Лафкадио Хирн

Мимолетные видения незнакомой Японии

Сборник

Lafcadio Hearn

Glimpses of Unfamiliar Japan, Vol. 1

* * *

Школа перевода В. Баканова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

В знак моей признательности и благодарности посвящается друзьям, чья доброта сделала возможным мое пребывание на Востоке: судовому казначею Митчеллу Макдональду, ВМС США и Бэзилу Холлу Чемберлену, эсквайру, почетному профессору филологии и японистики Имперского университета Токио.

Предисловие

В 1871 году во вступлении к своим очаровательным «Легендам древней Японии» мистер Митфорд писал: «Книги о Японии, созданные в последние годы, опирались либо на официальные документы, либо на поверхностные впечатления случайных путешественников. Мир до сих пор мало знает о внутренней жизни японцев. Их религия, суеверия, образ мыслей и тайные пружины поступков по-прежнему остаются загадкой».

Невидимая жизнь, о которой говорит мистер Митфорд, это та самая незнакомая Япония, которую мне удалось мельком увидеть. Читатель, возможно, будет разочарован слишком малым количеством впечатлений. Однако четырех лет, прожитых среди какого-либо народа, даже если ты пытаешься перенять его привычки и обычаи, иностранцу едва ли достаточно, чтобы почувствовать себя в чужом мире как дома. Никто лучше самого автора не знает, как мало воспроизведено в этих томах и как много еще предстоит сделать.

Образованные классы Новой Японии практически не разделяют популярные религиозные верования, в особенности почерпнутые из буддизма, и причудливые суеверия, упомянутые в этих заметках. За исключением характерного для него безразличия к абстрактным идеям в целом и метафизическим соображениям в частности, озападненный японец наших дней находится практически в том же интеллектуальном поле, что и культурный житель Парижа или Бостона. Он с неоправданным презрением относится к любым представлениям о сверхъестественном, великие религиозные вопросы современности его совершенно не трогают. Университетская выучка в области современной философии редко побуждает современного японца к непредвзятому изучению общественных отношений или их психологии. В его глазах суеверия – глупые предрассудки и ничего больше. Их связь с чувственной природой народа его не интересует[1]. Так происходит не потому, что он хорошо понимает свой народ, но потому, что класс, к которому он принадлежит, по-прежнему, пусть по естественным причинам, безоговорочно стыдится прежних верований. Большинство из нас, называющие себя агностиками, помнят, с какими чувствами мы, освободившись от куда более иррациональной веры, чем буддизм, оглядывались на мрачное богословие наших отцов. Интеллектуалы Японии стали агностиками лишь в последние несколько десятилетий. Быстрота, с которой произошла эта революция в умах, достаточно объясняет главные, хотя и не все причины сегодняшнего отношения высшего класса к буддизму. На сей момент оно граничит с нетерпимостью, и коль таково отношение к вере, отделенной от суеверия, то отношение к суеверию, отделенному от веры, должно быть еще более суровым.

Редкостное обаяние японского быта, так сильно отличающегося от быта других частей мира, не встретишь в европеизированных кругах. Его можно наблюдать в широких народных массах, которые в Японии, как и во всех других странах, являются носителями национальных достоинств и все еще крепко держатся за чу́дные старинные обычаи, живописные наряды, скульптуры Будды, домашние алтари, прекрасное и трогательное поклонение предкам. От такой жизни иностранный наблюдатель, если только ему посчастливится в нее окунуться, никогда не устанет, она подчас заставляет его усомниться, способствует ли хваленый западный прогресс нашему нравственному развитию. Каждый день на протяжении многих лет наблюдателю будет открываться незнакомая, неожиданная красота местной жизни. Как и в любых других местах, у нее есть свои темные стороны, но даже они выглядят светлыми по сравнению с темными сторонами западного бытия. В ней есть свои причуды, глупости, пороки и зверства. Однако, чем дольше ее наблюдаешь, тем больше восхищаешься ее невероятным добронравием, удивительным долготерпением, нескончаемой вежливостью, сердечной простотой и спонтанным милосердием. Наиболее распространенные суеверия, как бы их ни осуждали в Токио, имеют для нашего западного понимания редчайшую ценность как фрагменты устной литературы надежд, страхов, опыта добра и зла, незатейливых попыток разгадать загадку Невидимого. Многое из того, что легкие, добрые суеверия народа добавляют к очарованию японской жизни, может понять только тот, кто долго жил в глубинных районах страны. Некоторые из верований зловещи, например вера в демонов-лисиц, которую быстро вытравливает государственное образование, однако многие по красоте фантазии сравнимы с греческими мифами, в которых до сих пор черпают вдохновение благороднейшие поэты современности. В то же время многие другие суеверия, поощряющие милость к несчастным и доброту к животным, не могут не преподнести крайне положительный нравственный урок. Удивительная самоуверенность домашних животных и относительное бесстрашие многих диких существ в присутствии человека, тучи белых чаек, кружащие вокруг любого парохода в ожидании милостыни в виде крошек, шум крыльев голубей, слетающих с карнизов храмов к рисовым зернам, рассыпанным для них паломниками, привычные аисты в старых общественных парках, олени, ждущие у святых мест лепешек и ласки, рыбы, высовывающие морды из священных прудов с цветками лотоса, стоит только тени незнакомца пасть на воду, – все эти и сотни других милых сцен навеяны причудами, которые хоть и называются суевериями, в простейшей форме внушают великую истину о единстве всего живого. И даже если взять менее симпатичные верования, предрассудки, гротескность которых способна вызвать улыбку, беспристрастному наблюдателю не мешает вспомнить, что об этом говорил Лекки.

Многие суеверия, несомненно, соответствуют греческой концепции рабского «страха перед богами» и принесли человечеству неописуемые страдания, но есть и множество других. Суеверия затрагивают как наши надежды, так и наши страхи. Они нередко удовлетворяют самые сокровенные желания сердца. Дают уверенность там, где разум может предложить лишь возможности или вероятности. Создают представления, на которых любит задерживаться воображение. А иногда даже придают моральным истинам новое звучание. Порождая желания, которые только они способны удовлетворить, и страхи, которые только они способны успокоить, суеверия часто становятся необходимым элементом счастья. Их способность утешить человека наиболее ощутима в томительные или тревожные часы, когда тот больше всего испытывает нужду в таком утешении. Нам больше дают наши иллюзии, чем наши знания. Воображение, являясь, по сути, элементом творчества, быть может, помогает нашему счастью больше, чем разум, который критично и разрушительно действует в основном в сфере умозаключений. Грубый амулет, который дикарь в час опасности или беды уверенно прижимает к груди, икона, которая, как считается, освящает и защищает лачугу бедняка, могут дать более реальное утешение в самый тяжелый час человеческих страданий, чем величайшие философские теории. Нет более серьезной ошибки, чем воображать, что, когда критический дух уйдет в мир иной, все приятные убеждения останутся, а болезненные погибнут.

То, что критический дух модернизированной Японии сейчас косвенно помогает, а не противостоит попыткам зарубежных фанатиков разрушить простую и радостную веру народа и заменить ее жестокими суевериями, из которых сам Запад давно интеллектуально вырос, – измышлениями о безжалостном Боге и бесконечных страданиях в аду – не может не вызывать сожаления. Более ста шестидесяти лет назад Кемпфер писал о Японии: «В практической добродетели, житейской чистоте и самоотдаче в отношении к ближнему японцы намного превосходят христиан». И за исключением тех мест, где местные нравы пострадали от иностранной заразы, как, например, в открытых портовых городах, эти слова справедливы по сей день. По моему собственному убеждению, а также по убеждению многих беспристрастных и более опытных наблюдателей японской жизни, Япония ничего не выигрывает от обращения в христианство, ни в моральном, ни в каком-либо другом плане, но очень многое теряет.

Из двадцати семи очерков, которые вошли в этот том, четыре были первоначально приобретены различными газетами и представлены здесь в значительно измененном виде. Шесть были опубликованы в журнале «Атлантик мансли» (1891–1893 гг.). Прочие, составляющие основную часть работы, ранее нигде не публиковались.

Л.Х.

Кумамото, Кюсю, Япония, 1894 г.

Глава первая

Мой первый день на Востоке

«Не забудьте, как можно скорее записать первые впечатления, – предупредил меня добрейший профессор-англичанин Бэзил Холл Чемберлен, с которым я имел удовольствие познакомиться вскоре после моего прибытия в Японию. – Они, знаете ли, эфемерны. Поблекнув, уже никогда к вам не вернутся. Какие бы необычные впечатления от этой страны вы ни получили позже, ничто не сравнится по степени очаровательности с первыми». Я пытаюсь восстановить свои впечатления по торопливым заметкам, сделанным в то время, и вижу, что подробности намного труднее уловить, чем оставленное ими очарование. Из моих воспоминаний о первых днях улетучилось нечто, чего я больше не могу восполнить. Несмотря на всю свою решимость последовать дружескому совету, я пренебрег им. В те первые недели я не мог заставить себя сидеть в четырех стенах и писать, в то время как на обласканных солнцем улицах японского города предстояло так много увидеть, услышать и почувствовать. Но даже если бы я сумел оживить в памяти первые ощущения, сомневаюсь, что мне удалось бы выразить их словами. Первое очарование от Японии невесомо и недолговечно, как аромат духов.

Оно началось для меня с первой поездки на куруме из европейского квартала Йокогамы в японскую часть города. Дальше следует мой рассказ обо всем, что я смог вспомнить.

Часть 1

Как изумительно сладостно первое путешествие по японским улицам, когда ты не можешь попросить возницу курумы иначе как жестами, отчаянной мимикой двигаться куда глаза глядят, в какое угодно место, потому что все вокруг невыразимо привлекательно и ново, – таково первое реальное ощущение от пребывания на Востоке, в далеком краю, о котором ты столько читал, так долго мечтал, но который, представ теперь воочию, совершенно тебе неведом. Романтика заключена даже в первом полном осознании этого довольно простого факта. Для меня оно необъяснимо смешалось с божественной прелестью дня. Утренний воздух обладает невыразимым очарованием, он прохладен, как вся японская весна и ветры, прилетающие со снежного конуса Фудзи. Это очарование вызвано, пожалуй, не столько теплыми оттенками, сколько мягчайшей ясностью – невероятной прозрачностью атмосферы, имеющей в себе очень мало голубизны, сквозь которую даже отдаленные предметы видны с удивительной четкостью. Солнце пригревает в меру, рикша или курума – самое крохотное и самое удобное средство передвижения, какое себе можно представить. Уличные пейзажи, наблюдаемые поверх танцующей, похожей на верхушку гриба белой шляпы обутого в сандалии возницы, обладают такой притягательной силой, что вряд ли могут когда-либо надоесть.

Ты как будто оказался в стране эльфов, ибо все вокруг маленькое – маленькие дома под синими крышами, маленькие витрины с синими занавесками, маленькие улыбчивые люди в синих одеждах. Иллюзию нарушают лишь отдельные высокие прохожие-иностранцы да вывески с нелепым подражанием английскому языку. Такой диссонанс только подчеркивает неподдельность, но отнюдь не умаляет обаяние причудливых маленьких улочек.

Таково поначалу охватывающее тебя приятное замешательство, когда твой взгляд проникает в одну из улиц сквозь непрерывное трепетание флажков и синих занавесок, выглядящих еще прекраснее благодаря загадочным японским и китайским надписям. Ибо в Японии не существует никаких правил строительства или оформления – каждое здание по-своему фантастически прелестно, ни одно не похоже на соседа, и все обворожительно непривычны. Однако постепенно, после того как ты провел в квартале около часа, глаз начинает смутно различать подобие общей конструкции: все дома невысокие, легкие, деревянные, с причудливыми щипцовыми крышами, как правило некрашеные, первый этаж выходит прямо на улицу, узкие полосы кровли нависают козырьками над фасадом, покато уходя вверх к миниатюрным балкончикам второго этажа с бумажными стенками. Ты начинаешь понимать общую планировку крохотных лавчонок с циновками на полу, порог приподнят над улицей, надписи в основном вертикальные – либо на колышущихся занавесках, либо на блестящих позолоченных, лакированных досках. Ты замечаешь, что все тот же насыщенный темно-синий цвет преобладает как в одежде, так и в драпировках магазинов, но попадаются также брызги другого цвета – голубого, белого, красного (зеленого и желтого нигде не видно). Потом на одежде работников ты различаешь все те же иероглифы, что и на занавесях у входа в лавку. Такого эффекта не могли бы создать никакие арабески. Когда иероглифы используются в декоративных целях, они обладают красноречивой симметрией, которую способен воссоздать только очень хорошо продуманный дизайн. Нанесенные сзади на рабочую блузу – белая краска на синем фоне, – они достаточно велики, чтобы их можно было легко прочитать на большом расстоянии (обычно это название гильдии или компании, в которой работает одетый в такую блузу сотрудник), и придают дешевой одежде обманчивый эффект великолепия.

Наконец, пока ты еще размышляешь о загадочной природе вещей, тебя осеняет понимание того, что своей живописностью улицы обязаны обилию китайских и японских букв, нанесенных белой, черной, синей или золотой краской повсюду, даже на ровные поверхности дверных косяков и бумажных перегородок. На мгновение ты можешь вообразить на месте волшебных знаков надписи на английском. Сама эта мысль оскорбит твои эстетические предпочтения, и ты станешь, как стал им я, противником «Ромадзикай», общества, основанного для грубой утилитарной цели – поддержки вторжения английского языка в письменный японский язык.

Часть 2

Иероглиф не оставляет в уме японца такой же отпечаток, какой оставляют в уме западного человека буквы или сочетания букв, эти тупые, безжизненные символы речи. Для японского ума иероглиф – ожившая картинка, он пышет энергией, говорит, жестикулирует. Вся японская улица заполнена этими живыми символами, фигурками, привлекающими своими криками взгляд, умеющими улыбаться или гримасничать, как человеческие лица.

Что такое иероглифы в сравнении с нашим безжизненным шрифтом, могут понять лишь те, кто провел много времени на Востоке. Привезенные печатные издания на китайском или японском языке не позволяют уловить красоту тех же знаков, когда они преобразованы для декоративных надписей, скульптур или самых простых рекламных задач. Полет фантазии каллиграфа или оформителя не сковывают жесткие условности, каждый из них старается выписать символы прекраснее соперника. Целые поколения художников с незапамятных времен упорно работали, подражая лучшим образцам, благодаря чему в течение многих веков неустанный труд и учеба превратили примитивный иероглиф в предмет неописуемой красоты. Знак состоит всего из нескольких росчерков кисти, но в каждом из них содержится неисповедимый секрет изящества, пропорций, неуловимых изгибов, придающих иероглифу жизненную силу, и свидетельствует, что художник, создавая его молниеносным движением, старался нащупать идеальную форму мазка на всей его протяженности от начала до конца. Однако искусство мазка – это еще не все. Очарование, которое подчас поражает даже самих японцев, создается умелым сочетанием штрихов. Учитывая индивидуальную, оживленную, эзотерическую природу японского письма, вовсе не удивительно, что существуют легенды о каллиграфии, рассказывающие о том, как слова, начертанные рукой мастера, обретали плоть и сходили с полотен, чтобы вступить в общение с людьми.

Часть 3

Моего курумаю зовут Тя. Он носит белую шляпу, напоминающую шляпку гигантского гриба, короткую синюю куртку с широкими рукавами, синие, узкие, как трико, панталоны, достающие до щиколоток, и легкие соломенные сандалии, привязанные к босым ступням веревками из пальмового волокна. Тя, несомненно, олицетворяет терпеливость, выносливость и коварный талант умасливать клиентов, присущие людям его сословия. Он уже успел проявить свои способности, убедив меня заплатить больше установленного законом тарифа. Хотя меня предупреждали, совет не пошел впрок. Ибо вид человека, бегущего между оглоблями вместо лошади, чья голова часами ныряет перед тобой вверх-вниз, сам по себе вызывает сочувствие. А когда у этого человека, бегущего между оглоблями со всеми его надеждами, воспоминаниями, чувствами и разумением, вдобавок обнаруживаются кроткая улыбка и способность отвечать на любезность бурным проявлением бесконечной благодарности, сочувствие обращается в симпатию, порождающую безрассудные позывы к самопожертвованию. Такие чувства, пожалуй, связаны еще и с тем, что возница обливается потом; эта картина наводит на мысли о затратах сердечной и мускульной энергии и на опасения, что рикша подхватит простуду, насморк и плеврит. Одежда на Тя – хоть выжми. Он промокает лицо маленьким голубым полотенцем с белыми оттисками бамбуковых побегов и воробьев, которое во время бега обертывает вокруг пояса.

Но больше всего в Тя – не как в тягловой силе, а как в человеке – меня привлекает то, что я начинаю разбираться в мириадах лиц, которые поворачиваются в нашу сторону на узких улочках. Возможно, наиболее приятное впечатление утра оставляет именно это всеобщее добродушное внимание. Все смотрят на тебя с любопытством, но во взглядах нет неодобрения и тем более враждебности. Как правило, взгляды сопровождаются улыбками или полуулыбками. В конце концов, все эти добрые любопытные улыбки и взгляды создают у иностранца ощущение, что он оказался в волшебном краю. Если упростить мое заявление до эпатажного уровня, то получится, что всякий, кто взялся описать впечатления от первого дня пребывания в Японии, отзывается о ней как о сказочной стране, а о ее населении как о сказочном народе. Единодушие такого выбора в отчетах о первых впечатлениях, когда невозможно подыскать более точные сравнения, имеет естественную причину. Когда ты вдруг попадаешь в мир, где все имеет небольшие и более изящные размеры, чем у тебя дома, в мир меньших и, похоже, более кротких существ, которые тебе улыбаются и желают всего доброго, где все движется медленно и без резких движений, а голоса звучат приглушенно, где земля, жизнь и небеса не похожи ни на какие другие места, неизбежно приходит на ум взлелеянная английским фольклором аллегория – старинная фантазия о стране эльфов.

Часть 4

Путешественник, внезапно попавший в полосу общественных перемен, особенно перехода от феодального прошлого к демократическому настоящему, нередко сожалеет об упадке прекрасного и уродстве нового. Я пока еще не знаю, сколько того и другого обнаружу в Японии. Однако сейчас старое и новое так хорошо сочетаются на самобытных улицах, что как будто уравновешивают друг друга. Маленькие белые телеграфные столбы с проводами, по которым в газеты мира расходятся новости, покрыты китайскими и японскими иероглифами. Рядом с кнопкой из слоновой кости у входа в чайную красуется электрический звонок с загадочной восточной надписью. Магазин американских швейных машинок соседствует с лавкой статуэток Будды, контора фотографа – с мастерской по изготовлению соломенных сандалий. Нигде не режет глаз несовместимость, каждый образчик западной технологии заключен в восточную оправу, способную, похоже, вместить любое представление. Но в самый первый день новинкой для иностранца, полностью поглощающей его внимание, служит одна лишь старина. В эти минуты ему кажется, что все вокруг хрупкое, изящное, чудесное, даже пара деревянных палочек для еды в бумажном пакете с небольшим рисунком, даже пакетик зубочисток из вишневого дерева в бумажной обертке, чудесно расписанной тремя разными цветами, даже маленькое голубое полотенце с порхающими воробьями, которым рикша вытирает пот со лба. Банкноты и простые медные монеты – настоящие произведения искусства. Витой разноцветный шнур, которым лавочник перевязывает покупку, и тот достоин любопытства. Обилие курьезов и грациозных вещиц поражает воображение. Со всех сторон, куда ни повернись, ты видишь чудесные, уму непостижимые вещи.

Смотреть на них опасно. Всякий раз, стоит бросить робкий взгляд, что-то подталкивает тебя купить их, если только улыбчивый продавец не пригласит тебя погрузиться в осмотр множества разновидностей того же товара, сплошь неповторимого и невыразимо желанного до такой степени, что ты убегаешь прочь – скорее от ужаса перед собственным желанием скупить весь магазин. Продавец никогда ничего не навязывает, но товар у него заколдованный, стоит тебе начать покупать, считай, что ты пропал. Дешевизна – не более чем искушение к банкротству, ибо запас дешевых соблазнительных художественных поделок воистину неистощим. Для всего, что хочется купить, не хватило бы самого вместительного тихоокеанского парохода. Возможно, человек не признается себе, но на самом деле он желает купить не предлагаемый в магазине товар; ему нужен весь магазин с продавцом в придачу, все улицы и лавки с занавесками и публикой, весь город и залив с горами, их опоясывающими, нужны белые чары Фудзиямы, маячащей в безоблачном небе, вся Япония с ее волшебными деревьями, прозрачной атмосферой, городами, поселками и храмами и сорока миллионами самых симпатичных жителей во всей вселенной.

На ум приходит высказывание одного практичного американца. Услышав о большом пожаре в Японии, он воскликнул: «А-а, этот народ может позволить себе пожары. Их дома так дешево обходятся». Что правда, то правда: хлипкие деревянные домишки простолюдинов можно быстро заменить без особых затрат, но то, что сделало их прекрасными, заменить невозможно. Поэтому каждый пожар – трагедия для искусства, ибо Япония – страна бесконечного рукотворного разнообразия. Механизация еще не успела внедрить однообразие и прагматичное уродство дешевых поточных линий (кроме как в угоду западному дурному вкусу и рыночному спросу на пошлость), каждый предмет, изготовленный ремесленником или художником, не похож на другие, даже если сделан теми же руками. Всякий раз, когда что-то прекрасное гибнет в огне, вместе с ним гибнет заложенная в этом предмете индивидуальная мысль.

К счастью, стремление к творчеству в этом краю пожаров настолько живо, что продолжается из поколения в поколение умельцев, сколько бы пламя ни превращало их труды в пепел или оплывшие бесформенные слитки. Задумка, потерявшая свое выражение, вновь воплотится в других творениях, – возможно, по истечении века и в изменившемся виде, но узнаваемая своим родством с первоначальной идеей. Каждый художник – духовный творец. Он приходит к вершине самовыражения, не тратя годы впустую, плутая впотьмах и принося жертвы. Все жертвы уже принесены прошлыми поколениями. Талант творца перешел к нему по наследству. Великие предки направляют его пальцы, когда он рисует летящую птицу, туман в горах, утренний и вечерний свет, силуэты ветвей и россыпи цветов по весне. Он перенял ловкость у поколений опытных мастеров, и они вновь обретают дыхание в его чудесном рисунке. То, что поначалу было сознательным усилием, с веками превратилось в бессознательный, почти машинальный для живого человека, инстинктивный навык. Поэтому одна цветная гравюра Хокусая или Хиросигэ, за которую когда-то заплатили меньше цента, вполне можно считать более совершенным искусством, чем многие западные полотна стоимостью в целый квартал японских домов.

Часть 5

На улице – фигуры, словно сошедшие с гравюр Хокусая: люди в соломенных накидках от дождя, огромных грибовидных соломенных шляпах и соломенных сандалиях, крестьяне с продубленной солнцем и ветром кожей, ковыляющие на своих гэта (высоких, шумных деревянных башмаках), терпеливые матери с улыбчивыми лысыми младенцами на спинах, сидящие в своих лавках в окружении загадочных товаров, скрестив ноги, богато одетые купцы с латунными трубочками.

Затем я обращаю внимание на малый размер и изящество ступней, будь то почерневшие ноги крестьян, чудесные ножки детей, обутые в крохотные гэта, или ноги девушек в белоснежных таби. Таби, белые носочки с отделениями для каждого пальчика, придают маленькой, легкой ступне сказочный вид, делая ее похожей на изящное раздвоенное копытце олененка. В носках или без, ступни японцев отличаются античной симметрией, не испорченной неудобной обувью, уродующей ноги жителей Запада. Каждая пара деревянных башмаков издает свой особый звук при ходьбе – от клоп-клоп до клап-клап. Эхо шагов поэтому состоит из разных тонов и выстукивает разный ритм. На твердом покрытии вроде вокзальной платформы звук становится необычайно гулким. Толпа иногда намеренно подстраивается и идет в ногу, издавая забавный деревянный перестук.

Часть 6

– Тэра э юкэ!

Мне пришлось вернуться в европейскую гостиницу не ради обеда – на обед жаль тратить время, – а потому что я не смог объяснить Тя, что хочу посетить буддийский храм. После того как хозяин гостиницы изрек загадочные слова: «Тэра э юкэ», возница, наконец, меня понял.

Мы движемся несколько минут по широким улицам между садами и дорогими, но уродливыми европейскими зданиями, потом по мосту через канал с обилием некрашеных остроносых лодок необычной конструкции, снова ныряем в гущу узких, ярких, живописных улочек с низкими домами – еще один район в японской части города. Тя во весь опор бежит между рядами домов в форме ковчегов с широким нижним и уменьшенным верхним этажом, между вереницами незнакомых открытых лавчонок. Над ними неизменно нависают темно-синие черепичные крыши, уходящие к обклеенным бумагой помещениям второго этажа. На всех фасадах развеваются занавеси – синие, белые, красные полосы шириной около фута с прекрасными японскими письменами, выведенными белой, голубой и красной краской на черном фоне и черной – на белом. Все это проносится мимо быстро, как сон. Мы пересекаем очередной канал, рикша бежит вверх по узкой улице. Тя резко останавливается перед широченной каменной лестницей, опускает оглобли, чтобы я мог ступить на землю, и, указав на ступени, произносит: «Тэра!»

Я спешиваюсь, поднимаюсь по ступеням на широкую террасу и вижу перед собой чудесные ворота с наклонной, заостренной крышей в китайском стиле со множеством углов. Панели ворот выдержаны в таком же стиле, из карнизов торчат гаргульи – гротескные львиные морды. Вся конструкция сложена из серого камня, но резьба не кажется неподвижной скульптурой, ее змеиные извивы и драконьи выступы колеблются и неуловимо закручиваются, как завихрения на поверхности воды.

Я оборачиваюсь, взгляд далеко проникает сквозь роскошное сияние небосвода. Море и небо сливаются в сплошную бледно-голубую полосу. У меня под ногами расстилаются буруны синих крыш, выходящих справа от меня на берег безмятежного залива и к подножию зеленых лесистых холмов, обступающих город с двух сторон. Позади полукруга зеленых холмов высится зазубренный горный хребет – силуэты вершин цвета индиго. В головокружительной выси маячит видение невыразимой красоты – одиночный заснеженный конус, настолько туманно-щегольский, настолько бестелесно-белый, что, если бы не его знакомые с незапамятных времен очертания, он мог бы показаться облаком. Подножие конуса того же оттенка, что и небо, и потому неразличимо. Волшебный пик виден лишь выше линии вечных снегов; его вершина – глава священной, несравненной Фудзиямы, словно призрак, парит между серебристой сушей и серебристым небом.

Внезапно перед воротами с причудливыми скульптурами на меня нисходит необыкновенное ощущение зачарованности, зыбкости. Мне кажется, что ступени, ворота с извивающимися драконами, купол голубого неба над городскими крышами, призрачная красота Фудзи, моя собственная тень на серой каменной кладке вот-вот исчезнут. Откуда взялось это чувство? Оно, несомненно, появилось из-за того, что все формы, которые я наблюдаю, гнутые кровли, свитые кольцами драконы, вычурная китайская резьба не кажутся мне чем-то новым – я как будто уже видел их во сне или в грезах наяву. Их вид, должно быть, разбудил забытые воспоминания о книжках с картинками. Проходит мгновение, и наваждение рассеивается. Возвращается романтика момента вместе со свежим осознанием, что все это вполне реально и восхитительно ново – волшебная прозрачность далей, тонкость оттенков ожившей картины, невероятная высота и голубизна летнего неба, мягкая белая магия японского солнца.

Часть 7

Я поднимаюсь по новому пролету ко вторым воротам с такими же гаргульями и драконами и вступаю во двор с похожими на памятники, изящными каменными фонарями для поминовения усопших. По правую и левую руку сидят два фантастических каменных льва – лев и львица Будды. Поодаль виднеется низкое легкое здание с изогнутой двускатной крышей, крытой синей черепицей. Ко входу ведут три деревянные ступени. Боковые стенки здания представляют собой деревянные ширмы, оклеенные тонкой белой бумагой. Это и есть храм.

У порога я снимаю обувь, молодой человек отодвигает дверь-ширму и галантно кланяется в знак приветствия. Я вхожу, ощущая подошвами толстые и мягкие, как матрац, циновки. Я нахожусь в большом квадратном зале, наполненном незнакомым сладковатым ароматом японских благовоний. Жар солнца, пройдя через бумажные стенки, оборачивается внутри полумраком лунной ночи. Одну-две минуты я ничего не вижу кроме тусклого блеска позолоты в мягком сумраке. Глаза постепенно привыкают к темноте, и я начинаю различать на фоне бумажных экранов, окружающих святилище с трех сторон, словно вырезанные из тусклого света силуэты огромных цветов. Я подхожу ближе и вижу, что цветы, прекрасно раскрашенные символические цветки лотоса с изогнутыми листьями, позолоченными сверху, и ярко-зеленой тыльной частью сделаны из бумаги. В темном конце зала напротив входа стоит алтарь Будды, богато украшенный и высокий, справа и слева к нему лепятся бронзовые и позолоченные предметы, превращая алтарь в крохотный золотой ковчег. Однако никакой статуи в алтаре нет – видны лишь предметы неизвестного назначения из отшлифованного металла, выступающие из полумрака притаившегося позади алтаря то ли алькова, то ли внутреннего святилища.

Молодой служка, впустивший меня в храм, подходит и к моей полной неожиданности говорит на прекрасном английском языке, указывая на богато украшенный, позолоченный предмет, лежащий на алтаре между светильниками:

– Это ковчег Будды.

– Я хотел бы сделать подношение Будде, – отвечаю я.

– В этом нет нужды, – говорит молодой человек с вежливой улыбкой.

Я настаиваю. Тогда он кладет на алтарь от моего имени небольшое подношение и приглашает меня в свою комнату в боковой части храма, большую и светлую, лишенную мебели, но с удобными циновками на полу. Мы садимся на пол и беседуем. Он говорит, что состоит при храме учеником. Английский язык он изучал в Токио, говорит на нем с забавным акцентом, но со вкусом подбирает слова. Наконец, он спрашивает меня:

– Вы христианин?

Я искренне отвечаю «нет».

– Буддист?

– Не совсем.

– Почему же вы делаете подношения Будде, если не верите в него?

– Я почитаю красоту его учения и веру тех, кто ему следует.

– А в Англии и Америке есть буддисты?

– Там, по крайней мере, немало людей, интересующихся буддийской философией.

Молодой человек достает из алькова и протягивает мне небольшую книгу – английский экземпляр «Буддийского катехизиса» Олкотта.

– Почему в вашем храме нет образа Будды? – спрашиваю я.

– Есть маленькая статуя в ковчеге на алтаре, но ковчег заперт. Есть и более крупные статуи. Однако статуи Будды показывают здесь не каждый день, а только по праздникам. А некоторые – лишь раз или два раза в год.

Я спрашиваю ученика:

– Почему люди перед молитвой три раза хлопают в ладоши?

– Это делается в честь трех великих сил – неба, земли и человека.

– Разве верующие хлопают в ладоши не для того, чтобы призвать Бога, как, например, японцы хлопают, когда призывают слуг?

– О нет! Хлопки означают всего лишь пробуждение ото сна в Долгую ночь[2].

– Что это за ночь? Что за сон?

Ученик медлит с ответом.

– Будда говорил: «Все живые существа пребывают во сне в мимолетном мире несчастия».

– Значит, хлопки в ладоши символизируют пробуждение души ото сна во время молитвы?

– Да.

– Вам известно значение слова «душа»?

– О да! Буддисты верят, что душа всегда была и всегда будет.

– Даже в нирване?

– Да.

Во время нашей беседы в храм входит главный священник, глубокий старец, сопровождаемый двумя молодыми послушниками. Меня представляют им. Все трое, сверкнув бритыми наголо макушками, отвешивают очень низкий поклон и принимают божественную позу на полу. Я замечаю отсутствие улыбок, это первые японцы, которые не улыбаются мне при встрече. Их лица сохраняют бесстрастность каменных изваяний. В то же время раскосые глаза внимательно следят за мной, пока ученик переводит их вопросы, а я пытаюсь рассказать о переводах сутр в наших священных книгах о Востоке и о трудах Била, Бюрнуфа, Фира, Дэвидса, Керна и прочих. Японцы слушают, не меняя выражения лица и не произнося ни слова в ответ на перевод учеником моих объяснений. Тем временем мне приносят чай в маленькой бронзовой чашке, имеющей форму лепестка лотоса. Мне предлагают маленькие сладкие пирожные (каси) с выдавленным рельефом в виде свастики – древнеиндийского символа Колеса закона.

Когда я встаю, чтобы уйти, все поднимаются вместе со мной. Перед моим уходом ученик спрашивает, как меня зовут и где я остановился.

– Вы меня здесь больше не застанете, – добавляет он. – Я скоро покину храм. Но я могу навестить вас.

– А вас как зовут?

– Акира.

На пороге я делаю прощальный поклон, все четверо опять низко кланяются, одна голова в черно-синем головном уборе и три матовые, как слоновая кость. Я ухожу. Улыбается один Акира.

Часть 8

– Тэра? – спрашивает Тя, тиская в руках огромную белую шляпу, когда я сажусь в коляску рикши у подножия лестницы. Вопрос, несомненно, следует понимать как «Хочу ли я увидеть другие храмы?». Определенно хочу, я все еще не видел Будду.

– Да, тэра, Тя.

Снова мимо плывет панорама загадочных лавок и наклонных стрех с покрывающими все поверхности фантастическими письменами. Мне невдомек, в каком направлении бежит Тя. Я лишь замечаю, что улицы становятся у'же, а некоторые дома похожи на большие плетеные голубиные клетки. Мы пересекаем несколько мостов и только тогда останавливаемся у подножия холма. Наверх ведет крутая лестница, перед ней стоит постройка, которая, как я уже знаю, служит и воротами, и символом веры. Она внушительна, но мало напоминает великие врата Будды предыдущего храма. Все линии поразительно просты – никакой резьбы, никакой цветной росписи или надписей, но в то же время строение дышит торжественностью и загадочной красотой. Такие ворота называются ториями.

– Мия, – говорит рикша. На этот раз он привез меня не к буддийскому храму-тэра, а к обители более древних богов – мия.

Передо мной символ синтоизма. Я впервые вижу тории не на картинке. Как объяснить, что это такое, человеку, который никогда не видел тории хотя бы на фотографии или гравюре? Две высокие колонны наподобие столбов-ворот подпирают две поперечные балки. Концы нижней, той, что тоньше, вделаны в столбы у самой их вершины. Верхняя, более крупная балка покоится на макушках колонн и далеко выступает с левой и правой стороны. Конструкция торий почти всегда одинакова, будь они сделаны из камня, дерева или металла. Увы, мое описание плохо передает облик торий, их величественность и мистический ореол, окружающий вход в неведомое. Впервые, когда человек видит благородство торий, он может подумать, что перед ним гигантская копия прекрасного китайского иероглифа, ибо все линии ворот так же грациозны, как ожившая идеограмма, как лихие углы и скругления знаков, начертанных четырьмя взмахами кисти мастера[3].

Пройдя между столбами, я поднимаюсь по сотне каменных ступеней и на верхней площадке нахожу еще одни тории, где с нижней поперечной балки свисают загадочные гирлянды – симэнава. В данном случае это пеньковый канат примерно два дюйма в обхвате, сужающийся с обоих концов наподобие змеи. Когда тории сделаны из бронзы, то симэнава тоже иногда отливают из бронзы. Однако по традиции их чаще всего плетут из соломы, и это не случайно, ибо таким соломенным канатом божество Футодама-но микото перегородил вход в пещеру, после того как бог силы Тадзикарао-но ками вытащил из нее богиню Солнца Аматэрасу-о-миками. Этот миф, синто, перевел профессор Чемберлен[4]. В своей наиболее привычной форме симэнава имеет распределенные по всей длине на одинаковом расстоянии и свисающие вниз пучки соломы, потому что, согласно легенде, веревка была свита из вырванной с корнями травы.

Миновав вторые тории, я оказался в подобии парка отдыха, разбитого на вершине холма. Справа – небольшой храм, вход в него закрыт. Я много читал о бедности внутреннего убранства синтоистских храмов, поэтому не сожалею об отсутствии привратника. Зато я вижу нечто бесконечно более интересное – рощу вишневых деревьев, чьи ветки сплошь усыпаны прелестными, словно кудрявые летние облака, белоснежными цветками. Цветками усеяны земля под деревьями и дорожка, мягкий, густой слой ароматных лепестков покрывает все пространство вокруг.

Помимо этой прелести крохотные храмовые постройки окружены горшками с цветами, чудесным гротом с чудовищами в виде высеченных из камня драконов и сказочных существ, миниатюрными садами малюсеньких карликовых деревьев, лилипутскими прудами и крохотными ручейками с мостиками и водопадами. Здесь же стоят качели для детей. А над обрывом примостился бельведер, откуда видны весь благородный город и спокойный залив с парусами шхун не больше булавочной головки, а также далекие, едва различимые, высокие прибрежные утесы, вдающиеся в море. Все это составляет единый очаровательный пейзаж – тонкие голубые штрихи на фоне призрачной дымки неописуемой красоты.

Почему деревья в Японии столь живописны? У нас вид сливы или вишни в цвету никого не прельщает, но здесь они превращаются в чудо настолько потрясающей красоты, что, сколько бы ты об этом ни читал, при виде реальной сцены разеваешь рот от изумления. Листва не видна, все тонет в большом облаке хрупких лепестков. Может быть, деревья в этом краю богов так долго приручали и ласкали, что они обрели души и стремятся выразить свою благодарность, как это делают любимые жены, принаряжаясь для мужей? Эти деревья покорили своей красотой людские сердца подобно прекрасным рабыням. Вернее, сердца одних японцев. Здесь явно успели побывать беспардонные иностранные туристы, так как хозяева сада сочли необходимым написать объявление на английском языке: «Ранить деревья запрещено».

Часть 9

– Тэра?

– Да, Тя. Тэра.

На этот раз мы путешествуем по японским улицам лишь короткое время. Дома разбросаны у подножия холмов, город режут на узкие дольки маленькие долины. Наконец, городские кварталы исчезают позади. Мы движемся по извилистой дороге вдоль моря. Справа к обочине круто спускаются склоны зеленых холмов. Слева широкая полоса песчаных дюн и лиманов расстилается до линии прибоя, настолько удаленной, что кажется шевелящейся белой нитью. Наступил отлив. По песку разбрелись сборщики моллюсков, они так далеко, что их согбенные фигурки кажутся на сверкающем фоне морского ложа крохотными насекомыми. Некоторых мы нагоняем по дороге, они возвращаются с берега с корзинами, полными добычи. У девушек лица розовые, почти как у англичанок.

Рикша бежит дальше. Холмы на краю дороги становятся выше. Наконец, Тя останавливается перед самой крутой и высокой лестницей, какую мне доводилось видеть.

Я долго, очень долго взбираюсь по ступеням, временами вынужденно останавливаясь, чтобы дать отдых ноющим от боли бедренным мышцам. На вершину я прихожу совершенно выдохшись, меня встречает пара львов. Один скалит клыки, другой сидит, сжав челюсти. Храм расположен в дальней части небольшой голой площадки, окруженной с трех сторон низкими утесами. Храм маленький, очень старый и серый. Со скалы слева от постройки в небольшой водоем за низкой оградой с шумом течет водопад. Голос воды заглушает все остальные звуки. С океана дует резкий ветер. Прохладно даже на солнце, место выглядит жалким и покинутым, как будто тут никто не молился уже сотню лет.

Тя стучит и кого-то зовет, я тем временем снимаю обувь на истертых деревянных ступенях храма. Через минуту за бумажной перегородкой слышатся глухая поступь и гулкий кашель. Перегородка отодвигается, и выходит старый, одетый в белое священник. Он с низким поклоном приглашает меня войти. У него доброе лицо, и его улыбка кажется мне самой приветливой из всех, что я видел. Священник еще раз кашляет с такой натугой, что приди я позже, пожалуй, мог бы его уже не застать в живых.

Я чувствую под ногами мягкую, безупречную, пружинящую поверхность циновок, которыми устланы полы всех японских домов. Прохожу мимо непременных колокольчика и лакированного столика для чтения. Впереди лишь новые ширмы, достающие от пола до потолка. Старик, не переставая кашлять, отодвигает одну из них справа и машет мне, приглашая в полумрак внутреннего покоя, где витает слабый аромат фимиама. Первым делом бросается в глаза огромная бронзовая лампа с драконами, кольцами обвивающими мощную ножку. По пути я задеваю плечом гирлянду из маленьких колокольчиков, свисающую с крепления в форме цветка лотоса. На ощупь, еще не различая форм, касаюсь алтаря. Священник отодвигает одну ширму за другой, проливая свет на позолоту и надписи. Я ищу взглядом образ божества или верховного духа между группами изогнутых светильников у алтарей, но вижу лишь зеркало – круглый бледный диск из полированного металла, отражающий мое собственное лицо и призрак моря позади карикатуры на меня.

Всего лишь зеркало. Что оно символизирует? Иллюзорность мира? То, что вселенная существует для человека только как отражение его души? Или это намек на древнекитайское учение, советующее искать Будду исключительно в своем сердце? Возможно, когда-нибудь я смогу постигнуть смысл этих предметов.

Пока я усаживаюсь на ступени храма перед уходом, чтобы обуться, добрый старый священник с поклоном протягивает мне чашу. Полагая, что это чаша для сбора подношений, я торопливо бросаю в нее пару монет и только тогда замечаю, что она наполнена горячей водой. Беспримерная вежливость старика смягчает мой стыд от неловкой ошибки. Не говоря ни слова, все с той же доброй улыбкой он уносит чашу и возвращается с другой, на этот раз пустой, наливает в нее горячую воду из маленького чайника и жестом предлагает выпить.

Посетителям храмов почти всегда предлагают чай. Но этот храм очень беден. Я подозреваю, что здешний священник страдает от нужды, какой не заслуживает ни один ближний. Спускаясь по крутым ступеням к дороге, я вижу, как он, надсадно кашляя, провожает меня взглядом.

Тут я вспоминаю о своем карикатурном отражении в зеркале. У меня закрадываются сомнения, смогу ли я когда-либо найти то, что ищу, вне себя самого, за пределами собственного воображения.

Часть 10

– Тэра? – опять спрашивает Тя.

– Нет. Уже поздно. Гостиница, Тя.

Однако рикша, свернув на обратном пути за угол, останавливается перед крохотным храмом, не больше маленькой японской лавки. Эта постройка удивляет меня больше, чем более крупные культовые сооружения. Во-первых, по обе стороны от входа здесь стоят две фигуры чудовищ – обнаженные, кроваво-красного цвета, демонические, невероятно мускулистые, с львиными лапами вместо ступней и позолоченными молниями в руках, глаза налиты яростью. Это хранители святынь Ни-О[5]. Прямо между этими красными монстрами стоит и смотрит на нас девушка. Ее легкая фигурка в серебристо-серой одежде, перехваченной фиолетовым поясом, приятно выделяется на фоне темноты внутри храма. Невозмутимое, примечательно тонкое лицо способно очаровать в любой обстановке, но здесь его контраст с гротескно-грозными фигурами производит неповторимый эффект. Уж не вызвано ли мое отвращение к двум чудищам ревностью из-за того, что их считает достойными поклонения столь очаровательная девушка? Когда она стоит между ними, хрупкая и стройная, как блестящий мотылек, и наивно поглядывает на иностранца, совершенно не подозревая, что эти фигуры могут казаться ему злобными и отталкивающими, стражи ворот как будто даже теряют свою уродливость.

Кто они такие? В художественном плане – буддистское воплощение Брахмы и Индры. Погрузившись во всепоглощающую и все преобразующую волшебную атмосферу буддизма, Индра теперь способен разить молнией, лишь защищая веру, свергнувшую его с престола. Он стал сторожем храмовых ворот, более того – охранником Бодхисатвы, ибо это храм не самого Будды, а богини милосердия Каннон.

– В гостиницу, Тя, в гостиницу! – повторяю я, так как путь далек, а солнце, окруженное мягким яхонтовым ореолом, уже опускается за горизонт. Я так и не увидел Сяку (так японцы произносят имя Шакьямуни), не предстал перед ликом Будды. Может быть, получится найти его образ завтра в дикой путанице улочек с деревянными домами или на вершине какого-нибудь холма, куда я еще не взбирался.

Солнце скрылось за горизонтом. Яхонтовый свет погас. Тя делает остановку, чтобы зажечь бумажный фонарик, потом мы возобновляем быстрое движение между двумя рядами раскрашенных бумажных фонарей, висящих перед лавками. Гирлянды расположены так близко друг от друга, что сливаются в две бесконечные нити с нанизанными жемчужинами огней. Внезапно над крышами города плывет торжественный, глубокий, мощный звук – голос цуриганэ, большого колокола в Ногэяме.

Как быстро пролетел день! Однако мои глаза так долго слепил яркий свет, меня так долго сбивало с толку колдовство бесконечного лабиринта загадочных надписей, превращающих каждую улицу в строку гигантского гримуара, что теперь мне трудно смотреть даже на мягкое свечение бумажных фонариков, тоже, кстати, покрытых будто взятыми из книги волхвов письменами. Я, наконец, ощущаю изнеможение, всегда наступающее после бурных восторгов.

Часть 11

– Амма ками симо го хяку мон!

Женский голос звучит в темноте, нежно произнося слова нараспев, каждый слог проникает в окно как звук флейты. Мой слуга-японец немного понимает по-английски и переводит значение слов.

– Амма ками симо го хяку мон!

Между протяжными, мелодичными выкриками раздаются плаксивые свистки – одна длинная нота и две коротких другой высоты. Это свисток бедной слепой массажистки аммы, которая зарабатывает на жизнь, массируя и купая больных и уставших людей. Она предупреждает звуками свистка прохожих и возниц о своем присутствии, потому что сама ничего не видит. А потенциальные клиенты, услышав свист, могут пригласить ее в дом.

– Амма ками симо го хяку мон!

Грустная мелодия, но какой нежный голос. Выкрик означает, что за пятьсот мон массажистка придет и разотрет твое утомленное тело, верхнюю и нижнюю часть, чтобы снять боль и усталость. Пятьсот мон равняются пяти сен (японским центам). В одном сене десять рин, в одном рине десять мон. Мелодичность голоса зачаровывает. Я даже жалею, что у меня ничего не болит и у меня нет причины заплатить пятьсот мон, чтобы унять боль.

Я ложусь спать, мне снится сон. Я вижу, как мимо меня проносятся китайские тексты, их много, они причудливые и загадочные, и все летят в одном направлении. Иероглифы черного и белого цвета на вывесках, на бумажных ширмах, на спинах мужчин в сандалиях. Знаки как будто оживают, обретают сознание, движутся и шевелят своими черточками, словно гигантские насекомые-фасматиды. Воображаемый рикша везет меня по низеньким, узким, прозрачным улочкам, стука колес не слышно. И передо мной ни на секунду не исчезает прыгающая вверх-вниз белая шляпа-гриб Тя.

Глава вторая

Письмена Кобо Дайси

Часть 1

Кобо Дайси, святейший из буддийских священнослужителей, основатель школы Сингон, которой принадлежит Акира, обучил японцев азбуке хирагана и слоговому письму ироха. Сам Кобо Дайси был одним из самых удивительных каллиграфов и опытнейшим писцом.

В книге «Кобо Дайси ити дай ки» говорится, что, когда он жил в Китае, в императорском дворце потребовалось обновить истертые надписи на стенах одой из комнат. Император послал за Кобо Дайси и велел ему заново расписать стены. Монах взял по кисти в правую и левую руку, зажал еще по одной кисти между пальцами правой и левой ноги, а еще одну – зубами, и этими пятью кистями начертил на стенах знаки. Такого прекрасного письма еще не видывали в Китае, линии гладко струились, как воды ручья. Затем Кобо Дайси взял кисть и брызнул ей на стену с расстояния, и брызги, упав на стену, тоже превратились в чудесные письмена. Император присвоил монаху звание Гохицу-Ошо или Священник с Пятью Кистями.

В другой раз, когда святой приезжал в Такао-сан близ Киото, император, пожелав, чтобы Кобо Дайси расписал скрижаль для большого храма Конго-додзи, вручил табличку посыльному и распорядился доставить ее монаху. Но когда посыльный прибыл к месту, где жил Кобо Дайси, оказалось, что река настолько разбухла от дождей, что через нее никто не мог переправиться. Через некоторое время Кобо Дайси появился на противоположном берегу и, услышав о пожелании императора, попросил посыльного держать скрижаль в руках. Святой сделал кистью несколько росчерков в воздухе, и знаки тотчас же появились на табличке, которую держал посыльный.

Часть 2

В ту пору Кобо Дайси любил медитировать в одиночестве на берегу реки и однажды во время сеанса медитации заметил стоящего перед ним мальчика, который с любопытством на него смотрел. Мальчик был одет как нищий, но прекрасен лицом. Прежде чем Кобо Дайси успел что-то сказать, мальчик спросил его: «Вы ли Кобо Дайси, которого зовут Гохицу-Ошо, монахом, умеющим писать пятью кистями сразу?» Кобо Дайси ответил «да». Тогда мальчик сказал: «Я тоже попробую». И стал писать кистью по воздуху, как это делал Кобо Дайси. Потом он снова обратился к монаху: «Прошу вас, напишите для меня что-нибудь на поверхности воды». Кобо Дайси написал на воде поэму во славу реки. На мгновение прекрасные письмена были видны на водной поверхности, словно упавшие на нее листья, но течение быстро унесло их прочь. «Теперь я попробую», – сказал мальчик и написал на воде знак дракона – иероглиф Рю стилем под названием «сосё» или «травяное письмо». Знак остался на зыбкой поверхности, и его не унесло течением. Однако Кобо Дайси заметил, что мальчик не поставил тэн – маленькую точку, которая была частью иероглифа. «Почему ты не поставил тэн?» – спросил он мальчика. «Ой, забыл! – воскликнул мальчик. – Прошу вас, поставьте ее за меня». Кобо Дайси поставил точку, и о чудо! Знак дракона превратился в настоящего дракона. Дракон страшно зашевелился в водах реки, небо затянули грозовые тучи, засверкали молнии. Дракон бурным вихрем взвился в небо.

«Кто ты?» – спросил Кобо Дайси мальчика. Мальчик ответил: «Я тот, кому люди поклоняются на горе Готай. Я повелитель мудрости Мондзю-босацу». С этими словами мальчик преобразился, его красота стала светозарной, как красота богов, сияющие члены источали волны мягкого света. С улыбкой мальчик поднялся в небо и скрылся за облаками.

Часть 3

Однако Кобо Дайси и сам однажды забыл добавить тэн рядом со знаком «О» на скрижали, на которой писал название ворот Отэмон для императорского дворца. Когда император в Киото спросил его, почему он не поставил тэн, Кобо Дайси ответил: «Я забыл. Сейчас поставлю». Император распорядился, чтобы принесли лестницу, потому что скрижаль уже установили высоко над воротами. Но Кобо Дайси, стоя перед воротами на мостовой, подбросил свою кисть в воздух. Мазнув по скрижали, кисть оставила восхитительный тэн и упала в руки мастера.

Кобо Дайси также расписал скрижаль на воротах Кока-мон в императорском дворце в Киото. Рядом с воротами жил человек по имени Кино Момоэ. Он поднял на смех иероглифы, написанные Кобо Дайси, и, указав на один из них, заявил: «Эта закорючка похожа на чванливого борца». В ту же ночь Момоэ приснилось, что к его кровати подкрался и с кулаками набросился на него борец. Взвыв от боли, спящий проснулся и увидел, как борец взвился в воздух и, заняв свое место на скрижали, обратился в иероглиф, над которым насмехался Момоэ.

Был еще писец по имени Ономо Току, славившийся своим талантом и насмехавшийся над некоторыми иероглифами, написанными Кобо Дайси на табличке ворот Сукаку-мон. Писец с издевкой указал на знак «су» и сказал: «Этот знак напоминает слово „рис“». В ту же ночь ему приснилось, что иероглиф превратился в человека, и тот избил его, истоптал его лицо ногами на манер комэцуки, молотильщика риса, прыгающего, чтобы привести в движение цепы, вышелушивающие рис, и при этом приговаривал: «Ты понял? Меня прислал Кобо Дайси». Проснувшись, писец обнаружил, что он весь в синяках и кровоподтеках, как человек, которого долго топтали ногами.

Через много лет после смерти Кобо Дайси обнаружилось, что названия, написанные им на двух воротах императорского дворца – Бифуку-мон (ворота Прекрасной Судьбы) и Кока-мон (ворота Бесподобного Величия), почти стерлись от времени. Император приказал дайнагону[6] по имени Юкари подновить скрижали. Юкари, однако, памятуя, чем кончились другие попытки, боялся исполнять указание императора. Опасаясь божественного гнева Кобо Дайси, он сделал подношения и в молитве попросил у него разрешения на выполнение задания. В ту же ночь Кобо Дайси явился дайнагону во сне, ласково улыбнулся и сказал: «Выполни работу, как требует император, и ничего не бойся». Юкари, как написано в книге «Хонтё мондзуй», восстановил таблички в первый месяц четвертого года эры Канко.

Все эти истории мне рассказал мой друг Акира.

Глава третья

Дзидзо

Часть 1

Я провел за осмотром синтоистских и буддийских храмов еще один день. Мне попадалось на глаза много любопытных вещей, но я так и не увидел лика Будды.

Раз за разом утомленно поднимался я по каменным ступеням, проходил под воротами с гаргульями в виде слоновьих и львиных голов, вступал, сняв обувь, в пахучие сумерки и волшебные цветники из позолоченных бумажных цветков лотоса, дав привыкнуть глазам к полумраку, высматривал образ Будды, но нигде не находил его. Кругом одно лишь сочное, сбивающее с толку мерцание едва различимых предметов, неотчетливая роскошь алтарей, усеянных причудливыми бронзовыми завитками с позолотой, сосуды неопределенной формы, набранные золотом загадочные тексты, мистически поблескивающие подвески – внешнее обрамление алтарей с плотно закрытыми дверцами.

На меня большое впечатление произвела та радость, с какой местный люд отправляет свою веру. Никакой мрачности, суровости и подавленности. Нет ничего напоминающего хотя бы торжественность. Светлые дворы и лестницы храмов полны смеющейся детворы, играющей в незнакомые игры. Мамаши, приходящие помолиться, позволяют своим карапузам ползать по циновкам и пищать. Люди относятся к своей религии легко и непринужденно. Они бросают деньги в большие ящики для подаяний, хлопают в ладоши, бормочут короткую молитву и выходят за порог храма, чтобы посмеяться и выкурить маленькую трубочку. В некоторые храмы прихожане вообще не заходят – стоят у дверей и молятся несколько секунд, затем делают маленькие подношения. Благословенны те, кто не трясется от ужаса перед созданными ими богами.

Часть 2

Акира с улыбкой отвешивает поклон у дверей. Он сбрасывает сандалии, оставшись в белых носках с пальчиками, и с еще одной улыбкой и поклоном опускается в приготовленное кресло. Акира интересный юноша. Гладкое безбородое лицо, чистая бронзовая кожа, иссиня-черные волосы, челкой падающие на лоб до самых бровей, а также длинная одежда с широкими рукавами и белоснежные носки делают его похожим на японскую девушку.

Я хлопаю в ладоши, чтобы служащие гостиницы принесли чай, который Акира называет китайским. От предложенной сигары он отказывается, предпочитая трубку. Акира достает из-за пояса японский футляр для трубки, который одновременно служит кисетом, достает из него маленькую бронзовую трубку с чашечкой, на которой едва уместилась бы горошина, вынимает из кисета щепоть табака, нарубленного так тонко, что он напоминает волоски, набивает, скатав шарик из табака, трубку и раскуривает ее. Курит он взатяжку, выпуская дым через ноздри с промежутком около половины минуты – три маленьких облачка, после чего опустевшая трубка возвращается в футляр.

Тем временем я рассказываю Акире историю о своих безуспешных поисках.

– О, вы можете сегодня увидеть Будду, – говорит он, – если посетите со мной храм Котоку-ин. Ведь сегодня Камбуцуэ – День рождения Будды. Но эта статуя мала, всего несколько дюймов. Если хотите увидеть большую, надо съездить в Камакуру. Там есть Будда, сидящий на лотосе, высотой пятьдесят футов.

Я иду вместе с Акирой. Он обещал показать мне кое-что любопытное.

Часть 3

От храма доносятся веселые голоса, на лестнице полно улыбающихся матерей со смеющимися детьми. Во дворе я вижу женщин с младенцами у лакированного стола, стоящего перед порогом храма. Женщины, принося обычные дары, зачерпывают деревянным черпаком странной формы немного чая и выливают его на статую, затем наполняют черпак второй раз, пьют сами и дают попить младенцам. Это ритуал омовения Будды.

Рядом с лакированным столом и сосудом, наполненным сладким чаем, стоит подставка пониже с храмовым колоколом в форме большой миски. Подходит священник и ударяет по колоколу обернутым тканью деревянным молоточком. Колокол издает фальшивый звук. Священник заглядывает внутрь и извлекает из колокола улыбающегося маленького ребенка. Мать со смехом бежит забрать проказника. Священник, женщина и ребенок смотрят на нас с неподдельным, заразительным весельем.

Акира уходит, оставив меня поговорить с одним из служащих храма, и вскоре возвращается с загадочной лаковой шкатулкой длиной примерно в один фут и шириной четыре дюйма с каждой стороны. В стенке проделано отверстие, крышка отсутствует.

– Если заплатить два сена, – говорит Акира, – можно узнать будущее, уготованное вам богами.

Я протягиваю два сена, Акира встряхивает шкатулку. Из нее выпадает узкая бамбуковая дощечка с китайскими иероглифами.

– Кити! – восклицает Акира. – Удача! Номер пятьдесят один.

Он встряхивает шкатулку еще раз. Выпадает еще одна дощечка.

– Дайкити! Очень большая удача. Номер девяносто девять.

Шкатулка встряхивается в третий раз. Появляется новое предсказание.

– Кё! – восклицает Акира. – Нас постигнет неудача. Номер шестьдесят четыре.

Он отдает шкатулку священнику и получает от него три загадочные записки с номерами, соответствующими номерам на бамбуковых дощечках. Маленькие бамбуковые дощечки для гадания называются омикудзи.

Акира переводит текст под номером пятьдесят один: «Тот, кто вытащит это омикудзи, должен жить согласно небесному закону и поклоняться Каннон. Если он болен, то излечится. Если он что-то потерял, то найдет пропажу. Если ему предстоит суд, он выиграет тяжбу. Если он любит женщину, он ее определенно добьется, но ему придется подождать. Его ожидает множество счастливых событий».

Бумажка с дайкити практически повторяет первую, но в ней вместо Каннон поклоняться предписывается божествам богатства и процветания Дайкокутэн, Бисямонтэн и Бэндзайтэн, и говорится, что влюбленному счастливчику не придется долго ждать.

Записка с кё содержит иное предсказание: «Тот, кто вытащит это омикудзи, поступит хорошо, если будет подчиняться небесному закону и поклоняться Каннон Милосердной. Если он болен, то болезнь еще более усугубится. Если он что-то потерял, то никогда не найдет пропажу. Если ему предстоит суд, он проиграет тяжбу. Если он любит женщину, то лучше оставить всякую надежду добиться ее. Избежать самых ужасных бедствий поможет лишь величайшее благочестие. Его удел не сулит удачи».

– И все-таки мы везучие, – заключает Акира. – Мы два раза из трех вытащили счастливую дощечку. А теперь пойдем посмотрим на еще одну статую Будды.

И Акира ведет меня по любопытным улочкам в южную часть города.

Часть 4

Перед нами вырастает холм с широкими каменными ступенями, ведущими на вершину, скрытую под сенью кедров и кленов. Мы поднимаемся. Я вижу впереди пару настороженных львов Будды – самец угрожающе разинул пасть, самка сидит со сжатыми челюстями. Пройдя между ними, мы попадаем в просторный двор, в дальнем конце которого возвышается величественное деревянное сооружение.

Перед нами храм с кровлей, крытой крашенными синей краской медными плитками, с косыми карнизами, гаргульями и драконами. Все это с годами выцвело до однородного тона. Бумажные перегородки раздвинуты, однако изнутри слышится ритмичное песнопение, говорящее о том, что в храме идет полуденная служба. Монахи нараспев произносят слова текста на санскрите, написанного китайским письмом, – сутру под названием «Сутра белого лотоса высшего учения». Один из произносящих молитву отбивает такт, ударяя обернутым парусиной молоточком по причудливому предмету, формой напоминающему голову дельфина. Этот предмет, мокугё, покрыт лаком алого и золотистого цвета и издает гулкий, раскатистый звук.

Справа от главного храма находится жертвенник, от которого в воздухе растекается аромат тлеющих благовоний. Я смотрю сквозь голубые струйки дыма, поднимающегося от полудюжины крохотных палочек, вставленных в наполненную пеплом угольницу, и вижу в глубине темнолицего Будду в тиаре со склоненной головой и сложенными вместе ладонями. Точно так же сложены руки японцев, стоящих на солнце и молящихся у порога храма. Статуя вырезана из дерева, имеет грубые черты и раскраску, но спокойное лицо Будды обладает ненавязчивой красотой.

Обойдя храм с левой стороны, я нахожу новую лестницу, ведущую к еще более высокой и загадочной части холма, скрытой могучими деревьями. Я поднимаюсь по ступеням под бдительным взором двух маленьких каменных львов и окунаюсь в прохладную тень, где меня встречает совершенно непривычная картина.

Бесконечно древние деревья отбрасывают на землю густую, почти черную тень, солнце проникает сквозь пышную листву крохотными редкими пятнышками. Мягкий, торжественный свет выделяет из полумрака причудливый набор неведомых силуэтов – огромную коллекцию серых, замшелых каменных столбов с вырезанными на них китайскими иероглифами. А над ними, за ними и еще выше подобно густым камышам на болоте торчат тонкие, длинные деревянные плашки, исписанные все теми же письменами. В зеленой полутьме видны тысячи, если не десятки тысяч таких дощечек.

Еще до того, как я успеваю рассмотреть все подробности, я понимаю, что оказался в хакаба – очень старом буддийском кладбище.

На японском такие дощечки называются сотоба[7]. Все они имеют зарубки по краям и с обеих сторон покрыты иероглифами. Одну надпись – «приобщение к Будде» – делают под именем усопшего. Надпись на обратной стороне содержит фразу на санскрите, смысл которой давно забыт даже монахами, выполняющими похоронные ритуалы. Первую такую дощечку втыкают в землю рядом с могилой, когда устанавливают монумент (хака), потом по одной каждые семь дней в течение сорока девяти суток, затем еще одну по истечении ста дней, еще одну через год и так три года подряд, после чего новые дощечки втыкают с возрастающим интервалом еще сто лет.

Почти в каждой группе плашек я вижу довольно новые, сделанные из некрашеного белого дерева, вперемешку со старыми – серыми и даже черными от времени. Есть также настолько древние, что надписи давно стерлись с их поверхности. Некоторые дощечки лежат на скудной глинистой земле. Сотни едва держатся, и даже легкий ветерок колышет их, заставляя постукивать друг о друга.

Не менее необычны и даже более интересны каменные столбы. Их форма, как мне сказали, представляет собой пять буддийских элементов – куб, поддерживающий шар, на котором покоится пирамида, а на ней – неглубокая квадратная чаша с приподнятыми полукруглыми концами. Посреди чаши установлена каменная луковка с заостренным верхом. Эти фигуры олицетворяют Землю, Воду, Огонь, Ветер и Эфир, пять элементов, из которых состоит тело и на которые оно распадается после смерти. Отсутствие шестого элемента – Мудрости – воздействует сильнее, чем любое его изображение. Тем не менее символический смысл отсутствия Мудрости совершенно чужд представлениям, которые оно порождает в уме западного человека.

