаботно обедать под открытым небом на том самом месте, где Бланка когда-то ускользнула в небытие?

Я побродила по унылому, темному саду. Под ногами лежал бетон, кое-где виднелись ржавеющие столы и стулья, а в глубине сада разрослись колючие кусты. Я проверила заднюю дверь – естественно, она была заперта. Повернувшись, я споткнулась о расколотый кусок бетона. Боль пронзила ступню, и я от души выругалась. Наверное, это единственное место, куда Ирина могла спрятать ключ. Я присела, заглянула под осколок. Меня встретила одна только извивающаяся мокрица. Я опустилась на четвереньки. Боль в животе нарастала. Я застонала. Меня охватило отчаяние. Время поджимало. Я должна была срочно попасть в дом, поскорее закончить с делами и бежать в больницу.

Сняв свитер, я обмотала им правую руку, взяла камень и подошла к задней двери. Стекло осыпалось после первого же удара. Отложив камень, я аккуратно расчистила проем от осколков и просунула руку внутрь. Ключа, естественно, не было и здесь. Кто вообще оставляет ключи в задней двери? Я снова взяла камень и разбила им нижнюю часть стеклянной двери. Затем положила свитер на пол с другой стороны, чтобы не порезаться.

Проем был узкий, но я смогла пролезть, несмотря на округлившийся живот. Я почувствовала, как маленький осколок, запутавшийся в волосах, царапнул мне голову. Потом резкая боль вспыхнула в правой ладони – стекло проткнуло свитер. Но зато я пробралась внутрь. На кухню. Впервые за весь вечер я ощутила себя в безопасности. Я включила свет. Кто подумает, что это не Ирина? Я нашла полотенце и прижала его к кровоточащей руке.

Затем прошла в гостиную. На каминной полке теснились фотографии. Новые? Или я раньше их не замечала? Постойте… это что, Стелла? Полдюжины снимков: пухленькая девочка с круглым лицом, в нелепых, уродливых длинных платьях, с тугими косами и даже без намека на улыбку. Я схватила ближайший. На фоне раскинулось огромное серое озеро, а берег усыпан галькой. Когда это Ирина успела сводить Стеллу в такое место? Я пригляделась. Нет, это не Стелла. А Бланка в детстве. Тут не было ни одной фотографии, где Бланке было бы больше восемнадцати. Но ведь она умерла в тридцать с небольшим, так? Ирина будто бы не желала признавать, что Бланка выросла.

Уж не она ли была тем самым человеком, которого так ненавидела Бланка?

Дверь в коридоре вела в спальню Ирины. Тут стояли большая кровать, покрытая лоскутным одеялом, словно нарочно сшитым из самых уродливых тканей, комод с зеркалом, массивный старинный шкаф, на окне висели кружевные занавески, слегка приглушавшие свет, а на стене – распятие. Где же тогда спала Бланка? Неужели в передней, на том крошечном велюровом диванчике?

Я вернулась в коридор и заметила еще одну дверь, поменьше. Ее трудно было разглядеть – она пряталась под лестницей. Я открыла ее, и меня обдало холодным воздухом. Я увидела бетонные ступени, уходящие вниз. Почувствовала запах сырости и земли. Невидимый железный кулак сжал меня, и мне пришлось остановиться. А когда хватка ослабла, я почувствовала, как что-то теплое стекает по ноге. Я не могла пока думать об этом. Разгадка была слишком близко, я ощущала это каждой клеткой. Возможно, другого шанса раз и навсегда освободить дочь от Бланки у меня попросту не будет. Я должна спуститься по этим ступенькам.

Они вели в подвал, где оборудовали спальню. Я увидела узкое окошко на уровне земли, ковер с запахом плесени, стул, заваленный одеждой. На детской кровати лежали бордовые простыни с белой стрелой на желтом круге. Похоже, эмблема из «Звездного пути». Детская комната для взрослой женщины.

На стене висел постер из сериала «Доктор Кто»: ТАРДИС[22] парила в космосе, ее дверь была открыта, изнутри лился свет. «Allons-y» – гласила надпись. «Поехали». Я всматривалась, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то подсказку. Может, Бланка лелеяла мечты о путешествиях к краю Вселенной и потому у нее был такой отрешенный взгляд?

– Убирайся, – приказал голос Ирины. Спокойный, будничный, но в этом спокойствии скрывалась такая ярость, что воздух вокруг будто бы накалился. Теплая струйка снова потекла по ногам. На миг мне стало стыдно – неужели я описалась от страха? Но нет. Слишком много влаги. Вода капала на ковер, пропитывая ткань, намочила мои ботинки. Мне нужно было в больницу, и немедленно, но Ирина стояла, преградив путь к лестнице. Несмотря на то, что ей было под шестьдесят (лет на двадцать больше, чем мне), силы и закалки ей было не занимать. А я? Я была всего лишь слабой, истощенной беременной женщиной, у которой воды отошли на десять недель раньше срока.

Я оперлась рукой о стену, пытаясь сохранить равновесие, и заметила едва различимые линии. Они начали проясняться. Это были кресты. Целый рой крестов. Я заморгала.

– Что это за метки? – спросила я.

– С тех пор, как она маленькая. Я тебе уже говорить об этом. Если она плохо себя вести, она стоять носом к крест, пока я не разрешить уйти.

Меня пробрало до костей. Как долго маленькая Бланка здесь стояла? Насколько суровым было наказание? Неужели Ирина запирала ее тут на долгие часы, не давая еды и не пуская в туалет? Возможно, именно тогда в голове Бланки зародилась мысль: «Я ненавижу этого человека».

Я бессильно опустилась на кровать, но она оказалась сырой и холодной. Именно на ней Бланка спала в детстве. С тех пор даже постельное белье не поменяли. Ирина могла бы купить ей новое или хотя бы подсказать, что пора это сделать. Такие мелочи – забота о своем пространстве – иногда могут хоть немного скрасить жизнь.

– Как вы могли допустить такое? – упрекнула я, указывая на детскую кровать, на постеры.

Ирина фыркнула.

– Сейчас вы, люди, говорить детям, что они мочь все. Это не помогать Бланка. Она плохо говорить по-английски, плохо ладить с людьми. Она иметь мало выбор в работе.

Я оглядела комнату. Тусклый свет едва пробивался в окно, которое и так почти полностью закрывали мусорные контейнеры. Передвинуть их было совсем несложно, но Бланка этого не сделала. Одно движение – и свет хлынул бы внутрь. Но она просто не смогла.

– Чем она занималась все время? – мой голос был едва слышен. Мне было так больно, что каждое слово давалось с трудом.

– Телесериалы. Она смотреть одни и те же, по много раз. Глядеть в компьютер и узнать много вещей об этом «Доктор Кто».

Если так и складывалась жизнь Бланки, неудивительно, что у нее началась депрессия. Она перестала жить за годы до своей смерти. Обвиняла ли она в этом свою мать?

Ирина дотронулась до постера – до ТАРДИСа, парившей в космосе с приоткрытой дверью, из которой струился теплый свет – такой же манящий, как уютная кухня в зимний вечер.

– Я думала, она счастливая, – сказала Ирина, смахивая слезы.

Ирина могла бы помочь Бланке жить иначе, жить полной жизнью. Но и Бланка сделала свой выбор. Она решила остаться здесь, среди подвального мрака и выцветших крестов на стене. Она вернулась из мертвых не потому, что ненавидела свою мать. Тогда кого же?

Внутри меня все переворачивалось, будто кто-то взял палку и стал нещадно перемешивать мои внутренности. Мое время истекало. Мне срочно требовалась помощь. Пришла пора быть предельно прямолинейной.

Я с трудом поднялась и сжала руку Ирины так сильно, что услышала, как затрещали ее кости.

– Бланка вернулась. Она рисует кресты на моих стенах. Пишет в дневнике Стеллы о том, что ненавидит кого-то. Кого? Скажите!

Ирина покачала головой.

– Если Бланка вернуться, она прийти ко мне, а не к тебе.

И тут боль снова накрыла меня с головой. Казалось, я вот-вот умру. Все мысли спутались. Из меня снова хлынула вода.

– Мне нужно в больницу, – прошептала я. – У меня нет телефона. Пожалуйста, вызовите скорую. – Я сомневалась, что смогу подняться по лестнице.

С каменным лицом Ирина вышла из комнаты, оставив меня в одиночестве, и я рухнула на колени, не в силах больше терпеть боль. Из горла вырвался стон, глухой и протяжный, – на крик у меня уже не хватало воздуха. Конечно, она хотела меня наказать, даже если Бланка вовсе этого не желала. Причин было предостаточно, но самая очевидная звучала так: у меня была дочь, а у нее нет. Боль снова захлестнула меня, лишив возможности думать, превратив меня в существо, издающее лишь низкие, нечеловеческие звуки.

В промежутке между схватками вернулась Ирина. Теперь на ней был надет фартук, а в руках она несла ворох каких-то вещей. Она закрыла дверь, и я запаниковала. Зачем?

– Нет-нет. Позвоните в скорую! Позвоните Питу! Пожалуйста! – взмолилась я перед новым приступом боли.

Меня едва не стошнило. В это время Ирина, опустившись на колени, расправляла на затхлом ковре занавеску для душа.

– Слушать меня. Ты должна быть спокойна. Я это делать много раз.

– Нет, нет, нет, – лепетала я. – Я не буду рожать здесь… Я не смогу… Не сейчас!.. Стелла в опасности… слишком рано… ребенок умрет… я умру…

Ирина покачала головой:

– Воды отходить. Поздно. Слишком поздно для больница.

– Что? Нет. Пожалуйста, вызовите скорую. Хотя бы позвоните Питу! Пожалуйста! – умоляла я, затем новая схватка унесла меня в темный водоворот, где не существовало ничего, кроме боли. Все утратило смысл, даже я сама. Остались только мучения и стоны. Когда я все же вынырнула из этого омута, то почувствовала, что Ирина уже сняла с меня кроссовки и теперь стаскивает джинсы для беременных. Я слабо запротестовала, но новая волна боли лишила меня сил, и я позволила Ирине снять и нижнее белье.

У меня начались роды. Слишком рано. Слишком внезапно. В голове крутилось: я не выживу, и мой ребенок тоже. Мы оба истечем кровью. А потом Ирина унесет безжизненный комочек плоти и зароет в компост. Мой ребенок в обмен за ее. Вот чего она хотела с самого начала.

Схватки накатывали одна за другой. Меня стошнило. Ирина велела мне лечь на левый бок и подала стакан воды. На вкус она была как ржавые монеты.

– Не уходите, – умоляла я. Она снова исчезла, но вскоре вернулась с ножницами, завернутыми в тряпку.

В редкие минуты, когда разум прояснялся, я смотрела на белый потолок и видела там маленькие бугорки – они были похожи на лишай. Бланка тоже когда-то смотрела на этот потолок и мечтала о далеких мирах, о галактиках, о путешествиях на корабле ТАРДИС. Я закрыла глаза и увидела нас с ней в красной пустыне. Три солнца поднимались над горизонтом: на новой планете начинался рассвет.

Резкая пощечина вернула меня в холодную, сырую комнату. За ней последовала еще одна.

– Шарлотта! Слушать! Ты не мочь спать. Ты тужиться. Сейчас, Шарлотта!

– Нет, – простонала я. – Я не могу, не могу. Прошу…

Я снова закрыла глаза, чтобы вернуться в красную пустыню. Я заслужила это наказание. Я была согласна на все, лишь бы это скорее прекратилось. Пусть мой ребенок умрет и свадебное платье Ирины станет его саваном.

Ирина села за моей спиной и с нечеловеческой силой притянула меня к себе. Схватила меня за руки.

– Шарлотта. Ребенок идти. Быть готова. Надо тужиться.

Боль вспыхнула ослепительным белым солнцем, и я оказалась внутри него. Меня окружили женщины, шептавшие молитвы. Это были не Эдит и не Дайан. А Ирина. Ее мать. И мать ее матери. Я была дочерью Ирины, которая родила на свет ее внучку. Женщины ее семьи кружили, молились, приносили чай, укрывали меня полотенцами, а где-то в воздухе витал запах свежайших лепешек. Эти женщины жили, выживали, готовы были на все ради своих дочерей. Я должна стать такой же. Не дать этой линии оборваться на Бланке. Это в моих силах.

Ирина не виновата в том, что Бланка умерла. И я не виновата. Я почувствовала любовь – теплую, укутывающую. Я тужилась. Тужилась. Тужилась.

И вдруг все стихло. Ирина быстро и ловко обрезала что-то ножницами и взяла на руки крошечный сверток. Младенец был таким маленьким, что легко уместился бы в моих ладонях. Он был с головы до ног покрыт белой липкой смазкой.

– Девочка, – сказала Ирина, и голос ее задрожал. Нет, она не ненавидела меня. Но я боялась поднять глаза. Боялась снова стать плохой матерью.

Ирина сжала мое плечо.

– Ты хороший мать, – произнесла она.

Я посмотрела на нее, и нас будто бы связала тонкая, неуловимая нить. Да, не ее вина, что Бланка умерла. Ирина была неидеальна, но сделала все, что могла. Как и я.

32

Я ковыляла по коридору к отделению интенсивной терапии для новорожденных, каждый шаг давался с трудом и отзывался болью. По словам врачей, Ирина все сделала правильно, но после ее манипуляций с ножницами потребовались дополнительные усилия – теперь уже от хирургов. Мои раны зашили, из головы достали мелкие осколки стекла, на руку наложили пару швов. Питу я сказала, что это был несчастный случай: что я якобы потеряла сознание от боли и ударилась о стеклянную дверь. Поверил ли он? Я не знала. К счастью, он не стал задавать лишних вопросов.

Моя дочь, которой исполнился всего один день, лежала в прозрачном инкубаторе под лампой для лечения желтухи. Из ее носика и ротика торчали трубки, а тельце было опутано проводами. Кроме желтухи у нее выявили недоразвитость легких. Медсестра помогла мне достать малышку, и я села в кресло-качалку, надеясь ее покормить. На голове медсестры был ободок с оленьими рогами – в честь скорого Рождества. Я приподняла больничную ночнушку и приложила дочку к груди. Ее нежная кожа коснулась моей, но трубки и провода мешали почувствовать единение. А еще она пахла совсем не так волшебно, как Стелла. Ее запах был соленым и напоминал рыбный. Она так и не проснулась и не взяла грудь. Я вернула дочь медсестре.

Пит уже вез Стеллу, чтобы она познакомилась со своей младшей сестренкой, и я нервничала, как она отреагирует. Если точнее, меня тревожило, как себя поведет Бланка, поселившаяся внутри нее. Бланка привыкла к моему безраздельному вниманию и не умела делиться. Новый ребенок, из-за которого я оставалась в больнице и не появлялась дома, мог вызвать бурю недовольства.

Мы встретились у входа в отделение интенсивной терапии. Я обняла Стеллу. На ее лице застыло нечитаемое выражение. Я повела ее к инкубатору и показала новорожденную. В этот момент малышка ожила. Глазки приоткрылись, крошечные кулачки судорожно сжимались и разжимались, а лицо стало мечтательным, будто она пыталась вспомнить свой сон.

Стелла улыбнулась, и я почувствовала облегчение. Бланка всегда находила общий язык с малышами. Наверное, я зря волновалась. Стелла подарит младенцу покой, как когда-то ей – Бланка.

Мне вдруг захотелось спросить Стеллу: «Кто тот человек, которого ты так ненавидишь?» Но я знала, что это бесполезно. Бланка была рядом, внутри Стеллы, но оставалась собой. Она всегда избегала многословия и прямых ответов.

Мы оставили малышку – пусть спит – и вернулись в мою палату. Стелла достала вязание – одеяло сложного рисунка, с кисточками и узором из шестиугольников. Получалось у нее прекрасно, почти профессионально, хотя занялась она этим недавно. Разумеется, и тут не обошлось без Бланки. Я отшатнулась от одеяла.

В палату вошла медсестра с шампанским, чаем и булочками. Пит положил меня в лучший платный роддом Лондона. От нашего дома сюда можно было добраться за сорок минут на метро, а из окна открывался вид на Риджентс-парк[23].

– Как тебе имя Луна? – спросил Пит. Я оторвалась от своих мыслей и посмотрела на него. Здесь, среди измотанных матерей и снующих медсестер, он, такой ухоженный и мужественный, выглядел как красавец-доктор из мыльной оперы, которую мы смотрели с Морин.

Стелла и Луна. Звезда и Луна. Это было слишком мило, немного банально. Но Луна – действительно красивое имя, а я была слишком измучена и не могла придумать ничего лучше. Швы ныли и зудели, рука пульсировала, в голове шумело от усталости.

– Пусть будет Луна, – согласилась я. Наверное, Пит уже прикидывал, где сделать новую татуировку.

Пит налил шампанское в бокалы. Но я не ощущала праздника. Во время беременности я боялась потерять ребенка, но и представить себе не могла, что в итоге потеряю Стеллу. Она тем временем забрала все булочки, топленые сливки и ушла в ванную комнату при моей палате (еще одно преимущество частного роддома), закрыв за собой дверь.

– Нам нужно поговорить о ней, – сказала я.

– Не переживай, Рождество под контролем, – заверил меня Пит. – Завтра тебе здесь наверняка подадут обед уровня мишленовского ресторана, а мы со Стеллой как-нибудь справимся. Я вчера допоздна упаковывал подарки.

Прошлое Рождество выдалось для Стеллы кошмарным: она зажимала уши и истошно визжала, стоило кому-то запустить хлопушку. Но когда Эдит поинтересовалась, верит ли она «все еще» в Санта-Клауса, Стелла с важностью маленького профессора заявила, что, конечно, верит, поскольку квантовая физика подтверждает его существование. Ведь доставить миллионы подарков за двадцать четыре часа – не проблема для частицы, способной находиться в нескольких местах одновременно.

Внезапно я вскочила, как от удара током.

– Пит, сколько она уже в ванной?

Он задремал было в кресле для посетителей. Я крепко схватила его за руку, чувствуя, как бешено колотится мое сердце. Там, за дверью, могло происходить что угодно. Бланка могла подтолкнуть Стеллу на что-то страшное. Например, убедить ее съесть мои обезболивающие. Бланка уже доказала, что, если потребуется, она готова причинить Стелле боль.

– Вытащи ее оттуда! – крикнула я, отталкивая столик с подносом и пытаясь подняться с кровати.

– Господи, Шарлотта, успокойся. Она взрослеет. Уже не хочет, чтобы я к ней заходил. – Пит встал и постучал. – Стелла, милая, ты в порядке?

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и Стелла быстро выглянула наружу.

– У меня тут пикник, – сообщила она, и дверь тут же закрылась.

Пит бросил на меня изумленный взгляд.

– Она просто ест булочки. Ты меня до смерти напугала своим криком. Что, по-твоему, она там делала?

Я бессильно рухнула обратно на подушки.

– Пит, внимательно смотри за ней, пока меня нет рядом. Обещаешь? Не оставляй ее одну в ванной. Не подпускай к ножам. И к лекарствам тоже.

Пит нахмурился.

– Не будет же она себя калечить.

– Она злится, Пит. Злится так, что способна на все.

– Она только что съела три булочки. Это похоже на гнев?

– Не шути так! Я знаю, что она чувствует, потому что она показала мне свой дневник. Как раз перед тем, как я родила у Ирины. Она знала, где ты его спрятал, и разрешила мне его почитать. И знаешь, что там было? Всего одна фраза: «Я ненавижу этого человека, я ненавижу этого человека, я ненавижу…»

– Я понял, Шарлотта, понял. Она пишет в дневнике, чтобы выплеснуть эмоции. Это даже полезно.

– Полезно?! Как ты можешь такое говорить?

– Послушай, я знаю, ты считаешь ее вундеркиндом. Но ей всего восемь. Неужели ты ожидала увидеть там гениальные стихи или философские трактаты?

– Посмотри сам, – я схватила телефон и, несмотря на возражения Пита, ткнула фото ему в лицо. – Гляди. Это на армянском. На армянском! По-твоему, это нормально для восьмилетнего ребенка? Она выучила чужой алфавит.

– Она могла воспользоваться онлайн-переводчиком, как и ты. Придумала какую-то игру – и пожалуйста.

– Армянский – первый язык Бланки, – прошипела я. – Но это еще не все. Почерк. Это почерк Бланки. Я сравнила со старым списком покупок, который она составляла…

– Старым списком покупок? Дорогая, ты меня пугаешь. Давай поговорим об этом позже, когда ты отдохнешь. Я попрошу медсестру померить тебе температуру. А пока обещаю: со мной Стелла будет в полной безопасности.

Он поцеловал меня на прощание и попросил Стеллу сделать то же самое. Когда дверь за ними закрылась, я услышала, как Пит что-то шепчет персоналу.

Я думала, что на Рождество останусь одна, но утром в палате появилась Киа, коллега Пита. Это тронуло меня до глубины души. Эмми отправила сообщение, пестрившее эмодзи, а Шери ограничилась коротким и прохладным «Поздравляю!». И только Киа явилась лично, и не с пустыми руками, а с огромной корзиной подарков и розовой орхидеей. Я была поражена. Мы с ней неплохо общались, но я бы никогда не подумала, что она из тех, кто готов навестить жену коллеги в больнице, да еще вскоре после родов. Как-то Киа со смехом призналась мне, что терпеть не может детские праздники. На одном из них подруга протянула ей изящный блокнот и попросила написать пожелание для малыша, который должен был скоро появиться на свет. Все остальные гости восхищались будущей мамой или делились житейскими мудростями, а Киа, по ее словам, застыла в полной растерянности. «В итоге, – вспомнила она, – я просто нацарапала огромными буквами "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАЛЫШ!" и сбежала оттуда к чертям».

– Спасибо, что пришла, – сказала я с неподдельной благодарностью. – Ты ведь не особо любишь детей. Разве у тебя не было своих планов на Рождество?

Киа улыбнулась.

– Моя семья далеко, в другой стране. Позже поужинаю с друзьями, но решила сперва заглянуть к тебе и поздравить. Пит сказал, что беременность была тяжелой, ты все время чувствовала себя плохо. Он переживает, что ему приходится так много работать.

– Это так мило с твоей стороны. – В самом деле, ее поступок поднял мне настроение. Но в душу закралось какое-то беспокойство, появилась смутная тревога. Дело не в том, что Пит рассказывал коллегам о моей сложной беременности (понятно, что ему нужна была поддержка), а в том, что она его словно оправдывала: много работает, сильно переживает.

А может, я просто надумываю. Может, она тоже была одинока и нуждалась в компании. Взглянув на корзину с подарками, я не смогла сдержать улыбку: в ней лежали нефритовый роллер для глаз и средства для ароматерапии. У Киа не было детей, так что она вряд ли понимала, что матери младенца и восьмилетней девочки некогда лежать в ароматных ваннах и делать себе массаж, чтобы избавиться от мешков под глазами.

