Алис Зенитер

Потерянная эпопея

© Flammarion, 2024

© Нина Хотинская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление Livebook Publishing, 2025

* * *

Я скомкал копию разбитой эпопеи.

Кейси. Безграничные мечты[1]

Существует, стало быть, тесная связь между цветами и каторжниками.

Жан Жене. Дневник вора

Антиподы

Февраль

Это расстояние не поглотить. Впрочем, никакое расстояние не поглотить. Надо бы перестать употреблять это выражение, она знать не знает, откуда оно взялось, у кого она его позаимствовала, когда думает этими словами – да и впрямь ли думает? В лучшем случае просто сшивает старое тряпье слов, разбросанных по уголкам ее головы.

Это расстояние не поглотить. И поскольку впереди больше двадцати часов пути, у нее, может быть, есть время понять, как лучше сформулировать свою мысль, если только она не уснет. Что, вообще-то, вряд ли, потому что U-образная подушка, подсунутая под затылок, слишком мягкая и, когда она пытается расслабиться, голова откидывается назад (так что если уснет, ей сведет шею). Или уж тогда наклонится головой вперед, решись она включить фильм на маленьком экране, встроенном в спинку переднего сиденья, да только она уже видела почти все, какие только могли бы ее заинтересовать.

Это расстояние надо жевать, пережевывать, что бы она ни делала. Она пыталась летать через Сидней, Токио или Сингапур, вылет чуть свет, стоянка иногда так коротка, надо бежать на другой самолет по бесконечным коридорам без окон, но это путешествие никак не уложить в один-единственный день, в двадцать четыре часа. Оно всегда переливается через край, вытекает на вчерашний день или на день завтрашний. Если сложить дорогу в аэропорт, время, чтобы зарегистрироваться, пройти паспортный контроль, сесть в самолет, сам полет, потом трансфер, потом второй полет, потом автобус до центра города – получается в лучшем случае полтора дня, а если гнаться за дешевизной – то и все два. Как будто двадцать тысяч километров держат современные технологии в трепете. Нельзя поглотить расстояние, отделяющее Париж от Нумеа. Если фантазия исколесить планету во все стороны, путешествовать по миру – болезнь, то Ле Каю[2] – лекарство, думает Тасс: он всегда слишком далеко.

Тасс летала в метрополию и обратно раз пятнадцать или больше – когда она начинала, никто еще не говорил о выбросах углекислого газа, и она считает, что островитяне не должны отчитываться об этом так же, как жители континента. Однако она все еще удивляется, ощущая это расстояние, сопротивляющееся самолетам, до того большое, что путь изнуряет даже неподвижное тело в салоне, так что сил больше не остается, и иногда ей думается: а так ли было на кораблях? Было ли хуже, потому что дольше, или же, пропорционально, то же самое, потому что тела предков привыкли к медленным путешествиям, а это и вправду было самым медленным из всех? Когда ее прапрадед приплыл на Ле Каю, путь на корабле составлял сто пятьдесят дней. Путешествие ли это еще, когда оно такое долгое, или уже становится жизнью?

На маленьком экране соседа улыбчивый красавчик преследует героиню своими ухаживаниями, и все части его лица как будто склеены из принадлежавших разным людям, можно подумать, что каждая была выточена и отполирована по отдельности в мастерской, чтобы нос вышел идеально прямым, рот – чувственным, бровь – красиво очерченной, прежде чем кто-то собрал их вместе и сложил лицо актера, но вместе они не смотрятся, и это лицо, которое должно было получиться красивым, так и осталось на стадии запчастей. У Тасс не хватает духу снова идти в меню и прокручивать имеющиеся в распоряжении фильмы, она продолжает смотреть вполглаза на это вынужденное сосуществование ноздрей, радужных оболочек и резцов, носящее имя знаменитого актера.

Сосед спит в полной неподвижности с тех пор, как погасили свет. Он, вероятно, видел только первые десять минут фильма. Это колосс с островов Уоллис в серой плюшевой толстовке, Тасс не решается перешагнуть через него, чтобы сходить в туалет, она даже не уверена, что сможет сделать своими короткими ногами достаточно широкий шаг, чтобы не исполнить фигуру танца на коленках, неловкую для обоих. Он так и сидит слева теплой и непреодолимой горой. Справа ледяной иллюминатор. В самолете пахнет пластмассой, моющими средствами и карри от ужина – его, задернув занавески, готовят стюардессы.

Полет бесконечен, но, возможно, сегодня это преимущество. Еще несколько часов можно ничего не рассказывать о разрыве, оборвавшем ее связь с метрополией. Не произносить имя Томаса. Быть какой ей хочется здесь, в воздухе, где никто ее не знает. Она могла бы даже попытаться перешагнуть через соседа, и ничего, если и потрется об него, все равно она больше его никогда не увидит.

На дворе начало февраля, и расхождение во временах года между двумя полушариями достигло пика. В Орлеане у Томаса сыплет снежная крупа, дуют ветры. В начале их отношений он был нежен: если она мерзла – прибавлял отопление, взволнованно проводил пальцем по ее посиневшим губам, восклицал «Ты дрожишь!», как будто это было доказательством ее экзотики, столь же прелестным, как венок из цветов и листьев. В этом году он казался раздраженным, почти подозрительным, будто зима была сказкой, выдуманной Тасс, будто температура на улице не объясняла ее озноба, будто можно сказать «Прекрати» человеку, которому холодно. Все равно все кончено, прошлогодний снег, мороз и зимний ветер – вся эта культура холода, к которой Томас пытался ее приобщить годами. Выйдя из самолета в Тонтоуте, она почувствует невероятную густоту горячего и влажного воздуха. Южное лето прилипнет к коже, и помимо разницы во времени ей придется все ближайшие дни привыкать к разнице температур. Она по-настоящему вернется лишь через несколько недель. За это время она привыкнет к пленке пота на теле, к красным щекам, к ужасной послеполуденной лени. Часть города еще на каникулах, Нумеа вялый и почти пустой. Подруги разбрелись по всем соседним территориям, Вануату, Новой Зеландии, Фиджи, австралийскому Золотому берегу. Возможно, ей некому будет рассказывать, что произошло к северу от экватора, не с кем пить ром и коктейль № 1, крича, что все кончено, Томас, больше никогда, Томас, и клянусь тебе, он пожалеет об этом, потому что его жизнь без меня так скучна.

Когда в самолете загорается свет, Тасс повторяет про себя, что счастлива вернуться наконец по-настоящему. Поездки туда и обратно в последние годы в попытках поддержать свои любовные отношения, невзирая на расстояние, держали ее в каком-то постоянном беспокойстве, в нервной нестабильности и чувстве вины за бесконечную мелкую ложь. В метрополии она всегда продлевала свое пребывание, отвечая, что приехала на два месяца, когда ее путешествие превышало один, пусть даже на считанные дни. В Каледонии всегда рассеянно роняла, что уезжает на две-три недели, прекрасно зная, что вернется не раньше, чем через пять. Она хотела принадлежать двум местам одновременно, дать понять окружению здесь, как и окружению там, что она своя и для тех, и для других, и Тасс не сказала бы, что готова кончить четвертованной – не до такой степени склонна к драме,– но все же это было неприятно, ничего гарантированного, ничего своего. Когда она жаловалась Томасу, он отвечал, что ей стоит только вернуться и жить во Франции, но это потому, что он сам житель метрополии и думает не в ту сторону: вернуться для нее значит возвратиться в Нумеа. Она впервые покинула Каледонию десять лет назад, чтобы поступить на факультет журналистики университета Экс-Марсель. Из-за отвязного студента по имени Томас, в которого она немедленно влюбилась, ей захотелось остаться после диплома, но ни один из годов, проведенных в метрополии, не смог перестроить внутреннюю полярность полушарий Тасс: ее дом – это Тихий океан, это Юг. Она никогда не чувствовала себя на своем месте с другой стороны. Больше, чем незнакомый климат, флора и нестерпимая температура дождя,– непонимание и неведение, связанное с территорией, откуда она родом, держали ее на дистанции. В 1863 году Вьейяр и Депланш, авторы подробного описания большого острова, написали, что за кусочком западного побережья «все еще окутано тьмой». Примерно это Тасс видела в глазах собеседников в годы своей жизни в метрополии: ее земля еще окутана тьмой. Каждый раз одни и те же обрывки и осколки диалога, бесцельное столкновение.

Откуда ты

Из Нумеа

Это Таити, да

Нет, нет, не он

Что же тогда – постой, я вспомню – наверняка остров, это…

Новая Каледония

Да, конечно, да. А это Франция?

Иногда любители географии или подводного плавания сразу связывали название с территорией, первые выдавали квадратные километры и плотность населения, вторые начинали тараторить перечень рыб, но и тех и других было мало, и это все равно ничего не говорило об архипелаге.

Недалеко от Австралии, вот как? А что там знаменитого, в Новой Каледонии? Артисты или какие-нибудь… исторические личности, помоги мне локализовать.

Тасс говорила:

Атаи[3]

Она знала, что это им ничего не скажет, но в этих трех слогах звучало достаточно экзотики, чтобы их очаровать. Отсутствие фамилии, возможно, наведет на мысль, что речь об артисте, певце, почему бы нет, наверняка красивой заднице, в конце концов, заморской территории идут цветастые рубахи.

И Тасс всегда добавляла после нескольких секунд молчания:

А еще Луиза Мишель[4].

Это было понятнее. Иногда:

Надо же, забавно, я учился в коллеже Луизы Мишель. Я и не знал, что она была оттуда!

Нет, нет, она скорее…

Она толком не знает, как это определить. Можно ли сказать, что Луиза Мишель жила на архипелаге? Может ли тюрьма со временем стать домом? Тасс смутно чувствует, что годы наказания могут пройти, но их нельзя прожить. Или уж лучше сказать, что Луизу Мишель сослали в Новую Каледонию?

После этого вопросы о месте, откуда родом Тасс, задавали редко. Она думает, что проблема в смущении, не в недостатке любопытства, смущение душит вопросы, которые могли бы задать о ее земле. Потому что не так-то легко хладнокровно спросить: А как же эта скала упала во французскую мошну? Кого мы обогнали на этапе? Англию? Голландию? И какое фольклорное племя истребили? У них были прелестные набедренные повязки из рафии? Ожерелья из цветов? Они прижимали к груди рыб, поймав их в океане, и баюкали песнями, покуда те не умрут? А ты, Тасс, с какой ты стороны? Ты потомок колонизаторов или колонизированных? Когда ты говоришь, что ты оттуда, что это в точности значит? Старое право крови, новое право почвы (тоже необязательно свободное от крови, да)?

Нет, люди обычно говорили:

Луиза Мишель, надо же, Луиза Мишель. Забавно…

И в какой-то мере это вполне устраивало Тасс. Ей даже удавалось этому радоваться. Она намеренно упоминала Луизу Мишель, а не Кристиана Карамбё[5], потому что, если уж надо ассоциироваться со знаменитостью, чтобы существовать, предпочитает анархистку спортсмену. С отроческих лет Тасс любит Луизу Мишель как своего пращура, потому что та написала тексты о плавании, подобном тому, что совершил ее реальный предок, который никогда не писал текстов, потому что не умел писать, а если бы и умел, никто бы их не сохранил. Большая лакуна образовалась в семейной истории Тасс – семейная история Тасс так и начинается с огромной дыры, с густой пустоты, липкой черноты, а когда наконец выпростаешься из дыры в шестьдесят последних лет, появляются тексты: старые письма, и старые открытки, и старые бюллетени, и старые детские стишки, но вся их видимая допотопность высмеяна дырой, которая на самом деле стара, архаична и кричит, что эти пожелтевшие тексты, вообще-то, современность, хоть семья Тасс и сделала их своей историей. Томас сказал ей несколько лет назад, что его семья точно в таком же положении: неужели она думает, что все жители метрополии располагают столетними семейными архивами? Но он ошибался. У его семьи, собственно, не было дыры. Мы ничего не знаем или совсем мало о стариках старины, о предках, предшествовавших нашим прадедам, но мы хотя бы знаем, что они уже были здесь, поблизости. Может быть, не в самом Орлеане, но в окрестных деревнях. Тьма, окутывающая предков Томаса, смутно знакома: она накрывает те же поля, те же реки, те же названия деревень, что и составляющие сегодня жизнь их потомков. Предки же Тасс явились из долгого плавания, не передав о нем ни как, ни почему. Они приплыли на край света, не оставив об этом ни малейшего свидетельства. Яростный и безмолвный прыжок через двадцать тысяч километров. В начале их семьи не было ничего. И это длилось довольно долго. А потом пришло Слово, но слишком поздно, чтобы рассказать о том, что действительно интересно. К счастью, есть Луиза Мишель, она напишет, каково так медленно пересекать море взаперти на корабле, чтобы достичь каторги Новой Каледонии. В ее дневнике говорится о пене, о волнах, о неспешности, о надругательствах. Пишет она и о стихах, которые коммунары передавали из клетки в клетку, но это никак не о предке Тасс, ведь он не умел писать. Она не знает, как он коротал время сто пятьдесят дней.

Десять лет назад, когда она сказала Томасу, что родом из Нумеа, он не заговорил ни о рыбах, ни о Таити. Только заметил задумчиво:

– Существование Новой Каледонии подразумевает, что есть и старая Каледония, верно?

– Да,– ответила Тасс.– Кажется, это Шотландия.

– Ты была там, чтобы сравнить?

Едва встретившись, они стали планировать уик-энд в Эдинбурге. Тасс часто напоминала про этот первый разговор. Ей придется привыкнуть к мысли, что больше она никогда о нем не напомнит, положив руку на локоть Томаса, на его плечо или бедро, с довольной улыбкой на губах.

В иллюминаторе появляется земля. Сосед проснулся и тоже хочет посмотреть, он наклоняется всем своим плотным телом, сгибаясь «домиком». Тасс не протестует, она даже подлаживается, наклонив голову, опустив плечи, чтобы разделить вид. Так невероятно увидеть землю, растительность, людей после долгих часов полета над пустынным Тихим океаном. Она щурит глаза, чтобы различить горы, их темную зелень, запутавшиеся в вершинах облака, красную землю, серпантином утекающую в реки, бирюзовую лагуну, из которой рифы высовывают темно-синие лица. Как этот архипелаг попал сюда?

Когда Тасс была ребенком, взрослые не раз рассказывали ей историю ее земли. Была школьная версия – в 1990-х годах признали, что могут преподать островитянам нечто иное, кроме величия метрополии. Были версии друзей ее родителей, которые ограничивались маленьким кусочком территории, где прошло их детство. И главное – версия ее отца, она все растягивалась по мере того, как Тасс и ее брат росли. Все версии громоздились друг на друга, пока каледонийская территория не предстала Тасс следующим образом:

Сначала был кусок земли, отделившийся от Австралии 80 миллионов лет назад, когда раскололась Гондвана, упавший в воду, потом всплывший, ощетинившийся горами и холмами, которые постепенно покрылись деревьями: твердыми, как железо, и темно-зелеными фруктовыми.

Потом были люди, которые назывались канаками и в начале всех начал сами не были здешними, но пришли с других островов Тихого океана две, три или пять тысяч лет назад – смотря в какие уголки архипелага. Как? Никто толком не знает. Некоторые рассказывают, что это было сразу после Всемирного потопа, когда вода еще достигала горных вершин и все плавали среди обломков, но эти краснобаи слишком много общались с монахинями и пасторами. Другие утверждают, что первыми высадились не люди, но ямс, наделенный даром речи и способный управлять лодкой; люди лишь следовали за ним. Иные рассказы начисто отвергают идею плавсредства, будь оно нагружено людьми или клубнями, и уверяют, что, конечно же, первый человек родился здесь, от лунного зуба, который упал на скалу и сгнил, потому что лунные зубы, гния, могут порождать змей, угрей, ящериц, но также и людей, только процесс это очень долгий. Как бы то ни было, в начале, дочь моя, были канаки.

Потом были добытчики сандала, которые сновали туда-сюда, как налетавшие ветерки, и жили торговлей деревом.

После пришли миссионеры, полные решимости остаться и объединить школу с Евангелием.

Затем начался большой балет каторги: администраторы, тюремщики и каторжники, последних свозили со всей империи, присылали сотнями, так споро прибывавшими, что в конечном счете двадцать пять тысяч человек были изгнаны сюда.

Были еще поселенцы, зачастую привлеченные лживыми посулами и уже видевшие себя хозяевами плантаций.

Потом, дочь моя, потом… были жители Новых Гебридов, бывшей английской колонии, ставшей сегодня Вануату. Были яванцы для домашней прислуги; и все те, кто «преуспел», будь они крупными или мелкими поселенцами, должны были иметь своего яванца, свою яванку.

В начале ХХ века были вьетнамцы и индонезийцы, «завербованные под контракт», что ничего не значит, вернее было бы сказать порабощенные, с ними обращались как с рабами, да и с японцами тоже, которых с яростью изгнали во Вторую мировую.

Разумеется, в войну пришло время американцев, эпоха изобилия, которую здесь до сих пор воспевают, когда расплодились асфальтированные дороги, мосты и машины с двумя ведущими осями, чтоб ездить по ним, о время американцев!

После 1962 года были оравы черноногих, осевшие здесь. Самые знаменитые сделали блестящие политические карьеры, а другие прибыли с пустыми руками, но за душой у них имелся рецепт кускуса.

Позже был наплыв жителей метрополии во время никелевого бума. Ибо с первых шагов белых или почти белых были шахты и их разработчики, открытия и истощения жил, которые бросали людей сюда, потом отсылали туда по мере сюрпризов земли: кобальт, хром, марганец и, конечно, никель. Привлекая жителей метрополии, которые оставались или уходили, когда жила иссякала. Как прилив – то нахлынет, то отхлынет…

А мы, баба, спрашивала Тасс, а мы? Из какой мы волны?

Дай я отвечу вопросом на вопрос, сердце мое. Как тебя зовут?

Сильвен встречает ее в аэропорту Ла-Тонтута, сразу обнимает и прижимает к себе крепко, что есть сил, пот к поту – пот Сильвен, едва проступивший под мышками, пока шла от машины к кондиционированному аэропорту, и пот Тасс, полуторадневный, уже напластовавшийся на кожу. Джу, брат Тасс, вызывался в транспортировщики, но в последний момент уехал отдыхать на островок с женой и тремя мелкими. «Семья, ты ж понимаешь»,– написал он Тасс, как будто она сама не принадлежала к той же организации, имея перед ней насущные долги. Она спешно обратилась к Сильвен, но подруга матери не может так легко нести чемоданы, нет у нее рук Джу – тот проводит много времени в спортзале, хотя предпочел бы, чтобы все считали его округлые бицепсы плодом исключительно водных видов спорта, которые он практикует в чрезмерном количестве, Тасс их все путает: доски, паруса. Нагруженная багажом тележка шатается и скрипит, Тасс толкает ее, Сильвен суетится вокруг, неуклюжая, но с сосредоточенным видом, как будто равновесие всего этого – ее личная ответственность и ее шедевр. Тасс всегда предпочитала путешествовать налегке, но на сей раз орлеанская квартира выплеснула в ее чемоданы все вещи, оставленные ею у Томаса за прошедшие десять лет. Она кажется себе Абдуллой, выходящим со свитой из замка Муленсар в одном из альбомов про Тинтина, она не помнит каком. И ей очень, слишком жарко.

Ведя машину очень медленно (она панически боится выбоин), Сильвен деликатно избегает любых вопросов, она не спрашивает Тасс, что у нее там с Томасом. Вместо этого она говорит о погоде, а это не просто дежурная тема, здесь и сейчас погода – не пустые слова для поддержания разговора, тут и тропические ливни, и грозы, террасы поспешно убирают, машины переставляют в места понадежней, хотя и те не совсем, циклон приближается, циклон уходит, только и знай стискивай зубы. Тебе повезло, он только что прошел на Сосновом острове, напугал, но уже два дня погода стоит хорошая… Тасс слушает ее вполуха, впитывая глазами темную зелень на обочинах дороги. Пятьдесят минут пути теряются в красках растительности. Красные цветы фламбуаянов, пусть даже немного привядшие,– как дивное видение после зимней бурости Франции. Там и сям возникают рекламные щиты агрессивных размеров, нахваливающие мощь новеньких машин.

Грозы, продолжает голос Сильвен, твердо решившей не касаться личной жизни Тасс, вот грозы – просто катастрофа, никогда такого не видела, небо испещрено молниями, от грома сотрясаются стены, кажется, что это происходит прямо в твоей постели, твой кот стал сердечником из-за этой пакости, ему это сократило жизнь на десять лет.

Когда они приезжают в Нумеа, Сильвен сразу ведет Тасс выпить в лаунж-бар у самой воды. Это, по ее мнению, то что надо, чтобы оправиться от полета: поклюешь немного, посмотришь на закат, а потом ляжешь спать. Тасс предпочла бы поехать домой, принять душ, смыть геологические пласты пота, но она не спорит. Она знает, почему Сильвен сразу потащила ее к океану. Она делала то же самое с Томасом, когда он приезжал в Новую Каледонию: начать его знакомство с Нумеа с мерцающей красоты бухт, из страха, что иначе он найдет город слишком уродливым, слишком маленьким или попросту слишком нескладным, чтобы вдаваться в его географию. Нумеа – полуостров, к которому чередой работ присоединили другие полуострова, образующие вот здесь маленькое щупальце (бывший островок Брюн), а вон там непропорциональный вырост (бывший остров Ну). Центр города крошечный, несколько строго параллельных и перпендикулярных улиц, аккуратный рисунок которых восходит к рождению колонии. Центр – это большая площадь Кокосовых пальм, а вокруг ничего стоящего внимания. В центре бывают ради административных демаршей, покупок, обеда в ресторане Альфонса, но туда отправляются на машине или автобусом и быстро уезжают, когда миссия выполнена. Все знают, что у жителей метрополии по приезде, в мягком вечернем воздухе, может возникнуть искушение сказать себе, что они пойдут «прогуляться по центру», может быть, они даже приехали из мест, где муниципалитет любит выспренне говорить о «сердце города», и, конечно, воображают, что раз сердце, значит – бьется и что центр – основа жизни города, в то время как предместья – лишь бескровные окраины. Но это не относится к Нумеа. Кстати, Сердце города – название квартала предместья, а вовсе не центра города, о котором обычно говорят и пишут просто «в центре», хотя он расположен даже не в центре полуострова, это маленький кусочек его западной части. Город слишком холмистый в середине, чтобы построить доступную штаб-квартиру, пришлось сдвинуть центр, поместить его совсем рядом с морем, там, где можно было выровнять и сгладить, чтобы получить небольшую поверхность и с легкостью разграфить ее. Все, что плоско, заселено в Нумеа – ведь надо же куда-то девать сто тысяч жителей,– а остальное зияет. Да, на разных вершинах в основном построены жилища, а между жилищами порой зияют дыры, здесь слишком косо, чтобы возвести что-нибудь. Город проложен пунктиром (знаешь ли ты, Томас, что плотность населения Орлеана, этого города, который ты находишь таким спокойным, таким пригодным для жизни, вдвое превышает плотность населения Нумеа?). На вершинах, прошитых жилыми кварталами, тоже никто не прогуливается. Извилистые улочки для этого не подходят, они почти лишены тротуаров, и внедорожникам размером с часовню приходится брать их штурмом. Тем более не гуляют в богатых приватизированных кварталах, где отнюдь не всякий войдет в автоматические ворота. Не гуляют в кварталах простонародных, потому что мужчины, усевшиеся в теньке выпить пива, не любят, когда на них смотрят как на зверей в зоопарке, а их бородатые лица пугают; не гуляют и среди лачуг из дерева и жести на незаконно захваченных участках, потому что сквоттеры нервничают при виде незваных гостей; не гуляют в Маженте, потому что здесь маленькие самолетики взлетают к другим островам архипелага и от их гула раскалывается голова; не гуляют в порту, если не считать крытого рынка, потому что большие корабли пахнут бензином, повсюду припаркованы машины, а вокруг сложные дороги, и каждый раз, когда загорается зеленый свет, все начинает реветь. В общем, понятно, в Нумеа не гуляют, разве только вдоль бухт. И поэтому вновь прибывших или, как Тасс, только что вернувшихся ведут прямиком туда. У залива Вата или бухты Лимонов понимаешь, что Нумеа полуостров – что прелестно – и у бухт, не в пример извилистым холмам, дорога проста: идешь вдоль моря, поправляя солнечные очки, чтобы блики не обожгли глаза, приветствуешь знакомых, а то и останавливаешься выпить стаканчик.

Все столики под соломенной крышей заняты, и восторженная официантка, почти подпрыгивая, усаживает их на пляже на большие темные пуфы. Тасс не знает, встанет ли Сильвен после второго или третьего коктейля. Сильвен под шестьдесят, и Тасс всегда знала ее толстой, хотя Сильвен часто говорит о своем прежнем теле, и какие подвиги она когда-то могла совершить, и какую одежду любила носить раньше. Послушать ее, так в молодости у нее была такая же наружность, как у Джу, тело из мускулов и мощи. А потом бог весть что случилось, и вот все растаяло в мягких валиках и золотистом пушке. Тасс обожает лицо Сильвен, потому что у нее крошечный, очень красиво обрисованный подбородок и второй подбородок ниже, играющий ту же роль, что бархатные подушечки в шкатулках с драгоценностями: второй подбородок подчеркивает всю красоту маленького первого, который кажется еще тоньше, еще точенее, выступая из валика. Каждый раз, когда Сильвен говорит, что надо сесть на диету, Тасс думает о будущем одиночестве маленького подбородка и восклицает: «Нет! Не городи чушь!»

– Ты сказала матери?

Вместо ответа Тасс закуривает сигарету. Матери она скажет позже, когда будет крепче. Она. Не мать. Ее мать всегда крепка, потому что ее матери на все плевать.

– Скажи матери.

– Она опять будет на меня сердиться, Сильвен.

Потому что я побеспокою ее, чтобы сказать, что мужчина ушел от меня при жизни. Странная формулировка, но она в точности отражает мнение, которое мать Тасс выскажет о ситуации. Ее муж, отец Тасс, умер больше двадцати лет назад. Только так, в ее разумении, мужчина может уйти. Все остальное – обломы. И виновата Тасс.

– Может быть, она будет рада. По крайней мере, это значит, что ты больше не уедешь.

Тасс плохо себе представляет, как эта новость может обрадовать ее мать. Единственное, что делает ее истинно счастливой, это старая мебель, за которой она регулярно ездит в Индонезию, тщательно реставрирует и перепродает очень дорого. Перемены, происходящие в жизни дочери, ей немного досаждают: они отвлекают ее от рутины, состоящей из резных деревянных панелей, крестовин, розеток и нестыкующихся стыков. Тасс на нее не в обиде – или не мучается этим,– потому что мать стала такой давно, как только ее дети выросли. До этого она всегда была готова выслушать, проявляла внимание и эмпатию. Пока она растила их одна, она была безупречна, если родитель вообще может быть таковым. А вот в последние десять лет сосредоточилась на своей работе (розетки, крестовины, стыки). Если Тасс позвонит и скажет, что ей хочется плакать, мать ответит, что получила шкаф из мангового дерева, который приметила в свою последнюю поездку. Скажет, что мебель пострадала при перевозке. Мне плохо, скажет Тасс, а мать ответит: даже самые дорогие транспортные компании нанимают неумех. С Джу обращаются не лучше, хотя он умеет делать вид, будто ему интересно все это (стыки, розетки и крестовины), и может поддержать разговор на эту тему с матерью. Когда Тасс ее навещает, это не приятнее, чем телефонные разговоры. Дом полон шкафчиков из красного дерева, резных сундуков и высоких спинок кроватей, которые нужно обходить, прокладывая себе дорогу под нескончаемые «Осторожно!» и «Не трогай руками». От матери пахнет полированным деревом, скипидаром, краской и кокосовым маслом, запахи отбивают всякое желание прижаться к ней. Сильвен не меняла духи, сколько Тасс ее знает. Эти духи идут к запаху ее пота, хороший парфюм для здешних мест.

Отец Тасс умер, когда ей было одиннадцать, погиб в автомобильной аварии. В том году Тасс часто нюхала духи Сильвен, духи всех подруг матери, крепко сжимавших ее в объятиях. И спустя годы тоже. Кокос, лаванда, иланг-иланг, роза, нотки мускуса, ваниль до тошноты, ветивер, тутовая ягода. Друзей-мужчин, которые раньше заходили в гости на аперитив или предлагали прогулку на яхте в выходные, как-то сразу стало меньше. Редкие запахи бергамота, фармацевтического лосьона после бритья, крема для загара, соли, уайт-спирита и табака исчезли вместе с ними. Нотка перца, немного кожи, а потом – ничего. Как будто они были не друзьями семьи, но друзьями отца. Если не считать Джу, Тасс росла в окружении одних только женщин. Она была их дочкой, племянницей, крестницей. Со временем она стала их подружкой, той, что вводит в курс изменений моды, подружкой, благодаря которой они чувствуют себя молодыми, а иногда и, наоборот, очень старыми. По той сети, которую сплетали вокруг Тасс их разговоры, их внимание, их подарочки, она отчаянно скучала во Франции. И когда начались для нее годы постоянных странствий туда и обратно, она говорила Томасу, что ей нужно быть у моря, нужно тепло, нужно проживать то, что проживает ее страна, но нуждалась она и в этом сборище седых головок, с их всегда чуть размазанной губной помадой, оторванными пуговками блузок, которое отвечало по телефону в любой час, вечно путая «он» и «ан», и прощало ей слишком многое.

Сильвен роется в своей большой сумке, вытряхивает половину содержимого на песок, чтобы добраться до дна, и извлекает связку ключей.

– Я сделала для тебя покупки,– говорит она.– И заправила машину. Чтобы ты чувствовала, как тебя хорошо встретили.

Она пытается рассмеяться своим пиратским хохотом, но он сегодня немного грустный. И все пьет свой мохито, сдержанно и меланхолично прихлебывая. Сильвен часто говорит, что мыслит себя выключателем, у нее только два возможных состояния, верх и низ, она переходит из одного в другое со щелчком, которого никто не слышит, он звучит только у нее в голове. Она говорит, что ее утомляет быть выключателем: ей так хотелось бы стать тумблером плиты со всем диапазоном температур, или колесиком радиоприемника, или регулятором галогеновой лампы.

– Спасибо.

– Да не за что.

Маленькие крабы, бледные и наэлектризованные, бегают по песку так быстро, как будто летают. Серебристые чайки над ними слишком ленивы, чтобы пытаться перехватить их в бешеной гонке. Они привыкли ковыряться в остатках пикников и рыбном мусоре, выбрасываемом с лодок после ловли. Некоторые как будто спят, удобно усевшись на воде, и легкая волна покачивает их.

– Извини, что свалилась как снег на голову.

Сильвен пожимает плечами: брось, не бери в голову. Если ты можешь предвидеть разрыв, значит, порвать надо было давно. Все знают, как на нас обрушиваются такие вещи. Ей еще трудно выпустить связку ключей, которую она держит в руке. Зубцы ключей, должно быть, впились ей в ладонь. Она как будто этого не чувствует.

Тасс знает, в чем проблема: квартира. Хотя Тасс живет в ней уже два года, жилище принадлежит Сильвен. Она купила его для своего сына Люка – с мыслью, что Люк пройдет путь, о котором мечтает большинство каледонийских матерей, при этом не очень отличающийся от пути Тасс: учеба на Ле Каю, потом во Франции, первый профессиональный опыт там и возвращение блудного сына в Нумеа, где он будет оберегать свою мать, раскинув над ней покров из дипломов и зарплат в общественном секторе. Но Люк уехал уже пятнадцать лет назад и не проявляет никакого желания вернуться. Он даже больше не заговаривает о возвращении: о Каледонии он говорит «там» – а что я буду делать там, мама?

– Твой кот был ужасен,– говорит Сильвен с недоброй улыбкой.– Как всегда.

Ее рука медленно выпускает ключи.

– Мой кот – принц, и этот мир слишком плох для него,– отвечает Тасс.

Она берет связку, стараясь придать жесту всю возможную мягкость. Люк – единственный ребенок Сильвен, и теперь она уже вроде и не мать, ведь он так далеко: звонка раз в две недели недостаточно, чтобы ее занять. Она хочет быть полезной, оказывать услуги, дарить квартиры, сидеть с внуками, приносить приготовленные блюда (хотя готовит редко), подшивать занавески (она не умеет шить), выслушивать любовные откровения. Расстояние лишает ее всего этого. Она одинокая женщина, мать и бабушка – это лишь одно название, так кто же она вообще? Несмотря на ее шестьдесят лет, остальная семья стала обращаться с ней как с ребенком, странным недоростком с серыми волосами. Братья и сестры часто предлагают ей вернуться жить в Фарино. Они о ней позаботятся. Почему же она сидит в Нумеа? Тасс не раз встречалась с ними, когда они приезжали. Садясь в машину, они выворачивают голову, чтобы посмотреть, как Сильвен машет им рукой, и вид у них виноватый, как у семьи, бросившей собаку на заправке, чтобы спокойно уехать в отпуск.

Когда Тасс входит в квартиру, кот смотрит на нее, морща нос, и, спрыгнув с дивана, отправляется на второй этаж. Он дуется, Тасс привыкла. Каждый раз, когда она уезжает надолго, он ее наказывает.

– Извини, Жирный.

Кот у Тасс аномальных размеров. Должно быть, это помесь мейнкуна, о чем хозяин забыл упомянуть, когда протягивал ей еще крошечного котенка. Он почти по колено Тасс, дотягивается до сидений стульев и весит семь килограммов, что делает каждую его попытку устроиться на животе хозяйки упражнением на брюшной пресс. Пока не стало ясно, что этот кот – гигант, великан, колосс, некоторые захожие гости беспокоились о возможном лишнем весе. Он, кажется, немного… жирный, этот кот? Тасс нравится, как звучит прилагательное. Она произносит его как если бы это был королевский титул. Жирный – достаточно возвышенно, чтобы перевернуть все стигматы. Но Жирный дуется и сидит наверху, пока она распаковывает один из своих огромных чемоданов.

Первым делом она достает завернутую в несколько грязных футболок раковину с гравировкой, которую всегда возит с собой. Ставит ее на этажерку в гостиной и несколько раз поворачивает, чтобы правильно падал свет. Столетний перламутр вспыхивает голубоватыми бликами. В ее отсутствие Сильвен переставила вещи в квартире, ничего агрессивного, просто немного прибралась. Нигде больше не валяются карандаши и листки с черновиками, не висят куртки на спинках стульев, а посуда, досыхающая на сушке, не та, которой Тасс обычно пользуется. Этих маленьких перестановок достаточно, чтобы для Тасс стало еще очевиднее – жилище было обставлено не для нее, но для Люка – для его тела, его движений, его реальных или придуманных вкусов. Пусть Тасс повесила картины на стены, посадила пятна на диван и купила письменный стол – невозможно стереть этими косметическими жестами то, что общее обустройство квартиры предназначено другому человеку.

Тасс была влюблена в Люка, когда ей было двенадцать лет, а ему восемнадцать. Она любила его на расстоянии, то есть достаточно близком, потому что они были соседями, но ни разу с ним не заговорила. А потом он уехал учиться в метрополию, и Тасс сохранила в голове его образ, не в состоянии подкармливать его новыми фрагментами, собиравшимися день за днем. Первым делом она усадила этот образ на стул, чтобы не надо было задаваться вопросом, как он ходит, сомневаться в размахе рук или в сутулости плеч. И думая о нем, она видела его смирно сидящим на стуле. Но проходили месяцы, и неподвижность не могла больше хранить образ юноши. Каждый раз, вызывая в памяти дорогую сердцу фигуру, Тасс приходилось признать очевидное: образ деградировал. На самом деле, он просто протухал. Части лица и части тела, те, что память изгнала первыми, распадались, темнели и рвались. Тасс пыталась закрасить их, силясь вспомнить. Она выходила на улицу. Стояла перед магазинчиком, где Люк покупал банки пива, возвращаясь из лицея, и заставляла себя вообразить его: он здесь, он входит, ты видишь его лицо, ты его видишь? Так надо. Надо, чтобы лицо вернулось. Это оказывалось безуспешным. Лицо юноши все больше походило на бредовую картину Бэкона. Несмотря ни на что, Тасс продолжала вызывать его время от времени. Можно любить протухшее воспоминание, говорила она себе, если в мире нет ничего более желанного. А в мире Тасс редко бывало много объектов желания. Ее желание моногамно и упрямо. Оно присасывается, как моллюск к скале, и отказывается перемещаться. Сейчас, например, она не может поверить, что однажды перестанет желать Томаса, хоть и знает, что так надо, и как можно скорее. Она складывает и перекладывает одежду в шкафу в спальне и будто бы думает, куда бы лучше поместить стопку футболок, но на самом деле думает о Томасе, как о событии, у которого нет завтрашнего дня.

Они были вместе почти десять лет. В первые годы в Эксе, студентами, сияющими – когда Тасс вспоминает это, она видит ореол вокруг их лиц без морщин,– потом в Париже, где оба искали место журналиста и находили только подработки с ненадежной оплатой,– свет в этих воспоминаниях льется от неоновой вывески агентства недвижимости прямо под их окнами. Тасс плохо переносила бедность в метрополии. Томасу это тоже давалось без особой легкости, но, когда он не дотягивал до конца месяца, ему надо было беспокоиться только о квартплате, еде и разных счетах. Он не задавался вопросом, ложась спать за полночь, как достать денег на долгую и дорогую поездку, если что-нибудь случится с его родными на другом конце света. В конце концов Тасс вернулась в Нумеа три года назад; ей хотелось думать, что временно. Она искала мелкие подработки, снимала жилье на паях, жила так, будто она проездом и скоро уедет, а потом поселилась в квартире Сильвен. Уже два года она заменяет преподавателя в лицее. Карьера журналистки уже даже не далекое воспоминание: ее просто никогда не было. Преподаватель французского – это ответ на нехватку больше, чем на призвание. Здесь не хватает учителей; с тех пор как начались референдумы, жители метрополии уезжают. Объявления по радио, призывающие обладателей дипломов занять пост, плохо скрывают их страхи под веселой заставкой. Томас же нашел место в одной редакции в Орлеане через несколько месяцев после отъезда Тасс. Он тоже поговаривал о временном возвращении в этот город, в котором вырос. Начались отношения, состоявшие из поездок туда-сюда: каждый приезжал к другому в отпуск, Тасс в январе и феврале, Томас в июле и августе. Она разворачивала перед его взорами все прелести Ле Каю, он уверял ее, что в теплое время года Орлеан не так уж плох. Оба старались убедить себя, что другой рано или поздно решит окончательно поселиться на противоположном берегу, хотя и Томас, и Тасс продолжали укореняться каждый в своей жизни, не подавая никаких признаков того, что кто-нибудь из них собирает чемоданы. Тасс находит, что ее слепота вполне объяснялась: профессия журналиста могла позволить Томасу получить назначение в зону Тихого океана и приехать к ней. Его же слепота объясняется еще проще: для жителей метрополии только Франция – место настоящей жизни. Заморские территории – лишь долгие, долгие каникулы.

Так у них могло продолжаться еще долго: два месяца вместе, четыре врозь, два вместе и т.д. Пандемия 2020 года нарушила рутину. К разнице во времени в десять часов пришлось добавить карантины. Во Франции паника, кривые заболеваемости стремятся вверх, близкие госпитализированы, умирают, недели самоизоляции, об окончании которой, казалось, никогда не объявят. На архипелаге сначала тишь да гладь и, если не считать легкой клаустрофобии от ограничений въезда и выезда, никаких потрясений. Каждый раз, когда Томас, сидевший взаперти в своей комнате, звонил Тасс и обнаруживал, что она на улице, его трясло и он поспешно закуривал. Они не увиделись в июле-августе в этом году. Оба признали, что это на благо Каледонии, хорошо защищенной своим тихоокеанским уединением. Первые случаи появились на территории в 2021-м, когда Франция начала думать, что с ковидом можно жить. И тут они тоже появились – респираторы, смерти, кривые и самоизоляция. Каждый раз, когда, кружа по балкону, Тасс звонила Томасу и узнавала, что он на репортаже, она давилась чувством несправедливости, как костью в горле. Хватило ли этого, чтобы что-то между ними сломалось?

Две недели назад Тасс впервые прямо спросила Томаса, рассчитывает ли он переехать в Новую Каледонию. Сделав удивленное лицо, он ответил ей: а что я буду делать там? Вспыхнула ссора. Томас сказал: дорогая жизнь, перманентный шпионаж островитян и еще политическая нестабильность. Какого черта мне делать в месте, которое может провозгласить независимость в ближайшие годы? Поселиться и надеяться, что меня не выставят вон, когда представится случай? Он еще добавил: бедность культурной жизни, косность ума твоих друзей детства. Тасс что-то швырнула со злости (это что-то оказалось диванной подушкой, которая мягко приземлилась на пол). Почему бы тебе-то не вернуться, несколько раз повторил Томас, недоуменно вытаращив глаза,– таким до очевидности простым ему казалось решение их проблемы.

– Какое сюда возвращение? – крикнула Тасс, преисполнившись внезапной и театральной ненавистью к Орлеану.

Через несколько часов Томас сказал, фальшивой мудростью и сдержанностью прикрывая усталость: Ладно… лучше лечь спать. Они легли спать, но это ничего не уладило.

Тасс с трудом втаскивает второй чемодан в спальню. При виде ее Жирный сердито встряхивается. Он убегает со второго этажа, метнув на нее золотистый и яростный взгляд. Тасс достает одежду, которую брала с собой на два месяца в Северном полушарии: пуховик, шарфы, шерстяные свитера. Они огромные, тяжелые, громоздкие, а пуховик еще и шумный: он жалобно скрипит, когда хозяйка пытается его скатать. Тасс не знает, что со всем этим делать. Она не может набить маленький шкаф этими яркими объемами, они этого недостойны. Они стали так же бесполезны, как сохранившееся в памяти Тасс знание линий парижского метро или ее зарождающееся знание географии Луары.

Впервые за долгое время Тасс здесь, на Ле Каю, целиком и полностью: у нее нет и больше не предполагается никакой жизни в метрополии. То, что она никогда всерьез не думала поселиться там, ничего не меняет: не думала, но ведь могла, и это немного отдаляло ее от всех окружающих. Она могла, и доказательством тому – красный пуховик, а еще две модели вязаных шапочек и пара перчаток с тактильными пальцами. Она, должно быть, придавала слишком много значения этому Далеку, слишком долго строила свою жизнь вокруг его туманных обещаний, чтобы потерять его, дать ему тихонько уйти.

Для маленькой Тасс течение жизни было просто и таинственно, потому что в нем рождалось, росло и исчерпывалось детство до последних стадий отрочества, как жевательная резинка, вытянутая до точки разрыва, а потом оно уходило. Всегда только вдали происходило «это», через которое юные становились взрослыми: в Сиднее, в Токио, в метрополии. Когда возвращался один – или одна,– Старцы Большой земли комментировали: он стал мужчиной, она стала женщиной. Кивок, аперитив, понимающие улыбки, что ты будешь делать теперь? И в последнем слове умещалось все преображение: теперь, когда ты взрослый, теперь, когда ты наш, теперь, когда ты начинаешь новую часть твоей жизни. Кто не уезжал, те не становились по-настоящему взрослыми, думала Тасс. Конечно, они старели, но не созревали. Парни так и гоняли на скутерах без шлемов, девушки так и выставляли напоказ яркие и блестящие дерзкие прелести своих фигур, те и другие продолжали ходить компаниями, когда вечерело, те же клубы, то же пиво, тот же накамал[6]… Пусть проступала седина на висках и морщинки в уголках глаз, они еще пахли кокосовым маслом, бензином, горячей пластмассой и дезодорантом-спреем. Трудно было сказать, что удерживало вместе эти тела, спекшиеся разными пластами возраста: ни слишком широкие белые брюки, ни шлепанцы, ни пляжные шорты не имели достаточной силы, чтобы все казалось слаженным… Когда их опускали в землю после рака, аварии, неудачного падения или инсульта – это просто ложились под камни тела стариков, так никогда и не ставших взрослыми, и Тасс задумывалась, а не становятся ли гробы легче весом от этого недостающего опыта, от того, что мудрость так и не отяжелила мозг.

Тасс – та уехала. Уехала надолго. Она, конечно, взрослая. Она должна знать, что делать с этой громоздкой зимней одеждой в маленькой квартирке. Внизу Жирный мяукает в раздраженном ритме. Просит есть. Она оставляет все кучей на полу за неимением лучшего места и спускается кормить кота.

На полу в гостиной несколько серебристых волосков Сильвен, зажатых под ножкой стула или намотавшихся на подушку, слабо поблескивают на свету. Стемнело, слышны звуки фейерверка или петард, где-то близко, совсем близко. Урчание кондиционера их не заглушает. По другую сторону французского окна растения на балконе нашли в относительной прохладе ночи повод расправить листья, пришибленные жарой предыдущих часов.

Как Вы знаете, канакский народ всегда отказывался считать себя археологическим пережитком мировой истории.

Жан-Мари Тжибау[7], письмо Франсуа Миттерану

Ручей говорит, что терроризм в полном смысле слова бесполезен, потому что террор бесплоден. Он ничего не производит, даже движения, и уж конечно, ни понимания, ни искупления. Разумеется, он не произносит слова «искупление» – его слишком уж часто можно услышать от поселенцев-заключенных и поселенцев-миссионеров: у Ручья другое громкое слово, возмещение. А чтобы добиться возмещения, твердит он, надо дать понять угнетателям, что они сломали и какими средствами, зачастую невидимыми в их глазах, сломали. Единственная приемлемая форма терроризма, теоретизирует Ручей,– эмпатия.

– Оставь в покое слово «терроризм»,– говорит НВБ.

Ручей говорит то на местном языке, подчас грубом, то на шелковистом французском, смотря кто рядом. Он без видимых трудностей переходит от одного к другому, но всегда добавляет обрывки английского, порой рискованные. Он говорит, что это может быть полезно, чтобы придать движению международный масштаб, но тут скорее дело в том, что он смотрит чемпионаты по американскому баскетболу поздно ночью на своем телефоне и впитывает фразы комментаторов. Еще Ручей говорит так: действия группы имеют целью, возможно, не осознание, но приобретение опыта экспроприации и реклейминга – разумеется, не в том же масштабе, как испытанное канаками, потому что тогда, говорит Ручей, разразилась бы гражданская война, а гражданская война – противоположность возмещению, right[8]? На дворе 2022 год, говорит он таким торжественным тоном, что новобранцам порой кажется, будто в этой короткой фразе какое-то откровение, мы все живем в 2022 году. Три референдума прошли в полнейшем спокойствии, доказательство, что гражданская война уже не вариант. Французское правительство, префекты в кепи, синие и черные мундиры, небось, думали, что спокойствие объясняется страхом, его якобы испытывали канаки перед множеством стянутых на остров жандармов, но они ошибались. Братья и сестры сохраняли спокойствие не потому, что боялись: они были спокойны, потому что гражданская война не входит в программу. Да, встречались такие, для кого входила в 1980-е, но это было, говорит Ручей, время насилия, и тот цикл закончен. Может быть, однажды он вернется, и в тот день мы не будем бояться гражданской войны, как бы это ни было печально, так же как не боялись спокойствия. Пока мы в мирном времени, важно иметь иные средства борьбы, чем баррикады, поджоги, порча оборудования или булыжники, все это несколько однообразно, надо признать. Вот почему Ручей хочет поместить в центр процесса удары, которые будут чувствительными. Чтобы указать цель группы, он чередует выражения «эмпатия насилия» и «эмпатический терроризм».

– Завязывай со словом «терроризм»,– говорит ДоУс.

Никто не знает возраста Ручья: лицо у него молодое, почти по-детски округлое, но говорит он так, будто уже принадлежит к Старцам. Он, кстати, часто напоминает, что является тезкой своего деда и, стало быть, его двойником. В его клане, говорит он, к нему, случалось, обращались на «вы», окликали его: «Эй, вы оба!», чтобы приветствовать на улице, ведь он один был сразу двумя, молодым и старым, он был тем-кого-зовут-как-его-деда-которого-звали-как-ручей.

Объясняя план группы в первый раз, он почти сразу же приводит пример – уже состоявшуюся акцию, называя ее прекрасной, эффективной и нашумевшей. Ему не нужно, чтобы эту акцию осуществил или измыслил он, наоборот: он любит нахваливать братьев и сестер, обладающих изобретательностью. Мамочки иногда тоже проявляют гениальность, и тут его голос аж грассирует от восхищения. Есть, например, одна в спа в Нумеа, которая нашла этот великолепный жест, so strong[9]: она надевает обувь своих клиентов и клиенток во время массажа. И массируемый человек, распластанный на обитом кожей столе, с лицом, зажатым в подголовнике, ограничивающем его поле зрения, вдруг видит перед собой теннисные сандалии или лодочки – а он-то думал, они преспокойно стоят себе в раздевалке. И конечно, приглушенный свет, лаванда и легкая дремота, сопутствующая массажу, мутят восприятие и мешают уверенности: вправду ли эта особа носит мою обувь? Она ее у меня украла? Должен ли я задать вопрос? И как мне тогда его сформулировать? Могла ли она не понять, что эта обувь моя? Заставит ли мой вопрос массажистку вернуть обувь или, наоборот, настроит ее против меня?

Задаваться вопросами, говорит Ручей, значит уже приближаться к опыту экспроприации, который мы познали. И в конце массажа обувь, конечно же, возвращается – оставляя лишь тревожный привкус опыта.

Если вы крадете голубые карточки, говорит Ручей,– ибо иные братья и сестры, особенно те, что помоложе, адепты именно таких акций, и он не может им этого однозначно запретить, ведь он ищет консенсуса,– тут важнее всего поскорее сделать покупки. Нужно вот что: когда банк перед блокировкой карты спрашивает ее владельца, отвечает ли тот за свои действия,– тут уж чем нелепее окажутся действия, тем сильнее будут наши акции. Ибо белые забрали у нас наши земли не потому, что они им были нужны: нет, они забрали их, чтобы сделать на них каторгу! Они приплыли сюда и сказали: это рай, мы устроим здесь исправительную колонию. Пусть покупки, которые вы делаете украденными голубыми карточками, будут на высоте этого решения! Берите что в голову взбредет, берите, чтобы восклицали: «Но как же… почему?!» Мы хотим, чтобы обворованные бились головой о стену, не понимая, с какой целью их обчистили. Покупайте кресла в виде бульдогов и туалетную воду с запахом пластилина. Покупайте свинью, натасканную на трюфели, подземный бункер, гиперреалистичную маску Адама Драйвера, первое подписанное издание автобиографии Хулио Иглесиаса, покупайте частички звезд с сертификатом на веленевой бумаге и берите шефство над слоном в республике Чад с крупными взносами, все, что хотите, surprise me[10].

– Но ведь можно покупать и вещи, полезные для дела? – регулярно предлагают новобранцы.

Лицо Ручья вытягивается и грустнеет. Полезные вещи? Быть обчищенным, чтобы вор покупал полезные вещи,– значит, быть не совсем обчищенным… Это скорее принудительно поучаствовать в более справедливом распределении богатств. Разумеется, очень похвально, Ручей ничего не имеет против того, что делал Робин Гуд, но это не то, что делает он, не то, что предлагает эта группа. А он хочет создать этот эмпатический опыт экспроприации, который никакая цель не может оправдать. Он снова повторяет это, немного разочарованный, что приходится повторять: его педагогическая жилка тихонько роняет слова, а жилка артистическая держит губы полусомкнутыми, чтобы они едва проходили. Ручей нашептал НВБ однажды вечером, что ему хотелось бы иногда быть понятым мгновенно, чтобы его поняли и пришли в восторг, чтобы кто-нибудь воскликнул: Вот что заполнит пустоту, которую я ощущал всю жизнь, но не мог до сих пор назвать по имени!

Ядро группы насчитывает еще только двух членов: Не-выйду-за-бедного (НВБ) и Дочь-успеха (ДоУс). НВБ говорит, что, когда Старцы искали для нее слоги в поле имен, они, наверно, напились, потому что невозможно было наградить ее такой защитой. Помимо имени на местном языке, у нее есть другое, западное, которым почти никто не называл ее, за исключением бывших учителей, дамочек из интерната и буфетчиц. Едва примкнув к группе, она сразу попросила всегда называть ее акронимом – это ее псевдоним, боевая кличка, такие носили бойцы-канаки во времена боев и мятежей. Все повинуются, даже самые строптивые новобранцы, потому что с НВБ не поспоришь, когда она смотрит на вас своими маленькими черными глазками из-под четко очерченных выгнутых бровей. В такие моменты она умеет держать лицо столь неподвижным, что оно вдруг кажется маской, слепком с нее, который она оставила у вас в руках, чтобы пойти заняться чем-то поинтереснее. И это ваша вина, что она покинула вот так, вдруг, свои черты, свое собственное тело: это потому, что вы ее разочаровали. И тогда младшие братья и сестры, примыкающие к группе, быстро учатся больше ее не разочаровывать.

Родители ДоУс тоже были пьяны, говорит НВБ, когда выбирали ей имя, но ДоУс никогда не жаловалась. Это не значит, что ей нравится называться Дочерью-успеха, просто она вообще никогда не жалуется. Ее ничем не проймешь, говорят ее коллеги из больницы Медиполь, знающие ее под именем Тереза. А так и не скажешь, с ее маленьким ростом, слишком широкими пестрыми футболками, в которых она тонет, и ее детскими взрывами смеха. Не скажешь с первого взгляда, что у нее столько сил, но ДоУс твердо стоит на ногах, как бы ни был силен ветер.

Эти трое – Ручей, НВБ и ДоУс – из разных кланов и даже из разных частей архипелага. Разные причины привели их в Нумеа – НВБ постоянно называет его Вавилоном,– и, поскитавшись каждый сам по себе, они встретились случайно, потом снова встретились, сблизились и наконец объединились надолго в этой группе инакомыслящих. Их верность ей не дает им слишком остро почувствовать разрыв связей со своими исконными кланами – как и искушения Вавилона, добавляет НВБ.

Хотя Ручей никогда не упоминает ни о каком отдалении от своего клана и лопочет так, будто по-прежнему крепко в нем укоренен, у него нет никаких связей с кровной родней и уже очень давно он не бывал в Большой Хижине. НВБ сказала однажды ДоУс, что Ручей, должно быть, ушел беспрепятственно и безрадостно. Просто потому, что в нем было слишком много слов, чтобы молчать, а его рождение запрещало ему нести слово своему клану. Он был не из той ветви, не из той семьи. Клан мог его любить и восхищаться им, но на Ручья никогда не легла бы обыденная ответственность. Он мог бы заниматься полями или выбрать любое ремесло, которое позволило бы ему есть досыта, но в нем бурлили, переливаясь через край, фразы, которые ему не хотелось испортить. И он ушел, чтобы нести слово другим, тем, кто готов был слушать, даруя кому-то открытия, а кому-то приглашения, вызовы и бальзам на раны. Группа, упразднив проблемы наследия и рангов, произвела его в ораторы.

Личные обстоятельства, по которым ДоУс в этой группе, отчасти известны двум остальным. Они знают, что несколько лет назад она отказалась от брака по сговору. Когда женщина выходит замуж, она приносит жизнь и кровь своих братьев в клан супруга. Этот дар так важен, что создает долги. Иногда жизнь и кровь надо возвращать через несколько поколений. Это напоминает о себе, старый союз требует возобновления. Клан должен заново скрепиться через двух индивидов. ДоУс не захотела. Она говорит, что могла бы остаться после своего отказа, все знают, что с браками дела обстоят не так, как прежде, но она чувствовала себя канакой à la carte[11], как будто выбирала только хорошее для себя из меню, и ей стало стыдно. Взгляды окружающих казались ей укусами электрических муравьев. Она приехала в Нумеа и получила диплом сиделки. Вечерами иногда бывало так одиноко, что казалось, будто она исчезает. Непрочных наслоений, которые белые зовут группой, города или общества ей недостаточно. За гранью политических амбиций группа эмпатии насилия – вот она, структура, сеть социальных связей, в которых ДоУс нуждается, чтобы существовать.

Что же до причин НВБ – она с горящими глазами говорит о Малыше, который растет рядом с ней: она хочет дать ему завтрашний день. НВБ не очень любит теорию, она старается выражаться попроще. Я хочу, чтобы он шел вперед с высоко поднятой головой, говорит она, как люди с Вануату. Соседняя страна независима уже более сорока лет, и, может быть, она бедна, признает НВБ, может быть, ее больница – просто катастрофа, но меланезийский народ там может жить, не отчитываясь перед бывшими колониальными властями. Всего час полета между Порт-Вила и Нумеа, но ни-вануату ходят не так, как канаки здесь, чувствуется независимость в их движениях, говорит НВБ, в их глазах, в их голосах. Этого она хочет для своего сына и думает, что группа приближает их к этой цели. Эмпатия победит, заключает она.

Ручей и ДоУс кивают.

Март

Улица, на которую должна свернуть Тасс, скоро появится справа, между прямоугольными бежевыми домами, из которых торчат коробки кондиционеров. Она похожа на улицу из видеоигры, как будто устремленная почти вертикально в небо. Невозможно угадать, что там, за вершиной; может быть, ничего. Тасс любит проезжать здесь, хотя подъем исторгает у ее старенькой машины тревожные хрипы и приходится держать ногу на педали акселератора. Когда доберешься до самого верха, снисходит восторг открытия неизведанного. Машина, вернувшись на ровную дорогу, вдруг словно подпрыгивает. Летом в этом уголке холмов открывается невиданное цветение. Улица обсажена столетними фламбуаянами, изобилие их цветов ложится красным ковром на мостовую; они сияют ослепительными пятнами под синим небом. В садах за красивыми коваными оградами растет персидская сирень, и ее фиолетовые цветочки распространяют запах шоколада. Они обостряют голод, пьянят, потом вызывают тошноту и вянут между пальцами, когда их сорвешь. Малышкой Тасс обожала это растение. Она украшала головки своих кукол лиловыми цветами, давила их в воде в надежде получить духи.

Теперь, когда лето на исходе, пейзаж, который она видит, с трудом преодолев вершину, не так впечатляет. Деревья зеленые и черные. Лишь немного увядших лепестков под колесами машин, и их раздавленный багрянец отливает бурым. На сирени еще висят мясистые золотые плоды, похожие на игрушечные сокровища для детей. Теперь Тасс может не так сильно давить на педаль и устремляет взгляд дальше, за ветви, за дома. Скоро появится море.