Среди памятников много низких квадратных столбиков с плоской верхушкой и японскими знаками, написанными черной или золотой краской либо вырезанными прямо на каменной поверхности. Кроме того, тут есть вертикальные стелы различной формы и высоты, как правило с закругленным верхом и рельефами. Наконец, я вижу россыпь угловатых камней, украшенных узорами и надписями только с одной, гладкой стороны. Само разнообразие форм этих камней, похоже, имеет какое-то значение. Как видно, каждый из них обтесали с пяти сторон и перпендикулярно установили на подставку, но каким именно образом, я так и не смог определить.

Сами постаменты имеют разную конструкцию. Большинство снабжены выступом перед установленным на них изваянием, в котором сделаны одно большое овальное углубление и две маленькие дырочки по бокам. Последние служат для курения фимиама. В большое углубление наливают воду. Для чего именно – мне неведомо. Мой спутник потом объяснил, что наливать воду в память о мертвых – древний японский обычай. По бокам монумента стоят бамбуковые стаканчики для цветов.

Многие скульптуры изображают Будду медитирующим, предостерегающим и даже спящим – с умиротворенным, мечтательным лицом ребенка, но японского ребенка. Это выражение означает нирвану. Надгробия часто украшает типичный рельеф – два цветка лотоса с переплетенными стеблями.

В одном месте я вижу надгробие с английским именем и неуклюже высеченный крест над ним. Священники-буддисты воистину наделены блаженной терпимостью, ведь это могила христианина!

Все могильные постройки имеют отколотые уголки и покрыты трухой и мхом. Серые каменные изваяния стоят плотными рядами с промежутками всего в несколько дюймов, их здесь многие тысячи, и все они прячутся в тени высоких деревьев. В древесных кронах воздух оглашают сладким пением мириады птиц. Далеко внизу, у подножия лестницы, слышен меланхоличный распев монахов, похожий на гудение пчел.

Акира молча ведет меня, спускаясь по ступеням с другой стороны холма, в старую часть кладбища. С верхней площадки я вижу группу гигантских памятников, массивных, высоких, сплошь покрытых мхом от времени, с иероглифами, прорезанными в сером камне на глубину двух дюймов. За ними вместо тонких дощечек стоят большие сотоба от двенадцати до четырнадцати футов высотой, толстые, как стрехи храмовой кровли. Это могилы священников.

Часть 5

Спустившись по тенистым ступеням, я вижу перед собой шесть небольших статуй примерно три фута высотой, выстроившихся в ряд на одном длинном пьедестале. Первая держит буддийскую шкатулку для благовоний, вторая – лотос, третья – посох паломника (цуэ), четвертая перебирает буддийские четки, пятая, сложив ладони, стоит в молитвенной позе, шестая держит в одной руке сёкудзо, посох нищенствующего монаха с прикрепленными к верхушке шестью кольцами, а в другой – магический камень (чинтамани), исполняющий все желания. Лица всех шестерых фигур одинаковы, каждая отличается от другой лишь позой и характерным атрибутом, все едва заметно улыбаются. На шее каждой фигуры висит холщовая торба, наполненная галькой. Галька навалена вокруг ступней, лежит на коленях и на плечах статуй. Маленькие камешки покоятся даже на каменных ореолах фигур. По-детски мягкие лица дышат древностью, загадочны и невыразимо трогательны.

Статуи называются на местном языке «року Дзидзо» – шесть Дзидзо. Такие скульптуры можно видеть на многих японских кладбищах. Они представляют собой наиболее прекрасную и добрую фигуру японской народной веры – очаровательное божество, заботящееся о душах маленьких детей, дающее им утешение в неспокойных местах и охраняющее их от злых демонов.

– Почему к стопам фигур складывают камешки? – спросил я.

Оказывается, что души умерших детей вынуждены строить в качестве покаяния башни из камней в Сай-но Каваре, месте, куда все дети попадают после смерти. Демоны Они разбрасывают сложенные детьми кучки камней, пугают и тиранят детей. Малыши бегут искать защиты у Дзидзо, он прячет их в своих больших рукавах, утешает и оберегает от демонов. Каждый камешек, возложенный к ногам Дзидзо с искренней молитвой, помогает душе ребенка в Сай-но Каваре выдержать долгое покаяние[8].

– Все маленькие дети, – говорит молодой послушник с такой же доброй улыбкой, как у Дзидзо, – обязательно отправляются в Сай-но Кавару после смерти. Там они играют с Дзидзо. Сай-но Кавара находится у нас под ногами, под землей[9]. У одежды Дзидзо длинные рукава. Дети, играя, тянут за них. Они развлекаются, насыпая перед Дзидзо кучки камней. Округлые камешки, которые вы видите на статуях, положили туда люди в память о малышах – как правило, матери умерших детей, молящиеся Дзидзо. Взрослые, когда умирают, не попадают в Сай-но Кавару[10].

Молодой послушник ведет нас между могилами навстречу новым неожиданным сюрпризам, показывая каменные изваяния божеств.

Некоторые из них трогательны, все без исключения интересны, а отдельные положительно красивы.

Приличное количество из них имеют нимбы. Многие стоят на коленях, сложив руки, совсем как фигуры святых в христианском искусстве. Другие, с цветками лотоса в руках, словно спят и видят медитативные сны. Одна из фигур сидит на свернутом кольцами огромном змее. Еще одна с прической, напоминающей тиару, имеет шесть рук – одна пара сложена в молитве, остальные вытянуты и держат различные предметы. Эта статуя стоит на повергнутом демоне, сидящем на корточках с опущенным лицом. Очередная фигура вырезана в виде рельефа и обладает огромным количеством рук. Первая пара – со сложенными вместе ладонями, а из-за плечевой линии во все стороны неясно выступают множество рук, воздушных, духовных, сжимающих всякого рода предметы, как видно, в ответ на вознесенные молитвы, символизирующие, вероятно, всемогущество любви. Это один из образов Каннон, доброй богини милосердия, отвергшей покой нирваны ради спасения человеческих душ, которую чаще всего изображают в образе прекрасной молодой женщины. Перед нами образ Сэндзю-Каннон (Каннон Тысячерукой). Неподалеку расположена большая плита, в верхней части которой высечен рельефный образ Будды, медитирующего над лотосом. Внизу вырезаны три маленькие причудливые фигурки обезьян: одна закрывает руками глаза, другая – уши, третья – рот.

– Что они символизируют? – спрашиваю я.

Мой друг отвечает, повторяя жесты каждой из обезьян:

– Не вижу плохого, не слышу плохого, не говорю плохое.

Наконец, после пространных расспросов и уточнений, я начинаю различать некоторых богов в лицо. Фигура, сидящая на лотосе с мечом в руке в окружении колеблющегося пламени, – это Фудо, Будда Неподвижный, Будда Неизменный. Меч символизирует ум, огонь – силу. Вот медитирующий Будда со связкой веревок, сдерживающих страсти и желания. Вот дремлющий Будда с невероятно мягким выражением на японском, почти детском лице – глаза закрыты, рука подпирает щеку. Нирвана. А вот прекрасная фигура девы, стоящая на цветке лилии. Это Каннон, японская мадонна. Еще одна сидящая фигура держит в одной руке вазу, подняв вторую в назидательном жесте, – Якуси, Будда-Лекарь, врачеватель душ.

Я также вижу фигуры животных. Олень из легенд о рождении Будды, изящно высеченный из белоснежного камня, стоит на вершине торо, молельного фонаря. На одной из могил я замечаю превосходно выбитое изображение рыбы или скорее даже прообраза рыбы, которой в духовных целях придана художественная гротескность. Она похожа на дельфина из греческого искусства и украшает верхушку памятной колонны. Широкие разинутые челюсти с острыми зубами. Рыба покоится на каменном надгробии с именем усопшего. Спинной плавник и хвост стилизованы до совершенства. «Это мокугё», – говорит Акира. Это тот самый буддийский символ, что и полый деревянный предмет, покрытый алым и золотым лаком, по которому монахи бьют обернутым тканью молоточком, декламируя сутру. Наконец, я замечаю группу сидящих животных мифической породы с гибкими фигурами, как у борзых. «Кицунэ, – говорит Акира, – лисицы». Узнав их назначение, я действительно признаю в них лисиц, стилизованных и невероятно изящных. Они высечены из серого камня. Продолговатые, узкие, зловещие, сверкающие глаза, зубы оскалены. Странные, очень странные создания, слуги богини рисовых полей Инари. И пришли они не из буддийской иконографии, а из синтоизма.

На этих могилах нет надписей, похожих на западные эпитафии, – одни лишь имена членов клана, покойников и их родственников, да еще скульптурный герб, обычно в виде цветка. Все надписи на сотоба на санскрите.

Чуть дальше я нахожу новые статуи Дзидзо – одиночные изваяния на усыпальницах. Одно из них столь очаровательно, что не хочется уходить. Лик Дзидзо добрее, чем у Христа на любой иконе. Изваянный в белом камне приятель покойных детей сам напоминает прекрасного мальчика с грациозно полуопущенными веками и лицом, которому улыбка придает райское выражение. Только буддийское искусство способно изобразить улыбку, исполненную такой бесконечной любви и высочайшей доброты. Лицо Дзидзо воистину настолько прекрасно, что в просторечии люди называют симпатичных людей «Дзидзо-као» – лицо, как у Дзидзо.

Часть 6

Мы выходим на окраину кладбища и большой рощи.

Какое ласковое солнце, какой ясный день, полный душевной благодати, открываются за деревьями! Небо в тропиках всегда казалось мне настолько низким, что, кажется, протяни руку с крыши дома и окунешь пальцы в теплую жидкую синеву. Но здешнее небо намного мягче, бледнее и выгибается таким высоким куполом, словно рассчитано для намного большей планеты. Даже облака и те не облака вовсе, а мечты об облаках, настолько они зыбки. Это призраки облаков, прозрачные видения, иллюзии.

Я вдруг замечаю стоящего рядом ребенка, маленькую девочку, вопросительно изучающую мое лицо. Она подошла так тихо, что щебет птиц и шелест листвы скрыли звук ее шагов. На ней грубая японская одежда, но ее глаза и свободно ниспадающие светлые волосы явно не японские. Васильковыми глазками на меня смотрит призрак другого народа, возможно, моего собственного. Странное место для игр ты себе выбрала, дитя мое. Не кажутся ли все эти фигуры твоей маленькой душе странными и чуждыми? Да нет, похоже, странным в твоих глазах выгляжу только я. Ты, как видно, не знала свою другую половину и мир твоего отца.

Полукровка, бедная и красивая, в чужом порту. Не лучше было бы тебе играть с мертвыми детьми, дитя мое? Не лучше ли блеска этого мягкого голубого света неведомая тьма? Там о тебе позаботился бы добрый Дзидзо, спрятал бы тебя в своих широких рукавах, оберегал бы тебя от демонов, играл бы с тобой в сумраке. А это твоя брошенная мать? Просит милостыню, с терпеливой японской улыбкой молча указывая на твою красоту? Не лучше было бы ей класть камешки на колени милого бога, чтобы ее дочь обрела покой?

Часть 7

– Ох, Акира! Вы должны больше рассказать мне о Дзидзо и призраках детей в Сай-но Каваре.

– Я не могу рассказать больше, – отвечает улыбкой Акира на мое любопытство, – но, если вы поедете со мной в Кубояму, я покажу вам в одном из местных храмов изображения Сай-но Кавары, Дзидзо и Суда над душами.

Мы отправляемся на двух рикшах в храм Ринко-дзи в Кубояме. Рикши резво пробегают милю по пестрым узким японским улочкам, затем полмили по живописным пригородным дорогам в обрамлении садов. За подстриженными живыми изгородями прячутся легкие, грациозные, словно сплетенные из лозы, домики. Затем, покинув коляски, мы пешком поднимаемся по зеленым холмам, пересекая участок с полями и фермами. После долгой ходьбы под палящим солнцем мы попадаем в деревню, почти целиком состоящую из храмов и жертвенников.

Святое место – три здания, окруженные бамбуковой изгородью, – принадлежит буддийской школе Сингон. Первым делом наше внимание привлекает маленькое открытое святилище слева от входа. Это дом мертвых, внутри него стоят японские похоронные носилки. Почти напротив входа – алтарь, покрытый удивительными изображениями.

Мое внимание немедленно привлекает жуткая фигура гоблина с дырками глаз, сплошь ярко-красная, нависающая над существами меньшего размера. Пасть широко разинута, словно произносит слова мщения, брови сурово сдвинуты. На красную грудь спускается длинная алая борода. На голове – черно-золотая корона странной формы из трех секций – левая с изображением луны, правая с изображением солнца, средняя полностью черная. Ниже над черным околышем с золотой каймой пылает загадочный знак, означающий слово «царь». Из околыша слева и справа торчат вниз два позолоченных предмета, похожие на скипетры. Царь держит в одной руке почти такой же, но более крупный предмет – сяку, царский жезл.

– Это Эмма-о, повелитель тьмы, судия мертвых, хозяин подземного царства[11], – объясняет Акира. – Когда японцы хотят сказать, что кто-то ужасно выглядит, они говорят «у него лицо, как у Эммы».

По правую руку от властелина подземного царства на розовом лотосе со множеством лепестков стоит Дзидзо. По левую – изваяние старухи Дацуэ-ба, снимающей одежды с мертвых на берегу реки Трех Дорог, текущей по подземному миру. Одеяния старухи – светло-голубого цвета, волосы и цвет кожи белые, лицо покрыто странными морщинами, маленькие, острые глазки смотрят неприветливо. Статуя очень старая, краска местами облупилась, придавая ей зловещий лепрозорный облик.

Здесь есть также изваяния богини моря Бэнтэн и Каннон, сидящих на вершинах гор, образующих верхнюю часть бесподобно раскрашенного, миниатюрного ландшафта. Композицию предохраняет от неосторожных прикосновений проволочная сетка, натянутая между двумя святилищами. У Бэнтэн восемь рук, две сомкнуты в молитве, остальные вытянуты над головой и держат различные предметы – меч, колесо, лук, стрелу, ключ и волшебный камень. Ниже богини на склонах горного трона в молитвенной позе стоят десять ее спутников, еще ниже – туловище большого белого змея, чей хвост торчит из одного отверстия в скалах, а голова – из другого. У подножия горы лежит терпеливая корова. Богиня Милосердия изображена в ипостаси Сэндзю-Каннон, протягивающей множеством рук дары людям.

Но мы пришли посмотреть не на нее. Мы направляемся в соседний храм Дзенсю, где нас ждут картины рая и ада.

По дороге туда мой проводник объясняет:

– Когда кто-нибудь умирает, его обмывают и бреют, заворачивают в белые одежды паломника. На шею покойному вешают котомку паломника-буддиста (санья букуро). В нее кладут три рин[12]. Монеты отправляются в могилу вместе с усопшим.

Всем умершим, кроме детей, положено уплатить три рина, чтобы пересечь Сандзу-но-кава, Реку трех путей. Прибыв на берег реки, души мертвых встречают старуху Дацуэ-ба, она живет там вместе с мужем Кэнэо. Если старухе не заплатить три рин, она отберет у мертвого одежду и развесит ее на деревьях.

Часть 8

Храм невелик, аккуратен и пронизан лучами солнца, свободно проникающими через широко открытые сёдзи. Монахи радостно приветствуют Акиру. Как видно, они хорошо знакомы. Я делаю небольшое подношение, Акира объясняет цель нашего визита. Нас приглашают в просторное, хорошо освещенное крыло здания, выходящее в чудесный сад. На полу лежат маленькие подушки, чтобы нам было удобнее сидеть. Приносят маленькую курительную шкатулку и лакированный столик высотой около восьми дюймов. Пока один монах достает из шкафа или алькова с дверцами какэмоно, другой приносит чай и поднос со сладостями причудливой формы, сделанными из сахара и рисовой муки. Одни напоминают своей формой идеальный цветок хризантемы, другие – лотос, третьи представляют собой простые продолговатые красные лепешки с необычным рисунком – летящими птицами, цаплями, рыбками и даже миниатюрными ландшафтами. Акира берет «хризантему» и предлагает мне попробовать. Я поглощаю сахарный цветок лепесток за лепестком, ощущая острое сожаление оттого, что разрушаю такую красоту.

Между тем приносят четыре какэмоно, их разворачивают и подвешивают на вбитых в стену колышках. Мы принимаемся их рассматривать.

Какэмоно, чудеса каллиграфии, выдержанные в сдержанных тонах, оттенках лучшего в истории Японии художественного периода, покоряют своим изяществом. Рисунки очень большие – целых пять футов в длину и более трех в ширину, подкладка сделана из шелка.

Вот какие легенды они рассказывают.

В верхней части свитка расположена сцена из Сяба, мира людей, который мы назвали бы реальным, – кладбище с цветущими деревьями и скорбящими родственниками, стоящими на коленях у могил. Кладбище окутывает мягкий голубой свет японского дня.

Ниже следует мир духов. Души мертвых спускаются сквозь земную твердь. Они мелькают белыми пятнами в чернильной темноте, в странных сумерках пересекают вброд Реку трех путей, полупрозрачные, серые и высокие, как персонажи кошмара. У некоторых Дацуэ-ба отнимает одежду. Деревья вокруг гнутся под тяжестью одежд, отобранных у предшественников.

Еще ниже я вижу бегущие души, которых обгоняют кроваво-красные демоны с львиными лапами вместо ступней и наполовину человечьими лицами, а наполовину бычьими мордами. На физиономиях демонов застыла ярость минотавра. Один из них раздирает на части душу покойного. Другой принуждает души мертвых воплощаться в лошадей, собак и свиней. Воплощенные убегают в тень.

На втором какэмоно – мутный полумрак, какой ныряльщик видит в глубине моря. Посредине стоит трон цвета слоновой кости, на нем восседает страшная фигура Эммы-о, повелителя смерти, безжалостного и грозного судьи душ. Над троном парят жуткие стражи – вооруженные гоблины. Слева от Эммы-о стоит волшебное зеркало Дзёхари-но кагами, в котором он следит за состоянием душ и всем, что происходит в мире. Поверхность зеркала темна и отражает скалы и море с кораблями. На песке лежит труп с нанесенной мечом глубокой раной, убийца спешит прочь. Перед зеркалом стоит испуганная душа, которую держит в руках демон, заставляя ее смотреть, признавая в чертах убийцы самого себя. По правую руку от трона стоит плоская подставка на высоких ножках, какие ставят в храмах для подношений богам. На ней покоится некое чудовищное существо, напоминающее отрубленную голову с двумя лицами. Эти лица – свидетели: женское (принадлежащее Мирумэ) видит все, что происходит в Сяба. Второе лицо принадлежит бородатому мужчине – духу Кагухане, который чует все запахи и поэтому ведает обо всех людских делах. Рядом с ними на пюпитре лежит большая раскрытая книга – реестр всех деяний. В промежутке между зеркалом и свидетелями жмутся в ожидании суда души умерших.

Ниже видны страдания уже осужденных душ. У одного, отъявленного лжеца, демон раскаленными щипцами вырывает язык. Другие души, набитые в огненную тележку, везут на пытку. Тележки сделаны из железа, но формой напоминают тачки, которые каждый день толкают и тянут за собой по улицам босые японские рабочие, вечно повторяющие одну и ту же меланхолическую фразу: «Хайдаккэ! Хайдаккэ!» Однако демоны-возницы, голые, кроваво-красные, с ногами льва и головой быка, ведут объятые огнем тележки бегом, словно рикши.

Все души на картине принадлежат взрослым.

На третьем какэмоно во тьме пылает топка, в которой вместо дров горят души умерших. Демоны ворошат огонь железными кочергами. Сверху сквозь полную черноту падают головой вниз новые души.

Под этой сценой расположен сумрачный ландшафт. Призрачно-голубой, призрачно-серый мир холмов и долин, по которому змеится река Сай-но Кавара. По берегам бледной реки духи маленьких детей пытаются складывать горки из камней. Детские души очень красивы, они похожи на настоящих японских детей (просто удивительно, как тонко чувствуют и выражают детскую красоту художники Японии). Каждый ребенок одет в короткое белое платьице.

На заднем плане страшный дьявол разбросал железной дубинкой кучку камней, только что сложенную ребенком. Маленький дух плачет перед разбросанными камешками, закрыв ручками лицо. Демон скалит зубы. Другие дети тоже плачут. Но чу! Вот идет Дзидзо, весь состоящий из света и доброты, его слава следует за ним по пятам, словно полная луна, он держит сякудзё, свой священный посох, маленькие духи ловят его и цепляются за него, попадая в защищенный круг. Другие дети держат Дзидзо за широкие рукава, а одного ребенка божество прижимает к груди.

Ниже Сай-но Кавары простирается еще один сумрачный мир – дикие заросли бамбука. В нем маячат только женские фигуры в белых одеждах. Они плачут, с пальцев капает кровь. Женщинам веками приходится, сдирая ногти, вырывать острые побеги бамбука.

На четвертом какэмоно в лучах славы купаются Дайнити-нёрай, Каннон-сама, Амида Будда. Так же далеко под ними, как далек ад от рая, расположено озеро крови, в котором плавают души умерших. Берега озера, словно челюсти акулы зубами, утыканы острыми мечами. Демоны гонят по склонам испуганные души. Но из алого озера поднимается что-то, похожее на кристалл, – прекрасный, чистый фонтан, напоминающий стебель цветка, волшебный лотос, подносящий душу к стопам монаха, стоящего на краю пропасти. Это он силой своей молитвы вызвал к жизни цветок лотоса, спасший душу несчастного.

Увы, других какэмоно нет. Когда-то их было много, но теперь они утеряны.

Нет, я ошибся. Священник в каких-то закоулках нашел еще одно, очень большое какэмоно. Он разворачивает свиток и вешает его рядом с другими. Какая прелесть! Однако какое отношение этот рисунок имеет к вере или духам? На переднем плане – сад на берегу моря или большого синего озера. Такой сад есть в Канагаве. Он полон изысканных миниатюрных ландшафтов с водопадами, гротами, прудами с лилиями, резными мостиками и деревьями в белоснежных цветках. Над спокойными лазурными водами нависают изящные беседки. На заднем фоне плывут продолговатые, яркие стаи мягких косых облаков. За ними – крыша на крыше – возвышаются сказочно величественные дворцовые постройки, разрезающие золотистую дымку жаркого летнего дня, воздушные, голубые, легкие, как сон. В садах есть люди – прелестные японские девушки. Но их венчики сверкают, как звезды. Они тоже духи!

Это рай, Гокураку. Божественные фигуры изображают босацу. Присмотревшись, я различаю чудесные причудливые детали, которые поначалу не заметил.

Очаровательные создания работают в саду – ухаживают за распускающимися цветками лотоса, осыпают лепестки каким-то небесным составом, помогающим цветению. Раскраска цветов не от мира сего. Некоторые бутоны уже раскрылись, в их сияющей, словно рассвет, середине сидят крохотные голенькие младенцы. У каждого есть нимб. Это безмятежное рождение новых Будд хотокэ. Одни чрезвычайно малы, другие чуть больше, все они, похоже, подрастают, заботливые няньки кормят их амброзией. Один младенец уже выполз из цветка-колыбели и следует за небесным Дзидзо к далекому яркому свету.

В голубой выси парят тэннин, ангелы буддийского рая, девы с крыльями феникса. Одна играет плектром из слоновой кости на струнном инструменте, как танцовщица на сямисэне, другие дуют в странного вида китайские флейты, состоящие из семнадцати трубок, которые до сих пор используются на священных концертах в больших храмах.

Акира говорит, что этот рай похож на Землю. Несмотря на небесные цветки лотоса райский сад такой же, что и земные сады, а в синих кровлях небесных жилищ он видит напоминание о чайных салонах города Сайкио[13].

Хотя… Что такое рай в любом вероисповедании, как не идеальное повторение и продолжение счастливых воспоминаний, мечты о былых днях, заново возрожденных и увековеченных? И если вы думаете, что японский идеал слишком прост и наивен, что в жизни насущной есть много чего, заслуживающего своего места в картине райской жизни поперед воспоминаний о японских садах, храмах и чайных домиках, то, вероятно, считаете так потому, что вы не знаете Японии, не видели мягкой, прелестной голубизны ее неба, ласковых оттенков ее водоемов, скромного величия ее солнечных дней, изысканное обаяние ее интерьеров, в которых любой предмет взывает к твоему эстетическому чувству, потому что он не просто изготовлен, а взлелеян с любовью и заботой.

Часть 9

– А это васан Дзидзо, – говорит Акира, снимая с полки в алькове храма потрепанную японскую книгу в синей обложке. – По-вашему гимн или псалтырь. Этой книге двести лет. Она называется «Легенда о гудящей Сай-но Кавара».

Акира читает вслух гимн, посвященный Дзидзо, легенду о шепоте духов малышей и ритмично гудящей, словно песня, реке Сай-но Кавара:

Не из здешнего мира сия скорбная история.

Повесть о Сай-но Каваре,

У подножия горы Сидэ;

Не из здешнего мира легенда сия, а все же грусть навевает.

Ибо в Сай-но Каваре сошлось

Множество детей возраста нежного:

Малютки двух лет иль трех,

Ребятишки четырех иль пяти,

Все – не старше десяти.

В Сай-но Каваре собрались они вместе.

И слышен их глас, полный тоски по родителям,

Плач по матерям и отцам —

«Люблю маму! Люблю папу!» —

Нет в этом мире тяжелее плача,

Чем плач детей,

Ведь звук его пронзит и плоть и кость.

Воистину печален труд их —

Сбирать камни на берегу реки,

Чтоб воздвигать молитвенную башню;

Молясь за счастие отца, построят башню первую,

Молясь за счастье матери, вторую башню строят,

Молясь за братьев и сестер, за всех,

кого любили дома,

Возводят третью башню.

Такие днем у них ничтожные затеи.

Но стоит солнцу сесть за горизонт,

Как Они, ада демоны, возникнут

И скажут им: «Что делаете тут?

Глядите! Предки ваши все на земле живут

Без мысли о святых обрядах и приношениях,

Лишь вас оплакивают с рассвета до заката:

„Как жалко! Увы! Как немилосердно!“

Воистину, причина всех страданий ваших —

Лишь плач да скорбь родительская».

Они же говорят: «Нет, не вините нас!»

Демоны рушат насыпные башни,

За камнем камень круша дубиною железной.

Но, чу! Является учитель Дзидзо.

Ступает тихо и говорит рыдающим малюткам:

«Милые, не бойтесь! Отбросьте страх навек!

Бедные детские души, как ваши жизни были коротки!

Как рано вам пришлось свершить мучительное

странствие в Мэйдо —

Долгий путь до Царства Мертвых!

Доверьтесь мне! Я и отец и мать для вас в Мэйдо,

Родитель всех детей во Царстве Мертвых».

И он окутывает их одежд сияющим подолом;

Так милость проявляет, жалея каждое дитя.

К тем, кто ходить еще не научился, – протягивает крепкий сякудзё;

Ласкает малышей и к сердцу прижимает.

Так милость проявляет, жалея каждое дитя.

Наму Амида Буцу![14]

Глава четвертая

Паломничество на Эносиму

Часть 1

Камакура – отсталая деревня, зажатая между двумя лесистыми холмами, через которую пролегает канал. Старые японские домики тусклого цвета выдержаны в нейтральных тонах, над деревянными стенами и бумажными сёдзи высятся очень крутые крыши, крытые тростником. Зеленые островки на скатах крыш – какая-то трава, а на самой верхушке, на гребне, растут роскошные кустики аира (янесёбу[15]) с красивыми пурпурными цветками. В теплом воздухе смешиваются запахи сакэ, супа из водорослей, острой местной редьки дайкона и вездесущий сладковатый, густой, тяжелый аромат благовоний, курящихся перед алтарями богов.

Акира нанял для нашего паломничества двух рикш. Мир накрыт голубым куполом неба без единого пятнышка. Земля нежится в лучах щедрого солнца. И все же, пока мы едем вдоль берега крохотного ручья между трухлявыми жалкими домишками с травой, растущей на крышах, меня охватывает меланхолия, невыразимое чувство одиночества. Ведь эта ветхая деревенька – все, что осталось от густонаселенных улиц могучей столицы сёгуната Ёритомо, старинного оплота феодальной власти, куда с требованием дани прибыли посланцы Хубилая, которым за их наглость отсекли головы. От бесчисленных храмов некогда величественного города сохранилась, пережив пожары XV и XVI веков, лишь малая горстка – наверняка потому, что была расположена на вершинах холмов или отгорожена от пылающих улиц широкими подворьями и рощами. Здесь, в великом безмолвии разрушающихся храмов, доживают свой век древние боги, лишившиеся прихожан и подношений, окруженные заброшенными рисовыми полями, где похожий на звук прибоя шум стоявшего здесь и исчезнувшего большого города сменился кваканьем лягушек.

Часть 2

Первый великий храм – Энгаку-дзи – предлагает пересечь канал по маленькому мосту, за которым стоят внешние крытые ворота. Линии кровли изящны, но не изогнуты. За воротами открывается внушительная лестница с широкими ступенями, ведущая через пышную рощу на террасу, где находятся вторые ворота. Они поражают своими размерами. Это колоссальная постройка в два этажа высотой с огромными плавными изгибами крыши и мощным коньком – все древнее, китайское, грандиозное. Воротам больше четырех столетий, но кажется, что время не оставило на них следа. Вся массивная сложная надстройка покоится на простых круглых колоннах и поперечных балках. Широкие стрехи утыканы птичьими гнездами, щебет льется сверху, словно водопад с обрыва. Постройка огромна и поражает своей уверенной силой, при этом она чрезвычайно сурова – здесь нет резьбы, гаргулий или драконов. Тем не менее лабиринт торчащих из-под стрех деревянных брусьев превосходит все ожидания – настолько гротескными и причудливыми выглядят украшения в других местах. Ты озираешься по сторонам в поисках львиных голов, слонов и драконов, а видишь одни прямоугольные концы балок, ощущая не столько разочарование, сколько изумление. Величие этого здания невозможно улучшить никакими резными выкрутасами.

За воротами начинается еще одна длинная лестница с широкими ступенями, стоят вековые деревья с густой листвой, и, наконец, на террасе появляется сам храм с двумя прекрасными каменными фонарями (торо) у входа. Архитектурой он напоминает ворота, но стиль не столь помпезен. Над входом висит табличка с китайскими знаками, означающими «Сокровищница великого чистого сияющего света». Однако вход в святыню перегорожен несколькими деревянными брусьями, и рядом нет никого, кто бы мог пропустить нас внутрь. Заглянув в промежуток между брусьями, я увидел в полумраке мощенный мраморными квадратами пол, затем ряд массивных деревянных колонн, поддерживающих едва различимую высокую крышу, а в дальнем конце между колоннами – огромную статую Сяки с черным лицом и в золотых одеждах, восседающую на гигантском лотосе диаметром добрых сорок футов. Справа от него стоит загадочная белая фигура со шкатулкой для благовоний, слева – еще одна белая фигура, молитвенно сложившая руки. И та, и другая нечеловеческого роста. Увы, в храме слишком темно, чтобы разглядеть, кого они представляют – учеников Будды, богов или святых.

Позади храма расстилается большущая роща из древних кедров и сосен. Между ними густо растет бамбук, перпендикулярно вздымающий стволы-мачты, чтобы смешать свой плюмаж с густой листвой гигантов. Такую бесподобную картину увидишь только в тропиках. В тени деревьев пролет широких ступеней полого поднимается к еще одному, более древнему храму. Поднявшись по ним, мы выходим к новым воротам – не таким внушительным, как китайская постройка, через которую мы только что прошли, но по-своему чудесным, причудливым, облепленным драконами, каких скульпторы больше не вырезают, забыв, как это делается, – крылатыми драконами, поднимающимися из бурного водоворота или спускающимися в него. Пасть дракона на левой половине ворот закрыта, правый дракон угрожающе ее разинул. Драконы, как и львы Будды, бывают мужского и женского пола. Водовороты и гребни волн выделяются из поверхности скрижали с невероятной рельефностью. Как будто завитки и струи, вырезанные из серого дерева, закалились временем и приобрели твердость камня.

В притаившемся сзади маленьком храме нет образа Будды. В нем хранятся лишь сяри – угли от похоронного костра Будды, привезенные из Индии.

Часть 3

– Пойдем посмотрим на большой колокол, – предлагает Акира.

Мы сворачиваем налево, спускаемся по тропе, проложенной меж скал высотой семь-восемь футов и окруженной защитными стенами, позеленевшими от мха, и выходим на чрезвычайно ветхие ступени, где из всех щелей повылезала трава. По этой тропе ступало столько ног, что ступени превратились в сточенные обломки, по которым неприятно и даже опасно идти. Мы поднимаемся на вершину холма без происшествий и видим небольшой храм, у входа в который нас с улыбкой и поклоном встречает пожилой монах. Мы отвечаем на приветствие. Войдя в храм, я нахожу справа цуриганэ – великий колокол.

Колокол подвешен под высоким навесом со скошенной китайской крышей. Навскидку он не меньше девяти футов высотой и пяти футов в диаметре. На гладкой металлической поверхности вырезаны буддистские тексты. В колокол звонят с помощью тяжелого бревна, подвешенного на цепях к кровле, которое отводят и отпускают на манер стенобитного тарана. К бревну прикреплены веревки из пальмового волокна, с помощью которых его раскачивают. Если как следует оттянуть и отпустить бревно, оно ударит в специальную панель в виде лотоса на боку колокола. Такие удары, должно быть, наносились многие сотни раз, потому что, несмотря на очень плотную древесину, конец бревна превратился в выпуклый диск с рваными, выступающими краями и напоминает головку видавшего виды молотка полиграфиста.

Монах жестом приглашает меня ударить в колокол. Я сначала слегка толкаю колокол рукой, он издает мелодичное урчание. Затем я наношу удар бревном, гул раскатист, словно гром, и басовит, как звук органа. Громкий, необычный и в то же время прекрасный звон катится вдаль по холмам. За первым звуком следует новый, более мягкого тона, за ним еще один, после чего вихрем кружатся отголоски и эхо. В удивительный колокол ударили всего один раз, но он продолжает всхлипывать и стонать не меньше десяти минут!

Колоколу шестьсот пятьдесят лет[16].

В маленьком боковом храме монах показывает нам серию занятных картинок, сделанных в честь шестисотлетия отливки колокола. (Он считается священным, так как в нем живет божий дух.) В остальном храм мало чем интересен. Там есть несколько какэмоно, представляющих Иэясу и его вассалов, а по обе стороны двери, отделяющей внутренние покои от наружного святилища, стоят ростовые изображения японских воинов в старинном облачении. На алтаре во внутренней части храма вокруг миниатюрного ландшафта из крашеного дерева стоят небольшие фигуры додзи, пятнадцати юных учеников богини Бэнтэн, а перед самим алтарем – гохэй. Над ним висит зеркало, это символы синто. Святилище поменяло хозяев, когда буддийские храмы были подчинены государственной религии.

Почти в каждом знаменитом храме продаются гравюры, посвященные истории храма и его чудесным легендам. У дверей храма предлагаются несколько таких картинок. Одна из них с забавным изображением колокола повествует о легенде, которую мне пересказывает Акира.

Часть 4

В двенадцатый год Буммэй колокол зазвонил сам по себе. Те, кто насмехался в ответ на рассказ о чуде, плохо кончили, а те, кто поверил в чудо, стали процветать, и все их желания исполнились.

В то время в деревне Таманава жил человек по имени Оно-но-Кими. Он сильно болел и умер. Оно-но-Кими спустился в царство мертвых и предстал перед троном Эмма-О. Эмма, судья мертвых, сказал: «Ты явился слишком рано. Отмеренный тебе срок в мире Сяба еще не закончился. Немедленно возвращайся!» Оно-но-Кими взмолился: «Как я вернусь, если я не вижу дороги во мраке?» Эмма ответил: «Ты сможешь найти свой путь, если будешь слушать звон колокола Энгаку-дзи, который звонит в южном краю Нан-эн Будай». Оно-но-Кими отправился на юг, услышал звон колокола, нашел путь во тьме и вернулся к жизни в мире Сяба.

В то же самое время многие провинции посетил монах гигантского роста, которого никто прежде не видел и чьего имени никто не знал. Монах призывал людей молиться колоколу Энгаку-дзи. В итоге выяснилось, что рослым паломником был сам колокол, превратившийся с помощью волшебства в монаха. После этого многие молились колоколу, и их желания исполнились.

Часть 5

– Ох! Мы еще не все посмотрели, – восклицает мой провожатый, когда мы снова подходим к большим китайским воротам. Он ведет меня по другой тропе к маленькому холму, скрытому за деревьями. Лицевая часть холма высотой около ста футов, состоящая из мягкого камня, изрыта пещерами, полными монументов. Пещеры похожи на погребальные, а монументы, по-видимому, играют роль памятников. Пещеры расположены в два яруса – три наверху и две внизу. Верхние связаны с нижними вырубленной в скале узкой внутренней лестницей. Повсюду вдоль сочащихся влагой стен на постаментах установлены серые плиты такой же формы, как надгробия хака на буддийских кладбищах. На них искусно вырезаны фигуры божеств. У каждой из фигур есть нимб. Некоторые изображения наивны и незатейливы, какими бывают наши средневековые иконы. Часть из них я уже видел раньше на кладбище в Кубояме – стоящую на коленях женщину со множеством рук-теней и фигуру с прической в виде тиары, выставленным коленом и щекой, прижатой к левой руке, – жалостный, грустный символ вечного покоя. Другие, похожие на мадонн, держат в руках цветки лотоса и попирают ногами свернувшегося кольцами змея. Часть фигур не видна из-за обвалившегося каменного потолка пещеры. Проникший внутрь луч солнца выхватывает группу недоступных скульптур, наполовину заваленную обломками.

Мне объясняют мою ошибку. Скульптуры в гротах вовсе не надгробия, и передо мной не хака, а образы богини милосердия. Эти пещеры – часовни, а скульптуры воспроизводят сто образов Каннон из Энгаку-дзи. В верхней пещере в углублении скалы я вижу гранитную дощечку, на которой высечено китайскими иероглифами изречение на санскрите: «В знак преклонения великой милосердной Кандзэон, взирающей сверху, прислушивающейся к молитвам»[17].

Часть 6

Когда входишь в очередной храм – Кентё-дзи – через «Врата леса вдумчивых слов» и «Врата великой горы богатства», может показаться, что ты опять по недоразумению вернулся в Энгаку-дзи. И это не случайно: третьи ворота и внушительная постройка за ними имеют ту же конструкцию и созданы тем же архитектором. Проследовав через тяжелые, бесподобные ворота колоссальных размеров, мы подходим к бронзовому фонтану у входа в храм – огромному прекрасному листку лотоса, отлитому из металла, из середины которого бьет струя, до краев наполняющая бассейн водой.

Пол храма вымощен черными и белыми квадратными плитами, и по нему разрешается ходить, не снимая обуви. Наружность храма так же проста и торжественна, как Энгаку-дзи, но внутри открывается необыкновенная картина увядшего великолепия. Вместо черного Сяки, сидящего на троне в обрамлении языков пламени, здесь установлена гигантская статуя Дзидзо-сама с огненным нимбом – позолоченным кругом размером с колесо от телеги, из которого в трех точках вырываются языки пламени. Изваяние восседает на огромном лотосе из потускневшего золота, полы одежд Дзидзо перекинуты через высокий край цветка. За его спиной на восходящих золотых ступенях мерцает целый сонм миниатюрных фигурок – копий большой статуи, ее множественных отражений, исчисляемых многими сотнями, под названием Тысячи Дзидзо. Над головой фигуры с потолка полукругом свисают некогда роскошные, но потускневшие подвески балдахина – бахрома, мерцающая сквозь пыльную паутину веков. Потолок, по-видимому, тоже когда-то представлял собой настоящее чудо. Он сплошь покрыт кессонами, на каждом из них изображена летящая птица на золотом фоне. Восемь колонн, поддерживающие свод, когда-то были покрыты позолотой, но теперь от нее остались лишь жалкие островки на изъеденной червями поверхности и у основания капителей. Над дверями расположены прекрасные фризы, с которых давным-давно облупилась вся краска, – чудесные серые старинные рельефы, парящие фигурки тэнси или небесных духов, играющие на флейтах и бивах.

Справа за тяжелой деревянной ширмой прячется комната. Священник, отодвинув ширму, приглашает нас войти. Здесь на бронзовой подставке установлен барабан, крупнее которого я еще не видел, – диаметром целых восемнадцать футов. Рядом подвешен большой колокол, покрытый буддийскими изречениями. Я не могу скрыть разочарования, узнав, что посетителям не разрешается бить в барабан. Больше в комнате ничего нет за исключением бумажных фонариков, украшенных свастикой – священным буддийским символом, который японцы называют мандзи.

Часть 7

По словам Акиры, книга «Дзидзо-кё-косуй» содержит легенду о великой статуе Дзидзо в древнем храме Кентё-дзи.

В Камакуре когда-то жила жена ронина[18] по имени Сага Садаёси. Она зарабатывала на жизнь разведением шелкопрядов и производством шелка. Эта женщина часто бывала в храме Кентё-дзи. В один из холодных дней ей показалось, что Дзидзо страдает от холода, и она решила сделать шапочку, чтобы согреть голову бога – такие же шапочки носили в холодную пору деревенские жители. Она так и сделала и, надев шапочку на голову бога, сказала: «Будь я богата, я бы принесла теплые одежды для твоего благородного тела, но увы, я бедна, и мой дар недостоин божественного одобрения».

Женщина неожиданно умерла на пятидесятом году жизни в двенадцатый месяц пятилетнего периода Тисё. Однако ее тело оставалось теплым три дня, из-за чего родственники не решались сжечь его на погребальном костре. Вечером третьего дня женщина вновь ожила.

Она рассказала, что в день смерти предстала перед судьей и повелителем царства мертвых Эммой. Увидев ее, Эмма разгневался и сказал: «Ты была нечестивой женщиной и пренебрегала учением Будды. Ты всю жизнь губила шелкопрядов, бросая их в кипяток. Ступай в Какуто-Дзигоку и гори там, пока не очистишься от греха». Демоны тут же схватили ее и бросили в огромный котел, до краев наполненный расплавленным металлом. Женщина ужасно кричала. Внезапно в котел рядом с ней опустился Дзидзо-сама. Металл сразу перестал обжигать ее и превратился в текучее масло, Дзидзо вытащил женщину из котла и привел к Эмме с просьбой помиловать ее ради него, потому что она стала мила Дзидзо благодаря своему доброму поступку. Женщина была прощена и вернулась в мир Сяба.

– Акира, – спросил я, – выходит, согласно, буддистскому учению, носить шелковую одежду предосудительно?

– Совершенно верно, – ответил Акира. – Поэтому закон запрещает буддийским монахам носить одежду из шелка. И все-таки, – добавляет он с легкой улыбкой, в которой угадывается ирония, – почти все монахи любят рядиться в шелка.

Часть 8

Акира рассказал мне следующую историю.

В седьмом томе книги «Камакураси» говорится, что в Камакуре раньше существовал храм Эммэй-дзи со знаменитой статуей Дзидзо под названием Хадака-Дзидзо или Обнаженный Дзидзо. Сама статуя действительно была обнаженной, но на нее надевали одежду. Под ногами статуи находилась шахматная доска. Когда в храм приходили паломники, монах за определенную мзду раздевал статую, и все могли видеть, что, хотя у нее было лицо Дзидзо, тело принадлежит женщине.

История знаменитой статуи Хадака-Дзидзо, стоящей на шахматной доске, имеет следующее происхождение. Однажды великий князь Тайра-но Токиёри играл в шахматы с женой в присутствии множества гостей. Сыграв несколько партий, он заключил с женой пари: тот, кто проиграет следующую партию, разденется догола и встанет на шахматную доску. Жена проиграла партию и в молитве попросила Дзидзо спасти ее от позора. Вняв ее молитвам, Дзидзо появился на шахматной доске, разделся и неожиданно поменял свое тело на женское.

Часть 9

Мы продолжаем путь. Дорога извивается между возвышениями, становится у'же и суровее. Наш буддийский поводырь отдает рикшам тихую команду, и обе коляски останавливаются на склоне в полосе солнечного света, падающего через проем в пышной листве могучих деревьев, у площадки древней, покрытой мхом лестницы.

– Здесь находится храм повелителя царства мертвых Эмма-О, – объявляет Акира. – Эта святыня принадлежит буддийской секте дзэн-одзи. Ей больше семисот лет, внутри есть знаменитая статуя.

Мы поднимаемся в небольшой двор, где находится храм. На верхней площадке справа установлена очень старая каменная скрижаль с вырезанными в граните на глубину не меньше дюйма китайскими иероглифами: «Это храм Царя Эммы».

Строение внешне и внутренне напоминает те, которые мы уже видели в Камакуре, – мощеный пол позволяет не разуваться на пороге. Все детали источены временем, расплывчаты, серы, в нос бьет острый запах плесени. С голых деревянных колонн давным-давно облупилась краска. Слева и справа вдоль высоких стен восседают девять мрачных фигур – пять на одной, и четыре на другой стороне – в странных венцах, украшенных раструбами. Фигурам несколько столетий, они напоминают лик Эммы, который я видел в Кубояме, поэтому я спрашиваю:

– Все они и есть Эмма?

– Нет-нет! – отвечает гид. – Это лишь его спутники, Дзю-О, десять царей.

– Но здесь только девять фигур, – замечаю я.

– Десятый – сам Эмма. Вы его еще не видели.

Где же он? В дальнем конце зала на возвышении я вижу алтарь, к которому ведут деревянные ступени, однако там нет статуи – лишь обычные алтарные принадлежности из бронзы и лакированного дерева. За алтарем – занавес размером в шесть квадратных футов. Когда-то он был темно-красным, но почти полностью выцвел. Занавес, очевидно, скрывает какую-то нишу. К нам подходит сторож храма и предлагает подняться по ступеням. Он жестом манит меня и поднимает занавес длинным шестом. Внезапно из темной загадочной глубины, скрытой за неброским занавесом, в меня вонзает сердитый взгляд чудовищный лик[19]. От неожиданности я невольно отшатываюсь.

Лик величествен, грозен, ужасен и багров, словно остывающее раскаленное железо. Визуальный шок, несомненно, отчасти вызван театральной манерой, с какой был отодвинут занавес. Изумление постепенно проходит, я проникаюсь мощной энергетикой фигуры и понимаю, в чем состоит секрет мастерства скульптора. Чудесный эффект заключен не в хмурых, как у тигра, бровях, не в искривленных гневом губах, не в яростном общем выражении и не в бледности кожи, а в глазах – зерцале кошмара.

Часть 10

У этого странного старинного храма есть своя легенда.

Семь веков назад умер великий скульптор (бусси) Ункэй-Сосэй. Ункэй-Сосэй означает «Ункэй, восставший из мертвых». Так его называют потому, что, когда скульптор предстал перед Эммой, судья мертвых сказал: «Пока ты был жив, ты не сделал моей скульптуры. Теперь ты знаешь, как я выгляжу. Вернись на землю и сделай ее». Ункэй вдруг снова очутился в мире живых. Те, кто знал о его смерти, увидев его снова живым, остолбенели и прозвали его Ункэй-Сосэй. Навсегда запомнив лик Эммы, скульптор выковал его, и статуя до сих пор внушает ужас всем, кто на нее посмотрит. Ункэй-Сосэй также изготовил статуи девяти угрюмых царей, послушных спутников Эммы, рассаженных на тронах в храме.

Я спросил, не могу ли я купить изображение Эммы. «О да, можете», – ответил сторож. Но сначала я решил увидеть Они и последовал за сторожем по мшистым ступеням через деревенскую улицу к японскому домику, где меня усадили на пол. Сторож скрылся за ширмой и вытащил оттуда статую демона – обнаженную, кроваво-красную, неописуемо отвратительную фигуру. Они имеет рост около трех футов. Он стоит в угрожающей позе с палицей наготове. Голова чем-то напоминает голову бульдога с бешеными глазами, ноги – львиные лапы. Сторож торжественно поворачивает гротескную скульптуру туда-сюда, чтобы я мог рассмотреть ее во всех деталях. У порога собирается толпа зевак поглазеть на чужака и на демона.

Затем сторож находит для меня неуклюжий лубок Эммы с отпечатанным на нем священным текстом. Получив оплату, он немедленно ставит на бумаге печать храма. Печать хранится завернутой в несколько слоев мягкой кожи в чудесной лакированной шкатулке. Я рассматриваю штампик – красный, полированный каменный брусок с надписью в виде инталии. Сторож смачивает поверхность печати красными чернилами и прикладывает ее к уголку бумаги с мрачной образиной – теперь у меня есть доказательство истинности моей странной покупки.

Часть 11

Когда ты ступаешь на территорию давно исчезнувшего храма и шагаешь по мощеной дорожке между газонами, дайбуцу скрывают высокие деревья. Но, стоит сделать поворот, как статуя предстает во всей красе. Сколько раз ни рассматривай фотографии этого колосса, первое впечатление от реальности неизменно вызывает изумление. Кажется, что ты подошел совсем близко, между тем до статуи остается еще добрая сотня ярдов. Я отступаю на тридцать-сорок ярдов, чтобы получше ее рассмотреть. Рикша бежит за мной, смеется и жестикулирует, думая, будто я принял статую за живое существо и испугался.

Но даже будь она жива, вид ее отнюдь не страшен. Мягкость и мечтательная пассивность черт, невероятный покой, исходящий от фигуры, полны красоты и очарования. Вопреки ожиданиям, чем ближе ты приближаешься к гигантской скульптуре Будды, тем очаровательнее она выглядит. Когда ты смотришь в спокойное, умиротворенное лицо, в полуприкрытые глаза, по-детски невинно взирающие на тебя из-под опущенных бронзовых век, ты ощущаешь, что этот образ выражает все, что есть мягкого и спокойного в душе Востока. Одновременно становится ясно, что его мог создать только японский разум. Красота, достоинство и совершенный покой изваяния отражают духовную жизнь народа его создавшего. И хотя прообразом, как свидетельствуют волосы и различные символические отметки, послужила индийская культура, художественное исполнение несомненно японское.

Произведение настолько величественно и прекрасно, что ты не сразу замечаешь огромные бронзовые цветки лотоса целых пятнадцати футов высотой, стоящие перед фигурой по обе стороны от большого треножника с курящимися благовониями.

Внутрь статуи можно войти через отверстие в огромной чаше лотоса, на которой восседает Будда. Там находится маленький алтарь Каннон, статуя монаха Ютэна и каменная скрижаль с китайскими письменами – молитвенной формулой «Наму Амида Буцу».

По лестнице паломники могут подняться до уровня плеч колосса, где находятся два маленьких окошка с панорамным обзором. Монах, играющий роль гида, сообщает, что статуе шестьсот тридцать лет, и просит сделать небольшое пожертвование на строительство нового храма, предохраняющего ее от непогоды.

Этот Будда когда-то находился внутри храма. Возникшее после землетрясения цунами снесло крышу и стены, но не сдвинуло с места могучего, медитирующего на лотосе Амиду.

Часть 12

Мы прибываем к широко известному храму Каннон, отказавшейся от своего права на Вечный покой ради спасения человеческих душ и отрекшейся от нирваны, чтобы страдать вместе с человечеством многие миллионы лет, – богини жалости и милосердия.

Я взбираюсь по трем пролетам ведущей к храму лестницы. С порога поднимается и приветствует нас девушка. Она скрывается внутри храма, чтобы позвать жреца-хранителя, почтенного человека в белых одеждах, который жестом приглашает меня войти.

Этот храм так же велик, как и те, что я успел посмотреть, и такой же серый от старости – ему шестьсот лет. С потолка свисают множество дощечек с просьбами, надписей и раскрашенных в веселые тона фонариков. Почти напротив входа сидит одинокая статуя размером с человека и похожая на человека. Она смотрит на нас маленькими странными глазками, глубоко запавшими на морщинистом лице. Когда-то это лицо было раскрашено в телесный, а одежды в голубой цвет, но теперь от пыли и старости все стало серым, и эта бесцветность настолько удачно гармонирует с дряхлостью фигуры, что кажется, будто ты смотришь в глаза живого нищенствующего паломника. Это Биндзуру, тот же персонаж, чей лик в Асакусе стерся от прикосновений пальцев бесчисленных паломников. По левую и правую сторону от входа стоят два невероятно мускулистых и суровых на вид Ни-О. Их красные тела облеплены белыми точками бумажных шариков, выплюнутых прихожанами. Над алтарем помещается небольшое, но красивое изображение Каннон, вся ее фигура вставлена в продолговатый золотой нимб, имитирующий языки пламени.

Однако храм знаменит не этой скульптурой. Выполнив определенные условия, можно увидеть еще одну. Старый священник подает мне записку, составленную на превосходном, выразительном английском языке, с просьбой к посетителям пожертвовать что-нибудь на содержание храма и его настоятеля и призывающую иноверцев не забывать, что любая вера, способная пробудить в человеке доброту и заботливость, заслуживает уважения. Я вношу свою лепту и прошу показать мне великую Каннон.

Старый жрец зажигает фонарь и ведет меня через узкий дверной проем слева от алтаря во внутренние покои храма, погруженные в торжественную темноту. Я осторожно следую за ним, не различая ничего кроме мерцания фонаря. Мы останавливаемся перед чем-то поблескивающим во мраке. Через минуту мои глаза, привыкнув к темноте, начинают видеть очертания. Блестящий предмет оборачивается золотой ступней невероятных размеров, я вижу край одежды, прикрывающий верх стопы. Вот появилась вторая ступня стоящей во весь рост фигуры. Мы находимся в тесной, но очень высокой каморке, из загадочного мрака над головой вниз в круг света, отбрасываемого фонарем на золотые ступни, свисают веревки. Монах зажигает еще два фонаря и подвешивает их на крючки, прикрепленные к веревкам на расстоянии одного ярда друг от друга, после чего медленно их поднимает. По мере подъема покачивающихся фонарей из темноты выступают новые части золотого облачения, затем очертания могучих коленей, изгиб бедер, прикрытых чеканной тканью. Фонари поднимаются все выше, освещая все больше золотого великолепия, от которого захватывает дух. Тишину нарушает только скрип невидимых блоков где-то наверху, колесики повизгивают, словно летучие мыши. Над золотым поясом появляются очертания женской груди, затем – сверкание золотой, поднятой в знак благословения руки. В другой руке богиня держит лотос. Наконец, появляется лицо – золотой, улыбающийся вечно молодой и бесконечно доброй улыбкой лик Каннон.

Постепенное появление из священной тьмы идеала божественной женщины, творения забытого мастера далеких времен, производит неизгладимое впечатление. Мне трудно в точности передать эмоции, которое оно вызывает. Больше всего это похоже на благоговение. Но тут фонари, задержавшиеся было на уровне прекрасного лица, оглашая каморку скрипом, ползут еще выше. На голове статуи сверкает тиара со странными символами. Она состоит из сложенных пирамидой голов, очаровательных девичьих лиц, миниатюрных ликов самой Каннон.

Ее зовут Одиннадцатиликая Каннон или Дзюитинрэн Каннон.

Часть 13

Эту статую почитают как одну из самых священных. Вот ее легенда.

В период правления императрицы Гэнсё в провинции Ямато жил буддийский монах Токудо Сёнин, который в прежней жизни был босацу, но родился вновь простолюдином, чтобы помогать спасать души других людей. Однажды ночью Токудо Сёнин увидел в долине Ямато чудесное сияние. Подойдя ближе, он обнаружил, что свет источает ствол огромного поваленного камфорного дерева кусоноки. От дерева исходил сладкий аромат, а свечение напоминало свет луны. По этим признакам Токудо Сёнин понял, что дерево свято, и решил вырезать из ствола статую Каннон. Он прочитал сутру и повторил нэнбуцу, молясь о ниспослании вдохновения. Пока он молился, к нему подошли пожилые мужчина и женщина. Они сказали монаху: «Мы знаем, что ты с помощью Неба хочешь вырезать образ Каннон-сама из этого дерева. Продолжай молиться – мы сами ее вырежем».

Токудо Сёнин так и сделал. Незнакомцы легко раскололи огромный ствол на две половины, и оба начали вырезать каждый свою статую. Мужчина и женщина работали три дня. На третий день работа была закончена, и монах увидел две превосходные статуи Каннон. «Прошу вас, – сказал он незнакомцам, – назовите ваше имя». Старик ответил: «Меня зовут Касуга Миодзин». Женщина ответила: «А меня зовут Тэн-сё-ко-дай-дзин, я Богиня Солнца». Сказав это, оба преобразились, взмыли в небеса и скрылись из виду[20].

Императрица, услышав об этих событиях, отправила в Ямато своих посланцев с дарами и приказала построить храм. Великий монах Гёки-Босацу приехал и освятил статуи и храм, построенный по приказу императрицы. Одну из статуй он поместил в святилище и установил внутри храма, наказав: «Стой здесь во веки веков и спасай все живое!» А вторую статую бросил в море и воззвал: «Ступай туда, где тебе лучше, и спасай все живое!»

Статуя, брошенная в море, приплыла в Камакуру. Приблизившись к берегу ночью, она засияла, и над морем стало светло, как днем. Сильный свет разбудил рыбаков Камакуры. Они сели в лодки, нашли статую в море и вытащили ее на берег. Императрица распорядилась построить для нее храм. Храм построили на горном склоне Кайкодзан в Камакуре и назвали его Син-Хасэдэра.

Часть 14

Покинув храм Каннон, мы выходим на дорогу, рядом с которой больше не видно жилых домов. Зеленые склоны по обе стороны становятся круче, над нами сгущаются тени могучих деревьев. Но даже здесь попадаются заросшие мхом старые ступени, резные буддийские ворота и высокие тории – приметы святилищ, на посещение которых у нас нет времени. Вокруг разбросано бесчисленное количество ветхих алтарей, немых свидетелей древнего величия и неохватности мертвой столицы. И повсюду, смешиваясь с ароматом цветущих деревьев, витает сладкий смолистый запах японских благовоний. Мы проходим мимо россыпи скульптурных камней, напоминающих части четырехугольных колонн. Это старые хака, забытые могилы заброшенного кладбища. Нам попадаются одинокие скульптуры буддийских богов – спящего Амиды или улыбающейся Каннон. Все они очень старые, потускневшие от времени и полуразрушенные. Некоторые из них под воздействием непогоды окончательно потеряли первоначальный вид. Я на минуту задерживаюсь, чтобы рассмотреть жалкую группу из шести фигур очаровательного божества, заботящегося о душах младенцев, – Року-Дзидзо. Какие они выщербленные, поцарапанные, обомшелые! Пятеро почти по самые плечи утопают в мелких камешках – свидетельстве поклонения многих поколений. Вотивные детские нагрудники, ёдарэ-какэ, различной расцветки повязаны на шею скульптур в память о безвременно умерших детях. Одна из статуй доброго бога лежит на земле разбитая и присыпанная поминальными камешками. Ее, вероятно, сбило колесом проезжавшей мимо телеги.

Часть 15

Дорога ныряет вниз между отвесными, как стены каньона, скалами и поворачивает. Мы неожиданно выходим к морю. И море, и безоблачное небо – все мягкого, романтически голубого цвета.

Тропа резко забирает вправо, извивается между верхушками скалистых выступов над широким серо-коричневым песчаным пляжем. Дует ласковый, пахнущий солью морской ветерок, побуждающий дышать полными легкими. Впереди я вижу прекрасную зеленую массу – заросший деревьями священный остров Эносима, расположенный в четверти мили от берега, обитель богини моря и красоты. По крутому склону рассыпаны серые домики небольшой деревни. Сегодня до острова можно добраться пешком, потому что наступил отлив, оставивший между двумя поселками – на берегу и на острове – широкую полосу песка, напоминающую гать.

В Катасэ, маленькой деревне напротив острова, нам приходится спешиться и, оставив рикш, идти пешком через дюны, отделяющие поселок от пляжа. Для колес рикш здешний песок слишком глубок. На узкой улочке ждет пара десятков других рикш, доставивших на берег паломников раньше меня. Однако я сегодня, как мне сказали, единственный европеец, решивший посетить храм богини Бэнтэн.

Двое провожатых ведут меня через дюны, и мы вскоре ступаем на плотный сырой песок морского дна.

По мере приближения к острову очертания маленького поселка все больше проступают из легкой морской дымки – голубоватые плавные изгибы сказочных крыш, угловатые балкончики, занятные островерхие коньки. Повсюду трепещут флажки причудливой формы, покрытые загадочными письменами. Мы пересекаем песчаную отмель, перед нами открывается портал морского города – прекрасные ворота-тории, ведущие в город богини-дракона. Они целиком отлиты из бронзы, в том числе симэнава, на бронзовой скрижали начертано: «Дворец Богини Эносимы». Основания могучих подпорок украшены удивительным рельефом – завитками волн с захваченными потоком дельфинами. Тории служат городскими воротами и открывают проход к храму Бэнтэн. Всего на острове трое ворот. Двое других не видны тем, кто приходит на остров с берега.

И вот мы в Эносиме. Высоко в гору ведет единственная улица с широкими ступенями, ее окружают деревья и разноцветные флаги. На отсыревших синих занавесках начертаны причудливые белые иероглифы, они приплясывают, словно их колеблет ветер с моря. По обеим сторонам улицы тянутся таверны и крохотные лавчонки. Я не могу не задержаться возле каждой из них, а когда ты задерживаешься, чтобы полюбоваться на японские диковины, то неизбежно их покупаешь. И я покупаю, покупаю, покупаю!

Эносиму можно воистину назвать городом перламутра. Каждая лавка, спрятанная за расписанными иероглифами занавесками, предлагает чудесные изделия из раковин по нелепо низким ценам. Застекленные прилавки с мягкими подушечками, пристенные шкафчики с полками, все это мерцает перламутровыми вещицами, невероятно изумительными и искусно сделанными, – нитками с нанизанными рыбками и птичками, переливающимися всеми цветами радуги. Здесь есть перламутровые котята, лисички, щенята, девичьи гребни, мундштуки и курительные трубки, слишком прекрасные, чтобы ими пользоваться. Есть изготовленные из раковин крохотные, не больше монеты в один шиллинг черепашки. Если дотронуться до такой, она начинает шевелиться, двигать головой, лапками и хвостиком – причем все это одновременно, поочередно втягивая и выпуская конечности, как это делают настоящие черепахи, вызывая у наблюдателя несказанное изумление. Лавки предлагают аистов и других птиц, жуков и бабочек, крабов и лобстеров, настолько ловко вырезанных из раковин, что, лишь прикоснувшись к ним, ты убеждаешься, что они не живые. Перламутровые жуки сидят на перламутровых цветах или посажены на тонкие проволочки, отчего кажется, что они мгновенно улетят, стоит только прикоснуться к ним кончиком пера. На прилавках выложены перламутровые украшения неописуемой красоты, которые так любят японские девушки, магические вещицы, сотни видов заколок для волос, броши, ожерелья. А еще там есть фотографии Эносимы.

Часть 16

Улица заканчивается еще одними ториями из дерева, от которых в гору круто уходит каменная лестница. У подножия лестницы стоят вотивные каменные фонари и расположен небольшой источник с каменной ванночкой, у которой все паломники, прежде чем войти в обитель богов, омывают руки и полоскают рот. Рядом с источником висят яркие синие полотенца с большими китайскими знаками. Я спрашиваю Акиру, что они означают.

– По-китайски иероглифы читаются как хокэн, но на японском звучат как кэндзи татэмацуру. Эти скромные полотенца – дар Бэнтэн, так называемые заказные подношения. Люди делают известным храмам множество различных подарков. Одни дарят полотенца, другие – картины, третьи – вазы. Кто-то дарит бумажные фонарики или бронзовые либо каменные фонари. По обычаю, когда к богам обращаются с просьбой, положено пообещать принести что-либо в дар и нередко таким обещанным даром бывают тории. Ворота в зависимости от финансовых возможностей дарящего могут быть как маленькими, так и большими. Очень богатый паломник может предложить богам тории из металла, какие вы видели внизу, – ворота Эносимы.

