Алекс Каплан

Китай в XX веке. От рисовых полей до атомной бомбы

Серия «Битвы империй»

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Рождение республики

Двухтысячелетняя история китайских императоров завершилась осенью 1911 года из-за железной дороги в провинции Сычуань. В те годы страну сотрясала железнодорожная лихорадка, где главными игроками выступали компании из Англии, Франции, Германии и США, у которых уже имелся большой опыт в строительстве подобных объектов. Однако некоторые железные дороги строились китайскими, а не западными предприятиями. И вот с этими-то китайскими компаниями дела обычно обстояли из рук вон плохо. Тотальная коррупция, отсутствие опыта и полная неразбериха в управленческих вопросах завели многие китайские железные дороги в абсолютный экономический тупик. Самой проблемной из всех оказалась железная дорога Сычуань – Ханькоу. Финансировали ее за народные средства, потому большую часть местного населения вынудили стать акционерами предприятия. Но за несколько лет работы, несмотря на огромные собранные средства, проложили всего 10 километров полотна. Императорское правительство в Пекине, осознавая всю глубину проблемы, приняло решение продать концессию иностранцам. Миллионы жителей провинции Сычуань, помимо воли ставшие держателями акций компании, были фактически ограблены. Предложенная правительством компенсация оказалась смехотворной, а потому гневу сычуаньского народа не было предела. Люди возмущались действиями маньчжурского императора, грабежом иностранцев и всем тем хаосом, который на протяжении долгих лет творился в Китае. На территории провинции еще до начала событий 1911 года была создана необычная, но крайне влиятельная общественная организация под названием «Товарищество по охране железных дорог Сычуани». В ней состояли десятки тысяч жителей провинции, являвшихся держателями значительного количества акций или имевших активную жизненную позицию. Эти люди были готовы на многое ради защиты своих железнодорожных интересов. Указ о национализации дороги Сычуань – Ханькоу был подписан в Пекине 9 мая 1911 года. На следующий же день в провинции начались протесты, достигшие к концу лета своего апогея. В середине августа в столице провинции, городе Чэнду, прошли демонстрации революционно настроенных студентов и городской буржуазии, потерявшей свои деньги. Ситуация постепенно накалялась. Первого сентября правление железной дороги призвало народ Сычуани не платить налоги правительству в Пекине. Седьмого сентября наместник провинции решил арестовать зачинщиков протестов, а саму железнодорожную компанию закрыть. Тысячи возмущенных людей вышли на улицы города и направились ко дворцу наместника, который в страхе отдал приказ стрелять, и 32 человека погибли. Судьба империи была решена. В считаные дни беспорядки в Чэнду переросли в вооруженное восстание. Когда напуганное императорское правительство сняло наместника и объявило о том, что национализация железной дороги отменяется, в окрестностях столицы Сычуани уже действовало более 100 тысяч восставших.

Для подавления мятежа в Сычуани в боевую готовность начали приводить армейские части, дислоцированные в соседней провинции Хубэй. Именно эти приготовления, а также революционные настроения в стране привели к вооруженному восстанию в армейских рядах, перекинувшемуся затем на территорию соседних провинций юга страны. Так началась Синьхайская революция, положившая конец императорскому правлению в Китае. События развивались столь стремительно, что уже 1 января 1912 года в Нанкине объявили о создании Китайской республики во главе с доктором Сунь Ятсеном.

Однако вернемся к самым истокам Синьхайской революции – событиям в Ухане осенью 1911 года. Волнения в Чэнду спровоцировали начало важнейших переговоров в Ухане, проходивших между местными подпольщиками, в рядах которых состояло немало молодых офицеров, и представителями главной в стране революционной организации Тунмэнхой, основателем и руководителем которой являлся доктор Сунь Ятсен. После начала революционных событий в Сычуани уханьские подпольщики приступили к подготовке восстания, имевшего в итоге спонтанный и неожиданный характер. Девятого октября один из лидеров подполья подорвался на бомбе, которую сам же и мастерил, после чего был срочно доставлен в госпиталь. Врачи сообщили об инциденте властям, и уханьским революционерам не оставалось иного выхода, как незамедлительно поднять восстание, – что они и сделали, не дожидаясь начала арестов. Вечером 10 октября революционеры вывели солдат на площадь и штурмом взяли резиденцию наместника, спешно бежавшего из города. Уже к утру 12 октября в руках восставших оказалось все трехградье Ухань – одна из крупнейших городских агломераций страны.

Доктор Сунь Ятсен – китайский революционер, основатель партии Гоминьдан, ныне почитаемый в Китае как «Отец нации», 1900 год

Китай того времени являлся страной разрозненной и расколотой, во многом крайне отсталой. Из населения почти в 400 миллионов человек лишь немногим более 100 тысяч посещали среднюю школу, около 2 миллионов обучались в школе начальной. Грамотными среди мужчин были не более 30 процентов, а среди женщин этот показатель достигал всего лишь 5 процентов.

На местах имелось множество различных революционных обществ и организаций, но уровень подготовки и грамотности их членов оставался крайне низким. Бесспорным лидером среди революционных сил Китая являлась организация Тунмэнхой, созданная в 1905 году в Токио, руководил которой доктор Сунь Ятсен. Он был единственным человеком, имевшим в Китае достаточный авторитет, чтобы возглавить столь грандиозную революцию, стихийно охватившую юг Китая осенью 1911 года. Однако в момент начала вышеупомянутых событий в Чэнду, а затем и в Ухане доктор Сунь Ятсен был за многие тысячи километров от родины, в буквальном смысле слова на другом конце света. Он совершал политическое турне по Соединенным Штатам Америки, где выступал перед представителями многочисленной китайской диаспоры, просвещая их о положении дел на родине и собирая средства на революцию, которая тем временем грянула абсолютно неожиданно, пока товарищ Сунь Ятсен описывал ее далекие перспективы в столь же далекой Америке. Доктор Сунь Ятсен немедленно покинул США, но отправился не в Китай, где судьба революции решалась на поле боя, а в Лондон, где судьба той же революции вершилась в кулуарах банковских и парламентских офисов. Императорское правительство в Пекине на то время было полным банкротом – у него не было денег, чтобы подавить столь масштабное восстание на юге страны. Шли сложные переговоры о получении крупного займа у союза четырех стран: Англии, Франции, Германии и США. Получи императорский дом деньги на Западе, китайская история могла бы пойти совершенно иным путем. Однако в Лондоне доктору Сунь Ятсену удалось если не переубедить западных банкиров, то по крайней мере посеять в их умах сомнение, а стремительно развивающиеся события в самом Китае вскоре предрешили исход революции: Пекин не получил на Западе денег, что и стало началом падения императорского дома.

Штаб повстанцев в Ухане в годы Синьхайской революции

На родину Сунь Ятсен прибыл лишь 21 декабря 1911 года – к тому моменту, когда основные события уже свершились. Однако в руководстве Тунмэнхой был еще один человек, занимавший в иерархии организации второе, после доктора Сунь Ятсена, место, который прибыл на революцию в Ухане всего через несколько дней после начала стихийного восстания 10 октября. Именно он возглавил революционные силы в борьбе с императорскими войсками, посланными подавить восстание. Звали его Хуан Син. В те дни люди говорили Сунь-Хуан, когда имели в виду руководство революции. Доктор Сунь Ятсен (а он действительно был врачом) являлся лидером движения, его символом и главным идеологом. Именно ему принадлежит идея трех принципов, актуальных и по сей день как в идеологии Китайской Народной Республики, так и в идеологии Китайской республики (Тайвань). С начала века Сунь Ятсен большую часть времени проживал за границей, ведя пропагандистскую и организационную работу, потому как возвращение в Китай грозило ему арестом. Хуан Син, с другой стороны, стал военным кулаком Тунмэнхой, устраивавшим в Китае одно вооруженное восстание за другим на протяжении многих лет. Он подготовил и возглавил вооруженное восстание на границе с Вьетнамом в 1907 году, затем последовало восстание в Гуанчжоу в 1909 году, еще одно восстание произошло весной 1911 года, но и оно потерпело поражение. Хуан Син был неустанным и неустрашимым бойцом революции, однако одержать победу над врагом не мог. Между тем вины его в том нет: время еще не пришло. Все организованные им восстания были заведомо обречены, но именно эти вооруженные выступления против династии Цин и подготовили почву для того, чтобы спонтанное выступление в Ухане достигло неожиданного успеха и разожгло пламя революции.

Хуан Син – ближайший соратник Сунь Ятсена в организации Тунмэнхой, революционер-милитарист, впоследствии первым возглавивший армию Китайской республики

Однако вернемся к событиям в Ухане. После стремительной победы восстания и захвата всей территории трехградья, составными частями которого являются города Учан, Ханькоу и Ханьян, императорское правительство в Пекине отдало приказ верным воинским частям подавить мятеж. В бой бросили лучшие войска империи Цин – отборную Бэйянскую армию. Подразделения армии, дислоцированные в основном на севере Китая, неподалеку от Пекина, доставили в Ухань по железной дороге. Наступление началось 18 октября. К концу ноября правительственные войска почти полностью выбили восставших из Уханя. И в этот момент события приобрели крайне необычный и исключительно политизированный характер: командующий Бэйянской армией перешел на сторону революции в обмен на пост президента будущей республики. Юань Шикай, некий эквивалент китайского Наполеона, вышел на политическую арену, когда судьба императорского Китая повисла на тончайшем волоске, который ему и было суждено перерезать. Юань Шикай происходил из военной семьи, его родители во время Тайнинского восстания превратили родную деревню в настоящий и сильно укрепленный военный форт. Деревню даже стали называть по имени семьи Шикай. Неудивительно, что Юань Шикай пошел по военной стезе, и карьера его развивалась в то время, когда в Китае начали создавать современную армию.

После поражения в Японо-китайской войне 1894–1895 годов, в результате которой Китай уступил Японии Корею, было принято решение реформировать вооруженные силы. В декабре 1895 года появилась Новая армия, а Юань Шикаю выпала честь и невероятная возможность стать командиром первой бригады, на базе которой создавались впоследствии все другие подразделения. Именно в рядах Новой армии в те годы ковались высшие военные командные кадры страны, которые затем играли в жизни Китая весомую роль. Большая часть офицеров были обязаны своим продвижением по службе лично Юань Шикаю. В ту эпоху могущество политического деятеля зачастую зиждилось на том, сколько у него имелось различных протеже и каким влиянием они обладали. В этом вопросе у генерала не было в Китае достойных соперников. Позднее Юань Шикай занялся развитием Бэйянской армии на северо-востоке страны и со временем превратил ее в лучшее воинское соединение Китая. Именно Бэйянская армия стала впоследствии его основным политическим инструментом. В 1901 году Юань Шикая назначили наместником провинции Чжили. Эта должность открывала значительные перспективы, потому как наместник Чжили управлял всем Бэйяном, в который, кроме Чжили, входили две соседние провинции – современные Ляонин и Шаньдун. Он также получил очень прибыльную должность председателя торговой миссии в Северном Китае, но главным детищем генерала Юань Шикая все эти годы оставалась Бэйянская армия, которую к тому же щедро финансировали иностранцы, помня, насколько эффективными ее солдаты и офицеры оказались во время подавления Боксерского восстания. Французы, немцы, англичане, американцы – все хотели иметь особые отношения с самой реальной военной силой в Китае, и в первую очередь с ее командующим. Однако столь стремительный взлет Юань Шикая прервался резко и неожиданно – как только у него возникли проблемы при дворе. Слишком уж могущественным, а оттого опасным, оказался генерал для центральной власти. В 1908 году в ходе крупного конфликта внутри императорского дома Юань Шикай сделал неправильные политические ставки и оказался в результате изгнан из элитарного круга и отстранен от власти. Стоит отметить, что ему еще повезло остаться в живых и отделаться лишь отбытием в ссылку. Через три года Юань Шикай вернется на политическую арену с невиданным триумфом – наступит его звездный час, и в этот раз все его политические ставки окажутся выигрышными.

Отборные императорские войска – Бэйянская армия – направляются в Ханькоу для подавления стихийного восстания на юге страны

Ссылка генерала проходила в его родной деревне – и, казалось, ни в какие государственные дела он не вмешивался, но контакты с военными поддерживал очень плотные. Из семи командиров дивизий Новой армии пятеро были ему лично сильно обязаны. А Бэйянская армия де-факто оставалась полностью ему подконтрольна. После начала Уханьского восстания 10 октября 1911 года правительство в Пекине было сильно напугано. Южные провинции объявляли о своей независимости одна за другой. Север сомневался. В сомнениях и неопределенности пребывали также военные. Бэйянская армия в сложившейся ситуации оказалась единственной реальной силой в стране, способной подавить восстание на юге и прекратить таким образом волнения в Китае. Дабы заставить армию идти в бой за династию Цин, следовало заручиться поддержкой Юань Шикая. Череда восстаний выбросила генерала на гребень истории меньше чем за месяц, и уже 27 октября правительство в Пекине предложило Юань Шикаю должность премьер-министра, от которой он вначале отказался, сославшись на болезнь. В действительности генерал вступил в политическую игру, где время было определяющим фактором. Юань Шикай выжидал, чтобы ситуация обострилась до предела и влияние его достигло своего максимума. События тем временем развивались с невероятной быстротой. Вихрь революции распространялся по стране с помощью телеграфа, а правительственные войска вели ожесточенные бои в Ухане, но были не в состоянии подавить восстание, несмотря на свое явное численное преимущество и превосходство в вооружении. Тридцатого октября Юань Шикай все же выехал в Пекин. Первого ноября он принял должность премьер-министра и возглавил правительство, в котором тут же провел нужные себе перестановки. Однако подавлять восстание в Ухане генерал не стал, ведь тогда бы он оказался никому не нужным и одновременно опасным политиком, очевидно обладавшим большими амбициями и имевшим неограниченное влияние на армию. Вместо того чтобы разбить восставших в Ухане, Юань Шикай вступил с ними в тайные переговоры.

Таким образом, к концу 1911 года в Китае сложилась следующая политическая обстановка. На юге и в центре страны бушевали вооруженные восстания, которые возглавил Тунмэнхой под руководством доктора Сунь Ятсена. В действительности революционных сил было великое множество, и это многообразие создавало немалые дополнительные сложности.

Юань Шикай – командующий Бэйянской армией и президент Республики Китай с 1912 по 1915 год

На севере, в Пекине, у власти пыталось удержаться крайне слабое правительство последнего китайского императора – пятилетнего Пу И. У императора не имелось финансовых средств, а правительство его представляло собой феодальный анахронизм в начале XX века. Императорское правление держалось из последних сил, и эту хрупкую политическую конструкцию могло сокрушить любое, даже самое небольшое, но враждебное событие. Реальной военной силы в сложившихся условиях у Пекина не имелось, потому как подавляющее число солдат и офицеров империи пребывали в сомнениях: воевать за императора никто не хотел, все ждали дальнейшего развития событий в стране. Надо помнить, что Уханьское восстание подняли именно военные, а потому гарантировать верность других гарнизонов не мог никто. Третьей силой, фактически решившей судьбу Китая, стала Бэйянская армия, безраздельный контроль над которой принадлежал генералу Юань Шикаю. Таким образом, бывший чиновник, месяцем ранее живший в отдаленной деревне в изгнании, оказался политической гирей, которой предстояло склонить чашу противостояния между китайскими революционерами и китайскими империалистами в ту или иную сторону.

Силам революции довольно быстро удалось захватить все три города региона Ухань. Учан был взят вечером 10 октября. Расположенные на другом берегу реки Янцзы Ханькоу и Ханьян перешли в руки повстанцев 12 октября. Правительственные войска подошли к Уханю 18 октября. Началось ожесточенное сражение, продолжавшееся 41 день. Первого ноября императорской армии удалось взять Ханькоу, 27 ноября – Ханьян, но силы ее уже были истощены так же, как и боевой дух. Тем временем одна провинция за другой на юге Китая объявляли о своей независимости от династии Цин. К концу ноября таких провинций насчитывалось 18. На помощь восставшим в Ухане стали прибывать революционные отряды из других провинций. Между тем серьезной опасностью для императорской власти оставалась армия, где настроения ухудшались каждый день. Третьего ноября на сторону восставших перешел военно-морской флот империи. К этому моменту победа над повстанцами в Ухане уже не имела значения, потому как затушить многочисленные очаги революции, охватившей весь юг Китая, уже не представлялось возможным. Однако и революции продвинуться на север было непросто. Главной преградой на ее пути стояла Бэйянская армия, беззаветно преданная своему вечному командующему. Политический тупик наступил в конце ноября, когда обеим сторонам – революции и империи – стало ясно, что ни одна не в состоянии одержать победу. В этот момент на политическую арену вышел генерал Юань Шикай. Вечером 1 декабря 1911 года он заключил с восставшими в Ухане трехдневное перемирие и начал с ними официальные переговоры в недавно взятом его войсками Ханькоу. Через 3 дня, когда срок перемирия истек, его продлили еще на 3 дня, затем еще на 15 дней, и в конце концов – до Нового года.

Двадцать первого декабря в Китай прибыл доктор Сунь Ятсен. Еще в начале декабря различные революционные группы со всего юга Китая пытались оформить достигнутые успехи. Сначала собрание революционеров состоялось в Ханькоу, затем в Шанхае, но 2 декабря восставшие освободили город Нанкин, где и было решено создать правительство республики. Двадцать девятого декабря в Нанкине состоялось историческое голосование – выбирали президента Китайской республики. Победителю требовалось набрать две трети голосов представителей 17 провинций, прибывших в Нанкин. Доктор Сунь Ятсен получил голоса 16 провинций из 17 собравшихся, став таким образом первым президентом Китайской республики. Официальные заявления последовали 1 января 1912 года. Именно этот день и вошел в историю. Однако и голосование, и официальное заявление о создании республики были не больше чем пропагандой, за реальную власть революционерам предстояло еще побороться. События в Нанкине все же подтолкнули остальные политические силы в Китае к активным действиям: генерал Юань Шикай требовал себе президентский пост, и это не было его единственным требованием. Он также настаивал на том, чтобы столица Республики находилась в Пекине – на севере, а не в Нанкине – на восставшем юге. Пекин был городом Юань Шикая, здесь проживало меньше революционно настроенных граждан, и, главное, неподалеку дислоцировались основные силы беззаветно верной ему Бэйянской армии. Нанкин же буквально наводнили революционные элементы различного толка, и править республикой генералу пришлось бы под дулом революции, в окружении вчерашних повстанцев, с которыми его солдаты не так давно вели ожесточенные бои. Доктор Сунь Ятсен, дабы избежать затяжной и кровопролитной гражданской войны, пошел на условия Юань Шикая, убедив в правильности такого решения не столь миролюбиво настроенных лидеров революции.

После достижения компромисса между революцией и будущим диктатором дело оставалось за малым – заставить императорский двор смириться и отречься. Эта задача легла на плечи будущего президента республики Юань Шикая, по иронии судьбы все еще занимавшего пост премьер-министра империи, которую он собирался удавить собственными руками. Не усматривайте в его действиях нелогичности. Генерал все заранее продумал и просчитал. Его премьерство в империи Цин просуществовало бы ровно до того момента, когда вверенные ему войска подавили бы восстание на юге. Затем Юань Шикаю грозила бы не только отставка, но и неприятности побольше, потому как никому в слабой империи не требовался сильный генерал с верными только ему войсками. Для Юань Шикая подавление восстания было в буквальном смысле слова смерти подобно, а потому нет ничего удивительного в том, что он решил стать президентом республики, первым лицом в новом государстве, а не временным управленцем в коварной, да к тому же умирающей империи. Вопрос столицы в Пекине имел для него критическое значение, поскольку давал возможность контролировать центральную власть. Только человек, выучившийся жить на волоске от катастрофы, понимал, что власть без контроля над ключевыми ее элементами, такими как армия и столица, ничего не стоит. Достигнув договоренности с революционерами, Юань Шикай сделал свой выбор и занялся вопросом, решения которого требовали от него восставшие, – заставить императора отречься от престола и мирным способом завершить восстание.

По состоянию на начало 1912 года императорский дом Цин представлял собой довольно странное и печальное собрание людей. На протяжении большей части второй половины XIX века и вплоть до 1908 года во главе империи де-факто находилась вдовствующая императрица Цыси. Женщина невероятной хитрости и страшного коварства, она проделала непростой путь к самой вершине китайской власти, войдя во дворец императора семнадцатилетней девушкой в качестве наложницы самого низкого, пятого, ранга. Уже через девять лет, в 1861 году, она возглавила страну и не выпускала бразды правления до самого последнего дня своей жизни. И даже в последний день своего правления, пребывая на смертном одре, она совершила действие, во многом определившее ход китайской истории. Вдовствующая императрица Цыси умерла 15 ноября 1908 года, а 14 ноября умер действующий император Цзайтянь, уже несколько лет живший под домашним арестом по указанию императрицы Цыси, которой не нравились его реформаторские идеи. В тот самый день, когда умер Цзайтянь, 14 ноября 1908 года, вдовствующая императрица Цыси издала указ о назначении на престол нового императора – Пу И, которому на тот момент исполнилось всего лишь два года. Регентом назначили отца малолетнего Пу И – князя Чунь, приходившегося братом только что умершему императору Цзайтяню. Цыси все годы своего правления мастерски тасовала многочисленных членов династии Цин, выстраивая из них сложные пирамиды управления двором и страной. Ее любимым политическим приемом было назначение на императорский трон малолетнего ребенка, который, по вполне понятным причинам, не был в состоянии не то что принимать решения, но даже понимать суть вопросов. События 14 ноября 1908 года по сей день остаются одной из самых больших загадок истории. Цзайтяня отравили мышьяком – это установленный факт, с которым никто не спорил с самого начала. Вопрос заключался в том, кто это сделал. Большинство историков указывают на вдовствующую императрицу. Понимая, что сама умирает, она решила не допустить к власти человека, взгляды которого не одобряла. Некоторые же историки полагают, что отравить Цзайтяня мог генерал Юань Шикай, достигший к тому времени апогея своего могущества в государстве. Он знал о плохом состоянии здоровья вдовствующей императрицы и решил убрать своего главного врага в императорском доме.

Отношения между генералом и императором были крайне плохими.

После смерти вдовствующей императрицы династия Цин оказалась фактически обезглавленной. Регент двухлетнего императора Пу И показал себя неопытным правителем, а весь двор, который на протяжении полувека держали в железном кулаке, тут же принялся плести интриги и окончательно погряз в коррупции. В Пекине возник вакуум власти. В таком плачевном состоянии и встретила маньчжурская династия Цин начало Синьхайской революции. Маньчжурские корни последней императорской династии только усугубляли дело, подливая масло этнической ненависти в пожар революции, ведь на то время маньчжуров в 400-миллионном Китае насчитывалось лишь несколько миллионов. Многие китайские политики называли маньчжуров «татарскими варварами», указывая на их монголо-татарское происхождение, и с ненавистью говорили о том, что китайская нация была порабощена внуком Чингисхана, Хубилай-ханом, хотя последний сделал для развития нации больше, чем многие китайские императоры.

Вдовствующая Великая императрица Китая Цыси из династии Цин

Стоит также отметить тот факт, что Юань Шикай и регент малолетнего императора Пу И, князь Чунь, были злейшими врагами. Именно от князя в 1908 году, после смерти вдовствующей императрицы, генерал бежал в деревню, ведь князь Чунь приходился родным братом отравленному императору Цзайтяню. Когда 1 ноября 1911 года генерала Юань Шикая назначили на пост премьер-министра, князь Чунь был с этого поста смещен, что отнюдь не способствовало разрешению политического кризиса в стране. У генерала появилась возможность свести старые счеты, но не это его заботило – он хотел лишить князя Чуня реальной власти в Пекине, дабы усилить свои позиции в столице. Юань Шикай, возглавив правительство, не только избавился от маньчжурских ставленников князя, но и вынудил самого князя уйти с поста регента. Новым регентом стала вдова отравленного в 1908 году императора Цзайтяня – Люнъюй, женщина абсолютно безвольная и никак к управлению империей не способная.

Таким образом, в самые первые дни своей политической деятельности, после возвращения из ссылки, Юань Шикай мастерски подготовил почву для того, чтобы вести с революционерами Сунь Ятсена предметные переговоры касаемо будущего Китая и собственной судьбы. После ухода князя Чуня с политической арены в Запретном городе, где на протяжении вот уже 500 лет проживал китайский императорский двор, не осталось практически никого, кто смог бы противостоять катку истории, стремительно надвигавшемуся на династию Цин. У власти находилась пожилая беспомощная женщина и пятилетний ребенок, окруженные толпой напуганных придворных, осознающих неминуемый конец. Юань Шикаю в сложившихся обстоятельствах оказалось не очень сложно исполнить данное Сунь Ятсену обещание – заставить императора отречься от престола. Только после объявления о создании республики в Нанкине 1 января 1912 года, после превращения слухов о переговорах с революционерами в официальные новости, после четкого осознания всей страной неизбежности падения империи генерал поставил регентшу Люнъюй в известность о том, что никакой возможности продолжать боевые действия в Ухане у армии больше нет. Одновременно с этим регентше и всему двору предложили более чем достойные условия ухода с политической арены страны: они могли оставаться в Запретном городе на проживание, им должны были выплачивать четыре миллиона серебряных талеров годового содержания – огромная на то время сумма денег, за ними сохранялись все титулы и различные церемониальные почести, столь дорогие придворному сердцу. Иными словами, в повседневной жизни императорского двора не должно было произойти никаких серьезных изменений, кроме одного: с их слабых плеч снимали ответственность за огромную страну, которая трещала по швам.

Свое отречение император Пу И подписал 12 февраля 1912 года. Четырнадцатого февраля 1912 года временный сенат Китайской республики в Нанкине избрал генерала Юань Шикая новым президентом республики. Революция победила. В стране, казалось, началась новая светлая жизнь, но уже очень скоро на долю китайского народа выпадет немалое количество трагических испытаний, которые ему не приходилось переживать даже в самые мрачные времена маньчжурского феодализма.

Глава 2

Смутные времена. (1912–1916)

Сунь Ятсен ясно осознавал, какому человеку он передал власть в стране. Личность Юань Шикая была в Китае хорошо известна: более коварного политического деятеля на тот период времени невозможно представить. Мировоззрение его представляло собой жгучую смесь консерватизма и оппортунизма. К левым он относился если и не с открытой враждебностью, то явно без всякого понимания их идей. Вверенные генералу войска во время Боксерского восстания отличились особой жестокостью, устроив настоящую резню и перестреляв десятки тысяч человек. На протяжении более чем 10 лет Юань Шикай оставался одним из самых верных и способных сатрапов династии Цин, сумев сделать в этой разлагающейся феодальной клоаке успешную карьеру. Не попади он в опалу при дворе в 1908 году, исход Синьхайской революции 1911 года был бы более трагичным. Все это Сунь Ятсен прекрасно осознавал, но все же передал власть генералу Юань Шикаю в марте 1912 года.

Революция в лице Сунь Ятсена переоценила свои возможности в те первые дни после победы. Окрыленные своими успехами, и революционеры, и китайский народ были уверены, что жизнь в новой республике кардинально изменится. Попрание демократии, по меркам того времени, казалось весной 1912 года делом немыслимым. Сунь Ятсен хотел избежать гражданской войны, он хотел объединить Китай, а продолжение политического противостояния неминуемо означало раскол страны на Юг и Север. Он хотел также, чтобы иностранные государства признали Китайскую республику. И ради достижения поставленных целей он пошел на сделку с дьяволом, надеясь позднее высадить его с поезда революции. Левые силы возлагали большие политические надежды на предстоящие выборы, которые должны были состояться в ближайшем будущем. Они надеялись одержать победу и уже на абсолютно легальных основаниях взять власть в стране в свои руки, сделав пост президента церемониальным или же значительно ограниченным в политических возможностях. Революционеры мечтали о конституции, которая бы создала в Китае систему сдержек и противовесов, подобно самой прогрессивной в тот исторический период американской конституции. Иными словами, победа над Юань Шикаем представлялась им делом несложным, и временный попутчик не должен был помешать реализации намеченных планов, ведь на стороне революционеров, как казалось весной 1912 года, стоял весь Китай, однако на деле все вышло иначе.

Первой схватки между противоборствующими сторонами долго ждать не пришлось. Случилась она практически сразу после назначения генерала Юань Шикая президентом Китайской республики 14 февраля 1912 года. Это было сражение за столицу. Революционное правительство, революционный сенат и бесконечное множество революционных сил преимущественно левого толка располагались в городе Нанкин на юге Китая. Юань Шикай категорически не желал приезжать в Нанкин и переносить туда столицу государства, его политическая и военная база находилась на севере страны, неподалеку от Пекина и непосредственно в самом городе, где дислоцировались части Бэйянской армии и проживали все еще многочисленные сторонники павшей империи, которые теперь из двух зол – революционеров с юга или генерала Юань Шикая – выбрали меньшее, то есть генерала, в качестве своего политического ставленника на будущее. Юань Шикай не один год служил наместником неподалеку от Пекина, в Бэйяне, и сохранил прежние связи с правящей элитой. На северо-востоке все еще оставались сильны позиции маньчжурской знати – злейшего врага революции. Но главное, конечно, заключалось в противостоянии Севера и Юга, которое после революции обострилось до предела. Юг Китая традиционно считался революционным, а Север – консервативным, милитаристским, маньчжурским и феодальным. Нанкинское временное правительство даже отправило в Пекин делегацию, чтобы доставить избранного президента в новую столицу, – и тут левым впервые пришлось столкнуться с коварством их политического попутчика. Генерал устроил в Пекине и некоторых других городах на северо-востоке Китая инсценировку контрреволюционного путча. Прямых доказательств участия Юань Шикая в тех событиях никто так и не нашел, однако ближайшего его сподвижника, командира 3-й дивизии Бэйянской армии, поймали на горячем, что, однако, никак не повлияло на самого генерала, у которого появился абсолютно законный повод не покидать Пекин. Юань Шикаю незамедлительно требовалось подавить выступление контрреволюции на севере, ведь молодая республика оказалась в опасности. Для китайской общественности ситуация и вправду выглядела угрожающей: тысячи мародерствующих солдат громили Пекин, и не было силы, способной их остановить, за исключением могущественного генерала Юань Шикая, собиравшего силы для наведения порядка в городе и на других территориях на севере страны, захваченных врагами революции. Сунь Ятсен, конечно, замыслы противника разгадал, но и в этот раз пошел на уступки ради мирного развития Китая, все еще надеясь взять реванш на выборах.

Парламентские выборы назначили на декабрь 1912 года. Революционные силы занялись партийным строительством. Сунь Ятсен поручил одному из своих ближайших сподвижников – Сун Цзяожэню – сплотить все прогрессивные силы в стране и создать на их основе одну мощную политическую партию, способную одержать убедительную победу на выборах. Сун Цзяожэнь проявил чудеса организационного искусства, создав за невероятно короткий период времени одну из самых крупных политических партий в истории человечества – Гоминьдан. Двадцать пятого августа 1912 года в Пекине состоялся учредительный съезд новой партии, ядром которой стал Тунмэнхой. В Гоминьдан вошли еще пять небольших партий левого толка. Лидером нового объединения выбрали Сунь Ятсена, его заместителем – Хуан Сина. Третьим лицом в партийной иерархии стал Сун Цзяожэнь. Его решили выдвинуть на должность премьер-министра в случае победы на парламентских выборах, что многие тогда считали делом практически решенным. Выборы начались в декабре 1912-го и завершились в январе 1913 года. Как и предвидели лидеры Синьхайской революции, им удалось одержать убедительную победу на парламентских выборах. Казалось, все идет по плану – и путь к захвату власти в стране законным, демократическим способом открыт. Парламентское большинство, премьер-министр и демократическая конституция – все эти инструменты власти в начале 1913 года были – и в этом мало кто сомневался – в руках революции. Происки Юань Шикая относительно переноса столицы из Нанкина в Пекин выглядели теперь не чем иным, как мелкими закулисными интригами на фоне демократического волеизъявления китайского народа. Однако на деле все оказалось иначе.

Сун Цзяожэнь – китайский политический деятель, близкий соратник Сунь Ятсена и один из основателей партии Гоминьдан

Победа, которую одержал на выборах Гоминьдан, оказалась не такой уж и сокрушительной, как ожидал Сунь Ятсен, а довольно хрупкой. Парламент Китайской республики состоял из двух палат – сената и палаты представителей. Из 274 мест в сенате Гоминьдану удалось получить 132, а из 596 мест в палате представителей – 269. Второй по значимости политической силой стала Республиканская партия, спешно созданная перед выборами сторонниками Юань Шикая. Никакой особой идеологии партия эта не предлагала, а ее членов объединяла лишь ненависть к левым и южанам. В кругу Республиканской партии были и монархисты, которых на тот момент насчитывалось немало, а по мере усугубления политического кризиса в Китае станет еще больше. Однако основной проблемой для Гоминьдана стала не малочисленность представительства в парламенте, а то, насколько политически незрелыми, ненадежными и неидейными в основной своей массе оказались первые китайские парламентарии. Юань Шикай действовал жестко и стремительно. Двадцатого марта 1913 года на центральном железнодорожном вокзале Шанхая застрелили Сун Цзяожэня. Он ехал с группой новоизбранных народных представителей в Пекин и строил смелые планы, ведь, как лидер победившей на выборах партии, он являлся наиболее вероятной кандидатурой на пост премьер-министра страны. Гоминьдановцы собирались после прихода к власти назначить в Китае президентские выборы, на что имели законное право, ведь Юань Шикай занимал этот высочайший пост временно – так же, как и Сунь Ятсен в январе 1912 года. Революционный парламент, заседавший в начале 1912 года в Нанкине, и созданное там правительство были временными, о чем существовала четкая договоренность. Демократические же выборы – сначала парламентские, а затем и президентские – должны были состояться по всем правилам лишь после полной и окончательной победы революции во всем Китае. А потому назначение даты президентских выборов вскоре после избрания парламента казалось абсолютно естественным шагом. Самым вероятным кандидатом на пост президента был, конечно же, Сунь Ятсен. Именно так представляли себе развитие политических процессов в Китае еще вчерашние революционеры, а ныне верхушка партии Гоминьдан. Не предусмотрели они лишь того факта, что молодую и неокрепшую революцию, имевшую слишком много врагов, следовало защищать.

Убийство наиболее вероятного гоминьдановского кандидата на пост премьер-министра Китая, Сун Цзяожэня, имело множество общих черт с попыткой контрреволюционного переворота в Пекине в феврале – все следы вели к окружению президента Юань Шикая, но конкретных доказательств его прямого участия в преступлении найти так и не удалось. Между тем Юань Шикай после убийства Сун Цзяожэня немедленно перешел в парламентское наступление. Он начал в буквальном смысле слова охоту на депутатов обеих парламентских палат. И хотя убийств больше не было, политическая атмосфера в стране пропиталась духом коррупции и страха. Временный президент Юань Шикай начал кампанию по подкупу и запугиванию незрелого, неопытного и крайне нестойкого парламентского корпуса. Даже некоторое количество депутатов Гоминьдана не смогли устоять перед натиском столь грозного и умелого политического противника и предали своих товарищей, что уж тут говорить о депутатах от других политических сил. Поскольку, как упоминалось ранее, гоминьдановское большинство в обеих палатах оказалось довольно хрупким, то и отобрать его у вчерашних революционеров нынешним силам реакции не составило большого труда. В считаные дни Юань Шикай овладел контролем над первым в истории республики парламентом. Однако на этом президент не остановился – хищные свои планы он претворял в жизнь стремительно и эффективно, вероятно, сказывалась военная подготовка Юань Шикая и его окружения. Практически сразу же после убийства одного из лидеров Гоминьдана в различных провинциях страны застрелили несколько высших военных чинов, ратовавших за левые идеи. Бэйянские милитаристы, как их стали называть позднее, явно готовились к военному противостоянию с Гоминьданом, и Юань Шикай действовал мудрее и быстрее своих противников. Он не хотел начинать вооруженное противостояние, а добивался, чтобы гоминьдановцы сделали первый выстрел, ведь тогда в глазах китайского народа правым выглядел бы президент, а не вчерашние революционеры. Стоит также отметить, что экономическое положение в стране с началом Синьхайской революции не улучшилось: дела шли только хуже, и народ начинал показывать первые признаки политической усталости. Поэтому политическая сила, первой начавшая очередное вооруженное противостояние в стране, заведомо навлекала на себя народный гнев и наносила удар по собственной репутации.

Тем временем Юань Шикай развернул масштабную деятельность и во внешнеполитических вопросах. С поразительной быстротой он достиг соглашений с иностранными государствами, игравшими в судьбе Китая немалую роль. Дабы заручится их поддержкой, он шел им на беспрецедентные уступки, ведь поддержка иностранцев в те годы имела огромное значение для любой власти в Пекине. Страна по большому счету делилась на две части – деревенский Китай и портовые города, например Шанхай. Если деревенский Китай все еще прозябал в средневековье, накрепко застряв в болоте феодализма, то портовые города могли считаться довольно развитыми для своего времени. В любом случае подавляющая часть торговли страны, значительная часть промышленных предприятий, банковская отрасль, университеты и госпитали – все это находилось в той или иной концессии, как называли тогда части портовых городов, пребывавших де-факто под властью иностранных государств. Самыми большими концессиями на территории Китая были американские, английские, русские, немецкие и японские, что отражало вес соответствующих стран в жизни Китая.

В апреле Юань Шикай без всяких консультаций с парламентом достиг договоренности с правительствами Франции, Англии, России, Германии и Японии о получении так называемого реорганизационного займа на сумму в 25 миллионов фунтов стерлингов – огромные на то время деньги.

Иностранцы фактически дали генералу мандат на управление государством, потому как наличные деньги решали в Китае все: политические или демократические достижения стоили немного, если у вас банально не имелось средств заплатить солдатам жалованье. Страна в те критические дни целиком держалась на штыках нескольких сот тысяч солдат и офицеров. В революционных войсках, дислоцированных на юге, уже несколько месяцев не платили никакого содержания – там процветало дезертирство, а моральный дух все еще остававшихся в строю находился на крайне низком уровне. Получив финансовые средства в свое исключительное распоряжение, Юань Шикай уже фактически выиграл предстоящее сражение за власть в Китае.

Юань Шикай (в центре) сразу же после избрания временным президентом Китайской республики

Львиная доля средств пошла на содержание Бэйянской армии, остальное – на потребности нового режима. Западные государства не могли не понимать последствий своих финансовых решений, что говорило о следующем: они осознанно намеревались похоронить в Китае демократию, рождавшуюся в революционных муках, и желали привести к власти военного диктатора, ожидая от него взамен серьезных уступок в будущем. Запад фактически купил себе нового покладистого правителя огромной страны, дабы продолжать ее колониальный грабеж в ближайшем будущем. Эти 25 миллионов фунтов стерлингов стали великолепным вложением средств: то, что для Юань Шикая являлось огромной суммой, для Запада было сущими грошами, открывавшими доступ к самой густонаселенной стране мира. Новости о получении Юань Шикаем финансовой поддержки западных стран нанесли болезненный удар по моральному духу прогрессивной общественности Китая, осознававшей всю опасность сложившегося положения. Используя свой главный инструмент – новоизбранный парламент, – левые попытались наложить руку на полученные деньги, заявив, что выданы они были народу, а не военной клике, готовящей контрреволюционный переворот в стране. Инициатива эта, однако, не увенчалась успехом. Противникам Гоминьдана удалось развернуть ход парламентской дискуссии таким образом, что уже самих вчерашних революционеров обвинили в подготовке государственного переворота. Такой поворот событий привел к возникновению полной неразберихи в умах малограмотных народных масс, не имевших достаточных знаний и опыта, чтобы разобраться в тонкостях текущего политического момента.

Следующий свой ход Юань Шикай предпринял в мае, когда уступил Внешнюю Монголию Российской империи. Этот огромный кусок земли, занимавший территорию современных Монголии и Тувы, вместе взятых, оставался крайне малонаселенным. Бескрайние степи и огромная пустыня покрывали большую часть территории Внешней Монголии, делая регион практически непригодным для проживания. Когда в Китае началась революция, монгольская знать воспользовалась ситуацией и уже 1 декабря 1911 года объявила о своей независимости. Если другие провинции в дни революции объявляли о выходе из состава империи Цин скорее формально, так как являлись частью единого народа и общего экономического пространства, то монголы стремились к реальной независимости, будучи отдельным народом, не зависящим от Китая экономически из-за ведения практически натурального хозяйства. Новое революционное правительство в Нанкине с самых первых дней своего существования категорически отрицало право Монголии на существование, считая эти территории исконно китайскими. Однако, учитывая размеры Внешней Монголии и ее удаленность от Пекина, китайское правительство не имело возможности повлиять на ситуацию в 1912 году, в особенности принимая во внимание заинтересованность третьей, крайне влиятельной стороны – Российской империи. В мае 1912 года Юань Шикай поступил в решении вопроса Внешней Монголии довольно практично: он заключил сделку, отдав Внешнюю Монголию в зону влияния России в обмен на поддержку Петербургом своего режима, а также потребовал ограничить действия монголов границами новоиспеченного государства. Дело в том, что в пылу монгольской национальной революции огонь восстания перекинулся на территорию Внутренней Монголии, а такой ход событий представлял серьезную угрозу для молодой Китайской республики. Таким образом, в результате свержения династии Цин Китай понес серьезные территориальные потери: от страны отделилась не только Монголия, но и Тибет, а потому потеря Внутренней Монголии могла обернуться настоящей катастрофой.

В июле 1913 года Юань Шикай разгромил Гоминьдан, оборвав жизненный путь китайской революции спустя всего лишь полтора года после ее рождения. С одной стороны, генерал тщательно готовился к вооруженному столкновению, а с другой – делал все возможное, дабы спровоцировать левых на спонтанные и неорганизованные выступления, подобные тем, что имели место во время Уханьского восстания. И план этот увенчался успехом. В июле вспыхнула Вторая революция – именно под этим названием вошло в историю неудачное, плохо подготовленное и быстро разгромленное вооруженное восстание на юге страны. Причин для подобного развития событий накопилось достаточно, и не только тех, что мы перечислили выше, но и менее значимых, заставивших людей вновь взяться за оружие. После победы революции в 1912 году китайский народ пребывал в ожидании скорейших и кардинальных перемен, которые бы улучшили качество жизни простых тружеников. Однако таковых не последовало – более того, экономическая и политическая обстановка в стране только ухудшались. Особенно оскорбленными и униженными ощущали себя участники первой – Синьхайской – революции, осознавшие, что бэйянская клика милитаристов под командованием Юань Шикая фактически украла их победу. Именно эти проверенные в бою революционеры рвались завершить начатое дело, не осознавая, что их намеренно спровоцировали начать вооруженное выступление для того, чтобы заманить в уже подготовленную западню. Восстание охватило семь провинций на юге Китая, однако на этот раз революционерам не хватало боевой мощи: большинство воинских частей на юге либо были распущены, либо сильно поредели из-за отсутствия средств на выплату жалований солдатам и офицерам. Только в одной провинции Цзянси удалось сохранить относительно крупные соединения боеспособных войск, которые и образовали ядро восстания. Однако на этот раз соотношение сил оказалось катастрофически неравным, а части Бэйянской армии, в отличие от осени 1911 года, получили приказ уничтожить врага без всякого к нему сострадания. Решающее сражение оказалось быстрым и жестоким. Первого августа пала столица провинции Цзянси, первого сентября – столица Китайской революции, город Нанкин. Сунь Ятсен бежал в Японию. Его заместитель Хуан Син уже из Японии перебрался в США. Демократия в Китае закончилась, не успев даже вступить в свои права.