Она плюхнулась в кресло рядом с моей кроватью, румяная от холода. Нос у нее был аккуратный, немного вздернутый, и в нем поблескивала озорная сережка.

– Боже, я слышала, что роды у тебя были просто эпичными. Или скорее травматичными. Ну, наверное, можно сказать и то и другое. – Она взяла меня за руку. – Шарлотта, ты чертовски храбрая.

– Спасибо, – ответила я. – Хотя, честно говоря, у меня не было выбора.

– Можно на нее посмотреть? – спросила Киа.

– Это необязательно. – Я улыбнулась. – Я передам ей от тебя «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАЛЫШ!».

Киа ухмыльнулась.

– Нет уж, такого я не переживу! Честное слово, я очень хочу ее увидеть.

Я нехотя поднялась, накинула халат и поплелась в отделение интенсивной терапии, к инкубатору, где лежала Луна.

– Боже, какая прелесть! – восхитилась Киа. – Так хочется ее подержать. Младенцы так чудесно пахнут!

– Она пахнет родовыми путями, – сказала я, чувствуя себя ужасно измотанной. – Моей вагиной.

Киа рассмеялась. Затем указала на медсестру, которая тихонько покачивала младенца, прижав его головку к груди.

– О, смотри, эта поза называется «колыбелька».

– Даже не знала, что у нее есть название, – удивилась я.

– Существует пять способов держать новорожденного, – пояснила Киа. – Я посмотрела видео перед тем как сюда приехать.

А она ведь приехала ко мне в Рождество. Это чего-то да стоило.

– Серьезно, спасибо тебе за подарки и за то, что пришла.

– Без проблем, – Киа улыбнулась, и я ответила тем же. Хотя когда-то писала в «Советах Шарлотты»: «Когда вы говорите "без проблем" в ответ на благодарность, вы как бы намекаете, что проблемы могли быть и вам просто повезло, что они не возникли. Хотите создать более оптимистичную атмосферу? Тогда просто скажите "пожалуйста"».

Когда Киа ушла, я вернулась в отделение интенсивной терапии для новорожденных и взяла Луну на руки. Она свернулась калачиком и почти все время спала. Я долго смотрела на нее, но так и не смогла ощутить сладкую незримую суть самой жизни, чудо бытия. Мне казалось, что я держу в руках самого обыкновенного ребенка.

Позже я позвонила Питу, чтобы поздравить его с Рождеством. Он сказал, что чувствует вину за то, что я провожу праздник в одиночестве.

– Я хочу исправить ситуацию. Приглашаю тебя завтра на обед. Забронирую где-нибудь хорошее…

– Пит, я только что родила. Я засну прямо за столом.

– А мы пойдем не в обычный ресторан, а в какой-нибудь уютный, где можно будет посидеть вдвоем у камина, где никто не будет нам мешать. Мы как-то отдалились друг от друга, – его голос был полон тоски.

– Ты прав, – согласилась я, чувствуя, как в груди разливается теплая волна надежды. – Зря я вчера огорошила тебя этим дневником. Выбрала неподходящий момент для такого разговора, тем более что Стелла была рядом. Не говори сейчас ничего, просто выслушай меня завтра внимательно. Нам нужны спокойная обстановка и вкусная еда. Наконец поговорим по душам.

– Мы справимся, – сказал Пит твердо. – Мы ведь одна команда.

– И знаешь что, может, попросить Киа присмотреть за Стеллой? – предложила я. Обращаться к Ирине я не могла – она и так столько для меня сделала.

Пит поддержал мою идею. У меня поднялось настроение. Нечасто выпадает шанс побыть вдвоем, вдали от ребенка. Если мы сможем поговорить, глядя друг другу в глаза, без спешки, без оглядки на других, он наконец поймет, что происходит.

33

На следующий день медсестра вывезла меня на кресле-каталке к парадному входу больницы, где уже стояла машина Пита. Я осторожно устроилась на пассажирском сиденье, стараясь не задеть повязку на запястье.

– Я нашел идеальное место за городом, – объявил Пит.

– Где? Я думала, в Лондоне что-то найдется.

– Тут слишком пафосные рестораны. Я рассудил, что тебе захочется другого. – Что верно, то верно. На мне все еще были туника для беременных и легинсы. Пит привез из дома сумку с вещами, но забыл про обувь, так что пришлось надеть те самые кроссовки, которые недавно пропитались околоплодными водами.

– Хочется уехать подальше и просто насладиться друг другом, – сказал Пит. – Думаю, и тебе такое путешествие не повредит.

– Только я далеко не уйду, – напомнила я. Кровотечение еще не прекратилось, и мне приходилось носить толстые и длинные прокладки.

– Милая, ты только что подарила миру ребенка, – напомнил Пит. – Я не жду от тебя подвигов. Сейчас твоя задача – отдыхать. Все остальное – моя забота.

В машине играла песня Пола Саймона. Тепло из обогревателя расслабило мое измученное тело. Серые городские здания за окном скоро сменились бурыми полями и голым кустарником. После солнечной Калифорнии зимняя Англия казалась царством вечных сумерек. Незаметно для себя я уснула.

Очнулась я, когда Пит уже подъезжал к воротам, скрытым за высокой живой изгородью. На скромной табличке значилось: «Коттедж». Он нажал кнопку домофона, и из динамика раздался резкий треск.

– Пит Мейсон с Шарлоттой Мейсон. У нас забронировано, – сообщил он. Ворота распахнулись.

– Что это за место? Какое-то элитное, – удивленно подметила я, растроганная его заботой. В голове уже рисовался образ уникального вегетарианского ресторана с биодинамическим садом. Пит сжал мою руку.

– Именно так, милая, – ответил он, и я заметила, что он перестал следить за своей бородой – сегодня она выглядела неряшливо. Стресс последних недель коснулся и его. А он все равно решил устроить мне праздник. Эта мысль глубоко меня тронула.

Машина покатилась вдоль ухоженной аллеи, ведущей к величественному георгианскому дому с высокими подъемными окнами и изящной фрамугой над входной дверью. Одна из стен здания заросла глицинией, побуревшей к зиме. Пит припарковался на полукруглой стоянке. Из дома вышла пожилая женщина в юбке цвета хаки и белоснежной выглаженной рубашке.

– Розмари, – представилась она.

– Пит Мейсон. Мы с вами созванивались. – Они обменялись рукопожатием.

– Шарлотта Мейсон, – робко произнесла я. Нужно ли было сейчас называть свое имя?

– Откуда ты узнал про это место? – шепнула я Питу, пока Розмари делала пометки в планшете. – Никогда о нем не слышала. Вычитал где-то?

– Хорошенько поискал, – уклончиво ответил он, теребя воротник. Для этой поездки он надел нарядную рубашку, оставив привычные футболки дома. Мне стало неловко, что я не смогла приодеться по такому случаю.

– В зимнем саду вас ждут кофе и травяной чай, – сообщила Розмари, жестом приглашая нас за собой. В зимнем саду были расставлены мягкие плетеные кресла и стеклянные столики, а из окон открывался вид на аккуратно подстриженную лужайку с прудом, заросшим лилиями. Гости сидели небольшими группками: пожилые родители негромко беседовали со взрослой дочерью, какая-то женщина пила чай в одиночестве, еще одна посетительница тайком кормила младенца грудью. Меня восхитило, что можно прийти на обед в такое красивое место, да еще и с малышом на руках.

Мы присели, и почти сразу появился еще один сотрудник в безупречно выглаженной белой рубашке и брюках цвета хаки. Он поставил перед нами кофе, печенье и чашку травяного чая. Чай, как любезно уточнил он, «стимулирует лактацию».

Я повернулась к Питу, который уткнулся в свой телефон.

– Как они узнали, что я кормлю? – спросила я. Неужели это так заметно? Я сменила позу, и почувствовала, что из меня опять побежала кровь. Сердце ухнуло от страха: а вдруг она просочится сквозь прокладку и легинсы для беременных и окажется на этих кремовых, стерильно чистых подушках? – Это место какое-то странное, – прошептала я. – Почему та женщина обедает одна с младенцем в такой праздник? Почему у них нет меню? – Я вновь посмотрела на пожилую пару с дочерью и заметила, что дочка плачет. У меня потемнело в глазах. Нет, я не упаду в обморок. Нет. Пальцы впились в повязку на правой ладони, и острая боль вернула меня в реальность. – Откуда они знают, что я кормлю? – повторила я свой вопрос. Мать плачущей девушки обернулась. Кажется, надо сбавить тон.

Взгляд Пита стал чужим.

– Я поговорил с мамой и еще с несколькими людьми. Думаю, тебе стоит побыть здесь несколько дней. Луна в отделении интенсивной терапии под надежной опекой, ей ничто не угрожает. А ты должна восстановить силы.

– Что это за место? – я выдохнула, с трудом находя в себе силы говорить.

– Это центр здоровья, – Пит откашлялся. – Специализируется на перинатальной и послеродовой помощи.

Стон вырвался из моей груди.

– Как ты мог? Ты не понимаешь. В опасности Стелла. Это о ней мы должны беспокоиться. Она в страшной, смертельной опасности. Возможно, прямо сейчас.

– Шарлотта, это место – самое лучшее. Ты даже не представляешь, как нам повезло. Такие центры не рекламируют, и я чудом смог договориться, чтобы тебя приняли. Здесь тебе будет комфортно, тут лучший уход.

У меня в голове что-то щелкнуло.

– Подожди. Ты рассказал Киа о том случае в ванной?

Пит взял печенье и разломал его пополам. Казалось, он хочет стереть его в пыль.

– Звонил тот психотерапевт. Уэсли, кажется? Он обеспокоен. Говорит, что ты можешь навредить Стелле. Даже Шери начала волноваться.

Все, кому я доверяла, предали меня.

Плетеные кресла и стеклянные столики, казалось, придвинулись ближе, комната будто бы сжималась вокруг меня. Свет за окном начал угасать, хотя, судя по часам, было только три.

Пит сел ровнее, слегка отодвинувшись от меня.

– Лучше, чтобы ты пока держалась от Стеллы подальше. Пока не поправишься. Для всеобщего спокойствия.

– Что? Хочешь сказать, что я – угроза для собственной дочери? Она – единственное, о чем я думаю днем и ночью.

Терпение Пита, похоже, лопнуло.

– Ты подложила мертвую птицу в ее кровать.

– На кровать, – резко поправила я. Седоволосая пара родителей снова посмотрела в нашу сторону, а в дверях появилась Розмари и стала внимательно наблюдать за нашей перепалкой.

Пит продолжал перечислять мои «преступления», словно заранее составил этот список.

– Ты уверена, что она ведет дневник на другом языке.

– Так и есть! На армянском.

– Ты дала ей алкоголь, а потом оставила одну на улице посреди ночи. Ей восемь лет, Шарлотта. И ты физически ее наказывала.

– Признаю, я ее встряхнула, – сказала я. – Точнее, не ее. А Бланку. – Он уставился на меня, словно бы не веря своим ушам. Я попыталась объясниться. – Бланку. Она внутри Стеллы. Именно это я пыталась тебе вчера растолковать.

Голос Пита стал еле слышным.

– Она одержима.

– Именно! – выдохнула я. – Наконец-то ты понял! Теперь можем поговорить о том, как ей помочь.

– Милая, помощь нужна тебе, – мягко сказал он. – У твоей беды есть название – синдром Капгра. Когда человек верит, что его близкого заменили двойником.

– Ты отрепетировал эту речь, – упрекнула я, чувствуя, что меня снова предали. – В любом случае, дело не во мне. От Стеллы осталось лишь тело. Она – просто сосуд, – мой голос задрожал, и я умолкла.

Внезапно рядом оказалась Розмари, она передала Питу планшет с листком бумаги, а он протянул мне ручку.

– Подпиши здесь, – попросил он. – Останься тут на пару дней и отдохни. Пожалуйста. Здесь есть все: массаж, бассейн с морской водой.

– Нет, нет, нет! Я должна увидеть Стеллу. Я должна ее спасти. – Дыхание сбилось, словно кто-то невидимый крепко сдавил мне грудь. В голове всплыл момент из прошлого: однажды в Сан-Франциско подруга уговорила меня поплавать у Оушен-Бич. Вода была такая холодная, что мне показалось, будто я тону. Я начала задыхаться. Подруга сказала, что, если продолжать плыть и досчитать до пятнадцати, дыхание восстановится, а тело привыкнет к температуре. Так и случилось. И сейчас, задыхаясь, я твердила себе: еще минута – и все будет хорошо. Но легче не становилось. Казалось, меня утягивает ко дну, все глубже и глубже, а Стелла остается на поверхности, вне досягаемости.

Розмари положила руку мне на спину и сказала:

– Шарлотта, вы справитесь. Здесь вы в безопасности.

Ее грубое вмешательство лишь подстегнуло мое раздражение.

– Не могли бы вы отойти? Это личный разговор.

Пит склонился ко мне.

– Родная, если ты пообещаешь есть, спать, отдыхать и останешься здесь хотя бы на два дня, я выслушаю тебя. Серьезно. Тут будет три полноценных приема пищи в день, никакой тебе ерунды вроде рисовых хлебцев. Массаж, психотерапия, хороший сон. Если после всего этого ты будешь по-прежнему считать, что… – он запнулся, будто боясь сказать лишнее.

– Бланка живет в теле Стеллы, – закончила я за него.

Он вздрогнул.

– Да. Если ты будешь считать так же, я отнесусь к этому со всей серьезностью.

– Оберегай ее, – попросила я. – Обещай, что она всегда будет в безопасности.

– Я всегда держу свое слово, – ответил он. – Ты же знаешь.

Справедливое замечание. Рядом с Питом Стелле ничего не грозит. Он был так поглощен моими проблемами, что не замечал остального. Но теперь, без меня, у него появится шанс увидеть, как все обстоит на самом деле. У Стеллы сейчас рождественские каникулы. Впервые после смерти Бланки они с Питом надолго останутся вместе. Он заметит неладное. Пара дней здесь – не такая уж страшная жертва, если она поможет мне его переубедить. Одна я не справлюсь с Бланкой. Я уже пыталась – и проиграла.

– Хорошо, – я подписала согласие.

Пит поднялся.

– Я позвоню позже, узнаю, как ты, – пообещал он и торопливо засобирался, до нелепости напоминая родителя, который привел ребенка в школу в первый учебный день и спешит убежать до того, как дитя начнет кричать и плакать.

– Постой, а как же Луна? – спросила я.

– В больнице о ней позаботятся. Она еще слишком маленькая. Даже не заметит твоего отсутствия.

– Но я должна ее кормить! – сказала я. Хоть Луна почти не брала грудь, в больнице я сцеживалась четыре раза в день, и молоко вот-вот должно было прийти – как раз когда нас разлучили.

– У них есть твой молокоотсос и сумка с вещами из дома. – Конечно, он захватил все заранее. Он все продумал до мелочей.

– Мы можем отправлять ей молоко курьером, – тихо добавила Розмари. Но когда Пит направился к выходу, я, будто потеряв над собой контроль, последовала за ним. Тело отяжелело, а швы так и норовили разойтись.

– Пит, не уходи. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. – Я бросилась за ним, сбив на ходу вазу с еловыми ветками. Я не могла поверить, что он так поступает со мной – любовью всей своей жизни. Что с нами произошло? Когда мы свернули не туда? Я вспомнила, как часто отмалчивалась, откладывала разговоры, ждала, когда он будет готов меня выслушать. Теперь я поняла, что и он делал то же самое.

– Шарлотта, у меня нет выбора. Думаешь, это легко? У меня сердце кровью обливается, – пожаловался он, хотя вид у него был самый что ни на есть спокойный. Он казался холодным и расчетливым. В своей идеально выглаженной рубашке и брюках цвета хаки он больше походил на начальника большой компании, чем на расслабленного калифорнийского серфера. Теперь я понимала, что нарядился он не ради меня. А просто чтобы выглядеть здравомыслящим.

Сейчас

34

Приходит сообщение от Пита: «Дети кушают хорошо. Сегодня утром первым делом проведал Луну, теперь Стелла просится поплавать». Я тут же отвечаю: «НЕ веди Стеллу на плавание! Я готова выписаться, как и договаривались. Когда сможешь меня забрать?» Три точки на дисплее – значит, он печатает ответ, но сообщение так и не приходит. Я звоню, но Пит не берет трубку. Оставляю голосовое сообщение, умоляя приехать и забрать меня немедленно. Набираю его номер снова и снова – безрезультатно. Сцеживаю молоко для Луны, но из груди вытекает лишь несколько капель молозива. Возможно, из-за стресса у меня вообще пропадет молоко, но сейчас это не главное. Есть вещи поважнее. Я направляюсь к доктору Бофор.

Сегодня она выглядит более собранной: никакого пончо, темные шерстяные брюки строгого покроя и мягкий кремовый свитер, волосы собраны и заколоты крабиком. Пластыря со свинкой Пеппой больше нет. Я читаю ей последнее сообщение от Пита.

– Он хорошо присматривает за вашими детьми, – подмечает доктор Бофор.

Я мотаю головой.

– Он меня не слушает! Не воспринимает мои слова всерьез. Стелле нельзя находиться рядом с водой! Как он вообще мог согласиться на это? Она уже однажды пыталась утопиться.

– В ванне? – уточняет доктор Бофор. – Вы рассказывали. Не уверена, что это вообще возможно. Нужно очень постараться.

– Именно, – отвечаю я. – У Бланки старания хватит на троих.

Но по ее глазам я понимаю: даже после того, как я ей все рассказала, она полна скепсиса.

Я сжимаю пульсирующую болью руку.

– Вчера вы сказали, что знаете людей, которые встречались с умершими, и не считаете их безумцами. Вы сами видели свою покойную мать. Почему же тогда вы мне не верите?

Доктор Бофор удивленно смотрит на меня.

– Да, я действительно видела свою мать. Очень четко. Но, боюсь, вы меня неправильно поняли. Это было что-то вроде сновидения наяву. Это настолько распространенное явление, что у него даже есть научный термин – гипнагогическая[24] галлюцинация. Моя мысль заключалась в том, что скорбящие люди могут переживать крайне яркие видения. Горе иногда творит с нашим разумом поразительные вещи.

И вот в этот момент я понимаю, что не смогу ее убедить. Я ошиблась в ней вчера. Даже если выложить все доказательства, люди просто не поверят в то, что идет вразрез с их самыми твердыми убеждениями, ведь они свято верят, что смерть – это конец, а душа не может вырваться за пределы тела.

– Вы родили всего пять дней назад, – напоминает доктор Бофор. – Гормоны оказывают очень сильное влияние на мозг. Они способны искажать восприятие реальности.

– Мы уже это обсуждали, разве нет? Да, у матерей есть гормоны, но у нас есть и инстинкты. Мы знаем, когда нашим детям угрожает опасность. Это вшито в нас природой.

Доктор молчит. Если бы у нее были дети, их фотографии стояли бы на рабочем столе или висели на стене.

– Вы сама-то – мать? – неожиданно спрашиваю я.

Она собирается что-то сказать, но я перебиваю:

– Если вы собираетесь ответить вопросом на вопрос, лучше промолчите. – Мой взгляд падает на уродливую вазу с чертополохом. – Просто скажите, кто это сделал?

– Пациент, – отвечает она.

Теперь я абсолютно уверена: детей у нее нет. Она ничего не понимает. Неудивительно, что ее полки ломятся от книг о материнстве, – у нее нет личного опыта.

Я вспоминаю, о чем говорила с Шери: рука матери никогда не ошибается. Я всегда знаю, есть ли у Стеллы температура, мне достаточно на нее посмотреть или коснуться лба. И сейчас интуиция кричит мне, что моя дочь в опасности.

В груди покалывает: пришло молоко. Я скрещиваю руки на белой футболке.

– А что будет, если я просто встану и уйду?

Доктор Бофор смотрит на меня с явным разочарованием.

– Это будет нарушением медицинских рекомендаций. Мы обязаны уведомить о таком вашего мужа. Возможно, придется инициировать разбирательство, чтобы убедиться, что вы не представляете опасности – ни для себя, ни для окружающих.

– Разбирательство?

Она вздыхает.

– Ваш муж может добиться вашей принудительной госпитализации в психиатрическую больницу, даже если вы будете против.

– Он не способен на такое! – возражаю я. – Он любит меня. – Но в глубине души уже давно поселились сомнения. Кто меня сюда поместил, разве не он? Пит обещал заботиться о Стелле, но сейчас везет ее туда, где опасно. Он уверял, что я смогу вернуться домой через два дня, а теперь даже не берет трубку.

Я беру мраморное яйцо и взвешиваю его в руке. Доктор Бофор невольно подается назад. Ее кабинет находится на первом этаже. Теоретически я могла бы открыть окно, перелезть через подоконник и сбежать. Бофор следит за каждым моим движением, ее пальцы крепко вцепились в подлокотники кресла.

Хорошо, я сбегу, но что мне это даст? Скорее всего, за мной погонится парочка санитаров со смирительной рубашкой наготове. А если я даже и скроюсь, они предупредят Пита, и он спрячет Стеллу так, что я ее больше не найду. Нет, нужно уйти тихо и незаметно, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Для этого придется проявить хитрость и изобразить покорность.

Я аккуратно кладу яйцо обратно, сажусь на место. Доктор Бофор облегченно выдыхает. Я ошиблась, полагая, что у нее есть дети. Но в чем я оказалась права – так это в том, что она новичок в своем деле. Опытный психотерапевт знал бы, что матери, разлученные с детьми, могут и яйцом в тебя швырнуть, и не оставил бы в зоне досягаемости пациента чашу с метательными снарядами.

– Возможно, я и правда плохо различаю, что реально, а что нет, – соглашаюсь я. – Слишком много всего навалилось. Я только что родила. Меньше года прошло со смерти моей матери. Мне надо бы отдохнуть и все как следует осмыслить, а не сходить с ума от тревоги за Стеллу. – Это была почти дословная цитата с одного из предыдущих сеансов, но Бофор сияет так, будто я сказала нечто гениальное.

– Это огромный шаг вперед, – одобрительно произносит она.

Позже я иду на занятие по йоге, а остальное время провожу в своей палате, у окна. В конце концов приходит сообщение от Пита: «Не смогу приехать сегодня. Созвонимся завтра?»

«Отлично!!! Чувствую себя намного лучше!» – пишу я в ответ и добавляю несколько сердечек и смайлик в позе лотоса.

За ужином я сижу в столовой с другими матерями – нас около десяти человек, включая Келли, жизнерадостную девушку, явно приставленную к нам в качестве надзирателя. Наши белые пижамы смотрятся нелепо на фоне георгианской столовой с мраморным камином и старинным потолком, украшенным лепниной. Мы сами накладываем себе еду со шведского стола: салат из капусты с гранатовыми зернами, киноа с запеченными овощами.