– Акира, а японцы всегда сдерживают обещания, данные богам?

Мой спутник лукаво улыбается и отвечает:

– Однажды жил-был человек, обещавший построить тории из добротного металла, если боги исполнят его просьбу. Он получил все, что хотел, но построил тории из трех крохотных игл.

Часть 17

Мы поднимаемся по ступеням на террасу, откуда открывается вид на крыши поселка. По обе стороны торий установлены покрытые мхом буддийские львы и каменные фонари со сколотыми уголками. За террасой под сенью деревьев находится священный холм. Слева находится каменная балюстрада, древняя и позеленевшая, огораживающая заросший водорослями неглубокий пруд. На более высоком противоположном берегу пруда из кустов торчит каменная плита странной формы, поставленная на ребро и покрытая китайскими письменами. Это священный камень – большая лягушка гама, поэтому камень так и называют гама-иси или лягушечий камень. Вдоль края террасы выстроились другие монументы. Каждый из них пожертвован паломником, посетившим храм богини моря сто раз. Справа лестница ведет на верхнюю террасу. На нижней ступеньке сидит старик, плетущий из бамбука птичьи клетки. Он предлагает свои услуги в качестве гида.

Мы поднимаемся за ним на следующую террасу, где находятся школа для детей Эносимы и еще один священный камень, огромный и бесформенный, под названием Фуку-иси, камень Удачи. В прошлом паломники верили, что, если потереть его, можно разбогатеть, поэтому от прикосновений бесчисленных ладоней камень стал гладким и приобрел овальную форму.

Новая лестница, новые зеленые от мха львы и фонари, новая терраса, и вот посреди нее – первый храм Бэнтэн. Перед ним растут несколько чахлых пальм. В самом храме нет ничего интересного – одни синтоистские символы. Но рядом с ним виден еще один источник с вотивными полотенцами и загадочный монумент, каменное святилище, шесть веков назад привезенное из Китая. Возможно, до того, как это место поклонения отдали жрецам-синтоистам, в нем хранилась какая-нибудь знаменитая статуя. Сейчас ковчег пуст, монолитная плита, образующая заднюю стенку, треснула от удара скатившегося со скалы камня, а высеченная надпись почти скрылась под слоем грязи. Акира пытается прочитать ее, но не может расшифровать полностью. Он говорит, что в соседнем храме есть статуя, но ее показывают только раз в год в пятнадцатый день седьмого месяца.

Покинув двор по идущей в гору тропе, мы проходим по краю обрыва над морем. На этом краю примостились красивые чайные беседки, со всех сторон открытые морскому ветру. Глядя сквозь них поверх циновок на полу и лакированных перил, путник видит океан, словно на картине в раме, – бледный, чистый горизонт со снежно-белыми парусами и едва заметный заостренный голубой силуэт острова-призрака Осима. Мы находим еще одни тории, ступени ведут на почти черную от густой тени вечнозеленых деревьев террасу, опоясанную со стороны моря бархатистой от мха балюстрадой. С правой стороны – очередная лестница, очередные тории и еще одна терраса. Нас снова встречают позеленевшие львы и каменные фонари, а также монумент с надписью в память о переходе Эносимы от буддизма к синтоизму. За ними в центре площадки стоит второй храм Бэнтэн.

Но самой Бэнтэн в нем нет! Синтоисты прячут свою богиню. Второй храм, как и первый, пуст. И все же в постройке слева от храма выставлены кое-какие любопытные реликвии: феодальные доспехи, состоящие из пластин и кольчуги, шлемы с забралами, напоминающие железные маски демонов, каски с золотыми драконами на гербах, двуручные мечи, достойные великанов, чудовищные, более пяти футов длиной стрелы с диаметром древка больше дюйма. Одна из них имеет серповидный наконечник в девять дюймов шириной между концами; внутренняя кромка наконечника остра, как лезвие ножа. Такой снаряд способен запросто снести голову. Мне трудно поверить заверениям Акиры, что такие мощные стрелы пускали из обычных ручных луков. Здесь также есть образец письма Нитирэна, великого буддистского монаха, – золотые знаки на синем фоне, а в лакированной шкатулке лежит позолоченный дракон, изготовленный еще более известным монахом и писцом, мастером-волшебником Кобо Дайси.

Дорожка под нависшими кронами деревьев ведет к третьему храму. Мы проходим через тории и видим каменный монумент с рельефом, изображающим обезьян. Значение этого памятника не может объяснить даже наш гид. Дальше следуют новые тории, деревянные. Мне говорят, что они установлены на месте металлических ворот, украденных ворами. Хороши воры! Тории, должно быть, весили не меньше тонны! Новая бесчисленная череда каменных фонарей и, наконец, на вершине горы, ровно посередине, третий и главный храм Бэнтэн. Перед храмом простирается пустырь, огороженный забором с таким расчетом, чтобы к храму никто не мог близко подойти. О, суета и томление духа!

Однако рядом с оградой хотя бы имеется маленькая молельня с видом на ступени храма. Внутри нет ничего кроме ящика для монет и колокола. Паломники делают здесь подношения и возносят просьбы к богине. Молельня представляет собой небольшое возвышение с китайской крышей на четырех простых столбах, стенкой постройки служит плетеная решетка высотой по грудь, стоя у которой можно обозревать храм Бэнтэн, но самой богини нет в храме.

Я замечаю, что потолок молельни сделан в форме кессонов, а на центральном кессоне замечаю любопытную картину: укороченное изображение черепахи, глядящей на меня сверху вниз. Видя, что я отвлекся и рассматриваю черепаху, Акира и гид усмехаются. «Бэнтэн-сама!» – восклицает последний.

Вверх по решетке, извиваясь и поглядывая на нас, ползет прекрасная вороненая змейка. Она, похоже, совершенно не боится людей, да для этого и нет оснований, ведь ее род считается слугами и наперсниками Бэнтэн. Говорят, что иногда великая богиня тоже принимает облик змеи. Как знать, не Бэнтэн ли собственной персоной явилась на нас посмотреть?

Рядом на подставке установлен отдельно стоящий камень. Очертаниями он напоминает черепаху и покрыт такими же узорами и отметинами, как черепаший панцирь. Камень тоже священный, его так и называют – черепаховым. Меня все больше одолевают опасения, что в этом месте мы не найдем ничего кроме камней и ползучих гадов.

Часть 18

Мы переходим к пещере Дракона. Акира объясняет, что пещеру так называют не потому, что в ней жил настоящий дракон, а из-за ее формы, напоминающей силуэт дракона. Дорожка спускается к противоположной части острова и вдруг обрывается крутым лестничным пролетом, высеченным в светлой твердой породе. Ступени отвесны, истерты, скользки и опасны. За краем жуткой пропасти далеко внизу с высоты птичьего полета видны белесые камни, кипящий между ними прибой и подарочный каменный фонарь торо. На одной из скал я вижу четыре глубоких круглых отверстия. Там когда-то находилась чайная беседка, а в дырках стояли поддерживавшие ее столбы. Я осторожно спускаюсь. Соломенные сандалии японцев редко скользят, мне же приходится опираться на руку провожатого. Ноги разъезжаются на каждом шагу. Неужели ступени настолько стерлись под одними лишь соломенными сандалиями паломников, приходящих поглазеть на камни и змей?

Наконец, мы достигаем дощатой галереи, огибающей скальный выступ и нависающей над россыпями камней и лужами воды, через которую входим в священную пещеру. Свет по мере продвижения вглубь пещеры тускнеет, сзади гулко шумят морские волны – кажется, что они пытаются нагнать нас в полумраке. Шум умножается мощным эхом. Оглянувшись назад, я вижу вход в пещеру в виде огромной щели, разрывающей мрак под косым углом. Сквозь нее виден кусочек небесной лазури.

Мы подходим к алтарю, на котором тоже нет богини, и платим мзду. Для нас зажигают лампы, мы углубляемся в катакомбы. Там стоит такая темнота, что я ничего не вижу даже при свете трех ламп. Однако постепенно глаза привыкают, и я замечаю каменные рельефные фигуры, высеченные на плитах, – такие же стоят на буддийском кладбище. Монументы расставлены вдоль каменных стен с равными интервалами. Гид подносит лампу к лицу каждой фигуры и называет их по именам: «Дайкоку-сама, Фудо-сама, Каннон-сама». Иногда попадается пустой алтарь без статуи, но с ящиком для денежных подношений. Алтари без фигур носят имена синтоистских богов – Дайдзингу, Хатимана, Инари-сама. Все статуи черны или кажутся черными в свете ламп и блестят, словно покрыты инеем. Мне чудится, что я попал в покойницкую, некий подземный склеп для мертвых богов. Коридор, кажется, никогда не закончится. Но конец все-таки появляется в виде святилища с таким низким потолком, что проникнуть в него можно, лишь встав на четвереньки. Но и там ничего нет. Эта часть пещеры не более чем «хвост» дракона.

Мы не сразу возвращаемся на свет и сначала заходим в боковой темный коридор – одно из «крыльев» дракона. Опять тянутся черные статуи обездоленных богов, пустые алтари, покрытые пленкой селитры каменные лики, ящики для сбора денег, до которых можно дотянуться, только согнувшись в три погибели, и мы слышим все новые просьбы о подношениях. И никакого следа деревянных или каменных статуй Бэнтэн.

Я рад вернуться к дневному свету. Гид вдруг сбрасывает всю одежду и прыгает в черный водоворот между камнями. Через пять минут он возвращается и кладет к моим ногам живого, извивающегося морского слизня и огромную креветку. После чего одевается, и мы возобновляем восхождение.

Часть 19

– И это все? – спросит читатель. – Это все, что автор сподобился увидеть, – тории, ракушки, маленькую змейку и какие-то там камни?

Да, это так. Тем не менее я очарован. Эносима обладает невыразимым обаянием. Шарм острова смешивается с легкой жутковатостью, навсегда врезающейся в память.

Обаятелен не столько вид диковин как таковых, но переплетение и смешение бесчисленных тонких ощущений и мыслей – сладко-пряных ароматов моря и рощ, освежающего кровь живительного вольного ветра, бессловесного притяжения древних мистических замшелых построек, симпатии к паломникам, исполняющим свой человеческий долг, и безотчетного почтения, вызванного пониманием, что ты ступаешь по земле, слывущей священной больше тысячи лет, вызванного видом ступеней, истоптанных до бесформенного состояния бесчисленными парами ног многих канувших в прошлое поколений.

Неизгладимый след оставляют и другие впечатления: первый взгляд на столицу перламутра сквозь вуаль легкой дымки, переход на ветру к милому острову по бархатному, глотающему звуки коричневому песку, неземное величие гигантских бронзовых ворот, причудливая, ползущая в гору, сказочная улица с изящными коньками крыш, четкие тени воздушных балкончиков, шевелимые морским ветром цветные занавески и флаги с письменами-загадками, радужный блеск поражающих воображение лавок.

Есть еще впечатления от яркого дня, дня в земле богов, более величественного, чем летний день в наших широтах, от славного вида со священных зеленых холмов, зажатых между морем и солнцем, память о духоподъемном, как святыня, небосводе, небесах с прозрачными, как саван призрака, и чистыми, как белый свет, облаками, словно это и не облака вовсе, а сновидения или души бодхисатв, тающие, чтобы раствориться в голубой нирване.

К этому добавляет свое очарование Бэнтэн, богиня красоты, любви и красноречия. Ее не зря также называют Богиней Моря. Ибо море – самый древний и красноречивый трибун, вечный поэт, исполнитель мистических гимнов, чей ритм сотрясает весь мир и чьи грозные слова не в состоянии постигнуть ни один человек.

Часть 20

Мы возвращаемся другим маршрутом.

Некоторое время узкая дорога петляет по извилистой долине между поросшими лесом холмами. Вся нижняя часть долины занята рисовыми полями, воздух пропитан прохладной влагой, слышна лишь монотонная перекличка лягушек, напоминающая непрерывный стук кастаньет. Рикша ведет коляску по верху неровной насыпи, разделяющей затопленные рисовые поля.

Когда мы огибаем подножие лесистого холма, мой японский друг подает рикшам знак остановиться, спешивается и указывает на синюю островерхую крышу небольшого храма, примостившегося на зеленом склоне.

– Стоит ли подниматься так высоко под жарким солнцем? – спрашиваю я.

– О да, – отвечает Акира. – Ведь это храм Кисибодзин, матери всех демонов!

Мы взбираемся по широким каменным ступеням, минуем сторожевых буддийских львов на верхней площадке и входим в маленький двор с храмом. Из соседнего здания выходит пожилая женщина с прицепившимся к одежде ребенком и отодвигает ширмы. Сняв обувь, мы входим в храм. Снаружи постройка выглядит старой и ветхой, но внутри нас встречает чистота и ухоженность. Июньское солнце, проникающее в храм через открытые сёдзи, освещает живописное нагромождение бронзовых предметов, изящных форм и всяких разноцветных вещиц: статуэток, ламп, картинок, позолоченных надписей, подвешенных свитков. В храме три алтаря.

Над центральным алтарем на загадочном золотом лотосе в позе Учителя восседает Амида Будда. На алтаре справа сверкает ковчег с пятью миниатюрными золотыми ступенями, на которых рядами расположены маленькие фигурки. Одни сидят, другие стоят, выпрямившись во весь рост, мужские и женские, – все они одеты как боги или даймё. Это сандзю байдзин – тридцать стражников. Внизу на фронтальной части алтаря – фигура героя, убивающего монстра. На алтаре слева – ковчег Матери всех демонов.

О ней сложена жуткая легенда. За какое-то прегрешение в прошлой жизни Кисибодзин родилась демоном, пожирающим собственных детей. Но учение Будды спасло ее, она стала божественным существом, любящим и защищающим малышей. В Японии матери молятся ей о здоровье своих деток, а жены просят даровать им прекрасных сыновей.

У Кисибодзин[21] красивое женское лицо, но странные глаза. В правой руке богиня держит цветок лотоса, левой прижимает к полуобнаженной груди завернутого в складку одежды голого младенца. У подножия алтаря стоит Дзидзо-сама, опирающийся на сякудзё. Алтарь и скульптуры на нем еще не самая яркая часть внутреннего убранства храма. Высоко над алтарем к туго натянутым между бамбуковыми шестами веревкам привязаны десятки, нет, сотни красивых разноцветных маленьких одежд для грудных детей. Большинство сделаны из дешевой ткани, потому что их принесли в знак благодарности очень бедные женщины, сельские матери, чьи молитвы достигли ушей Кисибодзин.

Вид этих крохотных платьев, наивно рассказывающих истории радости и боли, маленьких кимоно, скроенных и сшитых терпеливыми руками смиренных матерей, неотразимо трогает душу, как неожиданное проявление всемирной материнской любви. Кротость простых сердец, засвидетельствовавших свою веру и благодарность, радует меня, точно мягкое прикосновение летнего ветерка.

Внешний мир как будто одним разом стал прекраснее, а свет ярче. Кажется, что лазурь вечного дня стала еще очаровательнее.

Часть 21

Мы пересекаем долину и выходим на главный тракт, настолько ровный и величественно утопающий в тени могучих деревьев, что мне чудится, будто я оказался в Англии, где-нибудь в Кенте или Суррее, однако иллюзию периодически разрушают какие-нибудь диковины: тории на вершине холмов со спускающимися к дороге ступенями, щиты с китайскими иероглифами или придорожный алтарь неизвестного божества.

Мне на глаза попадаются стоящие на обочине рельефные скульптуры – ряд плит под небольшим бамбуковым навесом. Я спешиваюсь, чтобы рассмотреть их поближе, полагая, что передо мной надгробия. Плиты настолько стары, что скульптуры почти потеряли свою форму, подножие заросло мхом, а лица фигур стали наполовину плоскими. Но я все же различаю, что это не хака, а шесть изображений одного и того же божества. Мой спутник подсказывает, кому они посвящены. Это Косин – Бог Дорог. Скульптуры бога настолько покрыты щербинами и коростой, что верхняя часть стала трудно узнаваема – все детали стерло время. Однако под ногами бога на нескольких плитах я различаю искусно высеченные из камня фигурки трех обезьян, игравших роль божьих посланцев. Какая-то набожная душа оставила перед одной из скульптур скромное подношение – нарисованных на кусочке дранки черного петуха и белую курицу. Как видно, дар был сделан очень давно, дощечка почти почернела, а рисунок пострадал от непогоды и птичьего помета. У ног скульптур не громоздятся камешки, как перед образом Дзидзо, о них, похоже, все забыли, и равнодушие поколений покрыло древних богов, растерявших своих прихожан, коростой.

Однако тут мой провожатый говорит: «Здесь рядом, в деревне Фудзисава, есть храм Косина».

Я, разумеется, хочу его посетить.

Часть 22

Храм Косина стоит в самом центре деревни, на площади, через которую проходит главная дорога. Деревянный храм очень стар, он некрашеный, ветхий и такой же серый, как все забытые и попорченные непогодой вещи. Мы долго не можем найти сторожа, чтобы он открыл двери. Да, вместо сёдзи здесь установлены настоящие двери, и когда их открывают, старые петли сонно скрипят. Снимать обувь необязательно – пол в храме не застелен циновками, он покрыт пылью и скрипит под непривычной тяжестью шагов. Все вокруг прогнившее, трухлявое, ветхое. На алтаре нет скульптуры – только символы синто, жалкие бумажные фонарики некогда ярких расцветок, нынче покрытые слоем пыли, да нечеткие надписи. Я вижу круглую раму зеркала, но самого зеркала в раме нет. Куда оно подевалось? Сторож объясняет, что, так как жрецы больше не живут в храме, зеркало могли ночью стащить воры, поэтому его вынули из рамы и спрятали. Я спрашиваю о статуе Косина. Сторож отвечает, что ее показывают только раз в шестьдесят один год, поэтому я не могу ее сейчас увидеть. Но во дворе храма есть другие статуи того же бога.

Я иду взглянуть на них – они напоминают те, что я рассматривал у обочины дороги, но сохранились лучше. Одна из фигур Косина заметно от них отличается. Она, очевидно, делалась на индусский манер – с высокой индийской прической в форме митры. У бога три глаза – третий глаз находится посредине лба и расположен не горизонтально, а перпендикулярно. У фигуры бога шесть рук. На одной руке сидит обезьяна, второй он сжимает змею, остальные руки держат символические предметы – колесо, меч, четки и скипетр. Змеи обвивают запястья и щиколотки Косина. Ногами он попирает чудовищную голову демона Аманодзяку, которого иногда называют Утатэса (Сожаление). На пьедестале вырезаны три обезьяны. Обезьянья морда высовывается также из тиары.

Кроме того, я вижу каменные скрижали с одним только именем бога – это тоже принесенные по обету дары. А рядом в крохотном деревянном ларце стоит серая, допотопная, причудливо изогнутая фигурка Кэн-ро-дзи-дзина, Бога Земли, с копьем в одной руке и сосудом с непонятным содержимым в другой.

Часть 23

Возможно, взгляду неискушенного человека, как это всегда бывает с предубежденными христианами, многоголовые и многорукие божества поначалу покажутся уродцами. Но когда осознание заложенного в этих фигурах смысла приходит к тому, кто ощущает божественное начало во всех религиях, они начинают взывать к эстетизму высшего толка и чувству нравственной красоты с такой силой, которую не суждено понять умам, ничего не ведающим о Востоке и его философии. В моих глазах образ Тысячерукой Каннон не менее восхитителен, чем любое другое понимание человеком красоты, идеализированной под ее именем, – Бесподобной, Величественной, Дарующей мир, или даже Белой Суй-Гэцу, плывущей по освещенным луной водам в розовой лодке, сделанной из одного лепестка лотоса. А в трехглавом Сяке я вижу и почитаю могучую силу Истины, словно единое солнце, освещающее три мира.

Однако даже не пытайтесь запомнить имена и атрибуты всех богов. Такое впечатление, что они, издеваясь над любопытством путника, размножаются прямо у тебя на глазах. Каннон Милосердная оборачивается сотней Каннон, шесть Дзидзо – тысячей Дзидзо. И по мере размножения боги все больше меняются, теряют разнообразие, сложность, неуловимость, более присущие водному потоку, чем восточной вере. В этот поток, как в бескрайнее море, погрузились и растворились в нем мифы Индии, Китая и Дальнего Востока. Чужеземец, заглядывая в его глубины, созерцает, как в сказке об Ундине, бегущий ручей, в котором с каждым всплеском то поднимается, то исчезает новый лик, то странный, то прекрасный, то страшный, наблюдает древнейшее безбрежное море форм, непостижимым образом сменяющих друг друга и переплетающихся друг с другом, но символизирующих многогранное волшебство бесконечного Неведомого – того, что извечно создает и воссоздает заново все сущее во вселенной.

Часть 24

Я спрашиваю, можно ли купить картинку с образом Косина. В большинстве японских храмов паломникам продают картинки главного божества, гравюры, отпечатанные на дешевой тонкой бумаге. Жестом выразив свою досаду, сторож отвечает, что изображений Косина нет в продаже. В храме есть только старое какэмоно с рисунком бога. Если я желаю его увидеть, он сходит домой и принесет его. Я прошу сделать для меня одолжение, и сторож спешит по улице домой, чтобы принести рисунок.

В ожидании его возвращения я с чувством меланхолии, смешанной с удовлетворением, продолжаю рассматривать причудливые старые статуи. Изучать и любить древнюю веру только благодаря трудам палеографов и археологов и как явление, астрономически далекое от твоего обыденного существования, а потом вдруг многие годы спустя обнаружить ту же веру вблизи себя, почувствовать, что ее мифы, пусть увядающие, все еще живы, – это чувство почти равносильно исполнению мечты романтиков о преодолении двадцати веков и погружении в жизнь первозданного райского мира. Ибо причудливые Бог Дорог и Бог Земли, хоть и сильно обветшали, покрылись мхом и растеряли прихожан, до сих пор живы. По крайней мере, на этот краткий миг я действительно нахожусь в более старом мире, возможно, как раз в ту его эпоху, когда первоначальная вера немного вышла из моды, медленно разрушаясь под разъедающим влиянием новой философии. Я чувствую себя язычником, любящим простых старых богов, богов той поры, когда народ был еще ребенком.

Эти наивные, безвинные, неказистые боги не могут существовать без людской любви. Прекрасные божества способны обрести вечную жизнь благодаря кротости и женской красоте, идеализированной в буддийском искусстве, – Каннон и Бэнтэн вечны, им не нужна помощь людей, они будут вызывать почтение даже тогда, когда такие великие храмы, как святилище Косина, потеряют свой голос и своих жрецов. Но эти добрые, странные, бесхитростные, заплесневелые боги, приносившие успокоение стольким беспокойным умам, радовавшие столько безыскусных сердец, слышавшие столько наивных молитв, – с какой радостью я бы продлил их благодетельное существование, несмотря на так называемые «законы прогресса» и неоспоримую философию эволюции!

Сторож возвращается с какэмоно, очень маленьким и настолько покрытым пылью и желтыми пятнами, что ему можно дать тысячу лет. Развернув свиток, я испытываю разочарование: это всего лишь очень простая копия с гравюры бога, состоящая из одних очертаний. Рассматривая какэмоно, я впервые замечаю, что меня окружает толпа – загорелые добрые лица крестьян, матери с младенцами на спине, школьники, рикши. Все они удивляются, не понимая, с какой стати чужеземец заинтересовался их богами. И хотя внимание ко мне ненавязчиво и скорее напоминает погружение в чуть теплую воду, я чувствую неловкость. Отдав какэмоно сторожу, я делаю богу подношение и прощаюсь с Косином и его добрым слугой.

Люди с добротой украдкой смотрят мне вслед. Я чувствую смутные угрызения совести оттого, что столь поспешно покинул пустой, пыльный, разваливающийся храм с алтарем без зеркала и выцветшими бумажными фонариками, ветхие скульптуры в запущенном дворе и добряка-сторожа с пожелтевшим какэмоно в руках, провожающего меня взглядом. Гудок паровоза предупреждает меня, что следует поторопиться, чтобы успеть на поезд. Да, западная цивилизация, раскинув стальную паутину железных дорог, проникла и в это простое место. Да только новые дороги строили не для тебя, Косин! Древние боги умирают на их покрытых пеплом обочинах.

Глава пятая

На базаре мертвецов

Часть 1

Миновал пятый час пополудни. Занимающийся бриз дует сквозь дверной проем моего маленького кабинета и шевелит бумаги на столе, белесое японское солнце приобретает бледно-янтарный оттенок, возвещающий о прекращении дневной жары. В небесной синеве нет ни облачка, нет даже призрачных шелковых белых нитей, обычно плавающих на самом неземном из всех земных небосводов даже в самую сухую погоду.

Через порог вдруг падает тень. В дверях стоит молодой студент-буддист Акира. Готовясь войти, он сбрасывает сандалии и улыбается до ушей, как бог Дзидзо.

– А-а, комбан, Акира!

– Сегодня вечером, – объявляет он, сев на пол, словно Будда на лотос, – проводится Бон-ити. Не хотите взглянуть?

– Ах, Акира, я хочу видеть все, что предлагает эта страна. Однако скажите, пожалуйста, с чем можно сравнить Бон-ити?

– Бон-ити – это базар, на котором продается все, что требуется для праздника мертвых. Сам праздник начнется завтра, правоверные буддисты украсят все алтари во всех храмах и в своих домах.

– Да, я хочу увидеть Бон-ити, Акира. И домашний алтарь тоже.

– Хорошо, тогда давайте зайдем ко мне? – предлагает Акира. – Это недалеко, на улице Стариков за улицей Каменной Реки рядом с улицей Вечности. У меня есть буцуман, домашний алтарь, а по дороге я расскажу вам о Празднике поминовения мертвых Бон.

Так я впервые узнал о вещах, о которых сейчас расскажу.

Часть 2

Праздник мертвых или Бон-мацури проводится с 13 по 15 июля. Некоторые европейцы называют его Праздником фонарей. Во многих местах его отмечают дважды в год – те, кто до сих пор придерживается древнего отсчета времени по фазам луны, утверждают, что Бон-мацури выпадает на 13-й, 14-й и 15-й дни седьмого месяца античного календаря, что соответствует более позднему времени года.

Рано утром 13 июля у всех алтарей буддийских храмов и у каждого буцумана, маленького алтаря, перед которым в доме верующих молятся по утрам и вечерам, расстилают циновки из чистейшей рисовой соломы, изготовленные специально для этого случая. Святилища и алтари убирают прекрасными украшениями из цветной бумаги, цветами, побегами священных растений и, если удается их достать, живыми, а если не удается, то бумажными цветками лотоса, а также свежими веточками сикими (анисового бадьяна) и мисохаги (леспедецы). На алтарь водружают крохотный лакированный японский столик дзэн, на котором обычно сервируют японские блюда, и кладут на него угощения для мертвых. В частных домах поменьше подношения, завернув их в свежие листья лотоса, попросту опускают на рисовую циновку.

Угощение состоит из лапши сомэн, напоминающей вермишель, вареного риса годзэн, крохотных клецек данго, баклажанов и фруктов по сезону – нередко ури и суика, то есть ломтиков дыни и арбуза, а также слив и персиков. Нередко к этому добавляют сладкую выпечку и всякие лакомства. Иногда угощение представляет собой осё-дзингу (почетную невареную пищу), но чаще – орё-гу (почетную вареную еду), однако оно никогда не включает в себя мясо, рыбу или вино. Потустороннему гостю дают воду, а иногда с помощью веточки мисохаги обрызгивают ей алтарь. Невидимым визитерам каждый час наливают чай, все это изящно подается на крохотных блюдцах и в крохотных чашках и мисках, имитирующих посуду для живых гостей, а рядом кладут хаси (палочки для еды). Пир мертвых продолжается три дня.

На закате перед каждым домом в землю втыкают и зажигают просмоленные факелы, указывающие путь душам усопших. Иногда в первый вечер Бон-мацури вдоль берега моря или озера, у которого расположен город или деревня, зажигают приветственные огни (мукаэби) – их всегда ровно сто восемь, ни больше ни меньше. В буддийской философии данное число имеет некое мистическое значение. Прелестные фонарики Праздника мертвых каждый вечер подвешивают у входа в дом, они имеют особенную форму и цвет, красиво расписаны пейзажами и цветами и неизменно дополняются забавной бахромой из бумажных ленточек.

В тот же вечер те, у кого умерли друзья, идут на кладбище, делают усопшим подношения, молятся, жгут благовония и наливают духам воду. В бамбуковые вазы, стоящие рядом с хака, ставят цветы, а у надгробий подвешивают зажженные фонарики, но уже без украшений.

На рассвете 15 июля подношения – сегаки – делают только в храмах. Затем кормят голодных духов, обитающих в Круге Покаяния, Гакидо. Монахи также предлагают еду душам тех мертвых, у кого среди живых не осталось друзей, способных о них позаботиться. Эти подношения крайне малы и напоминают дары богам.

Часть 3

Акира рассказывает о происхождении церемонии сегаки, описанной в книге «Буссэцу-ран бонгё».

Дай-Мокэрэну, великому ученику Будды, были заслуженно ниспосланы шесть сверхъестественных способностей. Благодаря им он смог увидеть душу своей покойной матери в Гакидо, мире духов, обреченных во искупление прегрешений прошлой жизни на муки голода. Мокэрэн был сильно опечален страданиями матери и послал ей миску отборной еды. Но всякий раз, когда она пыталась поесть, еда вдруг вспыхивала ярким пламенем и превращалась в тлеющие угли. Мокэрэн спросил Учителя, как облегчить страдания матери. И Учитель ответил: «В пятнадцатый день седьмого месяца накорми души великих монахов из всех краев». Выполнив наказ, Мокэрэн увидел, что мать освободилась от состояния гаки и пляшет от радости[22]. Так появились танцы бон-одори, которые на третий вечер Праздника мертвых исполняют по всей Японии.

В третий, последний вечер, проводится прекрасная церемония – более трогательная, чем сегаки, и более странная, чем бон-одори, – прощание с мертвыми. Все, что живые могли сделать для них, уже сделано, время, отведенное хозяевами невидимого мира душам умерших для посещения, почти истекло, наступает момент, когда им пора возвращаться в подземное царство.

Для этого момента все готово. Каждая семья нагружает лодочки из ячменной соломы лучшей едой, крохотными фонариками и письмами, выражающими веру и любовь. Такие лодки редко бывают шире двух футов, но ведь мертвым не требуется много места. Суденышко отправляют в плавание по каналу, озеру, морю или реке, на носу горит миниатюрный фонарь, на корме курятся благовония. Если стоит хорошая погода, лодки плывут очень долго. По ручьям, рекам и каналам мерцающий флот призраков устремляется к морю, вся морская гладь до горизонта бывает усеяна огоньками, зажженными в память о мертвых, а морской ветер доносит аромат фимиама.

Увы! В крупных портовых городах теперь запрещено пускать сёрёбуне – лодки для душ усопших.

Часть 4

Улица Стариков настолько узка, что, расставив руки, можно коснуться занавесок лавок по обеим сторонам. Домики-ковчеги похожи на игрушки. Акира живет в доме еще меньших размеров, чем другие, здесь нет магазинчика и миниатюрного второго этажа. Вход в дом закрыт со всех сторон. Акира отодвигает деревянную ставню амадо, служащую дверью, затем ширму из натянутой на раму бумаги. Этот маленький дом из некрашеного дерева с расписными бумажными перегородками смахивает на большую птичью клетку. Однако приподнятый пол покрыт новенькими, приятно пахнущими тростниковыми циновками без единого пятнышка. Пока мы снимаем обувь, я успеваю заметить, что все в доме чистенькое, изящное и любопытное.

– Женщина ушла, – объясняет Акира, ставя курильницу (хибати) на середину пола и расстилая рядом с ней небольшую циновку, чтобы я мог присесть.

– Что это, Акира? – Я указываю на тонкую дощечку, прикрепленную лентой к стене. Доска отпилена от ствола дерева так, что по краям сохранилась кора. Ее поверхность покрывают два столбика мастерски выписанных таинственных знаков.

– Это календарь. Справа названия месяцев, в которых тридцать один день, слева – тех, что короче. А вот домашний алтарь.

В нише – непременном атрибуте любой японской гостиной – помещается сделанный по местной моде шкафчик, раскрашенный фигурками летящих птиц. На нем стоит буцуман. Он представляет собой небольшой позолоченный лакированный ковчег, повторяющий конструкцию храмовых ворот. Алтарь затейлив и стар – одна из дверок потеряла петлю, но этой изящной вещицей, несмотря на трещины в лаковом покрытии и потускневшую позолоту, все еще пользуются. Акира открывает алтарь с сердобольной улыбкой, я заглядываю внутрь, надеясь увидеть маленькую скульптуру. Однако внутри ничего нет, кроме деревянной таблички с прикрепленной к ней полоской белой бумаги с японскими иероглифами, – именем умершей маленькой японской девочки, вазы с увядающими цветами, крохотной гравюры Богини Милосердия Каннон и стаканчика, наполненного пеплом сгоревших курений.

– Завтра, – говорит Акира, – мать украсит алтарь и положит еды для малышки.

В противоположном конце комнаты напротив алтаря с потолка свисает чудная, смешная бело-розовая маска – лицо смеющейся толстощекой девочки с двумя загадочными точками на лбу, лицо Отафуку[23]. Маска непрерывно колеблется и поворачивается в воздушных струях, проникающих через открытые сёдзи. Всякий раз, когда веселые черные глаза, наполовину зажмуренные от смеха, поворачиваются ко мне, я тоже невольно улыбаюсь. Еще выше я вижу бумажные символы синто (гохэй), миниатюрную шапочку в форме митры, какие надевают во время священных танцев, картонную имитацию волшебного камня (нёи ходзю), который держат в руках боги, маленькую японскую куклу, небольшую вертушку, приходящую в движение от малейшего дуновения ветерка, и прочие не поддающиеся описанию и по большей части символические игрушки, какие продают в праздничные дни во дворах храмов. Все это – игрушки для умершей девочки.

– Комбан! – восклицает ласковый голос у нас за спиной.

На пороге стоит мать девочки, довольная тем, что незнакомец проявил интерес к ее буцуману, – женщина средних лет из самого бедного сословия. Ее лицо не отличается красотой, но сияет добротой. Мы отвечаем на вечернее приветствие. Я сажусь на циновку у хибати, Акира тем временем что-то шепчет женщине, и она тут же приносит маленький чайник, чтобы поставить его на жаровню. Очевидно, нам предстоит чаепитие.

Когда Акира занимает свое место напротив меня, я спрашиваю:

– Какое имя написано на дощечке?

– То имя, что вы видели, ненастоящее. Настоящее написано на обратной стороне. После смерти монах дает ребенку другое имя. Если умер мальчик, его называют Рёти Додзи, а если девочка – Миио Донё.

Пока мы разговариваем, женщина подходит к алтарю, открывает дверцы, что-то туда кладет, зажигает лампадку и, сложив ладони, начинает молиться. Ее совершенно не смущает наше присутствие и наша болтовня, она, по-видимому, привыкла делать то, что требуют правила, и молится с той смелой, истинной открытостью, что присуща одним беднякам – простым душам, у которых нет секретов ни друг от друга, ни от небес, и о которых Рёскин благородно сказал: «Нет людей святее». Я не знаю, какие слова шепчет ее сердце. Я слышу лишь время от времени мягкий сиплый звук, издаваемый при легком вдохе через рот, который среди этих добрых людей свидетельствует о смиренном желании угодить.

Наблюдая за этим милым обрядом, я чувствую, как в тайнике моей собственной жизни зашевелилось нечто смутно, неопределенно знакомое – как память предков, как возвращение чувства, о котором не вспоминали последние две тысячи лет. Каким-то странным образом это сочетается с моим слабым знанием о нашем древнем мире, которому домашними богами тоже служили дорогие сердцу мертвецы. В этом доме ощущаются ласковая нежность, словно его осенили древнеримские лары.

Закончив короткую молитву, женщина поворачивается к маленькой жаровне. Она разговаривает и смеется с Акирой, готовит чай, разливает его по крохотным чашечкам и подает нам, грациозно опустившись на колени в яркой, традиционной манере, отточенной подающими чай японками за последние шесть веков. Даже духи, на гравюрах подающие кому-нибудь невидимый чай в невидимых чашках, принимают такую же позу. Среди всех японских картинок духов призрак преклонившей колени женщины, смиренно протягивающей чашку чая своему раскаявшемуся, преследуемому привидениями убийце, больше всего трогает душу.

– Пойдем теперь на Бон-ити, – предлагает Акира, поднимаясь с пола. – Она тоже собиралась пойти, а уже темнеет. Сайонара!

И действительно: когда мы выходим из домика, на улице почти темно, на полоске неба между крышами высыпали звезды, но вечер прекрасно подходит для прогулки – с моря налетают легкие порывы теплого ветра, шевеля и беспокоя ряды занавесок. Рынок находится относительно недалеко: в узкой улочке на окраине города у подошвы холма с великим буддийским храмом Котоку-ин в районе Мотомати.

Часть 5

Занятная узкая улочка превратилась в поток света от фонарей, факелов и ламп над непривычными рядами маленьких прилавков и киосков, с обеих сторон установленных на проезжей части перед входом в лавки. Между ними движется плотная толпа, наполняющая вечер стуком гэта, заглушающим похожий на прибой шум голосов и восклицания торговцев. Но как осторожно движутся люди! Никто не толкается, не грубит, у каждого, даже самого слабого и низкорослого покупателя есть возможность все разглядеть, а посмотреть здесь есть на что.

– Хасу-но хана! Хасу-но хана! – выкрикивают продавцы цветков лотоса для украшения могил и алтарей или листьев лотоса, в которые заворачивают еду для душ умерших. Связки листьев громоздятся на крохотных столиках. Цветки лотоса и уже распустившиеся ростки стоят вертикально, привязанные к легким рамкам из бамбука.

– Огара! Огара-я!

Так называют связки продолговатых очищенных стеблей конопли. Тонкие концы можно отломить и использовать в качестве хаси для духов. Остаток сжигают в мукаэби. По правилам эти палочки должны быть сосновыми, но сосна – редкий и дорогой материал для бедняков этого округа, поэтому вместо нее используют огара.

– Каваракэ! Каваракэ-я!

Речь идет о посуде для духов – маленьких красных плоских тарелочках из глины без глазури, первобытной керамике суку-макэмасу[24]. А это еще что? Маленькая коробочка в форме караульной будки, сделанная из дощечек и обклеенная бумагой в красно-белую клетку. Из этой хрупкой конструкции раздается громкий стрекот, напоминающий бормотание вырывающегося наружу пара. «А-а, это всего лишь насекомые, – со смехом объясняет Акира. – Они никак не связаны с Праздником Бон». Насекомые! В клетках! Стрекочут десятки крупных зеленых сверчков, рассаженных по маленьким одиночным клеткам. «Их кормят кожицей от баклажанов и дынь, – продолжает Акира, – и продают на забаву детям». Тут же стоят прекрасные крохотные клетки для светлячков, накрытые коричневой сеточкой от комаров, на которой кисть японского художника оставила красивые яркие росчерки. Сверчок в клетке – два цента. Пятьдесят светлячков в клетке – пять центов.

На углу улицы за низким деревянным столиком сидит мальчик в синей одежде и продает деревянные коробочки размером со спичечный коробок, с красными бумажными петлями. Рядом с кучей этих коробочек на столе стоят неглубокие блюдца, наполненные прозрачной водой, в которой плавают тонюсенькие плоские фигурки – цветы, деревья, птицы, лодки, силуэты мужчин и женщин. Открыть коробочку стоит всего два цента. Внутри, завернутые в папиросную бумагу, лежат связки маленьких тусклых палочек с розовыми кончиками, напоминающими круглые спичечные головки. Опустите одну из них в воду, и она мгновенно развернется и превратится в подобие цветка лотоса. Другая – в рыбу. Третья – в лодку. Четвертая – в сову. Пятая – в чайный куст, покрытый цветами и листьями. Вещицы эти настолько хрупки, что, однажды погрузив их в воду, их уже невозможно достать, не испортив. Они сделаны из морских водорослей.

– Цукури бана! Цукури бана-ва иримасэнка? – призывают продавцы искусственных цветов, чудесных хризантем и лотосов из бумаги, имитирующих цветки и листья настолько правдиво, что глаз не способен отличить их от настоящих. Не зря они иногда стоят дороже живых растений.

Часть 6

Высоко над толчеей, шумом и мириадами огней на холме в конце усыпанной огнями улицы на фоне звездной ночи возвышается великий храм школы Сингон, причудливо, словно во сне, освещенный рядами бумажных фонариков, развешанных по всему изогнутому карнизу. Меня влечет к нему течением толпы. Из просторного входа, над темной скользящей массой – головами и плечами верующих – пробивается широкая полоса желтого света. Еще не дойдя до охраняемых львами ступеней, я слышу нескончаемый звон храмового гонга, каждый удар – призыв сделать подношение и воздать молитву. Пожертвования, должно быть, рекой текут в большой сундук для милостыни, ибо сегодняшним вечером отмечается Праздник Якуси Нёрай, Врачевателя душ. Наконец толпа выносит меня к ступеням, и я, несмотря на напирающих сзади, на мгновение задерживаюсь перед прилавком торговца фонариками, красивее которых я никогда не видел. Каждый из них представляет собой гигантский бумажный цветок лотоса настолько идеальной формы, что кажется живым, только что сорванным цветком. Лепестки, пунцовые у основания, бледнеют, становясь на кончиках совсем белыми. Чашечка безупречно имитирует настоящую, а под ней висит красивая бахрома из бумажных лоскутков, окрашенных в тон цветку: зеленый под чашечкой, белый в середине, пунцовый на кончиках. В сердцевине цветка установлена микроскопическая масляная лампадка из обожженной глины, и, если ее зажечь, весь цветок начинает светиться, становится прозрачным лотосом, состоящим из белого и пунцового огня. В комплект входит тонкий позолоченный деревянный обруч, за который цветок можно подвесить, и все это великолепие стоит четыре цента! Как люди, даже в этой стране поразительной дешевизны, могут позволить себе делать подобные вещи всего за четыре цента?

Акира пытается рассказать мне что-то о хяку-хати-но мукаэби, ста восьми огнях, которые должны быть зажжены завтрашним вечером и которые имеют символическую связь со ста восемью глупыми желаниями. Но я не слышу его голоса из-за стука гэта и кома-гэта, деревянных башмаков и деревянных сандалий верующих, поднимающихся к святилищу Якуси Нёрай. Легкие соломенные сандалии бедняков, дзори и варадзи, не издают звуков. Громкий стук производят нежные ножки женщин и девочек, осторожно балансирующих на шумных гэта. Большинство этих ножек одеты в безупречные, белые, как лотос, таби. В основном ноги в белых носочках принадлежат невысоким матерям в синих одеждах с милыми спокойными малышами за спиной, терпеливо, с улыбкой поднимающимся на холм, чтобы встретиться с Буддой.

Пока я при свете фонарей иду среди шумной толпы, поднимаясь по огромным каменным ступеням, в окружении цветков лотоса и высоких изгородей из бумажных цветов, мои мысли вдруг возвращаются к маленькому поврежденному святилищу в комнате бедной женщины, скромным игрушкам, висящим перед ним, и к смеющейся, танцующей маске Отафуку. Я вижу счастливые, радостные маленькие глазки, раскосые, с шелковыми тенями, как у самой Отафуку, они смотрят на игрушки, в которых находят очарование свежие ощущения ребенка, вызывающее у меня лишь смутное воспоминание, – очарование, передающееся от поколения к поколению, из рода в род. Я вижу нежное маленькое существо, которое несут, как, несомненно, несли много раз, в такой же мирной толпе, как эта, в такую же теплую, светлую ночь, выглядывающее из-за плеча матери, нежно обхватившее ее шею крошечными ручками.

Где-то посреди этой массы народа идет мать умершего ребенка. Сегодня вечером она вновь ощутит прикосновение маленьких ручек, но не повернет голову, как прежде, чтобы бросить взгляд на свое дитя и улыбнуться.

Глава шестая

Бон-одори

Часть 1

Мы отправляемся через горы в Идзумо, в край Камиё[25], землю древних богов. Нам предстоят четыре дня пути от Тихого океана до Японского моря на куруме с крепкими возницами, ибо мы выбрали самый длинный и наименее посещаемый маршрут.

Наибольшая часть этого длинного пути пролегает по впадинам, переходящим в высоко расположенные долины, дорога все время поднимается в гору. Долины окружены горами, по склонам которых взбираются обводненные террасы рисовых полей, похожие на гигантские зеленые уступы. Еще выше растут тенистые сумрачные кедровые и сосновые леса, а над зелеными вершинами маячат темно-синие очертания еще более далеких гор, над которыми нависают воздушные, как туман, серые пики. День теплый и безветренный, даль подернута нежной дымкой, и на этом нежнейшем голубом небосводе, в этом японском небе, которое всегда кажется мне выше неба любой другой страны, изо дня в день появляются лишь редкие паутинки прозрачных, белых кочующих облаков, напоминающих гонимых ветром призраков.

Но временами после очередного подъема дороги рисовые поля пропадают и по бокам тянутся посевы ячменя, индигоноски, ржи и хлопка, после чего дорога ныряет в лесную тень. Прежде всего воображение поражают кедровники. Я ни разу прежде не видел за пределами тропиков леса, сравнимые со здешними по части плотности и прямизны древесных стволов. Каждый ствол прям и гол, как колонна. Лесная стена распадается на бескрайнюю череду бледных столпов, упирающихся в облака настолько непроницаемой и темной листвы, что над головой невозможно что-либо различить кроме теряющихся в сумраке веток. Бездны, открывающиеся за редкими просветами в частоколе белесых стволов, выглядят темнее ночи – как сосновый бор на картинах Доре.

Крупные поселки больше не встречаются – только крытые тростником домики деревушек, оседлавших складки между холмами, каждая – с буддийским храмом, чья косая кровля с серо-синей черепицей возвышается над кучкой хибар, или с мия – синтоистским храмом, пред которым, словно иероглифы из дерева и камня, стоят тории. Преобладает все же буддизм. Буддийский храм тэра виден на макушке каждого холма, на обочине с периодичностью дорожных вех возникают статуи Будды и Бодхисатв. Нередко деревенский храм настолько высок, что окружающие его жилища простых крестьян выглядят не крупнее дощатой будки сельского туалета. Посетителю невдомек, как столь скромные общины умудряются поддерживать столь роскошные места поклонения. Повсюду видны символы смиренной веры – славящие ее иероглифы и знаки вырезаны на скалах, изображения богов улыбаются из тенистых ниш у дороги, даже сам ландшафт как будто создан стоящим за ним духом – холмы полого устремляются вверх, словно обращенные к небу слова молитвы. Макушки некоторых холмов круглы, как голова Сяки, а черная, резная листва, обрамляющая вершины, напоминает курчавые волосы бога.

К концу дня, когда мы забираемся все выше в горы на западе, я вижу все меньше тэра. Буддийские храмы в этих местах невелики и бедны, придорожные фигуры встречаются все реже. Зато увеличивается количество символов синто, а храмы мия становятся крупнее и выше. Тории видны повсюду – на въездах в деревни, у входа во дворы, охраняемые гротескными каменными львами и лисами, у подножия лестниц со старыми, замшелыми ступенями, между густыми зарослями древних кедров и сосен, перед святилищами, тронутыми тленом и прячущимися в полутьме святых рощ.

В одной маленькой деревне за ториями, ведущими к большому синтоистскому храму, я замечаю особенно старый маленький алтарь необычного вида, который возбуждает во мне любопытство. К его закрытым дверцам прислонены ряды узловатых палок, напоминающих небольшие дубинки. Акира без церемоний убирает их и открывает створки, позволяя мне заглянуть внутрь. Я вижу одну лишь неописуемо гротескную маску гоблина Тэнгу с чудовищных размеров носом и даже несколько сожалею о своем любопытстве.

Палки – подношения прихожан. Подарив клюку храму, люди верят, что Тэнгу отгонит с ее помощью врагов. Хотя на всех японских изображениях Тэнгу-сама похожи на гоблинов, на самом деле эти существа – мастера фехтования, владеющие любым оружием, – занимают в божественной иерархии низшую ступень.

Обнаруживаются и другие отличия. Акира признается, что не понимает местного наречия. Мы пересекаем район, населенный людьми, говорящими на другом диалекте. Архитектура жилищ тоже непохожа на села в северо-восточной части страны. Высокие тростниковые кровли причудливо украшены пучками соломы, привязанными к бамбуковому шесту, прикрепленному на высоте одного фута над коньком крыши. Кожа у местных крестьян темнее, чем у тех, что живут на северо-востоке. Я больше не вижу очаровательных розовых женских щечек, типичных для районов Токио. На крестьянах другие шляпы – заостренные кверху, как соломенные крыши маленьких придорожных храмов, которые они так и называют – ан (то есть «соломенная шляпа»).

Погода не просто теплая – хочется сбросить всю лишнюю одежду. Проезжая через маленькие села, я вижу спокойное, здоровое отношение к наготе – много красивых голых детишек, продубленных солнцем мужчин и юношей, спящих на циновках в одних мягких узких набедренных повязках. Все бумажные экраны убраны, чтобы ветерок свободно проникал в жилища. Мужчины имеют легкое и гибкое телосложение, но не мускулисты, – все линии тела сглажены. Почти перед каждым домом на небольших соломенных циновках сушатся на солнце листья индигоферы.

Крестьяне с удивлением разглядывают чужака. Во время остановок к нам подходят старики и, поминутно кланяясь и улыбаясь в знак извинения за свое естественное любопытство, трогают меня за одежду, задавая переводчику неожиданные вопросы. Я никогда прежде не видел более добрых и смиренных лиц, они зеркало души своих обладателей. И ни разу не слышал, чтобы кто-то возвысил во гневе голос, не наблюдал каких-либо проявлений недружелюбия.

С каждым днем пути пейзаж становится все прелестнее – такую фантастическую красоту можно встретить только в краю вулканов. Если бы не темные кедровые и сосновые леса, не бледное, мечтательное небо и не мягкая белизна света, временами можно принять нашу поездку за восхождение по извилистой дороге на горные пики Доминики или Мартиники. Я ловлю себя на мысли, что ощупываю взглядом яркий горизонт в поисках силуэтов пальм и хлопковых деревьев. Однако сочную зелень долин и горных склонов ниже кромки лесов создают поля не молодого сахарного тростника, а риса – многие тысячи крохотных рисовых делянок размером не больше огорода возле сельского дома отделены друг от друга узкими, змеевидными дамбами.

Часть 2

В самом центре горного хребта, проезжая в коляске над обрывом с видом на рисовые поля внизу, я замечаю маленькое святилище под нависшей над дорогой скалой и делаю остановку, чтобы его осмотреть. Бока и покатая крыша алтаря сделаны из неотесанных каменных плит. Перед кое-как высеченной статуей улыбающейся Бато Каннон, Каннон с Лошадиной Головой, стоят букетики полевых цветов, глиняная плошка для курений и рассыпаны жертвенные зерна сухого риса. Несмотря на странное имя, у Каннон вовсе не лошадиная голова, – последняя вырезана на тиаре, надетой на голову богини. Символику объясняет надпись, сделанная на большой деревянной сотоба, торчащей рядом со святилищем: Бато Каннон – покровительница лошадей и крупного рогатого скота. Крестьяне молятся ей не только для того, чтобы она защитила домашних животных от болезней, но и чтобы после смерти им выпала более легкая участь. Рядом с сотоба установлена рама площадью около четырех квадратных футов, заполненная от края до края маленькими сосновыми дощечками, образующими непрерывную гладкую поверхность. На них начертаны сотни имен прихожан, жертвовавших на статую и алтарь. Мне сказали, что дощечки содержат десять тысяч имен. Однако общая сумма пожертвований вряд ли составила больше десяти иен, из чего следует, что каждый спонсор внес не больше одного рина – одной десятой сена или цента. Ибо хякусё невероятно бедны[26].

Обнаружив в горной глуши это маленькое святилище, я чувствую облегчение. От людей, молящихся о благополучии своих лошадей и коров, вряд ли можно ожидать какого-либо жестокосердия[27].

Когда мы быстро спускаемся по склону, курумая внезапно резко дергается в сторону, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, – у обочины зияет пропасть в несколько сотен футов глубиной. Возница всего лишь постарался не задавить переползавшую через дорогу змею. Змея совершенно не испугалась, доползла до обочины и, повернув голову, спокойно проводила нас взглядом.

Часть 3

На рисовых полях начинают появляться странные знаки. Повсюду над наливающимися колосьями торчат предметы, напоминающие стрелы с белым оперением. Молитвенные стрелы! Я рассматриваю одну из них поближе. Древко сделано из тонкой бамбуковой палочки, расщепленной на треть длины. В расщепленном конце зажаты полоски из плотной бумаги, покрытые иероглифами. Это офуда, талисман синто. Расщепленный конец «стрелы» обмотан тесьмой чуть выше бумажной вставки. Все вместе на расстоянии выглядит точь-в-точь как длинная, легкая стрела с пушистым оперением. Первая, которую я рассматриваю, снабжена надписью «От Бога, чье святилище находится перед Деревней Мира». Надпись на другой гласит: «Божество храма Михо-дзиндзя исполнит любую просьбу». Куда ни глянь, повсюду над зеленым морем посевов мерцают белые стрелы-молитвы, причем, чем дальше, тем их больше. Поля усеяны этими символами насколько хватает глаз, отчего они кажутся белой россыпью цветов на зеленой траве.

Иногда маленькое рисовое поле опоясывает магическая ограда, сделанная из небольших бамбуковых колышков с натянутой между ними длинной веревкой, с которой, словно бахрома, на равных промежутках свисают пучки соломы и бумажные ленточки (гохэй). Это – симэнава, священная эмблема синто. В ограниченное ей пространство не может проникнуть никакое зло, а палящие лучи солнца не погубят молодые ростки. Там, где маячат белые стрелы, не появятся ни саранча, ни голодные птицы.

Я больше не вижу скульптур Будды. Большие тэра, Сяки, Амиды, Дайнити-нёрай, даже Босацу остались позади. Пропала Каннон с ее священным родом. Пока что с нами остается Повелитель Дорог, но он сменил имя и стал синтоистским богом. Теперь его зовут Сарутахико Микото, и узнать его можно лишь по фигуркам трех обезьян, его верных слуг – Мидзару, не видящей зла и закрывающей лапками глаза, Кикадзару, не слышащей зла и закрывающей лапками уши, и Ивадзару, не говорящей зла и закрывающей лапками рот.

Ан нет! Один Босацу все же уцелел в окружении синтоистской магии. У дороги я вижу образ Дзидзо-сама, доброго товарища по играм мертвых детей. Но и Дзидзо здесь немного не такой, несмотря на присутствие в шести ипостасях[28] как Року-Дзидзо. Святой не стоит, а восседает на цветке лотоса, и в отличие от восточных провинций к его ногам не складывают камни.

Часть 4

С вершины огромного хребта дорога неожиданно идет вниз, открывается вид на высокие, крытые тростником островерхие крыши и зеленые от мха стрехи. Деревня напоминает цветную гравюру из старого альбома Хиросигэ. Цвета и оттенки поселка полностью гармонируют с цветами и оттенками окружающего ландшафта. Это – городок Ками-Ити в провинции Хоки.

Мы останавливаемся перед ветхой маленькой гостиницей. Хозяин, глубокий старик, выходит, чтобы поздороваться со мной. Тем временем куруму окружает безмолвная, робкая толпа деревенских жителей, в основном детей и женщин, желающих взглянуть на чужеземца, подивиться и даже потрогать с застенчивой улыбкой край его одежды. Мне хватает одного взгляда на лицо старого хозяина гостиницы, чтобы принять приглашение. Я решаю заночевать здесь – возницы слишком устали и не могут продолжать путь вечером.

Хотя снаружи гостиница выглядит ветхой от непогоды, внутри она очаровательна. Лакированная лестница и балкончики надраены до блеска и словно зеркала отражают голые ступни служанок. Светлые комнаты свежи и ароматны, как будто мягкие циновки постлали здесь только вчера. Резные столбики алькова (токо) в моем номере, листья и цветы, рельефно вырезанные на черном дереве, ласкают глаз. Какэмоно или картина-свиток, висящая на стене, представляет идиллическую сценку: Хотэй, Бог Счастья, плывет на лодке по темной реке, тонущей в вечернем таинственном пурпурном тумане. Несмотря на то, что деревенька находится далеко от центров художественного мастерства, в доме нет ни одного предмета, который не отражал бы тонкое японское ощущение формы. Старая лакированная шкатулка с инкрустированными золотыми цветками, в которой хранят сладости (каси), чашечки для сакэ из прозрачного фарфора с крохотной золотой креветкой на боку, бронзовые подстаканники в форме загнутых лепестков лотоса, даже чугунный чайник с фигурками драконов и облаков и медная хибати с ручками в форме буддийских львиных голов радуют взор и приятно удивляют. Воистину, когда в сегодняшней Японии попадается на глаза какое-нибудь непривлекательное изделие из фарфора или металла, нечто банальное и неказистое, то можно с уверенностью сказать, что к появлению этого уродца приложила руку иностранная культура. Здесь же я нахожусь в Японии древних времен. Эти вещи до меня, вероятно, не видел ни один европеец.

Окно в форме сердца выходит в сад – чудесный маленький сад с крохотным прудом, миниатюрными мостиками и карликовыми деревьями. Вид напоминает роспись на боку чайной чашки. Разумеется, даже в этом саду расставлены живописные камни, а также изящные каменные фонари торо, какие можно увидеть во дворе возле храма. За ними в теплых сумерках я вижу разноцветные огни – фонарики бонку, подвешенные у входа в каждый дом для привлечения духов покойных близких, потому что в этих древних местах люди живут по старому календарю, согласно которому сегодня как раз наступил первый вечер Праздника мертвых.

Как и в любой другой маленькой деревне, где я останавливался раньше, местные жители отнеслись ко мне с невообразимой, неописуемой добротой и учтивостью, каких не увидишь ни в одной другой стране, да и в Японии встретишь лишь в глубинных районах. Их безыскусная вежливость и непритворная доброта совершенно бессознательны, и то и другое идет прямо от сердца. Я не успел провести среди этих людей и двух часов, как их отношение ко мне вкупе с сознанием, что я ничем не могу вознаградить их за доброту, вызвали у меня смутное нездоровое желание: мне захотелось, чтобы эти обаятельные люди неожиданно обошлись со мной несправедливо, внезапно причинили мне какое-нибудь зло, совершили какую-нибудь ужасающую бестактность, дабы избавить меня от неизбежного сожаления, которое, как я знал, охватит меня, как только я покину это место.

Пока пожилой хозяин гостиницы показывал мне баню, настаивая на том, чтобы собственноручно вымыть меня, словно ребенка, его жена приготовила нехитрый ужин из риса, яиц, овощей и сладостей. Бедная женщина явно мучилась сомнениями, смогла ли она достаточно мне угодить, даже после того, как я отужинал за двоих, и все повторяла извинения, что не может предложить мне большего.

Сегодня нет рыбы, говорила она, потому что наступил тринадцатый день месяца или первый день бонку, Праздника мертвых. Тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого дня никто не ест рыбу. Но утром шестнадцатого числа рыбаки выйдут в море за уловом, и тогда все, у кого еще живы отец и мать, смогут поесть рыбы. Но тем, у кого отец или мать умерли, рыбу не разрешается есть даже шестнадцатого числа.

Пока добрая душа объясняет мне местные обычаи, я слышу странный далекий звук, вызывающий воспоминания о танцах в тропических странах. Так звучат размеренные хлопки в ладоши. Однако здесь хлопают тихо и с большими промежутками. С еще более длинными интервалами доносится низкий приглушенный гул – стук большого храмового барабана.

– О, нам следует пойти на это посмотреть! – восклицает Акира. – Это бон-одори, танец Праздника мертвых. Здесь его танцуют не так, как в городе. Это бон-одори древних предков. Местные обычаи совсем не изменились, а вот в городе уже все иначе.

Я спешу на улицу, надев, как и все окружающие, легкую летнюю одежду с широкими рукавами, юкату, на голое тело. В японских гостиницах ее выдают всем постояльцам. На улице так тепло, что я немного потею даже в легком одеянии. Вечер в отличие от вечеров в Европе волшебен, тих, ясен и широк, большая белая луна отбрасывает на землю причудливые тени косых козырьков крыш и рогатых щипцов, а также стройных подпоясанных человеческих фигур. Дорогу показывает маленький мальчик с маленьким алым бумажным фонариком, внук хозяина гостиницы. Звонкое эхо гэта, деревянных сандалий, которое японцы называют «коро-коро», заполняет всю улицу, потому что многие идут туда же, куда и мы, – посмотреть на танец.

Некоторое время мы следуем по главной улице, затем, преодолев узкий проход между двумя домами, оказываемся на огромном открытом пространстве, залитом лунным светом. Здесь и находится место для танцев, но сам танец на время приостановлен. Оглядевшись вокруг, я понимаю, что мы стоим во дворе древнего буддийского храма. Само здание – низкий силуэт с заостренными краями крыши на фоне звезд – вполне сохранилось, но сейчас стоит пустое и темное, растеряв всю свою святость. В нем, как мне сказали, устроили школу. Монахи покинули храм, большой колокол снят, все Будды и Бодхисатвы исчезли, под луной улыбается, прикрыв веки, один лишь каменный Дзидзо с отбитой рукой.

В центре площадки установлен каркас из бамбука, поддерживающий большой барабан, вокруг него расставлены взятые из школы скамьи, на которых сидят жители деревни. Раздается гул голосов – люди говорят очень тихо, как будто ожидают наступления торжественного момента, – а также детский плач и тихий девичий смех. Далеко за двором, за низкой изгородью из темных вечнозеленых кустов, я вижу мягкий белый свет и множество высоких серых силуэтов, отбрасывающих длинные тени. Мне уже известно, что белые фонари указывают путь мертвым (такие вешают только на кладбищах), а серые силуэты – это надгробия.

Внезапно со своего места поднимается девушка и бьет в огромный барабан, подавая сигнал к началу Танца душ усопших.

Часть 5

Вереница танцовщиц выходит из тени храма на лунный свет и внезапно останавливается – в танце участвуют только молодые женщины или девушки, одетые в лучшие наряды. Первой идет самая высокая, ее подруги следуют за ней в порядке убывания возраста. Процессию замыкают девочки десяти-двенадцати лет. Легкие, как птицы, фигурки напоминают фантастических существ, кружащихся на античных вазах. Очаровательные японские хитоны, тесные в коленях, могли бы показаться, если бы не большие сказочные рукава и диковинные широкие пояса, взятыми из какого-нибудь греческого или этрусского сюжета. С очередным ударом барабана начинается танец, который невозможно передать словами, – нечто невообразимое, призрачное, чарующее.

Девушки все вместе, не отрывая сандалий от земли, делают скользящий шаг вправо и странным плавным движением протягивают вправо обе руки, с улыбкой отвешивая таинственный поклон. Правая ступня возвращается на место, плавный взмах и загадочный реверанс повторяются. Затем все танцовщицы выдвигают левую ногу и повторяют прежние движения в полуобороте налево. После чего все делают два скользящих шага вперед, одновременно тихо хлопают в ладоши и повторяют номер, поочередно делая шаг направо и налево. Все сандалии скользят, все тонкие руки движутся, все гибкие фигуры колеблются и склоняются совершенно синхронно. Процессия медленно, причудливо описывает по залитой лунным светом площадке большой круг, толпа зрителей не издает ни звука[29].

Белые руки плавно движутся, словно плетут заклинания, то вне, то внутри круга, то ладонями кверху, то ладонями книзу. Эльфийские рукава вздымаются и опадают, как волны тумана, словно тени крыльев, ноги повторяют сложные па с таким ритмичным единообразием, что, наблюдая за ними, впадаешь в транс, как при попытке наблюдать за течением и мерцанием воды.