Нумеа – город тяжелый на подъеме, но упоительный на спуске, когда все улицы кончаются на выходе из виража, упираясь в бухту или залив с искрящейся водой. Попозже, когда Тасс накопит денег, надо будет поискать новую машину, ту, что выдерживала бы подъемы без риска заглохнуть. Машину, которая позволила бы поехать в джунгли, не беспокоясь об ущербе от тряской дороги. Теперь, когда ей не надо больше экономить на поездки в метрополию, она скоро сможет себе ее позволить, заметила ей мать. Тасс сделала вид, что это вполне нормальный комментарий насчет ее разрыва, и ответила, что поищет. У Джу было довольно точное представление о машине, которая ей нужна. Тасс слушала, как он выдает названия и характеристики моделей, как будто какая-то из них могла ее утешить посредством того, что в ней больше лошадиных сил или потребления литров бензина. Она их уже забыла.

Сейчас она едет в лицей и слушает пугающий гул мотора и стук коробки передач, которые издает ее старенький «Дастер». Она заменяющий преподаватель в том же учебном заведении, что и в прошлом году, на той же должности. Она не помнит, кого заменяет,– а может быть, никогда этого не знала. Она просто знает, что не совсем на своем месте, это транзит. Она учитель и не учитель французского в своих классах. Лори, одна из ее подруг детства, которая преподает экономику и социальные науки в том же лицее, твердит ей, что она должна попроситься в штат. Вопрос зарплаты, вопрос чести, да и чтобы успокоить учеников, которые учатся, только когда вечность учителя им гарантирована. Они, наверно, думают, что ты идешь в комплекте с доской, столом и грязными окнами, что ты существуешь только в классной комнате. Но Тасс вполне устраивает быть вечной заменяющей. Отчасти потому, что она, положа руку на сердце, не считает себя хорошим учителем. Каждый раз, когда она толкает дверь в класс, ее окутывает красный туман страха, и почти вся ее работа в том, чтобы этот страх скрыть. Для нее преподавать – это прежде всего не показывать, что она боится. Программа идет потом, далеко позади.

Две последние недели каникул она провела, готовясь к урокам, сидя под ветерком из кондиционера. Город мало-помалу наполнялся, появились знакомые лица, загорелые, в обрамлении новых сережек. Тасс рассказывала о своем разрыве, и лица принимали сокрушенный вид, украшения нежно позвякивали от покачивания голов, объятий. Ох, бедняжка моя… Ее подруги, не в пример матери, любят открыто выражать свои чувства. Они купили пива, рома, Лори принесла фрукты из своего сада, анноны с большими колючками, буреющие бананы. Они счастливы, что Тасс остается в Каледонии, но ее будущее их беспокоит. Найти партнера здесь нелегко. Дело не в том, что уже знакомы большинство мужчин, те, что нашего возраста, те, что похожи на нас. Всегда можно надеяться на приезд жителя метрополии, иностранца, или на тот круг общения, который по загадочным причинам никогда не пересекался с нашим, но никто не знает, когда это произойдет. Мне все равно, говорит Тасс, у меня голова другим забита. Но когда подруги спрашивают чем, ей нечего ответить кроме «начала учебного года» – потому что не признаваться же ей после этого: «Томасом».

Она любит учебное заведение, в котором преподает, лицей на севере Нумеа, известный в основном своими техническими классами. Общий класс тоже есть, но он крошечный и незаметный. Ученики, имеющие уровень для этого пути, чаще всего выбирают другие места, редкие девочки и мальчики, которые туда записываются несмотря ни на что, выглядят немного потерянными, неуверенными в собственных знаниях, готовыми переметнуться в другой класс, если обнаружится, что они в конечном счете неспособны к письменным работам. Тасс не знает, сможет ли она преподавать лицеистам, похожим на нееподростка, одержимую результатами, которые позволили бы ей уехать в метрополию, и с неизменной убежденностью, что ее настоящая учеба будет потом и далеко. Красный страх перед ними расползется и поглотит ее малейшие попытки заговорить.

Ей особенно нравится директор лицея, высокий и широкоплечий мужчина с приветливым лицом и ровным голосом, которого все ученики зовут месье Эмманюэль – Эмманюэль, потому что это его имя, а месье, потому что он всегда носит галстук на рубашках с коротким рукавом. Он наполовину канак лет пятидесяти, деливший свое детство между племенем матери и городской жизнью предпринимателя-отца. Он мог бы чувствовать себя разрывающимся между двумя столь разными мирами (а может быть, так и было в догалстучную эру), но вынес оттуда непринужденность, которую сохраняет в любой ситуации. Он говорит «мы» изменчиво и текуче, и его «мы» может принимать любой масштаб: мы про учебный персонал, мы про канаков, мы про каледонийцев, мы про метисов, мы про взрослых, мы в разговорах с глазу на глаз или на собраниях лицея. Его безусловное «мы» как уютный кокон для Тасс, и его видение преподавания нравится ей: оно служит ей поддержкой, не пугая. На одном из первых собраний, когда Лори сокрушалась о результатах экзаменов на степень бакалавра, месье Эмманюэль объяснил своей педагогической команде, что успех здесь не может измеряться только этими цифрами. Если хотите думать в процентах, то надо добавить и другие. Возьмите, например, эту цифру: 33 % молодых канаков безработные. Или другую, вот: только 3 % имеют дипломы о высшем образовании. Политика равновесия, запущенная в 1980-е годы, не смогла изгладить неравенство между белым и цветным населением, и три года, которые ученики проводят здесь, тоже делу не помогут, как бы высоко вы ни ставили ваши педагогические способности. Вам не удастся в одиночку повернуть ход вещей. Но мы – одно из редких учебных заведений в Нумеа действительно смешанного состава, и эти три года, дадут они или же нет степень бакалавра нашим ученикам, наверняка принесут им кое-что такое, что они редко найдут потом вне этих стен: возможность быть вместе. Выпустившись, они могут по-прежнему утверждать, что живут смешанно, но это уже будет неправдой. Те, кто говорит: «Конечно, мы живем вместе»,– обычно имеют в виду свои школьные воспоминания или же отношения патрон – работодатель. Бездельники и студенты, уехавшие в метрополию, не общаются, южные кварталы не общаются с северными, а безработные не общаются с работающими. При всем горячем желании нельзя смешать одних с другими, если они встречаются только в «Милк-шейке» и на рынке. Здороваться не значит жить вместе.

– Я думаю, не сепаратист ли он,– сказала Лори, выходя с собрания.– Для работника Национального образования это было бы отчаянное лицемерие!

Ее большие голубые глаза в обрамлении золотистых ресниц – глаза куклы, которым Тасс завидовала все их отрочество,– устремлялись на коллег поочередно. Большинство улыбнулись, но никто не ответил. Это было за несколько месяцев до второго референдума в октябре 2020-го. Люди избегали подобных разговоров между залом заседаний и стоянкой. Но Лори никогда не боялась говорить. Это одна из тех черт характера подруги, которыми Тасс восхищается – куда больше, чем ее голубыми глазами, куда больше, чем золотистым изгибом ресниц. Вынужденное вечное присутствие островной жизни в конце концов создает приглушенную манеру общения, построенную на умолчаниях, обтекаемости и слухах. А Лори продолжает выпаливать фразы в лоб. Она предпочитает несогласие молчанию. Общая доля, говорит она, не может быть похожа на огромный ковер, под которым каждый прятал бы свои вещички. Она непременно строится на слове, пусть даже оно ведет к разборкам на повышенных тонах.

Тасс согласна в теории, но она успела привыкнуть к притворству и обтекаемости. Она не хочет ссориться из-за ничего, нет, только не с людьми, которых встречает каждый день или почти. Можно ведь говорить о многом, не рискуя повторяться, как в разработанных упражнениях. На выходе с того собрания, например, видя безмолвие коллег, она позволила политическому аспекту замечания испариться в коридоре и ответила подруге, что ей очень нравится месье Эмманюэль, что он хороший глава учебного заведения.

В начале марта месяца, когда солнце бьет в окна и первый технический класс перед ней от тепла мало-помалу размазывается по партам, Тасс пытается убедить своих учеников, как полезно им будет прочесть «Остров рабов» Мариво. Момент не лучший: урок перед обедом, и голод, который мог бы уравновесить апатию от жары, наоборот, добавился к ней, окончательно пришибив подростков. Тасс говорит им об утопических текстах XVIII века, в которых остров часто играет роль социальной лаборатории; упоминает Робинзона и Гулливера, которых не перечитывала с детства. Она говорит, что это забавно для нас, для вас, посмотреть с Ле Каю, чем был остров для Мариво. Веки учеников едва приподнимаются по ходу этого вступления.

– Это пространство мечты, пространство свободы и равенства, главное, пространство – и это должно вас заинтересовать,– где вновь прибывшие, Ификрат, Эфрозина, Арлекин и Клеантис, вынуждены подчиняться образу жизни местного населения, но все отлично знают, что в действительности было не так. Вновь прибывшие ничему не подчиняются по прибытии на остров. Когда Мариво пишет эту пьесу, Джеймс Кук еще не родился и Бугенвиль тоже, скажете вы мне. Так что же он знал об островах, Мариво?

Тасс путается, она и сама чувствует, но это не имеет значения для ее размякшей от усталости аудитории. Антильские острова, может быть. Франция уже колонизировала Антильские острова в ту эпоху, нет? Учитывая, что у нее уже была Гвиана, и вся Новая Франция, Канада, Луизиана и еще… как же это называлось? Аркадия? Ей надо было поискать, прежде чем углубляться в тему. Она это им должна. Это ее работа.

– Я вот что хочу сказать: тут речь о далеком острове, и говорят о нем, не заморачиваясь географией. Мы не знаем, где этот остров. Не знаем, кстати, и в какой мы эпохе, потому что часть персонажей из Афин, они отсылают к античной Греции, тогда как другая часть вышла из комедии дель арте. И, стало быть, это вовсе не пьеса об острове, это пьеса о месте, которого не существует, не-месте, а значит, у-топия, в полном смысле слова, где может случиться все.

Она выкрутилась, сделав ставку на этимологический смысл утопии, это профессорский подход, он придает уверенности.

– Там могли быть людоеды, как у Робинзона. Могли быть лилипуты, как у Гулливера. Но Мариво не пишет ни правду, ни фантастику. Не его это, не в его стиле. Он выдумывает остров, где рабы стали хозяевами, а хозяева рабами, с целью перевоспитания аристократов.

Тасс делит учеников на группки и раздает им сцены, которые выбрала благодаря советам в Интернете, чтобы они комментировали их на втором уроке.

Ученики склоняются над текстами или коротают время, обмениваясь ленивыми шепотками. Тасс боялась технических классов, когда начала преподавать на замене. Она думала: низкий уровень, нелюбовь (зачастую оправданная) к школе, которую не терпится закончить, и, стало быть, неизбежно конфликтные отношения. Но она редко встречает недисциплинированных, дерзких или агрессивных учеников. Для большой части подростков-канаков должное уважение к взрослым – это тишина. Они наблюдают, они учатся, они здесь, но не разговаривают: их слово ничего не весит, оно может лишь помешать. Остальные тоже ей не противятся. Неслухи скучают и засыпают, это их форма протеста. Они зевают, глаза становятся стеклянными, жесты замедляются. Они хнычут от ее вопросов, как будто она вытаскивает их из постели, гоня в школу. Иногда кто-то пукает, и все смеются. Иной раз Тасс немного одиноко, когда приходится повторять по три, четыре раза: «Ну что, никого? Никто не скажет что-нибудь об этом тексте?» – под избегающими ее взглядами.

Сидя за столом, она следит за группками, развалившимися на партах, и тоже поддается оцепенению. Жарко, слишком жарко в начале учебного года. Воздух плохо циркулирует в зданиях, и классы превращаются в хаммам, где все размякают. Растянув до максимума время своей неподвижности, Тасс начинает ходить между группками, спрашивая каждого, как подвигаются дела. Потом она указывает пальцем на стол, и ученики по очереди встают, чтобы прочесть свои неуклюжие заметки. Первая группа бормочет робкие комментарии о политических и комических масштабах сцены, пьесы, творчества Мариво и даже всего века; можно подумать, что они говорят о диковинных животных, которых никогда не видели своими глазами, полярных медведях, например, или дагю[12]. Однажды под Орлеаном, у родных Томаса, Тасс видела лисицу, и она показалась ей восхитительной и неуместной.

Двое учеников со следующим заданием, мальчик и девочка, неторопливо устраиваются за столом, и девочка начинает с «ну ето…», как почти все ученики, прошедшие перед глазами Тасс с тех пор, как она работает. Замысловатая подвеска в ухе мальчика, заканчивающаяся длинным серебряным крестом, возможно, египетским символом, почти касается его ключицы. Он говорит таким низким голосом, почти шепотом, что порой кажется, будто что-то тихо рокочет, как будто это раскаты грома, такие далекие, что ты даже не уверен, вправду ли их слышишь. Тасс требуется несколько минут, чтобы понять, что эти двое – близнецы; в первый миг ей кажется, что у нее просто двоится в глазах. Есть что-то странное в их лицах, похожих и в то же время резко отличающихся. Он красавчик, а в точности те же черты делают его сестру, наоборот, уродливой. Он читает за Арлекина, слугу, она за Ификрата, господина. Сцену она открывает вопросом: Ты любишь меня, и ты же осыпаешь меня бранью? Как все ученики, которых Тасс повидала за два года, они читают нараспев восклицательные фразы, которыми пересыпана ссора двух персонажей, старательно приглаживая их и внезапно повышая голос до визга на последнем слоге. Тасс с трудом скрывает неловкую гримасу, которую вызывают у нее эти высокие окончания. Мальчик читает: Ты хочешь, чтобы я разделил твою печаль, а сама никогда не разделяешь мою. До сих пор он все смотрел вниз, на записи, которые теребил так долго, что они повлажнели, но на последней части фразы вдруг поднимает голову и встречается с взглядом Тасс. А ты никогда не разделяешь мою мягко окутывает его лицо, как паутина, натянутая утром между кустами в саду. Он продолжает, пустившись в тираду без восклицательных знаков, не торопясь, но и не думая перевести дыхание, и уже совсем умирающим голосом читает: Я не похож на тебя; у меня не хватило бы духу быть счастливым тебе в ущерб. И снова его взгляд встречается со взглядом Тасс. Прямое обращение смущает ее.

Брат и сестра приступают после чтения к изложению текста, жесткому, но приемлемому. Они говорят о великодушии Арлекина, его способности к прощению, о диалоге на равных, звучащем в построении фраз, сталкивающих Ификрата и его слугу.

– Есть ты, и есть я,– говорит девочка,– должно быть, нечасто случается, чтобы слуга успел обзавестись своим «я».

Тасс перебивает ее:

– Вы хотите сказать «имел право»?

Девочка слегка пожимает плечами, как будто это одно и то же.

– Почему, как вы думаете, Мариво написал такую развязку? Почему они снова обменялись одеждой? Почему вернулись к исходному положению?

Ответ, которого ждет Тасс, касается консерватизма Мариво, скрытого за изложенными великими идеалами: консерватизма буржуазии, которая многое потеряет, если бедные реально займут место сильных, консерватизма театров, где его пьесы играются и всегда подвержены цензуре, консерватизма самой формы, комедии с условным концом. Но мальчик с крестом, раскачиваясь, бормочет, что он не знает, что думать, а в общем, ето… если он правильно понял, Мариво зависит от аристократов, чтобы писать и чтобы его играли, у него тоже есть хозяева, он вынужден верить, что они добрые, верить, что они держат свои обещания. Подросток щурит глаза, размышляя вслух. У него длинные черные изогнутые ресницы.

– Почему «вынужден верить»? – спрашивает Тасс.

– Иначе ему было бы слишком больно, его жизнь стала бы слишком хрупкой, а он пишет утопии не для того, чтобы сделать себе больно, вы сами сказали, он пишет, чтобы мечтать, ну ето… его утопия – что богатые люди держат слово, что им есть что делать с такими людьми, как он.

Он грустно улыбается Тасс.

– Мне его немного жаль,– говорит он.

Удивленная, Тасс просит его развить мысль, но после короткой паузы слово берет его сестра, ей, говорит она, конечно же, жаль, что мечта так мала, в то время как он мог бы создать что угодно на этом вымышленном острове. У нее та же улыбка, что у брата, меланхоличная смесь теней и ямочек.

Когда урок кончается, Тасс смотрит в свой журнал, чтобы узнать имена близнецов. На черно-белых фотографиях дурного качества лица запечатлены в контрастах немецких экспрессионистских фильмов, темная кожа канаков отливает базальтом. Его зовут Селестен, ее – Пенелопа. Как будто продолжается пьеса Мариво.

На деревья во дворе каждое утро прилетает бюльбюль. Он красив со своим красным брюшком, взъерошенной угольно-черной головкой и белым пятнышком, поблескивающим на спинке, когда он взлетает, развернув крылья полукругом. Красивый и глупый, донельзя агрессивный ко всем другим видам. Он порхает с дерева на дерево, и остальные птицы взмывают от него с паническим шелестом. И садится-то всего на несколько секунд, не то чтобы он особо любил это дерево, эту ветку – просто не дает занять ее другим.

Он красив, и ему нечего здесь делать – не только во дворе, где он отвлекает Тасс, но и вообще на Большой земле. Афишки, вывешенные там и сям вдоль дорог и вокруг природных парков, регулярно об этом напоминают. Эта птица – захватчик. Она уроженка Юго-Восточной Азии. Тасс не знает, верно ли выражение «инвазивный вид», ведь по факту птица ничего не завоевывает, не желает никакой экспансии своей территории. Люди завезли их в клетках несколько десятилетий назад, в декоративных целях, и, конечно, в какой-то момент что-то пошло не так (ничего удивительного, Тасс видела «Парк Юрского периода», живое всегда пробьет себе дорогу). Бюльбюль не захотел быть только украшением, он улетел, расселился, размножился. В этот момент он захватил территорию, да, но вынужденно. Существует ли законное вторжение, как существует законная оборона? Это на колонизатора смотрит Тасс, наблюдая, как он раскрывает крылышки, или на жертву, или на то и другое вместе?

Птица улетает, и глаза Тасс возвращаются к человеческим масштабам. Прозвенел звонок на перемену, ученики высыпают во двор гроздьями разных размеров. Некоторые выбегают на тротуар перед лицеем, чтобы закурить сигарету, но их немного. Курильщиков явно меньше, чем когда Тасс была подростком. Это становится делом старичья, запахом бумера. Класс Селестена и Пенелопы возвращается со стадиона, где учеников заставляют бегать рысцой, несмотря на жару, как пони на манеже. Брат и сестра одеты в цветные шорты одинакового покроя и поношенные футболки. Как в первый раз, когда она их увидела, мозг Тасс буксует перед слишком одинаковой двойной информацией, которую ей передают глаза. Он пытается соединить два силуэта в один, потом, поняв, что их реально два, придает им особую суть. Процесс исключительно быстрый, но от него болит голова.

После изложения по Мариво Тасс, кажется, способна вычленить близнецов каждый раз, когда они оказываются в одном пространстве с ней. Она фиксирует их присутствие, даже не видя их, краем глаза, среди групп, подвижных или сидящих на одной из серых скамеек во дворе. Их одно тело на двоих вспыхивает протуберанцем в ее поле зрения, исподволь давая сигнал тревоги. После уроков, когда другие подростки отправляются веселой компанией в соседний супермаркет или гуртуются вокруг скутера, Селестен и Пенелопа натягивают на головы капюшоны толстовок, которые обычно не надевают – те так и болтаются за спиной,– и уходят большими шагами к морю или к башням.

Тасс же возвращается в квартиру с мыслью, что вот и еще на один день ей удалось создать иллюзию, притвориться их учителем. Она не знает, чувствует ли от этого глубокое удовлетворение или еще более глубокую неловкость, думая, что система образования позволяет ей играть роль, никогда не контролируя ее уровня. Страх, что ее самозванство обнаружат, мешает ей разделить с лучше образованными коллегами терзающие ее вопросы. Интернет отвечает на самые технические: о построении урока, об идеальной продолжительности того или иного вида деятельности, о текстах, способных заинтересовать ту или иную категорию учеников, но у Тасс есть вопросы, ответов на которые нет ни на каком сайте и ни на каком форуме. Как не разволноваться от лиц учеников, например? Или хотя бы от одного лица. Она находит Селестена красивым, чарующей красотой, с его серьезным лицом и фантазийной подвеской. Красивые люди – аристократия, она от них мгновенно глупеет. Ей хочется извиниться за беспокойство, уйти пятясь, пусть они остаются в своем углу, они, красивые. Ей трудно преподать ему что бы то ни было, потому что он, с его красотой, как ей кажется, ни в чем не нуждается. А между тем, он и его сестра – прилежные ученики в начале года: никогда ничего не забывают, никаких телефонов на столе, никаких сбивчивых извинений за опоздание. Давать уроки Селестену должно быть легко, но, устремляя взгляд на его совершенное лицо, она всегда спрашивает себя, что же она может ему дать и почему он ее слушает.

Она хотела бы поговорить об этом с кем-нибудь, спросить советов: как вести себя в присутствии ученика, который слишком красив? Надо ли прекратить на него смотреть? Но молчит, зная, что навлечет сомнительные толкования. Лори обидно хихикнет, Уильям, ее коллега-математик, отведет глаза. Тасс не хочет, чтобы ее заподозрили в мечтах о связи с этим мальчиком, она хочет знать, что ей сделать, чтобы включить его в остальной класс, ибо он кажется ей несоизмеримо выше. В учительской ее коллеги, конечно, обсуждают подобные проблемы, речь идет о болтуне, скандалисте, соне, тихоне, но никогда – о красивых учениках. Не может же быть, чтобы у нее одной была эта проблема, правда? Возможно, ей надо задать вопрос обтекаемо:

– Вас когда-нибудь отвлекало лицо ученика? У меня есть ученик, от лица которого я теряю нить.

Она смотрит в точку на дальней стене, чтобы не было заметно, чтобы Селестен не почувствовал себя липким. Она возненавидела бы себя, вызвав в нем такое чувство.

Когда Тасс училась в выпускном классе, за ней ухлестывал один из учителей, мужчина лет сорока, который преподавал историю очень тихим голосом, временами почти неслышным. Его манера смотреть на нее делала ее такой грязной, что ей необходимо было пойти поплавать после уроков, ощутить, как соль пощипывает кожу. Иногда она терла себя пригоршнями песка.

– Вы исключительная, мадемуазель Арески.

После долгих минут в воде ей удавалось смыть липкое ощущение. Но не воспоминание о его первых комплиментах, о том, как она тогда гордилась.

– Вы проявляете поразительную зрелость.

И эта гордость жила в ней долго. Недели. Месяцы. Гордость без всякого труда сосуществовала со стыдом, ей все было нипочем. Тасс выпила кофе со своим учителем в заведении на диво безобразном, где никто не мог их заметить.

– О чем вы мечтаете, мадемуазель Арески? Каковы ваши глубинные желания?

Она отвечала, взвешивая каждое слово. Сочти он ее тогда интересной, она бы не устояла. Если бы не увидела, как он целует женщину с красными волосами однажды субботним вечером на променаде,– то, возможно, продолжала бы слушать и чувствовать себя особенной.

– Как бы мне хотелось увидеть, кем вы станете, наблюдать за вашим расцветом.

В ту пору это шокировало ее меньше, чем сегодня, потому что она уже считала себя женщиной. Начав преподавать, она была моложе, чем был тогда этот учитель, и это стало очевидностью для нее с первого дня: перед ней – дети, и эти дети – ее ученики. Фразы стали грязнее, чем когда бы то ни было. Ни солью, ни песком их не смыть.

Апрель

НВБ зависла на телефоне в ожидании, когда телефонистка на радио примет ее звонок. Она не может положить аппарат, потому что функция громкой связи давно не работает. Один из младших братьев дал ей его несколько месяцев назад. Он взял его в одном доме по наводке и не хотел, чтобы Ручей об этом знал, потому что украсть телефон – это мелкое правонарушение, а не эмпатия насилия. На этот раз прощаю, сказала НВБ, дай телефон. Теперь она пытается удержать телефон, зажав его между ухом и плечом, чтобы продолжать садовничать, и нервничает.

У НВБ номер 53, но номера идут не по порядку. Ведущая вдруг объявляет восьмидесятый или семьдесят второй, потом пятидесятый. Перескакивает. Радио посвящает часть утра объявлениям частных лиц. Два часа люди звонят, сообщают, что у них есть на продажу и свой номер телефона. Все очень просто. Они говорят: я продаю фламбуаяны, машину без мотора, мотор без машины, фаршированные перцы, два кубометра книг о гомеопатии, конуру для собаки, которую сделал сам, но собаке она не нравится, коробку для инструментов с отвертками и насадками, оружейный шкаф, медицинскую кровать. За некоторыми из этих объявлений трагедии (мужчине с конурой очень грустно оттого, что собака предпочитает спать на улице), разрывы и расставания, другие полны надежд если не на человечество, то по крайней мере на соседей, и это греет сердце, говорит ведущая. Назвав свое имя и дав более или менее сжатое описание товара, люди добавляют еще несколько подробностей. Они говорят: торг уместен, но в разумных пределах. Они говорят: я на Соленой реке, на Мон-Дор, я в Пуме, в Бурае, на Лифу. И ведущая записывает все в тетрадку, потому что во второй части передачи много заинтересованных людей звонят и не успели записать номер.

Сегодня утром НВБ вышла пересадить ананасы: сейчас они слишком близко к ее хижине и привлекают комаров. Она воспользовалась тем, что Малыша нет дома, он в школе, хотя всегда слишком жарко работать в те часы, когда он там. Она почти не слышала радио, хотя соседи слушают его на полную громкость. Обе руки перепачканы землей, а время идет. Ей всегда нравится работать в саду, она сгибает и разгибает свое длинное мускулистое тело, крутит лопату над головой, втыкает железо в твердую землю. Большинство женщин, которых она знает, округлились под слишком широкими цветастыми платьями, родив детей, а их ноги и руки укоротились и стали почти неуклюжими. Они сохранили силу только в ладонях. НВБ так и не смогла стать выгнутой, как все, разве что чуть поплотнела, но ее руки по-прежнему длинные, а плечи – гибкие. Она создана, чтобы работать в саду, на своем склоне холма, где внизу плещется море. И не скажешь отсюда, что Нумеа прямо по ту сторону. Здесь могли бы быть джунгли, могло бы быть племя; здесь она живет, хотя участок ей не принадлежит. Власти говорят «сквот» или «незаконно занятые», ассоциации, защищающие эти жилища, говорят «спонтанное жилье», НВБ и ее сын говорят «дом». Большая красивая хижина для них двоих, задний двор, маленький сарайчик для садовых инструментов и садовый участок. Все это надо было построить, возделать, украсить, все требует постоянного ухода. Когда мэрия сообщает, что хочет закрыть тот или иной сквот, народные избранники говорят только о проблемах чистоты и нездоровых условиях. Они никогда не говорят, как красивы эти жилища, как умелы живущие в них сообщества. Невзирая на угрозы закрытия, НВБ предпочитает растить Малыша здесь, а не в квартире, как ДоУс. Ее сын не будет пацаном из Вавилона, знающим только бетон и не умеющим ни сажать, ни строить.

У Малыша красивое имя, которое НВБ выбирала сама, потому что он не будет расти в лоне клана и его имя не приписывает ему никакой роли, не приковывает ни к какому месту. Оно просто красивое. Имя Малыша означает дым, который поднимается, когда жгут листья с деревьев. Обычно оно достается мальчикам, родившимся в лучшей доле, тем, у кого есть клан, есть отец. НВБ не хочет, чтобы недоброжелатели или консерваторы присвоили себе право обсуждать имя, которое она дала своему сыну, поэтому она произносит шелковистые слоги, лишь когда они одни, вдвоем. При других, даже членах группы, она зовет его только Малышом. И постоянно называя его так при людях, она стала так же звать его и про себя. Как будто он – единственный ребенок на свете.

– Алло? – говорит НВБ в телефон.– Алло, алло?

Никто ей не отвечает. Сама виновата, не заметила, как прошло время, а теперь передача почти закончилась. Может быть, звонок НВБ и не примут. Надо, чтобы приняли. Это для группы. Это важно.

Два года они через эти объявления назначают друг другу встречи. Протокол сложноват, но они его придерживаются, благодаря ему младшие братья и сестры из посвященных слышат зов и по своей воле присоединяются к собранию. К тому же, говорит ДоУс, протокол респектабельнее, чем группа в мессенджере. ДоУс единственная из них троих происходит из семьи активистов, ее бабушка была видным борцом в 1970-е, и поэтому ДоУс всегда заботится о респектабельности группы. Что НВБ должна сделать сегодня, так это зашифровать свое объявление: дать остальным понять, что она хочет их видеть в ближайший четверг. Первая часть шифра указывает, что она ищет экземпляр журнала «Океанит» от марта 1993-го (год рождения НВБ). Журнал действительно существовал – неоднократно спрашивая фиктивное издание, рискуешь привлечь внимание,– но его крошечным тиражом издавала группа любителей птиц, и это ограничивает риск, что кто-то реально откликнется на объявление. Затем НВБ дает номер телефона, который на самом деле вовсе не номер. Первое число указывает день, второе час, а последнее – одно из их обычных мест встреч. Сейчас, например, она скажет, что с ней можно связаться по телефону 55–09–03. Что значит: 5 апреля в 9 часов утра в тайнике под номером 3. Это не всегда очевидно, бывает, что только последняя цифра имеет смысл, а иногда это все трио. Случались недоразумения, но приходится рисковать, если вы секретная группа.

– Номер пятьдесят три с нами?

НВБ кричит: «Тише, тише!» – соседям, даже не посмотрев в их сторону, и звук радио приглушается, тонет в сотне других шумов хижин. Она сможет поместить свое объявление, но теперь, убедившись в этом, она не спешит. Когда ведущая спрашивает ее, как сегодня дела, она отвечает: Да, как дела? Следует полсекунды молчания, НВБ улыбается, ведущая, кашлянув, продолжает. НВБ часто объясняет двум другим, что для нее важно создавать моменты неловкости, когда она звонит на радио. Она считает, что это вписывается в акции группы: навязать разговор, который лишит ведущую чувства, будто она рулит. НВБ приобрела рефлексы, чтобы вызвать неловкость, например, долго колеблется, прежде чем ответить на простой вопрос о погоде, или бормочет «Мне тоже, спасибо», когда ведущая желает ей хорошего дня. Иногда она говорит, что ошиблась номером, и повторяет телефон два или три раза, но не меняя ни одной цифры. Порой злоупотребляет условным наклонением, «Это пригодилось бы для поиска», «Надо было бы мне позвонить», «Я бы предусмотрела», «Мне бы хотелось», «Это был бы мой номер», и все ее объявление теряется в этом гипотетическом тумане. ДоУс и Ручей не прибегают к таким украшательствам. Они думают, что объявление имеет только одну цель: назначить встречу. Но их восхищает старательность НВБ.

– Я снова ищу журнал «Океанит» от марта девяносто третьего.

– Ах да, не вы одна хотите этот журнал. К сожалению, это, кажется, большая редкость.

НВБ понемножку раскручивает: вот шифр, а вот еще неловкость,– потом вешает трубку. В следующий четверг она расскажет всем остальным о полученном звонке, и, может статься, скоро у них будут еще два новобранца.

Объявления заканчиваются сразу после ее звонка. НВБ кричит соседям, что они могут прибавить звук. Наступает время некрологов. В сквоте жители хижин слушают их почти каждый день, звук идет изнутри, с огорода или с подступов к дому. Это величественные тексты. Они говорятся ритуально и под органную музыку, такую тихую, но очень грустную:

Такому-то клану и его великому вождю,

таким-то и таким-то семьям,

родным и друзьям,

те или иные семьи сообщают о кончине такого-то.

Траурное бдение состоится…

Зачастую НВБ знает людей, которые умерли, или кого-то, кто знает умерших. Она осеняет себя крестом. Это все, что она может сделать, потому что больше не общается с мертвыми, с тех пор как порвала со своим кланом. Она думает об обычаях и слезах, которые уже льются, о записках и о тканях, которые дойдут до адресата и будут разделены, как дары, как и плач. Но без нее.

И ведущая повторяет в конце каждого некролога взволнованным голосом: Я сообщила вам о кончине такого-то.

НВБ снова осеняет себя крестом. Потом, опустив руки, продолжает садовничать.

Все, чего нет

Я понимаю, что ты не придешь,

эта территория полна нехватки,

эта территория и полна и пуста.

Нет снега зимой

(вероятно, потому что нет зимы).

Нет виноградников.

Нет хорошей булочной.

Нет перерывов в зрелище.

Нет моего отца

(и даже есть общее зияние на месте моих предков).

Нет монет, к которым ты привык,

ни табака, который ты предпочитаешь,

нет ни поездов, ни автострад,

и что еще хуже для тропического острова: нет ни попугаев, ни обезьян.

Вопреки тому, что думает твоя мать,

нет супермаркетов «Каррефур» и «Лидер Прайс»,

все такое же, но дороже,

но нет крепостей,

нет римских развалин,

нет лыжных курортов.

Я наплевала бы на все это, но…

Нет тебя, Томас,

нет.

Тасс перечитывает и закрывает файл, не сохранив. Второй раз она повторяет те же жесты, те же нервные клики, написав стихотворение для Томаса. Она не связывалась с ним два месяца, с тех пор как вернулась в Нумеа, но начала несколько текстов, которые сразу же удалила. Странно, но стихи кажутся ей органичнее сообщений в ватсапе с вопросом, как он поживает. Стихи – не просьба об отношениях, они существуют и парят в воздухе независимо от ответа.

Через несколько минут она вновь открывает документ, чтобы добавить еще одну строчку (она не претендует на поэзию, так далеко ее самомнение не заходит): Нет героя. Это зияние в ее личной семейной памяти глубже другого. Она поняла это в метрополии. Поначалу она думала, что ее не учили в молодости каледонской истории из-за колониалистской рефлексии (учи лучше про Суассон и Реймсский собор). Попав на другую сторону мира, она подумала, что это, возможно, еще и потому, что у кальдошей[13] на самом деле нет героев. У канаков были вожди-военачальники, семинаристы, захватывающие заложников, народные избранники, саботирующие урны, и избранники рукопожатные, харизматичные лидеры и невероятно завышенное количество мучеников в предыдущих категориях, как, в общем-то, и во всех; у белых не было ничего. Они, разумеется, не хотели таких образцов для подражания, как закованные в цепи каторжники в соломенных шляпах, так что выбор оставался небольшой… Может быть, купцы. Династии торговых учреждений, прилавков, транспорта, расхожих «еще что-нибудь?» на тонну и «это все, спасибо», которые могли стоить миллионы. Вырученных денег хватило, чтобы обеспечить этим людям главенствующее место в хорошем обществе Нумеа, ясное дело. У них были улицы, названные их именами, они встречались в клубах, тем более закрытых всем остальным, что они были созданы ими для самих себя, они множили дома и корабли. Их жизнь, наверное, была исключительно приятной, но рассказать о ней нечего. И, уж конечно, в ней не было ничего героического.

Вероятно, смешно и бессмысленно винить нехватку героя на некой территории в своем любовном разрыве – конец любви в глазах ближнего,– но слишком поздно, Тасс хотела бы заняться любовью с Томасом, а не ложиться спать одна, ее стихи хромают на обе ноги, и ей нужен адресат и точная форма для всколыхнувших ее эмоций. Она не станет стесняться. Она облекает свое горе в масштаб архипелага.

Май

Площадь Кокосовых пальм похожа на детский альбом, в который наклеили, с кровожадным удовольствием и без тщательности, все имеющиеся под рукой стикеры. Цветные пятна зонтиков и палаток – круглые, квадратные, голубые, зеленые, красные, остроконечные или закругленные. К этому надо добавить стенды, защищенные только натянутым полотнищем, ощетинившиеся зонтиком от солнца или от дождя, который едва-едва держится на шаткой верхушке, и столы с товаром, разложенным прямо под утренним солнцем. Цветные пятна повсюду, слепящие и разномастные в сероватом свете. Тостеры соседствуют с лампами без абажура, маленькие светоотражающие гантели плющат походную обувь, штабеля потрепанных томов энциклопедии высятся рядом с графином, дешевая бижутерия выставлена на пеленальном столике. Повсюду одежда, она свисает из коробок, падает с вешалок под ощупывающими ее руками. Если присмотреться, можно, наверно, прочесть на одном прилавке историю профессиональной переподготовки, а на другом – историю разбитого сердца. Вот стол подростка, который расстается с детством, надеясь, что это принесет ему несколько тысяч тихоокеанских франков. А за тем, другим, чета жителей метрополии, которая уезжает с Ле Каю и не увезет во Францию ни свою коллекцию дыхательных трубок, ни, по зрелом размышлении, китайские фонарики, украшение семейного сада. Тасс идет от стенда к стенду, проводит рукой по товару, не задерживаясь. Все немного грязно, немного помято. Там сломано. А здесь липко.

Ей хочется понять, давно ли чердачные распродажи задают ритм жизни территории. Могла ли, например, история ее предков быть продана с таких же стендов век назад и рассеяться повсюду? Может быть, где-то в покосившемся колониальном доме кто-то стирает пыль с вещей, принадлежавших ее прадеду и прабабке. Может быть, кто-то где-то что-нибудь знает о детстве Поля, деда, с которым она не была знакома, и о тех, у кого он родился. Для Тасс не было ничего до гаража, в котором тот работал вместе с женой Мадлен и над которым они продолжали жить в маленькой квартирке, выйдя на пенсию. Либо надо признать, что иные жизни оставляют так мало следов, что становятся невидимы следующим поколениям, либо думать, что эти следы есть, но были сметены ветрами. Сегодня утром между прилавками ей легко представить, что посуда, фотографии, детские игрушки и даже письма были предметом умелого торга и составляют теперь наследие не семьи Тасс, а другой.

Она обещала Сильвен, что зайдет составить ей компанию на стенде, но Сильвен по своему обыкновению попросила о том же еще десяток человек, и Тасс, подойдя к ней, застала небольшую группу женщин, удобно устроившихся в тени зонтика – термос с кофе в руке и уже раскрошенное печенье,– между картинами, которые Сильвен рассчитывает продать на каждой чердачной распродаже в центре города, но они редко находят покупателя. На пенсии у нее есть время писать, слишком много времени, чтобы толком заботиться об эстетическом результате. Речь идет в основном о занятии в послеполуденные часы. И она множит акварели с несуразными животными.

Тасс обняла нескольких женщин, звонко расцеловалась с остальными, после чего решила, что анималистские акварели Сильвен не нуждаются в шестой продавщице, и пошла в обход площади. Повсюду между складными столами и мини-бутиками с товаром, лежащим прямо на земле, она встречает знакомых, друзей, коллег. Чердачная распродажа – квинтэссенция островной жизни: здесь ищут имущество, которое нет возможности завезти новым на эту территорию на краю света, где его не производят, так что здесь поневоле встретишь лица, непременно уже виденные, если несколько десятилетий прожил на Ле Каю.

Рядом с импровизированными жизнями на продажу есть и профессиональные экземпляры, все из дерева и хромированной стали, и несколько столиков арендовано ассоциациями, предлагающими напитки и еду для сбора средств. Ассоциации носят имена, говорящие и об узости Большой земли: это зачастую ассоциации чего-то и их друзей, исконная группа недостаточно солидна, чтобы существовать в одиночку. Вот, например, ассоциация жителей островов Уоллис и Футуны Каледонии и их друзей, которых так много, что есть только один житель островов Уоллис, кстати, родитель ее учеников, за столом, покрытым листовками, которые предупреждают об опасности разработки недр в открытом море вокруг архипелага. Очереди к их стенду нет, не в пример соседнему, и Тасс просит у них кофе. Обжигая пальцы о картонный стаканчик, она слушает, как они говорят ей о скоплениях серы, о полиметаллических желваках, о незаконных изысканиях над подводным вулканом Куло Ласи. Мы знаем, что будет, если они разработают это место, заявляет ей старик с загорелой дряблой кожей. Науруразор и Смертуроа! Тихий океан помнит катастрофы. Тасс кивает, хотя не знает, что случилось в Науру, и плохо себе представляет, как связать ядерные испытания на Муруроа с разработкой недр.

– Французское государство нам лжет! – кричит старик с обвисшей кожей, как будто истребляя малейшие сомнения о связи между тем и другим.

Отец ученика Тасс немного смущен этим выплеском и с сокрушенной гримаской смотрит на учительницу своего сына. Фраза приносит крикуну кивки и одобрительный гомон с соседних стендов. Он выглядит довольным, хотя одобрение соседей может относиться совсем не к тому, что он сегодня защищает. Здесь часто говорят, что французское государство лжет,– это может относиться к текущим переговорам после референдума, амнистиям конца 1980-х годов, политике вакцинации в пандемию, налоговой системе, передаче полномочий на территории и еще многому. Французское государство лжет, эту фразу всегда можно вставить в разговор, никто себе в этом не отказывает. И иногда они даже правы.

– Хорошего дня, мадам Арески,– бормочет отец с островов Уоллис, когда Тасс собирается продолжить обход чердачной распродажи.

– Хорошего дня,– отвечает она с той же изысканной вежливостью.

Возвращаясь к Сильвен и ее картинкам с гекконами, она замечает двух подростков: склонившись над ящиком со спортивной одеждой, они пропускают сквозь пальцы искрящий текстиль баскетбольных трико. По одинаковым сосредоточенным позам она без труда узнает Селестена и Пенелопу. Подойти не решается, не хочет напоминать о лицее воскресным утром на прогулке, но Селестен замечает ее, прежде чем она успевает отвести глаза, и тогда она делает к ним несколько шагов.

– Нашли предмет вашей мечты? – спрашивает она с наигранной легкостью.

Они отвечают двумя-тремя вежливыми слогами, тихо и серьезно, как всегда разговаривают с ней. Тасс мысленно отмечает, что с начала года не видела, как они смеются. У них серьезный взгляд, он еще мрачнее из-за кругов под глазами. Впервые она задается вопросом, все ли хорошо у этих двоих. Она не хочет спрашивать их об этом на глазах у четы, которая хозяйничает на стенде и явно следит за тем, как четыре руки подростков роются в их товаре. Хоть бы встали, ей было бы легче завести разговор, но близнецы так и сидят на корточках перед ящиком, неудобно вывернув к ней головы, выкрутив шеи, чуть покачиваясь на цыпочках. Они просто ждут, когда она уйдет, чтобы продолжить перебирать трико.

– Увидимся завтра,– говорит Тасс, удаляясь.

Боясь быть слишком резкой, она оборачивается издалека: если поймает хотя бы один их взгляд, то еще и помашет рукой. Близнецы снова по уши зарылись в ящик, сравнивая достоинства разных трико. Босоногий мужчина направляется к ним, пританцовывая под звуки музыки, слышной только ему – к счастью, потому что, судя по его па, Тасс сказала бы, что это сумбур вместо музыки. Поравнявшись с двумя подростками, он сбавляет шаг, поворачивается к ним, наклоняется и грубо щиплет Пенелопу за талию между футболкой и брюками. Девочка взвизгивает и, оборачиваясь, теряет равновесие.

– Да вы что? – кричит Тасс, бегом возвращаясь.

Мужчина смеется, как ребенок, дорвавшийся до сладкого. Селестен как будто не знает, то ли броситься на него, то ли помочь сестре подняться. Одна его рука протянута в сторону Пенелопы, а остальное тело повернуто к весельчаку. Голова поворачивается от нее к нему с тревожной скоростью разладившегося автомата. Обида подростка волнует Тасс еще больше, чем крик его сестры, ей хочется, чтобы прекратилось это жутковатое качание маятника.

– Убирайся, негодяй! – кричит она снова.

Увидев, что Селестен встал на ноги, она догадывается по напряжению его тела, что он сейчас ударит мужчину, просто не сможет удержаться. Нервное содрогание охватило его с головы до ног, едва уловимое, как будто дрожит вся кожа. Улыбка постепенно сходит с лица мужчины, но, похоже, угроза его не убедила, он раскачивается.

– Убирайся! – повторяет Тасс севшим голосом.

Жестом, лишенным всякого учительского достоинства, она бросает в него свой стаканчик с кофе. Картонная емкость падает к его ногам, и капли бурой теплой жидкости обрызгивают икры. Мужчина делает два шага назад. Не замечая любопытных взглядов вокруг, Тасс размахивает руками в его сторону, как будто отгоняет птицу от урожая. Тот все-таки отступает, медленно, нехотя. Этого, кажется, достаточно, чтобы успокоить кожу Селестена. Вибрация исчезает, остается только гнев на лице.

– Вот ублюдок,– бормочет Тасс, глядя в спину мужчине, который снова идет пританцовывая.

– Бросьте, мадам,– говорит Пенелопа, отряхиваясь.– Мы его знаем. Это друг нашего дяди.

Голос у нее не такой, как только что. Он подернут стыдом.

– Когда они выпьют лишку, говорить с ними бесполезно. Им надо просто лечь спать.

Тасс и близнецы молча смотрят вслед мужчине, который удаляется мимо стендов, словно хотят удостовериться, что именно это он собирается сделать – закрыться в спальне и проспаться. У стола, заваленного лего, он оборачивается, смотрит на группку и что-то кричит в их сторону. Тасс спрашивает, что он сказал. Пенелопа отвечает, мол, ничего, глупости. Селестен некоторое время колеблется, глядя на свою учительницу французского, которая выплеснула кофе (почти допитый, правда) в незнакомца, и, похоже, решает, что она сделала достаточно, чтобы заслужить перевод. Он объясняет ей, что это издевка, потому что они, близнецы, не умеют говорить на местном языке. Понимают немного, но недостаточно, чтобы высказаться, слов нет у них во рту, язык и нёбо другой формы, и Старцы часто их в этом упрекают. А иногда даже злятся.

– Они придурки,– отвечает Тасс, еще не успевшая внутренне облачиться в учительскую мантию.– Это нормально – не владеть местными наречиями, когда живешь в Нумеа. Вы – ребята из Маженты, вот и все, и говорите на языке, который вам нужен, чтобы жить в квартале.

От этих трех фраз ее несет, на дополнительных слогах просто заносит, а ведь хотела остановиться.

– Я тоже не…

Селестен бросает на нее удивленный взгляд. Он не понимает, почему их учительница считает себя обязанной уточнить, что она не говорит на местном языке. Никто не ждет от нее, чтобы она говорила на одном из тридцати канакских наречий, ни на одном из диалектов, даже на крошке-креольском, который сохранился только в одной деревне на Ле Каю. Тасс хочется объяснить ему, что она имела в виду другой язык, что в ее семье язык Старцев тоже утрачен и ее отец постоянно себя за это корил, это было тягостно, а с ее точки зрения, если языки умирают, корить за это надо стариков, которые их не передали, а не молодых, которые не захотели учиться, потому что молодые не знают, что теряют, а Старцы знают, но сейчас не время пускаться в такие рассуждения. Вместо этого Тасс спрашивает Пенелопу:

– Все хорошо?

Потом добавляет, вновь обретя учительское достоинство:

– Хотите, я вас куда-нибудь отведу?

Девочка качает головой. Она тоже обрела свой голос из класса, голос школьницы. Нет, они останутся здесь. Да, они должны кое с кем встретиться. Нет, ей ничего не нужно. Да, с ней все хорошо. Жжет немного, вот и все. Да, он крепко ущипнул. И спасибо, что вмешались.

Чуть позже, стоя у стенда Сильвен, Тасс вдалеке видит их. На Селестене баскетбольное трико «Бостон Селтикс» поверх футболки – оно отбрасывает зеленые блики, когда он выходит на яркий солнечный свет. У Пенелопы решительная походка, руки сложены на животе как щит. Вместе с ними шагает пара. Тасс думает, не родители ли это. Они на вид не старше ее, может быть, даже моложе, особенно женщина, на удивление высокая для канаки. Тасс смотрит, как все четверо, пробираясь между стендами, спускаются в нижнюю часть площади Кокосовых пальм.

Июль

У Ручья нет дома. Он в нем не нуждается. Он слишком мало спит, чтобы озаботиться постоянной комнатой, может вздремнуть днем там и сям, ему хватает. Живи он в Цепи с ее туманными склонами или на одном из островов, где свежо по утрам, тогда, возможно, и любил бы прочное, постоянное. В племени, которое он покинул, все умели строить хижины. Он ушел слишком рано, не умеет, и ему это не нужно. В Нумеа никогда не бывает по-настоящему холодно. Иногда идет дождь. Для этого существуют деревья, автобусные остановки, заброшенные дома и друзья. А теперь, в июле, когда наступает сухой сезон, он надеется, что дождей больше не будет.

Зачем ему дом? Кухня, сказали бы белые. Но Ручей знает, что кухня лучше на улице. И потом, ему не очень нравится идея трапез, трех срезов дня, когда надо сесть и поесть. Он грызет чипсы, не прекращая текущих дел, и оставляет на своем пути крошки крекеров. Когда все члены группы эмпатии насилия собираются вместе, а их десятки; когда надо развести огонь под котлами, а они огромны, и их донышки лижет пламя; когда трапеза становится событием, он находит в ней интерес. А иначе часто забывает поесть. В животе так часто урчит, что он привык и не слышит.

– Ты ворчишь,– замечает иногда НВБ.

Ручей рассеянно поглаживает рукой на уровне пупка и похлопывает по животу, как будто он чужой. Когда надо поесть, надо по-настоящему, потому что иначе голод помешает размышлять, он извлекает несколько тысяч тихоокеанских франков из пластиковой коробки на дне своей котомки и покупает первую попавшуюся еду. Печеночный паштет, пикули, фрукты, которые чья-нибудь мамаша продает на обочине дороги,– не имеет значения. Из-за пищи пластиковая коробка пустеет и должна быть наполнена. Из-за пищи он вынужден искать франки. Чтобы кормиться, у НВБ есть сад, у ДоУс – работа. А у Ручья – делишки: он организует нелегальные бинго.

Часто он устраивает это на паркинге за булочной или супермаркетом, у дороги. В некоторых кварталах дело идет лучше, чем в других. Соленая Река – хорошее место. Он часто возвращается туда и туда же идет сегодня. Расставляет складные пластиковые стулья в тени. Его сетки бинго красивы, он рисует их старательно, и мамаши всегда с радостью покупают их. Они смотрят на последовательность номеров в обрамлении цветов и птиц. Никто не говорит ему, что некоторые украшения не удались. Но он и сам знает. Сегодня, например, его попугайчик похож на маленького дога. Играют семь мамаш, они болтают, ожидая, когда он начнет. Он надеется, что подойдут еще несколько участниц, но прохожие женщины смотрят на подпольную игру, не выказывая ни малейшего интереса. Ручей поворачивается к мамашам и начинает расхваливать свое бинго. Он объявляет номера так напыщенно, как будто они выиграют роскошные лоты, да, даже здесь, на обочине дороги, с пылью на губах и в волосах, ladies and gentlewomen, your attention please![14] Они смеются всем его шуткам. Он им не сын, не кузен, и они могут ему простить, что он живет как маргинал, одиночка, сам по себе. Предлагаются также прохладительные напитки, бормочет он, открывая ледник. Через десять минут исступленной игры одна из женщин кричит «Бинго!» с кровожадной радостью. «Еще клетку, еще клетку!» – требуют остальные. Он начинает вторую партию.

Ребенком Ручей часто сопровождал мать и теток на бинго. Обычно вечер устраивался для сбора средств на то или иное благое дело. Так и пришла ему идея. Его бинго на обочине дороги финансируют его жизнь, его позицию, его политическую группу. Сегодняшние мамаши не знают про группу, нет, конечно же, но отлично знают, что они его содержат. Они могли бы даже дать ему свои банкноты прямо в руки и преспокойно пойти себе за покупками. Но игра заменяет им вежливость: он притворяется, что делает это, чтобы их развлечь, они притворяются, что делают это, чтобы выиграть, так подаяние не унизительно ни для кого.

Ручей не любит, когда Старцы бросают на него грустные или злые взгляды, когда просят его вернуться в племя, чем болтаться как навоз в проруби, когда говорят ему, что он создает плохой образ канаков. Во-первых, он не болтается, он совершает подпольные акции. Во-вторых, он и сам хотел бы знать, что это такое – хороший образ канаков. В этой стране, в этот момент ее истории. С чем они выросли, Старцы, как хорошие образы канаков, чтобы самим строить себя? И что они предложили ему, когда он достиг отрочества? Потому что Ручей отлично помнит, как бедны были предлагавшиеся ему образы, когда ему было пятнадцать лет, как мало было образов мужчин, похожих на него, будь они канаки или нет, и до чего же мало тех, с кем можно было бы идентифицировать себя. Если точнее: образы были повсюду, но всегда одни и те же. Его друзья, его кузены носили футболки, на которых сиял профиль вождя Атаи или Боб Марли анфас. Каждая дерзость лохматого героя становилась предлогом для ореола, и футболки были текстильными алтарями во славу этих двух черных святых. Великий Бунт и регги, зелено-желто-красный повсюду, профиль мертвеца, мертвец анфас, футболки как надгробные камни. Это ему не подходило, Ручей хотел другого. А потом, в начале 1990-х, один из дядьев показал ему баскетбольный матч, и Ручей создал себе новую Церковь. Она тоже была полна черных святых, но живых. И даже больше чем живых: в них было по два метра роста, они весили по сто двадцать кило, носили 58-й размер обуви, они высмеивали меры, обесценивали цифры. Их имена звучали как песнопения: новые святые звались Мэджик, Шакиль, Коб, Хаким, Ле Брон; имена-заклинания, которых не хватало Ручью. Их цвета не ограничивались зеленым-желтым-красным, у них были пурпур и золото, кровь и небо, перламутровая белизна, угольная чернота, морская синева, и их ризы переливались бликами. Ручей счастлив, что удалось купить красивое трико младшему брату на последней чердачной распродаже. Он не только подарил ему одежду или частицу НБА, он представил ему Черных святых. Он знает, до какой степени это важно для мальчика такого возраста.

Его первой подростковой мечтой – его-то, Ручья,– было проповедовать в новой Церкви: стать комментатором баскетбольных матчей. К сожалению, каледонская команда после надежд, порожденных завоеванием бронзовой медали на чемпионате Океании в 1997-м, так больше и не поднялась до уровня, который превратил бы ее матчи в торжественные мессы и потребовал бурного слова Ручья. Но вкус к проповеди он сохранил. Он доказывает это каждый день, как в группе эмпатии насилия, так и перед мамашами, когда устраивает бинго. Иногда ему грустно, что его аудитории столь малочисленны. Он мечтает вести передачу на радио в масштабе страны – и тогда Старцы увидят, ленив ли он и болтается ли как навоз в проруби. Но на «Радио Джиидо», хотя заставка до странности развязно поет, что в этой стране права канакского народа игнорируются (сясясяся-а, эхом подхватывает хор), никогда и слышать не захотят об эмпатии насилия. В конце концов, они живут на общественные субсидии.

Ведущего, которым мог бы быть, он представляет себе как помесь жрецов своего детства с их мудрым и мирным словом и фигур более зрелищных, более драматических, как Джеймс Браун, исполняющий Please, Please, Please и снова и снова падающий наземь, отказываясь от утешительного и царственного плаща, который приносят ему двое участников его группы, и на этом заканчивая песню. Он мечтает о длинных передачах, в которых многое объяснит слушателям и слушательницам. Он отвечает на их вопросы сам себе, быстро складывая стульчики. Он не может долго оставаться на одном месте, хотя приходят новые любительницы игры или мамаши требуют еще партию, две партии, десять партий. Ему не хочется, чтобы явилась полиция, конфисковала его оборудование и заработок и препроводила его в участок. Не за это. Не за бинго, которое нужно лишь для его пропитания и не представляет само по себе ничего интересного. Он убирает все за несколько минут и уходит, прокручивая в голове вымышленную, но блестящую передачу, когда телефон в радиостудии разрывается от звонков.

Корреспондент: Как быть, когда белые говорят, что пора прекратить говорить о колонизации?

Ручей: У тебя есть несколько вариантов. Первый – ответить, что ты готов прекратить о ней говорить, но в таком случае тебе должны вернуть твои земли. Потому что, когда говорят, что речь надо вести о другом, подразумевают, что это давние проблемы. Но как эти проблемы могут быть давними, если мы все еще живем там, куда загнала нас колонизация?

Другой вариант – немедленно согласиться, но сохранить за собой выбор темы, заговорить на тему, неприятную белым или в которой они ничего не смыслят, о ссоре вождей, например. Потому что они, прося говорить о другом, подразумевают вот что: можно ли говорить на тему, от которой не испытаешь неловкости? Они говорят: я хочу чувствовать себя комфортно, у меня нет ни малейшего желания чувствовать себя виноватым. А этого мы не можем им дать. Если они чувствуют, что все разговоры – источник неловкости для них, пусть соглашаются говорить о колонизации.

К: Возможны ли смешанные пары?

Р: Аху, сестра моя, хороший вопрос. Газеты пишут, что да. А я склонен думать, что нет: боюсь, что они всегда находятся в отношениях «сильный – слабый», в борьбе за ассимиляцию. Но когда я был в последний раз в маленьком аэропорту Маженты, то видел белую девушку и юношу-канака, они так крепко обнимались, так горячо омывали друг друга слезами в миг разлуки, что я подумал: коль скоро они влюблены безумно, то это возможно, конечно, возможно. Вот когда они начнут ссориться, тогда будут проблемы. А sooner or later[15] ссориться они начнут.

К: Я вот думаю… в Новой Зеландии все танцуют хаку[16]. В любой общине ребенок учит ее в школе. Но конкретно про нас – почему есть люди, которые здесь живут, иные давно, и никогда не прикасались к обычаю? Почему?

Р: Я бы сказал, что тут разные случаи. Если речь идет, например, о туристах, походниках, не надо сердиться. They know nothing[17]. И, вероятно, поддержали бы обычай с чрезмерным энтузиазмом, если бы знали. Они доставали бы циновки и банкноты из рюкзаков, и просили бы приюта, и фотографировались бы, а нам было бы неловко за них и неприятно, что приходится соблюдать обычай каждые пять минут. Но если речь о здешних людях, о здешних официально, или о людях с торговыми интересами, надо дать им понять, почувствовать, до какой степени их демарш оскорбителен. Например, надо говорить с ними, повернувшись спиной, или прощаться посреди фразы, или порыться в их чемоданчике, или положить им кота на колени, не спрашивая разрешения, или даже просто сесть им на колени. А потом надо им сказать: то, что ты сейчас почувствовал, чувствуем мы все здесь, потому что ты думал, что можешь проскочить этапы, проигнорировать наше согласие. Ты приходишь ко мне и ведешь себя как дома, и это лишает меня даже свободы оказать тебе прием. В следующий раз, когда придешь ко мне, делай первые жесты первым. Представься, поздоровайся и признай, что ты на пороге моего дома.