Некоторые мамы приехали в «Коттедж» со своими малышами. Эти младенцы сейчас в своих кроватках – их нельзя брать на ужин. Мамы из этой группы сбиваются в кружок на одном конце стола и оживленно обсуждают график сна и трудности с грудным вскармливанием. Те же, кто приехал без детей, ковыряются в тарелках. Мы – граждане второго сорта, те, кому нельзя доверить даже собственных отпрысков. Здесь же и женщина из гостиной, которую я мысленно окрестила Мисс Потрескавшиеся Руки. Она снова яростно рассказывает, как ее муж подвергает близнецов смертельной опасности своим халатным отношением к гигиене.

Вчера ее слова звучали как бред сумасшедшей. Но теперь я слушаю и думаю: а ведь она не безумнее большинства матерей, которых я знаю. Все мамы чего-то боятся. Эмми трясется, что Лулу потрогает мертвую птицу или съест что-то не то. Каждая мать сходит с ума, но у каждой это проявляется по-своему.

Иногда я завидую другим матерям. Они живут проще. Им достаточно просто перестать душить детей заботой. Пусть Лулу попробует торт с глютеном и поймет, что иногда удовольствие важнее строгих правил. А маме с потрескавшейся кожей нужно просто бороться с навязчивой привычкой мыть руки каждые пять минут. Пусть ее мальчишки копаются в песке, простужаются, пусть едят тост, поднятый с пола, даже если он упал джемом вниз. Ее дети не сломаются – они станут крепче, и скоро она это поймет.

Обещаю себе: если удастся спасти Стеллу, я перестану нарезать ей фрукты аккуратными кусочками. Пусть идет на групповые занятия по плаванию, даже если там шумно. Пусть встречает трудности, пусть учится справляться. Я не стану ограждать ее от обычных жизненных сложностей.

Но угроза, которая нависла над ней сейчас, – не та, от которой можно просто отвернуться. Она не справится с ней в одиночку.

Я поднимаюсь в свою комнату. Ко мне стучится Келли и спрашивает, не нужно ли чего-нибудь.

– Я, наверное, уже лягу, – отвечаю я с нарочитым зевком.

– Правда? Еще только половина восьмого, – она удивленно хмурится.

Я расплываюсь в улыбке, такой убедительной, что легко можно на нее купиться. Главное, чтобы Келли оставила меня в покое.

– Видимо, я еще не до конца восстановилась после родов.

– Может, немного молока перед сном? – предлагает она.

– И сказку на ночь прочтете?

Она вежливо смеется.

– Нет-нет, молоко не простое, не в бутылочке! «Золотое», с куркумой и медом. Я сама его пью каждый вечер.

– Чудесно, – говорю я. Только куркумы мне сейчас не хватало.

Келли приносит кружку, а я спрашиваю, увижу ли ее до утра. «Если мне вдруг что-то понадобится», – добавляю я, чтобы не вызвать подозрений.

– Не переживайте, моя хорошая. Я загляну в девять, принесу аромалампы для всех. С валерианой и эфирными маслами для крепкого сна.

Перевод: я проверю, не пытается ли кто-то из мам покончить с собой.

– Могу забрать ее сейчас, – предлагаю я. – К девяти я буду спать мертвецким сном.

Лицо Келли озаряет улыбка.

– Одной палатой меньше обходить, – заключает она и вскоре возвращается с керамической аромалампой и спичками для маленькой свечи.

Как только я остаюсь одна, сразу начинаю действовать. Декоративные подушки отправляются под одеяло – пусть создадут иллюзию, что тут кто-то спит. Распахиваю окно. На улице морозная тьма. Моя комната находится на втором этаже, но снаружи по решетке вьется глициния. В брюках, которые здесь выдают, нет карманов, поэтому телефон приходится держать в руках.

Я провожу пальцами по кашемировому пледу, перекинутому через спинку стула у окна, и мечтаю завернуться в него, как в кокон. Сердце гулко стучит от страха. Даже спустя два дня тело еще не оправилось от родов, но я заставляю себя вдохнуть холодный воздух. Он бодрит. Перекидываю ногу через подоконник, осторожно нащупывая точку опоры на решетке.

Зимой глициния почти голая, остались только сухие стебли и толстый ствол. Ставлю одну ногу на ствол, а другую на решетку, стараясь не перенапрягать хлипкую конструкцию. Нащупываю следующую точку опоры. Держусь за глицинию. Швы ужасно болят. Цепляюсь за ветки и замираю, боясь, что они сейчас разойдутся и мои внутренности вывалятся наружу. Но боль постепенно утихает. В подушечку большого пальца впивается заноза. Я чувствую ее, но она не болит.

Еще один шаг – и ветка под ногой ломается, и я соскальзываю. Обдираю кожу на предплечье и падаю вниз. Приземляюсь на гравий. Ноги подгибаются, телефон отлетает в сторону. Какое-то время я лежу неподвижно, чувствуя под щекой холодные камни, а потом слышу шаги. Вскакиваю и прижимаюсь к стене. Все тело дрожит, но я заставляю себя подняться. Лодыжка болит, но ходить можно. Всего лишь легкое растяжение. Входная дверь открывается. Кто-то выходит в ночь, останавливается, вздыхает и возвращается в дом.

Я стряхиваю гравий с подбородка. Мне повезло: при свете луны дорогу хорошо видно. Чудом нахожу телефон. Экран треснул, он сперва включается, а потом сразу гаснет. Наверное, из-за холода. Я прячу его под бюстгальтер для кормления, чтобы согреть. Нужно найти место, где его можно зарядить. По подъездной дорожке иду к воротам, размахивая руками, чтобы разогнать кровь. Дыхание превращается в облачко пара. До ворот всего четверть мили, но они закрыты.

Можно было бы попытаться найти кого-нибудь и потребовать, чтобы мне открыли, но тогда, конечно, вызовут Пита, и мой план тут же рухнет. А может, попытаться перелезть через каменную стену? Но она футов восемь высотой, а с моей растянутой лодыжкой и перебинтованной правой рукой рисковать особенно глупо.

А в сторожке кто-нибудь есть? С виду она пустая. Наверное, ворота открываются дистанционно. Я заперта, этот путь отрезан. Остается только идти вдоль стены в поисках места, где можно перелезть через нее.

Вдруг раздается шум двигателя. Впереди появляется автомобиль, медленно подъезжает к воротам, и я вдруг понимаю, что нужно делать. Подхожу как можно ближе к воротам и прячусь за голым кустом. Вряд ли он меня спасет, если свет фар устремится в мою сторону. Сердце стучит так, что его наверняка слышно даже водителю. Я вся съежилась, как испуганный кролик. Не потому ли нас тут заставляют носить белое? Чтобы было легче заметить беглеца?

Как только машина заезжает во двор, я тенью юркаю в ворота, пока они не успели захлопнуться. Кеды без шнурков так и норовят слететь с ног. Сейчас все нормальные люди сидят по домам, доедают угощения с праздничного стола, смотрят рождественские передачи по телевизору. И только я стою посреди темной дороги. Рубашка вся мокрая от молока. Я дрожу от холода и от собственного бессилия и не знаю, что делать дальше. Внезапно передо мной пробегает лиса – ее тень скользит по дороге, растворяясь в темноте. Она не обращает на меня внимания, у нее свои дела, куда важнее моей драмы. Но ее вид подбадривает меня и внушает надежду: если она справляется, то и я смогу. Пора в путь. Налево или направо? Налево. Я пускаюсь бегом, чтобы разогреть тело, хотя ноги совсем слабые и едва слушаются.

Дорога ведет на небольшой холм, а потом петляет между домами. На миг появляется мысль постучаться в один из них, но если здесь есть деревня, значит и паб имеется. А в пабе придумать, что сказать, проще, чем перед чужой дверью. К счастью, я быстро его нахожу. Называется он «Заяц и гончие». Он обслуживает совсем небольшой жилой район. А вдруг он закрыт? Все-таки и время позднее, и праздники. Но нет, огни горят. Перед входом пытаюсь привести себя в порядок: приглаживаю волосы, расправляю плечи. А вот с белой пижамой, обувью без шнурков, отсутствием верхней одежды, обветренными щеками и онемевшими руками ничего не поделаешь.

Внутри тихо. Несколько пожилых пар спокойно выпивают. Каждое мое слово звучит как из рупора. Меня слышат все. Обращаюсь к усталой женщине за барной стойкой.

– Здравствуйте, простите, пожалуйста. Мой телефон разрядился, а мне нужно вызвать такси. Можно воспользоваться вашим? Я заплачу.

Но тут я понимаю, что для оплаты мне нужно приложение в телефоне, который вряд ли включится после падения. Подступает паника: как же я доберусь до Лондона без денег?

Женщина смотрит на меня с подозрением.

– Такси? Куда вам нужно? – Она явно пытается понять, не сбежала ли я из психушки. Справедливые опасения.

Я обнимаю себя руками, пытаясь унять дрожь. У меня нет ни ключей, ни денег и, похоже, совсем не осталось друзей. Как я дошла до жизни такой, что мне даже не к кому обратиться за помощью? Женщина смотрит на меня с тревогой.

– Успокойтесь, вы же вот-вот хлопнетесь в обморок. Я сделаю вам чаю. – Она начинает суетиться за барной стойкой.

Чай придает мне сил. Теперь я знаю, кому позвонить. Пять дней назад я родила, а живот у меня все еще округлый, как будто я на шестом месяце. Кладу руку на него и натягиваю смущенную улыбку.

– Знаете, беременность сделала меня ужасно рассеянной. Совсем уже! Выскочила за молоком и оставила дома ключи, деньги, все на свете. Позвоню маме – она будет хохотать надо мной до слез.

Женщина расслабляется.

– Телефон здесь, милая. Что ж вы без пальто? Совсем замерзли. У меня с первенцем та же история была – вечно все забывала. Даже день недели.

Я до сих пор не знаю, где нахожусь, поэтому прошу женщину написать адрес паба, «чтобы мама могла за мной приехать». Оказывается, я в Суррее. До дома ехать часа два, даже меньше.

Звоню в справочную и узнаю номер Ирины. Она нужна мне так же, как когда-то я ей. Она не стеснялась это показать. И я тоже не буду. Набираю ее номер, и она отвечает, пусть и не сразу.

– Мне нужна ваша помощь. Можете меня забрать?

– Как малышка?

– Она в порядке. Я в Суррее, мне нужно домой.

– Звонить такси.

– У меня нет денег, а телефон разрядился. Я возмещу расходы, как только смогу.

Она недоверчиво фыркает.

– Это не мой работа.

– У меня больше никого нет. Пожалуйста.

– Ладно, я приехать, маленький дурочка, – огрызается она.

– Спасибо, – говорю я, надеясь, что в этом ее «маленькая дурочка» была хоть капля тепла. Женщина за барной стойкой, несомненно, слышала каждое слово нашего разговора. Уверенная, что у меня ужасные отношения с «матерью», она угощает меня арахисом, хотя я его не хочу, и настаивает, чтобы я надела старую флисовую кофту.

– Я в ней мусор выношу.

В тепле мой телефон включается. На экране появляется значок разряженной батареи, и женщина даже дает мне зарядное устройство. Паб закрывается в одиннадцать. Они с мужем идут наверх спать, но разрешают мне остаться и дождаться «маму».

Я начинаю согреваться, но отражение в зеркале туалета возвращает меня в реальность. На меня смотрит женщина с безумными глазами – бледная, изможденная, с раздутым животом. Волосы торчат в разные стороны. На правой руке повязка, а на ней расплывается пятно алого цвета. Наверное, кровь пошла, когда я спускалась по веткам глицинии. Я смачиваю пальцы водой и провожу ими по волосам. Надо держаться.

Ирина выводит меня из полудремы. Оказывается, я уснула на потертой скамье неподалеку от барной стойки.

– Который час?

Она указывает на свои тщательно нарисованные брови.

– Ты думать, это лицо появляться просто так? – Она щелкает пальцами.

– Я не жалуюсь, – спешу оправдаться я. – Спасибо, что приехали за мной.

– Я тебе не шофер, – бурчит она, направляясь к машине, а я послушно иду за ней.

– Спасибо, что приехали, – повторяю я снова.

Дороги почти пусты, но Ирина ведет машину так, будто участвует в гонке без правил. Она игнорирует знаки и жмет на газ при виде светофоров. Когда она пролетает второй перекресток на красный свет, я не выдерживаю.

– У вас в Азербайджане так принято ездить, что ли?

– Конечно, – отвечает она. – Дома мы ездить по обе стороны, в любой направлении, без светофоры. Не успеть увернуться – авария. – Она внезапно убирает руки с руля и громко хлопает в ладоши. Я в панике тянусь к рулю, но она одергивает меня, словно ребенка, лезущего куда не следует, и снова берет управление в свои руки. – Хотя мы ездим не на машинах, только на ослах и телегах. – Я замечаю, как дернулся уголок ее губ, и понимаю, что она шутит. Раньше я такого за ней не замечала. – Мой машина, мой правила. Тебе не нравится – ты идти пешком.

– Просто немного нервничаю, – признаюсь я.

– Я не нервничать, – говорит Ирина. – Тебе надо поесть. Открывать банку под ногами.

Я наклоняюсь, нахожу старую жестяную коробку из-под крекеров и снимаю крышку. Внутри лежат коричневые прямоугольники, похожие на печенье.

– Тер халвасы, – объясняет она. – Хорошо для энергия.

Я откусываю кусочек – он очень сладкий, с привкусом корицы и чего-то цветочного. Сахар ударяет в кровь, мозг просыпается, мысли становятся яснее. Ирина «не нервничает». Может, в этом и есть ее секрет? Вот почему она смогла пережить столько горя и спокойно рассказывать о нем. Вот почему она не сдалась.

Можно любить своего ребенка и не разрушиться после его утраты. А можно любить ребенка и разрушить его самого. Но даже если любовь Ирины изуродовала жизнь Бланки, это недостаточное основание, чтобы свести с собой счеты.

Я открываю на телефоне фотографию страницы из дневника и, спотыкаясь на каждом слове, читаю:

– Yes atum yem ayd mardun. Кажется, это значит «Я ненавижу этого человека», да?

Ирина хмыкает, даже не пытаясь скрыть насмешки над моим произношением. Ее взгляд падает на экран. Не включая поворотников, она резко сворачивает на обочину. Потом молча берет мой телефон и пристально всматривается в изображение.

– Это почерк Бланка. Где ты взять это?

– В комнате Стеллы, – уклончиво отвечаю я. – Там только эта фраза на армянском. «Я ненавижу этого человека». Ее повторили десятки раз.

– Это один перевод, – говорит Ирина. – Можно переводить так: «Я ненавидеть этот мужчина».

Внутри меня что-то холодеет. Это новое обстоятельство сужает круг поиска до одной-единственной фигуры, стоящей в тени.

– Почему дневник Бланка в комната Стеллы? – голос Ирины становится требовательным. – Почему она оставлять его там?

Я вспоминаю хижину в лесу, мужа, запертого в печи, и долгий путь через горы. Если кто и способен поверить в невозможное, так это Ирина.

– Это дневник Стеллы, – отвечаю я. – Но теперь она пишет, как Бланка. По-армянски.

Затаив дыхание, я жду, когда Ирина вынесет приговор, о котором я уже очень давно думаю: Бланка вселилась в Стеллу.

– Может, она видеть почерк Бланки и скопировать, – предполагает Ирина, и в моей душе все обрушивается. – Стелла очень умный девочка. У нее ум острый, как нож. Могла найти армянский в интернет. Зачем – я не знать.

Все рушится. Вновь. Как с доктором Бофор. Я думала, что у меня есть неопровержимые доказательства того, что Бланка завладела Стеллой. Но, как всегда, моих улик недостаточно. И то, что восьмилетний ребенок за ночь освоил сложное письмо, еще ничего не значит, как и чужой почерк в дневнике. Я единственная знаю правду: Стелла одержима. Потому что я ее мать.

Проезжающий мимо грузовик сотрясает машину. Я поспешно включаю аварийные огни, и мы молча слушаем их ритмичное щелканье. Ирина смотрит в зимнюю тьму.

– Кто этот человек, кого она так ненавидеть? – наконец спрашивает она.

– Вот и я гадаю, – отвечаю я, и на душе на мгновение становится легче. Даже если Ирина не понимает всей правды, она все равно может помочь. – Кто он?

И тут меня пронзает страшная мысль: если этот человек причинил Бланке боль, вдруг он навредит и Стелле? Может, Бланка все это время пыталась меня предупредить?

Ирина снова выводит машину на дорогу, а я принимаю решение: нужно поговорить со Стеллой. Точнее, с Бланкой, которая живет в ней. Она не любит давать прямые ответы на прямые вопросы, но, возможно, подарит мне еще одну подсказку.

– Так куда? Домой? – спрашивает Ирина.

– Я не могу туда вернуться. Пит не должен меня видеть.

– Почему?

– Он считает, что я нездорова. – Как ей это объяснить? Когда Ирина говорила о смерти Бланки, она сказала, что у нее «болеть вот тут», и стукнула себя по груди. – Он считает, что у меня болит тут, – поясняю я, постукивая себя пальцем по виску. – Если он меня увидит, то попытается упрятать… туда, где я раньше была. Но я здорова. Я в порядке.

– Хм-м-м… – протягивает Ирина. Вот уж кто точно не станет попусту утешать и лгать, что все образуется, как поступила бы Шери. Она не скажет, что я в полном порядке, и не заверит, что мне скоро станет лучше. Она живет не в том привилегированном мире, где «во Вселенной все так, как должно быть». Здесь катастрофы вполне вероятны, и Ирина не станет убеждать меня в обратном.

35

Ирина застилает диван и бросает мне полотенце.

– Сначала – душ. Ты вонять, как горный овца, – она кивает на мою руку. – Потом я это починить.

Я совсем забыла о своей ране. После душа Ирина снимает грязную повязку и выбрасывает ее, а потом накладывает свежий бинт. После этого я на пару часов проваливаюсь в тревожный сон на ее велюровом диване. В половине седьмого я просыпаюсь, и она заваривает мне чай. Персонал «Коттеджа» по-прежнему думает, что я сладко сплю в своей палате. Они поймут, что я сбежала, только когда я не спущусь к завтраку. Застегнув до самого подбородка флисовую кофту хозяйки паба, я выхожу к заброшенной железнодорожной линии, которая тянется вдоль нашего сада и теперь служит тропой для бегунов и собачников.

В нашем заборе есть калитка. Если дотянуться до верхушки, можно откинуть засов, который я давно собираюсь починить. Тропа у калитки скользкая от грязи, я оступаюсь и падаю, но тут же поднимаюсь, отряхиваюсь и прохожу внутрь. Сквозь влажную утреннюю серость едва пробивается бледный свет – настоящий рассвет в это время года наступает поздно, не раньше половины девятого, но я все равно прячусь за кустом. Когда-то Пит настоял на том, чтобы задняя стена гостиной была полностью стеклянной. Никаких жалюзи – «они испортят внешний вид». Теперь из-за его дизайнерской прихоти я вижу все, что происходит в доме, как на ладони.

Киа устроилась на краю кухонного острова. Она одета в жилетку и спортивные шорты. Ее пепельные волосы собраны в небрежный пучок. Как мило. Она прервала утреннюю тренировку, чтобы проведать Пита и Стеллу, думаю я, но эта мысль исчезает так же быстро, как приходит, уступая место другой, более пугающей. Я вдруг осознаю всю правду. Она сидит там не просто так, не просто так устроилась своими потными бедрами именно там, где мы готовим. В ее позе читаются наглость и уверенность. Все становится кристально ясным.

Пит, мой Пит. Нет. Этого не может быть.

Я стою в оцепенении, не в силах сдвинуться с места. Вся энергия, которая помогла мне бежать из «Коттеджа», испарилась. У меня нет доказательств, но они мне и не нужны. Я чувствую правду всем своим существом. Есть только одно объяснение ее дерзкой позе, коротким шортам, небрежному пучку. Пробежка тут ни при чем. У них был секс. Киа не просто коллега, с которой Пит делится жизненными трудностями. Она провела ночь у нас дома.

Пит улыбается, принимая от нее лист капусты. Скорее всего, он готовит омлет с тофу и «секретным соусом» – смесью всего, что найдется в холодильнике: в ход идут и соевый соус, и чили, и кунжутное масло. Каждый раз получается вкусно. Он отнесет тарелку Стелле в комнату, а потом сядет завтракать с Киа. Они будут болтать о пользе белка для мышц и о том, как тофу спасает планету. И никого не будет волновать, почему Стелла предпочитает есть в одиночестве.

Я вдруг замечаю Стеллу. Она стоит у окна своей спальни. Взгляд устремлен в сад. Неподвижная, как каменная статуя. Видит ли она меня? Ждет ли чего-то? Или просто наблюдает? С этого ракурса она кажется еще массивнее, еще шире, словно тысячелетний каменный идол, который простоит до конца времен.

Теперь она – ребенок, который устраивает Пита. Ребенок, которого я не понимаю. Что, если я так и не избавлюсь от Бланки? Дрожь пробирает меня до костей. Я могла бы уйти прямо сейчас. Оставить Стеллу ему. Оставить Луну, которая еще не успела ко мне привыкнуть. Еще можно сбежать. Перестать разгадывать, чего хочет Бланка. Просто развернуться, сесть на первый поезд, уехать туда, где никто меня не знает, а потом… но тут полет фантазии обрывается. Я не могу представить жизни без Стеллы. Даже если она никогда не вынырнет из этого мрака, я не смогу ее бросить.

Молоко прибывает, да так обильно, что одежда опять намокает. Пожалуй, стоит покормить Луну, пока я решаю, что делать дальше. Я вызываю такси и к восьми часам добираюсь до больницы. На стойке регистрации забираю ключи и кошелек. Звонит Пит, но я не беру трубку. Пусть общается с моим автоответчиком. Еще два звонка подряд. Потом один за другим приходят сообщения: «Где ты???», «Я волнуюсь за тебя», «Тебя ищут в "Коттедже"», «Пожалуйста, перезвони. Мне нужно знать, что ты в безопасности».

Будь я наивнее, могла бы поверить в эту трогательную заботу. Я не могу заставить себя ответить ему. Не хочется, чтобы персонал «Коттеджа» потратил полдня на поиски, поэтому отправляю им короткое сообщение, чтобы они знали, что со мной все в порядке. Пусть потом сами передадут эту новость Питу.

Я захожу в отделение интенсивной терапии для новорожденных. Луна спит, как обычно. Ее крошечное личико слегка покраснело, будто она задержала дыхание. В палате есть еще несколько матерей, они перешептываются с медсестрами, считают граммы, задают вопросы о выписке. Луна лежит, широко раскинув ручки и ножки. Я открываю инкубатор и нежно касаюсь ее щечки. Она не осознает, насколько хрупка и беззащитна. Как же хочется ее оберегать.