Одновременно с военными действиями против сил революции на юге страны Юань Шикай начал стремительное наступление на своих оппонентов на севере, в Пекине. Генерал принял решение разгромить парламент – и ему это удалось столь же успешно, как разгром остатков революционных сил на поле боя в Цзянси. Надо понимать, что несмотря на всяческую возвышенную риторику и высокие идеалы того времени, о которых новые политики говорили при любой возможности, в действительности подавляющее большинство парламентариев оказались не более чем оппортунистами. Это был тот самый человеческий материал, который предоставлял Юань Шикаю широкое поле для политического маневра. Он мог лепить из них все, что требовалось для осуществления его политических планов. Достаточно было только скорректировать умонастроения общества, как гибкость и податливость парламентских оппортунистов увеличивались в разы, подобно гибкости металла в плавильной печи. При первых же признаках установления в Китае режима военной диктатуры, проявившихся с началом восстания левых сил на юге, политические круги в Пекине дали сильный крен в сторону конформизма и начали парламентское наступление, взяв на вооружение два старейших метода борьбы за власть – подкуп и запугивание. Результаты превзошли все ожидания. Большое количество депутатов, включая многих из Гоминьдана, заняли сторону победителя. Однако и это был еще не конец. Юань Шикай принял решение разгромить не только парламент, но и Гоминьдан, избрав тактику раскола партии изнутри. И этот маневр ему тоже удался. Противоречия внутри Гоминьдана существовали и без внешнего вмешательства еще до начала наступления контрреволюции. По мере обострения политического противостояния росли и разногласия относительно способа выхода из сложившегося положения. Не стоит забывать тот факт, что Гоминьдан был партией молодой, слепленной из нескольких политических сил всего за год до наступления кризиса. Реакции удалось воспользоваться сложившимся в партии моментом и привнести в нее серьезный раскол. Уже к концу 1913 года с последними осколками свободы, демократии и парламентаризма в Китае было покончено.

Расколотый, но все еще живой Гоминьдан был вскоре запрещен. Членов поставленной вне закона партии, кто еще не дезертировал, изгнали из парламента. Позднее распустили и сам парламент – и его место занял фиговый демократический листок под названием Государственный Совет, состоявший целиком из людей, назначенных генералом Юань Шикаем и лично преданных новому военному диктатору. Ему наконец удалось избавиться от статуса временного президента Китайской республики и переизбраться на пятилетний срок. Кабинет министров также подвергся тщательной чистке, и по всей стране прокатилась волна политических процессов и разбирательств. Всех наместников в провинциях и высших военачальников, заподозренных в лояльности к Гоминьдану или в недостаточной лояльности к новой власти, сняли с должности, заменив на верных режиму людей. К началу 1914 года генералу Юань Шикаю удалось установить в стране военную диктатуру под своим единоличным правлением, однако положение генерала оставалось довольно непрочным – слишком уж большой была территория Китая, а центральная власть оказалась полностью скомпрометирована разразившейся в стране революцией. Понимая это, Юань Шикай решил компенсировать слабость центральной власти институтом военных губернаторов, в подчинение которых поступали все местные войска и силы безопасности. Таким образом, губернатор каждой провинции имел свою собственную армию, которую должен был кормить и поить в меру своих возможностей, что снимало существенную нагрузку с правительства в Пекине. Китайские провинции того времени, даже самые маленькие, часто превышали по количеству населения крупные европейские государства. В то же время территория страны была обширной, а транспортная инфраструктура – неразвитой, за исключением нескольких уже построенных железных дорог. Иными словами, управлять таким государством централизованно для новой диктатуры представлялось крайне затруднительным, потому Юань Шикай и решил отдать провинции на откуп своим вассалам – в основном глубоко преданным ему лично военным из числа офицеров Бэйянской армии. Наместники могли творить на своих землях все, что им заблагорассудится, единственным условием оставалась беспрекословная верность верховному бэйянскому главнокомандующему, завладевшему всем Китаем.

Такая система государственного устройства уже вскоре привела страну к одному из самых печальных периодов в ее истории – эпохе милитаристов.

Едва Юань Шикай смог относительно крепко взять власть в стране в свои руки, как грянула Первая мировая война, поставившая мир на грань катастрофы и привнесшая значительные корректировки в планы генерала-диктатора и всего Китая в целом. Несмотря на то, что война шла в Европе, Азия также оказалась вовлечена в конфликт. Малоизвестным является тот факт, что Япония в 1914 году вступила в войну на стороне Антанты – против Германии. Более того, именно против Германии и были направлены все действия Страны восходящего солнца, потому как других противников Антанты поблизости не имелось, за исключением крупной немецкой концессии в Китае – города Циндао на полуострове Шаньдун. Концессией называлась китайская территория, обычно часть крупного портового города, состоявшая под управлением иностранного государства. Самым крупным и всемирно известным «договорным портом» являлся Шанхай, который к началу XX века приобрел широкую известность. В самых причудливых формах слились здесь воедино Восток и Запад, и в богемных кругах Европы и Америки город приобрел славу средневекового Багдада из сказок Шахерезады. «Договорными» портовые эти города называли потому, что западные государства еще в середине XIX века заставили беспомощный Китай подписывать с ними кабальные договоры, дабы овладеть портами, через которые иностранцы постепенно вторгались торговым способом в глубь страны. У Германии имелась одна из лучших концессий в Китае – на полуострове Шаньдун, очень выгодно расположенном с географической и стратегической точек зрения. Именно его в самом начале Первой мировой войны Япония решила отобрать у бессильной в Азии Германии. Стоит отметить, что с военной точки зрения противостояние между кайзеровской Германией и Японией оказалось предрешенным с самого начала: Шаньдун находился совсем близко от Японских островов, в то время как ближайший немецкий город располагался в буквальном смысле слова на другом конце света. Из всех военных сил Берлин имел в Циндао лишь батальон немецкой морской пехоты, пару тысяч мало на что пригодных китайских колониальных войск и сводный отряд из немецких и австро-венгерских матросов. Большая часть немецких военных кораблей ушли из Китая в Европу еще до начала войны или в самые первые ее дни – ввиду полного превосходства в регионе британских и французских военно-морских сил. В Циндао остались несколько вспомогательных судов и всего лишь два крейсера – немецкий и австро-венгерский. Прибывший для осады Циндао японский флот насчитывал в своем составе более 40 военных судов, а японский десант превышал 30 тысяч солдат и офицеров. Им на помощь также поспешил британский флот, прихватив на борт десант. Несмотря на столь неравное соотношение сил, немцам удалось продержаться в Циндао более двух месяцев. В первых числах ноября 1914 года японские солдаты вошли в немецкую крепость. Токио сделал решительный и важный шаг на китайскую землю.

Японские солдаты в покинутых немцами окопах во время осады Циндао, 1914 год

На этом проблемы Китая только начинались. Пока шли бои между немецкими и японо-британскими войсками, Пекин, сохраняя нейтралитет в конфликте, серьезного участия в событиях вокруг Циндао, казалось, не принимал. Немецкая концессия уже много лет оставалась для Китая чужой землей, хотя там и проживало большое количество китайцев. В то же время Япония, с легкостью сумевшая проникнуть в самое сердце китайского побережья, отхватив лакомый и хорошо освоенный германский кусок, уже строила более серьезные планы в отношении всего материкового Китая. Начавшаяся в Европе война предоставила Токио уникальный геополитический шанс: все европейские государства: Россия, Германия, Франция, Великобритания, – имевшие владения в Китае, буквально в одночасье рухнули в пропасть ужасной войны, высосавшей из них последние силы. В Европе уже никому не было дела до Китая, а вот японские войска в Верденской битве не участвовали и ежедневно не погибали тысячами на полях Фландрии. Токио лелеял идею создать свою колониальную империю, как Великобритания и Франция, – только в Азии, у себя под боком. И сделать это японцам было намного проще, чем расположенным за тысячи километров европейским метрополиям. К тому же Токио уже положил начало своей кампании – еще в конце XIX века Япония после войны с Китаем захватила Тайвань и ряд других островов. Для Страны восходящего солнца все складывалось как нельзя лучше. Революция, а затем и контрреволюция в Китае значительно ослабили страну, сделав ее раздробленной и неспособной к сопротивлению внешним угрозам, а Первая мировая война фактически в одночасье убрала с геополитической арены всех сильных конкурентов Японии – всех, за исключением США.

Британские войска десантируются в Циндао, 1914 год

Еще не успели японские солдаты освоиться в захваченных немецких укреплениях Циндао, как в первых числах января 1915 года Токио выдвинул Пекину исторический ультиматум, известный под названием «Двадцать одно требование» – по количеству предъявленных Китаю условий. Если бы Японии удалось заставить Пекин выполнить эти условия, то Китай оказался бы в полуколониальной зависимости от своего небольшого, но хищного соседа. К тому моменту внутреннее положение дел в Китае сложилось таким образом, что Юань Шикай мог пойти на уступки японцам в обмен на установление единоличной и более крепкой власти. Генералу такая система правления была хорошо понятна, тем более что в 1915 году Юань Шикай решил еще сильнее консолидировать власть, объявив себя императором. Идея эта совсем не пользовалась популярностью в народе, а потому генералу требовалась любая поддержка со стороны – и Токио в сложившихся геополитических условиях казался хорошим вариантом. Лучше стать сильным императором марионеточного государства, нежели марионеточным президентом независимой, но неуправляемой страны. К тому же Юань Шикай, будучи крайне опытным военачальником и искусным чиновником, прекрасно понимал, что никаких шансов оказать серьезное сопротивление японской армии у Китая не имелось. Именно в этот момент в геополитическую игру вступили Соединенные Штаты Америки, Великобритания и Франция, отстояв, как ни странно это сегодня звучит, свободу и независимость Китая. Первыми тревогу забили англичане – как самые опытные империалисты, больше всех поднаторевшие в колониальных переделах самых дальних уголков планеты. Лондон мгновенно осознал, насколько серьезные изменения произойдут в мировом балансе геополитических сил в случае, если Япония поглотит Китай в момент, когда другие колониальные империи истекают кровью на фронтах Первой мировой. Лондон быстро донес свое понимание нависшей над западным миром угрозы до Вашингтона, который и выступил основным инструментом принуждения Японии к смирению колониальных аппетитов. Против японских империалистов массово выступил и китайский народ, объявивший торговый бойкот потенциальным захватчикам – нешуточный по тем временам удар для Токио. В считаные дни экспорт японских товаров в Китай упал на 40 процентов, а рынок этот был главным для Страны восходящего солнца. Во многих городах прошли массовые антияпонские демонстрации. Таким образом, японцам стало понятно, что, хотя договориться с Юань Шикаем будет несложно, быстро совладать с китайским народом не получится. И, взвесив тщательно все «за» и «против», Токио отступил. Японское правительство переписало «Двадцать одно требование», сократив список до тринадцати пунктов – «Тринадцати требований», – которые лишь узаконили прежние достижения японцев на китайской земле, а все притязания на геополитический передел региона были изъяты из документа.

Поведение Юань Шикая во время японского кризиса вызвало серьезное недовольство большинства китайского народа, но не только. Многие китайские милитаристы также были возмущены его политикой. Настроения в обществе – как в гражданском, так и в военном – усугубились, когда Юань Шикай организовал кампанию по выдвижению себя на должность императора, для чего сначала требовалось восстановить саму империю. Юань Шикай и его советники слепили политическую теорию: демократия в Китае не работает, потому нужна империя, только не маньчжурская, а своя – китайская. Кому первому пришла в голову мысль о восстановлении империи, история умалчивает по сей день, однако существует версия, что к этому приложил руку один из сыновей генерала, активно участвовавший в управлении государством. Теория о необходимости возрождения империи стала последней каплей, переломившей хребет и без того очень слабой республике. Юань Шикай рассчитывал на то, что китайское общество уже устало от революционных преобразований и сопутствующих им неурядиц – как в экономическом, так и в политическом плане. Он полагал, что многие скучают по старым добрым временам, когда власть в стране была сильной, а жизнь – спокойной, в чем оказался в значительной степени прав. Людей таких в Китае насчитывалось немало. Юань Шикай попытался также разыграть националистическую карту, чтобы объяснить, с какой целью человек, лично приложивший огромные усилия для свержения императорского строя, намеревался теперь этот строй восстановить. В основной своей массе китайский электорат того времени мыслил довольно примитивно, а потому простые, но задевающие за живое политические идеи и лозунги работали эффективно. Юань Шикай попытался поставить революцию против династии Цин на рельсы национализма: свергли, мол, не императорский строй, а маньчжурских узурпаторов, триста лет порабощавших китайский народ. Теперь же, ради укрепления народной власти, в стране следовало восстановить империю, но на сей раз она должна быть китайской.

Двадцатого ноября 1915 года в Пекине собрали Представительную ассамблею карманных политических деятелей, которая выдвинула идею воссоздания в стране империи. На должность императора ассамблея единогласно предложила кандидатуру президента Юань Шикая. Двенадцатого декабря 1915 года генерал предложение принял. Инаугурацию назначили на 1 января 1916 года. Как только собранная в Пекине ассамблея приняла «историческое» решение, в стране началось серьезное политическое брожение. В авангарде недовольных в этот раз шла не либерально настроенная общественность, а самые отпетые милитаристы страны – военные губернаторы провинций, в прошлом офицеры Бэйянской армии и ставленники самого Юань Шикая. Генерала предали его же офицеры. Подобно стае волков, они почувствовали запах крови и разодрали Китай на куски в считаные месяцы.

Центральная власть в огромной стране всегда была слабой, на что имелось множество объективных причин – от феодального устройства общества до значительных расстояний при почти полном отсутствии дорог. Какой, скажите, властью мог обладать Пекин, к примеру, в Тибете, до которого был месяц пути? Ослабление центральной власти в Китае происходило и до революции, но после ее свершения развал приобрел невиданные ранее масштабы. Пока Юань Шикай боролся с левыми и пытался договориться с японцами, центробежные силы набирали обороты, и остановить этот процесс генералу было явно не под силу. Когда он назначал верных, как ему казалось, офицеров на должности военных губернаторов в провинции, когда переподчинял им местные воинские части – он подписывал себе смертный приговор. Политик его масштаба должен был предвидеть подобный ход событий, но альтернативного пути решения управленческой проблемы он, вероятно, не имел и не видел. Будущие военные правители Китая, пока еще томившиеся на постах военных губернаторов, были не одиноки в своем неприятии новой «императорской» идеи Юань Шикая, в Токио против нового императора неистово выступил проживавший там в изгнании Сунь Ятсен. После чего китайские революционные элементы, загнанные по всей стране в подполье, немедля подняли голову и приступили к агитации народных масс против военной диктатуры с императорскими амбициями. Но и сами народные массы к тому времени уже не испытывали ни малейшего доверия к генералу: были тому виной его закулисные переговоры с японцами или же общая усталость от неспособности навести в стране порядок – большого значения это не имело. Между тем сторонники идей Сунь Ятсена диктатуру ненавидели, а консервативно настроенные слои населения генералу уже не доверяли. Дни Юань Шикая были сочтены.

Первого января 1916 года в Китае восстановили империю. Событие это превратилось в политическую трагикомедию. В то время как придворные нового императора суетились, заказывая невиданный дотоле фарфоровый сервиз самого высшего качества на 40 тысяч предметов и стоимостью 1,4 миллиона юаней, императорские платья ценой в 400 тысяч юаней каждое и другие императорские мелочи, в стране начался парад провинциальных суверенитетов. Еще 25 декабря 1915 года, за неделю до начала новой императорской эры, военный губернатор провинции Юньнань заявил о независимости и объявил Пекину войну. В январе еще одна провинция на юге Китая объявила о независимости. В этот критический момент Юань Шикая предали также иностранные правительства, в первую очередь недавно обретенные японские союзники. Все иностранные государства, имевшие в стране вес, отнеслись к восстановлению империи либо равнодушно, либо враждебно. Стремительно росло народное возмущение под руководством сторонников Сунь Ятсена. Дети нового императора, ставшие наследными принцами, устроили громкую склоку в попытках поделить полномочия. Ждать помощи Юань Шикаю было неоткуда. Стоит отметить, что немаловажную роль в тех событиях сыграл также тот факт, что Юань Шикай к моменту своего восшествия на императорский престол был смертельно болен: он страдал от уремии в последней стадии. Потому остается невыясненным, насколько активную роль он играл в делах управления государством в тот период времени. Двадцать второго марта 1916 года новый император своим указом отменил империю, которая просуществовала всего 83 дня. Утром 6 июня 1916 года Юань Шикай умер в возрасте 56 лет. Главным его наследием для будущих поколений стал серебряный доллар с собственным изображением. Монета эта, отчеканенная в первые годы республики в больших количествах, оказалась самой честной за всю историю Китая и пользовалась у народа уважением вплоть до пятидесятых годов, став своеобразной серебряной валютой. И даже сегодня доллар «толстяк» является в Китае одной из самых важных нумизматических ценностей и хранится чуть ли не в каждой второй китайской семье.

Глава 3

Рождение республики

После смерти Юань Шикая, в июне 1916 года, центральная власть в Китае рухнула подобно карточному домику. В огромной стране начался долгий период хаоса и безвластия. Лучшей исторической иллюстрацией, поясняющей суть происходящего, может стать описание китайских солдат того времени. В 1916 году во всем Китае на воинской службе состояло полмиллиона солдат и офицеров. В 1922 году их насчитывалось уже более полутора миллионов, а в 1924 году – почти пять миллионов. Причем никаких финансовых средств на содержание растущей армии в стране не имелось, что способствовало превращению большинства местных командиров со вверенными им войсками в обыкновенных бандитов, занятых поиском пропитания при помощи имевшегося у них оружия. Часто местный командир, собравший небольшой отряд, отправлялся в поход или вынужден был отражать нападение соседнего командира, прибывшего на его территорию. Для организации похода командир объявлял набор в свою «армию», и к нему со всей округи стекались местные бандиты в предвкушении возможности безнаказанно грабить во время набега на соседний город, например. После окончания похода вчерашние солдаты вновь становились бандитами. Постепенно в Китае сложился целый класс таких людей: полгода они солдаты, полгода – бандиты. Другим важным источником пополнения воинских сил стали крестьяне из числа беднейших и наименее грамотных жителей деревень. С ними у командиров возникли две проблемы. Во-первых, они были настолько безграмотными, что их близко не подпускали к самому простому военному снаряжению. Пулеметчики из числа таких крестьян месяцами не могли освоить наипростейший тип пулемета – и во время боя бодро выстреливали всю ленту поверх голов наступавшего противника, оставаясь в полном неведении относительно назначения такой простой детали, как прицел. Английские офицеры в армии одного такого китайского командующего в полном недоумении рассматривали артиллерийские орудия, приобретенные в Европе за большие деньги и в считаные месяцы пришедшие в негодность, попав в руки китайских артиллеристов. Во-вторых, мобилизованые крестьяне отличались катастрофической нелояльностью по отношению к той армии, в которую их призывали. Попав на поле боя, они при малейшей возможности старались сдаться в плен, в особенности если силы противника были превосходящими. В плену они тут же вступали во вражескую армию – и так до следующего боя. В какой-то момент взятие пленных стало чуть ли не главным источником пополнения таких доморощенных армий в Китае. Внешне солдаты эти производили удручающее впечатление, особенно на офицеров западноевропейских стран, в большом количестве блуждавших по фронтам китайской гражданской войны. Вчерашние крестьяне скорее напоминали заморенных голодом подростков, чем солдат: редко кто из них весил больше пятидесяти килограммов. Ходили они без обуви, одетые в протертые до дыр обноски. Противоборствующие стороны из-за столь печального положения дел с военными кадрами постепенно перешли к активному использованию иностранных наемников – сотен английских, французских, немецких и других европейских офицеров, прошедших Первую мировую войну и обладавших огромным боевым опытом. Среди этого пестрого сборища самой многочисленной группой иностранных солдат стали русские белогвардейцы, потерявшие родину и разбросанные теперь по всему миру. Не имея возможности прокормить семьи мирным трудом, они брались задело, которое знали лучше всего, пройдя Первую мировую и Гражданскую войны. В китайских сражениях белогвардейцы участвовали не только в качестве военных советников, но целыми отрядами, наводя на противника страх и ужас.

Причин столь стремительного развала страны на множество полуфеодальных территорий после смерти Юань Шикая оказалось несколько. Китайское государство слабело постепенно – начиная с середины XIX века, когда феодальный строй стал давать одну трещину за другой: то европейские империалисты в поисках наживы «взламывали» границы страны, то бушевали крестьянские восстания. И те и другие привносили в жизнь китайского общества великие потрясения, с которыми слабеющая и деградирующая императорская власть была не в состоянии справиться. К моменту начала Синьхайской революции 1911 года правящая верхушка в Пекине исчерпала свой потенциал, потому и пала от единственного революционного толчка практически без борьбы. Последующие годы политической смуты окончательно расшатали государственные устои китайского общества. Однако кроме фундаментальных социально-экономических изменений существовали и другие, свойственные только Китаю, причины, приведшие к развалу государства. Страна с незапамятных времен делилась на две части – Юг и Север. Различия между Южным и Северным Китаем существуют практически во всех сферах жизнедеятельности: климате, продовольствии, культуре, языке и даже внешности. Революция 1911 года началась на юге, превратив эту часть страны на многие годы в ее оплот. Север оставался более консервативным. И все же главной причиной распада китайского государства на составные части стала неудачная организация вооруженных сил страны.

К началу XX века в Китае все еще не существовало единой армии. Во времена Тайнинского восстания, во второй половине XIX века, правителям на местах было дано разрешение сформировать собственные вооруженные силы для борьбы с мятежниками, но даже после успешного подавления восстания наместники не распустили свои армии – наоборот, они стали наращивать свой военный потенциал в ожидании новых катаклизмов. Императорское правительство осознало свою неправоту лишь в последние годы XIX века, чему способствовало сокрушительное поражение Китая в войне с Японией, после чего в стране спешно начали реформировать вооруженные силы, однако самой их структуры преобразования не коснулись. Чуть ли не в каждой провинции имелась собственная армия – где-то она была лучше, в иных регионах меньше и хуже. Самой же боеспособной, хорошо вооруженной и обученной оказалась Бэйянская армия, дислоцированная на севере страны, а потому именно ей и довелось сыграть в событиях, начавшихся после смерти Юань Шикая, решающую роль. Когда в Китае возник вакуум власти, военные губернаторы, имевшие каждый личную армию, получили возможность захватить верховную власть в границах вверенных им провинций – то есть стать провинциальными императорами. Юань Шикай в попытках укрепить государство сделал в свое время большую ошибку – назначил военных губернаторов фактически бесконтрольно управлять провинциями, передав также в их полное распоряжение местные армии. Таким образом, после смерти президента в июне 1916 года десятки людей по всей стране: губернаторы, высокопоставленные военные и ловкие политические деятели на местах – все бросились делить власть, в считаные дни разорвав огромную страну на множество полуфеодальных образований.

В Пекине события развивались по следующему сценарию. Юань Шикай, уже пребывая на смертном одре, оставил политическое завещание, в котором сообщил три имени претендентов, достойных, по его мнению, занять высший пост в государстве. Подобный способ избирать наследника уходил корнями в не столь далекое императорское прошлое, но никак не мог считаться приемлемым для молодой Китайской республики. Однако республика также была чудовищно скомпрометирована, а потому именно таким способом и произошла в стране смена власти. В завещании Юань Шикая значилось три имени: Ли Юаньхун, занимавший на то время пост вице-президента Китая; Дуань Цижуй, бывший премьер-министром; и Сюй Шичан – госсекретарь, приходившийся к тому же близким другом усопшему президенту. В те июньские дни 1916 года режим Юань Шикая, словно чашка из тончайшего фарфора, разбился на кусочки: и без того слабую президентскую власть политики разобрали на три части, вступив немедленно в крайние противоречия друг с другом. Президентом избрали Ли Юаньхуна, хотя реальной властью в Пекине обладал действующий премьер-министр Дуань Цижуй. Именно он выдвинул кандидатуру Ли Юаньхуна на высший государственный пост, забрав при этом всю реальную власть себе, что означало полную смену существовавшей в государстве вертикали власти. Ли Юаньхун стал президентом исключительно с целью умиротворения революционно настроенных южан, потому как считался одним из них. В действительности он был жалким оппортунистом, которого буря революции мотала по политическим волнам китайской истории. В большую политику Ли Юаньхун попал случайно. Когда 10 октября 1911 года вспыхнуло восстание в Ухане, революционерам потребовался военный деятель, которого можно было представить общественности в качестве одного из лидеров революции – и Ли Юаньхун подходил для этой роли как нельзя лучше. Из всех высокопоставленных военных чинов, дислоцированных на тот момент в Ухане, он один был командиром бригады, пользовался авторитетом и говорил по-английски – что имело особое значение, ведь предстояло вести переговоры с многочисленными европейскими империалистами, игравшими тогда большую роль в жизни Китая. Когда империя пала, Ли Юаньхун получил ничего не значащий пост вице-президента республики, просидев на нем до самой смерти Юань Шикая. Однако пассивное отношение к получению правительственных должностей отнюдь не означало отсутствие политических амбиций. В 1913 году он стал одним из основателей Прогрессивной партии Китая, оказывавшей поддержку диктатору Юань Шикаю и люто ненавидевшей революционные силы Китая, в которых Ли Юаньхун состоял всего год назад.

Ли Юаньхун – китайский политический деятель времен династии Цин, впоследствии дважды президент Китайской республики

Между тем генерал Дуань Цижуй оказался личностью иного толка. В свое время его увидел и выдвинул в авангард власти Юань Шикай, назначив на должность командующего артиллерией Новой армии. На момент начала Уханьского восстания Дуань Цижуй занимал пост командира 2-го армейского корпуса в составе Бэйянской армии – и корпус этот стал ударной силой в деле подавления мятежа. Иными словами, Дуань Цижуй и Ли Юаньхун командовали войсками по разные стороны баррикад. И Дуань Цижуй проявил исключительную лояльность по отношению к будущему временному президенту новой Китайской республики – Юань Шикаю, де-факто выполняя приказы генерала и игнорируя центральное императорское правительство в Пекине, за что и был вознагражден должным образом. В новом правительстве он получил должность министра обороны, а уже в 1913 году стал премьер-министром. После смерти своего покровителя Дуань Цижуй оказался самым влиятельным из всех генералов Бэйянской армии, а потому пользовался их поддержкой. Иными словами, к нему перешел статус военного лидера Северного Китая, сердцем которого являлся город Пекин. Эта географическая деталь сыграла в те годы решающую роль в развитии политических событий в стране. Окажись столица государства в Нанкине, на юге Китая, как того требовали революционеры во главе с Сунь Ятсеном, баланс сил во власти сложился бы иным образом, ведь южане в те годы являлись оплотом революции. Север же был более консервативным, а правящая в Пекине военная клика и по сути своей, и по политическим взглядам являлась реакционной.

Дуань Цижуй – китайский политический и военный деятель времен династии Цин и республиканского периода

Таким образом, после смерти диктатора Юань Шикая центральная власть в Пекине оказалась раздробленной и малоэффективной. Между новым президентом Ли Юаньхуном и старым премьер-министром Дуань Цижуем возникли непримиримые противоречия, ставшие причиной политических интриг, в которых принимали активное участие многочисленные чиновники, после смерти диктатора обретшие смелость вести собственную игру. Сий Шичан, государственный секретарь и наиболее приближенный к Юань Шикаю политик, нашел свою нишу в качестве переговорщика между противоборствующими лагерями. Назначенный на должность вице-президента страны Фэн Гочжан также вступил в политические баталии, обладая для этого всем необходимым инструментарием: после премьер-министра Дуань Цижуя генерал Фэн Гочжан оказался вторым лицом среди военных на севере страны. Пройдет совсем немного времени, и возникшие разногласия расколют некогда единую клику северных милитаристов на несколько противоборствующих группировок, что станет главной причиной хаоса, уже начавшего поглощать некогда единый Китай. Первые годы политической смуты в управлении государством доминировал премьер-министр Дуань Цижуй, однако никакой выгоды из своего положения ни для себя, ни для страны он извлечь не мог. Еще в конце 1915 года, после решения Юань Шикая возродить империю, от Китая стали откалываться южные провинции – и правительство в Пекине ничего не могло поделать с таким политическим демаршем. По мере ослабления центральной власти брожение на юге только усиливалось. Между тем в столице началось конституционное противостояние. Премьер-министр Дуань Цижуй категорически отказывался признавать конституцию республики, принятую в 1912 году, – в душе он, как и большинство китайских генералов того времени, оставался закоренелым монархистом и реакционером. Удивителен тот факт, что два других генерала – президент Ли Юаньхун и вице-президент Фэн Гочжан – считали конституцию и парламент необходимыми составляющими государственного устройства, способствующими установлению конструктивного диалога с революционно настроенным югом страны. В какой-то момент им даже удалось убедить Дуань Цижуя созвать парламент – в обмен на обещание южных провинций распустить свои диссидентские правительства. Однако терпение премьер-министра лопнуло, когда прибывшие в Пекин парламентарии с юга – все поголовно суньятсеновские ставленники, занимавшие левые позиции, – начали навязывать ему свою повестку дня.

Политический балаган этот завершился совершенно неожиданно. Одним из насущных вопросов, расколовших в те дни центральную власть в Пекине, был вопрос о вступлении Китая в Первую мировую войну. К лету 1917 года на стороне стран Антанты в войну вступили США, и общее положение дел на фронте не оставляло сомнений в том, кто выйдет победителем из ужасающей схватки. Премьер-министр Дуань Цижуй настаивал на вступлении Китая в войну на стороне Антанты, чтобы не упустить впоследствии возможность получить политические дивиденды. Надо учитывать тот факт, что роль иностранных государств в жизни Китая после их бесцеремонного вторжения в страну в начале XIX века была огромной и постоянно росла. Первая мировая война внесла свои коррективы, и иностранная экспансия приостановилась, исключая разве что бесцеремонные нападки Японии. Однако в Китае понимали, что такое положение дел продлится недолго – ровно до завершения Великой войны, и победившие империалисты с удвоенной жадностью бросятся делить еще недоеденный китайский колониальный пирог. По этому вопросу политики в Пекине разделились на два лагеря: одни были готовы продать родину иностранцам в обмен на их помощь и поддержку, другие считали иностранных империалистов главными врагами Китая («заморскими дьяволами», как выражались крестьяне) и хотели начать с ними бескомпромиссную борьбу. Одни готовы были жить в колонии, став взамен ее туземными правителями, как это происходило в Индии, где местные махараджи вели фантастически роскошный образ жизни, оставаясь при этом верными слугами британской короны, – другие жаждали независимости. За независимость Китая ратовали не только истинные патриоты, но и оппортунисты, коих в стране насчитывалось немало, не желавшие вступать в противоречие с китайским обществом, проявлявшим крайнюю нетерпимость к проискам иностранцев. Последнее крупное народное восстание в Китае – Боксерское восстание 1901 года – было направлено исключительно против иностранного влияния в стране, даже императорскому дому пришлось временно оказывать поддержку мятежникам, дабы не захлебнуться в волне народного гнева.

В то время как премьер-министр Дуань Цижуй ратовал за войну, его противники – президент Ли Юаньхун и вице-президент Фэн Гочжан – выступали против, в результате чего возник конфликт, один из многих между ними. Но именно этот эпизод политического противостояния вылился в серьезное столкновение, окончательно лишившее центральное правительство в Пекине уважения и поддержки народных масс и заставившее Китай балансировать над пропастью. Президент Ли Юаньхун воспользовался своим конституционным правом, заручившись при этом полной поддержкой парламента, – и отправил премьер-министра Дуань Цюжуя в отставку. Произошло это 23 мая 1917 года. Дуань Цюжуй без промедления бежал из Пекина в соседний Тяньцзинь, где начал готовить мятеж, собирая войска. Исходившая от изгнанного премьер-министра угроза была крайне серьезной, ведь на то время он являлся самым уважаемым в армии генералом – и собрать серьезные силы для похода на Пекин ему не составляло большого труда. В поисках выхода из сложившейся ситуации не имевший серьезной военной поддержки президент Ли Юаньхун совершил трагическую ошибку, чуть не стоившую ему жизни. Он обратился за помощью к командующему дислоцированной неподалеку от Пекина Аньхойской армией – генералу Чжан Сюню. В обмен на штыки перепуганный президент пообещал генералу распустить парламент. На тот момент времени Чжан Сюнь являлся, пожалуй, самым реакционно настроенным из всех высокопоставленных военных мракобесов китайской армии. Он оставался ярым монархистом до самого последнего дня своей жизни. Посему в 1917 году, когда выпал его звездный час на сцене китайской истории, человек этот свято верил в императорское правление – как самое для страны правильное. И это при условии, что даже среди военных оставались считаные люди, все еще лелеявшие мечту о восстановлении империи. Он так и не остриг косичку, обязательную для ношения во времена императорского правления, как бы бросая политический вызов всему, уже полностью остриженному, китайскому народу. В императорские времена ношение косички вменялось в обязанность всему населению – голову без косички немедля отрубали. Именно с этим ярым монархистом президент Ли Юаньхун связал свое политическое будущее в надежде откупиться лишь обещанием распустить парламент. Однако неожиданные действия генерала Чжан Сюня превзошли всяческие разумные предположения, которые мог бы выстроить опытный политик в то время, что указывает на глубину политического безумия, царившего в среде правящего класса Китая. Тринадцатого июня 1917 года президент Ли Юаньхун распустил парламент страны – как того и требовал генерал Чжан Сюнь. На следующий день войска генерала неожиданно захватили Пекин, а президент Ли Юаньхун был помещен под арест. Однако страну поверг в шок не собственно захват власти Чжан Сюнем, а его последующие действия: генерал без промедления объявил о возрождении в Китае империи и восстановлении на престоле последнего императора Китая – одиннадцатилетнего Пу И, проживавшего дотоле без особых забот в Запретном городе. Совершив монархический переворот, Чжан Сюнь отпустил арестованного и, казалось, смирившегося с судьбой президента в японскую миссию в Пекине. Не теряя времени, Ли Юаньхун обратился за помощью к своему вчерашнему противнику – бывшему премьер-министру Дуань Цюжую, ради борьбы с которым и затеял неудавшийся союз с генералом Чжан Сюнем. События эти, имевшие несомненную важность для жизни и развития Китая, произошли всего за один месяц.

Чжан Сюнь – китайский генерал, в 1917 году предпринявший попытку восстановить в Китае монархию во главе с малолетним низложенным императором Пу И

Император Пу И – больше напуганный возрождением монархии, чем обрадованный – просидел на троне 12 дней. Весь Китай, а больше всего военные, был глубоко возмущен столь грубой попыткой вернуть страну в феодальное прошлое. За те пять с половиной лет, что минули с момента победы революции, народ Китая, несмотря на постигшие его беды, свыкся с коренными преобразованиями в государстве и не желал оглядываться назад: в сознании миллионов людей не осталось места церемониальным косичкам, застою и полному отсутствию перспектив. Жизнь в стране наполнилась анархией и хаосом, а военные, упрятанные не так давно в убогие казармы, встали у руля государства, зачастую грабя и убивая ни в чем не повинных мирных жителей, – и все же китайские граждане были полны надежд на скорейшее разрешение кризиса и восстановление порядка во властных структурах. Против закоренелого монархиста – генерала Чжан Сюня – объединились практически все командиры Бэйянской армии, революционеры с юга и большая часть пекинского населения.

Пу И – последний император Китая из маньчжурской династии Цин

Бэйянские войска под командованием Дуань Цюжуя вошли в Пекин 12 июля 1917 года и покончили с императорским правлением в Китае – уже навсегда. Потрясенный результатами собственных политических интриг, президент Ли Юаньхун подал в отставку и никогда больше не занимался политикой. Дуань Цюжуй вернулся на должность премьер-министра, а вице-президент Фэн Гочжан 1 августа 1917 года занял вакантный пост президента страны. Практически без промедления – 14 августа 1917 года – Китай вступил в войну на стороне Антанты, и на сей раз данный шаг правительства не вызвал возражений народных масс. Когда выяснилось, что Германия поддержала монархический переворот генерала Чжан Сюня, настроения в обществе изменились. Премьер-министр Дуань Цюжуй смог с легкостью реализовать собственные планы, тем более что его главный оппонент – бывший президент Ли Юаньхун – самоустранился. Однако участие Китая в Первой мировой войне даже минимальным назвать сложно. В Западную Европу, на Ближний Восток и в Африку было отправлено приблизительно 135 тысяч китайских крестьян – копать окопы войскам Антанты, грузить снаряжение и выполнять иные тяжелые работы, не требовавшие серьезной подготовки. Китайские войска, высланные в помощь Антанте, назывались трудовыми батальонами и в боевых действиях участия не принимали. И все же более 20 тысяч отправленных «воевать» китайцев не вернулись домой. Они умерли в Европе от непривычного климата и еды, полного отсутствия медицинской помощи со стороны принимающих союзников, которых интересовало только одно – выжать из бедняг все соки. Но основной причиной массовой гибели китайских солдат стала «испанка», забравшая в 1918 году на территории Европы в два раза больше человеческих жизней, чем собственно Первая мировая война, в окопах которой и свирепствовала болезнь.

Пока летом 1917 года военные боролись за власть в Пекине, на юге страны началась третья революция, во главе которой вновь стояла партия Гоминьдан под руководством доктора Сунь Ятсена. Первая революция 1911 года была направлена на свержение императорского режима династии Цин, вторая, в 1913 году, боролась с диктатурой генерала Юань Шикая, а в июле

1917 года вспыхнула революция доктора Сунь Ятсена. Лидер Гоминьдана решил воспользоваться моментом политической смуты, полагая, что безвластие в Пекине будет долгим и это даст его партии возможность вернуться в строй. Однако царившая в стране и в умах граждан неразбериха не дала революции шанса даже на успешное развитие, не говоря уже о победе. Итогом действий Гоминьдана стало новое противостояние между Севером и Югом. Сунь Ятсен в июле 1917 года прибыл из Шанхая в Гуанчжоу, где объявил о создании Движения в защиту Конституции. Он разослал членам китайского парламента приглашения прибыть в Гуанчжоу на конференцию, которая начала свою работу двадцать пятого августа – в списках зарегистрированных участников значилось 100 депутатов китайского парламента. Делегаты постановили создать Военное правительство в Гуанчжоу с целью защиты Конституции в стране и первого сентября 1917 года провозгласили Сунь Ятсена генералиссимусом и избрали правительство, после чего революционный процесс в Гуанчжоу начал набирать обороты. Революционеры без промедления взялись за создание армии, и задел был довольно успешным. Одним из первых на призыв Сунь Ятсена к революции против бэйянских милитаристов откликнулся министр военно-морских сил, 22 июля 1917 года приведший в Гуанчжоу эскадру из девяти кораблей. Затем под знамя Сунь Ятсена начали стекаться многочисленные местные командиры, у которых было мало людей и оружия. Однако милитаристы в Пекине преодолели свой внутриполитический кризис и в январе 1918 года отправили сильную военную экспедицию против Сунь Ятсена, в лагере которого к тому моменту началась междоусобица. Стоит отметить, что в умах политических и военных деятелей в Китае началось брожение идей и понятий, потому красной нитью китайской политики стал оппортунизм, проистекавший из желания выжить на политической арене любой ценой. Жертвой сложившегося положения дел и пал главный революционер Китая – доктор Сунь Ятсен. Вскоре после довольно успешного начала третьей революции окружение Сунь Ятсена в Гуанчжоу окончательно перестало с ним считаться и погрязло в дрязгах и переделах, ничем не отличавшихся от имевших место в Пекине. Доктор вернулся в Шанхай, где начал подготовку следующего революционного наступления на Китай, которое случилось лишь в начале двадцатых годов – в союзе с коммунистами и при поддержке СССР.

Тем временем в Пекине развал китайской государственности стремительно продолжался. После июльских неурядиц 1917 года и восстановления работы правительства ни о каком возврате к политической стабильности речи уже не шло. Бэйянская клика, правившая в Пекине с момента назначения генерала Юань Шикая на должность президента республики, распадалась на части – некогда единой и грозной Бэйянской армии с патриархом во главе больше не существовало. Путь от победы революции над имперским строем и установления республики в начале 1912 года до полного разочарования новой властью китайское государство прошло всего за пять лет, едва не разбившись на осколки. Июльские события 1917 года привели к дроблению Бэйянской клики на три крупные группировки, постоянно враждовавшие между собой и искавшие момента нанести оппоненту удар в спину, – следующее десятилетие Китай оставался под их властью. И на протяжении этого периода один режим сменялся другим, одна война следовала за другой, и на пике боевых действий число участников возросло до одного миллиона солдат и офицеров. В борьбе за власть милитаристы добивали китайскую государственность, пока от страны не осталась лишь столица – Пекин, который превратился в вожделенный военный и политический трофей. Такому положению дел во многом способствовали иностранные государства, объявившие, что будут иметь дело только с тем китайским правительством, которое контролирует Пекин. При этом каждая группировка милитаристов выстраивала взаимоотношения с иностранными государствами на основе готовности последних давать мелкие финансовые подачки – займы, целиком тратившиеся на закупку вооружения в ожидании следующей войны между кликами.