Мертвая тишина только усиливает эффект сонного наваждения. Все, в том числе зрители, молчат. В длинных промежутках между хлопками слышен лишь стрекот цикад в кронах деревьев да шорох поднимающих легкую пыль сандалий. С чем, спрашиваю я себя, это можно сравнить? Ни с чем. Танец наводит на мысль о снах наяву, танцовщицы движутся и порхают словно во сне.

Я догадываюсь, что вижу нечто исконно древнее, нечто, берущее начало в истоках восточной жизни, возможно, даже в сумеречном периоде Камиё, волшебной Эпохе богов, чьи символика движений и точный смысл были давным-давно забыты. Представление с его молчаливыми улыбками и безмолвными поклонами невидимым зрителям выглядит все более нереальным. Кажется, шепни я хоть слово, и все исчезнет без следа, останется только серый замшелый двор, заброшенный храм да поломанная статуя Дзидзо, улыбающаяся той же загадочной улыбкой, что и танцовщицы.

Стоя под диском луны в середине круга, я ощущаю себя в центре магического кольца. Я околдован призрачными движениями рук, ритмичной скользящей поступью, но прежде всего – взмахами чудесных рукавов, невесомыми, бесшумными и бархатистыми, словно движения крупных тропических летучих мышей. Нет, пожалуй, ничего из того, что я себе воображал, не может сравниться с этим танцем. Зная, что у меня за спиной находится старое кладбище-хакаба со странными манящими огнями, что в этот час и в этом месте, согласно поверьям, появляются призраки, я проникаюсь безымянным, щекочущим ощущением присутствия потусторонних сил. Нет! Эти грациозные, безмолвные, машущие рукавами фигуры не принадлежат к обитателям Царства мертвых, для которых зажгли белые огни. Из девичьих уст вырывается напев, сладкая, чистая трель, словно зов птицы. Его подхватывают пятьдесят нежных девичьих голосов: «Сорота сороимасита одорикога сорота, сорокитэ, кита харэ юката» – «Собралась группа танцовщиц – все как на подбор (подобно колосьям зреющего риса), все одеты в летние праздничные одежды».

И опять только треск цикад, шорох сандалий да тихие хлопки. Колеблющаяся, воздушная процессия продолжает двигаться в безмолвии с завораживающей медлительностью и необычной грацией, которая в своей невинной чистоте кажется такой же древней, как окружающие холмы.

Те, кто спят многовековым сном под серыми надгробиями с белыми фонарями, их отцы и отцы их отцов, несметные поколения, жившие до них и похороненные на кладбищах, чье местонахождение было забыто еще тысячу лет назад, несомненно, наблюдали при своей жизни такую же картину. Пыль, взбиваемая ножками девушек, и есть сама жизнь. Точно так же до них под той же самой луной улыбались и пели те же песни другие девушки «при помощи особых запутанных шагов и взмахов рук»[30].

Тишину вдруг нарушает низкое мужское пение. В хоровод вступают и возглавляют его два гиганта, прекрасно сложенных, молодых и почти полностью обнаженных крестьянина-горца. Их головы и плечи возвышаются над процессией. Кимоно заткнуты за пояс, подставляя теплому воздуху обнаженные бронзовые туловища, руки и ноги. Другой одежды на танцорах нет, за исключением огромных соломенных шляп и белых таби, надетых специально по случаю праздника. Я никогда прежде не видел у этого народа таких мускулистых мужчин, однако безбородые лица юношей милы и добродушны, как у японских мальчишек. Идентичные фигуры, движения и тембр голосов, ведущих одну и ту же песню, делают их похожими на братьев: «Но демо яма демо ко ва умиокэё, сен рё кура ёри ко га такара» – «Рожден ли он в горах или в поле, неважно: ребенок дороже состояния в тысячу рё».

Дзидзо, покровитель детей, одобрительно улыбается в наступившей тишине.

Души этих людей ближе всего к душе природы, они безыскусны и трогательны, как молитвы, обращенные к Кисибодзин, богине, которой поклоняются японские женщины. После паузы юношам вторят женские голоса: «Омоу отоко ни сова сану оя ва, оядэ годзарану ко но катаки» – «Родители, не позволяющие девушке соединиться с любимым, не родители, а враги своему ребенку».

За одной песней следует следующая, хоровод становится шире, часы текут незаметно, неслышно, луна медленно скатывается вниз по синему склону ночи.

Внезапно во дворе звучит густой низкий гул колокола, это в каком-то храме бьют полночь. Волшебство немедленно исчезает, словно сон, нарушенный посторонним звуком. Пение прекращается, хоровод рассыпается под веселый смех, скороговорку, ласковые призывы – все девушки носят имена цветов – и прощальные крики «сайонара». Танцоры и зрители, постукивая гэта, расходятся по домам.

Я тоже двигаюсь вместе с толпой, как недовольный человек, которого резко разбудили. Эти существа с серебристым смехом, спешащие мимо меня на своих шумных деревянных туфлях-колодках, чтобы обернуться и мельком заглянуть в лицо иностранца, всего мгновение назад были выразительницами древней грации, чародейками Царства мертвых, очаровательными призраками, и я чувствую легкую обиду на них за то, что они превратились в обычных деревенских девушек.

Часть 6

Ложась спать, я ломаю голову о причине необыкновенных эмоций, навеянных простым крестьянским хороводом. Совершенно невозможно запомнить эту атмосферу с ее сказочными паузами и дробными тонами, как невозможно воспроизвести в уме птичий щебет, однако ее неописуемое очарование до сих пор не покидает меня.

Европейские мелодии пробуждают в нас чувства, которые мы способны выразить, ощущения, знакомые по родному языку, унаследованные от прежних поколений. Но как объяснить эмоции, вызываемые древним песнопением, совершенно не похожим ни на одну из западных мелодий, которые не получается записать нотами, этими иероглифами нашего музыкального языка?

Да и сами эти эмоции – что они такое? Я не знаю. И все же я чувствую, что им бесконечно больше лет, чем мне самому, они принадлежат не одному месту или конкретному времени, но радостям или болям бытия всего сущего под солнцем. И тогда я задаюсь вопросом, не кроется ли секрет в спонтанном, интуитивном созвучии этого напева с древнейшим гимном природы, в неосознанном родстве с музыкой безмолвных пространств и трелями летней жизни, которые сливаются в единый великий сладкий зов Земли.

Глава седьмая

Столица провинции богов

Часть 1

Первые дневные звуки Мацуэ проникают в сон спящего в виде пульсирующего прямо под ухом размеренного, мощного ритма. Фон складывается из солидных, мягких, глухих шумов и похож на регулярное глубокое сердцебиение, которое скорее чувствуешь сквозь подушку, чем слышишь. Такой же звук издает пестик комэцуки для очистки риса – здоровенного деревянного молотка с ручкой длиной около пятнадцати футов, горизонтально подвешенного на шарнире. Если наступить со всей силой на конец рукояти, то высвобожденный комэцуки поднимет пестик, который потом опустится под воздействием собственного веса в чан с рисом. Мерный приглушенный стук – самый трогательный звук японской жизни, настоящий пульс Земли.

Город сотрясает звон большого колокола Токодзи, храма Дзэнсю, за ним следует меланхоличный барабанный бой, раздающийся из крохотного храма Дзидзо на улице Дзаймокутё рядом с моим домом. Барабан созывает буддистов на утреннюю молитву. Наконец, звучат крики первых бродячих торговцев: «Дайкояй! Кабуя-кабу!», предлагающих дайкон и прочие необычные овощи. «Мояя-моя!» – жалобно кричат женщины, продающие щепочки для разжигания угольных жаровен.

Часть 2

Разбуженный ранними звуками пробуждающегося города, я раздвигаю обтянутые японской бумагой створки маленького окна и смотрю на облако мягкой весенней зелени в спускающемся к реке саду. Передо мной, превосходно отражая все подробности противоположного берега, сверкает широкое стеклянистое устье Охаси, впадающей в большое озеро Синдзи, раскинувшееся справа среди нечетких серых силуэтов горных вершин. Напротив меня, на другом берегу реки, в островерхих синих домах пока не раскрыто ни одно то[31], все ставни запечатаны, словно дверцы шкатулок, потому как, хотя день уже наступил, солнце еще не взошло.

Но какой очаровательный вид: первые призрачные милые оттенки утра утопают в нежном, словно принявшем осязаемую форму, сновидении, тумане. Дальний край озера окутывают продолговатые гряды розоватых воздушных облаков – длинные полосы тумана, какие вы, возможно, видели в альбомах старинных японских гравюр и, если не лицезрели их наяву, то принимали за причудливую игру артистического воображения. Такие облака заслоняют подножья всех гор, тянутся на разной высоте, как бесконечные марлевые бинты (этот необычный вид облаков японцы называют «шельфовым»[32]), отчего озеро будто вырастает в размерах и становится похожим на прекрасное, призрачное море того же оттенка, что и рассветное небо, смешиваясь с ним, в то время как горные пики поднимаются, словно острова из мглы, а фантастические полоски холмистых кряжей тянутся и пропадают вдали, напоминая трехмильные дамбы, – изысканный хаос постоянно меняет свой облик по мере того, как туманы медленно, очень медленно поднимаются выше. Когда показывается желтый край солнца, по воде разбегаются серии тонких оттенков фиолетового и опалового спектра, макушки деревьев занимаются нежным огнем, а некрашеные фасады высоких зданий на другом берегу реки меняют в ласковой дымке свой коричневый цвет на прозрачно-золотистый.

Посмотрев в сторону рассвета на дальние пределы Охаси, я замечаю за мостом со множеством свай ставящую парус джонку с высокой кормой. Она кажется мне самым сказочным судном, какое я когда-либо видел, мечтой о южных морях, идеализированной окутывающим ее туманом. Это скорее даже призрак джонки, но такой, который улавливает свет на манер облаков, силуэт, вылепленный из золотистой дымки, наполовину прозрачный и невесомо парящий в голубизне.

Часть 3

С берега реки, на который выходит мой сад, доносятся хлопки ладоней – один, два, три, четыре, однако самого хлопающего скрывают кусты. В то же время я вижу, как по каменным ступеням причалов на противоположном берегу спускаются к воде мужчины и женщины. У всех заткнуты за пояса маленькие синие полотенца. Люди умываются, моют руки и полощут рты, выполняя привычный ритуал очищения перед синтоистской молитвой. После этого они поворачивают лица к солнцу, четыре раза хлопают в ладоши и молятся. С длинного, высокого белого моста и с далекого легкого суденышка с загнутыми, как рога месяца, концами им вторят новые хлопки. На борту удивительных лодок, склонив головы в сторону сверкающего золотом востока, стоят рыбаки с обнаженными руками и ногами. Хлопков становится все больше, они сливаются в непрерывные раскаты резких звуков. Все население приветствует восходящее светило, Охи-сан, Богиню Солнца, Аматэрасу-о-миками, Богиню Сияющего Света[33]. «Конничи-сама! Слава тебе, посылающей день! Бесконечное тебе спасибо за этот блаженный свет, делающий мир прекрасным!» Так, несомненно, если не говорят, то думают бесчисленные души. Некоторые молящиеся поворачиваются только к востоку и хлопают в ладоши, другие также поворачиваются к западу, к священному Кицуки, древнему святилищу. Третьи – их тоже немало – по очереди поворачивают лицо ко всем точкам неба, бормочут имена сотен богов. Есть и такие, кто, поприветствовав Богиню Солнца, обращают взор к высокой Итибата, где находится великий храм Якуси Нёрай, возвращающего слепым зрение. Эти люди не хлопают в ладоши, как последователи синто, но слегка потирают ими друг о друга на буддийский манер. Однако все они, потому что в этой самой старой провинции Японии все буддисты одновременно поклоняются синто, произносят древние слова синтоистской молитвы: «Харай тамай киёме тамай то ками ими тами».

Это – молитва самому древнему божеству, правившему еще до появления Будды, и до сих пор правящему своей страной Идзумо, краем тростниковых равнин, где рождаются облака; молитва богам первородного хаоса и доисторического океана в начале начал мира, странным богам с длинными, причудливыми именами – Ухидзи-ни-но ками, Первого повелителя земли, Сухидзи-ни-но ками, Первой повелительницы песка, молитвы тем, кто пришел после них, богам силы и красоты, творцам мира, создателям гор и островов, предкам царей, чей род считается берущим начало от Солнца, молитвы трем тысячам богов, «живущим в провинциях», и восьмистам миллионам, живущим на лазурной Такамагахара – Равнине высокого неба. «Ниппон коку тю яоёродзу но ками гами сама!»

Часть 4

– Хо кэ кё!

Мой угуису, наконец, тоже проснулся и возносит утреннюю молитву. Вы не знаете, кто такой угуису? Это священная маленькая птичка, принявшая буддизм. Все угуису исповедуют буддизм с незапамятных времен. Они проповедуют людям величие божественной Сутры.

– Хо кэ кё!

«Хо кэ кё» – по-японски то же самое, что на санскрите «Саддхармапундарика» или Сутра белого лотоса высшего учения, священная книга секты Нитирэн. Надо признать, что изъявление веры пернатым буддистом продолжается недолго – он лишь раз за разом повторяет священное название как ектению, перемежая ее взрывами жемчужного щебета.

– Хо кэ кё!

Всего одна фраза, но как мило произносит ее птица! В каком любовном экстазе выговаривает она ее по слогам! Ибо написано: «Тот, кто запомнил, прочитал, преподавал или записал эту Сутру, получит восемьсот добрых способностей Ока. Он сможет увидеть все три сферы вселенной вплоть до самого ада Авичи, до края всего сущего. Он приобретет тысячу двести добрых свойств Уха – сможет слышать все звуки трех сфер вселенной – звуки, издаваемые богами, гоблинами, демонами и нечеловеческими существами».

– Хо кэ кё!

Всего одно слово. Но написано также: «Заслуга с радостью принявшего хоть одно слово этой Сутры будет несравненно больше, чем заслуга того, кто обеспечит всех существ в четырех тысячах асанкий миров всем необходимым для счастья».

– Хо кэ кё!

Произнеся это слово, птичка делает небольшую почтительную паузу, прежде чем разразиться восторженным щебетом – птичьим хвалебным гимном. Щебет, потом перерыв на пять секунд, потом медленное, милое, торжественное провозглашение священного названия тоном медитативного восторга, потом еще одна пауза и еще один бурный всплеск страстного щебета. Впервые увидев эту птицу, ты невольно удивляешься, как столь чудное, пронзительное сопрано могло зародиться в таком маленьком горлышке. Угуису – один из самых крошечных пернатых певцов, тем не менее его пение слышно на другом берегу широкой реки, и дети, идущие в школу, останавливаются послушать его на мосту, находящемся на расстоянии целого тё. Птица невзрачна: серенький малыш практически не виден в огромной клетке из дерева хиноки, затемненной бумажными экранами на маленьких проволочных окошках, потому что он любит полумрак.

Существо это нежное и требует рабской исполнительности. Корм следует тщательно отмерять, взвешивать на весах и всегда подавать в одно и то же время дня. Чтобы певец не умер, требуется проявлять всяческую заботу и внимание. И все-таки эта птичка бесценна. Цена ее недоступна, как далекие берега, настолько она редкая. Я, например, не мог бы позволить себе такое приобретение. Птицу прислала мне одна из самых милых леди Японии, дочь губернатора Идзумо, которая, решив, что иностранный учитель может заскучать во время непродолжительной болезни, отправила изящное существо мне в подарок.

Часть 5

Хлопки в ладоши прекратились. Начались дневные заботы. С моста все громче доносится перестук гэта. Звуки гэта на мосту через Охаси, быстрые, веселые, музыкальные, напоминают мелодию гигантского танца. На самом деле это танец и есть. Весь народ движется на носочках. Мелькание бесчисленных ног на обочине освещенной солнцем дороги поражает воображение. Все ступни малы, симметричны, легки, как ноги фигур на греческих вазах, ступня всегда сначала опускается на носок. Гэта не позволяют идти на другой манер, потому что пятка не касается ни гэта, ни земли, а клиновидная форма деревянного ложа сама наклоняет ступню вперед. Человеку, не привыкшему пользоваться гэта, трудно в них даже стоять, однако можно видеть, как японские дети бегают во весь опор в гэта с подошвами не менее трех дюймов толщиной, удерживаемых на ноге лишь ремешком между большим пальцем и другими пальцами ноги, но никогда не спотыкаются и не падают. Еще более занимательное зрелище представляют собой мужчины в боккури или такагэта с деревянными подошвами на деревянных же подставках высотой не менее пяти дюймов, отчего вся конструкция напоминает лакированную миниатюрную скамеечку. Тем не менее их владельцы разгуливают свободно, словно босиком.

Появляется все больше детей, спешащих в школу. Колыхание на бегу широких рукавов красивых пятнистых одеяний делает детей похожими на чудесных порхающих мотыльков. Джонки расправляют большие белые или желтые паруса, из труб маленьких пароходов, дремавших ночью у причалов, начинает идти дым.

Один из озерных пароходиков у причала на противоположном берегу разинул дымную глотку и издал невообразимый, пронзительный, отчаянно-гневный вой. Все услышавшие этот звук смеются. Прочие пароходы издают лишь жалобные стоны, однако этот кораблик был недавно построен и запущен компанией конкурентов, снабдившей его выразительным голосом, в котором смешиваются безудержная нахрапистость и дикая непокорность. Добрые люди Мацуэ, впервые услышав этот вой, окрестили суденышко Оками-мару. «Мару» означает корабль, «оками» – волк.

Часть 6

Вниз по реке медленно плывет странный предмет. Вряд ли вы смогли бы угадать, что это такое.

Японцы из бедных сословий поклоняются не только Хотокэ или Буддам и благодетельным ками. По определенным поводам люди также ублажают богов зла или, по крайней мере, некоторых из них, делая им подношения, когда милостиво хотят причинить временные невзгоды вместо непоправимой беды[34]. (В конце концов, такое поведение не более иррационально, чем благодарственная молитва в конце сезона ураганов в Вест-Индии после того, как буря унесла двадцать две тысячи жизней.) Мужчины иногда молятся Экибиогами, Богу Чумы, Кадзэ-но ками, Богу Ветров и Сильных Холодов, Хосо-но ками, Богу Оспы и различным злым духам.

Когда становится ясно, что заболевший оспой выздоравливает, для Хосо-но ками устраивают пиршество. Точно так же поступают с Богиней Лис, когда удается изгнать вселившуюся в человека лисицу. На сандо-вара, небольшой соломенный мат, каким закрепляют конец рисового снопа, ставят один-два каваракэ, маленьких глиняных сосуда. В них кладут смесь из риса и красных бобов под названием адзукимеси, которая, как считается, очень нравится Инари-сама и Хосо-но ками. Затем либо в мат, либо в плошку с адзукимеси втыкают бамбуковую палочку с гохэй (бумажными ленточками). Гохэй должны быть красного цвета. (Кстати, гохэй, посвященные другим богам, всегда белые.) Подношение либо подвешивают на ветке дерева, либо пускают вплавь по ручью на значительном расстоянии от дома выздоравливающего. Церемонию называют «проводы бога».

Часть 7

Длинный белый мост с железными опорами явно современный. Движение по мосту с большой помпой было начато только весной прошлого года. Согласно старинному обычаю первыми по новому мосту дают пройти самым удачливым членам местной общины. Власти Мацуэ провели поиск самых удачливых и выбрали двух пожилых мужчин. Оба были женаты больше пятидесяти лет и имеют не менее двенадцати детей, не потеряв ни одного. Эти патриархи первыми перешли по мосту вместе со своими уважаемыми женами и взрослыми детьми, внуками и правнуками под шумные изъявления радости, брызги фейерверка и выстрелы из пушки.

Однако старый мост, вместо которого был построен новый, был живописнее, он изгибался дугой над водой и опирался на множество свай, напоминая безвредную многоножку с длинными лапками. Он крепко и надежно простоял над рекой триста лет и с ним связана легенда.

Когда Хорио Йосихару, знаменитый полководец, ставший даймё провинции Идзумо в эпоху Кэйтё, решил перекинуть через устье реки мост, у строителей ничего не получилось. Сваи моста не находили под собой твердого дна. В реку сбросили миллионы больших камней, но все без толку, потому что все, что было построено за день, за ночь тонуло или уносилось потоком воды. Тем не менее, мост был все-таки построен, однако сваи начали проваливаться в грунт почти сразу после завершения работ. Потом половину свай снесло паводком. Сколько бы мост ни ремонтировали, он постоянно разрушался. Чтобы умиротворить злых духов, была принесена человеческая жертва – несчастного живьем погребли на дне реки возле центральной опоры, где течение было наиболее предательским, и после этого мост простоял, не шелохнувшись, триста лет.

Жертвой стал некий Генсукэ, проживавший на улице Сайкамати. Было решено закопать под мостом первого, кто пересечет его в хакаме без мати[35]. Генсукэ случилось пройти по мосту без мати в хакаме, поэтому в жертву принесли его. После этого центральную опору моста три века называли его именем – Генсукэ-басира. Ходят слухи, что в безлунные ночи возле опоры мелькает фигура призрака, что всегда происходит в самую глухую пору с двух до трех часов ночи. От призрака исходит красный свет, хотя в Японии и других краях, как меня уверяют, покойники всегда светятся голубым светом.

Часть 8

Некоторые говорят, что Генсукэ – вовсе не имя человека, а название эпохи, которое местный диалект исказил, сделав похожим на человеческое прозвище. Однако легенда пустила столь глубокие корни, что, когда новый мост был построен, тысячи селян боялись приезжать в город, потому что прошел слух, будто там ищут новую жертву именно среди крестьян, которые до сих пор носят волосы заплетенными в косички – на старинный манер. После этого сотни пожилых мужчин обрезали свои косички. Затем был запущен еще один слух, будто полиция схватит тысячного человека, прошедшего по мосту в первый день, чтобы поступить с ним на манер Генсукэ. Поэтому на праздник Бога Риса, на который в город обычно съезжались толпы фермеров, чтобы помолиться у многочисленных алтарей Инари, в тот год почти никто не приехал.

Местная торговля понесла убытки размером в несколько тысяч иен.

Часть 9

Дымка рассеялась, открыв взгляду прекрасный островок на озере всего в полумиле от берега – плоскую, узкую полоску суши с алтарем синто в тени гигантских сосен. Здешние сосны непохожи на наши, скорее напоминают громадные, корявые, узловатые, широко раскинувшие ветки древние дубы. В подзорную трубу можно легко разглядеть тории с двумя символическими каменными львами перед ними (карасиси). У одного льва отколота голова, очевидно, его опрокинули волны во время сильного шторма. Этот островок – священное место Бэнтэн, Богини Красноречия и Красоты, поэтому его называют Бэнтэн-но Сима. Однако чаще его называют Ёмега Сима, Остров молодой жены, что опять же связано с легендой. Согласно преданию, остров возник однажды ночью бесшумно, как сон, вынеся из пучины на поверхность тело утопленницы, которая при жизни была очень милой, набожной и несчастной девушкой. Люди, приняв это событие за знамение небес, посвятили остров богине Бэнтэн, построили на нем святилище, посадили деревья, поставили тории и опоясали берег парапетом, сложенным из больших камней причудливой формы. Там и похоронили утопленницу.

Пока я размышлял, все небо до самого горизонта стало голубым, воздух наполнился весенней нежностью, и я отправляюсь побродить по старому городу.

Часть 10

На каждой раздвижной двери или непосредственно над главным входом почти каждого дома наклеены продолговатые полосы белой бумаги с иероглифическими надписями. Над каждым порогом видна священная эмблема синто – небольшой канат из рисовой соломы со свисающими пучками. Белые полосы немедленно привлекают мое внимание, это – офуда, священные тексты или талисманы, которые я увлеченно коллекционирую. Почти все они из храмов в Мацуэ или окрестностей; священные слова буддийских текстов указывают, к какой сю или школе принадлежит семейство, ибо практически любая живая душа в этом городе исповедует ту или иную разновидность буддизма, но все при этом следуют более древней, главенствующей религии синто. Даже не разбирающийся в японской иероглифике человек почти всегда способен с первого взгляда различить название великой школы Нитирэн по его особому столбцу значков, ощетинившихся, словно войска на марше, острыми пиками и рыцарскими вымпелами. Знаменитая мантра Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё была начертана на флаге великого полководца Като Киёмасы, гонителя испанцев-христиан, получившего известность как vir ter execrandus (трижды проклятый) иезуитами. Любой паломник, принадлежащий школе Нитирэн, вправе попросить милостыни или еды на пороге любого дома, вывесившего такой знак.

Но куда большее количество офуда славят синто. Почти на каждой двери вывешена офуда, особенно привлекающая внимание чужеземца, потому что под столбцом иероглифов нарисованы две маленькие фигурки черной и белой лисиц, сидящих мордами друг к другу. У каждой из пасти вместо характерного ключа торчит пучок рисовой соломы. Эти офуда – из великого храма Инари в Сирояме[36], расположенного на территории замка, они оберегают от огня. В Мацуэ помимо них до сих пор не знают ни о каких других способах защиты от пожара, по крайней мере, что касается защиты деревянных построек. И хотя одной искры и сильного ветра достаточно, чтобы за сутки уничтожить крупный город, в Мацуэ никогда не слышали о больших пожарах, да и маленькие случаются крайне редко.

Талисман имеет особое значение для города, а об Инари ходит следующая легенда.

Когда Наомасу, внук Иэясу, приехал в Мацуэ управлять провинцией, к нему подошел прекрасный мальчик и сказал: «Я прибыл сюда из дома вашего августейшего отца в Этидзене, чтобы оберегать вас от всяческого зла. Но у меня нет своего жилища, поэтому я остановился в буддийском храме Фумон-ин. Если вы построите для меня дом на территории замка, я буду охранять от огня все его постройки и все дома в городе, а также вашу резиденцию в столице. Потому что я Инари Синэмон». С этими словами мальчик исчез. Наомасу посвятил ему великий храм, до сих пор стоящий на территории замка, и окружил его тысячей каменных лисиц.

Часть 11

Я сворачиваю в узкую улочку, настолько древнюю, что ее карликовые двухэтажные дома выглядят словно выросшие прямо из земли. Ее называют улицей Нового леса. Лес для ее постройки был новым лет эдак сто пятьдесят назад, но оттенки домов могут потягаться с любой живописью – скромные пепельные тона деревянных частей, ощетинившиеся коричневые тростниковые крыши, полосы и островки теплой зелени бархатистых кухонных растений и мхов, прекрасно чувствующих себя на японских кровлях.

Однако вид улицы содержит элемент, удивляющий больше ветхих домов. На очень высоких – выше любой постройки поселка – бамбуковых шестах, вкопанных рядами по обе стороны улицы, натянуты невероятно черные сети, на фоне неба похожие на огромную паутину, внезапно наводящую на мысль о пауках-гигантах из японских мифов и альбомов старых художников. Однако это всего лишь рыболовные снасти, сплетенные из шелковой нити, потому что на этой улице живут рыбаки. Я направляюсь к большому мосту.

Часть 12

Сногсшибательный призрак!

Глядя с большого моста в восточном направлении на острые синие и зеленые зубцы прекрасных гор на горизонте, я вижу в небе величественного призрака. Его стопы окутывают далекие туманы, плотная масса возникает словно сама собой из воздуха – призрачный конус, прозрачно-серый внизу, дымчато-белый на вершине с покровом вечно спящих снегов. Это – могучая гора Дайсэн.

С наступлением зимы гора за одну ночь с подошвы до макушки покрывается снегом. Снежная пирамида настолько напоминает Священную гору, которую поэты часто сравнивают с подвешенным к небу белым опущенным полуоткрытым веером, что ее нередко называют Идзумо-Фудзи. Однако гора в действительности находится не в Идзумо, а в Хоки, пусть даже ее лучше видно отсюда, чем из любого места в Хоки. Зрелище возвышенное и очаровательное, но оно бывает открыто взору только в такое время, когда воздух абсолютно чист. С ней связано много восхитительных легенд, и где-то на таинственной вершине, как утверждают легенды, живет Тэнгу.

Часть 13

У дальнего конца моста, рядом с причалами, где стоят на приколе маленькие пароходы, находится крохотный храм Дзидзо (Дзидзо-до). Здесь хранятся несколько бронзовых драг. Когда в реке тонет человек, а тело найти не могут, из маленького храма берут драги и прочесывают дно. Если это помогает найти утопленника, то храму полагается подарить новую драгу.

Отсюда на половину мили в южном направлении до большого синтоистского храма Тэндзина, Бога учености и каллиграфии, тянется широкая Тэндзинмати, улица Богатых Купцов, по обоим бокам задрапированная синими занавесками с чудесными белыми иероглифами названий и указателей. Занавеси колеблются при каждом дуновении ветерка с озера. Вдаль, в светлую перспективу, уходят длинные ряды телеграфных столбов.

За храмом Тэндзина город рассекает еще одна река – Синдотэгава, через которую перекинут мост Тэндзин-баси. Обширные кварталы тянутся до самых холмов и по берегу озера. Промежуток между двумя реками – место наиболее колоритной и оживленной городской суеты. Здесь же находится обширный, любопытный квартал храмов. В этом районе-острове расположены театры, места проведения борцовских состязаний и большинство увеселительных заведений.

Параллельно Тэндзинмати пролегает большая улица буддийских храмов Тэрамати. Всю ее восточную сторону занимает непрерывный ряд святилищ – сплошная стена крытых кафелем каменных оград с импозантными воротами на равных промежутках. За оградами с кафельным верхом к небу поднимаются прекрасные косые очертания массивных серо-синих храмовых кровель. Здесь мирно уживаются все школы: Нитирэн-сю, Сингон-сю, Дзэн-сю, Тэндай-сю, даже Син-сю, непопулярная в Идзумо из-за того, что ее преданным последователям запрещено поклоняться ками. За каждым храмовым двором находится кладбище или хакаба. На востоке видны другие храмы. Огромное количество буддийских зданий перемежаются вкраплениями садов и крохотных домишек, превращая район в гигантский лабиринт старых дворов и куцых улочек.

Сегодня я, по обыкновению, могу с большой пользой провести пару часов, посещая храмы, разглядывая древние статуи, восседающие на бутонах с золотыми лепестками лотоса под золочеными нимбами, покупая забавные мамори, исследуя надгробные скульптуры, где почти всегда можно обнаружить достойную внимания дремлющую Каннон или улыбающегося Дзидзо.

Широкие дворы буддийских храмов – идеальная площадка для любителя наблюдать за жизнью народа, ибо они с незапамятных веков служили местом детских игр. Здесь проводили веселые годы целые поколения детей. Как только восходит солнце, сюда тянутся няньки и девочки с маленькими братиками и сестричками за спиной. К ним присоединяются сотни детей, играющих в странные забавные игры: Онигокко, или Игра в дьявола, Кагэ-они, Тень и Демон, и Мэкусангокко, напоминающую жмурки.

Долгими летними вечерами территория храмов превращается в арену борцовских состязаний, на которые могут прийти посмотреть все желающие. Во многих дворах установлены дохё-ба, борцовские ринги. Покончив с дневными заботами, сюда приходят помериться силами крепкие строительные рабочие и жилистые ремесленники. С таких соревнований начиналась слава многих знаменитых борцов. Когда юноша побеждает в борцовском поединке всех соперников в округе, он получает вызов от победителей из других округов и, если побеждает и их тоже, у него появляется шанс стать опытным и популярным профессиональным борцом.

Дворы храмов еще и служат местом для священных танцев и публичных выступлений. Здесь по большим праздникам продают самые необычные игрушки, большинство из которых имеет религиозное значение. Во дворах растут величественные старые деревья, пруды кишат ручной рыбой, которая высовывает морду из воды и просит еду, стоит только твоей тени упасть на водоем. Здесь культивируют священные лотосы.

Хотя этот цветок растет в мерзкой грязи, он сохраняет чистоту и невинность.

«Душу того, кто остался чист перед искушением, сравнивают с лотосом. Поэтому лотос вырезают или рисуют на храмовой мебели, и он виден во всех изваяниях нашего Господа Будды. В раю блаженные будут спокойно сидеть на распускающемся цветке золотого лотоса»[37].

Старую улицу оглашает звук горна. Из-за угла строем выходит отряд красивых молодых стрелков в форме, напоминающей мундиры легкой французской пехоты. Молодые люди шагают по четверо в ряд с такой согласованностью, что кажется, будто все ноги принадлежат единому организму. Каждый штык-нож сверкает на солнце под одним и тем же углом. Это группа студентов Сихан Гакко, Учительского колледжа, вышла на ежедневное занятие по военной подготовке. Преподаватели читают им лекции по микроскопическому изучению клеточных тканей, расщеплению формирующейся нервной структуры, спектральному анализу, о развитии восприятия цвета и выращивании бактерий в растворе глицерина. Тем не менее молодые люди, несмотря на современные знания, не теряют скромности и рыцарства и по-прежнему с почтением относятся к своим старым отцам и матерям, чей образ мыслей сформировала эпоха феодализма.

Часть 14

Вот идет толпа паломников в желтых соломенных накидках, так называемых плащах (мино), и огромных желтых грибовидных соломенных шляпах, чьи опущенные поля закрывают часть лица. Все они с посохами, ноша ловко прикреплена к поясу, чтобы не мешать ногам в белых хлопчатых онучах непередаваемого вида. Точно такой же наряд путешественники из их сословия носили много веков назад. При виде того, как паломники проходят мимо целыми семьями, а отцы ведут за руку детей, процессию можно легко представить себе изображенной на выцветших страницах альбома японских гравюр прошлого века.

Время от времени путники останавливаются перед витринами магазинов подивиться на любопытные вещицы, которые им нравится разглядывать, но на покупку которых у них нет денег.

Я сам настолько привык к неожиданностям, интересным и сногсшибательным картинам, что, если в какой-то день не увижу или не услышу чего-нибудь особенного, ощущаю некоторое неудовольствие. Однако бесплодные дни выпадают редко. В моем случае они случаются только тогда, когда погода портится настолько, что невозможно выйти за дверь. В Японии любой человек может любоваться любопытными вещицами за небольшие деньги. Много веков это было главным развлечением японцев, ибо весь народ из поколения в поколение жил, создавая и выискивая такие диковины. Похоже, что развлечение – главный смысл существования японца с того самого момента, когда новорожденный открывает удивленные глаза. На лицах людей застыло выражение терпеливого ожидания появления чего-то интересного. Если оно не появляется, люди, чтобы найти его, готовы отправиться в путь. Японцы – удивительные пешие ходоки и пилигримы. Мне кажется, что они предпринимают паломничества не столько для того, чтобы ублажить богов, сколько для ублажения самих себя видом редких и красивых вещей. Каждый храм – это музей, каждые холм и долина по всей стране имеют свой храм с какими-нибудь диковинами.

Даже самый бедный крестьянин, не имеющий возможности питаться выращенным им же рисом, имеет возможность отправиться в паломничество на целый месяц. В период, когда посевам риса требуется меньше всего внимания, сотни тысяч беднейших людей берут в руки посох паломника. Этому способствует древний обычай, согласно которому все обязаны помогать паломнику, поэтому путешественники всегда могут найти приют и крышу над головой в гостиницах определенного типа (китин-ядо), куда селят только пилигримов, с кого берут лишь плату за дрова для приготовления пищи.

Однако большое число паломничеств занимают более одного месяца. Таковым, например, является паломничество в тридцать три великих храма Каннон или восемьдесят восемь храмов Кобо Дайси. Но даже они, хотя на их завершение затрачиваются целые годы, не идут ни в какое сравнение с поражающим воображение Сэнгадзи, посещением тысячи храмов школы Нитирэн. Прежде чем получится закончить такой вояж, сменится целое поколение. Человек начинает путешествие в ранней юности, а заканчивает, когда от молодости остались одни воспоминания. Тем не менее в Мацуэ несколько человек, мужчин и женщин, прошли этот путь полностью и посмотрели всю Японию, существуя не только подаянием, но и мелкой торговлей вразнос.

Пилигрим, желающий отправиться в подобный поход, несет на плечах небольшую котомку в форме буддийского алтаря, в которой держит смену одежды и пищу. Он также берет с собой маленький бронзовый гонг, в который непрерывно бьет, проходя через город или деревню, произнося нараспев Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё. У него всегда имеется с собой маленькая книжечка с чистыми страницами, на которых монах в знак подтверждения посещения храма ставит оттиск печати, обмакнув ее в красные чернила. После окончания паломничества такая книжечка с тысячью отпечатков становится семейной реликвией паломника.

Часть 15

Мне тоже предстоит проделать различные паломничества по всему городу, а также на другой берег озера и холмы, где находятся бесконечно древние святые места.

Кицуки, основанный древними богами, воздвигшими мощные столбы на самом дне каменистого ущелья и сделавшими высокие поперечные балки для Равнины Высокого Неба, Кицуки, святая святых, чье основание якобы заложила сама Богиня Солнца; Итибата, знаменитое святилище Якуси-Нёрай, дарующего зрение слепым – Итибата-но Якуси, к чьему храму ведут шестьсот сорок каменных ступеней; Киомидзу, святилище Одиннадцатиликой Каннон, перед чьим алтарем вот уже тысячу лет не угасает священный огонь; Сада, где на дароносице богов навечно свернулась кольцами священная змея; Оба с его храмами, посвященными Идзанами и Идзанаги, прародителям богов и людей, создателям мира; Яэгаки, куда влюбленные приходят молиться о брачном союзе; Кака, Какаура, Кака-но Кукэдо-сан – все эти места я надеюсь увидеть.

Интереснее всех Какаура. Я определенно должен съездить в это место. Редкий пилигрим доберется туда морем – рыбакам запрещено плавать в Каку при наличии малейшего ветра, «шевелящего хотя бы три волоска». Любому, кто решил посетить эту святыню, приходится либо ждать полного штиля, который случается крайне редко в этой части Японского моря, либо путешествовать по суше. Сухопутный путь, однако, труден и утомителен. Но я просто обязан увидеть Кака. Ибо там, в большой морской пещере, стоит знаменитая каменная статуя Дзидзо. Легенда говорит, что каждую ночь призраки маленьких детей пробираются в пещеру и насыпают у ног статуи кучку галечника. Каждое утро на песке можно увидеть оставленные маленькими призраками отпечатки крохотных босых детских ножек. Говорят также, что в пещере есть скала, из которой, как из женской груди, течет молоко. Белый поток никогда не иссякает, и призраки малышей пьют из него. Паломники приносят с собой в подарок дзори, маленькие соломенные сандалии, какие носят дети, и оставляют их в пещере, чтобы дети-призраки не ранили ноги об острые камни. Пилигримы движутся с величайшей осторожностью, чтобы не разрушить ни одну кучку камней, иначе дети заплачут.

Часть 16

Сам город плоский, как доска, но он окружен с двух сторон низкими демилюнами очаровательных холмов с вечнозеленой листвой и храмами или святилищами на макушках. В десяти тысячах домов проживают тридцать пять тысяч душ, город поделен на тридцать три главные и множество маленьких улиц. Из конца почти любой улицы видны холмы, озеро или рисовые поля на востоке и всегда маячит вершина горы – в зависимости от удаления зеленая, голубая или серая. До любого квартала можно доехать, дойти пешком или доплыть на лодке. Однако город также пересекают множество каналов с перекинутыми через них, выгнутыми, словно натянутый лук, мостами. Архитектура (за исключением сооружений в европейском стиле, как Учительский колледж, большая государственная школа и Кентё – новый почтамт) мало чем отличается от других старых японских городов. Конструкция местных храмов, харчевен, лавок и частных домов такая же, как в других населенных пунктах западного побережья. Но так как Мацуэ оставался феодальным оплотом вплоть до того времени, о котором еще помнят тысячи ныне живущих горожан, феодальные кастовые различия, столь резко выраженные в древние времена, до сих пор с невероятной достоверностью отражаются в архитектуре разных районов. Город определенно можно разделить на три квартала разного архитектурного стиля: район проживания купцов и лавочников, образующий сердцевину поселения, где все дома высотой в два этажа; район храмов, охватывающий почти всю юго-восточную часть города, и район (или районы) сидзоку (бывшего сословия самураев), состоящий из большого числа обширных, опоясанных садами одноэтажных поместий. В дни господства феодалов из этого района можно было без долгих проволочек призвать пять тысяч воинов с двумя мечами и вооруженной свитой, которые при необходимости обороны города формировали по меньшей мере тринадцатитысячную армию. В то время более трети жилищ принадлежали самураям, потому что Мацуэ был военным центром самой древней провинции Японии. На обоих концах города, полумесяцем опоясывающего озеро вдоль берега, расположены два главных самурайских поселка. Но подобно тому, как некоторые из важных храмов располагаются вне черты храмового района, немало изысканных поместий рыцарской касты можно найти в других кварталах. Наиболее плотно они группируются вокруг замка, по сей день стоящего на крепостной горе Осиро-яма. Замок выглядит солидно, словно его построили буквально на днях, а не много веков назад, внушительно и грозно, он сплошь серый, как сталь, и устремляется в небо с циклопического каменного фундамента. Это фантастически суровое и невероятно сложное в деталях сооружение смахивает на гигантскую пагоду. Второй, третий и четвертый этаж как будто слегка придавлены и вложились один в другой под тяжестью собственного веса. С гребнем на вершине, напоминающим феодальный шлем, с двумя колоссальными бронзовыми рыбами, поднимающими свои изогнутые тела с двух углов крыши, ощетинившейся рогатыми фронтонами, карнизами с гаргульями и скошенными затейливыми частями черепичной кровли на каждом этаже, это творение представляет собой настоящего архитектурного дракона, собравшего в кучу величественных чудищ и взирающего на окружающий мир через глазницы, расположенные под всеми мыслимыми углами, – сверху, снизу и со всех сторон. Из-под черных углов самых высоких карнизов, обращенных на восток и юг, весь город виден с высоты парящего ястреба как на ладони. С северного угла взгляд устремляется на триста футов вниз, к замковой дороге, где фигурки идущих людей выглядят не крупнее мух.

Часть 17

Суровый замок тоже имеет свою легенду.

Рассказывают, что в соответствии с каким-то примитивным, варварским обычаем, как две капли воды похожим на тот, что дошел до нас в душераздирающем сербском эпосе «Построение Скадра», некая девушка из Мацуэ была заживо погребена под стенами замка во время его возведения в качестве жертвы неведомым ныне богам. Ее имя не попало в письменные источники, и о ней не сохранилось никаких сведений, кроме того, что она была красива и очень любила танцевать.

После того, как замок был построен, был якобы принят закон, запрещающий девушкам танцевать на улицах Мацуэ, потому что стоило какой-либо девушке пуститься в пляс, холм Осиро-яма начинало трясти, и большой замок содрогался от фундамента до самой крыши.

Часть 18

На улицах подчас можно услышать очень смешную песню, которую все жители города помнят наизусть, прославляющую семь чудес Мацуэ. Мацуэ был раньше разделен на семь кварталов, в каждом из которых можно было увидеть либо необыкновенный предмет, либо необыкновенного человека. Сегодня город разделен на пять конфессиональных округов, каждый из которых имеет храм, принадлежащий государственной религии. Людей, проживающих в этих округах, называют удзико, а храм – удзигами, то есть резиденцией бога-хранителя. Удзико обязаны поддерживать удзигами. (В каждой деревне и в каждом городе есть по крайней мере один удзигами.)

Среди множества храмов Мацуэ вряд ли найдется хоть один, с которым не была бы связана своя чудесная традиция. Каждый из округов имеет немало легенд, и похоже, что каждая из тридцати трех улиц тоже имеет свое предание о призраках. Я приведу два примера таких историй, они хорошо передают суть японского фольклора.

Рядом с храмом Фумон-ин на северо-востоке города есть мост под названием Адзуки-тоги-баси или Мост Полоскания Гороха. Легенда гласит, что в прежние годы под мостом сидел призрак женщины, полоскавшей воображаемый горох. В Японии растет прелестный японский ирис радужно-фиолетового цвета, который называют каки-цубата. Об этом цветке сложена песня «Каки-цубата-но ута». Эту песню нельзя петь рядом с мостом, потому что по какой-то странной, давно забытой причине духи, обитающие в этом месте, услышав напев, начинают сильно злиться, из-за чего поющего преследуют ужасные невзгоды. Один самурай, который ничего не боялся, однажды вышел на мост и громко запел песню. Не увидев никаких духов, он рассмеялся и ушел домой. У ворот дома он встретил красивую высокую женщину, которую прежде нигде не видел, та поклонилась и вручила самураю лакированную шкатулку фуми-бако, в каких женщины хранят письма. Самурай, как подобает рыцарю, поклонился, однако женщина сказала: «Я всего лишь прислуга, подарок передает моя хозяйка», – и скрылась из виду. Открыв шкатулку, воин увидел окровавленную голову младенца. А войдя в дом, обнаружил на полу гостиной обезглавленное тело своего собственного сына.

О кладбище Дай-Одзи, что на улице Накабарамати, рассказывают следующую историю. На этой улице есть амейя, лавка, в которой продают мидзу-амэ, сироп янтарного цвета, сделанный из солода. Его дают детям, когда не удается достать молока. Каждый вечер в поздний час в лавку приходила очень бледная женщина, вся одетая в белое, чтобы купить мидзу-амэ на один рин[38]. Хозяина лавки поражали ее бледность и худоба, и он не раз ненавязчиво спрашивал посетительницу о причине, но она никогда ничего не отвечала. Однажды вечером он из любопытства увязался за ней. Женщина пришла на кладбище, лавочник испугался и повернул обратно.

На следующий вечер женщина опять появилась в лавке, но не стала покупать мидзу-амэ и лишь поманила продавца за собой. Он, прихватив с собой друзей, пришел с ней на кладбище. Там она сошла в могилу и исчезла, а из-под земли послышался плач ребенка. Вскрыв могилу, лавочник с друзьями обнаружил труп женщины, приходившей по вечерам в лавку, и живого ребенка, который засмеялся, увидев свет фонаря. Рядом с ребенком лежала маленькая плошка мидзу-амэ. Мать похоронили, когда она была еще жива, ребенок родился в могиле, и дух матери за ним ухаживал, потому что любовь сильнее смерти.

Часть 19

Я иду через мост Тэндзин-баси, по маленьким улочкам и тесным, густонаселенным районам мимо многих заброшенных, приходящих в упадок феодальных поместий в самый дальний юго-западный конец города, чтобы посмотреть на закат из собаи[39] с видом на озеро. Смотреть на заходящее солнце из этой точки – одно из удовольствий Мацуэ.

В Японии не бывает таких закатов, как в тропиках. Здешний свет нежен, точно сон. Никакого буйства красок, эта часть Востока не отличается хроматическими бурями. Все на небосводе и на водной глади состоит не столько из тонов, сколько из тонких, как акварель, оттенков. Я полагаю, что восхитительный вкус японцев в области тонов и оттенков, находящий выражение в окраске местных изделий, сформировался под воздействием кроткой красоты природных расцветок этого сдержанного мира, не знающего аляповатости.

Передо мной спит прекрасное, мягко светящееся, огромное озеро, окаймленное цепью голубых вулканических гор, напоминающих сьерру. Справа от меня, в восточной части города, раскинул свои крыши из серо-голубой черепицы самый древний квартал города. Дома гурьбой спускаются к берегу, чтобы окунуть в воду свои деревянные ноги. В подзорную трубу я вижу окна своей гостиницы и широко раскинувшиеся за ней крыши, а главное – зеленый холм с мрачным, нависающим замком. Солнце начинает садиться, на воде и в небе появляются изысканные полутона.

За индиговой чернотой холмистой гряды клубятся роковые сочные пурпурные тона, плавно переходящие в сдержанные алые оттенки и тусклое золото, которые в свою очередь тают в синеве, превращаясь в призрачную зелень. Глубокие воды в дальней части озера приобретают неописуемый нежно-фиолетовый оттенок, а силуэт острова с темнеющими соснами как будто плывет в этом море мягкого, сахарного цвета. Более мелкие и близкие ко мне участки отделены течением от глубин четко, будто нарисованной линией, и вся поверхность по эту ее сторону – сплошная мерцающая бронза благородного насыщенного рыжевато-золотистого цвета.

Более слабые тона меняются каждые пять минут, причудливо перетекая друг в друга, словно переливы тончайшего шелка-шанжана.

Часть 20

Часто на ночных улицах, особенно во время святых праздников (мацури), внимание привлекает безмолвная, восхищенная толпа, теснящаяся перед маленькой будкой. Когда удается что-то увидеть, оказывается, что смотреть, собственно говоря, не на что – какие-то вазы с цветами или легкими изящными ветками, срезанными с цветущего дерева. В будке всего лишь показывают цветы или, вернее говоря, дают бесплатное представление искусства составления букетов. Японцы не отрезают бутоны, чтобы составить из них бессмысленный калейдоскоп, как это принято у нас, варваров. Японцы любят природу, они понимают, насколько естественное очарование цветов зависит от их расположения и позиции, соотношения листков и стеблей, и выбирают каждую красивую ветку или соцветие такими, как их создала природа. Поначалу подобная экспозиция совершенно непонятна гостю с Запада, он остается невеждой даже в сравнении с местными кули. Но пока ты недоумеваешь по поводу интереса народа к этому скромному представлению, его очарование уже начинает на тебя действовать, становится для тебя откровением, и, несмотря на чванливую идею превосходства Запада, ты смиренно осознаешь, что все выставки цветов, виденные тобой за границей, выглядят уродством по сравнению с этими простыми веточками. Ты также замечаешь, насколько белый или голубой экран позади цветов усиливает свет фонаря или лампы. Ведь экран ставят с особой целью – показать, что растения отбрасывают тени. Контрастные силуэты веточек и цветков прекрасны настолько, что перед ними отступает воображение любого западного художника-декоратора.

Часть 21

В этом краю, самое древнее название которого Место, Откуда Выходят Облака, еще не закончился сезон туманов. С наступлением сумерек тонкая призрачная мгла поднимается над землей и водами озера, словно саваном накрывая поверхности и медленно поглощая расстояния. Наклонившись по дороге домой над парапетом Тэндзин-баси, чтобы бросить последний взгляд на восток, я замечаю, что очертания гор уже потеряли форму. Передо мной расстилается призрачный паводок, уходящий в далекую пустоту, лишенную горизонта, – фантом озера. До меня вдруг доходит, что плывущие по воде маленькие белые предметы медленно сыплются из рук женщины, стоящей на мосту и что-то бормочущей нежным голосом. Она молится о мертвом ребенке. На каждой бумажке, которую она бросает в воду, нарисован Дзидзо и, возможно, написано какое-нибудь посвящение. Когда умирает ребенок, мать покупает небольшой деревянный рельеф (ханко) с изображением Дзидзо и делает с его помощью оттиски на ста маленьких клочках бумаги. Иногда она пишет на бумажках «Для…» и затем имя, но не настоящее, которое ребенок носил при жизни, а посмертное – каймё, которое буддийский монах назначил усопшему. Это имя пишут на маленькой памятной дощечке, которую хранят в домашнем буддийском алтаре буцуме. В определенный день (как правило, на сорок девятые сутки после похорон) мать идет туда, где есть проточная вода, и по одной бросает в нее бумажки, повторяя всякий раз, выпуская их из пальцев, священную молитву: «Наму, Дзидзо, дай босацу».

Несомненно женщина, молящаяся рядом со мной, очень бедна. Будь у нее деньги, она бы наняла лодку и бросала бы маленькие бумажки далеко от берега озера. (Теперь этот милый ритуал разрешают выполнять только с наступлением темноты, ибо полиции было приказано – неизвестно почему – не допускать его днем. Точно так же в портах было запрещено запускать маленькие соломенные суденышки мертвых, сёрёбунэ.)

Но почему записки положено бросать только в проточную воду? Добрый старый монах школы Тэндай рассказал мне, что изначально этот ритуал предназначался для душ утопленников. Но теперь простые люди верят, что все воды текут в Мир теней через русло Сай-но Кавара, где обитает Дзидзо.

Часть 22

Вернувшись домой, я еще раз отодвигаю бумажную ставенку на окне и смотрю в ночную мглу. На мосту, как рой светлячков, колышутся бумажные фонарики. На черной воде дрожат призраки сотен огней. Я вижу за рекой яркие прямоугольники сёдзи, наполненные мягким желтым светом невидимых ламп. По этим освещенным поверхностям пробегают тени – силуэты грациозных женщин. Я искренно молюсь, чтобы стекло и дальше обходило стороной Японию, иначе все милые тени погибнут.

Я некоторое время прислушиваюсь к голосам города. Большой колокол Токодзи посылает в темноту волны раскатистого буддийского грома. Ночные прохожие поют от избытка веселья, дарованного вином. Протяжно причитают ночные бродяги.

– Умай дон яй соба яй! – кричит продавец соба, японской лапши из гречневой муки, делая последний обход.

– Умай хандан, матибито эндан, усэмоно нинсо катикё но урайнай! – призывает бродячий предсказатель будущего.

– Амэ-ю! – раздается музыкальный клич продавца мидзу-амэ, сладкого янтарного сиропа, который нравится детям.

– Амаил! – пронзительно выкрикивает продавец амадзакэ, сладкого рисового вина.

– Кавати но куни хиотан яма кои но цудзи ура! – это зов продавца любовных и пророческих писем, красиво украшенных маленькими картинками-силуэтами. Если письмо поднести к огню или лампе, начинают проступать слова, написанные невидимыми чернилами. Письма всегда посвящены любимым и подчас сообщают читающему то, что он вовсе не желает знать. Те, кому повезло, считают себя еще более удачливыми, а те, кому изменила удача, прощаются с последней надеждой. Ревнивцы же ревнуют пуще прежнего.

Со всего города в ночное небо устремляется звук, напоминающий кваканье лягушек в марте, – эхо крохотных барабанов танцовщиц, очаровательных гейш. На мосту, словно шум водопада, постоянно раздается стук множества деревянных гэта. На востоке занимается новый свет – из-за вершин выкатывается луна, очень большая и причудливая в мареве белых туманов. Я слышу множественные хлопки в ладоши. Это путники выражают почтение Оцуки-сан, приветствуя на мосту выход Белой Лунной Девы[40].

Я засыпаю, чтобы увидеть сон о маленьких детях, играющих во дворе старого храма в мире теней и демонов.

Глава восьмая

Кицуки, самое древнее святилище Японии

Синкоку или Страна Богов – священное название Японии. И самый священный край страны находится в Идзумо. Сюда спустились с Равнины Высокого Неба творцы Земли Идзанаги и Идзанами, прародители богов и человека, чтобы некоторое время пожить на земле. Идзанами похоронена где-то на границе этой области. Идзанаги в тщетной попытке вернуть свою спутницу последовал за ней в темное царство мертвых. Сказание о спуске в потусторонний мир и приключениях в нем тоже содержится в «Кодзики»[41]. Среди всех древних легенд о царстве мертвых эта одна из наиболее странных, она более причудлива, чем ассирийский миф о сошествии Иштар в преисподнюю.

Если Идзумо – это место обитания богов и рождения народа, который до сих пор чтит Идзанаги и Идзанами, то Кицуки в Идзумо – особый город, город богов, с бесконечно старым храмом, где раньше всего поселилась древняя вера, великая религия синто.

С того момента, когда я познакомился с легендой «Кодзики» о Кицуки, посещение этого города оставалось моим наиболее серьезным желанием. То обстоятельство, что лишь немногие европейцы побывали в Кицуки, еще больше укрепляло мои амбиции. Тем более, что никого из них не пустили непосредственно в великий храм. Некоторым не разрешили приблизиться даже ко двору храма. Я все же верил, что мне повезет больше, ибо у меня было с собой рекомендательное письмо от моего дорогого друга Нисиды Сэнтаро, лично знакомого с главным священником Кицуки. Меня заверили, что если меня не впустят в сам храм, ибо такую привилегию получают немногие даже среди японцев, то я, по крайней мере, удостоюсь чести побеседовать с гудзи, духовным правителем Кицуки, Сэнкэ Таканори, чей почтенный род берет начало от Богини Солнца[42].

Часть 1

Я покидаю Мацуэ и отправляюсь в Кицуки сразу после обеда прекрасным сентябрьским днем, пересекаю озеро на маленьком пароходе, на котором все – от машины до навесов – будто сделано лилипутами и для лилипутов. В каюте приходится встать на колени. Под навесом едва можно разогнуться во весь рост. Тем не менее миниатюрное суденышко сияет чистотой, прелестно, как игрушка, и двигается с неожиданной быстротой и устойчивостью. Красивый нагой мальчишка раздает пассажирам чашки чая с лепешками и ставит перед курильщиками маленькие жаровни с углями. Все удовольствие стоит три четверти цента.

Я выбираюсь из-под навеса на крышу кабины, чтобы посмотреть вокруг. Вид неописуемо прекрасен. Мы быстро движемся по ясной глади озера навстречу далекому скоплению живописных массивов невероятно прозрачной голубизны, которой окрашены все японские дали, к силуэтам вершин и мысов на краю озера, граничащих с фарфорово-белым горизонтом. Детали разглядеть невозможно, лишь очертания, наполненные чистейшими тонами. Слева и справа озеро Синдзи-ко обрамляют пышные зеленые волны лесистых холмов. Впереди, на северо-востоке, видна самая высокая гора – великая Якуно-сан. Сзади, на юго-востоке, уже скрылся из виду город. Но за спиной все еще гордо высится Дайсэн, гигантский, бледный, голубовато-белый пик, чья чаша мертвого кратера находится в зоне вечных снегов. Над всем этим великолепием – купол неба нежнейшего романтического оттенка.

Кажется, что магия богов, дух синто, разлиты в самой атмосфере этого места, в свете яркого дня, в нависших над землей туманах и призрачной голубизне вод. Я столько наслышан о легендах «Кодзики», что ритмичный напев двигателей представляется мне ритмом церемонии синто вперемешку с именами богов: котосиро-нуси-но ками, охокуни-нуси-но ками.

Часть 2

Масса справа от нас по мере приближения становится все выше. Холмы, медленно вырастая перед нами, открывают взору роскошь древесных крон. Чу! На макушке поросшей лесом горы на фоне чистого неба видна угловатая крыша буддийского храма. Это храм Итибата, стоящий на горе Итибата-яма, посвященный Якуси-Нёрай, врачевателю душ. Однако в Итибате его больше чтут как Будду – целителя тел, возвращающего зрение слепцам. Считается, что, если человек, страдающий серьезным нарушением зрения, искренне помолится в этом великом святилище, он выздоровеет. Поэтому пилигримы-страдальцы из множества провинций поднимаются по крутой горной тропе и шестистам сорока ступеням каменной лестницы, ведущей в продуваемый всеми ветрами двор храма, откуда можно наблюдать один из самых очаровательных пейзажей Японии. Там паломники омывают глаза водой из святого источника, преклоняют колени перед алтарем и бормочут священную фразу Итибаты: «Он коро-коро сэндай матоки совака». Смысл слов, как и в случае со многими буддийскими заклинаниями, давно утерян. Мантру перевели с санскрита на китайский, а с него на японский, и понимают ее лишь высокомудрые монахи, однако ее знают наизусть по всей стране и произносят в пылу величайшего почитания.

Я спускаюсь с крыши кабины и сажусь на корточки на палубу под навесом, чтобы покурить с Акирой и спросить:

– Сколько существует Будд, Акира? Известно ли число просветленных?

– Число Будд неизмеримо, – отвечает Акира, – хотя по-настоящему есть только один Будда, остальные лишь его отражения. В каждом из нас живет будущий Будда. Мы все одинаковы, но осознаем истину в разной степени. Неграмотные могут не понимать таких вещей и потому прибегать к символам и внешним формам.

– А ками, боги синто?

– О синто я мало чего знаю. Однако на Равнине Высокого Неба живут восемьсот миллионов ками – так говорит Древняя Книга. Из них три тысячи сто тридцать два божества живут на земле в разных провинциях. Им посвящен тысяча восемьсот шестьдесят один храм. Десятый месяц нашего календаря называют «безбожным», потому что в этот месяц все боги покидают храмы и собираются в провинции Идзумо в великом храме Кицуки. По этой же причине этот же месяц называют в Идзумо, но только в Идзумо, «божественным». Ученые люди иногда называют его китайским именем – Праздником присутствия богов. Считается, что в это время из моря выползают на сушу змеи и сворачиваются кольцом на самбо, столике с подношениями для богов, таким образом возвещая о их прибытии. А Царь-Дракон отправляет посланцев в храмы Идзанаги и Идзанами, родителей богов и людей.

– О, Акира, если ками столько миллионов, я навсегда останусь невеждой, ведь человеческая память имеет пределы. Расскажите мне о богах, чьи имена редко произносят вслух, богах странных мест и странных вещей, наиболее удивительных и невероятных.

– Я не смогу много рассказать о них. Вам следует попросить других, кто знает их лучше меня. Есть боги, с которыми не рекомендуется водить знакомство. Таковы Бог Нищеты, Бог Голода, Бог Скупости, Бог Препятствий и Помех. Они темного цвета, как облака в пасмурный день, и лицами напоминают гаки[43].

– С Богом Препятствий и Помех я довольно хорошо знаком. Расскажите мне о других, Акира.

– Я мало чего о них знаю, за исключением Бимбогами. Говорят, что есть два бога, которые всегда ходят вместе, – Фуку-но ками, Бог Удачи, и Бимбогами, Бог Нищеты. Один белый, другой черный.

– Все потому, что первый – тень второго. Фуку-но ками отбрасывает тень, а Бимбогами является тенью. Я наблюдал в своих путешествиях по миру, что, куда бы ни шел первый, второй всегда следует за ним.

Акира ничего не отвечает на мое истолкование и продолжает:

– Если Бимбогами за кем-то увяжется, от него очень трудно отделаться. В деревне Умицу в провинции Оми, недалеко от Киото, когда-то жил буддийский монах, которого много лет жестоко преследовал Бимбогами. Монах много раз тщетно пытался его отогнать, потом попробовал обмануть бога, заявив во всеуслышание, что едет в Киото. Но вместо Киото монах поехал в Цуругу, что в провинции Этидзэн. Когда он прибыл на постоялый двор в Цуруге, к нему вышел мальчик, худой и бледный, как гаки. Мальчик сказал: «Я ждал тебя». Это был Бимбогами.

Другой монах шестьдесят лет пытался без успеха избавиться от Бимбогами и, наконец, решил уехать в далекую провинцию. В ночь после принятия решения ему приснился странный сон: он увидел во сне исхудавшего мальчика, нагого и грязного, плетущего сандалии из соломы (варадзи), какие носят паломники и возницы. Он сплел так много сандалий, что монах не удержался и спросил: «Для чего ты сделал так много обуви?» А мальчик ответил ему: «Я готовлюсь отправиться в путь вместе с тобой. Мое имя Бимбогами».

– Выходит, Бимбогами ничем невозможно пронять?

– В книге «Дзидзо-кё-косуй» написано, что престарелый Эндзёбо, монах, живший в провинции Овари, сумел избавиться от Бимбогами с помощью амулета. В последний день последнего месяца года он, его ученики и другие монахи школы Сингон взяли ветки персикового дерева и прочитали догмат, затем помахали ветками, словно изгоняя из храма постороннего, после чего плотно закрыли все ворота и прочитали дополнительные догматы. В ту же ночь ему явился во сне монах-скелет в разрушенном храме, плачущий в одиночестве. Скелет сказал: «Я пробыл с тобой столько лет. Как ты мог прогнать меня?» С того дня и до конца жизни Эндзёбо жил в достатке.

Часть 3

Хребты справа и слева полтора часа то приближаются, то отступают. Навстречу нам скользят прекрасные голубые массивы, меняют цвет на зеленый, затем, уплывая вдаль за спиной, снова на голубой. Но горы далеко впереди не двигаются, не меняют цвета и остаются призраками. Неожиданно пароходик сворачивает прямо к берегу, такому низкому, что кажется, будто он возник из ниоткуда. Судно, пыхтя, пробирается вверх по узкой речке между полями риса к причудливой, старинной, симпатичной деревеньке Сёбара. Здесь мне предстоит нанять рикшу до Кицуки.