Выйдя из отделения интенсивной терапии, я сажусь на стул в коридоре и пытаюсь выстроить план. На мне все еще белая униформа из «Коттеджа», другой одежды у меня просто нет. Не к кому обратиться, некуда пойти. Может, снять номер в отеле?

«Или позвонить Питу?» – мелькает глупая мысль. И тут меня словно окатывает ледяной водой. Нет.

Телефон снова оживает. Сообщение от Эмми: «Ты как?»

Я фыркаю. Разумеется, Пит подключил ее к поискам. Отвечаю: «Почему спрашиваешь?» Если она начнет интересоваться, где я, все станет ясно. Но вместо этого Эмми пишет: «Нужно срочно поговорить. Про Пита».

«А что с ним?»

«Он кое-что сделал».

«Киа? Я уже знаю».

«Киа?? Кто это вообще? Я про другое. Когда можем встретиться?»

«Я приеду к тебе», – пишу я.

«Только не пугайся беспорядка!» – просит Эмми, хотя ее дом всегда безупречен – ведь он служит фоном для фоток из блога «Икоточка». За сообщением следует подмигивающий смайлик с лицом Санты, и я с удивлением ловлю себя на мысли, что на дворе еще рождественские праздники.

Удивительно, но дома у Эмми и впрямь кавардак. В гостиной на полу валяется скомканная оберточная бумага от рождественских подарков. Эмми, махнув рукой на этот беспорядок, объясняет:

– Девочки были у меня на Рождество. А потом Ник забрал их на День подарков[25]. У меня не осталось сил на уборку.

– Куда он их забрал? – озадаченно спрашиваю я.

Эмми сама на себя не похожа. Мешковатый кардиган, очки вместо контактных линз. Она натягивает рукава на ладони.

– Ты еще не слышала? Мы с Ником разводимся. Он оказался козлом.

– Мне очень жаль… Ты как?

– Знаешь, я уже устала от этого вопроса. Выпить хочешь? – Она ведет меня на кухню. На сушилке – противень с засохшими остатками мяса, а в воздухе висит кисловатый запах. – Прости за вонь, посудомойка сломалась. – До обеда еще далеко, а Эмми уже достает наполовину пустую бутылку вина и машет ею. – Постой, ты же кормишь, да?

– Полбокала не повредит, – я планировала сцедить молоко и как-то передать его Луне, но позже вспомнила, что молокоотсос остался в «Коттедже». – Ты хотела рассказать что-то про Пита.

Эмми наполняет бокалы до краев, и мы усаживаемся за ее кухонный стол. Она отодвигает в сторону розовую пластиковую миску с молоком, в котором плавает соска-пустышка, и коробку хлопьев с единорогом на упаковке.

– Только не осуждай меня, ладно? – просит она.

Я могла бы напомнить ей, как легко она сама осуждала меня раньше – даже выгнала из чата ДНШМХ. Но пусть уже переходит к делу. Молча натягиваю на лицо улыбку.

– Я пойму, если после этого ты больше не захочешь со мной общаться, – говорит она.

Тревожно ерзаю на стуле.

– Продолжай.

Эмми плотнее кутается в кардиган и опускает взгляд на бокал с вином.

– Все случилось, когда у нас с Ником уже все рушилось. Я летела в пропасть. Понимаю, что это не оправдание.

Я осторожно встаю, стряхиваю с сиденья невидимые крошки и сажусь обратно. Мой голос остается ровным.

– Ты и Пит?

Она на секунду зажимает себе рот ладонью, будто пытается удержать слова, но все же признается:

– Пит поцеловал меня. То есть мы поцеловались.

Поразительно, как слабо это меня задевает. Ни боли, ни ярости – только легкий укол, не глубже занозы, цепляющей кожу.

– Когда?

– Сразу после того, как мы сводили девочек в «Коралловый риф».

Я вспоминаю тот день, Эмми с влажными кудрями, ее платье, напоминающее фруктовый лед.

– Значит, ты целовалась с ним у меня дома, – медленно говорю я. – Когда там были девочки. Невероятно.

Эмми ерзает на стуле.

– Они играли. А мы были наверху, в ванной.

Мой взгляд задерживается на коробке хлопьев. Она открыта, и хлопья скоро отсыреют, если их так оставить. Я сворачиваю верх пакета и закрываю коробку.

– Я ужасный человек, – говорит Эмми. – Знаю. И не буду искать себе оправданий.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Могла бы просто оставить в тайне.

– Ты имеешь право знать. Я собиралась рассказать раньше, но решила дать Питу шанс. Сказала ему, что если он не признается до Рождества, это сделаю я.

Я все еще пытаюсь осмыслить ее слова.

– А целовались вы… в моей ванной? Рядом с нашей спальней?

Эмми закрывает глаза и едва заметно кивает. Я подношу бокал к губам и делаю долгий глоток. Как это произошло? Он прижал ее к двери? Потом подхватил на руки, усадил на раковину и поцеловал, а она обвила его ногами? Неужели это и правда случилось в том самом месте, где я каждый вечер снимаю контактные линзы?

Наверное, он чувствовал особое удовольствие, когда проворачивал все это у нас дома. Лапал другую женщину там, где я каждое утро чищу зубы. Позволял чужим голым бедрам касаться той самой поверхности, на которой я режу фрукты для нашего ребенка. Хотел почувствовать тонкую грань между привычной жизнью и запретной.

Комната будто пошатнулась, и прошлое захлестнуло меня волной. Тот поход… Тогда мне впервые почудилось, что он может меня бросить. Я уже давно смирилась с тем, что это была гормональная паранойя. Пит уверял, что отсутствовал лишь сорок пять минут. А мне оставалось только ему верить. Но что, если его не было куда дольше? Кто мог это проверить?

Теперь же что-то всколыхнулось, зашевелилось, и воспоминания начали складываться в иную картину. Память, как вспышка света, выхватила забытые детали. Я ясно помню то утро: тогда я прильнула к его шее, вдохнула запах его волос и уловила что-то странное – они пахли подгоревшими тостами, хотя накануне мы не разжигали костра. А чуть позже я встретила в начале тропы молодую женщину. С той поры я о ней даже не вспоминала. Но теперь вижу ее отчетливо, как будто мой мозг бережно хранил ее образ на случай, если правда все же всплывет. У нее были ухоженное лицо и полноватая фигура, а волосы пепельного оттенка она собрала в хвост. На ней были клетчатые пижамные брюки и футболка с надписью «Университет Санта-Крус». Я не спрашивала, как прошла ее ночь, но она сама вдруг сообщила, что накануне легла спать «очень рано», и я еще подумала: зачем она мне это рассказывает? Я ведь совершенно посторонний человек.

– И проснулась с первыми лучами солнца, – продолжила она. – Видела рассвет. Такая красота, с ума сойти можно.

Потом из леса появился Пит, нагруженный до отказа: он тащил кулер, спальники, палатку. Мы тут же занялись делом – принялись запихивать все это богатство в багажник нашего «Приуса» – увлекательное занятие, не хуже тетриса. Пит даже не взглянул на эту женщину. Но я уловила запах чужого костра на его волосах.

Почему сейчас, спустя столько лет, я помню это так отчетливо? Наверное, уже тогда я что-то заподозрила, но слишком глубоко запрятала сомнения. Не хотела знать правду.

Я сжимаю бокал, даже не заметив, что опустошила его до последней капли. Тогда я была беременна Стеллой. Он изменял мне всю ее жизнь. А знает ли она об этом? Она ведь такая чуткая, такая внимательная к мелочам. Может, Стелла, как и я, одновременно знает и не знает. Возможно, жизнь с таким противоречием для нее оказалась невыносимой. Когда я читала об одержимости, я узнала о так называемых душевных ранах, которые делают человека уязвимым и облегчают духу доступ в тело. Предательство Пита могло стать той самой трещиной, через которую в Стеллу проникло что-то чужое, темное, зловещее.

– Ты его сейчас раздавишь, – предупреждает Эмми, аккуратно убирая мои пальцы с бокала. Рука болит – старая рана, видимо, снова открылась. – Дыши глубже, милая, – она поглаживает мою руку поверх повязки. – Что случилось?

– Это долгая история, – отвечаю я.

– Я принесу тебе воды.

Теперь все кажется ясным как белый день. Телефон – всегда при нем. Велосипедные прогулки по вечерам. Постоянные командировки, даже по выходным. Но он всегда был таким заботливым, таким внимательным: массаж ног, чай по-калифорнийски… Как я могла заподозрить неладное? Мне и в голову не приходило ему не доверять. Только один раз мне в душу закрались сомнения. Это было на Рождество, когда я заметила, что Киа знает о нашей жизни слишком много.

– Мне очень жаль, – говорит Эмми. – Даже не знаю, простишь ли ты меня.

Она поступила плохо, но в ее голосе столько искренности.

– Твоим наказанием будет пожизненное общение с Ником, вам ведь вместе детей воспитывать, – говорю я.

Эмми смеется.

– Мне жаль, что Пит тоже оказался сволочью. Но, знаешь, хоть не так обидно, все-таки я не одна в этом болоте. Что мне для тебя сделать? Чем помочь?

«Ничем», – думаю я. Именно поэтому этот вопрос так легко задать. Он так мало значит. Но тут я думаю: подождите-ка… а ведь я могу попросить помощи. Впервые в жизни. Бланка считала, что не имеет права на такое, потому что я точно откажу. Но я бы ей помогла. А Эмми, возможно, поможет мне.

– Вообще-то, – начинаю я, осторожно подбирая слова, – я бы попросила у тебя что-нибудь из одежды. И мне нужно где-то переночевать.

– Оставайся на сколько нужно, – отвечает Эмми. – Ник забрал детей до конца каникул.

– А молокоотсос у тебя не завалялся?

– Видела его недавно, когда доставала рождественские украшения, – отвечает Эмми. – Понятия не имею, зачем я его вообще оставила. Наверное, думала, что заведу с этим придурком третьего ребенка. Хорошо, что обошлось. – Внезапно ее лицо меняется: рот перекашивается, на глаза наворачиваются слезы. Эмми прикрывает лицо рукой.

Я замолкаю, не зная, как поступить. Мы с ней не настолько близки, чтобы я могла ее обнять. А она, наверное, и так по горло сыта вопросами, все ли с ней в порядке. И тут мне приходит в голову одна мысль.

– С тобой что-то не так, – говорю я.

Она смотрит на меня – глаза красные, влажные, полные удивления.

– Что?

– Вот что должны говорить люди. «Ты в порядке?» – это неправильный вопрос. Лучше сказать: «С тобой что-то не так. Я это вижу и признаю».

На ее лице медленно появляется слабая улыбка.

– С тобой тоже что-то не так, Шарлотта.

– И это еще мягко сказано, – отвечаю я.

Я долго стою под душем. Эмми приносит мне легинсы и полосатое платье-свитер. Я сцеживаю молоко, убираю его в морозильник, потом съедаю один из ее безглютеновых пирогов с мясной начинкой. И звоню Ирине.

– Опять ты, – говорит она уставшим голосом. – Я смотреть за твоя Стелла много недель, помогать тебе рожать, ехать посреди ночи, чтобы забрать тебя из сумасшедший отель. Теперь ты снова просить помогать.

– Да, но на этот раз речь не обо мне. А о Бланке.

– Она мертва, – отрезает Ирина. – Что нового ты мне говорить?

– Скорее показать, – отвечаю я.

В итоге Ирина соглашается позвонить Питу. Она просит у него разрешения навестить Стеллу и поздравить ее с новым статусом – ведь теперь она старшая сестра. Пит, разумеется, не возражает: у него есть «дела», а теперь эта фраза может значить все что угодно. Судя по всему, дела эти поважнее, чем поиск пропавшей жены. Ирина обещает прислать мне сообщение, как только Пит уйдет. Это будет сигналом войти в дом через задние ворота.

36

Получив от Ирины условный сигнал, я захожу в дом через французские двери. Увидев дочь, замираю на мгновение. Моя дорогая, моя девочка-жасмин, моя жимолость, моя тайная сладость, сердце моей жизни! Как же я скучала! Но взгляд Стеллы пуст, будто она не узнает меня. Ее лицо – усталая, измученная маска. Исчезла та лучистая уверенность, что бывает у детей белых богатых родителей, рожденных с привилегиями и достатком. Ее фигура теперь кажется распухшей, раздутой. В воображении всплывает картина: она сидит в своей комнате и жадно уплетает еду, пока Пит внизу воркует с Киа. Острые крошки падают на простыню, превращая ее в колючий ковер, но никого это не волнует, никто этого не заметит. Стелла, как и Бланка, не будет жаловаться.

Я обращаюсь к ней, хотя не знаю, слышит ли меня моя дочь.

– Прости меня, родная, что пришлось тебя оставить.

Заглядываю в ее глаза, пытаясь уловить хоть проблеск прежней Стеллы. Но вижу только темноту, бездонный колодец.

– Ну? – торопит Ирина. – Что ты хотеть мне рассказать? Ты звонить и говорить, что у тебя есть что-то особенное про Бланку.

Я вижу, как она взволнована, полна нетерпения. В ее глазах пылает надежда. Ей не важно, что именно я скажу, главное – узнать о дочери хоть что-то новое. Пусть ненадолго, но это подарит иллюзию, что Бланка снова жива.

– Минутку, – прошу я и бегу наверх, в нашу спальню. В комнате, пускай после родов обоняние у меня притупилось, я все еще чувствую запах Пита: цитрусовую свежесть, аромат заточенных карандашей и его бальзама для бороды. Но есть еще что-то, едва уловимое – свежее, женственное, дерзкое. Я отмахиваюсь от этой мысли. Сейчас главное – Стелла. Дневник лежит на том же месте, Пит даже не удосужился его перепрятать. Я беру его и спускаюсь. Открываю перед Ириной, показывая ту самую страницу, которую она видела на экране моего телефона: «Я ненавижу этого человека я ненавижу этого человека я ненавижу этого человека».

– Это твой дневник, твой почерк? – спрашиваю я у Стеллы. Кивок. – И это на твоем языке, – уточняю я.

Стелла бормочет что-то неразборчивое. Это точно не английский. Она смотрит на Ирину, и я вижу, как ее лицо меняется. Морщины разглаживаются, глаза начинают блестеть. Она будто преобразилась, похорошела.

– Blanka jan? – срывается у нее с губ. – Im gandz.

– Что это значит? – спрашиваю я резко. – Что ты ей сказала? – Я так хотела, чтобы Ирина увидела Бланку в Стелле, но теперь, когда это наконец произошло, меня охватывает страх.

– Это ее детский прозвище, – отвечает Ирина шепотом. Затем ее голос становится нежным, напевным, убаюкивающим. При мне он ни разу еще таким не был. Это голос матери, которая говорит только со своим ребенком. – Iskapes da du yes.

– Yes yem, – отвечает Стелла, глядя на Ирину, будто никого больше нет в комнате, и ее голос больше не похож на детский. – Mamia, yes yem.

На лице Ирины – радость и изумление, словно она и сама почувствовала ту тайную сладость, что скрыта в самой сути бытия. Она притягивает Стеллу к себе, обнимает и шепчет ей одни и те же слова, снова и снова. Не нужно знать язык, чтобы понять смысл: «Моя девочка, моя девочка, моя девочка».

Я отступаю. Мне неловко мешать этой сцене – она слишком личная, слишком сокровенная. Я не знаю, куда себя деть. Сесть? Не стоит. Я отхожу в угол комнаты и замираю там. Теперь я – чужая. Лишняя на этом празднике жизни. Теперь у Ирины есть дочь. Мне становится дурно. Я никогда не задумывалась о том, что будет дальше. Моей единственной целью было убедить Ирину, что Бланка здесь, внутри Стеллы. Какая же я глупая. Даже не подумала, захочет ли Ирина вообще изгонять свою дочь из чужого тела, когда они снова встретятся.

Теперь я ясно понимаю: Ирина никогда не отпустит Бланку. Да и с какой стати? Несправедливо, что душа ее ребенка забрала тело моего. Но ведь несправедливо и то, что Бланка потеряла дом, отца, все, что было ей дорого, и оказалась на чужбине. Может, это и есть равновесие? Компромисс, который жизнь посчитала честным.

Я отступаю еще дальше, к французским дверям, пока Ирина что-то еще шепчет Стелле и обнимает ее. Она то отстраняется, чтобы взглянуть ей в глаза, то снова прижимает к себе, словно не может выбрать, какое из этих удовольствий слаще.

Я выскальзываю из дома. Больше не смогу приходить сюда, думаю я. Они даже не пытаются меня остановить. Никто не спрашивает, куда я. Я исчезаю, словно меня никогда и не существовало.

Когда я снова оказываюсь на старой железнодорожной линии, живот пронзает острая боль. Матка – эта ненужная, позабытая часть меня – будто бы скручивается тугим узлом. Я сгибаюсь пополам, задыхаясь от внезапного приступа. Стелла… она теперь для меня потеряна. Все это время я верила, что, убедив Ирину в своей правоте, найду в ней союзницу. Но, конечно, она захочет помочь только Бланке.

Усилием воли заставляю себя пойти к станции метро. Я должна добраться до больницы и покормить Луну. Это единственное, что еще имеет значение, единственное, что могу сделать только я. Там можно будет выпить чашку чая, съесть бутерброд. Мне нужно нормально питаться, чтобы было молоко. Я видела, как Ирина вязала, спасаясь от скорби по Бланке: петля за петлей, стежок за стежком. Беру с нее пример. Делаю шаг, потом еще один.

У стойки регистрации в отделении интенсивной терапии для новорожденных я вижу новую сотрудницу. Она хмурится, когда я пытаюсь отметиться в журнале посещений.

– А вы кто?

– Мама Луны, – отвечаю я.

Ее брови взлетают вверх.

– Странно… По данным системы, мама Луны уже зарегистрировалась.

Ее взгляд снова устремляется на экран компьютера, но я не жду объяснений и бросаюсь к окну, за которым видна палата интенсивной терапии. У инкубатора Луны в кресле сидит чужая женщина и нежно качает ее. Пепельно-русые волосы струятся по спортивным, подтянутым плечам. В комнате тепло, и на женщине облегающий топ для йоги, без рукавов и с замысловатыми бретельками. Я замираю. Это же Киа. Она держит Луну в позе «колыбелька». Ее лицо лучится умиротворением. Ярость вспыхивает у меня в крови, адреналин разливается по венам. Она отняла у меня мужа, а теперь смеет прикасаться к моей малышке, которую и мне-то редко укачивать дают!

Вряд ли она сейчас думает о том, как младенцы влияют на экологию. И не она несет ответственность за этого ребенка и его углеродный след. Не она привела Луну в этот мир. И потому можно нянчиться с ней, не мучаясь чувством вины. В этом плане Луна для нее – идеальный, экологически чистый компромисс. Ребенок для апсайклинга[26].

Не обращая внимания на возгласы сотрудницы на ресепшн, я отталкиваю медсестру и врываюсь в палату интенсивной терапии.

– Отдай моего ребенка.

– Шарлотта? – Голос Киа нерешительный, она теряется, не знает, как себя вести: оставаться ли по-калифорнийски дружелюбной либо держаться настороже? Она перекладывает Луну на плечо, словно готовится использовать ее как щит.

Я обращаюсь к медсестре с ободком в виде оленьих рожек на голове.

– Этой женщине здесь не место! Я – мать. Она забрала моего ребенка!

Медсестра ошеломленно смотрит на меня.

– Отдайте малышку, – говорит она Киа. – Вам нельзя здесь находиться. – Она забирает Луну, но, вместо того чтобы отдать мне, кладет ее обратно в инкубатор. Неужели она думает, что я способна навредить собственной дочери?

Рядом со мной появляются еще две медсестры и выводят меня из палаты, одна придерживает меня за пояс, другая за плечо.

– Почему вы обращаетесь со мной как с сумасшедшей? – возмущаюсь я. – Это она вам солгала. Она не мать Луны!

Мы выходим в коридор и встречаем Пита. Я оборачиваюсь и вижу Киа. Она идет за мной по пятам. Медсестры по бокам, Пит впереди, Киа сзади. Я окружена.

– Давайте все успокоимся, хорошо? – просит Киа. – Сделаем глубокий вдох.

Однажды я смастерила для Стеллы «баночку спокойствия», которую посоветовала одна мамочка-блогер как верное средство от истерик: насыпала мелкий глиттер в стеклянную емкость, залила ее клеем и водой. Всю свою жизнь я сохраняла внешнее спокойствие, но теперь думаю, что Стелла была права, когда разбила эту поделку о стену. Я вырываюсь из рук медсестер и бросаюсь к Киа.

– Не смей приближаться к моему ребенку, дрянь!

Киа ахает и отшатывается, и тут появляется женщина в сером брючном костюме, с бейджем на шнурке.

– Приношу свои извинения. Возникла путаница с допуском в отделение, – говорит она.

– Это моя вина, – вмешивается Пит. – Видимо, я неправильно объяснил ситуацию на ресепшн. Прошу прощения.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Мои настоящие враги – вовсе не больничный персонал.

– Все в порядке, – говорю я женщине в брючном костюме. – Бывает. Мы сейчас сходим к автомату, выпьем чаю и забудем об этом.

Конечно, я не собираюсь пить чай, но женщина в сером костюме удовлетворенно кивает и удаляется вместе с остальным персоналом. Я тут же поворачиваюсь к Киа.

– Я знаю про вас двоих. И про тебя с Эмми тоже, – добавляю я, ткнув пальцем мужу в грудь.

Киа давит смешок, будто не веря своим ушам.

– Что за Эмми?

Пит потирает бороду.

– Шарлотта, тебе нужно успокоиться и прийти в себя. Ты слишком много пережила за последние дни. Тебе сейчас тяжело.

– Опять попытаешься упечь меня в психушку? С удовольствием расскажу всем, как ты спровадил меня в дурдом, чтобы кувыркаться с любовницей.

– Кто такая Эмми? – не унимается Киа.

Пит кладет руку ей на плечо, в его взгляде отчетливо читается: «Не слушай ее, у нее паранойя». Он оборачивается ко мне и указывает на стулья у стены.

– Давай присядем и спокойно поговорим вдвоем. Киа, ты не против?

– Я никуда не собираюсь садиться, – отрезаю я, когда Киа уходит к автомату за напитками.

– Прости, но… – начинает он, но я не даю ему договорить.

– Нет уж, Пит, не утруждай себя. Давай сразу к сути. Это не первая твоя ошибка. И не вторая. Я знаю про женщину в Гумбольдте, с которой ты переспал, когда я была беременна Стеллой. Ты изменял мне все эти годы.

Пит качает головой.

– Я любил тебя, Шарлотта. И даже не смотрел ни на кого до твоей беременности. А потом… ты изменилась. Стала такой тревожной. А когда появилась Стелла, ситуация усугубилась: ты просто закрылась от меня.

– Прости, что тебе пришлось делить меня с нашей дочерью, – язвлю я в ответ.