Август

– Ты не заметила, да ты дура или как?

Тасс посмеивается, отпив глоток пива. Когда Лори пьет, она говорит так, будто выступает на сцене без микрофона, а последние ряды при этом якобы не хотят упустить ни малейшей из ее шуток, то есть переигрывает куда больше необходимого – не только громкость, но и широта жестов и взгляд вдаль вытаращенными голубыми глазами. Это у нее с пятнадцати лет: после двух кружек пива каждая фраза – триумф, фанфары.

– Я тебе говорю, у нее татуировка, маленькая, уродливая и сепаратистская. Как ты ухитрилась ее не заметить?

Говорить о телах своих учениц – любимое занятие Лори, под алкоголь или нет, и Тасс порой утомляет это, потому что тела ее, а теперь их учениц постоянно приводят ее в ярость. Лори злится на слишком красивых и слишком хороших девчонок, тех, что сложены как в рекламе, с торчащими грудями, и длинными ногами, и плоским животом, крошечного росточка, тех, у кого идеальная линия ключиц под открытой майкой, у кого красивые руки с наманикюренными ноготками. Но злится она и на некрасивых, с их красными набухшими прыщами, усиками, валиками, слишком близко посаженными глазами, круглым лоснящимся носом, выпирающими передними зубами, приподнявшими верхнюю губу. Послушать Лори, так тела, лица и одежда учениц всегда лично против нее. Это тела нескладех и уродин, исторгающие у Лори неоднократные «Ты ее видела?» и следом «с этими ее…» или «с этим ее…», что подразумевает, что школьницы могли бы, если бы хотели умиротворить Лори, прийти «без» этих элементов, раздражающих их учительницу, иметь вежливость прийти без грудей, без губ, ресниц, улыбки, ягодиц или волос. Тасс думает иногда – и сердце подпрыгивает в груди, как на разогнавшемся колесе обозрения,– что однажды Лори вцепится в ученицу мертвой хваткой, что этой ее манеры всегда трогать их тела и кожу словами окажется недостаточно, однажды она от ярости, что не может обойтись без слов, даст волю рукам.

– Она ничего не может поделать,– сухо ответила Тасс однажды вечером, когда Лори рвала и метала на ученицу первого класса «с этим ее» размером груди 95D – или E, или F, или любое преувеличение, рассчитанное на реакцию последнего ряда этого зрительного зала, нарисовавшегося в ее сознании после принятого пива.

Лори разом замерла, а потом закачала головой все сильнее и сильнее, ей совсем не нравился этот ответ, чем больше она думала, тем меньше хотела верить, что это были слова Тасс.

– Или все, или никто,– высказалась она наконец, как припечатала.

Тасс, в свою очередь, закачала головой, показывая (со своей стороны), что она не понимает, и Лори выпалила лихорадочную тираду:

– Мы или отвечаем за наши тела, или нет. Я не говорю о биологии или об изучении поведения. Я говорю о том, как с нами обращаются. Мы в ответе за наши тела, когда они уродливы, но когда они, наоборот, красивы, в этом никто не виноват, это ведь не против кого бы то ни было? Ну уж нет, меня это не устраивает. Тебе случалось видеть взгляд мужчины, когда он обнаружит на тебе что-то, чего не ожидал? У меня, например, расширение вен и еще растяжки на бедрах, и я вижу всякий раз, когда мужик снимает с меня штаны и утыкается в них носом, что мне это в упрек, как будто я ленюсь, а ведь могла бы сделать усилие и не иметь этой пакости, эй, а как у других? Если у них этого нет, я тоже могла бы, но я замарашка, несмотря на шмотки, макияж и тщательную эпиляцию, это мужик так думает, что я со стройки и что лучше бы ему поиметь женщину, которая сама бы все за него сделала, и поэтому я завязала изменять своему, не потому, что вдруг увидела свет в моногамии, просто любовники – они должны смотреть на тебя как на собор, а не как на полуразвалившуюся хижину. Так что, если я должна отвечать за мое чертово расширение вен, другая пусть отвечает за свои порнографические сиськи, о’кей? Я поверю, что она приложила усилия, потратила время, труд. Иначе это не имеет смысла.

Тасс хотела бы ответить хоть что-нибудь, может быть, о женской солидарности, о необходимости чувствовать чьи-нибудь локти справа и слева, не принимать соревнования, но было больно слышать Лори и больно думать о недостатках собственного тела и о вызванных им замечаниях – что там сказал Томас однажды вечером очень ласковым голосом? «Один раз в жизни, только один-единственный, я спал с девушкой с таким совершенным телом, что проснулся ночью, лежал и рассматривал каждый его сантиметр». Лори никогда не сказала бы, как Тасс тогда, что подобная фраза словно вспорола ей живот.

От вечерней прохлады руки слегка покрылись гусиной кожей. Терраса Лори освещена гирляндами, они прикреплены к решеткам, увитым цветущими лианами. Разноцветные лампочки перемежаются крупными белыми цветами, их длинные тычинки кажутся антеннами. Как будто насекомые в свадебных платьях или маленькие танцовщицы Дега уткнулись головой в листву. Если сравнивать, балкон Тасс выглядит пустым и стерильным.

– Ты меня слушаешь?

– Внимательно.

Вот уже несколько минут Лори твердит Тасс, что у Пенелопы вытатуирован на руке слоган с завуалированным призывом к независимости и это достаточная причина для ее исключения.

– Если бы я была стукачкой. Или если бы вы все не были слепы. Когда дети пишут такие вещи на своих пеналах или в тетрадях, это еще куда ни шло. Они не имеют права, но это дело поправимое, если сделать им замечание. Татуировка – другая история. Это ее кожа провозглашает, что канаки победят.

– И большая тату? – спрашивает Тасс, удивленная, что интерес к близнецам не позволил ей заметить татуировку Пенелопы.

– Нет, маленькая. Безобразная. «Победят» отвратительными согласными буквами. Как будто она именно безобразия добивалась.

Послеполуденные пассаты сорвали листья и лепестки, которые устилают пол террасы и отчасти скрывают пятна от испражнений горлиц на половицах. Лори наверняка проведет львиную долю выходных за их отмыванием. Ее битве с тигровыми горлицами нет конца, но врагини так грациозны, что она никогда не решится их травить, несмотря на советы соседки. Ее спутник жизни и дочь отклонят любое предложение поучаствовать; мужчина отправится на рыбалку, а девочка закроется в своей комнате и будет слушать музыку. В понедельник утром в лицее Лори проклянет судьбу, которой было угодно, чтобы у ее дочери наступил трудный возраст с семи лет, и, возможно, часть коллег поверит в ее ворчливую тираду, но Тасс, как всегда, распознает нотки гордости в голосе подруги. Лори не может по-настоящему сердиться, она сама воспитала девочку, которая умеет сказать «нет». Пусть даже это множит ссоры за обеденным столом – она ни за что не станет одергивать дочку, если та хочет в чем-то отказать.

– Их запах…– начинает Тасс и умолкает, поперхнувшись орехом акажу.

Уже два часа обе женщины клюют из мисочек, стоящих перед ними на садовом столе. Они купили продукты для ужина, но ни той ни другой не хочется идти готовить после третьего пива, пусть даже это только маринованная рыба с рисом и салатом. Приступ кашля царапает крошками горло Тасс, и она продолжает севшим голосом:

– Ты заметила, это ведь единственное, что по-настоящему отличает брата и сестру? У них одинаковые лица, они одного роста, я бы сказала, что они и одеждой меняются. Но от нее пахнет чем-то очень сладким, может быть, это запах ванили или аромат ежевики, а он пахнет как все парни после спортивных занятий, мужским дезодорантом, когда ты вдыхаешь этот запах, как будто слышишь супертестостероновый закадровый голос в рекламе.

Лори коротко усмехается. Говорит, мол, это странно, что запахи подростков меняются не так быстро, как их одежда или музыка, будто бы и моды нет. Может быть, они уже перебрали все запахи, добавляет она.

– Чем ты душилась, когда была подростком?

– «Амор Амор»,– отвечает Тасс.– Они стоили целое состояние, все мои карманные деньги на них уходили.

Ей хочется вернуться к запаху близнецов. Хочется сказать Лори, что душок Селестена ее разочаровывает, что она находит его cheap, слишком дешевым по сравнению с тем, каким ей кажется этот мальчуган. Но Лори уже плывет по морю бессвязных воспоминаний, их целый запутанный клубок. Легкая тема для нее и Тасс: у них изрядное количество общих воспоминаний. Они знают друг друга с коллежа, менялись одеждой, носили одинаковые зубные пластинки – эту омерзительную конструкцию с кольцами из прозрачного пластика на передних зубах,– выбрали одно направление в лицее, начинали один диплом в университете Нумеа, прогуливали одни и те же лекции по одним и тем же причинам. Лори спала с братом Тасс, а Тасс с братом Лори. Они меняются секретами с полной взаимностью: Тасс известна история плохо-кончившейся-вечеринки, Лори – история учителя-который-слишком-много-хотел. Знают и то, насколько эти секреты, порожденные насилием, которое не называют по имени, и стыдом, о котором твердят только про себя, были оскорбительны и отвратительны. Они многое друг другу прощают, им тепло вместе. Пока Тасс не уехала в метрополию, а Лори – поближе и покороче – в Австралию, им могло казаться, что они унаследовали одну жизнь и расположились в ней, как два дома, построенных рядом, делая вид, мол, ничего страшного, что у соседа такой же, разве оригинальность, в сущности, так уж важна? Только уехав к другим берегам, они разошлись по своим дорогам. Лори никогда не испытывала ни малейшего желания узнать Францию. Париж для нее был лишь картинкой памятников, известных всем, а значит, созданным ни для кого, музеем в стеклянном шаре. И если Ле Каю был для нее слишком мал – она намеревалась покинуть его только для того, чтобы исследовать соседние территории в Тихом океане. И никогда не сомневалась, что вернется. Тасс уехала дальше, и ее по сей день тревожит, в какой форме случилось ее возвращение.

Около десяти часов Лори говорит, что уже поздно. Несколько домов, видных с террасы и стоящих среди извилистых лиан, погружены в темноту. Тасс медленно встает с большого кресла и жалуется, что все равно не уснет:

– Когда кот будит меня на рассвете, мне хочется сбросить его с балкона.

– Это всего лишь кот,– отвечает Лори очень серьезно.– Тебя оправдают. У меня это моя дочь.

Назавтра у Тасс уроки с первыми классами сразу после обеда. Это всегда особенный час: надо бороться с усталостью, смыкающей веки и приковывающей к стулу, подавлять зевоту, да еще бороться с отрыжкой, то и дело подступающей к горлу. Учиться помещать ее между словами, поджав губы, или – в идеале – в конце фраз. Конечно, все равно немножко видно, но не до такой степени, чтобы ученики начали пересмеиваться.

Раздавая ксероксы текстов, Тасс пытается разглядеть руки Пенелопы, но рукава великоватого свитера скрывают их почти целиком. За этим необязательно желание спрятать татуировку. С начала зимы все ученики скрыты под тканью. Не сказать чтобы очень холодно, но в иные утра, когда они идут в лицей, температура не превышает 17 градусов, и школьники кутаются в слои XXL, защищаясь от прохладного ветра, а самые мерзлявые напяливают вязаные шапки. Сидящий через два ряда от сестры Селестен, как всегда, в футболке и бермудах, его толстовка висит на спинке стула. Единственная уступка зиме – он сменил шлепанцы на пару теннисных туфель. Взгляд Тасс скользит по подросткам и возвращается к Пенелопе. Ты прочтешь нам текст? Хитрость не удалась: кончики пальцев девочки едва высовываются из рукавов, чтобы взять лежащий перед ней листок. Ее рук по-прежнему не видно, и Тасс смотрит на лицо. Пенелопа выглядит усталой, как это бывает часто, под глазами круги, щеки побледнели. Может быть, она тоже не может уснуть, а когда ей это удается, ее слишком рано будит кот. А может быть, все серьезнее. Тасс вспоминает мужчину с чердачной распродажи, щипок ниже талии, усталость в голосе ученицы. Неужели мужчины уже смотрят на нее как на женщину?

Пенелопа выглядит старше девочек, сидящих рядом, может быть, даже старше всего класса, но Тасс знает, что ей всего шестнадцать. Не только усталость добавляет лет ее лицу, еще и оволосение. Тасс заметила, что у Пенелопы нет просвета между бровями, а у корней волос нет гладкой кожи. Может быть, волосы растут низко, до самых глаз, или брови занимают весь лоб, подбираясь к волосам. Так или иначе, заросли.

– Мадам?

Девочка закончила читать, она немым вопросом стоит перед молчащей учительницей, может быть, заметила взгляд, блуждающий по ее лицу и волосам. Тасс вздрагивает, краснеет, бормочет: очень хорошо, спасибо. Уверена ли она, что так уж отличается от Лори в подобный момент? Разве мнения о внешности, которых никто не спрашивал, даже безмолвные, не являются агрессией, которую может почувствовать Пенелопа?

– Есть слова, которых вы не поняли?

Она встречает взгляд темных глаз Селестена, избегает его, мгновение смотрит на блестящую подвеску у него в ухе. Он поднимает руку. Тасс подходит к нему, однако едва слышит его вопрос, когда он его задает. Там, где большой палец переходит в запястье, крошечная татуировка. Она подходит еще ближе. Рисунок такой маленький и неуклюжий, как будто сделан шариковой ручкой. Татуировка, неровная, словно подрагивающая, гласит: КНКИ ПБДТ.

Сентябрь

Тасс поднимается по лестнице главного здания в потоке учеников, как вдруг ритм ее сердца ускоряется и в ушах звенит. Что-то похожее она чувствовала, просыпаясь среди ночи в квартире в Кашане, где они с Томасом жили в 2013-м или в 2014-м, в ней еще были постельные клопы. Сидя в кровати в темноте, Тасс пережила череду ночей, прерывавшихся таким странным предчувствием. Это не совсем зуд, еще нет, это удушливая уверенность, что скоро зазудит, скоро появятся укусы, цепочками, браслетами, двойным рядом красных жемчужин, и придется признать, что это снова случилось, что по ней ползают и ее едят неуловимые насекомые, пьют ее кровь маленькие существа в панцирях, на диво цепкие. Рывком вырванная из сна, Тасс ничего не могла делать, только ждать, потому что на тот момент не было доказательств, что произошло худшее, и она тупо ждала, пока пройдут эти несколько минут между событием и его проявлением.

Подойдя к своему классу, Тасс машинально подносит руку к шее и чешется. Этот жест возвращается, когда она нервничает, в любом месте, в любое время. Ее взгляд теряется во множестве деталей коридора, пока она пытается понять, почему это чувство накатило сегодня. Что произошло и скоро должно проявиться?

Она открывает класс слишком размашисто, дверь бьется о стену с громким стуком. Ученики рассаживаются, тихонько болтая, еще немного сонные. Они бормочут «Здравствуйте» с надеждой, что в ближайший час их больше не заставят ничего говорить. Когда все уже сидят на двухцветных стульях, Тасс замечает, что Пенелопы и Селестена нет.

– Кто-нибудь знает, где они? – спрашивает она, надеясь, что голос звучит нейтрально.

Одна девочка буркает что-то о трауре в семье. Тасс снова чешет горло, усиливая зуд, который уже распространился на спину, на верх бедра, в ухо.

Она дает урок на автопилоте, весь час мучаясь вопросом, удобно ли задержать девочку на выходе, чтобы узнать побольше. Беда в том, что она из тех нескольких учеников, чьи имена Тасс никак не может запомнить. Такие всегда есть в каждом классе. Она уверена, что знает имя, до тех пор пока не надо его назвать, и тут лицо ученика как будто идеально подстраивается под два или три имени, витающих вокруг. Эта девочка, например, кажется, ее зовут Мелани? Или Милена? Или Лана?

Когда звенит звонок, Тасс еще надеется справиться, не называя ее по имени. Она незаметно машет девочке рукой в сумятице складывающихся портфелей, падающих ручек, гула голосов. Это может прокатить, вот сейчас прокатит, девочка замедляет шаг. Но тут в коридоре начинается драка, и весь класс бежит посмотреть, что происходит. Меланилену-Лану уносит поток. В приоткрытую дверь Тасс не смогла разглядеть первые секунды стычки, а когда она вышла, там уже осиное гнездо. Так ее ученики называют драчки, внезапные и болезненные, как если бы вы невольно разворошили гнездо желтых ос и они всей тучей налетели на вас. Они даже сделали из этого глагол, и он часто звучит на выходе из класса, осиногнездить тебя буду. Сейчас пять мальчиков и девочек осиногнездят тщедушного пацана, который защищается как может, хотя он уже на полу. Тасс кричит, требуя прекратить, никто ее не слушает. И уберите эти телефоны, орет она в ярости двум своим ученицам, которые снимают сцену. Уильям, учитель математики, выходит из своего класса, тоже кричит и, недолго думая, не надеясь, что его команды возымеют хоть малейший эффект, подходит к группе и грубо растаскивает дерущихся. Когда удары прекращаются, мальчик на полу съеживается еще сильней. Можно подумать, что он еще корчится от боли, но по тому, как он уткнулся в пол, Тасс догадывается: он прячет лицо. Кто-то идет за медсестрой, громогласно объявив об этом – его момент, его участие в драме. Потом он сможет сказать, что был здесь, что это-он-пошел-за-медсестрой. Остальные ученики быстро расходятся, усиленно пряча свой интерес и свои телефоны. Тасс помогает Уильяму препроводить драчунов к месье Эмманюэлю. Ни три мальчика, ни две девочки не могут объяснить, что произошло: они бормочут что-то невнятное о провокации, несдержанном слове, подложенной свинье, о том, что так не делают и, наоборот, обязательно надо делать в наказание, потому што ето вот.

– Разве можно впятером на одного? – спрашивает Тасс.

– Да,– говорит один из мальчиков, как будто удивившись ее вопросу.

Остальные кивают, тоже убежденные, что туманные соображения чести неотвратимо толкали их к осиному гнезду. Одна из девочек спрашивает, можно ли не сообщать родителям. Уильям и Тасс устало переглядываются. Конечно, нет, нельзя.

Близнецы совершенно вылетели у нее из головы. Лицо избитого мальчика, наоборот, запечатлелось в памяти в кричащих красках. Она вновь видит его несколько часов спустя на фейсбуке[18], где появляются и с пугающей быстротой распространяются видеоролики этой сцены. Удалите, пожалуйста, пишет она несколько раз. Эти ученики несовершеннолетние. Удалите, пожалуйста. Но видео исчезает здесь, чтобы появиться там, как кроты в аркадной игре, иногда в сопровождении комментариев, кто-то возмущен, ах как это ужасно, лучше не смотреть, а другие люди делятся, утверждая, что делиться не надо, я, кстати, вообще не мог смотреть, но лицо маленького Джесса, а его зовут Джессом, лицо, которое он пытался спрятать, снова и снова появляется на экране, и все теперь знают, что его осиногнездили, что его очки разбились, что он плевался кровью и просил пощады. Сколько же надо мужества, чтобы пройти через отрочество, думает Тасс. Она почти уверена, что сейчас уже не смогла бы заново пережить свое.

Свет меркнет в гостиной, в этот час ящерки-агамы выходят из-за большого круглого зеркала. Их розовые прозрачные тельца прогуливаются по стенам и потолкам, отдавая предпочтение углам. Они издают что-то среднее между щелканьем и кваканьем, не заботясь о том, что звуки могут привлечь внимание. Такие шумные, как будто им нечего бояться. А ведь Тасс видела, как играет с ними Жирный, когда ему случается поймать одну. Он калечит ее ударами лап с терпеливой и сосредоточенной жестокостью, свойственной его породе. Ей хочется плакать, когда он мучает малыша. Она знает, что следующим вечером взрослые вылезут из своего укрытия, и ей будет больно за них, она задумается, кто из них родители. Пусть кот будет котом и делает кошачьи штуки, иногда гордо бахвалясь злобной радостью охотника, о существовании которой его мурлыканье, как правило, заставляет забыть. Но ей бы хотелось, чтобы Жирный не убивал с таким упорством то, что она любит, и не бежал от того, чего она сама боится. Огромной саранчи с кокосовых пальм, например. Когда одной из них случается залететь на балкон и оттуда мощным прыжком в квартиру, Жирный куда-нибудь прячется, забыв о своем атлетическом сложении и изогнутых когтях. То же и с тараканами, за которыми кот никогда не гоняется, нарочито делая вид, будто вообще их не видит.

Тасс ненавидит тараканов, она знает, что это безобидные насекомые, но брат сказал ей однажды, что они, когда слишком размножатся, начинают кормиться с людей, особенно с детей, объедая ссадины на коленях, корочки в уголках глаз, а ночами, осмелев, заползают в уши и в ноздри, чтобы полакомиться серой и слизью. Под раковиной Тасс держит баллончики с инсектицидом, продажа которых недавно была запрещена. Она покупает их на австралийских сайтах. Лучше вдыхать яд, чем рисковать, что однажды ночью когорта тараканов заползет ей в уши. Или в уши Жирного, украшенные на концах красивыми рыжими кисточками.

Тасс включает телевизор и прокручивает доступные передачи на «Нетфликсе». Вот что ей хотелось объяснить Лори в прошлый раз: дома, вечерами, ей одиноко. Едва начинает смеркаться, как она боится времени, когда пора будет ложиться, боится минут без сна, превращающихся в часы, констатации «ну вот, бессонница», которой предшествует двести раз повторенный вопрос «Это бессонница или просто долго не идет сон?» Тасс множит попытки обезболить свои мысли: тут годится и чтение, и телевизор, а еще обжигающий душ, глубокие чашки с разными отварами, поглаживание гигантского урчащего тела Жирного, но то, что срабатывает в один вечер, обламывается в следующий. Сегодня она выбрала корейскую передачу, где чередуются спортивные соревнования в залах без окон и крупные планы атлетов – они заявляют, что пришли выиграть, и сразу после этого проигрывают.

Около полуночи она ныряет в кровать, пытаясь не делать резких движений, чтобы они не вырвали ее из оцепенения, в которое ее погрузил просмотр шести серий. Через несколько минут сна ни в одном глазу, и она нервно елозит по постели. Ищет нужную позу, но не находит, ей кажется, что она то проваливается в невесть откуда взявшиеся ямы, то обнаруживает бугры под коленями. Она борется со своим матрасом – умным, с памятью, за который, между прочим, дорого заплатила в прошлом году, купившись на слоган о революции в ее сне. Она не знает, что помнит матрас, но точно не ее.

И это вызывает у нее бесконечные вопросы.

Может ли у матраса быть плохая память?

И был ли у него хозяин до Тасс?

И помнит ли он прошлую жизнь, в которой был не матрасом, а, возможно, песчаным пляжем, или берберским ковром, или шоколадным муссом?

Теперь она точно не уснет. Она встает, открывает компьютер и начинает диалог онлайн с единственным человеком, который в сети в этот час, Изе, учительницей и архивариусом ее лицея.

У тебя тоже бессонница?

Нет.

Ответ суховат, но точки в диалоговом окне говорят, что Изе пишет что-то еще.

Я укладываю вещи.

Еду на Вануату на выходные.

А, класс.

Моя тетя говорит, что надо взять

водолазки или шарфы.

Зачем?

А у меня их нет.

Там что, холоднее, чем здесь?

Я перевернула все шкафы, нет.

Из-за колдунов.

?????

Она говорит, что колдуны Вануату суперсильные и в некоторых кварталах Порт-Вила они могут подуть тебе в затылок, когда ты прогуливаешься в толпе, и тогда тебе каюк.

Почему в затылок?

Изе начинает писать, останавливается, снова пишет и опять прекращает.

Это место тела – табу, там твой тотем, твоя жизненная сила. И потом, оно всегда открыто, я так думаю. Никто же не подует незаметно тебе в грудь на уровне сердца.

А, ясно.

Лучшего ответа Тасс не нашла.

Значит, водолазка.

Или шарф.

Могу тебе одолжить, если хочешь.

Спасибо.

Принесу тебе в лицей завтра.

Спасибо.

А у тебя бессонница?

Ага. Уже который месяц я не могу уснуть.

Неприятности на работе?

Нет

Личное?

На работе все хорошо.

Это твои ученики, осиное гнездо?

Я больше не могу выносить эту комнату. Мне кажется, что моя кровать и я вступаем в эпическую битву каждый раз, когда я ложусь.

Такое было с одной из моих кузин.

Эпическая битва?

Повезло.

Она думала, что у нее в постели насекомые или что-то в этом роде, но на самом деле ее сглазили.

Я в это не особо верю

Тасс спотыкается о свои воспоминания. После смерти баба Сильвен сказала то же самое ее матери, и тогда Тасс ей поверила. Она обижалась на мать – почему та не сделала все возможное, чтобы снять сглаз, защитить их от порчи.

Ты все-таки смотрела?

Что?

У тебя дома, не навел ли кто-нибудь порчу. Если хочешь, я могу дать тебе телефон женщины, которая сняла порчу с моей кузины.

Сильвен настаивала и даже пригласила кого-то, молодую женщину, которая оказалась ее маникюршей, но, уверяла подруга, могла сказать нужные заклинания, чтобы снять порчу. Перерыв весь дом, женщина нашла клок шерсти, листья и веточки под диванными подушками. Она нашла «порчу», потому что сама же ее подложила, проворчала мать Тасс.

Это была черепаха. У моей кузины. Сильная порча, знаешь ли.

Тасс не знает, какие предметы наводят порчу и все ли они связаны с животными. Ей не хочется просить Изе читать ей лекцию в ночи.

Я попытаюсь поспать. Спокойной ночи

Спокойной ночи

ДоУс готовится к рабочему дню в Медиполе, туго стягивает волосы, подпиливает ногти, выпрямляет свое маленькое кругленькое тело как заправский атлет. Надо будет поддерживать больных, поднимать их, мыть, и к концу дежурства руки станут как мешки с песком. Ее будут бранить или благодарить пациенты из разных палат, их близкие, врачи. Она никогда не знает, чего ждать, жестких, как железное дерево, слов или рук, которые ищут ее руку, чтобы крепко сжать. Такая работа, все через край, все меняется на глазах. С ней обращаются то как со служанкой, забывшей вымести углы, то как с героиней, которой надо аплодировать. Но героиня-то не того полета. Не Суперженщина, не неизвестный солдат, скорее, дамочка из тех, что выигрывают в телеигре, потому что помнят наизусть слова песен, о-ля-ля, это невероятно, исключительно, нет, вы представляете. Но никто на самом деле ими не восхищается.

День будет долгий, думает ДоУс, сначала больница, потом собрание группы. Она как-нибудь найдет силы – ты ж закаленная, как скажет ее коллега Беранжер, как будто это врожденное качество, как будто ДоУс не трудилась и не пережила многое, чтобы его приобрести. В автобусе она поудобнее устраивается на сиденье и закрывает глаза, чтобы немного доспать.

Во время ковида она получила свою порцию восхищения, маленьких речей и больших блестящих глаз, когда старики начали умирать, а ведь все было подумали, что избежали напасти остального мира. Многие месяцы ДоУс видела гнев, крики и плач, семьи, понесшие несколько утрат кряду, смотревшие с жутким удивлением на семьи, где все больные выздоравливали,– так это не всем, значит, суждена смерть, а только нам? Почему нам? Она видела дедов и бабушек, которые уходили в края деревьев и камней, когда их легкие отказывали. А иные возвращались к жизни после того, как их много дней накачивали кислородом, и были среди них такие, кто уходил домой как ни в чем не бывало, а другие не могли даже подняться на несколько ступенек, поди знай почему. Значит, последствия тоже выпадают не всем? Только вот ей или ему? ДоУс тоже подцепила его, этот вирус, в октябре, когда в Каледонии была зарегистрирована сотая смерть. Во время лихорадки у нее были видения, что-то плавало, что-то ползало, она видела, как недуг и ее тотем бились три дня. Она поправилась. Это было в прошлом году и уже кажется таким далеким, погребенным в одном из извивов времени. Двойная доза восхищения сиделками растворилась в бурной воде дней без смертей. Некоторым ее коллегам это не понравилось. У них еще остались шрамы от маски на переносице, а руки шелушились от спиртового геля, было слишком рано, они хотели еще маленьких речей, хотели еще больших глаз. ДоУс пожала плечами и продолжала. Ей не нужно признание, чтобы делать свою работу, она знает, как важны ее жесты, каждый день, даже когда больные ее оскорбляют. Особенно старухи внушают ей глубокое чувство полезности. Она моет их, выслушивает, пытается иногда сделать прически из их слишком тонких волос. ДоУс обожала свою бабушку, ее остроумие и звонкий смех, убывающую силу ее объятий. Ни одна старуха не должна умереть, не передав свой запас историй молодым женщинам, тем, что крутятся вокруг нее. Бабушки очень важны, особенно те, которые боролись, как бабушка ДоУс, бабушки с поднятым сжатым кулаком, бабушки, повторявшие подраставшим малышам: здесь Канакия. Не беспокойся, мой цветочек, ни о чем больше не беспокойся. Здесь Канакия. Без этих женщин, свято верит ДоУс, мы никогда не избавились бы от безнадеги. Потому что когда мужчины говорили то же самое детям, это было похоже на объявление грядущей войны. Но когда так говорили женщины, особенно женщины с седыми волосами, с обвисшими грудями, с артритными руками, это значило, что это уверенность, как бы уже-здесь.

ДоУс выросла в племени Святых. Это племя – не тысячелетняя канакская структура, изначально это не была их земля. Это мужчины, женщины и дети, которых выслали сюда век с гаком назад, изгнанные отовсюду, потому что их земли отдали концессионерам. Остается некая суета, беспокойство, вечное движение, словно содрогание, у их потомков, особенно мужчин. Они живут на обочине очень оживленного шоссе, и из-за безработицы у них предостаточно времени, чтобы смотреть на проезжающие мимо «Порше» и грузовики с никелем. Иногда они перекрывают шоссе. Потому что могут. Потому что это легко. У них много гнева и есть простой и действенный способ его показать. Когда шоссе перекрыто, они забрасывают машины камнями. Это жизнь не тихая и редко веселая. У молодых людей, живущих здесь, у Святых, больше шансов попасть за решетку. Когда они рождаются, им надо бы сказать: положа руку на сердце, если ты не проведешь в камере ни дня своей жизни, это уже подвиг. Не думай о том, что ты можешь сделать, сосредоточься на том, чего мог бы не сделать. Не сесть в тюрьму. Не умереть молодым. Не спиться.

Автобус подскакивает на выбоинах, и ДоУс не удается хоть несколько минут поспать, а ведь ей это так нужно. Дороги здесь скверные, она не знает, как они их строят, но каждые полгода приходится их ремонтировать, потому что они все в дырах, как будто невидимый великан черпает их ложкой. Через несколько сидений от нее мужчина лет сорока слушает на телефоне Канеки[19], без наушников и без зазрения совести. В автобусе ни одного белого, их почти никогда не бывает. Разве что редкие туристы, верящие в выражение «общественный транспорт», но не в этот час. Неужели даже у всех бедных белых, несмотря ни на что, свои машины? Или они предпочитают ходить на работу пешком, лишь бы их не видели в автобусе?

ДоУс иногда ездит на машине. Она не совсем ее. Машина общая. ДоУс делит ее с кузиной или с детьми этой кузины, и как ни пытаются все договориться о дне, часе и месте, часто машины нет, когда она ей нужна. Автобус надежнее, несмотря на медлительность и тряску. И даже на шумного соседа.

Уже два года друг детства ДоУс сидит в тюрьме. Его зовут Нарцисс. Имя не для каждого, но ему идет: у него красивый широкий нос, миндалевидные глаза, и когда он был на воле, то причесывался лучше всех мужчин Святых. Толстые черные косички ниспадали до плеч. В Камп-Эст[20] такими волосами уже не покрасуешься. Там он вообще мало что может. Полгода назад в своей камере взял вот и воткнул лопасть вентилятора себе в ногу, жуткая рана быстро воспалилась. Его выпустили на время госпитализации, этого он и добивался, но на всю жизнь остался хромым. ДоУс сказала бы, что дело того не стоило, но ДоУс никогда не жила за решеткой с сокамерниками, которые храпят, блюют, и крысами, которые так пронзительно пищат.

Она приехала в Медиполь, и большие раздвижные двери проглатывают ее с тихим резиновым скрипом.

– Как дела, Тереза?

– Хорошо.

В свой шкафчик, помимо одежды, она с трудом втискивает мягкую корзинку, в ней лежит угощение на сегодняшний вечер. Это будет важный для нее вечер. Два года назад именно ДоУс захотела открыть группу младшим братьям и младшим сестрам, тогда как Ручей предпочел бы оставаться группировкой с немногочисленными, но взрослыми и отважными участниками; ему хотелось, чтобы примкнуть к ним было решением всей жизни. НВБ поддержала ДоУс, она сказала: мелкие теряются в Вавилоне, они не знают, что делать вне школы, у них нет окружения клана, нет ритма поля, они болтаются, делают глупости и подсаживаются на глупости, которые делают. У них и без того опасная жизнь, и то, во что мы их вовлечем,– не худшее. Мы предлагаем им адреналин плюс дело жизни.

Есть мелкие, которые, раз попробовав эмпатии насилия, больше не возвращаются. Другие остаются, и их официально принимают, когда они выражают пожелание. Вот почему ДоУс собирает группу сегодня вечером: для приема двух новеньких, брата и сестры.

Переодеваясь, она замечает афишку на стене раздевалки – большие красные буквы: «ОСТАНОВИТЬ ЗАХВАТЧИКОВ». Она думает, что это политический месседж, и подходит ближе, но это лишь обложка практического руководства, изданного Музеем природных пространств. В нем список из семнадцати экзотических животных, которых надо отслеживать, наблюдать и сообщать, если их заметил. Постер с их фотками висит рядом. Здесь жаба-ага и азиатская оса, жук-носорог и расписная лягушка, европейский кролик и австралийская лягушка. У ДоУс не хватает духу просмотреть все семнадцать. Она уверена, что это повесил белый, один из тех, что щеголяют в маленьких овальных очочках. Белый, который не видит иронии в призыве «Остановить захватчиков» в комнате сиделок – по преимуществу канаков.

Взглянув в зеркало, она в последний раз убеждается, что волосы стянуты туго-натуго. Никто не должен поймать даже одну прядку. Потом ее глаза снова устремляются на постер. Маленький индийский мангуст. Зеленый геккон с тремя пятнышками. Она спрашивает себя, что делает музей, если ему сигнализируют о присутствии жабы-аги. Ее арестуют? А чего – возьмут да и поместят в камеру к Нарциссу!

Она слышала по радио, год назад или два, как одна женщина рассказывала, что изучала тюрьму Камп-Эст, и ДоУс еще помнит ее спокойный голос, когда она говорила, что запасы ваты и компрессов исчезают там с невероятной быстротой, и медсестра поначалу не понимала почему, в чем подвох. На самом деле, это было просто ради прикосновения, продолжала женщина, просто ради нежности. Заключенные берут вату и марлю, чтобы прикладывать себе к щекам или сжимать в кулаке. Как будто они держат птичку смешного размера, скажем колибри с красным клювиком или нежно-зеленую белоглазку, их охватывает то же чувство, желание плакать, огромная ответственность, нежность подрагивающих перышек и трепещущее тепло, которое говорит, что жизнь здесь, прямо под пальцами. Но в Камп-Эст из живой жизни есть в основном крысы, говорила женщина по радио. Поэтому заключенные заменяют королька ватным компрессом, и на несколько недель, даже, может быть, месяцев, этого хватает.

А когда не хватает, они хотят умереть.

И при достаточной решимости и недостаточном надзоре им это удается.

ДоУс обходит свои палаты.

– Как дела, Тереза?

– Хорошо.

С тех пор как ДоУс услышала от той женщины о нежности компрессов, ей снится тюрьма. В ее снах тюрьма построена из разных материалов, они остаются в руках узников, когда те хватаются за прутья решетки, трясут их и кричат. Иногда сны ласковы, а прутья сделаны из войлока и перьев. Иногда сны удушливы, прутья липнут к рукам, и кожа сдирается, когда узники хотят бежать. Чтобы отогнать страшные картины, проснувшаяся ДоУс очень быстро вдыхает и выдыхает через нос, пока они не исчезнут.

Идут часы, руки тяжелеют, подошва ног посылает глухие сигналы, а волосы стянуты уже не так туго. То, чего она боялась, случается в палате Старухи с диабетом. Пациентка жалуется, что ей сделали больно, еще до того, как ДоУс поднесла рукавичку, чтобы умыть ее. А когда ДоУс бормочет что-то успокаивающее, та хватает прядь ее волос и тянет, тянет. Сил в ее тощих руках мало, ДоУс больно, но все волосы на месте. ДоУс даже не бранит ее, она просто говорит: «Нет», твердо кладет руку женщины обратно на одеяло и продолжает свое дело. Бабушек надо любить, даже тех, что стали злыми от старости и страха смерти.

– Как дела, Тереза?

– Хорошо.

Иногда ДоУс представляет себе лица собеседниц, ответь она «Плохо», и этого ей достаточно, чтобы расхохотаться, чего, в свою очередь, достаточно, чтобы ее коллеги убедились, что задавать ей этот вопрос вполне безопасно. У Терезы всегда все хорошо. Даже когда голова горит, а руки как мешки с песком. Даже когда после долгих часов работы надо еще втиснуться в еле ползущий автобус.

Церемония приема близнецов проходит на одном из пляжей Ну. Это рядом с хижиной НВБ, но далеко от Медиполя. ДоУс бежала всю дорогу от остановки, так быстро, как только позволяют ее короткие ноги, но все равно солнце уже садится, когда она добирается до места. В сумраке полуостров кажется миром, совсем не похожим на город. Большие незастроенные пространства напоминают, что к Нумеа его привязали недавно и искусственно. Раньше, говорят холмы и серая вода, раньше, говорят скрюченные деревья и дороги, такие узкие, что кажутся едва прорисованными, раньше мы были островом, цельным, диким, и весь бетон, вылитый для ваших клиник, ваших университетов и ваших отелей, не заставит об этом забыть.

Близнецы, хрупкие, как два кустика, стоят перед циновкой, расстеленной на влажном песке. ДоУс, НВБ и Ручей по другую сторону, напротив. Брат и сестра вынимают принесенные вещи и выкладывают – это подарки. Здесь нет тканей, серебра и ямса, какие были бы на церемонии в традиционном клане. Близнецы дарят журналы, кока-колу, комиксы, стеклянные шарики, зелено-красно-желтую косметичку. Мальчик бормочет, тихо потупившись, что он берет слово и со смирением просит их принять, он говорит, что они с сестрой пришли без якорей и без мудрости старцев, и просит дать им то и другое. Он уверяет, что они уважают группу и хотят помогать, говорит: Спасибо за то, что вы делаете, я кончил. И добавляет Олети[21] в качестве заключительной благодарности.

Поскольку речь идет о юных новобранцах, слово должна взять ДоУс. В таких случаях отвечает она. Но близнецы обратились сперва к НВБ, которая хоть всегда и говорит, что лучше совершать акции, чем нести слово, однако чувствует особую ответственность за этих двоих. Вчера она вдруг сказала: я это сделаю. Поэтому она подходит к циновке, трогает каждый из разложенных на ней подарков и отвечает от имени группы:

Вы пришли, ведомые словом вчерашним и словом позавчерашним.

Кто бы ни отвечал, канва одна и та же. Сегодня, как сделала бы и ДоУс, как делает Ручей, когда приходит его очередь, НВБ рассказывает, откуда взялась группа, вписывает ее в более обширную историю, называет ее предков, обрисовывает ее важность и указывает близнецам их место в племени:

чтобы группа держалась всегда на одном поборнике,

защищенная от смут за ее границами.

Слушая ее, ДоУс чувствует, как сердце неровно бьется в груди. Когда она еще принадлежала к своему клану, истории на церемониях рассказывали длинные, и они были подлинными, уже знакомыми, уже повторенными: они связывали участников с предками и тотемами, ставили каждого на ноги и делали присутствующим. До ухода ДоУс жила в тысячелетней структуре, в почти вечном племени, которое Слово делало зримым, и бремя наследия порой давило ей на плечи, когда она стояла перед Большой Хижиной, но ни разу она не усомнилась в своем месте. Она спрашивает себя, чувствуют ли НВБ и Ручей то же, что и она,– утрату прошлого – каждый раз, когда проводят церемонию, дует ли и им в затылки сквознячок одиночества. Она наблюдает за ними украдкой, НВБ говорит, хмуря брови, с блеском в глазах, Ручей молча кивает. Они как будто недоступны сожалениям, не тронуты нехваткой, которая раздражает ДоУс. Она сосредоточилась на бессвязной истории, которую НВБ вываливает к ногам вновь прибывших. Теперь, когда у них есть только группа, нет и других предков, кроме тех, которых они выберут себе сами.

Мы выкормыши Леброна Джеймса и пастуха Давида,

потомки женщины Парихака,

мы слышали ропот Ву Тана на западе и ближе,

ропот восставших тысяча девятьсот семнадцатого года,

которые сожгли собственную хижину вождей в знак бунта,

мы рождены герильей под широкими листьями,

мы вскормлены молоком борющихся поэтов, непоседливых детей Деве и Спица[22].

НВБ принимает подарки и преподносит другие, теперь она выкладывает их на циновку: плоды из своего сада, бледно-розовые халаты – их ДоУс отдали в больнице,– деревянные фигурки, вырезанные Ручьем, на которых можно прочесть всегда одни и те же буквы, МПАТИ (эмпатия слишком длинное слово, этот вариант более хлесткий). Подарки церемонии не для пользы, они нужны, чтобы символизировать связь.

Эти дары – доля вас двоих. Пусть деды и бабушки спустятся в них, чтобы придать вам храбрость и силу в ночи.

Близнецы бережно берут их и прижимают к груди. На их лицах, таких похожих, ДоУс читает гордость и благодарность. Она не знает, в силах ли группа оправдать их ожидания, оправдать волнение, которое туманит их черные глаза и от которого дрожат губы.

Олети. Оле.

Несколько месяцев назад один мужчина, участвовавший в церемонии группы впервые, содрогнулся, услышав, как измываются над Словом, как стаскивают его с тысячелетнего ложа. Он дергался, пока ДоУс говорила, и несколько раз очень громко вздохнул. Она продолжала, потому что привыкла к волнениям мужчин. Эта роль традиционно не отводится женщинам. Женщины важны, они сплели циновку, они участвовали в дарах, но им не положена их доля слов. Это взаимодополняемо, говорят мужчины, как сухое и влажное. ДоУс продолжала, не обращая внимания на вздохи и нахмуренные брови, и надеялась, что вновь прибывший уразумеет: они в группе иначе понимают взаимодополняемость,– но не успела она закончить, как мужчина обозвал их фальшивыми канаками. Настоящие, сказал он, живут в племени, слушают предшествующие поколения и воспитывают следующие за ними. И добавил, выкладывая каждое слово как кубик сахара:

– То, что вы делаете, нехорошо.

ДоУс тогда очень огорчилась. Говорила ведь она, так что почувствовала, что он метил лично в нее. Ее фальшь он заметил. Здесь, хотела вскричать ДоУс, бия себя в грудь, Канакия как раз здесь. Но достаточно кому-то отказать ей в этом, чтобы она усомнилась. Ей вспоминаются слова стариков, когда она уходила: что-де она о себе возомнила, она всего лишь канака «кушать подано».

Поэтому сегодня вечером, когда они возвращаются пешком к отстроенным частям Ну, туда, где ходят автобусы, туда, где ездят машины, она тихонько рассказывает близнецам, что группа – не причуда, какой может показаться с точки зрения традиции. Канакские легенды полны целых деревень, которые бегут от великого Вождя, несправедливого или жестокого, и находят убежище в других местах. Быть канаком, говорит ДоУс, значит знать, что справедливо, что есть честь, и быть способным унести ее в другое место, если кто-то ей угрожает или втаптывает в грязь. То, что мы сделали с группой,– канакское. Но, залезая в тряский автобус, она не совсем в этом уверена.

Октябрь

В выходные или на неделе с возлияниями

разъезжать на тачке и кадриться

а потом домой лупить подругу.

Деве Городе[23]. Канакские заповедники, из сборника «Под пеплом раковин»

По дороге в лицей, опаздывая, Тасс ведет машину одной рукой и доедает остатки дряблого багета другой. Она не успела прогнать забравшихся на него крошечных муравьев, но больше на завтрак ничего нет. И опять плохо спала, проворочалась до раннего часа, когда комнату залил свет, а кондиционер захлебнулся, не в силах справиться с подступавшей снаружи жарой. Она начинает сегодня в десять и вот ухитрилась опоздать.

Радио, настроенное на поиск станций, предлагает ей быструю, прерывистую последовательность, включающую репортаж о певце из Маре, который Тасс слышала уже тысячу раз, с самой первой своей поездки, а теперь – интервью скульптора, как он проводит мастер-классы в тюрьме, ждем вашего звонка в студию,– а сквозь помехи песня Джимми Клиффа, который не убивал,– и объявление мужчины, продающего конуру, потому что его собака, проклятая псина, жить в ней не хочет, и еще…

Когда она приезжает в лицей, месье Эмманюэль стоит у ворот в обществе двух жандармов. К их темно-синим, слишком плотно сидящим формам не идет его гранатовая рубашка с короткими рукавами и неизменный галстук.

– У вас есть минутка, мадам Арески?

Ответить бы ей, что урок уже начинается, но ведь и так уже опоздала. Так что она предпочитает не привлекать внимания к тому факту, что уже должна быть в классе.

– Это насчет двух ваших учеников, Селестена и Пенелопы.

Месье Эмманюэль вставляет, что он уже ответил на вопросы жандармов, и по его мягкому и усталому тону она понимает, что он вряд ли много им сказал и вообще думает, что им здесь не место. Нет эквивалента медицинской тайны для преподавательского состава, но месье Эмманюэль наверняка полагает, что он должен быть. Он говорит, что, помимо того отсутствия в – когда бишь это было, мадам Арески? В прошлом месяце? Да, вот-вот – того неоправданного отсутствия в сентябре, никто не может ни в чем упрекнуть близнецов. И ведь они вернулись в класс. Их поведение вполне удовлетворительно – месье Эмманюэль повторяет формулировку как надежный речевой щит,– вполне удовлетворительно, не правда ли?

– Абсолютно,– отвечает Тасс, энергично кивая.

Она спрашивает себя, заметил ли директор маленькую татуировку у брата и сестры на левой руке.

Она удивлена, что жандармы пришли поинтересоваться Пенелопой и Селестеном. Спроси ее, кто из учеников может иметь проблемы с законом, она бы о них и не подумала. И назвала бы только имена мальчиков. Почему эти люди говорят о Пенелопе? Обычно проблема жандармов – мальчики. Не все мальчики, конечно, редко мальчики-французы и не чаще мальчики-кальдоши, хотя они, бывает, уходят в лес вместе с сыновьями скотоводов, которые бросают школу раньше положенного возраста и прячутся, чтобы их не заставили туда вернуться. Проблема жандармов – мальчики-канаки. Сами они, конечно, так не скажут. Может быть, скажут канаки, но не скажут мальчики, и это часть проблемы: для старших они уже мужчины. И Тасс отлично знает, что, когда спускается ночь, часть этих мальчиков походит на мужчин, и не видно, что их усы – всего лишь тень, неразличимы их по-детски округлые щеки, и потом, они делают вещи, которые делают мужчины, или, вернее – поскольку для Тасс они все равно мальчики,– делают то же, что большие, они делают это, чтобы чувствовать себя большими или чтобы выглядеть большими, делают напоказ, что вынуждает жандармов видеть их, и жандармы думают, что эти мальчики, делающие то же, что делают большие,– мужчины, и открывают охоту и на них тоже.

Когда спускается ночь, мальчики достают бутылки, сигареты, косяки, еще бутылки, банки пива, стаканчики, иногда таблетки, но в основном бутылки и банки, а потом грузят их в машины, которые им не принадлежат, и слишком быстро мчатся на этих машинах по неосвещенным дорогам, кружа по холмам и горам, пока не остановятся где-нибудь, чтобы употребить часть бутылок, банок и косяков, их футболки ярких цветов сходятся в содрогающемся круге, а потом они садятся обратно в машины. Они не застегивают ремни безопасности, их шлепанцы застревают под педалями, они высовывают босые ноги в окно или – когда у машины откидывается крыша – стоят на заднем сиденье, и их головы и руки торчат из отверстия как букеты. Они кричат, и поют, и размахивают бутылками и банками, и Старцы думают, что они безумны, а жандармы – что они опасны, Тасс думает о смерти своего отца, а мальчики считают себя бессмертными. Когда они попадают в аварию, что не редкость,– они понимают, что не бессмертны, или же не понимают вообще ничего, они по другую сторону и не могут больше ничего понять, и уже слишком поздно. Когда обходится без аварий, они пьют и курят там и сям, на обочине дороги, неведомо какой дороги, которая никуда не ведет, а они едут по ней в одну сторону несколько часов, а потом в другую – всю вторую половину ночи, сами не зная куда, мальчики говорят «Едем в Коне», и можно подумать, что они едут с определенной целью, что их ждет вечеринка где-то там, в доме друзей, или красивый вид, или даже боулинг, но нет, они хотят сказать попросту «Едем туда-то», а добравшись до места, разворачиваются или же катят дальше: «Едем теперь в Пум». Едут и пьют, и едут, и пьют, иногда сбивают оленя, чьи глаза блестят синевой в темноте, но не так ярко, чтобы мальчики его заметили прежде, чем он выйдет на дорогу, иногда они наезжают на упавшие ветки, иногда ни на что не наезжают, просто едут, останавливаются и пьют, едут еще и еще, и часто бывает, что под конец сжигают машину, как если бы машина была просто еще одной взятой с собой бутылкой, которую надо прикончить, прежде чем вернуться домой.

Селестен еще не в том возрасте, чтобы водить машину, но Тасс не сомневается, что он водит. Иногда белки его глаз красные и желтые, совсем не белые в понедельник утром. Если пьет, значит, водит. Здешние мальчики не знают, что бутылки существуют без машины. Так что да, жандармы. Не так уж это и удивительно.

Ей хотелось бы сказать двоим мужчинам: что бы Селестен ни натворил, кто-то другой натворил то же самое до него, верно? Вот в чем проблема на этом острове. Даже если не знаешь всех, то все равно знаешь почти всех, в том смысле, что знаешь все типы личностей, которыми можно стать, взрослея, их не так много, они все здесь, и впрямь не придумаешь тут ничего нового, каждый играет партитуру другого, каждая входит в роль другой, все уже было здесь, ты становишься взрослым для малыша, родителем для ребенка, как будто все пересаживаются на один стул вправо, но всегда вокруг одного стола. Что бы он ни натворил, хочет сказать Тасс, другой мальчик натворил то же до него, и этот мальчик должен был уже расплатиться, не правда ли? Так разве нельзя считать, что прежние мальчики расплатились за всех, а тем, кто только уныло повторяет, нет нужды проделывать весь путь, всем понятно, куда они идут…

Она молчит, и жандарм настаивает:

– То, о чем мы говорим, очень серьезно, мадам.

И лицо (естественно, серьезное) мужчины становится еще строже и еще трагичнее. Он говорит вовсе не об автомобильной аварии. Он нанизывает слова типа «подозрение, факты, оружие, перегруппировка, организованная банда, сепаратисты, события».

На его голубой рубашке знак «Национальная полиция». Это значит, что он не совсем жандарм. Но в детстве Тасс несколько лет росла в джунглях, там всех людей в форме называли жандармами, и ей трудно избавиться от этой привычки. Она родилась в 1989-м, не знала десятилетий насилия, когда билась в судорогах вся эта территория, но она знает, что именно жандармов все видели тогда в новостях, жандармы колесили по большим холмам, где скотовладельцы стреляли в канаков, а канаки поджигали фермы, тех же жандармов захватили в заложники в Увеа, и снова жандармы пошли на штурм, чтобы их освободить. Жандармы были надеждой одних в сердце смут, ужасом других, жандармов обвиняли в том, что они переходят границы или делают недостаточно, убивают без причины и мало убивают. Вооруженная власть всегда будет зваться жандармом для Тасс. Сегодня ее глаза читают ПОЛИЦИЯ на машине, комиссариате или форме, а мысль дополняет: ЖАНДАРМ. Жандармы выходят из полицейской машины, да, они ходят на работу в комиссариат, они жандармы в полицейской форме, в чем проблема? Жандарм для Тасс – это образ жизни, призвание к порядку, позиция и сила. Это, как и поэт, не означает деятельности, за которую платят зарплату.

Из двух жандармов-которые-на-самом-деле-полицейские у того, что больше говорит, странное лицо, напоминающее жевательную резинку с двумя вкусами: верх совсем детский, с гладким и блестящим лбом, круглыми голубыми глазами, а низ принадлежит мужчине лет сорока, побритый наспех, с глубокими складками вокруг рта (строгая слева, трагическая справа). Его зовут Шенонсо, красивое имя, он ненамного выше Тасс, но вдвое шире в плечах.

– В данный момент вы же понимаете, что мы опасаемся.

Тасс не знает, что он имеет в виду под «моментом». Точнее, она колеблется: он может говорить о нынешнем политическом периоде, этой размытости, в которой страна находится около года, в то время как три референдума, предусмотренные Нумейским соглашением, уже прошли, похоже, не решив ни одного вопроса. Размытость, разумеется, причина для опасений, размытость может привести к безумию и аморальности. Но может быть, жандарм-полицейский говорит скорее о приближении 5 декабря и годовщины резни в Ваан Ятте[24]. Будь Тасс представительницей Французского государства (но она всего лишь преподаватель на замене), плоховато бы ей было в те минуты, когда часть населения вспоминает, как десять канаков-активистов Фронта народного освобождения не то были расстреляны из винтовок в своей машине, не то прикончены в реке и сожжены уже мертвыми, а французское правосудие не осудило их убийц. Но будь Тасс представительницей французского государства, у нее так же болел бы желудок при приближении 22 апреля (1988, начало захвата заложников в Увеа), как и при приближении 5 мая (штурм грота Увеа) и даже 1 сентября (1878, смерть Атаи). Ее боли, впрочем, не ограничивались бы календарем: ее бы трясло от целых периодов. Тасс была бы особо тревожной представительницей Французского государства. Она не знает, таков ли ее собеседник. Может быть, он говорит о визите министра внутренних дел через несколько недель и о необходимой поэтому особой безопасности, а может, просто хочет сказать, что сегодня понедельник, а он ненавидит понедельники.

Она так долго колеблется, что невежливо затянула с ответом, и двое жандармов смущенно опускают глаза, изучая собственные башмаки. Один из них чешет крыло носа.

– Мы отпускаем вас на урок, мадам Арески,– говорит директор.

Душевой бак в квартире ДоУс полон темной и липкой жидкости. Сколько она ни пускает воду на испачканные шорты, все равно выходит грязь, она прячется в швах, пропитала всю ткань.

Они перепачкались с ног до головы этой ночью. Даже близнецы, которые поначалу боялись, что дядя задаст им перцу, если придут чумазыми. Через час или два они стали копать вместе с НВБ, ДоУс слышала перешептывания, возгласы, и, когда группа ушла, подростки были такими же грязными, как все. Они переоделись у багажника машины и стояли, не зная, что делать с испачканными вещами. Дай, сказала ДоУс, протянув руку. Дай я постираю их для вас, так вас не будут ругать.

Теперь она немного жалеет. От каждого движения ее рук красноватые капли разлетаются по маленькой ванной. Придется все отмывать, когда она отстирает одежду. Пока это похоже на место преступления.

НВБ сначала помогала ей, но сегодня утром она, кажется, не в настроении. Быстро поднялась, ворча, что разболелись колени. Она прохаживается туда-сюда, бродит по квартире, хватается за стены, как будто поверить не может, что они есть. Она не любит такого типа построек, не понимает, как можно хотеть здесь жить. Ее место – незаконно занятый пустырь на полуострове, в хижине из дерева и листового железа. Когда она стоит в ней, у одного из широких прямоугольных проемов, ей кажется, что вокруг только холмы, деревья и море (она нарочно не замечает несколько диких свалок между ней и океаном). У ДоУс окна сразу и не найдешь – приходится вставать на цыпочки, чтобы посмотреть в них. У ДоУс две комнаты, из них совсем не видно, что там снаружи.

Из спальни, зевая, выходит Ручей. Он уснул через несколько минут после того, как они все трое вернулись со своей миссии. В машине он был еще возбужден тем, что они совершили, и все повторял: «Крепко, крепко». В квартире ДоУс снял грязную одежду, чтобы принять душ, и уснул, стоя под горячей водой, уткнувшись лбом в квадратик плитки, украшенной гирляндами цветов. Женщины вдвоем отвели его в постель. Он оставлял коричневатые следы на линолеуме, деформированном от жары и сырости. Простыни ДоУс, вероятно, похожи теперь на плащаницу, с отпечатком тела Ручья, обрисованным остатками грязи.

Он бормочет, что ему снилась тюрьма в его недолгую ночь. Он был учителем в тюрьме, но, входя, чтобы обучать зэков баскетболу, видел, что все они превратились в птиц, разных птиц. И низкое пение наутау звучало в камерах из какого-то места, а он не мог понять – откуда. ДоУс не отвечает. Она думает, что это ее сон, который Ручей мог подцепить, уснув в ее постели. Сон остался на подушке и вошел ему в ухо.

Ручей добавляет, что виденное во сне – знак. Сон призван напомнить ему о постройке новой тюрьмы в Коне, на севере острова. Он в этом уверен. Работы запаздывают, и тюрьма, которая должна была быть уже открыта, еще зияет повсюду, оставляя им возможность вмешаться. Группа должна что-то сделать. НВБ перебивает его слишком громким голосом:

– Не может быть и речи.

– Если это все, что ты можешь сказать, значит, сказать тебе нечего,– спокойно отвечает Ручей.

Он делает несколько шагов, шатаясь спросонья, и опирается на дверь ванной. Угу, говорит он, здесь настоящая стройка. ДоУс смотрит на свои красные руки, на бесформенную кучу под душем, на застоявшуюся воду, и усталость наваливается ей на плечи. Конца этому не видно. Конца этому никогда не будет. Все ароматы Аравии и т.д. Ручей опускается рядом с ней на колени и принимает эстафету.

– Ты-то со мной согласна, правда?

ДоУс думает о печали Нарцисса и его искалеченной ноге. Думает о компрессах и марле. И потом, ее бабушка боролась за освобождение заключенных в 1970-х годах, она иногда рассказывала ей, как провела день с подругами и сестрами по борьбе, приковавшими себя к ограде комиссариата в поддержку заключенных из племен Куанде-Уипуэн. Она показывала пару фотографий, ее лицо без морщин, африканская прическа под Анджелу Дэвис[25], поднятые кулаки. ДоУс находит, что это вполне респектабельная форма борьбы.