За десятилетний период власть в Пекине переходила из рук в руки трижды, пока в 1928 году войска Гоминьдана под командованием Чан Кайши не положили конец шабашу милитаристов. Две военные группировки представляли собой части некогда единой Бэйянской армии, третья же происходила из Маньчжурии, хотя в ее рядах имелось и некоторое количество бывших бэйянских офицеров. Первой к власти пришла Аньхойская клика, названная так в честь провинции, откуда происходил ее предводитель – Дуань Цюжуй. Именно эта структура стала правопреемником Бэйянской армии, сплотив в своих рядах львиную долю высших чинов из числа бэйянских милитаристов, а потому была самой многочисленной и по количеству рядовых солдат. Со временем могущество Аньхойской клики начало ослабевать под ударами политических, экономических и иных обстоятельств, странным образом складывавшихся не в ее пользу. В действительности же неспособность управлять государственными делами была следствием порочности режима военной диктатуры: коррупция и протекционизм достигли небывалых даже во времена империи масштабов. И все это точило и разрушало вековые устои государственности в Китае, где традиционно сильная центральная власть утратила свой авторитет и оказалась неспособной контролировать проворовавшихся наместников. Уже к 1920 году Аньхойская группировка ослабла настолько, что не смогла удержать бразды правления государством в своих руках – и была изгнана из столицы. В тот период политической смуты каждая смена власти осуществлялась насильственным путем – и первая война разразилась между Аньхойской и Чжилийской кликами. Более слабая в военном плане Чжилийская клика отличилась немалым коварством: на свою сторону она привлекла маньчжурских милитаристов Фэнтяньской группировки и ряд местных командиров с юга Китая. В свое время Аньхойская клика в той или иной степени притесняла их и угрожала им. Однако, объединившись против общего врага и заручившись поддержкой иностранных государств, чжилийские милитаристы и их союзники выступили против пекинского правительства. Война продолжалась недолго – менее недели. После чего к власти в Пекине на следующие четыре года пришла Чжилийская клика. Название ее, как и в случае с Аньхойской группировкой, отражало географическую родословную большей части высшего командного состава. Новых пекинских правителей изгнали из власти в две военные попытки их бывшие союзники – Фэнтяньская клика. Первая война между ними разразилась в 1922 году, и чжилийские милитаристы одержали убедительную победу. Но вот во время второй войны в 1924 году удача перешла на сторону фэнтяньских военных – в самый разгар боевых действий один из командующих чжилийской армией, генерал Фэн Юйсян, нанес соратникам удар в спину, совершив государственный переворот.

Фэн Юйсян – китайский военный и политический деятель, активный участник борьбы за власть в период политической смуты

Смена власти в 1924 году получила название Пекинского переворота и стала последним актом запутанной трагедии эпохи милитаристов. После поражения Чжилийской клике пришлось убраться из Пекина, и вакантное место было занято самым слабым из всех правительств, что правили Китаем после победы Синьхайской революции 1911 года. В Пекине сложился господствующий триумвират: генерал Фэн Юйсян по прозвищу Христианский Генерал, маршал Чжан Цзолинь по прозвищу Мукденский Тигр и генерал без прозвища и без какой-либо реальной власти – Дуань Цижуй, еще четыре года назад считавшийся самым могущественным человеком в Китае. Генерал Фэн Юйсян среди пестрого сборища милитаристов выделялся особыми странностями – на вверенной ему территории он ввел форму правления, именуемую «христианским социализмом». Между тем, в сравнении со многими китайскими провинциями, погрузившимися в хаос, там соблюдалось некое подобие порядка: под запретом была проституция, азартные игры, продажа опиума, а улицы патрулировали военные. Фэн Юйсян являлся набожным христианином – большая в Китае редкость, но также он придерживался левых взглядов, оставаясь ярым сторонником идей Сунь Ятсена. Его вера в Бога была настолько глубока, что в Китае ходили невероятные слухи: например, что он крестил с помощью пожарного шланга тысячи солдат, стоявших строем по стойке «смирно». Документальных подтверждений этим байкам нет, но неоспоримым фактом остаются миссионерские усилия Фэн Юйсяна.

В конце 1924 года в Пекине собрались четыре политических лидера: двое из них имели реальную власть, еще два – некоторое влияние в обществе. На первый взгляд намерения их были благородными – объединить Китай и покончить с братоубийственной войной. Однако вскоре политические реалии поставили крест на иллюзиях идеалистов и заставили их вернуться к практическому решению насущных проблем. Генерал Фэн Юйсян контролировал северо-западную часть Китая, в то время как маршал Чжан Цзолинь властвовал на северо-востоке, однако и военные, и финансовые ресурсы Мукденского Тигра намного превосходили возможности Христианского Генерала. Северо-восточная часть Китая, сердцем которой являлась Маньчжурия, в промышленном плане была наиболее развитой. Здесь давно заправляли японские империалисты – они-то и способствовали столь бурному развитию региона, построив большую часть местных заводов и фабрик. Японцы также активно помогали маршалу Чжан Цзолиню не только деньгами, но оружием и боеприпасами. Постепенно армия Чжан Цзолиня стала самой современной и боеспособной в Китае: у него уже имелись танки и авиация, в то время как армии других милитаристов представляли собой разношерстную толпу крестьян, где не у каждого имелась винтовка. Вотчиной его соперника – Христианского Генерала Фэн Юйсяна – была одна из самых бедных частей Китая, экономической основой которой могли стать разве что миллионы голодающих крестьян. Его солдаты и офицеры месяцами не получали жалованья, а о танках и самолетах не стоило даже мечтать. Столь разительное неравенство сил заставило Фэн Юйсяна спешно пригласить в Пекин лидера всех прогрессивных кругов Китая – доктора Сунь Ятсена – и влиятельного в прошлом премьер-министра Дуань Цижуя, в надежде с их помощью создать политический противовес лидеру Фэнтяньской клики. Но если авторитет Сунь Ятсена в китайском обществе действительно был высок, то заслуги Дуань Цижуя давно померкли в глазах соотечественников. Через несколько месяцев доктор Сунь Ятсен умер от рака; направляясь в Пекин, он уже понимал, что дни его сочтены. Дуань Цижуй, получивший по взаимному согласию сторон должность премьер-министра, принялся от бессилия заниматься интригами между двумя правящими кланами.

Чжан Цзолинь – китайский военный и политический деятель, известный под прозвищем Мукденский Тигр

Отметим, что расклад сил между соперниками изначально сложился неравный. Даже когда Фэн Юйсян совершил смелый переворот, приведший к крушению Чжилийской клики, он действовал под покровительством Чжан Цзолиня, передавшего ему полтора миллиона долларов, полученных, в свою очередь, от японцев. С военной точки зрения для Фэн Юйсяна эта операция была довольно простой, ведь именно войска Христианского Генерала составляли основу пекинского гарнизона. Опасность заключалась лишь в возможном поражении армии Чжан Цзолиня и возвращении в Пекин отрядов Чжилийской группировки. Однако заговорщики все продумали: после успешного завершения Пекинского переворота против сил Чжилийской клики выступил один из самых сильных командующих на севере Китая – генерал Чжан Цзунчан, державший под контролем провинцию Шаньдун. За ним закрепилась репутация самого беспринципного из бэйянских милитаристов, готового при удобном случае ударить в спину даже союзника, дабы извлечь выгоду из сложившихся обстоятельств. Вступление Чжан Цзунчана в войну на стороне Фэнтяньской клики сыграло решающую роль в боевых действиях. И все же основным сигналом к его выступлению послужил Пекинский переворот. Весь этот хитроумный план продумал и организовал маршал Чжан Цзолинь – при поддержке японских империалистов. Фэн Юйсян играл в тех событиях большую, однако далеко не главную роль – он был лишь марионеткой в руках могущественных маньчжурских милитаристов и их японских покровителей. Отметим также тот факт, что Христианский Генерал стал первым из пекинских лидеров, кто в поисках иностранной поддержки обратился к Советскому Союзу. Но усилия его оказались тщетными. Захвативший власть в Пекине нелепый триумвират, состоявший из социалиста-христианина Фэн Юйсяна, ярого монархиста Чжан Цзунчана и отпетого оппортуниста Дуань Цижуя, просуществовал с ноября 1924 по октябрь 1925 года – до момента, когда в Китае началась очередная война, ставшая завершающей вехой в эпохе политической смуты, охватившей Китай после победы Синьхайской революции.

Идеологические, политические и иные противоречия между двумя противоборствующими лагерями в Пекине постепенно нарастали и достигли точки кипения к лету 1925 года – вскоре после смерти Сунь Ятсена. И опять события приняли неожиданный поворот: Фэн Юйсян и Чжан Цзолинь обратились с предложением заключить союз к вчерашним врагам – Чжилийской клике. Именно эта группировка оказалась силой, которой суждено было определить победителя в предстоящей войне. По правилам политического жанра того времени Чжилийской клике следовало бы выступить в союзе с Христианским Генералом против Мукденского Тигра, дабы впоследствии доминировать над своим более слабым партнером в правящей коалиции. Однако чжилийские милитаристы пошли иным путем: они выбрали в союзники более сильного Мукденского Тигра. Одни считали, что решение это было продиктовано ущемленным достоинством чжилийских милитаристов, так и не сумевших забыть, как годом ранее Фэн Юйсян нанес им коварный удар в спину. Стоит отметить, что даже на фоне вероломства, творившегося тогда в Китае, Пекинский переворот выходил далеко за рамки политических приличий того сложного времени. Другие же полагали, что непрестанные войны и интриги окончательно вымотали участников борьбы за власть, трудным путем пришедших к пониманию, что дальше так жить нельзя. Руководство Фэнтяньской клики осознавало масштаб трагедии более полно, потому как в Маньчжурии начался серьезный экономический кризис, вызванный необходимостью тратить огромные средства на ведение войн.

Однако первый удар в финальной схватке нанес самый слабый игрок. В октябре 1925 года командир одной из фэнтяньских дивизий, дислоцированных неподалеку от столицы Маньчжурии – города Мукден, – поднял мятеж против Чжан Цзолиня и попытался захватить город. Взять Мукден с ходу ему не удалось. Началась осада, а серьезных воинских сил для разгрома мятежников поблизости не оказалось. Тогда никто и не предполагал, что противник сможет дойти до столицы Маньчжурии, расположенной далеко на севере. Легче было взять революционный Гуанчжоу на крайнем юге, чем Мукден – самое сердце могущественной и богатой Маньчжурии. За всеми этими событиями стоял Фэн Юйсян, решивший повторить свой прошлогодний подвиг – Пекинский переворот. Он сыграл на уязвленных чувствах командира фэнтяньской дивизии и вовлек его в свой коварный план – поднять мятеж и нанести превентивный удар прямо в сердце противника, захватив его столицу, как он уже проделал это годом ранее. В это же время в игру вступали силы Гоминьдана на юге, начавшие переговоры с одним из командующих Чжилийской клики с целью сподвигнуть последнего на мятеж. Таким образом Фэн Юйсян в союзе с разделявшими его левые убеждения силами Гоминьдана намеревался разгромить войска сразу двух потенциальных противников – Чжилийской и Фэнтяньской клик. Впервые за все годы бессмысленной борьбы за власть в Пекине линия политического раздела в Китае прошла на основе идеологии. Противоборствующие силы разбились на два идеологически оформившихся лагеря – «левых» и «правых».

Однако эта левая коалиция быстро потерпела поражение: Гоминьдану не удалось договориться с предполагаемым мятежником из числа чжилийских командиров, а фэнтяньских повстанцев разгромили подоспевшие на помощь столице маньчжурские части. Без промедления объединенные силы Чжилийской и Фэнтяньской группировок двинулись на Пекин, и Фэн Юйсян вынужден был бежать вместе со своей армией – ввиду полного военного превосходства наступавших реакционеров. Попытка левых сил захватить центральную власть провалилась, но и режим милитаристов доживал свои последние дни. В сознании китайского народа происходили глубокие изменения, и места военной диктатуре в этом новом мире уже не находилось. Тем временем на юге Китая стремительно шло формирование новых политических сил, которым и предстояло положить конец эпохе милитаристов – печальному десятилетию упущенных возможностей, лишившему Китай драгоценного времени, столь необходимого, чтобы встретить Вторую мировую войну в полной готовности.

Глава 4

Северный поход Гоминьдана. (1922–1928)

В то время как на севере Китая после революции правили бэйянские милитаристы, на юге сложилась иная ситуация. Изначально там не дислоцировалось никаких крупных воинских соединений наподобие Бэйянской армии, а потому пришедшие к власти местные командиры представляли собой формацию военно-политических деятелей, коренным образом отличавшихся от реакционных генералов Севера. С первых дней существования Китайской республики, основанной 1 января 1912 года, атмосфера на юге страны располагала к формированию прогрессивных кругов китайского общества. Центральными фигурами этой политической эволюции, вершившейся в период с 1912 по 1928 год, стали два человека – Сунь Ятсен, символ революции и первый лидер Гоминьдана, и Чан Кайши, второй человек в Гоминьдане и командующий Национально-революционной армией, а впоследствии руководитель Китая с 1928 года вплоть до прихода к власти коммунистов в 1949 году. В период с 1912 по 1925 год основная политическая деятельность и Сунь Ятсена, и Чан Кайши проходила на юге Китая, где и сформировалась революционная платформа будущего государства. После множества поражений как политического, так и военного плана руководство Гоминьдана к началу 1920-х годов смогло окрепнуть настолько, чтобы консолидировать свою власть на территории Южного Китая и приступить к созданию собственных вооруженных сил.

Сунь Ятсен и Чан Кайши – лидеры партии Гоминьдан, 1924 год

Сунь Ятсен родился в бедной крестьянской семье в деревне на юге Китая в провинции Гуандун, расположенной неподалеку от португальской колонии Макао. Однако юность свою он провел на Гавайях. В то время многие бедные крестьяне уезжали на заработки в различные страны мира, и одним из таких крестьян был старший брат Сунь Ятсена. Он отправился в поисках счастья на Гавайские острова, где относительно преуспел, – ему-то семья и выслала на обучение младшего брата, когда последнему исполнилось двенадцать лет. На Гавайях Сунь Ятсен ходил в миссионерскую школу, став одним из лучших учеников и овладев английским языком, который впоследствии открыл ему путь к пониманию мировых политических течений и событий. Затем последовал период учебы в Гонконге – одном из наиболее развитых городов Китая того времени, являвшемся британской витриной в Азии. Своей специализацией Сунь Ятсен выбрал медицину, откуда впоследствии и пошло уважительное обращение «доктор Сунь Ятсен», хотя врачом будущий «Отец нации» работал совсем недолго, углубившись в политические дела еще на студенческой скамье. В 1892 году он с отличием окончил университет и в августе 1894 года вернулся к брату на Гавайи, где и стал профессиональным революционером. На Гавайях Сунь Ятсен выступал перед многочисленной китайской диаспорой с различными революционными призывами, однако занятие это оказалось бесполезным, потому как эмигранты хоть и интересовались событиями на бывшей родине, но все же пребывали в крайне аполитичном настроении. То было время первых серьезных политических потрясений в, казалось, навсегда застывшей в своем развитии империи династии Цин. Япония начала войну против Китая и нанесла ему сокрушительное и унизительное поражение, захватив контроль над Кореей и проникнув в Маньчжурию. Общественное мнение, веками дремавшее под игом империализма, неожиданно пришло в движение. Именно тогда Сунь Ятсен отправился в поездку по Европе, где в 1896 году по воле случая стал китайской политической знаменитостью первой величины. Агенты императорского правительства из посольства в Лондоне решили похитить и арестовать Сунь Ятсена, уверенные, что никому в Великобритании и дела нет до какого-то мальчишки, разъезжающего по Европе и выступающего с речами перед китайскими эмигрантами. И все шло бы по намеченному ими плану, если бы не известный английский врач Джеймс Кантли, у которого Сунь Ятсен учился в Гонконге. Доктор Кантли, проживавший тогда в Лондоне, поднял шумиху в прессе. Чтобы спасти свою репутацию, в дело вынуждено было вмешаться британское Министерство иностранных дел. Сунь Ятсена немедленно освободили, а пресса сделала его самым знаменитым китайским гражданином в мире. Теперь уже к речам молодого революционера относились совсем иначе – и даже китайские эмигранты, вчера еще не обращавшие на призывы соотечественника никакого внимания, пробудились от политической дремы. А уже в 1905 году в Токио Сунь Ятсен с группой единомышленников создали Объединенную революционную лигу – Тунмэнхой, – ставшую первой профессиональной революционной организацией Китая и предшественницей Гоминьдана. Затем последовали попытки осуществить революцию на родине – одна за другой. Все они оказались безуспешными, однако некоторые цели все же были достигнуты: устои существующего строя пошатнулись, а общество забурлило в ожидании грядущих перемен. И наконец, безо всякого участия Сунь Ятсена, 10 октября 1911 года неожиданно грянула революция, оказавшаяся победоносной.

Чан Кайши родился в небольшом городке к югу от Шанхая в семье лавочника. Он рано осиротел и попал на воспитание к родственникам отца, которые его, подобно Сунь Ятсену, отослали за границу – получать образование. Для Чан Кайши пристанищем стала Япония, а призванием – военная стезя. Окончив военную академию, он даже прослужил два года в японской армии, но вернулся в Китай после получения известий о начале революции. Чан Кайши стал революционером с подачи своего земляка, с которым он сдружился в Японии, – его звали Чэнь Цимэй. Вместе с Сунь Ятсеном Чэнь Цимэй стоял у истоков создания Тунмэнхоя и считался одним из ближайших сподвижников будущего «Отца нации». Когда в октябре 1911 года грянула революция, Чан Кайши немедля отправился к своему товарищу, на тот момент возглавлявшему в Шанхае силы, верные Сунь Ятсену. Затем последовали годы борьбы с многочисленными врагами – как среди реакционеров, так и в собственных рядах. Чан Кайши бился в огне перманентной революции – то добиваясь успехов, то терпя болезненные поражения – более десяти лет. В те годы подобных пламенных бойцов в Китае насчитывались тысячи, и Чан Кайши вряд ли поднялся бы так высоко, если б не его величество случай. С 1917 года главной базой всех прогрессивных сил Китая стал, как его называли на западный лад, город Кантон (современный Гуанчжоу). В стране фактически действовали две столицы – Пекин на севере и Кантон на юге. Именно в Кантон и прибыл лидер всех прогрессивных сил – товарищ Сунь Ятсен. Однако политические дела у него складывались там по-разному, и незначительные успехи уступали место значительным неудачам. Иными словами, хаос и неразбериха среди прогрессивных сил Китая не сильно отличались от политической чехарды в Пекине, в лагере реакционеров. Если положение Сунь Ятсена в Кантоне было шатким, то Чан Кайши в 1919 году вообще оказался не у дел. Сначала он жил попеременно то в Шанхае, то в Японии, а затем и вовсе вернулся в родной городишко – ухаживать за больной матерью. К началу 1922 года политический авторитет Сунь Ятсена совсем померк: на лидера и символ революции мало кто обращал внимание. Годом ранее у Чан Кайши умерла мать, и он отправился в Кантон, куда его вызвал оставшийся практически без власти и былого влияния Сунь Ятсен. Чан Кайши поручили разрабатывать план военного похода на север с целью объединить страну, для чего сначала требовалось разгромить бэйянских милитаристов. На тот момент задание это казалось абсолютно бесполезным из-за отсутствия возможности претворить эти планы в жизнь. Кто же знал, что пройдет немного времени и планам этим суждено будет сбыться? В июне 1922 года в Кантоне произошли события, ставшие неожиданным трамплином для удивительно стремительного прыжка во власть будущего генералиссимуса. Шли вялые, беспрестанные и бессмысленные политические переговоры между Пекином и Кантоном об объединении страны: Сунь Ятсен, уже не раз имевший дело с коварством бэйянских милитаристов, выступал категорически против, в то время как военный губернатор провинции Гуандун, Чэнь Цзюнмин, считал подобный диалог крайне важным. Будучи анархистом, он видел выход из политического тупика в федеральном устройстве, где вверенная ему провинция сможет занять одно из самых достойных мест – ввиду ее передового развития в сравнении с остальной частью страны. В какой-то момент противоречия между Чжэнь Цзюнмином и Сунь Ятсеном достигли непримиримого уровня, и Чэнь Цзюнмин поступил по законам того времени – отдал приказ арестовать своего оппонента, несмотря на его заслуги в деле китайской революции. Сунь Ятсену удалось бежать и укрыться на крейсере «Юнфэн», где к нему и присоединился Чан Кайши, возглавивший его охрану, штаб и немногочисленных военных и матросов, проявивших верность. За пятьдесят дней, проведенных на борту крейсера в обстановке крайнего напряжения, эти двое очень сблизились – и, когда кризис миновал, Чан Кайши остался первым доверенным лицом Сунь Ятсена. А затем события начали развиваться с небывалой быстротой. В начале 1923 года Сунь Ятсену при помощи союзных сил – наемников и нового игрока на политической сцене Китая, а именно Коминтерна, – удалось вернуться в Кантон. К тому моменту он окончательно определился со своей стратегией – сделал ставку на военное решение, а потому активно занялся строительством армии. В этом деле он решил прибегнуть к помощи Советского Союза. Многие историки по сей день ведут исследования вопроса: насколько Сунь Ятсен разделял коммунистические идеи и каким путем пошел бы Гоминьдан, не уйди лидер китайской революции так рано из жизни? Главное политическое наследие Сунь Ятсена – доктрина «Трех народных принципов» – использовалось впоследствии как китайскими коммунистами, так и тайваньскими милитаристами, просто каждая из сторон трактовала доктрину на свой лад. Каковыми бы ни были идеологические суждения Сунь Ятсена в конце 1922 – начале 1923 года, но выбранный им тогда политический курс быстро привел Гоминьдан к военной победе, а Китай – к объединению. Среди деятелей Гоминьдана, отосланных на учебу в СССР, был и Чан Кайши, который фактически выполнял роль первого представителя своей партии в Москве, пока ему преподавали основы марксизма-ленинизма и военной тактики. В Москве он встречался с Троцким и другими партийными деятелями, ему передавали все накопленные за годы революции и Гражданской войны уникальные знания. Его внимательно слушали руководители СССР и Коминтерна, чтобы понять суть сложившейся в Китае непростой ситуации, разобраться в которой мало кто мог не только в Москве, но и во всем остальном мире. Для советского руководства – в особенности для Троцкого, мечтавшего разжечь пожар мировой революции, – Китай мог стать плацдармом в деле продвижения коммунизма. И хотя авангард марксистского движения, согласно теории, находился на заводах и фабриках Европы, потому как именно там пролетариат сложился как обширный общественный класс, Китай представлял собой возможность нанести мировому капиталу удар во фланг – туда, где находились капиталистические колонии. В Индии – вотчине мирового империализма – революционного движения еще не существовало. В Китае же, где пересекались колониальные интересы крупнейших западных держав, беспорядочное, но «левое» движение контролировало практически половину страны – нужно было лишь организовать, обучить и возглавить его. В Китае не только Сунь Ятсен, но и другие политики прогрессивного толка отчаянно искали модель, на которую смогли бы опереться в деле строительства нового китайского государства. В своих поисках они рассматривали многие страны: США, Великобританию, Францию, – ведь в свое время каждое из этих государств пережило революцию и почти в каждом имелась прогрессивно написанная Конституция. Проблема заключалась в том, что страны эти не имели ни малейшего желания помогать Китаю добиваться независимости, – все они стремились удержать его в полуколониальной зависимости ради безжалостной эксплуатации ресурсов огромной страны. Независимый Китай, или Индия, или любая другая колония поменьше категорически противоречили интересам США, Франции и Англии. Более того, почти вековая зависимость и жестокая эксплуатация Западом уже привели к необратимым явлениям в китайском обществе – тотальной ненависти всего народа по отношению к империалистам. В сложившихся обстоятельствах Советский Союз умело адресовал антиколониальные настроения, обратив их в свою пользу: правительство СССР отказалось от всех владений и интересов Российской империи в пользу китайского народа – подобно тому, как оно вернуло независимость Финляндии.

Если оставить теоретические размышления о причинах сближения руководства Гоминьдана и СССР и обратиться к событиям того времени, то становится ясно, что такова была текущая обстановка в Китае. В конце 1922 года – после тридцати лет беспрерывной революционной борьбы – политическая карьера Сунь Ятсена достигла максимальной глубины падения. Ему грозило полное забвение, поскольку он оказался в стороне от вершившихся в стране событий. Не нашлось ему места ни в Пекине, ни в Кантоне, а большая часть прогрессивной общественности уже не воспринимала его в качестве своего лидера. Спустя десять лет после революции 1911 года в сознании китайского народа возникла огромная идеологическая пустота. Все благие обещания и возвышенные идеи, изложенные теми или иными политическим лидерами, оказались не чем иным, как способом захватить власть для последующей безжалостной эксплуатации населения, переставшего доверять политикам. Сунь Ятсен, все эти годы метавшийся между различными деятелями сомнительного свойства в бесплодных попытках спасти революцию, окончательно растратил свой политический капитал. Теперь он отчаянно нуждался в стремительном прорыве, чтобы остаться на китайской политической сцене и достичь намеченных революционных целей. Таким прорывом и стала помощь СССР. Переговоры начались в сентябре 1922 года и завершились в январе 1923-го подписанием «Декларации Сунь Ятсена – Иоффе». Адольф Абрамович Иоффе, сегодня практически забытый деятель раннего периода советской власти, в те годы являлся крупным троцкистским дипломатом. Он возглавлял советскую делегацию на мирных переговорах в Брест-Литовске и играл важную роль во многих дипломатических начинаниях СССР, представляя линию товарища Троцкого. В 1922–1923 годах Адольф Абрамович занимал должность посла СССР в Китае. Советское посольство, как и дипломатические миссии других государств, располагалось в Пекине, а потому товарищу Иоффе удалось оказать большую помощь противникам бэйянских милитаристов, ведя подрывную деятельность в самом их логове. Сунь Ятсен надеялся получить от Советского Союза прямую военную помощь – иными словами, он рассчитывал, что Москва пришлет Красную армию. Стоит отметить, что иностранные войска не очень активно, но все же использовались в период политической смуты в Китае. К примеру, японский гарнизон, дислоцированный в Мукдене, решил исход последней войны, подавив мятеж против маршала Чжан Цзолиня в столице Маньчжурии. По мнению Сунь Ятсена, прибытие частей Красной армии смогло бы коренным образом изменить военное положение дел в стране – но в Москве решили действовать иным способом. После окончания Гражданской войны советское правительство приступило к восстановлению экономики, и в 1921 году Ленин прекратил курс на конфронтацию с Западом. Период вооруженных восстаний и рабочих волнений в Европе миновал, отчего и Коминтерн сменил тактику своих действий. Послать армию в Китай означало открыто выступить против Запада, что было бы слишком рискованным предприятием для ослабленной многолетними войнами советской России. Решено было действовать иначе: помочь китайским товарищам создать боеспособную армию и крепкую партийную организацию, чтобы китайский народ мог собственными средствами добиться победы над силами реакции. В Китай отправили тысячи военных и партийных советников, а также большое количество оружия и финансовые средства – для обеспечения слаженной работы реформированной партийной и военной машины Гоминьдана.

Главным результатом на начальном этапе сотрудничества Советского Союза и Гоминьдана стала Военная академия Вампу, созданная в Кантоне на небольшом острове неподалеку от портовых доков – в районе под названием Вампу. Академию открыли 1 мая 1924 года, однако в Кантоне она просуществовала лишь до 1926 года. За это время в ней подготовили 7 тысяч офицеров и политработников, сформировавших впоследствии костяк как вооруженных сил Гоминьдана, так и Коммунистической партии Китая. Значение академии Вампу для дела революции в Китае и других странах Азии сложно переоценить, ведь в этом учебном заведении готовили военно-политические кадры и для других стран. К примеру, в академии Вампу проходила подготовку большая группа вьетнамских революционеров во главе с Хо Ши Мином, а также революционеры из Кореи. Руководить военной академией назначили Чан Кайши. По советскому образцу кроме обычных воинских специальностей – пехотинцы, артиллеристы, пулеметчики, связисты – в Вампу также создали отделение, готовившее армейских политических руководителей. Его возглавил Чжоу Эньлай, ставший впоследствии – наряду с Мао Цзэдуном – одним из лидеров КНР. Стоит отметить, что преподавали в академии в основном советские военные специалисты, а само учебное заведение строилось и функционировало на средства, присланные из СССР. Командовал советскими специалистами, в большом количестве присланными в Китай, Василий Константинович Блюхер, получивший значительный опыт ведения боевых действий на Дальнем Востоке в 1921–1922 годах. Он также являлся главнокомандующим Народно-революционной армией Дальневосточной республики. Достигнув договоренностей с СССР и приступив к активному военно-политическому строительству, руководство Гоминьдана начало планировать операцию по освобождению Китая от сил реакции и восстановлению целостности огромной страны. Впоследствии эта военная операция стала известна под названием «Северный поход». Однако еще до начала великого похода произошел ряд судьбоносных событий, в корне изменивших ход китайской истории. Первым стала смерть Сунь Ятсена в марте 1925 года. Несмотря на активные военные приготовления, лидер Гоминьдана не оставлял попыток договориться с различными политическими силами в Китае – как на юге, так и на севере. Он повсюду ездил и выступал с пламенными речами о будущем и настоящем Китая перед огромными аудиториями, занимался политической философией и пропагандой. В ноябре 1924 года, сделав громкое заявление о необходимости объединить нацию и покончить с империалистическим влиянием, Сунь Ятсен прибыл в Пекин. Здесь только что сформировали очередное правительство милитаристов, в котором большую роль играл Фэн Юйсян – преданный сторонник Сунь Ятсена. В какой уже раз появилась надежда разрешить политические разногласия мирным путем, но время Сунь Ятсена истекло. Он приехал в столицу, будучи тяжелобольным. Несмотря на крайне плохое самочувствие, доктор смог в конце ноября съездить в Японию и выступить на Паназиатской конференции в городе Кобе, однако по возвращении на родину он совсем слег. О причинах смерти «Отца китайской нации» спорят по сей день – по причине того, что после его кончины семья не разрешила провести полноценное вскрытие. Главным документом, указывающим на вероятную причину смерти Сунь Ятсена, является медицинский отчет от 26 января 1925 года, где говорится, что у пациента обнаружен рак печени в последней стадии. Двенадцатого марта 1925 года в возрасте 58 лет лидера прогрессивных сил Китая не стало, что нанесло непоправимый урон дальнейшему ходу событий в стране.

Сунь Ятсен на торжественной церемонии открытия Военной академии Вампу, июнь, 1924 год

Сразу же после смерти Сунь Ятсена в руководстве Гоминьдана началось брожение: партия осталась без своего основателя и авторитетного лидера. В результате непродолжительной борьбы победило правое крыло – впоследствии это приведет к появлению военной диктатуры, по сути своей мало отличавшейся от режима бэйянских милитаристов. У руля партии встали три человека: руководитель правого крыла Ху Ханьминь, руководитель левого крыла Ван Цзинвэй и руководитель военного крыла Чан Кайши. И все же непосредственным преемником Сунь Ятсена считался Ван Цзинвэй, который оставался соратником «Отца нации» с момента основания организации Тунмэнхой. Ван Цзинвея назначили председателем правительства Гоминьдана, однако власть его была скорее номинальной, чем реальной. Реальную власть на то время крепко держал в своих руках главнокомандующий вооруженными силами – Чан Кайши. С 1925 года он пребывал в чине не только начальника академии Вампу, но и командующего только что созданной Национально-революционной армией. В прогрессивном Кантоне, как и в подконтрольном бэйянским милитаристам Пекине, демократические начинания – наподобие парламентских заигрываний или коллективного управления государством – разбились о железную волю военного диктатора, подчинившего себе войска. И все же применить грубую силу Чан Кайши, пришедший к власти на волне народной революции, решится только в финальной стадии противостояния со своими оппонентами – в самом начале борьбы за власть ему пришлось действовать более тонкими методами, используя коварство и вероломство. Как ни странно, приверженец правых взглядов Чан Кайши нанес свой первый удар именно по правому, а не по левому крылу Гоминьдана. В августе 1925 года было совершено покушение на министра финансов Ляо Чжункая, принадлежавшего к левому крылу партии. И исполнители, и заказчики вероломного преступления остаются неизвестными по сей день – не единичный случай в китайской истории, – однако обвинили и арестовали Ху Ханьминя, имевшего с убитым серьезные разногласия. Полноценный захват власти Чан Кайши осуществил 20 марта 1926 года, и события эти получили название «Кантонский переворот», – вот только историки так и не смогли доподлинно установить, что именно произошло в те дни. Восемнадцатого марта флагман гоминьдановского флота крейсер «Чжуншань» совершил странный маневр, заняв боевую позицию прямо напротив академии Вампу.

Чан Кайши (на переднем плане) и Чжоу Эньлай (слева) с кадетами военной академии Вампу в Кантоне, 1924 год

Командовал ВМС Гоминьдана адмирал-коммунист Ли Чжилун, а крейсер «Чжуншань» был именно тем кораблем, который в 1922 году спас Сунь Ятсена и его жену, срочно бежавших из Кантона, – тогда он назывался «Юнфэн». Переименовали флагман через месяц после смерти Сунь Ятсена, в 1925 году, и назван он был в честь «Отца нации» – «Чжуншань», как между собой именовали Сунь Ятсена рядовые жители Китая. Девятнадцатого марта корабль сменил свою позицию, но орудия его все еще были направлены на академию Вампу. Чан Кайши истолковал подобные действия как попытку коммунистического переворота и в ночь на 20 января объявил в Кантоне военное положение. Верные главнокомандующему воинские части, а также курсанты академии Вампу приняли участие в подавлении предполагаемого мятежа. На крейсер «Чжуншань» высадили десант и арестовали адмирала Ли Чжилуна. По всему городу начались массовые задержания коммунистов и советников из СССР – в том числе генерала Блюхера и главного политического советника Бородина. Адмирал Ли Чжилун уверял, что действовал исключительно по приказу Чан Кайши, но никаких письменных доказательств он предъявить не смог, потому как указания были получены им по телефону. Чан Кайши в свою очередь категорически отрицал причастность к маневрам флагмана «Чжуншань». Однако стоит отметить, что если коммунисты действительно собирались совершить в Кантоне переворот, то подготовились крайне плохо, ведь в ту ночь они мирно спали. Других свидетельств предполагаемого вероломства левого крыла партии Гоминьдан не нашлось – лишь ничем не объяснимые маневры крейсера «Чжуншань» и домыслы Чан Кайши. Логика последующих событий указывает на то, что адмирал Ли Чжилун сказал правду: главнокомандующий действительно отдал ему приказ, а события той ночи были не чем иным, как провокацией ради свершения переворота – только не коммунистического, а военного. Реальной же жертвой Чан Кайши в ту ночь стал Ван Цзинвэй, а не коммунисты – уже на следующий день их всех, а также советских специалистов, освободили из-под ареста. Чан Кайши под весом обстоятельств пошел на попятную, назвав произошедшее простым недоразумением. С коммунистами он всерьез расквитается через год, устроив в Шанхае настоящую резню, а в марте 1926 года Чан Кайши был еще слишком слаб. К началу событий в Кантоне Ван Цзинвэй сильно болел. В ту ночь для обсуждения сложившейся ситуации к нему прибыла делегация военных и политических деятелей, поскольку он являлся председателем правительства. Ван Цзинвэй категорически возражал против действий Чан Кайши – и он оказался не единственным, кто занял такую позицию.

Василий Константинович Блюхер – генерал Красной армии и главный военный советник Сунь Ятсена в Китае

На следующий же день в партии начались ожесточенные дебаты, в ходе которых убедительную победу одержал Чан Кайши. Таким образом, реальное сражение Кантонского переворота произошло в рядах гоминьдановской бюрократии: по итогам достигнутого компромисса председатель правительства и лидер левого крыла партии Ван Цзинвэй отправился на лечение во Францию, а уже через несколько дней Чан Кайши избрали руководителем Гоминьдана. Сосредоточив в своих руках военную и политическую власть, Чан Кайши еще некоторое время заигрывал с китайской общественностью, ратуя за демократические ценности, однако замыслы его стали ясны опытным политическим деятелям уже в марте 1926 года.

Военный советник СССР в Китае Михаил Бородин и Чан Кайши в академии Вампу, 1927 год

После событий в Кантоне состоялись переговоры между Чан Кайши и представителем СССР в Китае Бубновым: как китайская, так и советская сторона решили не раздувать конфликт. Чан Кайши имел на то веские основания: консолидировав власть в Кантоне среди «друзей», он готовился к борьбе с врагами в Пекине. Северный поход станет большой войной, и главнокомандующему Национально-революционной армией потребуется советская поддержка. СССР уже оказал Гоминьдану серьезную помощь, но схватка еще не началась, а потому отказываться от советских военных специалистов и поставок оружия перед началом военной кампании было бы верхом безумия. Но если логика Чан Кайши в деле выстраивания отношений с СССР была предельно ясна, то линия советского поведения оказалась более запутанной. После Кантонского переворота в Москве разгорелись жаркие дебаты относительно перспектив работы с Чан Кайши: одну линию представлял Троцкий, другую – Сталин. Первый критиковал Коминтерн за заведомо провальную стратегию сотрудничества с готовым на предательство Чан Кайши и предлагал идти по пути создания советов рабочих и крестьян во всем Китае, повышая влияние и авторитет коммунистов. Такой способ управления государством лишил бы Чан Кайши возможности узурпировать власть, запугав партийное руководство в Кантоне. Сталин же настаивал, что у коммунистов на тот момент не было никаких шансов победить Гоминьдан в отсталой и абсолютно крестьянской стране. Он говорил: нужно терпение, нужно работать с Гоминьданом – и в один прекрасный день мы разберемся с предателями, а потом выкинем их, как выжатый лимон. Однако в 1927 году Троцкий окончательно утратил право политического голоса в СССР, на чем дебаты о советской стратегии в отношении Китая завершились. Ситуация же с выжатым лимоном через год пошла вразрез с предположениями Сталина, но никаких дебатов в Москве это уже не вызвало.

Консолидировав к лету 1926 года всю власть в Южном Китае в своих руках, Чан Кайши выступил в поход против бэйянских милитаристов на севере. Силы Национально-революционной армии насчитывали около 250 тысяч солдат и офицеров, которым противостояли армии трех крупнейших бэйянских генералов, в совокупности включавшие почти 800 тысяч бойцов. Несмотря на разительное неравенство сил, Гоминьдану потребовалось всего несколько месяцев, чтобы разгромить противника в центре страны – и еще несколько месяцев, чтобы покончить с самой могущественной Фэнтяньской кликой. Как подобное получилось? Объективных причин существует несколько. Национально-революционная армия в корне отличалась от всех вооруженных сил, когда-либо в Китае существовавших, – и дело не только в хорошей подготовке, железной дисциплине и современном вооружении. Армия эта была идейной. По образцу Красной армии в ней имелся так называемый политотдел, и сотни политруков НРА часто брали города и деревни без единого выстрела – одним лишь убеждением и революционной пропагандой. В сравнении с бандитскими войсками бэйянских милитаристов, непрестанно грабивших мирное население, солдаты НРА отличались крайне уважительным отношением к людям и выглядели настоящими освободителями. Имена Сунь Ятсена и Чан Кайши расчищали передовым частям Гоминьдана путь, и практически в каждом городе и деревне их восторженно встречало местное население, измученное многолетним правлением жадных до власти милитаристов. Людям хотелось мира, порядка, справедливости и благополучия – и войска НРА стали олицетворением этих ценностей, в особенности для бедняков, составлявших большую часть жителей Китая. Между тем армейские политруки умело поддерживали революционные настроения народных масс. Но не только моральное превосходство помогло силам Чан Кайши с поразительной легкостью разгромить противника – немалый вклад в дело победы привнес и Советский Союз. Перед началом наступления в войска стало массово поступать самое современное оружие, включая бронетехнику и самолеты, а на передовой, непосредственно в войсках, действовали тысячи советских военных советников. Каждая воинская часть имела командира, комиссара и советского военного советника, а офицеры ее были выпускниками академии Вампу, хорошо обученными обращению с советским – и не только – оружием, а также имели великолепную тактическую подготовку. В сравнении с бандами бэйянских милитаристов войска Гоминьдана выглядели регулярной армией. И все же наибольший вклад в победу Гоминьдана сделали их противники – бэйянские милитаристы, представленные на тот момент тремя группировками: Фэнтяньской кликой под командованием Старого Маршала; Чжилийской кликой под руководством Нефритового Маршала У Пэйфу; а также отколовшейся в конце 1924 года от Чжилийской клики группировкой генерала Сунь Чуаньфана по прозвищу Нанкинский Воевода. Главной их проблемой стало то, что друг друга они ненавидели больше, чем Чан Кайши. Поначалу северные владыки даже не осознавали, насколько серьезной была угроза с юга, – опомнились они только тогда, когда ситуация вышла из-под контроля. Стоит отметить, что даже географическое положение сыграло на руку армии Чан Кайши. Самой сильной была группировка маршала Чжан Цзолиня, основные силы которой дислоцировались на крайнем севере Китая – в Маньчжурии, а расстояние от Мукдена до южного Кантона, откуда начал свой путь Чан Кайши, составляет почти 3 тысячи километров. При этом следует также учитывать плачевное состояние транспортной инфраструктуры Китая в тот период времени: на просторах огромной страны функционировали несколько железнодорожных веток, пришедших в упадок из-за нескончаемых войн между кланами бэйянских милитаристов. Право контролировать транспортные артерии давало огромное преимущество перед противником, ведь только по железной дороге можно было перебросить большое количество войск и снаряжения. В результате излюбленной тактикой противоборствующих сторон стал подрыв железнодорожного полотна с целью лишить противника возможности осуществлять наступление или отрезать ему пути снабжения. По этой причине, когда армия Чан Кайши начала внезапное наступление на Ухань 11 августа 1926 года, оборонявшие город войска маршала У Пэйфу не имели ни единого шанса своевременно получить помощь от других милитаристов, даже при условии существования между ними предварительной договоренности. Части Народно-освободительной армии прошли сквозь вражеские порядки, словно раскаленный нож через кусок масла, и были на подступах к Уханю уже 31 августа. Трехградье Уханя являлось промышленным сердцем центральной части Китая и одним из крупнейших мегаполисов страны, и в случае разгрома сил Нефритового Маршала разделаться с Нанкинским Воеводой не составило бы большого труда, потому как из трех вражеских группировок именно его была самой слабой. Эффект неожиданности от стремительного наступления армии Чан Кайши также сыграл немалую роль в одержанной победе, не оставив противнику времени для объединения сил и разработки стратегии. Несмотря на то, что Ухань был сильно укреплен и в районе дислоцировался большой гарнизон, маршалу У Пэйфу это не помогло – десятого октября, после месячной осады, город пал. Маршалу же с трудом удалось унести ноги. В сентябре после возвращения из СССР к наступлению революционных сил присоединился и Христианский Генерал, изгнанный из Пекина годом ранее Фэнтяньской кликой. Его почти стотысячная Народная армия, отступившая в свое время на запад, нанесла реакционным силам удар во фланг. Взяв Ухань и получив помощь генерала Фэн Юйсяня, Народно-революционная армия Чан Кайши начала наступление на войска генерала Сунь Чуаньфана – Нанкинского Воеводы. К этому моменту и Сунь Чуаньфан, и поверженный маршал У Пэйфу начали получать подкрепления с севера – от маршала Чжан Цзолиня.