У нас нет времени долго рассматривать Сёбару, если мы хотим добраться до Кицуки до наступления полной темноты. Я лишь окинул беглым взглядом одну длинную, широкую улицу (настолько живописную, что я был бы не прочь провести на ней весь день), как наш курума уже выбежал из деревни в открытое поле, на равнину, сплошь покрытую рисовыми делянками. Дорога пролегает по плотине, по которой едва разъедутся два рикши. С каждой стороны роскошную равнину окаймляют заслоняющие белый горизонт горные хребты. Над полями висит безбрежная тишина, дух некоего фантастического края, все окутано славным, расплывчатым светом, – мы вступаем в земли Хаясуги в Каминовоэ. Зубчатый хребет слева, Сусай-яма, сплошь зеленый, с нависающей над ним горой Дайкоку-яма. Каждый пик носит имя бога. Намного дальше от нас справа высится огромный фиолетово-пурпурный силуэт Кита-ямы или северного хребта, степенно уходящего, теряя четкость, на запад, чтобы вдруг исчезнуть, как и положено призраку, застигнутому врасплох ярким дневным светом.

Прекрасная картина, и она не меняется уже целый час. Дорога петляет по рисовым полям с белыми пятнышками оперения молитвенных стрел. Постоянно квакают лягушки – словно лопаются тысячи мыльных пузырей. Слева неподвижно застыл зеленый хребет, справа – пурпурный, уходящий на запад, рассыпаясь на цепи полупрозрачных видений, все они в конце концов без остатка растворяются в воздухе, словно и были из него сотканы. Монотонность путешествия нарушают лишь маленькие деревни да любопытные придорожные статуи или монументы – фигурка Дзидзо или могила борца, какую можно увидеть на берегу Хиягавы, – мощная гранитная плита со словами «Икумо Мацу кикусуки».

После того как мы пересекаем Кандогори, широкую, но мелководную реку, в ландшафте появляются новые элементы. Над горным хребтом слева нависает силуэт голубого колосса, напоминающий седло. Форма горы выдает, что она когда-то была грозным вулканом. Теперь она известна под многими названиями, но в древности ее величали Сахимэ-яма. С ней связана синтоистская легенда.

Говорят, что в начале всех времен бог Идзумо, глядя на просторы, сказал: «Этот край Идзумо не очень велик, я сделаю его больше». С этими словами он посмотрел в сторону Кореи и увидел там подходящую землю. Взяв большую веревку, бог притащил четыре корейских острова и добавил их к Идзумо. Первый остров назвали Яоё-нэ, там теперь находится город Кицуки. Второй остров назвали Сада-но-куни, где расположен священный храм, в котором все боги ежегодно собираются на вторую встречу. На первую они прибывают в Кицуки. Третий остров назвали Курами-но-куни, он сегодня входит в Симанэ-гори. Четвертый стал местом, где соорудили храм великого бога, в святилище которого верующим выдают амулеты, охраняющие рисовые посевы[44].

Когда бог тащил острова через море, он обернул веревку в нескольких местах вокруг могучих гор Дайсэн и Сахимэ-яма. На них по сей день видны отметины, оставленные волшебной веревкой. А что касается ее самой, то часть веревки превратилась в продолговатый остров древних времен[45] под названием Ёмига-хама и в часть длинного пляжа Соно.

После Хорикавы дорога становится узкой и каменистой, но все еще жмется к хребту Кита-яма. Ближе к вечеру мы подъезжаем достаточно близко, чтобы различать листву на деревьях. Дорога начинает подниматься в гору, мы медленно ползем в сгущающихся сумерках. Наконец, впереди показывается россыпь мигающих огней – святой город Кицуки.

Часть 4

Мы проезжаем по длинному мосту под высокими воротами и движемся вверх по крутым улицам. Как и в Эносима, в Кицуки на въезде в город стоят тории, но сделаны они не из бронзы. По сторонам мелькают освещенные лампами витрины лавок, вереницы светящихся сёдзи под островерхими крышами, охраняемые каменными львами буддийские ворота, длинные, облицованные сверху кафелем ограды храмов, за которыми буйствует зелень садов, и святилища синто с высокими ториями. И никакого следа великого храма. Он расположен ближе к окраине города у подножия лесистых гор. Мы слишком устали и проголодались, чтобы ехать туда прямо сейчас. Поэтому мы останавливаемся перед просторной и уютной на вид гостиницей, лучшей в Кицуки, отдыхаем, ужинаем, пьем сакэ из чудесных фарфоровых чашек – подарка, сделанного гостинице одной прекрасной певицей. Час для посещения гудзи слишком поздний, поэтому я отправляю свое рекомендательное письмо в резиденцию духовного лидера с посыльным, добавив рукой Акиры смиренную просьбу принять меня завтра до полудня.

Хозяин отеля – по-видимому, очень добрый человек – приходит с зажженными бумажными фонариками и предлагает прогуляться с ним до о-ясиро.

Обитатели большинства домов уже закрыли раздвижные деревянные двери на ночь, на улицах стало темно, и без фонарей хозяина гостиницы мы бы заблудились, потому что ночь выдалась беззвездная и безлунная. Пройдя по главной улице около шести кварталов, мы останавливаемся перед величественными бронзовыми ториями – входом на аллею, ведущую к великому храму.

Часть 5

Скрадывая краски и расстояния, ночь неизменно усиливает представление о больших пространствах и крупных предметах. При тусклом свете бумажных фонарей подступы великого святилища выглядят на удивление внушительными – настолько, что я почти жалею, что увижу их завтра при будничном свете дня. Роскошная аллея обсажена деревьями колоссальных размеров, она уходит вдаль, теряясь за анфиладой огромных торий с подвешенными симэнава, достойными служить веревкой в могучих руках небесного божества, символом которой они и являются. Однако темное величие большой аллеи еще больше торий с их канатами и фестонами подчеркивают громадные деревья. Многим из них, вероятно, тысяча лет от роду. Косматые верхушки узловатых сосен теряются в темноте. Некоторые стволы опоясаны соломенными канатами, эти деревья считаются святыми. Мощные корни расходятся во все стороны, напоминая в свете фонарей извивающихся драконов.

Длина аллеи наверняка составляет не меньше четверти мили. Она проходит по двум мостам и между двумя священными рощами. Все земли по обе стороны от нее принадлежат храму. Раньше ни одного чужеземца не пропускали дальше, чем до средних торий. Аллея заканчивается высокой стеной с проемом, напоминающим вход во двор буддийского храма, но гораздо больших размеров. Ворота ведут во внешний двор. Могучие створки ворот все еще открыты, туда-сюда снуют похожие на тени человеческие фигуры.

Во дворе царит мрак, и лишь мелькают, словно светлячки, слабые бледные огоньки – фонари паломников. Я лишь смутно вижу слева и справа очертания гигантских построек, сложенных из могучих бревен. Хозяин гостиницы проводит нас через первый, очень большой двор во второй и останавливается перед грандиозным сооружением, чьи ворота все еще открыты. Над ними в свете фонаря я различаю изумительный фриз с вырезанными рукой мастера на дереве ценной породы драконами и волнами. Слева за воротами, в боковом святилище, я вижу символы синто. Прямо перед нами свет фонарей выхватывает поверхность матового пола неожиданно большой протяженности. С этой точки я могу оценить размеры строения, в котором предполагаю храм. Впрочем, хозяин гостиницы говорит, что это еще не храм, а всего лишь хайдэн или зал, в котором посетители молятся богам. Днем храм можно увидеть через открытые ворота, однако ночью он не виден, и туда мало кого пускают.

– Люди не заходят даже во двор великого святилища, – объясняет Акира. – Прислушайтесь! Они молятся на расстоянии.

Повсюду вокруг в темноте слышен звук, похожий на плеск воды, – хлопки множества ладоней, сопровождающие молитву синто.

– Это еще ничего, – говорит хозяин гостиницы. – Сейчас здесь мало людей. Приходите сюда завтра, когда наступит праздник.

Пока мы возвращаемся назад по аллее с высокими ториями и гигантскими деревьями, Акира переводит рассказ владельца гостиницы о священном змее.

– Люди называют маленького змея царским Змеем-Драконом, потому что Царь-Дракон посылает его возвестить о пришествии богов. Когда появляется Рюдзи-сама, море темнеет, дыбится и ревет. Он получил прозвище Рюдзи-сама, потому что его присылают из Рюгу-дзё, дворца драконов, но его также называют Хакудзя или Белый Змей[46].

– Маленький змей сам является в храм?

– О нет! Его ловят и приносят рыбаки. Поймать змея можно только раз в год, потому что в год присылают всего одного. Тот, кто поймает его и принесет в Кицуки-но-о-ясиро или храм Сада-дзиндзя, где боги проводят вторую встречу во время месяца камиари-дзуки, получает один хё[47] риса в награду. Чтобы поймать змея, требуется затратить много сил и времени, но тот, кому удается это сделать, живет в богатстве до конца своих дней[48].

– В Кицуки много алтарей различных богов, не так ли?

– Да, но главное божество Кицуки – это Окунинуси-но ками[49], которого люди чаще называют Дайкоку. Здесь также почитают его сына по прозвищу Эбису. Этих богов обычно изображают вместе – Дайкоку сидящим на тюках риса, одной рукой прижимающим к груди Красное Солнце, а другой сжимающим волшебный молоток, один удар которого приносит богатство; Эбису изображают с удочкой, держащим под мышкой большую рыбу тай. Эти два бога всегда улыбаются, у обоих большие уши – признак богатства и удачи.

Часть 6

Утомленный долгой дорогой, я рано ложусь спать и сплю без задних ног, пока меня не будит поутру мерный глухой стук, сотрясающий мое деревянное ложе, – шум работы кацу комэцуки, начавшего ежедневный нескончаемый процесс очистки риса. Симпатичная мисумэ гостиницы впускает в комнату свежий горный воздух и утреннее солнце, отодвигает все деревянные ставни за галереей, закрепляя их в пазах, снимает коричневую сетку от комаров, приносит хибати с разожженными углями для прикуривания и спешит прочь, чтобы доставить завтрак.

Девушка быстро возвращается и сообщает, что гудзи Сэнкэ Таканори, высочайший потомок Богини Солнца, уже прислал курьера. Его роль играет чинный молодой священник-синтоист, одетый в обычный для Японии полный наряд, но также облаченный в пару синих шелковых хакама превосходного качества – японские церемониальные брюки с живописно расширяющимися книзу штанинами. Молодой человек принимает мое приглашение выпить со мной чаю и сообщает, что его почтенный хозяин ожидает меня в храме.

Новость радует меня, но мы не можем отправиться сразу. Посланец находит, что наряд Акиры не соответствует случаю. Акира, прежде чем предстать перед светлейшими очами, должен надеть свежие белые таби и хакаму. Ни одному гостю не разрешено посещать храм без хакамы. К счастью, Акире удается взять наряд напрокат у хозяина гостиницы. Приодевшись, как могли, мы отправляемся в сопровождении посыльного в храм.

Часть 7

Меня приятно удивляет, что подступы к храму ничуть не утратили свой внушительный вид при свете дня. Деревья сохраняют свое поразительное величие, с аллеи открывается великолепный вид, большие пространства, занятые садами и рощами справа и слева, оставляют еще более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Туда и обратно движутся полчища паломников, но на аллее хватило бы места, чтобы не толкаться локтями, населению целой провинции. У ворот первого двора нас ждет жрец-синтоист в полном облачении – пожилой человек с приятным, добрым лицом. Посыльный передает нас под его начало и скрывается за воротами, дальше нас ведет пожилой священник. Его зовут Саса.

За пределами двора я слышу тяжелый шум прибоя, по мере продвижения звук становится резче и внятнее – это раскаты хлопков в ладоши. Проходя через большие ворота, я вижу у хайдэна, той самой грандиозной постройки, которую я наблюдал вчера вечером, тысячи пилигримов. Никто не заходит внутрь, все стоят перед воротами с извивающимися драконами, и бросают свои пожертвования в специальный сундук у порога. Многие опускают мелкие монеты, а самые бедные бросают пригоршню риса[50]. Затем прихожане хлопают в ладоши, кланяются у порога и с почтением заглядывают в святую святых – молитвенный зал. Каждый паломник задерживается всего на несколько минут и хлопает в ладоши четыре раза. Но приходят и уходят столько людей, что их хлопки сливаются в один звук, напоминающий шум водопада.

Пройдя мимо толпы молящихся в другой конец хайдэна, мы ступаем на широкую, оправленную в железо лестницу, ведущую в великое святилище. Мне говорят, что на нее прежде не ступала нога европейца. Священники храма в полном жреческом облачении ждут нас на нижних ступенях. Все они высокого роста и одеты в фиолетово-пурпурные мантии, расшитые золотыми драконами. Высокие фантастические головные уборы, богатый, роскошный наряд и торжественная неподвижность жреческих поз поначалу делают их похожими на чудесные статуи. Мне почему-то приходит на ум странная французская гравюра, на которую я любил смотреть в детстве, изображавшая группу ассирийских звездочетов. При нашем приближении монахи провожают нас одним лишь взглядом. Но как только я подхожу к ступеням, все разом отвешивают мне элегантный поклон, ибо я первый иностранный паломник, удостоенный чести побеседовать непосредственно в святилище с главным жрецом, их предводителем, потомком Богини Солнца. Мириады скромных верующих в самых отдаленных уголках древней провинции Икигами до сих пор называют его «живым богом». Отвесив поклон, все жрецы вновь превращаются в статуи.

Я снимаю обувь и собираюсь подняться по лестнице, когда священник, встретивший нас у ворот первого двора, одним выразительным жестом напоминает, что религия и древний обычай требуют, чтобы я, прежде чем войти в храм бога, выполнил ритуал очищения. Я протягиваю руки, наш сопровождающий льет на них три раза чистую воду из бамбукового черпака с длинной ручкой, затем подает мне маленькое синее полотенце с загадочными белыми иероглифами. Мы все вместе поднимаемся по лестнице, в своем неэлегантном европейском костюме я чувствую себя неуклюжим варваром.

Сделав остановку на верхней площадке лестницы, священник спрашивает, какое положение я занимаю в своем обществе. Иерархия и чинопочитание соблюдаются в Кицуки столь же строго и тщательно, как и во времена правления богов. Для посетителя каждого сословия существуют свои особые формы приема. Я не знаю, что Акира рассказал обо мне жрецу, но в итоге меня принимают как простого человека, что соответствует истине и несомненно избавило меня от затруднительных формальностей, потому что я все еще не разбираюсь в тонкостях и хитросплетениях местного этикета, по части которого японцы самые большие мастера в мире.

Часть 8

Священник вводит нас в зал с высоким потолком, по всей ширине примыкающий к галерее, на которую выходит лестница. Я едва успеваю попутно заметить, что в зале стоят три огромных алтаря с альковами по обе стороны от них. Два алтаря прикрыты белыми занавесями от потолка до пола, украшенными вертикальными рядами черных дисков диаметром примерно четыре дюйма с золотыми цветками посредине. Но на третьем в дальнем углу зала занавески из золоченой парчи отодвинуты, это – главный алтарь, посвященный Окунинуси-но ками. Видны лишь привычные символы синто и наружная часть алтаря, внутрь которого никому не полагается заглядывать. Перед алтарем установлена длинная скамья со странными предметами, одним концом обращенная к галерее, а другим к алькову. У края скамьи, обращенного к галерее, я вижу величественную бородатую фигуру в замысловатом головном уборе, одетую в белое и сидящую на покрытом циновкой полу в жреческой позе. Наш провожатый жестом предлагает встать перед ней и поклониться. Это и есть Сэнкэ Таканори, гудзи Кицуки, с кем даже под этими сводами никто не имеет права заговорить, не преклонив колен, потомок Богини Солнца, почитаемый многими как сверхъестественное существо. Когда я простираюсь перед ним ниц, как предписывает кодекс японской вежливости, меня приветствуют с исключительной учтивостью, немедленно избавляющей заморского гостя от скованности. Сопровождавший нас священник садится на пол по левую руку от гудзи. Остальные жрецы, приветствовавшие нас у входа в храм, рассаживаются в галерее.

Часть 9

Сэнкэ Таканори – молодой, крепкий мужчина. Он восседает передо мной в неподвижной культовой позе в странном высоком головном уборе, с тяжелой завитой бородой, одетый в просторный белоснежный ритуальный балахон, свободно ниспадающий картинными складками, олицетворяя образ древних принцев и героев, навеянный моим воображением после просмотра старинных японских гравюр. Сама по себе поза, исполненная великого достоинства, невольно внушает почтение, но вместе с чувством уважения у меня в уме мелькает мысль о том, насколько боготворит его население самой древней провинции Японии, о бесконечной духовной власти, сосредоточенной в руках гудзи, о его легендарном происхождении и наследном достоинстве его рода. Поэтому уважение быстро сменяется чувством, близким к благоговению. В своей недвижности гудзи напоминает статую, храмовый образ одного из своих славных пращуров. Однако торжественность быстро улетучивается после первых же слов – длинных утонченных вежливых фраз, на которые я отвечаю по мере своих способностей, выражая благодарность за оказанное мне исключительное благоволение.

– Вы действительно первый европеец, кому было разрешено войти в о-ясиро, – отвечает гудзи через Акиру. – Другие европейцы бывали в Кицуки, некоторым даже разрешали посетить двор храма, но только вас одного впустили в обитель бога. В прошлом иностранцы, желавшие посетить храм из чистого любопытства, не могли пройти даже во двор храма, однако письмо господина Нисиды объясняет цель вашего визита, и мы с удовольствием вас принимаем.

Я еще раз выражаю благодарность, и после вторичного обмена любезностями беседа с помощью Акиры течет дальше.

– Этот великий храм Кицуки, – спрашиваю я, – древнее храмов Исэ?

– Намного древнее. Он настолько стар, что мы даже не знаем точно, сколько ему лет. Он был построен по приказу Богини Солнца в то время, когда людей еще не было на земле – одни боги. В то время он был очень велик – триста двадцать футов в высоту. Балки и колонны толщиной превосходили любое дерево. Каркас удерживал канат, сделанный из волокна таку[51], длиной тысячу морских саженей.

Храм перестроили в эпоху императора Суйнина[52]. Перестроенное по приказу императора святилище стали называть Храмом Железных Колец, потому что поддерживающие кровлю колонны, сделанные из нескольких мощных бревен, были опоясаны огромными железными кольцами. Этот храм тоже был великолепен, но уступал величием первому, построенному богами, потому что достигал в высоту только сто шестьдесят футов.

В третий раз храм был перестроен в эпоху императрицы Саймэй, и его высота снизилась до восьмидесяти футов. С тех пор планировка храма не менялась и была в точности соблюдена при сооружении настоящего храма.

О-ясиро перестраивали двадцать восемь раз, сложился обычай производить реконструкцию каждые шестьдесят один год. Однако во время затяжной гражданской войны храм не ремонтировали более ста лет. На четвертый год эпохи Тайэй правителем Идзумо стал Амако Цунэ Хиса. Он отдал великий храм под управление буддийского монаха и, нарушив священные традиции, надстроил пагоды. Но когда на смену семейству Амако пришел клан Моро Мотоцуго, последний очистил храм и восстановил старинные праздники и церемонии, которые люди начали забывать.

– В то время, когда храм перестраивали и он был еще большим, – спросил я, – откуда брали материал для строительства? Из местных лесов Идзумо?

Мне отвечает Саса, наш провожатый:

– Существует запись о том, что на четвертый день седьмого месяца третьего года эпохи Тэнин на берег моря в Кицуки приливом вынесло триста больших бревен. Эти бревна пустили на перестройку храма на третий год эпохи Эйкю и строение так и назвали – Сделанное Из Приплывших Бревен. Кроме того, на третий год Тэнин на берег возле святилища под названием Убэ-но-ясиро в Мияносита-мура, что в Инабе, море выбросило огромный ствол дерева длиной сто пятьдесят футов. Некоторые хотели разрезать его на части, но вокруг ствола обвивался огромный змей такого страшного вида, что люди испугались и стали молиться богу-покровителю Убэ-но-ясиро, чтобы тот их защитил. Бог явился и сказал: «Всякий раз, когда наступает время перестраивать великий храм в Идзумо, один из богов каждой провинции посылает строительный лес, и на этот раз настал мой черед. А посему побыстрее возьмите в работу великое дерево, которое вам прислал я». Сказав это, бог исчез. Из этого и других свидетельств мы знаем, что боги всегда заботились о строительстве великого храма Кицуки и направляли его.

– В какой части о-ясиро, – спросил я, – боги собираются во время камиари-дзуки?

– В восточной и западной частях внутреннего двора, – отвечает Саса. – Там есть два продолговатых здания, их называют Дзю-куса. В них находятся девятнадцать алтарей, но ни один из них не посвящен конкретному богу. Мы полагаем, что боги собираются в Дзю-куса.

– Сколько паломников из других провинций посещают святыню в течение года?

– Примерно двести пятьдесят тысяч, – отвечает гудзи. – Число увеличивается или уменьшается в зависимости от имущественного положения сельских сословий. Чем богаче урожай, тем выше число паломников. Оно редко опускается ниже двухсот тысяч.

Часть 10

Гудзи и другие жрецы рассказывают еще немало интересных вещей – называют священные названия каждого двора, оград, рощ, множества святых мест и их божеств. Свое название есть даже у каждой из девяти могучих колонн храма. Например, центральную колонну называют Царственная Колонна-Сердце Середины. Все предметы в пределах храма, даже тории и мосты, носят священные имена.

Саса обращает мое внимание на то, что великий алтарь Окунинуси-но ками обращен на запад, в то время как великий храм, как и подобает синтоистскому святилищу, смотрит на восток. В двух других алтарях зала, обращенных на восток, стоят статуи кокудзо из Идзуми, семнадцатого потомка рода, отца Номи-но Сукунэ, мудрого принца и искусного борца. Во время правления императора Суйнина некий Кэхая из Тайма хвастал, что ему нет равных физической силой. По приказу императора Номи-но Сукунэ вступил в схватку с Кэхая и швырнул его на землю с такой силой, что дух покинул тело соперника. Так зародилась японская борьба. С тех пор борцы молятся Номи-но Сукунэ, прося даровать им ловкость и силу.

Алтарей и святилищ столько, что я не берусь утомлять читателей, незнакомых с традициями и легендами синто, перечислением всех божеств. Однако считается, что все боги и богини, фигурирующие в легенде о Правителе Великой Страны, все еще живут здесь вместе с ним, им посвящены эти алтари, а один волшебным образом превратился в алтарь из волшебного камня, который носила в волосах Богиня Солнца, прозванная людьми Девой – Богиней Тумана. Есть также алтарь дочери Повелителя Мира Теней и возлюбленной Правителя Великой Страны, покинувшей ради него край призраков и ставшей его женой, алтарь Бога Восьми Чудесных Жемчужин, внука Бога Проливов, придумавшего кресало для добывания огня и тарелки из красной глины для благородного пира богов в Кицуки, и алтари многих других родственных им богов.

Часть 11

Саса рассказывает следующую историю.

Когда Наомасу, сын великого Иэясу и первый даймё могущественного клана Мацудайра, правившего Идзумо двести пятьдесят лет, прибыл в провинцию, он нанес визит в храм Кицуки и потребовал открыть алтарь, чтобы увидеть священные предметы на теле бога – синтай. Оба кокудзо[53] выразили протест против этого нечестивого желания. Однако невзирая на их возражения и уговоры гость гневно настоял на исполнении своей воли, и монахам пришлось открыть алтарь. В открытой мия Наомасу увидел большого аваби[54] с шестью отверстиями, моллюск был таких размеров, что заслонял все позади себя. Когда Наомасу подошел ближе, аваби вдруг обернулся огромным змеем длиной пятьдесят футов[55], свернулся кольцами перед алтарем и зашипел, как лесной пожар. Вид его был столь ужасен, что Наомасу и все, кто был с ним, убежали, не успев ничего больше рассмотреть. С тех пор Наомасу всегда боялся бога и почитал его.

Часть 12

Гудзи обращает мое внимание на старинные реликвии, лежащие между нами на длинной скамье, покрытой белым шелком: металлическое зеркало, найденное при закладке фундамента храма во время его перестройки много сотен лет назад, драгоценности магатама из оникса и яшмы, китайскую нефритовую флейту, несколько превосходных мечей – подарки сёгунов и императоров, шлемы потрясающей воображение старинной работы и связку огромных стрел с наточенными, раздвоенными обоюдоострыми наконечниками из латуни.

Дав мне возможность рассмотреть реликвии и поведав их историю, гудзи поднялся и сказал: «А теперь мы покажем вам древнее кресало Кицуки, которым разжигают священный огонь».

Спустившись по лестнице, мы опять проходим мимо хайдэна и направляемся в просторное здание почти такого же размера, что и молитвенный зал, расположенное с боковой стороны двора. Я приятно удивлен видом стоящих в конце зала красивого длинного стола и стульев из красного дерева для приема гостей. Мне указывают на стул, моему переводчику – на другой. Гудзи с другими жрецами тоже подсаживается к столу. Служитель ставит передо мной красивую бронзовую подставку длиной около трех футов с продолговатым предметом, тщательно завернутым в белоснежное полотно. Гудзи разворачивает обертку, и моему взору предстает самое примитивное из кресал, какие я видел на Востоке[56]. Оно представляет собой всего лишь очень толстый кусок плотной белой доски длиной примерно два с половиной фута, с чередой высверленных на поверхности дырочек. Каждое отверстие начинается сверху, но выходит из боковой части дощечки. Палочки для разжигания огня, которые вставляются в отверстия и быстро вращаются в ладонях, сделаны из более легкой белой древесины, они два фута длиной и не толще обычного карандаша.

Пока я рассматриваю любопытное устройство, изобретение которого приписывают богам, а современная наука – раннему детству человечества, священник ставит на подставку большую легкую деревянную шкатулку длиной около трех футов, шириной восемнадцать дюймов и высотой четыре дюйма по бокам, но более высокую посредине. Верх шкатулки выгнут, как панцирь черепахи. Ни один человек не смог бы догадаться, для чего она предназначена. Шкатулку называют кото-ита, это один из наиболее примитивных музыкальных инструментов. По ней ударяют маленькими палочками. По знаку гудзи два жреца опускают шкатулку на пол, садятся по обе стороны от нее и, взяв маленькие палочки, стучат ими по крышке – медленно, по очереди, одновременно издавая монотонный напев. Один произносит «Анг! Анг!», второй – «Онг! Онг!» Кото-ита при каждом ударе палочки издает резкий, мертвенно-полый звук[57].

Часть 13

Мне рассказывают следующее.

Каждый год храму дарят новое кресало, но его делают не в Кицуки, а в Кумано, где правила его изготовления не менялись со времен правления богов. Первый кокудзо Идзумо, заняв пост высшего жреца, получил кресало для великого храма из рук бога, приходившегося младшим братом Богине Солнца, и теперь имеет посвященный ему алтарь в Кумано. С тех пор кресала для о-ясиро в Кицуки производят только в Кумано.

До недавнего времени церемония передачи нового кресала гудзи Кицуки всегда проводилась в великом храме в Оба по случаю праздника под названием Унохи-но мацури. Этот древний праздник приходился на одиннадцатый месяц и был отменен после революции во всех местах кроме Оба в Идзумо, где находится святилище Идзанами-но ками, матери богов и людей.

Раз в год, во время праздника, кокудзо отправлялся в Оба с даром – двойными рисовыми лепешками. Там его встречал Камэ-да-ю, привозивший кресало из Кумано, чтобы передать его в Оба жрецам. Согласно обычаю, Камэ-да-ю было положено играть несколько шутовскую роль, которую не соглашался взять на себя ни один священнослужитель синто, и для нее нанимали актера. Задача Камэ-да-ю состояла в том, чтобы придраться к дарам храма, привезенным кокудзо, и в этой части Японии сохранилась пословица «Он как Камэ-да-ю» – так говорят о человеке, придирающемся по пустякам.

Осмотрев лепешки, Камэ-да-ю принимался их критиковать. «В этом году они меньше, – замечал он. – Цвет не такой белый, как в прошлом году. Рисовая мука смолота не так мелко». На выдуманные претензии священники отвечали подробными объяснениями и извинениями.

В завершение церемонии ветки сакаки, которые в ней использовались, по высокой цене продавались с аукциона, так как считалось, что они обладают волшебной силой талисмана.

Часть 14

Почти всегда или в тот день, когда кокудзо приезжал в Оба, или на следующие сутки в этих местах происходила сильная буря. Поездку приходилось предпринимать в самый ненастный для Идзумо сезон (в декабре по новому календарю). Однако народные поверья приписывали непогоду божественному происхождению кокудзо, в чьем характере проявлялось любопытное сходство с богом-драконом. Как бы то ни было, сильные периодические бури до сих пор называют в этом районе кокудзо-арэ[58]. В Идзумо над гостем, который приезжает или уезжает во время грозы, добродушно подшучивают: «Смотрите-ка, да вы же вылитый кокудзо!»

Часть 15

Гудзи взмахивает рукой, и из дальнего конца зала доносится неожиданный всплеск музыки – звук барабанов и бамбуковой флейты. Обернувшись, я вижу трех музыкантов, сидящих на циновке, и юную девушку. Девушка встает, повинуясь еще одному жесту верховного жреца. На ней белоснежная одежда девственной жрицы. Под краем белого балахона мелькает шелковая хакама малинового цвета. Девушка подходит к столику в середине зала, на котором лежит странный инструмент, формой похожий на ветку дерева с загнутыми вниз сучками, с кончиков которых свисают колокольчики. Взяв этот непонятный предмет, она начинает священный танец, какого мне не доводилось прежде видеть. Каждое движение – поэма, ибо оно полно грации. И все-таки ее выступление вряд ли можно назвать танцем в нашем привычном понимании. Скорее это быстрое легкое хождение по кругу с регулярным потряхиванием инструментом, отчего колокольчики начинают звенеть. Лицо девушки остается бесстрастным, словно прекрасная маска, спокойным и приятным, как у спящей Каннон. Белые ступни безупречны, точно ноги мраморной нимфы. Белоснежное одеяние, белая кожа и невозмутимое лицо делают танцовщицу похожей скорее на ожившую статую, чем на молодую японку. При этом непрерывно всхлипывают и стонут флейты и, словно заклинание, стучат барабаны.

То, что я увидел, называют Танцем мико, вещуньи.

Часть 16

Мы посещаем другие помещения храма: склад, библиотеку, зал собраний – массивную постройку в два этажа, где можно увидеть портреты тридцати шести великих поэтов, написанные Тосану Мицу Оки более тысячи лет назад, практически не пострадавшие от времени. Здесь же мне показывают занятный журнал, который ежемесячно публикуется храмом, сообщающий новости синто и служащий форумом для обсуждения древних текстов.

После осмотра храмовых диковин гудзи приглашает нас в свою личную резиденцию, где мы видим сокровища другого рода: письма Йоритомо, Хидэёси, Иэясу, документы, написанные рукой древних императоров и великих сёгунов, сотни бесценных рукописей, хранящиеся в кедровом ларце. В случае пожара слуги первым делом должны вынести этот сундучок в безопасное место.

В своем доме гудзи, одетый в обычный парадный японский костюм, выглядит не менее чинно, чем в просторных белоснежных жреческих одеждах. Я не встречал более доброго, учтивого и щедрого хозяина. Меня не менее впечатляет изысканный наряд молодых священников, которые, как и их предводитель, переоделись в национальное платье. Их прекрасные, орлиные, аристократические лица, совершенно не похожи на лица обычных японцев и придают им сходство с воинами. Один из молодых людей отрастил великолепные густые черные усы, какие нечасто увидишь в Японии.

На прощание хозяин вручает мне офуда, священный талисман, который дают паломникам, – два красивых изображения главных богов Кицуки и набор документов об истории храма и его сокровищах.

Часть 17

Покинув доброго гудзи и его свиту, мы в сопровождении Сасы и еще одного каннуси направляемся к Инаса-но-хама, небольшому заливу на окраине города. Саса – искусный поэт и знаток истории синто, древних текстов и священных книг. По пути на берег он рассказывает множество занимательных легенд.

Побережье, ставшее в наше время популярным местом для купания, окружено маленькими гостиницами и милыми чайными домиками. Его называют Инаса в связи с традицией синто: бога Окунинуси-но ками, Правителя Великой Страны, сначала попросили уступить свои владения на суше в Идзумо Масакацу-акацукати-хаяхи Амэноосихомими-но микото, сыну Аматэрасу, и слово «инаса» означало «ты согласен или нет?»[59] Легенда приведена в тридцать второй главе первого свитка «Кодзики». Вот отрывок из нее:

«Тогда бога Амэ-но-торифунэ-но ками богу Такэмикадзути-но ками… спустились на побережье Инаса в стране Идзумо, обнажили меч в десять пястей и поставили [его] острием вверх на гребне волны, на кончике того меча, скрестив ноги, уселись и тому богу Оо-кунинуси-но ками задали вопрос: „[Мы] посланы повелением Великой Богини Аматэрасу оо-ми-ками [и] бога Такаги-но ками, чтобы спросить. Нам поручено-сказано было, что Тростниковая Равнина – Серединная Страна, которой ты управляешь, – страна, которой ведать [должен] мой потомок. Потому – каковы твои намерения?“ – так сказали. Тогда бог [Оо-кунинуси] сказал в ответ: „Я сказать не могу. Мой сын, Яэкотосиронуси – Бог-Правитель Многих Слов, он должен сказать“. […] И вот тогда [они] спросили у того бога Оо-кунинуси-но ками: „Сейчас твой сын, бог Котосиронуси-но ками, так [нам] сказал. Есть ли еще [у тебя] сын, который должен сказать?“ – так спросили. Тут [бог Оо-кунинуси] снова сказал: „Есть еще у меня сын, Такэминаката – Доблестный Бог Минаката“. […] Пока [он] так говорил, тот бог Такэминаката-но ками явился, подняв на кончиках пальцев скалу, что только тысяча человек притащить бы могли, и сказал: „Кто это в нашу страну пришел и так шепотком-тишком разговаривает? А ну-ка, померяемся силой!“»[60]

Неподалеку от пляжа стоит маленькая мия под названием Инаса-но-ками-но-ясиро или Храм Бога Инасы, а в нем есть алтарь победителя поединка Такэмикадзути-но ками. Рядом с берегом можно видеть торчащую из воды огромную скалу, которую кончиками пальцев поднял Такэминаката-но ками. Ее называют Тибики-но-ива.

Мы приглашаем священников отобедать с нами в одной из маленьких гостиниц с видом на бурное море. Беседа идет на разные темы, в основном о Кицуки и Кокудзо.

Часть 18

Всего одно поколение назад духовная власть кокудзо охватывала всю провинцию богов. Кокудзо был и по титулу, и по своей сущности духовным правителем Идзумо. Сегодня юрисдикция кокудзо не выходит за пределы Кицуки, и его правильнее называть гудзи[61]. Но для людей из отдаленных районов, кому дорог храм, он по-прежнему является божеством или полубожеством, они обращаются к нему, используя старинный титул, унаследованный его родом с эпохи богов. Человеку, не жившему среди сельского люда Идзумо, трудно вообразить всю глубину почтения, которое оказывали кокудзо в прошлые века. За пределами Японии за исключением тибетского далай-ламы, пожалуй, нет другого человека, кому поклонялись бы с таким смирением и кого любили бы с таким религиозным пылом. Да и в самой Японии подобное благоговение вызывал разве что Сын Неба, Тэнси-сама, посредник между людьми и Солнцем. Однако подобострастное уважение, оказываемое микадо, предназначалось скорее идее, имени, а не реальному человеку, ибо Тэнси-сама был невидимым «уединившимся божеством»; народные поверья утверждали, что ни один смертный не мог увидеть его лицо и не упасть замертво[62]. Невидимость и ореол таинственности придавали легенде о божественном происхождении микадо огромную силу. Однако кокудзо, которого видели много людей и который нередко путешествовал у всех на виду, получал в своей провинции почти такие же знаки почтения. Поэтому его материальная власть, хотя он редко пускал ее в ход, не уступала власти самого даймё Идзумо. Она была настолько велика, что сёгунат предпочитал не ссориться с кокудзо. Предок нынешнего гудзи однажды даже воспротивился великому тайко Хидэёси, отказавшись выполнить указание о предоставлении войска, надменно ответив, что он не подчиняется приказам человека заурядного происхождения[63]. Этот отказ обернулся конфискацией большой доли владений семейства, однако реальная власть кокудзо оставалась неизменной до наступления новой цивилизации.

Среди многих сотен аналогичных историй можно выделить два небольших рассказа, иллюстрирующих почтение, которое раньше оказывали кокудзо.

Однажды жил-был мужчина, который, уверовав, что он разбогател милостью Дайкоку из Кицуки, решил выразить свою благодарность, подарив кокудзо красивую одежду.

Кокудзо вежливо отклонил дар, но набожный поклонник не унимался и заказал наряд портному. Портной, закончив работу, затребовал такую высокую плату, что у заказчика полезли глаза на лоб. Когда портного спросили, почему он назначил такую непомерную цену, тот ответил: «Изготовив одежду для кокудзо, я больше не имею права шить наряды для простых людей. Поэтому мне нужна достаточная сумма денег, чтобы не бедствовать до конца жизни».

Вторая история насчитывает сто семьдесят лет.

Среди самураев клана Мацуэ во времена Нобукори, пятого даймё из семейства Мацудайра, был некий Сугихара Китодзи, находившийся в Кицуки по каким-то военным делам. Кокудзо ценил его и часто играл с ним в шахматы. Однажды вечером во время игры самурай застыл, словно парализованный, не в силах вымолвить ни слова или пошевелиться. На мгновение поднялся переполох, но кокудзо сказал: «Мне известна причина. Мой друг курит, и, хотя мне не нравится табачный дым, я не хотел говорить ему об этом и портить ему удовольствие. Однако ками, заметив мое раздражение, разгневался на него. Я сейчас все исправлю». Кокудзо произнес какие-то волшебные слова, и самурай немедленно пришел в себя.

Часть 19

Мы опять путешествуем сквозь безмолвие святой земли туманов и легенд. Дорога извивается между зелеными просторами полей зреющего риса, усеянных белыми точками молитвенных стрел и обрамленных голубыми и зеленеющими пиками гор, носящих имена богов. Кицуки остался далеко позади. Но у меня перед глазами, словно во сне, до сих пор стоит широкая аллея, длинная череда торий с массивными симэнава, величественный лик гудзи, добрая улыбка Сасы и девушка-жрица в белоснежной одежде, исполняющая прекрасный воздушный танец. Мне чудятся хлопки в ладоши, напоминающие шум горной реки. Я не в силах сдержать восторг, ведь мне было позволено увидеть то, чего не удостоился видеть ни один иностранец, – внутренние покои самого древнего святилища, священные культовые предметы и старинные ритуалы незатейливого поклонения, заслуживающие пристального внимания антрополога или эволюциониста.

Однако посещение Кицуки не сводится к осмотру одного-единственного великолепного храма. Кицуки – живой центр синто, жизненный пульс древней веры, стучащий с такой же силой в XIX веке, как и в неведомом прошлом, в эпоху до появления «Кодзики», написанной языком, на котором никто больше не говорит, но представленной в современной редакции[64]. Буддизм, меняющий свой облик и медленно умирающий, возможно, уйдет из современной Японии, куда он в любом случае попал как чужая вера, однако синтоизм, неизменный и живучий, по-прежнему господствует повсюду в стране своего рождения и со временем как будто приобретает все больше достоинства и силы[65]. Буддизм опирается на обширную теологию, глубокую философию и безбрежное, как океан, литературное наследие. У синтоизма нет ни философии, ни морального кодекса, ни метафизики, но тем не менее благодаря своей нематериальности он успешно противостоит вторжению западной религиозной мысли лучше любой другой восточной конфессии. Синтоизм приемлет западную науку, оставаясь в то же время стойким оппонентом западной религии. Западные фанатики, ведущие борьбу с синтоизмом, с удивлением замечают, что сила, сводящая на нет все их старания, носит магнетическую природу и неодолима, как воздух. Наши лучшие умы так и не смогли, по сути, точно определить, что такое синтоизм. Одни видят в этой вере простой культ предков, для других она выглядит сочетанием культа предков и поклонения природе, третьи вообще не считают синтоизм религией, а в глазах миссионеров наиболее безграмотного толка он предстает сквернейшей формой язычества. Неспособность объяснить суть синто, несомненно, связана с тем, что синологи ищут ответ в священных книгах этой веры «Кодзики» и «Нихонги», составляющих ее историю, в молитвеннике «Норито», в комментариях великих знатоков этой религии Мотовори и Хирата. Однако реальный синтоизм живет не в книгах, не в ритуалах и не в заповедях, а в народном сердце, для которого он остается высшим эмоциональным выражением, одновременно бессмертным и вечно молодым. За поверхностным набором чудаковатых суеверий, бесхитростных мифов и причудливого волшебства скрывается могучая духовная сила, душа народа с ее побуждениями, энергией и интуицией. Желающий узнать, что есть синто, должен познать эту таинственную душу, для которой чувство красоты, сила искусства, пламень героизма, притягательность верности и религиозные чувства стали неотъемлемой, постоянной, бессознательной, инстинктивной частью бытия.

В стремлении познать душу Востока, объединяющую радостную любовь к природе и жизни, даже неуч способен различить ее странное сходство с душой Древней Греции. Я верю, что когда-нибудь смогу рассказать о великой живой силе той веры, которая сейчас называется синто, но в древности называлась Ками-но-мити или Путь богов.

Глава девятая

В пещере духов детей

Часть 1

В Кака запрещено ехать, если ветер пошевелит хотя бы три волоска.

Увы, на неспокойном побережье океана редко выдаются безветренные дни. С Японского моря почти всегда дует западный или северо-западный бриз, прилетающий из Кореи, Китая или Сибири. Поэтому мне пришлось ждать посещения Кака много долгих месяцев.

Самый короткий путь ведет из Мацуэ через Мицууру на куруме или пешком. Курума затрачивает на преодоление этого расстояния почти два с половиной часа, хотя оно едва ли составляет семь миль. Просто здешняя дорога одна из худших в Идзумо. На выезде из Мацуэ расстилается плоская, вровень с озером, равнина, занятая рисовыми полями и окруженная лесистыми холмами. Дорога, ширины которой едва хватает для одиночной коляски, пролегает через это зеленое уныние, поднимается в гору и спускается в еще одну долину с рисовыми полями, тоже окруженную горами. Путь, ведущий через вторую гряду, намного круче первого участка, затем приходится пересечь третью равнину с посевами риса и третью цепь зеленых холмов, своей высотой заслуживающих называться горами. Разумеется, подъем приходится преодолевать пешком – вознице стоит немалого труда тащить в гору даже пустую куруму. Как это ему удается, не поломав колеса, – большая загадка, ибо дорога камениста и груба, словно дно горного ручья. Подниматься тяжело, но вид с вершины холма вознаграждает за потраченные усилия.

Спустившись, мы пересекаем последнюю, четвертую широкую рисовую равнину. Абсолютно плоская поверхность долин, зажатых между горными хребтами, и то, как последние, словно частоколы, делят страну на части, вызывает удивление даже в такой полной удивительных вещей стране, как Япония. За четвертой рисовой долиной поджидает четвертая гряда холмов, она ниже и богаче растительностью. У их подножья путешественнику приходится покинуть куруму и перебираться через холмы пешком. Дальше расстилается море, и начинается наихудшая часть пути. Тропа около четверти мили, извиваясь, идет в гору между зарослями бамбука, молодых сосен и прочей растительности, проходя мимо маленьких алтарей и живописных жилищ с садами за высокими живыми изгородями. Потом неожиданно сменяется спуском по ступеням или, вернее, остаткам ступеней, отчасти вырубленных в скале, отчасти наведенных, но разрушенных и стоптанных. Не имеющий никаких поручней поразительно крутой спуск ведет к деревне Мицуура. Крестьяне, обутые в соломенные сандалии, которые никогда не скользят, резво бегают по этой тропе вверх и вниз, но подошвы иностранной обуви разъезжаются почти на каждом шагу. Когда ты, наконец, стоишь внизу, удивляясь, как у тебя получилось спуститься даже с помощью верного возницы, то не сразу понимаешь, что ты уже в Мицууре.

Часть 2

Деревня жмется спиной к горам на дальнем краю небольшого залива, окруженного очень высокими утесами. У их подножья пролегает лишь узкая полоска пляжа. Поселок обязан своим существованием тому факту, что пляжей в этой местности крайне мало. Зажатые между морем и скалами домики имеют скрюченный вид, более крупные из них почему-то оставляют впечатление, что их построили из обломков потерпевших крушение джонок. Маленькие улицы или скорее переулки полны лодок, лодочных остовов и досок лодочной обшивки. Повсюду подвешенные на высоких, выше крыш домов, бамбуковых шестах сушатся на солнце огромные бурые рыболовные сети. Полумесяц пляжа тоже утыкан стоящими вплотную лодками, отчего невольно задаешься вопросом, как можно подойти к воде, не перелезая через них. В деревне нет гостиницы, но я нахожу постой в доме рыбака. Мой курумая тем временем идет нанимать лодку до Какауры.

Не проходит и десяти минут, как собирается толпа из сотни человек – полуодетые взрослые и совершенно нагие мальчишки. Они окружают дом, заслоняют свет, стоят в дверных проемах, взбираются на окна – лишь бы взглянуть на чужеземца. Пожилой хозяин тщетно пытается их прогнать, произносит резкие слова, но толпа становится только плотнее. Тогда хозяин задвигает все перегородки. Однако в натянутой на них бумаге имеются дырки. В те, что пониже, постоянно, сменяя друг друга, заглядывают любопытные. Я же смотрю наружу в дырочку повыше. Толпа не вызывает у меня восторга, лица местных жителей убоги, тупы и поразительно некрасивы. Но на них застыло кроткое, молчаливое выражение. Впрочем, в толпе мелькают два-три привлекательных лица, выделяющиеся своими чертами на фоне всеобщей неотесанности.

Вознице, наконец, удается договориться о лодке. В сопровождении курумаи и целой свиты зевак я предпринимаю вылазку на пляж. Лодки отодвинули в сторону, чтобы дать нам пройти к воде, мы поднимаемся на борт без каких-либо затруднений. Наша судовая команда состоит из двух гребцов – старика на корме в одной рокусяку на бедрах и старухи на носу, полностью одетой и в огромной шляпе, напоминающей шляпку гриба. Оба, разумеется, знают свое дело, даже трудно сказать, кто из них гребет лучше. Пассажиры сидят, по-восточному скрестив ноги, на циновке в середине лодки, где для курильщика предусмотрительно поставили жаровню хибати с приличным запасом горящих углей.

Часть 3

Небо до самого края сияет голубизной, с востока дует слабый ветерок, едва волнующий поверхность моря, однако определенно способный «пошевелить три волоска». Тем не менее лодочник и лодочница не выказывают беспокойства. Я начинаю подозревать, уж не выдуман ли знаменитый запрет. Прозрачное море выглядит столь притягательно, что я, пока лодка не покинула залив, не удерживаюсь, прыгаю в воду и плыву за ней. Когда я возвращаюсь на борт, мы огибаем мыс справа, и маленькое судно начинает качать. Даже под легким ветром по морю пробегает длинная зыбь. А когда мы выходим, следуя вдоль суши на запад, на морской простор, нас встречают чернильно-темная глубина и берег, суровее которого мне не доводилось видеть.

Массивная череда утесов цвета ржавчины торчит из моря без намека на пляж и без единого пятнышка зелени. Вдоль этого жуткого фасада тут и там громоздятся чудовищные нависающие глыбы, зияют проломы, трещины, разрывы и следы землетрясений, лежат обрушившиеся скалы. Линии пластов на колоссальных разломах поднимаются вверх, к небу, или спускаются вниз, в воду, – целые кубические мили скальных пород. Перед фантастическими провалами из бездонных глубин вздымаются огромные массы скал самого кошмарного вида. И хотя ветер, похоже, пытается сдерживать дыхание, белые буруны высоко взбегают по лицевой части утесов, швыряя пену на расщепленные глыбы внизу. Мы находимся слишком далеко, чтобы слышать гул прибоя, однако его зловещие фонтаны доходчиво иллюстрируют легенду о трех волосках. В ветреный день даже самый сильный пловец и самая крепкая лодка не смогут проскочить мимо этого берега гоблинов. Здесь негде поставить ногу, не за что ухватиться рукой, кругом один океан, неистово бьющий в железную стену. Даже в этот спокойный день, когда дыхание ветра едва ощущается, мимо нас катятся и обдают брызгами огромные волны. Два часа нависает над нами хмурый берег; вокруг, словно черные зубы, повсюду торчат из пучины скалы. А вдалеке у подножия безжалостных утесов постоянно сверкают пенные вспышки. Но помимо плеска накатывающих волн и монотонного скрипа весел в деревянных уключинах до ушей не доносится ни звука.

И вот – наконец-то! – бухта, большая прекрасная бухта с серпом нежно-зеленых холмов и далекими голубыми горами на заднем плане, а в ее дальнем конце – крохотная деревня Какаура, перед которой на якоре стоят джонки.

Но мы отправляемся не в Какауру, кукэдо находится не там. Мы пересекаем широкую часть бухты, проходим еще полмили вдоль жутких обрывов и, наконец, берем курс на мыс, состоящий из голой плутонической породы. Лодка огибает его грозное окончание, скользит вдоль его бока и – чу! – наискось перед нами открывается сводчатый вход в чудесную пещеру, широкую, полную света, с высоким потолком и водной поверхностью вместо пола. Под нами, когда мы заплываем внутрь, я вижу камни, лежащие на глубине двадцати футов. Вода чиста, как воздух. Это Син-кукэдо, или Новая пещера, хотя она примерно на сто тысяч лет старше человечества.

Часть 4

Более очаровательную морскую пещеру трудно себе представить. Океан, проделавший в высоком мысе сквозные туннели, как и подобает великому архитектору, снабдил их нервюрными и крестовыми сводами и тщательно отшлифовал. Арка на входе в пещеру поднимается над водой на высоту не менее двенадцати футов и достигает в ширину пятнадцати футов. Триллионы волн вылизали своды и стены до поразительно гладкого состояния. По мере продвижения потолок становится все выше, а пространство между стенами все шире. Затем мы неожиданно проплываем под пресноводным водопадом. Его называют О-тёдзубати или Митараси[66]. Существует поверье, что огромный камень сорвется с потолка и упадет на голову любого человека со злым сердцем, если тот попытается проникнуть в пещеру. Я прошел испытание без происшествий!

Лодочница вдруг берет со дна лодки камень и громко стучит им по носу судна. В ответ под сводами пещеры раздается гулкое, раскатистое эхо. В следующее мгновение мы проплываем сквозь сноп яркого света, проникающего через величественную высокую арку слева, находящуюся к пещере под прямым углом. Ее положение объясняет наличие необыкновенного пятна света на вытянутом своде пещеры, хотя поначалу кажется, что он идет откуда-то снизу, потому что вся вода наполнена им еще до того, как сам проход открывается взору. В проеме большой арки, зажатой с двух сторон скалами, показывается полоска пышно-зеленого берега по ту сторону лазурного пролива шириной в несколько миль. Мы скользим к третьему входу в кукэдо, расположенному напротив того, через который мы проникли в пещеру, месту обитания ками и хотокэ, ибо этот грот почитается как святыня и буддистами, и синтоистами. В этом месте кукэдо достигает самой большой высоты и ширины. Свод находится в целых сорока футах над поверхностью воды, а стены расступаются на тридцать футов. Далеко справа под самым потолком торчит белый скальный выступ, над ним из отверстия неспешно течет маленький поток, такой же белый, как и камень.

Это тот самый легендарный молочный фонтан Дзидзо, из которого утоляют жажду души умерших детей. Иногда он течет быстрее, иногда медленнее, но не прекращает свой бег ни днем ни ночью. Матери младенцев, страдающие от нехватки молока, приезжают сюда помолиться, и их мольбам внимают. А те матери, у кого молока слишком много, тоже приходят сюда молиться Дзидзо, чтобы он забрал его часть и отдал душам младенцев. Молитву таких женщин тоже слышат, и молока в их груди становится меньше.

По крайней мере, так утверждают крестьяне Идзумо.

Эхо от ударов волн о скалы снаружи, шум и кипение прилива у стенок, барабанный стук капель просочившейся воды, гул, бормотание и плеск прибоя, а также звуки загадочного происхождения, доносящиеся неизвестно откуда, мешают слышать друг друга. Такое впечатление, что пещера переполнена голосами невидимых существ, ведущих оживленную беседу.

На дне глубоко под нами лежат, как под стеклом, голые камни. Я воображаю, как было бы приятно поплавать в этой пещере, позволив морским течениям протащить тебя через прохладные тени. Но когда я собираюсь исполнить свое желание и прыгнуть с лодки, мои спутники в ужасе протестуют. Это верная смерть! Один человек, прыгнувший здесь в воду полгода назад, пропал без следа! Это святая вода – ками-но-уми! Для пущей убедительности лодочница снова стучит камнем по носу лодки. Заметив, что ее рассказы о смертельной опасности и исчезновении пловцов не впечатлили меня, она вдруг выкрикивает прямо мне на ухо волшебное слово: «Самэ!»

Акулы! Желание поплавать под гулкими сводами Син-кукэдо-сан быстро проходит. Я не первый раз в тропиках!

Мы направляемся к Кю-кукэдо-сан, Древней пещере.

Часть 5

Слово «самэ» в достаточной степени объясняет зловещую опасность Ками-но-уми, но для чего долго стучать по носу лодки камнем, который, как видно, держат в ней специально для этой цели? Преувеличенная серьезность этого ритуала вызвала у меня странное ощущение, похожее на то, что побуждает человека, идущего ночью по пустынной дороге, полной подозрительных теней, петь во весь голос. После нескольких наводящих вопросов я узнаю, что эти действия имеют куда более мрачную подоплеку. Более того, все местные рыбаки и моряки поступают точно так же, проплывая через опасные места, населенные ма.

Вы спросите, кто такие ма? Гоблины!

Часть 6

Из пещер ками мы возвращаемся на четверть мили назад и направляемся к огромной перпендикулярной расщелине в длинной череде черных утесов. Прямо перед ней из воды выступает огромная черная скала, вокруг которой пенится прибой. Обогнув ее, мы проскальзываем на спокойный участок, в тень, отбрасываемую чудовищным разломом в отвесной скале. Внезапно под неожиданным углом перед нами открывает свою пасть еще одна пещера. Лодка пристает к ее каменному порогу с легким толчком, вызвавшим гулкое эхо, огласившее мрачное место, словно бой храмового барабана. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, куда мы прибыли. Далеко в полутьме я вижу высеченный из светлого камня улыбающийся лик Дзидзо, а перед ним и повсюду вокруг него причудливое нагромождение серых бесформенных форм, группу фантастических предметов, наводящую на мысль о разрушенном кладбище. От порога ребристый пол пещеры уходит в глубину к черному входу в еще один грот. Вся поверхность усеяна сотнями и тысячами обломков, напоминающих разбитые хака. Но когда глаза привыкают к полутьме, становится ясно, что хака здесь совершенно ни при чем. Передо мной маленькие кучи галечника и камней, тщательно сложенные терпеливыми руками.

– Синда кодомо-но сигото, – бормочет мой курумая с сострадательной улыбкой. – Все это результат стараний мертвых детей.

Мы выходим из лодки. Вняв совету, я снимаю обувь и надеваю пару дзори, специально захваченных для меня соломенных сандалий, – на каменном полу легко поскользнуться. Мои спутники идут босиком. Но тут возникает новое затруднение – бесчисленные кучки камней расположены так близко друг к другу, что между ними, на первый взгляд, пройти невозможно.

– Мада митига аримасу, – восклицает лодочница. – Здесь есть тропа.

Следуя за ней, мы протискиваемся справа между стеной пещеры и крупными валунами и выходим на очень узкую тропинку, петляющую между кучками камней. Идти надо очень осторожно, чтобы не потревожить покой маленьких духов. Если рассыплется хоть одна кучка, детки огорчатся и заплачут. Поэтому мы внимательно идем в ту часть пещеры, где нет кучек камней и каменистый пол покрыт тонким слоем песка, осыпающегося со скального уступа. На песке я вижу следы маленьких босых детских ног длиной всего три-четыре дюйма. Их оставили души мертвых детей.

Если бы мы приехали пораньше, говорит лодочница, мы бы увидели еще больше следов, потому что дети оставляют их по ночам на сыром от падающих со свода капель песке. Днем, когда становится жарко, песок и скалы высыхают, и следы исчезают.

Мне попадаются всего три отпечатка, но они чрезвычайно отчетливы. Один направлен в сторону стены пещеры, другие два – в сторону моря. Тут и там под нависающими выступами скал по всей пещере лежат крохотные соломенные сандалии, детские дзори, принесенные в дар малышам пилигримами, чтобы острые камни не ранили маленькие ножки. Тем не менее видны отпечатки только босых ступней.

Затем мы, осторожно огибая каменные кучки, продвигаемся ко входу во внутренний грот и останавливаемся перед статуей Дзидзо. Сидящий Дзидзо вырезан из гранита и держит в руке волшебный камень, способный исполнить любое желание. В другой руке он сжимает сякудзё – посох паломника. Перед статуей установлены (как необычная дань синтоизму) маленькие тории и пара гохэй. Как видно, у этого доброго бога нет врагов, и покровителю детских душ смиренно поклоняются представители обеих конфессий.

У подземного Дзидзо только одна ступня – резной лотос, на котором он сидит, поврежден, раскололся. Цветок лишился двух больших лепестков, и правая ступня, очевидно, покоившаяся на них, отсечена по щиколотку. Мне говорят, что разрушение произведено волнами. Во время сильного шторма волны бешено врываются в пещеру и напрочь смывают кучки камней, швыряя их в статуи. Однако в первую же спокойную ночь после бури все камешки возвращаются на прежнее место!

– Хотокэ-га симпай ситэ – наки-наки цуми наоси-масу. (Хотокэ кручинятся, плачут, но снова складывают камни в молитвенные кучки.)

Камни костяного цвета вокруг черной пасти внутреннего грота напоминают разинутые челюсти. От зловещего входа пол пещеры уходит вниз к глубокому, темному проему. Внутри, когда глаз привыкает к темноте, обнаруживаются более крупные кучи камней, а за ними, в углублении грота, улыбаются еще три статуи Дзидзо. Перед одной из них тоже стоят тории. Здесь удача изменяет мне, и я нечаянно разрушаю сначала одну, потом вторую кучку камней. Курумая почти одновременно со мной сбивает еще одну. В искупление мы должны сложить шесть новых кучек либо восстановить разрушенную кучку размером в два раза больше прежней. Пока мы заняты делом, лодочница рассказывает историю двух рыбаков, пробывших в пещере всю ночь и слышавших шум невидимого скопления духов, звуки речи, напоминающие ропот большой толпы детей.

Часть 7

Духи маленьких детей приходят складывать камни у ног Дзидзо только по ночам. Говорят, что форма кучек каждую ночь меняется. Я спрашиваю, почему они не работают днем, когда их никто не видит. Мне отвечают: «Их может увидеть Охи-сан[67]. Мертвые очень боятся Госпожу Солнце».

На мой вопрос, почему дети приходят из моря, я не получаю удовлетворительного ответа. Несомненно, в причудливом воображении японского народа, как и многих других народов, до сих пор сохраняется первобытная идея о некой связи, таинственной и ужасной, между царством воды и царством мертвых. После Праздника душ призраки всегда уплывают за море в свои темные царства на крохотных соломенных суденышках, которые спускают на воду на шестнадцатый день седьмой луны. Даже если плавучие фонарики пускают по реке, озеру или каналу, чтобы осветить путь призракам, или если мать, потерявшая ребенка, опускает в какой-нибудь ручей сто маленьких рисунков Дзидзо, молясь о своем любимце, за этим благочестивым поступком стоит неосознанная мысль о том, что все воды устремляются к морю, а само море – в далекий подземный край мертвых.

Этот день с его картинами и звуками – сумрачной пещерой, пропадающими в темноте серыми стражами, слабыми отпечатками босых детских ног, странными улыбающимися статуями и сбивчивым шепотом набегающего прибоя, умноженным хриплым эхом, сливающимся в монотонный гул Сай-но Кавары, – наверняка еще приснится мне в другое время и в другом месте.

И вот мы уже скользим по черно-синему заливу навстречу каменистому берегу Какауры.

Часть 8

Как и в Мицууре, у кромки воды выстроилась шеренга рыбацких лодок, каждая из них повернута носом к морю. За ней видны ряды других лодок. Протиснуться между ними по пляжу к сонным, милым, причудливым улочкам поселка удается лишь с большим трудом. Когда мы высаживаемся, кажется, что в деревне все спят: нам попалось навстречу единственное живое существо – кошка, сидящая на корме лодки. Да и та, согласно японским поверьям, возможно, не настоящая кошка, а о-бакэ или нэкомата, другими словами, кошка-гоблин с длинным хвостом. Найти единственную гостиницу не так-то просто, здесь нет никаких вывесок, и каждый дом, похоже, имеет частного хозяина – либо рыбака, либо крестьянина. Но деревня стоит того, чтобы по ней прогуляться. Наружные стены домов покрыты желтой штукатуркой, ее светлый теплый колер придает маленькой улочке под ярко-голубым небом жизнерадостный вид.

Когда мы, наконец, находим гостиницу, нам приходится довольно долго ждать, пока нас примут, потому как ничего еще не готово, все или спят, или в отлучке, хотя все ширмы и раздвижные двери открыты. Как видно, в Какауре не бывает воров. К гостинице на невысоком холме ведет главная улица (остальные улицы представляют собой не более чем крохотные переулки) с двумя пролетами плоских ступеней. На другой ее стороне я вижу расположенные почти бок о бок храм школы Дзэн и храм синто.

Наконец, по улице к гостинице с неожиданной прытью спускается красивая, обнаженная по пояс молодая женщина с грудью Наяды. Поклонившись, она с улыбкой пропадает в доме. Эта невысокая женщина по имени Окайо-сан, что переводится как Годы Блаженства, – служанка гостиницы. Она вновь появляется на пороге, одетая в красивое кимоно, и учтиво предлагает нам войти, что мы с радостью и делаем. Комната чиста и просторна. В токо и на стенах висят синтоистские какэмоно из Кицуки, в углу я замечаю красивый Дзэн-буцудан, домашний алтарь. (Вид алтаря и предметы поклонения в нем варьируются в зависимости от того, к какой школе принадлежат молящиеся.) Тут я замечаю, что в комнате вдруг стало темно. Оглядевшись по сторонам, я вижу, что все двери, окна и прочие проемы плотно заслонила молчаливая, улыбающаяся толпа, собравшаяся поглазеть на чужеземца. Кто бы мог подумать, что в Какауре так много жителей.

В летний сезон любой японский дом открыт настежь, чтобы его насквозь продувало ветерком. Все сёдзи или бумажные экраны, заменяющие окна, и все непрозрачные бумажные экраны (фусума), используемые в другое время года как перегородки между комнатами, убраны. За исключением каркаса постройки между полом и потолком нет никаких преград. Жилище практически лишено стен и просматривается со всех сторон. Хозяину становится стыдно за то, что собралось столько зевак, и он закрывает перегородки на фасадной стороне дома. Улыбчивая, безмолвная толпа заходит с тылу. Тогда хозяин закрывает и задние перегородки. Зеваки обступают дом слева и справа, приходится загородить от них и эти стороны, из-за чего внутри становится невыносимо жарко. Толпа негромко ропщет.

На это недовольный хозяин пытается уговорить зевак, не повышая, впрочем, голоса. (Японцы никогда не возвышают голос в гневе.) Попытаюсь привести здесь его слова:

– Вы такие и сякие, к чему это возмутительное поведение? Что за чудо вы здесь увидели? Это не театр, не жонглер, не борец. Чему тут удивляться? Это всего лишь почетный гость! Тоже мне царский пир, дурное зрелище. Самое время вернуться домой и посмотреть на что-то полезное.