– Но она требовала освобождения политических заключенных,– протестует НВБ,– это не имеет ничего общего с тем, что он хочет делать сейчас.

– Я не говорил об освобождении кого бы то ни было,– возражает Ручей.

И добавляет:

– И потом, все заключенные – политические, don’t you think[26]?

– Нет,– твердо отвечает НВБ.– Есть и такие, что убивали детей.

Детство для НВБ святое. Ей невыносимо, когда его пачкают, поносят или ограничивают его свободу, от этого у нее жжет нутро и сводит челюсти. Она говорит: это не просто потому, что она мать и Малыш для нее все. Говорит, что это еще и политическая позиция: только дети увидят завтра и все, что будет потом, ей про это думать слишком поздно. Еще говорит: кто обижает ребенка, замыкается в сегодняшнем дне, а чтобы любить сегодняшний день, надо быть белым и приверженцем режима, потому что канаки – это день завтрашний.

– Помню, я что-то слышал,– говорит Ручей мечтательным тоном,– о французской группе девяностых годов. Они подмешивали сахар в бетон для тюрем, чтобы их стены были хрупкими. А иногда, если не удавалось проникнуть на стройки, просто посылали письма, в которых писали, что подмешали сахар в бетон. Очень официальные письма, с частью планов новой тюрьмы и платежными квитанциями в подтверждение своих слов.

Он смотрит, как маска НВБ медленно смягчается, челюсти вновь становятся подвижными, а рот полногубым.

– Внушить, что стены хрупкие, что тюремная система держится только на кристаллах сахара – это опыт яростной эмпатии.

НВБ уже улыбается. Она за эту акцию. Одежда в руках Ручья истекает бледно-оранжевой водой. Он выкручивает ее сильно, как может, потом шевелит онемевшими пальцами.

– Это немного времени у нас займет,– добавляет он.– Можно продолжать все остальное.

– Я этим займусь,– предлагает ДоУс.– А НВБ пусть сосредоточится на статуе.

– Прекрасная акция,– одобряет Ручей, слегка цокнув языком.

НВБ кивает без ложной скромности. Она знает, что ее акция сильно прозвучит, если удастся. Знает и то, что на это понадобится время и терпение. Она выдвинула эту идею в конце июня, но не знает точно, когда это кончится. Не знает и того, сколько членов примут в ней участие на текущий момент. Может быть, человек тридцать. Может, и больше, если все братья и сестры по очереди передадут друг другу информацию.

В нижней части площади Кокосовых пальм с 26 июня стоит бронзовая статуя, изображающая рукопожатие Жана-Мари Тжибау и Жака Лафлера тридцать четыре года назад, при подписании Матиньонских соглашений. В этот день делегация сторонников независимости, которую возглавлял Тжибау, и делегация поборников режима под руководством Лафлера должны были найти политическое разрешение конфликта, раздирающего Новую Каледонию,– того самого, какой Франция с понятной всем стыдливостью называет «событиями». Мы выйдем оттуда с миром или с войной, предупредил Мишель Рокар, премьер-министр. Подписанные после ночи бесконечных переговоров соглашения положили начало десятилетию политики развития территории, цель которой – уладить разногласия между сообществами. По окончании этих десяти лет, обещают они, каледонцам будет позволено высказаться об их независимости. Статуя должна увековечить это примирение, дух спокойствия, преодоление и путь, пройденный с конца 1980-х годов. От двух мужчин в их бронзовой версии исходит доброжелательность, пожалуй, даже добродушие. Они улыбаются, скулы приподняты, Тжибау держится восхитительно прямо, но в позе Лафлера есть что-то расхлябанное, немного небрежное. Статуя реалистична, это значит, что, хоть они оба больше натуральной величины, пропорции были соблюдены, и Лафлер выше Тжибау.

Эта статуя, объяснила НВБ сначала Ручью и ДоУс, потом нескольким десяткам случайных членов группы,– ложь. Если верить ей, Лафлер и Тжибау на равных, статуя утверждает, что рукопожатие 1988 года досталось и тому и другому одинаковой ценой, что это два взаимозаменяемых лидера. Но, когда они подписали Матиньонские соглашения, Тжибау знал, что повязан гибелью девятнадцати человек в Увеа несколько недель назад, смертью своих собственных братьев, вырезанных в Тьенданите в 1984-м, смертью Элуа Машоро[27], а до них были еще убитые в 1917-м и убитые в 1878-м. Он должен выбрать примирение, а не месть, говорит НВБ, и даже выбрать примирение против правосудия, ведь убийцы его братьев были оправданы, закрыть глаза на то, что у него отняли, протянуть руку в надежде, что правосудие свершится позже, для других, несмотря на меры амнистии, включенные в соглашения, суды, которые так и не состоялись, объяснения, которых никогда не получить, прошлое отринуто, прошлое не исправить, и остается лишь верить в завтрашний день. Статуя с этим рукопожатием нивелирует весь масштаб конфликта, превращает Тжибау в маленького улыбающегося Будду, она говорит, что поладить легко, как будто ему не пришлось бороться с собой, чтобы пожать эту руку, как будто никогда, в момент усталости и уныния, какого НВБ даже представить себе не смеет, перед призраками мертвых родных и образами свободных убийц на телеэкране, он не шептал, что устал от запаха белых. Рукопожатие стоит ему много дороже, чем Лафлеру. Оно стоит ему мучительных конфликтов с другими сторонниками независимости, которые обвиняют его в подписании компромисса комнатной температуры на костях их погибших сторонников, и он-де не должен сам, один, устанавливать время покоя. Год спустя это обойдется ему еще дороже – он будет убит Джубелли Веа[28]. Рукопожатие 1988-го – это заключенная сделка для Лафлера, сделка щекотливая и историческая, но все-таки сделка, тогда как для Тжибау это вопрос веры. Статуя рассказывает невесть что. Речь идет не о том, чтобы ее снести, уточняет НВБ, французы с ума сходят, когда сносят статуи, никто никогда не одобрит подобного требования. Речь о том, чтобы ее расшатать. Надо суметь сдвинуть ее основание, большой бронзовый квадрат, недавно установленный на новой площади Мира, под углом 36 градусов, и тогда Тжибау станет выше Лафлера. А это значит, объяснила НВБ, что надо подкопать землю под тем краем статуи, где Лафлер.

– Я должна сказать вам кое-что,– она вдруг круто меняет тему.– Я возьму близнецов к себе.

Ручей продолжает выкручивать одежду, отжимая ее, реакция – ноль.

– Почему они не останутся у дяди? – спрашивает ДоУс.

Мысль, что, вступив в группу, близнецы отделятся от своей семьи, еще больше удалятся от клана, кажется ей опасной. Группа не для того, чтоб подменять собой все социальные структуры, помогающие ребенку расти. Никто из них этого не умеет, они не должны это делать.

НВБ испускает вздох, похожий на свист. Она у них не спросила почему. Сегодня ночью ребята сказали ей, что не могут остаться там, вот и не останутся. Им будет далековато добираться до лицея, но она примет их как полагается, Малыш будет ласкаться к ним, если ему захочется, соседи не станут задавать вопросов, потому что в сквоте редко задают вопросы, ну и ето, все такое… Как бы то ни было, она не спрашивает разрешения. Она просто информирует.

Звонок в пустоту – четвертый раз, пятый, и Тасс счастлива, что мать не снимает трубку. Еще один гудок – и включится автоответчик, она с натужным весельем заверит, что все хорошо, сообщение будет короткое, как требует вежливость, но достаточно длинное, чтобы не грызть себя за то, что целую неделю не звонила. Если бы мать приняла звонок, она посвятила бы разговору ненамного больше времени. Она сейчас у входа в бар, где собрались ее коллеги. После быстрого обмена любезностями она сказала бы, что ее ждут, торопят, целую, хорошего вечера, да, хорошего вечера, целую. Она всегда звонит матери на бегу, перед тем как сесть в машину или на перемене. Это жесткие рамки, они позволяют не затягивать разговор. Сильвен может сколько угодно бранить ее и говорить о неблагодарности, но Тасс-то знает, что на карту поставлено нечто другое. Это не просто проблема «мать – дочь», а разлом политический. Мать, конечно же, ей мать, но она не ее народ. С такой исходной точкой общение легким быть уже не может.

Когда Тасс жила во Франции, она не раз навещала бабушку и деда с материнской стороны, Жака и Мари-Жо, и младшую сестру матери, тетю Сильви. Они только один раз приезжали в Новую Каледонию, когда Тасс было пять лет. Слишком далеко и слишком дорого, извинялись они потом. Их не упрекнешь в криводушии: это и есть слишком далеко и слишком дорого. Но проблема была глубже: ни Жаку, ни Мари-Жо не хотелось признавать своим присутствием на краю света, что их старшая дочь действительно поселилась там. Они до сих пор ждали, что она вернется. Когда Тасс уехала учиться в метрополию, Паскаль жила в Новой Каледонии уже двадцать пять лет, однако дед и бабушка говорили о старшей дочери так, будто она не хочет возвращаться из летнего лагеря, потому что ей там очень весело. Разумеется, в этом вечно откладывавшемся возвращении они винили отца Тасс, но не могли сказать этого прямо и грубо ни дочери, ни внучке, потому что этот человек умер, а мертвые, как всем известно, требуют, чтобы о них говорили с особой деликатностью. И когда Тасс их навещала, у Жака и Мари-Жо не иссякали «Что за странная идея» и «Это любопытно», «Я никогда не понимал почему» и «Ах, наша Паскаль всегда делала, что ей вздумается», лишь бы не сказать: «Твой отец украл у нас твою мать.» Они регулярно возвращались к нелепой идее, пришедшей в голову этому мужчине: закрутить роман с жительницей метрополии на каникулах:

– Вы-то там должны знать, что люди оттуда уезжают. Австралийки, да, слыхали, куда ни шло, это хоть рядом, но зачем домогаться француженки?

А Мари-Жо вздыхала:

– Дело ведь не в том, что мужчины здесь редкость. Если бы у Паскаль никого не было, я бы поняла. Но они выстраивались в очередь, в о-че-редь, вечерами сидели в кустах, все уговаривая ее выйти.

Этот странный образ мужчин-в-кустах напоминал Тасс скорее прикрывшихся серыми плащами эксгибиционистов, чем воздыхателей, но она ничего не говорила. Потому что Паскаль три раза была Мисс Корсо Флёри[29], подхватывала Сильви с восхищением никогда не выигрывавшей – а может, никогда и не участвовавшей в конкурсах красоты, всегда державшейся в тени сестры,– так что, конечно, мужчины выстраивались в очередь, а в итоге… Вопрос повисал в воздухе незаданным, но от простого намека ложечки замирали в высоких стаканах со слишком светлым кофе: И вот почему же избранником стал твой отец? Позвякивание о фарфор предлагало эрзац разговора. А почему она не вернулась после его смерти? Чтобы не травмировать нас еще сильнее, думала Тасс, вращая ложечку. Мы потеряли отца, не терять же вдобавок весь архипелаг.

Через силу стремясь к эмпатии, она понимала смятение Жака, Мари-Жо и Сильви. Да ведь они чувствуют, наверно, то же, что и она: Паскаль не подходила для Новой Каледонии. Даже после тридцати лет на краю света та остается жительницей метрополии. Своих детей она считает каледонцами, но не себя. Она из Марли-ла-Виль и слишком долго прожила там, чтобы у нее могли вырвать его из плоти, переформатировать ее рефлексы.

Перед первым референдумом о независимости в 2018-м, с открытием сезона голосования, который затянется на долгих четыре года, Паскаль сказала Тасс:

– Наверно, хорошо, что твой отец не дожил и не видит этого. Я не знаю, как бы он это пережил.

Тасс ненавидит такие фразы: она не знает, правда это или нет, об отце у нее сохранились только детские воспоминания. Но особенно ей ненавистно думать, что отец мог бы дожить, как если бы он появился на мгновение и был бы тотчас от нее оторван. Вновь начинает кровить под корочками. Она все же спросила мать, почему та так говорит. И Паскаль ответила, что ее отец носил в себе все воспоминания своего бедного детства, запахи масла, и бензина, и гаража, и еще более бедного детства своих родителей, хотя ни Поль, ни Мадлен никогда ему ничего не рассказывали, но такие вещи чувствуются, и, наверно, так же, как бремя нищеты деда и бабушки, прадеда и прабабушки, и неясность, ужасная и полная, вокруг прибытия – разумеется, нищего, разумеется, трудного – самого первого предка. Вся семья тяжело работала с надеждой, что детям будет расти лучше, и из поколения в поколение они добились этого, медленно и трудно. Но независимость привносила шаткость, против которой упорная работа была бессильна: может быть, теперь дети будут жить не так хорошо, как они, и дети детей тоже. Может быть, наступит время упадка, обрушения, скудости и отъездов. Твой отец был не из тех, кто спокойно думает: и наши дети тоже будут жить в нужде. Какой родитель может хотеть этого? Его убило бы, доведись ему выбирать: да или нет. Благо страны против блага его детей, или наоборот. Пожертвовать собой ради законных чаяний канаков. Пожертвовать верным решением твоему счастью.

– А ты – ты не задаешься такими вопросами?

Мать выдохнула через нос. Она – другое дело. Она живет на территории достаточно давно, чтобы получить право голоса, она входит в корпус избирателей, специально определенный для референдума, но не чувствует себя вправе высказываться. Она приехала сюда из любви и осталась из любви – даже ее вдовство есть любовь, ее решение окружить себя только мебелью и больше не интересоваться людьми. Все, что у нее когда-то было каледонского,– семья, сначала полная, включая мужа, а теперь только дети. Если бы ни один из ее детей по возрасту не имел права голоса, тогда, конечно, да, она пошла бы сказать «да» или «нет» в день референдума, чтобы у ее семьи был голос. Но Тасс и ее брат достаточно взрослые, и они-то каледонцы. Они носят фамилию, которой пять поколений, у них была возможность жить во Франции, и они ею не воспользовались. Этот референдум в конечном счете их дело, не ее. Впрочем, Паскаль никогда не спрашивала Тасс, как она голосовала, ни в 2018-м, ни в 2020-м, ни в 2021-м.

Тасс сует телефон в сумку и входит в бар. Помещение огромное, плохо освещенное, с игровой площадкой в центре, где теснятся дети, пользуясь сумраком, чтобы играть буйно, их крики заглушает музыка, звучащая из колонок над стойкой. Вокруг площадки расставлены длинные столы, занятые родителями, которые счастливы, что не надо при разговоре оглядываться на свое потомство, и группами коллег, в том числе коллегами Тасс, которые изо всех сил перекрикивают детей и последнюю песню Билли Айлиш. У женщин большие серьги в ушах, ажурные топы с леопардовым принтом, угольно-черная подводка вокруг глаз. Почти у всех длинные шелковистые волосы. Их усилия навести красоту искренни, почти кричащи. Тасс тоже приоделась, длинное изумрудно-зеленое платье и туфли на каблуках. Она помнит свое удивление, когда обнаружила десять лет назад в Париже, что существуют ироничные стрижки, силуэты второй степени. Никто за этими длинными столами не играет в отход от эстетических кодов, в их цитирование или разоблачение. Одеться на выход – это одновременно соревнование и доказательство уважения друг к другу. У такого может быть только первая степень.

Я спрашиваю: будущее Каледонии – никель? Потому что это было нашим будущим в прошлом, потом это было нашим прошлым, а теперь кое-кто говорит, что это снова наше будущее. Кто верит, что будущее за никелем?

Лори орет: Тесла. Изе возражает: Китай! Уильям размахивает руками: Да прекратите же, прекратите, он как рождественский календарь, этот остров! Вы уже открыли все клеточки и схарчили все шоколадки. Вскрывать больше нечего. Тасс спрашивает: А как же туризм? Лори: Мы слишком дороги! Уильям: А они, кстати, слишком уродливы. Вокруг визжат от смеха. Но ведь так и есть! Туристы, будь то французы или кто угодно, заявляются сюда, одетые как клошары, вдобавок получают солнечный удар на второй день и вот уже выглядят как красные и опухшие бродяги. Лори отвечает: О’кей, они уроды, но и мы никакие насчет обслуживания клиентов. Тасс добавляет, что акулы тоже наносят ущерб бизнесу. Они размножаются ровнехонько южным летом, все самки подплывают к берегу и каждый год кого-то едят, мы становимся Реюньоном, друзья! Руки прочь от акул, говорит Уильям, Сенат сказал, что надо оставить их в покое, это тотем. Лори морщится: ее тотем ест детей. Аху-у-у-у, взвывает часть стола, вспомнив последнюю трагическую акулью охоту.

Уильям достает из рюкзака французскую газету, и его тут же припечатывают кличкой «буржуа». Кто здесь читает такую газету? Кто вообще читает газету в бумажной версии? Может, он еще закурит трубку? Посмотрите сюда, говорит он. Они печатают портреты мужчин и женщин, которые строят Каледонию сегодня, и, конечно, хотят услышать рассказы о том, какой будет Каледония завтра. Смотри, смотри, на сей раз здесь успешная предпринимательница, японо-кальдошского происхождения, ее зовут Цуда, и ее семья занимает высокое место в Нумеа, с тех пор как ее отец сколотил состояние. И что она нам рассказывает, Мод Цуда? Она говорит о каледонской экономике «под капельницей» – о, все обожают это выражение, я даже знал одного кузена, который уверял, что это он его изобрел. А почему она «под капельницей» – эти слова у них во рту как конфитюр из гуайявы каждый раз, когда они их произносят,– а как насчет экономики Ле Каю, а? На кого Мод Цуда возлагает ответственность? На жителей метрополии с их надбавкой? На большой бюджет восстановления равновесия? Наследников, как она, которые жиреют на родительских успехах, ничего не перераспределяя? О нет, нет, вовсе нет, проблема, по словам этой женщины, в том, что в канаках нет предпринимательского духа, да, им совершенно чуждо понятие стартапа. Они довольствуются сельским хозяйством на субсидиях, говорит она в своем интервью и растягивает этот тезис на два параграфа. Они не хотят производить больше, на экспорт, а в таких условиях сложно представить, как экономически наш остров когда-нибудь сможет рассчитывать на какую-либо форму автономии.

– Белым всегда хочется объяснять нам, что такое работа,– морщится Уильям.

– Я бы не сказала, что она белая,– отваживается Тасс.

Она поворачивает газету к себе и смотрит на решительное лицо Мод Цуда. У нее чуть раскосые глаза, брюнетистые волосы темнее среднего. Но разве Тасс назвала бы ее азиаткой, если бы не знала ее фамилии? Уильям игнорирует реплику:

– Это довольно забавно,– можно подумать, что когда встречаешь народ, сумевший развить сельское хозяйство на такой сложной почве, как в Каледонии, то хотя бы признаешь, какая для этого потребовалась работа. Но нет. На их вкус, мы не работаем. Кормить свою семью не значит работать. Работа – это только тогда, когда она становится… как бишь это слово? Избыточной.

– Но не будешь же ты кормить население ямсом и таро, прекрати! – раздражается Лори.– И потом, нужно и кое-что другое для жизни.

– Тебе – может быть.

Улыбка Уильяма говорит, что он хотел пошутить, возможно, посмеяться над одержимостью Лори импортом последнего писка, ее всевозможными махинациями, чтобы выписать телефоны и компьютеры из Австралии или Китая, но тут у нее суровеет лицо. Сегодня не до шуток. Один народ хочет отмежеваться, индивиды посматривают на соседей и прощупывают почву, как это делает кот Тасс, когда возится на ее бедре десять минут, прежде чем решится улечься. Люди прибегают к местоимениям, которые могут – по возможности – охватить одних соседей, исключить других; наблюдают, как принимаются эти местоимения, приближаются еще на шажок. Местоимения произносятся через губу, с вопросительными знаками, иначе они быстро ранят. Ты, мы, они – так лучше выражаться поосторожнее. Уильяму надо было быть осмотрительнее, он широко улыбается, поднимает свой бокал и…

– И что же? – вдруг кричит Лори.– Я сваливаю, да? Потому что я не первый народ? Но я воспитываю ваших детей, мать вашу! Как ты можешь даже подумать выставить меня за дверь?

– Никто не хочет выставить тебя за дверь. Но это ваша проблема, каждый раз, когда о вас не думают в первую очередь, вы сходите с ума! Вы думаете, что вас ненавидят. Думаете, что вас хотят убить.

Атака местоимений, яростная очередь «вы». Остальные за столом стискивают зубы, втягивают губы до тонкой линии, доедают с тарелок жареную картошку.

– Но кто – вы, черт побери? Что оно такое, твое большинство? Что у меня общего со старым кальдошем в джунглях, который идет покупать себе карабин на случай, если референдум пройдет плохо?

– Акцент,– говорит Уильям.

Как ни удивительно, эта шутка прокатывает. Лори немного успокаивается, прихлопывает комара на плече, бормочет «мерзавец», когда видит, что он полон крови, и цедит сквозь зубы:

– С вами тоже мучение, вы не ходите голосовать, а потом орете, что слышно только сторонников режима.

Это и есть народ? – спрашивает себя Тасс, глядя, как ее друзья за столом орудуют местоимениями точно нунчаками.

– У нас есть время,– говорит Уильям серьезно.– Мы проголосуем потом. Мы знаем, что это придет рано или поздно.

Изе добавляет тихо, видно, смущенная, что сводит разговор к своим личным горестям:

– Я-то бойкотировала не по политическим причинам. Мы все потеряли стариков в пандемию, надо было хоронить наших умерших, наверстывать с обычаями, которые не соблюдались, люди не приходили в момент кончины, кланы не встречались… Время политики еще не пришло. Я не ходила голосовать, но это был не жест, не протест, просто я была не в настроении, мне было не до того. Лидеры сказали: объявим год траура по нашим умершим. Год был в разгаре, надо было оставить нам время на горе тоже.

– Почему мы сцепились-то? – спрашивает Тасс.

– Потому что Дарманен[30] грядет. Мы узнаем наконец, что правительство делает с результатами голосования.

– Мерзавец,– снова говорит Лори.– А кстати, Тасс, это правда, что жандармы приходили за твоими учениками?

– Твоими тоже. Они приходили насчет близнецов.

Они меняют тему, но какой смысл в том, что их стол, именно их столик успокоился, если те же речи повторяются, может быть, за столиком в углу, или в другом ресторане, или в накамале на закате солнца, в салоне машины или задницами на мокром песке? Это шелестит из уст в уста, от одного авторадио к другому, от вебстраницы к посту в соцсетях. Конечно, шелестит не везде, не вся территория большой резонаторный ящик, есть ватные тампоны тишины под большими деревьями и у трепета волн. Но это не ограничивается столиком Тасс, наверняка уж нет. Слова «развитие» и «модернизация» множатся, «равновесие» тоже, но пореже, «длительного» много, почти как подпорка для шаткой фразы или пунктуации, «действительность» и «ответственность» ходят парой, «регулирование» заменяет «порядок», который звучит слишком грозно, можно также услышать «источник» и «ресурс», «продукт» и «продукция», но еще и «собственность» против «общего достояния», «предохранять» против «претворять в жизнь», и от частого повторения все стирается, никто толком не обращает внимания, старые рты произносят «соверменность», например, или «экспот», и мы не обижаемся, мы же не в метрополии и не питаем чрезмерного уважения к нанизанным слогам. Мы реорганизуем слова и в конечном счете верим, что нашли решение земельных и подземных проблем и вопросов окружающей среды, а на самом деле нашли разве только способ построить рассказ, используя союзы и согласования. Язык гибок, если проявить немного терпения: он согласен рассказывать истории о шахтах, уважающих экосистемы, о гостиничных комплексах, идеально встроенных в пейзаж, о глобализованной торговле, считающейся с местными интересами. И когда эти истории натыкаются на противоречащие им факты, они не разбиваются вдребезги, нет, только немножко поскрипывают. Их на время задвигают в тень и вновь извлекают на свет быстрее, чем можно себе представить. Они нужны, даже если лживы. Остальное слишком ненадежно, остальное слишком раздроблено. Оно пугает, а истории успокаивают: смотри, они полны этих «вместе» и «с особым вниманием к вам», они ухитряются убедить тебя, что ты не будешь забыт. Язык так гибок, так нежен, так необходим, что его смогли заставить сказать в 1998-м «Будущее – время идентичности в общей судьбе», а потом сесть поодаль и посмотреть, как пойдут дела до референдума.

Шелестит везде, шелестит долго, до того как приехал министр, когда он здесь, когда уезжает. До его приезда была проекция, язык предсказаний, загадок, после пошли толкования, герменевтика в кафе и переводы за аперитивом. Все – знак, все должно быть знаком для желающих понять.

– Это что-то значит, что он оставался неделю. Неделю! Когда в последний раз министр внутренних дел оставался неделю?

– Пусть он даст нам опции «Да, но не сразу» и «Нет, не сейчас», иначе никогда не сработают эти референдумы.

– Референдум окончен, хватит говорить о референдуме. С восемьдесят восьмого только и слышишь о референдуме. Ладно, проехали: голосовали трижды. Трижды сказали: нет, мы не выходим из Франции. Можно поговорить о другом? Можно

включить новую серию

строить вместе

а иногда самое смелое: перестать говорить о колонизации?

Это шелестит даже на собраниях, посвященных эмпатии насилия.

– Почему ты не слушаешь?

Ручей маленькими глотками пьет обжигающий кофе. НВБ толкает его плечом.

– Почему ты не беспокоишься? Говорю тебе, что сказал Дарманен…

– Мне плевать, что сказал Дарманен.

– Мне тоже, в принципе, плевать! Но он сказал, что государство вынуждено учитывать результаты трех референдумов.

– Ну и что? Разве его слово имеет вес здесь? Нет ни единого клочка земли с названием Жеральд Дарманен.

Ручей сочувственно качает головой. Он почти печалится о Дарманене. О людях, которые не земли. О людях, которые не реки, не деревья и не память Старцев. Людях-пустышках. Он представляет себе Жеральда Дарманена как шоколадных зайчиков, которых продают на Пасху: с первого же укуса их пустая оболочка рассыпается в крошки. А потом все это тает на диване; плачевное зрелище.

– Лично я думаю,– говорит Ручей,– все, что он сказал, он сказал из осторожности. Заяви он что-либо другое, поборники режима стали бы batshit crazy[31]. Журналисты и руководители много говорят о взрывах насилия среди канаков, они тебе скажут, что мы всегда на волосок от возвращения к нашим баррикадам, к нашим пожарам. Но те, что напротив, тоже кипят, и французское правительство должно было это почувствовать. Три референдума против независимости, три победы на бумаге, каково это им далось… Нетерпение, сестра, аж ногами сучат, can you imagine[32]. Скажи Дарманен одно лишнее слово в их пользу, поборники режима решили бы, что у них развязаны руки. Скажи он «Независимость еще в игре», они бы почувствовали себя преданными и сорвались с цепи. То, что он сделал, разумно, насилие осталось внутри, но это никого ни к чему не обязывает.

НВБ гасит сигарету и тотчас закуривает следующую.

– Ты слишком много куришь,– говорит ДоУс.– Высушишь себя изнутри.

НВБ пожимает плечами.

– Это только когда я с вами. Дома я не могу при Малыше.

– Как у него с близнецами?

НВБ пожимает плечами. То лучше, то хуже, когда как. Близнецы вовсе не ровесники Малышу, она и не ожидала, что они станут играть все втроем. Но дело в том, что подросткам трудно приспособиться к жизни в садах и хижинах. Эти ребята не могут жить без электрической розетки. Малыш справляется куда лучше их, это он смотрит на них как на младенцев.

– Печально думать, что в таком темпе, если мы когда и придем к независимости, большинство канаков будут жить как они. Как белые, вообще-то. Им вернут их землю, а жить на ней они больше не смогут.

Ручей насмешливо цокает языком.

– Ты говоришь как Старцы. Надеюсь, им ты не морочишь голову своей моралью.

– Спасибо, что тревожишься за них, но близнецы довольны тем, что живут у меня, все очень хорошо.

НВБ быстро затягивается сигаретой. Она не признается, что беспокоится за них, не говорит, что чувствует в них грусть, и эта грусть перекрывает все остальные, немало которых и так приносит с собой отрочество.

– Я бы хотела, чтобы они перестали выходить по ночам,– все же выдает она.– Я никогда не знаю, куда они ходят. Утром возвращаются, все серые от усталости, и говорят: мы продвинулись в эмпатии насилия. Но ничего мне не объясняют.

Что-то пробегает по лицу ДоУс, незаметная тень, клочок заботы. Она смотрит на свои ноги, чтобы НВБ этого не заметила.

– Я могу взять их на время к себе,– говорит она.– Если они тебя слишком утомляют. У меня они будут как у себя дома.

– Сойдет и так,– отвечает НВБ.– И потом, сегодня ночью я обещала им, что мы пойдем в центр.

Пойти ночью в центр – это имеет в группе только одно значение: речь идет о продолжении акции «Рукопожатие». Так назвала НВБ свою долгую атаку на статую.

– Хочешь с нами?

ДоУс качает головой и цедит сквозь зубы, что не может. И тень снова пробегает по ее лицу, ложится на щеки, тяжелит веки. Она боится узнать, что близнецы делают по ночам. Боится, что это она подсказала им идею, сама того не желая.

Паркинг лицея почти пуст, когда Тасс заезжает на своем стареньком «Дастере». Стоит машина месье Эмманюэля – он, должно быть, еще у себя в кабинете, как капитан корабля на вахте,– и грузовичок уборщиков. Остальные машины предпочли исчезнуть пораньше, увозя своих владельцев к их делам на выходных, а до этого наверняка в пробки, которые закупоривают Нумеа в пятницу вечером и тянутся до самого лицея.

Тасс ищет связку ключей на дне сумки, где теснятся кипа тетрадей, злаковый батончик, ручки, всевозможные крошки и прорехи, за которые цепляются ногти. Несколько раз в день она думает, что потеряла ключи. Она прицепила к связке целый арсенал предметов, с которыми ее легче найти, но, несмотря на ее размер, связку как будто все время глотает сумка. Когда Тасс поднимает голову, запыхавшись от короткой паники, она замечает Пенелопу – та удаляется от лицея к автобусной остановке. Селестена с ней нет, и фигурка девочки выглядит хрупкой без двойника рядом. Тасс спрашивает себя, куда она идет, чем заполнен вечер пятницы для Пенелопы. Направляется ли она к друзьям, на концерт, посмотреть телевизор у кузины?

Тасс трогает с места, с трудом втискивается меж двух машин, медленно приближается к Пенелопе, которая усаживается на узкую скамейку. Вереница машин еле движется, бампер к бамперу. Старенький «Дастер» кашляет и грозит заглохнуть, хотя ноги Тасс крепко жмут на педали. В пластиковой будке, прогретой последними лучами солнца, Пенелопе, кажется, слишком жарко. Она встает и стягивает бесформенный свитер. В движении футболка приподнимается тоже, и Тасс видит маленький круглый и гладкий животик кремово-смуглого цвета.

Она беременна, тотчас думается ей.

Не зная, что за ней наблюдают, Пенелопа корчится, чтобы вернуть полы широкой футболки на место, на середину бедра. Старательно и неловко она пытается пригладить задирающиеся края.

Машина впереди сдвигается на несколько метров, и Тасс, подгоняемая гудками следующей, вынуждена сделать то же самое. Она оказывается в аккурат напротив автобусной остановки. Смотрит прямо перед собой, как будто пробка поглощает все ее внимание. Она не знает, заметила ли ее Пенелопа или вереница машин для нее лишь длинная лента металлических отсветов на заднем плане ее мыслей. Миновав наконец остановку, она бросает взгляд в зеркальце заднего вида. Пенелопа снова села, совершенно невозмутимая. Луч низкого солнца рисует на ее лице золотую полосу, пересекающую его по диагонали на уровне рта. Скомканный свитер на коленях маскирует живот. То, что она увидела, думает Тасс, может быть началом беременности, но такое брюшко можно и наесть, если увлекаться сладостями. Многие ученики страдают лишним весом – Лори достаточно часто это повторяет. И потом, то, что она видела, не предназначалось для ее глаз. Пенелопа не показывала ей нарочно свое тело, свою кожу. Наверно, Тасс не должна об этом думать.

Но если она беременна?

Тасс едва не врезается в чью-то машину, выехав на круговую развязку на берегу моря. Клаксон, ругань через окно, но тот не останавливается. Ей надо успокоиться, руки на руле дрожат, она попадет в аварию – мысли об аварии ее не успокаивают, это напоминает о смерти отца, однако ей надо успокоиться, иначе она попадет в аварию, мысли об аварии не успокаивают, ad lib[33]. Она с трудом выбирается из трафика и паркуется на маленькой стоянке у обочины. Стоянка рядом с детской игровой площадкой, она полна машин, из которых матери или пары выкатывают коляски с лунными механизмами. Тасс разжимает руки на руле.

Пенелопа, возможно, беременна. Такое случается. Когда Тасс была в выпускном классе, две ее одноклассницы несколько месяцев носили круглые животы, прежде чем покинуть лицей. В прошлом году одна из ее учениц оказалась в том же положении. Каждый раз речь шла о молодых канаках. Тасс обнаружила, что для них беременность необязательно кладет конец учебе, она не означает радикальной перемены в жизни. Ребенка можно доверить дяде, бабушке с дедом, и молодая мать возвращается, иногда в том же году, иногда в следующем или через год. Так сказала ей мать ее ученицы в прошлом году: она вернется. Когда Тасс ответила, что девушке, наверно, трудно будет учиться, потеряв год, мать улыбнулась: Так не бывает – «потерять» год ничего не значит, время – не большой ящик с ограниченным количеством часов внутри, время – это пейзаж. Тасс пожевала эти слова коренными зубами, проверяя их на прочность. Они держатся. Год спустя формулировка не утратила своей таинственной непроницаемости.

Ноябрь

Тасс где-то на склоне горы Му, она не знает, на какой высоте. Когда она начала восхождение со своим братом, вершина горы возвышалась на фоне чистого неба, а море за спиной казалось темно-синей твердой плотью. Тасс оборачивалась на узкой тропе, чтобы полюбоваться побережьем, розовыми домиками, которые становились все меньше, словно нарисованным движением машин между деревьями. Но по мере восхождения небо становилось молочно-белым. Теперь долины внизу тонут в плотных облаках. Тасс не различает больше моря, тем более домов. Она потеряла из виду и брата, его поглотил девственный лес на вершине, а сама она еще среди горных кустарников, под серым слепящим солнцем.

Джу поднимается в горы бегом, его собака за ним. Обычно он уходит на рассвете и возвращается к обеду детей. Сегодня он согласился немного задержаться с восхождением, чтобы Тасс могла поспать, но не позже 9 часов. Скоро лето, сказал он, прохлада теперь – лишь иллюзия, мы обгорим на солнце. Из-за медлительности сестры он занервничал с первых же метров. Он ни в чем ее не упрекал, только подпрыгивал на месте, но пес проявил меньше понимания. Он нетерпеливо повизгивал, глядя на вершину с такой раздражающей настойчивостью, что Тасс в конце концов сказала им: идите, встретимся у самолета. По ту сторону мшистого леса находится остов американского бомбардировщика, разбившегося во Вторую мировую войну. Его растерзанный каркас кажется на удивление новым, несмотря на папоротники, проросшие из зияющих отверстий. Когда Тасс и ее брат впервые поднялись на гору Му, они были еще детьми и шествие возглавлял отец. Перед остовом двое мелких решили, что катастрофа произошла недавно, убежденные, что они первыми обнаружили драму. Отец позволил им поискать следы летчика несколько долгих минут, после чего сказал, что, по его мнению, самолет упал в начале 1940-х годов. В ту пору Тасс с братом отлично ладили, мать прозвала их Сатана и Дьяболо. Никогда ни в каком походе Джу не оставил бы ее далеко позади. А потом произошло то, что всегда: дети вырастают. Джу, на четыре года старше Тасс, влетел на большой скорости в мир отрочества, и все – и тело, и настроение мальчугана изменились. Смерть отца разлучила их окончательно. Джу был уже достаточно взрослым, чтобы его печаль приняла неприятные формы: отказ есть, мрачные музыкальные и кинематографические вкусы, агрессивное поведение в коллеже. Тасс еще плакала, как маленькая девочка. Именно ее мать и почти весь свет утешали, просто потому, что так было легче. За Джу тревожились, но никто не знал, что делать с этой тревогой, никому, к примеру, не пришло в голову приласкать его.

Тасс уже прошла половину пути, она на высоте 850 метров. Она, конечно, неспособна оценить расстояние на глазок, тем более что земли ей не видно под слоем облаков, но она стоит перед могилой, сложенной из камней и полинявших от дождя кусков ткани, которую узнает. Правда, ей невдомек – могила это или алтарь, но на маленькой овальной табличке написано неуклюжим почерком, что здесь погиб Максим, сын вождя Марка, в 1944, в возрасте пятнадцати лет.

В этом походе есть что-то очень канакское, думает Тасс, встав перед захоронением (если это захоронение): пространство несет время, время есть пейзаж. Здесь кому-то было пятнадцать лет, здесь была последняя минута настоящего времени подростка по имени Максим, и эта последняя минута, зависшая где-то в 1944 году, более насущна, чем размытое настоящее Тасс в 2022-м. У могилы ее вдруг затягивает в 1944 год, это она существует в чужом времени. То же самое перед остовом самолета чуть дальше. 1942-й, 1944-й, эти годы не затеряны в прошлом. Они здесь, перемешанные с землей и растениями.

Тасс продолжает подниматься, склон становится круче. Она цепляется за кусты, которых все больше, подтягивается, шажок за шажком, и запахи растительных соков и смятых листьев пропитывают ее пальцы, короткие вспышки боли от шипов, капелька крови, быстро слизанная с подушечки указательного пальца. Тропа стала почти вертикальным желобом, Тасс кряхтит. Долго так не быть может. Она пристраивает ноги куда получается, в щели, на выступы, иногда из-под них катятся камни, и, чтобы не упасть, у нее остается только хватка рук. Ну вот, удалось подтянуться до конца, земля вновь становится ровной, и она входит в мшистый лес.

Здесь прохладно и сыро, все, кажется, окутано росой и туманом с юрского периода. Тасс идет между араукариями, их великолепные высокие силуэты выделяются на фоне белых облаков. Ее ноги ступают по слоям разложившегося чернозема, обходя громадные корни. Все, за что она хватается, когда снова надо подниматься, обдает ее брызгами, зеленое, бурое, липкое. Пейзаж полон древних выделений, которые тычутся ей в ладони, мажут пальцы, испуская сладковатый аромат. Она определяет путь Джу по порванной паутине, которая свисает с веток липкими кружевами, грубо потревоженная туристами в ее медленном плетении. Слышится хлопанье огромных крыльев. Это, должно быть, крылан, но он улетает прежде, чем Тасс успевает его разглядеть. Жаль, они стали редки.

Прежде чем умереть так глупо (никто не умирает умно, но некоторые, Тасс в это верит, умирают по злобе, а не по глупости), ведя машину без ремня безопасности, отец рассказывал снова и снова обо всем, что составляло Большую землю, как будто решил исчерпать каждый квадратный сантиметр территории своими словами. Тасс уже тогда чувствовала, что он говорил не для нее и не для Джу, но для их матери: женщины из метрополии, на которой женился и боялся, что ей будет тесно на его острове. Он говорил, чтобы добавить слова-двойники ко всему, что Паскаль могла видеть, рисовал гигантские тени своими объяснениями. Он называл растения, животных, насекомых, связывал скалы с анекдотами, вершины гор со сказками, русла рек с обещаниями рыбалки и жарева. Это была восторженная и неуклюжая литания – Тасс знает, так в этом и не признавшись, что нашла бы ее невыносимой, проживи отец достаточно, чтобы она услышала все это в отрочестве. Наверно, смерть сохранила за ним таинственное очарование, как у ночных цветов. Это смерть вбила слова отца так глубоко в серое вещество ее мозга, что Тасс не может их забыть. Паскаль не запомнила бормотания мужа. Она различает растения по цвету, не знает имен птиц. Но для Тасс слова продолжают звучать внутри, в путанице сердца изумрудных мхов и в роковых лепестках хищных цветов. Они говорятся с интонациями отца, кальдошским акцентом и пахнут крупинками табака.

Все кишит вокруг нее, она видит, как жизнь кипит и забивается в малейшие щелочки. Все кишит, и первые путешественники, как и местные жители, могли подумать, что каледонский архипелаг был на свой манер – хотя и не столь впечатляющий, как Полинезийский,– рогом изобилия, из которого можно черпать снова и снова. Быть может, канаки-то знали про неспешность вещей, но может быть, и нет: они тоже черпали из рога изобилия, тем свободнее, что их было мало, а территория огромна.

Когда отец рассказывал про жизнь на Большой земле, она казалась неисчерпаемой. Тасс убеждена, что он бы не перенес, обнаружив ее такой уязвимой, на грани, под угрозой угасания. Медлительность, необходимая экосистеме, проявилась только недавно, она долго не показывалась, или, может быть, люди долго ее не понимали:

чтобы черепаха достигла половой зрелости, ей нужно тридцать или тридцать пять лет,

чтобы заново вырос лес, эти леса, которые могут расти на почвах, насыщенных железом и тяжелыми металлами, нужно семьсот пятьдесят лет,

чтобы вид эволюционировал так, чтобы защищаться от хищников, нужно столько времени, что никто не сможет толком его оценить. Когда высадились европейцы, они оставляли животных там и сям, с той или иной целью, они выпускали их с кораблей, не замечая этого, а может, зверюшки приплыли, спрятавшись незамеченными в их багаже или в бочках. Животные размножились и нападают на эндемичную фауну, которая не может достаточно быстро научиться защищаться или убегать.

Кагу, например, эмблема Каледонии,– большая нелетающая птица. Вначале этот вид умел летать, а потом разучился, потому что не было хищников и он мог спокойно оставаться на земле в поисках червей, которыми кормится. В отличие от киви он сохранил крылья, большие серо-белые крылья, украшенные черной полосой, но у него больше нет грудных мышц, достаточно сильных, чтобы ими двигать, да и костяк уменьшился, грудная кость совсем никудышная. Когда европейцы завезли на остров собак и кошек, кагу не смог снова научиться летать. Вид достиг формы, приспособленной к жизни, а жизни ему не стало. Как вернуться к прошлому?

Вороний медосос, разновидность черного ворона с красной полосой вокруг глаз, много лет балансирует на грани исчезновения. Вид был частично истреблен черными и серыми крысами с европейских кораблей почти два века назад, а сами люди принесли на себе блох, которым остров обязан эпидемиями чумы, поражавшими его до 1940-х годов. Болезни нападают с кораблей. Люди сумели пережить чуму, а птице затруднительно пережить крыс.

Для десятков видов проблемой стал сам человек, его внедрение в слишком больших количествах, он охотится и рыбачит, не зная меры и конца, грубо оккупирует пляжи, потрошит землю.

И они начали исчезать: крылан с большими крыльями, спавший в тени баньянов, кагу, который не умеет летать и лает как собака, австралийская крачка, что гнездится прямо на песке пляжей, голубая метла с маленькими и пузатыми цветочками. Слова отца Тасс об изобилии парят над островом, который неуклонно пустеет.

А Джу так далеко впереди, Тасс даже впору подумать, что она единственный человек на горе, последний, никому не нужный экземпляр.

Лучше бы позавтракала с Лори. С ней, по крайней мере, она могла бы поговорить о своей проблеме. Селестен и Пенелопа опять перестали ходить на занятия с начала недели. Как и в первый раз, они не предупредили никого из администрации, и никто из товарищей тоже не знает, где они. Но есть разница – на этот раз Тасс боится, что только она одна располагает важной информацией. Она никому не сказала о животике Пенелопы, который заметила из машины. Даже Лори. Она спрашивает себя, связано ли отсутствие близнецов с этой возможной беременностью, не надо ли было упомянуть о ней медсестре, социальной помощнице, месье Эмманюэлю. Но это не ее тайна, не ее тело, не ее жизнь. Она не чувствует себя вправе располагать ими по своему усмотрению. Несколько раз она под разными предлогами задерживала Пенелопу после урока. Каждый раз пыталась намеками дать понять, что она здесь, что она готова помочь. Ученица не открылась в ответ. Селестен ждал в коридоре. Пенелопа что-то бурчала и выходила к брату. Они шли, тесно прижавшись друг к другу, по коридору в другой класс. Тасс думала, что в этом дуэте нет места для взрослой, пусть даже с добрыми намерениями.

Они не одни не ходят в класс в это время года. Еще несколько учеников бросили, как и в предыдущие годы, перед самыми большими каникулами. Но они в другом положении: для них все уже свершилось, к добру или к худу. Едва дождавшись последнего классного совета, последнего заполненного бюллетеня, они исчезают. Звонки родителям редко что-то дают. Их как будто вернули назад к дикой жизни, и новая поимка представляется невозможной. В заросшем мхом лесу сегодня утром до Тасс лучше доходит: здесь есть пейзажи, которые делают абсурдной саму идею школьного обучения. Так что, когда наступает лето, подростков, сорвавших с себя этикетку учеников, отпускают, разводят руками, пусть все течет как течет. Тасс смутно помнит летние месяцы, когда она сама могла забыть, что существуют школы. Она была еще совсем маленькой, отец был жив, и их семья жила близ Бурая, в ста шестидесяти километрах к северу от Нумеа. Она задается вопросом, помнит ли Джу их месяцы на побережье, их обожженные солнцем игры и непокорность любым испытаниям. Они никогда об этом не говорят – иногда кажется, что то время, когда семья жила в джунглях, те пять лет, предшествовавших смерти отца, стерлись из памяти троих оставшихся в живых. Этот поход с братом довольно хорошо иллюстрирует их отношения, думает Тасс: он сбежал от досягаемости вопросов. Каковы бы ни были воспоминания, которые он, будучи на четыре года старше Тасс, может иметь, он ими не поделится. Эта мысль возвращает ее к Селестену и Пенелопе, такой крепкой паре брат – сестра. Она спрашивает себя, разделят ли и их годы, обязательно ли все отдаляется от всего и во всех направлениях сразу. Она пытается представить себе, где они могут быть. Не верится, что этих ребят попросту поглотило лето, они серьезные ученики, их высокий уровень поддерживается явными и, может быть, даже дорого им обходящимися усилиями. Тасс не верит, что они решили сократить учебный год. Что же такое могло случиться, что – в их жизни, и так протекавшей в тайне с начала занятий,– вдруг стало препятствием лицею?

Лай собаки выводит ее из задумчивости. Джу, должно быть, уже повернул назад, ему надоело ждать у остова самолета.

НВБ и ДоУс идут впереди между деревьями, первая – маленькими шажками, потому что у нее большие ноги, вторая, наоборот, широко шагает. За ними Ручей, резвый – другого слова не подберешь. На нем шорты из грубого полотна с ушитыми краями, возможно, женские или мужская одежда 1980-х, когда мужчины носили плавки и мини-шортики. Между шортами и дорожными ботинками мускулы его смуглых ног такие округлые, что могут на первый взгляд показаться пухлыми, но нет, это сильные ноги, вылепленные годами прыжков – надо прыгать высоко, чтобы забивать в корзину. Когда он не рвет с деревьев листья, чтобы растереть их между пальцами, когда не ищет силуэты животных в облаках, Ручей скорее подпрыгивает, чем идет, и без труда наверстывает отставание.

Они никогда не покидали Нумеа все втроем. По молчаливому соглашению между ними один из глав группы всегда находится на территории. Но сегодня другое дело. Им нужно найти место вне города, убежище. Они связались с людьми, которые сотрудничали с ними в последние годы, и одна из сестер сказала им о хижине в лесу, которой больше не пользуются. Это были охотничьи угодья, но в ветвях этих деревьев больше не на кого охотиться. Плодовые голуби улетели, сказала она.

Постройка одновременно грандиозная и безобразная, возвышающееся нагромождение листового железа, дерева и цемента среди зелени. В нескольких метрах от хижины еще сохранились следы очага, который складывали годами на том же месте, пока камни не стали похожи на базальтовые глыбы, черные и блестящие. Внутри ничего нет, кроме перегородок, разделяющих помещение. ДоУс говорит, что надо будет принести матрасы и постель, ледник и бутылки. Если поблизости есть ручеек и они смогут ходить за водой, то сойдет.

– Нет,– говорит НВБ,– совсем не сойдет.

Она напоминает, что близнецы росли не в племени и не в джунглях, они не знают всего, что нужно знать, чтобы жить вне квартиры. НВБ отлично видит, каково им у нее в сквоте, как тяжело носить воду, как все валится из рук, когда надо стряпать. Это городские ребята, говорит она. Если они канаки, это еще не значит, что они хоть что-нибудь знают о том, как жили раньше. Когда они приведут их сюда, она останется с ними.

ДоУс в замешательстве всплескивает маленькими ручками. На ее взгляд, несправедливо, что НВБ уйдет из дома, чтобы помогать близнецам. Она чувствует себя виноватой: рассказала им о квартале, где их засекли. Из-за нее они боятся жандармов.

– У меня в Медиполе скоро отпуск,– говорит она.– Я могу присоединиться к вам на той неделе.

Ручей хорошо себя чувствует среди деревьев. У него есть дела в городе, ему понадобится еще несколько бинго, чтобы обеспечить себе прокорм, но он говорит, что тоже скоро приедет. Ему нравится, что группа будет как будто в летнем лагере, это их сплотит.

– Но тогда придется бросить текущие акции,– шепчет ДоУс.

Ручью это проблемой не кажется: другие братья и сестры могут их подхватить. Под статуей, например, уже копают многие.

– Зато Операцию «Сон» придется приостановить.

Эту акцию НВБ ведет с основания группы, таков один из ее тайных проектов, который она не делит ни с кем из новичков. Я распространяю усталость, говорит она, когда ее спрашивают.

– И гольф тоже,– говорит Ручей, повернувшись к ДоУс.

Та видит яростный взгляд НВБ. Это ее вина, она знает. Несколько недель назад ДоУс занималась в Медиполе с богатой пациенткой, одной из тех женщин, что живут в частном квартале Тина, рядом с полем для гольфа,– на эту часть Нумеа группа никогда не распространяла своих акций. Она подумала, что будет только справедливо привнести туда эмпатию насилия. Не идея новой акции, просто повторение на новой территории уже известного образа действий. Она стащила электронный бейдж женщины, несколько ночей пробиралась в квартал на разведку, искала, что было бы эффективнее. Исцарапалась о колючие кусты, вывихнула ногу, спрыгнув с высокой стены. Селестен заметил ее легкую хромоту однажды вечером, когда она зашла к НВБ. Он спросил, не волдыри ли она натерла, топчась в больнице, и ДоУс не смогла совладать с гордостью. Это ее вина, надо было быть скромнее и молчать. Но в этот вечер она рассказала ему про богатый квартал, он рассказал сестре, ну и ето уот, им всего шестнадцать, а они захотели обскакать взрослых. Проблема с богатыми кварталами в том, что они охраняются лучше других. И теперь надо спрятать близнецов подальше от Нумеа.

Декабрь

Шенонсо, полидарм жандалицейский, с тем же серьезным лицом снова в лицее, и опять в сопровождении директора. На этот раз его большие пальцы засунуты за ремень. Тасс видела этот жест только в кино. Она спрашивает себя, обдумал ли он свой жест (А ну-ка глянем, что за хрень, заложив руки за ремень) или делает это, не задумываясь.

– Их здесь нет,– говорит она суше, чем собиралась, когда он вырастает перед ней.

В горле вдруг острое чувство вины, неприятно-кислое, как будто Селестен и Пенелопа – ее личная утрата. Ее ученики отсутствуют уже несколько недель, и она ничего не сделала, потому что делать было нечего. Через несколько дней она спросила коллег, а ей сказали: может быть, заболели или проблема в семье. У Лори не было никакой информации, у Уильяма тоже. Она перестала задавать вопросы. Ей не хочется, чтобы Шенонсо ей об этом напоминал. Во-первых, она всего лишь преподаватель на замене. Если есть здесь авторитет, то это месье Эмманюэль. Он с Шенонсо, значит, наверняка уже успел сказать ему все, что считал нужным. Вряд ли он упомянул о беременности Пенелопы, потому что никогда ее не замечал, да Тасс и сама не уверена. И потом, даже если так – кому ж охота рассказывать про интимную жизнь девчонки жандарму? Или полицейским. Тасс корчит гримаску, давая понять, что ничем не может ему помочь. Тот шмыгает носом со слегка презрительным видом.

– Я хотел бы поговорить с их одноклассниками. Нам сообщили о серии… нарушений общественного порядка в большом Нумеа. В одном случае женщина говорила о близнецах.

– У вас есть мандат?

Шенонсо вздыхает. Нет, у него нет мандата. На кой ему мандат? Как утомительно жить с людьми, которые насмотрелись телесериалов. Он, наверно, не сознает, что его пальцы засунуты за ремень. Как и того, что использует выражения типа «без отца, без конца» или «дверь, открытая всем окнам», и ни одно из них не его.

– Двое ваших учеников в бегах, они, вероятно, правонарушители, их одноклассники могут быть сообщниками. Вас это не пугает?

– Нет,– говорит Тасс.

– Понятно. Вы ничего не боитесь.

– Боюсь,– отвечает Тасс искренне.– Красногрудого бюльбюля.

Месье Эмманюэль бросает на нее ошеломленный взгляд. Шенонсо смеется, смех разбивает серьезную маску, и он кажется Тасс почти любезным.

– Это поглощающий вид,– продолжает Тасс, пряча глаза от директора.– Вы, может быть, видели афиши? Поселяясь в саду, он изгоняет другие виды и многие уже истребил.

– Мадам Арески.

– Как монарх Таити.

– Этот господин здесь не для того, чтобы…

– И растения тоже.

– …говорить о птицах.

– Простите. Он разводит тут растение, которое убивает другие растения.

– Ни о растениях, мадам Арески.

Не иначе, как месье Эмманюэль с радостью сейчас заставил бы ее съесть мел, но, зайдя на свою страницу в фейсбуке[34] несколько часов спустя, она находит приглашение от Шенонсо, который хочет добавить ее в друзья. Она не отвечает.

Дней через десять лицей закроется на летние каникулы, месяцы духоты или огня, смотря кому посвящен год, Эль-Ниньо или Ла-Нинья. В прошлые годы это позволяло Тасс прилететь к Томасу и поморозиться на французском холоде. Но не в этот раз. Она не знает, что будет делать в свое первое за долгое время каледонское лето. Она ничего не планировала, разве что отправиться на пляж на один из островков, вот как прямо сейчас, чтобы забыть жару, которая уже отливает металлом.

Лицей закроется, и отсутствие Селестена и Пенелопы станет нормой. Они будут вправе находиться, где им угодно, никто не ждет от них, чтобы они сидели в классе перед своим преподавателем французского. А если они действительно делают глупости, в которых подозревает их Шенонсо, муниципальная полиция, вероятно, сцапает их в ходе операции «Спокойствие Каникулы», наблюдая за домами, оставшимися без хозяев, уехавших на Золотой берег или пляжи, полные подвыпивших австралийских семейств.

В водном такси, еще пустом, без туристов, Тасс все же надеется, что с ними все хорошо. Она вспоминает их первый доклад и думает, что они, наверно, правы: никогда она не делила с ними их горе.

Она идет к концу понтона, чтобы нырнуть, но, дойдя до последней дощечки, вдруг останавливается, чуть пошатывается, пальцы на ногах сжимаются, разжимаются, как будто хотят покинуть ногу, так же толстые гусеницы, удерживаемые за концы, продолжают гусенить – как называют движение гусениц? – спрашивает себя Тасс, не может же быть «ползать», это частный случай,– а шершаво-то как, всякий раз неровная поверхность дерева оставляет немного пота, потому что ноги у нее взмокли, потому что ей немного страшно, потому что она давно не ныряла отсюда, а вдруг потеряла свой пропуск, и море ее не пустит, останется закрытым, твердой поверхностью, о которую Тасс сломает шею. Она прохаживается по краю понтона, боясь, что ее неподвижность заметят редкие пловцы и компания, пьющая пиво на пляже, что ее стояние на краю понтона повлечет комментарии, насмешливые подбадривания, ну же, давай прыгай! Целый день будешь здесь торчать? Но Тасс не знает, не слишком ли она уже респектабельно – или уж точно взросло – выглядит в своем цельном купальнике с глубоким вырезом,– чтобы ей кричали такие вещи.

Наконец она ныряет. Правая нога отталкивается от доски криво, слишком выставленная вперед, край врезается в подошву и не дает ей вложить в прыжок всю силу, в то время как левая делает свое дело как полагается, толчок хорош, и Тасс прыгает неловко, уже потеряв равновесие. Ей удается собраться, свернуться в воздухе домиком, потом перевернуться сокращением мышц, теперь она летит головой вперед, ноги ровненько сзади, носки вытянуты, даже на правой ноге, и когда она входит в воду, ничего не изменилось с детства, ей кажется, что пузыри образуют накидку на плечах и поднимаются к поверхности, она помесь Супермена с акулой, она распространяющаяся волна, она идеально на своем месте.

Под одной из плавучих платформ крошечные рыбки в черно-белую полоску теснятся и кружат вокруг ржавой цепи. Когда Тасс заплывает дальше, там, над зарослями кораллов, рыбы становятся разнообразнее. Целая система слоняется, питается и прячется здесь. Голос отца снова звучит в ее мыслях. Есть рыбы-ангелы и рыбы-хирурги, рыбы-клоуны, рыбы-пилы, рыбы-бабочки и рыбы-кровельщики, рыбы-попугаи, которые агрессивно метят территорию, рыбы-скрипки, элегантно тихие, рыбы-солдаты и старшие сержанты. Тасс проплывает над губачами и горбунами, распугивает рыб-игл, плавающих слишком близко. Большой лосось почти задевает ее лицо, наполнив поле зрения множеством разноцветных точек.

Наверно, из-за того чувства силы, какое дает ей вода, она в этот миг думает, что найдет Селестена и Пенелопу. Она, а не жандармы. Раньше жандармов. Она должна им помочь, хоть они и исчезли, не спросив ее. В конце концов, она еще их преподаватель на несколько дней. Она отправляется на водном такси в обратный путь, даже не удосужившись обсохнуть на солнце.

– Мы еще не вышли из того возраста, когда чокаются скорлупками? – спрашивает Тасс с пресыщенной гримаской.