Главнокомандующий Народно-революционной армией Чан Кайши со своими генералами на торжественной церемонии открытия мавзолея Сунь Ятсена в Пекине, ознаменовавшей окончание Северного похода, 1928 год

Однако эти маневры лишь замедлили, а не предотвратили разгром милитаристов. Двадцать третьего марта 1927 года Народно-революционная армия взяла Нанкин, выбив из города остатки вражеских войск. Большая часть Центрального Китая перешла в руки Кантонского правительства. Шесть месяцев понадобилось силам революции, чтобы освободить территорию Китая, где на тот момент проживало почти 200 миллионов человек, – при условии, что общая численность населения страны составляла 450 миллионов человек. Таким образом, под власть Гоминьдана перешла большая часть огромной страны, в то время как в руках милитаристов оставался только север. Исход Северного похода был предрешен ввиду полного военного и идеологического превосходства сил революции над силами реакции, но именно в этот момент китайская история совершила очередной резкий поворот.

После завершения Северного похода в революционном лагере обострились былые противоречия между левым и правым крылом Гоминьдана, а также коммунистами, на тот момент находившимися в союзе с Чан Кайши. В основе конфликта лежала борьба за сознание народных масс на освобожденных от ига милитаристов северных территориях огромной страны. Между тем сильно ослабленное после Кантонского переворота левое крыло Гоминьдана начало возрождаться – не без помощи Советского Союза. В начале 1927 года главный советский политический советник Михаил Бородин убедил прежнего лидера левых сил Ван Цзинвэя вернуться в Китай, а также посоветовал левой фракции перевести правительство из Кантона, находившегося уже глубоко в тылу, в город Ухань в центре Китая. Выбор новой столицы был далеко не случайным: Ухань в то время являлся крупнейшим промышленным центром с большим количеством фабрик и заводов – то есть пролетарским городом и идеальной базой для левых сил. Чан Кайши в свою очередь обустроил Ставку в только что освобожденном Нанкине – и ставка эта де-факто являлась правительством. Таким образом, весной 1927 года революционный лагерь Гоминьдана раскололся на две части – уханьское и нанкинское правительства. При этом правительство в Ухане обладало законными полномочиями, однако реальная власть принадлежала правительству в Нанкине.

Между противоборствующими сторонами постоянно велись переговоры, не имевшие, однако, большого успеха и абсолютно бесперспективные ввиду слишком больших идеологических разногласий. Этот политический тупик мог затянуться на неопределенный срок, и бэйянские милитаристы получали реальную возможность воспользоваться сложившейся ситуацией в лагере противника и нанести ему мощный удар, ведь в военном плане они все еще обладали реальной силой. Потому Чан Кайши принял решение действовать незамедлительно, чтобы навсегда покончить как с левыми силами, так и с коммунистами во всем Китае. Проделать это он планировал путем физического устранения коммунистов и запугивания остальных левых в рядах Гоминьдана и во всей стране. Отбросив белые перчатки в сторону, Чан Кайши надел ежовые рукавицы и в считаные дни создал в Китае одну из самых жестких диктатур в мире, убив десятки тысяч безвинных людей и запугав миллионы. События, произошедшие 12 апреля 1927 года в Шанхае, называют по-разному – все зависит от политических воззрений рассказчика. В Китайской Народной Республике день этот именуется «Трагедией 12 апреля», сторонники Гоминьдана считают шанхайскую бойню «Партийной чисткой». В любом случае произошедшее стало одной из величайших трагедий в истории Китая, поскольку именно 12 апреля 1927 года в стране началась гражданская война, продлившаяся более двадцати лет и унесшая жизни 15 миллионов человек.

Солдаты Народно-революционной армии во время Северного похода

В то время Шанхай являлся форпостом коммунистов в Китае: там располагалась самая сильная и многочисленная партийная организация, а местное население поголовно придерживалось левых или крайне левых взглядов. Более того, Шанхай был самым богатым городом – центром международной торговли и домом для множества иностранцев и местной буржуазии. Ни в одном уголке огромной страны не существовало столь глубокой пропасти между бедными и богатыми, как в залитом огнями и блистающем роскошью Шанхае. Этот город в период Северного похода коммунисты взяли своими силами, без помощи войск Чан Кайши: восставшие под руководством коммунистов шанхайские рабочие в конце марта 1927 года выбили части Нанкинского Воеводы, генерала Сунь Чуаньфана, из города еще до подхода революционных войск. Не подлежит сомнению и тот факт, что успехи Народно-революционной армии и стремительное ее приближение к Шанхаю сыграли свою роль: милитаристы, испугавшись надвигавшегося на них безудержного красного потопа, благоразумно решили сдать город коммунистам, не оказывая серьезного сопротивления. Вскоре после этого начались закулисные политические маневры, направленные на захват власти в городе: коммунисты, взявшие власть в Шанхае еще до прихода войск Гоминьдана, намеревались ее удержать. Ситуация резко обострилась в первых числах апреля, когда в город прибыл лидер уханьского правительства и левого крыла Гоминьдана, Ван Цзинвэй. Он встретился с местными лидерами коммунистов, поздравил их с победой и заключил с ними соглашение о дальнейшем сотрудничестве. Таким образом, прямо на глазах Чан Кайши контроль над важнейшим и крупнейшим городом Китая переходил в руки его политических оппонентов. Дальнейшее промедление грозило главнокомандующему НРА политическим забвением – и для него настало время переступить идеологический Рубикон. Чан Кайши начал действовать 6 апреля – на следующий день после отбытия из Шанхая окрыленного успехом Ван Цзинвэя, направившегося в Ухань, чтобы доложить своему правительству о проделанной работе. Правые силы Гоминьдана вступили в сговор с шанхайским преступным миром и иностранной колониальной администрацией портового города. «Зеленая банда», правившая бал на улицах Шанхая, на то время являлась крупнейшей преступной организацией не только в Китае, но и во всем мире. В ее рядах состояли тысячи вооруженных до зубов головорезов, промышлявших всеми видами преступной деятельности, известной тогда человечеству: продажей опиума, сутенерством, грабежами, вымогательствами и так далее. Руководство «Зеленой банды» активно сотрудничало с командованием республиканцев еще с начала революции 1911 года, и лично у Чан Кайши сложились с ними плодотворные отношения. Именно по этой причине он и решил использовать бандитов для выполнения самой отвратительной и грязной работы. Оказать банде любую помощь согласилось также местное руководство иностранных концессий. Участников коварного заговора – правых, бандитов и западных империалистов – объединяла ярая ненависть к коммунистам и любым течениям левого толка, потому-то в борьбе за Шанхай они и выступали единым фронтом. Поводом же для стремительного сближения правых сил с иностранными империалистами стал инцидент, произошедший в Нанкине двумя неделями ранее. Когда в город вошли части Народно-революционной армии, на улицах начались массовые выступления и погромы, направленные против иностранцев. Нападению подверглись американский, британский и японский консулаты, при этом японский консул едва не погиб. Был убит вице-президент Нанкинского университета – американский священник-миссионер. Погибли также два англичанина, француз, японец, итальянец и еще один американец. Большое количество иностранной собственности подверглось разграблению. При этом зачинщики и инициаторы погромов и по сей день остаются неизвестны. Существует предположение, что беспорядки начали солдаты из состава воинских частей чжилийских милитаристов, в хаосе отступления потерявшие остатки дисциплины. И только потом на улицы массово вышли жители города, в которых ненависть к иностранцам бурлила годами, – к ним же присоединились бойцы Народно-революционной армии. Обезумевшие от страха иностранцы бросились в район, где дислоцировался ограниченный американский воинский контингент, на помощь которому тут же отправили британские и американские военные суда с десантом на борту. Подоспевшие иностранные корабли немедленно открыли огонь, высадили десант и эвакуировали сбежавшихся со всего города перепуганных людей. Только по прошествии нескольких дней командованию Народно-революционной армии удалось восстановить порядок в Нанкине. Чан Кайши немедленно обвинил в случившемся коммунистов из числа солдат и офицеров НРА, которые, по утверждению главнокомандующего, в порыве слепой ненависти к империалистам и иностранцам устроили в городе бесчинства. Как бы там ни обстояло дело в Нанкине, суть политического процесса заключалась в единении Чан Кайши и западных империалистов, имевших общего врага, – Нанкинский инцидент послужил лишь катализатором их сближения. Стоит учитывать также исторические реалии того времени: во всем мире после большевистской революции в России происходило жесткое идеологическое противостояние левых и правых сил. В Китае же левые дошли до той грани, где могли одержать безоговорочную победу, и в первых рядах оказались бы коммунисты, за которыми стояли Коминтерн и Советский Союз. Худшего развития событий и большего поражения западные государства представить себе не могли. Помимо прочего, вопрос заключался в серьезном ущемлении колониальных интересов империалистов в одном из крупнейших регионов мира, что могло спровоцировать эффект домино по всей Азии. Сложно даже представить дальнейшее развитие событий в регионе и во всем мире, если бы победу в Китае одержали коммунистические силы при поддержке СССР. Иностранные империалисты всегда управляли своими колониальными интересами в огромной стране при помощи сложной системы взаимоотношений с правящей верхушкой на местах. Весной 1927 года всем стало очевидно, что время бэйянских милитаристов прошло – еще немного, и они окончательно канут в небытие. По этой причине Западу срочно требовался новый план действий, которому препятствовала сама суть победоносного китайского политического проекта – Гоминьдана, созданного Советским Союзом на базе левых и коммунистических сил. Западу предстояло выбросить на свалку истории старых ставленников – бэйянских милитаристов – и похитить у Москвы гоминьдановский проект. Реализовать амбициозные планы можно было только одним путем – договориться с правым крылом партии о разгроме ее левого крыла и уничтожении коммунистов. Ставки в этой игре были невероятно высоки, ведь победителю доставался Китай – самая большая страна Азии. Чан Кайши и западные империалисты без лишних проволочек договорились, а впоследствии Чан Кайши стал одним из важнейших политических протеже западного сообщества.

Между тем события в Шанхае развивались следующим образом. Шестого апреля Чан Кайши условился с крестным отцом Шанхая – главарем «Зеленой банды» Ду Юэшэном – о срочном создании альтернативного профсоюза. На тот момент в городе уже функционировал Профсоюз рабочих, однако эта крупнейшая общественная организация Шанхая находилась под полным и безоговорочным контролем коммунистов, которых Чан Кайши и Лопоухий Ду планировали уничтожить. Параллельно началась лихорадочная подготовка к силовой акции. Девятого апреля Чан Кайши ввел в Шанхае военное положение и выдвинул обвинения против Уханьского правительства, вменив ему в вину сотрудничество с коммунистами, хотя де-факто коммунисты все еще оставались союзниками Гоминьдана. Одиннадцатого апреля Чан Кайши передал секретный приказ своим людям во всех провинциях, подконтрольных Гоминьдану: очистить партию от коммунистов. Ранним утром следующего дня, 12 апреля, «Зеленая банда» атаковала профсоюзные штабы – оплот коммунистов. Следующий шаг сделал Чан Кайши – пользуясь введенным заранее военным положением, он отдал приказ дислоцированной в Шанхае 26-й армии НРА разоружить отряды рабочей милиции. Тринадцатого апреля коммунисты попытались дать отпор, организовав массовую демонстрацию рабочих и студентов, проследовавшую маршем к штабу военных – солдат революции, которых народ восторженно приветствовал в своем городе как освободителей. Неожиданно и без всякого предупреждения военные открыли по демонстрантам огонь на поражение, в результате чего погибли более 100 человек. Тем временем по всему Шанхаю начались облавы на коммунистов, многих из них убили прямо на месте – посреди улицы, на виду у прохожих, без всякого снисхождения, ведь за дело взялись бандиты. Посреди бела дня в огромном городе, словно напоказ, шла настоящая бойня. Чан Кайши достаточно хорошо изучил свой народ, чтобы понимать: долгие годы беззакония и жестокости наложили отпечаток на сознание простого гражданина, в страхе ожидавшего внезапного ареста, или грабежа, или даже убийства. На корню пресечь только зарождавшуюся свободу народного волеизъявления в то время было несложно – стоило только устроить показательную казнь, и подавляющее большинство населения в ужасе согласилось принять новые правила общественной игры. Многие командиры Народно-революционной армии питали симпатии к коммунистам или даже являлись членами компартии, но, став свидетелями трагических и жестоких событий 12 апреля 1927 года, в ужасе сменили свои политические воззрения. Трагедия заключалась еще и в том, что придерживавшиеся левых взглядов люди проживали на подконтрольной Гоминьдану территории абсолютно свободно, ведь партия исповедовала левые идеалы, а заставить молчать миллионы можно было только посредством крайней жестокости. Охота на коммунистов началась 12 апреля по всему гоминьдановскому Китаю, и число жертв этой трагедии остается невыясненным по сей день. Несомненно одно: счет идет на сотни тысяч человеческих жизней. В некоторых населенных пунктах коммунисты подняли отчаянные и обреченные восстания, но уже к осени 1927 года коммунистическое движение в Китае оказалось почти полностью разгромлено. Осколки партии отошли в самые отдаленные регионы страны – куда невозможно было добраться, где не имелось ни дорог, ни цивилизации, где в средневековом феодализме проживали лишь изможденные тяжелым трудом малограмотные крестьяне. По стечению трагических обстоятельств Коммунистическая партия Китая превратилась из партии пролетариата в партию крестьян, среди которых они и вели политическую работу, не имея иной альтернативы. Одним из таких осколков некогда обширного политического объединения командовал товарищ Мао Цзэдун, чудом уцелевший в дни Шанхайской резни.

Однако основным политическим противником Чан Кайши в Китае были не малочисленные коммунисты, а левое крыло Гоминьдана, представленное на тот момент Уханьским правительством. Большинство членов правительства сразу же после Шанхайской резни объявили Чан Кайши предателем идей Сунь Ятсена и партии в целом. Особо заметную роль в этом мужественном протесте играла вдова Сунь Ятсена. Путь назад был для Чан Кайши отрезан, а потому он сделал рывок вперед и 18 апреля 1927 года объявил о создании в Нанкине официального правительства Гоминьдана – в противовес Уханьскому правительству. Стоит заметить, что два параллельных центра власти уже существовали некоторое время, однако официальным в глазах китайского народа являлось Уханьское правительство, хотя реальной властью обладал Чан Кайши и его армия. Намереваясь лишить левое крыло последнего политического бастиона – гоминьдановской платформы, – военные перешли в наступление.

Коммунисты, арестованные во время Шанхайской резни, 1927 год

Публичная казнь коммуниста в Шанхае, 1927 год

Не обращая никакого внимания на яростные протесты вдовы «Отца нации», Чан Кайши фактически завладел идеями великого Сунь Ятсена. Верные Чан Кайши воинские части, дислоцированные в Ухане, получили приказ начать охоту на коммунистов на вверенной им территории, после чего левые сдались – запуганные, как и все остальные. Первого июня очнулась Москва: Сталин прислал телеграмму, в которой призывал оставшихся коммунистов, а также рабочих и крестьян Уханя встать на защиту революции, но было уже поздно. Председатель Уханьского правительства Ван Цзинвэй немедленно прекратил все отношения с китайскими коммунистами и Советским Союзом и сделал попытку договориться с Чан Кайши. В ответ на подобные действия СССР разорвал отношения с Гоминьданом, а сам Ван Цзинвэй в страхе бежал из Китая, опасаясь за свою жизнь. Оставшись без советской поддержки, без лидера, пребывая под дулами винтовок реакционеров, левое Уханьское правительство развалилось в считаные дни. После чего единственным законным центральным органом власти в Китае – ультраправым и крайне реакционным – осталось правительство Чан Кайши в Нанкине. Таким образом, революционная партия левого толка Гоминьдан в считаные дни перешла на ультраправые позиции, оставив за собой все символы китайской революции – например, «Отца нации» Сунь Ятсена. Некоторые современные историки неслучайно называют Шанхайскую резню «Партийной чисткой». По их мнению, Гоминьдан освободили от вредных левых элементов. Китайский военный переворот свершился по самым каноническим законам истории: в какой-то момент решительный и безжалостный генерал из числа командиров вчерашней революции утопил в крови хрупкую демократию, запугав таким образом все общество до состояния крайнего повиновения и уважения. Кто-то назовет его диктатором, иные будут благодарны за установленный в стране порядок, но и в том и в другом случае Китай будет уже не тем государством, каким мог бы стать. Империалистические метрополии – Великобритания, США, Франция, Япония – хоть и негласно, но с большим энтузиазмом сделали свои политические ставки на восходящую звезду генерала, а в недалеком будущем генералиссимуса Чан Кайши. Для Лондона и Парижа, Вашингтона и Токио реакционный переворот в Китае и радикальная трансформация Гоминьдана стали огромным успехом в деле борьбы с мировым коммунизмом. Отметим, что во всех вышеупомянутых столицах в тот исторический период во власти находились политические силы исключительно правого толка, потому коммунистами там называли все те политические силы, что находились левее на шкале социального измерения. Иными словами, Запад был полностью удовлетворен разгромом всяческого левого движения в Китае, несмотря на бесчеловечные методы этой борьбы. Для Москвы же поражение в Китае стало большим ударом, однако интересен тот факт, что, когда Чан Кайши уничтожал коммунистов у себя на родине, истинных коммунистов громили и в СССР. Ужасная гримаса истории заключается в том, что силы реакции практически одновременно вступили в решительный бой за власть и в Китае, и в СССР. Советская история более сложна и противоречива, чем история современного Китая, однако допустимо утверждать, что советских коммунистов окончательно разгромили к десятой годовщине революции – 7 ноября 1927 года, – потому как в 1937 году их просто расстреляли, чтобы не оставлять свидетелей. Седьмого ноября 1927 года «старые большевики» – те, кто стоял у истоков социал-демократического движения в России, – вышли на демонстрации за подлинные, в их понимании, идеалы революции и против того, что скоро станут называть «сталинизмом». Чан Кайши и Сталин, в 1925 году находившиеся на периферии власти по причине наличия более сильных лидеров – Троцкого в СССР и Сунь Ятсена в Китае, – в 1926–1927 годах отчаянно и коварно вскарабкались по политической лестнице резко вверх, устилая свой путь кровавыми следами. Схожесть их заключается в избрании крайних мер борьбы за власть на начальном этапе их становления в качестве лидеров своих государств. В значительной степени Москва проиграла Западу в Китае из-за внутрипартийной борьбы за власть в самом СССР, разразившейся в наиболее критический для китайской истории момент времени – в ходе первой фазы Северного похода. Сталин окончательно поборол Троцкого в 1926–1927 годах, однако Троцкий намного лучше разбирался в китайских делах по целому ряду причин. Именно Троцкий встречался и плотно общался с Чан Кайши во время пребывания и обучения последнего в СССР. Именно Троцкий занимался в СССР вопросами мировой революции – как в теоретическом, так и в практическом плане – посредством Коминтерна. Наконец, именно Троцкий в 1926 году имел намного больше военно-политического опыта, чем Сталин, потому как изначально вел китайские дела еще с конца 1922 года. Не кто иной, как ставленник Троцкого – Адольф Иоффе, – договорился в январе 1923 года о сотрудничестве с Сунь Ятсеном. Вероятнее всего, Троцкий контролировал китайский вопрос вплоть до 1925 года, пока его вес в Москве оставался довольно значимым, однако ситуация в СССР поменялась к тому моменту, когда на военно-политическую сцену в Китае вышел Чан Кайши. В 1926 году Сталин самым решительным образом потеснил Троцкого в советском партийном аппарате, и китайскими вопросами в Москве стали заниматься уже два человека – Троцкий и Сталин. При этом следует понимать, что эти двое пребывали в состоянии смертельной схватки друг с другом за власть в СССР. Троцкий не доверял Чан Кайши, заметив в последнем замашки Наполеона и справедливо полагая, что однажды он предаст революцию – как оно и случилось в конечном итоге. Сталин же считал, что сможет первым нанести удар в спину Чан Кайши, уверенно заверяя соратников: «Мы выкинем его, как выжатый лимон». Между тем главная проблема советских руководителей заключалась в отсутствии достоверной и своевременной информации о стремительно развивавшихся событиях в Китае. И несмотря на присутствие в стране большого количества советников из СССР, полной картиной происходящего Москва не владела. В ту пору Китай был огромной, раздробленной и крайне сложной страной, где у СССР и Коминтерна имелось всего несколько тысяч человек, большая часть которых не владела ни китайским языком, ни пониманием культурных и исторических особенностей древней цивилизации. Между тем японцы, англичане, американцы намного лучше разбирались в китайских реалиях, в чем им неустанно помогали сотни тысяч агентов влияния и иные агенты самого разного толка. В Китае дислоцировались их воинские контингенты и военно-морские силы. Они построили в стране множество заводов и фабрик, а также торговали всем подряд – от опиума до гвоздей. Можно без преувеличений сказать, что империалисты в значительной мере владели Китаем, а потому знали о нем все. В противостоянии двух диаметрально противоположных идеологических миров в Китае – СССР и Запада – силы изначально были неравными, хотя Советскому Союзу удалось достичь на революционном энтузиазме очень многого. Основной причиной советского поражения в этой борьбе стала плохая осведомленность, осложненная разногласиями между Троцким и Сталиным. Между тем Чан Кайши действовал решительно и без промедления, с легкостью переиграв и СССР, и китайских коммунистов, при этом понимая, что иностранные империалисты окажут ему любую помощь, сумей он прибрать к рукам власть в огромной стране.

Весной 1927 года, когда Гоминьдан раздирали внутренние противоречия, когда изначально революционная партия и ее армия лишились помощи СССР, а коммунистические союзники были попросту уничтожены, в игру вступили бэйянские милитаристы, попытавшиеся воспользоваться моментом для нанесения внезапного удара. Однако серьезных успехов достичь им не удалось. Они лишь смогли потеснить войска Народно-революционной армии на некоторых участках фронта, но стратегического перелома в ходе военных действий не произошло. Сказывалось серьезное превосходство армии Чан Кайши как в военном, так и в политическом плане над полубандитскими формированиями северных милитаристов. Уже в конце лета 1927 года, консолидировав в своих руках политическую власть во владениях Гоминьдана и обладая практически диктаторскими полномочиями, Чан Кайши вновь начал громить противника на всех направлениях. Милитаристам ничего не оставалось, как начать быстрое отступление на север – к Пекину, где они надеялись закрепиться и остановить противника, полагая, что на своей земле выстоять им будет легче. Однако целая череда несвоевременных и досадных обстоятельств сломала военные планы бэйянских милитаристов. Первым ударом для них стало предательство одного из командиров – военного губернатора провинции Шаньси генерала Янь Сишаня, решившего перейти на сторону Гоминьдана. Поступок генерала значительно ослабил позиции милитаристов, ведь провинция Шаньси располагалась в непосредственной близости от Пекина, а войска губернатора Янь Сишаня пребывали в отличной форме благодаря продуманным действиям командира, умудрившегося на протяжении многих лет не принимать активного участия в бесконечных военных конфликтах вокруг столицы Китая. При этом остальные войска бэйянских милитаристов, отступавшие под натиском НРА, были в крайне плачевном физическом и моральном состоянии, испытывая большие затруднения со снабжением. Удар в спину еще вчерашнего союзника практически решил судьбу многотысячной армии, обрекая ее на крах и забвение. Однако на этом злоключения прежних властителей Пекина не закончились. В описываемый нами период времени ключевой военной фигурой в строю бэйянских милитаристов был повелитель Маньчжурии и глава Фэнтяньской клики – Старый Маршал. Подконтрольные ему войска составляли костяк противостоящих Гоминьдану сил северян. За ним стояла его вотчина – промышленно развитая Маньчжурия – и главный теневой покровитель – Япония. Однако именно японские милитаристы нанесли второй удар, встав на сторону Чан Кайши. Точнее будет сказать, что Япония приняла очевидное и логичное решение, окончательно созревшее в конце весны 1927 года, – изменить свои политические ставки в Китае в пользу набравшего силу и отмежевавшегося от левых Чан Кайши. По этой причине маршала Чжан Цзолиня, готовившего Пекин к обороне, поставили в известность, что Япония больше не оказывает ему поддержку в войне против Гоминьдана, а в качестве всекитайского лидера признает Чан Кайши. Сообщение это было равносильно приказу сдать Пекин и возвращаться к себе на родину – в Маньчжурию, что Старый Маршал и сделал. Третьего июня 1928 года вместе с командованием Фэнтяньской клики он сел в поезд, направлявшийся из Пекина в Маньчжурию, однако до конечного пункта назначения поезд этот так и не дошел – 4 июня агенты японской разведки взорвали пассажирский состав. В результате маршал Чжан Цзолинь погиб, а вместе с ним и целая эпоха бэйянских милитаристов. После непродолжительной борьбы за право возглавить Фэнтяньскую группировку победу одержал сын Чжан Цзолиня, получивший прозвище Молодой Маршал. Однако он не обладал ни нужными предводителю качествами характера, ни авторитетом своего отца, а потому довольно быстро покорился Гоминьдану. Таким образом, к концу 1928 года практически все провинции Китая признали власть единого правительства в Нанкине, руководил которым произведенный в чин генералиссимуса Чан Кайши. Одним из последних, в январе 1929 года, признал власть Гоминьдана и далай-лама в Тибете – самой отдаленной окраине Китая. В 1928 году Северный поход завершился полной победой сил Гоминьдана как над врагами внешними в лице бэйянских милитаристов, так и над врагами внутренними в лице коммунистов и сторонников идей левого толка. Страна стала единой и обрела стабильность. Платой же за эти достижения стала умеренная по меркам того времени военная диктатура – к примеру, в Румынии или в Польше диктаторские режимы были более суровыми, несмотря на территориальную принадлежность указанных стран к европейскому пространству. Однако в скором времени Китаю суждено будет пережить самый сложный и кровопролитный период в истории страны, когда счет загубленным человеческим жизням пойдет уже на десятки миллионов.

Глава 5

Создание Коммунистической партии. (1919–1928)

Коммунистическая партия Китая (КПК) была создана во время Первого съезда партии в ночь на 1 августа 1921 года в городе Шанхае, но корни ее выросли в Пекине – в библиотеке местного университета, известного в народе как Бэйда. Перед началом повествования об истоках китайского коммунизма стоит кратко ознакомиться с историей самого съезда для дальнейшего понимания масштабов исторических процессов. Судьбоносное заседание началось вечером 30 июля 1921 года в заброшенном доме во Французской концессии Шанхая. Присутствовало на нем 13 делегатов, представлявших 7 кружков по изучению марксизма, в которых на то время состояли лишь 53 человека. Съезд также посетили двое иностранных гостей – товарищ Маринг и товарищ Никольский, которые, собственно, и сыграли определяющую роль в создании КПК, если говорить о формальной стороне вопроса. Товарищ Маринг (Хенк Сневлит) являлся представителем Коминтерна из Москвы, а товарищ Никольский (Владимир Абрамович Нейман) представлял Дальневосточное бюро Коминтерна. Голландский коммунист Хенк Сневлит был очень опытным партработником: до приезда в Китай он уже принимал активное участие в создании коммунистических партий Голландии и Голландской Ост-Индии (Индонезии). Именно в роли основателя компартии Индонезии товарищ Маринг присутствовал на Втором съезде Коминтерна в Москве в 1920 году – тогда его встретил Владимир Ильич Ленин, предложивший активному участнику партийной работы в Азии отправиться представителем Коминтерна в Китай для оказания помощи в создании коммунистического движения. Товарищ Никольский, второй представитель Коминтерна на съезде китайских коммунистов, был по сути своей больше разведчиком, чем партработником, а потому не сыграл большой роли в описываемых событиях. В июне 1921 года Хенк Сневлит прибыл в Китай – и вскоре предложил разрозненным кружкам по изучению марксизма провести общее собрание, вошедшее в историю как Первый съезд КПК. Вечером 30 июля, когда делегаты приступили к работе, один из присутствовавших вдруг заметил, что за ними следят: некий человек с улицы заглядывал в окно. Время тогда было опасное, коммунистов выслеживали и подвергали гонениям – даже во Французской концессии, считавшейся самым безопасным для них местом во всем Китае. Делегаты были вынуждены спешно и незаметно покинуть здание. Добравшись до близлежащей реки, они увидели прогулочный катер, в который погрузились в полном составе, уйдя таким образом от слежки. Именно на этом прогулочном катере темной ночью посреди реки прошла основная часть Первого съезда КПК, в ходе которого было принято решение о создании партии. Сегодня Коммунистическая партия Китая является крупнейшим политическим объединением в мире и управляет второй по размеру экономикой.

Хенк Сневлит (товарищ Маринг) – нидерландский коммунист, один из основателей Коммунистической партии Китая, присутствовавший на Первом съезде КПК в 1921 году

Можно смело утверждать, что истоки китайского коммунизма лежат в Бейде, как нежно прозвали Пекинский университет его учащиеся. Основанный в 1898 году в ходе вялых императорских реформ, Пекинский университет до 1917 года пребывал в крайне провинциальном состоянии. Ситуация кардинально изменилась буквально в один день, 4 января 1917 года, когда новым ректором назначили одного из самых выдающихся китайских интеллектуалов того времени – Цай Юаньпэя. Один из создателей «Движения за новую культуру» и первый министр просвещения в правительстве Китайской республики, получивший великолепное образование в Германии, Цай Юаньпэй стал культовой фигурой в китайском интеллектуальном мире. Заняв ректорскую должность, он в кратчайшие сроки совершил в стенах вверенного ему учебного заведения настоящую революцию в сфере образования. Цай Юаньпэй пригласил на работу в университет ведущих интеллектуалов Китая, в числе которых были два человека, вскоре создавших Коммунистическую партию. Он также открыл 14 новых факультетов, после чего количество студентов увеличилось до 2 тысяч человек, при этом в университет впервые в истории страны стали принимать женщин. В стенах Бейды царила атмосфера свободы и правил дух демократии, чего нельзя было сказать ни об одном из высших учебных заведений мира того исторического периода. Когда 4 мая 1919 года в Китае начало набирать обороты «Движение 4 мая», на легендарную демонстрацию в Пекине вышли в основном студенты из Пекинского университета – Бейды. Это движение было их детищем, из которого впоследствии вырос китайский коммунизм. Однако в наказание за студенческие беспорядки университет временно закрыли, а Цай Юаньпэй в знак протеста подал в отставку. Между тем среди виднейших интеллектуалов, приглашенных на работу в 1917 году, было два особых человека – Чэнь Дусю, вскоре ставший первым Генеральным секретарем КПК, и Ли Дачжао, назначенный на должность заведующего университетской библиотекой. Чэнь Дусю был известен как писатель, мыслитель и издатель газеты под названием «Новая юность» – крупнейшего и самого популярного периодического издания в Китае в 1917 году, служившего рупором политических сил левого толка. Его пригласили в Бейду вместе с редакцией газеты и предложили должность декана филологического факультета. Таким образом, Чэнь Дусю стал одним из столпов Пекинского университета. Однако именно Ли Дачжао первым увлекся идеями марксизма и организовал кружок по изучению теории в университетской библиотеке, где одним из сотрудников числился тогда еще малоизвестный Мао Цзэдун. Стоит отметить, что вплоть до 1917 года, то есть до победы Октябрьской революции в России, о марксизме в Китае никто ничего не слышал – основным и практически единственным направлением революционного мышления оставался анархизм. В то время в среде прогрессивно мыслящих китайских граждан, не довольных текущим положением дел в стране, в ходу были фамилии Бакунина и Кропоткина – ни о Марксе, ни об Энгельсе никто из них даже не знал. Чэнь Дусю познакомился с Ли Дачжао уже в стенах Пекинского университета – а заодно и с его изысканиями в теории марксизма. В то время Китай пребывал в чудовищном идеологическом кризисе, причины которого крылись в глубоком разочаровании революцией 1911 года, приведшей в итоге к захвату центральной власти крайне реакционными силами. Люди думающие метались в поисках новой идеологии.

Цай Юаньпэй – ректор Пекинского университета, китайский государственный деятель, ученый, педагог, основатель и первый президент Академии Синика.

Перебрав все известные тогда варианты государственного устройства на Западе – американскую, французскую, японскую, германскую системы, – они их отбросили, понимая, что в крестьянской и полуфеодальной стране, каковой на тот момент являлся Китай, системы эти работать не будут. Именно тогда на первый план выступил марксизм, победивший империализм в России. Чэнь Дусю отдал Ли Дачжао целую секцию своей газеты для изложения теоретических положений марксизма широкой китайской общественности – это был настоящий идеологический прорыв из крошечной библиотеки, где заседал кружок из десяти человек, в огромный четырехсотмиллионный Китай.

В официальной китайской истории началом коммунистического движения принято считать «Движение 4 мая». По прошествии многих лет товарищ Мао Цзэдун скажет: «“Движение 4 мая” создало предпосылки для коммунистической революции в Китае». Первопричинами этого исторического сдвига послужило подписание в 1919 году мирного соглашения по итогам Первой мировой войны в пригороде Парижа – Версале, где страны-победители разделили планету по своему усмотрению. Тогда провинция Шаньдун, пребывавшая до войны под немецкой оккупацией, не вернулась в лоно Китая, а была передана Японии, отбившей эту территорию у немцев еще в самом начале Первой мировой войны.

Цай Юаньпэй со студентами Пекинского университета (Бейды)

Вступая в 1917 году в войну на стороне Антанты, Китай полагал, что таким образом сможет заслужить уважение союзников – однако последующие события показали, что ситуация развивалась с точностью до наоборот. На переговорах в Версале к китайской делегации уважения никто из союзников не проявил. Со страной обошлись самым унизительным образом, бесцеремонно отрезав кусок территории в пользу Японии. На тот момент, в 1919 году, центральное правительство в Пекине было продажным и бесполезным, а потому не могло отстаивать права государства на международной арене. Более того, люди эти с радостью прислуживали западным империалистам за счет китайского народа, цинично стараясь адресовать свои личные интересы – остаться у власти в Пекине как можно дольше и заручиться для этого иностранной поддержкой. Потому лишь только версальские новости достигли китайской столицы, последовал спонтанный взрыв народного негодования. Четвертого мая 1919 года в демонстрации на площади Тяньаньмэнь в самом центре Пекина приняли участие около 3 тысяч человек – почти все они были студентами, представителями 13 столичных учебных заведений, однако большинство участников пришли из Бейды. И вообще, именно Пекинский университет стал организатором этой масштабной акции протеста, постепенно переросшей в беспорядки и столкновения с полицией – но по сравнению с дальнейшим развитием событий в Китае этот день, отмеченный вспышками насилия, выглядел вполне миролюбивой демонстрацией. Никто серьезно не пострадал, об убитых или раненых не шло и речи. Некоторых студентов задержали, однако уже на следующий день за них вступилось руководство пекинских учебных заведений – и их немедля отпустили. Пламя всенародного негодования на следующий день разожгла газета «Новая юность», выходившая под патронажем декана филологического факультета из Бейды – Чэнь Дусю. Практически весь номер крупнейшего в Китае периодического издания был посвящен событиям в Пекине, описанным в революционных тонах. Со страниц газеты ведущие интеллектуалы страны обрушились с критикой на прогнивший режим иностранных империалистов, подведя своими размышлениями и доводами черту: так жить больше нельзя. Сотни региональных изданий в различных уголках Китая подхватили материал из «Новой юности» и донесли его до многомиллионного населения. Повсюду начались забастовки, демонстрации и различные акции протеста – от отказа платить налоги центральному правительству до бойкота японских товаров. Сотни тысяч людей вышли на улицы китайских городов и селений – и на сей раз это были не студенты. Спонтанные протесты сплотили все слои городского населения огромной страны, уставшей от безвластия и произвола. И хотя волна народного негодования утихла довольно быстро, главное событие в общественной жизни Китая уже свершилось: большое число китайских интеллектуалов в своем мышлении дали серьезный крен влево, что впоследствии и привело к победе как Гоминьдана, так и КПК.

Демонстранты в Китае сжигают японские товары в ходе протестов, начало которым положило «Движение 4 мая», 1919 год

Народ приветствует студентов Пекинского университета, арестованных на площади Тяньаньмэнь 4 мая 1919 года и выпущенных из заключения 7 мая

После событий 4 мая 1919 года Чэнь Дусю был изгнан из Пекинского университета и брошен в тюрьму за значительную роль, которую он сыграл в организации студенческих выступлений. Через три месяца его освободили, но в Пекине он оставаться не мог – Чэнь Дусю уехал в Шанхай, где продолжил занятия марксизмом и куда вскоре переместился центр коммунистического движения. Огромную поддержку молодому китайскому коммунизму в то время оказала Советская Россия. Однако тема эта в различные исторические периоды освещалась по-разному – в зависимости от текущих взаимоотношений между двумя государствами, СССР и КНР. Потому в этой книге мы постараемся как можно меньше прибегать к описанию процесса идеологических изысканий и все внимание уделить фактическим событиям, имевшим место в 20-х годах прошлого столетия – на заре рождения коммунизма в Китае.

Второго марта 1919 года в Москве большевиками был создан Третий интернационал – в противовес Второму интернационалу, предавшему, по мнению коммунистов, идеалы социалистической революции. Новое объединение получило название Коминтерна, так как было коммунистическим по своей сути, а целью имело распространение революции по всему миру. В начале 1920 года в Сибири, в городе Иркутске, советское правительство открыло «Дальневосточный комитет» – особое бюро Коминтерна, ведшее работу по созданию коммунистических партий на Дальнем Востоке – и в первую очередь в Китае, самой большой стране региона, где революция вот уже много лет захлебывалась в мрачных реалиях смутного времени. Весной 1920 года в Китай отправился первый представитель Коминтерна – Войтинский (Зархин) Григорий Наумович, взяв с собой жену и чемодан трудов Маркса, Ленина, Троцкого. Много лет спустя труды классиков марксизма-ленинизма, напечатанные по всему миру миллионными тиражами, будут вызывать у людей разве что улыбку, но весной 1920 года привезенный Войтинским в Китай чемодан книг представлял собой реальную угрозу существовавшему государственному строю и в буквальном смысле слова был на вес золота.

Первым делом Григорий Наумович встретился с местными товарищами – Ли Дачжао, Чэнь Дусю и другими, включая товарища Мао Цзэдуна, с которым был лично дружен до конца своей жизни в 1953 году. После этого представитель Коминтерна приступил к партийному строительству. Обосновавшись в Шанхае, Войтинский развернул напряженную марксистскую работу с немногими сторонниками коммунизма, имевшимися в городе, – наиболее плотно он общался с Чэнь Дусю. Сообща им предстояло проделать большую работу: перевести привезенные марксистские материалы на китайский язык, опубликовать их и затем распространить. Однако главная сложность заключалась в переводе советского марксизма-ленинизма на китайские рельсы – теоретические споры о том, как именно это сделать, продолжались впоследствии долгие годы. Много позже Мао Цзэдун все же сможет доказать остальному руководству партии, что в Китае следует опираться на многочисленных крестьян, а не на плохо развитый пролетариат. Войтинский, которому на тот момент едва исполнилось 27 лет, смог найти общий язык с одним из крупнейших интеллектуалов Китая, товарищем Чэнь Дусю, и передать последнему все свои знания о марксизме, о методах построения и организации коммунистической партии и способах вершить революцию. Между тем общение с китайскими товарищами, а также пребывание в самой гуще политических событий дали Войтинскому бесценные знания и опыт. Впоследствии он стал основателем советской синологии и Института востоковедения в Москве. В своей работе Григорий Наумович опирался на группу русских эмигрантов, придерживавшихся левых взглядов, которые еще с 1919 года получали от советского правительства целевую финансовую помощь на издание газеты «Шанхайская хроника». Именно эта газета и стала ячейкой Коминтерна в Китае – прикрытием для Войтинского и его товарищей, а также главным рупором коминтерновской пропаганды. Между тем роль Войтинского оказалась чрезвычайно важной по следующей причине. Чэнь Дусю, как главному мыслителю и идеологу еще только нарождающейся партии, предстояла невероятно сложная задача – создать такую политическую модель, которая оказалась бы актуальной и привлекательной для китайского общества того времени. В своих исследованиях, подобно многим революционерам и политикам, он искал успешные примеры построения общества в других государствах – и советская модель могла оказаться вполне подходящей для Китая. Однако в 1920 году советский опыт все еще не был доведен до финальной стадии даже в самой России, где бушевала Гражданская война, свирепствовали голод, холод, террор, а у народа отсутствовало понимание происходящих в стране глубинных политических изменений. Потому разгадать саму суть Советской России для китайских интеллектуалов не представлялось возможным, равно как не было уверенности в том, что этот незавершенный социальный эксперимент применим к китайской действительности. Тем более что скудные обрывки информации о положении дел в Советской России, нерегулярно доходившие до полуфеодального Китая, не складывались в четкую картину даже среди интеллектуальной элиты Китая. На заре XX века между Шанхаем и Москвой пролегало не только 7 тысяч километров тайги и степей, но зияла настоящая цивилизационная пропасть. Потому в 1920 году Григорий Войтинский со своим чемоданом книг о марксизме стал для Чэнь Дусю бесценным первоисточником знаний и проводником в практически недосягаемый, рождавшийся на глазах мир советской действительности. Уже после 1923 года в СССР из Китая хлынет на учебу поток партработников как левого, так и правого толка, но в 1920 году Войтинский стал уникальным учителем для Чэнь Дусю, не преминувшего воспользоваться этим шансом. Первый представитель Коминтерна в Китае товарищ Войтинский вернулся в СССР в 1921 году, но на смену ему прибыли сначала десятки, затем сотни и в конце концов тысячи советских специалистов – как экспертов в политических делах, так и военных советников. На пике оказания помощи китайским товарищам в борьбе с империалистами в стране работали и воевали почти 25 тысяч экспертов из СССР. Возглавлял эту своеобразную советскую армию в Китае один из самых профессиональных агентов Коминтерна, старый большевик (член партии с 1903 года) – Михаил Маркович Бородин (Грузенберг). Он прибыл в Китай в сентябре 1923 года и оставался в стране, пока самый последний коммунист не ушел в глубокое подполье, после чего Чан Кайши арестовал его и выслал в СССР. Михаил Бородин в разное время занимался коминтерновской деятельностью в США и Великобритании, стоял у истоков создания Латиноамериканского бюро Коминтерна, а также имел опыт общения с первыми лицами государств, ставших в те сложные годы на левый путь развития, как, например, Мексика и Турция. Прибыв в Китай, Бородин довольно быстро обрел большой авторитет у местных товарищей, а потому оказывал на политический ход событий в стране немалое влияние. Ему удалось стать личным другом Сунь Ятсена – они много общались, обсуждая и текущее положение дел, и стратегические вопросы развития страны. Этой дружбе во многом способствовало отсутствие языкового барьера, ведь оба великолепно говорили по-английски. Бородин почти 10 лет прожил в Америке. Между тем для китайских коммунистов ключевым вопросом, который предстояло решить не без помощи советских экспертов, стала стратегия развития партии. Каким следовало идти путем: строить партию самостоятельно или войти в союз с Гоминьданом? И если входить в союз, то на каких условиях? Для лучшего понимания возникшей перед китайскими коммунистами дилеммы стоит отметить, что на тот момент в рядах партии состояло не более 53 человек – представителей 7 различных кружков. Можно, конечно, назвать всех этих людей коммунистами, однако многие из них с большим трудом представляли себе суть изучаемого политического мировоззрения. Лишним тому доказательством может служить тот факт, что за последующие два года больше половины делегатов Первого съезда КПК, которых насчитывалось 13 человек, вышли из партии и изменили свои взгляды. Судьба же рядовых членов кружков вообще неизвестна. Первого Генерального секретаря КПК и ее главного на то время идеолога – товарища Чэнь Дусю – исключили из рядов партии в 1927 году за троцкистские взгляды. К концу 1922 года в КПК насчитывалось чуть больше 300 членов, в 1925 году – 1500. Для сравнения: в рядах Гоминьдана в 1923 году состояло больше 50 тысяч человек, а по мере укрепления военного и политического положения партии количество ее членов стало увеличиваться в геометрической прогрессии. Перед Троцким и Сталиным в 1922–1925 годах стояла дилемма: как поступить? После смерти Сунь Ятсена в 1925 году вопрос этот значительно осложнился. Строить независимую коммунистическую партию в Китае на фоне все возраставшего авторитета Гоминьдана, олицетворявшего в глазах китайского народа саму революцию, не представлялось возможным. Отказаться от создания коммунистической партии и полностью положиться на мелкобуржуазный Гоминьдан в деле борьбы с империализмом с идеологической точки зрения было утопией. К тому моменту Гоминьдан обрел масштаб, но представлял собой партию для всех – для богатых и бедных, для рабочих и буржуа, для левых и правых, – своего рода идеологический бардак. Наиболее скудно в Гоминьдане было представлено лишь крестьянское сословие, составлявшее на тот момент 80 процентов населения страны. Деревня принимала крайне ограниченное участие в политических процессах – люди все еще ориентировались на феодальные порядки, а единственной их заботой было не умереть с голода, поскольку подавляющее большинство прозябали в нищете. Политические процессы вершились исключительно в городах, в то время как деревня могла даже не знать о начале Первой мировой войны, к примеру. Таким образом, Гоминьдан представлял собой партию городских жителей, значительная часть которых относилась как к крупной, так и к мелкой буржуазии, – к тому же партию, сильно страдавшую от внутренних раздоров между правым и левым ее крылом.