Хотя тихие голоса снаружи продолжают со смехом упрашивать, однако просьбы проницательно адресуются только женской части семьи – сердце хозяина остается непреклонным. У любопытных есть свои доводы:

– Оба-сан! Окайо-сан! Согласитесь открыть сёдзи, мы хотим видеть! Мы только посмотрим, от наших погляделок никого не убудет. Нехорошо мешать нам смотреть. Скорее откройте!

Что касается меня, то я с радостью отменил бы затворничество, поскольку во взгляде этих невинных, добрых людей нет ничего оскорбительного или постыдного, но, видя раздражение хозяина гостиницы, я не отваживаюсь вмешиваться.

Толпа, впрочем, не расходится. В ожидании моего появления она продолжает расти. В задней части дома есть высокое окно, в бумажном экране которого проделаны дырки. Я вижу низкорослые тени тех, кто сумел дотянуться до этих отверстий. В каждом из них сверкает по глазу.

Когда я подхожу к окну, зрители шумно соскакивают на землю и с робким смехом разбегаются кто куда, а потом очень быстро приходят назад. Более очаровательное сборище трудно себе представить: почти все юноши и девушки полуголые из-за жары, но свежие и чистенькие, как бутончики цветов. Многие лица на удивление красивы, отталкивающих физиономий практически не видно. Удивительно: где мужчины и женщины старшего возраста? Население деревни как будто родом не из Какауры, а с берегов Сай-но Кавары. Все юноши похожи на молодого Дзидзо.

За ужином я развлекаюсь, просовывая в дырочки на бумажном экране кусочки груши и редьки. Сначала слышен нерешительный серебристый смех, но через некоторое время крошечная ручка осторожно тянется вверх, и кусочек груши исчезает. Затем пропадает второй кусочек, причем его берут столь нежно, словно я кормлю призрака. После этого нерешительность, несмотря на попытку пожилой женщины вызвать панику восклицанием «махоцукай» – чародей, – проходит. К тому времени, когда ужин заканчивается и убирают сёдзи, мы успеваем подружиться. Толпа любопытных продолжает наблюдение с четырех главных точек.

Мне не приходилось отмечать более поразительную разницу в облике молодых людей, чем между жителями Мицууры и Какауры. При этом две деревни разделяет расстояние, которое по воде можно преодолеть всего за два часа. В отдаленных районах Японии, как и на некоторых островах Вест-Индии, в отчасти изолированных друг от друга общинах складывается различный физический типаж; на одном склоне горы население может отличаться красотой, в то время как на другой найдется деревушка с совершенно неказистыми обитателями. И все-таки я никогда прежде не видел в Японии более красивых молодых людей, чем в Какауре.

Когда мы спускаемся к бухте, вся Какаура, включая стариков деревни, которые до сих пор не показывались, сопровождает нас к берегу, не издавая ни звука за исключением перестука деревянных гэта. На берегу молодежь сноровисто забирается в пустые лодки, рассаживается на носы и планшири, чтобы подивиться на существо, которого не убудет от их погляделок. Все улыбаются, но не произносят ни слова и не разговаривают даже друг с другом. Сцена вызывает у меня ощущение транса, она вкрадчива, ненавязчива и удивительна, как сновидение. Пока наше судно скользит по голубой, прозрачной воде, я оглядываюсь и вижу, что люди, сидящие на выложенных полумесяцем лодках, все еще не сводят с меня глаз. С носов свисают худые загорелые ноги детей, шелковисто-черные головы неподвижно торчат в ярком солнечном свете, каждый мальчишка улыбается улыбкой Дзидзо, черные ласковые глаза без устали, не отрываясь, смотрят на чужеземца. Сцена быстро уменьшается до размера рисунка на какэмоно, я с грустью сожалею, что не могу ее купить, поместить в свой токо и радовать душу, глядя на нее. Проходит еще одна минута, и мы огибаем каменистый мыс. Какаура навсегда пропадает из виду, как в конечном счете кончается все на белом свете.

Впечатления, которые дольше всего хранятся в памяти, наиболее скоротечны: мы помним гораздо больше мгновений, чем минут, больше минут, чем часов; а кто сможет запомнить целый день? Запомнившиеся на всю жизнь счастливые моменты складываются из считаных секунд. Что неуловимее улыбки? И все же, как долго сохраняется память о мимолетной улыбке или мягкое сожаление, которое может пробудить это воспоминание?

Ощущать сожаление при воспоминании улыбки конкретного человека – обычное дело для человеческой натуры, однако сожалеть по поводу улыбки населения целой деревни, улыбки как абстракции, – это, конечно, редкое чувство, которое можно пережить, как мне кажется, только в этой стране Востока, где люди постоянно улыбаются, подражая собственным каменным богам. И это драгоценное впечатление уже стало моим – я уже тоскую по улыбке жителей Какауры.

Моя мысль навевает воспоминание об одной мрачной буддийской легенде. Как-то раз Будда улыбнулся, и его улыбка осветила бесчисленные миры. Но тут вдруг раздался голос: «Она ненастоящая! Она скоро исчезнет!» И свет померк.

Глава десятая

В Мионосэки

«Сэки[68] ва ёй токо, асахи во укэтэ. О-яма арасига сойо-сойото!» (Песня Мионосэки).

Часть 1

Бог Мионосэки терпеть не может куриные яйца, а заодно кур и цыплят. А уж петухов презирает больше всех живых существ на свете. Поэтому в Мионосэки не встретишь петухов, кур, цыплят и куриных яиц. В этой местности куриное яйцо невозможно купить даже за эквивалент в золоте, превышающий вес яйца в двадцать раз.

Ни один владелец лодки, джонки или пароходика, нанятого для доставки путников в Мионосэки, не отважится привезти в город даже куриное перо. О яйцах я уже не говорю. Говорят, если ты съел на завтрак яичницу, то и не думай ехать в Мионосэки в тот же день, ибо местный бог – покровитель моряков и повелитель бурь. Горе судну, приблизившемуся к святилищу хотя бы с намеком на запах курицы.

Однажды пароходик, ежедневно курсирующий между Мацуэ и Мионосэки, едва выйдя в открытое море, угодил в жесточайший шторм. Судовая команда решила, что кто-то прогневал Котосиро-нуси-но ками и попал на борт по недосмотру. Всех пассажиров расспросили, но виновного не нашли. И тут капитан вдруг заметил, что один из пассажиров невозмутимо курит перед лицом смерти, как и подобает японцу, трубку в форме поющего петуха! Что и говорить – трубка немедленно полетела за борт. Разгневанное море начало успокаиваться, и маленький пароход, успешно добравшись до священного порта, бросил якорь перед ториями божьего храма.

Часть 2

О причине, по которой божество Мионосэки столь не любит петухов и терпеть не может в своих владениях кур, рассказывают разные легенды. Суть всех сказаний сводится примерно к следующему: как можно прочитать в «Кодзики», Котосиро-нуси-но ками, сын великого бога Кицуки, хотел отправиться на мыс Михо[69], чтобы поохотиться на птиц и половить рыбу. По неизвестным причинам, если он проводил ночь вне дома, то должен был возвращаться домой до рассвета. В те времена петух был его верным слугой и кукареканьем сообщал богу время возвращения. Но как-то раз петух не выполнил свои обязанности, и бог, спеша обратно в лодке, потерял весла и был вынужден грести руками, которые покусали злые рыбы.

Жители Ясуги, прелестной деревушки на берегу лагуны Нака-уми, через которую мы направляемся в Мионосэки, благочестиво поклоняются все тому же богу, Котосиро-нуси-но ками, однако в их дворах полно петухов, кур и цыплят, а яйца из Ясуги славятся своими размерами и качеством. Обитатели Ясуги утверждают, что лучше служить божеству, поедая яйца, чем поступать так, как поступают жители Мионосэки, ведь всякий раз, когда человек поглощает курицу или яйцо, он расправляется с врагом Котосиро-нуси-но ками.

Часть 3

Путешествие на пароходе из Мацуэ в Мионосэки в погожую погоду – сплошное наслажденье. Покинув прекрасную лагуну Нака-уми и выйдя в открытое море, почтовый пароходик движется вдоль побережья Идзумо. Берег здесь очень высокий, скалы и горы поднимаются из моря, по большей части зеленея до самых вершин, и многие из них опоясаны рукотворными террасами, отчего выглядят как ступенчатые зеленые пирамиды. Подножия утесов усыпаны камнями, любопытные морщины и борозды побережья наводят на мысль о работе доисторических вулканов. На большом расстоянии справа, над голубыми просторами спокойного моря, виднеется длинный низкий берег Хоки, нечеткий, как мираж, с далеким пляжем, похожим на бесконечную белую полосу, окаймляющую синюю гладь, а за ним – туманные линии лесов и холмов, и над всем этим великолепием в высоком небе маячит грандиозный призрачный силуэт Дайсэна со снежной вершиной.

Около часа мы движемся между Хоки и Идзумо. Изрезанный и изломанный зеленый берег слева от нас время от времени открывает вид на крохотные деревушки, прячущиеся в ложбинках между холмами. Призрачный берег справа остается неизменным. Маленький пакетбот неожиданно дает гудок, направляется к угрюмому мысу по левому борту, скользит вдоль его каменистого основания и заходит в до поры скрытую от глаз бухточку невероятной красоты. Полукруглый уступ в береговой линии, похожий на раковину, наполнен чистой глубокой водой и обрамлен высокими волнистыми зелеными холмами, сплошь покрытыми лесом. На берегу бухты раскинулся самый причудливый из маленьких японских городов, Мионосэки.

Пляжа нет, нас встречает полукольцо каменных причалов, над ними – дома, а еще выше – сочная зелень священных холмов с выступающими из листвы углами одной-двух храмовых крыш. С тылу каждого дома к глубокой воде спускаются ступеньки, у всех домов на задворках пришвартованы лодки. Мы причаливаем перед большим храмом Мио-дзиндзя. Широкая мощеная аллея спускается к самому краю воды, где у каменных ступеней качаются лодки. Наверху широкой лестницы стоят большие тории из камня и каменные фонари колоссальных размеров, а также две скульптуры львов карасиси, горделиво сидящих на пьедесталах и взирающих на людишек с высоты не менее пятнадцати футов. За ними показываются стены и ворота наружного храмового двора, а еще дальше – кровля большого хайдэна и острые концы перекрестных балок еще более высокого Го-миодзин, непосредственно святилища, выделяющегося на фоне лесистых холмов. Живописные джонки стоят в ряд на приколе. Кроме того, есть два глубоководных судна современной постройки – корабли из Осаки. На берегу сооружены романтичный волнорез из тесаного камня с каменным фонарем на конце и красивый горбатый мост, соединяющий волнорез с крошечным островком, на котором я вижу святилище Бэнтэн, Богини Воды.

Интересно, удастся ли мне раздобыть здесь хоть одно яйцо?

Часть 4

С невинным видом, но с покаянным сердцем я задаю хорошенькой служанке гостиницы «Симайя» провокационный вопрос: «Ано нэ! Тамаго ва аримасэнка?»

Улыбаясь словно Каннон, девушка отвечает: «Хай! Ахиру-но тамаго-га сукоси годзаймасу».

Какой приятный сюрприз!

Яйца имеются, но только утиные!

Однако самих уток нет. Уткам нечего делать в городе, где нет других водоемов, кроме глубоких морских вод. Все утиные яйца привозят из Сакай.

Часть 5

Маленькая милая гостиница с видом на море из окон верхнего этажа расположена на одном конце полумесяца Мионосэки, а Мио-дзиндзя – на другом. Чтобы попасть в храм, приходится идти через весь город или пересекать гавань по воде. Однако город вполне достоин осмотра. Он так плотно зажат между морем и подножием гор, что места хватает только для единственной главной улицы, да и та настолько узка, что со второго этажа дома, расположенного со стороны моря, можно легко перепрыгнуть на второй этаж дома, расположенного со стороны гор. Главная улица с навесами крыш, отполированными балконами и трепещущими на ветру драпировками с иероглифами так же живописна, как и узка. От нее к урезу воды спускаются несколько маленьких переулков, заканчивающихся ступенями. В проходах повсюду лежат, высунув над краем пристани носы, словно им не терпится соскочить в воду, длинные лодки. Меня охватывает непреодолимый соблазн окунуться, и я, прежде чем идти в Мио-дзиндзя, прыгаю прямо из заднего дворика гостиницы в прозрачную морскую воду глубиной двенадцать футов и охлаждаюсь, пересекая гавань вплавь.

По пути в Мио-дзиндзя я замечаю во множестве маленьких магазинчиков восхитительные выкладки корзин и утвари, сплетенной из бамбука. Изящные изделия из бамбука – мэйбуцу – особый товар, которым славятся эти места. Почти каждый посетитель покупает здесь какой-нибудь милый образчик, чтобы увезти его домой на память.

Мио-дзиндзя не более примечателен своей архитектурой, чем обычные синтоистские храмы Идзумо, его внутреннее убранство не заслуживает подробного описания. Благородно выглядят лишь подступы к храму – широкая наклонная ровная мостовая под гранитными ториями с огромными каменными львами и светильниками по бокам. На дворе нет ничего интересного, разве что роскошный бак, целиком отлитый из бронзы, весом в одну тонну, который, должно быть, обошелся дарителям в несколько тысяч иен. Более скромные пожертвования собраны в здании сямусё, расположенном справа от хайдэна, и представляют собой серию причудливо оформленных и раскрашенных картинок с изображением кораблей, попавших в сильный шторм, которым указывает путь или помогает добраться до порта могущественный Котосиро-нуси-но ками. Эти подарки сделаны судовладельцами.

Здешние офуда не столь интересны, как в других знаменитых храмах Идзумо, но их охотно покупают. Полоски белой бумаги с именем божества и кратким прорицанием продаются за несколько рин, их привязывают к бамбуковым палкам и втыкают во всех полях округи. Наиболее любопытный товар – крошечные пакетики с зернышками риса. Утверждается, что из них вырастет все, что ты пожелаешь; главное, не забыть прочитать молитву при посадке. Неважно, хочешь ли ты получить бамбук, хлопчатник, горох, лотос или арбуз, достаточно просто посадить зерна в землю и твердо верить – нужное обязательно вырастет.

Часть 6

Гораздо интереснее, чем офуда из Мио-дзиндзя, выглядит йораку – подвеска, подаренная храмом школы дзэн Хо-дзиндзя, что расположен на вершине красивого холма за великим синтоистским святилищем. Перед алтарем, на котором стоят в ряд изображения тридцати трех Каннон или тридцати трех ипостасей Богини Милосердия, представляющей собой идеал всего прекрасного и чистого, что есть в японской девушке, можно увидеть странную, ярко раскрашенную массу диковинных вещей, подвешенных к резному потолку. Здесь висят сотни клубков камвольных и хлопчатобумажных ниток всех расцветок, мотки шелка, образцы шелкового и хлопчатобумажного тка-чества, расшитые золотом сумочки в форме воробьев и других живых существ, сплетенные из бамбука вещицы и бесчисленные продукты рукоделия. Все это подношения учениц, маленьких девочек, деве-матери бесконечной грации, доброты и милосердия. Как только малышка осваивает какое-нибудь женское ремесло – шитье, ткачество, вязание или вышивание, – она приносит плоды своих первых удачных попыток в храм в качестве подношения доброй богине с прекрасными глазами, взирающей свыше на молящихся. Даже малыши из японских детских садов приносят сюда свои первые работы – милые лоскутки, вырезанные из бумаги и сплетенные в разнообразные фигурки крошечными, мягкими, как лепестки цветов, пальчиками.

Часть 7

В Мионосэки выдался очень сонный, спокойный день. Лишь изредка доносится детский смех или напев гребцов, передвигающихся на самых необычных лодках, какие мне доводилось видеть в тропиках. Лодка скорее напоминает баржу, и приводит ее в движение команда из десяти человек. Полуголые гребцы взмахивают веслами с поперечными рукоятями (представьте себе букву «Т», чей нижний конец превращается в лопасть). С каждым гребком они упираются ногами в планширь, чтобы придать толчку больше силы. Между взмахами весел гребцы повторяют странный напев, чья мягкая меланхоличность напоминает мне старые креольские мелодии Вест-Индии.

– Ара-хо-но-сан-но-са. Ия-хо-эн-я! Г-ги!

Напев начинается с длинной высокой ноты и почти с каждым слогом спускается на один тон ниже, превращаясь на последнем слоге в неразборчивое мычание. После чего гребцы тянут на себя весла: «Г-ги!»

Зато вечером Мионосэки превращается в один из самых шумных и веселых городков Западной Японии. От одного края раскинувшегося полумесяцем города до другого в воде отражаются огни сёкудай, высоких подсвечников, освещающих застолья; воздух вибрирует от шума веселых пирушек. Отовсюду слышатся стук цудзуми, небольших ручных барабанов гейш, милые, грустные напевы девушек, бренчание сямисэнов, размеренные хлопки ладоней в такт танцу, бурные восклицания и смех игроков в «камень-ножницы-бумагу». Все эти звуки тонут в гомоне пирующих моряков. Воистину, моряки мало чем отличаются друг от друга в разных частях света. Экипаж каждого корабля, посетившего Мионосэки, оставляет там от трех до пяти сотен иен, потраченных на сакэ и танцовщиц. Мореплаватели молятся великому божеству, не любящему яйца, чтобы он ниспослал спокойные воды и попутный ветер, позволяющие прибыть в город вовремя и без ущерба. Но, прибыв по тихому морю с попутным ветром, вместо того чтобы поднести хотя бы скромный подарок храму бога, моряки отваливают умопомрачительные суммы денег гейшам и владельцам харчевен. Бог, однако, терпелив и привык страдать – за исключением тех случаев, когда речь идет о яйцах.

И все же японские моряки намного сдержаннее наших морских волков, им не чужда определенная степень утонченности и вежливости. Я вижу их сидящими по пояс голыми на пиру, потому что здесь очень жарко, но гости пользуются палочками для еды так же искусно и чокаются сакэ с таким же изяществом, как это делают представители более высоких сословий. К девушкам они тоже относятся по-доброму. Пир моряков представляет собой довольно приятное зрелище. Возможно, они смеются бойче и жестикулируют с бо'льшим жаром, чем обычные сограждане, но их поведение ничем не напоминает неотесанность, не говоря уже об откровенной грубости. Все мгновенно замирают и замолкают, словно изваяния – пятнадцать бронзовых истуканов у стены дзасики[70], когда очаровательная гейша начинает свой картинный танец. Человеку с Запада он поначалу кажется колдовским обрядом, но на самом деле передает какую-нибудь историю или легенду языком грации тела и поэзией женской улыбки. По мере выпитого веселье теряет накал, пока компанию не охватывает приятная истома, которую обычно вызывает употребление сакэ, и гости с улыбкой не расходятся один за другим. Нет ничего радостнее и безобиднее вечернего застолья моряков, но тем не менее их считают в Японии особенно грубым народцем. Что бы местные жители подумали, столкнувшись со жлобами из моей страны?

Я провел в Идзумо четырнадцать месяцев и ни разу не слышал, чтобы кто-то повысил голос в гневе, не наблюдал ни одной шумной ссоры. Я ни разу не видел, чтобы мужчина ударил другого мужчину, чтобы кто-то непристойно приставал к женщине или отшлепал ребенка. Куда бы я ни отправился в Японии, я не встречал настоящей грубости ни в одном месте, кроме открытых портов, где бедняки, вероятно, нахватавшись дурных привычек от европейцев, утратили свою природную вежливость и исконную мораль, а вместе с ними – способность довольствоваться малым для счастья.

Часть 8

Вчера я видел моряков старой Японии, сегодня я увижу тех, кто представляет новую державу. Порт дрожит от возбуждения в предвкушении нового зрелища – военного корабля императорского флота. Всем не терпится на него посмотреть. Длинные лодки, лежавшие без дела на берегу, спешат набитые любопытными к стальному колоссу, крейсеру первого класса с экипажем в пятьсот человек.

Я сажусь в одну из удивительных лодок, напоминающую баржу и приводимую в движение крепкими полунагими мужчинами, орудующими огромными веслами или скорее широкими лопатами с короткими перекладинами на конце рукояти. Но я не один, мне едва удается занять свободное место – так много набилось в лодку пассажиров всех возрастов, особенно женщин, нервничающих из-за того, что они выходят в море в обычном сампане. Когда мы отчаливаем, в лодку, рискуя жизнью, прыгает танцовщица. В прыжке она обжигает руку о мою сигару. Я жалею девушку, но она лишь смеется в ответ на мою озабоченность. Гребцы заводят свою монотонную песню.

Путь до корабля не близкий, туша прекрасного чудовища недвижно застыла над летним морем, из могучих легких мощной машины едва курится легкий дымок. Заунывная песнь гребцов не иначе таит в себе какое-то древнее заклинание, потому что, когда мы подплываем к военному кораблю, мне кажется, что я вижу сон. Сцена такая же странная, как в сновидении: вокруг громадной туши вьются и мельтешат колоритные суденышки, толпы людей из старого порта в длиннополых одеждах с широкими рукавами, мужчины, женщины, дети, седые старики и молодежь бесконечным потоком, как стая муравьев, карабкаются вверх по могучим бокам. Все это происходит на фоне жужжания, какой обычно издает улей, звук складывается из тихого смеха, произнесенных вполголоса фраз и приглушенных восторженных восклицаний. Колосс поражает воображение посетителей, его название – «Тэнси-сама», Сын Неба. Зеваки дивятся на стальные перекрытия и башни, гигантские орудия и могучие цепи, на сотни одетых в белую форму моряков на корме – матросы без улыбки смотрят на суету внизу поверх стальных фальшбортов. Они тоже японцы, но неведомый процесс превратил их в подобие иностранцев. Национальность мужественных моряков способен определить только наметанный глаз: если бы не золотые императорские гербы и не сверкающие иероглифы на корме, можно было бы предположить, что перед тобой испанский или итальянский военный корабль, на котором служат смуглые латиняне.

Подняться на борт нет никакой возможности. Железный трап заполонила бесконечная вереница тел – школьников в синей форме, стариков с седыми косичками, цепляющихся за канаты бесстрашных молодых матерей с детьми на спине, крестьян, рыбаков, танцовщиц. Они облепили корабль, точно мухи. Кто-то объявил, что ждать своей очереди придется пятнадцать минут. И все они ждут с терпеливой улыбкой. За ними выстроился целый флот из сотен быстроходных лодок, их пассажиры тоже ждут и надеются. Однако не проходит и четверти часа, как с палубы громко объявляют: «Мо дзикан га найкара, мисэру кото дэкимасэн!» Монстр раздувает пары, собирается уходить. Больше на борт никого не пустят. Терпеливый рой посетителей, вцепившихся в канаты на трапе, и их не менее терпеливые собратья, не менее терпеливо ждущие в лодках, от разочарования в унисон издают чрезвычайно плаксивое и протяжное «а-а!», за которым следуют упреки на диалекте Идзумо: «Гундзин ва иванука то омоя! Усо цуки дана! А-а! Со дана!» (Военные вечно говорят не то, что мы думаем. А-а!) Очевидно, гундзин не привыкать наблюдать такие сцены – они даже не улыбаются.

Мы качаемся на воде возле самого корабля и наблюдаем, как посетители спускаются в лодки, с какой неторопливостью и размеренностью поднимаются якорные цепи и как бегут на нос корабля стайки матросов, чтобы прикрепить или открепить загадочные предметы. С одного моряка, когда он наклоняется, падает за борт белое кепи, за головным убором наперегонки устремляются несколько лодок. Другой матрос, перегнувшись через фальшборт, громко говорит товарищу: «А-а! Гайкодзин дана! Нани ски ни китэ иру даро?» Тот тщетно предлагает: «Ясу-но сэнкёси даро». Мой японский наряд не скрывает того факта, что я иностранец, однако благодаря ему меня хотя бы не принимают за миссионера. Я остаюсь для военных моряков загадкой. Раздаются громкие крики «абунай». Если бы крейсер начал движение прямо сейчас, он раздавил и потопил бы бесчисленное количество лодок. Все суденышки бросаются врассыпную, спеша отплыть подальше от военного корабля.

Десятка гребцов нашей лодки вновь налегает на весла и возобновляет древний напев. Пока посудина скользит по воде, возвращаясь в порт, я мысленно прикидываю, во сколько обошлась покорным миллионам трудяг, работающим, стоя по колено в слизи рисовых полей, но неспособным купить ими же выращенный рис, эта махина, на которую мы решили посмотреть, это величественное, пышущее паром, стальное чудовище с обширным арсеналом орудий смерти на борту. Крестьянам приходится питаться куда более дешевой едой, но тем не менее, чтобы защитить то малое, что у них есть, приходится создавать подобных монстров, наводящие ужас творения науки, математически рассчитанные с единственной целью – разрушать и убивать.

Каким восхитительным кажется теперь Мионосэки, дремлющий вдали под синими черепичными крышами у подножия священных холмов, незабываемый Мионосэки с его лампами и каменными львами, его богом, ненавидящим яйца, живописный и фантастический Мионосэки, где всё, кроме школ, по-прежнему средневековое – и джонки с высокими бортами, и длинноносые лодки, и заунывные песни гребцов.

Мы вновь пристаем к замшелому старому каменному причалу. Лодка проплыла по прозрачным морским водам всего одну милю, а вернулась как будто на тысячу лет назад! Я оборачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на зловещий силуэт. Но там ничего нет – одна голубая гладь моря под голубой гладью неба, и лишь далеко за мысом виднеется одинокое белое пятнышко – парус джонки. Горизонт чист, как стеклышко. Военный корабль исчез! И как бесшумно, как быстро! Махина делает девятнадцать узлов. К твоему сведению, Котосиро-нуси-но ками: на борту у них наверняка были куриные яйца!

Глава одиннадцатая

Заметки о Кицуки

Часть 1

Кицуки, 20 июля 1891 года

Акира покинул меня – уехал в Киото, святой город буддистов, редактировать буддийский журнал. Вопреки уверениям, что от него будет мало толку в Идзумо, потому что он плохо разбирается в синтоизме, я ощущаю себя без него как заплутавший путник.

Однако на данный момент мне не приходится скучать, я провожу в Кицуки первую часть летних каникул, и в городе полно знакомых студентов и преподавателей. Кицуки не только самое святое место в Санъиндо, но и самый модный водный курорт. Пляж в бухте Инаса – один из лучших во всей Японии. Пляжные гостиницы просторны, хорошо проветриваются и удобны. Купальни с холодной и горячей водой, чтобы смыть с себя морскую соль, просто безупречны. В ясную погоду пейзаж – летний морской простор – восхитителен. К берегу залива справа, как продолжение холмистой гряды, выходит могучий, грозный, поросший соснами отрог – мыс Кицуки. Слева ломают горизонт зубцы невысокой вытянутой горной гряды, за которой в голубое небо вздымается туманный силуэт усеченного конуса Санбэямы. Японское море смыкается с небом. В ясные ночи кажется, что весь горизонт пылает огнем, это горят факелы на множестве рыбацких лодок, стоящих на якоре в трех-четырех милях от берега. Их так много, что невооруженному глазу огни кажутся сплошным заревом.

Гудзи пригласил меня и одного из моих друзей посмотреть в своей резиденции большой танец урожая по случаю праздника Тэнзина. Танец хонэн-одори – особая достопримечательность Идзумо, и возможность увидеть его в этом городе – большая удача, потому что танец проводится исключительно по распоряжению гудзи.

Часть 2

Подтянутый священник любит море не меньше других людей в Кицуки, но он никогда не появляется в пляжных гостиницах или купальнях. Для него лично на выступе скалы, нависающем над деревенькой Инаса, была построена отдельная маленькая купальня. Узкая тропинка ведет к ней под сенью сосен, в начале тропы установлены тории с симэнава. В купальный сезон гудзи ежедневно спускается на берег в сопровождении единственного слуги, который готовит купальный костюм и раскладывает чистые циновки, на которых священник, поплавав в море, отдыхает. Гудзи всегда купаются одетыми. В маленьком домике-купальне с очаровательным видом на залив бывают только он и его слуга. Общественное преклонение перед духовным лидером настолько велико, что даже его место отдыха считается святыней. Сельский люд предан гудзи душой и телом. Люди, конечно, больше не верят, как в прошлом, что любой, на ком кокудзо остановит взгляд, застынет на месте и потеряет дар речи, но, когда священник пересекает двор храма, окружающие простираются перед ним ниц, как перед живым богом.

Часть 3

Кицуки, 23 июля

В моей памяти о первом дне, проведенном в Кицуки, навсегда останется образ мико – бесстрастное лицо идеальной формы и странная, грациозная, бесшумная походка призрака.

Мико в переводе означает «питомица», любимица богов – ми-ко.

Любезный гудзи, по моей настоятельной просьбе, достал или, вернее, сделал фотографию мико в процессе танца с колокольчиками судзу. Поверх алой хакамы мико носит достающую до пят белоснежную одежду жрицы.

О питомице богов и мико-магура, священном танце, мне рассказал ученый жрец Саса.

В отличие от обычая других крупных синтоистских храмов Японии, например Исэ, должность мико в Кицуки всегда передавалась по наследству. Раньше в Кицуки насчитывалось тридцать семейств, чьи дочери служили мико в о-ясиро. Сейчас осталось только два, и число девственных жриц не превышает шести человек. Та, чей портрет я получил, главная из них. В Исэ и других местах мико может стать дочь любого священника-синтоиста, но выполнять эти функции ей будет позволено только до тех пор, пока она не достигнет брачного возраста. По этой причине во всех храмах кроме Кицуки роль мико играют девочки десяти-двенадцати лет. И только в о-ясиро жрицы-девственницы представлены красивыми девушками в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет, а иногда приглянувшейся мико здесь позволяют служить богам даже после вступления в брак. Священный танец нетрудно освоить. Девочку, выбранную служить в храме, обучает танцу мать или сестра. Мико продолжает жить дома и приходит в храм только по праздникам, когда от нее требуется исполнение ее обязанностей. Ей не навязывают строгого распорядка или каких-либо ограничений, она не приносит какой-то особенной клятвы и не рискует заслужить суровое наказание, если потеряет девственность. Хотя мико занимает чрезвычайно почетное положение, приносящее доход ее семье, узы, связывающие ее с исполнением долга, едва ли крепче обетов, которые в древности приносили жрицы на Западе.

Подобно дельфийскому оракулу мико в прежние времена играли роль вещуний, живых предсказательниц, открывавших, когда в них вселялось божество, которому они служили, секреты будущего. Но в наше время ни одна мико ни в одном храме не служит сивиллой, жрицей-оракулом или вещуньей. Правда, и сейчас существует сословие гадалок, утверждающих, что они могут вступать в контакт с душами усопших и предсказывать будущее, и они тоже называют себя мико, но занимаются своим промыслом эти женщины тайно, потому как он запрещен законом.

В разных синтоистских храмах империи мико-кагура исполняется по-разному. В самом древнем храме Кицуки танец наиболее прост и примитивен. Он призван радовать богов, и поэтому религиозный консерватизм сохранил древнюю традицию без каких-либо изменений – все шаги и движения танца остаются такими же, какими были в период зарождения веры. Истоки традиции можно найти в легенде «Кодзики» о танце Амэ-но удзумэ-но микото, выманившей своим весельем и пением Богиню Солнца из пещеры, в которой та пряталась, и побудившей ее вернуть в мир солнечный свет. А судзу, причудливый бронзовый инструмент с гроздью колокольчиков, которым пользуется мико, исполняя свой танец, до сих пор сохраняет форму бамбуковых веток, к которым Амэ-но удзумэ-но микото стеблями травы привязала колокольчики перед началом веселой песни.

Часть 4

За библиотекой позади великого святилища расположена более древняя постройка, которую до сих пор называют мико-ясики – жилище мико. В прошлом все жрицы-девственницы были обязаны жить в этом доме и подчиняться более строгим правилам, чем в наши дни. Днем девушки могли пойти, куда захотят, но вечером были обязаны возвращаться в ясики до того, как закроют ворота. Существовало опасение, что питомицы богов могли ненароком стать любовницами простых, шустрых смертных. Страхи были не лишены основания, ибо от мико требовалось быть не только красивой, но и невинной. Одна из самых красивых мико, состоявшая на службе о-ясиро, действительно впала в опалу, результатом чего стал прогремевший на всю страну роман, вариации которого теперь можно купить в качестве дешевого издания в любом книжном магазине Японии.

Эту девушку звали О-куни, она была дочерью Накамуры Монгоро из Кицуки, где потомки этого семейства живут по сей день. Служа танцовщицей в великом храме, О-куни влюбилась в ронина Нагою Сандзу, отчаявшегося, красивого бедолагу, у кого за душой не было ничего, кроме его меча. Она тайком покинула храм и сбежала с любовником в Киото. История эта случилась не менее трех веков назад.

По пути в Киото они повстречали еще одного ронина, чьего имени мне не удалось установить. Этот «проходной персонаж» появляется в истории, чтобы тут же кануть в вечный мрак смерти и забвения. История лишь упоминает, что он хотел продолжить путешествие вместе с парой и настолько потерял голову от прекрасной мико, что возбудил ревность у ее любовника и в итоге погиб от руки Сандзы во время ожесточенного поединка.

Беглецы продолжили путь в Киото без дальнейших помех. Мы не знаем, пожалела ли О-куни о своем поступке. Но, судя по истории ее последующей жизни, прекрасный образ ронина, погубленного страстью к ней, еще долго ее преследовал.

В Киото девушка берет на себя необычную роль. Ее любовник был, похоже, без гроша за душой, и О-куни дает представления мико-кагура в Сидзё-кавара – на участке пересохшего русла реки Камагава, где обычно производились казни и пытки. Общество той эпохи скорее всего смотрело на нее, как на изгоя. Однако невероятная красота мико привлекала множество зрителей, и выступления проходили более чем успешно. Карманы Сандзы быстро наполнились. О-куни исполняла свой танец в Сидзё-кавара точно так же, как его сегодня танцуют в Кицуки, – в алой хакаме и белоснежных одеждах, грациозными скользящими шагами.

Потом пара объявилась актерами в Токио или, как его тогда называли, Эдо. О-куни повсеместно считается основательницей современного японского театра, первого в своем роде, дававшего представления на светские темы. До этого пьесы носили чисто религиозный характер и создавались буддистами. Сандза под руководством своей возлюбленной и сам стал популярным актером. У него было много известных учеников, в том числе великий Сарувака, впоследствии основавший театр в Эдо. Театр назвали в честь него Сарувакадза, он был расположен на улице Сарувакатё, где его можно найти по сей день. Однако со времен О-куни женщин в Японии – по крайней мере, до недавних пор – не пускали на сцену. Женские роли, как в эпоху древних греков, играли мужчины либо мальчики настолько женоподобной внешности и такого уровня мастерства, что даже самый внимательный наблюдатель не мог бы определить их пол.

Нагоя Сандза умер задолго до своей возлюбленной. После его смерти О-куни вернулась в родные края, древний город Кицуки, где обрезала волосы и стала буддийской монахиней. Для своего времени она отличалась большой ученостью и сочиняла стихи в жанре рэнга. О-куни обучала этому искусству других людей до самой смерти. На скопленные актерским трудом деньги она построила в старой части Кицуки маленький буддистский храм под названием Рэнга-дзи. Храм носит название жанра поэзии, который она преподавала. О-куни решила построить храм, чтобы иметь место для постоянных молитв о душе Сандзы, погубленного ее красотой, чья улыбка пробудила такие чувства в ее сердце, о которых она никогда не подозревала. Семья О-куни несколько веков занимала привилегированное положение, потому что она считалась основательницей нового вида искусства – современного японского театра. До начала реставрации Мэйдзи главный из потомков клана Накамуры Монгоро имел право на долю от прибыли, приносимой театром в Кицуки, и ношение титула дзамото (настоятеля театра). Однако сегодня эта семья исключительно бедна.

Я хотел осмотреть маленький храм Рэнга-дзи, но его больше нет. Еще несколько лет назад храм находился у подножия большой каменной лестницы, ведущей ко второму Каннон-дэра, наиболее внушительному храму богини Каннон в Кицуки. От Рэнга-дзи ничего не сохранилось, кроме поломанной статуи Дзидзо, которой до сих пор молятся люди. Бывший двор храма был превращен в огород, а строительный материал древнего здания бесцеремонно разобрали на постройку симпатичных коттеджей, занявших его место. Крестьянин сообщил мне, что какэмоно и прочие священные предметы передали в соседний храм, где их можно увидеть.

Часть 5

Неподалеку от места, где находился Рэнга-дзи, на территории большой хакабы храма Каннон-дэра стоит очень любопытная сосна. Ствол дерева поддерживается не грунтом, а четырьмя могучими корнями, причем под таким углом, что кажется, будто дерево само шагает на четырех ногах. Деревья такой формы нередко считаются обителью ками, и эта сосна может служить примером такого суеверия. Дерево обнесено оградой, перед ним построен маленький алтарь, к которому ведет тропа, проходящая под несколькими небольшими ториями. Почти в любой час дня рядом можно видеть много бедняков, воздающих молитву богине. Перед алтарем наряду с обычными подношениями морских водорослей я замечаю несколько маленьких фигурок лошадей, сплетенных из соломы. Почему сюда приносят соломенных лошадок? Оказывается, алтарь посвящен Косину, Богу Дорог. Владельцы, обеспокоенные состоянием здоровья своих лошадей, молятся Богу Дорог, чтобы он уберег их питомцев от болезни и смерти, и приносят эти соломенные фигурки, чтобы выразить свои пожелания. Роль ветеринара далеко не всегда ассоциируется с Косином. Похоже, эту идею все-таки подсказала странная форма сосны.

Часть 6

Кицуки, 24 июля

В первом дворе о-ясиро, слева от главных ворот, стоит маленькая деревянная постройка, похожая на обычную мия или святилище, от старости выцветшая до пепельно-серого цвета. К деревянным решеткам закрытых дверей прикреплено множество записок с обетами или молитвами богам. Но если заглянуть сквозь решетку, в сумрачном внутреннем пространстве святилища не увидишь никаких эмблем синтоизма. Там находится конюшня! Из ее главной части на тебя смотрит великолепный конь, за которым на стене висят соломенные японские подковы. Конь не шевелится – он бронзовый.

Расспросив священника Сасу о происхождении скульптуры, я услышал следующую занимательную историю.

На одиннадцатый день седьмого месяца по старому календарю[71] выпадает странный праздник под названием Минигэ, что означает «выход из тела». Говорят, что в этот день великое божество Кицуки покидает свое святилище и гуляет по всем улицам города и вдоль берега, после чего приходит в дом кокудзо. Поэтому раньше кокудзо всегда покидал свой дом в этот день. В наше время он его не покидает, но все же удаляется с семьей в отдельные покои, чтобы предоставить в распоряжение бога наибольшую часть своего жилища. Такое уединение кокудзо и называют минигэ.

Когда бог О-куни-нуси-но ками шествует по улицам, за ним следует священник синто из святилища – каннуси, которое раньше называли бэкка. Бэкка означает особый или священный огонь, и главный каннуси носил этот титул, потому что за неделю перед праздником его кормили только особой пищей, приготовленной на священном огне, чтобы монах мог сохранить чистоту в присутствии бога. Должность бэкка передавалась по наследству, и титул в конце концов стал фамильным. Однако тех, кто исполняет ритуал сегодня, больше не называют бэкка.

Во время исполнения ритуальных обязанностей бэкка, увидев кого-нибудь на улице, требовал, чтобы встречный отошел в сторону: «Пес, уступи дорогу!» Простой люд верил и до сих пор верит, что человек, окликнутый каннуси при исполнении обязанностей, превращается в собаку. Поэтому в день Минигэ никто не решался выходить на улицу с определенного часа, да и сегодня очень немногие жители покидают свои дома во время этого праздника[72].

Сопроводив бога во время шествия через весь город, бэкка с двух до трех часов ночи исполнял тайный ритуал на берегу моря. (Мне сказали, что ритуал до сих пор ежегодно исполняется в этот же час.) Присутствовать на нем за исключением самого бэкка никто не имеет права. По сей день существует поверье, что человек, случайно увидевший ритуал, тут же упадет замертво или превратится в животное.

Ритуал настолько свят, что бэкка имел право передать его секрет своему преемнику только с наступлением смерти.

Поэтому, когда священник умирал, его тело клали на циновку в особом внутреннем помещении храма, сын оставался наедине с трупом отца, и все двери тщательно запирались. В определенный час ночи душа возвращалась в тело мертвого священника, он приподнимался, шепотом сообщал страшную тайну на ухо своему сыну и снова падал замертво.

Но при чем тут, спросите вы, бронзовый конь?

А вот при чем: во время праздника Минигэ великое божество Кицуки разъезжает по улицам города на бронзовом коне.

Часть 7

Однако статуя бронзового коня не единственная в Идзумо, что иногда бродит по ночам. Подобные повадки призраков приписывались многим другим творениям искусства. Большой резной дракон, извивающийся у входа в хайдэн Кицуки, говорят, ползал каждую ночь по крышам домов, пока не позвали плотника и тот не перешиб деревянное горло дракона стамеской, что положило конец вылазкам. След стамески и сегодня хорошо виден на горле дракона. В блестящем синтоистском храме в стиле касуга в Мацуэ есть два бронзовых оленя в натуральную величину, самец и самка, чьи головы, как мне показалось, были отлиты отдельно и ловко прикреплены к туловищам заклепками. Добросердечные селяне заверили меня, что когда-то оба животных были отлиты целиком, но им пришлось отрезать головы, потому что олени повадились бегать и шуметь по ночам. Но самым неприятным членом всего этого жуткого братства, с которым жителям приходилось сталкиваться после наступления темноты, была черепаха чудовищного размера из храма Гэссё-дзи в Мацуэ, где находятся гробницы клана Мацудайра. Этот каменный колосс имеет почти семнадцать футов в длину и держит голову в шести футах от земли. На его сломанной спине покоится огромный монолит в форме куба высотой около девяти футов с полустертой надписью. Представьте себе, как это делали жители Идзумо, этого мрачного демона, где попало шатающегося в полночь, и его гадкие попытки забраться в соседний пруд, где разводят чудесные лотосы! Легенда утверждает, что за ужасное поведение черепахе сломали шею. В действительности статуя выглядит настолько массивно, что сломать ее могло только землетрясение.

Часть 8

Кицуки, 25 июля

В о-ясиро проводится ежегодный Праздник Бога Науки и Каллиграфии Тэндзина. В Кицуки Праздник божественного писца, Тэндзин-мацури, отмечается в соответствии с прекрасным старинным обычаем, не сохранившимся в других местах. Во внешнем дворе храма устанавливают длинные ряды будок, а в них подвешивают сотни продолговатых белых табличек с образцами каллиграфии. Образец своего письма выставляет каждый школьник Кицуки. Тексты пишут только китайскими иероглифами, использование азбук хирагана и катакана не допускается, образцы берут в основном из сочинений Конфуция или Мэн-цзы.

Мне эта демонстрация иероглифики представляется удивительным проявлением красоты, почти чудом, потому что она почти целиком состоит из работ совсем юных мальчишек. Надо заметить, что японское слово «каку» (писать) одновременно означает писать кистью в живописной манере. Мне однажды довелось наблюдать результат попытки обучить английских детей японскому письму. Ребят обучал мастер японской каллиграфии. Английские дети сидели на одной скамье с японскими учениками того же возраста и тоже не имевшими предварительного опыта. Однако англичане в отличие от японцев так и не смогли освоить каллиграфию. Засевшие в них наклонности предков свели на нет все усилия преподавателя научить их красивым росчеркам кисти. Когда японский мальчик пишет, он не одинок, его пальцы и кисть направляют целые поколения каллиграфов, живших до него.

Каким бы красивым ни казалось мне иероглифическое письмо школьников, оно не заслужило даже скромной похвалы моего японского спутника, опытного учителя каллиграфии.

– Основная масса работ, – сказал он, – выполнена из рук вон плохо.

Видя мое недоумение по поводу огульной критики, учитель указал на табличку, покрытую довольно маленькими значками.

– Только это еще куда ни шло.

– Как же так? – спросил я. – Казалось бы, усилий затрачено меньше, ведь иероглифы совсем маленькие.

– О, размер иероглифов не имеет никакого отношения к манере письма. Это вопрос формы.

– Я ничего не понимаю. То, что вы называете плохим, кажется мне прекрасным.

– Конечно, не понимаете. Чтобы начать понимать, от вас потребовалось бы продолжать обучение в течение нескольких лет. Но и тогда…

– Что тогда?

– Даже тогда вы научились бы понимать лишь отчасти.

После этого я о каллиграфии больше не заикался.

Часть 9

Какими бы просторными ни были дворы о-ясиро, в них собралась настолько густая толпа, что передвигаться приходится с величайшей осторожностью. Похоже, здесь собралось все население Кицуки и окрестностей. Поток людей неторопливо движется по узкому перешейку в сторону небольшого святилища, построенного на острове посреди искусственного озера. Небольшое святилище, которое я обозреваю впервые (храм Кицуки слишком велик размером, чтобы все охватить во время одного визита), – это алтарь Тэндзина. Хлопки в ладоши напоминают шум водопада, миллионы нин и бушели горстей риса опускаются в огромный деревянный ларь для приема подношений. К счастью, толпа, как и повсюду в Японии, настолько отзывчива и учтива, что сквозь нее можно неторопливо пройти в любом направлении и увидеть все, что ты хотел. Принеся дань в казну Тэндзина, я отправился осматривать замечательную выставку игрушек во внешних дворах.

По случаю почти любого храмового праздника в Японии прямо во дворе святилища воздвигают ряды временных будочек, в которых продаются очаровательные игрушки. Каждое мацури – это веселье для детей. Ни одна мать не посетит храмовый праздник, не купив ребенку какую-нибудь игрушку. Их могут себе позволить даже самые бедные женщины, потому что цены варьируются от одной пятой сена[73] или японского цента до трех-четырех сен. В таких киосках редко увидишь игрушку ценой в пять сен. Несмотря на дешевизну хрупкие подарки полны красоты и символизма. Для человека, знающего и любящего Японию, они бесконечно интереснее самых дорогих творений парижских изготовителей игрушек. Однако многие японские поделки будут совершенно непонятны английскому ребенку. Давайте взглянем на некоторые из них.

Вот маленький молоток с подвижным шариком, закрепленным в гнезде на конце рукояти. Это своего рода соска для младенца. С каждой стороны головки молотка нарисован загадочный узор – томоэ, китайский символ, напоминающий две большие запятые, заключенные в круг. Вы, вероятно, видели его на обложке прекрасной книги мистера Лоуэлла «Душа Дальнего Востока». Глядя на эту игрушку, вы увидите в ней лишь деревянный молоточек и ничего больше. Но для японского ребенка он полон смысла. Это молоток великого бога Кицуки О-куни-нуси-но ками или в просторечье Дайкоку, Бога Богатства и Процветания. Одно касание его молотка дарует верующим удачу.

Возможно, маленький барабан необычной для Запада формы (цудзуми) или его более крупный собрат, украшенный с обоих боков мицудомоэ – символом с тройной запятой, покажется вам лишенным какого-либо религиозного значения. Однако и тот и другой – модели больших барабанов синтоистских и буддистских храмов. Причудливая подставочка – это миниатюрное самбо, на которое кладут подношения богам. Любопытная шапка имитирует головной убор священника синто. А вот игрушечная мия, синтоистский алтарь, высотой четыре дюйма. Связка колокольчиков на деревянной рукоятке, возможно, покажется вам аналогом западной погремушки, но на самом деле она представляет собой судзу – музыкальный инструмент, которым пользуется жрица-девственница при исполнении священного танца. Лицо улыбающейся девочки с пухлыми щеками и двумя пятнышками на лбу – это маска из обожженной глины, традиционное изображение Амэ-но удзумэ-но микото, обычно именуемой Отафуку, чей веселый смех выманил Богиню Солнца из темной пещеры. А вот и священник синто в полном облачении. Если дернуть за веревочку между ступнями фигурки, он хлопает в ладоши, как во время молитвы.

Здесь целое море игрушек – загадочных для несведущего европейца, но полных религиозного смысла для японского ребенка. Вера на Дальнем Востоке не отличается строгостью и суровостью, ками всего лишь духи отцов народа, Будды и Босацу когда-то были людьми. К счастью, миссионерам пока не удалось добиться, чтобы японцы начали воспринимать религию как нечто гнетущее и мрачное. Их боги всегда улыбаются. Если удается найти такого, кто хмурится, например Фудо, то и он хмурится как бы понарошку. И только Эмма, Бог Смерти, наводит ужас. Простому японцу не приходит на ум делать религию настолько жутким предметом, чтобы она не вызывала у детей веселья. В игрушках запечатлены изображения богов и святых: Бог Каллиграфии Тэндзин, хохотушка Удзумэ, похожий на радостного школьника Фукусукэ, семь богов удачи одной группой, Бог Долголетия Фукуродзин, с такой вытянутой головой, что цирюльник только с помощью лестницы может побрить его макушку, Хотэй с круглым, огромным, как воздушный шар, животом, Эбису, Бог Торговцев и Рыбаков с рыбой Тай под мышкой и Дарума, древний ученик Будды, у кого от бесконечной медитации отнялись ноги.

В равной мере здесь много и не связанных с религией игрушек, смысл которых мало понятен иностранцу. Вот, например, барсук, барабанящий себя по животу передними лапами. Народные суеверия приписывают ему различные сверхъестественные способности. Игрушка иллюстрирует сказку, в которой охотник пощадил барсука и тот вознаградил его прекрасным ужином и музыкальным номером. Вот заяц, сидящий на конце рукоятки длинного пестика, горизонтально установленного на шарнире. Если потянуть за веревочку, пестик поднимается и опускается, словно им управляет заяц. Путешественник, проведший в Японии хотя бы неделю, узнает в игрушке пестик комэцуки, молотилки для риса, который приводится в движение нажатием ступни. Но при чем здесь заяц? Это Лунный заяц, Усаги-но комэцуки. Если посмотреть на луну в ясную ночь, можно увидеть там фигуру зайца, молотящего рис.

Посмотрим теперь, что можно обнаружить среди дешевых вещиц.

Стрекоза Томбо – всего две деревяшки, соединенные между собой в форме буквы «Т». Нижняя часть состоит из маленькой круглой палочки толщиной не больше спички, но в два раза длиннее, верхняя часть плоская, с нанесенными краской полосками. Если ты не приучен находить всякие секреты, ты не заметишь, что плоская деревяшка с обоих концов обрезана под особым углом. Если быстро повертеть нижнюю часть в ладонях и резко отпустить, странная игрушка, вращаясь, поднимется в воздух и пролетит приличное расстояние, в точности имитируя полет стрекозы. Маленькие полоски на верхней части игрушки тоже открывают свое назначение: когда Томбо взмывает все выше и выше, полоски все больше напоминают раскраску настоящего насекомого. Даже звук парящей игрушки легко спутать с жужжанием стрекозы. Это простое изобретение использует тот же принцип, что и бумеранг. Опытный игрок может заставить Томбо пролететь через всю комнату и вернуться прямо в его руки. Не все Томбо так же хорошо летают, как то, что попалось нам, поэтому можно считать, что нам повезло. И цена вещице – одна десятая цента!

Еще одна игрушка напоминает лук из бамбука с тетивой. Проволочная тетива, однако, скручена штопором. На этой спирали с помощью металлической петли подвешена пара крошечных птичек. Если держать лук вертикально, чтобы птички находились в верхней части струны, они начинают, порхая друг вокруг друга, спускаться под тяжестью собственного веса, скрип от трения металлического кольца по спирали имитирует птичий щебет. Одна птица летит, задрав голову, другая – хвост. Как только они спускаются до самого конца, достаточно перевернуть лук вверх ногами, и они начнут новый спуск. Цена – два цента, потому как проволока стоит недешево.

О-сару – почтенная обезьяна[74]. Маленькая обезьянка, набитая хлопком, с синей головой и алым тельцем сидит, обхватив бамбуковый стержень с веткой в нижней части. Если нажать на нее, обезьянка быстро поднимется на вершину стержня. Цена – одна восьмая цента.

Еще одна о-сару выполняет более сложные движения и стоит один цент. Если потянуть ее за хвост, она бежит вверх по струне, перебирая лапами.

Тори-каго – маленькая золоченая клетка с птичкой внутри и цветками сливы. Если нажать на край подставки клетки, крохотный духовой инструмент изображает птичий щебет. Стоимость – один цент.

Акробат карувадзаси – деревянный мальчик с разболтанными суставами, держащийся обеими руками за струну, натянутую между двумя бамбуковыми палочками, соединенными между собой в виде открытых ножниц. Нажмите на концы палочек внизу, и акробат перебросит ноги через проволоку, сядет на нее и сделает сальто. Цена – одна шестая цента.

Кобики, пильщик. Фигурка японского рабочего с фундоси на бедрах, стоящего на доске с длинной пилой в руках. Если потянуть за ниточку у него под ногами, работник решительно приступит к работе и начнет пилить доску. Примечательно, что он тянет пилу на себя, как настоящий японец, а не толкает ее от себя, как делают наши плотники. Цена – одна десятая цента.

Тиэ-но ита или умные доски – десяток плоских квадратных дощечек из белой древесины, связанные в цепочку лентами. Возьмите игрушку вертикально за один конец, затем поверните эту дощечку под прямым углом к цепи, и все остальные дощечки, не расцепляясь, сложатся как по волшебству. Эта игрушка способна увлечь на полчаса даже взрослого – идеальная оптическая иллюзия в механическом варианте. Цена – один цент.

Кицунэ-тануки – смешная плоская маска из бумаги с закрытыми глазами. Если потянуть за картонную задвижку с тыльной стороны, маска откроет глаза и высунет на удивление длинный язык. Цена – одна шестая цента.

Тин – маленькая белая собачка с ошейником. Она умеет лаять. С буддистской точки зрения, эта игрушка несколько безнравственна, потому что, если ее шлепнуть по голове, она издает резкий лай, словно от боли. Цена – один сен и пять рин, довольно дорого.

Фуки-агари-кобоси – невидимый борец. Эта вещица стоит еще дороже, потому что она сделана из фарфора и красиво расписана. Борец сидит на корточках. Если его толкнуть в любую сторону, он всегда возвращается в прежнюю позицию. Цена – два сена.

Орога-хэйка-кодомо – дитя, почитающее Его Величество императора, японский школьник с аккордеоном в руках, поющий и играющий национальный гимн кимига. В нижней части игрушки есть крошечные меха. Если их завести, мальчик начинает водить руками по аккордеону, словно играя на нем, и раздается слабый писклявый звук. Цена – полтора цента.

Дзисяку. Эта игрушка, как и предыдущая, довольно современна и представляет собой маленькую деревянную шкатулку с магнитом и крохотной верхней частью в форме красной деревянной юлы с продетым сквозь нее металлическим гвоздем. Раскрутите верхушку пальцами, поднесите магнит к гвоздю и юла, вращаясь, зависнет в воздухе. Цена – один цент.

Чтобы осмотреть все игрушки, не хватит и недели. Вот идеальная модель прялки стоимостью всего в одну пятую цента; маленькие глиняные черепашки, плавающие, если их опустить в воду, на поверхности – две штуки за один рин; коробка игрушечных солдатиков – самураев в полном боевом снаряжении, всего девять рин; кадзэ-курума или ветряное колесо – деревянный свисток с бумажным колесиком перед выходным отверстием, приводимым в движение дующим в свисток, – три рина; оги, крохотный веер из четырех секций в чехле, если его развернуть, он принимает форму прекрасного цветка – один рин.

Но самой очаровательной в моих глазах выглядит маленькая кукла О-Хина-сан (почтенная мисс Хина) или бэппин (прелестная женщина). Туловище не более чем плоская дощечка, закутанная в бумажное кимоно, но голова – настоящее произведение искусства. Милое овальное личико с раскосыми, чуть подкрашенными, робко потупленными глазками, прекрасная девичья прическа с волосами, уложенными волнами, локонами и завитками, краше и бесподобнее которой трудно отыскать. В некотором роде игрушка служит костюмной моделью, потому что в точности подражает настоящим прическам японских девушек и невест. Однако выражение лица бэппин, на мой взгляд, – главная отличительная черта игрушки. Ему присуща застенчивая, печальная миловидность, не поддающаяся описанию, но восхитительно отображающая истинно японский тип девушки-красавицы. При этом вся кукла сделана из скомканной бумаги, раскрашенной несколькими взмахами кисти мастера. Среди миллионов О-Хина-сан нет двух совершенно одинаковых, и когда ты уже успел хорошо познакомиться с чертами японских лиц, любая такая кукла напомнит какую-нибудь симпатичную девушку, которую ты видел. Куклы предназначены для маленьких девочек. Цена – пять рин.

Часть 10

Позвольте вам кое-что рассказать о японских куклах, чего вы не слышали раньше, – не о маленьких О-Хина-сан, а о прекрасных куклах в натуральную величину, изображающих детей двух-трехлетнего возраста. Похожие на настоящих младенцев эти игрушки, быть может, выглядят дешевле и проще, чем лучшие разновидности западных кукол, но в руках японской девочки они приобретают бесконечно более интересный вид. Куклы хорошо одеты и с их маленькими раскосыми глазками, бритыми макушками и прочим, настолько похожи на живых детей, что можно обмануться, даже глядя с близкого расстояния. На стоковых фотографиях, какие тысячами продаются в открытых портах, настоящего ребенка, привязанного к спине матери, обычно заменяют куклой. Подмена незаметна даже для объектива фотоаппарата. А когда японка, стоящая рядом с вами, заставляет дитя шевелить ручкой, двигать босыми ножками и крутить головой, вы не осмелитесь заключить пари, кто сидит у нее на руках – живой ребенок или всего лишь кукла. Даже после того, как ты, тщательно рассмотрев игрушку, остался с ней наедине, тебя все еще не покидает нервное сомнение – настолько идеальна иллюзия, созданная мастером.

Существует поверье, что такие куклы иногда действительно оживают.

Раньше в это верили больше, чем сейчас. О некоторых куклах отзывались с почтением, какого заслуживают ками, а их владельцам завидовали. К кукле относились как к настоящему сыну или дочери, регулярно подносили еду, укладывали спать в кроватку, у нее было много нарядов и свое имя. Если кукла напоминала девочку, ее звали О-Току-сан. А если мальчика – Токутаро-сан. Считалось, что, если с куклой обходиться плохо, она будет плакать и злиться, и это принесет в дом несчастье. Куклам к тому же приписывали сверхъестественные способности высшего порядка.

В семействе самурая Сэнгоку из Мацуэ жил Токутаро-сан, чья репутация не уступала Кисибодзин, богине, которой японские жены молятся о даровании потомства. Бездетные пары имели обыкновение брать эту куклу на время к себе домой, прислуживать ей, одаривать ее новой одеждой и затем с благодарностью возвращали владельцу. И у всех, кто так поступал, как уверяли меня, исполнилось желание стать родителями. Кукла Сэнгоку, говорили люди, имеет душу. Существует легенда, что однажды, когда в доме начался пожар, Токутаро-сан сам по себе выбежал в сад и спасся.

С куклой связано следующее представление: пока она новая, это просто кукла. Но если она прожила в семье много лет[75], если ее любили и долго играли ей целые поколения детей, то она постепенно приобретает душу. Я спросил очаровательную девочку:

– Как кукла может быть живой?

– А что такого? – ответила она. – Если ее достаточно любят, она живая.

Что это, если не идея Ренана о находящемся в процессе эволюции божестве, высказанная детскими устами?

Часть 11

Увы, в конце концов изнашиваются или ломаются даже самые любимые куклы. Но и после «смерти» кукла все еще пользуется уважением. Мертвое тело куклы никогда не выбрасывают в мусор. Ее не сжигают и не бросают в чистую проточную воду, как поступают со всеми пришедшими в негодность священными предметами из мия. И не хоронят. Вы вряд ли догадаетесь, что с ней делают.

Останки куклы завещают богу Кодзину[76], загадочному существу, относящемуся наполовину к буддизму, наполовину к синтоизму. Древние буддийские образы Кодзина представляют божество многоруким, однако Кодзин синтоистов из Идзумо даже не имеет статуи. Тем не менее почти в каждом храме синто и во многих буддийских храмах посажено дерево эноки[77], которое бог считает священным и на котором он, согласно крестьянским поверьям, живет. Поэтому простые люди всегда молятся перед деревом эноки Кодзину. Как правило, перед деревом устанавливают маленький алтарь и тории. На таком алтаре или у подножия святого дерева, либо в дупле, если в стволе есть дупло, можно нередко увидеть жалкие останки кукол. Однако куклу редко отдают Кодзину еще при жизни ее владельца. Вид таких останков почти во всех случаях говорит, что они были найдены среди вещей бедной умершей женщины, кукла была памятью о ее невинном детстве, а может быть, о детстве ее матери и бабушки.

Часть 12

Нам предстоит увидеть хонэн-одори, начало церемонии назначено на восемь часов. Луны не видно, ночь выдалась темная, хоть глаз выколи, но на просторном дворе резиденции гудзи достаточно света – зажжена и вывешена добрая сотня фонарей. Моему приятелю и мне предоставили удобные места в большой беседке, открытой со стороны двора. Духовный лидер накормил нас прекрасным ужином.

Беседку окружают тысячи зрителей – молодые люди из Кицуки, крестьяне из окрестных деревень, много женщин и детей, сотни девушек. Во двор набилось столько народу, что, казалось бы, для танца не осталось свободного места. Освещенная фонарями сцена живописна, как карнавальный показ парадных костюмов. Крестьяне, разумеется, явились в своей исконной одежде – синих куртках, а некоторые в плащах (мино) или накидках из желтой соломы. Другие повязали головы синими полотенцами или надели громадные грибообразные шляпы. Все синие куртки аккуратно заправлены за пояс. Юные горожане пришли в самых разных нарядах и обличьях. Многие оделись в женские одежды, другие – в белую парусину, как полицейские, третьи – в накидки, четвертые повязали шарфы, как мексиканцы повязывают серапе. Молодые ремесленники пришли одетыми легко, как во время работы, – с голыми до бедер ногами и обнаженными по плечи руками. Среди девушек можно увидеть замечательные наряды – хитоны рубинового цвета и сочных серых, коричневых и пурпурных оттенков, дополненные изысканными оби или поясами из атласа с тканым рисунком. Однако примером наилучшего вкуса служат простые и очень изящные черно-белые костюмы, какие носят некоторые молодые дамы из высших сословий. Эти платья специально сшиты для танцев, их нельзя надевать по какому-либо иному поводу. Несколько застенчивых девиц скрывают лица, прижимая к щекам гибкие полы очень широких соломенных шляп. Изумительные детские наряды я даже не берусь описывать – с таким же успехом можно рисовать разноцветных бабочек и мотыльков, не имея под рукой красок.

В центре толпы я вижу перевернутую рисовую ступу. На нее легко запрыгивает крестьянин в сандалиях и раскрывает над головой бумажный зонтик. Но дождь не идет. Это ондо-тори, танцмейстер, известный повсюду в Идзумо как хороший певец. Согласно древнему обычаю, руководитель хонэн-одори[78] во время исполнения песни всегда держит над головой раскрытый зонтик.

Внезапно по сигналу гудзи, занявшего свое место в беседке, ондо-тори заводит песнь благодарения, заглушая своим голосом, словно серебристым напевом корнета, ропот толпы. Чудесный тембр, чудесная песня, полная неописуемых переливов и дрожи, но в то же время нежности и истинного музыкального ритма. Певец медленно поворачивается на своем пьедестале, не опуская зонтика и не прекращая движения справа налево, но делая паузы после каждых двух строф, чтобы позволить людям издать восторженный клич: «Я-ха-то-най! Я-ха-то-най!» Одновременно толпа быстро расступается, образовав два хоровода – один в другом, остальные отодвигаются, уступая место для одори. Два кольца танцоров числом в пятьсот человек с фантастической легкостью начинают медленно вращаться справа налево, вскидывая руки, мелькая белыми ступнями, безупречно попадая в такт слогам песни. Танец представляет собой гигантское колесо с ондо-тори в центре, непрерывно вращающимся под зонтиком на ступке для очистки риса, исполняющим песнь благодарения за урожай:

Ити-ва – Идзумо-но-Тайся-э;

Ни-ни-ва – Ниигата-но-Ироками-сама-э;

Сан-ва – Сануки-но-Компира-сама-э;

Си-ни-ва – Синано-но-Дзенкодзи-сама-э;

Ицуцу – Итибата-О-Якуси-сама-э;

Року-нива – Роккакудо-но-О-Дзидзо-сама-э;

Нанацу – Нанаура-но-О-Эбису-сама-э;

Ятцу – Явата-но-Хатиман-сама-э;

Коконоцу – Коя-но-О-Тэрадэра-э;

То-нива – Токоро-но-Удзигами-сама-э[79].