У нее в руках половинка кокоса, наполненная землистой кавой, и она старается не опрокинуть ее, отходя от барной стойки. Лори отвечает, что хотела похудеть до лета, но ей не удалось. Шкафы у нее ломятся от продуктов, купленных вроде бы для ее мужика и дочери, но из которых она вечно черпает, оголодав, через несколько часов после того, как медленно прожует слишком легкий обед. Большое достоинство кавы – она отбивает аппетит лучше любого снадобья, купленного в аптеке.

– Ты погубишь печень,– говорит Тасс.

– И пойду трещинами,– добавляет Лори.– Зато к каникулам не придется покупать новый купальник.

Они торжественно проливают несколько капель напитка на пол – глоток духам. По идее, ни та ни другая ни во что такое не верят, но обе не забывают делиться. Залпом опустошив скорлупу, Лори морщится, Тасс несколько раз сплевывает. Кава оставляет во рту сильный привкус мыла, и остатки порошка скрипят на зубах. Они садятся за столик в саду, среди буйной зелени и топорно вырезанных в апельсиновом дереве божков, которые разевают рты и гримасничают. Еще слишком светло, чтобы накамал был приятен. Пластиковая мебель блестит в вечернем солнце, клеенки отбрасывают кричащие отсветы цветочных узоров. Когда Тасс позвонила Лори, она хотела поговорить с ней о близнецах. Может быть, даже спросить ее, заметила ли она тоже, что Пенелопа округлилась за несколько недель перед исчезновением. Она купила продукты, чтобы приготовить ужин дома и спокойно спросить обо всем, но Лори настояла на накамале, а кава пьется долго. Это почти священнодействие, особенно для отвыкшей от него Тасс. Лори первой находит тему для разговора:

– Меня ограбили вчера, но ничего не взяли.

От кавы слегка онемели рты, и обе женщины говорят тихо и как-то нерешительно, как будто ленивый язык между коренными зубами и нёбом терпеливо лепит каждое слово.

– Значит, тебя не ограбили,– отвечает Тасс.– Почему ты говоришь, что тебя ограбили?

Лори объясняет, что вещи и мебель в гостиной были переставлены, горшок с цветами опрокинут. Кто-то вошел и все перерыл, это очевидно. Но ничего не пропало, ни бумажник, ни компьютер, ни даже драгоценности.

– Это, вообще-то, злит. У меня такое впечатление, что им не понравилось мое добро.

Она улыбается, убежденная этой первой порцией кавы, что понимает случившееся с ней, видит скрытый смысл, спокойно затаившийся в прибое событий. На второй или третьей она подумает, что в мире нет ничего такого, что может ее задеть, и, возможно, наклонится, чтобы завязать разговор с компанией за соседним столом. Кава позволяет верить в силу сплоченности общества. Она развязывает языки, подавляя агрессию.

По переулку под террасой с громкими криками проходит компания подростков. Обе машинально смотрят, нет ли в ней их учеников. Тасс пользуется случаем, чтобы перевести разговор на интересующую ее тему:

– А ты знаешь семью Селестена и Пенелопы?

– А что?

– Тебе неинтересно, что приходили жандармы?

– Все как обычно, разве нет? Они сделали глупость. И отправились домой, в племя. Когда жандармы найдут их там, вождь скажет, что проблема уже улажена местным правосудием. Если это была мелкая глупость, им сойдет с рук. А если нет…

– Да?

– Ба, тогда не сойдет.

– Но ты знаешь их семью?

– Кажется, они живут здесь у своего дяди по матери. Или, может быть, у тети.

– У дяди,– говорит Тасс.– Я спрашивала у месье Эмманюэля.

– Во всяком случае, их родителей здесь нет, они в племени. А ребята в городе. Признаться, я не совсем понимаю, как работают их семейные связи. Кто кого растит, для меня это всегда непостижимо. В джунглях проще, потому что все в племени, но здесь… город так и не стал стабильным жильем для канаков, у меня такое впечатление, что все здесь мимоходом, в том числе и дети. Еще по одной?

Они совершают те же жесты, чуть замедленные, более четкие: стойка, раковина, капли, впитанные гравием, горечь во рту. Покой в них становится глубже. Когда внизу снова проходят подростки, Тасс признается с искренностью, которую запрещает себе уже много месяцев:

– Мне кажется, что Селестен на диво красив.

– Да? – переспрашивает Лори, с виду не особо удивившись.

– Вообще-то, я нахожу, что подростки гораздо красивее, чем раньше.

– Все или только канаки?

Этим вопросом Тасс не задавалась.

– Каждый раз, когда приходит лето,– добавляет Лори, не дожидаясь ее ответа,– я думаю, что белые здесь в невыгодном положении. Они почти всегда красные, так что канаки кажутся еще красивее, чем есть.

Она ногой отгоняет голубого дрозда, который чересчур уверенно ищет крошки пищи.

– Мы тут в роли этакой некрасивой подружки, понимаешь, мы подчеркиваем их красоту.

Лори смотрит на Тасс с каким-то новым вниманием и с оторопелым видом поправляется:

– Ну, то есть я. Я подчеркиваю их красоту.

Лори никогда не знала, считает ли Тасс себя белой или нет, и Тасс не может на нее за это обижаться: решительно, день на день не приходится, и все зависит от окружения. Она размышляет со спокойной ясностью, которую дает кава, c этой медленной гибкостью мысли. Понятие белого здесь не так просто, или, по крайней мере, не то же, что в метрополии, даже не то же, что в Соединенных Штатах. Тасс поняла это, пытаясь объяснить Томасу. Раньше она с этим жила, пребывала в этом, и задаваться такими вопросами не было нужды. Исторически, сказала она ему, это вопрос не столько цвета кожи, сколько образа жизни, это строилось отчасти на ощупь в XIX веке. Скажем, если бы ты жил в племени, ты был бы канаком. А будь ты из колонизаторов – сколько бы у тебя ни было примесей, тебя бы считали белым. Это значит, что ты мог быть белым и при этом жертвой расизма, потому что ты все-таки не белый на глаз, ты «серая мышь», «колбасная шкурка». Тебя хотели считать белым, были даже в этом заинтересованы, чтобы белое население росло и его стало бы больше канакского, но все равно чувствовали разницу: от этого так не избавишься. И вот некоторые использовали термин «белый-белый», чтобы отличать одних белых от белых-других, белых не белых. Моя бабушка, например, так говорила,– вспоминала Тасс в разговоре с Томасом, особенно когда комментировала браки. И конечно, Мадлен была немного расисткой, но надо понимать, что, как бы то ни было, здесь-то люди называют этническое происхождение человека, упоминая его. Они говорят: я видел такого-то из моих друзей сегодня, ну, знаешь, тот уоллис, или канак, или вьет – и я знаю, что тебя от этого корёжит, Томас, но я попрошу тебя подождать минутку с твоим суждением и дать мне закончить. В противовес белым-белым создали еще термин «чистый метис»: это метисы настолько метисы, что не могут относиться только к двум населениям, они объявляли себя – через слоеное тесто поколений – эльзасцами-канаками-яванцами-уоллисийцами, и тогда про них говорили: ладно, хорошо, отлично, она чистый метис. На Ле Каю нельзя было доверяться имени, чтобы представить себе внешность. Потому что японское имя мог носить высокий малый со смуглой кожей и курчавыми волосами, арабское – молодая женщина с раскосыми глазами, германское имя соседствовало с вытатуированными черной тушью цветами, типичными для Явы, и так далее. Чистые метисы.

– Когда мы жили близ Бурая, там была лавка с вывеской «Джебель, азиатская кухня»,– тихо говорит Тасс.

Лори кивает, как будто эта фраза совершенно увязана с предыдущей, как будто разговор не был прерван долгим молчанием.

После захода солнца они покидают накамал и ищут место, где оставили машину, маленькую разбитую земляную площадку, прячущуюся между домами. В других городах, которые она знала, Тасс никогда не видела этих выбитых зубов города, импровизированных паркингов, более или менее обозначенных стрелками на барах и ресторанах, которые указывают их своей клиентуре, не желающей кружить двадцать минут в поисках парковочного места на улице. Другие города кажутся аккуратно скроенными по сравнению с Нумеа; их дома, улицы, тротуары идеально слажены, и не видно швов. Впрочем, они не производят впечатления построенных на предсуществовавшей территории, с которой флора и фауна были изгнаны или худо-бедно истреблены. От них исходит безмятежность человеческих сооружений, тех, что всю жизнь на своем месте, воздвигнутых на уже утрамбованной почве, далеко от травинок, крошечных рептилий и шелковистых грызунов. Мать-природа, словно бы провозглашают они, начинается только за городскими стенами или кольцевыми дорогами, а мы в наших стенах – плоды культуры, не имеющие ничего общего с внешним миром. Такого ведь наворотили, такого понадобилось наворотить, чтобы сохранить эту иллюзию, что у Тасс голова идет кругом, когда она старательно обходит лужи и камни на этом почти подпольном паркинге. Свет от уличных фонарей совсем тусклый, она слышит, как скребут по земле ее красные сандалии, чувствует, как грязь обволакивает мизинец на ноге. Лори уже добралась до машины и включает фары. Соседняя машина припаркована слишком близко, Тасс приходится протискиваться в приоткрытую дверцу.

– Хочешь, повторим завтра после уроков? – спрашивает Лори.

– Нет,– отвечает Тасс, от кавы ее улыбка стала доверчивой.– Я должна найти Селестена и Пенелопу.

Небо плотное, молочное, серо-желтое, и от малейшего движения пот течет ручейками по всему телу. Тасс хочется сесть на вентиляционную решетку машины, врубить кондиционер на полную мощность и не шевелиться. Дойти пешком до башен Маженты кажется ей безумным подвигом, почти бравадой, вызовом небесам. В этом грозовом свете башни еще безобразнее, чем обычно, с их балюстрадами в темных потеках, с твердыми шторами, покоробившимися от сырости. Сверкающие фрески на некоторых зданиях напоминают, что власти обновляют самый крупный квартал Нумеа. Эти стареющие сооружения привычны для Тасс, но Сильвен рассказывает, что они – пусть и такие некрасивые – были когда-то свидетельством жизнеспособности каледонской экономики. Башни Мажента были построены для расселения наплыва рабочих, приехавших в 1970-е годы, во время никелевого бума. Французское государство ответило на местную проблему механически, как всегда срочно решало жилищный вопрос после Второй мировой войны: башнями (оно могло бы, конечно, предложить и жилые кварталы, но по неведомым Тасс причинам Каледония унаследовала только башни). Здания Маженты, бежевые или серые, в зависимости от света, похожи на маленький кусочек французского предместья, который воткнули сюда, один, в чистое поле, и всем было плевать, что он не отвечает ни одной из характеристик океанийского образа жизни. В первые годы в башнях ощущалась, по крайней мере, прелесть современности, притягательность новизны. Но вот уже десятилетия ассоциации жителей жалуются на их упадок, на молодых бездельников, вносящих хаос, и на пустующие квартиры, балконы которых берут штурмом гадящие и шумные птицы.

Африканские ткачики с красными клювами, изящные, как цветы, сбившись в стайку, прыгают по газону. Рядом с ними девочка неуклюже делает колесо и гневно вскрикивает после особо неудачных попыток. Она поворачивается, когда Тасс спрашивает, знает ли она близнецов, но снова бросается наземь, едва назвав ей квартиру.

В холле с мигающими неоновыми лампами не работает лифт. Тасс с трудом поднимается по лестнице, видя там и сям маленькие граффити, предостерегающие: в стенах башни есть асбест, аплодирующие победам спортивной команды «Мажента» и проклинающие скуку карантина. Когда она добирается до пятого этажа, пятна пота проступают под грудью; и на спине, вероятно, тоже.

Дядя открывает дверь медленно, и запахи жилья вырываются из-за его спины, бьют в лицо Тасс, разбегаясь: запах псины, табака, жареной рыбы и пригоревшего кофе.

– Чего надо?

У него длинные волосы, связанные в толстый конский хвост, этакий помпон на затылке. Он улыбается, показывая гнилые зубы, которые портят довольно милое лицо. Тасс удивляет, что он ее ровесник, может быть, немного младше. Она еще не привыкла, что такие слова, как отец и мать, дядя и тетя, депутат или министр могут обозначать людей не старше ее. Эти слова из детства сохраняют атрибуты поры их открытия: они обозначают стариков – а Тасс не стара, она просто Тасс, в своем возрасте.

– Я преподаватель французского Селестена и Пенелопы.

– Сочувствую тебе.

Он прыскает. За его спиной телевизор – громогласный телекомментатор, идет футбольный матч. Слышны еще мужские голоса, хотя Тасс в дверном проеме никого не видно.

– Вы не знаете…

Задать вопрос трудно. Может быть, дядя думает, что они еще ходят на занятия. Может быть, Тасс подставляет своих учеников, им попадет по ее вине. Но дядя сразу отвечает на ее недоговоренную фразу. Нет, он не знает, где они, эти двое. Но возможно, Селестен сбежал, чтобы не помогать ему в прошлый раз. Они должны были пойти в племя чинить ограду, а мальчишка этого не любит. Но он отлично знает, что не может оставаться в квартире и смотреть телик, дядя ему не позволит, решительно не позволит, вот он, наверно, и ушел, чтобы избежать повинности. И сестра, ясное дело, смылась вместе с ним. Они как рыбы-ангелы, всегда вместе.

В комнате за его спиной кто-то опрокинул стакан, или уронил рамку, или еще что-то. Слышен звон стекла и брань. Дядя оборачивается резко и гневно. Когда он вновь смотрит на Тасс, у него нетерпеливый вид.

– Тут ето, они, можеть, у друзей,– говорит он.– Или болтаются на старой заправке, как все бродяги.

Он подается назад, готовый захлопнуть дверь. Тасс все же настаивает:

– Они часто уходят от вас вот так? И что они делают? Ночуют на улице?

– Ах, ты еще и социальная помощница?

Голос его теперь звучит зло, раздраженно. Тасс извиняется, опускает голову, смотрит на босые ноги дяди, извиняется снова, глядя на его пальцы.

– Я просто беспокоюсь.

– Можеть, вернутся сами, можеть, я сам их найду, там будет видно. Но если найду, не пошлю их к тебе. Скоро каникулы, чего там, несколько дней больше-меньше… Чему ты их научишь в оставшееся время? Сложному комментарию?

Тасс поднимает на него глаза. Он снова широко улыбается, как вначале, улыбка обнажает серые зубы среди белых. Он повторяет просто для себя, со смаком чеканя каждый слог: сложный комментарий. На этот раз он смеется. За его спиной эхом откликается другой смех.

– Я хотела…– лепечет Тасс.– Я просто… Обычно они не пропускают занятия, так что я хотела посмотреть, нет ли проблемы и не могу ли я… помочь.

Дядя смотрит на нее насмешливо, или, может быть, презрительно, или ласково, она толком не знает. Эту мину она толкует так: чего уж там, это очень мило, но ты где-то на последнем месте в списке людей, о которых бы подумали, если понадобилась бы помощь, ну или, может, на предпоследнем. Она бормочет спасибо и до свидания почти слитно. Он тут же захлопывает дверь. Внутри снова смеются, и телевизионные комментарии становятся еще громче.

Свинцово-сернистое небо начинает дрожать и громыхать, когда Тасс пересекает лужайку скошенной травы, отделяющую башни от ее машины. Она успевает подумать: «О черт», и тут дождь обрушивается разом, теплый и яростный, крупные капли разбиваются о ее лицо, о глаза, о гнущиеся травинки.

Она бежит, почти бросается в «Дастер», включает зажигание, даже не успев выпрямиться. Холодный воздух успокаивает ее, печка сушит. Радио включается автоматически и запускает слишком громко кусок христианского песнопения с томными словами:

Я желаю только Тебя,

Господи, цари во мне,

Ты возлюбил меня первым,

Ты мой выбор и моя судьба,

Твой свет влечет меня,

Видишь, вся моя душа вздыхает,

Простри дух Твой над моим сердцем!

Когда припев следует за длинным и бестолковым куплетом, Тасс пытается подпевать – и вдруг плачет. Вытирая глаза тыльной стороной ладони, она думает, что это, наверное, усталость.

Выйдя из душа, она замечает, что ящерки-агамы покинули убежище за зеркалом и переползли на бежевый потолок. Ей не хочется оставаться с ними наедине. Она бродит по фейсбуку[35] в надежде отыскать вечеринку, на которую можно пойти, какой-нибудь вернисаж, новоселье, день рождения, любое сборище, достаточно публичное, чтобы она могла там появиться. Ничего нет. Она нервно строчит сообщение Шенонсо, предлагая увидеться – не говорит когда, не говорит зачем. Это может быть одновременно попыткой сближения и участием в его расследовании. Он отвечает и предлагает выпить где-нибудь через несколько часов.

Ожидая свидания, она заставляет себя в кои-то веки приготовить еду, достойную так называться. Покупками, сделанными для предстоящего ужина с Лори, еще полон ее холодильник. Она сосредоточится на этом, чтоб не поддаться искушению отменить свидание. Просто сделает вид, что никакого свидания нет, как будто она из тех счастливых людей, что готовят для себя одних в пятницу вечером, из тех женщин, что говорят: я живу для себя, стряпая идеальные блюда. Она тщательно режет на маленькие кусочки красного тунца, потом луковицы, погружает их в смесь лимонного сока, соевого соуса и тертого имбиря. Кот мечется под ногами как шальной в надежде получить кусочек сырой рыбы. Она дает ему вылизать разделочную доску, пока моет руки. Вряд ли это была хорошая идея – приготовить такой ужин, в конце концов. Долгие секунды она оттирает покрытые пеной пальцы, но все равно чувствует на них йодистый запах холодной плоти. Уходя из квартиры, она еще ощущает его, слабый, но тягостный, и спрашивает себя, учует ли его Шенонсо.

– Что это значит – действия, нарушающие общественный порядок?– спрашивает Тасс после нескольких банальностей о грозе и закате солнца.– Словечко запало мне в голову. Потому что у меня много идей о таких действиях, но ни одно из них не на грани законности. Они все переходят границы.

Он смеется. Ей хочется думать, что она удачно пошутила, но он смеялся, и когда она говорила о грозе и закатах. Более вероятно, что Шенонсо одиноко на острове, и любое человеческое слово, обращенное к нему, доставляет ему удовольствие.

– Мы ищем группу – судя по всему, это группа,– но может быть, и что-то не столь оформленное, связанное с социальными сетями, где детишки принимают те же вызовы, но без реальных связей между ними.

– Но что они делают?

– Выражаясь их словами: эмпатию насилия.

Шенонсо тотчас добавляет, что понятия не имеет, что означает эта пакость.

– Мягкая ММА[36]? – предполагает Тасс.

Он смеется. На этот раз она не против, потому что сама находит, что ее шутка удалась. Она даже решает зайти еще дальше:

– Противоположность ОБН?

Шутка № 2 понимания не встречает, потому что Шенонсо никогда не слышал про «общение без насилия», ей приходится ему объяснять. Когда он понимает, шутка уже давно безжизненно лежит на полу, а взгляд Шенонсо помрачнел.

– Но значит,– не отстает от него Тасс,– ты ищешь неизвестных, которые неизвестно что делают, объединившись под названием, в котором ты ничего не понимаешь?

Сначала он слегка кривится от обращения на «ты», типично каледонского, это кажется ему скачком к интимности, пожалуй, слишком быстрым и не по его инициативе, потом кивает: да, так оно и есть. Они улыбаются друг другу.

– К тому же «эмпатия» на самом деле не пугает, правда? – добавляет Тасс.

Шенонсо колеблется. Видно, что он рассчитывает: что ей можно сказать, а чего нельзя. Ему хочется дать ей понять, что его работа серьезна. У него тип лица, посадка головы и мускулатура мужчин, которым отчаянно нужно, чтобы их принимали всерьез. Тасс думает, что он немного напоминает ей Джу.

– Еще упоминали термин «эмпатический терроризм»,– говорит Шенонсо.– Как по-твоему, это пострашнее?

– Немного. Но ясности не больше.

Шенонсо достает свой телефон и показывает ей ряд фотографий. Это автобусные остановки и скейт-парки, стены супермаркетов из листового железа, рекламные щиты, и на всех одна и та же надпись, из баллончика или маркером: МПТИ ПБДТ.

– Эмпатия победит,– комментирует Шенонсо, как будто Тасс нужен перевод.– Они переняли слоган сепаратистов, но с отклонениями. Никто не знает, чего они хотят.

Тасс вспоминает маленькие татуировки на руках близнецов. Их можно считать знаком вовлеченности. Еще она вправе сказать себе, что слоган подхватила почти вся канакская молодежь, и это не простое совпадение. Большой палец Шенонсо продолжает прокручивать фотографии. На этот раз слоган написан на скалах над рекой, потом выгравирован на стволе перечного дерева.

– Думаю, этот меня особенно огорчил. Он датируется октябрем.

МПТИ написано на красной проселочной дороге, приглажено дождями, но не до такой степени, чтобы стереть глубокие надписи, остающиеся на покрытии как шрамы.

МПТИ

МПТИ

МПТИ

МПТИ

Вдоль всей дороги, спускающейся вниз почти отвесно. На снимках небо серое, и цвет земли проступает особенно ярко, когда все остальные приглушены светом. Кажется, что дорога кричит все громче. Воздух был такой густой в то утро, когда мы пошли посмотреть, рассказывает Шенонсо, просто давил на плечи. Он знает, что это тропический климат, но коллеги, которые работают давно, столько ему рассказывают про здешний незримый мир, что трудно не спутать.

– Что спутать? – спрашивает Тасс.

– Климат и призраков,– роняет Шенонсо после секундного колебания.

Задумываясь, он жует изнутри щеки, и кажется, что делает лицо для селфи, которого никогда не будет. Он возвращается к фотографиям:

– Такие штуки должны занимать много часов. Дорога очень людная днем. Семьи идут купаться, часто проходят охотники. Но никто ничего не видел. Значит, это могло быть сделано только ночью. Вроде ничего незаконного, но не может не тревожить. Кто станет ночь напролет делать такое?

Тасс вежливо кивает, делая вид, что встревожена. Она спрашивает, пытаясь приглушать все критические нотки в голосе:

– Вы пришли за близнецами аж в мой лицей просто потому, что кто-то провел ночь за написанием этих штук на земле? Этого достаточно в твоей профессии, чтобы начать… следствие?

Он скупо смеется. Это не следствие. И нет, действительно, это не из-за надписей на дороге и даже не из-за граффити на общественном достоянии. Проблема в частной собственности, и так вышло, что женщина, которая позвонила, чтобы сообщить, что видела близнецов, живет в очень частной собственности, типа охраняемого квартала, берег моря, охрана, решетки и камеры. И конечно, когда прибыли жандармы, никого уже не было, но они нашли граффити на трансформаторной будке в аллее за ее домом. Женщина произносила М’Пати, как будто была уверена, что это имя собственное, но толком не знала происхождения. С ума сойти, какие деньги там, наверху, на холмах, говорит Шенонсо. Отец этой бабенки, которая нам позвонила, разбогател на экспорте шоколада в Японию. Я не совсем понял почему, но множество японцев хотят пасту для бутербродов с попугаем на этикетке. Им это очень нравится, очень. Хотя здесь попугаев нет – я не видел ни одного чертова попугая на этом острове, с тех пор как приехал.

– Нет,– подтверждает Тасс,– это не остров попугаев. Ты еще скажи мне, что это и не остров какао…

– Девка теперь купается в деньгах и смотрит на всех как на дерьмо, даже место, где она живет, для нее дерьмо, потому что она убеждена, что ее деньги могут позволить ей лучшее. У нее дом с колоннами, представляешь? И это не элементы конструкции, они не поддерживают крышу, нет-нет, декоративные колонны, скульптурные, как их там, они сообщают, что ее дом – это греческий храм. Вот ты, может быть, достаточно вульгарна, чтобы жить в квартире, у ее соседей – просто виллы, а она – у нее чертов греческий храм.

Допивая третий джин-тоник, Шенонсо дает себе волю: мне невыносимо их защищать, если хочешь знать, потому что то, как они приватизировали доступ к морю, незаконно. Никто не может сказать, мол, этот холм мой до кромки воды, до первых волн. Он добавляет, что сам с юга Франции и у него там то же самое. Места, где он купался мальчишкой, исчезли. То есть не совсем исчезли, не для всех. Несмотря на распоряжение держать открытыми походные тропы, там барьеры, сигнализация, раздвижные ворота длиной в несколько метров, это позор.

– Откуда твое имя? – вдруг спрашивает он.– Я это уже где-то слышал, Тассадит. Никогда бы не поверил, что это океанийское.

Ему как будто нравятся такие резкие повороты в разговоре. Он улыбается.

– Действительно, нет,– отвечает Тасс.

В другой вечер она бы, может быть, рассказала ему историю своего таинственного предка, пришедшего с гор далекой страны. Она спросила бы его: как, разве ты еще не слышал о каледунских арабах[37], ты ведь уже давно приехал? Она воспользовалась бы невежеством жителя метрополии, чтобы сочинить сказку, какую ей хочется, исходя из своей истории, полной дыр. Но сегодня она хочет, чтобы он сосредоточился на близнецах. Она возвращается к ним маленькими и, она надеется, незаметными шажками, как будто мысли ее в свободном полете до следующей фразы:

– А кроме сообщения этой женщины что-нибудь заставляет вас думать, что Селестен и Пенелопа замешаны? Близнецов, наверно, немало на Ле Каю, правда?

Шенонсо пожимает плечами.

– Они – проблемные ребята,– отвечает он, надеясь, что она оценит давнюю привычку профессионала.

Фраза ранит Тасс, как будто это оскорбление, адресованное лично ей. Она отвечает, залившись краской:

– Не понимаю, что заставляет тебя так говорить.

– Да хоть бы одно их исчезновение.

– Они могли убежать по тысяче причин,– протестует Тасс, вспомнив круглый животик.

– Ты видела их татуировку?

Она колеблется, потом кивает. Что он ей скажет? Что она должна была сообщить о ней директору? Чтобы их исключили? Он не выглядит таким упертым бюрократом сегодня, за коктейлями, которые опрокидывает слишком быстро. Впрочем, он продолжает, не реагируя:

– А ты видела их дядю?

– Мне трудно поверить, что они равно ответственны за то и за другое.

Шенонсо хмурит брови, и она объясняет: близнецы, может быть, сами сделали себе татуировку, но это ведь наследие дяди – что они могут поделать.

– Мне не нравится этот тип,– говорит он резким тоном.

Он снова помрачнел. Ему в лом, когда Тасс приходится переформулировать, чтобы он ее понял, это раздражает, что ей стоит говорить проще?

– Мне он тоже не нравится,– говорит Тасс.

Ненадолго повисает молчание, она вспоминает, как плакала, когда вышла из башни, он кусает кружок лимона. Она продолжает:

– Он сказал тебе что-нибудь, этот дядя?

– Что ребята, наверно, в Бурае, на свадебной церемонии или что-то в этом роде. Может быть, похороны. Я забыл. Как бы то ни было, никто не потащится туда ради такого дела. Хочешь еще что-нибудь выпить?

Когда она целует его у входа в свое жилище, на губах вкус тоника и табака. Достаточно острый, чтобы занять все ее мысли и не думать, что это большая глупость. Ей бы хотелось, чтобы это была сцена из фильма, cut to[38] спальня, где одежда соскальзывает легко, голова не путается в футболке, нога не застревает в штанине, потом cut to миссионерская поза без всяких предшествующих диалогов. Не то чтобы это ее предпочтения в области отношений, но сегодня вечером Тасс плевать, если она не испытает оргазма и очень мало удовольствия, ей плевать даже на перепихон с Шенонсо – ей просто хочется переспать-с-другим-мужчиной-не-Томасом после почти года в одиночестве, чтобы это уже наконец случилось, чтобы она доказала себе, что это возможно, ей просто хочется крупного плана чужого члена, проникающего в ее лоно, знать, что это еще работает с другим членом, а что там может не сработать, она не знает, дыра между ног это вам не прокол в мочке уха, зарастающий, если слишком долго не носить серьгу, конечно, это еще работает, но она боится, не только дыры, еще и его рук, совсем не знающих ее, что они сделают больно, что другие члены функционируют совсем не так, как тот, последний член, который в ней был, и что им нужно, она тоже не знает, крутить их, наклонять, сдерживать, есть ли порядок действий, совсем забытый ею, ей бы хотелось cut to после секса, кинематографического наезда на лицо, может быть, клише сигарет, может быть, клише «Теперь ты счастлива», любое клише, какое бывает после, и с улыбкой сказать себе, что вот все и кончилось.

Но сцены из фильма не получается. Когда Шенонсо стягивает с нее футболку, сережка застревает в шве. Тасс кричит. Он поднимает руки и пятится, говорит, что ему жаль. Она говорит, что ей тоже и, на том же выдохе, что это, наверно, плохая идея. По его глазам она видит, что он готов настаивать, убеждать ее, что нет, а потом, наверно, думает, что на это уйдет время, а она не настолько ему нравится. Он застегивается. Она говорит: хорошего вечера. Он говорит: я тебе позвоню. У двери он хочет было ее поцеловать, голова делает несколько движений вперед, как у птицы, готовой клюнуть. Она протягивает губы. Он скользит по ним. Она знает, что, если бы он ей нравился, она нашла бы это очаровательным. Но она не находит это очаровательным. Она вздыхает с облегчением, что он сейчас уйдет. И закрывает за ним дверь.

Жирный мяукает из-под дивана, куда он спрятался, когда пришел незнакомый мужчина.

– Что мы творим с нашими жизнями? – спрашивает его Тасс.

Огромный кот молчит.

От центра всего несколько минут езды до квартала гольфа. Тасс почти уверена, что женщина, о которой говорил Шенонсо,– Мод Цуда. Она прочла о ней несколько статей в последние годы, видела портрет в рубрике «Те, кто делает Каледонию» – Уильям бросил газету на стол, когда они пили с коллегами. Она говорит себе, что воскресное утро вряд ли подходящий момент, чтобы заявиться без приглашения, но все-таки и самый безобидный. Никто не опасается людей, готовых сделать крюк в воскресенье утром, воскресное утро создано для этого, заехать на машине, поздороваться там и сям.

Она паркуется у запертых ворот, преграждающих въезд в частную резиденцию. Кроме шума моря внизу и крика дроздов, ничего не слышно. Двери и окна видных ей отсюда домов закрыты, вероятно, внутри стоят кондиционеры, террасы не выходят на сторону шоссе.

Она ждет, когда выедет машина. Держит в руке пакет с ананасами и цветы, которые купила у торговок на сельском рынке. Она думает, что выглядит, как будто идет завтракать к подруге, может быть, к тетке, может быть, даже к матери, будь ее мать богата.

Она не знает, кто живет в таких резиденциях. Среди ее знакомых нет никого, кто бы в них жил. Она слышала, как и все, что это азиаты, хозяева маленьких лавочек со съестным, потому что при той цене, по которой они продают немы, и при том, сколько они продают, никогда не позволяя себе выходных, получается много немов по завышенной цене, а всем известно, во сколько обходится производство одного нема, так что остальное идет прямо в карман, вот почему они-то и живут в лучших домах и ездят на лучших машинах.

В Новой Каледонии 10 % самых богатых получают в восемь раз больше, чем 10 % самых бедных, тогда как в континентальной Франции соотношение всего четыре. Я бы так не сказала, подумала Тасс, когда услышала эти цифры несколько лет назад. Она никогда бы так не сказала, проходя в Париже мимо османовских зданий, глядя на идеальные розеточки за их гигантскими окнами, в то время как клошары рассаживались на своих картонках, нечесаные, в заскорузлых от грязи штанах, не говоря уже о запахе, сразу хватающем за горло. Она не сказала бы так и прогуливаясь по Орлеану, мимо больших частных домов с их коваными оградами, идя вдоль залива Лимер, встречая важных людей, пересекающих своей надменной походкой цветочный парк, где два панка с собаками подбирают окурок на посыпанной песком дорожке, чтобы затянуться. Она никогда бы не поверила, что неравенство более выражено в Каледонии, чем в метрополии. Но она провела на Ле Каю годы, толком не увидев ни сквотов, ни частных кварталов. Она никогда не бывала в этом уголке Нумеа. Она понятия не имеет, как живет Мод Цуда. Ей никогда бы в голову не пришло, что кто-то здесь может жить на огромной вилле с голубой крышей, украшенной коринфскими колоннами, как те, что описал ей Шенонсо. Но сейчас она стоит прямо перед этим домом. Торжественность, с которой она звонит в ворота, наводит на мысль, что колонны производят желаемый эффект: этот дом – храм и требует особого уважения.

Простите, что беспокою, говорит она, увидев появившуюся женщину, решительно настроенная высказать все, что думает, пока ее не перебили. Мне очень жаль, но я хотела с вами поговорить. К вам вторглись, так мне сказали? Ко мне тоже. И жандарм, с которым я говорила, кажется, думал, что это могут быть одни и те же люди. И мне правда очень жаль, я так испугалась, и я думаю, жандармы посмеивались надо мной, едва ли они там станут что-то расследовать, я подумала, мне очень жаль, я подумала, что мы могли бы сравнить нашу информацию, о, я идиотка, это, конечно, вряд ли что-нибудь даст, но меня бы успокоило, если бы я знала, если бы могла быть уверена. Видите ли, я подумала, если это одни и те же люди, может быть, их действительно будут искать, потому что ваша резиденция пользуется уважением, а у меня-то, знаете сами, как говорят – грабежи стали настоящим бичом, но я мелю языком, а вообще-то, вовсе не хотела мешать вашим приготовлениям, вы, наверно, ждете гостей, еще раз простите, но я так взволнована.

Мод Цуда недовольна, но не слишком. Ананасы в руках Тасс, кажется, удивляют ее больше, чем само присутствие незнакомки перед ее домом, в частной и охраняемой резиденции. Она говорит, что не ждет никого к завтраку, нет, ее дети со своим отцом, но она работает в тишине, что бывает редко, и поэтому она не может разговаривать с Тасс. Однако по ее лицу та догадывается, что Мод Цуда хочется немного поговорить, рассказать, что с ней случилось. Она говорит, что ей надо идти, но рассказ о ночи уже срывается с губ, и я уж подумала, что это спрыгнула кошка. Тасс подходит ближе, ей мешают ананасы и большой оранжевый цветок, торчащий из пластикового пакета.

Мод Цуда говорит, что сначала был шум снаружи, со стороны террасы, с улицы не видно, но за домом есть терраса и есть бассейн. Она была наверху и выглянула в окно, но было слишком темно и слишком густая растительность, и она не разглядела, что там происходит. Она подумала: кошка, наверно, кошка, ради бога, пусть это будет кошка. Но шум продолжался. Она спустилась в гостиную, не зажигая света, чтобы ее не увидели, подошла к окну и приставила руку козырьком к глазам, даже еще не дойдя до застекленной стены.

И то же самое с той стороны – к стеклу медленно приблизилось лицо и уткнулось в него носом. За ним второе, точно такое же.

Мод завизжала.

Те тоже.

Лица исчезли.

В панике Мод позвонила сначала бывшему мужу. Не полиции, не жандармам. Своему бывшему. Он спросил, на что она от него надеется, что он может сделать, ведь даже не живет больше в Нумеа, и действительно, говорит Мод, я не знаю, на что я надеялась, я слишком много надеюсь. Когда она позвонила в полицию, незваные гости давно ушли.

Она подумала: их легко будет найти, потому что они близнецы. По этой особенности их легко опознать. Она была совершенно уверена, что они близнецы. Она не из тех, кто считает, что все канаки похожи. Ее садовник канак, ее уборщица тоже, и няня ее детей, когда они были маленькими,– дети ее обожали,– и никогда она не думала, что они похожи. Конечно нет, говорит Тасс. Мод, кажется, находит ее поддержку такой же несуразной, как ананасы. А еще она не из тех, кто думает, что канаки слишком ленивы, чтобы работать. Она всегда была довольна своим садовником, своей няней и даже уборщицей. Но, конечно, есть и негодные, это уж как везде, и подходить к ее окну недопустимо. Если они коренной народ, это не значит, что барьеров для них не существует. Ладно, они были здесь до нас и до барьеров, но прошло время, и так вышло, что время принесло барьеры, участки, дома, в которых люди хотят спокойно спать, чтобы никто не прижимался к их стеклам и не приоткрывал их окон, и Мод не может допустить, чтобы подростки – потому что лица по ту сторону были юные – разгуливали ночью, не обращая внимания на барьеры, особенно в резиденции, которая только в силу барьеров и существует, пробирались сквозь прутья ограды, мяли листья изгороди, топтали цветы и траву, благодаря своим капюшонам не засвечивались на камерах наблюдения, бродили как маленькие призраки, танцевали на газонах, аккуратно засеянных травой, задевали машины, спящие под маленьким навесом, подмигивали собаке, которая не лает – но почему она не лает? – садились за столики в саду, мочили ноги в бассейне, включали автополив и в довершение всего прижимались лицом к стеклянной стене Мод, перед Мод в пижаме, Мод, которая собиралась спать, Мод, женщиной, которую мало что может напугать, но она имеет право, абсолютное, дорого оплаченное право ходить ночью по своему дому, не ловя на месте преступления два совершенно одинаковых лица, деформированных ее окном, оставляющих типично подростковый слой жира на идеальной поверхности стекла, а один из них носил в ухе серьгу, что-то вроде египетского креста.

Тасс вздрагивает, услышав последнюю фразу.

– Большое спасибо,– лепечет она.

Резким жестом протягивает Мод Цуда ананасы, но пакет не проходит между прутьями ворот. Она нажимает. Мод советует ей прекратить сейчас же, опять включится сигнализация, пусть оставит фрукты себе.

– Большое спасибо,– повторяет Тасс, как будто Мод Цуда подарила ей ананасы.

Она понятия не имеет, что можно сделать с полученной информацией. Знает только одно: она не отдаст ее Шенонсо. Он звонил уже дважды после неудавшейся ночи. Она ответила коротким сообщением, что собирается уезжать в отпуск.

За рулем своего «Дастера», сцепление которого реагирует все хуже, Тасс минует перевал Арабов. Это она решила сделать в первые же дни каникул: поехать на побережье, близ Бурая, где была в детстве. Она собирается пробыть там недолго, может быть, дня два-три, прогноз обещает тропический циклон на конец недели, придется вернуться в убежище квартиры. Уехать на два-три дня – это недолго, не надо отдавать кота Сильвен и рассказывать кому бы то ни было, что она уезжает в Бурай. Она не хочет ничего объяснять. Шенонсо упомянул, что близнецы там, но она не считает, что едет туда только из-за этого. Вернее сказать, услышанное название города сразу породило желание туда вернуться.

Они жили здесь, совсем близко, отец, мать, Джу и она. Это продолжалось всего несколько лет, но летние месяцы были чудесны.

Табличка с указателем Нессадиу остается по левую сторону шоссе, она приветствует ее кивком головы. Если бы, на канакский манер, она носила имя, которое было бы одновременно топонимом – тогда ее, наверно, звали бы так: Тассадит Нессадиу. Или Тассадит с берегов Неры. Отсюда происходит ветвь ее предков, линия ее родства. Здешние семьи, не в пример ее семье, знают свои истории. Те, кто ничего не знает о своих предках, заимствуют у соседей, которые знают больше, и нередко две семьи рассказывают одно и то же о двух предках, не имеющих, однако, ничего общего: здесь не слишком придирчивы, одалживают с удовольствием, разве что потом пошепчутся за спиной. Семьи, живущие здесь, знают, что они потомки «арабов» Новой Каледонии, у них есть мусульманское кладбище, мечеть, они вместе раздают милостыню-садаку.

Если бы отец Тасс вырос здесь, ему бы не казалось, что он унаследовал зияющую дыру. Если бы здесь выросла Тасс, ей бы не пришлось задаваться тысячей вопросов о первом предке, прибывшем в Каледонию. Но Мадлен, бабушка Тасс со стороны отца, решила иначе, когда вышла замуж в 1952 году за мужчину из Нессадиу, носившего двойное имя Поль и Лунес, если верить рассказывавшим. Она, должно быть, заявила: выйти за араба – это одно, жить с ним – совсем другое. И чета уехала и поселилась вдали от общины. Они открыли маленький гараж в Нумеа, работали по двенадцать часов в день годами, и ни один из двоих никогда больше не говорил об этой истории, уж конечно, не соседям и особенно не детям – Мадлен это запрещала. Тасс знала свою бабушку всего несколько лет, в раннем детстве, но она до сих пор помнит, как старая женщина произносила их фамилию, это имя, которое муж на беду дал ей в день свадьбы, придавая ей славянское звучание. Ее дед, Поль для всех и Лунес втайне, умер прежде, чем Тасс успела с ним познакомиться. Ничто в маленьком домике над гаражом, где он, однако, прожил больше тридцати лет, ничего не говорило о его личности, его истории. Единственным, что он взял из Нессадиу, поспешно уезжая, чтобы жениться на Мадлен, была раковина с гравировкой, которую его жена называла «игрушкой» или «безделушкой» и охотно уступила бы сыну, когда бы он ни попросил,– она, кстати, назвала его Кристианом, чтобы приблизить его к Христу, от которого происхождение отца могло его отдалить. С откровенным вызовом вышеупомянутый Кристиан три десятка лет спустя назвал своих детей Джугурта и Тассадит, словно желая показать своей матери, что одной их фамилии достаточно, чтобы указать ему, из какого народа он происходит. Он, однако, дождался смерти Мадлен, чтобы вернуться назад по следам потерянной памяти. Тасс было шесть лет, когда ее родители поселились близ Бурая. Не в Нессадиу, нет. Этого Кристиан наверняка не мог, не смел. Вернуться сорок лет спустя со словами простите, что ушел так скоро, ну да ладно, мы нашли сигареты, вечеринка не окончена, еще не все ушли спать? никто бы не мог. Он купил дом несколькими километрами дальше. Итак, семья жила в стороне от своих родных мест.

Кристиан иногда брал с собой Тассадит и ее брата – прошвырнуться на машине по соседним долинам, где росли финиковые пальмы. Тасс узнавала дерево с гравировки и смутно понимала, что все связано, ее семья, история и пейзаж. Но Кристиан ничего не объяснял, он не мог ничего объяснить: его мать оборвала всякую связь. Что он там возомнил? – спрашивает себя сегодня Тасс, въезжая на мост над Нерой.– Что дети вдохнут этот воздух и пропитаются своей историей, так, что ли? Что если двое малышей встанут на цыпочки, то смогут разглядеть вдали призрачное собрание своих предков?

Через несколько месяцев после его смерти вдова и сироты спешно переехали: возвратились в Нумеа. Яснее некуда: частичная попытка возвращения в колыбель не нашла понимания. Ни жена, ни дети упокоившегося Кристиана не смогли найти хотя бы одной веской причины остаться здесь, на берегу чего-то такого, что могло бы походить на исток,– вот бы только знать, на что похож исток.

Тасс останавливается в Бурае, чтобы купить поесть. В кулинарном отделе маленького супермаркета она набирает маслянистые самосы и коробки с майонезными салатами. Те же блюда ей покупали и в детстве, ей почти хочется добавить еще и водяной пистолет. Когда она возвращается к машине, нагруженная покупками, кто-то проходит за спиной, совсем близко, и она чувствует затылком теплое дыхание. Она нервно встряхивает головой, не обращая внимания, но вдруг вспоминает, что рассказывала Изе про колдунов Вануату. Затылок – незащищенное место, одно из мест, где трепещет тотем, беззащитное, не прикрытое тканью. Она ищет, кто мог сыграть с ней эту дурную шутку, но никого нет на ее стороне улицы, только один человек лежит на земле поодаль в лужице тени. Как бы то ни было, успокаивает она себя, она в это не верит. Словно чтобы подтвердить свою правоту, она минует, отъезжая, остатки коллажа на ограде стадиона:

СЕСТРА МОЯ, Я ТЕ ВЕРЮ

НАСИЛ УР, Я ТЕ Ж ВУ

Она спрашивает себя, к чему призывает такое послание в маленьком городке, где все друг друга знают.

До смерти отца Тасс каждое лето проводила несколько недель у моря. Семья съезжала с холмов в машине, нагруженной циновками, кастрюльками, канистрами с пресной водой, батареями и инструментами. И много дней они рыбачили, жарили рыбу, дети лазали по деревьям и терялись в кустах, взрослые оприходовали вечером пару бутылочек. Они встречали других «дикарей», тоже приехавших на побережье за летней свободой. Дети играючи избегали их, засекали издалека по запаху их барбекю и давали крюки. Паскаль и Кристиан слышали их победные крики при каждом открытии: рыбы, крабы, раковины, иногда особенно красивые насекомые. Морские ветры отгоняли комаров, дети жили практически голыми, не боясь укусов. Соль, растительные соки и песок образовывали тонкую корочку на коже, волосы постепенно свивались в дреды. Они строили домики из плавника и листов железа, принесенных сверху или оставленных здесь прошлым летом. Дороги казались очень далекими, дома, электричество, водопровод тоже. И школа тоже казалась далекой. Тасс и ее брат ухитрялись поверить, что никогда туда не вернутся.

Когда темнело, они долго не зажигали ламп, спали, свернувшись клубочками под теплым бризом. День будил их в гамаке или в импровизированных домиках. И снова костры, рыбалка, игры, они царапались о те же деревья или о другие. Право на жизнь или смерть на моих границах! Они бились с ветвями, надсадно крича.

А потом баба умер – кто-то на каком-то перекрестке не включил стоп-сигнал, и кто-то в какой-то машине врезался в машину отца Тасс, осталась куча покореженного металла с кровью на ветровых стеклах, и семья больше не ездила на побережье. Вернувшись в Нумеа, Паскаль и двое ее детей ходили на пляж или в кемпинг близ Тиаре. Для стороннего наблюдателя сошло бы за побережье, но это было не одно и то же. Ходить на пляж – занятие для туристов. Утром, под вечер, а принимать душ возвращаешься домой. Совсем другое дело.

Тасс сворачивает на маленькую дорожку между цветами фуксии, она думает, что здесь в годы ее детства проезжал отец, но не уверена. Она загрузила багажник, как могла, но это выглядит не так внушительно, как когда семья покидала дом на два месяца. В ледник положила всю провизию, флягу, большую бутылку воды, банки швепса и бутылку джина. Она надеется найти место, где протекает ручеек, чтобы наполнить емкости и ополоснуться. Водный поток местами течет под землей, он почти незаметен. Она вспоминает охотничью хижину, которая стояла недалеко от ручья, чуть повыше в лесу. Они с Джу всегда натыкались на пустые бутылки, а иногда находили забытые в воде полные бутылки пива, которые кто-то оставил там охлаждаться. Первое опьянение, в ее десять лет, после нескольких глотков. Хвастливый смех Джу, который уверяет, что ему-то ничего, а у нее кружится голова, голос срывается на высокие ноты, рука матери резко бьет по щеке. Если хижина еще существует, ее легко будет найти. А если Тасс найдет хижину, она найдет и ручей. Конечно, можно развернуть машину и через десять минут купить воду в бутылках в магазине соседнего поселка, но, когда едут на побережье, не жульничают. Она должна вспомнить.

Закончив сооружать убежище, всего лишь наклонный лист, немного тени, она прислушивается. Нет победных криков. Не пахнет жареным. Никто больше не ездит на побережье.

Она спрашивает себя, сколько тысяч пустынных гектаров раскинулись вокруг нее.

Эта местность никогда не была густо населена.

И вряд ли будет в будущем. Впервые за почти сорок лет сальдо миграции в Новой Каледонии отрицательное.

Люди уезжают.

Не всякие, конечно. Уезжают жители метрополии.

Две тысячи отъездов в год – это, может, и не колоссальная цифра. Но на острове с 270000 жителей она имеет значение, это создает пробелы. Тасс кажется, что тишина, которую она слышит, соткана из этих отъездов, имеет их плотность. Две тысячи отъездов в год – это может изменить многое. Каждый раз, когда уезжает белый, более значительный процент населения становится у канаков. Их доля растет. Их избирательный вес тоже, неизбежно. Наверно, это хотел сказать Уильям, когда ответил: у нас есть время, теперь, когда мы знаем, что это придет, можно подождать.

Тасс жадно загребает липкий салат и открывает бутылку джина, наплевав, что всего три часа. У нее каникулы, а мир пуст. С какой стати ждать часа аперитива?

Потом там тоже все умерло; выпитое лесом, как струя воды песком пустыни.

Жан Мариотти[39]. На борту Непостоянного

Она идет по долине, пахнет синей травой, раздавленной ее ногами, пахнут и пучки мяты. Запах острый, перечный, от него ей почти хочется есть. Маленькие ярко-красные стрекозы и желтые осы – полностью желтые, и тельце, и лапки, и крылышки,– жужжат и садятся на длинные листья, которые едва сгибаются под их весом.

По краям полных грязи ям баньяны окружают своими жуткими юбками бедра и ноги дерева, поддерживавшего их прежде. Оно кормило их и защищало, а в конце концов сгнило, оставив им эту большую пустоту между пальцами. Баньяны огромны, их, наверно, несколько веков использовали в ритуалах. Некоторые, кажется, еще несут свой смертный груз, кости, тела. Тасс слышала эти истории про древние канакские ритуалы, скелеты в корзинах, останки, подвешенные к ветвям. Она никогда не пугалась, слушая их перед садовым баньяном. Здесь другое дело. Здесь – это она не на своем месте. Если здесь была земля мертвых, тогда это, наверно, все еще табуированная зона, и сюда позволено заходить только тем, кто вправе, кто умеет говорить с потусторонним миром. Когда Тасс укрывается в прохладной тени баньянов, она замечает расплывчатые формы между ветвями: луч солнца, насекомые, еще что-то. Она немного отдыхает в этом укрытии.

Ворон следует за ней, перелетая с одной верхушки дерева на другую. Здешние вороны умные – говорил ей отец во время их прогулок: может быть, умнее нас, они умеют пользоваться инструментами, представляешь? Тасс идет, примечая лужи, островки грязи. Ручей должен протекать здесь, где-то под мягкой травой, у корней. Даже чайные деревья страшны в этой долине, хотя традиционно у них нет никакой священной функции, которая осенила бы их глубоко скрытыми и жуткими воспоминаниями. Их перекрученные стволы возвышаются, как беленые гробницы.

Отец Тасс объяснил ей еще, что некоторые виды птиц попросту исчезли, но исчезновение других так и не было подтверждено. Их никто не видел тридцать лет или сто, но оставалась слабая возможность, что где-то в уголке Большой земли, особенно труднодоступном, несколько особей, принадлежащих к истребленному виду, еще тайно порхают. Птиц считали исчезнувшими, только если полный осмотр острова доказывал, что их нигде нет, а это было практически невозможно. Маленькой Тасс, семи-или восьмилетней, отец открыл, что существует где-то на Ле Каю земля обетованная, скрытая от людей, и вот на ней-то почти исчезнувшие виды живут лучшей жизнью. Она представляла себе долину, похожую на то место, где они спускались на побережье. Это была одна из причин, почему она любила уходить на прогулки одна летом, рискуя заблудиться. Она была уверена, что, если искать хорошенько, она сможет приподнять завесу лиан и корней и увидит эту чудесную долину. И еще была уверена, что тамошние птицы ее не испугаются, они поймут, что она своя или, по крайней мере, не враг. Они потеснятся, давая ей место на берегах своего ручья, научат ее призывной песне, может быть, совьют гнездо в ее волосах.

Не очень-то она выросла, думается ей. Селестен и Пенелопа просто заменили птиц, но она все еще верит в такое. Она на мгновение убедила себя, что сможет их отыскать, что они ее узнают, что все будет хорошо, да кем ты себя возомнила? Коломбо?

Лужайка такая плотная и упругая, что она снимает шлепанцы и идет дальше босиком. День начинает угасать, окрашиваясь в пастельные тона, но выпитый Тасс джин позволяет ей надеяться на возможную растяжимость времени. До ночи еще далеко. Она наверняка успеет вернуться. Она наконец замечает ручеек, пока еще тонкую ниточку воды, певуче журчащую, шало цепляясь за траву своими серебряными лохмотьями, и т.д., и т.д. Тасс, кажется, помнит, что чуть подальше ручеек расширяется, даже образует маленький водопад, где можно наполнить бутылки, как под краном. Она идет вдоль него, иногда погружая ступню в воду. Это очень приятно, пока земля не уходит из-под ног. Она падает, оцарапывается, не успевает крикнуть, ушибается, хватается за ускользающую землю, черт, сжимает крепче, обрезается о камни, выпускает последнюю опору, о нет, падает, приземляется на ногу, твою мать, потом на коленку, мать твою так, прикусывает язык, мать твою, как больно.

От неожиданности и боли она сначала думает, что упала на дно пропасти, глубокой расщелины, и недоумевает, откуда она взялась здесь, так далеко от горного рельефа Цепи. Когда шок проходит, она понимает, что упала не очень глубоко, метра на три, в яму, наверняка образованную оползнем. Ручеек льется в нее теперь со всей дерзостью, которую сообщает ему высота. Он прорыл несколько глубоких луж, в которых вода кажется черной. Не повезло: Тасс упала рядом, прямо на камни. Она делает несколько шагов к ближайшей яме с водой, смачивает самые болезненные места. Все колется и горит под прохладной водой, но она знает, что ссадины – не главная проблема. Она, вероятно, вывихнула щиколотку, которая уже начинает опухать. А коленка стала похожа на карикатурный гриб. Она садится на краю ямы с водой и опускает больную ногу вниз в надежде, что прохладная вода замедлит отеки.

Подняв голову, чтобы осмотреть стенки и оценить, насколько трудно будет подняться, она замечает три черных силуэта наверху, вокруг провала.

– Помогите,– говорит она, смущенная тем, что так драматично начинает знакомство.– Я упала.

– Первая санкция,– откликается женский голос из сумрака пирамидальных сосен.

– А?

Над головой слышен невнятный шепот. Вступает другой голос, на этот раз мужской:

Не надо было

ступать сюда

там, внутри

тревожить

предков

Мы один народ

одна культура

одна страна

где

быть одному

значит

быть с

у и дуэ

теми, кого мы не видим

вокруг нас

но они везде.

Голос умолкает. Снова слышен шепот: Но скажи яснее, тебе еще не вняли, потом фразы на языке, которого Тасс не понимает, хотя узнает слово-другое на андьиэ[40].

– Это место – табу,– снова звучит мужской голос,– место для костей и оружия, что убивало, это место для тех, кто спит в ветвях, или тех, кто спит под землей, так давно, что года неисчислимы, a place for gods and ghosts[41], с табличкой «не беспокоить», вип-клуб не только для клана, но для редких людей, которые в лоне клана вправе сюда войти, но даже этим людям позволено входить только в определенные моменты, когда есть надобность или звучит зов, это не место для иностранки, вдвойне запретное, потому что иностранка женщина…

– Ох, довольно,– вмешивается НВБ,– что мы говорили о сексизме?

– Извини, что беру слово,– говорит ДоУс,– но она права.

Теперь Тасс смутно различает их лица: мужчина с длинными косами, высокая женщина с короткой стрижкой и другая, с тугим пучком. Они снова перешептываются.

С головой у Тасс плохо после полбутылки джина. В висках стучит, толкается сильно и горячо. Она лепечет:

– Мне очень жаль, я, вообще-то, заблудилась… Я понятия не имею, где мы. Простите.

– Белые никогда не могут ничего прочесть в том, что их окружает.

Почти машинально Тасс делает вялый протестующий жест левой рукой. Правая облеплена травой, землей и, возможно, кровью.

– Я не белая,– выговаривает ее дурацкий рот, который, кажется, не понял, что перед ней не Лори и не Сильвен.

Ночь не отвечает.

– Мои предки сажали финиковые пальмы,– добавляет Тасс в доказательство.

Наверху никакой реакции.

– Меня зовут Арески.

И вдруг ручей как будто поднялся, углубился, закружился воронкой, брызжет во все стороны, льет и вращается, с картинами в каждом кубическом сантиметре воды, преломленными образами в сердце каждой капли, обрывками речей в каждом камешке на дне и руками в липких водорослях. На краю ямы силуэты троицы отскакивают, они всегда слышали, что проникнуть в табуированное место значит подвергнуть себя наказанию, зачастую ужасному, порой смертельному, но никогда они не ожидали столь скорой кары. Им-то говорили о лихорадке, накатывающей ночью, о гусенице, заползающей в ухо, о приступах безумия, которые постепенно рушат жизнь проявивших непочтительность, но никогда о волнах и брызгах, что творится в этой яме с водой? Что вообще происходит?

Обезумевшая вода, кружась, хлещет Тасс. Каждая капля несет в себе годы, и два века падают на Тасс, два века, в которых она захлебывается и тонет, отплевываясь. Она умрет, если так будет и дальше.

Она…

– Дыши,– говорит НВБ, которая вернулась на край, чтобы ничего не пропустить.

Тасс повинуется. Формы воды становятся мягче.

– Ты что-нибудь видишь?

Вода тянется, удлиняется, дробится.

– Большую землю. Архипелаг. И…

Тасс икает, поперхнувшись окончанием фразы. Что она видит, так это два века тягот и случайностей, похожих на историю ее рода, вестерн пращуров, который она часто пыталась вообразить и который всегда утекал между пальцами из-за того, что она почти ничего не знала о нем.

Раньше

Ни Джеймс Кук, ни Георг Форстер во время путешествий в Новую Каледонию не находят ничего интересного в этом большом острове, труднодоступном, неплодородном, бедном пресной водой, слишком гористом и выжженном солнцем. Они признают за ним одно достоинство: туземное население здесь доброжелательно, приветливо. Кук также находит его «крепким» и «приятным на вид». Д’Антркасто в конце XVIII века вносит свой вклад в описание острова – без особых ресурсов, однако, со своей стороны, считает, что местное население «в ряду самых кровожадных народов». Вслед за французским шевалье европейцы теряют к нему интерес, и Новой Каледонии даровано шестьдесят лет передышки.

А потом смутные события несутся вскачь.

Некий контр-адмирал, безвестный или прославленный, захватывает Новую Каледонию в сентябре 1853-го. «Вышеупомянутый остров», пишет он своему начальству, «соответственно» отныне под французским флагом. Это так просто сказать, и выглядит так пусто, этот остров, над которым можно поднять флаг, чтобы объявить его своим… Словно детская игра, где не так важно сделать ход, куда важнее громогласно объявить о нем, ни в коем случае не ошибаясь в принятой формуле (ты не сказал «Чур, первый», ты не сказал «Квадрат», ты не сказал «Выше ноги от земли»), чтобы не потерять титул игрока. Только вместо формулы здесь флаг.