Чэнь Дусю – один из основателей Коммунистической партии Китая и первый ее Генеральный секретарь

Соломоново решение, принятое Москвой по проблеме построения коммунизма в Китае, выглядело следующим образом. Попытаться взять контроль над Гоминьданом, укрепив его левое крыло и одновременно разгромив крыло правое. Коммунистическую партию Китая решили при этом использовать в качестве инструмента для достижения поставленной цели. В августе 1922 года представитель Коминтерна товарищ Маринг созвал специальный Пленум КПК, на котором выдвинул предложение влиться в ряды Гоминьдана, чтобы вести работу внутри, а не бороться за симпатии народных масс против Гоминьдана, ослабляя таким образом общий революционный фронт. Делегаты Пленума, чьи мнения резко разделились, открыли горячую дискуссию по данному вопросу, однако товарищ Маринг убедил руководство КПК в правильности избранного пути, апеллируя к авторитету Коминтерна. Главная сложность заключалась в получении согласия Гоминьдана на объединение партий – и разрешить ее предстояло товарищу Бородину. Необычное политическое предложение руководство Гоминьдана встретило бурными дебатами – таким же, как и на Пленуме КПК. Правое крыло категорически возражало против выдвинутой инициативы, видя в коммунистах угрозу своему существованию, в то время как левое крыло больших возражений не высказывало, полагая, что общая цель – победа над иностранными империалистами, китайскими милитаристами и капиталистами – оправдывает риски.

Ли Дачжао (крайний слева) и первый представитель Коминтерна в Китае Григорий Войтинский (в центре), 1920 год

Решающую роль сыграла позиция лидера партии – Сунь Ятсена, ответившего согласием на предложение Бородина. Однако и по сей день среди западных историков продолжаются споры касательно размышлений Сунь Ятсена о возможности построения коммунизма в Китае. Многие из исследователей этого вопроса под весом американской идеологии под названием «Как мы потеряли Китай в 1949 году» пишут, что Сунь Ятсен относился к коммунистам крайне отрицательно и сотрудничал с ними исключительно в силу безвыходности сложившегося тогда положения. В этой книге мы не будем оспаривать такую гипотезу, однако приведем некоторые факты в противовес. Сун Цинлин – жена и, пожалуй, самый верный соратник Сунь Ятсена – после смерти «Отца нации» стала одним из лидеров левого крыла Гоминьдана, и даже после 1949 года не только осталась в КНР, но и занимала высокие должности в правительстве. Многие годы Сун Цинлин была заместителем председателя КНР, а незадолго до смерти ей присвоили необычное звание Почетного председателя КНР – и это при том, что почти всю жизнь она не являлась членом КПК. Историческим фактом является также статья Сунь Ятсена, напечатанная в американской газете «Нью-Йорк таймс» (New York Times), на тему грабительского отношения «демократических» стран Запада к его родине и поддержки этими странами реакционного режима китайских милитаристов ради обретения материальных выгод. При этом он указывает, что единственной страной, протянувшей руку помощи молодой китайской революции, оказался СССР. Своим политическим наследником и правой рукой в партийной иерархии Сунь Ятсен избрал Ван Цзинвэя, возглавлявшего именно левое, а не правое крыло Гоминьдана. Все эти бесспорные исторические факты можно перечислять еще долго, но вывод однозначен: до момента смерти Сунь Ятсена в 1925 году левое крыло Гоминьдана обладало большим авторитетом и силой, чем правое. Шансы перевода всей партии на левые рельсы были довольно велики, а потому избранная Коминтерном стратегия оказалась верной. В 1923 году стратегия эта была реализована на практике посредством создания так называемого «Первого объединенного фронта» – официального союза Гоминьдана и КПК. Коммунисты принимались в ряды Гоминьдана, сохраняя за собой право быть членами КПК. Иными словами, в кармане они носили два партбилета. Коммунистам также предоставили возможность занять ряд ответственных должностей в руководстве Гоминьдана, а позднее – в командовании Народно-революционной армии. Однако в первые годы существования «Объединенного фронта» многие члены Гоминьдана не воспринимали коммунистов всерьез – слишком малочисленной и незначительной, с их точки зрения, являлась эта политическая сила. Кучкой юных студентов и идеалистов, решивших освоить советскую материальную помощь, были коммунисты в глазах своих соратников, однако со временем отношение к ним изменилось. Тем временем внутри Гоминьдана начали происходить серьезные трансформации. Партия Сунь Ятсена отличалась не только идеологическим разнообразием, но и полным отсутствием партийной структуры и дисциплины: под широким революционным зонтиком Гоминьдана, лишенным фундамента в виде твердой идеологии, записанной в некий основополагающий партийный документ, творился беспорядок. Таким образом, ситуация в Гоминьдане отражала общее положение дел в Китае, поделенном на зоны влияния разрозненными группировками. Однако с появлением и при непосредственном участии Бородина Сунь Ятсен занялся активным партийным строительством по советским лекалам. Повсюду стали создаваться первичные партийные организации. В январе 1924 года состоялся первый всекитайский съезд Гоминьдана, куда прибыли делегаты, избранные уже начавшими работу первичными партийными организациями на местах. На съезде был избран Центральный комитет партии, ставший высшим органом власти. Бородин написал для Гоминьдана важнейший документ – Конституцию. Начал функционировать институт политработников, где готовили пропагандистов для работы с населением. В военной академии Вампу – кузнице армейских кадров – был создан политотдел, готовивший для армии комиссаров. Вплоть до самого момента смерти Сунь Ятсена в марте 1925 года отношения между Гоминьданом и КПК оставались исключительно продуктивными и благожелательными и основывались они на достижении единой цели – победы над общим врагом в лице милитаристов и империалистов. В значительной степени удалось добиться сближения идеологических позиций двух партий – «Три народных принципа» доктора Сунь Ятсена коммунисты в некоторой степени адаптировали для своих целей. Национализм, народовластие, народное благосостояние теперь интерпретировались как борьба с иностранными империалистами (национализм), построение демократического общества (народовластие) и построение социализма (народное благосостояние). Камнем преткновения между коммунистами и Гоминьданом оставался вопрос экономического развития страны, однако после решения Ленина ввести в СССР новую экономическую политику (НЭП) разногласия эти значительно поубавились. Казалось, что политическое развитие Китая после создания «Первого объединенного фронта» в 1923 году неуклонно шло вперед – к победе прогрессивных сил над силами реакции. Революционная власть на юге страны крепла и готовилась нанести решительный удар. В то же время бэйянские милитаристы на севере с каждым днем слабели, все глубже увязая в непрерывных междоусобных конфликтах. Чаша народных весов неизменно клонилась в сторону революции – китайское общество готовилось сбросить кабальное ярмо феодальных пережитков и приветствовать новую власть, стоило только последней подойти к стенам городов или появиться на окраинах деревень. Все рухнуло в один день – день смерти Сунь Ятсена. Внутри Гоминьдана началось сложнейшее идеологическое, политическое и бюрократическое противостояние. Сотням людей из числа партийного руководства пришлось делать основополагающий выбор – чью сторону занять в начавшейся борьбе. Выбор этот, который позднее придется делать и коммунистам, зачастую определял, останется ли человек жить или падет жертвой политических репрессий. В эти смутные и непростые времена многие предпочли изменить свои взгляды, убеждения и даже мировоззрение – иногда ради спасения жизни, но чаще из желания оказаться в лагере победителей, оставшись таким образом в политическом строю. Первый год после смерти Сунь Ятсена политические нравы в Гоминьдане были демократическими: никого не преследовали за взгляды и убеждения, а речи об убийстве политических оппонентов воспринимались не иначе как дикость. Однако постепенно накал страстей увеличивался, пока политическое общество не созрело для проведения широкомасштабной чистки.

Шанхайская беднота греет руки и ноги на специально придуманных для этого маленьких угольных печках, 1922

Политический раскол в рядах Гоминьдана начал углубляться, лишь только Народно-революционная армия отправилась в Северный поход. Наступление революционных войск шло невероятно успешно, и народные массы восторженно встречали своих освободителей. Однако в военных успехах армии Чан Кайши усматривал и стремительно возраставшую угрозу, исходившую изнутри – от коммунистов, которые меньше чем за год, с лета 1926-го по весну 1927-го, смогли увеличить свою численность и влияние самым невероятным образом. Из крошечной партии на краю китайского политического спектра КПК к весне 1927 года превратилась в мощнейшую силу численностью почти в 60 тысяч человек. Но даже эта впечатляющая цифра не совсем точно отражала реальное положение идеологических сил в рядах революции. Среди солдат и офицеров Народно-революционной армии было много беспартийных, которые все больше склонялись к коммунистической идеологии, готовясь со временем вступить в партию. Схожие процессы наблюдались и на освобожденных территориях, где подавляющее большинство измученного и доведенного до крайней бедности населения воспринимали коммунистические идеи с большей готовностью, нежели довольно размытую идеологию Гоминьдана. Важную роль в популяризации коммунизма сыграла умелая организационная работа Коминтерна в лице многих тысяч советников из СССР, находившихся тогда на острие наступления – в самой гуще как военных, так и политических событий. Неустанную работу вел также политотдел военной академии Вампу под руководством Чжоу Эньлая, где основательно готовили сотни комиссаров, несших в массы революционные идеи преимущественно коммунистического толка. Само участие Коминтерна и СССР в непосредственных событиях оказывало значительное влияние на их ход: стоит только сказать, что практически все оружие в руках бойцов Народно-революционной армии поступало из Советского Союза. В сознании китайских народных масс прочно укрепился образ врага – иностранного империалиста, будь то американцы, англичане или японцы, – и надежных союзников – СССР и Коминтерна, ратовавших год за коммунистические идеалы. Потому военный успех революционной армии предрекал Чан Кайши столь же стремительно близившуюся политическую смерть. При неизменном положении дел левое крыло Гоминьдана в союзе с коммунистами и под руководством Коминтерна с легкостью могло бы разделаться с правым крылом и непосредственно с генералом Чан Кайши. Момент этот мог настать сразу же после взятия войсками НРА Шанхая – крупнейшего и важнейшего города Китая, ставшего опорным пунктом коммунистов в стране. В этом случае баланс правых и левых сил в революционном лагере изменился бы окончательно и бесповоротно в пользу последних, и политическое забвение Чан Кайши было бы лишь вопросом времени. Потому в конце марта – начале апреля 1927 года вопрос заключался лишь в том, кто нанесет первый удар. Нанес его Чан Кайши, однако избранный генералом способ борьбы с политическими оппонентами на тот момент никому даже в голову прийти не мог.

Улица Шанхая в иностранном районе, 1910 год

В истории современного Китая Шанхай занимает особое место. К двадцатым годам прошлого века город стал настолько декадентским, что оставил позади в плане роскоши и излишеств самого дикого свойства такие известные центры западной цивилизации, как Берлин времен Веймарской республики и Чикаго времен Аль Капоне. Каждый двенадцатый дом в Шанхае был борделем, а количество продаваемого на улицах опиума превышало показатели в целом по Европе, при этом чикагская мафия казалась жалкой кучкой молодых уголовников в сравнении с преступным миром Шанхая. Объяснить это можно тем, что львиная доля огромного богатства, что империалисты выкачивали из Китая, проходила именно через этот портовый город, оставляя повсюду грязно-жирные следы. Десятки тысяч американцев, англичан, французов, японцев проживали в Шанхае, купаясь в сказочной роскоши, подобно падишахам из сказок «Тысяча и одной ночи», когда всего в паре километров от них за крепким забором, в условиях ужасной нищеты влачили свое существование миллионы китайцев. И не было в мире места в тот исторический период, где бы ослепительная роскошь и столь же удручающая бедность так тесно соприкасались и соседствовали друг с другом. Богатые районы города, населенные преимущественно иностранцами, не уступали в роскоши ни Лондону, ни Парижу. Китайская же часть Шанхая мало чем отличалась от иных регионов страны – разве что в худшую сторону, потому как в город в поисках лучшей жизни постоянно съезжались беднейшие крестьяне, селившиеся в трущобах на окраинах, окружавших Шанхай кольцом отчаяния и горя. Многочисленные фабрики и заводы принадлежали преимущественно иностранцам – и эксплуатация человеческого труда по своей жестокости и бесчеловечности на тот момент не знала аналогов. Даже дети 8–9 лет от роду трудились на этих заводах по двенадцать часов, получая взамен только еду, – при этом тринадцатилетние уже считались полноценными работниками, с которых и спрашивали соответственно. Помимо ужасного имущественного расслоения в городе процветало расовое неравенство самого отвратительного толка: китайцы, составлявшие 95 процентов городского населения, не имели на своей земле абсолютно никаких прав. Вывески «Собакам и китайцам вход воспрещен» висели на стенах общественных заведений и ресторанов. В то время Шанхай считался одним из крупнейших городов мира – его называли «Парижем Востока», – и делился он на две части: восточную, где проживало почти 3 миллиона китайцев, и западную, где обосновались 50 тысяч граждан иностранных государств. По площади обе эти части были приблизительно равны – и уже этот факт позволяет получить представление об уровне жизни в каждой из них. Западная, иностранная, половина города в свою очередь делилась на Международный сеттльмент с англо-американским населением и Французскую концессию, занятую, как следует из названия, преимущественно французами. В действительности и тут, и там проживало множество других граждан. Самыми многочисленными были две иностранные общины – русские белогвардейцы и японцы. Однако первую скрипку в управлении Шанхаем играли все же английские, американские и французские дипломаты, работавшие в местных консулатах, потому как им подчинялись дислоцированные в городе иностранные войска, а у берегов маячил военно-морской флот. Высшим органом власти в западном Шанхае являлся Муниципальный совет, куда входил ряд иностранных дипломатов и чиновников. По закону обе части города были китайской территорией, однако на практике кварталами, где проживали иностранцы, заправлял Муниципальный совет, в ведении которого имелась своя полиция: во Французской концессии это были преимущественно вьетнамцы, а в англо-американском поселении – индусы-сикхи. Электричество, водоснабжение и транспорт в западной части также были абсолютно автономными системами. Таким образом, иностранный Шанхай представлял собой в то время некий остров западной цивилизации в китайском океане тотальной нищеты в период ужасного военно-политического шторма. Кроме иностранцев в городе также проживала часть крупной китайской буржуазии, слетевшейся в поисках прибылей и стиля жизни, которому могли бы позавидовать даже богачи из Европы. Иными словами, Шанхай представлял собой в середине 20-х годов прошлого века один из самых сложных и ужасных приютов абсолютно дикого капитализма, готового на все ради защиты своих устоев и нравов. Одновременно со столь ярко выраженным капиталистическим характером Шанхай скрывал не менее мощное левое движение. Причин тому имелось несколько: во-первых, нещадная эксплуатация рабочих на местных фабриках и заводах, построенных в регионе в избытке; во-вторых, скопление интеллектуалов, часть которых обратилась к левым идеям; в-треть-их, коммунизм в частности и левое движение в общем рождались в самых крупных центрах капиталистической цивилизации. Карл Маркс и Фридрих Энгельс работали в Лондоне – подобно огромному числу других революционеров, включая Герцена, Кропоткина, Ленина и Троцкого. Именно в Лондоне состоялся важнейший Второй съезд РСДРП в 1902 году. Для Восточной Азии таким «Лондоном» стал Шанхай. В 1922 году совместными усилиями Гоминьдана и КПК в городе был открыт университет – самое левое учебное заведение в стране, по сравнению с которым либеральная Бейда казалась институтом благородных девиц. С первых же дней работы Шанды, как прозвали Шанхайский университет в народе, главные преподавательские должности заняли коммунисты или интеллектуалы левого и крайне левого толка. В 1925 году в городе произошли серьезные волнения и беспорядки, вылившиеся на улицы в виде революционного «Движения 30 мая», организованного преимущественно студентами и рабочими. Значительную роль в событиях тех дней, по образцу «Движения 4 мая» в Пекине, сыграл местный университет – кузница левых сил. Еще в начале 1925 года на японских хлопковых фабриках возникло серьезное противостояние между рабочими и владельцами, порожденное ужасными условиями труда и крайне низкой заработной платой. Эскалация конфликта происходила постепенно: вначале китайские рабочие напали на группу японских сотрудников-надсмотрщиков, одного из которых убили в ходе завязавшейся драки. В качестве ответной меры японцы вооружили своих соглядатаев, и вскоре произошел следующий инцидент: один из надсмотрщиков застрелил китайского рабочего. С этого момента события стали разворачиваться с молниеносной быстротой. Во время похорон погибшего рабочего группа студентов-демонстрантов зашла с флагами и транспарантами на территорию Международного сеттльмента, где их сразу же арестовала муниципальная полиция. Суд над задержанными должен был состояться в здании, расположенном в самом центре западного Шанхая, на Нанкинской улице – роскошной и центральной улице буржуазного Шанхая. Утром 30 мая перед судом собралась толпа разъяренных студентов, и ситуация очень быстро вышла из-под контроля. Муниципальная полиция арестовала 15 наиболее активных участников акции протеста и доставила их в близлежащий полицейский участок, обвинив в организации беспорядков. Слухи о вопиющем произволе властей мгновенно распространились в революционной среде – и к трем часам дня перед участком стояла разбушевавшаяся толпа. Между тем в самом здании находилось не более трех десятков полицейских – в основном сикхи и китайцы – под командованием английского офицера, сделавшего предупредительный выстрел в попытке остановить толпу. Его действия привели к тому, что в возникшей суматохе перепуганные полицейские открыли огонь по демонстрантам, убив четверых и ранив десятки людей. На следующий день Шанхай вспыхнул как спичка: в Шанде объявили тотальную мобилизацию; на стенах зданий, на столбах, на витринах магазинов и даже на автобусах появились листовки; начались забастовки. Повсюду раздавались призывы бойкотировать иностранные товары и покупать только то, что произведено Китае. Первого июня Муниципальный совет объявил в западной части города военное положение, мобилизовал добровольческую милицию и потребовал от иностранных держав срочно прислать на помощь регулярные войска. После событий 30 мая волнения в Шанхае продолжались еще не один месяц. Ненависть к иностранным империалистам в очередной раз нашла выход на китайской земле, усилив напряжение между сторонами конфликта до небывалого ранее предела.

Такой была обстановка в Шанхае ранней весной 1927 года, когда части Народно-революционной армии, громя милитаристов, подходили к центру страны. В то время город контролировали три основные военизированные группировки: чжилийские милитаристы, уголовники и коммунисты. Однако с приближением Народно-революционной армии моральный дух, а с ним и боеспособность подразделений чжилийских милитаристов рассеялись быстрее утреннего тумана. В результате силам Гоминьдана и КПК удалось поднять восстание в Шанхае и с легкостью взять власть в свои руки всего за два дня 21–22 марта. Возглавили мятеж коммунисты – товарищи Чэнь Дусю и Чжоу Эньлай. Таким образом и общий контроль над крупнейшим и важнейшим городом в Китае перешел именно к коммунистам, что до предела обостряло многолетнюю борьбу за власть в огромном государстве. Более того, окончательная победа левых в Китае при поддержке Коминтерна и Советского Союза означала начало победного шествия коммунизма чуть ли не по всей Азии, где многие страны вели борьбу за независимость от ига иностранного империализма под знаменами левых сил. Понимали важность сложившегося положения и те, кто в случае победы китайских коммунистов мог лишиться всего – и собственности, и даже жизни. Иностранные империалисты, китайская буржуазия и мафиозные структуры, зорко следившие за развитием событий в стране, объединили усилия в борьбе против общего и крайне опасного врага. Генерал Чан Кайши, которого большинство историков обвиняют в организации Шанхайской резни, в действительности лишь вошел в сговор с вышеупомянутыми силами и обеспечил им прикрытие. Убивали же коммунистов главным образом шанхайские уголовники.

Шанхай в начале XX века

Чан Кайши не смог бы использовать вверенные ему войска Народно-революционной армии для проведения столь широкомасштабной и жестокой акции, ведь многие бойцы придерживались левых взглядов, иные были коммунистами. Они не стали бы истреблять своих товарищей и союзников по общей борьбе, а узнав о готовящейся резне, предупредили бы коммунистов, сведя на нет эффект неожиданности – основополагающий компонент успеха жестокой расправы. Однако уже на следующий день, когда грязная работа была завершена и новая политическая реальность стала необратимой, Чан Кайши «объяснил» членам Гоминьдана и всему китайскому народу, что от врагов партии следует безжалостно избавляться, – и тогда многие предпочли сменить мировоззрение и политические ориентиры, но остаться в живых. Всего лишь за сутки китайское общество дало сильный крен вправо и Чан Кайши взял в свои руки бразды правления огромной страной. С военной же точки зрения проведение столь сложной карательной операции требовало тщательной подготовки и отличного знания местности, а потому успешно реализовать план могли только люди, практически владевшие Шанхаем, – мафиозные структуры и Муниципальный совет Западного Шанхая, предоставивший бандам автоматическое оружие, грузовики и возможность быстро и беспрепятственно передвигаться по всей территории города. В те дни силы реакции сплотили свои ряды, как никогда раньше и никогда после в истории Китая. Политический оппортунист Чан Кайши, подобно своему предшественнику Юань Шикаю, воспользовался сложившимся положением и помощью реакционеров, чтобы взойти на диктаторский трон.

Голландский контингент в Шанхае, среди прочих иностранных войск принимавший участие в подавлении волнений в 1925 году

Между тем ночь с 11 на 12 апреля вписана кровавыми буквами в историю Китая. После тщательной подготовки шанхайские гангстеры устроили на улицах города ужасную резню. Для успешной реализации плана Чан Кайши снабдил бандитов военной формой солдат Народно-революционной армии, что значительно облегчило им задачу по снятию часовых на всех объектах, где располагались коммунисты. После чего в партийных штабах и казармах Красной гвардии началась бойня – людей хватали прямо в зданиях и на улицах, жесточайшим образом расправляясь с ними на глазах перепуганных обывателей. Казни вершили уже утром, когда мирно спавший город наполнился звуками выстрелов и криками обреченных на смерть коммунистов. Слово «резня» в отношении событий 12 апреля отнюдь не случайно: намеренная жестокость была необходима для устрашения населения и достижения коренного перелома в политической обстановке в городе. События того дня и последующих месяцев получили в китайской истории название «белый террор» – по ассоциации с «белыми террорами» в Венгрии, Болгарии, России и других странах. Тогда название это применяли в отношении выступления сил реакции против левых сил. Операция по устрашению Шанхая продолжалась всего двое суток. На следующий день после кровавых событий 12 апреля вся левая либеральная общественность города – студенты Шанды, рабочие и члены профсоюзов – вышла на масштабную стотысячную демонстрацию, которая направилась к штабу 2-й дивизии армии Гоминьдана. Люди выражали уверенность, что случившееся накануне было ужасным недоразумением, политической провокацией, в которой принимали участие лишь городские банды. На тот момент никто не мог и предположить, что силы Гоминьдана могут хладнокровно убивать своих соратников по «Объединенному революционному фронту». Ситуация окончательно прояснилась, когда демонстранты приблизились к штабу 2-й дивизии: солдаты без колебания открыли огонь по безоружной толпе. Более ста человек лишились жизней, сотни получили ранения. С этого момента террор усилился – к нему приобщились солдаты Народно-революционной армии, получившие приказ очистить партию от контрреволюционеров, то есть коммунистов. В сознании народа в те дни произошел коренной перелом – убеждения стремительно уступали место страху за собственную жизнь и жизни родных и близких. И все же на протяжении нескольких дней самые стойкие боролись со своей совестью, однако на исходе недели страх и ужас поглотили Китай, не знавший подобной жестокости даже во времена правления бэйянских милитаристов. На фоне царившего в стране хаоса примечательной является невероятная история спасения одного из лидеров Коммунистической партии, а впоследствии второго человека в КНР, с которым вел переговоры президент США Ричард Никсон. Речь идет о товарище Чжоу Эньлае. Его схватили в самый первый день террора, 12 апреля, и передали одному из подразделений Народно-революционной армии для организации расстрела арестованного. Но командир части, в свое время окончивший академию Вампу, узнал бывшего наставника и руководителя – тогда товарищ Чжоу Эньлай был заместителем начальника академии по политической части. Напомним, что руководил академией генерал Чан Кайши. Простому офицеру оказалось непросто разобраться в хитросплетениях политических интриг, и он на свой страх и риск отпустил Чжоу Эньлая, сохранив таким образом жизнь будущему премьеру КНР. В дни кровавых репрессий в Шанхае также находился товарищ Мао Цзэдун, чудом избежавший смерти и ушедший из города в горы с небольшой группой соратников. Кровавые события 12 апреля в Шанхае положили начало охоте на коммунистов по всей территории Китая, занятой войсками Гоминьдана. И даже в Пекине, где все еще заправляли бэйянские милитаристы, не имевшие, казалось, отношения к описанным выше событиям, в отношении коммунистов начались чистки. Одного из основателей КПК, Ли Дачжао, схватили в помещении советского посольства, где он прятался вместе с группой коммунистов от возможных репрессий, – всех их расстреляли. Силы реакции набросились на левых сообща, чтобы покончить раз и навсегда с «красной заразой» в Китае. Одновременно с коммунистами гонениям и чисткам подверглись многие политики левого толка. Реакционеры не утруждали себя необходимостью разбираться в тонкостях идеологических различий между ними – все «красные» олицетворяли смертельную угрозу. Подсчитать количество жертв «белого террора» в Китае и по сей день не представляется возможным, но речь идет о сотнях тысяч убитых и пропавших без вести людей. Левое крыло Гоминьдана прекратило свое существование буквально за несколько дней – кто-то стремился сохранить должность, иные испугались за свою жизнь. А ведь в марте 1927 года руководство левого крыла Гоминьдана обвиняло Чан Кайши в попытках установить диктат по образу и подобию Юань Шикая, но им и в голову не могло прийти, на какие зверства готов их однопартиец ради обретения абсолютной власти. Однако стоит учесть, что во времена Юань Шикая Китай не был готов к кровавой бойне, но тяготы и лишения последующих пятнадцати лет ожесточили сердца людей, подготовив почву для террора.

В Москве шанхайские события 12 апреля 1927 года вызвали шоковую реакцию: Чан Кайши переиграл советское руководство, нанеся ему удар в спину. В первую очередь вопрос заключался не в коварстве уже бывшего товарища Чан Кайши, а в жестокости избранных им методов борьбы. Даже самые ужасные эпизоды периода Гражданской войны в России – например, резня белогвардейцев в Крыму в конце 1920 года – ни по масштабу, ни по уровню подготовки не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось в Китае. Более того, действия обеих сторон в ходе Гражданской войны можно было объяснить непримиримой классовой враждой, в то время как в Китае вершилось вероломное предательство – этот путь Советскому Союзу еще только предстояло пройти через 10 лет, но в 1927 году массовый террор в партийных рядах и печальная судьба коммунистов стали для советского руководства чем-то абсолютно непостижимым. Большевики устраивали, конечно, партийные чистки в борьбе с меньшевиками, но никто не расстреливал политических оппонентов сотнями тысяч – в те годы их почти не трогали. Примером тому может служить судьба лидера меньшевиков Мартова (в прошлом лучшего друга Ленина), которого просто выслали из СССР осенью 1920 года – на лечение за границу, чтобы не мутил своими измышлениями партийную линию. После Шанхайской резни советское руководство немедленно разорвало отношения с Гоминьданом и отозвало своих советников – к слову, никого из них Чан Кайши не тронул, их всех отпустили домой без единого эксцесса. Вероятной причиной тому было его нежелание вступать в конфликт с СССР, все еще имевшим мощные рычаги влияния на события в Китае. Чан Кайши мог также опасаться за судьбу своего сына, посланного на учебу в Москву в 1925 году и невольно оказавшегося заложником в разгар политической борьбы в Китае в 1927 году. Как бы то ни было, тысячи советских специалистов и некоторое количество иностранных сотрудников Коминтерна, долгие годы шествовавших в авангарде китайской революции и внесших немалый вклад в становление современного Китая, вынуждены были покинуть страну. К концу 1927 года Коммунистическая партия Китая практически прекратила свое существование. В крупных городах остались крошечные партийные ячейки, функционировавшие в глубоком подполье в условиях строжайшей секретности. Далеко и высоко в горах затаились небольшие партизанские отряды, одним из которых командовал товарищ Мао Цзэдун. И все же это был не конец, а начало – начало трудной и долгой борьбы за расцвет коммунизма в стране.

Глава 6

Нанкинское десятилетие. (1928–1937)

После победы Синьхайской революции в 1911 году и рождения Китайской республики правительство Гоминьдана, созданное в конце 1928 года в Нанкине, казалось многообещающим и наиболее стабильным: практически все его члены являлись патриотами, многие получили образование за рубежом. В сравнении с прежними правителями эти молодые, либерально настроенные технократы ничем не уступали своим коллегам из развитых стран Европы. С наследием феодализма и милитаризма было покончено: быстрыми темпами разворачивалась модернизация на западный манер – новые магазины, рестораны, театры и кинотеатры открывались практически ежедневно в различных городах по всей территории Китая. Строились новые школы, университеты и больницы. В течение последующих девяти лет, вплоть до начала войны с Японией, количество студентов увеличилось почти в двадцать раз. Стремительными темпами шло развитие здравоохранения, долгое время пребывавшего в стагнации на средневековом уровне. Новое правительство открывало один исследовательский институт за другим, оснащая их самым современным оборудованием и привлекая на работу ученых из-за рубежа. Только что созданная Академия наук не успевала докладывать о своих новых подразделениях. Впервые в истории Китая структура центрального аппарата власти пополнилась такими крайне важными единицами, как Министерство здравоохранения, Министерство образования, Министерство сельского хозяйства, Центральный банк, Таможенная служба и другими. Таким образом, правительство Гоминьдана полностью модернизировало саму систему государственного управления, подведя ее под европейские стандарты. Повышенное внимание уделялось и созданию современной инфраструктуры – строились железные дороги, современные автомагистрали, телеграф и телефонные сети. Была проведена финансовая реформа, покончившая с неразберихой на денежном рынке, где долгие годы в ходу оставались десятки различных видов денежных единиц. Казалось, успех в деле модернизации и последующей демократизации Китая был неизбежным, однако плавный ход реформ нарушила война с Японией, внесшая новые коррективы в историческое развитие страны. Не случись той войны, гоминьдановский Китай с большой долей вероятности таким бы и остался, а коммунистам никогда б не удалось прийти к власти. Однако реальность такова, что все вышеупомянутые достижения представляли собой лишь тонкую оболочку, в то время как в недрах огромной страны происходили изменения не столь позитивного характера.

Режим Гоминьдана, установленный в Китае в конце 1928 года, по сути своей был совершенно уникальным, ни с чем не сравнимым явлением в тот исторический период. С одной стороны, правительство Чан Кайши являлось капиталистическим, но с другой – имело множество коммунистических черт. Сказывалось многолетнее влияние Советского Союза, помогавшего строить структуру управления революционным движением, а впоследствии – государством, где победила революция. Чан Кайши воспользовался наследием Москвы, чтобы достичь своих целей в построении партийного государства, ставшего наиболее удобной формой правления в то тяжелое для страны время. Структура же самой партии была разработана при помощи партработников из СССР еще в январе 1924 года – на Первом съезде Гоминьдана, когда Центральный исполнительный комитет (ЦИК) стал главным органом власти в стране. Именно ЦИК решал все вопросы – от организационных до кадровых – сначала в партии, затем в революции, а впоследствии и в государстве. Назначения Нанкинского правительства проходили через ЦИК – и зачастую это были члены Гоминьдана. В правительстве имелся целый ряд сугубо партийных министерств: например, информации (фактически пропаганды), социальных вопросов, иностранных дел. Официально эти структуры подчинялись правительству, однако на деле руководил ими ЦИК Гоминьдана, а сотрудники набирались исключительно из числа членов партии, которые зорко следили за исполнением партийной линии. На определенном этапе Гоминьдан и Нанкинское правительство оказались практически неотделимы друг от друга – и управлять Китаем стал довольно странный партийно-государственный аппарат, не имевший собственной твердой идеологии, кроме жгучего желания пребывать во власти. Когда в 1924 году советники из СССР помогали заложить фундамент партии, то привнесли ряд аспектов, от которых Чан Кайши и его клика мгновенно избавились после прихода к власти: было распущено огромное количество первичных партийных организаций самого разного толка – союзы рабочих, крестьян, молодежные союзы, ремесленные, женские объединения. А ведь эти партийные единицы сыграли важную роль в деле мобилизации многомиллионного населения страны на борьбу с врагом во время Северного похода, однако впоследствии они стали представлять серьезную угрозу для правительства Чан Кайши, которому категорически претили любые проявления народного недовольства – будь то демонстрации, митинги или несанкционированные собрания. Мощное студенческое движение, внесшее немалый вклад в дело революции, оказалось практически полностью под запретом – в пекинской Бейде прошли массовые чистки, а шанхайскую Шанду вообще закрыли. Досталось даже буржуазии, в смутные годы процветавшей в отсутствие всякого контроля и в свое время оказавшей немалую поддержку Чан Кайши в борьбе с коммунистами. Центральное правительство Гоминьдана ввело множество налогов и ограничений, стараясь как можно быстрее наполнить государственную казну, а вместе с ней и карманы новой бюрократии. Таким образом, на вершине социальной пирамиды коммерсантов сменили чиновники, которые стали богаче и влиятельнее некогда всемогущего коммерческого класса. После окончательной победы революции в Китае возник новый правящий класс – гоминьдановский партийно-правительственный аппарат. И как уже не раз случалось в истории человечества, революцию украли оппортунисты. Лишним тому подтверждением служит эволюция партии после победы над милитаристами и расправы с политическими оппонентами. К концу 1929 года в рядах Гоминьдана насчитывалось всего 550 тысяч человек, из которых 280 тысяч служили в армии, остальные же занимали разные посты в государственных органах. Из чего следует, что членство в Гоминьдане стало прерогативой тех, кто принадлежал к репрессивно-бюрократическому правительственному аппарату под руководством генералиссимуса Чан Кайши. В середине 1928 года – на пике народного революционного порыва – в рядах Гоминьдана состоял почти 1 миллион человек, причем абсолютное большинство шли в партию по зову сердца, не преследуя корыстных целей. Самым ярким примером девальвации ценностей служат шанхайские уголовники, убивавшие коммунистов 12 апреля 1927 года, – примерно 70 тысяч из их числа вступили в партию Гоминьдан после победы Чан Кайши. Главарь «Зеленой банды» по прозвищу Лопоухий Ду, сыгравший ключевую роль в организации Шанхайской резни, не просто стал членом Гоминьдана, но возглавил правительственное Бюро по борьбе с опиумом – и это при том, что он являлся крупнейшим торговцем опиумом в стране. Такой вот причудливый облик приобрела новая китайская демократия под руководством генералиссимуса Чан Кайши – в недавнем прошлом видного деятеля революции.

После взятия Пекина летом 1928 года и перехода оставшихся милитаристов на сторону нового центрального правительства страна, казалось, вновь стала единой и в ней наконец воцарился мир – впервые с дореволюционного времени. Однако на деле положение новых правителей было еще более шатким, чем позиция династии Цин в последние годы правления. В то время как улицы Нанкина преображались с появлением новых правительственных зданий, китайская деревня, где проживало 80 процентов населения страны, прозябала в нищете. Подобно своим предшественникам, Чан Кайши был абсолютно не в состоянии контролировать огромную китайскую деревню – на это у него не хватало ни военных, ни политических мощностей. Новая власть пошла по проторенной дорожке – отдала деревню на растерзание местным чиновникам, правившим столетиями в своих феодальных наделах. При этом Чан Кайши не стал покушаться и на главный источник доходов в регионах – местные налоги, – справедливо опасаясь взрыва сельского гнева в случае стяжания средств в пользу центрального правительства. Иными словами, он бросил огромное китайское село в руки судьбы, сконцентрировавшись на управлении городским Китаем. Однако не только крестьяне оказались вне фактической юрисдикции Нанкинского правительства – многие влиятельные милитаристы, преклонившие перед Чан Кайши колено в ходе Северного похода, сохранили свои армии и со временем принялись за старое. Уже весной 1929 года вспыхнули первые очаги вооруженных восстаний против правительства Гоминьдана. К началу 1930 года в центре и на севере Китая шла полноценная война. И весной 1930 года милитаристы взяли Пекин. Начались бесчисленные закулисные переговоры по вопросу формирования силовых блоков и нанесения противнику удара в спину. Однако значительно превосходящие врага по численности вооруженные силы Гоминьдана уже к концу года смогли покончить с антиправительственными выступлениями, чему способствовала очередная договоренность с одним из военных правителей на севере страны. В сентябре 1930 года был освобожден Пекин, а силы реакции в панике бежали в глубь Маньчжурии, где правительственные войска уже не могли до них добраться. В 1931 году междоусобные разборки были прерваны бесцеремонным вторжением Японии в Маньчжурию, что коренным образом изменило положение дел в регионе.

Гоминьдану не удалось добиться каких-либо серьезных успехов и на экономическом фронте, несмотря на участие в правительстве большого количества специалистов, получивших образование за рубежом и потому способных провести глубокие экономические реформы в стране. Создавалось впечатление, что все действия новой власти направлены главным образом на обогащение правящего класса. Самыми масштабными оказались преобразования в финансовой сфере – Нанкинскому правительству удалось покончить с денежным хаосом, царившим в Китае с незапамятных времен. Долгое время в обращении находились не только бумажные купюры различного образца, но и монеты из золота и серебра, что лишало центральное правительство возможности использовать один из важнейших экономических инструментов – монетарный. Чан Кайши удалось решить этот вопрос, однако главную финансовую выгоду получила горстка крупных банкиров и высокопоставленных чиновников, ставших пожизненными спонсорами Нанкинского правительства за счет приобретения государственных облигаций.