И все танцоры хором произносят:

– Я-ха-то-най! Я-ха-то-най!

Этот танец-хоровод совершенно не похож на бон-одори, который я наблюдал в прошлом году в Симо-ити и был похож на пляску духов. Хонэн-одори намного труднее передать словами. Каждый танцор описывает полукруг то в левую, то в правую сторону, одновременно сгибая ноги в коленях и вскидывая руки, словно поднимая над головой воображаемый груз. Но танец также состоит из других любопытных движений – резких у мужчин и плавных у женщин. Их невозможно описать, как невозможно описать движение воды. Движения замысловаты, но настолько выверены, что пять сотен рук и ног следуют ритму песни, как если бы ими управляла единая нервная система.

Мелодию японской народной песни или элементы японского танца на удивление трудно запомнить, ибо песня и танец развивались, следуя эстетическому чувству ритма в звуках и движениях, которое отличается от западного восприятия настолько же сильно, насколько английский язык отличается от китайского. Нас не связывает с этими экзотическими ритмами культ почитания предков, нам не подсказывают мгновенное понимание их сути унаследованные наклонности, наша душа не настраивается на них, подчиняясь этническим импульсам. Но когда ты знакомишься с ними поближе за счет изучения, прожив на Востоке долгое время, колеблющийся такт танца начинает внушать нервный трепет, а песня приобретает неповторимый ритм.

Танец начался в восемь часов вечера. Ондо-тори пел удивительно долго, ни разу не сфальшивив, прежде чем уступить место второму певцу. Большой хоровод ни на минуту не прекратил движения и только рос вширь. Потом второго певца сменил третий, но мне хотелось, чтобы танец никогда не прекращался.

– Как вы думаете, сколько сейчас времени? – спрашивает мой спутник, посмотрев на часы.

– Почти одиннадцать, – отвечаю я.

– Одиннадцать?! Сейчас ровно без восьми минут три. Хозяину дома осталось совсем мало времени для сна до восхода солнца.

Глава двенадцатая

В Хиномисаки

Часть 1

Кицуки, 10 августа 1891 года

Мои японские друзья уговаривают меня посетить Хиномисаки, куда до меня не заглядывал ни один европеец и где находится двойной храм, посвященный Богине Света Аматэрасу-о-ми ками и ее брату Такэхая-Сусано-о-но микото. Хиномисаки – маленькая деревня на побережье Идзумо примерно в пяти милях от Кицуки. Туда ведет невероятно крутая, каменистая и утомительная горная дорога. Лодкой да в хорошую погоду плыть намного приятнее. Поэтому, взяв с собой друга, я отправляюсь в Хиномисаки в удобном рёсэне с двумя молодыми рыбаками на веслах.

Покинув живописную бухту Инаса, мы следуем вдоль берега и высоких, угрюмых скал, торчащих прямо из воды. Прозрачная вода под нами постепенно становится чернильно-черной, глубина увеличивается, но время от времени из пучины поднимаются на поверхность бледные зазубренные скалы, освещенные солнцем до пятидесяти футов в глубину. Мы держимся от утесов высотой от трехсот до шестисот футов на приличном расстоянии, их основания тускло-серые у самой воды, но вершины и бока поросли молодыми соснами и темной травой, окрепшими под морским ветром. Побережье неравномерно изрезано ущельями, изобилует трещинами и разломами. Огромные обломки скал оторвались и лежат в море. Черные руины выступают из воды в сотнях зловещих форм. Иногда лодка скользит между рядами таких обломков или петляет по лабиринту рифов. Маленькое судно так ловко и сноровисто принимает то вправо, то влево, что кажется, будто оно наделено глазами и собственным разумом. Мы снова и снова проходим мимо необычных островков призматических утесов, чьи бока чуть ниже уровня воды обильно заросли водорослями. Многоугольники, из которых состоят утесы, рыбаки называют «черепаховым панцирем». Существует легенда, согласно которой О-куни-нуси-но ками однажды, желая испытать свою силу, пришел сюда и, взяв одну из базальтовых глыб, швырнул ее через все море на гору Санбэ-яма. Говорят, что огромный камень, брошенный великим божеством Кицуки, и сегодня можно видеть у подножия Санбэ.

По мере продвижения берег становится все более голым, изрезанным и зловещим, затопленные пласты породы попадаются все чаще, торчащие из воды скалы все опаснее, зубы скал пронизывают морскую гладь, поднимаясь со дна, залегающего на глубине тридцати морских саженей. Наша лодка вдруг сворачивает к черному утесу и проходит через оставленную землетрясением огромную расщелину с высокими, перпендикулярными, как стенки каньона, боками. Впереди брезжит дневной свет. Этот миниатюрный пролив – самый короткий путь в бухту. Мы проскакиваем его за десять минут, снова выходим на открытую воду, и перед нами предстает Хиномисаки – полукольцо домов, сгруппировавшихся на берегу изогнутой дугой бухты с проходом посредине, перед которым возвышаются тории.

Я видел много бухт, но эта самая необычная. Представьте себе гигантскую скалу, разрушенную до уровня моря, отчего в суше осталась глубокая ковшеобразная выемка. Осколок древней скалы все еще торчит посредине этой седловины – громоздкая квадратная каменная башня с растущими на макушке деревьями. За тысячу ярдов от берега высится еще одна колоссальная скала целых сто футов высотой. Она известна под названием Фумисима или Окёгосима. Храм Богини Солнца, который мы приехали осмотреть, когда-то стоял на этом островке. Те самые грозные силы, что создали бухту Хиномисаки, должно быть, оторвали огромную массу Фумисимы от железного берега.

Мы высаживаемся в правой части бухты. Здесь нет пляжа. Вода сохраняет черноту даже у самого берега, круто уходящего вверх. Когда мы взбираемся по склону, перед нами открывается невероятная картина. На многих тысячах бамбуковых рам, формой напоминающих наши сушилки для белья, висят бесчисленные светло-желтоватые предметы, природу которых я с первого взгляда не смог определить. Но при ближайшем рассмотрении тайну удается разгадать. На солнце сушатся миллионы каракатиц! Я бы не поверил, если бы кто-то сказал, что в здешних водах их так много. Размер почти не варьируется, на десяок тысяч экземпляров едва ли обнаружится разница хотя бы в полдюйма.

Часть 2

Большие тории, служащие морскими воротами Хиномисаки, вытесаны из белого гранита и отличаются строгой красотой. Через них мы вступаем в центральную часть деревни шириной примерно в тысячу ярдов, в конце которой территория сужается до обычной дороги, теряющейся в тени деревьев, растущих на высоких холмах. Справа от начала дороги тянется вереница серых деревянных построек с навесами и балконами: маленьких лавок, небольших двухэтажных рыбацких домов, а перед ними стоит множество бамбуковых рам с миллионами свежевыловленных каракатиц. На другой стороне улицы высится циклопическая подпорная стена, не уступающая толщиной стенам замка даймё. Ее венчает высокий деревянный парапет с несколькими воротами, а над ним нависают крыши величественных зданий, чья архитектура сильно напоминает постройки Кицуки. Холмистая гряда служит прекрасным зеленым фоном. Это Хиномисаки-дзиндзя. Но чтобы добраться до главного входа во двор, расположенного в дальней части огороженной территории, нужно пройти немалое расстояние по дорожке, к которой ведет внушительная широкая лестница из гранита.

Большой двор поражает воображение. Он почти такой же огромный в глубину, как и внешний двор Кицуки-но-о-ясиро, хотя и не такой широкий. С двух сторон двор ограничен мощеными крытыми аркадами. От ворот широкая мощеная дорожка ведет к хайдэну и сямусё в противоположном конце двора – просторным, величественным строениям, над крышами которых виден причудливый, массивный фронтон главного храма с его живописными поперечными балками. Святилище посвящено Богине Солнца и повернуто задней частью к морю. В правой части двора еще один широкий лестничный пролет ведет в другой, расположенный выше двор с еще одной группой красивых построек в стиле синто – хайдэном и мия. Они значительно меньше и напоминают миниатюры строений внизу. Дерево, из которого они построены, выглядит довольно новым. Верхняя мия – это алтарь бога Сусаноо[80], брата Аматэрасу-о-ми ками.

Часть 3

Для меня великое чудо Хиномисаки-дзиндзя заключается в том удивительном факте, что такие огромные сооружения, требующие больших затрат на содержание, могут существовать в простой рыбацкой деревушке, в безвестном уголке самого пустынного побережья Японии. Конечно, одних только пожертвований крестьян-паломников не хватило бы на жалованье даже одного каннуси, ведь в Хиномисаки, в отличие от Кицуки, невозможно попасть в любую погоду. Спутник подтверждает мои догадки. Он сообщает, что храмы имеют три главных источника дохода. Частично им помогает государство. Кроме того, храмы ежегодно получают крупные денежные дары от благочестивых купцов. Доходы с закрепленных за храмом земель тоже составляют значительную сумму. Несомненно, совсем недавно здесь была потрачена немалая сумма – меньшая из двух мия, похоже, только что была полностью отреставрирована. Прекрасные деревянные соединения белеют новизной, и даже пахучие стружки, оставленные плотниками, еще не все убраны.

В сямусё мы знакомимся с гудзи Хиномисаки, благородным мужчиной в расцвете сил, носителем тонких орлиных черт лица, какие встретишь только среди высшей аристократии Японии. У гудзи густые черные усы, придающие ему, несмотря на одеяние священнослужителя, вид отставного армейского офицера. Он любезно разрешает нам посетить святыни и выделяет нам проводника-каннуси.

Я ожидал увидеть нечто, напоминающее суровую простоту Кицуки-но-о-ясиро. Но это святилище Богини Солнца имеет столь великолепный вид, что в первую минуту я даже сомневаюсь, действительно ли нахожусь в синтоистском храме. На самом деле здесь нет ничего чисто синтоистского. Эти святилища принадлежат знаменитому периоду Рёбу-синто, когда древняя вера переплелась и слилась с буддизмом, переняв церемониальное великолепие и чудесное декоративное искусство чужого вероисповедания. После посещения великих буддийских святынь столицы я не видел ни одного храмового интерьера, который мог бы сравниться по красоте с этим храмом. Изящна, словно шкатулка, алтарная комната. Искусная деревянная отделка покрыта алым и золотым лаком. Сам алтарь – шедевр резьбы и цвета. На потолке клубятся облака и извиваются драконы. Изысканный вкус оформителей, умерших, несомненно, еще пять веков тому назад, настолько точно соразмеряет украшения с требованиями поверхности, настолько восхитительно сочетает цвета, что не создает ни аляповатости, ни лишнего блеска – одно пышное, спокойное величие.

Святилище окружено внешней светлой галереей, которая не видна с нижнего двора. Оттуда можно подробно рассмотреть несколько замечательных фризов, занимающих пространство над дверными проемами и под карнизами стен мия. Несмотря на то, что на протяжении многих веков они подвергались воздействию скверной погоды западного побережья, эти элементы дизайна до сих пор остаются шедеврами искусной резьбы. Здесь есть и обезьяны, и зайцы, выглядывающие из чудесно вырезанный листвы, и голуби, и демоны, и драконы, извивающиеся в порывах ураганного ветра. Пока я смотрел на них, мой взгляд привлекла необычная бархатисто гладкая поверхность деревянных конструкций, образующих огромный выступающий карниз крыши толщиной более фута. Встав на цыпочки, я потрогал ее и обнаружил, что на ощупь поверхность еще более бархатиста, чем выглядит на первый взгляд. При дальнейшем рассмотрении выясняется, что колоссальная кровля не вся изготовлена из цельного дерева – массивными являются только балки. Могучие элементы, которые они поддерживают, состоят из бесчисленных широких слоев тоньше самой тонкой дранки, наложенных друг на друга и скрепленных в единую, кажущуюся монолитной массу. Мне сказали, что эта составная деревянная конструкция более долговечна, чем любая тесаная древесина. Края, подверженные воздействию ветра и солнца, на ощупь напоминают страницы огромного, замусоленного тома. Их покрытая пятнами, бархатистая желтоватая поверхность настолько удачно имитирует закрытую книгу, что, пытаясь немного раздвинуть их пальцами, я невольно ищу взглядом колонтитул и номер страницы!

Затем мы посещаем малый храм. Интерьер священной палаты все так же богат лаковыми украшениями и позолотой, а под самим алтарем есть причудливые картины с изображением странных лисиц, бродящих на переднем плане горного ландшафта. Краски несколько пострадали от времени, картины выцвели. Алтарь тоже окружает резьба, несомненно, выполненная тем же мастером, который создавал фризы более крупного храма.

Мне сообщают, что очень древними являются только алтари двух храмов. Все остальное уже не раз перестраивалось. Здание меньшего храма и его хайдэн за исключением алтарной комнаты только что были реконструированы. Фактически, работа еще не закончилась, так что эмблемы божества пока нет в святилище. Сами алтари никогда не ремонтируются – когда назревает необходимость реконструкции, их просто переносят в новые здания. Отремонтировать или восстановить алтари в наши дни невозможно – искусство, создавшее их, умерло. Но материал и лаковое покрытие алтарей настолько великолепны, что за многие века они мало пострадали от покушений времени.

Меня ждет еще один сюрприз – резиденция духовного лидера, любезно пригласившего нас отужинать с ним. Его гостеприимство тем более приятно, потому что в Хиномисаки нет гостиницы, а есть только китинъядо[81] для паломников. Клановая резиденция верховных жрецов Хиномисаки занимает вместе с прекрасными садами площадь, равную площади обоих дворов великих храмов. Как и большинство старомодных домов знати и самураев, она имеет всего один этаж. Можно сказать, что это один большой коттедж. Однако внутренние помещения имеют высокие потолки, просторны и очень красивы. А в одной из комнат есть целых сто циновок[82]. Для нас устроили очень приятную трапезу с обилием хорошего вина. Я навсегда запомню одно любопытное блюдо, которое поначалу принял за шпинат. Это была вкусно приготовленная морская капуста – не обычная съедобная водоросль, а ее редкий сорт, тонкий, как мох.

Попрощавшись со щедрым хозяином, мы отправляемся вверх по склону в дальний конец деревни. Каракатицы остаются позади, зато теперь наибольшая часть дороги покрыта циновками, на которых сушится на солнце индиго. Деревня резко обрывается на вершине холма, где стоят еще одни грандиозные гранитные тории – сооружение настолько громоздкое, что вообразить, как его умудрились поднять на холм, почти так же трудно, как понять технологию строителей Стоунхенджа. От торий дорога спускается к маленькому морскому порту У-Рё, расположенному по другую сторону мыса, ибо Хиномисаки, как следует из названия деревни, находится с одной стороны большого мыса – горного хребта, спускающегося в Японское море.

Часть 4

Семья гудзи из Хиномисаки – одна из старейших кадзоку или знатных семей Идзумо. К девушкам из этого клана до сих пор обращаются, используя старинный титул «принцесса» – о-химэ-сан. Если древний официальный титул духовного правителя Кицуки – это кокудзо, то высшего жреца Хиномисаки называют кэнгё. Семьи гудзи из Хиномисаки и Кицуки тесно связаны родственными узами.

В долгой истории кэнгё Хиномисаки есть один трогательный и ужасный эпизод, проливающий свет на общественные порядки, господствовавшие в провинции во времена феодализма.

Семь поколений назад Мацудайра, даймё Идзумо, с большой помпой совершил свой первый официальный визит в храмы Хиномисаки, и его достойно принял кэнгё – несомненно, в той же комнате со ста циновками, которую мы сегодня удостоились чести лицезреть. Согласно обычаю, высокому гостю прислуживала, угощала его лакомствами и вином молодая жена хозяина. Она была необыкновенно красива, и ее красота, к несчастью, околдовала даймё. С наглостью наместника императора он потребовал, чтобы женщина оставила мужа и стала его наложницей. Хотя супруга кэнгё сильно удивилась и оторопела, она, как истинная дочь самурая, храбро ответила, что, будучи любящей женой и матерью, прежде чем покинуть мужа и ребенка, скорее собственноручно покончит с собой. Великий правитель Идзумо, не проронив ни слова, угрюмо удалился, повергнув домочадцев в глубочайшую тоску и тревогу, ибо все хорошо знали, что похоть и ненависть принца не терпят никаких препятствий.

Тревога действительно оказалась оправданной. Не успев вернуться в свои владения, даймё начал искать способ, как погубить кэнгё. Вскоре последнего неожиданно насильно разлучили с семьей, поспешно осудили за какое-то надуманное прегрешение и сослали на острова Оки. Одни говорят, что корабль, на котором он плыл, утонул в море со всеми, кто был на борту. Другие утверждают, что кэнгё доставили на острова Оки, но он вскоре умер от страданий и холода. В любом случае, в старых анналах Идзумо говорится, что в год, соответствующий 1661 году н. э., кэнгё Такатоси умер в стране Оки.

Получив известие о смерти кэнгё, Мацудайра не мог удержаться от ликования. Жена верховного жреца была дочерью его собственного каро или министра, одного из самых благородных самураев Мацуэ по имени Камия. Камия был немедленно вызван к даймё, и тот сказал ему: «Муж твоей дочери умер, и у нее больше нет причин для отказа прийти в мой дом. Доставь ее сюда». Каро коснулся лбом пола и отправился выполнять задание.

На следующий день Камия пришел в резиденцию принца и, пав, как полагалось, ниц, объявил, что приказ господина выполнен – жертва доставлена в его дом.

Ухмыляясь от предвкушения, Мацудайра приказал немедленно привести к нему девушку. Каро, преклонив колена, удалился и, вернувшись, положил перед своим господином куби-окэ[83], на котором лежала отрубленная голова прекрасной женщины, молодой жены покойного кэнгё, со словами: «Вот моя дочь».

Женщина предпочла смерть потери чести.

Семь поколений сошло в могилу после отчаянных попыток Мацудайры успокоить свою совесть строительством храмов и монументов в память о бедной женщине. Его собственный род умер вместе с ним. В жилах тех, кто сейчас носит знаменитое имя старинного рода даймё, течет другая кровь, а в мрачных руинах заросшего сорняками замка обитают лишь ящерицы да летучие мыши. Зато род Камия продолжает свое существование. Сегодня он не так богат, как при феодалах, но по-прежнему пользуется в своем родном городе великим уважением. И каждый верховный жрец Хиномисаки всегда выбирает себе невесту из числа дочерей этого доблестного рода.

Примечание: кэнгё, герою вышеупомянутой истории, Мацудайрой был посвящен алтарь Сиэкэй-дзиндзя в Ояме неподалеку от Мацуэ. Святилище было построено во искупление вины, и люди до сих пор молятся духу кэнгё. Рядом с храмом раньше находился очень популярный театр, тоже построенный даймё в искреннем желании умиротворить душу своей жертвы, потому что наместник слышал, что кэнгё очень любил театральные представления. Храм до сих пор прекрасно сохранился, но театр давно исчез, а его место теперь занимает крестьянский огород.

Глава тринадцатая

Синдзю

Часть 1

Иногда они, обнявшись, вместе ложатся на рельсы перед идущим поездом. (Но не в Идзумо – там пока еще нет железных дорог.) Иногда устраивают для себя маленький пир, пишут причудливые письма родителям и друзьям, добавляют в рисовое вино какое-нибудь горькое снадобье и засыпают, чтобы никогда уже не проснуться. Иногда выбирают более древний и почетный способ: любовник убивает свою возлюбленную одним взмахом меча, затем перерезает себе горло. Иногда, став лицом к лицу, связывают себя длинным нижним поясом из крапового шелка (коси-оби) и, обнявшись, прыгают в глубокое озеро или реку. Существует много способов попасть в Мэйдо для тех, кого терзает мировая печаль, столь удивительную теорию которой выдвинул Шопенгауэр.

Их собственная теория намного проще.

Никто не любит жизнь больше и не боится смерти меньше японцев. Их не пугают мысли о том, что произойдет с миром в будущем. Они с сожалением покидают мир настоящий, потому что он полон для них красоты и радости. Загадка будущего, издавна омрачавшая западные умы, не тревожит японцев. Что касается молодых влюбленных, о которых я веду речь, то у них есть странная вера, снимающая с таинства смерти покров загадочности. Они безгранично доверяют тьме. Если пара любовников слишком несчастна, чтобы выносить земное существование, то они считают виноватым в этом не кого-то еще и не весь мир, а самих себя – с этим они родились, и таков итог ошибок, совершенных ими в прошлой жизни. Если у них нет надежды соединиться в этом мире, то это происходит только потому, что в прошлом воплощении они нарушили свое обещание вступить в брак или жестоко обошлись друг с другом. Это отнюдь не инакомыслие. Хотя буддизм считает самоубийство смертным грехом, любовники верят, что, умерев вместе, сразу же обретут единство в другом мире. Идея обретения единства через смерть неизмеримо старше веры в Сяку, но в наше время каким-то образом позаимствовала из буддизма особый оттенок экзальтации, своеобразный мистический ореол. «Хасу но хана но уэ ни ойтэ матан» – «Они упокоятся вместе на лепестках лотоса в раю». Буддизм говорит о бесчисленных перевоплощениях, растянутых на миллионы миллионов лет, прежде чем душа сможет обрести Бесконечное Видение, Бесконечную Память и раствориться в блаженстве Нэхан, как белое облако тает летом в небесной синеве. Но страдальцы никогда не думают о Нэхан. Соединение в любви, их наивысшее желание, может быть достигнуто, как они полагают, только посредством укола смерти. Как видно из печальных писем самоубийц, их фантазии могут сильно различаться. Одни думают, что войдут в светлый рай Амиды, другие лишь надеются на саки-но-ё, будущую реинкарнацию, когда влюбленный снова встретится со своей возлюбленной во всепобеждающей свежести новой юности, в то время как представления многих других, практически большинства, еще неопределеннее – плыть вместе в туманной тишине, как в легком блаженстве сновидения.

Влюбленные самоубийцы всегда просят похоронить их вместе. Нередко родители или опекуны отказывают в этой просьбе, однако люди считают такой отказ жестокостью, ибо существует поверье, что умершие из-за любви друг к другу не найдут себе покоя, если их не положат в одну могилу. Но когда просьбу удовлетворяют, церемония погребения протекает красиво и трогательно. Из двух домов выходят две похоронные процессии, чтобы при свете фонарей встретиться во дворе храма. Там, после прочтения кё и привычных помпезных церемоний, главный жрец обращается к душам умерших. Он с состраданием говорит об ошибках и грехах, о юности жертв, краткой и прекрасной, как цветы, которые первый раз распускаются и опадают по весне. Говорит о захватившей их иллюзии – маёи и повторяет предупреждение Учителя. Но иногда жрец предсказывает будущее воссоединение влюбленных в более счастливой и высокой жизни, повторяя добросердечное народное поверье с красноречием, заставляющим слушателей плакать навзрыд. Затем обе процессии сливаются в одну, которая направляется на кладбище, к заранее приготовленной могиле. Два гроба опускают вместе, чтобы они касались друг друга боками, когда лягут на дно могилы. Затем яма-но моно[84] убирают доски, разделяющие пару, тем самым превращая два гроба в один. Воссоединившихся влюбленных забрасывают землей, а над их прахом устанавливают одну на двоих хаку, на которой высекают историю их горестной жизни и, возможно, небольшое стихотворное посвящение.

Часть 2

Самоубийства молодых людей называют дзоси или синдзю (оба слова пишутся одними и теми же китайскими иероглифами), что означает «смерть от сердца», «смерть от страсти» или «смерть от любви». Женщины-самоубийцы чаще бывают выходцами из сословия дзёро[85], но среди девушек попадаются представительницы и более респектабельных классов. Существует пессимистическое поверье, что если синдзю совершает одна из девушек, постоянно живущих в дзёроя, то за первым самоубийством последуют еще два. Можно не сомневаться, что поверье само по себе служит причиной того, что самоубийства происходят сериями по три подряд.

Девушки из бедных семей, добровольно принимающие в момент отчаянной нужды полную позора жизнь ради помощи своей семье, в Японии (разве что за исключением открытых портов, где разлагающее влияние оказывают европейские разврат и грубость) тем не менее не скатываются до такой глубины падения, как их сестры на Западе. Многие из них сохраняют на протяжении всего периода ужасной неволи утонченность манер, изысканность чувств и природную скромность, которые в таких условиях кажутся столь же необычными, сколь трогательными.

Не далее как вчера тихий город потряс еще один случай синдзю. Слуга врача на улице Надамати вскоре после рассвета вошел в комнату его сына, где обнаружил труп юноши в объятиях мертвой девушки. Сын был лишен наследства. Девушка была дзёро. Вчера их похоронили, но не в одной могиле, потому что отец юноши был одинаково расстроен и взбешен таким событием.

Девушку звали Канэ. Она была необычайно красива и ласкова. По всем свидетельствам, ее хозяин относился к ней с добротой, какую редко встретишь среди представителей его презренного сословия. Канэ поступила в бордель, чтобы помогать матери и маленькой сестре. Их отец умер, и семья потеряла все нажитое. Канэ было на тот момент семнадцать лет. Перед тем как встретить юношу, она прожила в заведении не больше года. Молодые люди мгновенно без памяти влюбились друг в друга. С ними не могло приключиться худшей напасти, чем любовь, ибо у них не было ни малейшей надежды стать мужем и женой. Юноша, хотя он пользовался привилегиями сына врача, был лишен наследства в пользу сводного брата с более твердыми привычками. Несчастные потратили все сбережения на то, чтобы видеться друг с другом. Девушка ради этого даже продала свои платья. Во время последней тайной встречи в доме врача они выпили яд и легли рядом, чтобы заснуть вечным сном.

Я наблюдал, как похоронная процессия Канэ, извиваясь, течет по улице при свете бумажных фонариков – бледного мертвенного сияния, похожего на мерцание фосфора, в направлении улицы Храмов и как за ней бесшумно следует вереница женщин в белых платьях и капюшонах, подпоясанных белыми поясами, – вылитое шествие призраков.

Точно так же на буддийских картинах, изображающих подземный мир, мелькают во мраке Мэйдо белые фигуры – нескончаемая вереница душ усопших.

Часть 3

Мой друг, пишущий для газеты «Сан-ин симбун», которая собиралась опубликовать эту печальную историю, рассказал мне, что сердобольные люди уже украсили свежие могилы цветами и охапками сикими[86]. Затем он достает из продолговатого японского конверта длинный, легкий, тонкий бумажный свиток, испещренный красивыми знаками, и, развернув его передо мной, добавляет: «Она оставила это письмо смотрителю заведения, в котором жила. Письмо передали нам с просьбой опубликовать его. Очень красиво написано. Но я не могу как следует перевести его, потому что оно составлено женским языком. Язык писем, написанных женщинами, отличается от языка писем, написанных мужчинами. Женщины используют особые слова и выражения. Например, в мужском языке в зависимости от статуса или обстоятельств „я“ – это ватакуси, варэ, ё или боку, а на языке женщины „я“ – это варава. Женский язык очень мягок и нежен, и на мой взгляд, вряд ли возможно передать подобную мягкость и приветливость на любом другом наречии. Поэтому я могу дать вам лишь неполное представление о письме».

Он начинает медленно переводить:

«Я оставляю это письмо.

Как вам уже известно, с прошлой весны я полюбила Тасиро-сан, и он тоже полюбил меня. А теперь – увы! – нас настигла наша связь из прошлого – в предыдущей жизни мы поклялись стать мужем и женой, но нарушили свою клятву – и теперь я должна отправиться в Мэйдо.

Вы не только относились ко мне с большой добротой, хотя и считали меня глупой и незнатной[87], вы еще и помогали, несмотря на мою никчемность, моей матери и сестре. И теперь, когда я не смогла возместить вам даже одну миллионную часть доброты и милости, которыми вы меня окружили, милости, великой, как горы и море[88], у вас по праву есть все основания возненавидеть меня как самую презренную преступницу.

Хотя я не сомневаюсь, что мое намерение покажется злой глупостью, меня толкают к этому обстоятельства и мое собственное сердце. Поэтому я все еще смею просить вас о прощении моих прегрешений. И хотя я отправляюсь в Мэйдо, я никогда не забуду о вашей милости ко мне – великой, как горы и море. Лежа под покровом травы[89], я все же постараюсь воздать вам оттуда должное – отправить знак моей благодарности вам и вашему дому. Еще раз от всего сердца прошу вас: не гневайтесь на меня.

Мне хотелось бы еще многое написать. Но сейчас моя душа не на месте, мне пора уходить. Поэтому я откладываю кисть для письма.

Как все это неуклюже написано…

Канэ трижды простирается ниц перед вами.

От кого: Канэ.

Кому: Сама».

– Типичное письмо синдзюцу, – замечает мой друг после минутного молчания, вкладывая свиток хрупкой белой бумаги в конверт. – Я решил, что письмо может вас заинтересовать. Хотя уже темнеет, я сейчас иду на кладбище, чтобы посмотреть на могилу. Не хотите составить мне компанию?

Мы идем по длинному белому мосту, поднимаемся по тенистой улице Храмов к древней хакабе Миокодзи, с каждой минутой сгущается тьма. Тонкий серп луны висит прямо над крышами великих храмов.

Вдруг далекий звучный и приятный мужской голос затягивает под звездным небом песню. Песня полна странного очарования и тонов, напоминающих птичьи трели, как будто японские мелодии, выражающие людские эмоции, действительно позаимствованы у пернатых певцов. Это возвращается домой какой-то довольный собой работник. Холодный воздух настолько прозрачен, что каждый слог вибрирует в нем, но я не могу понять слова: «Сайте юкэ тоя, ано я во сайте. Юкэ ба чикаёру нуси но соба».

– О чем он поет? – спрашиваю я у спутника.

– О любви. «Иди вперед, прямо вперед по этой дороге, к дому, что видишь перед собой. Чем ближе ты к дому, тем ближе будешь к ней»[90].

Глава четырнадцатая

Яэгаки-дзиндзя

Часть 1

Паломничество в Яэгаки-дзиндзя в поселке Сакуса в краю Идзумо совершают, если могут, все влюбленные юноши и девушки, потому что в храме Яэгаки в Сакуса находятся алтари Такэхая Сусаноо-но микото, его жены Инаду-химэ и их сына Сакуса-но микото, Богов Брака и Любви, создающих семьи из одиноких людей и соединяющих судьбы с самого рождения. Невольно напрашивается вывод: не пустая ли трата времени паломничество в храм для того, чтобы помолиться о давно и бесповоротно решенном деле? Но разве есть такая страна, где реальная практика поклонения и официальное богословие говорят на одном языке? Схоласты и священники сочиняют и распространяют доктрины и догмы, но добрые люди всегда упрямо создают богов по велению своего сердца, и этот тип богов, безусловно, наилучший. Более того, история импульсивного бога Сусано-о не говорит о том, что он был рабом предначертаний судьбы. Как сказано в «Кодзики», он влюбился в очаровательную принцессу Кусинаду с первого взгляда:

«И вот, изгнанный, [бог Суса-но-о] совершил нисхождение в местность по названию Ториками, у верховьев реки Хи, что в стране Идзумо. В это время спустились по течению той реки хаси. Тут бог Суса-но-о-но микото подумал, что у верховьев реки есть люди, и, разыскивая [их], поднялся [вверх по реке]. Там два человека оказались – старик и старуха, молодую девушку между собой посадив, плакали.

Тогда спросил [бог Суса-но-о]: „Кто вы такие?“ И старик тот сказал в ответ: „Я земной бог, сын Оо-яма-цуми-но ками. По имени зовусь Асинадзути – Старец, Гладящий Ноги, жена по имени Тэнадзути – Старуха, Гладящая Руки, зовется, дочка по имени Кусинада-химэ – Чудесная Дева из Инада зовется“, – так сказал. Когда снова спросил: „В чем причина того, что ты плачешь?“ – [старик] сказал в ответ: „Моих дочерей – а их, девиц, вначале восемь было, Ямата-но ороти – Змей-страшилище Восьмихвостый-Восьмиголовый из Коси, каждый год являясь, проглатывает. Ныне время, когда он должен явиться. Потому плачу“, – так сказал. Тогда спросил: „А каков он собой?“ – и [старик] сказал в ответ: „Глаза у него словно красные [плоды] кагати, а из тела восемь голов – восемь хвостов выходят. А еще на теле мох и кипарисы с криптомериями растут. А длиной оно долин – на восемь долин, вершин – на восемь вершин простирается. На брюхо его взглянешь – все кровью сочится“, – так сказал.

Тогда бог Хая-Суса-но-о-но микото сказал тому старику: „Эту дочь твою не отдашь ли мне?“ – когда так сказал, [старик]: „Трепещу [перед тобой], но [твоего] почтенного имени не знаю“, – сказал в ответ. Тогда [бог Суса-но-о] изволил сказать в ответ: „Я старший брат Великой Священной Богини Аматэрасу оо-ми-ками. Сейчас только спустился с небес“, – так сказал. Тогда боги Асинадзути-Тэнадзути-но ками: „Если так, трепещем [перед тобой]. Почтительно отдадим [тебе дочь]“, – сказали. Тогда бог Хая-Суса-но-о-но микото тут же ту девушку превратил в частый гребень, в [свою] прическу мидзура [его] воткнул и тем богам Асинадзути-Тэнадзути-но ками сказал: „Вы восьмижды очищенное сакэ сварите, а еще кругом ограду возведите, в той ограде восемь ворот откройте, у каждых ворот помост сплетите, на каждый тот помост бочонок для сакэ поместите, в каждый бочонок того восьмижды очищенного сакэ полным-полно налейте и ждите!“ – так сказал.

И вот когда в точности, как [он] сказал, все подготовили и ждать стали, тот Ямата-но ороти и верно, как сказано было, явился. Тут же в каждый бочонок по голове своей свесил и то сакэ выпил. Тут [он] опьянел, отвалился, растянулся и впал в сон.

Тогда бог Хая-Суса-но-о-но микото обнажил свой меч в десять пястей, что его опоясывал, и того Змея разрубил-разбросал, так что река Хи кровью вместо воды потекла. […]

И вот тогда тот бог Хая-Суса-но-о-но микото стал искать в стране Идзумо место, где бы мог построить [брачные] покои. Достигнув местности Суга, сказал: „В эту местность пришел я, и на сердце у меня легко“, – так сказав, там покои построил и [там] пребывал. Вот ту местность и называют теперь Суга.

Когда этот Великий Бог впервые построил покои в Суга, над местностью той облака встали-поднялись. Тут [он] изволил сложить песню. Та песня – вот она:

В Идзумо, где в восемь гряд облака встают,

Покои в восемь оград,

Чтобы укрыть жену,

Покои в восемь оград воздвиг [я],

Да, те покои в восемь оград!»[91]

Поэтому храм Яэгаки получил свое название от слов светлейшей песни и называется Храмом о Восьми оградах. Древние толкователи священных книг говорили, что и название Идзумо, означающее Земля, Откуда Приходят Облака, тоже взято из песни бога[92].

Часть 2

От Сакуса, деревеньки, где находится Яэгаки-дзиндзя, до южной окраины Мацуэ меньше одного ри. Однако туда ведут труднопроходимые тропы, слишком неровные и крутые для курумы. Самая длинная и неровная из трех в то же время наиболее интересна. Она восходит на холмы и спускается с них среди бамбуковых рощ и простых перелесков, потом змеей ползет по рисовым и ячменным полям и по плантациям индиго и женьшеня, где открываются прекрасные и причудливые виды. По пути попадается много заслуживающих внимания синтоистских храмов, например Такэути-дзиндзя, посвященный Такэути, преподобному министру императрицы Дзингу, которому сегодняшние мужчины молятся, прося даровать им здоровье и долгих лет жизни, или Окуса-но-мия, или Рокусё-дзиндзя – один из пяти самых великих храмов синто в Идзумо, или Манай-дзиндзя, святилище, посвященное Матери богов Идзанаги, где можно приобрести странные картинки, изображающие прародителей мира, или Обано-мия с алтарем Идзанами, который также называют Камоси-дзиндзя, то есть Душа Бога.

В храме Души Бога, где ежегодно проводится торжественный обряд передачи священного огнива великому кокудзо из Кицуки, можно увидеть любопытные вещи: рисовое зерно колоссальных размеров длиной более дюйма, сохранившееся с периода Камиё, когда побеги риса могли сравниться высотой с самыми высокими деревьями и приносили зерна, достойные богов; железный котел, в котором, по словам крестьян, спустился с небес первый кокудзо; циклопический торо, сложенный из камней столь огромных, что невозможно представить, как их вообще водрузили друг на друга; музыкальные камни Оба, при ударе звенящие, словно колокол. Существует предание, что их нельзя уносить дальше, чем на определенное расстояние. Говорят, что, когда даймё по имени Мацудайра приказал отнести один из камней в свой замок в Мацуэ, камень сделался настолько тяжелым, что тысяча человек не смогли перетащить его дальше моста Охаси. Его так и бросили у моста, и он лежит там, вросший в землю, по сей день.

Повсюду в Оба можно видеть много сэкирэй – так здесь зовут трясогузок. Этих птиц Идзанами и Идзанаги считали священными. Согласно легенде, боги научились у них искусству любви. Никто, даже самый жадный крестьянин, пальцем не тронет и не станет обижать этих птичек. Поэтому они не боятся ни людей, ни огородных пугал.

Бога Огородных Пугал зовут Сукуна-Бикона-но ками.

Часть 3

Дорога в Сакуса, по крайней мере, ее последняя миля, чрезвычайно узка и вымощена большими плоскими камнями, разложенными на земле с промежутками около одного фута как бесконечная череда островков. Ни между ними, ни рядом с ними невозможно пройти, не наступив на них, и от этого быстро одолевает усталость. Зато камни указывают правильный путь, что немаловажно в месте, где от главной дороги под немыслимыми углами расходятся пятьдесят троп, ведущих на рисовые поля. После того как плоские камни-вехи вывели тебя из лабиринта рисовых полей и бамбуковых рощ, ты начинаешь мысленно благодарить крестьян, проложивших путеводную тропу в таком месте. По пути в придорожных рощицах попадаются симпатичные старинные святилища, алтари с занятными резными драконами, львиными головами и потоками воды, изваянные целую эпоху назад из добротного дерева кэяки[93]. С годами оно приобрело цвет камня. Правда, глаза драконов и львов похищены, потому что они были сделаны из кристаллического кварца и никем не охранялись и потому что народ нынче в отличие от эпохи Мэйдзи больше не боится ни богов, ни стражей закона.

Сакуса – небольшая кучка фермерских домиков перед храмом Яэгаки, стоящим на опушке леса. Каменная тропа переходит в мостовую двора прямо перед его высокими некрашеными деревянными ториями. Между ториями и внутренним двором, в который ведут китайские ворота, растут старые величественные деревья и стоят монументы необычного вида. По обе стороны от больших ворот находятся алтарные места, прикрытые с двух сторон тяжелыми деревянными решетками. В каждой нише стоит мрачная фигура в полных доспехах с луком в руках и колчаном стрел на спине – дзуйцзин, или дух-стражник богов, хранитель ворот. Такие же стражи сурово стоят на посту почти у всех синтоистских храмов Идзумо за исключением Кицуки. Дзуйдзин, вероятно, имеют буддистское происхождение, но обзавелись синтоистской историей и синтоистскими именами[94]. Сначала, как мне сказали, существовал только один Дзуйдзин ками, которого звали Тоёкуси-ива-мато-но микото. Но со временем, вероятно, с художественной целью – бог и его имя были разделены на две части. Теперь тот, кто стоит слева, называется Тоё-ива-мато-но микото, а его спутник справа – Куси-ива-мато-но микото.

Перед воротами, с левой стороны, виден каменный монумент, на котором китайскими иероглифами начертано стихотворение хокку или стих из семнадцати слогов, сочиненный Тё-Уном: «Ко-ка-ра-си-я ка-ми-но-ми-юки-но яма-но-а-то».

Мой спутник перевел надпись следующим образом: «Там, где высокой кучей навалены мертвые листья, на холмах есть святое место, где обитают боги». По соседству стоят каменные фонари, каменные львы и еще один монумент – большая обтесанная пятиугольная плита, поставленная на попа, с записанными китайским письмом именами Дзи-дзин или Богов Земли, священных существ, предохраняющих от вреда почву: Уга-но-митама-но микото (Благородный Дух Пищи), Аматэрасу-о-ми ками, Она-мудзи-но ками, Какиясу-химэ-но ками, Сукуна-хико-на-но ками (Бог Огородных Пугал). Перед Благородным Духом Пищи сидит каменный лис.

Мия синтоистского храма довольно мала – она меньше, чем в большинстве соседних храмов, потускнела и покрылась вековой грязью. Однако помимо Кизуки это святилище одно из самых знаменитых в Идзумо. Главный алтарь, посвященный Сусано-о, Кусинада-химэ и их сыну, чье имя носит деревенька Сакуса, слева и справа окружают алтари поменьше. В одном из этих меньших мия якобы живет дух Асинадзути, отца Кусинада-химэ, а в другом живет дух ее матери Тэнадзути. Есть еще небольшой алтарь Богини Солнца. Эти алтари ничем не примечательны. Зато главный храм представляет собой редкостный интерес.

К серым от непогоды решеткам дверей святилища привязаны в виде узелков многие сотни полосок мягкой белой бумаги: на них ничего не написано, хотя каждая представляет собой сердечное пожелание и горячую молитву. Ведь ни одна молитва не бывает такой пылкой, как молитва любви. Также здесь висит множество маленьких бамбуковых трубок, обрезанных чуть ниже стыков, чтобы в них собиралась вода. Они попарно связаны между собой небольшой соломенной бечевкой, на которой они подвешены. В трубках хранятся подношения – морская вода, принесенная сюда с неблизкого расстояния. А на самих решетках висят, спутавшись с белой массой бумажных узелков, локоны девичьих волос – жертвы, принесенные во имя любви[95], а также многочисленные подношения из морских водорослей, тонких, как нити, и настолько почерневших от солнца, что даже с близкого расстояния их нелегко отличить от продолговатых отрезанных локонов. Вся деревянная отделка дверей и решеток покрыта крошечными вырезанными или написанными значками – именами паломников.

Мой спутник вдруг прочитывает вслух хорошо знакомое имя – Акира!

Если судить об эффективности молитв добрым синтоистским богам по оставленным отзывам прихожан, то у Акиры есть все основания надеяться на успех. По всему периметру фундамента святилища в землю воткнуто множество крошечных бумажных флажков причудливой формы (нобори), приклеенных к бамбуковым щепкам. Каждый из белых флажков – знамя победы и дань благодарности влюбленного[96]. Маленькие флажки, воткнутые в землю, можно найти почти возле всех великих синтоистских храмов Идзумо. В Кицуки их вообще невозможно сосчитать, как нельзя сосчитать все снежинки во время бурана.

В большинстве знаменитых мия Идзумо можно найти еще кое-что: ящичек с маленькими бамбуковыми палочками, прикрепленный к столбу перед дверью. Если сосчитать все палочки, обнаружится, что их количество составляет ровно одну тысячу. Палочки помогают паломникам, дающим обет богам совершить сэндо-майри, то есть вести отсчет. Досчитать все сэндо-майри до конца означает посетить храм тысячу раз. Однако это трудно сделать, и слишком занятые благочестивые прихожане идут с богами на компромисс – они выходят из святилища на один фут за ворота и возвращаются обратно тысячу раз, и все это в один день, а маленькие бамбуковые палочки просто помогают им не сбиться со счета.

Прежде чем посетить священную рощу за храмом, нужно увидеть еще одну знаменитую вещь – Священную Тама-цубаки или Драгоценную камелию Яэгаки. Она стоит на небольшом холме, укрепленном выступающей стеной, у края рисового поля рядом с домом жреца. Дерево обнесли оградой, а перед самой камелией установлены пожертвованные прихожанами каменные лампы. Оно очень старое, у него две вершины и два корневища, хотя стволы-близнецы срослись посередине. Необычная форма и долголетие, которым отличается камелия, как и все деревья этого вида, сделали ее объектом почитания как символ вечной супружеской любви и жилища богини Энмусуби-но ками, внимающей молитвам влюбленных.

С деревьями цубаки, однако, связано одно странное суеверие. По мнению некоторых людей, священное дерево Яэгаки – редкое исключение среди уродливых деревьев этого вида. Говорят, что деревья цубаки – это деревья-гоблины, разгуливающие по ночам. В саду одного самурая из Мацуэ было одно такое дерево, и оно так часто бродило ночью, что его пришлось срубить. Когда его рубили, оно ежилось и стонало, а из ствола при каждом ударе топора струей хлестала кровь.

Часть 4

В просторной резиденции каннуси продаются весьма любопытные офуда и о-мамори, священные талисманы и амулеты Яэгаки, а также картины, изображающие Такэхая-суса-но-во-но микото и его невесту Кусинада-химэ в окружении частокола из облаков. На картинках также отпечатана величественная песня, по которой храм получил свое название: «Я кумо тацу Идзумо я-хэ-гаки». Существует довольно широкое разнообразие о-мамори, но, безусловно, наиболее интересной является та, что имеет надпись «Идзумо-яэгаки-дзиндзя-эн-мусуби-он-хина» («Благородная хина храма Яэгаки в Идзумо, дарующая брачный союз»). Эту продолговатую сложенную бумагу с китайскими иероглифами и печатью храма приобретают только влюбленные. Считается, что она гарантирует желанный брак. В нее вложены две самые крохотные, какие только можно себе представить, кукольные фигурки (хина), изображающие супружескую пару в старинных костюмах, – муж прижимает жену к своей груди одной рукой в длинном рукаве. Тот, кто приобретет эту мамори, обязан, если ему или ей удастся вступить в брак с любимым человеком, вернуть ее в храм. Как уже говорилось, амулет всего лишь гарантирует заключение брака. Что будет потом – за это он не отвечает. Тот, кто желает вечной любви, должен приобрести другой мамори с надписью «Ренри-тама-цубаки-айкё-гоки-то-он-мамори» («Благородный амулет благородной молитвы, разжигающей пламя любви драгоценного дерева брака, цубаки»). Этот амулет призван поддерживать постоянный накал любовных чувств и содержит один листок камелии с двумя стволами, о которой говорилось выше. Существуют также небольшие амулеты для возбуждения любви и амулеты для изгнания болезней, но они не обладают особыми характеристиками, на которых стоило бы останавливаться.

После этого мы переходим в священную рощу Окуно-ин или рощу Мистических Теней Яэгаки.

Часть 5

Эта древняя роща настолько густа, что, когда ты впервые попадаешь с солнца в тень, все вокруг кажется черным. Она состоит из гигантских кедров и сосен, перемешанных с бамбуком, цубаки (Camellia Japonica) и сакаки, священными, мистическими деревьями синтоистов. Полумрак создает в основном высокий бамбук. Почти во всех священных рощах бамбук густо растет между деревьями, и его похожая на перья листва, заполняя все промежутки между тяжелыми кронами, полностью блокирует солнечный свет. В бамбуковой роще, даже если в ней нет других деревьев, всегда царит глубокий полумрак.

Когда глаза привыкают к сумеркам, между деревьями угадывается тропа, полностью заросшая мхом, – бархатная, мягкая, превосходного сочного оттенка. В прошлом все паломники, прежде чем ступить на эту тропу, были обязаны снимать обувь, и такой природный ковер служил усладой для уставших ног. Через минуту ты замечаешь, что стволы многих могучих деревьев до высоты шесть-семь футов обернуты толстыми тростниковыми циновками и что в некоторых из них проделаны отверстия. Все исполины рощи имеют священный статус. Циновками они обернуты для того, чтобы паломники не отщипывали с них кору, якобы обладающую волшебными свойствами. Однако многие излишне рьяные и не очень честные прихожане, не колеблясь, проделывают дырки в циновках, чтобы все-таки добраться до коры. Третий интересный факт, который ты замечаешь, – иероглифы, которыми расписаны стволы высокого бамбука, представляющие собой пожелания любовников и имена их зазноб. В растительном мире не найти поверхности более удобной для того, чтобы написать на ней имя возлюбленной, чем отполированный ствол бамбука. Каждая надпись, поначалу лишь слегка процарапанная, со временем по мере роста бамбука темнеет и увеличивается в размерах, никогда не исчезая. Заросшая мхом тропинка спускается к небольшому, но хорошо известному в Идзумо пруду, расположенному в самой середине рощи. В нем плавают множество имори, тритонов с красными животиками около пяти дюймов в длину. Здесь тень гуще всего, и стволы бамбука особенно густо исписаны именами любимых. Считается, что плоть тритонов из священного пруда Яэгаки усиливает половое чувство, поэтому тельца этих созданий сжигали, превращая в пепел, из которого потом делали любовное снадобье. Об этом сложена небольшая японская песенка: «Хорэ-гусури кока нива найка то имори ни тоэба, юби-во марумэтэ корэ бакари»[97].

Вода очень прозрачная, тритонов в пруду великое множество. У влюбленных есть обычай мастерить маленькие лодочки из бумаги и, вложив в них один рин, пускать по пруду. Когда бумага намокает, лодочка под тяжестью монеты идет на дно, где благодаря чистоте воды ее можно видеть так же отчетливо, как на поверхности пруда. Если тритоны приближаются к ней и тычутся в нее носом, влюбленные считают, что боги гарантируют им счастливую участь. Но если тритоны держатся поодаль, это недобрый знак. Я заметил, что одна бедная лодочка никак не желает тонуть. Она застряла в недосягаемой части пруда, где у кромки воды деревья поднимаются сплошной стеной, зацепившись за низкие ветви. Запустивший ее влюбленный юноша, должно быть, ушел с тяжелым сердцем.

Рядом с прудом, ближе к тропе, растут кусты камелии. Кончики их ветвей связаны по двое полосками белой бумаги. Это кусты-оракулы. Настоящий влюбленный должен суметь нагнуть две ветки и соединить их, плотно повязав бумажной полоской, причем сделать все это одной рукой. Если получилось, его ждет большая удача. На кусочках бумаги ничего не пишут.

Зато на бамбуке столько надписей, что их хватит на час осмотра невзирая на москитов. Большинство имен – это ёби-на, прекрасные прозвища девушек, но попадаются также мужские имена – дзицумё[98], но, как ни странно, мужское и женское имя никогда не пишут рядом друг с другом. Судя по этим уликам, любовники в Японии или, по крайней мере, в Идзумо еще более скрытны, чем влюбленные пары на Западе. Юноша никогда не напишет свое дзицумё и ёби-на своей возлюбленной рядом и очень редко добавляет свою фамилию – мёдзи. Вырезая дзицумё, влюбленный довольствуется тем, что шепчет ёби-на своей любимой богам и бамбуковой роще. А если вырезает на коре ее имя, то лишь вскользь упоминает себя и свой возраст, как, например, в этой трогательной надписи: «Таката-Токи-то-эн-мусаби-негаймас. Дзю-хассаи-но-отоко»[99].

Этот влюбленный парень отважился написать полное имя своей девушки, однако такой случай, насколько я могу судить, довольно редок. Другие пишут лишь ёби-на своих чаровниц. Уважительный префикс «о» и уважительный суффикс «сан» неуместны в интимном языке любви. Вы не найдете здесь О-Хару-сан, О-Кин-сан, О-Такэ-сан или О-Кику-сан, зато найдете массу Хару, Кин, Такэ и Кику. Девушкам, разумеется, не приходит в голову писать имена своих воздыхателей. Зато здесь много нэймё – артистических псевдонимов, имен озорных гейш, поклонниц Кота Удачи Манэки-нэко, фривольно написанных ими самими: Ракуё, Аса, Вакаи, Аикити, Котабуки, Кохати, Кохана, Тамакити, Кацуко, Акакити, Ханакити, Кацукити, Тиёэ, Тиёцуру – Удача и Счастье, Счастливая Заря, Молодость, Наилучшая Любовь, Долгие Годы, Дитя Цветов, Жемчужина Удачи, Дитя Удачи, Радостный Рассвет, Цветок Блаженства, Славный Триумф и даже Аист, Живущий Тысячу Лет. Горе тому, кто позарится на Цветок Блаженства, и он еще не раз пожалеет, что не умер, если свяжется с Аистом, Живущим Тысячу Лет. Некто в возрасте двадцати трех лет был очарован юной Вакагуса, чье имя означает Весенняя Трава. Дорогой мальчик, если Вакагуса ответит тебе взаимностью, тебя, возможно, постигнет большая беда, намного худшая, чем любовь к этой девушке. Потому что вам обоим придется писать прекрасные письма друзьям, пить яд и встречать смерть в объятиях друг друга, бормоча пожелание упокоиться вдвоем на цветке лотоса в раю: «Хасу но ха уэ ни ойтэ масу» – «Лучше молитесь богам, чтобы они избавили вас от наважденья любви». – «Тэ ни тору на. Яхари но ни окэ Гэнгэбана»[100].

А вот еще одна надпись, оставленная влюбленным. На английском! Кому пришло в голову, что боги понимают английский? Наверняка какому-нибудь студенту, из чистой застенчивости начертавшему тайну своей души на моем родном языке, не допуская мысли, что ее кто-то когда-то сможет прочитать. «Я хочу тебя, Хару!» И написано это не единожды, нет, а пять раз без всякого вступления. Юноша молился в этой старой роще в древней земле Идзумо самым древним богам на английском языке! Как видно, робкий влюбленный решил положиться на терпение богов. Насколько же огромным должно быть терпение Такэхая-сусано-о но микото с его ржавым десятисаженным мечом, опоясывающим благородные чресла.

Глава пятнадцатая

Кицунэ

Часть 1

На каждой тенистой тропинке и в каждой древней роще, почти на каждой вершине холма и на окраине каждой деревни, путешествуя по стране Хондо, ты можешь увидеть небольшое синтоистское святилище, перед которым или по обе стороны которого сидят друг напротив друга каменные фигуры лисиц. Их может быть и пара, и дюжина, и два десятка, и несколько сотен. В последнем случае большинство скульптур обычно очень маленькие. Во многих крупных городах можно увидеть во дворе какой-нибудь большой мия целые полчища каменных лисиц самых разных размеров – от игрушечных статуэток высотой в несколько дюймов до колоссов, чьи пьедесталы нависают над головой прихожан. Все лисы сидят вокруг храма в несколько ярусов. Эти святилища, как всем известно, посвящены Инари, Богу Риса. Изъездив Японию вдоль и поперек, ты осознаешь, что всякий раз, когда ты тщишься вспомнить какое-нибудь место, где ты побывал, из укромного уголка твоей памяти появляется пара серо-зеленых каменных лисиц с отбитыми носами. В моих собственных воспоминаниях о путешествиях по Японии эти фигуры стали частью привычного, живописного ландшафта.

В окрестностях столицы и самого Токио, а иногда на кладбищах, можно увидеть прекрасные, стилизованные фигуры лисиц, элегантных, как гончие собаки. Продолговатые глаза сделаны из зеленого или серого кварца либо из какого-нибудь другого прозрачного материала. Скульптуры оставляют яркое впечатление благодаря своей связи с мифами. Фигуры лис, установленные внутри помещений, намного менее художественны. В Идзумо наружные каменные изваяния выглядят особенно примитивно. В провинции богов существует удивительное разнообразие лисьих скульптур – комичных, причудливых, гротескных, грозных, но по большей части очень грубо высеченных. Однако я не могу назвать их по этой причине менее интересными. Работы скульптора из Токайдо следуют общепринятым художественным представлениям о легком изяществе и призрачности. Деревенские лисы на разный лад отражают личные пристрастия своих создателей. У каждой свой норов – капризный, апатичный, любознательный, угрюмый, шутливый, ироничный. Лисы наблюдают, дремлют, щурятся, подмигивают, усмехаются, ждут с затаенной улыбкой, прислушиваются, прижав уши, с открытой или закрытой пастью. Все они на удивление индивидуальны, и в облике большинства, даже тех, у кого отбиты носы, сквозит насмешка. Кроме того, старые деревенские лисы обладают определенными природными достоинствами, которыми не могут похвастаться их современные токийские сородичи. Пока они сидели на своих пьедесталах, внимая череде веков и посмеиваясь над человечеством, время одарило их разнообразными пятнистыми шубками красивых мягких тонов. Спины покрыты тончайшим зеленым бархатом старых мхов, конечности – пятнами, а кончики хвостов – мертвенным золотом или серебром нежной грибковой поросли. Они обитают в самых живописных местах – высоких тенистых рощах, в зеленом полумраке над безмолвным алтарем с каменными фонарями и львами, где поет угуису, и обычно бывают настолько замшелыми, что кажется, они, словно грибы, выросли прямо из земли.

Я никак не мог взять в толк, почему у девяти из десяти лис отбиты носы. Главная дорога города Мацуэ, должно быть, вымощена на всем своем протяжении носами покалеченных лисиц Идзумо. Мой знакомый односложно ответил на мой недоуменный вопрос: кодомо – дети.

Часть 2

Инари, имя Бога Лисиц, кроме того, можно перевести как «мера риса». Однако древнее название этого бога – это Благородный Дух Пищи, а в «Кодзики» он фигурирует как Ука-но-митама-но микото[101]. Имя, указывающее на его связь с культом лисы Микэцу-но ками или Богом Трех Лисиц, Инари приобрел относительно недавно. Идея лисы как сверхъестественного существа появилась в Японии не раньше X или XI века. И хотя алтарь этого божества со статуями лис можно найти во дворе почти всех крупных синтоистских храмов, следует заметить, что на огромных территориях старейших японских храмов синто в Кицуки вы не обнаружите ни одной статуи лисицы. А в виде бородача верхом на белой лисе Инари изображается только в современном искусстве, например художником Тоёкуни[102].

Инари поклоняются не только как Богу Риса. Вообще-то разновидностей Инари существует много, точно так же в Древней Греции существовало много разновидностей таких богов, как Гермес, Зевс, Афина или Посейдон. Один образ создавался учеными жрецами и совершенно другой – воображением простых людей. Существование разных образов Инари объясняется его разнообразными свойствами. Например, в Мацуэ есть Камия-сан-но-Инари-сан, Бог Кашля и Простуды – очень распространенного и на удивление тяжело протекающего в районе Идзумо недуга. У него есть храм в Камати, где ему поклоняются под грубым именем Казэ-но ками и более вежливым Камия-сан-но-Инари. Люди, излечившиеся после молитвы от кашля и простуды, в знак благодарности приносят в храм тофу.

В Оба есть свой Инари, тоже имеющий солидную репутацию. К стене святилища прикреплен ларь со множеством маленьких глиняных лисичек. Молящийся паломник опускает такую лисичку в рукав и уносит ее домой. Он обязан ухаживать за ней и чтить ее до тех пор, пока его просьба не будет выполнена. После этого лисицу следует вернуть в храм, положить обратно в ларь и, если на то есть средства, сделать храму небольшой подарок.

Инари нередко поклоняются как целителю и еще чаще как божеству, приносящему богатство. (Возможно, потому что богатство в Древней Японии измерялось в коку риса.) По этой причине лисиц часто изображают с ключами в зубах. Будучи божеством достатка, в некоторых районах Японии Инари стал особым любимцем девушек из сословия дзёро. Например, в окрестностях Ёсивары в Йокогаме есть еще один достойный посещения храм Инари. Дорога к нему ведет под аркадой, состоящей из нескольких торий. Все они разной высоты, но чем ближе к храму, тем они ниже и ближе друг к другу. Перед каждыми воротами-ториями сидит пара странных лисиц – одна слева, другая справа. Первая пара размером напоминает гончих, вторая уже намного меньше, и так далее по мере убывания высоты торий. У основания деревянной лестницы храма сидит пара элегантных лисиц, высеченных из серого камня, с повязанными на шею красными платками. На самих ступенях разместились белые деревянные лисы – по одной с каждого края. Каждая следующая пара меньше предыдущей, а у порога на голубых постаментах сидят две совсем маленькие лисы высотой не больше трех дюймов. Кончики хвостов позолочены. Если заглянуть в храм, то слева можно увидеть длинный стол с тысячью крохотных статуэток лисиц еще меньше тех, что сидят у дверей. У всех безыскусные белые хвосты. Кстати, скульптуры самого Инари в храме нет. Я до сих пор не видел ни одной скульптуры Инари ни в одном из посвященных этому богу храмов. На алтаре красуется обычный символ синтоизма, а перед ним, напротив порога, стоит фонарь со стеклянными боками и деревянным основанием, утыканным гвоздями для прикрепления купленных паломниками свечей[103].

Время от времени, если внимательно наблюдать, можно увидеть, как красивая девушка с ярко накрашенными губами и одетая в старинный костюм, который не станет носить ни одна незамужняя девица или жена, подходит к лестнице, бросает монету в сундук для сбора денег у дверей и восклицает: «О-росоку!», что означает «достопочтенная свеча». Из внутренних покоев немедленно выходит старик с зажженной свечой, насаживает ее на гвоздь, торчащий из основания фонаря, и уходит назад. Покупка свечи всегда сопровождается тайными молитвами об удаче. Но этому Инари поклоняются не только девушки из сословия дзёро.

Цветные платки на лисьих шеях тоже подарены прихожанами.

Часть 3

Статуй лисиц в Идзумо, по-видимому, больше, чем в других провинциях, и они, если брать во внимание основную массу крестьян, олицетворяют не только Бога Риса. Прежнюю концепцию Бога Рисовых Полей в низших сословиях заслонил и почти полностью подменил собой странный культ лисы, практически чуждый духу чистого синтоизма. Почитание слуги бога вытеснило поклонение самому богу. Поначалу Лис считался священным для Инари не более, чем черепаха считалась священным животным для Компира, олень для великого бога из Касуга, крыса для Дайкоку, рыба Тай для Эбису, белый змей для Бэнтэн или сколопендра для Бисямон, Бога Войны. Однако в течение нескольких веков лисица узурпировала божественный статус. Каменные изваяния лис не единственное свидетельство этого культа. В задней части практически любого храма Инари на высоте одного-двух футов над землей можно обнаружить совершенно круглое отверстие диаметром около восьми дюймов. В большинстве случаев его можно в любую минуту прикрыть специальной задвижкой. Отверстие представляет собой вход в «лисью нору». Если он открыт, то, заглянув внутрь, можно увидеть тофу и другие лакомства, которые якобы нравятся лисам. Там же лежат рисовые зерна, рассыпанные на деревянных выступах рядом с отверстием или непосредственно на его краю. Крестьяне приходят к «норе», хлопают в ладоши, произносят молитву и глотают одно или пару таких рисовых зерен, чтобы излечиться или уберечься от болезни. Лис, для которого проделан ход, – невидимка, призрак, которого крестьяне уважительно называют О-Кицунэ-сан. Говорят, в те редкие моменты, когда он становится видимым, шкура его бела, как снег.

Согласно некоторым сведениям, существует несколько видов лисов-призраков. Другие говорят, что видов только два – Инари (О-Кицунэ-сан) и дикие лисы (кицунэ). Третьи подразделяют лис на высших и низших, причисляя к высшим и обладающим сверхъестественными способностями лисам Бякко, Кокко, Дзэнко и Рэйко. Четвертые делят лис на три вида – полевого лиса, человеколиса и лиса Инари. Однако многие путают полевых или диких лисиц с человеколисами, в то время как другие считают, что Инари и человеколис одно и то же существо. Никто не в состоянии разобраться в путанице этих представлений, существующей прежде всего в крестьянских умах. Кроме того, поверья варьируются от округа к округу. Прожив четырнадцать месяцев в Идзумо, где лисьи суеверия особенно сильны и носят свои неповторимые черты, я сделал следующие обобщения.