– Я думал, со временем все наладится. Что ты снова станешь прежней. Но нет. Раньше ты была душой компании, наш дом был полон людей, жизни, смеха, а теперь… Ночи напролет просиживаешь в интернете в поисках идеальной детской пижамы.

– Я стала матерью.

– А я стал твоей нянькой, – говорит Пит. – Ты заботилась о Стелле, а я – о тебе. Мне нужна была отдушина.

– И как, нашел ее в чужой постели? Роль идеального мужа вынудила тебя искать приключения на стороне? Блестяще, Пит. У тебя дар находить оправдания.

– Я старался, чтобы ты ничего не узнала.

– И это должно меня утешить? – возмущаюсь я, хотя стоит отдать Питу должное: он и впрямь всегда был предельно аккуратен и не давал поводов для подозрений.

И тут в моей голове складывается пазл. Он отправил меня в «Коттедж» не просто так. Он играет вдолгую. Когда дело дойдет до суда, он скажет: «Моя жена проходила лечение в психиатрической клинике. Она не в состоянии заботиться о детях».

– Ты хочешь забрать детей, – заключаю я. – Ты все это спланировал.

– Прости, детка. Я обязан выбрать то, что лучше для них. Не думаю, что с тобой они в безопасности.

В его голубых глазах – непоколебимая уверенность. Он действительно считает меня угрозой для детей. Я ошибалась: отправив меня в «Коттедж», он вовсе не выстраивал долгосрочную стратегию. Это не холодный расчет, а гораздо хуже. Пит в самом деле убедил себя, что я психически больна. Для него правда – это то, что удобно ему самому.

В холле Киа разминает квадрицепсы, дожидаясь, пока автомат приготовит напиток. Я уже мысленно слышу, как Пит жалуется ей на меня.

– Бедная Шарлотта. У нее послеродовой психоз. Параноидальные галлюцинации. Гормональные сбои, как у ее матери. С ней уже такое бывало во время беременности Стеллой – она тогда в походе решила, будто я пробрался в чужую палатку. А история с Эмми – полная чушь! Она выдумала, будто я целовался с едва знакомой женщиной, матерью подруги Стеллы, причем прямо у нас дома. Да мне и в туалет-то сходить некогда – я все время со Стеллой!

А Киа в ответ такая:

– Ох, бедняжка Шарлотта. Ей не помешала бы помощь хорошего специалиста.

Киа возвращается с капучино и протягивает мне стаканчик.

– Пит любит овсяное молоко; я тут подумала, может, и ты тоже? Если хочешь, я могу за ним сходить. Только осторожнее – кофе очень горячий.

Она избегает моего взгляда, но все равно старается быть милой и любезной. Надо же, уже выучила кофейные предпочтения моего мужа. Только сейчас мы с ней в другой реальности, где нет ни вежливости, ни этикета. Для таких ситуаций не существует «Советов Шарлотты».

«Говори как есть», – всегда твердили мне тролли.

– Я не хочу тебя видеть, – отвечаю я. – Мне не нужен твой кофе. Ты мне противна.

– Я понимаю, ты сейчас переживаешь сложный период, – парирует она тоном, в котором угадываются годы психотерапии.

– Он изменит и тебе, – предупреждаю я, чувствуя, как внутри вскипает что-то темное и беспощадное. В детстве я всегда позволяла матери злиться. Когда она выставляла меня на снег или швырялась мукой, я просто стояла молча и терпела. Терпела, пока ноги не немели, а в ноздри не забивалась пыль. Я уходила вглубь себя. Но не сейчас. Не сегодня. – Он мерзавец. Ничтожество.

Пит качает головой.

– Ты не в себе, Шарлотта.

– Выпей кофе, пожалуйста, – просит Киа. – Мы можем все обсудить.

Она протягивает мне стаканчик, и он замирает у самого моего лица. Я ненавижу, когда мое личное пространство нарушают. Я вскакиваю, бью по стаканчику, и горячий напиток проливается на легинсы Киа. Она вскрикивает, судорожно пытаясь оттянуть ткань.

– Черт, черт! Пит, помоги мне!

Он бросается ко мне, хватает за плечи и отталкивает от Киа. Вокруг мгновенно появляются охранники и медсестры. Я кричу во весь голос, пронзительно, яростно:

– Не трогайте меня! Не смейте!

Охранники решают, что проще вывести Пита, чем истеричную мамашу. Киа ковыляет за ними.

Позже ко мне подходит добрая пожилая медсестра и уводит в больничное кафе. Передо мной появляется чашка чая с сахаром. Меня всю трясет. Смотрю на одноразовую ложечку в чае – тот самый одноразовый пластик, который Пит так ненавидит. Он все рассказывал о своей гениальной идее – ложечках из растительных материалов, но, по-моему, разумнее всего вернуться к многоразовой посуде. Или пить чай и кофе дома. Правда, в этом нет никакой выгоды для предпринимателей.

На вкус чай просто отвратительный. Я вспоминаю аромат лимонной цедры и корицы в наш медовый месяц. Волна тоски захлестывает меня.

37

В метро мой телефон подает короткий сигнал – приходит сообщение от Ирины. «Бланка недовольна». Сердце наполняется едва ощутимой надеждой: может, Ирина все-таки поможет мне, несмотря на прошлые обиды? Мы договариваемся встретиться в кафе неподалеку от моего дома.

Ирина заказывает чай, но так и не притрагивается к нему. От ее вчерашнего лоска не осталось и следа. Передо мной снова сидит уставшая женщина лет шестидесяти с крайне изможденным лицом. Без лишних прелюдий она сразу переходит к делу.

– Вчера у меня много вопрос к Бланка. «Что с тобой происходить, дорогая? Как это происходить?» Но Бланка не разговаривать со мной. Тот первый раз – единственный. Больше нет. – Ирина качает головой, устремив взгляд в окно. – Когда Бланка маленькая, она молчать, если злая. Очень, очень молчаливая. Так и сейчас. Ей это не нравится. – Ирина взмахивает руками. – Этот ситуация. Она хочет уйти.

Я подаюсь вперед.

– Вы мне поможете?

Ирина поджимает губы.

– Я помогать Бланка.

– Хорошо, – соглашаюсь я, чувствуя, как внутри разгорается огонь решимости. Я еще могу спасти Стеллу. – Тогда нужно выяснить, что ее так разозлило. Есть догадки?

Ирина барабанит пальцами по столу.

– Я думаю о месячные Бланка. Раньше я думать, почему она хотеть расстаться с жизнь, когда у нее наконец кровь.

– Точно, месячные. – Несколько недель назад Ирина затронула эту тему, и тогда я смутилась. Она казалась неуместной. Но после того, как Ирина стала свидетельницей моих мучительных родов, увидела меня в крови и поту, запретных тем попросту не осталось.

– Но теперь я думать: может, эта кровь – не месячные, – осторожно произносит Ирина.

– А от чего тогда?

Ирина пронзительно смотрит на меня.

– Первый раз секс, – говорит она. – Вот и кровь.

– Хотите сказать, она потеряла девственность? – уточняю я шепотом. Становится мучительно больно за Бланку. – Но с кем? С тем соседом? Кого еще она знала?

– Друзей нет, парня тоже ни разу, – говорит Ирина. – Она ходить только на работу, в супермаркет, домой. Я сама себя спрашивать. Теперь ты смотреть.

Она достает старенький телефон Бланки, вводит пароль и открывает переписку со мной. Простые, ничем не примечательные сообщения: вопросы, во сколько она придет и что приготовить Стелле на ужин. Просьба быть дома к четырем, потому что заедет мастер по ремонту холодильников. Пока Ирина пролистывает сообщения, в моей груди растет тревожное чувство, переходящее в ужас. Наконец она останавливается на одном сообщении от Бланки: «Хорошо, если я приду сегодня за чеком?»

«Конечно, – ответила я тогда. – У меня занятия по йоге, но Пит его тебе отдаст».

Глупо, но я гляжу на это сообщение и чувствую щемящую тоску по тому времени, когда пребывала в счастливом неведении и не знала ничего ни о предательстве Пита, ни о том, насколько глубока и опасна депрессия Бланки.

– Тот же день, что и кровь, – поясняет Ирина. – Четыре дня до ее смерть.

Судорожно пытаюсь осмыслить услышанное.

– Что это значит?

– «Рыба гнить с головы», – бросает Ирина с раздражением.

– С головы… Главы семьи? Нет, это невозможно. – Но Морин ведь рассказывала мне о депрессии Эдит, а я не хотела слушать. Теперь я не имею права закрывать глаза на правду. Нужно ее принимать.

Само собой, он соблазнил нашу няню. Не то чтобы она источала сексуальность, но ему было плевать. Его влекло одно – острые ощущения. Ему был важен сам риск. Он хотел совершить преступление под носом у всех, в нашем идеальном доме.

В тот день Стелла была на плавании. Я договорилась, чтобы Эмми забрала ее, потому что они с Лулу занимались в одно время. А Питу нужно было работать.

От отвращения к нему меня начинает подташнивать.

Но зачем это было нужно Бланке? Может, она влюбилась в него. Если ее никто раньше не добивался, она могла принять его приставания за любовь. Возможно, ее дух и по сей день не может позабыть точеные скулы и ледяной взгляд Пита, потому и задержался в нашем мире. Нет, это просто нелепо. Тогда бы она подыскала себе другое тело. Чтобы только осталась надежда на близость.

– Он обидеть моя дочь, – цедит Ирина. – «Я ненавидеть этот мужчина. Я ненавидеть этот мужчина». Это же про него.

– Но как он ее обидел? Оттолкнул от себя?

– Мы должны пообщаться с Бланка.

– Ее трудно разговорить, – замечаю я, боясь того, что может нам открыться. Но другого выхода нет. Мы должны пробиться сквозь ее молчание. Может, вдвоем мы справимся.

Когда я приезжаю к Эмми, она встречает меня с бокалом вина.

– Ну, что сказал этот ублюдок? – На журнальном столике уже разложены овощные закуски с соусами. Она хлопает по дивану рядом с собой: – Садись. Рассказывай все в подробностях.

Она делает глоток вина. В ее глазах читается радость. Ей приятно, что мне тоже плохо. Она сама это признала в прошлый раз. И все же она искренне хочет помочь. Я не держу на нее зла. Эмми никогда не пряталась за фальшивой добродетелью, в отличие от Шери.

– Он завел любовницу, – говорю я. – Похоже, собирается бороться за опеку над детьми. Вместе с ней. Ну и подадим на развод, наверное. – Мы даже не успели это обсудить.

– Вот сволочь, – зло чеканит Эмми. – Я всегда подозревала неладное: слишком уж он хорошенький с виду. Что поделать, так некоторые мужики получают кайф. Недавно я читала статью про социопатов – кстати, Ник, возможно, один из них. У них пульс слишком низкий в покое, вот они и лезут на рожон, нарушают правила, ищут острых ощущений, чтобы хоть что-то почувствовать. – Она замолкает ненадолго. – Но ты, похоже, не особо переживаешь по этому поводу.

– Мне сейчас не до психоанализа Пита, у меня других проблем хватает.

– Есть что-то посерьезнее? – Эмми удивленно прищуривается. – С Луной же все в порядке, да? А ты здорова?

– Я не могу об этом говорить.

Ее лицо вытягивается и мрачнеет. Я нарушила негласный договор: Эмми всегда готова подставить мне плечо, но в ответ требует полной открытости. Я никогда не умела играть в такие игры.

Но ведь она честно призналась, что целовалась с Питом, хотя могла и утаить это. Она приютила меня и помогает, как умеет. И на этот раз не притворяется, будто у нее все идеально. Может быть, однажды я тоже рискну открыть ей свои тайны. Но не сейчас.

– Послушай, Эмми, когда-нибудь я тебе все расскажу, – обещаю я. – Хорошо? Сядем с бокалом вина, и я выложу все как на духу. Ты ушам не поверишь.

– Буду ждать с нетерпением, – отвечает она.

38

Ирина договаривается с Питом, что на следующий день сама заберет Стеллу. Ему она говорит, что отвезет ее к себе домой на урок вязания, но на самом деле в шесть часов вечера приведет ее на детскую площадку, где буду ждать я. Это подходящее время – в сумерках меньше шансов, что кто-то станет невольным свидетелем происходящего.

Стелла идет медленно, еле волоча ноги, словно каждое движение дается с трудом. Лицо безучастное, пустое, безжизненное. Она не выглядит ни несчастной, ни разгневанной, ее нельзя назвать беспокойным духом. Но ведь и Бланка при жизни казалась такой же безмятежной.

За все те часы, что она нянчилась со Стеллой, я ни разу не предложила ей провести время вместе, не удосужилась даже с ней прогуляться. Потому что платила ей и была занята своей работой. А теперь думаю: почему я не выкроила хотя бы полчасика? Почему ни разу не пригласила ее в кафе?

Когда мы подходим к «Кастрюлям с супом», вечернее небо уже начинает темнеть. Площадка почти пуста, только двое подростков лениво курят, свесившись с игровой конструкции. Кончики их сигарет мерцают во мраке. Ирина уверенно шагает к ним, бросает пару слов, и мальчишки мотают головами, спрыгивают на землю и убегают, будто их спугнули.

– Что вы им сказали? – спрашиваю я.

– Я сказать: «Ну что, красавчики, кто хотеть поцеловать бабуля?» А потом делать вот так. – Ирина комично складывает губы трубочкой.

– Очаровательно.

Мы поднимаемся по ступенькам к «Кастрюлям», я беру холодную как лед руку Стеллы и подвожу ее к самому большому из бетонных цилиндров. Стоять на склоне неудобно – хочется или устроиться внутри какого-нибудь цилиндра, или влезть по нему. А Бланка проводила здесь целые часы.

Я отдаю свой телефон Ирине и прошу ее записывать происходящее. Никто, кроме меня, этого не увидит. Всякий решит, что я сумасшедшая и подговорила Стеллу изображать Бланку. Но мне нужно доказательство – хотя бы для самой себя.

Я оборачиваюсь к дочери, но мои слова предназначены не ей. Я говорю с духом, который спрятался внутри.

– Стелла любила тебя, – начинаю я. – Ради нее ты должна поговорить со мной. Скажи, что случилось. Я хочу помочь тебе обрести покой. Это тело принадлежит Стелле, и ты должна вернуть его.

Стелла кивает.

– О да.

Мурашки пробегают по моей по коже. Это согласие или отказ от общения?

Я не сдаюсь.

– Ты должна рассказать. Я виновата, что не спрашивала тебя раньше, все ли в порядке. Теперь я это делаю. Я слушаю и буду тебя расспрашивать, пока не услышу ответ. Я знаю, что-то случилось. Знаю, что ты злишься. Что кого-то ненавидишь.

– Если заговорю – ты рассердишься. – Ее акцент становится сильнее. Бланка прожила в Англии столько лет, но так и не смогла от него избавиться. Теперь я понимаю почему: она ведь почти ни с кем не общалась, кроме Ирины.

– Я не буду сердиться, обещаю. Что бы ты ни сказала. Я хочу помочь тебе обрести покой. Ты ведь тоже этого хочешь, правда? Но я не смогу ничего сделать, пока ты не объяснишь, что тебе нужно. Мы нашли дневник. Думаю, ты хотела, чтобы мы его прочли. Yes atum yem ayd mardun.

– Пит, – произносит Стелла с нескрываемым отвращением. И куда делся певучий тон? Я вдруг понимаю, что разговариваю непосредственно с Бланкой. Последние черты Стеллы тают. У меня кружится голова. Это ощущение невозможно описать – дух, стоящий передо мной, будто бы на мгновение отворил дверь в другой мир.

У меня подкашиваются ноги, колени дрожат, но потом я чувствую прилив энергии. Я была права с самого начала. Это не Стелла. Наконец-то дух поднялся из глубин и теперь говорит со мной. Мы делаем то, чего никогда не делали при жизни Бланки, – ведем честный разговор.

– Вспомни день, когда ты пришла за чеком, – говорю я, борясь с дрожью в голосе, – что тогда произошло?

Стелла задумывается.

– Сначала он говорил приятный вещи. Что я сегодня красивая. – Она умолкает, взгляд у нее отрешенный.

– Папа Стеллы, – уточняю я, хотя в горле уже встает ком. – Пит? Ты о нем?

– Отец Стеллы. Он пил коричневую воду.

– Виски, – заключаю я. Он иногда позволяет себе выпить, чтобы расслабиться. – И что было дальше? – спрашиваю я, хоть и боюсь услышать ответ.

– Он говорит, что я загадочная. Что хочет узнать меня лучше. Я не знаю, что отвечать. Тогда он подходит близко. И целует меня.

Она закрывает глаза, погружаясь в воспоминания. Детское лицо Стеллы вдруг становится совсем другим – взрослым. Такое выражение у нее я вижу впервые: это лицо женщины, которая вспоминает свой первый поцелуй. Горький и вместе с тем сладкий. Неожиданный.

Стелла продолжает:

– Я пробую его виски. Потом он засовывает язык мне в рот. – Она морщится, будто хочет смыть этот вкус. – Он хватает меня, сжимает. – Ее лицо перекашивается, кулаки бессильно сжимаются в воздухе. Таких ярких эмоций я никогда в ней не видела. – Мне не нравится. Я хочу домой.

– Ты сказала ему об этом? – спрашиваю я.

Стелла молчит, и внутри у меня все холодеет. Бланка наверняка тогда не протестовала. Это ведь та самая женщина, которая боялась даже стакан воды попросить. Могла ли она найти в себе силы и остановить своего работодателя? Скорее всего, молчание казалось ей самым безопасным выходом. Может, она просто позволила случиться неизбежному – как баклан, который сдается на милость ястребу.

– Что было потом? – говорю я, хотя, кажется, уже знаю ответ.

Ее слова вырываются торопливо, будто она боится, что не успеет договорить.

– Папа Стеллы не слушает, толкает меня на пол, поднимает юбку, раздвигает колени. Все время говорит, какая я красивая. Он входит в меня, больно… – Она закрывает лицо руками.

У меня разрывается сердце. Я вижу ее: она лежит, безвольная, неподвижная, словно сломанная кукла. Но, может, хоть мыслями Бланка была где-то далеко. Может, она спасалась, превращаясь в своего героя – Доктора Кто, побеждавшего врагов фирменной звуковой отверткой[27].

– Мне так жаль, – тихо говорю я. – Мне очень, очень жаль. Ты ни в чем не виновата. – Если бы только она рассказала мне тогда… Но я понимаю, почему она молчала, – от страха. Она боялась, что я не поверю, что обвиню ее. И, наверное, была права. Тогда я бы ни за что не поверила, что Пит на такое способен. Слезы катятся по моим щекам. Я плачу за Бланку, за Стеллу и за Ирину, которая вынуждена слушать этот жуткий рассказ.

Теперь все становится на свои места. Я понимаю, почему Стелла – вернее, Бланка – уносит еду в свою комнату и не садится с Питом за один стол. Понимаю, почему, когда он пытается поднять ее, она безвольно повисает и почему после купания ускользает от него, как вода сквозь пальцы. Он думает, что она взрослеет, но на самом деле он просто внушает ей отвращение.

И, несмотря на весь ужас и горечь, где-то внутри меня вспыхивает гордость за Бланку. Она научилась управлять ненавистью, чтобы вернуться и отомстить.

– Он трогать Стеллу? – резко спрашивает Ирина. Я вздрагиваю. Об этом я даже не думала. Пит, которого я знала и любила, исчез. Его место занял другой человек, изменник и предатель. А потом появился третий, еще страшнее, – тот, кто изнасиловал Бланку. Существует ли четвертый, самый ужасный, способный причинить боль собственной дочери? Я вспоминаю, как он держал Стеллу над ванной, а она кричала так, что ее невозможно было успокоить, – было ли это странным? Нет, тогда он просто думал, что может победить ее страх силой. Стелла решительно качает головой.

– Нет. Не Стеллу.

Я знаю, Пит не посмел бы прикоснуться к Стелле. Это за гранью – даже для него. К тому же Стелла не стала бы молчать. Она бы сразу рассказала мне, тронь он ее хоть одним пальцем. Стелла, прежняя Стелла, никогда не умела держать язык за зубами, и Пит это знает. Он любил балансировать на грани хаоса, но никогда не позволял ему выйти из-под контроля.

– Что ты хотеть? – спрашивает Ирина у Стеллы. – Что мы сделать для тебя, дорогая? Что нужно, чтобы ты стать свободной?

Лицо Стеллы каменеет.

– Прогоните его.

– О, не волнуйся на этот счет, – отвечаю я. – Он уйдет. Или я. Вместе мы больше не будем.

– Этого мало. Забери у него Стелла.

– Ты хочешь, чтобы он больше никогда ее не видел?

– Никогда, – твердо отвечает она. – Он никогда ее не увидит.

Справедливо. Пит отнял Стеллу у Бланки, а теперь она отнимает у него дочь.

– Но я не могу этого сделать, – говорю я. – Он ее отец. – Как бы сильно Пит ни обидел Бланку, Стелле он не причинил зла. Я знаю, что он ее любит.

Но знаю я и то, что он не позволит ей быть самой собой. Может, именно поэтому Бланка так легко заняла ее место – потому что Пит всегда давил на нее, пытался изменить, сделать другой. Но это не отменяет того факта, что у него есть законное право с ней видеться.

– Он не уйдет, – повторяю я. – Я не смогу этого сделать.

Стелла пожимает плечами.

– Тогда и я не уйду.

Меня пробирает дрожь от мысли о том, что Бланка останется навсегда. Но она ставит передо мной невыполнимую задачу, совсем как в сказках. Найди кольцо, выброшенное в морскую пучину. Обрати солому в золото.

Но в каждой сказке есть выход. И здесь он тоже должен быть.

Я принимаю решение. Хорошо, я сделаю то, о чем просит Бланка. Всеми правдами и неправдами. В конце концов, это ее первая просьба.

– Если Пит уйдет, ты успокоишься? Все закончится?

Стелла кивает.

– О да.

Ирина говорит, что отвезет Стеллу домой и будет ждать, пока я не придумаю план. Но мне тревожно от мысли, что она останется с Питом.

– Тебе не страшно? – спрашиваю я у Стеллы. Вернее, у Бланки. – После всего, что он сделал?

– Худшее уже позади, – хмуро говорит Ирина.

Я еду в отделение интенсивной терапии, чтобы оставить молоко для Луны. После вчерашней сцены с Питом и Киа медсестры смотрят на меня настороженно, но они не могут запретить мне навещать дочь. Добрая пожилая медсестра, та самая, которая вчера угостила меня чаем, приносит новый молокоотсос. Потом я сажусь на поезд и еду в Оксфорд, в дом матери. Мне нужно побыть одной. Нужно спокойно поразмыслить. Я понятия не имею, как осуществить задуманное, но, по крайней мере, знаю, к чему надо прийти.