Японские солдаты на подступах к Мукдену – столице Маньчжурии, сентябрь, 1931 год

Подобное решение вопроса могло бы избавить Китай от необходимости выпрашивать иностранные займы, служившие ярмом для предыдущих правителей страны. Создание внутреннего рынка облигаций и вовлечение в экономическую деятельность китайских инвесторов, чьи деньги раньше пылились без дела под подушкой, не принесло Чан Кайши ожидаемой финансовой свободы: на место иностранных империалистов пришла кучка не менее жадных местных капиталистов. Непостижимым образом внутренние облигации продавались дешевле номинала и обеспечивали своим покупателям фантастические 20 процентов прибыли в год, а то и больше. Для сравнения: даже самые хищные иностранные банки одалживали средства под 5 процентов в год. Потому не возникает сомнений, что выстроить столь прибыльную финансовую схему без участия руководства Министерства финансов было невозможно. В период с 1928 по 1931 год таких облигаций продали на сумму, превышавшую 1 миллиард долларов, – фантастические деньги для того времени. Бэйянским милитаристам, промышлявшим уличными грабежами и набегами, подобные «заработки» даже не снились. Правительство Чан Кайши хорошо разбиралось в вопросах финансового управления, выдавливая максимальную прибыль из государства и создавая при этом минимум народного возмущения – рядовое население ничего не замечало, ведь налоги никто не повышал, а разобраться в хитросплетениях рынка ценных бумаг было под силу всего нескольким сотням людей из числа грамотных финансистов. Кроме финансового рынка Нанкинское правительство плотно занималось таможенным вопросом, ведь торговля с внешним миром составляла львиную долю китайской экономики. Вся торговля в стране – как импорт, так и экспорт – проходила через несколько крупных портовых городов на восточном побережье. Достаточно было наладить эффективную систему пошлин и акцизов – и открывался еще один мощный финансовый кран. Предпринять вышеперечисленные шаги оказалось намного проще, чем собирать по крохам налоги с сотен миллионов нищих китайских крестьян, насаждая ненависть к центральному правительству. Куда и на что тратились эти баснословные богатства, и по сей день остается тайной. Ясно только одно: значительная часть бюджетных средств просто разворовывалась. Позднее, когда правительство Чан Кайши в конце 1940-х годов сдавало коммунистам одну позицию задругой, американские советники постоянно жаловались в Вашингтон, что режим коррумпирован до самого основания и его служители не в состоянии думать ни о чем, кроме собственных финансовых выгод. Основы этой насквозь прогнившей системы закладывались еще в первые годы Нанкинской декады, когда разрабатывались схемы с облигациями и воровались деньги из бюджета, а у каждого члена правительства ближайшие родственники занимались бизнесом, связанным с государством, – только так пришедший к власти класс чиновников мог сделать состояние в нищей стране. Клика Чан Кайши цинично обокрала Китай, наплевав на заветы великого революционера Сунь Ятсена о свободе, демократии и народном благосостоянии. Как могло это произойти? Ведь летом 1926 года в Северный поход отправлялась армия революционеров, мечтавших о счастье народном, а не о том, как народ этот обобрать самым циничным образом. Первоначально в поход вышло около 100 тысяч человек, однако уже к лету 1928 года в Народно-революционной армии насчитывалось более 250 тысяч человек – и многие из вступивших в ряды наступающего Гоминьдана были людьми не совсем с чистыми помыслами. Часть новобранцев пришла в революцию вместе с милитаристами-перебежчиками, другие, подобно шанхайским уголовникам, представляли собой самую опасную часть общества – беспринципных и жадных оппортунистов, готовых принять любую идеологию ради обретения власти. После партийной чистки 1927 года и по мере приближения победы поток оппортунистов захлестнул Гоминьдан. После изгнания из СССР Троцкий, отвечая на вопрос о том, как они (большевики) утратили власть в стране (имея в виду Сталина), сказал: «Мы утонули в оппортунистическом болоте». С революциями такое случается часто: у истоков стоят люди честные, а к власти рвутся циничные оппортунисты, первым делом стремящиеся избавиться от тех, кто эту революцию начинал. Гоминьдан не стал исключением, и некогда революционная партия поглотила даже самых преданных своих деятелей, у которых остался единственный путь – плыть по течению или быть выкинутым на обочину жизни. Многие западные историки часто подчеркивают экономические достижения Нанкинской декады, например строительство дорог, развитие мегаполисов и невиданный рост авиационной индустрии. В действительности годы правления Чан Кайши, с 1928-го по 1937-й, обернулись для Китая экономической стагнацией – если смотреть на экономику шире, а не обращать внимание на сверкающую оболочку. Сельское хозяйство, производящее самую большую часть валового внутреннего продукта, находилось в состоянии стагнации. Феодальное устройство китайской деревни, помноженное на слишком большое количество крестьян и недостаток плодородных земель, не создавало предпосылок к поступательному развитию. Часть крестьян вообще не имели собственных наделов, у других эти наделы были просто крохотными, что приводило к необходимости арендовать землю у помещиков, чей менталитет не менялся на протяжении как минимум тысячелетия. Сложившаяся система взимания арендной платы была настолько изощренной, что даже в урожайный год крестьяне едва сводили концы с концами, а если вдруг выпадал неурожай, то доведенные до крайнего отчаяния люди устраивали угнетателям «суд Линча». Однако в таком случае предусмотрительные помещики бежали из своих имений, оставляя на растерзание голодной толпе управляющего или же одну из многочисленных жен. Возвращались они с отрядом полиции и вооруженными до зубов наемниками, восстанавливая закон и порядок самыми жестокими методами. Чан Кайши никоим образом не пытался разомкнуть этот порочный круг, без сомнения понимая, что деревне требуются глубочайшие преобразования, исход которых был абсолютно непредсказуем. Жизнь сельской глубинки оставалась неизменной, а потому ни о каком росте сельского хозяйства не шло и речи. Ситуация в промышленных центрах страны также развивалась не лучшим образом. Поразителен тот факт, что китайским коммерсантам жилось намного легче при бэйянских милитаристах, когда они обладали большей свободой в ведении дел, налоги были минимальными, а государственное регулирование и вовсе отсутствовало. Они с легкостью инвестировали в новые предприятия, увеличивали производство и бойко торговали с заграницей. Дела шли и у многочисленных иностранных антрепренеров, которыми кишели крупные портовые города, такие как Шанхай, Гонконг, Кантон и другие. С приходом к власти Чан Кайши со всей этой коммерческой вольницей было покончено решительно и без промедления – денежные потоки новая власть взяла под строгий контроль. Весь коммерческий класс в Китае вскоре оказался под пятой партийно-государственного аппарата и работал не покладая рук, как и рабочие на фабриках. В сложившихся экономических условиях совершенно закономерным стало падение инвестиций в промышленный сектор – как со стороны китайских капиталистов, так и иностранных доноров. Стоимость капитала резко выросла, поскольку схема с внутренними облигациями подняла учетные ставки в стране до небес. Единственным сектором экономики, где все же отмечался незначительный рост, была оборонная промышленность, однако темпы не соответствовали объективным требованиям сложившихся в стране и мире обстоятельств. Несмотря на укрепление позиций центральной власти, вооруженные восстания в различных регионах все еще продолжались, назревала полномасштабная война с коммунистами, а с 1932-го над Китаем нависла угроза японской интервенции, грянувшей в 1937 году. Все тревожные предпосылки и явные угрозы правительство Чан Кайши проигнорировало, оставив без изменений вялотекущий процесс модернизации оборонного сектора, а потому японское вторжение страна встретила безоружной и неподготовленной, за что пришлось жестоко расплачиваться китайскому народу.

В коррупционном хаосе созданного им самим государства Чан Кайши занимал особое положение. В первую очередь он взял под личный контроль вооруженные силы Китайской республики. С этой целью была создана особая «Комиссия по военным делам», наделенная неограниченными полномочиями даже в сравнении с центральным правительством. Бюджет этой комиссии пополнялся в первую очередь и превышал совокупные ассигнования остальных министерств. Возглавлял ее лично генералиссимус Чан Кайши, обретавший таким образом еще один инструмент абсолютной власти. По силе своей инструмент этот обладал даже большими возможностями, чем весь партийно-государственный аппарат Гоминьдана, потому как являлся абсолютно независимой от Нанкинского правительства единицей, а при необходимости мог с этим правительством покончить в считаные часы.

После изгнания из Китая советских военных специалистов и прекращения поставок вооружений из СССР Чан Кайши нашел нового партнера в деле оборонного строительства – им стала Германия. И если Веймарская Германия руководствовалась в вопросах отношений с Китаем исключительно коммерческими интересами, то после прихода к власти Гитлера ситуация резко изменилась. Некоторое время Чан Кайши продолжал вести дела с новым германским режимом, стараясь заручиться его поддержкой в противостоянии с главным потенциальным противником – Японией. Однако обстоятельства складывались неблагоприятно, и в 1936 году нацистская Германия и милитаристская Япония заключили Антикоминтерновский пакт, став союзниками. Вскоре после этого, в 1937 году, Япония вторглась в Китай, и Чан Кайши пришлось в ужасной спешке искать новых поставщиков оружия. Помимо руководства военными вопросами генералиссимус Чан Кайши возглавлял партию и правительство – он занимал пост президента Гоминьдана и должность премьер-министра страны одновременно. Казалось, что один человек сосредоточил в своих руках абсолютный контроль над Китаем, однако то была иллюзия, поскольку партийно-правительственный аппарат прогнил насквозь и оказался совершенно недееспособным в дни решительных действий, что в скором времени покажет война с коммунистами и Японией.

Отведенное Гоминьдану мирное десятилетие в истории Китая, длившееся с 1928 по 1937 год, было самым бесполезным образом растрачено на создание неэффективной, до основ коррумпированной и абсолютно тоталитарной государственной машины. Некоторые историки XX века полагают, что Вторая мировая война началась не 1 сентября 1939 года с нападения фашистской Германии на Польшу, а 7 июля 1937 года – когда Япония напала на Китай. Этот исторический тезис можно считать спорным, но Японо-китайская война, длившаяся восемь лет и унесшая жизни более 20 миллионов человек, стала неотъемлемой частью мирового наследия и по масштабам своим была поистине эпической. Режим Чан Кайши оказался абсолютно не готов отразить удар внешнего врага, и страну обрекли на ужасные испытания и страдания – таковой была цена политического распада Нанкинского десятилетия.

Глава 7

Возрождение Коммунистической партии Китая. (1927–1933)

Одним из главных постулатов коммунистической теории была ведущая роль пролетариата в деле революции, в то время как крестьяне рассматривались в качестве довольно консервативного класса, не способного возглавить революционное движение. Китай в начале XX века оставался преимущественно крестьянской страной, что сильно мешало построению коммунизма в точном соответствии с теорией. В то время руководство Коминтерна гораздо большего ожидало от марксистских движений Германии и Франции, чем от полуфеодального Китая, – а после разгрома местных коммунистов в 1927 году многие и в Москве, и в мире вообще поставили на китайском коммунизме крест. Не только марксисты, но и все китайское левое движение переживало крайне тяжелые времена, а ведь именно они представляли собой питательную среду для коммунистической партии. Однако революционный идеализм не выдержал натиска реакционных сил в те годы – и многие предпочли не вступать в противоречия с правящим режимом, сменив политические взгляды. Перед Шанхайской резней в рядах КПК насчитывалось около 60 тысяч человек, но половина членов партии погибла в ходе «белого террора», а выжившие либо вообще перестали заниматься политикой, либо изменили свои взгляды. Иными словами, страх за свою жизнь и жизнь близких заставил некогда преданных последователей марксизма дезертировать в ряды врага. И только несколько тысяч наиболее верных, отчаянных и проверенных членов КПК образовали разрозненные подпольные организации в городах или же отошли в самую отдаленную сельскую местность, где диктаторский режим Чан Кайши не мог до них добраться. В те годы Китай лишь сохранял видимость единого государства, на деле же он представлял собой множество разрозненных феодальных и полуфеодальных владений, лишенных инфраструктурных благ в виде электричества, дорог, телеграфа или телефонной связи, – и не было там иной власти, кроме местной. В такую глубинку и отступили в 1927 году несколько небольших коммунистических отрядов, одним из которых командовал товарищ Мао Цзэдун. Свой отряд он создал в ходе неудавшегося крестьянского восстания в провинции Хунань. Стоит отметить, что в 1927 году таких восстаний в Китае случилось несколько – и самым знаменитым считается Наньчанское восстание, имевшее место 1 августа 1927 года. В Китайской Народной Республике этот день, 1 августа, является одним из самых значимых государственных праздников – Днем создания Народно-освободительной армии Китая (НОАК). После начала Шанхайской резни и в течение последующих месяцев «белого террора» китайские коммунисты пытались оказывать вооруженное сопротивление в некоторых областях страны. Предательство Чан Кайши было неожиданным и крайне жестоким, а потому и нанесенный им первоначальный удар имел сокрушительную силу. Разгром левого движения в Китае силами реакции казался полным и окончательным. Однако ответный удар коммунистов, для подготовки которого потребовалось некоторое время, все же последовал, не причинив серьезного вреда Гоминьдану, уже закрепившемуся к тому моменту на правых позициях. Крупнейшим выступлением коммунистов стало восстание в городе Наньчан 1 августа 1927 года. Партийной подготовкой заведовал товарищ Чжоу Эньлай, а военной – товарищ Чжу Дэ, вошедший впоследствии в историю как основатель Красной армии Китая. Сообща им удалось поднять мятеж среди дислоцированных в регионе воинских частей Гоминьдана и параллельно привлечь на свою сторону местных жителей, придерживавшихся левых взглядов. На пике восстания в рядах повстанцев насчитывалось 20 тысяч человек – им удалось разгромить оставшиеся верными Гоминьдану части наньчанского гарнизона и захватить большое количество оружия и боеприпасов. Однако уже через несколько дней к городу подтянули крупные воинские соединения, преданные Чан Кайши. Пятого августа коммунистам пришлось отступить из Наньчана. Всеми силами они стремились прорваться на юг страны – в окрестности города Гуанчжоу, известного как колыбель революции, чтобы поднять там куда более крупномасштабное восстание. Их замыслам не суждено было претвориться в жизнь: войска Гоминьдана неотступно преследовали коммунистов и наносили им одно поражение за другим. К тому же многие повстанцы, первоначально не осознававшие всю серьезность сложившегося положения, позднее дезертировали. В таких обстоятельствах отчаянная попытка левых сил дойти с боями до Гуанчжоу не могла увенчаться успехом – и небольшой отряд в несколько сот штыков под командованием товарища Чжу Дэ принял решение присоединиться к отряду товарища Мао Цзэдуна, на тот момент отошедшего в горы Цзинганшань на границе провинций Хунань и Цзянси. Отряд Мао Цзэдуна постигла та же участь, что и отряд из Наньчана: подняв по приказу партии восстание в окрестностях города Чанша провинции Хунань, Мао в составе революционного комитета и в сопровождении горстки бойцов был вынужден бежать от одержавших победу и неотступно преследовавших их сил Гоминьдана.

Мао Цзэдун (в центре), Чжоу Эньлай (слева) и Цинь Бансянь (справа), 1931 год

Вскоре местности, куда отступили китайские коммунисты, стали называться «советскими районами» – а в 1931 году была создана Китайская Советская Республика. Первоначально, в 1927–1928 годах, таких районов насчитывалось с десяток, и представляли они собой отдаленные деревни, где стояли лагерем несколько десятков коммунистов. При этом область, занятая объединенными отрядами Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, являлась самой крупной. Не раз они отступали под натиском превосходящих сил Гоминьдана, но к началу 1929 года бойцам под командованием Мао удалось закрепиться на юго-западе провинции Цзянси, где впоследствии и создали Китайскую Советскую Республику и где китайским коммунистам удалось продержаться до 1934 года. Именно отсюда в 1934 году Красная армия Китая выступила в свой знаменитый Великий поход.

Чжу Дэ – один из лидеров Коммунистической партии Китая – и Мао Цзэдун

Мао Цзэдун, бывший в 1929 году лишь одним из партизанских командиров коммунистического подполья, проявил недюжинные организаторские способности и политическую прозорливость. На тот момент руководство партии оставалось в Шанхае на нелегальном положении и было практически оторвано от действительности, плохо представляя реальное положение дел в стране. Верхушка КПК продолжала курс на пролетарскую революцию, при этом коммунисты в городах оказались напрочь разгромленными, а собственно рабочий класс сильно запуган. В подобных обстоятельствах политический курс КПК не имел ни единого шанса на революционный успех. Тем временем Мао Цзэдун в занятых им деревнях стал проводить удивительные общественно-политические эксперименты. По его приказу у богатых крестьян и помещиков начали отбирать землю и передавать ее в пользование бедным крестьянам – самих же богачей отправляли на перевоспитание. Случались, конечно, и революционные эксцессы, когда уже бывших эксплуататоров убивала разъяренная деревенская беднота при участии бойцов Красной армии, однако в целом товарищ Мао Цзэдун проявлял умеренность в деле преследования классовых врагов в тот период времени. Центральный комитет в Шанхае требовал принятия более решительных мер в отношении зажиточного крестьянства, рассматривая его исключительно в качестве классового врага, в то время как Мао делал все возможное, чтобы настроить общественное мнение в пользу коммунистов. Мао Цзэдун сам происходил из крестьянской семьи, отчего очень хорошо разбирался в менталитете китайской деревни, буквально замученной столетиями феодального рабства. Подавляющее большинство крестьян с раннего детства до последнего вздоха тяжело трудились за еду – при этом каждые несколько лет случался неурожай и голод, уносивший когда сотни, когда тысячи и десятки тысяч жизней. В китайских деревнях семилетние дети уже работали в поле, а старики встречались крайне редко: мало кто доживал до преклонных лет, изнуренный непосильным трудом и нищетой. Между тем тонкая прослойка местных богачей использовала практически рабский труд без зазрения совести, покупая из бедных семей многочисленных жен, которым зачастую было лишь десять лет. Временами в деревне вспыхивали отчаянные бунты, и толпа обезумевших от голода людей врывалась в дома ненавистных эксплуататоров, расправляясь со всеми, кто не успевал вовремя скрыться. Так жила китайская деревня на протяжении сотен лет, и в силу своего происхождения Мао Цзэдун понимал суть ее проблем – потому он и стал первым китайским коммунистом, решившим отойти от классической марксистско-ленинской теории пролетарской революции и сместившим фокус на крестьян в качестве движущей силы этой революции. В любом случае иного выхода у Мао Цзэдуна не было, потому как не было и других народных масс, с которыми следовало вести политическую работу. Между тем успех просветительской деятельности Мао Цзэдуна и его соратников в крестьянской среде превзошел все ожидания: жители деревни начали массово вступать в ряды КПК, при этом их вера в партию была абсолютной, ведь именно партия дала им землю и пропитание. Для крестьян этот фактор стал определяющим, ведь прежде у них все только отбирали, не интересуясь их нуждами и обращаясь не лучше, чем с домашним скотом. Таким образом, именно Мао Цзэдун первым пришел к осознанию заложенного в униженной крестьянской среде революционного потенциала, отодвинув пролетариат на второй план. В те годы китайские рабочие также претерпевали немалые трудности, однако трудности эти не шли ни в какое сравнение с тяготами деревенской жизни. Следовательно, Мао Цзэдун сделал несложный политический выбор: из двух общественных классов, расположенных в самом низу социальной пирамиды, он выбрал самый бедный и самый при этом многочисленный.

Собрание в честь провозглашения Китайской Советской Республики, 7 ноября, 1931 год

Пока отряд товарища Мао Цзэдуна и другие партизанские отряды боролись за выживание в самых глухих уголках страны, в Шанхае продолжалась напряженная работа – Коммунистическая партия Китая не сдавалась. В основном это была внутренняя борьба: между различными фракциями и течениями, в теоретической плоскости и в практической. После сокрушительного разгрома коммунистов в 1927 году организационная работа в партийных рядах значительно осложнилась – в основном из-за ухода КПК в глубокое подполье. Со временем главной проблемой стала неопределенность политического мировоззрения членов партии в результате пережитых репрессий. Коммунистов мучили извечные вопросы: кто в случившемся виноват и что делать дальше? Выжившие после Шанхайской резни, полные ярости и негодования, искали в своих рядах тех, кто ранее считал верным курс на объединение с Гоминьданом. Первой политической жертвой стал основатель Коммунистической партии Китая и ее Генеральный секретарь – Чэнь Дусю. В августе 1927 года он написал прошение о снятии его с должности Генерального секретаря, освободив таким образом место для Цюй Цибо, однако уже в июне 1928 года к власти в КПК пришли совсем другие люди. Особо сложным выдался именно первый год после Шанхайской резни, поскольку был нарушен идеологический баланс: вследствие возникшего ожесточения обозначился сильный уклон влево. На смену интеллектуалам первой волны к власти в партии пришли рабочие, в силу жизненных обстоятельств совсем иначе относившиеся к врагам революции – безжалостно. В руководстве КПК царил хаос, грозивший перерасти в полноценный раскол, и вопрос уже стоял о сохранении партии как таковой, ведь отсутствие единства в сложившихся тогда обстоятельствах поставило бы крест на всем коммунистическом движении в Китае. В июне 1928 года состоялся VI съезд КПК – единственный съезд китайских коммунистов, проходивший за границей – под Москвой. Решение о выездном характере столь ответственного партийного мероприятия было обусловлено вопросом безопасности и насущной необходимостью срочно принимать важные решения: требовалось немедля менять идеологический курс, ведь прежние ориентиры на союз с Гоминьданом уже не имели никакого смысла. Структура партии требовала реорганизации, а рядовые ее члены нуждались в поддержке и обретении новых ориентиров. И вновь Коминтерн и советское руководство сыграли важнейшую роль в проведении VI съезда КПК, не только предоставив безопасную площадку, но и приняв непосредственное и деятельное участие в работе самого съезда – и даже отчасти повлияв на принятые по окончании мероприятия решения посредством привлечения к работе своих китайских единомышленников, проживавших на то время в Москве. В 1925 году в СССР создали Университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена (сокращенно УТК), в котором проходили обучение революционно настроенные китайские граждане. Учебное заведение это на момент создания являлось совместным проектом Гоминьдана и КПК, однако преподавали в нем исключительно советские коммунисты – зачастую такого крупного масштаба, как Троцкий и Сталин, – а потому и учащиеся быстро становились сторонниками марксизма-ленинизма. Таким образом, в Москве в те годы проживала большая община китайских коммунистов. Часть из них учились и работали в Университете имени Сунь Ятсена, другие же обосновались в Коминтерне. Можно смело сказать, что в 1928 году количество опытных китайских партработников в Москве было не меньшим, чем количество таких партработников в Шанхае – городе, где находился центр коммунистического движения Китая. При этом многие выпускники УТК сыграли в истории своей страны заметную роль.

На VI съезде КПК удалось восстановить партийное единство, сформулировать задачи и избрать руководство. Иными словами, после Шанхайской трагедии китайские коммунисты смогли сохранить и реорганизовать партийные силы для дальнейшей борьбы. Новым Генеральным секретарем стал Сян Чжунфа, но реальной властью вскоре овладел партийный деятель левацкого толка Ли Лисань. Вернувшись в Шанхай, новое руководство КПК резко сменило политический курс, который в Москве прозвали «лилисанивщиной». Стоит отметить, что коммунистическое движение той эпохи во всех странах и на всех континентах страдало, как тогда выражались, от «правых уклонов» и «левых уклонов». В борьбе с такими перекосами проходила значительная часть политической работы различных партийных аппаратов. Молодая и сильно пострадавшая в кадровом плане КПК не стала исключением, попав под влияние своего крайне левого крыла. Именно тогда Мао Цзэдуну в деревню стали поступать указания об «особых методах борьбы» с классовыми врагами: имелось в виду, что всех зажиточных крестьян следует немедленно расстрелять или же жесточайшим образом ограничить в правах и собственности. Мао Цзэдун тем временем видел в этих людях экономическую пользу и считал такое крайнее в их отношении поведение вредным для народного благосостояния. Очень скоро в Москве осознали свою ошибку, совершенную в ходе проведения VI съезда КПК, ведь советское руководство сильно постаралось, чтобы выдвинуть на пост Генерального секретаря кандидатуру товарища Сян Чжунфа. В Москве начали готовить ему замену, вошедшую в историю Китая под названием «Группа 28 большевиков». Это были молодые люди из числа учащихся в Университете имени Сунь Ятсена – скорее комсомольцы, чем коммунисты, если брать в расчет их возраст.

Группа студентов УТК, фотография сделана перед 1930 годом

Именно эта группа юных коммунистов при активной помощи советских товарищей смогла побороть «лилисанивщину» в высшем эшелоне партийного аппарата КПК. В 1931 году «Группа 28 большевиков» взяла власть в свои руки: вначале исполняющим обязанности Генерального секретаря стал товарищ Ван Мин, которого вскоре сменил на посту товарищ Бо Гу, – им обоим на тот момент не было и тридцати лет. Молодое руководство, прошедшее свое идеологическое становление в Москве, основывалось в своей деятельности на позициях классического марксизма-ленинизма в его советском понимании. Между тем вся эта политическая чехарда творилась в Шанхае в полном отрыве от реального положения дел в стране, что объяснялось и укреплением жестокой диктатуры Чан Кайши, и последствиями разгрома партии, и напряженной внутренней борьбой. В таком плачевном состоянии Коммунистическая партия Китая полностью устраивала режим Чай Кайши, потому как никаких шансов стать серьезной политической силой у шанхайских марксистов не имелось. Они беспрестанно спорили между собой о путях партийного развития, боролись за власть в президиуме, составляли несбыточные планы пролетарских восстаний в крупных промышленных городах – и вся эта их бурная деятельность не способна была даже пошатнуть позиции центрального правительства Гоминьдана и лично Чан Кайши. Коммунистов понемногу вылавливали и расстреливали, а любое восстание было обречено на жестокое поражение – настолько существенным в то время стал перевес сил реакции по отношению к левому движению. В начале 1930-х годов китайское общество в целом представляло собой запуганную безынициативную массу, не способную выйти на улицы с открытым протестом против политики Гоминьдана, а потому деятельность руководства КПК по планированию пролетарской революции в Шанхае и других деяний планетарного масштаба была занятием абсолютно бесполезным. В то же время Мао Цзэдун занимался абсолютно тривиальными делами в деревне: вел административно-хозяйственную деятельность, готовил оборону и проводил политические изыскания в широких крестьянских массах. Поначалу работа Мао Цзэдуна охватывала совсем крошечную территорию размером в несколько деревень, но постепенно коммунисты, благодаря упорному труду и терпению, установили контроль над областью в 30 тысяч квадратных километров с населением 3 миллиона человек. Таким образом, Мао Цзэдун из простого партизанского командира превратился в руководителя крупнейшего советского района Китая, став одной из значимых фигур коммунистического движения. Мало кто в 1927–1928 годах мог предвидеть, что бежавшая от «белого террора» незначительная группа партизан, обосновавшаяся в глухой китайской деревне, сможет создать Советскую республику – в то время как центр китайского коммунистического движения в Шанхае резко деградирует и превратится в политическую Сахару. Все эти годы после Шанхайской резни руководство КПК провело не просто в подполье – оно окончательно утратило связь с китайским народом и страной в целом.

Новой вехой в работе коммунистического движения стало провозглашение 7 ноября 1931 года Китайской Советской Республики. Сама же идея ее создания на освобожденных от гоминьдановцев землях принадлежала Коминтерну, посчитавшему, что настало время перейти в наступление против сил реакции. Не стоит исключать также возможность, что в Москве просто искали выход из шанхайского политического тупика, где бился в конвульсиях центральный партийный аппарат. Создание отдельного советского государства – даже небольшого и далекого от основных промышленных районов Китая – могло стать хорошей альтернативой и мощным подспорьем для коммунистического движения в стране. Все происходило по уже отработанным в СССР канонам: в годовщину Великой Октябрьской Революции 7 ноября 1931 года в столице советского района, уездном городишке Жуйцзинь, состоялся Первый Всекитайский съезд Советов, на котором приняли целый ряд исторических решений. Немного раньше, в сентябре, на пленуме ЦК КПК было официально объявлено о создании Китайской Советской Республики и советского правительства. На съезде же определили четкую структуру нового государства, скроенную по образу и подобию СССР, – даже вся терминология оказалась идентичной, не говоря уже об идеологической и практической стороне вопроса. Приняли также проект Конституции, законы о земле, советском, экономическом, оборонном строительстве и многие другие. Сформировали советское правительство и советский эквивалент Наркомата обороны. Правительство получило название Совет народных комиссаров (Совнарком), а министерство обороны – Революционный военный совет (Реввоенсовет). Совнарком возглавил товарищ Мао Цзэдун, Реввоенсовет – товарищ Чжу Дэ. Вот так на Первом съезде Советов родилось полноценное государство, созданное по всем канонам социализма того времени. Однако более важным является тот факт, что уровень жизни в нем превосходил уровень жизни в остальном Китае. Основываясь на опыте ленинского Декрета о земле, коммунисты раздали всю землю крестьянам, отобрав ее у богачей. Изъяли у них и огромные запасы риса, служившего эквивалентом золота в тех краях, – и впервые в жизни китайские крестьяне стали есть досыта, ведь конфискованного могло хватить всем жителям региона на несколько лет. Экономические преобразования на советской территории затронули более 90 процентов местного населения – из рабочего скота люди практически в одночасье превратились в полноценных граждан, наделенных правами, из которых не последним было право не жить впроголодь. Особо глубокие преобразования произошли в жизни женщин, обретших невиданное дотоле равноправие. Прежде женская доля в китайской деревне была крайне тяжелой: их ноги сковывали цепью, чтобы держать на привязи; их продавали замуж в самом юном возрасте; а когда в доме оставалась одна только женщина и кто-нибудь стучал в дверь, ей полагалось отвечать, что никого нет дома, ведь человеком женщина не считалась. Коммунисты покончили с этим пережитком феодализма, чем завоевали крайнюю преданность женского населения. Впоследствии и в Красной армии, и в коммунистической партии женщины играли большую роль. С момента провозглашения Китайской Советской Республики власть в деревне перешла в руки Советов, где судьбу народа вершили выходцы из него – сами крестьяне. Вполне естественно, что нашлись и пострадавшие от нового режима – те, у кого все отобрали. Вчерашних эксплуататоров могли побить, а могли даже и убить – все зависело от того, насколько они зверствовали по отношению к своим односельчанам в прошлом. Многие благоразумно бежали, вынужденные бросить имущество и «золото» в виде нескольких тонн риса. Успехи коммунистов под руководством товарища Мао Цзэдуна были особенно выдающимися на фоне крайней отсталости региона в сравнении с иными областями огромного Китая. Потому прибывшие на съезд Советов представители ЦК КПК из Шанхая находились под глубочайшим впечатлением от увиденного: для многих из них, интеллектуалов из города, тяжелая жизнь китайской деревни стала открытием, отчего мировоззрение и идеологические ориентиры претерпевали фундаментальные изменения. Однако не только уровень благосостояния граждан Китайской Советской Республики оказался выше в сравнении с подконтрольными Гоминьдану территориями – в советском районе царил административно-хозяйственный порядок, напрочь лишенный коррупционной подоплеки. Надо признать, что коммунисты изначально создали органы безопасности, безжалостно боровшиеся с контрреволюцией, – со всеми вытекающими из этого эксцессами. Но в те годы большую угрозу для мирного населения представляли структуры Гоминьдана, остервенело выслеживавшие и уничтожавшие революционеров. Своим девизом гоминьдановские ищейки избрали известное изречение: «Лучше расстрелять тысячу подозреваемых, чем упустить хотя бы одного коммуниста». Лучшей же иллюстрацией разительных отличий между упорядоченным строем Китайской Советской Республики и хаосом на подконтрольных Чан Кайши территориях служит положение в вооруженных силах противоборствующих лагерей. Красная армия, к 1931 году насчитывавшая в своих рядах почти 140 тысяч солдат и офицеров, являла собой образец порядка и дисциплины. Она ничем не отличалась от любой европейской армии того времени – разве что не имела авиации и бронетанковых сил. А в вопросах радиосвязи и радиоразведки красноармейцы могли дать фору многим, потому в годы гражданской войны им не раз удавалось расколоть шифровальные коды гоминьдановцев. Даже несмотря на то, что в рядах Красной армии уже в 1931 году состояли многочисленные полувоенные формирования Красной гвардии, представлявшие собой местные крестьянско-партизанские отряды, дисциплина и порядок в таких частях пребывали на высоком уровне. Такому положению дел способствовала полная реорганизация красных вооруженных сил, начатая сразу после провозглашения Китайской Советской Республики. Между тем значительная часть армии Чан Кайши состояла из прибившихся к победителю банд региональных милитаристов, отчего о дисциплине и лояльности и речи не шло.

Мао Цзэдун и Чжу Дэ инспектируют отряды Красной армии, 1931 год

Китайская Советская Республика не имела единой территории. Земли ее оказались разбросанными по всей стране – там, где коммунистам удалось отбить себе клочок территории у националистов и объявить советскую власть, в основном на юге центральной части Китая.

Мао Цзэдун возглавлял крупнейший такой регион, который называли Центральным районом или Цзянсийским советом, со столицей в крошечном уездном городишке Жуйцзинь. «Красная столица» – так в те годы называли Жуйцзинь – располагалась в труднодоступном горном районе, где проживало менее 30 тысяч жителей. Однако после прихода коммунистов жизнь в городе закипела. Здесь прошли два Всекитайских съезда Советов – первый и второй. Здесь же обосновалось советское правительство со своим пропагандистским аппаратом, напряженно работавшим день и ночь ради продвижения коммунистических идей в широкие народные массы. Эта крошечная, по сути, деревня, если принимать во внимание китайские масштабы, абсолютно неожиданно обозначилась на мировой политической карте в качестве важного геополитического игрока. В 1933 году в Жуйцзинь из Шанхая переехало все руководство Коммунистической партии Китая. В действительности же Центральный комитет партии не переехал, а бежал в Жуйцзинь: положение в Шанхае стало невыносимым. Повсюду рыскали полицейские ищейки в поисках коммунистов. Режим Чан Кайши вел смертельную борьбу со своими политическими оппонентами, из которых коммунисты считались самыми главными и абсолютно непримиримыми врагами. Террор в Шанхае достиг такого накала, что было принято решение в срочном порядке эвакуировать все руководство партии на советскую территорию, в противном случае дело могло обернуться очередной трагедией. В такой обстановке в Жуйцзинь прибыли Генеральный секретарь КПК Бо Гу и остальные члены ЦК партии, включая одного из виднейших в будущем государственных деятелей КНР – Чжоу Эньлая. В составе приехавшей делегации был и представитель Коминтерна – немецкий коммунист Отто Браун, которому доведется сыграть в надвигающихся событиях крайне важную роль. Главе Совнаркома республики товарищу Мао Цзэдуну пришлось поделиться властью с прибывшим руководством КПК. Если до этого момента государственными и военными делами в Центральном районе Китайской Советской Республики занимался в значительной степени товарищ Мао Цзэдун, лишь прислушиваясь к мнению верховного руководства КПК, пребывавшего в далеком Шанхае, то теперь он стал одним из членов ЦК – власть в республике полностью перешла в руки ЦК КПК. Между тем назрела насущная необходимость решить целый ряд важнейших вопросов. Враг наступал.

После разгрома коммунистического движения в 1927 году Чан Кайши, его сторонники и весь мир были уверены, что с марксистами в Китае покончено раз и навсегда. Однако вывод такой оказался ошибочным. Когда советское движение в самых дальних уголках страны стало крепнуть, Чан Кайши и его клика встревожились не на шутку – и не без причины. Безжалостно уничтожая коммунистов во время «белого террора», националисты смогли лишь срезать верхушки, в то время как корни марксистского движения остались нетронутыми. Многие последователи левых взглядов в страхе за свою жизнь сменили риторику, однако наделе все еще оставались приверженцами идеологии, которую так долго культивировал в стране Сунь Ятсен. При этом поголовные нищета и бесправие большей части китайского населения подготовили благодатную почву для роста коммунистического движения. Усилия Чан Кайши по присвоению наследия Сунь Ятсена также давали сомнительный результат. Даже пышное перезахоронение останков «Отца нации» в специально построенном мавзолее в Нанкине не помогло убедить китайский народ в том, что Чан Кайши бескорыстно следует заветам наставника и друга. Понимая, насколько серьезная угроза исходит от окрепших левых, генералиссимус Чан Кайши в конце 1930 года предпринял новую попытку уничтожить коммунистов в Китае. Всего на протяжении последующих четырех лет таких попыток будет пять – четыре из них завершатся провалом, и лишь пятая, последняя, увенчается успехом. Занимаясь консолидацией своей власти в 1927–1930 годах, генералиссимус обращал мало внимания на разрозненные партизанские отряды коммунистов, нашедшие убежище в китайской глубинке, ведь таких небольших военизированных подразделений в стране насчитывались сотни – и некоторые из командиров придерживались левых взглядов. Между тем одержать окончательную победу над милитаристами и завершить Северный поход удалось только в 1928 году, после чего еще полтора года ушло на установление единой центральной власти на территории огромного государства. И когда Чан Кайши стал закручивать политические гайки, возмущенные наместники выступили против него, но в основной своей массе несогласные не имели каких-либо особых политических воззрений. Суть противоречий между центральной и региональной властью заключалась исключительно в финансах – налоги должны были поступать в государственный бюджет, которым распоряжался партийный аппарат Гоминьдана. Мятежи вспыхивали то тут, то там – и молодое неокрепшее правительство Чан Кайши металось в попытках их подавить. Дипломатический корпус Гоминьдана работал не покладая рук, проводя и организовывая бесчисленные закулисные переговоры с военно-политическими деятелями, еще не определившимися в своих симпатиях. При этом командиры региональных армий постоянно меняли свои приоритеты и предпочтения – и предательство стало неотъемлемой частью политического процесса. Вооруженные силы республики пребывали в постоянных походах и сражениях, неся значительные потери: 100 тысяч солдат и офицеров были убиты только в 1929–1930 годах. Эти два года китайские коммунисты смогли использовать для восстановления сил и обретения стабильности внутри партии, что вновь позволило им стать серьезной политической силой в масштабах страны. Однако руководство обновленного после партийной чистки 1927 года Гоминьдана ненавидело бывших товарищей по оружию – коммунистов – и не желало вести с ними диалог, предпочитая договариваться с любыми другими силами: милитаристами, японскими империалистами или же с английским, французским, американским правительствами. Борьба Гоминьдана с коммунистами велась не на жизнь, а на смерть – это была идеологическая борьба за сознание китайского народа. Китайское общество люто ненавидело и вчерашних феодалов, и иностранцев, однако выбор между национализмом и коммунизмом ему еще предстояло сделать.

Покончив во второй половине 1930 года с остатками сопротивления внутри страны, Чан Кайши решил предпринять срочные меры по физическому устранению вновь поднявших голову политических врагов – иными словами, учинить новую кровавую расправу над коммунистами. Однако на сей раз задача осложнялась отсутствием эффекта неожиданности, какой сыграл на руку националистам весной 1927 года в Шанхае. Коммунисты пребывали в полной боевой готовности. Первая военная кампания Гоминьдана началась в ноябре 1930 года, когда в поход вышли 120 тысяч солдат и офицеров. Силы красных были в три раза меньше, у них практически не имелось тяжелого вооружения, но за два месяца отчаянных боев коммунисты полностью разгромили националистов. Апофеозом сражения стало уничтожение целой дивизии гоминьдановских войск, слишком далеко оторвавшейся от основных сил. Еще одной дивизии с большим трудом удалось вырваться из окружения. Чан Кайши пришел в бешенство – и тут же приказал готовиться к следующему наступлению. Вторая военная кампания против китайских коммунистов началась первого апреля 1931 года – меньше чем через три месяца после завершения первой. Для проведения этой операции была собрана куда более серьезная группировка, насчитывавшая свыше 200 тысяч солдат и офицеров. На этот раз силы коммунистов оказались несколько меньшими, чем в ходе предыдущей кампании, поскольку подкрепления брать было неоткуда. Казалось, ход предстоящего сражения предрешен, однако вышло все ровно наоборот. Разгром националистов принял еще более эпические масштабы. Войска красных всего за шестнадцать дней разбили пять вражеских дивизий – одну за другой. Более 30 тысяч солдат и офицеров противника пали в бою, при этом в руки коммунистов попало большое количество оружия и боеприпасов. Впервые у них появилась артиллерия, брошенная националистами во время панического бегства. Командир одной из гоминьдановских дивизий погиб, двое других получили тяжелые ранения, еще один оказался самым высокопоставленным чином, попавшим в плен к коммунистам. С последним приключилась довольно курьезная история: сорвав все знаки отличия, он ухитрился слиться с общей толпой военнопленных, и поначалу красные даже не знали о столь крупной удаче. После окончания боев всех пленных распустили по домам, предварительно выдав каждому по два серебряных доллара – на дорогу. Генерал, прятавшийся до последнего в задних рядах, чтобы не быть узнанным кем-то из прежних сослуживцев, в буквальном смысле слова оказался последним из пленных в руках коммунистов. На его беду, в кассе закончились деньги – остался лишь один серебряный доллар, в то время как полагалось выдавать по две монеты. Было принято решение оставить последнего пленного еще на день – пока не доставят недостающий доллар. От такого поворота событий видавший виды гоминьдановский генерал пришел в крайнее смятение, ведь теперь он лишился прикрытия в виде толпы военнопленных и пребывал у всех на виду. Применив все свои драматические таланты, генерал сочинил историю о проживавших неподалеку родственниках, которые непременно помогут ему добраться домой. Эта история является яркой иллюстрацией царивших на той войне нравов. И все же тот факт, что малочисленным красным войскам, не имевшим никакого тяжелого вооружения, удавалось нанести крупные поражения сильно превосходящим силам противника, поражает и восхищает. Ключом к успеху стала партизанская тактика ведения войны. Между тем Красная армия, будучи армией регулярной, отказывалась вести боевые действия соответствующим образом. Дебаты по этому вопросу шли среди военного командования и партийного руководства непрестанно. Одни выступали за ведение войны привычными методами, другие справедливо утверждали, что при столь большом перевесе сил в пользу противника шансы одержать победу в открытом бою сводятся к нулю.

В числе ярых сторонников партизанской тактики был и Мао Цзэдун. Этой дискуссии в лагере коммунистов суждено повториться еще не раз – однако в первых же сражениях партизанская тактика себя полностью оправдала. Гоминьдановским войскам приходилось действовать на обширных территориях в крайне глухих местах, где почти не имелось дорог, отчего одна дивизия могла растянуться на марше на многие километры, становясь таким образом удобной мишенью для противника, устроившего засаду. В то время почти все военные действия велись вдоль железных дорог, служивших основным способом переброски войск и боеприпасов. Коммунисты же ушли настолько в глубь страны, что ни о каких железных дорогах в тех краях никто не слышал. Войска передвигались исключительно пешим порядком – зачастую по узким тропам в густых лесах, с трудом таща за собой обоз. И если одно такое подразделение попадало в засаду, то помощи приходилось ждать несколько дней, – а к тому времени исход боя был делом решенным. В ходе первых наступательных кампаний националистов командование Красной армии просто выжидало, пока противник достаточно глубоко проникал на их территорию и растягивал свои порядки, чтобы нанести удар из засады по отставшим подразделениям. У коммунистов имелась великолепно налаженная разведка и служба связи, потому о своем противнике и его передвижениях они знали практически все. Помогало им и местное население, и великолепное знание глухой местности, чем пришедший издалека враг похвастаться не мог. Связь налаживали с помощью подростков – «красных дьяволят», способных пробежать по густому лесу пятьдесят километров за день. Со своей стороны националисты в качестве главного разведывательного инструмента использовали авиацию, но коммунисты быстро сориентировались и стали совершать все передвижения только ночью. Командование Красной армии всегда знало, где находится противник, в то время как Гоминьдан не имел ни малейшего понятия о дислокации и силах Красной армии. Таким образом, значительное численное превосходство националистов было абсолютно бесполезным в условиях труднодоступной местности и при наличии у коммунистов разветвленной и хорошо налаженной разведывательной системы.

Вторая по счету наступательная кампания Гоминьдана завершилась к началу июня. Но уже 21 июня 1931 года в столицу провинции Цзянси, город Наньчан, прибыла внушительная военная делегация во главе с генералиссимусом Чан Кайши. В составе делегации находились миссии военных советников из Великобритании, Японии и Германии. В этот раз националисты взялись за дело серьезно и основательно. Генералиссимус принял решение лично командовать войсками и отдал приказ немедленно готовить новое наступление, чтобы не давать коммунистам времени на передышку. Уже третья по счету кампания против Китайской Советской Республики началась 1 июля 1931 года. В операции приняли участие больше 300 тысяч солдат и офицеров при поддержке авиации. С самого начала операции казалось, что внушительное численное превосходство в совокупности с более четким управлением войсками дает свои результаты. Коммунистов теснили по всему фронту. В ряде случаев националистам удалось выследить подразделения Красной армии и разгадать их планы – в какой-то момент были обнаружены даже позиции основных сил коммунистов. Но затем началась игра в кошки-мышки на огромной территории, покрытой густым лесом, со множеством рек и речушек, форсировать которые крупным воинским соединениям с обозом было крайне затруднительно. Отряды Красной армии в буквальном смысле слова убегали от войск националистов и прятались по лесам и горам на протяжении целого месяца, в то же самое время затягивая противника в глубь своей территории. В середине августа в наступательной операции под командованием Чан Кайши произошел решительный перелом. Растянутые на огромной территории, утомленные, а часто еще и деморализованные подразделения гоминьдановских войск одно за другим стали попадать в засаду и терпеть поражения. К началу сентября все было кончено.