При рождении или расширении колониальной империи завораживает и кружит голову понимание, до какой степени в накоплении ее территорий нет ничего очевидного, как сильно оно обязано цепочке различных случайностей, ударам судьбы или простой удаче, упрямым решениям какого-нибудь безвестного чиновника или военного, нежным предпочтениям другого. Конечно, за всем этим, за хрупкими случайностями и крутыми поворотами, неистребимый запах наживы. Поначалу это никакой не расизм – с его вежливым обликом, с преувеличенными масками улыбок: гуманитарная миссия, развитие, идеал Просвещения,– но всего лишь аппетит.

Колонизация Каледонии – тоже история денег и случайностей, но она принимает особую форму, веяния которой вырисовываются в яме с водой вокруг Тасс.

В XIX веке каторги в метрополии закрываются одна за другой: Брест, и Рошфор, и Тулон. На них содержатся несколько тысяч осужденных, о которых во властных коридорах Республики, Королевства или Империи (это сложно, режим во Франции на протяжении XIX века сменяется довольно часто) поговаривают, что они «отягощают бюджет огромным бременем». Надо было, по словам Луи-Наполеона Бонапарта, «сделать каторжные работы более эффективными, более морализаторскими, менее затратными и более человечными» (заметьте порядок, деньги прежде человечности). Как? «Используя их для прогресса французской колонизации». Его окружение сказало: идет.

Закон от 30 мая 1854-го об исполнении наказания на каторжных работах объясняет в статье 2, что «осужденные будут использоваться на самых тяжелых работах колонизации». Располагая многими местами, подходящими для тяжелых работ, Франция сначала посылает каторжников повсюду: Алжир, Маркизы, Майотта, Коморы… Но ее первый масштабный пенитенциарный проект – это Гвиана. Достаточно далеко, чтобы мысль о возвращении не сводила каторжников с ума, решили власти, и потом, им больше не надо будет сталкиваться с мнением добрых людей, краснеть за свои деяния. Вдали от всех, кто знает об их преступлениях, они смогут создать себя заново. Представьте себе эту новую свободу в самом сердце заключения. Да здравствует Гвиана, ура Гвиане! Потом энтузиазм идет на спад. Заключенные в Гвиане слишком быстро умирают от всевозможных тропических болезней, которые их так и косят, особенно свирепствуют желтая лихорадка и малярия. Умирает четверть состава каждый год. С ума сойти, они мрут как мухи – до чего, в сущности, слабенькие эти молодчики. У них нет времени исправиться, духовно возродиться, как мечтали для них в Париже. И тогда Наполеон III (потому что тем временем он успел сменить имя, но это все тот же человек, что говорил о затратах) просит найти исправительную колонию на замену.

Всего-навсего. Порядок слов головокружителен. Надо их разделить, чтобы увидеть все сполна.

Исправительная колония на замену.

Может показаться, что найти такую трудно, это не то, что есть у всех под рукой или в ящике стола. Но оказалось, что у Франции – да. Она есть. Флаг страны поднят в идеальном для этого месте. Новая Каледония предстает во всем своем великолепии: ее климат сочтен благоприятным для каторжных работ, воздух здесь здоровый, эпидемиологические условия прекрасные. Все забыли, что писал шевалье д’Антркасто, и мечтали об острове как о процветающей колонии, населенной одновременно каторжниками и вольными поселенцами. Во всем обширном изучении территории, проведенном на двадцати тысячах километров, колонизаторы не упоминают канаков – разве что указывают, что «редкое» население оставляет достаточно места для их разнообразных планов. Франция рассуждает так, будто, подняв свой флаг, ликвидировала местное население. Однако гвианское лобби еще сильно в Министерстве морского флота и колоний, и в первое время французские каторги продолжают отправлять своих подопечных в хижины по ту сторону Атлантики. Декретом от 1863-го Новая Каледония признана исправительной колонией.

Губернатором Новой Каледонии был тогда Шарль Гийен, и он останется им до 1870-го. Это уроженец Лорьяна, который вышел в море в семнадцать лет, побывал на Ньюфаундленде, в Алжире, в Бразилии, на Мадагаскаре, Реюньоне и в восточной Африке. Еще он – ярый последователь Сен-Симона, убежденный, что Каледония может стать лабораторией для его филантропических опытов. Он выбирает девизом территории: Цивилизовать, Производить, Реабилитировать. Он не сделал той же ошибки, что Наполеон III: не выложил перво-наперво больших денег. Не захотел он и оставить их напоследок, ведь они могли запечатлеться на сетчатке и затмить остальное. Так что он окружил «производить» двумя более благородными миссиями и получил девиз, который легко представить на первой странице PowerPoint как презентацию проекта. Цивилизовать. Производить. Реабилитировать.

Последний термин удивителен; сегодня его употребляют в основном для зданий да для мемуаров. Но в 1866 году реабилитируют людей, работают с живым материалом. «Ваша реабилитация будет постоянным предметом моих забот»,– заявляет Гийен в речи, произнесенной перед двумястами пятьюдесятью каторжниками, высадившимися с «Ифигении», пионерами исправительной колонии. Его силуэт из тысячи капель, брызнувший из ямы с водой, стоит перед Тасс. У водяного создания, оно же Гийен, белые волосы и черные круги под запавшими глазами, оно осматривает строй медленно и тревожно. «Ваша реабилитация будет постоянным предметом моих забот». Это может быть правдой, но, похоже, чтобы добиться этой реабилитации, Гийен, как верный последователь Сен-Симона, поставил перед собой цель, не столь непосредственно социальную: экономическую автономию колонии, которой он управляет. Экономический и технический прогресс, думает он, может породить только человеческий расцвет, это замкнутый круг, но не порочный. Также он стремится облегчить финансовые страдания метрополии (которые Гийену, находящемуся в двадцати тысячах километров от Парижа, представляются абсолютно ужасными). После года на острове он напишет министру, что «колония, которая после двадцати пяти или тридцати лет помощи метрополии еще нуждается в субсидиях для внутреннего управления, подобна государству, чье производство не может сравняться с потреблением и сборы не перекрывают расходы; ее существование невозможно. Это чистая обуза для метрополии, которая не может бесконечно идти на жертвы».

Чтобы достичь этой экономической автономии, Шарль Гийен должен решить некоторые земельные вопросы: то есть ему придется установить, кому принадлежат земли, которые он рассчитывает сделать рентабельными с помощью шахт или плугов, то есть думать не только о жертвах метрополии, не только о реабилитации своих каторжников, но еще и о канаках. Это для него не проблема: он готов. Он носит в сердце достаточно забот, чтобы множить их бессменные темы. Когда он прибыл на Ле Каю, его настольная книга – «Франция в Африке» Гийо, он мыслит колонизацию в терминах моральной и социальной ассимиляции туземного населения. Тасс видит, как его длинные жидкие руки листают страницы книги, держа ее почтительно, точно Библию. Он бормочет: «Принципа собственности не существует в Алжире, мы должны его создать… Ибо по законоположению и, главное, из любви к собственности мы можем обратить бродячие и кочевые племена к цивилизации, первая основа, первый элемент которой – привычки домашнего очага, постоянство имущества, дух владения и хранения».

То, что Гийен читал и перечитывал перед отъездом, было изначальным планом. Это же, кстати, ему твердят и из Министерства колоний: сделай твоих канаков собственниками. Так мы их заполучим, так поднимем до ранга людей – и, впрочем, раздавим в ранге бедняков, потому что тогда сможем лишить их собственности законно. Можно было бы подумать, что Гийен последует за своим Гийо, и это даже облегчит ему задачу. Бери уже известную стратегию, применяй ее к другой территории, не слишком задумывайся, не теряй времени.

Но что-то застопорилось в прекрасной сен-симоновской машине Гийена: вот он уже не хочет делать туземное население собственниками. Он слишком занят созданием своей исправительной колонии и слишком хорошо понимает, что для ее роста сам должен оставаться хозяином земель. Здесь не просто колония-поселение: здесь исправительная колония (ладно, на замену, но Гийену не так уж плохо дается быть планом Б). Он явно не солгал каторжникам с «Ифигении»: о них он думает в первую очередь. Частная собственность – это риск оказаться в окружении больших хозяйств, основанных поселенцами, и маленьких наделов, возделываемых канаками,– и те и другие могут помешать расширению его каторги. Он, впрочем, не против дать право собственности алжирцам, но арабы все-таки ближе к нам – неизвестно, основывается ли он на принятой цветовой палитре или сам выработал критерии, чтобы оценивать раскройку душ,– чем меланезийцы с их шерстистыми волосами и крестильными именами, звучащими как прозвища с гротескного маскарада. Вот ему здесь уже представили одного Наполеона, а потом показали пальцем на Ипполита. Эти вожди с их славными боевыми именами разгуливают почти голыми, несколько квадратиков ткани, ракушки, нанизанные на веревочку, а пенис упакован в чехол с нелепыми украшениями. Это шутка, хочет сказать Гийен, отводя глаза. Если начать выдавать таким документы, это спутает иерархию рас. А она как-никак дорога Гийену, иерархия рас. Ему было бы обидно ей навредить. Он готов создать бесплатные школы в надежде, что некоторые туземцы дотянутся до уровня, ибо верит в эволюцию, но каждый день лицезрит несовершенство их расы в безобразии их черт – это научная констатация, и он документирует ее при помощи дагерротипов: вот, видите, нос, а здесь лоб, отметьте отсутствие симметрии в лице, оцените ширину, плоскость, выпуклость.

Несмотря на многократные просьбы начальства (Дайте нам собственников!), он предпочитает придерживаться мифа, разделяемого многими европейцами, проездом побывавшими в Тихом океане: канаки не знают индивидуальной собственности, они мыслят себя только группой. Когда какой-нибудь миссионер или этнограф возражает ему, что как раз наоборот, по наблюдениям-то у них есть индивидуальная собственность, или, скорее, семейная,– Гийен дает лапидарный ответ: невозможно, они антропофаги. Один каннибал или другой, разница невелика, и губернатор импортирует из Африки деление на племена, понятие, не существующее в Океании. Из кусков кланов, иногда рассеянных, с разными верованиями, с чужими языками, он создает территориальные заповедники под руководством одного вождя. В зависимости от дружбы губернатора с этим вождем племена получат три гектара земли на голову, или два, или полтора. Но какова бы ни была площадь, которой, по мнению Гийена, они заслуживают, канаки на этом теряют. Тем более что и с этими заповедниками не все гладко, Гийен присваивает себе право в случае надобности уменьшать их площадь. Ради общего блага можно будет оттеснить туземцев к подзолистым и латеритным почвам, к красному илу и диким папоротникам, которые только и растут на этих сухих землях. А это значит, что на самом деле их сошлют в зоны, которых они тщательно избегали на протяжении трех тысяч лет, на бесплодные склоны, в голодные горы, где ни декоративных садов не разбить, ни вырастить ямс. Иногда их будут оттеснять в земли мертвых, которые им не принадлежат, которые не принадлежат никому живому. А иногда даже вынудят уступить земли мертвых вновь прибывшим, что еще хуже.

Перемещать население – это не только решение земельных вопросов для Гийена, это акт аккультурации – необходимой аккультурации, повторяет он вслед за Гийо, для будущей ассимиляции туземцев. Аккультурации тем более насильственной, что перемещенное население воспринимает территорию, на которой живет, как живой архив, а не просто источник выживания: оно дало имя каждой скале, каждому дереву, каждой складке местности, и опирается на них, чтобы рассказывать историю своего клана. Пространство – не внешний фактор, но ткань человеческих отношений. Предшественник Гийена, губернатор Бузе, лучше понял канаков, когда, высадившись на остров, писал, что здесь нет ни единой кокосовой пальмы, которая не имела бы своего собственника. Собственник – не совсем верное слово. Лучше было бы сказать: нет кокосовой пальмы, которая не располагала бы историей, и человека, способного прочесть эту историю в кокосовой пальме. Насилию Гийена – насилию, которого сам он даже не замечает,– отвечает, что неудивительно, насилие мятежных канаков – которое он видит даже слишком ясно. И на это насилие он, в свою очередь, отвечает, подменив свой изначальный триптих «цивилизовать, производить, реабилитировать» другим рядом: разрушать, морить голодом, вытеснять.

В министерстве волнуются, читая доклады Гийена, и считают, что «грозные средства репрессий», к которым он «счел за благо прибегнуть», способны «создать серьезные затруднения правительству императора», если они станут известны и взволнуют общественное мнение. Послания летают, стремительные, как полет орла, вокруг Тасс. Они напоминают губернатору, что, не в пример американцам и англичанам, Франция, страна прав человека, не развивает в своих колониях стратегию истребления туземного населения, и, стало быть, если бы он мог успокоиться на уничтожении урожаев, это, в частности, будет оценено. Тем более что миссионеры показали в предыдущие десятилетия, что можно добиться чего угодно от канаков мирным путем: им удалось заставить их поклоняться человеку из гипса, прибитому к двум деревяшкам, не прибегая к огнестрельному оружию. Так что ладно. Все-таки.

Это, вероятно, не лучший способ заставить губернатора сменить методы: Гийен ненавидит отцов из конгрегации общества Марии с севера Большой земли. Он находит их жирными и авторитарными, с замашками царьков, он обнаруживает их петиции в своей утренней почте, мелкий почерк, убористый и поблекший, требует прекратить грабить кланы, обращенные в католичество, и с большой тревогой предупреждает его, что он плодит отступников. Гийен видит в священниках соперников, он не станет вдохновляться их методами и, будь его воля, даже не разговаривал бы с ними. Он перечитывает Гийо, который заверяет его, что «это слишком для нас – быть побежденными хоть раз, будем всегда победителями, будем всегда сильными, сильнее, чем надо быть с ближними», и так обеспечивает себе победы. Он, возможно, думает, что бюрократы из министерства оторваны от почвы, они не знают реальной природы меланезийцев, которые «умны, но ленивы, коварны, суеверны, жестоки, заносчивы и очень мстительны», они понятия не имеют о непрестанных войнах в канакских кланах, о ночных нападениях и грабежах, об этом коварном враге, который предпочитает исчезнуть, чем столкнуться с военными силами, об этом враге, который не знает, что «неуловимый» отнюдь не добродетель в военном кодексе Гийена. Губернатор хотел бы сказать своему министерству: они дерутся между собой, они дерутся с нами, они непоседливы как дети, а детство – это то, что надо разрушить, потому что иначе не станешь взрослым.

Когда министерство его отзывает, он считает, что усмирил страну, решил канакскую проблему и теперь его последователи смогут благодаря ему сосредоточиться на колонизации, свободной и исправительной, о которой он мог бы признать, спроси его спокойно кто-нибудь об этом, что немного запоздал. Он, конечно, видел прибытие каторжников, но их было не столько, сколько бы ему хотелось.

И в этот момент вода снова вскипает.

Тасс падает, отплевывается, пытается убрать мокрые пряди с глаз.

Это резкий отъезд в прошлое. И водный поток вздымается, он походит на стоящего человека.

Тасс перед своим прапрадедом, едва очерченным силуэтом среди расплывчатой массы грубых блуз, простых и двойных цепей и соломенных шляп. Она лепечет приветствие, но колонны воды не слышат ее.

Черты пращура проступают четче. Он маленький и худой, носит бороду, брови выступают на лице, как аспидные скалы. Возле его головы кружит бланк, на котором Тасс может прочесть, что его зовут Арезки Арески, это наводит на мысль, что служащий тюремной администрации поленился писать. Информация, записанная круглым старательным почерком, совсем скупа. Мужчина родился в Таблате в 1847-м, был арестован в 1866-м за то, что обокрал хозяина-француза, отказавшегося ему заплатить, осужден колониальным трибуналом в 1867-м, приговорен к восьми годам каторжных работ и отправлен в Новую Каледонию. Он входит в число уголовников, осужденных за «разбой». Как бы он сам ни назвал свой поступок, но в желто-фиолетовых досье исправительной колонии нет никаких следов политики.

Приговорен к восьми годам, это значит, что обратно он не уедет. Приговор может говорить иное, но, чтобы как следует его понять, надо добавить к нему текст закона. Приговоренные к каторжным работам на срок от пяти до семи лет должны оставаться в Новой Каледонии вдвое дольше своего срока (это называют дубляжом). Отбывающие наказание более долгое вообще не имеют права вернуться. Итак, в возрасте девятнадцати лет Арезки изгнан пожизненно. Никогда он не увидит своих гор. Можно только надеяться, что никто в большом мире не будет по нему скучать, потому что в бланке указано, что он холост и бездетен. Возможно, у него есть мать, которая плачет, старик-отец, который стискивает зубы, вода ничего не может открыть Тасс. Тюремная администрация не указала этого в своих документах.

Водяной силуэт садится на корточки. Арезки одинок и молчалив среди других заключенных. Корабль, возможно, называется «Сибилла» или, может быть, «Нереида», у него грозное и прекрасное имя, строители, наверное, любили его на верфи. Медленно и жутко он везет заключенных в Новую Каледонию после стоянок в Тенерифе, Дакаре и Святой Екатерине в Бразилии. За месяцы плавания многие земляки Арезки умерли – от истощения и тоски по родине, как написано в бортовом журнале. Надо сказать, что «их вера порождает трудности с питанием, которые нелегко преодолеть на борту. Они не пьют ни вина, ни водки, не едят ни мяса, ни сала, отказываются от любого супа или кушанья, куда входит свиной жир». Водный поток не показывает Тасс подробностей об этих умерших. Она не узнает, были ли они друзьями или соседями ее предка или только случайность (колониальное правосудие) заперла их вместе в клетках, не узнает, разговаривали ли они, держались ли за руки, придерживали ли за волосы, когда кого-то рвало. На «Виргинии» несколько лет спустя Луиза Мишель и Анри Рошфор, вместе высланные в Новую Каледонию, обмениваются стихами, в которых так сильны восторг и дух бунта, что Тасс, читая их, всегда думала – не написала ли их Луиза Мишель уже потом, задним числом. «Плавучих искр слепит сиянье, / И словно смотрит на тебя в упор / Разверзшихся миров далеких взор,– пишет экзальтированная Луиза.– Дыханье бездны – о хмельное обаянье! / Вздымайтесь, волны! Громче, ветров хор!» Анри мрачнее и не забывает об их врагах из старого мира: «Пусть мачту хоть песчинкою сорвет, / Пусть ветры носят наш кораблик голый, / И бурных вод поток все трюмы доверху зальет,– / Взгляни, как эти бледные князьки / Трепещут от смятенья и тоски / на тронах из непрочной хризоколлы? – Он сам отвечает на свой вопрос, пророча им близкое несчастье: – Бросающих теченью вызов поток безжалостный снесет». Рошфор, Мишель, они оба даже в муках нескончаемого и опасного плавания сознают, что у них есть будущее, мечтают о завтрашнем дне. У Арезки вряд ли есть такой шанс. И если, отупев от голода и качки, он ухитряется хоть что-то думать о своей участи – в чем Тасс сомневается, глядя, как ее предок скорчился в уголке корабля,– он наверняка не стал бы выражаться так мудрено: «хризоколла». Да и Рошфор – неужто он захватил с собой на борт «Виргинии» толковый словарь французского?

Остров Ну имеет форму акулы, раскрывшей пасть в сторону моря, написал другой каторжник, тоже пишущий,– но он не был предком Тасс. На акуле находится центральный лагерь с рядом длинных каменных бараков, остроконечными крышами, узенькими лестницами. Строения совсем недавно выросли из земли, построенные каторжниками, прибывшими на предыдущих кораблях,– они исчерпали свои силы, возводя собственное место заключения. Тасс бродит среди одинаковых фасадов и людей, потерявших имя и получивших взамен шляпу. Она уже не знает, какой силуэт принадлежит ее предку. Все мужчины одеты в одинаковую грязно-белую форму, на их полностью выбритых головах различаются разве что выступающие носы и запавшие подбородки. Когда Тасс протягивает руку, пытаясь схватиться за кого-то одного, жидкие макеты рассыпаются каплями и опадают. Тогда она перестает шевелиться, пусть яма с водой показывает ей, что захочет.

Номер такой-то был осужден за кражу «предметов одежды и кобылы с упряжью», другой за попытку убийства. Здесь нанесение побоев и увечий, там многократный рецидивист-бродяга, а этот последний, опустивший голову, совершил преступление, похожее на картину фламандского мастера: «Кража ночью в церкви».

Каторжники дефилируют в печальном управляемом балете, который продлится годы. Днем похожие и неразрывно спаянные силуэты срывают холмы, засыпают болота, копают траншеи и укладывают в них чугунные трубы. Каждый раз, изображая их тупо разбивающими камни, скрывали тот факт, что каторжники строили города, более того, что они сделали их такими, что в них можно жить. Даже собор в Нумеа воздвигнут заключенные в последние десять лет века. Другие отправляются в шахты, арендованные тюремной администрацией у богатых владельцев, это контракты на человеческую плоть. Некоторым повезло вернуться к прежней профессии: сапожник, часовщик, парикмахер, ткач. Они образуют маленькую аристократию среди заключенных.

Когда строятся в джунглях, каторжники бросают косые взгляды на склоны, покрытые огромными деревьями, под ними тень, укрытие. Хватило бы секунды невнимания охранников, чтобы бежать.

Вечерами они играют в шашки. Им хотелось бы вина, которое им дают, и приходится выпивать свою ежедневную дозу при надзирателях, за трапезами,– так полагается, чтобы они потом не торговались друг с другом. Они говорят о возможных побегах, о неудачных и других – хорошо спланированных и успешных. Но после первого бегства – что? Когда они покинут остров Ну, кто их спрячет? Вольные поселенцы боятся их. О канаках они ничего не знают, кроме того, что из них набирают туземную полицию, грозную, страшную, специально обученную ловить беглецов. Всему персоналу исправительной колонии платят за то, чтобы они оставались каторжниками. Тогда бежать к морю? Доплыть до коралловых рифов, добраться до Австралии? Говорят, кому-то удалось, об этом шепчутся вечерами. Волшебные животные, как бессмертные черепахи: говорят, есть такие, что плавали по волнам, пока снова не стали свободными.

Ночью перемешаны шумы из барака и с улицы. У моря по-младенчески стонут буревестники, в щелях простенков агамы пищат по-птичьи, оставаясь собою – ящерицами. На выстроенных в ряд койках, пользуясь темнотой, мужчины любятся, а другие сводят счеты, здесь это почти одно и то же.

Вот Арезки снова перед Тасс, тело еще изможденней, чем было при отплытии из Алжира, лицо заострилось от голода и усталости. От бороды остались только синеватые тени под соломенной шляпой, обритые волосы отрастают неравными островками. Перед возвращением в клетку он стоит перед канаком, членом туземной полиции, которому поручено его обыскать.

Впервые с тех пор, как вода начала свой спектакль памяти, Тасс может слышать, что он думает. А думает он, что перед ним мерзкий черномазый. Тасс – двумя ногами в ручье – вздрагивает и хочет выйти из головы своего предка. Тасс едва не падает навзничь, понимая, что он расист, но Тасс забывает или не может знать, что многие алжирцы в ту пору (а некоторые еще и сегодня) питают только презрение к народам с черной кожей, которые живут южнее их, и считают их дикими, безобразными и голыми. Арезки даже думает, что человек перед ним – мерзкий черномазый с шерстью вместо волос.

А стоящий перед ним канак мало о чем думает, потому что в его глазах Арезки похож на других каторжников, которые, впрочем, похожи на вольных поселенцев, а те похожи на английских коммерсантов и миссионеров, встреченных им там и сям. Белые почти все похожи. Они розовые – кроме тех, что больны.

Ни один из двоих не может себе представить перед этим другим, которого он видит как другого (и на которого наплевал бы с высокой пальмы, не вынуди их Франция к мучительному сосуществованию), общность их судьбы в книгах по истории Франции и их систематическое сравнение во французских колониальных политиках. Они ничего не знают о «Франции в Африке», к примеру, и об уроках, которые извлек Гийен из алжирского опыта для своего каледонского губернаторства. Они видят мерзкого черномазого и какого-то розового. Но что бы ни думал Арезки о канаке, дубинка-то у канака.

Лагерь – вместилище больных тел, ударов и криков. Удары веревкой и многохвостой плеткой от охранников, удары дубинкой от туземных полицейских, кулачные бои между заключенными – иногда и с поножовщиной, а один раз был даже выстрел. После ударов слышны крики, а после них карцер и долгие ночи в одиночке, когда теряешься в собственной голове, кружа на месте, и опять кричишь, но кричишь сам себе, кричишь до хрипоты, не зная, слышит ли тебя кто-нибудь за стенами. Лагерь – место телесных наказаний, и тут нет предела фантазии. Наручники, подвешивание за ноги или за руки, колесо – жестокость таких наказаний очевидна, взрывоопасна. Но цепь, пристегнутая от пояса к лодыжке, затрудняющая ходьбу, тоже с тягомотным позвякиванием делает свое дело. Еще хуже, когда цепь одна на двоих и так крепко связывает двух строптивых каторжников, что один не может и шагу сделать, чтобы за ним не последовал другой. Вот вы и женаты, хихикают охранники, глядя на лязгающий неуклюжий дуэт. А еще надо бояться браслетов, впивающихся в запястья, колец, надеваемых на ногу, под которыми воспаляется кожа, и бруса правосудия – к нему привязывают ноги в дисциплинарном квартале. Чем дольше, тем тяжелее, слезает кожа, трескаются кости, и счет дням ведется в кровавых корках и гематомах.

Иной раз наказания имеют преимущества для каторжан: их могут отправить в лазарет и освободить на несколько дней от каторжных работ. Чтобы добиться этого слишком редкого отдыха, некоторые сами наносят себе увечья или симулируют болезни, глотая ягоды и коренья, от которых начинается жар и расширяются зрачки. Если не рассчитают дозу, умирают. А подцепив реальные болезни, тоже умирают, особенно в случае тифозной горячки. В первый год Арезки пережил туберкулез легких и выкарабкался, но многие умерли на его глазах. Это, конечно, не Гвиана, но здесь тоже умирают быстро. Силуэты в шляпах исчезают, стираются в групповых сценах. Те, кому удается продержаться четыре-пять лет, обычно выходят на свободу в свой срок.

Это длится долго, от стройки к стройке, от крика к крику.

Водяные картины не всегда ясны. Они всплывают, туманные и множащиеся, как если бы Тасс ловила несколько станций одновременно. Тасс не знает, в каком она году. Ей бы хотелось, чтобы яма с водой срывала листы календаря, как в фильмах ее детства, помогая ей сориентироваться. Яма с водой не хочет. Возможно, она отмеряет время прохождением сезона ямса или интенсивностью баламутящих ее событий.

В лужах, заключенных во взрытую, взъерошенную землю, играются разные сцены. У них цвета фарфора, и люди движутся в них как маленькие декоративные автоматы. Тасс подходит к одной и видит Арезки на корточках, склонившегося над чем-то, что он держит одной рукой и как будто ласкает другой. Когда поверхность разглаживается, оказывается, что ее предок гравирует раковины. На перламутре он рисует пейзажи, память о которых размывается, они не так уж отличаются от центральной цепи на Большой земле, но под его рукой на нем возникают оливковые деревья и финиковые пальмы, которые здесь не растут. Когда он нажимает слишком сильно, отлетает целый кусок перламутра размером с ноготь, и гравировка испорчена. Он берет другую раковину и начинает все сначала. Добавляет праздники, костры, лошадей, ветви весенних деревьев в цвету, табзимт[42] на лбу матери. Через некоторое время появляется охранник и говорит ему, что этого никому не продашь. Сейчас он отнимет у него инструменты и отправит обратно на стройку. Арезки умоляет, он не может выполнять тяжелые работы, он слишком слаб, а когда дышит, в груди свистит, как будто под ребрами гасба[43]. Он дает охраннику послушать маленькую тростниковую флейту, которая играет при каждом его вздохе. Тот сжалился, говорит ему, что он может выгравировать Париж, это будет лучше продаваться. Коммунары в лагере на Сосновом острове ухитряются сбывать свою продукцию, хотя работают только с кокосовыми орехами, а на них гравировка куда менее изящна, чем на перламутре. Жители Нумеа считают, что идут в ногу с модой, когда покупают парижские сценки. И потом, они более склонны думать, что парижане – настоящие артисты, особенно политзаключенные, у которых непременно есть идеалы. В раковинах от алжирского уголовника, напротив, нет ничего хорошего. Валяй-ка лучше изобрази мне Париж.

– Но я никогда не видел Парижа,– говорит Арезки.

Тот пожимает плечами, да ведь тут все так расплывчато, чтобы разглядывать детали. Или отвечает, что он тоже, что весьма вероятно: возможно, прибыл из Тулона или Рошфора, работал в охране на другой каторге. А может быть, он из Лорьяна, как Гийен, бывший губернатор.

А вдруг он все-таки парижанин и, значит, может описать Арезки, что выгравировать на перламутре раковины: Монмартр, Стену коммунаров – а знаешь, до крови с порохом там росли грушевые деревья и можно было есть груши, которые падали там, за оградой. Он, конечно, не может ему описать ни Сакре-Кер, ни Эйфелеву башню, их ведь еще нет.

Или он говорит: что ж, иди и спроси у них. И жестом показывает на бараки коммунаров, хижину, концессию. Но в каком лагере происходит эта сцена?

Вообразим – потому что именно это Тасс всегда представляла себе, когда думала о своем предке,– вообразим, что Арезки протестует:

– Но я никогда не видел Парижа!

Охранник ворчит, что это не его дело, он только передает ему, что продается, а что нет, мол, ничего с ним не случится, если он приспособится к вкусам дня, потому что кого интересуют его боевые сценки, его любови и фантазии? Где он себя возомнил?

– Я никогда не видел Парижа.

– А я видела.

Голос, твердый и лукавый, врывается фоном. Или это начало музыки? Лицо Арезки, застывшее от изумления, через секунду вдруг озаряется. При свете, который рассекает его лицо, взбирается по профилю, можно догадаться, что камера сейчас повернется, наедет, как говорят, чтобы показать нам ту, что это сказала, она сейчас стоит за спиной Арезки – ее он тоже еще не видел, он тоже не знал, что она здесь!

Это Луиза Мишель.

– Это не память ее предка,– говорит ДоУс, которая не упускает ни крошки зрелища.– С чего бы к ней пришел дух чьей-то чужой Старицы?

НВБ пожимает плечами. Почему белые делают то, что делают? За сто пятьдесят лет разве это хоть кто-нибудь понял?

Лужа разом гаснет. Машинально Тасс погружает руку в ямку, чтобы вернуть картину, и нащупывает только осколки окаменевших раковин и опавшие листья. Это был всего лишь мираж. Этой встречи никогда не было. Тасс знает: алжирцы, которых встречала Луиза Мишель в ссылке, не были уголовниками, сосланными на каторгу за разбой. Это были те, кому не отказали в статусе политзаключенных, люди бачаги Эль Мокрани[44], боевая аристократия, столь далекая от ее предка, что они могли бы быть из другой страны. Встреча коммунаров и потомков царства Айт Аббас – это частный джентльменский клуб, совсем маленький с точки зрения пенитенциарной истории в ее совокупности. История несуразна и привлекательна; но она ни в чем не показательна.

«Однажды утром,– пишет Луиза Мишель,– в самом начале ссылки, мы увидели, как явились, в своих больших белых бурнусах, арабы, сосланные за то, что тоже взбунтовались против угнетения». По словам Анри Мессаже, еще одного коммунара, который встретил «арабов» еще в пору их заключения в Олероне, они огромны, и даже он сам, хоть и «вышел ростом», достает им только до плеча. А вот что говорит Анри Рошфор, который в ссылке возненавидел весь мир: «В сущности, они ненавидели французов и, положа руку на сердце, были правы». Именно по этим текстам, по этим написанным ими письмам Тасс всегда представляла себе своего предка – лучших свидетельств его существования у нее нет. Вода мутится, показывая ей, до какой степени она ошибалась. Во-первых, Арезки маленького роста. Потом, он не носит бурнуса. Она даже не знает, ненавидит ли он французов или только пенитенциарную систему.

Может быть – если она так упрямо хочет смешать память своего предка с памятью коммунаров,– они встречались… Кто может поклясться, что этого не было? Может быть, однажды, до его освобождения, Арезки послали на полуостров Дюкос перестроить дом, заделать выбоины на дороге или еще за чем-нибудь и, может быть, в ходе одной из этих работ он встретил Луизу Мишель… Тасс хочется думать, что это возможно.

Но коммунары в истории Тихого океана в лучшем случае капля в море. И Тасс дает утечь между пальцами образу Луизы Мишель, ее узлу волос, ее прямым плечам. Призрачный силуэт присоединяется в темной воде к Рошфору, Мессаже, Жану Аллеману, Натали Лемель и многим другим. Быть может, притаившись здесь, в яме с водой, они больше века пережевывают свои сожаления и свои ошибки. Они могли бы действовать иначе, они должны были. Им вспоминаются упреки Маркса в их адрес: они теряли время на пустяки и личные ссоры, и это потерянное время помешало им довести до победного конца революцию. Почему они не взяли Банк Франции? Почему у них не сложились связи с крестьянством? Почему они не вышибли из врага дух, когда он был в их власти? Почему, а, почему, спрашивают крошечные морщинки на поверхности воды несколько секунд, а потом разбиваются об известковые скалы, чтобы исчезнуть.

Возвращение к предку. Арезки не сделал образцовой карьеры каторжника, которая позволила бы ему стать концессионером, получить этот статус, который составляет сердце программы реабилитации и жалует им, даже еще не отбывшим срок, четыре или пять гектаров земли, дом и миссию сделать это рентабельным хозяйством, достичь «экономической автономии», столь дорогой и Гийену, и следующим губернаторам. Для этого надо продвигаться, расти над собой. Когда Арезки прибывает на каторгу, существуют четыре класса: «Первый класс включает людей с лучшими отзывами об их поведении, усердии в работе и прошлых заслугах», попавшие в него могут стать прорабами на стройке, получить должности вне лагеря, они могут надеяться даже на сокращение срока или помилование. Второй класс – люди, оставляющие желать лучшего, потому что понесли «больше шести наказаний в прошлом году». Те, кто включен в оба эти класса, получают вознаграждение за свою работу. В третьем собрались лентяи, те, кто держит «злонамеренные речи» или подвергался «серьезным дисциплинарным наказаниям». Четвертый скорее сброд, чем класс – во всяком случае, для тюремной администрации, здесь «сосланные по приговору военного совета» и те, кто «в силу частых наказаний в заключении признаны неисправимыми». Их посылают на самые тяжелые участки, с цепью на ноге, и запирают отдельно «сразу по окончании работ». В довершение всего они также лишены кофе и табака.

Эта система оценок и классификации, эти доклады о неоправданных отсутствиях, бранных словах, отлынивании от работы, дерзости – все до дрожи похоже на школьную систему, именно ее так легко узнать в смеси гру бых наказаний и идеологии в эволюции осужденных – не будем забывать, что они призваны стать лучшими людьми. Между двумя телесными наказаниями им дают или не дают некое будущее, отмеряют как могут расстояние, отделяющее их от спасения. Большинство каторжников школы даже не нюхали, а тем, что успели недолго посидеть на школьной скамье, зажатые в сложной структуре парт, совсем не нравилось, когда их фамилию учитель с презрением бросал им в лицо; а различные административные центры, указанные на карте, все походили друг на друга. Став взрослыми, они еще нервничают под властной рукой, которая хочет одновременно наказывать и руководить – «бранные слова в адрес администрации», «серьезные нарушения дисциплины». Редкие заключенные, проучившиеся в школе несколько лет, чувствуют себя вольготней в лоне тюремной машины: они уже владеют частью кодов, знают, что есть две грани у глагола «ответить», и одна влечет награды, а вторая – побои. Другие открыто противостоят власти, и доклады сыплются как из рога изобилия.

«Кража»

«Пьянство» и «торговля абсентом»

«Игра на деньги», «мошенничество в отношении товарищей»

«Драка», часто приводящая к «потасовке».

«Неприличие», или иногда еще более странно: «бесстыдство».

«Аморальные предложения товарищам», первый шаг к «педерастии»

«Изготовление предметов из дерева, принадлежащего государству»

«Пропустил мессу»

«Помог изловить кота, чтобы съесть его»

Арезки никогда не достигнет первого класса, от него не дождаться «полного удовлетворения». Это отчасти объясняется его лицом, темной кожей и его плохим французским. А во многом еще и его религией, которую окружающие его французы знают кое-как, зато всегда готовы ее обсуждать. Один охранник провел несколько лет в Тунисе и рассказывает каждому, кто готов слушать, что ислам порождает худших преступников, потому что эти негодяи уверены, что, совершив однажды свое великое паломничество в Мекку, они очистятся от всех грехов, станут хадж, как они выражаются, а стало быть, им, в сущности, не нужна мораль в повседневной жизни, ведь как только они придут в Мать Всех Городов, как они выражаются, все им простится, и не только прошлые преступления, но и будущие. При мысли об искуплении, которое будет исходить отнюдь не от их тюремной системы и даже пренебрежет ею, служащие исправительной колонии содрогаются: все должно быть не так. Они считают своим долгом внушить это каторжникам-мусульманам.

Это объясняется еще и тем – как будто препятствий и без того недостаточно,– что у Арезки нет никаких воспоминаний о Франции, которые он мог бы разделить со своими тюремщиками и администраторами. Он видит, как некоторые каторжники рассказывают о своей деревне, о колокольне, дымящих каминах и резьбе по дереву, другие упоминают кафе-концерты, ярмарку в Троне или прогулки в Венсенском лесу, видит, что это вознаграждает их капитальной симпатией. Он не может соперничать.

Это объясняется, наконец, тем, что с ним рядом нет ни жены, ни детей,– а ведь кое-кто из французских каторжников получал право выписывать сюда семью. Когда у них есть супруга и детки, которые ждут их за стенами тюрьмы, администрация охотнее выпускает их и устраивает на концессии. Эти люди несут ответственность, они ответственные люди. Арезки же холост, и даже будь он женат, его жене никогда не позволили бы приехать к нему. Цель этой колонии-поселения – стать как можно более белой, как можно более христианской. С трудом поднявшись до второго класса заключенных, Арезки теперь получает вознаграждение за свой труд, но никогда ему не дадут права выходить за стены, получить работу «в городе», и главное, никогда он не получит земель, на которых мог бы поселиться.

Когда его выпускают, он как будто голый.

Когда его выпускают, ничто не выглядит обещанием, разве что за секунду до его выпадения.

Ну вот, он снаружи. Теперь он среди Освобожденных.

Освобожденные были кошмаром Франции – им, выпущенным из Рошфора и Тулона, приписывали тысячу грехов, самым частым из которых, разумеется, была жизнь только ради повторного преступления. Они не менее страшны, не менее нежелательны в Каледонии, в глазах Свободных, сотни фигурок которых населяют яму с водой вокруг Тасс, изящно одетые гномы, карлики, такие важные в воскресных нарядах. Здесь военные и вся их административная когорта, крупные торговцы и мелкие лавочники, люди Церквей (во множественном числе, потому что есть католики и протестанты), скотоводы, шахтовладельцы, авантюристы по призванию и те, что стали ими, лишь бы спастись от нищеты своего уголка Франции, или Ирландии, или Германии. Свободные не образуют однородного общества, и не будь перед ними этих Других, ненавистных, они, по всей вероятности, не захотели бы называться все одним именем. Но они находятся в исправительной колонии, и надо мириться с различениями, входящими в правила.

С точки зрения Свободных проблема не столько в каторжниках. Каторжников легко опознать: они носят полосатую одежду, блузы, соломенные шляпы, у некоторых цепи на ногах. Их пасут охранники, за ними следят надзиратели, а если они достаточно глупы, чтобы пытаться бежать, вспомогательные силы из канакской полиции преследуют их и, как правило, находят. Конечно, случаются кошмары, если подумать о тех, кто не арестован, но поверьте мне, к осужденным можно привыкнуть. Иногда считают, что они втираются в доверие, чувствуют себя слишком вольготно, особенно много чернил утекло для описания личности каторжника-землевладельца: видели, какие они спокойные, сидят себе на веранде своей пятизвездной хижины? Но ладно, все-таки все видят, как они работают, и в городе, и за городом. Они пытаются выращивать табак и кофе на своих концессиях. Они роют канавы и возводят ограды, они – положа руку на сердце – построили города и деревни, в которых живут Свободные, здания, занимаемые различными учреждениями. Бог с ними, с заключенными.

Беда в том, что они не остаются каторжниками всю жизнь. Наступает момент, когда, каким бы суровым ни был их приговор, эти типы отбыли свой срок. Он позади. И поскольку дубляж наказания обязывает их оставаться на месте, поскольку возвращаться запрещено одним и слишком дорого для других, вот они и болтаются повсюду на острове. Теоретически им нужно разрешение и пропуска, которые власти должны регулярно визировать, но территория в сотню раз обширней, она слишком велика для личного состава, обязанного все контролировать, и это не приносит покоя. Вдобавок они уже не в робах Пьеро-заключенных, начинают отращивать бороду или усы. Они могли бы… ужасно это произнести, они могли бы сойти за любого из Свободных или за его брата. Даже их имена слишком близки: в Освобожденных ненамного больше слогов, чем в Свободных. Это невыносимо. Их имя деградирует, их теперь называют Освобами и произносят только с гримасой отвращения, но проблема никуда не делась. Эти люди вне стен тюрьмы. При виде их Свободные сучат ногами: мы не с ними. Мы росли в разных пеленках, и у нас разные страсти. Посмотрите на нас, мы Свободные и дети Свободных. И с годами родословная растет: Свободный, сын Свободного, сына Свободного, сына Свободного… это уже не умещается на визитных карточках, но люди знают, им дают знать, иначе это будет невыносимо.

Вообще все, что делают Освобожденные, невыносимо: говорят, что они много пьют, отказываются работать, развращают канаков, обворовывают Свободных, являются в концессии осужденных и помогают им в обмен на пищу, а это не тот план, что был предусмотрен сен-симоновцами: осужденные должны пахать землю и так достичь искупления, им никто не должен помогать, они должны добиться длительного плодоношения своего надела, чтобы доказать, что очистились от своих пороков и годны к нормальной жизни. Спасение – дело личное (и капиталистическое), оно совершается в одиночестве. Разве кто-нибудь помогал Иисусу в его сорок дней в пустыне? Разве Моисей призывал товарищей, чтобы раздвинуть Красное море?

Страх, который вызывают Освобожденные, показывает один из больших изъянов судебно-тюремной системы: никто не знает, что делать с вышедшими из тюрьмы. Или, вернее, так и не удалось примирить два противоборствующих лагеря. Есть те, кто считает, что Освобожденные возвращаются в жизнь со всеми потрохами по окончании срока, что они теперь не столько Освобожденные, сколько Свободные. И есть те, кому невыносимо считать их таковыми, кто ни в коем случае не хочет, чтобы они ими были. Чтобы их удовлетворить, Освобожденным должно хватить здравого смысла отказаться от всех преимуществ своего гражданства, работать без оплаты, чтобы их не защищала полиция, чтобы они согласились быть отщепенцами, потому что никто не хочет даже случайно с ними заговорить, ни рискнуть вступить с ними в брак, ничего не зная о мезальянсе, ни пригласить их детей к столу – кстати, почему они вообще имеют право заводить детей? кто позволил этим людям размножаться? почему их не стерилизовали? – или, постойте, может быть, они могли бы снова надеть свою форму, хотя бы соломенные шляпы? Это идея… Но нет, этого было бы недостаточно. В сущности, нужно, чтобы они вернулись на каторгу. Вот единственный разумный выход. И все знают, что это лишь вопрос времени, все равно они снова начнут творить свои мерзости рано или поздно. Так почему бы не избавиться от лишних мучений?

Имя им легион, защитникам такой линии. И это, должно быть, ужасно для Освобожденных – сознавать, выйдя на свободу, что Большая земля не так уж велика: для них территории нет. Свободные занимают побережья, луга и города, и они их не хотят. У канаков есть их горные заповедники, где почти царит самоуправство, и они тоже их не хотят. По другую сторону моря Австралия и Новая Зеландия очень быстро дали знать, что не будут принимать бывших каторжников, не станут сточной канавой для французского правительства, вы кем себя возомнили? И они их не хотят.

Так где же и как жить? – спрашивает себя Арезки на пороге свободы чисто теоретической.

Представим здесь, что Тасс, упав в яму с водой, вошла не только в версию времени, позволившую ей увидеть своих предков, но и в другое измерение, которое позволит ей вылететь за рамки этого романа. Представим, что, какая есть, в мокрой обуви и со сморщенной кожей, она сможет хотя бы мельком уловить причины, по которым книга, рассказывающая о ней, была написана.

Тогда она увидела бы, как я, в Бурае или Нумеа, в 2019 году, встречаю много мужчин и женщин, которые мне говорят: а ведь мы, возможно, кузены. Она увидела бы, как я смеюсь – немного смущенно, слишком пронзительно или слишком громко, типа не уверена, что поняла юмор. Я всего два дня назад узнала, что кабилы были высланы и переселены в Новую Каледонию.

Но вопрос задан: да впрямь ли мы можем быть кузенами?

У меня перед глазами список из 2106 «арабов», сосланных на каледонскую каторгу, составленный историком Луи-Жозе Брабансоном. Я внимательно изучаю его. Большинство в списке – алжирцы, но есть и марокканцы, и тунисцы. Большая часть фигурирующих в нем мужчин холосты, но есть заслуживающее внимания число женатых и отцов (или, в исключительных случаях, вдовцов и отцов). Их семьи так и не получили разрешения приехать к ним, несмотря на отдельные примеры многократных просьб, и их жены и дети (числом до восьми) жили и росли без них в Алжире. Один из этих детей мог бы быть моим прапрадедом или моей прапрабабкой. Это возможно. Список составлен в алфавитном порядке по именам, что исключает поиск моей фамилии в самом конце, как я делаю всегда, радуясь, что мне досталась такая практичная фамилия (мне жаль срединные буквы алфавита)[45]. Он также бережно хранит ошибки колониальных архивов, из которых был извлечен и в которых искажены, урезаны или просто записаны абы как доверенные им иностранные имена. Вероятно, чтобы избавить себя от излишней и слишком длинной писанины, администрация многократно использовала имена или прозвища «арабов» как фамилии, создавая семейства Каддур или Абделькадер. Назвать персонажа Арезки Арески – почти не преувеличение.

Не надо фальшивого саспенса: я просмотрела список сверху вниз и снизу вверх несколько раз, и моей фамилии в нем нет, даже ободранной, даже деформированной, как нет и девичьей фамилии моей бабушки. Но разве это что-то значит? В лежащем передо мной списке мало у кого есть фамилии в классическом смысле – то есть фамилии по французским правилам. Они «бен» или «у», то есть «сын такого-то», стало быть, имя меняется в каждом поколении.

Мохамед бен Мохамед сын Мохамеда бен Мессуна,

Хеифа бен Си Ахмед сын Си Ахмеда бен Белалла,

Халед бен Салах сын Салаха бен Галми.

Некоторые передают перекрестное родство, обессмысливающее, думается мне, любое генеалогическое древо: Мохамед бен Абдалла оказывается сыном Абдаллы бен Мохамеда – и как знать, не звался ли этот последний Мохамед, тот, что произвел на свет Абдаллу, тоже Мохамедом бен Абдалла, ведь отец дает сыну имя своего отца? Так что неудивительно, что никто в этом списке не зовется Зенитер, потому что у них есть другие дела, кроме как дать мне родословную, они порождают друг друга без конца, рождаются сыновьями своих отцов, а те сами сыновья своих отцов, которых зовут как сыновей.

Этот список ничем мне не помог.

К счастью, иногда имя несет более дальнее родство, сохраняя общие части, узнаваемые, несмотря на переход к следующему поколению,

Так, Али бен Мохамед бен Рабах, сын Мохамеда бен Рабаха,

и Али бен Мохамед эль Амри, сын Мохамеда эль Амри.

Оба Али сыновья Мохамедов, но разных, узнаваемых, поэтому два Али не оказались под одним именем в реестрах исправительной колонии (что происходит часто и затрудняет прочтение списка – кажется, будто застрял на одной строчке).

И Али бен Мохамед эль Амри, задержимся немного на нем, родился в Палестро, то есть в двадцати пяти километрах от деревни моего отца. Спуститься с горы – и вот он, Палестро. Который сегодня называется Лахдария. Ближайший город, если жить в общине на гребне горы, в нем отовариваются, проворачивают дела, гуляют и пьют. Мой дед бывал там часто, у деда, кажется, была там квартира.

Но я немного увлеклась, простите. Али бен Мохамед эль Амри родился на территории Бени Хальфун, большого берберского племени, и эта территория действительно ограничена югом Палестро, но с другой стороны простирается на север до Шабет Эль Амер. Если Али бен Мохамед эль Амри с этой стороны, то мало шансов, что он мог бы дойти пешком до деревни моей семьи. Французская администрация написала Палестро после Бени Хальфуна, наверно чтобы помочь сориентироваться, но в этом не больше смысла, чем если сказать американскому туристу «Встретимся в замке Блуа в Париже».

Зато другие люди из этого списка родились в Палестро, они-то действительно родились в Палестро и, может быть, встречали моего прапрадеда или мою прапрабабку?

Так, Эль Фуди Мудат бен Амар, Али бен Ахмед Лабди или еще Каллуш Али бен Абдерраман.

Теперь я больше не смотрю в первую очередь на имена, я сосредоточилась на местах рождения…

Мохамед бен Абдалла, сын Абдаллы бен Слимана, родился в Таблате,

Как и Эль Махди бен Хедин

и Махди бен Муса,

все они родились в двадцати одном километре от деревни моего отца, двадцать один километр – это пустяк, даже в горах. Гугл-карты сообщают мне, что прогулка пешком длится меньше пяти часов, а пять часов – это пара пустяков, можно отлично жениться в пяти часах от дома, создать семью в пяти часах от дома: именно столько времени пути отделяет Герруму (где жил мой дед) от Михуба (откуда родом моя бабушка). Я никогда не была в Таблате, никого там не знаю, но я сделала его родной деревней одного из персонажей «Искусства терять», боевика ФНО по прозвищу Таблатский Волк. Я выбрала это имя, потому что Арезки Л’Башир, алжирский Робин Гуд, был прозван Горной Гиеной и Бандитом из Якурена; я соединила оба прозвища, звериную половину и половину территориальную, мне это казалось впечатляющим. А коль скоро я упомянула Арезки Л’Башира, отметим, что один из его военачальников, Лунес бен Мохамед у Серир, был приговорен к каторжным работам в 1895 году, как разбойник с большой дороги, и не вернулся. Бандит с большой дороги может на самом деле означать партизан, может означать боец, моджахед, но бланки заполняет Франция, а она пишет, что номер 21263 был бандитом. Она – Маргарет Тэтчер, а он – Бобби Сэндс[46].

Отметим также, что

Ахмед Амар Амзиан, политический ссыльный, родился в Драа Эль Мизане, в пятидесяти километрах от деревни моего отца, Драа Эль Мизане, где родился и мой сводный дядя, которого все называют Джеймсом, хотя его зовут совсем не так,

отметим, что среди всех Мохамедов бен Ахмедов, присутствующих в списке, один родился в Кабильском Бразе – что мне показалось сначала шуткой чиновника-бретонца (возможно, еще одного лорьянца), чтобы обозначить Большую Кабилию, но оказалось, что это реальное племя,

отметим, что некоторые места рождения, занесенные в список, нам – и гугл-картам, и мне – после долгих часов поисков так и остались незнакомы и что люди, которых они определяют, могли бы, стало быть, встречаться с моими предками в двух-трех случаях,

отметим, однако, что большинство осужденных кабилов из окрестностей Тизи Узу или Бежайи родились у моря, в Тигзирте, в Азеффуне, на побережье, которое я так полюбила в мою вторую поездку, но которое расположено слишком далеко от отцовских гор, чтобы мы с их потомками могли быть кузенами,

я так думаю.

Если подвести итог, остается возможным – маловероятным, но возможным,– что под одним из этих изуродованных имен скрывается член моей семьи. Но не это главное. Я не затем нырнула в эти архивы, чтобы отыскать предка. Что меня зацепило в этой истории, так это то, что, пусть даже моей семьи в ней нет – она могла бы в ней быть. Понадобилось совсем немного (в контексте колониального правосудия арест и приговор для туземца случай нередкий), и вот от диспропорции между этим маленьким, почти смехотворным «немного» и разными судьбами, к которым мы приходим, у меня перехватывает дыхание. Мой прапрадед мог быть арестован в Алжире в конце XIX века и выслан в Новую Каледонию, как многие его соседи (друзья? враги? работодатели?). Но тогда он не был бы моим прапрадедом, и у меня голова идет кругом, потому что при таком раскладе меня бы не было на свете. То, что привязывает меня к этой истории – альтернативная потенциальная траектория моего предка,– исключает всякую возможность истории коснуться меня или как-либо затронуть однажды, потому что я бы не существовала, если бы она имела место.

Если только не давайте признаемся, ведь если я представляю себе, что Тассадит на меня смотрит, она видит и этот странный момент моих поисков, если только не существует параллельный мир, в котором мой предок был выслан в Новую Каледонию и в котором я тоже есть. В этом нет ничего невозможного. Я читала разные теории о параллельных мирах, пока писала эту книгу, чтобы выяснить, возможна ли идентичность (меня и меня в данном случае) между двумя мирами. Что нужно, в общих чертах, чтобы считать, что такой-то человек в мире 1, обладающий рядом характеристик, и такой-то другой человек в мире 2, обладающий рядом других характеристик,– одно и то же лицо? Разные теории спорят об этом. Я запомнила теорию философа и логика Сола Крипке[47], потому что она связывает меня с моим гипотетическим предком из тихоокеанского региона: по его мнению, вопрос возможной идентичности между мирами простым образом решает существование «жесткого десигнатора». «Назовем жестким десигнатором,– предлагает Крипке,– то, что в каждом возможном мире указывает на один и тот же объект, и не жестким, или случайным десигнатором то, что этого не делает. Одно из наитий, на которых я основываюсь,– то, что имена – жесткие десигнаторы». Иначе говоря, то, что зовется Алис Зенитер как в параллельном мире, так и в этом, есть Алис Зенитер, хотя все другие параметры варьируются. А ведь фамилии алжирских каторжников сохранились в Новой Каледонии, и нет ничего невозможного в том, что через два, три или четыре поколения на Ле Каю кто-то решил назвать свою дочь Алис. Я знаю двух Алис моего возраста в Нумеа, к примеру. Значит…

(Никто, ни вы, ни я, ни Тасс не ожидали, что увязнут в подобных рассуждениях, когда я начинала этот роман, могу вас заверить.)

В 2023 году, прочитав много книг по истории, я снова отправилась в Новую Каледонию, на этот раз на два месяца. Жила я в основном в Нумеа, но также провела неделю близ Бурая, в Рош-Персе, в двухстах километрах к северу от Нумеа, на западном побережье. Именно в Бурае и его окрестностях, в Богене, Ла Пуэо и Нессадиу, каледонские «арабы» получили большую часть своих концессий. С созданием мусульманского кладбища в Нессадиу в 1896-м на землях, отданных с этой целью концессионером Милудом бен Абдаллой, арабская община подтянулась в это место, прозванное «долиной несчастья» частью его жителей и «маленькой Африкой» – соседями. В отличие от других ближних бухт, в бухте Нессадиу нет пляжей с белым песком, только мангровые заросли. Если свернуть с главной магистрали – Территориального шоссе 1 – на маленькую дорогу, пересекающую то, что стало теперь отдаленным кварталом Бурая, моря не видно. В убогой прокатной машине я несколько раз делала одну и ту же петлю: свернуть с ТШ1, проехать вдоль реки и участков, многие из которых сохранили границы концессий, предоставленных исправительной колонией, всмотреться в остатки самых старых домов, снова выехать на ТШ1.

Я толком не знаю, к кому было обращено «Я здесь», робко просившееся на язык, когда я проезжала мимо разрозненных домов.

Я здесь… у изголовья призрака гипотетического кузена или соседа моего прапрадеда? Это не работает, это смешно, и все же у меня было такое чувство, что меня здесь ждут. На этом архипелаге дыхание предков – не бессмысленное выражение, но незримая реальность. Вы это почувствовали? – очень деликатно спросил меня один из моих собеседников, когда я уезжала. Канаки и не-канаки говорят о памяти Старцев, и второстепенные народы позаимствовали у первого народа умение видеть в деревьях, камнях, рухнувших фундаментах и цветах на обочине истории своих семей. Я не из этой традиции, я знаю, что пейзаж не говорит непосредственно со мной, но то, что я прочла перед приездом сюда, накладывается на петлю Нессадиу, и линии крыш рассказывают мне, хоть и иначе, то, что я уже знаю. Я стала проницаема для их историй кровельного железа и черепицы и шепчу «Я здесь» в ответ, не зная, кому он предназначен.

Я во многом выдумала Тасс, чтобы поместить ее на берег реки, чтобы сказать себе, что это на нее я смотрю и с ней разговариваю, когда приезжаю сюда. Я создала адресата «Я здесь», который иначе парил бы без привязи. Тасс существует, потому что эта история не моя, и в то же время она не не моя. Она родилась из этой размытости, которую мне не удается написать.

Возвращение к предку. Едва обретенная свобода толкает Арезки сквозь страну, которую он не знает и понимает плохо. Территория поделена на различные зоны, и люди, которых он встречает, не покидают принадлежащего им малого пространства, чтобы быть уверенными, что не встретят других. Белая страна и страна канакская поворачиваются друг к другу спиной. Север так далеко, что Юг считает его несуществующим. Свободные поселенцы игнорируют исправительную колонию. Арезки пересекает как может невидимые границы, он грязный и снова оброс бородой. Он идет на север, зигзагами, несколько недель.