Этот дом достался мне после смерти Эдит, но все это время у меня не хватало духу сюда приехать. Сразу после похорон я вызвала клининг, но сейчас дом пахнет сыростью и холодом. В кухонных шкафах – скудные запасы: несколько банок с запеченной фасолью и пачка печенья. На кухне в сушилке для посуды вижу простую белую подставку для яиц. Последний предмет, к которому прикасалась Эдит перед тем, как уйти из этого мира.

Я беру в руки подставку для яиц и смотрю на птичий столик-кормушку за окном – он похож на миниатюрное швейцарское шале. Мама всегда следила, чтобы домик был полон: закупала впрок специальные съестные шарики для птиц, но никогда не делала их сама. Даже ради своих любимых пернатых она не готова была возиться на кухне.

Наверное, ее искренне озадачивало, почему мне так нравится готовить. Зачем тратить столько усилий на то, что исчезнет через несколько минут? Возможно, я тоже немного пугала ее своей непохожестью. Нет, мной не овладели демоны, но я все равно отличалась от нее – даже отношением к деторождению.

Ее роды длились двое суток – они были поистине мучительные, изнурительные. Она осталась одна, отца к тому времени уже не стало. Доктор вытащил меня щипцами. Как рассказывала Эдит, я выглядела «как облезлый помидор – зрелище не для слабонервных». Она поделилась со мной этими воспоминаниями, когда я была беременна Стеллой. Зачем?

На птичий столик садится малиновка и не находит еды. Она смотрит на дом с нетерпением, словно спрашивает: «Ну где же ужин?» Возможно, Эдит когда-то наблюдала за этой самой птичкой.

Я перерываю кухню в поисках шариков, но их нигде нет. Открываю шкаф под лестницей. На отдельной полке лежат выцветшая детская панамка, маленький желтый бинокль и записная книжка – «Птичий дневник Шарлотты». Внутри – список птиц, которых я мечтала увидеть, и нарисованный цветными карандашами дятел. Я провожу пальцем по его крылу. Мама могла бы выбросить все эти вещи. Но она их сохранила, как будто верила: однажды мы снова отправимся гулять и искать птиц, вооружившись биноклем. Я снимаю с крючка ее старый синий дождевик и прижимаю к лицу.

Она всегда брала его с собой и расстилала на траве, когда мы устраивали пикник. Она терпеть не могла сидеть на земле. В моей голове складывается список ее особенностей:

1) сенсорные трудности;

2) гиперфокус;

3) грубость;

4) срывы.

Я знаю, что сказала бы Шери. Возможно, она права. Я выворачиваю карманы дождевика, словно надеясь отыскать там ответ, но нахожу только старые клочья бумажных салфеток. Опускаюсь на пол и долго сижу, перебирая воспоминания о маме. Меня всегда обижало, что она не смотрит мне в глаза. Я думала, что я ей неинтересна.

Но теперь я понимаю: ее ум работал иначе. Когда она сказала про «зрелище не для слабонервных», она не хотела меня обидеть. А просто пыталась подготовить меня к первой встрече с ребенком, чтобы я не пугалась, если вдруг не почувствую любви к малышу с первого взгляда. И, наверное, искренне недоумевала, когда у меня на глаза навернулись слезы.

Я возвращаюсь на кухню. Жаль, что я не поблагодарила ее за те две банки горчицы. Теперь мне кажется, что это было не пренебрежение, не знак равнодушия, а попытка подарить что-то практичное. Она думала, что я обрадуюсь. Две маленькие баночки не займут много места в доме, к тому же горчица отлично сочетается с рыбными палочками.

За окном все еще ждет малиновка. Конечно, сытные шарики – самая лучшая пища, но пусть пока перекусит размокшим печеньем. Я выхожу во двор, но птица тут же вспархивает. Я все равно крошу печенье на столик. Глаза слезятся от ветра. Если бы я только догадалась раньше. Маме сложно было поддерживать зрительный контакт. Так что можно было просто любоваться малиновкой вместе.

Через пару часов меня накрывает голод – настоящий, звериный, впервые с тех пор, как я мучилась утренней тошнотой. Я заказываю индийскую еду и с жадностью набрасываюсь на сааг панир и чанна масала. Тепло разливается по телу, желудок приятно тяжелеет. Особое удовольствие доставляет то, что одноразовые пластиковые контейнеры, в которых доставили мой заказ, сожгут где-нибудь за границей или отправят на свалку, а может, они вообще станут частью гигантского (размером с Техас) мусорного острова, плавающего в океане. Как здорово было бы выбросить Пита в центр Тихоокеанского мусорного водоворота и оставить там навсегда. Но я не могу этого сделать. Не могу убить его – иначе попаду в тюрьму и не смогу заботиться о Стелле и Луне.

Если я потеряю Стеллу, то умру. Но если она останется со мной, то, возможно, я переживу потерю Луны. Когда она родилась, я не испытала такого ужаса, как Эдит, но и всепоглощающей любви не почувствовала.

Я могу предложить ему Луну в обмен на Стеллу.

Возможно, Пит согласится. Начнет жизнь с чистого листа, с Киа и без Стеллы – слишком сложной, слишком неудобной и невоспитанной. У Луны будет шанс на нормальную жизнь. Если же Бланка останется с нами, то Стелла долго не протянет, как ни крути.

Нет. Я слишком долго боролась за второго ребенка, потому что Стелле нужен друг. Союзник. И я не могу оставить Луну на воспитание Питу. Я думала, он хороший отец, но нельзя быть хорошим отцом и патологическим изменщиком и насильником одновременно.

Мне больше нечего ему предложить. Но, может, я смогу заставить его принять мои условия. Не пряником, так кнутом. Но как испугать его до такой степени, чтобы он отказался от собственных детей? Ответ приходит сам собой. Все очень просто.

Я пишу Питу сообщение и прошу его назначить встречу с медиатором на следующий день. Говорю, что хочу «обсудить дальнейшие шаги и запустить процесс». Сухо, деловито, в стиле Нейтана. Достаточно расплывчато, чтобы Пит терялся в догадках. Развод? Опека? Раздел имущества? Пусть ломает голову. Пусть нервничает. Пусть боится.

39

Медиатор Фил – пожилой мужчина с седыми волосами – встречает меня на пороге своего офиса, эдвардианского дома с террасами на окраине Масвелл-Хилла.

– Вы пришли на пару минут раньше, – замечает он с легким укором. Еще недавно я бы непременно извинилась, но сейчас просто молча следую за ним внутрь. Чувствуется, что это его дом, хотя личные вещи из прихожей убраны, а двери плотно закрыты. Мы проходим через кухню в пристройку со стеклянной крышей. Кухня стерильна и обезличена: ни магнитов на холодильнике, ни следов приготовления еды. Правда, в воздухе витает запах запеченных бобов Heinz. В пристройке стоит круглый белый стол, а в его центре – маленькая чаша с чем-то напоминающим пушистые комочки мха. Даже комнатные растения тут будто призваны избавлять от напряжения.

Ловлю себя на мысли: если твой офис – это твоя же кухня и столовая, скорее всего, ты живешь один. А если это так и ты не смог наладить отношения даже в собственной семье, какой ты после этого переговорщик?

Мой взгляд задерживается на странной викторианской картине, висящей на стене, – на ней изображены три кролика. Хотя, если присмотреться, становится ясно, что это люди – мать, отец и ребенок, – правда, в масках. Отец в темном костюме, мать и ребенок в длинных, мрачных платьях. Белые картонные мордочки, торчащие коричневые уши. Возможно, они напоминают Филу иллюстрации из детских книг про счастливые семейства животных. Хотя картина вызывает дополнительные вопросы: почему эти серьезные люди надели кроличьи маски? И почему они такие несчастные?

Внезапно раздается звонок в дверь. Мой пульс ускоряется, но не от страха встречи с Питом, а от предчувствия. Мне предстоит важное дело. Пит появляется на пороге – выбритый, свежий, в мягкой и дорогой на вид футболке и джинсах. Он даже не потрудился нарядиться поприличнее, настолько уверен в себе и своей победе.

Я пришла в легинсах Эмми и полосатой тунике. Возвращаться домой за своей одеждой я не захотела.

– Чай? Кофе? – предлагает Фил. Мы оба качаем головами. Ни у меня, ни у Пита нет желания затягивать встречу. Мы садимся за стол, Фил раскладывает бумаги и монотонно рассказывает об «устойчивых результатах» и «уважительных процессах». Он поясняет: – Наша цель – быть «дружелюбными, справедливыми и оперативными». Или, как я люблю говорить, действовать «мягко, честно и быстро». – Он подмигивает. Видимо, в мире медиаторов эта шутка считается остроумной.

Я не подмигиваю в ответ и не улыбаюсь. В том, что я собираюсь сделать, нет ничего дружелюбного или справедливого. Пит просит слова первым, и я великодушно разрешаю. Он начинает перечислять свои претензии и обиды: мертвая птица, «подложенная» в постель Стеллы; ночь, когда я «бросила» ее в парке; мое «навязчивое желание» прочитать ее дневник.

– Шарлотта, желаете что-то добавить? – уточняет Фил, когда Пит замолкает.

– В этом море лжи спор становится бессмысленным, – отвечаю я. – С таким же успехом можно пытаться переубедить человека, который верит, что стрельба в школах – это всего лишь спектакль, разыгранный подставными актерами.

Пит остается невозмутимым.

– Все эти выкидыши, наследственная депрессия, тяжелые роды – все это довело Шарлотту до ярко выраженного послеродового психоза. Я считаю, что без серьезного лечения ее нельзя подпускать к моим дочерям.

Фил смотрит на нас с явным недоумением: зачем мы вообще решили искать общий язык через посредника?

– Ярко выраженный психоз? – переспрашивает он, стараясь не выдать своего замешательства.

– У нее синдром Капгра, – поясняет Пит. – Она убеждена, что ее дочь заменили двойником.

– Это введение в заблуждение, – отвечаю я.

На лице Фила отражается тревога.

– Ситуация запутаннее, чем я думал, – бормочет он.

– Вам ведь не привыкать к запутанным конфликтам, это ведь ваша работа, – осаживает его Пит.

Фил делает глубокий вдох.

– Пит, допустим, вы нам не врете… но ведь все мы знаем, что у каждой стороны своя правда…

– Я могу предоставить заключение от ее врача из психиатрической клиники, – перебивает Пит. – В нем говорится, что моя жена ушла оттуда вопреки рекомендациям.

– Если у Шарлотты действительно проблемы со здоровьем и они существенно осложняют заботу о ваших дочерях – и специалист это подтвердит, – вам нужно будет добиваться статуса главного опекуна, а Шарлотте придется пройти лечение… – тут Фил смотрит на меня так, словно ожидает, что я сейчас вытащу из-под стола гниющую чайку и помашу ею перед его лицом. – И как можно скорее.

– Именно этого я и хочу! – оживляется Пит. – Я готов все оплатить. Я не злюсь на Шарлотту. Я хочу, чтобы она выздоровела.

Какая трогательная забота! Какой предсказуемый и очевидный маневр: отвлечь внимание от своего чудовищного поведения, выставив меня психически больной. Но я молчу. Жду своего часа. Когда он заканчивает свою тираду, я говорю:

– Мой муж изнасиловал нашу няню Бланку Акопян. Через четыре дня после этого она покончила с собой.

Глаза Пита округляются. Надо отдать ему должное: он весьма убедительно отыгрывает шок.

– Это ложь от начала до конца! Я категорически это отрицаю.

Фил бледнеет.

– Давайте выслушаем Шарлотту.

– У меня есть доказательства, – говорю я. – Бланка написала об этом в своем дневнике. Ее мать нашла его недавно и показала мне.

Пит негодует.

– Глупости! Что она там понаписала? Дурацкие фантазии бедной девушки… вернее, женщины.

– В дневнике говорится, что ты взял ее силой. Я могу показать его вам. – Я блефую, но блеф срабатывает.

Пит массирует виски.

– Ладно, ладно… Да, между нами была интрижка. Мы переспали разок, но это ничего не значит.

– «Интрижка»? Ты ее изнасиловал, – повторяю я, но его самоуверенность сбивает меня с толку. Он не лжет, не притворяется. Он по-настоящему считает, что все было по обоюдному согласию. Как можно так заблуждаться? Как могут два человека настолько по-разному воспринимать одну и ту же реальность? И это даже не слово против слова. У меня есть только свидетельства призрака.

Пит хмурится.

– Она пришла, когда я был дома один. Я подумал, что она ко мне клеится.

– Она пришла за зарплатой, – напоминаю я.

– Продолжайте, – говорит Фил.

– Она как будто сама положила на меня глаз, – говорит Пит. – Я это почувствовал. Когда она появилась, я подумал, что она хочет чего-то большего.

– Она никогда не стала бы с тобой кокетничать, – говорю я, но тут же вспоминаю выражение ее лица, когда она рассказывала про их первый поцелуй. Что ж, может, с ее стороны и был флирт. Но это еще не давало Питу права делать с Бланкой все что вздумается.

– Как это произошло? – По крайней мере, он не сможет обвинить ее в том, что она была «одета слишком вызывающе».

Пит садится чуть прямее, радуясь возможности рассказать правду, вернее, свою версию правды.

– Я сказал что-то про ее глаза, какой-то пустяк, и она вдруг просияла. Никогда раньше не видел ее улыбки. Она действительно неплохо выглядела в тот день, и я ей про это сказал. Это был безобидный комплимент.

– Ты женат, – говорю я. – И был ее работодателем.

– Я жалею, что все так вышло, – отвечает он.

– Зачем ты это сделал?

Пит опускает взгляд на свои руки:

– Мне казалось, это придаст ей уверенности. Я просто хотел сделать для нее что-то хорошее.

– Ты считаешь, что изнасилование – это способ придать уверенности?

Он яростно мотает головой.

– Нет! Боже мой, нет! Это безумие. Я поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. Она сама этого хотела. Ни разу не сказала «нет» или «остановись».

– У нее ни разу не было парня. Ты знал об этом? – спрашиваю я. – У нее напрочь отсутствовал опыт. Она не знала, как сказать «нет».

Пит снова качает головой.

– Она хотела меня поцеловать. И возбудилась, я в этом уверен. Просто она была немного застенчивой. Ей нравилось, что я все делаю сам. Я был там, а ты – нет. И я не позволю тебе переврать правду, перевернуть все с ног на голову.

– Это не моя правда, – говорю я. – Это правда Бланки.

– Послушай, возможно, она восприняла это серьезнее, чем я, а потом, когда я дал понять, что это была разовая история, расстроилась и переписала все в своем дневнике. Но все было по обоюдному согласию. Она ни разу не сказала «нет».

– Если бы ты ее хоть немного знал, то заметил бы, как ей тяжело отказывать.

Пит потирает виски.

– Я искренне сожалею, что эта история ее травмировала. Но я же не телепат! Она не сопротивлялась, не возражала. Я думал, ей все нравится.

– Но почему… почему она? У тебя ведь были и другие женщины. Насколько я знаю, ты тогда уже был с Киа.

– Я немного перебрал, понятно? Это было на следующий день после… после того дня рождения. Мне было паршиво. Я выпил пару бокалов виски, а потом появилась Бланка. Просто воспользовался шансом.

Меня передернуло. Можно подумать, речь о бесхозной пачке чипсов.

– Это недопустимо, – говорит Фил, вытирая вспотевший лоб. – Мягко говоря.

Я обращаюсь к Питу.

– Ты не способен воспитывать детей. Я требую полную опеку. Более того, я не хочу тебя больше видеть. И не хочу, чтобы ты общался с девочками.

– Ты не заберешь у меня детей! Я буду бороться за них до последнего.

Фил поднимает руку, пытаясь восстановить порядок. Его лицо блестит от испарины.

– Думаю, нам всем нужен перерыв. Пятнадцать минут. Давайте выйдем на свежий воздух.

– У нас все нормально, – говорит Пит, а затем резко меняет тему. – Слушай, прости, что замутил с Киа. Могу только извиниться.

– Словом «только» ты сводишь на нет все свои извинения.

– Я люблю только тебя. Все эти женщины – это просто… просто попытка найти тебя. Тебя прежнюю. Когда-то ты светилась.

– А я думала, все измены были оттого, что тебе потребовалась «отдушина». Ты же так говорил в больнице, помнишь?

– Нам все-таки стоит сделать перерыв, – вставляет Фил.

Но Пита уже несет. Он искренне верит в то, что говорит.

– Киа, Эмми – неважно, они ничего не значат. Абсолютно ничего.

– Как и та женщина из похода в Гумбольдте, – напоминаю я. – Да, я знаю и о ней. А еще Бланка. И это только вершина айсберга, верно?

И тут я замечаю закономерность: он выбирает женщин, которые считают себя недостойными его. Пускай сколько угодно болтает про то, что я якобы «светилась», – не исключено, что его приманило мое одиночество, и ничего больше.

– Ты выбрал меня, потому что решил, что сможешь мной управлять, – говорю я.

– Я любил тебя. Любил нашу жизнь. Но после Стеллы…

– Ты не смог контролировать ее, и это свело тебя с ума. И ты выместил обиду на Бланке.

– Шарлотта, пожалуйста. Я допустил ошибку, признаю. Но нельзя же за такое детей отбирать. Я этого не заслужил.

– А знаешь, с кем еще обошлись незаслуженно? С Бланкой.

Фил снова пытается вмешаться, голос у него нервный, почти отчаянный, кожа приобретает зеленоватый оттенок.

– Давайте сосредоточимся на конструктивных «я-высказываниях» и обсудим, что делать дальше.

– Фил, – говорю я. – Можно нам поговорить с глазу на глаз? Может, вам стоит выпить водички? Или посидеть отдохнуть немного.

Он оттопыривает ворот рубашки, будто в комнате стало слишком душно.

– Нет, я должен присутствовать, чтобы все прошло мирно, справедливо…

– Просто дайте нам поговорить, хорошо? – жестко обрывает его Пит.

Фил медленно встает и неуверенно направляется к двери кухни.

– Простите, нам нужно, чтобы вы ушли в другую часть дома, – добавляю я.

Фил кивает, слегка ошеломленный, и вскоре мы слышим его шаги на лестнице. На мгновение мне представляется, что он – наш ребенок, а мы – его родители, отправившие его к себе в комнату. Я вспоминаю те дни, когда мы с Питом были одной командой. Но ностальгия длится лишь миг.

– Ты прав. Я солгала насчет дневника, – говорю я. – Она не писала там об изнасиловании. Она призналась мне лично.

– Перед смертью? – уточняет он. – Почему ты мне ничего не сказала?

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Я достаю телефон и включаю видео. Стелла – или, вернее, Бланка в теле Стеллы – вещает из «Кастрюли». Я сократила запись до самого важного, обрезав лишнее.

– Я пробую его виски, – говорит Стелла. – Потом он засовывает язык мне в рот. Он хватает меня, сжимает. Мне не нравится.

Пит смотрит, и его лицо каменеет.

– Почему она так говорит? Это что, спектакль? Ты ее этому научила? И текст сама придумала? Это отвратительно.

Я ставлю запись на паузу.

– Ты ведь знаешь, что никто не может заставить Стеллу говорить то, чего она не хочет, – напоминаю я. Затем снова нажимаю на воспроизведение.

– Папа не слушает, – продолжает Стелла. – Толкает меня на пол, поднимает юбку, раздвигает колени. Все время говорит, какая я красивая. Он входит в меня, больно…

Глядя на экран, Пит яростно трет глаза, проводит руками по лицу, сжимает и растягивает кожу так сильно, что кажется, что глазные яблоки вот-вот вывалятся из орбит, а нос и рот превратятся в бесформенную массу.

– Этого не может быть. Это фейк. Ты все подделала. Это не Стелла.

– Это Стелла, – отвечаю я. – И Бланка.

– Гребаное безумие, – ворчит Пит. Даже если бы он еще любил меня, даже если бы у него оставалась хоть крупица доверия, он все равно не смог бы осознать, что Бланка прячется внутри Стеллы. У него много сильных сторон, но воображение к ним не относится. – Ты же знаешь, что я никогда и пальцем не тронул бы Стеллу. Никогда, мать твою.

Я пожимаю плечами.

– А полиция этого не знает. Органы опеки тоже. Они увидят видео, где твоя дочь говорит, что ты ее тронул, и им этого хватит.

Лицо Пита становится мертвенно-бледным.

– Ты не заставишь ее повторить этот трюк на допросе. Одной записи недостаточно.

Может, он и прав: одной видеозаписи действительно мало. Представители власти захотят поговорить со Стеллой лично. Возможно, они дадут ей манекен и попросят показать, что произошло. Бланке придется пережить это унижение – в незнакомом месте, перед чужими людьми. Не могу быть уверена, что она найдет в себе силы снова открыться.

Но Питу я свои сомнения не покажу.

– Я отдам видео полиции, а там посмотрим, – говорю я.

– Бесчувственная сучка, – бросает он.

Я лишь слегка пожимаю плечами. Семья – это не сказочный домик, где веселятся и играют беззаботные крольчата. Семья – это люди в масках, которых ты никогда не поймешь до конца.

– Или я просто возьму девочек и уйду, – добавляю я. – Мне не нужен дом. И половина имущества. Лишь бы просто на жизнь хватало.

Пит трет глаза. Он искренне плачет. Впервые с тех пор, как умер его отец. Я замираю, не зная, как реагировать. Да, он предатель и лжец, но еще – человек, который заботился обо мне. Тот, кто прижимал к груди новорожденную Стеллу, успокаивая ее.

– Луна. Моя малышка, – всхлипывает Пит.

Я бы посочувствовала ему, если бы он плакал по обеим девочкам.

40

Пит пулей выскакивает из дома, а я спускаюсь вниз и зову Фила. Говорю ему, что медиация окончена и теперь дело за адвокатами. Выхожу на улицу и вижу, что за Питом уже приехала машина.

– Постой! – кричу я. Мне хочется обсудить детали. Лучше всего, если он переночует где-нибудь в другом месте, чтобы я смогла спокойно забрать из дома Стеллу, свои вещи и больше туда не возвращаться. Но он даже не оборачивается – запрыгивает в машину и исчезает.

Мне не терпится увидеть Стеллу, но приложение показывает, что ближайшее такси приедет только через четырнадцать минут. До нашего дома всего миля, поэтому я несусь туда пешком. С каждым движением тело напоминает мне, что еще слишком рано для таких марафонов – прошло всего несколько дней после родов, но мысль о том, что я наконец увижу свою девочку – прежней, – наполняет меня силой.

Когда я подбегаю к дому, вижу на двери два замка. Сердце пронзает нехорошее предчувствие: мы так закрываемся, только когда дома никого. Руки дрожат, пальцы не слушаются, пока я пытаюсь вставить ключ. Внутри горит верхний свет, переливаются огоньки на рождественской елке, но дом… пуст. Я мечусь из комнаты в комнату, зову Стеллу. В ее спальне на кровати валяется куча носков и нижнего белья, выдвижной ящик брошен на пол и перевернут. Дверца шкафа приоткрыта, и когда я заглядываю внутрь, то вижу, что там нет детской доски для серфинга – той самой, в форме синей рыбки с желтыми полосками. Я беру с кровати маленький носочек и прижимаю его к щеке.