В этот раз коммунистам удалось разгромить уже семь дивизий националистов, из которых 30 тысяч человек погибли и несколько тысяч попали в плен. В плену оказался и командир 52-й дивизии со всем штабом. Уже по знакомому сценарию они успели переодеться в форму обыкновенных солдат и затеряться в толпе пленных, после чего получили от коммунистов по два серебряных доллара на дорогу домой, да только вернулись они на службу в армию Гоминьдана. Генералиссимус Чан Кайши тем временем был вне себя от очередного, третьего по счету, поражения от рук коммунистов и намеревался продолжать войну до победного конца – любой ценой. На этом этапе в ход истории вмешались внешние враги Китая. Япония воспользовалась слабостью гоминьдановского режима и вторглась в Маньчжурию. Восемнадцатого сентября 1931 года произошел печально известный Мукденский инцидент. Не имея иного выбора, Чан Кайши начал переброску войск на север, чтобы купировать кризис в Маньчжурии и не допустить тем самым продвижения японского агрессора в глубь Китая. Из двух зол гоминьдановскому режиму пришлось выбрать большее – интервенцию – и начать с ним борьбу. В те дни по всему Китаю прокатилась волна массовых демонстраций против японской агрессии, и даже видные гоминьдановские военачальники и приспешники режима Чан Кайши требовали начать священную войну с захватчиком. В сложившейся политической обстановке растрачивать драгоценные ресурсы на борьбу с коммунистами было делом заведомо проигрышным – и Коммунистическая партия Китая получила очень нужную ей передышку, но длилась она недолго.

Активные боевые действия против китайской советской власти возобновились спустя год – осенью 1932-го. Командование националистов изменило свою стратегию, приняв решение покончить в первую очередь с меньшими советскими районами, разбросанными по территории Китая, и лишь затем сконцентрировать все силы для наступления на Центральный советский район в провинции Цзянси. Боевые действия против малых советских районов шли и раньше, однако масштаб сражений был иным, поскольку националисты задействовали не очень крупные воинские контингенты, да и коммунистов там было значительно меньше. Направлением главного удара до осени 1932 года всегда оставался Цзянсийский совет. Теперь же ситуация поменялась, и к октябрю 1932 года коммунисты в большинстве советских районов были разгромлены. И лишь в Центральном районе оставался гордо реять красный флаг, но и над ним стремительно сгущались тучи. Командование националистов начало переброску войск в регион и принялось готовить четвертую военную кампанию против Цзянсийского совета.

Магазин в Шанхае закрыт, и на нем размещен постер в знак протеста против японской интервенции, 18 сентября, 1931 год

К январю 1933 года им удалось сосредоточить в районе полумиллионную группировку войск. Затем началось наступление. Националисты, казалось, усвоили уроки предыдущих неудачных кампаний и действовали крайне осторожно, не сильно полагаясь на огромное численное превосходство. В горах, среди густых лесов и при форсировании быстрых рек фактор численного превосходства не играл особой роли – умело организованная засада превращала его в недостаток. В таком случае регулярная воинская часть под огнем вражеских пулеметов в считаные минуты превращалась в стадо перепуганных людей, пытающихся спасти свою жизнь любой ценой. Солдаты бежали без оглядки, бросая оружие и товарищей и не задумываясь ни о чем, при этом целые батальоны сдавались в плен десятку партизан, половина из которых были девушки и подростки. На сей раз националисты вели кампанию совсем иным способом: никаких стремительных прорывов, никаких уверенных походов на красную столицу. Избранная тактика оказалась для коммунистов неожиданностью. Немного продвинувшись вперед, гоминьдановские войска окапывались, строили укрепления и размещали в них временные гарнизоны – и только после этого начинали двигаться дальше. Они окружили территорию Китайской Советской Республики кольцом и постепенно стали его сжимать.

Японская кавалерия входит в Мукден, столицу Маньчжурии, 1931 год

Командование Красной армии в попытке сломать новую тактику противника решило нанести на ряде участков превентивные удары, однако серьезные потери вынудили партизан отступить и вернуться к уже проверенной тактике отхода в глубь советской территории. Гоминьдановское командование клюнуло на старую уловку и в конце концов глубоко втянулось на советскую территорию, где вновь потерпело – уже четвертое по счету – поражение. Однако на сей раз исход сражения оказался не столь успешным для Красной армии по причине крупных человеческих потерь. Националисты, напротив, обошлись меньшими жертвами – и самое главное, нащупали правильную тактику борьбы с коммунистами. Гоминьдановское командование, проанализировав ход кампании, пришло к выводу, что кавалерийскими ударами по отдаленным участкам советской территории врага не одолеть. Куда лучшим способом могла быть блокада, кольцо которой следовало постепенно сжимать, уменьшая таким образом территорию противника, пока та не станет достаточно маленькой, чтобы единым ударом перебить засевших там коммунистов. Новая тактика требовала не только намного больших человеческих и материальных ресурсов, но и времени. Никакие стремительные наступления не могли покончить с «красной» угрозой – только планомерная, долгая война на истощение и полная блокада имели реальные шансы на успех. Четвертое наступление на Китайскую Советскую Республику, начавшееся в январе, завершилось в конце марта 1933 года, однако на сей раз войска, принимавшие участие в операции, по завершении активных боевых действий остались стоять на занятых ими позициях – вдоль границ Цзянсийского совета. Националисты начали создавать укрепленные позиции, готовясь к новому сражению, которое, по замыслу генералиссимуса Чан Кайши, должно было навсегда покончить с коммунистами в Китае.

Глава 8

Япония в Маньчжурии

Маньчжурией в начале XX века называли огромную по площади, но незначительную по количеству проживающих там людей историческую часть Китая на северо-востоке страны. Примечателен тот факт, что население Маньчжурии составляло менее 6 миллионов человек, разместившихся на территории в 1 миллион квадратных километров, в то время как остальные 400 миллионов китайских граждан, можно сказать, ютились на 9 миллионах квадратных километров. В середине XIX века Маньчжурия включала в себя еще и земли под названием Внешняя Маньчжурия – сегодня это территория российского Дальнего Востока. Российская империя начала бурную экспансию на Дальнем Востоке в момент, когда Китайская империя стремительно разваливалась под неумелым руководством династии Цин, имевшей, кстати, маньчжурские корни. Пекину пришлось уступить Петербургу земли Внешней Маньчжурии, однако слабость эта привлекла внимание уже другого соседа – Японии, которая в тот исторический период только открылась внешнему миру и начинала понемногу отвоевывать позиции как на политической арене, так и в вопросе расширения своих владений. Пребывая не в лучшем, по сравнению с Китаем, состоянии развития вплоть до 60-х годов XIX века, Японская империя совершила грандиозный скачок в социально-экономической области, воспитав два поколения совершенно новых граждан, по-новому смотревших на мир и положение своей страны в нем. В начале XX века Япония уже смогла нанести сокрушительное поражение одной из крупнейших империй мира – Российской, всерьез после этого задумавшись над созданием собственной колониальной вотчины. Маньчжурия – огромная, богатая природными ресурсами, расположенная поблизости и практически незащищенная – как нельзя лучше подходила для начала экспансии. К концу XIX века геополитическая битва за Маньчжурию шла уже полным ходом, и летом 1894 года дипломатические маневры, как это часто случалось в те времена, завершились вооруженным конфликтом. Японо-китайская война 1894–1895 годов стала первым и крайне болезненным эпизодом в последующих трагических взаимоотношениях между двумя великими государствами Азии. Причиной для вооруженного конфликта послужил вопрос контроля над Кореей, на тот момент пребывавшей под совместным китайско-японским протекторатом. Однако, разгромив китайские войска, дислоцированные в Корее, японцы не стали останавливаться на достигнутом и вторглись в Маньчжурию, развив стремительное наступление на историческую столицу региона, город Мукден, и угрожая Пекину. В Запретном городе, знаменитой резиденции китайских императоров, началась настоящая паника: до этого момента страна не переживала такого масштабного вторжения иностранцев, одержавших при этом уверенную победу. Предыдущие вооруженные столкновения с европейцами носили исключительно локальный характер, и на власть императора никто из них не покушался. Теперь же серьезная угроза нависла как над центральной властью, так и над суверенитетом Китая, чьи армия и флот были полностью разгромлены японцами. Следует учитывать и географический аспект вопроса: столица Китайской империи, город Пекин, располагалась у самой южной границы с Маньчжурией, куда уже вторглись японские войска, разгромив противника в Корее. Перспектива полностью утратить контроль над страной заставила императорский двор подписать унизительный мирный договор с агрессором, по условиям которого Японии отошли Корея, остров Формоза (Тайвань) и архипелаг Пэнху. В документе, подписанном 17 апреля 1895 года в японском городе Симоносеки, также оговаривался переход под контроль Токио Ляодунского полуострова – стратегически важной южной оконечности Маньчжурии. Однако здесь в дело самым решительным образом вмешалась Россия в союзе с Францией и Германией. Тройная дипломатическая интервенция состоялась 23 апреля 1895 года – спустя неделю после заключения мирного договора между Китаем и Японией. Крупнейшие государства европейского континента потребовали от Токио оставить любые притязания на маньчжурские земли, потому как сами имели виды на этот лакомый кусок китайской территории, в особенности Российская империя. К тому же им претило появление нового сильного игрока в Азиатском регионе – пожалуй, единственном, где еще остались места, не поделенные между основными колониальными империями. На тот моменту Японии не осталось иного выбора, кроме как подчиниться западному диктату, ведь в 1895 году она еще не набрала достаточной военной и экономической мощи, чтобы противостоять сильнейшим государствам мира. Однако пройдет каких-то десять лет, и геополитический расклад кардинально изменится: грянет победоносная для Японии Русско-японская война, которая станет значимой вехой возвышения Токио.

Российская империя не преминула воспользоваться ослаблением позиций Китая после нанесенного Японией поражения и без промедления продолжила свою экспансию в регионе. В то же самое время Пекин отчаянно нуждался в сильном союзнике, отчего и пошел на значительные уступки Петербургу по целому ряду важнейших вопросов. Ляодунский полуостров был сдан в аренду России, которая также получила от императорского правительства право на строительство стратегически важной железной дороги из Читы во Владивосток – часть ее прошла по территории Маньчжурии. Помимо этого, в результате договоренностей между правительствами России и Китая в Маньчжурии появился целый ряд важнейших географических, политических и экономических объектов, впоследствии оказавших немалое влияние на ход истории не только в регионе, но и в мире. На арендованном Ляодунском полуострове, например, русские построили крупный портовый город Дальний (Далянь), к началу XX века занявший второе после Шанхая место по объему грузоперевозок на всем китайском побережье. В соседнем Порт-Артуре была создана мощная военно-морская база, которую со временем планировали превратить во второй Владивосток, где бы базировались основные силы Тихоокеанского флота Российской империи. В 1898 году в самом центре Маньчжурии усилиями русских началось строительство города Харбин – административного центра Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) и одновременно узловой железнодорожной станции. Сама КВЖД стала одним из самых амбициозных и грандиозных проектов человечества. В то время железные дороги служили главным инструментом колониального влияния, а также инструментом экономического развития тех регионов, через которые они проходили. Хозяин такой транспортной артерии заправлял не только поездами и станциями, но и местным населением, являясь фактически монополистом. В его распоряжении находилась собственная небольшая армия, предназначенная для охраны столь сложного и важного объекта, что также усиливало его влияние в регионе. Одна из важнейших веток КВЖД – южная – вела от Харбина через столицу Маньчжурии, город Мукден, к порту Дальний, обеспечивая таким образом выход к морю. И если главная ветка КВЖД (Чита – Владивосток) служила транспортным интересам Российской империи, соединяя Сибирь с Дальним Востоком самым коротким путем, то ее южная ветка была главной транспортной артерией Маньчжурии. Таким образом, освоение русскими китайских земель шло самым стремительным образом, и все вышеупомянутые инфраструктурные объекты – Харбин, Дальний и Порт-Артур – возводились рекордными темпами. За несколько лет из крошечных деревушек выросли города, а строительство КВЖД завершили за семь лет. Однако столь выдающиеся успехи российского колониализма не могли не вызвать противодействия со стороны других колониальных держав – только вот в Петербурге не ожидали, что вызов им бросит не Великобритания, к примеру, а считавшаяся еще довольно отсталой Япония. При дворе российского царя Страну восходящего солнца высокомерно не считали достойным противником – лишь региональным игроком, немногим превосходившим по силе Китай. Справедливости ради стоит отметить, что такого же мнения придерживались европейские политики, считавшие небольшое азиатское государство неспособным к соперничеству – ни в военном, ни в экономическом, ни в политическом плане – со странами Европы, среди которых Россия в то время являлась одной из сильнейших в военном отношении. Таковы были предрассудки колониальной эпохи, делившие людей на белую расу и на другие, менее развитые. Русско-японская война, а точнее, поражение России стало для мира настоящим потрясением, перевернувшим представления Запада о правильном мироустройстве. Столь печального для России исхода событий можно было бы избежать, не будь царское правительство таким заносчивым. При этом Маньчжурия осталась бы в зоне российского влияния, а японо-китайского противостояния удалось бы избежать. Однако история не знает сослагательных наклонений, а потому поступательно движется путем, полным случайностей и противоречий. К 1904 году Япония намеревалась всего лишь побороться с Российской империей за влияние на Дальнем Востоке и разменять Корею на Маньчжурию – только и всего. Эти планы, которым не суждено было сбыться, оказались намного скромнее тех, что впоследствии Токио все же воплотил в жизнь. Сегодня такая постановка вопроса звучит нелепо и полностью не соответствует современному взгляду большинства людей на события тех лет, однако в начале XX века действительное положение дел в регионе было именно таким, но за массивом последующих исторических событий дальневосточные геополитические тонкости того времени совершенно затерялись. Япония рассматривала Корейский полуостров в качестве плацдарма, с которого в любой момент на родные просторы мог напасть враг, а потому завоевание этого стратегического объекта стало для нее самым важным колониальным приобретением. После ухода Китая из Кореи по причине поражения в войне 1895–1896 годов его место неожиданно заняла сильная Россия, и в какой-то момент корейский правитель даже переехал в здание русской миссии в Сеуле, где пребывал под охраной солдат, что сильно усложняло положение Токио. Введи Российская империя свой военный контингент на Корейский полуостров, и судьба Японии могла решиться совсем иным образом. Между тем крупный воинский контингент русских был расквартирован в Маньчжурии с целью поддержания порядка на КВЖД, однако от Порт-Артура, главной русской военно-морской базы в регионе, до Кореи было рукой подать. Корейцы со своей стороны лишь умело пользовались противостоянием Токио и Петербурга. В сложившейся обстановке Япония сочла уместным предложить Российской империи следующее: японцы покидают Маньчжурию в обмен на уход русских из Кореи. Царское правительство, однако, повело дипломатический диалог свысока – как, согласно предрассудкам тех лет, и следовало говорить с «азиатами». При этом на русского императора Николая II сильное давление в этом вопросе оказывал его кузен, германский кайзер Вильгельм II, убеждая в пространных письмах, что из всех цивилизованных стран христианского мира именно России выпала честь защитить западный мир от «желтой угрозы». Такова была колониально-империалистическая риторика того времени, полная расовой нетерпимости и религиозного высокомерия. Между тем в начале XX века Российская империя была государством поистине уникальным, так как ее неразрывная территория простиралась от Варшавы до Владивостока – на расстояние более 12 тысяч километров. Петербург был единственной мировой столицей, имевшей тогда возможность самым активным образом участвовать в делах Европы и при этом другой рукой дотянуться до Кореи и Маньчжурии. Русские казаки стояли гарнизоном и в Варшаве, и в Маньчжурии – просто в Варшаве они были донскими, а в Маньчжурии забайкальскими. Таким образом, в 1904 году отношения Николая II с Японией оказались предметом большой европейской геополитики, что имело далеко идущие последствия. Первая мировая война еще не началась, и политические союзы в Европе пребывали в стадии формирования. Германия и Великобритания – два основных свободных интеграла Европы – вносили особую неразбериху в международные дела. Именно эти страны ради удовлетворения собственных непомерных государственных аппетитов постоянно принимали участие в локальных конфликтах в надежде расширить свои зоны влияния. Не стал исключением и российско-японский вопрос на Дальнем Востоке. Германия подталкивала Петербург к военному решению вопроса, недвусмысленно давая понять, что можно рассчитывать и на ее помощь, ведь германский военно-морской флот уже присутствовал в регионе. Меж тем Великобритания встала на сторону Японии, подписав с последней договор об оказании помощи в случае вмешательства третьей стороны в русско-японский конфликт. Британский флот на то время был самым могущественным в мире и представлял весомый аргумент в решении любого геополитического вопроса.

Царское правительство высокомерно затягивало переговоры, уделяя внимание японским дипломатам в перерывах между более важными делами. Свою позицию Россия обозначила следующим образом: поделить Корейский полуостров по 39-й параллели на две зоны влияния, при этом южная часть отходила Японии, а северная – России. Таким образом, поделить Корею на две части хотели еще в те времена. В какой-то момент в Токио набрались мужества и решили, что лучше уж воевать, чем вести унизительные переговоры. Так началась Русско-японская война. С начала боевых действий преимущество оказалось на стороне Японии, чему немало способствовал эффект неожиданности – значительный фактор в любой войне. Удар, нанесенный русским в Маньчжурии в 1904 году, во многом оказался сродни тому, что в 1941 году японцы нанесут по Пёрл-Харбору. При этом многие историки, рассуждая о поражении Российской империи, указывают на полную несостоятельность царского режима в военном плане и крайнюю бездарность русского командования, напрочь игнорируя тот факт, что 9 января 1905 года – в самый разгар войны – в России началась революция. Внутренняя нестабильность, особенно в первой половине 1905 года, представляла для царского правительства куда большую угрозу, чем борьба за земли далекой Маньчжурии. Например, чтобы подавить революционные волнения в Польше, Николаю II пришлось отправить туда в три раза больше войск, чем в Маньчжурию против японцев. Какое-то время Николай II намеревался продолжать войну до победного конца, поскольку поражение нанесло бы значительный урон авторитету Российской империи на международной арене, однако бесперспективность такого исхода событий вскоре стала очевидной: сам факт начала войны с Японией служил лишним подтверждением некомпетентности царского правительства в глазах взволнованного революцией русского народа. Мировое сообщество также оказалось глубоко шокировано тем, что одна из сильнейших на тот момент военных держав – Российская империя – потерпела поражение от небольшой азиатской страны.

Позиции японских солдат в годы Русско-японской войны, февраль, 1905 год

Канониры 23-й артиллерийской бригады из Гатчины прибыли в Маньчжурию для участия в Русско-японской войне, зима, 1904 год

В Европе началась переоценка мировой геополитической обстановки ввиду появления нового значимого игрока – императорской Японии. Вполне вероятно, что Россия могла бы одержать победу в Русско-японской войне, перебросив в Маньчжурию крупный воинский контингент, в особенности если б война приняла затяжной характер. Однако в момент, когда вся империя была охвачена революционным пожаром, Николай II не мог позволить себе бороться за Дальний Восток. В конце 1905 года воюющие стороны при посредничестве американского президента Теодора Рузвельта подписали мирное соглашение. Президент Рузвельт за свои труды получил Нобелевскую премию мира, Россия потеряла большую часть владений в регионе, а Япония с триумфом вошла в Маньчжурию.

Япония, став единственной иностранной силой в регионе после 1905 года, приступила к стремительному наращиванию экономического влияния в Маньчжурии. По условиям мирного договора, подписанного с Россией, в распоряжение японцев отошла южная ветка КВЖД – Южно-Маньчжурская железная дорога протяженностью более 700 километров, пересекавшая большую часть региона и соединявшая столичный город Мукден с крупнейшим портовым городом Дальний, получившим китайское название Далянь. Японские предприниматели стали осваивать богатые месторождения природных ископаемых, а также строить в Маньчжурии заводы и фабрики. По всей протяженности железной дороги, а также в крупных городах появились японские воинские части, ставшие там гарнизоном. Все это время китайское правительство занимало довольно пассивную позицию в отношении Маньчжурии – пока там вели ожесточенную борьбу две империи. К тому же в Пекине понимали, что ничего не могут противопоставить столь сильным соседям. После падения династии Цин в результате Синьхайской революции в Китае на долгие годы воцарился политический хаос, а центрального правительства как такового уже не существовало. При этом самым могущественным военачальником в период безвластия стал маньчжурский маршал Чжан Цзолинь. Японские военные его поддерживали и в экономическом, и в политическом плане, а потому Старый Маршал, как его стали называть в Китае, чувствовал себя увереннее остальных политических фигур на многолюдной политической арене страны. Никто не рискнул бы вторгнуться на его территорию – в Маньчжурию – не только потому, что его армия считалась одной из самых сильных в стране, но и оттого, что за его спиной стояла Япония. Все изменилось в 1928 году – после взятия Пекина армией Чан Кайши. Период хаоса и безвластия в Китае подходил к концу, и японскому правительству требовалось принять меры для защиты колониальных интересов в регионе. Перспектива появления сильного центрального правительства в Китае означала, что со временем оно непременно предъявит права на Маньчжурию. Между тем в 1929 году о своих амбициях в регионе вновь заявила Россия, присутствие которой практически сошло на нет после Октябрьской революции, когда Москве было совсем не до Маньчжурии. Однако в 1929 году окрепший уже СССР провел решительную военную кампанию по защите КВЖД от посягательств местных китайских властей. Части Забайкальского военного округа под командованием товарища Блюхера вступили на китайскую территорию и стремительно разгромили силы намного более слабого противника. В том же 1929 году разразился мировой экономический кризис, вылившийся в затяжную Великую депрессию, ударившую по молодому японскому капитализму не меньше, чем по США и Германии. К тому времени Маньчжурия представляла собой значительную и крайне важную часть японской экономики, потерять которую для Токио было финансовой смерти подобно. Внимательно наблюдая за событиями в Китае, многие японские политики и военные готовились к неизбежному столкновению за обладание Маньчжурией. Очевидным было и то, что ушел в прошлое прежний вариант государственного устройства, когда разрозненными областями Китая правили военные командиры, разрешая японцам беспрепятственно вести дела в обмен на некоторую помощь и безграничную власть. Японию это совсем не устраивало, ей требовался полный контроль над Маньчжурией – и не меньше. Совокупность вышеперечисленных обстоятельств привела к развитию событий в Маньчжурии, получивших название «Мукденский инцидент» и покрытых ореолом тайны и по сей день. Историки ведут спор о том, были ли события тех дней инспирированы в Токио или же являлись результатом самовольных действий группы служивших в Мукдене военных. Дислоцированные в Маньчжурии японские войска были сведены в Квантунскую армию, получившую свое название от области их первоначальной дислокации. Офицеры этой воинской группировки отличались большими амбициями и немалой решительностью. Впоследствии Квантунская армия станет крупнейшей в структуре вооруженных сил Японии, достигнув к началу 1945 года численности в 1 миллион солдат и офицеров. Однако в 1931 году, когда все только начиналось, в рядах Квантунской армии насчитывалось чуть более 11 тысяч человек. И все же столь небольшая численность не помешала группе «патриотично» настроенных офицеров взять судьбу огромной Маньчжурии в свои руки и таким образом изменить ход истории не только на Дальнем Востоке, но и во всем мире. Они решили спровоцировать конфликт с дислоцированными по соседству китайскими войсками, разгромить их и установить в Маньчжурии крепкую японскую власть. Как именно они станут управлять столь огромными территориями, офицеры явно не задумывались, переложив ответственность на центральное правительство в Токио. Главной их целью был успешный военный переворот на месте, а политэкономические решения лежали вне зоны их ответственности. Таким образом офицеры Квантунской армии хотели принудить свое нерешительное правительство к действиям. Чан Кайши тем временем стремительно консолидировал свою власть в Китае и создавал современную армию – и не за горами был тот час, когда его войска вошли бы в Маньчжурию. В апреле 1931 года военный лидер Маньчжурии Чжан Сюэлян (Молодой Маршал) отправился в Нанкин на переговоры с Чан Кайши по вопросу объединения Маньчжурии с Китаем. Казалось, что японские достижения в регионе, на отстаивание которых ушло столько времени и сил, вот-вот будут безвозвратно утрачены. Меж тем правительство в Токио, на тот момент еще либеральное и демократическое, действительно пребывало в большой нерешительности касаемо действий в Маньчжурии. В Японии в высших эшелонах власти имелось большое количество реакционных элементов, однако влияние их не было настолько абсолютным, чтобы принять важнейшее решение о начале интервенции в Маньчжурии. На тот момент еще активно работала Лига Наций, и даже самые оголтелые милитаристы в Токио опасались ответной реакции Запада, обладавшего куда большей военной силой, чем все еще отсталая Япония. Успешный захват Маньчжурии в 1931 году стал первым и крайне весомым шагом на тернистом пути японских милитаристов, укрепивших свои позиции во власти в Токио.

Устроенная Квантунскими заговорщиками провокация была, как говорится, шита белыми нитками. Восемнадцатого сентября 1931 года на участке Южно-Маньчжурской железной дороги был взорван небольшой заряд динамита – за несколько минут до прохода японского пассажирского состава. Заряд оказался настолько маломощным, что не причинил никакого вреда ни железнодорожному полотну, ни собственно поезду. Однако инцидент этот был объявлен китайской диверсией против японского поезда, японской железной дороги и японских граждан. Офицеры Квантунской армии посчитали, что этого вполне достаточно для начала боевых действий против китайских войск. На тот момент японский и китайский гарнизоны в Мукдене, столице Маньчжурии, располагались по соседству, при этом в китайском гарнизоне насчитывалось 7 тысяч солдат и офицеров, а в японском – 500. Незадолго до инцидента в офицерском клубе японского гарнизона затеяли строительство плавательного бассейна, что позволило незаметно протащить в подвал здания два артиллерийских орудия, для которых заранее оборудовали выгодные позиции для обстрела китайских казарм. Восемнадцатого сентября сразу же после взрыва на железной дороге представители китайских властей в сопровождении большого количества солдат и полиции отправились к месту происшествия для расследования обстоятельств дела, что и запечатлели японские заговорщики на фотографиях, впоследствии представленных мировой и японской прессе в качестве доказательства китайского следа в «террористическом акте». Утром следующего дня, 19 сентября, спрятанные в бассейне японские орудия открыли по китайской казарме ураганный огонь, после чего японские солдаты пошли в атаку. Столь вероломное нападение стало для маньчжурских военных полной неожиданностью, и, несмотря на внушительное численное превосходство, к концу дня 19 сентября они оставили город. С военной точки зрения лучшей иллюстрацией событий в Мукдене служит соотношение потерь противоборствующих сторон: китайские войска потеряли убитыми более 500 человек, у японцев же убитых было всего двое. Солдаты Квантунской армии имели, конечно, намного лучшую подготовку и вооружение, однако этого явно недостаточно для объяснения сокрушительного и стремительного поражения маньчжурских войск в Мукдене. Скорее всего, дело было в полном нежелании китайского гарнизона воевать – в особенности со столь мотивированным противником. После того как японские заговорщики добились столь впечатляющего военного успеха, овладев столицей Маньчжурии всего за один день, вышестоящее начальство решило их поддержать. На тот момент штаб Квантунской армии располагался почти в пятистах километрах от Мукдена – в Порт-Артуре, на бывшей российской военной базе. Здесь же, на южной оконечности Ляодунского полуострова в Квантунской области, дислоцировались и основные силы Квантунской армии. Несколько небольших гарнизонов располагались в крупных населенных пунктах по пути следования Южно-Маньчжурской железной дороги, неся службу по охране этой транспортной артерии. Гарнизон в Мукдене численностью в 500 человек являлся из них самым крупным. Получив вечером 19 сентября новости о подвигах своих подчиненных в Мукдене, командующий Квантунской армией некоторое время пребывал в раздумье относительно дальнейших действий в вопросе командования вверенными ему войсками, но затем смело присоединился к заговорщикам. Он отдал приказ армейским подразделениям занять все основные города в Маньчжурии, перенес свой штаб в Мукден и запросил подкрепления у дислоцированной в соседней Корее группировки. На фоне столь решительных и слаженных действий японских милитаристов поведение гоминьдановского правительства в Нанкине и маньчжурского главнокомандующего маршала Чжан Сюэляня иначе как предательством национальных интересов назвать нельзя. Чан Кайши отдал Чжан Сюэляню приказ не оказывать японским войскам никакого сопротивления, чтобы не спровоцировать крупномасштабный вооруженный конфликт. Солдатам следовало сдать оружие и оставить свои позиции перед лицом наступающего врага. В течение недели все основные города Маньчжурии оказались в руках японских захватчиков – из Китая на помощь Маньчжурии никто не пришел. С военной точки зрения события, последовавшие за взрывом на железной дороге 18 сентября 1931 года, особенно сложно понять, если учесть простой факт: огромную территорию площадью в миллион квадратных километров практически без боя захватила армия, насчитывавшая всего 11 тысяч человек. Ситуация кажется более абсурдной, если учесть, что в разгар конфликта в рядах Маньчжурской армии состояло более 250 тысяч солдат и офицеров, при этом значительные китайские силы располагались в непосредственной близости от границы с Маньчжурией – в Пекине и его окрестностях. Между тем никакого серьезного сопротивления при столь значительном дисбалансе сил японские интервенты не встретили, за исключением разве что незначительных боестолкновений на самых дальних западных окраинах Маньчжурии, в которых принимали участие проживающие там мусульмане.

Объективных причин для подобного развития событий немало. Во-первых, численное превосходство маньчжурской армии оказалось в значительной степени бесполезным, потому как ее подразделения дислоцировались на огромной территории, оторванные друг от друга. В то же время части Квантунской армии осуществили некое подобие блицкрига, действуя неожиданно и сконцентрировав свои основные силы вдоль Южной-Маньчжурской железной дороги, что давало им возможность очень быстро перебрасывать войска из одного города в другой. Овладев этой транспортной артерией, японская армия получила бесценную возможность в течение одного дня или даже нескольких часов концентрировать необходимые силы в нужном месте. Во-вторых, маньчжурское правительство маршала Чжан Сюэляна еще совсем недавно поддерживало союз с Токио, а потому в рядах его армии имелось немало японских военных советников. Некоторые офицеры высшего звена из ближнего круга маршала испытывали куда большую лояльность по отношению к японской власти, чем к власти маньчжурской или же гоминьдановской, – для них японские милитаристы, с которыми они много лет близко сотрудничали, были по духу куда ближе, чем китайские функционеры. Вопрос же в отношении Маньчжурии стоял так: либо туда придет Гоминьдан, либо Токио. В штабе Квантунской армии о противнике знали абсолютно все: расположение и численность воинских подразделений, наличие вооружения, уровень подготовки и даже присутствие боевого духа. По большому счету маньчжурская армия была создана японцами, они же ее вооружили и обучили, а потому в сложившихся обстоятельствах многие ее офицеры готовились без сожаления перейти на сторону Токио, чтобы получить при новой власти должность получше. Старая правящая верхушка бэйянских милитаристов была согласна продать родину в обмен на власть при японском правлении: они ненавидели Гоминьдан и разделяли реакционные взгляды японских милитаристов, близких им по мировоззрению. В-третьих, ожидать помощи от правительства Чан Кайши той части маньчжурского командования, которое хотело воевать с Японией, было бы наивно, учитывая все тонкости политической обстановки в Китае. Чан Кайши вел ожесточенную войну с коммунистами, проигрывая сражения одно за другим, в то время как красная угроза неуклонно росла буквально день ото дня. Коммунистов в Гоминьдане образца 1931 года боялись намного больше, чем Японии. К тому же генералиссимус, будучи профессиональным военным, хорошо понимал, что шансов выиграть затяжную войну с Японией у него нет. Противник в срочном порядке подтянул бы значительные подкрепления из близлежащей Кореи и оказался бы на фронте даже раньше китайских частей. Такой сценарий мог завершиться еще большей трагедией, чем потеря Маньчжурии. При этом у Гоминьдана накопилось немало нерешенных проблем внутри страны: возникли серьезные трения с южной фракцией партии из Гуанчжоу, ужасное наводнение опустошило некоторые районы Китая, а на окраинах не прекращались вооруженные мятежи милитаристов, не желавших терять власть на местах. Иными словами, Китай в 1931 году являл собой колосса на глиняных ногах, готового в любой момент рухнуть от куда меньшего потрясения, чем полномасштабная война с таким сильным противником, как Япония. Не стоит забывать и тот факт, что отношения между правительствами в Нанкине и Маньчжурии нельзя было назвать союзническими – еще каких-то три года назад они являлись непримиримыми врагами, в то время как с Японией маршал Чжан Сюэлян состоял в тесном союзе. Принять во внимание следует и тот факт, что каждый командир крупного воинского соединения в Маньчжурии мог в любой момент перейти на сторону противника, усмотрев в этом личную выгоду, – и тогда маньчжурский военно-политический хаос приобретает уже совсем кафкианские очертания. Японская разведка разбиралась во всех тонкостях китайской политики лучше самих хозяев и часто без проблем и в нужный момент заключала важные союзы с военным командованием на местах. Таким образом, лучше всех в Маньчжурии ориентировался штаб Квантунской армии, а не штаб маршала Чжан Сюэляна – и уж тем более не представители гоминьдановского правительства в Нанкине. Трезво оценив военно-политическую ситуацию, Чан Кайши принял решение пойти дипломатическим, а не военным путем, – и в сложившихся условиях путь этот мог принести больше результатов, чем безнадежная война с более сильным противником. Уже на следующий день после Мукденского инцидента, 19 сентября 1931 года, Министерство иностранных дел Китая направило ноту протеста в Лигу Наций. Двадцать четвертого октября, через месяц, Лица Наций приняла резолюцию с требованием к Японии освободить занятую территорию Маньчжурии в срок до 16 ноября текущего года. Одновременно было принято решение создать специальную комиссию для изучения вопроса и отправить ее представителей на место событий для подробного выяснения обстоятельств произошедшего. Четырнадцатого января 1932 года члены комиссии прибыли в Шанхай и приступили к работе. Гораздо большее значение имел дипломатический прецедент, приключившийся неделей ранее: правительство США опубликовало документ, вошедший в историю под названием «Доктрина Стимсона». В соответствии с этим документом американское правительство не признавало ни оккупацию Маньчжурии, ни создание на этой территории подконтрольного Японии марионеточного государства. Современному читателю все эти дипломатические демарши могут показаться несостоятельными ввиду пережитого опыта Второй мировой войны, когда среди всеобщего хаоса и неимоверной жестокости для дипломатии уже не осталось места. Однако мир не всегда был таким, и по состоянию на осень 1931 года дипломатия играла весомую роль в решении Маньчжурского конфликта, а начатое китайским правительством дипломатическое наступление на Японию оказалось очень мощным и крайне действенным. В какой-то момент японские милитаристы оказались на грани поражения, так как спустя всего тринадцать лет после окончания Первой мировой войны мало кто из мировых политиков, особенно на Западе, предпочитал решать возникающие конфликты военным способом. В ход шли преимущественно дипломатические и экономические методы воздействия. В Германии фашисты еще не прибрали власть к рукам, режим Муссолини в крайне отсталой Италии не играл сколько-нибудь значимой роли в европейской политике, а в самой Японии правительство по-прежнему подчинялось нормам международного права. Миром правили США, Великобритания, Франция, в то время как множество других стран во всем им потакали, выполняя данные Лондоном или Парижем поручения. А потому бросать вызов монолитному мировому порядку Япония не осмеливалась. Квантунская армия с легкостью одержала победу над маньчжурскими войсками, но противостоять английской или французской армии была не в состоянии. Однако главную угрозу для Японии – и на тот момент, и позднее – представляли Соединенные Штаты Америки, ставшие главным поставщиком различного сырья в Страну восходящего солнца, не имевшую собственных природных ресурсов. Америка также выступала основным японским инвестором – без этих финансовых инвестиций и займов экономика страны рухнула бы на следующий день. Учитывая все вышеперечисленное, сравнивать военную мощь США и Японии в тот период было бы смешно. Своими действиями офицеры Квантунской армии вызвали негодование и неодобрение всего западного мира, что могло привести к серьезным последствиям, примени Запад против Японии экономические и дипломатические санкции. Центральное правительство в Токио узнало о действиях Квантунской армии в Мукдене уже постфактум и поддержало их задним числом под давлением со стороны милитаристов и националистов. Однако уже в октябре японский премьер-министр подал в отставку, испугавшись мировой и в первую очередь американской реакции на события в Маньчжурии. Никто не хотел брать на себя ответственность за вероятную войну Японии с более сильным, чем Китай, противником. Мукденский инцидент и последовавшая за ним реакция мировой общественности привели к серьезному правительственному кризису в Стране восходящего солнца, который завершился трагедией, после чего к власти окончательно и бесповоротно пришли милитаристы, доведшие Японию до печального конца в 1945 году. Трагедия же состояла в том, что 15 мая 1932 года группа, состоявшая из одиннадцати молодых флотских офицеров-националистов, ворвалась в резиденцию премьер-министра Японии и убила его – так погиб последний умеренный политик, занимавший высший государственный пост в стране. Планы их в действительности не ограничивались расстрелом премьер-министра, они намеревались убить и американского актера Чарли Чаплина, прибывшего с визитом в Японию днем ранее. По счастливому стечению обстоятельств Чарли Чаплин с сыном премьер-министра отправились смотреть состязания борцов сумо, что спасло их от верной гибели. Убийство Чарли Чаплина, одного из самых популярных тогда людей в США, могло привести к войне, чего, собственно, и желали фанатично настроенные юнцы. Их арестовали, но судебное разбирательство оказалось под мощным давлением патриотически настроенной общественности, милитаристов и националистов. В результате убийцы получили совсем небольшие сроки, а вскоре вообще вышли на свободу по амнистии.

Будущий премьер-министр Японии Цуёси Инукай (в центре), впоследствии убитый группой флотских офицеров-националистов, и будущий президент Китайской республики Чан Кайши (крайний справа), 1929 год

Инициированное китайским правительством в сентябре 1931 года дипломатическое наступление безуспешно завершилось в октябре 1932 года, ознаменовав, по сути, начало деградации Лиги Наций. Высланная для расследования событий Мукденского инцидента комиссия подготовила отчет, представление которого назначили на 2 октября 1932 года. Однако 15 сентября 1932 года правительство в Токио признало легитимным правительство нового марионеточного государства МаньчжоуТо, бросив таким образом Лиге Наций дерзкий вызов. Однако поистине вопиющим стало выступление представителя Японии на заседании Лиги Наций в феврале 1933 года, где обсуждался маньчжурский вопрос. Зачитав невероятно вызывающее заявление, японский дипломат демонстративно покинул зал заседаний. Двадцать седьмого марта 1933 года Япония объявила о выходе из Лиги Наций. Политика умиротворения в отношении японского агрессора, принятая как единственно верная руководством Лиги Наций, привела к неутешительным результатам – созданию крайне опасного прецедента, впоследствии взятого на вооружение куда более непримиримыми и опасными политическими силами в Европе.

Вернемся, однако, к событиям в Маньчжурии в первые дни после Мукденского инцидента. Стремительно продвигаясь вдоль Южно-Маньчжурской железной дороги, передовые части Квантунтской армии в течение одной недели захватили крупнейшие города Даньдун и Чаньчунь, не встретив при этом практически никакого сопротивления. Уже через месяц большая часть Маньчжурии оказалась в руках японских захватчиков – и только на самом севере региона им пришлось применить военную силу. В октябре 1931 года на историческую сцену вышел дотоле мало кому известный маньчжурский генерал Ма Чжаньшань. По стечению обстоятельств губернатора провинции Хэйлунцзян не оказалось на месте, он пребывал с визитом в Пекине, не оставив при этом своего заместителя. Командующий маньчжурской армией маршал Чжан Сюэлян в спешке назначил губернатором бесхозной провинции генерала Ма Чжаньшаня, который также взял на себя обязанность руководства местными войсками.

Китайская делегация выступает в Лиге Наций с нотой протеста против японской агрессии в Маньчжурии, 1932 год

Генерал немедленно пресек преобладавшие среди подчиненных настроения капитулировать и организовал крепкую оборону. Таким образом, на самом краю Маньчжурии японской армии дали первый и последний серьезный бой. Большая часть региона уже перешла под контроль Квантунской армии, а основные маньчжурские силы либо сдались, либо отступили в Китай. Многие перешли на сторону победителя. Однако на крайнем севере с ноября и до начала февраля японским войскам пришлось вести боевые действия. Сопротивление маньчжурских военных под командованием генерала Ма Чжаньшаня с военной точки зрения являлось абсолютно бессмысленным, но оно сыграло важную политическую роль: весь мир убедился, что не маньчжурский народ попросил у Японии защиты, как уверяла мировую общественность японская пропаганда, а Токио осуществил грубую интервенцию. Генерал Ма Чжаньшань буквально за один день стал символом китайского сопротивления, но, несмотря на героическую борьбу последних маньчжурских патриотов, к февралю 1932 года все было кончено. За пять месяцев всякое организованное сопротивление прекратилось и началась партизанская война. Между тем аннексировать большую часть суверенного государства по примеру аннексии Кореи в 1910 году Япония уже не могла – ей требовалось иное политическое решение, чтобы обосновать свои действия перед лицом мирового сообщества во избежание более крупного военного конфликта. По этой причине сразу же после начала вооруженного вторжения Япония озаботилась политическим устройством оккупированных территорий. Удачным решением оказалось создание независимого маньчжурского государства. В таком случае Япония не оккупировала Маньчжурию, а лишь помогала местным народам обрести независимость от политически нестабильного Китая, где правил диктаторский режим Чан Кайши. Японская пропаганда быстро «состряпала» политический миф о братстве азиатских народов на землях Маньчжурии, где большинство населения составляли не китайцы народности хань, а представители меньшинств: маньчжуров, монголов и корейцев, – которым Токио лишь оказывал помощь в деле самоопределения. Если в Китае ханьцы представляли более 95 процентов населения, то в Маньчжурии их было меньше половины. Умело пользуясь демографическими особенностями региона, японская разведка, в ведении которой и состоял вопрос политического обустройства захваченных территорий, собрала в феврале 1932 года Всеманьчжурскую ассамблею, провозгласившую создание государства Маньчжоу-Го. В новой стране народы Азии – маньчжуры, китайцы, монголы, корейцы и японцы – должны были проживать в равенстве и полной гармонии. Именно эта модель и была представлена на суд мировой общественности. К этому моменту боевые действия в Маньчжурии уже закончились, но дипломатическая война на международной арене находилась в полном разгаре. Токио требовалось как можно быстрее узаконить свои завоевания и прикрыть откровенный грабеж фиговым листком наглой пропаганды. Ни у кого в мире не возникло сомнений в том, что вновь созданное независимое государство Маньчжоу-Го было полностью марионеточным – обыкновенной политической ширмой для прикрытия аннексии.