Стоит май 1878-го, потом июнь, и, если верить некоторым источникам, какое-то брожение идет среди канакского населения, но французы не могут его истолковать. Некоторые, их немного, с легкой тревогой упоминают ночные вылазки, покупку огнестрельного оружия, поражающее количество метательных камней в хижине. Другие, их еще меньше, пишут губернатору, что им нужно срочно с ним переговорить. Ответа они не получают: канаки не вели вооруженных действий около десяти лет, и в столь долгом мире французы как будто задремали, убежденные, что меланезийская раса спокойно вымирает где-то в своем ритме. Они не обращают внимания на гнев, вызываемый в племенах тем, что расширяются их сельскохозяйственные угодья, что их скот бродит повсюду, топча копытами плантации таро и ямса, что оскверняются кладбища и табуированные места, реквизируется рабочая сила, что бранят, бьют, плюют, незаконно арестовывают. Наверняка не обращают внимания и на злость и отчаяние, вызванные в этом году засухой – уж с засухой-то что им поделать? Не могут же они отвечать еще и за погоду. Когда 18 июня плотину прорывает, они удивлены. Им трудно истолковать события. Первая убитая семья – думают они,– это потому что мужчина взял в жены меланезийскую женщину, у которой уже был муж в племени. Это почти домашнее сведение счетов, хотя история страшная, хотя канаки, аморальные дикари, убили также женщину и ребенка. Жандармы своей волей арестовывают всех глав деревень округа Булупари, развязывают им языки, узнают, что убийцы из деревни оскорбленного мужа и из Доньи, приступают к новым арестам, на этот раз более целенаправленным, и думают, что решили проблему. Но ранним утром 25 июня на жандармерию Фоа, где содержится вождь Доньи, напали. Жандармы убиты, вождь бежал, и нападения продолжаются весь день в окрестных долинах. В следующие дни они распространяются на юг, в сторону Булупари и Тонтуты, и угрожают даже тюрьме, форту Теремба, хотя канакским повстанцам не удалось его взять. Во главе этого восстания стоит великий вождь Атаи, и это также удивляет французов. Они не видели в нем заклятого врага: вождь обычно носил кепи и куртку французской униформы, ухаживал за вдовой-француженкой. Все считали, что он на пути к ассимиляции. Поговаривают, что виноват наверняка его колдун, злой карлик, подчинивший себе его душу; а другие вздыхают: главное – это доказывает, что никому нельзя доверять. Каждый вставляет свой куплет, чтобы найти ответ на вопрос, который шире вождя Атаи, и про это постоянно спрашивали с тех самых пор, как белые ступили на остров: почему они вдруг начинают нас убивать, если сначала никого не трогали? Это опасный вопрос, вопрос потенциально щекотливый, потому что он может быть переформулирован иначе: почему они терпят нас меньше теперь, когда знают лучше? Если бы они сразу напали на захватчиков со своими дротиками и стрелами, не было бы этого легкого смущения,– но этого не произошло, ни во время высадки Кука, ни после прибытия французов. Сначала они дают нам волю; потом они нас убивают. Почему? Какой в этом смысл? Снова заходит речь о карлике-колдуне, о каннибализме. Не родился еще тот смельчак, кто отважится сказать, пожав плечами: послушайте, друзья, я думаю, мы достойны ненависти, и со временем они просто это увидели. Восстание – неизбежное доказательство глупости туземцев и их склонности к насилию. Да вы посмотрите на них! Во время своих нападений повстанцы поджигают фермы, обрывают телеграфную связь. Они не делают разницы: убивают поселенцев, как и каторжников, белых, как и их слуг или работников, вывезенных из Индии и с Новых Гебридов, мужчин, как и женщин, и даже детей. Ходят слухи, что они их едят или, по крайней мере, что на телах находили следы зубов.

Белое население – и свободные люди, и каторжники – бежит кто в Терембу, кто на сахарный завод в Кервегене, кто на телегах, кто пешком или верхом. Каждый, дрожа, запирается на скотоводческой ферме или на складе в джунглях. В первое время боятся, как бы заключенные тоже не присоединились к восстанию канаков – не учитывая, что их собратья тоже есть среди жертв,– и опасаются этой скученности, где нет разницы между теми и другими. Страх не оправдался: заключенные присоединились к своим тюремщикам. У них нет ни малейшего желания быть съеденными. «Это борьба дикаря с цивилизованным человеком»,– пишет губернатор Орли, радуясь, что каторжники поняли, в чем их интерес. Не важно, что среди цивилизованных людей находятся такие, кто пишет в тогдашние газеты: «Надо убивать мужчин, потому что они сражаются с нами или будут сражаться, женщин, потому что они рожают детей, которые позже пойдут на нас войной, и, наконец, молодежь, потому что, став взрослыми, молодые люди будут действовать, как действовали их отцы».

Первые военные операции по подавлению мятежа, предпринятые в конце июня, терпят неудачу: французские солдаты при поддержке союзников канаков из племен Каналы находят в окрестных долинах только опустевшие деревни. Повстанцы бежали в горы, укрылись в тайных убежищах или же исчезли в густом лесу вокруг Фоа, где узкие тропки остаются невидимыми и непроходимыми для французской армии, которая терпеть не может передвигаться на четвереньках. Пока их нет – жгут их пустые хижины и уничтожают посевы, но этого недостаточно. Возможно, даже опасно, так как рейды, предпринятые мобильными колоннами, подвергаются атакам мятежников, которые еще мобильнее. Весь июль французская армия вязнет в партизанской войне, остающейся для нее непонятной. А восстание набирает обороты. В августе оно доходит до бассейна Муанду. 2 августа 1878-го губернатор Орли сообщает министру Колоний, что «пришлось вооружить ссыльных концессионеров», двадцать пять из которых сами предложили свои услуги, «они служат разведчиками». И Орли добавляет эту невероятную фразу, эту фразу с открытки, посланной родителям, возможно, объясняющуюся некоторой забывчивостью, недостающим дополнением, которое придало бы ей немного честности, но ее нет, абсолютно нет, Орли пишет: «Мы очень довольны». Целую?

В разгар восстания Арезки ошивается в окрестностях Бурая, этой большой деревни, которая считается вторым городом в Каледонии. Первый – единственный похожий на город – это Нумеа, но Арезки, как Освобожденному, запрещено там бывать. Весь полуостров, на котором он раскинулся,– охраняемая зона. Город разрастается от прибывающих кораблей, разбухает от европейцев, дам в модных туалетах, магазинов и отелей. Он не хочет знать о каторге, канаках и джунглях. И ему это замечательно удается. Нумеа – белый, колониальный и спокойный, за неимением великолепия.

Зато в Бурае можно встретить Свободных, Освобожденных и каторжников, но это не тигель населения. Карта района составлена так, чтобы их земли не соприкасались. И ради уверенности в своем междусобойчике иные Свободные никогда не отходят далеко от домов: дороги их пугают, пугает растительность, перевалы, горы. Они добровольные затворники, и их затворничество – гарантия того, что они и дальше пребудут почтенными семьями.

Арезки к ним не приближается. Он пашет, копает, мотыжит в своем углу, на четырех гектарах концессионера по имени Брюне, с которым он познакомился на острове Ну и который сумел получить землю еще не отбыв срок до конца. Как многие, Брюне, поселившись и осмотревшись, понял, что крестьянином с кондачка не станешь, болит спина, саднят руки и обычно ничего не растет. Или ровно столько, чтобы подать ложную надежду, прежде чем умрешь, сгниешь, иссохнешь или исчезнешь. Ему нужна помощь, нужен Арезки, и он ненавидит его за это. Арезки тоже его не особо любит, но тот дает что положить за щеку, от этого не отказываются.

В первые месяцы восстания двое мужчин не делают ничего особенного: атаки слишком далеко на юге, чтобы они всерьез беспокоились. Они не входят в первые ополчения, которые формируются в Бурае и его окрестностях. В начале сентября они узнают, что вождя Атаи убили в большой облаве в долине Фоа. Вот уже несколько недель французские военные строят форт, откуда смогут наблюдать за окрестностями, засекать костры мятежников и посылать свои колонны прочесывать лесной массив. Для этой операции они вербовали так широко, как только могли, официальные войска и ополченцев, разведчиков и все еще их союзников из племени Канала. Один из них, Сегу или Сегон, говорят, и убил великого вождя, а с ним и его колдуна. Арезки думает, что бунт окончен, обезглавлен, как Атаи, чья голова отправлена в метрополию. В течение сентября поселенцы начинают возвращаться в места атак и приводят в порядок свои фермы.

Но в конце месяца бунт вспыхивает в Бурае. Теперь восстают кланы с побережья – в Гуаро, в Нере. Они атакуют почтовые отделения, лагеря, заводы, но главным образом – отдельных поселенцев, которые неосторожно остались в своих владениях. Брюне решает предложить свои услуги для подавления восстания: во-первых, потому что горит слишком близко к нему, во-вторых, он был бы счастлив избавиться раз и навсегда от канаков, и, наконец, он хочет, чтобы его заметили, – это его бы устроило, потому что его концессия не приносит дохода, и нет мысли ужаснее той, что ее могут у него отнять. Правда, он слышал, что часть войск, прибывших в округу, состоит из верховых арабов. Арабов он любит еще меньше, чем канаков (только если они стаей, уточняет он нарочно для Арезки, с тобой-то одним жить можно), и ездить верхом не умеет. Перспективу потеть на горных дорогах пешком, пока остальные скачут, ему вынести трудно. Но он не прочь сесть на лошадь за чьей-то спиной, он говорит это просто так, все равно кому, наобум, вот ты умеешь обращаться с лошадьми?

Оказывается, да, Арезки умеет обращаться с лошадьми. Ага, а тебе не интересно попасть в бумажки администрации? Реабилитироваться по-настоящему?

Они завербовались, неловко прильнув друг к другу на спине позаимствованной лошади. Еще им выдали только один револьвер и одну саблю на двоих – и конечно, Брюне захотел огнестрельное оружие. Они участвуют в нескольких стычках. Бои никогда не длятся долго и не имеют размаха. Это чаще всего охота на людей. Арезки и Брюне упускают несколько случаев сразиться, подоспев слишком поздно. Даже когда что-то происходит, им тоже дают понять, что они опоздали: надо было быть здесь еще зимой, в июле-августе, когда у мятежников было преимущество, когда исход был непредсказуем. Надо было быть в числе первых, кто взял оружие, когда их объединение тоже было непредсказуемо. Теперь всем плевать на встреченного освоба и соломенную шляпу рядом с солдатами. Как правило, Арезки и Брюне несут охрану у какого-нибудь здания или телеграфного столба. Оголодавшие, разоренные, рассеянные, повстанцы не могут победить, но они еще не проиграли. Брюне и Арезки смертельно скучали, пока их путь не пересекся с арабской колонной.

Арабская колонна – как часто бывает на этом архипелаге – колонна кабильская, состоящая в основном из людей Мокрани, политические ссыльные, к которым прибавились несколько вновь прибывших. Это идея Буме-рага эль Мокрани, его персональный подарок французам. Он писал в различные инстанции, спеша предложить свои услуги. Он и его люди будут сражаться, не требуя жалованья, они будут сражаться за свой счет. Среди фактов, которые мы находим в архивах, можно отметить, что «арабы» тоже никого не щадят, что они убивают мужчин и женщин, иногда детей, жгут деревни. Они обладают столь изысканным вкусом, что приносят голову вождя, чтобы отметить свои победы. Они убивают, возможно, не больше других, Свободных или белых-белых, не больше трех десятков ссыльных коммунаров, которые тоже захотели завербоваться, чтобы подавить восстание (от этой информации больно). Они убивают не больше других, но они арабы (если смотреть отсюда), поэтому о них говорят больше такого. Посмотрите, как они кровожадны, у них, наверно, это в крови.

Есть что-то печальное в этом зрелище, когда они движутся строем по долинам внутренних земель в поисках групп канакских повстанцев, в руках винтовка, на голове чалма. Эти люди, сосланные с другого конца света за то, что воспротивились колонизации своей страны, встали на сторону колонизаторов, чтобы подавить антиколониальное восстание. Тасс смотрит, как они привстают в седле на взметнувшейся на дыбы лошади, целятся и стреляют из ружья, уворачиваются от дротика, резко натянув поводья. Джигитовка, дарованная ямой с водой, великолепна, но смириться с ней невозможно. Тасс знает, что будущие поколения затруднятся ее объяснить, будут искать им оправданий с преувеличенным великодушием. Они скажут: просто им было невыносимо, что канаки – людоеды. Или же: просто они мечтали дослужиться до амнистии, они убивали только для того, чтобы снова увидеть Алжир. И конечно, это имело значение. Но суметь преодолеть изгнание – это отвечает на вопрос почему, а не как. Как они могли это сделать? Они вооружаются, стреляют, скачут. И непохоже, что у них тяжело на сердце. Тасс окунула в воду воспоминания Арезки, у нее есть идея ответа на «как». Эти люди могли предложить свои услуги воинов, потому что были расистами и не видели никакой точки соприкосновения между собой и канаками. У себя дома они наверняка уже были расистами и не питали ничего, кроме презрения, к населению Юга, с темной кожей и шерстистыми волосами.

Хоть Брюне и убежден, что «его» араб позволит ему установить добрые отношения с колонной, Арезки не знает, что сказать банде Мокрани. В Алжире они были аристократами, а он крестьянином. Здесь они политические ссыльные, аристократия каторги, а он всего лишь уголовник. Различия и сходства сражаются и во время военной кампании: зачастую другие всадники свысока игнорируют Арезки. Однако в моменты усталости случается, что они видят в нем лишь соотечественника и заговаривают с ним. Они мечтают, что после больших сражений и подавления мятежа смогут вернуться на родину. И Арезки иногда принимается мечтать вместе с ними. Помилование, говорят политзаключенные. Дом, думает Арезки. Брюне постоянно бранится, потому что ничего не понимает. Он бранится, потому что все время идет дождь. Бранится, потому что лошадь – мерзкое животное. Во всех трех случаях он прав, но это не мешает всем его соседям по колонне мечтать, чтобы он замолчал.

В начале января 1879-го он наконец замолкает – пуля пробила ему горло. Арезки забирает его револьвер и этим счастлив («мы очень довольны»). Самый подходящий момент, чтобы иметь огнестрельное оружие. Январь – месяц последних боев, атак на укрепления повстанцев. Из-за каменных оград канаки стреляют из ружей по колонне, которая пытается выкурить их из убежища. Кажется, что долина дрожит, воздух воняет порохом, а трава под конскими копытами становится алой. Когда у них кончаются пули, они переходят на дротики. Нога Арезки пронзена, его пригвоздило к лошади, которая рухнула. Он не увидит конца боев. Не примет участия в систематическом разрушении деревень на берегу моря и выселении их жителей в горные заповедники или в лагеря на островах Белеп и Сосновом.

В начале февраля племена покоряются коменданту Бурая. Арезки еще лежит на койке в лазарете и не может ходить.

Мы встречаем его немного позже на больших дорогах. Он, ясное дело, не получил вознаграждения за свой вклад в вооруженную борьбу, а преемник Брюне на концессии не захотел его нанять. Он бродяжничает, со впалыми щеками, с грязной бородой, и ему почти не мешает хромота, которая останется на всю жизнь. Он встречает по пути и других Освобожденных, они собираются вместе и расходятся, образуя банду без главаря и без цели. Им случается видеть одичавшие стада, освобожденные атаками большого восстания и с тех пор укрывающиеся в лесах. У животных обезумевший вид. Две группы смотрят друг на друга, качая головами. С одной стороны роют землю копытами, с другой сжимают в руке рукоять ножа. Никто не нападает.

В первое время они находят работу, так как область отстраивается и развивается после восстания. Надо восстанавливать разоренные фермы, на землях, отбитых у мятежных племен, вырастают новые. Надо также строить форты с толстыми круглыми башнями и дороги, чтобы соединять их между собой. Руки освобов полезны, никто не смотрит их бумаги, никому не надо знать, в ладах ли они с законом. Но идут месяцы, строек становится меньше, а работодатели – щепетильнее. Цена, которую Освобожденные хотят за свою работу, кажется слишком высокой. Каторжники, отбывающие срок, дешевле, индонезийские рабочие тоже. Арезки и его спутники иногда торгуются через барьеры и соглашаются на постыдную поденную плату, да и ту порой не получат, уходя с отвращением.

Они ищут, где провести ночи, одну за другой, и им кажется, что ночей больше, чем дней.

Они впервые сталкиваются с поселенцами нового типа, бывшими испольщиками с пустыми желудками, рабочими, ставшими безработными, всех их сподвигла уехать колониальная пропаганда. Министерство колоний знает, что после канакского восстания больше не может рассчитывать на спонтанную эмиграцию. Каледония слишком страшит. И оно нахваливает это долгое путешествие бедным семьям, которые видят в нем возможность переломить судьбу, до сих пор состоявшую только из лишений и неудач. Они уезжают, ничего не зная об ожидающей их территории, разве только что их там ждет второй шанс и кокосовые пальмы. Арезки встречает бретонцев, эльзасцев и пикардийцев, потерянных, абсолютно потерянных. Они жмутся друг к другу, мужчины к женщинам, женщины к детям и повторяют: ничего нет, ничего нет. Они хотят сказать, что за пределами их города нет больше города и все резко обрывается. За Бураем нет больше дорог, нет военного центра, нет почтовой службы, есть только джунгли. И еще они хотят сказать, что неспособны прочесть пейзаж джунглей. Они не находят ни дорог, ни тропинок, они не натыкаются ни на какие ограды, барьеры, ворота, натянутые веревки, железную проволоку. И ладно, без ограды они как-нибудь обойдутся, но где квадраты и прямоугольники полей? Они склоняются над бороздами ямса, прямыми или в форме полумесяца, трут глаза и говорят: нет, нет, нет, все не так, это не посевы, это пустота, колыхания пейзажа, которые смешиваются с миражами, но когда потрешь глаза, сразу видно – ничего нет. Совсем ничего. И они думают, что мотыгой и топором создают что-то ex nihilo[48].

Арезки видит вновь прибывших из Франции, они пытаются обрабатывать землю несколько недель, понимают, что их надули, пообещав привольную жизнь, и начинают пить. Он видит синяки на лицах женщин и телах детей. Он мог бы осудить их, но у Свободных алкоголики зачастую более приветливы. Они махнули рукой на идеал поселенца – крестьянина и труженика, им хочется проорать «Дерьмо!» администрации. Они открывают свои хижины бродягам, это сродни неприличному жесту.

Он видит мелких шахтовладельцев, разгоряченных близостью металлов, которые нанимают его на время и выгоняют, когда жила истощится. Бывает, Арезки вновь встречает кого-то из этих людей на дорогах, в одежде, еще более потрепанной, чем у него, с безумными глазами и слипшимися волосами.

Он помогает на стройках, в амбарах, на фермах. Ему больше не кажется, что он рождает город, возможно, такое случается только один раз.

Иногда ему не отдают обещанную плату, а если он ее требует, грозят жандармами – где твой пропуск, где твое разрешение? Он уходит, не протестуя, в поисках другого хозяина, который его прокормит.

Идут месяцы, судороги голода становятся сильнее, и он крадет яйцо, курицу, быка, несколько. И не раз он чувствует, как пуля или крупная дробь пролетает слишком близко от головы.

Он уходит, подбирает гуайявы, маракуйю, бананы, реже кокосы, которые неудобно нести. Когда выходит к морю, неуклюже ловит крабов или моллюсков. Он ест ракушки сырыми, резиновая плоть долго сопротивляется его зубам, прежде чем превратиться в соленую кашицу. Иногда он хранит особенно красивую раковину, мечтая, что найдет время что-нибудь на ней выгравировать. В конце концов через несколько дней он все равно ее выбрасывает.

Он подумывает напасть на обозы с провизией, которые едут к шахтам Севера. Но не решается.

Не раз он думает взять силой женщин, чтобы чувствовать себя не таким одиноким, и не раз решается. Он не любит об этом думать. И не думает.

Несмотря на все легенды об Освобожденных, он никогда не убивает. Ему этого хочется только один раз за все скитания. В это время он работает на одну эльзасскую семью, только что поселившуюся на острове. Муж хочет выращивать кофе. Жена пасет небольшое стадо. Двоим детям велено сидеть весь день под москитной сеткой, которой родители придали форму, отдаленно напоминающую вигвам. Каждое утро родители выходят, вешают сетку рядом с местом, где работают, дети бегут под нее и остаются там до вечера, прыгая, играя, колыхая сероватую ткань. Мать очень боится, что их укусит какая-нибудь чудовищная тварь. А ведь у них такая нежная кожа, говорит она, и щечки такие розовые. И слушающему ее Арезки кажется, что это ей на самом деле хочется съесть детей. Все они подыхают с голоду на своем клочке земли. «Надо было ехать в Алжир»,– говорит однажды муж, и впервые за десять лет Арезки вспоминает, почему он попал на эти камни, это как пощечина, ему хочется задушить белокурого мужчину. Он больше не вернулся сюда в поисках работы, больше не видел детей с розовыми щечками.

В последующие дни он обнаружил, что скучает по ним, не по родителям, но по двум малышам. До ареста он всегда думал, что станет отцом однажды, скоро. Ему даже думать об этом было не нужно, он просто знал. А потом он оказался здесь, и эта надежда, как и все другие, рухнула. Он сказал себе, что угаснет на Ле Каю, и вот это будет все, сотрется ошибка его присутствия так далеко от дома. Его кровь, его настоящее имя, его язык продолжатся за десятки тысяч километров в его племянниках, племянницах и их потомках. Но его воспоминания – нет. Иногда, когда он об этом думает, ему кажется, что воспоминания ворочаются в животе, как будто у него несварение, что он, наверно, их выблюет, потому что воспоминания не хотят оставаться в темной пещере его желудка и умереть там.

У него не будет детей. Он убеждает себя, что это не страшно, что так, наверно, даже лучше. Если бы они у него были, он не знал бы, какое детство им дать. У детей не было бы йемы – матери,– чтобы готовить им макруд, джалеби и печенье «рожки газели». Глупо, но именно за это цепляется Арезки, когда думает о детстве, когда пытается его определить: вонзить зубы в горячую и сахаристую сладость, зная, что ее приготовили для тебя. Но на этой земле нет алжирок. «Арабы», сосланные в Каледун, всех статусов, были только мужчинами. Несколько алжирок были приговорены к каторге, горстка, два десятка, не больше, но их всех отправили в Гвиану. Алжирки сели на корабль до Сен-Лорана; Арезки и его товарищи по заключению – на корабль до Новой. Так что язык теряется, за исключением нескольких ругательств. Теряются сказки, их джинны и звери с глазами цвета жидкого золота. Рецепты, воспоминания о пейзаже, названия цветов, которых не суждено больше увидеть. Все, что матери рассказывают детям в сумраке дома и что выстраивает родословную вернее, чем передача мужских имен.

У Арезки не будет детей. Здесь это не аномалия. Одиноких мужчин слишком много, они не могут найти себе пару. И повсюду шепчутся, что канаки идут к вымиранию. Слишком много мужчин детородного возраста погибли во время восстания, тысяча других выслана, а оставшимся мужчинам и женщинам как будто больше не хочется производить потомство. Может быть, они больше не спят вместе, может быть, женщины избавляются от плода – это тоже передается из уст в уста, говорят, что у канакских женщин есть повитухи, они половчее, чем во французских деревнях, и иные белые женщины, слыша это, с вожделением посматривают на большие квадратные хижины, скрывающие женские секреты. Говорят, что скоро остров лишится своего туземного населения. Это считают практичным, но печальным. Силясь сохранить что-нибудь, они изучают их и посылают свои статьи в Париж для публикации. Говорят о социальном дарвинизме, о менее развитых расах, которые не выдерживают соревнования, и провозглашают себя победителями с гордостью, уже окрашенной ностальгией.

Знает Арезки и то, о чем шепчутся: если канакские женщины избавляются от плода, это потому, что поселенцы, свободные или заключенные, пользуются ими, как снимают товар с магазинных полок, они ловят женские тела в заповедниках, колонизация всегда сопровождается насилием. Женщины не хотят этих беременностей, не хотят, чтобы эти животные жесты превратились в их чреве однажды в детей. Они пьют отвар растений. Животы не растут. Арезки делает вид, что эти шепотки его не касаются, он пытается сохранять невозмутимое лицо мужчины, который не глядит на магазинные полки.

После долгих скитаний он снова останавливается близ Бурая. Идет 1882 год, может быть, позже, Арезки не знает. Время больше не похоже на прямую линию, по которой он мог бы двигаться.

В окрестных долинах есть алжирцы. Некоторых он знает с каторги, другие, должно быть, отбывали срок позднее, и есть Насер, которого он знает с корабля, Насер, его самый старый друг на острове, хотя на самом деле они не друзья. Арезки не просит у них работу, потому что знает, что они не смогут ему платить и не хотят, чтобы о них судачили: вот кто дает кров бродягам. Они боятся, что на них донесут администрации и отнимут у них земли. Соседство с другими концессионерами не всегда легко.

Они разговаривают друг с другом: салам алейкум, Насер,– здравствуй, Али, они перебрасываются парой слов через забор, о плантациях, стадах, погоде, насекомых. Насер редко приглашает его за ограду: он уже несколько лет живет с женщиной и предпочитает держать мужчин на расстоянии. Они не вспоминают о годах каторги и тем более о том, что было до нее: об их преступлениях, суде, плавании. Поначалу вроде попытались, но их рты как будто превращались в музей, язык в саван, зубы в былые курганы. Когда они решаются упомянуть земли, от которых их оторвали, вся их бескрайность звучит в названии Африка. Это единственное достаточно просторное слово, чтобы смириться с нехваткой. Они пьют отвар растений, усевшись перед домом, потом Арезки уходит.

Он идет к дому Старого Поля. Этот старик получил одну из новых концессий в Нессадиу, когда открылась секция, и ему трудно содержать свой участок. Мангровый лес совсем близко. Когда он роет землю в поисках воды, натыкается на соленую, на солевые отложения. Растения умирают, скот умирает, а у него невыносимые боли в животе. Он бранится, что никогда не был крестьянином. Он держал кафе в Орлеане, а до этого вырос в Кракове. Арезки понятия не имеет, где находится этот город. Соседи, а некоторые из них более сведущи в географии, зовут его Старый Поль, и Арезки тоже пользуется этой кличкой.

Они делают все, что могут, эти мужчины из Нессадиу, на своих клочках земли. Но многие были уже стары, когда им пришлось пахать и сеять: они успели пожить дома, совершить преступление, получить приговор, отбыть свой срок, по крайней мере частично. Им сорок лет или пятьдесят, и с учетом продолжительности жизни в джунглях в то время это много. К тому же оставили свой отпечаток каторжные работы, побои, всевозможное дурное обращение, ссылка. В большинстве своем они выглядят не лучшим образом. Будь нужны зубы, чтобы возделывать землю, никому из них это бы не удалось.

Однако это им доверили миссию сделать плодородными каледонские земли, чтобы добиться экономической автономии, столь дорогой сердцу Гийена. Ваша реабилитация будет постоянным предметом моих забот… Бывший губернатор умер в 1875 году в своей родной Бретани. Верит ли еще кто-нибудь здесь его речам?

Одиночества выстраиваются в ряд, четыре гектара за четырьмя гектарами. Иногда концессионеры все бросают. Некоторые официально просят другую землю, другую работу. Иные просто уходят. Грамотные иногда оставляют записку на двери. Соседям не нужно ее читать: они слишком хорошо знают, почему отсюда уходят.

У Старого Поля голубые глаза, толстые розовые щеки и ослепительно белая шевелюра. Он соорудил себе из подручных материалов нечто вроде гитары и после рабочего дня наигрывает на ней аккорды. Еще говорит, что ему здесь смертельно скучно и, знай он, что его ждет, не убивал бы любовника жены. Он так поступил сгоряча, вот, не подумал о последствиях. Никогда и вообразить не мог, что на склоне дней будет жечь коровьи лепешки, чтобы защититься от комаров.

Арезки, сидя рядом с ним, склоняет голову. Временами и всегда неожиданно земля еще уходит у него из-под ног, из-под зада, из-под всего его тела, и все окружающее его исчезает, вытесненное тревожным криком, похожим на ТВОЮ МАТЬ, КАК МЕНЯ СЮДА ЗАНЕСЛО? А потом мир снова сжимается, обхватывает его, число возможных жизней внезапно сокращается до этой единственной, данной ему и затмившей все остальные, и дыхание его становится спокойнее. Он в западне, да, но предпочитает знать это, чем мечтать, что мог бы быть в другом месте.

Поль сворачивает папиросу из крошек табака, от которого у него уже пожелтели все пальцы и почернели зубы. Иногда он выносит из дома старую газету и читает Арезки сальные фельетоны. Тот не понимает, как можно уметь читать и использовать образованность в таких целях. Для него читать значит иметь доступ к святому слову Бога или же ненамного менее сильному – местного правительства. Такое знание нельзя портить историями про женщин и нижнее белье. Его французский еще недостаточно хорош, чтобы понять все, что Поль ему читает, но воображение невольно восполняет пробелы языка, и он представляет себе грязные сцены, которые хотел бы никогда не впускать под своды своего черепа. Это всегда истории про женщин, прибывших на Ле Каю в одиночестве (и этого достаточно, чтобы отнести их к категории «легкомысленных»), которые, возомнив себя опытными, оказываются пленницами бесчестных, подозрительных и, как правило, жестоких мужчин. В одном фельетоне молодая авантюристка-куртизанка якшается с канакскими вождями, надеясь получить украшения из нефрита. Она неверно толкует похоть в глазах смотрящих на нее мужчин и однажды вечером приходит к ним, рассчитывая просто побыть на их оргии, но понимает, что будет основным блюдом на пиру. Поль хихикает как мальчишка, дойдя до конца истории. Кусать зад, глотать груди – ему это кажется уморительным.

Иногда он заводит речь о своей жене и ее красных волосах. Говорит, что больше не держит на нее зла. Она написала в администрацию прошение – несколько месяцев назад, а может быть, несколько лет, он не помнит,– чтобы он вернулся, чтобы ей возвратили мужа. Она, в сущности, славная баба, а вся эта история с адюльтером была сплошным идиотизмом. Да еще убийство как вишенка на торте. Он говорит Арезки, что тому надо бы жениться, потому что в этой стране, как ни крути, наверняка можно убивать всех на свете любовников, если это бывшие каторжники, никто не будет жаловаться. А если даже пожалуются, куда еще они нас могут сослать?

Арезки злится, ему невдомек, почему Поль не думает, прежде чем говорить. На ком ему жениться? Когда один из концессионеров умирает, его вдову форменным образом осаждают, все холостяки разом моются и причесываются. Матримониальный рынок на точке кипения, спрос так превышает предложение, что иные мужчины продают своим друзьям обещание, мол, ты будешь владеть моей вдовой, если со мной что-нибудь случится. Безнадежный вальс, но Арезки плевать, он вне игры: ни профессии, ни земли, ни дома. Иногда он задается вопросом о парах мужчин, которые сошлись на каторге: а на воле хоть кто-нибудь из них продержался?

Ему случается воровать у Старого Поля. Немного еды, немного денег, один раз нож. Поль ничего не говорит, может быть, не замечает, может быть, мирится с тем, что в этом порочном обществе, созданном пенитенциарной системой, те, кто ничего не имеет, воруют у тех, кто имеет немного.

Они строят хижину в роще чайного дерева на участке, и Арезки остается, не зная, обосновался ли он наконец и не начинается ли что-то такое, что может сделать его крепко стоящим на своих ногах мужиком, или же он опустился до уровня пса, согласившись на эту конуру.

В феврале, когда циклон разорил плантацию Старого Поля, гектары одиночества и усилий, его самого убило повалившимся деревом. Он упал лицом в ручейки грязи среди сероватых листочков. Никакое посмертное омовение не выскребет остатков земли из глубоких морщин на его лице. Арезки поселяется на его участке, теперь у него есть его мотыга, его секач для валки леса, его квадратная лопата и его боны на покупки. Он никому об этом не сообщает, и никто не возражает. Ну вот, теперь он живет здесь, он из Нессадиу.

Несколько месяцев спустя по примеру двух соседей Арезки подает запрос на брак; это не брачное предложение, оно обращено не к женщине, любимой или желанной, но к властям. Если он получит разрешение жениться, пенитенциарной системе самой предстоит поискать, на ком. Она уже несколько лет старается выписать как можно больше женщин, чтобы уравновесить катастрофический sex ratio[49]. Решать, кто на ком женится,– операция сложная, включающая много факторов, долгий подсчет, который порой опровергает интуитивные результаты. Администрация хочет любой ценой не допустить, чтобы мужчины могли уехать во Францию, оставив жен и детей, которых она отказывается содержать. Поэтому она считает, что те, у кого самые тяжкие приговоры,– лучшие кандидаты на союз. Арезки из тех, кто никогда не вернется домой, и у него есть концессия (никто как будто не замечает, что она не его, или, может быть, есть столько заброшек и земель, отобранных у плохих работников, что администрации не хочется заниматься еще и этой). После периода в листе ожидания его досье проходит, как и досье соседа Али, и соседа Жозефа, и других, которых он не знает. Они могут отправиться в монастырь в Бурае, чтобы встретить там незамужних женщин – недавно прибыла новая партия, и они – ее счастливые бенефициарии. По дороге в деревню его останавливает мужчина с желтой бородой, он машет ему со своего поля. Арезки подходит, он уже не раз видел этого мужчину в магазине, хотя не знает, как его зовут.

– Нет жены для меня,– говорит бородач.– А у тебя, говорят, все в порядке?

Арезки молча кивает, стараясь не кичиться своим невыносимым шансом.

– Счастливчик ты, паршивец, окажи мне услугу, а?

Мужчина приосанился, будто позирует.

– Если у тебя скоро родится дочь, придержишь мне ее до шестнадцати лет?

Арезки уходит, ничего не ответив. Проситель бранится ему в спину. Через несколько часов он остановит другого мужчину, и тот, проникшись его отчаянием холостяка, согласится. Когда обещанной дочери исполнится шестнадцать, борода того, кто сторговал себе жену на обочине дороги, станет совсем седой. Но слово не воробей. Отец сдержит обещание.

До последней минуты Арезки думает, что ему откажут, но сестры обители Сен-Жозеф-де-Клюни впускают группку мужчин во двор, затененный кривыми деревцами. Из мрачного здания выходит группка женщин. Два роя держатся на почтительном расстоянии. Мужчины по очереди показывают пальцем на одну из узниц, и сестры говорят ее имя и дату второго свидания. Арезки чувствует неловкость, серый свет раздражает ему глаза, и он плохо различает женщин, но не хочет выбирать последним, и когда сестры кивком делают ему знак, он тычет пальцем в неопределенном направлении. Сестры говорят: «Вот Эжени», и прапрабабушка Тасс появляется в яме с водой, маленькая кругленькая фигурка с уложенными короной волосами.

Женская преступность, забросившая две тысячи женщин на каторги в Гвиану и Новую Каледонию – это трагедия и самозащита: вон та воровала, чтобы не умереть с голоду, а та продавала свое тело по той же причине, другая убила жестокого мужа или опасного любовника. Часто их судят не собственно за преступления, а за сообщничество или укрывательство. Консьержки и служанки отбывают сроки на каторге за то, что стояли на стреме во время ограбления, давали наводку на богатую квартиру, сообщали об отсутствии хозяев. Жены и любовницы бывают наказаны просто за то, что делили жилище с вором, приносившим награбленное домой. Так мало бравады в перечне женских преступлений, нет ни аппетита к наживе, ни жажды власти. Газеты редко посвящают им крупные заголовки: они не пользуются той славой, какую могут иметь каторжники в ореоле громкого убийства или серии. Даже у канаков есть антропофагия, чтобы вызвать дрожь у читателей, но осужденные женщины в Новой Каледонии могут предложить только унылые и пошлые рассказы, за исключением, может быть, детоубийц. Пресса называет их чудовищными и противоестественными, делает из них Медей, людоедок, от которых метрополия счастлива избавиться. В статьях не сообщается, что большинство осужденных детоубийц – служанки и поденщицы, а убитый ребенок – плод изнасилования хозяином. В ужасе от статуса матери-одиночки, окончательно изгоняющего их из общества, в котором они и так на птичьих правах, они прибегли к детоубийству как к бредовому противозачаточному средству, не в силах ничего поделать со своей сексуальностью. Ни одна из вновь прибывших на каторгу не может похвастаться родством с Солнцем-Гелиосом, с колдуньей из Колхиды, и прекрасных, безоговорочно безупречных среди них нет.

Эжени не исключение, несмотря на имя как у императрицы[50]: проститутка – или «проститутка по случаю», как указано в документах,– она была арестована в Ренне за то, что ударила ножом грубого клиента, и приговорена к каторжным работам. Она выслана в Новую Каледонию – добровольно в глазах французского закона; обманом в глазах Эжени. Ее закормили обещаниями, которым она имела глупость поверить. Никто не объяснил ей, что ее хотят сослать на край света в качестве чрева-производителя. Ей говорили о тропическом рае, об уютной домашней жизни и, конечно, об искуплении. Она-то думала, что это ненамного дальше Алжира и Туниса, что она сможет вернуться, и ее не разубеждали. Твердили, что она очень нужна там – а такой аргумент всегда мог разжалобить Эжени, это смекали все насильники в ее жизни: ее сердце растекается медом всякий раз, стоит только ей такое сказать, и она прощает оплеухи и пинки. Впрочем, по последнему пункту ей не солгали. Она нужна, она отчаянно нужна, чтобы заселить территорию. Надо прочесть письма директоров каторги как в Гвиане, так и в Каледонии, чтобы понять, до какой степени. Конечно, им необходимы женщины, чтобы сделать из преступников добропорядочных членов общества, но они снова и снова жалуются, что им присылают только уродливых, глупых и испорченных («отталкивающих», пишет один из них). Они отказываются играть в Ноя и подбирать всякой твари по паре, на карту поставлено будущее их колонии: пришлите им женщин лучшего качества! Вообразите реакции директоров тюрем по ту сторону океана – в Ренне, Клермоне или Кадиллаке, которые, прочитав подобные письма, в ярости швыряются чернильницами – потому что, мать вашу, неужели они воображают, что в наших камерах полный набор Марго в кружевных корсажах[51], Виржини, жемчужин добродетели[52], черт побери! Да черт их всех побери в конце концов!

Из двух тысяч женщин, сосланных на край света отбывать срок, только одна отвечала предложенным условиям. Ее зовут Луиза Мишель (да, опять), и больше здесь таких нет, ее пример не типичен среди других заключенных. Она похожа на Эжени, как кочерга на булочку. Она великолепна. Но она больше не появляется в яме с водой. Она не предок Тасс.

В монастыре Бурая Эжени познала размеренную жизнь: швейные работы, чтение псалмов, воскресные прогулки под надзором сестер обители Сен-Жозеф-де-Клюни. Она познала тишину, обязательную в дортуаре с половины седьмого каждый вечер, нехватку мыла, маленькие пайки грязного хлеба, скудное жалованье, урезавшееся за нарушения. Эжени смертельно скучала шесть месяцев в монастыре, хотя она верит в Бога «с трогательным пылом», говорят опекающие ее сестры. Пыла не всегда хватает, чтобы занять ум, не говоря уж обо всем остальном. Ей хочется музыки. Еще она немного дралась в темноте и почти в тишине со своими товарками-южанками. Эта вражда нарастала мало-помалу, неделя за неделей, между южанками и бретонками (парижанки были выше этого), пока не вылилась в короткую, но бурную войну кроватей. В драке Эжени порвала свою москитную сетку. В день, когда она встретилась с будущим мужем наедине, у нее все ноги в красных прыщах и отчаянно чешутся.

Беседка из виноградных лоз, где они сидят, почти прелестна, но по обе стороны маленького сооружения за ними наблюдают военный надзиратель и монахиня. Они почти не разговаривают, Эжени с круглыми щечками смотрит на Арезки с кустистыми бровями, он улыбается, она страдает от зуда. Она еще молода, двадцать три года, будущий муж почти вдвое старше, но двадцать лет разницы норма для пар, образованных пенитенциарной системой, как и для тех, что складываются в белом Нумеа, свободном, буржуазном. Она католичка, он мусульманин, ее познания в кабильском так же скудны, как у Арезки в бретонском, но они обойдутся и так. Оба не отказываются от предложенного союза, и через несколько недель, в октябре 1891-го, они идут в мэрию, потом в церковь в сопровождении местного скрипача, в компании еще восьми пар – в этот день их немного, зачастую женятся вереницей по два десятка. Администрация дарит каждой паре по сто пятьдесят франков, и большинство направляются в кабак, чтобы отпраздновать этот дар небес. Тут Эжени узнает, что ее новоиспеченный муж не пьет спиртного и не танцует из-за раненой ноги или просто не любит, это не совсем ясно. Это сперва немного разочаровывает ее, но когда назавтра она узнает, что в кабаке случилась драка и одна новобрачная получила удар кулаком в зубы, то говорит себе, что могло быть хуже. Дальнейшее подтвердило ее правоту.

Одну из новобрачных муж задушил через несколько месяцев после свадьбы. Другую супруг продал заезжим рабочим, и она бежала в Нумеа, чтобы найти там место прислуги.

Эжени остается с Арезки и рожает с головокружительной регулярностью.

Чтобы она могла слушать музыку, он вырезал флейту из пустотелого дерева и кое-как играет мелодии своей деревни. Иногда заходит сосед с барабаном. Арезки знает, что это единственный Алжир, который он сможет дать своим детям – песня пастуха, искаженная его неловкими пальцами и обтрепавшейся памятью.

В саманном домике с узкими оконцами есть только супружеское ложе, стол и два стула. Кухня в хижине снаружи, там же курятник и сарай с выпачканными землей инструментами. Эжени семенит из постройки в постройку, и доля красоты пейзажа, которую она успевает увидеть во время своих коротких прогулок, помогает ей забыть, что в ее убогой хижине темно, воздуха не хватает, дети кашляют, а комары летают тучами.

Когда ни близким цветам, ни более отдаленному волнению холмов не удается ее успокоить, Эжени случается отыгрываться на курах, у которых всегда счастливый и наглый вид. Их кудахтанье становится ей невыносимо. Маленькой пухлой ручкой она подбирает камень и разбивает курице голову. В иные ночи ей снятся кошмары, и там оказывается, что она ударила не курицу, а одного из своих детей. У него были перья и клюв, но это был ее ребенок, она понимает это слишком поздно. Иногда это Жозеф, иногда Поль или маленькая Берта. Она просыпается с солеными от слез щеками и обещает себе быть добрее к птицам. Она дает им имена, благодарит за яйца. Так она держится до следующей невзгоды, а их хватает: наводнение, засуха, насекомые разоряют плантации или дети болеют один за другим. Когда Арезки предупреждает: «Год будет трудный», ее глаза вновь начинают шарить по земле в поисках камня подходящего размера.

Он же ходит повсюду с ружьем. У него теперь есть что украсть, а значит, есть что защищать – в том числе жену и детей. Он отказывает Освобожденным, которые просят у него подаяния за рабочий день. Он знает, что был на их месте, но ему важно показать, что все изменилось и теперь его место для них недоступно.

Теперь, когда он женатый человек, он больше общается с Насером и его подругой, канакской женщиной, которую все здесь зовут Селестой. Их смешанный союз – редкость в долине: племена теперь далеко, подавление восстания изгнало их в горы. Арезки, кажется, знает, что Насера прятал клан Селесты, когда он бродяжничал, так и сложилась их чета.

Арезки трудно разговаривать с Селестой, смотреть ей в глаза,– он уверен, она знает: он был с теми, кто подавлял восстание. Знает, что он убивал канаков. Она приходит к ним только потому, что их дом единственный в округе, куда она может отправиться со спокойной душой. Остальные занимают холостяки, с женщинами они ведут себя как голодные псы, Арезки и Насер слишком хорошо знают, каково это: они сами были такими же. Селеста бывает у них, но это не значит, что она не питает к нему ненависти.

– Посмотри на себя,– говорит она однажды,– у тебя седые волосы.

Фраза проста, но Арезки уверен, что она подразумевает продолжение: в отличие от тех, кому ты не дал состариться. Зато нежность Селесты к Эжени кажется искренней. Она помогает ей с детьми, сначала с одним, потом с двумя, потом с тремя, потом с четырьмя и наконец с шестью. Селеста же родила всего двоих от Насера, потом ее живот иссяк, так она говорит, когда ей задают вопрос вслух. Но когда Эжени шепотом выпытывает подробности, она отвечает, что ее мужчина соблюдает табу. Нельзя спать с женщиной, которая кормит грудью. Мужчина, оскверненный соприкосновением, даже косвенным, с молоком, лишится мужской силы, станет слаб в войне и неудачлив в охоте. Мужчина должен спать далеко от женщины и не приближаться к ребенку, он не имеет права брать его на руки, пока его не отлучат от груди. Даже когда у детей был полный рот зубов, Селеста продолжала давать им грудь. Пока она кормит, она сохраняет контроль над своим телом и над своими детьми. Насер повинуется, боясь потерять те малые силы, какие дает ему эта жизнь.

Иногда Селеста рассказывает детям истории, которые Арезки понимает лишь урывками – французский у нее такой же приблизительный, как у него. Истории как будто никогда не кончаются и тянутся из поколения в поколение. Когда кажется, что понял, кто ее герой и почему он достоин рассказа, вот он уже умирает или исчезает, и Селеста ведет речь о его сыновьях и дочерях. Потому что дети вырастают, говорит Селеста, склоняясь над маленькими спеленатыми телами.

Арезки не рассказывает историй, но для детей он снова стал резать по раковинам, и старшие играют с этими маленькими театрами из перламутра, на которых проступают финиковые пальмы и кабильские символы.

Однажды Селеста не приходит. Она ушла в горы к своим, говорит Насер, и оставила ему детей. Он толком не понимает, почему она приходила, почему ушла, почему на этот срок,– он смирился: так – значит так. Он и сам вернулся бы домой, если бы мог. Теперь, когда она ушла, он рассказывает обоим своим детям, как и всем в деревне, что их мать была с острова Реюньон (бурбонка, как тогда говорили). Это более приемлемо, чем канака. Арезки не знает, что малыши делают с воспоминаниями о своей матери, в которых Селеста вовсе не с Реюньона, может быть, они достаточно малы, чтобы забыть. А может быть, думают, что женщина, которая их качала, была им не матерью, а кормилицей. Или, может быть, уже способны понять, что правда не имеет большого значения, если ложь открывает перед вами двери.

Рассказы Селесты еще долго звучат в доме после ее ухода, дети требуют историй, которых ни Арезки, ни Эжени не знают. Эжени неловко пытается ей подражать, но она не выросла в лоне клана, который ритуально рассказывал себе свою историю и знал имена предков вплоть до появления первого человека. Она рассказывает им про Анку[53] и белую даму, дети плачут. Она умолкает.

На поверхности воды Тасс теперь различает только плавающие цветные блики.

Идут годы, пролетает саранча, бури, наводнения, голод, беременности, все обрушивается, как волны. Тела изнашиваются. Приговоренный к восьми годам каторги, Арезки умер в 1903 году, а каторжные работы для него так и не кончились.

В легком колыхании воды слышится только шепот Селесты: «Но дети вырастают».

На поверхности

– Отлично. Отлично, отлично,– говорит НВБ.– Спасибо за твоих призраков. Нас очень много сегодня вечером.

С трудом выбравшись на край расщелины, с пылающей лодыжкой, с мокрыми волосами, Тасс видит трех человек, которые сверху наблюдали за ее водным путешествием. В лучах фонарей перед ней мелькают только фрагменты, но ее первая мысль – что никто из них не похож на мага или провидца и что вся эта троица весьма далека от трех ведьм из «Макбета». Они выглядят… нормальными, то есть, думает она, «горожанами», «тридцатилетними», то есть «близкими мне», она думает, что могла бы сесть за соседний стол в накамале или встретить их в супермаркете. Тасс ожидала совсем другого общества, выплыв на поверхность. На мужчине расстегнутая толстовка с капюшоном, под ней майка вымышленной баскетбольной команды (или плохая имитация команды реальной), на женщине рядом с ним топ в крупных цветах и спортивные велюровые брючки, третья порывается уйти. Здесь полно духов, говорит она.

– Ты можешь идти? – спрашивает та, что повыше.

Тасс качает головой. Она вымотана, ей кажется, что она прожила в простом прошедшем, что спрягалась во временах, и от этого ее мысли совсем скорчились. Она еще слышит ворона на ближайшем дереве. Веки ее невольно опускаются, закрывая глаза, опухшие от образов. Она чувствует, как чьи-то руки подхватывают ее, поддерживают. Так и засыпает, болтаясь меж плеч незнакомцев, как на заднем сиденье родительской машины, когда она говорила им, что они могут ехать в любом направлении – куда захотят.

Когда она открывает глаза и полоса света бьет прямо в сетчатку, боль начинает стучать в голове, сжимая ее обручем от уха до уха. Ее первая мысль – проклятие злоупотреблению джином, и гнев на себя поначалу так силен, что ей даже в голову не приходит подумать, а где это она находится. Она пьет протянутую ей воду, пробормотав спасибо, которым удовлетворяется неопознанный адресат.

– Как ты? – спрашивает женский голос.

Тасс мотает головой и ворчит. Человек выходит из комнаты.

Мало-помалу до нее доходит, где она. Большая хижина из листового железа, деревянные столбы и ткани, натянутые там и сям, чтобы разгородить помещения, ветви деревьев поглаживают крышу с мерным скрежетом. Это немного похоже на ее воспоминания об охотничьей хижине детства, только больше и солиднее. Рядом с ней две импровизированные кровати, сделанные из пластов мха и листьев. Они пусты.

Она выходит, прихрамывая. Те же самые три ночных силуэта – они на улице, и дневной свет придает им плотность и материальность. Он подтверждает то, что Тасс думала накануне вечером: в этих троих нет ничего сверхъестественного. Две женщины сидят в траве, одна задумалась, другая нервничает. Мужчина лежит, возможно, спит.

Чем ближе подходит Тасс, тем меньше ее глаза способны что-либо разглядеть. Картинка приближается и удаляется, расплывается и обретает очертания. Каждая смена кадра усиливает головную боль. Тасс копит детали, но они никак не соединяются в одно целое.

Вокруг левого глаза женщины с узлом волос созвездие крошечных родинок напоминает зернышки мака на булочках. Кажется, что их можно слизнуть языком.

Трава скошена, травинки разбросаны чьей-то нервной рукой.

Вокруг рта мужчины, в неровном круге, липком от содовой, которую он пил, прилипшие крошки сахара. Лицо у него лучезарно чумазое, как у детей, следы того возраста, когда еда – целое приключение между пищей и ртом.

Топ высокой женщины с короткими волосами полинял – кое-где он пошел белесыми пятнами.

Они смотрят на нее мирно, называют свои имена, только сокращенные, эти хлесткие слоги, которых она не может понять. Тассадит же, вопреки своей привычке, представляется полным именем, тем, что говорит о ее родословной и вышло прямиком из зрелища прошлой ночи. Трое улыбаются ей, потом отворачиваются и продолжают разговор между собой, на своем языке. Тасс хочет еще раз поблагодарить их за помощь, но не может избавиться от ощущения, что они отчасти в ответе за ее странное водное путешествие. Пока их не было все эти тридцать лет жизни Тасс, ее память никогда не включала зрелищ во время купанья. Это троица разбудила воду. Это троица вызвала у нее головную боль.

– Зачем вы это сделали?

– Мы вовсе ничего не сделали.

Лицо НВБ твердеет, как будто становится маской с глубоко высеченными чертами.

– Тебя никогда не учили, что нельзя тревожить ямы с водой и вершины гор? Это место, где смешиваются «здесь» и «там». Никто не должен оказаться на стыке случайно.

Тасс могла бы ей сказать, как сказала Изе несколько месяцев назад, что «не очень в это верит, извини». Но после всего, что с ней случилось, это было бы уже не совсем правдой. Теперь ей кажется, что ее фамилия весит сто пятьдесят лет и пару цепей. Она извиняется, что зашла так далеко, она искала воду и, наверно, что-то еще.

– Вы не могли бы проводить меня к моей машине? Я оставила ее на побережье.

– Не время сейчас ехать,– спокойно говорит ДоУс.– Скоро начнется циклон.

Тасс хочет ответить, что он не придет до завтра, и это еще самое раннее, но замечает, что скрежет веток как будто стал громче. Деревья колышутся, еще не гнутся от бури, но вздрагивают, шевеля большими гроздьями листвы, ни дать ни взять пухлые ягодицы, мерно вздрагивающие над лакомым кусочком плоти. Нижние ветви скребут по крыше хижины своими тонкими ответвлениями. Одна из них вдруг издает такой пронзительный скрежет, что вся группа стискивает зубы, а Ручей стонет.

– Он будет маленький,– говорит НВБ,– но река выйдет из берегов. По мосту будет не проехать.

– Не думаю, что он будет маленький,– почти обрывает ее ДоУс.

Она так раздражена, будто циклон – ее собственное произведение. НВБ поворачивается к Тасс и вопросительно выставляет в ее сторону подбородок. Тасс качает головой: это не значит ни да ни нет. Ей знаком этот ритуал: прямо накануне циклона каждому непременно надо высказать свое безапелляционное мнение о том, каким он будет, а оно у всех разное. Ее брат Джу, например, скачал несколько приложений, позволяющих ему следить на картах за кружением разноцветных воздушных масс. Он не всегда понимает, что означает обилие данных, высвечивающихся у него на экране, но читает их, тревожно сдвинув брови, веря цветовому коду больше, чем замерам. Зато Лори верит только словам старика-соседа, ему восемьдесят четыре года, и циклонов он на своем веку повидал много. Никто не слушает ни ведущего прогноза погоды на местном телеканале, ни его коллег на разных радиостанциях. Циклон надо прочувствовать или познать на собственном опыте.

– Мы укрепили хижину несколько дней назад, и у нас здесь есть запас воды и пищи,– говорит Ручей.

– Вы можете остаться до завтра,– переводит ДоУс.

Тасс не понимает, откуда вдруг взялось это «вы», знак формальной вежливости, который используется разве что с администрацией, да и то не всегда.

– Можешь говорить мне «ты».

– Нет, нет,– бормочет ДоУс, как будто такое не лезет ни в какие ворота.

Она машет рукой в сторону Тасс, показывая на точку чуть выше ее плеча, и добавляет:

– Я не буду делать вид, что его здесь нет.

Тасс резко оборачивается, готовясь увидеть чье-то лицо. Но там только деревья, и ветер, и хижина, она такая хрупкая перед близким циклоном.

– Кого, прости?

– Твоего предка с толстыми бровями. Ты взяла его с собой, выйдя из ямы с водой, ты это знаешь?

Тасс нервно отряхивается, как будто может смахнуть предка тыльной стороной ладони. Она не знает, хочется ли ей, чтобы он был с ней теперь, когда она выбралась на поверхность, слишком много дурных мыслей она слышала, они так и кружили за его острыми чертами. Она буркает, что там было странно сегодня ночью, но это, наверно, из-за джина, из-за страха темноты, а может быть, еще и из-за того самого дыхания в затылок несколькими часами раньше. Это ее взволновало. Но нельзя придавать слишком большого значения произошедшему: люди всегда видят вещи, которых не существует. Движущихся зверей в облаках, таинственные круги на полях маиса, лицо Иисуса на плащанице.

– Мы все трое видели то же, что и ты,– напоминает ей НВБ.

Тасс хотелось бы, чтобы этого не было. Кислота поднимается в желудке от стыда. Она надеется, что они видели не все.

– Это интересный опыт,– произносит мечтательный голос Ручья.– Таких опытов we crave for[54]. Это эмпатия насилия, настоящая. Только она повернулась в другую сторону.

– Прости, в какую сторону? – не понимает Тасс.

– В сторону, обратную тому, чего мы ищем. Это были мы к тебе. Мы, спроецированные на твое прошлое. Или твое прошлое, спроецированное на нас, как паутина на лице, и невозможно из нее выпутаться.

Он уже мечтает, глаза устремлены вдаль, рот растянут в улыбке, руки взлетают:

– Было бы гениально, если бы мы могли создать что-нибудь такое с другими. Заставить их вмешаться в наше прошлое. Это был бы the ultimate experience[55]!

НВБ это как будто не убеждает. Она говорит, что нельзя ни с кем разделить чужую душу, душа у каждого своя, как столовые приборы или нижнее белье. У Тасс всплывают далекие воспоминания о чтении Мориса Ленхардта, пастора и этнолога, написавшего первую научную книгу о канакской культуре. Он пишет в ней, что канаки не причинили зла первым белым, прибывшим в Каледонию, потому что видели в них души своих предков. Они встретили их с должным уважением, с радостью, какую испытывают при встрече со Старцами, ушедшими на ту сторону. Поняв, что другие кланы тоже видят вновь прибывших, они сделали вывод, что это не духи, и изгнали их, а кого-то и убили, от ярости, что были обмануты. Встречают всегда только своих предков, НВБ права. Тогда что же с ними случилось вчера вечером? Тасс нервно потирает виски.

НВБ продолжает бороться с энтузиазмом Ручья: даже если вчерашний опыт можно воспроизвести, он ничего не даст. Если бы белые встретили ее, НВБ, предков, или ДоУс, или Ручья, что бы это для них изменило? Они отлично знают, что канаки пострадали от колонизации, им не нужны ямы с водой, чтобы это узнать, они притворяются, когда говорят: вам как-никак дали дороги и Медиполь.

– Они вовсе не притворяются,– протестует ДоУс.

НВБ уверена в своей правоте. Белые отмахиваются от страданий и смерти, как от комаров, простым взмахом руки, но при этом сами отлично знают, что привезли их на своих кораблях, в багаже. Эмпатия насилия требует что-то отнять у них, заставить их трепетать, а не рассказывать им, что колонизация была воровством и лишениями для других. На других им наплевать.

Тасс начинает понимать – надо простить ей ее заторможенность: у нее похмелье, мигрень, взгляд как у сломанной камеры, вывихнутая лодыжка и предок с толстыми бровями, который, судя по всему, уютно в ней расположился, в общем, слишком много всего. Но она наконец связывает эту встреченную ею троицу с фотографиями, которые показывал ей Шенонсо.

– Эмпатия победит,– бормочет она, потирая виски.

Ручей отвечает замысловатым жестом, его кулак изображает глухо бьющееся сердце, потом раскрывается, и длинные пальцы, слегка загнутые, складываются в букву П.

– Я видела ваши послания на красной дороге вдоль реки. Вы, собственно, кто? Коллектив активистов или…

Видя их замкнутые лица, она колеблется:

– Клоунов?

На всех трех лицах написано, что это определение нравится им меньше предыдущего, а может быть, они вообще не любят вопросов. Тасс прокручивает в памяти свой разговор с Шенонсо. Он мало что сказал ей о них, кажется, что-то насчет социальных сетей, что-то о молодежи и еще – это вспоминается ей сейчас – о вторжении к Мод Цуда. Теперь Тасс удается мысленно связать несколько точек. Жандарм, кажется, был уверен, что Селестен и Пенелопа присоединились к группе. Еще он сказал, что близнецы уехали в Бурай. А Тасс с троицей сейчас находятся в нескольких километрах от этого города. Это не может быть совпадением. Возможно, близнецы тоже здесь, совсем рядом.

– А Селестен и Пенелопа входят в вашу группу?

На трех суровых лицах не дрогнул ни один мускул, можно подумать, что они не слышали вопроса.

– Это двое моих учеников, близнецы. Они ушли незадолго до конца учебного года… и, боюсь, у них неприятности с жандармами.

Ручей морщится, как будто слова Тасс не имеют никакого смысла. НВБ качает головой. ДоУс предлагает перейти в хижину, потому что травинки и листья уже летают во все стороны.

Они садятся по-турецки на голом полу, прислонившись спиной к стене без окон. Нити, связавшие их четверых ночью, развязались и висят в тишине.