Звоню Питу снова и снова – нет ответа. Номера Киа у меня нет. Пытаюсь дозвониться до Нейтана – тоже безуспешно. Я бросаюсь вниз, в кабинет Пита, открываю ящик, где он держит наши паспорта. Там остался только мой.

– Нет, – повторяю я снова и снова, пока слово не превращается в бессмысленный звук.

В который раз я не смогла предугадать, что вытворит мой муж. Он снова меня переиграл. Будь у меня его способность просчитывать все на несколько шагов вперед, я бы успела спрятать паспорт Стеллы до сеанса медиации. Теперь он увезет ее в Калифорнию – на другой конец света. За пять тысяч миль отсюда. Он наймет адвоката. У меня будет свой, но наверняка хуже. Возможно, я смогу вернуть дочь, но на это уйдут месяцы, а то и годы. А до того времени Бланка расправится со Стеллой. Она утопит ее, чтобы отомстить Питу, раз уж я не смогла. Во время первого же совместного серфинга Бланка утянет Стеллу под воду, и подземное течение заберет ее навсегда.

Я стою, не в силах выровнять дыхание. Оно сбивается в короткие судорожные всхлипы. Нужно взять себя в руки. Прошло около часа, как закончился сеанс медиации. Достаточно, чтобы добраться на такси до аэропорта Хитроу, но маловато, чтобы сесть на самолет. У меня еще есть шанс. Проверяю расписание вылетов из Хитроу в Сан-Франциско и облегченно выдыхаю: следующий рейс будет только завтра в 7:05 утра.

Теперь я должна думать как он, перебирать все возможные варианты. Пит не станет ждать, Пит будет спешить. Ему нужно вывезти дочь из страны как можно быстрее. Раз в Сан-Франциско сегодня не попасть, он выберет любой ближайший рейс в США. Вот только в расписании пока лишь Милан, Вильнюс и Абу-Даби. Ближайшие международные аэропорты – это Хитроу и Лондон-Сити.

Снова приходит мысль обратиться в полицию. Рассказать, что мой бывший муж-тиран похитил дочь и пытается вывезти ее из страны и что он может оказаться на любом из полдюжины ближайших рейсов. Но сколько времени это займет? Сколько часов уйдет на объяснения? Нет, я должна действовать сама. Надо ехать в аэропорт прямо сейчас. Интуиция подсказывает, что Пит не станет усложнять себе задачу пересадками и направится прямиком в США, чтобы там заручиться поддержкой адвокатов. А из Лондон-Сити прямых рейсов в Америку нет. Звоню Ирине. Ее манера вождения, рискованная и безрассудная, сейчас нужна мне как никогда. Она приезжает и на этот раз не говорит, что она не такси. Просто крепко сжимает мою руку.

Не успевает Ирина затормозить у терминала Хитроу, как я выпрыгиваю из машины и, едва касаясь земли, бросаюсь к вращающимся дверям. Внутри – ослепительный свет, многоголосье, хаос и суета. Очереди извиваются, словно змеи: тут и туристы в пуховиках с лыжными сумками через плечо, и семьи, возвращающиеся домой после рождественских каникул. У каждой стойки регистрации столпотворение. Но богатые не стоят в очередях – у них своя привилегированная дорожка. Пит, скорее всего, уже проходит контроль службы безопасности.

Я взбегаю на эскалатор, перепрыгивая через две ступеньки зараз, и несусь к нужным стойкам. В висках стучит, легкие горят, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь. Очередь выстроилась зигзагами между ленточными барьерами, а ее хвост скрывается за дымчатой стеклянной перегородкой. Я продираюсь сквозь толпу, игнорируя возмущенные возгласы. Когда добираюсь до сотрудницы на входе в «стерильную зону», уже держу паспорт в руках.

– Муж вывозит моего ребенка из страны без моего согласия!

– Посадочный талон?

Я ошеломленно смотрю на нее.

– Я не собираюсь никуда лететь.

– Для входа в «стерильную зону» требуется посадочный талон.

Ей под тридцать, лицо покрыто таким толстым слоем макияжа, что она похожа на манекен. Наверное, и на ощупь кожа твердая, как пластик.

– Пожалуйста, это срочно! – Я выглядываю из-за ее плеча, силясь разглядеть Стеллу. – Вопрос жизни и смерти!

– Вам еще нужно пройти досмотр.

Она даже не смотрит мне в глаза.

– Мою дочь похищают. Пожалуйста, помогите. Увозят моего ребенка.

– В таком случае, мэм, вам следует обратиться в полицию.

Я выпрямляюсь, приглаживаю волосы. Нужно показать ей, что я не сумасшедшая, а обычный добропорядочный человек, попавший в тяжелую ситуацию.

– Пожалуйста, дайте мне только посмотреть, здесь ли она. Вы можете проследить за мной. У меня даже сумки с собой нет. Я не собираюсь проносить бомбу.

Я тут же понимаю, что ляпнула лишнего. Сотрудница охраны широко раскидывает руки, преграждая мне путь, и что-то неразборчиво рявкает в рацию, вызывая подмогу. Я поднимаю руки, делаю вид, что отступаю. А потом резко пригибаюсь и подныриваю под ее рукой, вливаясь в людской поток на другой стороне.

На ленте сканера для багажа мелькает сине-желтая доска для серфинга. Стелла, понурившись, проходит через рамку металлодетектора. Пит, должно быть, уже прошел – и не додумался пропустить дочь первой.

– Стелла! – кричу я, задыхаясь. – Стелла!

Она не оборачивается. Я бросаюсь к ней, сбивая гору серых пластиковых контейнеров. Когда поднимаюсь, меня хватают двое полицейских в флуоресцентных жилетах. Люди вокруг достают телефоны, снимают, но никто не пытается помочь. Сканер проглотил синюю рыбу. Я теряю Стеллу из виду.

– Бланка! – кричу я так громко, что челюсть сводит от боли.

– Мэм, вам нужно пройти с нами, – говорит один из полицейских, молодой человек с холеной бородкой.

– Тот мужчина похищает мою дочь! – Я изо всех сил пытаюсь вырваться.

– Как она выглядит? – спрашивает женщина. Уголки ее губ опущены, как у недовольного директора школы. Она явно не верит, что у меня есть дочь.

Но ее напарник слушает сообщение из динамика рации, кивает женщине, и меня проводят через зону досмотра. Там стоит Пит, рядом с ним полицейский. Женщина в узорчатом кардигане и с эмблемой службы безопасности на ремешке пытается отвлечь Стеллу плюшевым мишкой в шапке Санты.

– Стелла! – кричу я, но она не смотрит в мою сторону. Я даже с одной-единственной просьбой справиться не сумела. Полицейский говорит что-то Питу. Киа нигде не видно – наверное, он ее оставил. Даже она не поддержала бы его безумную выходку. Пит растерянно моргает. Люди снимают его на телефоны, перешептываются: раз полиция его задержала, значит, дело нечисто. Руки Пита плотно прижаты к бокам. Я пристально смотрю на него. Таким потерянным я его еще не видела. Впервые в жизни у него нет плана.

Затем полицейские торопливо ведут нас по бесконечным коридорам, залитым безжалостным светом люминесцентных ламп. Один поворот сменяет другой, и вот нас заводят в комнату без окон. Здесь нет ничего лишнего – только два дивана, журнальный столик и несколько стульев. Это комната последней надежды, настолько безрадостная, что нет смысла ставить тут комнатное растение или класть стопку старых журналов – это не поможет. Полицейские представляются как констебли Линн Рольф и Аджай Гровер. Женщина с ремешком просит называть ее просто Мэнди.

– Мне нужен адвокат, – говорит Пит.

– Вы не арестованы, – уточняет Рольф. – Пока. Давайте попробуем разобраться в ситуации. – Она указывает нам на диваны. Стелла остается стоять. Мэнди предлагает отвести ее в другую комнату – «там сок и карандаши».

– Пожалуйста, не уводите мою дочь, – рявкаю я, и Мэнди отступает. Гровер раскрывает наши паспорта, пристально разглядывает фотографии, сопоставляя их с нашими лицами, и хмурится.

– Как зовут вашу дочь? – спрашивает Рольф.

– Стелла, – отвечает Пит.

Рольф приподнимает брови.

– Она откликалась на другое имя.

Мэнди опускается перед Стеллой на корточки, ее голос звучит мягко и ласково.

– Милая, как тебя зовут?

Стелла смотрит прямо перед собой, будто не замечая ее.

– У нее проблемы со слухом? – уточняет Мэнди.

Пит тяжело вздыхает.

– Господи, у вас же есть ее паспорт. Разве этого недостаточно?

Рольф обменивается взглядами с Гровером. Тот пожимает плечами и показывает ей фотографию из паспорта Стеллы, сделанную два года назад: на ней запечатлена девочка с бледной кожей, высоким лбом и тонкими чертами лица. Я всегда любила эту фотографию. Она напоминала образ из старинного медальона.

– Совсем на нее не похожа, – замечает Гровер, изучая Стеллу. Сейчас ее волосы потемнели и распрямились, а лицо округлилось.

– Просто выросла, вот и все, – бросает Пит с усмешкой.

Рольф спрашивает Стеллу, может ли она указать на своего отца. Стелла произносит что-то непонятное.

– Что она сказала? – спрашивает Рольф у Мэнди. Мэнди снова присаживается на корточки рядом со Стеллой и указывает на Пита:

– Это твой папа, милая?

На этот раз я разбираю ответ Стеллы.

– Yes atum yem ayd mardun, – говорит она.

– Она говорит: «Я ненавижу этого человека». – Я чувствую, как у меня пересыхает во рту. – На армянском.

– Простите, что? – переспрашивает Гровер.

Борозды в уголках губ Рольф углубляются.

– Вы должны были предупредить, что она не говорит по-английски.

– Говорит, – вставляет Пит.

Рольф хмурится.

– Кто-нибудь из вас может с ней пообщаться?

Я начинаю нервно тереть руки.

– Мы не говорим по-армянски.

Рольф переводит взгляд с меня на Пита, затем на Стеллу, словно пытается сложить новую версию происходящего. Я царапаю кожу сильнее. Все закончится тем, что нас обоих арестуют. Один Бог знает, что будет с нашей дочерью.

– Стелла, пожалуйста, хватит, – просит Пит. – Это не игра.

Стелла смотрит на него с легкой, вежливой озадаченностью, как на иностранца, потерявшегося в незнакомом городе. Она бы и рада ему помочь – если бы только поняла, чего он хочет. Пит медлит, снимает очки, протирает их. Потом встает, кладет руки ей на плечи и произносит:

– Стелла, сейчас не время для спектаклей.

– Yes atum yem…

– Господи Боже мой! – его голос повышается до крика, он закрывает лицо ладонями, а потом взмахивает руками, будто разрубая воздух. Начинает мерить шагами комнату. И тут меня словно осеняет: он ведь больше не хочет воспитывать ее один. Ему не хватает терпения. Куда больше она нравится ему в образе Бланки, но даже в этом случае не соответствует его идеалу. Она никогда не станет такой, как Лулу, – девочкой с безупречно заплетенными косичками и грацией акробатки. Никогда не будет той, кого можно легко понять. Стелла нужна ему просто потому, что он ненавидит проигрывать. Я приберегаю эту мысль, словно оружие на случай крайней необходимости. Возможно, это осознание еще пригодится. Раз мой план с видео не удался, нужно срочно придумывать что-то новое. Рольф это все уже явно надоело.

– Вы оба утверждаете, что она ваша дочь, но при этом почему-то вы – ее палец указывает на меня – называете ее другим именем. Более того, в паспорте у нее другое фото, и ни один из вас не говорит на ее языке.

– Подождите! – восклицаю я. – Ее бабушка говорит по-армянски. Она как раз сейчас паркуется. – Я с лихорадочной скоростью набираю сообщение Ирине с просьбой подойти к охране и найти нас. А затем, немного подумав, добавляю: срочный вопрос.

– Я хотел бы поговорить с женой наедине, – говорит Пит.

Рольф и Гровер переглядываются и кивают.

– Пять минут.

Мы с Питом выходим в коридор.

– Заставь Стеллу прекратить этот цирк, – шипит он. – Иначе, Шарлотта, клянусь, я сделаю так, что мы оба проиграем. Я не успокоюсь, пока органы опеки не узнают о твоих проблемах с психикой. Мы оба лишимся права на нее. Она отправится к ближайшему родственнику. – Он делает паузу. – К моей матери.

– Она ведь тебе даже не нужна, – говорю я с ненавистью. Я была уверена, что просчитала все его ходы, но ошиблась. Я недооценила, насколько низко он готов пасть. Не могла представить, что он зайдет так далеко – похитит Стеллу или отправит ее к своей матери, лишь бы только дочь не досталась мне. И сейчас, чтобы одолеть его, мне придется увидеть его таким, какой он есть на самом деле, без иллюзий, без прикрас. Увидеть то, что так меня пугало. Яркий свет выхватывает отдельные детали на его лице: налитые кровью глаза, бороду, скрывающую волевой подбородок. Сейчас его рот кажется алчным, почти хищным. Как я вообще могла считать этого мужчину красивым?

Он задумчиво хмурится, и я вижу, что в этой голове уже зреет новый план. Его ум, быстрый и холодный, просчитывает варианты. Но я помню, каким он был буквально только что – там, в зоне досмотра. Когда полицейские задержали его и люди подняли телефоны, чтобы снять все на камеру. Как он был растерян. Буквально парализован. Обычно его лицо украшает обложки деловых журналов, экоактивисты раздают ему награды, а женщины ловят каждое его слово. А теперь вдруг камеры, шепотки, осуждающие взгляды. Общественное порицание – это для него в новинку. Это незнакомая, болезненная эмоция.

Его мать как-то рассказала мне, что в детстве, если Пит вел себя плохо – толкал кого-то или дрался, – она никогда не ругала его на людях. Она опускалась перед ним на корточки и спрашивала: «Почему ты так поступил?» По ее словам, его объяснения всегда звучали логично и правдоподобно. Он привык быть правым. Вырос с убеждением в том, что лишь его правда заслуживает внимания. Научился склонять окружающих на свою сторону. Но если это изменится, если люди начнут осуждать его, а не аплодировать, – это будет для него худшим наказанием. Хуже, чем потеря дочерей.

– Ты прав, – говорю я. – Это видео не попадет в руки полиции.

– Спасибо за благоразумие.

– Я отправлю его Нейтану. И не только. Оно окажется у каждого в Mycoship. Да, возможно, в суде оно не станет доказательством твоей вины, но люди сами вынесут тебе приговор. Твоей карьере придет конец, а без тебя Нейтан не удержит компанию на плаву. – Его лицо становится пепельно-серым, на лбу выступила испарина. В кои-то веки я на шаг впереди. – А еще я передам его журналистам. Люди обожают истории о падении. Представь заголовки: «Из экомагната в насильники». Разве не впечатляюще?

Пит нервно взъерошивает волосы, его взгляд становится отрешенным. Его слова обращены не ко мне – он будто разговаривает с самим собой, стараясь найти себе оправдание, удостовериться в собственной правоте.

– Я вложил в эту компанию всю душу, – бормочет он. – Пластик убивает океан, разрушает планету, а наша упаковка спасает Землю. Это революция. Прорыв. Это нужно миру. – Его голос крепнет, Пит вновь обретает уверенность. Он убедил себя: так будет правильно. Надо поступиться Стеллой ради «высшего блага». Отвоевав свое моральное превосходство, он смотрит на меня налитыми кровью голубыми глазами. – Ладно, ты победила. Она твоя. Пока.

Мой телефон издает короткий сигнал – пришел ответ от Ирины.

Когда я возвращаюсь в комнату, Пит сидит на корточках перед Стеллой.

– Папе пора на самолет, милая.

– Вы улетите, когда мы разрешим, – говорит Рольф.

– Отпустите его, – прошу я. – Это недоразумение.

Пит кивает и снова поворачивается к Стелле.

– Мы скоро увидимся, – лжет он. Мне хочется верить, что это ложь. Он широко раскрывает руки для объятий, но Стелла не двигается. Ее взгляд прибивает его к месту. Она не похожа на маленькую девочку, расстроенную уходом отца. Она смотрит на него глазами взрослой женщины, полной праведной, горькой ненависти. В ушах у меня раздается гул – точно такой же, как в тот день, когда я узнала о смерти Бланки. Оглушительный, как разбивающиеся о берег волны, готовые разрушить все на своем пути.

Пит пятится в шоке. Когда он поворачивается к двери, его глаза полны ужаса, будто он только что увидел, что за пределами привычного мира – чернота. А может, это просто взгляд человека, который осознал, что прощается со своей дочерью навсегда. Кажется, он впервые увидел в Стелле Бланку. Не думала, что он способен на это.

Как только он выходит, Стелла оседает на пол. Я бросаюсь к ней и нежно напеваю ей слова, которые прислала Ирина:

– Im yerekha, im yerekha.

«Моя малышка, моя малышка».

На вопросительный взгляд Рольф я отвечаю почти шепотом:

– Знаю пару слов.

Я заглядываю в лицо Стелле: глаза у нее закатились, видны лишь белки. Она содрогается в моих руках.

– Ей плохо? Может, вызвать врача? – Мэнди явно встревожена.

– Все в порядке. Все будет хорошо, – отвечаю я, хотя кожа Стеллы холодна, как мрамор.

– Стелла! Маленькая! – Ирина врывается в комнату, каким-то чудом отыскав нас в этом лабиринте коридоров. Она осыпает нас ласковыми словами на армянском языке, а затем, едва переведя дух, обрушивается с обвинениями на Рольф и Гровера за то, что они задержали ее дочь и внучку, но отпустили Пита.

– Я думать, это безопасный, хороший страна, где с ребенок хорошо обращаться, – возмущенно говорит она. – Наверное, теперь я писать письмо в парламент.

Мы заполняем протокол о происшествии, а потом Рольф и Гровер наконец отпускают нас. Я молча следую за Ириной к машине, держа Стеллу на руках. Ее зубы стучат так громко, что звук отдается у меня в ушах. Я снимаю на ходу резинки с пластиковыми шариками с ее косичек и распускаю ей волосы.

Когда Ирина подъезжает к дому, я прошу ее остаться. Несу Стеллу к ней в комнату. Ирина откидывает одеяло, я укладываю дочку в постель и укрываю ее. Какое-то время мы сидим в полумраке, при свете ночника, и вслушиваемся в медленное, тяжелое, тягучее дыхание Стеллы. Так дышат умирающие. Может, вызвать скорую? Может, это Бланка уходит и тянет за собой мою дочь? Дух, поселившийся в теле, не может покинуть его просто так. Бланка, словно нож, режет Стеллу изнутри, без жалости разрывая ее на куски.

Я стараюсь не поддаваться панике. Материнское чутье молчит, разум бессилен. Врачи вряд ли смогут ей помочь, но и уверенности, что все обойдется, у меня тоже нет. Остается лишь ждать и надеяться. Долго. Бесконечно долго. Слушая это страшное, болезненное дыхание.

Вскоре оно выравнивается. Не могу поверить своему счастью. Ирина сидит в кресле у стола Стеллы и клюет носом. Наконец дыхание Стеллы становится тихим и размеренным. Ирина с трудом поднимается.

– Я спать в свой кровать. Ты ухаживать за дочь.

Вспоминаю, как вслушивалась в дыхание Стеллы, когда она только родилась – в те дни я боялась оставить ее даже на секунду: мне казалось, что она перестанет дышать, если меня не будет рядом. Она жива. Но кто она теперь? Стелла или нет? Надо бы дать ей отдохнуть как следует, но терпеть больше нет сил. Я склоняюсь к ней, вдыхаю запах ее волос. Никакой хлорки, никакого мясного рагу – только привычный запах спящего ребенка.

– Стелла, милая? – шепчу я.

– Я спала, – отвечает она сонным голоском.

– Да, сейчас еще ночь. Но просто взгляни на меня, хоть ненадолго.

Ее глаза открываются и находят мои. Раз, два, три. Я медленно считаю. Пожалуйста, пусть этот взгляд станет нашим объятием.

– Кря-кря, жую я сено втихаря, – говорю я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Кукареку, – отвечает она, – я кенгуру.

Мое сердце готово выскочить из груди. Это она. Моя дочь. Стелла не отводит взгляда.

– Мамочка, а почему ты не спишь? – спрашивает она. – Никак не получается? – Она глубоко вздыхает, будто расстается с чем-то очень ценным. – Если хочешь, можешь взять мою книжку про авиацию.

Я сжимаю кулаки изо всех сил, чтобы не задушить ее в объятиях.

Три месяца спустя

41

– Кто-нибудь хочет еще супа? – спрашиваю я Ирину и Стеллу. Я сварила его из крапивы, которую собрала вместе с дочерью, пока Ирина была дома с Луной.

Ирина молча протягивает тарелку, но Стелла отказывается:

– Я наелась. – Она съела совсем немного, но, по крайней мере, мне не пришлось разделять еду на ингредиенты. Уже прогресс. – А можно Луне попробовать?

– Еще рано, – отвечаю я.

– Они закрыть школу? – спрашивает Ирина.

Все вокруг говорят о грядущем карантине. Власти пытаются остановить распространение коронавируса.

– Ура! – радуется Стелла.

– Тогда, может, у меня наконец-то получится связать хотя бы один приличный носок. Да, Ирина? – Я легонько толкаю ее локтем. Мы давно уже смеемся над тем, до чего безнадежны мои попытки освоить вязание крючком.

На дворе март. Я сняла домик на побережье Девона. Каждый месяц Пит переводит мне деньги, их хватает на жизнь. Ирина присматривает за Луной, и у меня появляется время подумать, чего я хочу. Пока я не понимаю, что меня по-настоящему увлекает, но верю, что найду себе применение. Я снова начала готовить.

Раньше готовка не приносила мне радости. Стоило ли стараться, если Стелла все равно ничего не ела? Но, может, все наоборот? Может, она отказывалась от еды, потому что я готовила без души? Теперь я прислушиваюсь к собственным желаниям и наслаждаюсь кулинарным творчеством. И, что удивительно, Стелла теперь тоже ест с удовольствием.

Она ходит в местную деревенскую школу. Учительница говорит, что ей нужно поработать над почерком. На переменах Стелла читает книги, прячась от дежурных в кустах. Но меня это не расстраивает: если она предпочитает одиночество, если ей так комфортнее – пусть будет так. Она сильно изменилась, и я знаю, что со временем все придет. К тому же теперь у нее есть Луна.

– Я добавила черемшу в суп, – говорю я Ирине. – Как ты недавно меня научила. Вы же ее собирали, когда бежали из Азербайджана?