Все лисы обладают магической силой. Лисы бывают добрые и злые. Лис Инари хороший, плохие лисы его боятся. Наихудший лис – это Нинко или Хито-кицунэ (человеколис), способный вселяться в человека как демон. Он не больше куницы и похож на нее формой тела, хотя хвост у него такой же, как у других лисиц. Нинко видим только тем людям, к кому он привязался. Этот лис любит поселяться в человеческом жилище; тех, кто его кормит и ухаживает за ним, он делает богатыми. Нинко следит за тем, чтобы рисовым полям всегда хватало воды, а в котле не переводился рис. Но, если его обидеть, он принесет горе в дом и гибель урожая. Дикий лис (Ногицунэ) тоже злой. Он иногда вселяется в людей, но в первую очередь он любит колдовать и наводить морок. Ногицунэ способен принимать любой облик и становиться невидимкой, однако собаки всегда его чуют, поэтому он очень их боится. А еще, когда лис принимает другой облик, то на поверхности воды, если он к ней подойдет, можно заметить его настоящую тень. Крестьяне убивают таких лисиц, но убийца рискует быть околдованным родней лиса либо ки, призраком самого убитого. Однако, если съесть мясо убитого лиса, никакие лисьи чары уже не подействуют. Ногицунэ тоже захаживает в дома людей. Большинство семей держат у себя только маленьких лис Нинко, но временами оба вида уживаются вместе под одной крышей. Некоторые говорят, что, если Ногицунэ проживет сто лет, он становится полностью белым и достигает звания Инари.

Эти поверья содержат в себе любопытное противоречие. Определить корни суеверий, связанных с лисами, очень трудно, и не только потому, что единства мнений нет среди самих верующих, но и по причине разнообразия элементов, из которых сложилась эта вера. Легенда родилась в Китае[104]. Попав в Японию, она странным образом смешалась с поклонением синтоистскому божеству, а потом была дополнена и преобразована за счет буддийских концепций магии и чародейства. В отношении простых людей будет, вероятно, справедливым сказать, что они поклоняются лисам главным образом потому, что боятся их. Крестьяне по сей день благоговеют перед тем, что нагоняет на них страх.

Часть 4

Я сомневаюсь, что народные представления о различных видах лис, а также о различии между лисом Инари и демонической лисой когда-либо были более твердыми, чем сейчас. Исключение, возможно, составляют лишь старые книги. Существует письмо Хидэёси Богу Лис, из чего можно сделать вывод о существовании лиса Инари и лиса-демона еще во времена правления великого тайко. Письмо хранится в Наре, в буддистском храме Тодайдзи:

«Киото, семнадцатый день третьего месяца.

Кому: Даймёдзин Инари

Мой господин, я имею честь сообщить вам, что один из лисов под вашим началом околдовал одну из моих служанок, причинив ей и другим людям множество неприятностей. Я прошу вас навести справки, постараться выяснить причину такого поведения вашего подопечного и сообщить мне о результатах.

Если выяснится, что у лиса не было достаточных оснований для такого поведения, вы должны немедленно его задержать и наказать. Если вы не решитесь принять меры, я прикажу истребить всех лисиц в своих владениях.

Любые другие подробности, связанные с этим происшествием, которые вы пожелаете узнать, можно получить от верховного жреца Ёсиды.

Приношу извинения за несовершенство моего письма. Имею честь быть вашим покорным слугой, тайко Хидэёси»[105].

В разных местах, безусловно, существовали некоторые различия, обусловленные поклонением Инари со стороны военной касты. Среди самураев Идзумо Бог Риса по понятным причинам был очень популярен. В саду практически любой старой резиденции сидзоку в Мацуэ по сей день можно найти небольшое святилище Даймёдзин Инари с сидящими перед ним маленькими каменными лисицами. В представлении низших классов все самурайские семьи держали у себя лисиц. Но лисы самураев никому не внушали страха. Они считались добрыми лисами, и суеверие, связанное с Нинко или Хито-кицунэ в феодальную эпоху, похоже, не затронуло ни одну самурайскую семью из Мацуэ. И только после того, как военная каста была упразднена, а ее название было заменено на сидзоку[106], что равносильно обычному дворянину, некоторые семьи стали жертвами суеверия из-за браков с тёнин или выходцами из торгового сословия, в чьей среде это поверье всегда имело большой вес.

Крестьяне считали даймё Мацудайра из Идзумо самым крупным владельцем лис. Считалось, что один из даймё использовал лис в качестве гонцов, отправляя их в Токио (следует заметить, что лиса, согласно народному поверью, способна добраться из Йокогамы в Лондон всего за несколько часов). В Мацуэ существует история о том, как неподалеку от Токио попала в капкан лиса[107], у которой к шее было прикреплено письмо, написанное принцем Идзумо в то же утро. Сельские жители считают ярким доказательством преданности Мацудайра лисицам, а не Инари, большой храм на территории замка, О-Сирояма-но Инари-сама, рядом с которым установлены несколько тысяч каменных лисиц.

Однако в настоящее время различия между видами этой потусторонней зоологии, где каждый вид перетекает в другой, уже невозможно отследить, как невозможно выделить ки или душу лисицы и благородный дух пищи из той кучи-малы, в которой оба они безнадежно смешались под именем Инари благодаря туманным представлениям поклоняющихся им крестьян. Древняя синтоистская мифология довольно внятно говорит о благородном духе пищи и полностью обходит молчанием лисиц. Но крестьяне Идзумо, как и крестьяне католической Европы, – большие мастера сочинять свои собственные мифы. Если их спросить, молятся ли они Инари как злому или как доброму божеству, они ответят, что Инари – добрый бог, и что лисы Инари тоже добрые. Они расскажут вам о белых и темных лисах, о лисах, которых следует почитать, и о тех, кого следует истреблять, о доброй лисе, кричащей «кон-кон», и о злой лисе, кричащей «кай-кай». Крестьянин, одержимый лисой, кричит: «Я Инари, Тамабуси-но Инари!» – или «я Инари, но не такой Инари».

Часть 5

Лисы-гоблины, которых боятся в Идзумо, имеют три дурные привычки. Первая – обманывать людей с помощью колдовских чар из чувства мести либо из чистого озорства. Вторая – поселиться в качестве приживала в чьей-нибудь семье и наводить ужас на соседей. Третья и худшая – вселяться в людей, заставляя их страдать демонической одержимостью, доводя их до сумасшествия. Эту напасть называют кицунэ-цуки.

Наиболее излюбленная личина лисицы, которую она принимает, чтобы дурачить людей, – это образ прекрасной женщины, и гораздо реже – красивого юноши (если нужно заморочить голову представительнице противоположного пола). Историям о коварстве женщин-лисиц несть числа. Поэтому роковую женщину такого рода, что подчиняет себе мужчин и обирает их до нитки, в народе называют кицунэ, что считается смертельным оскорблением.

Многие утверждают, что лиса на самом деле не принимает человеческое обличье, она лишь заставляет человека поверить в это, используя волшебный магнетизм или окружая его коконом магии.

Лиса не всегда принимает облик женщины со злым умыслом. Существует несколько рассказов и одна прелестная пьеса о том, как лисица, превратившись в прекрасную женщину, вышла замуж за одного мужчину и родила ему детей – все это в благодарность за оказанную услугу. Семейное счастье омрачали лишь некоторые диковатые повадки потомства. Для достижения дьявольской цели образ женщины не всегда самый подходящий способ. Есть мужчины, которые не поддаются на женские чары. Однако лиса всегда найдет, кем прикинуться. Лисьему выбору личин позавидовал бы сам Протей. Кроме того, лиса умеет заставить человека видеть, слышать и воображать то, что она хочет ему внушить. Она способна выводить человека из времени и пространства, знать прошлое и будущее. Проникновение в Японию западной мысли не лишило лис авторитета. Разве не заставили лисы несколько лет назад курсировать поезда-призраки по железной дороге Токайдо, совершенно обескуражив и напугав инженеров железнодорожной компании? И все же, как и все гоблины, лисы-оборотни предпочитают обитать в уединенных местах. По ночам они зажигают странные, призрачные огни[108], напоминающие свет фонарей, мелькающие по соседству с опасными местами. Чтобы защититься от наваждения, необходимо сложить ладони определенным образом, оставив ромбовидный зазор между соединенными пальцами. Потушить колдовские огни можно, просто дунув в промежуток между ладонями в направлении света и пробормотав специальное буддийское заклинание.

Однако лисы проявляют свои озорные способности не только по ночам. Им под силу даже в полдень направить человека в такое место, где его ждет верная гибель, напугать его, явив какое-нибудь жуткое видение, или внушить ему, что началось землетрясение. Как следствие, старомодные крестьяне при виде чего-либо странного не сразу верят своим глазам. Наиболее интересным и ценным свидетелем мощнейшего извержения Бандай-сан в 1888 году, разнесшего вулкан на куски, опустошившего территорию площадью двадцать семь квадратных миль, уничтожившего леса, изменившего течение рек и похоронившего десятки деревень вместе с их жителями, был старый крестьянин, наблюдавший за катаклизмом с соседней вершины с такой невозмутимостью, словно смотрел пьесу в театре. На его глазах черный столб пепла и пара поднялся на высоту двадцати тысяч футов и зонтиком повис над пиком, заслонив солнце. Затем крестьянина окатил странный дождь, который был горячее воды в ванной. Потом все потемнело, гора под ним зашаталась до основания, раздался треск грома, настолько мощный, что, казалось, наступил конец света. Но крестьянин сохранял спокойствие до самого конца. Он мысленно приказал себе не бояться, решив, что все увиденное и услышанное – наваждение, посланное коварной лисой.

Часть 6

Те, в кого вселилась лиса, впадают в странное безумие. Иногда они с криками голыми бегают по улице или падают на землю, пуская изо рта пену и тявкая, как лисица. В какой-нибудь части тела одержимого вдруг появляется подвижный желвак, живущий отдельной жизнью. Если ткнуть его иголкой, он немедленно переходит в другое место. Нет такой сильной хватки, из которой бы он не выскользнул. Одержимые также иногда приобретают способность писать и говорить на языках, о которых они не имели понятия. Они едят исключительно пищу, привлекающую лис, – тофу, абурагэ[109], адзукимэси[110] и так далее, причем едят много, из чего другие делают вывод, что голодны не сами одержимые, а вселившиеся в них лисы.

Нередко бывает, что родственники жестоко обходятся с жертвами лисьего колдовства, их кожу прижигают, их бьют в надежде, что такие действия изгонят лиса. К ним зовут заклинателя – хоин[111] или ямабуси. Заклинатель вступает в спор с лисой, говорящей устами одержимого. Когда доводы религии о порочности привычки вселяться в людей заставляют лису умолкнуть, ее обычно удается убедить покинуть жертву, пообещав хорошо кормить тофу и другой едой. Еду необходимо немедленно доставить в тот храм, куда поступит служить лиса. Ведь лисица, вселившаяся в человека, обычно считает себя слугой определенного Инари и даже называет себя богом.

Когда лиса оставляет одержимого в покое, тот падает без чувств и долго пребывает в прострации. Также существует поверье, что, человек, освободившийся от лисьего морока, не сможет даже смотреть на тофу, абурагэ, адзукимэси и другие любимые лакомства лис.

Часть 7

Считается, что человеколиса (Хито-кицунэ) невозможно увидеть. Но когда он подходит к спокойному водоему, его тень отражается на поверхности воды. Поэтому есть поверье, что владельцы лис избегают близости рек и прудов.

Как уже упоминалось, невидимый лис жмется к людям. Подобно японской прислуге он живет в доме хозяина. Но если дочь из такой семьи выходит замуж, лис не только переходит вслед за невестой в новый дом, но и распространяет свои чары на всех членов семьи ее мужа. Каждый лис якобы имеет свое собственное семейство из семидесяти пяти членов – ни больше ни меньше, и всех их необходимо кормить. Хотя, как и все призраки, каждый такой лис по отдельности ест очень мало, содержание такой оравы нахлебников обходится недешево. Владельцы (кицунэ-моти) должны кормить прирученных лис в установленное время, все семьдесят пять членов лисьего семейства всегда получают еду первыми. Как только рис, варившийся в кама (большой железный котел), достигает готовности, кицунэ-моти громко стучит по боку котла и снимает крышку. Лисы проникают в комнату сквозь пол. Хотя их трапеза невидима человеческому глазу и не слышна человеческому уху, количество риса медленно уменьшается. Поэтому бедняки боятся заводить лисиц.

При этом расходы на кормежку далеко не худшее зло, связанное с их содержанием. У лисиц нет четкого морального кодекса, и они не раз доказывали, что на их услуги нельзя полагаться. Они могут принести процветание в дом, но, если на семью вопреки всем стараниям семидесяти пяти невидимых слуг свалится какая-нибудь нешуточная беда, лисы могут внезапно разбежаться, прихватив с собой все ценное. На самом деле все подарки, которые лисы делают своим хозяевам, украдены у других людей. Поэтому содержание лисиц считается крайне неблаговидным занятием. К тому же лисы угрожают миру в общине. Будучи гоблинами, лишенными человеческих эмоций, они не обращают внимания на условности. Лис может украсть у соседа кошелек и оставить его на пороге у хозяина дома, где он живет. Если сосед проснется первым и увидит свой кошелек, скандала не избежать.

Еще одна дурная привычка лис – прилюдно повторять услышанное по секрету, что создает нежелательные раздоры. Например, лиса, примкнувшая к семье Кобаяси-сан, может услышать нелестные отзывы хозяина о соседе Накаяма-сан, которого он втайне недолюбливает. Чересчур рьяная лиса прибежит к дому Накаяма-сан, вселится в него и начнет донимать, приговаривая: «Я слуга Кобаяси-сан, которому ты причинил такое-то зло. Я буду тебя истязать, пока он не прикажет оставить тебя в покое».

Но хуже всего владельцу лис приходится, когда те вдруг рассердятся на одного из членов его семьи. Разумеется, лис может быть хорошим другом и принести богатство в дом, где его приручили. Но лис не человек и не руководствуется человеческими побуждениями и эмоциями, он гоблин, а прогневать гоблина каким-нибудь пустяком проще простого. Лиса в любой момент может на что-то обидеться без явной причины, и предсказать последствия такой обиды не представляется возможным, ибо она обладает бесконечной инстинктивной мудростью, а также тэн-ни-цун (всеслышащим ухом), та-син-цун (знанием самых тайных чужих мыслей), сиюки-мэй-цун (знанием прошлого), дзин-киян-цун (знанием всеобщего настоящего) и способностью к трансформации и превращениям[112].

Часть 8

По всем этим и многим другим причинам люди чураются тех, в ком подозревают любителей лис. О браке с членом семьи, в которой хозяйничают лисы, не может быть и речи. Многие красивые, состоятельные девушки в Идзумо не могут найти себе жениха из-за слухов, что в их семьях завелись лисицы. Как правило, девушки Идзумо предпочитают не вступать в брак за пределами своей провинции. Но дочерям кицунэ-моти приходится либо выходить замуж за человека из другой семьи, владеющей лисами, либо искать супруга в другой провинции. Богатые семьи, содержащие лис, без особых затруднений выдают своих дочерей замуж одним из этих двух способов, однако хорошие девушки из более бедных семей по вине предрассудка нередко остаются незамужними. Так происходит не из-за нехватки молодых людей, закончивших государственную школу и не верящих в козни лис, готовых полюбить и взять замуж такую девушку. Так происходит в связи с тем, что народное суеверие в сельских районах могут позволить себе проигнорировать только очень богатые люди. Последствия пренебрежения к традициям придется терпеть не только мужу, но всей его семье и всем другим связанным с ним семьям. От таких последствий нелегко отмахнуться.

Среди людей, подозреваемых в содержании лис, есть и такие, кто ловко извлекает выгоду из суеверий. Сельские жители, как правило, боятся чем-то оскорбить кицунэ-моти, опасаясь, что тот пришлет невидимых слуг и те вселятся в душу обидчика. Как следствие, некоторые кицунэ-моти приобрели большую власть в своих общинах. Например, в городе Янаго живет один зажиточный тёнин, чья воля практически исполняется как закон и кому никто никогда не перечит. Он фактически превратился в местного правителя и накопил немалое богатство, а все потому, что его считают владельцем лис.

Борцы как сословие хвастают тем, что лисы не могут в них вселиться, поэтому им нет дела до кицунэ-моти и их слуг-призраков. Считается, что мужчинам, обладающим большой физической силой, нипочем происки гоблинов. Иногда цитируют слова одной из лис: «Я хотела войти в твоего брата, но он слишком силен для меня. Тогда я вошла в тебя, потому что мне нужно было отомстить кое-кому из твоей семьи».

Часть 9

Кстати, вера в лис затрагивает не только людей, но и собственность. Она влияет на цену домов в Идзумо настолько, что их стоимость разнится на сотни тысяч иен.

Земельный участок, принадлежащий семье, подозреваемой в содержании лис, невозможно продать по высокой цене. Люди боятся его покупать, потому что лисы могут разорить нового владельца. Хуже всего дело с поиском покупателя обстоит в гористых районах, где земля поделена на террасы под рисовые поля. Главная потребность таких земель заключается в орошении, которое приходится организовывать с помощью сотни хитроумных приспособлений, постоянно преодолевая трудности. В некоторые периоды года воду становится невероятно трудно доставать, из-за этого крестьяне даже вступают в стычки. На территории, где водятся лисы, люди боятся, что те направят воду с одного поля на другое или из вредности проделают прорехи в дамбе и погубят урожай.

Пройдох, использующих суеверия для собственной выгоды, тоже хватает. Один господин из Мацуэ, хороший агроном современной выучки, пятнадцать лет назад воспользовался страхами перед лисицами и скупил обширные угодья на востоке Идзумо, на которые никто больше не претендовал. Стоимость земли с тех пор выросла в шесть раз, вдобавок благодаря новой системе ирригации она стала плодородной. Продав ее сегодня, владелец сорвал бы невероятный куш. Успех и тот факт, что новый хозяин земли был государственным служащим, покончили с мистикой. В то, что в этих угодьях водятся лисы, больше никто не верит. Однако хозяйственный успех сам по себе не смог бы избавить земли от предубежденного отношения. Крестьяне решили, что способность к изгнанию лисиц владельцу дает его официальный пост. Для крестьян слово «государство» сродни волшебному заклинанию.

Наиболее богатый и успешный фермер Идзумо, имеющий состояние свыше ста тысяч иен, Вакури-сан из Тиномия в Кандэгори, почти единодушно считается кицунэ-моти. О нем рассказывают любопытные истории. Некоторые утверждают, что раньше он был очень беден, но нашел в лесу белого лисенка, взял его домой, выходил, кормил тофу, адзукимэси и абурагэ, которые так нравятся лисам, и с того дня стал богатеть. Другие говорят, что в его доме есть специальная комната для лисиц – дзасики, где раз в месяц хозяин устраивает большой пир для сотен Хито-кицунэ. Вакури из Тиномия, как его называют, может позволить себе посмеиваться над этими выдумками. Это образованный человек, очень уважаемый в культурных кругах, у которых такие предрассудки не в ходу.

Часть 10

Если Нинко явится на порог дома и постучит в дверь, человек с тренированным слухом сразу определит по странному приглушенному стуку, что к нему пришел лис, ибо он бьет в дверь хвостом. Если открыть ее, ты увидишь не лиса, а мужчину или, может быть, красивую девушку, они будут говорить обрывками слов, но ты все будешь прекрасно понимать. Лиса не в состоянии произнести слово целиком, поэтому у нее получается «нис… са…» вместо «Нисида-сан», «дегодз» вместо «дегодзамасу» или «ут… дэ…» вместо «ути дэсука». Если ты хорошо относишься к лисам, гость оставит маленький подарок и немедленно растворится в темноте. Какой бы подарок ни принесла лиса, он выглядит вечером богаче, чем утром, потому что лишь отчасти является настоящим.

Сидзоку из Мацуэ однажды вечером шел домой по улице Хиромати, как вдруг увидел лисицу, которую преследовали собаки. Он отогнал собак зонтиком, позволив лисице убежать. На следующий день вечером сидзоку услышал стук в дверь, а когда открыл ее, увидел на пороге очень хорошенькую девушку. Девушка сказала ему: «Прошлым вечером я бы погибла, если бы не ваша благородная доброта. Я не знаю, как вас отблагодарить. Примите от меня хотя бы этот небольшой подарок» – и, положив к ногам хозяина дома небольшой сверток, сразу ушла. Сидзоку развернул сверток и обнаружил две красивые утки и два серебряных слитка, играющие роль денег, – продолговатые и тяжелые, сделанные в форме листа, ценой десять-двенадцать долларов каждый. В наше время за ними охотятся коллекционеры антиквариата. Спустя некоторое время, один из слитков на глазах у сидзоку превратился в пучок травы, но второй так и остался серебряным.

Сугитэан-сан, врач из Мацуэ, однажды вечером получил вызов к роженице, живущей достаточно далеко от города, в доме на холме Сирагаяма. Дорогу показывал слуга, державший бумажный фонарик с аристократическим гербом[113]. Они пришли в великолепное поместье, где их приняли с самурайской учтивостью. Мать успешно родила здорового мальчика. Семья устроила для врача шикарный ужин с элегантными развлечениями и отправила его домой, щедро одарив и заплатив много денег. На следующий день врач по японскому обычаю снова пришел в тот же дом, чтобы засвидетельствовать свою благодарность хозяевам. Но он так и не смог найти его – на холме не оказалось ничего кроме леса. Вернувшись домой, доктор проверил золото, которым с ним расплатились. Все монеты были настоящими за исключением одной, превратившейся в траву.

Часть 11

Предрассудки, связанные с Богом Лисиц, используются любопытным образом.

В Мацуэ несколько лет назад находился тофуя, пользовавшийся большой популярностью. Тофуя – это магазин, где продают тофу, бобовую массу, видом напоминающую густой заварной крем. Лисы больше всего любят тофу и соба – макароны из гречки. Согласно одной легенде, лис, приняв облик элегантно одетого мужчины, однажды приехал в Ноги-но-Курихарая, популярный ресторан-собая на берегу озера, где до отвала наелся соба. Но после того, как посетитель ушел, заплаченные им деньги превратились в древесные стружки.

С хозяином тофуя приключился другой случай. К нему каждый вечер приходил оборванец, покупал тофу весом одно тё и, не сходя с места, поедал его с торопливой жадностью изголодавшегося человека. Однажды хозяин заметил торчащий из-под лохмотьев незнакомца белый хвост. Вид хвоста вызвал у лавочника смутные подозрения и надежды на неожиданные изменения. Он стал относиться к посетителю с чрезвычайной добротой. Но прошел целый месяц, прежде чем тот заговорил и сказал примерно следующее:

«Хотя я кажусь вам человеком, я не человек. Я принял человечий облик только для того, чтобы вы меня не прогоняли. Я из Така-мати, где находится мой храм, в который вы часто ходите. Чтобы вознаградить вас за благочестие и доброе сердце, я пришел сегодня предупредить вас о великой опасности. Ибо данной мне силой я могу предвидеть, что завтра ваша улица выгорит дотла. Все стоящие на ней дома будут уничтожены, все, кроме вашего. Чтобы спасти его, я сделаю амулет. Но для этого вы должны впустить меня на ваш склад (кура) и сделать так, чтобы за мной никто не подсматривал. Потому что, если меня в такую минуту увидит чей-то глаз, амулет не подействует».

Владелец магазина, горячо благодаря, открыл склад и с почтением впустил в него Инари, приказав слугам и домочадцам ни в коем случае туда не заглядывать. Указание было в точности исполнено, что позволило беспрепятственно вывезти в ту же ночь все запасы и ценности семьи. На следующий день кура был пуст, и пожар его не коснулся.

Существует также подтвержденная история о другом зажиточном хозяине лавки в Мацуэ, павшем жертвой притворщика Инари. Лис сказал ему: «Какую бы сумму денег ты ни оставил ночью в мия, которую я укажу, утром ты найдешь там в два раза больше. Это награда за твое благочестие». Лавочник отнес в мия небольшую сумму денег, и через полдня она удвоилась. Потом он оставил сумму побольше, она тоже выросла в два раза. Лавочник рискнул принести в мия несколько сотен долларов, и опять сумма удвоилась. Наконец, он снял со счета в банке все свои деньги и вечером отнес их в храм. Больше он их не увидел.

Часть 12

О лисах-призраках написаны горы книг. Некоторые из них появились аж в XI веке. Лисы творят чудеса и в древних сказаниях, и в современных дешевых романах, и в исторических мифах, и в народных сказках. О лисицах сложено множество прекрасных, грустных и жутких историй. Легенды о них известны в Японии любому ребенку, их обсуждают великие ученые – например, историю о Тамама-но-маэ, прекрасной фаворитке императора Тоба, чье имя вошло в пословицу, – она оказалась всего лишь лисой-оборотнем с девятью хвостами и золотой шерстью. Но самую интересную часть литературы о лисах составляют японские театральные пьесы, нередко представляющие суеверия в юмористическом ключе, как свидетельствует следующий отрывок из комедии «Хидзакуригэ», написанной Дзиппэнся Икку:

«[Кидахати и Иядзи идут из Эдо в Осаку. В то время как Кидахати, приближаясь к Акасака, торопится, чтобы успеть занять гостиничный номер получше, Иядзи путешествует не спеша и останавливается по пути в небольшой придорожной закусочной, принадлежащей старой хозяйке.]

Старуха: Прошу вас испить чаю, господин.

Иядзи: Спасибо! Как далеко отсюда до ближайшего города? До Акасаки?

Старуха: Около одного ри. Но если с вами нет попутчика, лучше заночевать здесь, потому что вас может подстеречь и околдовать злой лис.

Иядзи: Меня в дрожь бросает от таких вещей. Но мне нельзя останавливаться, потому что мой спутник ушел вперед и будет ждать меня.

[Заплатив за угощение, Иядзи продолжает путь. Ночь очень темна, и путешественник нервничает, вспоминая слова старой женщины. Пройдя пешком приличное расстояние, он вдруг слышит лисье тявканье – кон-кон. Перепугавшись, Иядзи кричит во все горло.]

Иядзи: Только посмей приблизиться ко мне. Я тебя прикончу!

[Тем временем Кидахати, тоже напуганный историями старухи и решивший дождаться Иядзи, бормочет в темноте: „Если я не дождусь его, нас точно обманут поодиночке“. Тут он слышит голос Иядзи и зовет его.]

Кидахати: Эй, Иядзи-сан!

Иядзи: Что ты здесь делаешь?

Кидахати: Я собирался пройти дальше, но испугался, поэтому решил остановиться и дождаться тебя.

Иядзи (вообразив, что лис принял облик Кидахати, чтобы обмануть его): Не рассчитывай, что ты меня облапошишь!

Кидахати: Что за глупости! У меня с собой есть хороший моти[114]. Я для тебя его купил.

Иядзи: Конский навоз не едят![115]

Кидахати: Ты зря меня подозреваешь. Я настоящий Кидахати.

Иядзи (в ярости набрасывается на него): Ага! Ты принял облик Кидахати, чтобы обмануть меня!

Кидахати: О чем ты? Что у тебя на уме?

Иядзи: Я тебя сейчас убью! (Они борются.)

Кидахати: Что ты делаешь? Зачем ты меня там трогаешь?

Иядзи: Щупаю, есть ли у тебя хвост. Если не выпустишь его наружу, я сам заставлю тебя это сделать!

(Он берет полотенце, связывает руки Кидахати у него за спиной и гонит приятеля толчками в спину.)

Кидахати: Прошу тебя, развяжи меня. Развяжи!»

[К этому времени они почти доходят до Акасаки. Иядзи, увидев собаку, подтаскивает к ней Кидахати, потому что собаки способны учуять лиса, кем бы он ни прикидывался. Однако пес не обращает на Кидахати никакого внимания. Иядзи развязывает спутника и приносит извинения. Оба смеются над своими страхами.]

Часть 13

Однако Бог Лисиц может проявлять себя и с очень приятной стороны.

Так, например, на одной темной улице Мацуэ, на которую нездешний завернет, только если собьется с пути, есть храм под названием Дзигёба-но-Инари[116] и еще один – Кодомо-но-Инари, или Детский Инари. Храм очень мал, но знаменит. Недавно ему подарили пару новых каменных лисиц очень крупного размера с позолоченными зубами и странным игривым выражением на мордах. Они сидят по обе стороны от ворот, самец скалится, разинув пасть, самка скромно держит челюсти сжатыми[117]. Во дворе находятся много старых лисиц с отбитыми носами, головами и хвостами, два больших карасиси, перед которыми подвешены оставленные в дар каким-то паломником с больными ногами соломенные сандалии (варадзи), чтобы Карасиси-сама избавил его от недуга, и алтарь Кодзин, набитый множеством детских кукол[118].

Решетчатые ворота храма Дзигёба-но-Инари, как и ворота святилища Яэгаки, покрашены в белый цвет и усеяны бумажными узелками, символизирующими молитвы. Молитвы эти, однако, носят особенный, любопытный характер. Справа и слева от дверей, а также над ними к стенам прикреплены картинки, на которых дети сидят в ванне или им бреют голову. Одна или две изображают играющих детей. Смысл картинок таков.

Вы, несомненно, знаете, что японские дети, да и взрослые тоже, обязаны ежедневно принимать ванну. Маленьким мальчикам и девочкам обычно бреют голову. Но вопреки унаследованным традициям и строгим предпочтениям предков нынешние маленькие дети с их нежной кожей плохо переносят горячую воду и бритву. Вода в японской ванне действительно очень горяча – как правило, не менее 110 градусов Фаренгейта. Иностранец, даже взрослый, и тот привыкает и начинает ценить гигиенические свойства горячей воды далеко не сразу. Кроме того, японская бритва намного менее совершенна, чем наша, используется без мыльной пены и в неопытных руках способна нанести порезы. Наконец, японские родители не тиранят своих детей, они ласкают и уговаривают их, но очень редко заставляют или берут на испуг. Поэтому, когда ребенок не желает купаться или восстает против бритья головы, возникает неразрешимая проблема.

Родителям непокорных детей приходится искать помощи в Дзигёба-но-Инари. Бога просят прислать одного из своих слуг, чтобы тот развлек ребенка и примирил его с новым порядком вещей, сделал более покладистым и довольным. Кроме того, Инари просят о помощи, когда ребенок шалит или болеет. Если просьба выполняется, храм получает небольшой дар – например, картинку вроде тех, что прикреплены к двери и демонстрируют положительные результаты прошений. Судя по количеству таких картинок и богатству храма, Кодомо-но-Инари не зря пользуется популярностью. За те несколько минут, которые я провел во дворе храма, я увидел трех молодых матерей с детьми за спиной – они молились и делали подношения. Я заметил, что один невероятно симпатичный малыш имел волосы, которых, по-видимому, никогда не касалась бритва. Очевидно, тот еще был упрямец.

На обратном пути из Дзигёба-но-Инари сопровождавший меня японский слуга рассказал следующую историю.

Сын соседа, мальчик семи лет, ушел поиграть и не возвращался два дня. Родители не сразу хватились ребенка, решив, что он ушел в дом родственника, где иногда проводил день-два. Однако вечером на второй день выяснилось, что мальчик там не появлялся. Был немедленно объявлен розыск, но ни поиски, ни расспросы ничего дали. Поздно ночью в дверь дома, где жил мальчик, постучали, мать выбежала и обнаружила своего беглеца крепко спящим на земле. Она не успела разглядеть, кто стучал. Мальчика разбудили, и он со смехом рассказал, что утром первого дня встретил другого мальчишку примерно его возраста с очень красивыми глазами, который уговорил его пойти в лес, где они играли весь день, всю ночь и весь следующий день в странные веселые игры. Но, в конце концов, ему захотелось спать, и новый товарищ отвел его домой. Голода он не чувствовал. Новый приятель обещал заглянуть на следующий день.

Однако загадочный друг больше не появлялся. Судя по описаниям, в округе не было ни одного похожего на него мальчика. Все решили, что это был лис, решивший немного повеселиться. Сам же беглец еще долго скучал по веселому приятелю.

Часть 14

Тридцать лет назад в Мацуэ жил бывший борец по имени Тобикава, ненавидевший лисиц. Он ловил и убивал их. Благодаря своей необычайной физической силе Тобикава считался неуязвимым к лисьему колдовству, однако старики предсказали, что он умрет не своей смертью. Так и вышло.

Тобикава погиб странным образом. Он любил устраивать розыгрыши. Однажды бывший борец оделся священным гоблином Тэнгу, нацепив крылья, когти и длинный нос, и влез на высокое дерево в священной роще близ Ракусан, куда вскоре пришли ничего не подозревавшие крестьяне, чтобы поклониться ему и поднести дары. Развеселенный своей шуткой Тобикава для пущей убедительности стал прыгать с ветки на ветку, сорвался вниз и свернул себе шею.

Часть 15

Причудливые поверья быстро теряют силу. Год за годом все больше алтарей Инари приходят в негодность и больше не восстанавливаются. Год за годом каменотесы делают все меньше статуй лисиц. Год за годом все больше людей, якобы одержимых лисами, доставляют в больницы, где их по лучшей научной методике лечат владеющие немецким языком японские врачи. Причину следует искать не в упадке древней веры – суеверия живут дольше религий. Еще меньше ее следует искать в проповедях западных миссионеров, большинство из которых всерьез верят в существование дьявола. Виновато образование. Всемогущим врагом суеверий выступает государственная школа, где современную науку отделяют от мракобесия и предрассудков, где даже дети бедняков могут изучать мудрость Запада, а четырнадцатилетние мальчики и девочки уже знакомы с великими именами Тиндаля, Дарвина, Хаксли и Герберта Спенсера. Маленькие ручки, из озорства ломающие носы каменных лисиц, способны в то же время писать сочинения об эволюции растений и геологии Идзумо. Наука нового поколения не оставляет в мире природы места лисам-оборотням. В роли всемогущих заклинателей бесов и реформаторов выступают кодомо.

Примечания

1

Достойное исключение и разительный контраст с таким безразличием составляет мощный, рациональный, дальновидный консерватизм виконта Торио. – Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

2

Это объяснение представляется мне неверным. Однако оно было первым, которое я услышал. Собственно говоря, верующие буддисты должны не хлопать в ладоши, а всего лишь потирать руки. Синтоисты всегда хлопают в ладоши четыре раза.

3

Многие авторы вслед за японистом Сатоу утверждали, что тории изначально служили в качестве насеста для птицы, подносимой богам в синтоистских храмах, – не в пищу, а для объявления о наступлении дня. Согласно некоторым источникам, этимология слова «тории» означает «насест». Однако Астон, неменьший авторитет, считает, что это слово всего лишь происходит от понятия «врата». См. Чемберлен «Традиционная Япония».

4

Профессор Бэзил Холл Чемберлен занимает незаурядную должность профессора японистики в Имперском университете Японии – немалая честь для английского филолога.

5

В то же время эти Ни-О, которых я увидел в Японии первыми, были очень неуклюжи. У ворот великих храмов в Токио, Киото и в других местах можно увидеть более роскошных Ни-О. Наиболее впечатляют стражи на воротах огромного храма Тодай-дзи в городе Нара. Им восемьсот лет. Гневным достоинством и ураганной силой, воплощенными в этих фигурах, невозможно не восхищаться. Люди, особенно паломники, обращают к Ни-О свои молитвы. Многие статуи покрыты маленькими шариками белой бумаги, которые народ, пожевав, выплевывает в них. Существует странное суеверие: если бумажный шарик прилип к статуе, значит, молитва была услышана, но если он упал на землю, это значит, что молитва осталась без внимания.

6

Титул старшего советника при императорском дворе.

7

От слова «ступа» на санскрите. – Прим. автора.

Сотоба – это длинные и узкие деревянные дощечки с надписями, которые в Японии ставят на могилах. – Прим. ред.

8

Происхождение обычая складывать камешки перед образом Дзидзо и других божеств неизвестно широкой публике. Обычай возник на основе отрывка из «Сутры белого лотоса высшего учения». «Даже маленькие мальчики, играючи складывающие тут и там кучки из песка с намерением посвятить их в качестве ступ Джиннам, достигнут просветления». (Саддхармапундарика-сутра).

9

Востоковеды отождествляют первоначального Дзидзо с бодхисатвой Кшитигарбхой. Профессор Чемберлен обращает внимание на созвучие имен Дзидзо и Иисус. Однако в Японии Дзидзо полностью преобразился, его можно назвать наиболее японской из всех божественных фигур. Согласно одной старой занимательной буддийской книге, легенда о Сай-но Каваре имеет полностью японское происхождение и была впервые записана монахом (куя) Шонином в шестом году периода Тэнгё во время правления императора Судзаку, умершего в 946 году. Монаху в деревне Сай-ин близ Киото во время ночи, проведенной в сухом русле соседней реки Сай-но-кава (по некоторым данным, современной реки Сиракава), было видение бедственного положения детских душ в чистилище Мэйдо. (Так эту легенду передает книга, однако профессор Чемберлен продемонстрировал, что в современной записи Сай-но Кавара означает «сухое русло потока душ» и что современная японская религия помещает его в Мэйдо.) Какой бы ни была истинная история мифа, он определенно имеет японские корни. Концепция Дзидзо, любящего детей и играющего с ними, – чисто японская. Существует много других популярных образов Дзидзо, среди которых наиболее известен Коясу-Дзидзо, кому молятся беременные женщины. В Японии найдется мало дорог, где бы не была установлена статуя Дзидзо, ведь он еще и покровитель паломников.

10

За исключением тех, кто никогда не вступал в брак.

11

Яма-раджа на санскрите. Однако индийская концепция приобрела в Японии совершенно иной вид.

12

Похоронные обряды и связанные с ними верования сильно различаются в разных частях Японии. Поверья восточных, западных и южных провинций неодинаковы. Древний обычай класть в гроб ценные вещи, например, металлическое зеркало для женщины или меч для самурая, почти вышли из употребления. Однако обычай класть в гроб деньги все еще сохранился. В Идзумо сумма всегда составляет шесть рин, эти деньги называют «рокудо-канэ» – «оплата за шесть дорог».

13

Буквально: западная столица, старое название Киото, древней резиденции императоров. Токио означает «восточную столицу».

14

Перевод С. Воронцовой, А. Шаниной.

15

«Яне» означает крышу, «сёбу» – аир.

16

На момент написания этих заметок я еще не видел могучие колокола в Киото и Наре. Самый большой колокол Японии находится на территории храма школы Дзёдо Тион-ин в Киото. Посетителям не разрешают в него звонить. Он был отлит в 1633 году. Колокол весит семьдесят пять тонн, и полного звучания может добиться только команда из двадцати пяти человек. Следующий по размеру – это колокол храма Дайбуцу в Киото, в который посетителям разрешают звонить за небольшую мзду. Он был отлит в 1615 году и весит шестьдесят три тонны. Чудесный колокол Тодай-дзи в Наре только третий по размеру, но, вероятно, самый интересный. Его высота составляет тринадцать футов и шесть дюймов, а диаметр – девять футов. Он уступает колоколам Киото не столько размером, сколько весом и толщиной стенок. Колокол весит тридцать семь тонн. Его отлили в 733 году, то есть ему тысяча сто шестьдесят лет. За право сделать один удар с посетителей берут один цент.

17

Авалокитешвара на санскрите. Японская богиня Каннон или Кандзэон имеет то же происхождение, что и китайская девственная богиня Гуаньинь, принятая в буддизме как инкарнация индийской Авалокитешвары. Однако японская Каннон утратила характерные китайские черты и превратилась в художественный идеал женской красоты.

18

Полное описание термина «ронин» содержится в «Традициях старой Японии» Митфорда.

19

Есть забавная японская пословица, смысл которой способен полностью понять только человек, знакомый с художественными образами фигурирующих в ней божеств: «Лик Дзидзо побуждает задержаться, лик Эммы побуждает поспешить прочь».

20

Эта легенда примечательна тем, что представляет собой пример попытки буддизма поглотить богов синтоизма, как это прежде случилось с божествами Индии и Китая. Эти усилия приносили заметный успех до тех пор, пока буддизм не был развенчан и государственной религией не объявили синтоизм. Однако в Идзумо и других частях западной Японии синтоизм никогда не терял господствующих позиций и, наоборот, вбирал в себя многое из того, что принадлежало буддизму.

21

Японское имя Кисибодзин имеет аналог на санскрите – Харити, или по-японски Каритэй-бо.

22

В той же книге говорится: когда Ананда спросил Будду, как получилось, что мать Мокэрэна попала в Гакидо, Учитель ответил, что в своем прежнем воплощении она из-за скупости отказала бродячим монахам в пище.

23

Богиня Удачи.

24

Скорее всего, автор ослышался, и торговец произнес «сугу макэмасу», что означает «предлагаю мгновенную скидку». – Прим. пер.

25

Период, когда существовали одни боги.

26

Хякусё означает «крестьянин», «селянин». Два китайских иероглифа, составляющие это слово, соответственно означают «сотню» (хяку) и «фамилию» (сэй). Напрашивается вывод, что это название почти эквивалентно нашей фразе «имя им легион». Один японский друг уверяет меня, что такой вывод не так уж далек от истины. В древности крестьяне не имели фамилий. Каждый из них был известен по личному прозвищу, соединенному с именем его хозяина или правителя. Таким образом, целая сотня крестьян в одном поместье могла быть известна по имени своего господина.

27

Обычай молиться за души животных отнюдь не является всеобщим. Я наблюдал в западных провинциях погребение домашних животных, во время которого произносились такие молитвы. После того как могилу засыпали землей, над ней всякий раз зажигали благовония и шептали молитву. Столичный друг сообщил мне следующую любопытную информацию: «В храме Эко-ин в Токио каждое утро возносятся молитвы за души некоторых животных, чьи ихай [погребальные таблички] хранятся в здании. За тридцать сен на территории храма похоронят любое небольшое домашнее животное и отслужат по нему короткую службу». Без сомнений подобные храмы существуют и в других местах. Разумеется, ни один человек, привязанный к своим бессловесным друзьям и слугам, не станет насмехаться над этими кроткими обычаями.

28

Почему именно шесть Дзидзо, а не пять, или три, или любое другое число, спросит читатель. Я сам задавал этот вопрос много раз, прежде чем получил удовлетворительный ответ. Возможно, следующее предание дает наиболее подходящее объяснение. Согласно книге «Тайдзё-хоси-мингё-ненбуцу-дэн» Дзидзо-босацу была женщиной, жившей за десять тысяч ко (кальп) до нашей эпохи. Она возжелала обратить в свою веру всех живых существ Шести миров и Четырех рождений. С помощью сверхъестественных сил она размножилась и одновременно появилась во всех Рокусё или Шести состояниях разумного бытия, а именно в Дзигоку, Гаки, Чикусё, Шура, Нингэн, Тендзё, и обратила в свою веру их обитателей. (Друг настаивает, что для этого Дзидзо сначала пришлось стать мужчиной.) Среди множества имен Дзидзо, таких, как Никогда не дремлющий, Почитатель драконов, Сияющий царь, Алмаз жалости, я нашел очень важное имя – Обладающий множеством тел.

29

После того, как я написал этот очерк, я наблюдал бон-одори во многих разных частях Японии, и этот танец повсюду имел свои особенности. Я могу уверенно сказать по своим впечатлениям, собранным в Идзумо, Оки, Тоттори, Хоки, Бинго и других местах, что бон-одори во всех провинциях танцуют по-разному. В зависимости от местности меняются не только движения и жесты, но и мелодии исполняемых песен – причем даже когда их текст остается неизменным. В одних местах ритм бывает медленным и торжественным, в других – быстрым и веселым, с причудливыми, не поддающимися описанию скачками и поворотами. Однако везде и движения, и мелодия достаточно любопытны и приятны, чтобы заворожить зрителя на несколько часов. Безусловно, эти примитивные танцы представляют собой гораздо больший интерес, чем выступления гейш. Хотя буддизм, возможно, присвоил их и повлиял на них, они, вне всяких сомнений, появились задолго до буддизма.

30

Слова из поэмы Альфреда Теннисона «Королевские идиллии». – Прим. пер.

31

Толстые раздвижные ставни из некрашеного дерева, которые в японских домах одновременно служат дверью.

32

Танабику.

33

Аматэрасу-о-миками буквально переводится как Величественное Божество Небесного Сияния (см. перевод «Кодзики» профессора Чемберлена.).

34

«Богов, причиняющих вред, должно умиротворять, чтобы они не карали тех, кто их оскорбил», – так говорил великий учитель синто Хирата. Его слова переведены мистером Сатоу в статье «Возрождение чистого синтау».

35

Мати – жесткая картонка или кусочек другого материала, зашивается в пояс хакамы на спине, чтобы складки одеяния принимали перпендикулярную форму и смотрелись аккуратно.

36

Куси-но-ки Мацухира Инари Даймёдзин.

37

Из английского эссе одного из моих японских учеников.

38

Рин – одна десятая доля цента. Маленькая круглая медная монета с квадратной дырочкой в середине.

39

Трактир, где продают соба.

40

Согласно мифологии «Кодзики», Лунное Божество – существо мужского пола. Однако простой народ не читал «Кодзики», написанную архаичным японским языком, который способны прочитать лишь ученые жрецы. Поэтому народ по аналогии с идиллическими поэтами Древней Греции называет луну Оцуки-сан, Лунная Дева.

41

Это самая старинная из сохранившихся книг, написанных на древнеяпонском языке. Она является наиболее священной в синтоизме. Ее чудесно перевел на английский язык и снабдил комментариями профессор Бэзил Холл Чемберлен из Токио.

42

Генеалогия семейства опубликована в занятной книжице, которую мне подарили в Кицуки. Сэнкэ Таканори – восемьдесят первый духовный правитель Кицуки (раньше носивших титул кокудзо). Его родословная охватывает шестьдесят пять поколений кокудзо и шестнадцать поколений земных божеств, восходящих к Аматэрасу и Сусано-о-но микото.

43

Преты на санскрите. Гаки – голодные духи из адского Круга Страданий, где наказанием служит неутолимый голод. Рты некоторых гаки меньше игольного ушка.

44

Миносэки.

45

Теперь это часть большой земли. У побережья Идзумо и по соседству с большим озером происходило множество невероятных изменений, представляющих большой интерес для физиографов и геологов. Изменения по сей день происходят каждый год. Я сам наблюдал несколько странных перемен.

46

Хакудзя или Белый Змей также является слугой Бэнтэн или Бэндзайтэн, Богини Любви, Красоты, Красноречия и Моря. У Хакудзя лицо старика, седые брови и корона на голове. И богиня, и змей ассоциируются с древнеиндийскими мифологическими существами, которых в Японию принес буддизм. В народе и особенно среди населения Идзумо некоторые буддийские божества в обиходе и ритуалах поклонения нередко отождествляют или путают с ками.

После написания этого отрывка я имел возможность своими глазами увидеть Рюдзи через несколько часов после его поимки. Змей был от двух до трех футов длиной и около дюйма в поперечнике в самом толстом месте. Верхняя часть туловища – темно-коричневая, живот – желтовато-белый, хвост – в красивых желтых крапинах. Туловище не круглое, а странной квадратной формы, как тщательно вырезанный ремень плетки с четырьмя четкими краями. Хвост – плоский, треугольный. Учитель японского языка мистер Ватанабэ из образцовой школы в Мацуэ опознал в существе водяную змею вида Pelamis bicalor. Она встречается столь редко, что приведенное здесь поверхностное описание, возможно, будет интересно читателю.

47

Иппё, один хё. 2^1/2 хё составляет один коку или 5,13 бушелей. Слово «хё» также обозначает мешок, вмещающий один хё.

48

В Кицуки или Сада иногда можно купить змея. Маленьких змеев можно увидеть на полке домашнего бога в Мацуэ. Я видел одного такого змея, хрупкого и почерневшего от времени, но прекрасно сохранившегося благодаря неизвестному методу препарирования. Он изящно сидел в крохотной проволочной клетке, аккуратно помещенной в маленький алтарь из белой древесины, и при жизни, вероятно, имел длину примерно два фута и четыре дюйма. Бедная семья, в чьем доме он жил, ежедневно зажигает перед змеем лампадку и читает синтоистскую молитву.

49

Профессор Чемберлен перевел титул одного из древнейших божеств Японии как Бог-Повелитель Большой Земли, однако в народе его путают с Дайкоку, Богом Богатства. Сына этого бога Котосиро-нуси-но ками в свою очередь путают с Эбису, покровителем честного труда. Некоторые японские авторы пишут, что обычай четыре раза хлопать в ладоши был заповедан Котосиро-нуси-но ками.

Оба бога представлены в японском искусстве во множестве видов. В Кицуки продаются очень красивые, любопытные картинки с обоими богами.

50

Этому храму делают подарки богатые люди. Деревянные дощечки рядом с хайдэном с указанием количества даров упоминают недавние подарки стоимостью 1000 иен. Дары стоимостью 500 иен отнюдь не редкость. Подарок высокопоставленного гражданского служащего редко имеет стоимость ниже 50 иен.

51

Таку – японское название бумажной шелковицы.

52

Эта любопытная легенда приведена в переводе «Кодзики» профессора Чемберлена.

53

В древние времена существовали два кокудзо, однако правил только один. На наследное право носить этот титул претендовали две ветви семейного клана – соперничающие дома Сэнкэ и Китадзима. Правительство всегда назначало на пост кокудзо представителя первого дома, однако выходцы из семейства Китадзима назначались его заместителями. Китадзима по сей день занимает второе место. Строго говоря, кокудзо – это не духовный, а мирской титул. Кокудзо всегда играл роль наместника императора в Кицуки, лица, назначенного поклоняться богу вместо императора. Зато гудзи по-прежнему носит истинный духовный титул – Мицуэ-сиро.

54

Haliotis tuberculata или морское ухо. Эта раковина странной формы имеет ряд отверстий, число которых разнится в зависимости от возраста и размера моллюска.

55

Буквально десять хиро или японских саженей.

56

Конструкция кресала, которое используется в синтоистских храмах Исэ, намного сложнее и обычно представляет собой более продвинутый уровень механических технологий.

57

Во время еще одного визита в Кицуки я узнал, что кото-ита используется в качестве примитивного камертона – инструмент задает тон речитативу жрецов, о чем я не знал во время моего первого визита. Синтоистский речитатив или гимн всегда следует за танцем, который я наблюдал.

58

Кокудзо разбушевался.

59

Так сформулировал вопрос комментатор текста Мотовори. Или, если короче: «Да или нет?» Согласно профессору Чемберлену, это более причудливая этимология, однако она принята в практике синто, а потому я привожу ее здесь.

60

Перевод с японского Е. М. Пинус. – Прим. ред.

61

Титул кокудзо все еще существует, но стал всего лишь почетным и не имеет связанных с ним официальных полномочий. Его, кстати, носит барон Сэнкэ, отец Сэнкэ Таканори, живущий в столице. Религиозные обязанности Мицуэ-сиро перешли к гудзи.

62

В 1890 году один иностранец, объехавший всю Японию, рассказал мне, что в некоторых округах пожилые люди до сих пор верят, что, увидев лицо императора, они станут Буддой, то есть умрут.

63

Общеизвестно, что Хидэёси был неблагородного происхождения.

64

«Кодзики» как письменный документ датируется 722 годом до н. э. Однако вошедшие в книгу легенды и записи существовали в форме устных преданий много раньше.

65

* В некоторых провинциях Японии буддизм в течение веков вобрал в себя синтоизм, но в Идзумо синтоизм поглотил буддизм. Теперь, когда синтоизм стал государственной религией, наблюдается тенденция к устранению из этой религии элементов буддийского происхождения.

66

Так называют посудины или бачки, в которых прихожане-синтоисты омывают руки и полощут рты перед молитвой ками. Митараси или о-тёдзубати стоит перед каждым храмом синто. Паломник, посещающий Син-кукэдо, прежде чем войти в священную пещеру, обязан выполнить обряд очищения у небольшого горного источника. Говорят, что даже боги, выходя из морской пучины, омываются в этом источнике.

67

Благородная Владычица Огня или Благородная Госпожа Солнце – Аматэрасу-охоми ками.

68

Сэки – божье место, повернутое к утреннему солнцу. Оттуда, со священных гор, тихо-тихо дуют ветры.

69

Мионосэки.

70

Дзасики – лучшая и самая большая комната в японском доме, гостиная в частном жилище или банкетный зал в гостинице.

71

14 августа.

72

Добрая старая хозяйка маленькой прибрежной гостиницы Инабая, где я остановился во время моей поездки в Кицуки, чуть не со слезами на глазах умоляла постояльцев не выходить на улицу во время Минигэ.

73

В одном сене десять рин, в одном рине десять мон или сто мон в одном сене. Большинство дешевых игрушек продаются во время мацури по цене от двух до девяти рин. Рин – круглая медная монета с квадратной дыркой посредине, чтобы монеты можно было носить нанизанными на шнурок.

74

Мне доподлинно неизвестно, чем обезьяна заслужила столь почтенное обращение. Я полагаю, что использование уважительного префикса «О» перед ее именем объясняется символическим значением обезьяны как в буддизме, так и в синтоизме.

75

Это верно для многих кукол тонкой работы. Куклы высшего качества О-Хина-сан, какие выставляются на показах О-Хина-но-мацури в богатых домах, являются наследными реликвиями. Кукол не дают детям, чтобы они их не поломали, к тому же японские дети редко ломают игрушки. На празднике кукол в доме губернатора Идзумо я видел экземпляры столетнего возраста – очаровательные фигурки в старинных придворных костюмах.

76

Не путать с Косином, Богом Дорог.

77

Латинское название Celtis Wilidenowiana. Очень редко эноки заменяют сосной или деревом другой породы.

78

Буквально «танец урожайного года».

79

Во-первых – Тайся-сама из Идзумо; во-вторых – Ироками-сама из Ниигаты; в-третьих – Компира-сама из Сануки; в-четвертых – Дзенкодзи-сама из Синано; в-пятых – О-Якуси-сама из Итибаты; в-шестых – О-Дзидзо-сама из Роккакудо; в-седьмых – О-Эбису-сама из Нанаура; в-восьмых – Хатиман-сама из Яваты; в-девятых – пресвятой храм в Коя; в-десятых – Удзигами-сама нашей деревни. Японским читателям сразу бросится в глаза, что число в начале каждой строфы ловко повторяется в названии святого места, о котором поется в песне. (Прим. консультанта: в тексте песни смешаны два разных стиля счета, которые не используются вперемешку, но вероятно, как указывает автор, это было сделано намеренно, чтобы первый слог счетного слова совпадал с первым слогом названия святого места или бога. То есть если выдерживать счет только с окончаниями «ни-ва», то для таких цифр, как «пять», «семь», «восемь» и «девять» пришлось бы использовать другие названия цифр, не совпадающие по звучанию с названиями, которые за ними следуют.)

80

Этого бога редко называют полным именем. В просторечии его сократили до Сусано-о-но микото.

81

Китинъядо – это гостиница, в которой с постояльцев берут только стоимость дров для приготовления риса, которым их кормят.

82

Толстые соломенные циновки, лежащие на полу любого японского жилища, всегда составляют шесть футов в длину и три в ширину. В самой большой комнате обычного дома средней руки места хватает для восьми циновок, поэтому комната на сто циновок стоит того, чтобы ее увидеть.

83

Куби-окэ – лакированный поднос с высоким бортиком и выпуклой крышкой. Название переводится как «кадка для отрубленной головы». Согласно старинному обычаю, отрубленную голову казненного клали на куби-окэ и приносили жуткий трофей в резиденцию принца, если тот желал на него взглянуть.

84

Яма-но-моно («горный народ», прозванный так, потому что их место проживания – холмы над Токодзи) – это сословие парий, чье ремесло омывать тела умерших и копать могилы.

85

Дзёро означает «куртизанка».

86

Illicium religiosum (Бадьян японский).

87

Буквально «не имеющей тени».

88

Уми-яма-но-он.

89

Кусаба-но-кагэ.

90

Или к нему. Слово «нуси» обозначает хозяина или хозяйку дома.

91

Я-кумо тацу: Идзумо я-хэ-гаки; цума-гоми ни я-хэ-гаки цукуру: соно я-хэ-гаки во!

92

Профессор Чемберлен оспаривает этимологию этого названия, приводя убедительные причины. Но в Идзумо ее по-прежнему принимают как должное и, несомненно, будут принимать до тех пор, пока выводы зарубежных научных исследований древних текстов не приобретут более широкую известность.

93

Planeca Japonica.

94

Например, синтоизм в Идзумо настолько присвоил карасиси или каменных львов буддийского происхождения, что их редко встретишь в этой провинции перед буддийским храмом. В синто даже существует миф, объясняющий, что их принес в Японию из Индии Бог Лисиц.

95

Такие узелки называют ган-ходоки. Ган во ходоки означает «давать клятву».

96

Паломник, чьи молитвы были услышаны, обычно в знак благодарности втыкает один нобори. Иногда можно увидеть нобори пяти цветов (госики) – черные, желтые, красные, синие и белые, – сотню или даже тысячу которых воткнул один человек. Однако так поступают, только когда приносят какую-то особую клятву.

97

«Когда тритона спросили, есть ли другие любовные амулеты, он ответил, сложив кольцом две лапки: „Только этот“». Жест тритона означает «деньги».

98

Существует не менее одиннадцати основных разновидностей японских имен. Дзицумё, или «истинное имя», соответствует имени, которое у нас дают при крещении.

99

«Пусть меня обвенчают с Такаки-Токи – вот моя смиренная молитва. Мне восемнадцать лет».

100

Гэнгэбана (другое название – рэнгэ-со, а в Идзумо – миакобана) – это растение, которое сажают только как удобрение. Его цветки невероятно малы, но столь многочисленны, что в период цветения поля на целые мили покрываются прекрасным лилово-голубым ковром. Этот маленький стих содержит ненавязчивое увещевание друзей своему приятелю, решившему жениться на дзёро: «Не притрагивайся – цветками гэнгэбана хорошо любоваться, только когда они растут в поле».

101

Согласно «Кодзики» и комментариям к этой книге, Тоёукэ-бимэ-но ками, или Ука-но-митама (у кого есть восемь других имен), – божество женского пола. Более того, величайший из всех синтоистов Хирата, которого цитирует Сатоу, говорит, что на самом деле такого бога, как Инари-сан, не существует и что само название ошибочно. Однако бога Инари создали простые люди. Поэтому следует считать, что он все-таки существует, пусть даже только в трудах фольклористов. И я говорю о нем как о мужском божестве, потому что так его изображают на картинках и рельефах. Что касается доказательства мифологического существования Инари, то им может служить большой богатый храм в Киото.

102

Белая лиса – излюбленный сюжет японских художников. На выставке в Токио 1890 года были представлены несколько очень красивых какэмоно с изображением белых лисиц. Фосфоресцирующие лисы часто встречаются на старых цветных гравюрах, которые нынче крайне редки и очень дорого стоят. Они выполнены художниками, чьи имена прославились на весь мир. Иногда лисиц изображают бродящими по ночам, со сверкающими языками пламени над головой, которые называют кицунэ-би. Кончик хвоста лисы, как у скульптур, так и на рисунках, обычно украшен символическим волшебным камнем (тама), заимствованным из древней буддийской художественной традиции. У меня есть одно какэмоно, изображающее белую лису с сияющим камнем на хвосте. Я приобрел рисунок в храме Инари в Мацуэ. Лису зовут О-Сирояма-но Инари-сама. Этот рисунок выполнен неуклюже, однако концепция как таковая представляет собой немалый интерес.

103

Японская свеча снабжена большим полым бумажным фитилем. Обычно ее насаживают на железное острие, которое входит в отверстие фитиля с тупого конца свечи.

104

См. «Традиционная Япония» профессора Чемберлена, главу «Одержимость демонами».

105

Английский перевод Уолтера Денинга.

106

Слово «сидзоку» на китайском означает «самурай». Но сегодня этот термин практически равносилен «джентльмену» в Англии.

107

Лис-курьер передвигается невидимым. Но если он попадает в капкан или получает рану, магия перестает действовать, и он становится видимым.

108

Блуждающий огонь называют «кицунэ-би», то есть «лисий огонь».

109

Абурагэ – жареная бобовая паста или тофу.

110

Адзукимэси – красные бобы, сваренные с рисом.

111

Хоин или ямабуси – буддийский заклинатель духов, обычно священник. Строго говоря, хоин – это ямабуси более высокого ранга. Ямабуси занимались ворожбой, а также изгнанием злых духов. Правительство запретило это ремесло, и большинство маленьких храмов, которые раньше занимали ямабуси, закрылись или пришли в упадок. Но крестьяне все еще вызывают буддийских бесогонов к одержимым лисами людям, и, когда жрецы выступают в роли заклинателей духов, их по-прежнему называют ямабуси.

112

В томе VII «Трудов Азиатского общества Японии» опубликована любопытная статья на тему Тэн-ган, или Бесконечного зрения, – перевод буддийской проповеди священника Сата Кайсэки, сделанный мистером Дж. М. Джеймсом. Статья содержит интересные рассуждения о сверхъестественных способностях лис.

113

На всех переносных фонарях, используемых для освещения пути в темные ночи, изображен мон или герб владельца.

114

Пирожные, сделанные из рисовой муки и иногда подслащенные сахаром.

115

Считается, что лисы развлекаются, заставляя людей есть лошадиный навоз, воображая, что они едят моти, или погружаться в выгребную яму, думая, что они принимают ванну.

116

Название Дзигёбамати означает «улица земляных работ». Храм стоит на месте осушенного болота.

117

Таков, похоже, извечный художественный закон, характеризующий поведение всех символических хранителей святых мест, таких как Карасиси или Восходящие и Нисходящие драконы, вырезанные на панелях или колоннах. В храме Кумано даже суйдзин, или воины-хранители, хмурящиеся за решеткой больших ворот, изображены таким же образом: один с открытым ртом, другой – с сомкнутыми губами. На мой вопрос о происхождении этого различия между двумя символическими фигурами молодой буддийский ученый ответил, что мужская фигура в таких случаях должна произносить звук «А», а фигура с сомкнутыми губами – носовой звук «Н», что соответствует альфе и омеге греческого алфавита, а также символизирует Начало и Конец. В «Лотосе благого закона» Будда проявляет себя, как космическая альфа и омега, Отец мира, подобно Кришне из «Бхагавадгиты».

118

Есть одно исключение из общего обычая отдавать кукол умерших детей или обломки кукол Кодзину. Те изображения Бога Каллиграфии и Науки, которые всегда преподносятся в качестве подарков детям мужского пола на Празднике мальчиков, отдают, если они ломаются, не Кодзину, а самому Тэндзину. По крайней мере, так принято делать в Мацуэ.

Content

Лафкадио Хирн
Мимолетные видения незнакомой Японии
Сборник

Предисловие

Глава первая Мой первый день на Востоке

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Глава вторая Письмена Кобо Дайси

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Глава третья Дзидзо

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Глава четвертая Паломничество на Эносиму

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Часть 13

Часть 14

Часть 15

Часть 16

Часть 17

Часть 18

Часть 19

Часть 20

Часть 21

Часть 22

Часть 23

Часть 24

Глава пятая На базаре мертвецов

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Глава шестая Бон-одори

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Глава седьмая Столица провинции богов

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Часть 13

Часть 14

Часть 15

Часть 16

Часть 17

Часть 18

Часть 19

Часть 20

Часть 21

Часть 22

Глава восьмая Кицуки, самое древнее святилище Японии

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Часть 13

Часть 14

Часть 15

Часть 16

Часть 17

Часть 18

Часть 19

Глава девятая В пещере духов детей

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Глава десятая В Мионосэки

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Глава одиннадцатая Заметки о Кицуки

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Глава двенадцатая В Хиномисаки

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Глава тринадцатая Синдзю

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Глава четырнадцатая Яэгаки-дзиндзя

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Глава пятнадцатая Кицунэ

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Часть 13

Часть 14

Часть 15

Примечания