– Что ты слышала о нас? – спрашивает наконец НВБ.

Тасс бормочет сначала ничего и ровным счетом ничего, потом в памяти всплывает другой, более тревожный обрывок разговора с Шенонсо. Она выдыхает:

– Мне сказали, что вы группа террористов.

К ее немалому удивлению, обе женщины поворачиваются к Ручью, как будто эту фразу произнес он. У НВБ глаза блестят от гнева, а ДоУс выглядит огорченной.

– Вот видишь,– кипятится НВБ,– вот видишь! Я тебе говорила, что нельзя употреблять это выражение.

– Люди никогда не поймут, чего мы хотим.

Ручей негодующе машет руками, он никогда не говорил «терроризм» просто так, сам по себе, не его вина, что его цитируют усеченно. Он боролся за выражение «эмпатический терроризм», это правда, но так было в начале группы, потом он послушал двух других и согласился с их мнением. Эмпатия насилия гораздо лучше.

– Эмпатия насилия,– говорит НВБ, повернувшись к Тасс,– не терроризм.

– Эмпатия насилия,– повторяет ДоУс.

Тасс вспоминает, какие шутки они с Шенонсо отпускали про такого рода термины.

– Я не понимаю, что это значит,– смиренно произносит она.

Все трое колеблются. В конце концов, они тайная группа, с какой стати им разъяснять ей что бы то ни было. ДоУс напоминает ласковым голосом, что они как-никак видели предков Тасс, она им не чужая. И потом, жизнь, которую показала яма с водой, не была жизнью колонизатора, это была жизнь одного из тех, кого Тжибау назвал проигравшими Истории, как и они.

– Ладно,– соглашается НВБ.– Тогда скажи ей.

Сама она этого не сделает – все еще не доверяет теории. У нее нет ни педагогического дара ДоУс, ни красноречия Ручья. ДоУс скороговоркой объясняет основные принципы их акций: создать у белых ощущение лишения, смутить их в очевидности собственного дома, подточить веру в их статус хозяев. Она говорит, как важно ни во что не ставить или входить, ничего не взяв, просто чтобы сжечь сон, пробудить страхи. Ручей настаивает на важности никогда не быть ворами, только перемещать, понемногу вносить хаос. Впервые они излагают эту историю человеку извне, кому-то, кто не хочет присоединиться к ним, а хочет только их понять, и впервые теряются в словах. Обычно Ручей быстро прибегает к примерам, зная, что они просвещают лучше, чем теория, но сегодня это значило бы опасно подставиться, ослабить текущие акции. Он ищет, как бы это сказать, ни в чем не признаваясь, в памяти всплывают обрывки стихов, и вот слова пришли:

– Чего мы хотим? Я тебе скажу. Мы хотим сломать голос слов говорим за тебя, остановить инфляцию приветствую вас, сбить рефрен во имя, нарушить порядок слов

тишина мы поворачиваемся

урегулировать сумму

молчи

покончить с этими

мы знаем

и так до бесконечности

от тех, что знают все во имя ничего, и тех, кто думает все во имя всех.

Тасс ничего не имеет против стихов, как мы знаем, но сегодня она не понимает, что стоит за этими словами. Ей бы хотелось, чтобы группа представила резюме в формате, уже знакомом ей. Что-нибудь с введением, разделами и, может быть, даже, будем амбициозны, подразделами.

– Но конкретно что вы делаете? – спрашивает она тоном, близким к мольбе.

К удивлению двоих, отвечает НВБ. Она говорит, что готова привести пример, бог с ней, с опасностью, бог с ней, с рекламой. На этот раз она выбирает доверие. Она произносит это слово «доверие», но по тому, как она смотрит на Тасс, та понимает, что это скорее тест. НВБ доверяет ей кусочек тайны, чтобы посмотреть, что она с ним сделает. Отрывистыми словами, как будто она надеется вопреки всему, что Тасс что-то не уловит и пропустит, НВБ рассказывает об операции «Рукопожатие», акции, основанной на терпении и повторении малых дел, чтобы бронзовая статуя на площади Кокосовых пальм наклонилась до нужного угла, который позволит Тжибау быть выше Лафлера. 36 %, говорит она удовлетворенно, как будто добившись нужного числа, 36 %, уже нарушает равновесие. Для этого надо незаметно убирать по нескольку булыжников из-под бронзового цоколя в каждую ходку. ДоУс показывает сломанный ноготь, Ручей – царапины на суставах пальцев. Статуя еще не наклонилась, говорит НВБ, но это непременно произойдет. Это уверенность. Это надежда.

Ветер снаружи усиливается и ревет. Сорванные листья влетают в большие проемы без стекол.

– И к чему вы хотите прийти,– заикается от неловкости Тасс.– То есть… вы думаете, что так можно достичь независимости?

Впервые Ручей смотрит на нее сурово.

– Ты не можешь понять,– говорит он.– Можно было догадаться, right? Может быть, ты тоже происходишь из народа, проигравшего Истории, может быть, твои предки прибыли сюда жертвами, как показала нам яма с водой, но твоя родня однозначно сделала выбор – не вписываться в это наследие. И look at you now[56], ты требуешь объяснения так, чтобы оно было тебе понятно, а при этом находишь ребяческим все, что тебе недоступно. Эта группа создана не для того, чтобы оправдываться перед вами.

Тасс пытается унять нервозность, поднимающуюся в ней, когда она слышит, что война местоимений продолжается. Ей хочется кричать, что нет никаких «мы», никогда не было «мы», кроме Папа-Мама-Джу-и-я, и что эти «мы» давно исчезли в грохоте сминаемого железа. Слезы подступают к глазам, она шмыгает носом и сухо говорит, что в таком случае отказывается понимать, но хотела бы, по крайней мере, чтобы ей ответили насчет ее пропавших учеников, Селестена и Пенелопы: могли ли они участвовать в одной из этих акций?

На этот раз ее вопрос, кажется, услышан. ДоУс оттопыривает щеку кончиком языка, размышляя. Она отвечает, что уже два или три года группа открыта участию подростков, затерянных в Вавилоне. Большинство заходят раз или два, а потом продолжают свою подростковую жизнь – лицей, друзья, первые заработки. Зачастую малыши не умеют хранить тайны: сказать об акции тому или другому – значит узнать потом, что вся компания в ней участвовала, и найти фотографии в социальных сетях. Так что возможно,– очень-очень тихо бормочет ДоУс,– да, возможно, что ученики Тасс так или иначе были замешаны, но она не может это утверждать наверняка.

Снаружи слышен треск ветки, вот она падает на землю.

– Начинается,– говорит НВБ.

– Это еще ничего не значит,– возражает НВБ.

– Потому что он маленький,– повторяет НВБ.

ДоУс раздраженно вздыхает и устраивается поудобнее, прислонившись всей спиной к стене. НВБ тоже ерзает в поисках лучшей позы. Ручей, похоже, засыпает, его голова, покачиваясь, клонится ниже плеч, и длинные косы с легким стуком мотаются взад-вперед.

Оплеухи ветра следуют одна за другой. Треск веток, тишина, и снова рев и скрежет. Не слышно больше пения птиц.

Ручей открывает глаза, смотрит на Тасс и говорит мягче:

– Короче, ты не сможешь понять. Короче, для тебя это всегда будет лишено смысла. И, кстати, мы никогда не сможем прийти к согласию насчет того, что вообще значит «смысл». Здесь мы не боимся быть… разумными, если коротко, разумными. Видишь ли, Разум пришел к нам не так, как к вам, неспешно, через тексты. Он не был завернут в подарочную бумажку. Он пришел с колониализмом, и мы видели неразумие Разума, безумный Разум и отрицание белых перед Разумом разгоряченным и яростным. Мы сказали: это не имеет никакого смысла, loud and clear[57]. Мы были здесь, жили здесь, мы никогда не говорили «Добро пожаловать», но они пожаловали. Мы никогда не говорили «Помогите нам, мы недоразвитые», но они утверждали, что их лишения были воспитанием. Они отвечали: нет, нет, это хорошо и правильно. Старцы поняли, что могло быть сделано несомненно во имя Разума, и они передали нам истории. Разум не внушает нам доверия. Наша группа эмпатии насилия не вписывается в его наследие.

– Поэтому бардак,– заключает ДоУс.

На лице у Ручья опять играет улыбка. Он вполне согласен: бардак. Но группе ничего другого никогда и не было надо. Это ведь не провал.

В первые часы циклона ничего особенного не происходит: внезапные ливни и порывы теплого ветра, под разговоры, которые не ведут никуда, но медленно закручиваются вокруг центральной темы, не затрагивая ее. Свет меркнет, и воскресают, приглушенные влажным воздухом, звуки вечера.

Ручей засыпает в уголке, прямо на цементном полу, подложив под голову свернутый свитер. НВБ и ДоУс скрываются за натянутыми по диагонали простынями. Через несколько минут Тасс слышит с той стороны храп вразнобой. Она ворочается на своем матрасике из мха. Нервозность бури уже ощущается в груди, не подпускает сон. Она вслушивается в шумы, тревожно, напряженно. Если бы уши могли вращаться на голове, они бы вращались. Дождь, дождь, дождь. Пока ничего сверхобычного. Реки, конечно, уже выходят из берегов. Она наверняка успела бы уехать, если бы кто-нибудь взял на себя труд ее проводить. Как глупо застрять здесь. Она пытается найти новости в своем телефоне, но сеть неустойчива, капризна, а потом пропадает совсем. Светом ставшего бесполезным аппарата она освещает свой матрасик в поисках книги или газеты, которая могла бы ее немного занять. Ворочаться – дело заразительное, мало-помалу это охватывает все тело. Неподвижность становится наказанием, против него ее охваченные капризностью конечности. Она снимает простыни, чтобы свободнее двигаться, и когда приподнимает, энергично брыкнув ногой, последнюю полу, подоткнутую под матрасик из мха, слышит легкое звяканье. Ее ключи или зажигалка, думается ей, две вещи, которые она постоянно теряет, и хороша же она будет завтра у дверей своей квартиры в Нумеа, если ключи останутся в хижине в глухом лесу. На четвереньках она ищет, что упало, это нелегко среди зыбких теней, опавших листьев и камешков. Когда ее рука наконец натыкается на предмет, блеснувший металлическим бликом, это не зажигалка и не связка ключей, он слишком мал. Она поднимает его, подносит к глазам фонарик телефона. Это подвеска в форме египетского креста. Ей вдруг чудится исходящий от скомканных цветных простыней запах Селестена, запах дешевого одеколона с обещанием мужественности, от которого у нее, бывало, прямо в классе тошнота подкатывала к горлу. От гнева она еще круче извивается гусеницей. Как же они посмеялись над ней со своими историями о взаимозаменяемых подростках, своими «возможно» и «может быть». Близнецы ночевали здесь, в этой хижине. У Тасс не хватает духу прервать храп, чтобы потребовать ответа, но она обещает себе, что, когда троица проснется, непременно добьется объяснений.

Настоящая буря начинается на рассвете, когда дождь перестал. Есть, наверно, наивные люди, которые думают, что это конец, кончился ливень, но желтый свет, появляющийся, когда расступаются тучи,– это не заря, не утро и не что иное, как свет циклона. Ветер обрушивается на западное побережье, на крыши и террасы, ломает ветви фламбуаянов, и они падают наземь, будто только того и ждали. В нескольких километрах от хижины, в Бурае, где постройки долговечны, где дороги прочны, нет паники. Никто не велит детям оставаться в коридоре или подальше от окон, нет. Это маленький, говорят они. Это не то что в 2017-м. Чего мы только не натерпелись в 2017-м, а сейчас пустяки. Порывы ветра достигают ста километров в час, гнутся и трещат стволы, опрокидываются кастрюли, улетает крышка. Это маленький, совсем маленький, и они пожимают плечами. Ветровое стекло идет трещинами от неожиданного удара, что-то в него врезалось, не успеваешь разглядеть – что именно. Регулярно воет сирена, а где-то звучит тихий голосок: все-таки немного страшно. В другом месте голос погромче, с нотками ненависти: я же сказал тебе убрать это чертово барбекю. И мысли: брезент привязан так, что должен держаться. Мольбы: сделай так, чтобы он держался, Боже мой, большая рыба, плывущая в облаках, сделай так, чтобы кольца не вырвало из стены, а то что я тогда буду делать? В маленьком городе циклон – это просто неприятный момент, к которому семьи более или менее подготовились.

В хижине же Тасс кажется, что это конец света. Однако вся ее жизнь не встает перед глазами. Ветер слишком силен, он сдувает все картины. И воет слишком громко, чтобы услышать голоса из прошлого, чтобы сожаления нашептали что-нибудь этакое своими крошечными ртами с потрескавшимися губами. Это конец света, который не дарит Тасс роскоши ретроспективы, но предстает как облегчение среди страха. Теперь все остановится. Она понимает, что немного ждала его, этого конца, уже сколько лет о нем говорят: перегревается море, исчезают рыбы, гибнет коралл, вымирают птицы, вода поднимается все выше и выше, множатся медузы, земля не родит, идут войны за питьевую воду, скотина дохнет, не успев произвести потомство, воздух стал канцерогенным, в море плавает дерьмо, в буквальном смысле дерьмо, человеческие экскременты, их достаточно, чтобы отравить соленую воду, невидимый пластик находят в черепахах, находят в рыбах, находят в желудках и крови. Годами говоришь себе, что жить стало невозможно, говоришь себе, что всем нам конец, но все роковые даты проходят одна за другой, и никакое событие еще не есть финал. Просроченные йогурты тоже ведь не становятся ни твердыми, ни черными, ни смертельными в одночасье. Тасс живет в просроченном йогурте, и есть еще люди, которые спрашивают, съедобен ли он. Она переживает конец так давно, что впору называть это вечной серединой, что-то еще раньше худшего, которое постоянно откладывается, потому что в каждом этапе худшего есть еще другое худшее, более отдаленное. Так что циклон, этот циклон, возможно, ей на пользу, если она поверит, что это финальная точка. Пусть все кончится. Пусть нас вычеркнут. Прощай, настал последний час / дверь затвори, моя любовь / я никогда не знала вас.

Пока Тасс отдается, почти не содрогаясь, своему ощущению апокалипсиса, из щели между стеной и железной крышей, сотрясающейся от ветра, выползают тараканы и стремительно бегут прямо на нее. Как будто темный медленный гейзер выплевывает большие коричневые капли на пол. Они брякаются о цемент, немного растерянные, непривычные к дневному свету, не освоившиеся в больших пространствах, не в восторге от перспективы бегства и тем более переселения. Одним прыжком Тасс на ногах, она бранится и машет руками. Она была готова к концу света, но ужасно разделить свои последние минуты с этими чертовыми тараканами, мелкими допотопными тварями. Она так громко кричит, размахивая шлепанцем, что навлекает на себя грубый окрик НВБ «Да заткнись ты!» из-за тонкой перегородки. Это пугает едва ли не больше, чем тараканы,– когда в глухом лесу на тебя так орет один из редких присутствующих людей. Она замирает и заставляет себя замолчать, кусая губы. А тараканы все равно уползают, они нашли другую щель.

Тасс скорчилась на матрасе, который ветер, порыв за порывом, уже устлал листьями. Она сжимает в руке маленькую подвеску Селестена. Момент апокалипсиса прошел. Она почти разочарована и хочет себе доказать, что все еще может случиться: этот рев и грохот снаружи, этот хаос воздушных порывов. Но это всего лишь циклон, и НВБ была права: он маленький. Когда интервалы между порывами становятся длиннее, ветер слабеет, она чувствует, как наваливается сон, и ей еще хочется верить, что буря не кончилась.

Но так и есть.

Она кончается.

Теперь это просто особенно ветреный день. И цвет серы становится золотистым между деревьями.

НВБ входит в хижину, ее кудри в каплях дождя, футболка промокла, листья бамбука прилипли к рукам. Она похожа на лесного духа, и от нее исходит тяжелый запах костра. Она склоняется над полуспящей Тасс, трясет ее за плечо, говорит, что сварила кофе.

– Откуда, черт возьми, это у тебя?

Тасс садится на матрасе, качая перед собой, как маятник, подвеску Селестена.

– Вы солгали мне вчера.

НВБ наполняет две чашки дымящейся жидкостью, не отвечая ей.

– Они были здесь, Селестен и Пенелопа.

НВБ хмурит брови, будто бы задумавшись.

– Мы не используем в группе французских имен.

– Вы можете называть их как хотите, я вам сказала, что это близнецы.

Невозмутимый вид НВБ только усиливает нервозность Тасс.

– Их же не десять тысяч в вашей группе, братьев и сестер с точь-в-точь похожими лицами. Где они сейчас? В какую авантюру вы их втянули?

НВБ прислоняется спиной к цементной стене и закуривает сигарету. Ветер курит ее вместе с ней, и бычок сгорает в несколько секунд. Тасс ждет ответа.

– Вчера ты сказала, что доверяешь мне.

– Пей свой кофе,– отвечает НВБ.

Властности, исходящей от молодой женщины, нипочем ни капли, ни прилипшие к ее телу листья, и Тасс послушно обмакивает губы в слишком горячий напиток. НВБ, похоже, не чувствует ожога, она пьет большими глотками.

– Ни во что мы их не втянули,– говорит она после долгого молчания.– Они пришли к нам, чтобы войти в группу. Не знаю, кто им о ней сказал, ДоУс права, дети не умеют хранить секреты. Они участвовали в двух или трех наших акциях, а потом у малышки возникли проблемы.

НВБ делает резкий жест рукой:

– Не проблемы с жандармами, как ты нам заливаешь, а личные проблемы, и мы ей помогли.

Тасс догадывается, что НВБ имеет в виду под личной проблемой. Все же она еще не знает, стоит ли высказать вслух то, что она считает тайной Пенелопы, а потом решается:

– Она беременна?

НВБ вздрагивает и проливает немного кофе на свою майку. Горячее коричневое пятно проступает у основания правой бретельки. Она не обращает внимания.

– Она тебе об этом говорила?

Тасс и хотелось бы ответить, что да, но Пенелопа ни слова ей не сказала, никогда. Она бормочет, что сама заметила.

– Малышка попросилась пожить со мной, когда это стало видно,– говорит НВБ.– Она не хотела, чтобы тот понял, ну, кто это с ней сделал.

Что-то в этих словах вызывает у Тасс нервный зуд, давно ей знакомый. Она вспоминает синяк на чердачной распродаже, вспоминает обреченную фразу Пенелопы о пьяных мужчинах, смех дяди на лестнице башни, остатки коллажа на стене стадиона СЕСТРА МОЯ, Я ТЕ ВЕРЮ НАСИЛ УР, Я ТЕ Ж ВУ. У нее чешется шея, потом ключица по всей длине, и под глазами тоже.

– Она не знала, что делать,– добавляет НВБ.

– С ребенком?

– Со своей жизнью. От ребенка было поздно избавляться.

Зуд усиливается, и Тасс легонько проводит ногтями по шее в надежде, что этого будет достаточно, чтоб его успокоить.

– Она сказала тебе, кто отец? – спрашивает она.

НВБ издает «пф-ф-ф» сквозь стиснутые зубы. Потом повторяет: отец, отец, отец, как будто это просто звуки, а не слова, и смотрит наружу, на новый день после бури, свежий и чистый воздух, кусочки голубого неба. Она резко поворачивается к Тасс:

– Отца нет.

– Ладно,– не задумываясь, отвечает Тасс.

– Такой человек не может называться отцом. Я не хочу знать, что там заливает биология, все равно он никакой не отец. Он заслуживает гнить в Камп-Эст.

Она бросает окурок на пол.

– Пойду разбужу их, и мы проводим тебя к машине.

Увидев уголок побережья, где расположилась Тасс, НВБ восхищенно качает головой. Красивый уголок, хороший уголок. Она бы не сказала, что Тасс способна найти такой уголок. Небо теперь совсем голубое, новенькое, как тонкая кожица после раны, но море темное, грязное, полное плавающего мусора. ДоУс заявляет, что искупается, прежде чем они отправятся обратно.

– Это опасно,– говорит Тасс.

Ее всегда учили не заходить в мутную воду после бури, после ливней, после гроз. Это дни акул, они могут подплыть украдкой. Ручей смеется и говорит, что ДоУс не соблюдает никаких правил безопасности, она думает, что у нее особая связь с акулами.

– Это правда,– отзывается ДоУс с очень серьезным видом.

– Посмотрите-ка на нее,– продолжает Ручей,– она даже не из прибрежного клана, а ведет себя так, будто акула – ее тотем.

ДоУс, уже входя в воду, возражает: это здесь ни при чем. Акулы – просто морские собаки, а с собаками она хорошо ладит. Как правило, достаточно просто не бояться. Листочки обвиваются вокруг ее талии, по мере того как она продвигается вперед. Иногда, продолжает она, какая-нибудь акула может слететь с катушек, пристраститься к человечине, и это ужасно. Но тут нет причины бояться миллионов других только потому, что они отдаленно на нее похожи. Собаки убивают гораздо чаще, чем акулы, говорит ДоУс, стараясь все-таки не поднимать брызг. Но никто об этом не говорит, потому что люди различают собак, они хотят, чтобы их собака отличалась от других собак. А она, ДоУс, делает разницу между акулами. И медленно погружается до подбородка.

НВБ сидит на узкой полоске светлого песка между зарослями вьюна, высовывающимися из леса, и плещущей серой водой. Она закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Вид у нее почти расслабленный. Тасс думает, что у нее не будет другого шанса задать вопросы, прежде чем они расстанутся. Она садится рядом, бессознательно копируя позу НВБ, положение ее рук, изгиб затылка.

– Близнецы… они говорили о своих проблемах еще кому-нибудь?

– Нет, не думаю. Не взрослым, во всяком случае. Что они могли сделать? Вернуться в племя и потребовать справедливости, когда они там не росли? Это или всех бы перессорило, или ничего бы не изменило, да и малышке незачем через это проходить.

Недоверие сквозит между словами НВБ, в артикуляции согласных:

– Ты ведь спрашиваешь, почему они не пришли к тебе? Здесь твоя проблема? Ты сомневаешься в своей воспитательной роли, хочешь, чтобы я тебя успокоила?

Тасс тихонько качает головой, нет, нет, конечно, вопрос не в этом. Про себя она, однако, думает, что НВБ отчасти права: раненая гордость сыграла свою роль в ее желании отыскать близнецов. Но все-таки она хочет знать другое.

– Я думала… Если я правильно поняла, что произошло, я думала, ходили ли они к жандармам.

– Она ходила. До того, как пришла ко мне. Это ничего не дало.

Зуд возобновляется под красными полосами, которые ногти Тасс оставили чуть раньше. Она понимает, что еще надеялась на другой ответ НВБ: жандармы? Зачем жандармы? Но теперь не осталось места сомнению. Она спрашивает себя, это ли имел в виду Шенонсо, когда говорил, что близнецы – «проблемные дети». Спрашивает себя, так ли в его профессии говорят об изнасилованных девочках.

– Жандармы совсем ничего не сделали?

Поглядывая на ДоУс, которая бесшумно плывет в неглубокой воде, НВБ рассказывает все, что знает, про унизительный разговор, маленький кабинет, пластиковый стул. Тасс легко представить себе эту сцену. Ей легко представить Пенелопу с ее выпирающим животиком и мокрым от слез лицом, напряженно выпрямившуюся на стуле, как в классе на уроке. Может, потому что двадцать лет назад она сопровождала Лори назавтра после вечеринки, на которой мальчики из лицея решили, что могут попользоваться пьяными и спящими девочками, как будто расстеленные на полу матрасы были их собственным холодильником. Уже тогда Лори не боялась говорить. То, что с ней сделали, было невыносимо, но выговаривалось без труда. Слова нужны были только для того, чтобы мальчики понесли наказание. Несмотря на размазанную тушь и оторванную бретельку на левом плече, Лори была уверена, что ее услышат. Она хотела быть услышанной, в это же утро, сейчас, немедленно. Ей была невыносима мысль, что все разойдутся по домам как ни в чем не бывало. В кабинете она не заикалась. Тасс помнит тот разговор лицом к лицу, в ходе которого все слова Лори были вывернуты наизнанку и лишены смысла. И сейчас, среди разорванных фраз, образ ученицы накладывается на образ подруги.

Она сказала, что дала себя изнасиловать, говорит о Пенелопе жандарм, которого на сей раз могут звать Шенонсо, хотя двадцать лет назад он был похож на актера Тома Селлека, только краснее и мордатей.

Уже плохое начало. Потому что она такого не говорила. И никогда бы не сказала. Ни Лори, ни Пенелопа. Ни Тасс, оставшаяся немым свидетелем. Все трое знают: говорить надо не так. Не нужно страдательного залога. Я не дала. Не такое оно, мое общественное положение. И не таков мой статус в обществе. И это не результат череды каких-то там операций, сложных и невразумительных. Это простое действие. Его совершил такой-то. А не кто-то из них там. Давайте без обезлички: «это сделал кто-то». Так нельзя говорить. Это невозможно.

Женщина дает – куда ни шло.

Женщина дает, а потом идет на аборт.

Но женщина не дает себя изнасиловать.

Это не может быть та же фраза, та же структура, те же модализаторы действия, как сказала бы Тасс на уроке французского. Нет, это невозможно. Женщина не может быть подлежащим всех трех фраз. Эти три фразы не то же самое.

Мужчина насилует женщину. Мужчины насилуют женщин. Очень часто. Есть мужчины, которые насилуют женщин. Они имеют тела, лица и имена. Нельзя допустить, чтобы они исчезли из фразы. Чтобы изнасилование так и осталось в подвешенном состоянии, за ними, после них, и совершил его некто никто.

Мужчина насилует женщину. Мужчина насилует женщину. Вот как надо говорить. Но жандарм говорит иначе, это не то, что, по его словам, сказала она.

– Я знаю, какие они бывают,– цедит Тасс сквозь зубы.

– Нет,– отвечает НВБ,– не знаешь.

Ее кулаки судорожно сжимают еще влажный песок. Тасс чудится надлом в ее голосе, несмотря на краткость фразы, это ощущение проскользнуло меж двух кратких слогов. Она не возражает. И в этот раз НВБ, наверно, права. Тасс не может знать, какие они с канаками. История Пенелопы не та же, что история Лори. Французы очень рано решили, что канакские женщины некрасивы. Располагая на тот момент целой империей, они приписали красоту Полинезии. Тамошние женщины считались красивыми; здешние нет. Они поставили фигуру попинэ-канаки против ваинэ-таитянки. Миссионеры дали им длинные платья, полностью их одели, религиозные заветы совпали с эстетическими принципами: эти тела мало того, что грешны, они еще и безобразны, прикроем их. Ни изнасилования, которыми пересыпана история колонизации, ни отношения по обоюдному согласию и смешанные пары недавнего времени не смогли изменить фасад, этих гримас белых мужчин: женщины тут так некрасивы, что их невозможно желать. Или надо очень много выпить. Или быть полным извращенцем. Или самому быть канаком, что не исключает ни пьянства, ни извращений. И Тасс, которую чувство вины раздражает, как жужжащее насекомое, не может забыть, что сама тоже находила Пенелопу некрасивой. Она выросла здесь, в обществе, где считается нормальным заявлять, что канакские женщины некрасивы, кроме разве что девушек с острова Лифу, у которых волосы полинезиек. Когда она ходила в лицей, мальчишки иногда посылали в групповой чат фотографии накрашенных мартышек, уверяя, что это копия той или иной одноклассницы, и Тасс смеялась вместе с ними, несмотря на комок смущения в горле. Так что она признает правоту НВБ: она не знает, каково это могло быть для Пенелопы. Под какими взглядами ей пришлось пытаться рассказать обо всем в первый раз, под какими взглядами пришлось отвечать на вопросы, все грубые вопросы, которые жандармы и сегодня задают так же, как и двадцать лет назад.

Нет, это было не в первый раз, наверно, сказала она, уставившись в одну точку на стене. Нет, она не может сказать, сколько раз это было. Да, она бы сказала, регулярно. Да, в ее постели чаще всего. Всегда ее дядя, да. И один раз его друг. Всегда ночью, да. Когда все спали, да. Она не знает, был ли кто-нибудь в курсе, нет. Только ее брат. Да, ее брат в курсе. Потому что она ему сказала. Несколько месяцев назад, так ей помнится. Ее брат, Селестен, да, ее близнец. Она не может описать, как он реагировал. Да, он ей поверил. Да, сразу. Просто потому, что он ей верит. Да, так она и говорит: он ей поверил, потому что он ей верит. Нет, она не может сказать это иначе. И… Да, он выкрикивал угрозы в адрес дяди. Нет, он ничего не сделал. Нет, она и не хотела, чтобы он что-либо делал. Нет, она не думает, что убийство решило бы ее проблему, и, простите, кого мы здесь хотим защитить?

Да, она хотела, чтобы это прекратилось, конечно, хотела, чтобы это прекратилось. Нет, она не. Сумела. Пыталась? Она… Ну, убегала несколько раз. Ночью, да, и провела несколько ночей на улице. Кажется, в сентябре. Нет, собственно, нигде. Иногда спала, прикорнув среди машин, иногда ходила. Да, она пошла к подруге разок-другой, но… Нет, подругам она ничего не сказала. Нет, не пыталась. Оттолкнуть его, нет. Кричать тоже. Потому что она боялась. Что он сделает хуже. Нет, она не знает, бывает ли хуже, правда. Да, выходом для нее было сказать это брату. Нет, она не думала пойти в полицию. До сегодняшнего дня нет. Потому что она им не доверяет. Потому что полиция с ними не так, как с белыми. Да, так ей говорили, и она сама это видела. Нет, она не возьмет свои слова назад. Да, она спокойна.

Да, это брат предложил ей уйти вдвоем. Да, после того как она поняла, что беременна. Да, она согласилась. Не вдаваясь в детали, нет. Просто идея, да. Она может ее сформулировать, конечно. Она согласилась уйти, не задумываясь куда и как, потому что действительно хотела уйти. Нет, она ничего не скажет о людях, которые их приняли. Потому что это не их дело. Да, она сознает, что дерзит.

Да, вернемся к Селестену, она не против. Нет, он никогда не был жестоким.

Нет. Нет. Он никогда…

Нет, только не он.

Нет.

Она больше не хочет отвечать на вопросы.

Нет, она не хочет воды или колы. Да, ей хотелось бы уйти сейчас же. Да, ей есть что добавить: то, что они здесь делают, на словах, это тоже насилие.

– Они отправили ее к дяде,– говорит НВБ.– Сказали, что зайдут. Но они всегда так говорят, правда? И никогда не заходят. Тогда близнецы пришли ко мне, и к ДоУс тоже. Мы сказали им, что все понимаем, обойдемся без расспросов. Ей сказали: мы знаем, знаем, что происходит, стоит только отвернуться. Отчим утверждает, что ты ему никто, что он тебе ничего не должен, и даже детства, у дяди в штанах горит, а ты рядом, кузен повторяет тебе, что все равно вы поженитесь и это просто аванс, приятель знает, что вы не поженитесь, и хочет попользоваться, пока ты не ушла, парень, которого ты отвергла, мстит. Мы всегда знали, что злые люди делают с детьми. Но дети вырастают.

Тасс слышит фразу, всплывшую из ночи, из ямы с водой, фразу, которую шептала Селеста над колыбелями ее предков. Она не помнит, что сама сказала Лори тогда, после жалобы, которую так и не приняли, Лори, которая забрала свои разбитые вдребезги фразы, свою сумку и куртку и, пошатываясь, вышла. Может быть что-то вроде: пойдем съедим что-нибудь. Двадцать лет назад они не знали, что сказать. Грустно думать, что иные раны затянулись бы лучше, если бы подруги нашли нужные слова в нужный момент.

– Нельзя нам застревать только на одном этом,– говорит НВБ задумчиво,– только и переживать меж собой наше детство, наше созревание.

Она медленно встает, придавленная тяжестью этих разбитых детств. ДоУс выходит из воды, улыбаясь, тело ее покрыто водорослями, которые налипли на нем как татуировки.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать? – спрашивает НВБ, стряхивая мокрый песок со штанов.

Тасс в этом не уверена.

– Нам теперь нужна другая программа,– быстро говорит НВБ.

Тысячелетиями

они говорили писали решали

за тебя

на твоем месте

о мать моя, о моя сестра

Давно пора остановить

и круговерть

и бойню

и БОРОТЬСЯ

чтобы определить, кто ты

смогла

ТЫ САМА

Когда НВБ дочитывает стихотворение до конца, к ним подходит ДоУс. Она быстро вытирается, смотрит на двух умолкших женщин, наверно, видит слезы на ресницах четырех глаз, но ничего не говорит. Просто – что готова идти.

Тасс просит их немного подождать. Она хромает к своей машине и роется в багажнике, не зная толком, что ищет, подарок, как принято, все равно что, обозначающее связь. Есть грязные упаковки от майонеза и пустые бутылки, влажная одежда, детективный роман и зубная щетка, ничего подходящего. Трое ждут, ДоУс слегка дрожит под длинными мокрыми волосами. Тасс понимает, что дать ей нечего, закрывает багажник и подходит к троице. Она сует серебряную подвеску в руку НВБ.

– Ты вернешь ее Селестену? – спрашивает она.– И скажи им, пожалуйста, скажи им, что я жду их после каникул, что для них всегда будет место. Если они захотят вернуться. Если это для них возможно.

Ее голос срывается с каждым словом. Когда ДоУс обнимает ее, она уже не может ничего сказать, только крепко сжимает маленькую женщину, пахнущую солью и песком. Ручей тоже обнимает ее, но у него руки вялые, а взгляд сомнамбулы. НВБ держится на расстоянии. Она не любит, когда ласкаются взрослые, им всем не хватает нежности, теплоты ее ласк с Малышом. Взрослые никогда не пахнут теплым молоком, когда прижимаешь их к себе.

– Пока,– говорит она.

Тасс смотрит, как троицу проглатывают джунгли, пока она усаживается за руль. Между ветвями они для нее так же неосязаемы, как силуэты, нарисованные дождем в гроте. На миг она спрашивает себя, тверды ли они вне яростных ночей, кризисов и бурь.

Через несколько дней после возвращения в Нумеа Тасс оказалась в центре под вечер. Большая площадь понемногу пустеет, кругом валяется жирная бумага и окурки. Нескладные фигуры передвигаются по эспланаде так, будто каждый шаг последний, и все-таки нет, и все-таки еще один. Походка Тасс мало чем отличается. Врач сказал, осмотрев ее лодыжку: скверный вывих. Он прописал ей костыли, но она не спросила их в аптеке.

Поравнявшись со статуей рукопожатия, она останавливается. Быстро наклоняется, делая вид, будто поднимает что-то с земли, скажем, ключи или зажигалку, которые она постоянно теряет, и, согнув палец, роет под плитой, сместив несколько камешков.

Несколько раз за время летних каникул она повторяет этот жест. Ищет другие подкопы, надеется, что земля будет мягче, чем в ее прошлый приход. Уверенности в этом нет. Покопав, Тасс немного ждет. Она подстерегает других участников акции. Не обязательно членов троицы. Незнакомца, незнакомку, кто-то застанет ее врасплох и незаметно кивнет. МПТИ ПБДТ.

Однажды вечером она, кажется, узнает силуэт НВБ поодаль на площади, но, когда подходит, чтобы поздороваться, в тени больших кокосовых пальм никого нет, на пустой скамейке только пластиковый контейнер с пятнами кетчупа. Когда она возвращается к статуе, чтобы покопать под цоколем, ей кажется, что на этот раз что-то сдвинулось. Как будто огромная скульптура качнулась или вот-вот качнется, какая-то ненормальная вибрация исходит от тяжелых бронзовых фигур. Она спрашивает себя, учла ли НВБ в своих расчетах идеального угла, что будет со статуей, если она потеряет равновесие. Очень даже возможно, что она не удержится, очень возможно, что, начав клониться, под действием силы тяжести будет продолжать и упадет на землю с грохотом колокола. И что будет тогда? Отломятся руки, головы укатятся куда-нибудь под скамейку? Или бронза достаточно крепка для этого, и две фигуры просто упадут горизонтально, лягут рядышком, как для объятия, или один станет пленником другого, зажатый под ним удивительным захватом, которому никогда не учили никакие боевые искусства? Что же сделает страна, когда обнаружит, проснувшись, подобный символ? Сотрясаясь от нервного смеха, Тасс покидает окутанную тьмой площадь.

Вернувшись домой, она звонит брату. Джугурта, шепчет она, произнося все слоги на сей раз без насмешки, со мной случилось нечто странное на побережье. Когда она завершает свою повесть о жизни Арезки Арески, повисает долгая пауза. Тасс думает, что это лучше, чем смех, лучше, чем если бы ее брат списал все на алкоголь или солнечный удар. Но все же молчание затягивается, долгое и недоступное пониманию. А потом голос Джу, чуть потрескивающий, спрашивает: и что мы будем с этим делать? У Тасс нет ответа. Но брат сказал «мы».

После каникул снова тихие ученики в перегретых классах, фразы из текстов программы, брошенные им как спасательные круги, чтобы вырвать их из вод дремоты. В этом году она начинает с Аполлинера.

О, откройте мне дверь, я стучусь в нее плача[58]

Знакомые лица, новые лица, улыбки, в которых задержалось детство, и другие, за которые хочется отхлестать по щекам.

Словно волны Эврипа, изменчива жизнь

Она вновь влезает в свой образ «Мадам-мадам!», под которым исчезает ее имя. Заново учится беспокоиться об изменениях в классе, о количестве ожидающих документов, высвечивающемся на экранчике ксерокса, о скорости, с которой исчезают маркеры.

Ты смотрел, как скользили огромные тучи,

Провожая корабль к лихорадкам грядущим

В выпускных классах не хватает одинаковых лиц Селестена и Пенелопы.

О своих сожаленьях, о раскаянье жгучем

Ты помнишь

Легкое потрескивание, которое издает ее лодыжка, когда Тасс поднимается по лестнице лицея, как память о ночном падении и воде.

Изогнутых рыб силуэты – цветы подводного царства

Вечером в квартире ей кажется, что золотые глаза Жирного улавливают ожившего в ней старого предка. Уже несколько недель он не запрыгивает к ней на колени.

Во мраке светлели прибрежные горы

На пустынной земле, где никто не живет

Она не ответила ни на одно из тех сообщений, что все лето посылал ей Шенонсо. Бодрые приглашения довольно быстро сменились беспокойством, беспокойство – еще быстрее – оскорблениями, а потом и они прекратились, уступив нарочитой сухости, хотя гнев еще прорывался.

Ночь морем была,

И все реки вливались в нее

Однажды мартовским днем она идет к своей машине, беседуя с месье Эмманюэлем о созыве дисциплинарного совета по поводу одного из школьников. Снова осиное гнездо, остракизм ученику, которого никто не понимает. Мимо пробегают или идут навстречу, еле волоча ноги, компании подростков. Они заедают глотки пива снеками, а при виде двух взрослых ругательства переходят во взрывы удивленного смеха. Жара стоит еще сильная, асфальт стоянки слегка плавится под подошвами туфель Тасс, и каждый ее шаг сопровождается легким шипением, когда каблук отрывается от вязкой черноты.

Она останавливается, завидев в конце стоянки знакомый силуэт, прислонившийся к раскаленной ограде, в густых взъерошенных волосах играет солнце. В НВБ есть что-то от бюльбюля с красной грудкой, Тасс не заметила этого в хижине, но сейчас сходство очевидно. Когда группа подростков подходит слишком близко, НВБ нервно встряхивается, пугая их, и они уходят. Месье Эмманюэль тоже заметил ее.

– Смотри-ка,– говорит он, от удивления слегка цокнув языком,– это малышка…

В глазах его сквозит что-то потерянное, почти паническое.

– Малышка… Да как же ее звали?

Он поворачивается к Тасс, чтобы та помогла ему ответить, но Тасс не знает, под каким именем месье Эмманюэль мог знать НВБ. Директор хмурит брови, протирает глаза. Невыносимо забывать учеников, это можно понять, но это невыносимо. И тут его лицо озаряется:

– Малышка Маги.

Тасс с трудом сдерживает улыбку, таким несуразным ей кажется имя – оно совсем не подходит высокой фигуре НВБ и ее царственному облику. Месье Эмманюэль робко поднимает руку в сторону НВБ, но она, будто не заметив его, кричит Тасс: «Открой машину». Как только дверцы разблокируются, она устраивается внутри. Директор смотрит, как она скрывается, руку он так и не опустил.

– Она была вашей ученицей? – спрашивает Тасс.

– В другом лицее, да, когда я еще преподавал.

Оба смотрят на закрытую машину. В салоне, должно быть, невыносимо душно. НВБ, однако, остается внутри. Все знают всех на Большой земле, думает Тасс с внезапной усталостью, все мы таскаем из одного места в другое наши секреты полишинеля, но сталкиваемся друг с другом, и везде найдется кто-то, кому ведом кусок нашей жизни, который хотелось бы оставить далеко позади.

– Что произошло? – спрашивает она.

– О, это была целая история,– бормочет директор, предусмотрительно не сводя глаз с машины.– Потому что у нее родился ребенок, то ли в предпоследнем классе, то ли в выпускном. У ребенка не было отца, и ей пришлось бы отдать его на усыновление, чтобы у него был отцовский клан. Вы знаете, как это бывает у нас. У каждого ребенка должно быть два клана, он кровь своей матери и наследник своего отца. Женщина дает ему жизненную силу, но социальный статус дает мужчина.

Тасс чувствует, что сейчас начнется лекция о структуре родственных связей в канакском обществе. Она возвращает его к теме:

– А… Маги?

– Да. Она всегда была упряма и не хотела отдавать своего ребенка, не хотела даже, чтобы ее клан растил его вместе с ней. Она говорила, что может быть и отцом, и матерью. Были жестокие ссоры. Старцы считали, что она строит из себя европейку, и что это такое, скажите на милость, «мать-одиночка»? Этого не может быть, никто никогда не одинок, особенно когда речь идет о родстве, это же об узах, это о месте. Я не говорю, что согласен. Я говорю, что они были правы, считая, что ребенок вне племени – все равно что бесхозный кусок, и это могло стать проблемой, хотя и не обязательно должно было стать проблемой. Маги ушла из племени, и из лицея тоже ушла. Очень жаль, да, потому что она была блестящей ученицей и потеряла слишком много сразу.

Он смотрит на закрытую машину с нежностью, как будто видит в зеркальце заднего вида или в дверцах лицо девочки-подростка, и повторяет:

– Малышка Маги.

Его глаза подернуты влагой. Впервые ему как будто кажется, что галстук его душит, перестав быть его частью.

Тасс садится в машину на пассажирское сиденье, потому что НВБ уселась за руль. Когда она поворачивает ключ в замке зажигания, звук радиопередачи с треском вырывается из громкоговорителей:

«Да, я только хочу сказать, это не объявление, просто сказать, конура, конура моей собаки, которую я сам сделал, из листового железа двух цветов, мне наконец удалось ее продать, так что спасибо за вашу работу, доброго дня всем на радио и доброго вечера всей Каледонии, что еще, ну…»

НВБ резким движением выключает звук. Часть пути они едут молча.

– Я хотела тебя предупредить: они вернутся в лицей, близнецы. Они так решили. Для них снова наступает время учебы.

Тасс сначала улыбается, радуясь, что Селестена и Пенелопу не полностью поглотило лето. Но когда машина оставляет справа высокие серые силуэты башен Мажента, на языке ужасный вопрос. Она несколько раз поворачивается к НВБ, ничего не может прочесть на ее лице и решается спросить пересохшим ртом:

– Но это значит, что они вернутся жить к дяде, да?

НВБ бросает на нее яростный взгляд.

– Ни за что на свете.

Она входит в такой крутой поворот, что правая шина трется о бордюр тротуара. Выругавшись, переключает скорость.

– Они поселились у ДоУс,– говорит она наконец.– До нее ближе отсюда, чем до моего дома. И потом, в сущности, это дети из квартиры.

Со скептической ухмылкой она добавляет, что надеется на понимание жизненных циклов в лицее, и, стало быть, учебное заведение примет их обратно как ни в чем не бывало.

– Пусть даже они не успели к началу занятий. Это их дела. То, что произошло вне школы, не касается ни директора, ни учителей, ни даже других учеников.

Тасс отвечает, что сделает все, чтобы их приняли. Договорится с месье Эмманюэлем записать их на текущий год. При упоминании директора НВБ слегка передергивает плечами.

– Я говорила с ним,– робко начинает Тасс.

НВБ игнорирует замечание, играя ручкой окна. Стекло опускается и поднимается с трудом между толстыми слоями резины. Тасс предпочла бы, чтобы НВБ сосредоточилась на дороге. Ей совсем не улыбается остаться с четырьмя лысыми колесами. И все же она продолжает:

– Я знаю, почему ты помогла Пенелопе.

Ви-и-и-и, вр-р-р, скрипит окно под давлением пальцев НВБ.

– Ты пережила то же самое.

Стекло замирает.

– Ты дура,– отвечает НВБ почти весело.– Думаешь, мы все одинаковые?

– Да иди ты! – говорит Тасс.

Ответ удивляет ее саму. Два месяца назад, в хижине, она ни за что не смогла бы говорить с ней так. Ей думается, что авторитет НВБ блекнет в таком банальном антураже, как вечерняя пробка в Нумеа. Теперь Тасс видит перед собой женщину, немного моложе ее, которая села за руль ее машины и ведет ее плохо. Так она говорила бы с Лори, так отбрила бы Джу. НВБ смеется. Она, видно, не привыкла, чтобы к ней обращались таким тоном, ее это забавляет.

– У моего ребенка был отец,– говорит она.– Настоящий отец. Красивый и ласковый, с большими глазами, как у оленя ночью. Я хотела его, хотела носить его ребенка, это совсем другое дело.

– И что с ним случилось?

– Ничего,– удивленно говорит НВБ.– Просто у меня все прошло, желание, любовь. Когда ты так молода, можешь сто раз измениться, сердце ведь непостоянно.

Она задумывается на несколько секунд и заключает:

– Тяжело долго любить мужчину. Легко всегда любить ребенка.

Через несколько минут НВБ останавливается у дома Тасс, протягивает ей ключ и выходит из машины, не попрощавшись. Она удаляется большими шагами, и толстовка с капюшоном развевается за ней как накидка.

Только в квартире до Тасс доходит, что по пути она не давала ей своего адреса. НВБ знает, где она живет, НВБ уже была здесь. Тасс вспоминает спирали слов в ночь циклона, и один из трех голосов произносит: нарушать сон, вносить маленький хаос. Когда она подносит пульт к кондиционеру и прохладный воздух овевает ей лицо, ее разбирает тихий смех. Так вот оно, простое объяснение загадочности ее бессонниц. Матрас хранил память о другой матрице, не ее, а куда более сильной и гневной, и в этой выемке ей невозможно было спать.

Матрас давал ей понять, что она не дома, когда она была дома.

МПТИ ПБДТ – выводит она кончиком пальца на кухонном столе.

Благодарности

Этой книги не было бы без двух моих путешествий в Новую Каледонию. Спасибо за это

Ориан Дюмортье, тысячу раз, и Алехандре Ринк-Рамирес за их полиморфную помощь и их чудесную компанию,

Никола Ринку – для которого у растений нет секретов.

За их компанию, их разговоры, написанное ими спасибо Луи-Жозе Барбансону, Оливье Удану, Изе Кала, Сильвену Дерну и Фостин Лефран, Хамиду Моккадему, ПьерИву Ле Меру,

спасибо Манюэлю Кастельжону за кипы одолженных книг,

Жан-Пьеру Тайебу Айфа и Анни Айфа,

тем, что позволили мне найти кров в Нумеа: Доми, Габриэль и особенно Лоранс за дом с гигантским котом, где мне так хорошо писалось.

Спасибо Доминике, которая встретила меня в Рош-Персе.

Спасибо С., который пересек планету, чтобы найти радость рек.

Спасибо моей издательнице Аликс Пенан, которая сопровождает меня в написании этого романа, начиная со стадии, когда я не могла показать больше десятка страниц и фотографий резных ракушек,

Кассандре Лотер,

Эмме Соден,

спасибо Ориан Дюмортье (еще раз), Сильвену Дерну (опять) и Жильберу Бладиньеру за внимательное чтение книги и сотню недостающих деталей,

спасибо Луи-Жозе Барбансону (снова) за ценные замечания к исторической части романа,

спасибо Сильвену Паттье, замечательному другу, чья жизнь так полна и который, однако, всегда находит время читать меня, когда мне это нужно.

Этой книги не было бы без трудов Альбана Бенса, Изабель Мерль, Кристофа Санда, Кристин Саломон, Изабель Леблик, Одиль Каркович, Жоэля Дофине, Мехди Лаллауи и многих других, кого я от души благодарю.

Хоть я уже называла выше (дважды), повторю, сколь многим обязана трудам Луи-Жозе Барбансона о каторге.

Спасибо также культурному центру Тжибау за его цикл Встреч в медиатеке, доступных онлайн, которые, в частности, позволили мне послушать Эмманюэля Тжибау, Ивона Кона, Самюэля Гороуна, Жозефа Стритера, Эмманюэля Казареру и многих других.

Спасибо Давиду Пакетт-Беланже за его доклад о возможных мирах в «Старгейте», который позволил мне лучше понять различные теории, касающиеся идентичности в разных мирах.

Стихи, которые декламирует Ручей («Мы один народ, одна культура, одна страна…» и «Мы хотим сломать голос…»), и то, которое читает НВБ («тысячелетиями они говорили…»), были написаны писательницей и политиком Деве Городе во время ее заключения в тюрьме Камп-Эст в начале 1970-х годов и взяты из сборника «Под пеплом раковин».

Также очень странным романом Деве Городе «Обломок» навеяна тематика инцеста, которую я не собиралась затрагивать в начале работы, но она залетела мне в ухо ночью.

Стихотворение Аполлинера, задающее ритм началу школьных занятий в конце книги, называется «Путешественник» и взято из сборника «Алкоголи».

Анекдот о ватных компрессах, исчезающих в тюрьме Камп-Эст, взят из книги Шанталь Дельтант «Камп-Эст. Дневник этнолога в канакской тюрьме Новой Каледонии».

Начало разговора Пенелопы с жандармами («Она такого не говорила. Она никогда не сказала бы так».) было навеяно текстом «Мы не даем себя» Леоноры Миано в «Написанном для слова».

Фраза «Одиночества выстраиваются в ряд, четыре гектара за четырьмя гектарами» позаимствована (с некоторыми изменениями) у Изабель Мерль из ее книги «Колониальный опыт», которую я горячо рекомендую читателю.

Об авторе

Алис Зенитер (1986 г.р.) – писательница, драматург, переводчик, режиссер, актриса. Родилась в Кламаре в семье француженки и алжирца. Окончила Высшую нормальную школу. Преподавала в Новой Сорбонне. Заведующая кафедрой писательского мастерства в Парижском институте политических исследований. Автор нескольких театральных постановок. Как писательница дебютировала в 16 лет. Автор книг «Искусство терять», «Я – девушка без истории», «Потерянная эпопея» и др. Лауреат Гонкуровской премии лицеистов, Prix littéraire du Monde, Prix de la Closerie des Lilas, Le prix du Livre Inter и др. Живет в Кот-д’Арморе (Бретань).

Примечания

1

Кейси (наст. имя Кэти Паленн, р.1975 в Руане) – поэтесса и исполнительница в стиле рэп; мулатка – ее предки были родом с Мартиники. Соответственно, темы ее песен – проблемы расизма, полицейское насилие и французский колониализм.

2

Так местные жители называют остров Новая Каледония (от фр. le caillou – скала).

3

Атаи – вождь восстания канаков 1878 г., коренного народа Новой Каледонии, в XIX в. возглавил борьбу против колонизаторов.

4

Луиза Мишель (1830–1905) – французская революционерка, учительница, писательница, поэтесса. Основала и возглавляла либертатную школу. После падения Парижской коммуны, активной участницей которой она была, Луизу Мишель сослали в Новую Каледонию.

5

Кристиан Лали Карамбё (р. 1970) – французский футболист, полузащитник, родом из Новой Каледонии.

6

Накамал – культовое сооружение в Меланезии, связанное с ритуальным употреблением напитка кава, приготовленного из перца опьяняющего. Традиционно используется мужским населением для проведения религиозных ритуалов и переговоров, имеет особое символическое значение в Вануату. Самая известная функция накамала в настоящее время – это место для приготовления и питья кавы. В городах Вануату и в соседней Новой Каледонии термин накамал может использоваться для кава-бара, где продается напиток.

7

Жан-Мари Тжибау (1936–1989) – канакский революционер, политический деятель Новой Каледонии, основатель и руководитель Канакского социалистического фронта народного освобождения.

8

Верно (англ.).

9

Здесь: так круто (англ.).

10

Удивите меня (англ.).

11

По выбору из ресторанного меню, по собственному выбору (фр.).

12

Дагю, или даху,– вымышленное животное из бретонских мифов, позднее превратившееся в персонаж сказок: на охоту за даху отправляют простодушного человека, а если его обманули, насмешливо говорят: «Ну, ты поймал даху!» – Примеч. ред.

13

Кальдоши – часть населения о. Новая Каледония, имеющая преимущественно европейское происхождение и говорящая на французском языке.

14

Леди и джентльвумен, прошу внимания (англ.).

15

Рано или поздно (англ.).

16

Хака – ритуальный танец новозеландских маори, во время которого исполнители топают ногами, бьют себя по бедрам и груди и выкрикивают аккомпанемент. Это один из самых известных видов музыкального искусства маори, благодаря регбийной команде All Blacks с хакой знакомо большинство жителей Новой Зеландии.

17

Они ничего не знают (англ.).

18

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

19

Канеки – протагонист манги и аниме, герой популярной серии «Токийский гуль».

20

Камп-Эст – досл. «восточный лагерь» – тюрьма на востоке о. Новая Каледония.

21

Спасибо на языке дреху, на котором говорят в Новой Каледонии.

22

Леброн Джеймс – темнокожий спортсмен, признан одним из лучших в мире баскетболистов. Ву Тан Клан – хардкор-рэп-группа темнокожих музыкантов. «Женщина Парахака» – известный роман писателя Ихимаэры о колонизации Новой Зеландии. Бунт 1917 года – революционное выступление канаков после смерти Атаи, предводительствуемое Ноэлем из Тимау; было кровопролитно подавлено. Деве и Спиц – возможно, аллюзия на научный труд Деве Городе и Шанталь Т. Шпиц «Независимость и взаимозависимость во франкоязычной литературе Тихого океана». В целом это заклинание объединяет тех, кто имел какое-либо отношение к канакам и Новой Каледонии. В этом контексте «пастух Давид» звучит довольно анекдотично.

23

Деве Городе (1949–2022) – новокаледонский педагог, писательница, феминистка и политик. Активно выступала за независимость от Франции с 1970-х годов. Публиковала стихи, рассказы и романы.

24

5 декабря 1984 г. отряд активистов национально-освободительного движения канаков попал в засаду французских колониальных войск в местечке Ваан Ятт (Ваанъятт) и был истреблен. Виновные не понесли никакого наказания. Лишь почти сорок лет спустя, в 2022-м, французские кинодокументалисты сняли фильм, в котором постаревшие исполнители этого преступного приказа французских властей признаются в содеянном.

25

Анджела Дэвис (р. в 1944) – темнокожая американская правозащитница, член компартии США, широко известная в СССР 1970-х, в т.ч. благодаря своей роскошной негритянской прическе, действительно уникальной в своем роде.

26

Ты не думаешь? (англ.)

27

Элуа Машоро – канакский активист, был министром безопасности в недолго просуществовавшей Социалистической Республике Канак под руководством Тжибау. Убит в перестрелке с жандармами.

28

Джубелли Веа, бывший пастор, ставший активистом Националистического движения канаков, в отместку за предательское, по мнению националистов, заключение Матиньонского соглашения, в мае 1989 г. убил Жана-Мари Тжибау и сам был застрелен его охранниками.

29

Речь о традиционной провансальской забаве – по праздникам в городах ездит украшенный цветами кортеж (корсо флёри), которым управляет девушка, признанная самой красивой.

30

Жеральд Дарманен (р. 1982) – французский политик, бывший депутат Национального собрания Франции. Член партии Республиканцев. Министр общественных средств, министр внутренних дел.

31

Здесь: вконец оборзели (англ.).

32

Можешь себе представить? (англ.)

33

Здесь возможно значение «далее по кругу» (англ., лат.).

34

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

35

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

36

Mixed Martial Arts – смешанные единоборства.

37

Арабы, высланные в Новую Каледонию в конце XIX— начале XX вв. из французских колоний Магриба, называли ее на свой лад: «Каледун» (Caledoun)

38

Здесь: монтажный переход (англ.).

39

Жан Мариотти (1901–1975) – французский писатель, уроженец Новой Каледонии.

40

Язык, на котором говорят в северной части Океании.

41

Место для богов и призраков (англ.).

42

Табзимт – берберское украшение, обычно из серебра, которое традиционно дарили женщине, родившей сына.

43

Гасба – музыкальный инструмент, распространенный в Тунисе и Алжире.

44

Эль Мокрани (убит в 1871г.)– один их лидеров восстания алжирских кабилов против французских колонизаторов. Его титул «бачага» (бахага) в тюркских языках близок к понятию «главнокомандующий».

45

Фамилия автора Zeniter начинается на последнюю букву латинского алфавита.

46

Бобби Сэндс (1954–1981) – ирландский активист, член Ирландской республиканской армии, борец за независимость Ирландии от Великобритании. Умер в тюрьме в результате объявленной им голодовки.

47

Сол Крипке (1940–2022) – американский философ и математик, известный разработкой «семантики Крипке», включающей идею о существовании «возможных миров».

48

Из ничего (лат.).

49

Соотношение полов (лат.).

50

Каторжницу зовут как императрицу Евгению, жену Наполеона III, который правил в те годы (1852–1870).

51

Марго – героиня песни Жоржа Брассанса, в которой есть строчки «когда Марго расстегивает корсаж, все парни деревни сбегаются».

52

Виржини – героиня идиллии «Поль и Виржини», действие которой происходит на острове Маврикий, тогда принадлежавшем Франции.

53

Анку – образ смерти в бретонской мифологии.

54

Мы жаждем (англ.).

55

Высший опыт (англ.).

56

Посмотри на себя сейчас (англ.).

57

Громко и ясно (англ.).

58

Здесь и далее цитируется стихотворение Гийома Аполлинера «Путешественник» в переводе М. Кудинова.

Content

Алис Зенитер
Потерянная эпопея

Антиподы

Февраль

Март

Апрель

Май

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Раньше

На поверхности

Благодарности

Об авторе

Примечания