Ирина качает головой.

– Три дня мы есть только одуванчики.

– А где вы спали? – спрашиваю я.

– Тебе было страшно? – вмешивается Стелла.

– Я гулять с Бланка, ей три года. Я нести только свадебный платье. И часто Бланка. Нечего больше рассказывать. – Ирина скребет ложкой по дну тарелки.

Как-то я задумалась: а не преувеличивает ли она? Хижина в лесу, муж, запертый в печи, три дня пути через горы с ребенком на руках с одуванчиками вместо пищи. Но мы знакомы уже не первый день, и всякий раз она рассказывает свою историю одинаково, слово в слово. А если я пытаюсь выяснить больше, она мгновенно закрывается. Было это, потом то, а дальше – «нечего больше рассказывать». Видимо, так ей проще справляться с горем.

После ужина мы вяжем крючком, точнее, пытаемся это делать. Ирина учит нас обеих, но пока у нас получается так себе. Это успокаивает. Наши носки кривые и уродливые, зато теплые и долговечные.

– Твои петли слишком затянутый. Надо расслаблять руки.

– Зато этот носок будет вечным, – говорю я. – Посмотри, какой он плотный!

– Идеально для одноногий, – ворчит Ирина.

– Ты помнишь, как вязала раньше? – осторожно спрашиваю я Стеллу. Долгое время я боялась даже упоминать прошлое, когда она была Бланкой. Но теперь решаюсь об этом заговорить. Она снова Стелла, и ее рыжие волосы вновь пылают. – Носки – это непросто, да? – добавляю я, глядя, как она морщит лоб, возясь со спицами. – А ведь раньше ты вязала очень сложные салфетки.

Стелла пожимает плечами.

– Я не помню.

Я задавала ей и другие вопросы. Не скучает ли она по тушеной баранине, которую раньше так любила? Не хочет ли снова вести дневник? Ответ всегда один: «Я не помню».

Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне важно знать, помнит ли она то время, когда ее тело ей не принадлежало. Остались ли у нее вопросы, страхи? Но, похоже, ничего этого нет. Она искренне ничего не помнит. И я не давлю. Возможно, ее амнезия – это самозащита.

Когда Луна засыпает, мы пьем чай. У меня – чай с молоком, у Ирины – с вареньем, у Стеллы – молоко с вареньем.

– Недавно читала про Армению, – говорю я Ирине. – Там есть поговорка: «Чашка чая – залог сорокалетней дружбы».

Ирина фыркает.

– Где ты это читать? Я никогда такого не слышать.

Она захлебывается чаем, у нее начинают слезиться глаза, и мне приходится стучать ее по спине.

На следующий день мы берем жестяную банку с виноградными листьями, в которой лежит прах Бланки, и идем на пляж. Холодно, но Ирина вдруг останавливается и снимает ботинки. Без лишней стеснительности, почти буднично, она задирает юбку и стаскивает длинное термобелье.

– Ты что, собралась в воду? Ты с ума сошла, Ирина, замерзнешь! – кричу я.

Луна уютно устроилась у меня на груди в слинге. У нее никогда не было того сладкого аромата жимолости, но любовь к ней – иное, особое чувство – растет во мне с каждым днем. Ее глаза, полные любопытства, замечают каждую мелочь. Что за планы зреют в этой маленькой головке?

Я разуваюсь, снимаю носки и осторожно ступаю в воду. Волны щекочут пальцы ног, в воздухе чувствуется соленая свежесть. Ирина уже по щиколотку в воде. Она поворачивается к Стелле и протягивает ей руки.

К моему удивлению, Стелла тоже снимает ботинки и носки и идет к кромке воды. Раньше она боялась моря, но теперь страх остался в прошлом. Бланка ушла, а вместе с ней – и прежняя Стелла. На ее месте появляется кто-то новый. Все, что я считала «типично Стеллиным» или, напротив, «совершенно неподходящим для нее», больше не имеет смысла. Она давно переросла эти рамки. Теперь я должна позволить ей быть собой – раскрываться так, как она сама того захочет, день за днем.

Ветер хлещет нам в лица солеными брызгами. Чайки, всполошившись, взмывают в небо и кружат над нами.

– Бланка любила море? – кричу я Ирине.

Она улыбается.

– Мы не приезжать, но, наверное, да. Наверное, ей бы… ей бы понравилось.

Я поражена. Это первый раз, когда она говорит о своей дочери в прошедшем времени.

Стелла смотрит вдаль, туда, где море встречается с небом.

– Папа еще в Калифорнии?

Между нами и Питом – океан и целый континент. Эмми слышала, что он оставил Mycoship и вернулся в Сан-Франциско. Теперь он снова работает с матерью в их компании CannaGauge, производящей лабораторное оборудование. Не знаю, что он рассказывает о случившемся, – возможно, придумал легенду, где он герой, воюющий на стороне добра. А может, тот миг, когда он увидел Бланку, – если это действительно случилось – хоть что-то да изменил в нем.

– Ты скучаешь по нему? – спрашиваю я у Стеллы. Мне все еще больно думать, какой ценой нам пришлось избавляться от Бланки. Как бы там ни было, Пит – ее отец.

Стелла мотает головой.

– Не волнуйся, мамочка. Мне хорошо с тобой, Луной и Ириной.

Она говорит это так жизнерадостно, что сложно не признать: ей и правда легче без Пита. Я вспоминаю тот злосчастный день рождения, который она нарочно испортила, потому что это был праздник, устроенный Питом для несуществующей, идеальной Стеллы.

Тот день рождения был накануне изнасилования. Пит обрушил весь свой гнев на Бланку, потому что не мог направить его на Стеллу.

Я спотыкаюсь о камень, едва не потеряв равновесие, и тут же инстинктивно прижимаю Луну к себе. Боже мой, Стелла же была дома в тот день. Я вспоминаю: Эмми должна была отвести ее на групповое занятие по плаванию, но затем написала мне эсэмэску, что Стелла отказалась идти, поэтому они с Лулу ушли без нее.

Вероятно, Стелла была в своей комнате, когда это случилось. Я молюсь, чтобы на ней были те шумоподавляющие наушники, которые я ей купила, чтобы бороться с сенсорными перегрузками и стрессом от школы. Ей нравился документальный сериал «Мир с высоты птичьего полета» – возможно, его-то она и смотрела. Всей душой надеюсь, что в тот момент, когда Пит приставал к Бланке, Стелла, ни о чем не подозревая, безмятежно любовалась миром журавлей и белых гусей.

Но… что, если она была в другой комнате? Когда появилась Бланка, Стелла могла быть в своем «убежище» и неплотно закрыть дверь. Она могла и не понять, что происходит. Но заметить, что Бланка в беде, было не так уж сложно.

Если она это видела, что она могла сделать? Что чувствовала? Возможно, она боялась рассказать мне, особенно если была не уверена, что правильно все поняла. Но если она молчала, в ней копилась злость. Ненависть дочери к отцу – это страшная, запретная история. Возможно, она нашла способ перенаправить свои чувства кому-то другому? Чтобы этот другой ненавидел Пита вместо нее.

Я втягиваю холодный воздух маленькими порциями, пытаясь успокоиться. Она всегда была очень способной. Еще малышкой она хранила молчание, копила слова, чтобы однажды выстрелить длинными, осмысленными фразами.

Она могла нарочно испортить себе волосы вазелином, чтобы они стали тусклыми и безжизненными. Могла нарочно переедать – а кто не наберет вес, питаясь одним мясным рагу? Изменить почерк. Притвориться, будто разучилась читать взрослые книжки. Для нее это было не сложнее, чем начать шаркать и ограничить себя простыми, примитивными фразами.

Она быстро научилась вязать, и это впечатляло, но тут впору вспомнить про «внезапную компетентность» – магию, с которой талантливые дети осваивают навыки за считаные часы. Как предполагал Пит, она могла использовать переводчик для ведения дневника. А с ее памятью выучить пару десятков армянских слов для краткого разговора с Ириной не составило бы труда. Даже кресты, появлявшиеся в нашем доме на стенах, вполне могли быть нарисованы ею. Почему бы и нет?

Возможно, все это началось как невинная шутка, как детская шалость, но потом игра вышла из-под контроля, и она уже сама запуталась, где заканчивается ее личность и начинается Бланка. Или же этот план созрел у нее еще в самом начале. Она ведь дочь Пита, который всегда думает на несколько шагов вперед. Вот только Стелла умнее своего отца.

Пит привел Киа домой и заперся с Эмми в ванной. Кто знает, что еще могла заметить Стелла? Возможно, она видела то, чего я так упорно не хотела замечать. А ее панический режим мог быть криком о помощи. Когда он перестал помогать, она нашла другой способ.

Мои мысли хаотично мечутся: возможно ли это? Стелла всегда отвечает: «Я не помню», когда я спрашиваю о том времени. Может, это ее способ выживания? Исцеление через забвение. А может, это уловка ребенка, который боится, что один неосторожный ответ выдаст слишком многое.

– Тебе нравится на пляже, мамочка? – спрашивает она. В ее взгляде читается что-то новое – забота и беспокойство за меня. Возможно, она всегда знала то, что я сама долго не решалась признать: без Пита нам только лучше.

Зимнее солнце выглядывает из-за облаков, и море, серое и мрачное, вдруг становится зеленым, а каждый камешек на пляже вспыхивает, словно драгоценный. Слезы застилают мне глаза.

– Очень, моя дорогая, – отвечаю я. Ее лицо озаряется улыбкой, кожа вновь приобретает жемчужный оттенок, а рыжие волосы пылают огнем. В этот миг я чувствую, как сердце наполняют гордость и восхищение. Если она действительно свергла Пита, то ради меня. Все это время я думала, что оберегаю ее, но на самом деле она защищала нас обеих. Она сражалась за нас. Мое сердце переполняется чувствами.

Ирина открывает жестяную коробку с виноградными листьями и протягивает ее мне. Я осторожно беру щепотку пепла. Я никогда не обнимала Бланку. Она словно поставила между нами невидимую преграду, а я не пыталась ее преодолеть. Я коснулась ее только один раз – в тот день, когда Стелла ее связала, а я потом освободила. А теперь я прикасаюсь к ней в самом сокровенном смысле: на моей ладони – мелкие обломки ее костей и порошкообразная пыль, которая когда-то была ее органами и кожей. Я держу то, что осталось от позвонков, которые когда-то сформировались в утробе Ирины. Пришло время для нового освобождения. Ветер дует нам в спину, подхватывает пепел и уносит его, превращая в облачко, похожее на пар, который мы выдыхаем на морозном воздухе.

– Спасибо, – шепчу я. – Allons-y.

Так говорил ее любимый Доктор Кто, отправляясь к новым приключениям. Быть может, теперь она наконец доберется до самых дальних уголков Вселенной.

– Allons-y! – кричит Стелла. Она стоит совсем рядом, по колено в воде, и кладет свою маленькую теплую ладошку в мою. Разве мог ребенок воплотить такой коварный замысел? Когда Бланка заговорила со мной у «Кастрюль», я почувствовала, что передо мной, без сомнения, человек, превосходящий мое понимание. У меня закружилась голова, как будто я заглянула в глаз гигантского кита, ощутив его безграничную силу. Не может быть.

Если это все провернула Стелла, она никогда не признается. Дочка поднимает на меня взгляд и расплывается в улыбке. Волны вымывают песок у нас из-под ног, но мы крепко держимся за руки, и у нас получается выстоять.

Благодарности

Я безмерно благодарна своим невероятным агентам – Эмме Леонг (Janklow & Nesbit, Великобритания) и Чаду Луиблу (Janklow & Nesbit, США). Их профессиональное чутье и тонкое понимание искусства повествования изменили мою жизнь. Мне выпала редкая удача – я стала их автором.

Сотрудничество с моим редактором, легендой издательского мира Памелой Дорман долгое время было моей мечтой. Вместе с коллегой из Канады Ларой Хинчбергер они существенно улучшили эту книгу. А я словно бы прошла эксклюзивный мастер-класс по писательскому мастерству.

Для меня было большой честью работать с замечательной командой Памелы. Мари Михельс – настоящий страж порядка, держащий все под контролем, а Натали Грант оказала мне неоценимую помощь. Ребекка Марш, Сара Делозье и Магдалена Дениз вложили всю душу в продвижение этой книги, а Молли Фессенден – это настоящая королева маркетинга.

Я глубоко признательна всем, кто работал над этой книгой в издательствах Pamela Dorman Books/Viking и Penguin Random House Canada. Вы потрясающие люди. Особенно хочу отметить Брайана Тарта, Андреа Шульц, Патрика Нолана, Кейт Старк и Мэри Стоун. За кулисами неустанно трудились Триша Конли, Диандра Альварадо, Нина Браун, Мэтт Джарратано, Ник Михал, Лаура Петрелла, Дженни Моулз и Кэти Риццо. А Николь Челли мастерски направляла весь процесс издания, за что ей огромное спасибо. Джейсон Рамирес и Дейв Литман создали красивейшую обложку, которая цепляет с первого взгляда, а Клэр Ваккаро и Кассандра Мюллер великолепно поработали над внутренним оформлением.

Я поднимаю бокал за Беа Грабовску и ее замечательную команду в Headline (Великобритания). Я благодарна вам за энтузиазм и трудолюбие.

Тэш Барсби, заместитель редакционного директора The Novelry, стала для этой книги доброй феей. Именно она сотворила волшебство, превратив мой черновик в заявку, и познакомила меня с агентом моей мечты. Луиза Дин, основательница The Novelry, создала уникальное писательское сообщество.

Я горжусь тем, что меня представляет замечательное агентство Janklow & Nesbit, и горячо ценю труд всех сотрудников, которые отстаивают права писателей, заботятся о юридических и финансовых нюансах их работы. Натаниэль Алькараз-Стэплтон еще на раннем этапе поверил в эту книгу и нашел для нее прекрасных издателей за рубежом. Я благодарна и зарубежным издателям, которые приняли мою историю с таким вниманием и интересом.

Огромное спасибо Пенни Киллик, моему агенту по экранизациям из The Artists Partnership, за все, что она сделала для моей книги.

Я хотела бы выразить личную признательность Каре Леви, Кейт Милликен и Рэйчел Ховард – они первыми прочли рукопись и дали мне ценные советы. Диана Уитни была среди первых, кто поддержал меня, и ее вера в книгу помогла мне не сдаваться. Дэвид Шелли, лучший друг моей юности, делился бесценными знаниями о мире книгоиздания и давал советы, которые сопровождали меня на всем пути. Среди друзей, чьи соображения и поддержка очень мне помогли, хочу отметить Малену Уотрус, Яэль Голдштейн-Лав, Марту Конвей, Дэниела Гилсенана и Джо Уинкли.

Адам Купер великодушно предоставил мне свой дом в Масвелл-Хилле, ставший для меня тихой гаванью, где я могла полностью погрузиться в работу.

Я благодарна Софии Грин, которая консультировала меня, как правильно говорить об аутизме в книге, а также авторам, чьи работы помогли мне глубже понять аутизм и нейроразнообразие. Особенно хочу выделить «Королеву драмы» Сары Гиббс и «Ваш ребенок не сломался» Хайди Мавир.

Особая благодарность Осанне Аванесовой за то, что она с такой внимательностью прочла мою книгу и помогла своими знаниями об Армении и Азербайджане. Мое понимание опыта армянских беженцев из Азербайджана было во многом сформировано книгами «Лиминальная: Мемуары беженки» Лии Бабаян и «В никуда: История изгнания» Анны Аствацатурян-Теркотт. Крикор Московян, основатель и директор Центра изучения западноармянского языка, оказал неоценимую помощь с переводами, и я бесконечно благодарна Сюзан Калайджи за то, что познакомила меня с ним.

Я начала писать эту книгу в 2019 году, а затем грянул 2020-й. Я многим обязана своей дорогой подруге Стефани Гранжак и другим замечательным женщинам, которые были рядом и поддерживали меня в тот мрачный, непростой период. От всего сердца благодарю Рут Уиппман, Кэролайн Пол, Арабеллу Хестер и Хильду Ван. Моим любимым школьным подругам – Ханне Купер, Джудит Уордл и Кэтрин Крэндон – спасибо за то, что в 2020-м вы стали для меня настоящей опорой и помогли пережить те страшные месяцы.

Моя чудесная подруга Кэтрин Кернот, с которой я каждую неделю устраиваю заплывы в холодной воде, наполняет меня вдохновением. Невероятная продуктивность Люси Эртон не позволяет мне останавливаться и подталкивает к новым вершинам, а Синди Скач всегда найдет способ рассмешить, когда мы делимся друг с другом житейскими и писательскими трудностями.

Я бесконечно благодарна своим талантливым студентам, изучавшим художественную литературу в Стэнфорде и Оксфорде. У каждого из них я чему-то научилась, но особенно благодарю тех, кто не боялся задавать самые сложные вопросы.

В первые годы жизни моих детей я могла писать только благодаря Меган, их любимой няне, которая не только заботилась о них, но и дарила им незабываемые приключения – поездки в Тотленд, крекеры в виде рыбок, помогала с шитьем.

Спасибо моим чудесным родственникам по линии мужа! Кэрол Уэллс и Час Харрисон, Кэти Стрисик, Люк, Линдси, Люси и Анналей Шрайбер – во время пандемии вы наливали мне горячий чай и находили нужные слова, когда они были так важны. Покойный Ларри Шрайбер, которого нам всем не хватает, был непревзойденным рассказчиком. Вот уж кто непременно всем бы уши прожужжал об этой книге!

С самого детства я не расставалась с розовым чемоданчиком, доверху забитым книгами. Моим замечательным родителям, Роуз и Дэвиду Эчлинам, я благодарна за то, что этот самый чемоданчик всегда был полон, а их собственный пример дал мне смелость идти своим путем. Спасибо моему любимому брату Джейми Эчлину – в 2020-м он сделал все, что было в его силах, чтобы поддержать меня. Я знаю: если случится худшее, он будет рядом. А моя любимая сестра Кезия как-то сказала, что я должна писать, даже если не опубликую ни одной книги, потому что писательство – это мое призвание. Я буду вечно благодарна ей за веру в меня, за самые прекрасные букеты в самые нужные моменты и за помощь с медицинскими фактами (если в книге есть ошибки, это моя вина).

Спасибо моим обожаемым детям Гриффину и Серафине за их неиссякаемые истории, шутки и фантазию. Как же я люблю наши прогулки!

И наконец, Джордану Шрайберу, человеку, который стал для меня всем. Он чинил краны, разбирался с налогами и составлял семейный бюджет, чтобы у меня оставалось время на творчество. И ни разу, даже когда мы оказывались на мели, не сказал мне, что пора найти «настоящую» работу. С тех пор как мы познакомились в колледже, наша любовь стала для меня главной опорой. Даже когда все рушится, он все равно может меня рассмешить. Именно ему я обязана больше всего.

Примечания

1

«Шард» (от англ. Shard – «Осколок стекла») – 87-этажный небоскреб в Лондоне. – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

2

«Рибена» (англ. «Ribena») – популярный в Великобритании концентрат из сока черной смородины. – Прим. ред.

3

«Рядные дома» (англ. «Terraced house») – популярный в Великобритании тип застройки, при котором малоэтажные дома стоят вплотную друг к другу, образуя длинный ряд. – Прим. ред.

4

НСЗ (англ. NHS; National Health Service) – национальная служба здравоохранения Великобритании.

5

Куклы-тролли (датск. Gjøl-trold) – популярная серия кукол датской компании Dam Things, отличающихся разноцветными, торчащими вверх волосами из овечьей шерсти.

6

Лайн-ап (англ. lineup) – место, где серферы ожидают подходящую волну.

7

The Home Depot (досл. с англ. «Домашний склад») – крупнейшая в мире торговая сеть, которая занимается продажей стройматериалов и инструментов для ремонта. – Прим. ред.

8

«Дезидерата» (англ. «Desiderata») – поэма в прозе американского писателя Макса Эрманна (1872–1945), написанная в 1927 году.

9

В оригинале это аббревиатура BYONC, которая напоминает имя популярной американской певицы Бейонсе (англ. Beyonce).

10

Turritopsis dohrnii (лат.) – вид биологически бессмертных медуз. Встречаются во всех океанах, в зонах с умеренным и тропическим климатом.

11

Речь идет о «Разрешении на ручку» (англ. «Pen Licence»), которое учащиеся начальных классов получают от преподавателя в награду за красивый почерк. До этого классные и домашние работы выполняются карандашом. – Прим. ред.

12

Mumsnet (досл. с англ. «Материнская сеть») – самый популярный в Великобритании интернет-форум для родителей.

13

Гумбольдт-Редвудс (англ. Humboldt Redwoods) – парк в США. Занимает 3 место по площади из 87 парков штата Калифорния.

14

«Here Comes the Sun» (англ. «А вот и солнце») – песня британской рок-группы The Beatles из альбома «Abbey Road» (1969). – Прим. ред.

15

Stella в переводе с латинского означает «звезда».

16

Золотые Ворота (англ. the Golden Gate Bridge) – висячий мост в Сан-Франциско. Печально известен как место самоубийств.

17

Речь идет о популярной пословице: «Чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня» (англ. «It takes a village to raise a child»). – Прим. ред.

18

Амелия Эрхарт (1897–1939) – первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан, автор нескольких книг о полетах.

19

Мемуары Антуана де Сент-Экзюпери (1900–1944); в России известны под названием «Военный летчик» (пер. с фр. А. Тетеревниковой).

20

Речь идет о «Супермарин Спитфайр» (англ. Supermarine Spitfire) – британском истребителе времен Второй мировой войны.

21

Mossy Well (англ.).

22

ТАРДИС (англ. TARDIS; Time And Relative Dimension In Space) – машина времени и космический корабль из британского телесериала «Доктор Кто».

23

Риджентс-парк (англ. Regent's Park) – один из главных королевских парков Лондона, разбитый в 1811 году.

24

Гипнагогия – промежуточное состояние между бодрствованием и сном.

25

День подарков (англ. Boxing Day) – рождественский праздник, отмечающийся 26 декабря в Великобритании и в ряде стран Британского Содружества наций.

26

Апсайклинг (англ. upcycling) – вторичное использование материалов и вещей с созданием для них нового функционала и увеличением их ценности.

27

Звуковая отвертка (англ. sonic screwdriver) – универсальный инструмент, используемый главным героем Доктором в телесериале «Доктор Кто».

Content

Хелена Эклин
Умница

Сейчас

1

Тогда

2

Сейчас

3

Тогда

4

5

6

Сейчас

7

Тогда

8

9

10

Сейчас

11

Тогда

12

13

14

15

16

17

18

Сейчас

19

Тогда

20

21

22

23

24

Сейчас

25

Тогда

26

27

Сейчас

28

Тогда

29

30

31

32

33

Сейчас

34

35

36

37

38

39

40

Три месяца спустя

41

Благодарности

Примечания