Наивысшим достижением японской разведки в деле создания нового государства в Азии стало привлечение на сторону интервентов последнего китайского императора Пу И. По своему происхождению император Пу И принадлежал к династии Цин – маньчжурской династии, правившей Китаем на протяжении трехсот лет. Японская разведка тщательно опекала не очень здравого в своих суждениях, но крайне тщеславного молодого человека с того самого момента, как в октябре 1924 года его вышвырнули из Запретного города, дав на сборы огромного имущества всего три часа. Таким образом только что сменившаяся центральная власть в Пекине решила добиться одобрения широких народных масс, презиравших глубоко порочный и бесполезный императорский двор. При этом договор о вечном содержании, подписанный перед отречением в 1912 году, порвали в клочья. Уже бывший император Пу И со своим ближайшим окружением переселился в дом отца, но долго находиться там не смог: требовалось искать пристанище понадежнее, в Пекине было неспокойно. Он намеревался попросить убежища в британском посольстве, но тут с ним приключилась странная метаморфоза. По совету своего учителя, которому он доверял больше всех, Пу И обратился за защитой не к британцам, а к японцам. Логику такого решения не сложно объяснить: в Японии правил император, которого почитали в собственной стране подобно божеству, а британский монарх уже тогда являлся лишь данью традиции. Такими простыми доводами апеллировал учитель Пу И. Парадокс заключался в том, что учитель этот был англичанином. Однако он настолько любил своего ученика, что думал только о его благополучии, а поскольку единственным активом бывшего монарха оставалось имперское происхождение, то он направил Пу И в ту страну, где титул этот имел наибольший вес. Японцы приняли последнего китайского императора с большим почтением – но не в Пекине, а в соседнем Тяньцзине, поселив гостя в Японской концессии. С этого момента и всю дальнейшую жизнь Пу И фактически провел в плену у японцев, беспрекословно выполняя каждое их приказание, пока в августе 1945 года на аэродроме в Мукдене его не взяли в плен советские десантники. В те дни непростая задача японской разведки заключалась в том, чтобы выманить бывшего императора из Пекина и заставить его переехать в Тяньцзин – останься он тогда в Пекине, пусть даже на территории японского посольства, и ситуация развивалась бы иначе. Пекин на тот момент был огромным городом – неспокойной столицей Китая, где народные массы могли взять власть в свои руки. Проживающий в японском посольстве последний китайский император явно стал бы токийским бельмом в пекинском глазу, что с большой долей вероятности привело бы к трениям между двумя государствами. В таком случае полный контроль над Пу И был бы невозможен: в любой момент ему на выручку мог прийти либо патриотически настроенный милитарист со своей армией, либо возмущенные граждане, либо еще кто-то. В соседнем Тяньцзине дело обстояло совсем иначе. Город этот по масштабу иностранного присутствия уступал в Китае только Шанхаю и имел схожее с шанхайским административное устройство. Японская концессия в Тяньцзине представляла собой город в городе с совершенно автономными органами самоуправления, полицией и военным гарнизоном – а главное, все это находилось далеко от глаз ненавидевших иностранцев китайских граждан в Пекине, а потому взять под контроль Пу И японцам было намного легче. Уговорить императора переехать в Тяньцзин удалось одному из его ближайших советников – на этот раз китайцу, шпионившему для японцев. Избалованный роскошным образом жизни Пу И не слишком долго колебался, прежде чем переехать в Тяньцзин, так похожий на декадентский Шанхай, где ему к тому же обещали большую безопасность. С 1924 года последний китайский император вел бессмысленную жизнь в Тяньцзине, занятый поисками различных удовольствий и удовлетворением своих амбиций посредством бесчисленных разговоров со всякого рода политическим сбродом на тему его возвращения на императорский трон в Китае. Осенью 1931 года – абсолютно неожиданно для самого Пу И – его бестолковая болтовня о троне вдруг стала реальностью. Вскоре после Мукденского инцидента к нему явился начальник разведки Квантунской армии с предложением возглавить новое государство, которое будет создано после «освобождения» Маньчжурии от «китайских захватчиков». Мечтавший о возвращении своего титула Пу И сильно испугался, ведь ему предлагали предать родину и выступить на стороне захватчика и агрессора, при этом аргументом для него не стали даже маньчжурские корни династии Цин, к которой он, собственно, и принадлежал. Сам же Пу И на маньчжурском языке знал всего одно слово. Его жена была категорически против сотрудничества с японцами, да и многие придворные пребывали в оцепенении от поступившего предложения, несмотря на маячившую перед ними перспективу карьерного роста. Тем временем прибывший решать императорский вопрос полковник Кэндзи Доихара – так звали начальника разведки Квантунской армии – являлся личностью выдающейся в решении подобного рода вопросов. Англичане в шутку прозвали его «Лоуренсом Маньчжурским» – по аналогии с величайшим британским разведчиком времен Первой мировой войны Лоуренсом Аравийским, перекроившим карту Ближнего Востока. Полковник Доихара входил в число главных заговорщиков, планировавших Мукденский инцидент и последующую операцию вторжения. Теперь же ему требовалось в крайне сжатые сроки доставить бывшего императора в Маньчжурию, чтобы предоставить мировой общественности главное доказательство японской версии событий – маньчжурский народ восстал против китайских угнетателей и пригласил Пу И возглавить новое независимое государство. Счет шел буквально на дни – среди прочего потому, что 16 ноября закрывалась морская навигация, а доставить императора по суше через китайскую территорию было просто невозможно, ведь между Японией и Китаем уже шла война. Меж тем Пу И пребывал в сомнениях, явно напуганный ходом маньчжурских событий. Человеком он был крайне безвольным и не слишком грамотным, что только усиливало его нерешительность в столь сложный момент. Гоминьдановское правительство, дотоле не обращавшее на бывшего императора Китая никакого внимания, неожиданно осознало его значимость в предстоящей дипломатической игре на мировой политической сцене, где правительство Чан Кайши намеревалось дать Токио главное сражение. Однако досадное недоразумение определило во многом дальнейший ход событий. Незадолго до Мукденского инцидента обозленная толпа революционно настроенных граждан в Пекине разнесла вдребезги могилы императорской семьи, что привело Пу И в бешенство. И все же полковнику Доихаре следовало поторапливаться, ведь Японская концессия располагалась в китайском городе и в любой момент могло случиться нечто непредвиденное. Решение было найдено: Пу И следовало хорошенько напугать. Подкупив местных уголовников, полковник Доихара смог организовать в Тяньцзине серьезные беспорядки. Наемники даже попытались прорваться на территорию Японской концессии, и солдатам пришлось открыть огонь. В то же время японские разведчики инсценировали покушение на жизнь императора, прислав ему замаскированную под торт бомбу, которую сами же обезвредили. Затем в игру вступил один из лучших агентов полковника Доихары – «Восточная Мата Хари» по имени Есико Кавасима, приходившаяся дальней родственницей Пу И и выросшая в Японии. Она имела на Пу И большое влияние и была частым гостем при его дворе, поскольку считалась членом императорской семьи. Она мастерски завершила начатую японцами операцию по убеждению императора занять трон нового государства Маньчжоу-Го. После чего Пу И срочно вывезли из Японской концессии – в багажнике автомобиля, потому как ситуация с китайскими властями накалилась до предела. В Нанкине уже всерьез рассматривали возможность ареста последнего императора, хотя это означало бы необходимость вторгнуться на территорию Японской концессии и, возможно, вступить в бой с дислоцированными там японскими войсками. Тринадцатого ноября 1931 года Пу И на японском корабле прибыл в Маньчжурию. На пирсе его встречал офицер японской разведки Амакасу Масахико, с первых минут взявший прибывшего монарха в более жесткий, нежели полковник Доихара, оборот. Масахико, сев в поезд с императором Пу И, рассказал ему о том, как совершил наделавшее в свое время шума жестокое убийство двух известных японских анархистов и их шестилетнего племянника – лишь потому, что они были врагами японского императора. Затем он заявил, что поступит с Пу И таким же образом, если последнему вздумается перечить воле японского командования. Напуганного и растерянного монарха продержали несколько месяцев взаперти – в заброшенной гостинице посреди пустыни, где он ожидал окончания решения военных и дипломатических вопросов. В начале 1932 года к заключенному приехал один из руководителей японских заговорщиков – генерал Итагаки, чтобы сообщить несчастному о его дальнейшей судьбе: императором Маньчжурии Пу И не стать, его сделают главой Маньчжурской республики. Японская разведка приняла решение о создании на оккупированной территории именно республики, а не империи для оказания большего давления на мировую общественность, которой следовало знать: более 30 миллионов граждан Маньчжурии хотят создать на своей земле республику, в то время как последний китайский император должен выступить в качестве гаранта независимости. При этом японская армия лишь оказывает им необходимую помощь и поддержку. Такая версия событий в качестве политического обоснования для представителей западной демократии выглядела более подобающей, нежели бредни Пу И о «Небесном мандате». У каждого китайского императора с незапамятных времен имелся «Небесный мандат» на то, чтобы править в Поднебесной, – и Пу И, подобно своим предшественникам, очень им гордился и считал, что править Маньчжурией он должен на основании этого исключительного «Небесного мандата». Однако представить эту историю западному миру в качестве обоснования военного вторжения японцы не решились. А потому императору Пу И предстояло стать главой республики – к огромному его унижению и неудовольствию.

Последний китайский император Пу И (в центре) в Японской концессии, ноябрь, 1924 год

Все же генерал Итагаки подсластил пилюлю, не исключив возможность смены статуса Пу И в дальнейшем и намекнув, что у Японии имеются планы в отношении всей территории Китая, а потому «Небесный мандат» может еще пригодиться – всему свое время. Первого марта 1932 года Пу И вступил в должность главы государства, а 8 марта состоялось его торжественное прибытие в новую столицу Маньчжурии – город Чанчунь, переименованный японцами в Синьцзин. Двадцатого апреля в Маньчжурию прибыла делегация Лиги Наций для выяснения сложившегося в регионе положения. Состоялась историческая встреча руководителя комиссии графа Бульвер-Литтона и главы нового государства Пу И, на которой бывший император пояснил, что в Маньчжурию его пригласил народ и никакой вооруженной агрессии со стороны Японии не было. На встрече также присутствовал генерал Итагаки, расположившийся на соседнем с Пу И стуле, и, хотя за все время он не произнес ни слова, само его нахождение в непосредственной близости от главы нового государства говорило о многом. Между тем, какое бы впечатление ни сложилось у членов комиссии от встречи с Пу И, свою роль в устроенном японцами фарсе последний китайский император играл достойно.

Одним только императорским прикрытием Япония не ограничилась. Спешно проводились мероприятия как по укреплению власти на захваченных территориях, так и в деле пропаганды. Поначалу все шло гладко: крупнейшим успехом все того же полковника Доихары стал подкуп генерала Ма Чжаньшаня – символа сопротивления маньчжурского народа иностранным захватчикам. Доихара заплатил генералу колоссальную на то время сумму денег – 3 миллиона долларов золотом, – чтобы последний прекратил сопротивление и перешел на сторону японцев. Ма Чжаньшань согласился. В придачу к деньгам он получил пост министра обороны во вновь созданном правительстве, а также неограниченные военные возможности. Но уже в апреле 1932 года выяснилось, что все его действия были не чем иным, как искусным обманом. Генерал Ма Чжаньшань провел, выражаясь современным языком, специальную операцию, обведя вокруг пальца японскую разведку во главе с ее знаменитым начальником – полковником И Доихарой.

Церемония инаугурации главы марионеточного государства МаньчжоуТо – бывшего императора Пу

Всего через месяц после создания государства Маньчжоу-Го генерал Ма Чжаньшань поднял на севере вооруженный мятеж и боролся с японскими захватчиками до самого окончания Второй мировой войны. Осенью 1931 года, когда он только начинал сопротивление, в распоряжении генерала было всего 2 тысячи долларов, присланные китайской диаспорой из Америки. Однако уже в апреле 1932 года он располагал значительными средствами в 3 миллиона долларов, которые ему выдала разведка Квантунской армии. Предательство генерала Ма Чжаньшаня стало лишь одной из проблем японцев. По случаю официальных мероприятий, приуроченных к созданию нового государства в Азии – а именно таким образом обставлялась оккупация Маньчжурии, – японская пропагандистская машина заработала на полную мощность. Лейтмотивом этой бурной деятельности стала паназиатская идеология, в рамках которой японцами выдвигались различные, зачастую несбыточные, теории геополитической реструктуризации мира под эгидой азиатских стран. Теории эти в значительной степени потрясли сознание азиатских народов, в то время как западный мир оставался равнодушным или же снисходительным к подобным, как им казалось, инсинуациям. Очень скоро и в Лондоне, и в Вашингтоне о такой недальновидности сильно пожалеют, но в 1932 году для коллективного Запада «паназиатизм» казался не больше чем неуклюжей попыткой Токио оправдать свое вторжение в Маньчжурию. Японские милитаристы в свою очередь относились к новоизобретенной идеологии крайне серьезно, а потому сделали все возможное, чтобы воплотить ее в жизнь. Облаченная во множество громких лозунгов и призывов, самым известным из которых стал «Азия для азиатов», идеология паназиатизма принесла японской военной машине немало плодов. На стороне Японии во время Второй мировой войны отчаянно сражались представители самых разных народов Азии. В начале же 1932 года в Маньчжурии паназиатская идеология прошла свои первые политические испытания. Молодая японская пропаганда трубила на весь мир о создании принципиально нового по сути своей государства, в котором пять братских азиатских народов – японцы, китайцы, корейцы, маньчжуры и монголы – будут жить в равенстве, свободе и республиканской демократии, сбросив оковы европейских колонизаторов. В то время эта идея казалась крайне привлекательной, ведь в Шанхае и многих других городах, где имелись крупные иностранные концессии, китайцы являлись гражданами второго сорта, которым запрещалось посещать европейские рестораны, театры, парки и множество других общественных мест. Позорная табличка «Азиатам вход воспрещен» висела на дверях тысяч различных заведений по всей Азии – от Китая до Лаоса. Иными словами, японские ультраправые силы хорошо знали, на какую болевую точку следует нажать посильнее. Расовое неравенство процветало в Азии в каждом уголке, куда дотянулись руки западных колонизаторов, являвшихся носителями пагубных стереотипов и насаждавших их везде, где бы они ни появлялись. Меж тем Токио обещал азиатским народам не только равенство и свободу, но также экономическое благополучие. Будучи самой сильной экономикой в регионе, Япония намеревалась вытеснить из Азии европейских и американских конкурентов, объединив азиатские страны в экономический блок и возглавив его. Название такому блоку было дано соответствующее – «Сфера сопроцветания». Стоит отметить, что экономические мотивы играли в событиях того времени ключевую роль. В октябре 1929 года в США, а затем и во всем остальном мире началась Великая депрессия. Япония несла колоссальные, не меньшие, чем Америка, потери – с той лишь разницей, что у страны не было абсолютно никаких природных ресурсов. Японский экспорт катастрофически падал, а ввозить уголь, нефть, железную руду и другие базовые природные ископаемые, необходимые для жизнедеятельности государства, становилось все сложнее – не хватало валютных средств. В этом смысле захват богатой природными ресурсами Маньчжурии представлял собой идеальное решение всех проблем. К моменту вторжения Квантунской армии в Маньчжурии проживало около 34 миллионов человек на территории, равной совокупной площади Германии и Франции, – и население это не нуждалось, по мнению японцев, во всех богатствах своего региона. За счет приобретенных земель японские ультраправые силы надеялись решить и проблему перенаселения родных островов, отправив японских фермеров-колонистов осваивать просторы Маньчжурии.

Однако паназиатские настроения японских захватчиков быстро разбились о суровую реальность оккупированных территорий. Некоторые местные жители стали сотрудничать с новыми властями, однако большая часть маньчжурского населения испытывала в их отношении крайнее недоверие и страх. Японцы присутствовали в регионе уже много лет и зачастую относились к местным не лучше, а даже хуже европейских колонизаторов. Иными словами, отношения между оккупантами и жителями Маньчжурии не складывались. Немного освоившись, японцы начали «закручивать гайки». Вооруженное сопротивление силам Квантунской армии трактовалось новой властью как бандитизм, с которым повели борьбу самым ожесточенным образом, от чего нередко страдало и мирное гражданское население. Для создания репрессивного аппарата и маньчжурских вооруженных сил активно привлекались местные наемники, уголовники и самые реакционные элементы общества. В какой-то момент в Маньчжурии работали сразу девять различных служб безопасности по борьбе с «бандитизмом» и инакомыслием. Очень скоро стали рассыпаться в пух и прах созданные японской пропагандой мифы о «Великой сфере взаимного восточноазиатского процветания». Ситуация усугубилась, когда проигравшая дипломатическое сражение Япония покинула Лигу Наций в марте 1933 года. Не стесненная обязательствами перед международным сообществом, страна-агрессор стала проводить в Маньчжурии политику на безжалостное подавление любого инакомыслия и неповиновения. Заигрывания с Западом в вопросе построения демократического плюрализма также прекратились – республику отменили и на ее месте возникла «Великая маньчжурская империя». Сей факт несказанно обрадовал ставшего наконец императором слабовольного Пу И. В то же время к власти в Токио пришли милитаристы, вообще не собиравшиеся считаться с мнением коллективного Запада или иных «врагов» Страны восходящего солнца. С этого момента Япония окончательно взяла курс на построение собственной колониальной империи в Азии военными методами. Шел март 1934 года, и до большой войны с Китаем оставалось немногим более трех лет.

Глава 9

Великий поход

В истории Китайской Народной Республики (КНР) нет более значимого события, чем Великий поход Красной армии, ставший историко-политической основой для построения коммунистического государства. Этот военный поход начался осенью 1934 года и продлился в общей сложности год, при этом первоначально в нем приняли участие 130 тысяч человек. Таким образом, по масштабам своим и продолжительности событие это не имеет себе равных в истории человечества. Красная армия прошла с боями пешим порядком почти 10 тысяч километров, зачастую по невероятно сложной местности, форсируя реки и пересекая непроходимые горные массивы. Все это время по пятам следовали превосходящие силы противника. Однако, несмотря на огромные потери и лишения, китайским коммунистам удалось оторваться от врага и укрепиться на севере страны, откуда в 1945 году они и начали победоносное наступление, завершившееся 1 октября 1949 года созданием Китайской Народной Республики.

Положение коммунистов стало серьезно ухудшаться осенью 1933 года. Двадцать пятого сентября армия Чан Кайши начала пятое наступление против Китайской Советской Республики в провинции Цзянси. Генералиссимус был полон решимости не допустить ошибок предыдущих четырех военных кампаний, чтобы окончательно покончить с «красной угрозой» в стране. Наступление готовилось тщательно, как никогда, а количество собранных для этой операции войск достигло рекордных 1 миллиона солдат и офицеров. Однако главное заключалось в полном изменении стратегии ведения боевых действий. Автором плана новой военной кампании стал немецкий генерал Ганс фон Сект, любезно предоставленный гоминьдановскому правительству новым германским лидером Адольфом Гитлером. Генерал-полковник фон Сект был военным с огромным боевым опытом: он занимал должность начальника Генерального штаба турецкой армии с 1917 по 1918 год, должность начальника Генерального штаба немецкой армии после окончания Первой мировой войны, а затем командовал сухопутными силами рейхсвера вплоть до 1926 года, когда вышел в отставку. Разведав обстановку на месте, а также тщательно изучив историю предыдущих кампаний, германский генерал предложил продвигаться вперед постепенно. После взятия части территории противника следовало начать там строительство укрепленного района, в центре которого расположить блокгауз, сделанный по чертежам немецких инженеров. Вокруг требовалось устроить выжженную землю, чтобы иметь возможность легко простреливать окрестности в любом направлении. Такие блокгаузы с выжженной вокруг землей начали возводить на всех дорогах и важных транспортных пересечениях, полностью лишив Красную армию возможности маневра. Фон Сект считал важнейшей задачей выманить коммунистов в открытое поле, где и дать им бой. На открытом пространстве армия Чан Кайши имела возможность использовать свое численное превосходство, а также мощную артиллерию. По странному стечению исторических обстоятельств главным военным советником Красной армии на тот момент времени также оказался немецкий специалист. Звали его Отто Браун. В отличие от семидесятилетнего генерала фон Секта, прослужившего в армии полвека, молодой тридцатилетний представитель Коминтерна всю свою сознательную жизнь провел на политической работе. Незадолго до приезда в Китай он год проучился в Москве – в Военной академии имени М. В. Фрунзе. При всем уважении к лучшему учебному заведению советской Красной армии, полученных знаний Отто Брауну было недостаточно, чтобы тягаться на поле боя с опытным фон Сектом. Потому именно Отто Брауну приписывают главную стратегическую ошибку, совершенную осенью злополучного 1933 года китайской Красной армией: он настоятельно требовал перестать заниматься партизанщиной. Красная Армия, считал он, после четырех выигранных кампаний стала уже настолько зрелой, что была готова вести войну по всем писаным канонам, в которых после окончания академии Фрунзе он понимал больше, чем в тонкостях китайской партизанской войны. И действительно, китайские партизаны представляли собой уникальное с военной точки зрения явление: они очень мало воевали, но очень много двигались. Мобильность и неожиданность атаки были их главным оружием, а основным подспорьем – невероятные разведывательные возможности. Как правило, красные партизаны убегали от противника, который, неповоротливо таща за собой обоз, пытался за ними угнаться по труднопроходимой местности. Затем партизаны при помощи разведки находили у врага слабое место и в нужное время, когда никто не ждал, наносили сильный удар, сжав все свои небольшие, но мобильные силы в ударный кулак. После этого растянувшаяся на многие километры воинская колонна врага рушилась, подобно пирамиде, выложенной из спичек. Противник в страхе бежал, бросая оружие и снаряжение под огнем коммунистов, часто даже не показывавшихся из своей засады. Вся эта беготня по лесам и горам могла длиться неделями – без единого выстрела. Очень часто хаотичными передвижениями пытались запутать противника и сбить его со следа. Все это, конечно, было несерьезно – именно к такому выводу могли прийти многие военные, не только молодые и горячие, как Отто Браун. Однако только так Красной армии удалось одержать внушительные победы над врагом четыре раза кряду. Между тем к осени 1933 года в руководстве Китайской Советской Республики возобладало мнение, что настал час переходить от партизанщины к созданию регулярной Красной армии, и Отто Браун стал главным идеологом такой позиции. Его поддержала «Группа 28 большевиков», вставшая на тот момент у руля партии и республики. Один из лидеров группы, товарищ Бо Гу, занимал в 1933 году должность Генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Китая – тогда ему исполнилось всего 26 лет. Остальные из числа 28 большевиков были приблизительно того же возраста. Вся эта политическая молодежь – в основной своей массе городские интеллектуалы, получившие политическое и военное образование в Университете имени Сунь Ятсена в Москве, – очень плохо понимали китайских крестьян, в 1933 году представлявших подавляющее большинство личного состава Красной армии. Лучше всех крестьян и их партизанскую сущность понимал товарищ Мао Цзэдун, но его влияние как в партии, так и в армии сильно уменьшилось. У руля оказалась коминтерновская молодежь, присланная из Москвы.

Когда войска Чан Кайши 25 сентября 1933 года перешли в наступление, Красная армия дала гоминьдановцам бой по всем правилам военной науки, отказавшись от применения обычной тактики ухода от открытого бое-столкновения с превосходящими силами противника. Отто Браун все же не был настолько несведущ в военном деле, и некая доля истины в его предположениях присутствовала. Солдаты, офицеры и комиссары Красной армии к тому времени накопили значительный боевой опыт и были лучше мотивированы, чем солдаты гоминьдановской армии, собранной из насильно мобилизованных крестьян или наемников. Кроме того, красноармейцы часто были вооружены лучше своего противника, потому как в ходе предыдущих кампаний им удалось захватить большое количество оружия, брошенного отступавшим или поверженным врагом. Дисциплина и разведывательная служба в Красной армии также находились на более высоком организационном уровне. Владея при всем вышеперечисленном отличным знанием местности, можно было бы быстро сменить оборонительную стратегию. Ведь удалось же японскому подразделению в Мукдене численностью всего в 500 штыков разгромить китайский гарнизон, насчитывавший 7 тысяч солдат и офицеров. Однако в тех обстоятельствах одно преимущество гоминьдановских войск было бесспорным – это наличие тяжелого вооружения и авиации, эффективность которых Отто Браун недооценивал. В ходе партизанской войны применять их гоминьдановцам удавалось редко. Когда же части Красной армии пошли в лобовое наступление на вражеские танки и артиллерию, то стало очевидным, что в этих войсках служили самые грамотные солдаты Чан Кайши, хладнокровно расстреливавшие пешие цепи наступающих коммунистов. Почти два месяца – с конца сентября до середины ноября – на фронте шли ожесточенные позиционные бои. Гоминьдановские войска строго придерживались новой немецкой стратегии. Генерал фон Сект к этому времени стал главным военным советником Чан Кайши и разместил свою ставку в столице провинции – городе Наньчан. Вместе с немецким генералом в ставке находилась целая группа опытных штабных офицеров из Германии. В ходе первых же боев командование Красной армии ощутило решительное изменение обстановки на фронте – на сей раз противник никуда не спешил, а методично и уверенно вел наступление, не вклиниваясь глубоко на советскую территорию. Продвинувшись на несколько километров, враг строил очередной блокгауз, в котором размещался гарнизон, – и лишь затем наступление продолжалось. В общей сложности войска Чан Кайши оборудовали 3 тысячи таких укрепленных пунктов. Коммунисты пробовали атаковать блокгаузы, но каждый раз несли большие потери и вынужденно отступали. Если в ходе предыдущих кампаний наступление гоминьдановской армии длилось не дольше двух месяцев, то теперь бои затянулись – по совету немцев Чан Кайши никуда не спешил. Только в середине ноября, измотав передовые части Красной армии в тяжелых боях, его войска перешли в более масштабное наступление, но даже этот этап боевых действий отличался крайней осторожностью – никаких резких маневров, никаких прорывов на советскую территорию. Коммунистов понемногу теснили на восьми направлениях и каждый раз строили очередной блокгауз, в котором размещали новый гарнизон – дабы ни одна «красная мышь» не проскочила мимо. У командования Красной армии в конце концов сдали нервы, и войска были брошены в лобовую атаку на наступающих гоминьдановцев прямо в открытом поле, чего и добивались германские военные советники. Последствия такого опрометчивого маневра были поистине катастрофическими – огромные потери среди личного состава. Коммунистическое движение в буквальном смысле слова истекало кровью. Красной армией в это тяжелое время руководила партийная тройка в составе товарищей Бо Гу, Ли Дэ (так звали на китайский лад Отто Брауна) и Чжоу Эньлая. Товарищ Бо Гу занимал пост Генерального секретаря КПК, товарищ Ли Дэ, как уже говорилось, являлся главным военным советником, а Чжоу Эньлай – главным комиссаром. Именно они целиком и полностью повинны в сокрушительном поражении своих войск. Чан Кайши, прибегнув к помощи немецких военных советников, устроил коммунистам войну на истощение – и те, совершив колоссальную стратегическую ошибку, пошли на поводу у врага, вместо того чтобы уже испытанным способом уйти от навязанной войны в лес. Летом 1934 года положение дел на фронте стало совсем безнадежным. Красную армию теснили со всех сторон, сжимая вокруг плотное кольцо окружения. Большая часть советской территории оказалась в руках противника, черпать резервы из числа местного населения – и даже находить продовольствие – становилось все труднее. В сентябре под контролем коммунистов оставалась только столица Советского Китая – город Жуйцзинь, да еще несколько небольших местечек. Таким образом, весь руководящий состав китайского коммунистического движения в конце сентября 1934 года оказался в гоминьдановской мышеловке. Важнейшие политические кадры, с большим трудом выкованные в результате напряженной революционной деятельности ценой огромных страданий и потерь, беспомощно сидели в осажденном Жуйцзине. В те дни китайский коммунизм казался обреченным на верную смерть – последний рывок реакционных сил, и с левым движением в Поднебесной будет покончено навсегда.

В этот сложный момент один из советских разведчиков, служивший под прикрытием в ставке Чан Кайши, передал в штаб Красной армии информацию о том, что в ближайшие дни противник планирует нанести решающий удар, направленный на взятие столицы Китайской Советской Республики и уничтожение руководства коммунистической партии. Агента этого звали Мо Синь и в ставке Чан Кайши он занимал высокий пост. С огромными трудностями он передал красным копию плана гоминьдановской операции под кодовым названием «Стальное ведро». План этот, отпечатанный в четырех томах и замаскированный для передачи под словари, содержал все детали предстоящего наступления и точную дислокацию вражеских войск. В штабе Красной армии началось срочное обсуждение сложившегося положения – с военной точки зрения ситуация казалась безнадежной. Значительную часть личного состава Красной армии потеряли в ходе ожесточенных оборонительных боев и тщетных контрнаступлений, и даже для сдерживания многократно превосходящих сил противника бойцов катастрофически не хватало. Держать оборону до последнего человека, до последнего патрона и отдать жизнь во имя революции было бы неправильным решением. Следовало прорываться. Однако вокруг оставшейся советской территории уже возведены четыре линии обороны – по всем правилам военной науки и под руководством немецких офицеров. Более плотное кольцо окружения представить-то трудно. Между тем на руках у Красной армии в окруженном Жуйцзине были тысячи раненых и огромный партийно-государственный аппарат: Совнарком, ЦК КПК, Реввоенсовет и многие другие советские и партийные органы. Десятки тысяч людей, тонны документов, архивы, походные типографии и даже центральный советский банк с уже напечатанными деньгами и различным кассовым оборудованием. И все это – не что иное, как сама Китайская Советская Республика. Потому принятое решение было однозначным: идти на прорыв всем коммунистическим сообществом в составе 130 тысяч человек, из которых добрых 40 тысяч составляли партийно-государственный аппарат, раненые, медицинские работники и носильщики. Восемьдесят шесть тысяч бойцов Красной армии были сведены в группировку войск, вошедшую в историю под названием Первый фронт Красной армии Китая. При более детальном рассмотрении положение коммунистов не являлось таким уж безвыходным – применив политическую сноровку и отвагу, можно было совершить прорыв. Великий поход начался 16 октября 1934 года, и, пока он не завершился, коммунисты действительно выказывали поразительное мужество и героизм, день за днем совершая один подвиг за другим. В самом же начале эпического пути, как и впоследствии, впрочем, немалую роль сыграла сноровка советских политработников. Входивший в военную тройку товарищ Чжоу Эньлай сумел блестяще провести специальную политическую операцию, по большому счету решившую судьбу китайских коммунистов. Ему удалось договориться с генералом Чэнь Цзитаном, командующим южной группировкой гоминьдановских войск, что тот пропустит Красную армию без боя через свои порядки. Все дело в том, что собранная для борьбы с коммунистами армия Чан Кайши представляла собой очень разношерстную и пеструю военно-политическую структуру, насчитывавшую миллион солдат и офицеров, артиллерию, танки, броневики и более 200 самолетов. С военной точки зрения все обстояло прекрасно. Однако регулярных войск центрального правительства из этого миллиона было меньше половины – остальные же являлись перебежчиками из числа командиров, перешедших на сторону Чан Кайши во время Северного похода Гоминьдана. Их отряды состояли в основном из мобилизованных крестьян и наемников-бандитов, сдававшихся противнику после первого же выстрела. Среди них генерал Чэнь Цзитан являлся значительной политической фигурой, так как единолично правил одной из богатейших китайских провинций Гуандун и командовал многочисленной армией, которую по требованию правительства в Нанкине вывел на борьбу с коммунистами. Волею судьбы именно он оказался на южном фланге окруженной Красной армии – и воевать со «свирепым» врагом он хотел не больше своих солдат. Однако Чэнь Цзитан куда больше опасался Чан Кайши, чем вконец истощенной Красной армии. Гоминьдановское правительство постепенно консолидировало власть и незадолго до начала военной кампании сместило с должности главу соседней провинции. Чэнь Цзитан опасался, что, когда с коммунистами будет покончено, настанет его очередь подняться на гоминьдановский эшафот. Разведка Красной армии, пребывавшая в подчинении Чжоу Эньлая, доложила руководству, что некоторое количество блокгаузов на южном фланге заняты войсками Чэнь Цзитана, а не регулярными частями Гоминьдана, как это было практически по всему фронту. Чжоу Эньлай сразу понял: это и есть слабое место противника. Однако времени оставалось в обрез – всего несколько дней. На переговоры с генералом Чэнь Цзитаном выслали одного из руководителей советской разведки товарища Пань Ханьняня, и опытный политик смог достичь столь важной для выживания всего коммунистического движения договоренности.

Пань Ханьнянь – один из руководителей китайской советской разведки, сыгравший значительную роль в спасении коммунистического движения в 1934 году

Шестнадцатого октября 1934 года коммунисты форсировали реку Юду. Великий поход Рабоче-крестьянской Красной армии Китая начался, о чем Чан Кайши узнал с немалой задержкой. Коммунисты, вернувшиеся к партизанской тактике, искусно ввели противника в заблуждение относительно своих планов. На старых позициях остался арьергард, которому некоторое время удавалось поддерживать иллюзию присутствия основных сил красных на первоначальных позициях. После чего фактически оставленные в тылу врага коммунисты растворились среди крестьян, затаившись в самых отдаленных деревнях района. Некоторых красных командиров гоминьдановская разведка все же схватила – среди них оказался и младший брат Мао Цзэдуна Мао Цзэтань. Меж тем колонна отступающих советских войск представляла собой поистине эпическое зрелище. Она растянулась на десятки километров, при этом в рядах ее невозможно было увидеть никакой техники – только люди и немного лошадей. На своих спинах они несли продовольствие, боеприпасы, других людей, а также все то, что еще неделю назад представляло собой советское правительство и коммунистическую партию. Из окружения выносили Совнарком, Центральный комитет Коммунистической партии, Реввоенсовет, различные министерства и ведомства, органы печати и Центральный банк. Тысячи носильщиков и вьючных мулов тащили этот непомерный груз. По договоренности с генералом Чэнь Цзитаном коммунисты прошли по территории его провинции, не встретив сопротивления со стороны гуандунских войск.

Им приходилось вести бои только с частями регулярной армии Чан Кайши, которых в этих местах было все же немало. За месяц Красная армия прошла с боями почти 500 километров и прорвала три линии вражеского окружения, прежде чем на ее пути возникла четвертая линия обороны противника на реке Сянцзян. Созданные здесь укрепления считались неприступными. Кроме того, на тот момент командование гоминьдановской армии уже успело перебросить для обороны последнего рубежа значительные подкрепления из числа самых надежных войск, а также большое количество авиации. Сражение на реке Сянцзян стало самым крупным не только за время Великого похода, но и за все время военного противостояния между коммунистами и националистами. За два дня тяжелейших боев – 30 ноября и 1 декабря – Красная армия потеряла убитыми 40 тысяч человек – более половины личного состава.

Командование Красной армии в 1930-х годах

Вражеская линия обороны была прорвана, и советские войска в конце концов смогли выбраться из гоминьдановской мышеловки, заплатив страшную цену. Здесь, на реке Сянцзян, погибли не только лучшие красноармейцы, шедшие в первых рядах на штурм вражеских позиций, но и партийно-советский аппарат, который тащили на плечах 500 километров из самого Жуйцзиня. Огромный обоз длиной почти 50 километров – все, кроме патронов и продовольствия, – сбросили в реку. С этого момента прекратили свое существование и Совнарком, и партаппарат, а все коммунисты стали солдатами. С одной стороны, столь значительные потери сами по себе были крупным поражением, но, с другой стороны, весь руководящий состав партии выжил, кольцо гоминьдановского окружения прорвали, и общее положение дел, еще недавно казавшееся безвыходным, давало пишу для надежды. После прорыва из окружения перед командованием Красной армии встал вопрос: что делать дальше и куда двигаться? Общее направление движения было понятно: отступать следовало на запад, и чем дальше от националистов, тем лучше. Разногласия же заключались в том, идти на юго-запад или же на северо-запад. В расчет следовало принимать множество факторов: в каких районах страны еще оставалась советская власть и какими силами она располагала, где дислоцировались крупные скопления гоминьдановских войск, отношение к коммунистам местного населения и труднодоступность конечного пункта следования. Эти и многие другие вопросы требовали тщательного анализа. Для принятия верного решения нужно было хорошо знать Китай – в буквальном смысле чувствовать пульс родины и понимать чаяния народа.

Именно тогда, в начале декабря 1934 года, и началось стремительное восхождение на вершину коммунистической власти товарища Мао Цзэдуна. Свой путь от провинциального партийного руководителя до нового лидера партии он проделал всего за месяц. Уже в январе 1935 года на заседании политбюро он был выдвинут на пост главы китайских коммунистов. На этой должности он останется до конца своих дней, совершив при этом множество различных деяний – как истинно верных, так и глубоко порицаемых. Мао Цзэдун, в 1932 году занимавший в Китайской Советской Республике высокое положение, постепенно утратил политический вес после прибытия из Шанхая в Цзянси руководства коммунистической партии. Со временем в крошечный уездный городишко Жуйцзинь, столицу Советской республики, начали прибывать и видные партийные деятели из Москвы. Таким образом, к концу 1933 года в провинции Цзянси собрался весь цвет коммунистического движения Китая. Вполне естественно, что в столь серьезном политическом собрании Мао Цзэдуну досталось место далеко не в первом ряду. Однако среди своих на тот момент более уважаемых товарищей он лучше всех разбирался как в политических, так и в военных делах небольшой Советской республики и ее Красной армии, так как собственноручно создал их. Прибывшие из Шанхая и Москвы интеллектуалы больше понимали в вопросах марксистской теории, чем в менталитете неразвитого китайского крестьянства. Между тем Жуйцзинь и окружающие город деревни представляли собой самую глухую китайскую глубинку, какую только можно представить, – совсем неподходящее место для занятий марксизмом, благодатной средой которому служил пролетариат. Однако ни других людей, ни других территорий в распоряжении китайских коммунистов не имелось. Само создание Китайской Советской Республики в 1931 году стало удивительным политическим феноменом, в силу сложившихся обстоятельств возможным только в такой неимоверной глуши. И Мао Цзэдун, чудом спасшийся от гоминьдановских войск после Шанхайской резни 1927 года, посвятил свои политические изыскания исключительно работе с местным крестьянством, в чем достаточно быстро преуспел. Пока члены Центрального комитета партии работали в крупных городах с пролетариатом или ездили на учебу в Москву, где речь шла исключительно о передовой роли того же пролетариата в деле построения коммунизма, Мао строил коммунизм в китайской деревне. В какой-то момент он пришел к выводу, что в такой стране, как Китай, именно крестьяне, а не рабочие станут авангардом революции. Однако мало кто из высшего партийного руководства согласился с ним. В критический момент гоминьдановского наступления в 1934 году вышеупомянутые сугубо теоретические разногласия перешли уже в практическую плоскость военной стратегии. Мао Цзэдун был одним из самых ярых сторонников партизанского способа ведения войны, хорошо понимая, что крестьянская Красная армия приспособлена для этого как нельзя лучше. Он лично знал многих солдат и командиров, так как год за годом буквально по крупицам строил эту самую армию. Знал он и местность, и чаяния проживавшего там населения. И когда бразды военного правления перешли в руки так называемой «тройки» в составе товарищей Бо Гу, Ли Дэ и Чжоу Эньлая, Мао Цзэдун с ужасом наблюдал за тем, что они творили на поле боя, бросая в мясорубку все новые и новые части с таким трудом созданной им Красной армии. Постепенно Мао Цзэдун стал самым громким голосом внутрипартийной оппозиции в отношении военнополитического волюнтаризма «тройки». Большинство политработников и командиров, соблюдая партийную дисциплину, молчали или слишком робко высказывали свои возражения, хотя армия захлебывалась кровью. Крайне важную роль в тех событиях сыграл товарищ Чжоу Эньлай, который по истечении времени почти на полвека займет второе место в партийной иерархии коммунистов и в государственном аппарате, став правой рукой Мао Цзэдуна. Однако в конце 1934 года Мао был подчиненным Чжоу Эньлая. Меж тем в силу мягкости и особенности характера последний никогда не стремился к верховной власти, хотя не раз мог занять высший руководящий пост в партии. У него гораздо лучше получалось сглаживать конфликты между различными фракциями, чем осуществлять общее руководство, – в чем Чжоу Эньлай и видел свое предназначение. Когда положение коммунистов в Цзянси летом 1934 года оказалось критическим, у него тоже возникли вопросы относительно верного выбора стратегии ведения войны против наступающих гоминьдановских войск.

Руководство Коммунистической партии Китая обращается к выжившим участникам Великого похода, 1930-е годы

Меж тем именно серьезность ситуации не позволяла многим коммунистам, в том числе и Чжоу Эньлаю, затевать внутрипартийные дрязги, которые неминуемо привели бы к расколу и последующей гибели всего коммунистического движения в Китае. И даже являясь членом руководящей «тройки», он не раскачивал и без того тонущий корабль. Штаб Красной армии в те дни буквально раскалился добела: каждую минуту туда поступали новости со всех участков фронта, где одно поражение следовало за другим, каждую минуту требовалось принимать важнейшие решения и срочно передавать их в быстро движущиеся войска. Все вершилось в буквальном смысле слова на бегу. Бежали все 130 тысяч человек, пошедшие на прорыв, включая штаб армии. Бежали день и часто ночь – чтобы укрыться от налетов авиации Чан Кайши. С точки зрения штабной работы Красная армия совершила не меньший подвиг, чем тысячи простых красноармейцев, с боями прорывавшихся из кольца окружения. Командование, и в первую очередь «тройка», не спали уже много дней, принимая судьбоносные для бойцов решения. В подобной обстановке дебаты о действиях руководящего состава были не менее опасны, чем гоминьдановкая армия. Вполне вероятно, что Чжоу Эньлай понимал насущную необходимость смены руководства, наблюдая ситуацию изнутри, однако к решительным действиям именно в тот период он готов не был. Как не был он к ним готов и раньше – в 1933 году, хотя и имел возможность выдвинуться вперед. Двое же других руководителей из числа «тройки» – товарищ Бо Гу и товарищ Ли Дэ (напомним, что так звали Отто Брауна) – являлись настоящей кадровой катастрофой и угрозой самому существованию Красной армии в столь драматический для коммунистов период. Из всех красных командиров, пребывавших на тот момент в строю, Мао Цзэдун больше всего подходил на роль главнокомандующего – как с военной, так и с политической точки зрения. Это осознавали и рядовые красноармейцы, прорывавшиеся сквозь оборонительные порядки противника под непрерывными бомбежками авиации, и верхушка партии. Никто больше не мог, да и не был готов взять на себя ответственность, никто не обладал достаточно весомым авторитетом и решимостью, равно как никто не владел столь глубоким пониманием сложившегося положения – только товарищ Мао Цзэдун. Как только коммунисты прорвали кольцо окружения, форсировав реку Сянцзян, и вышли на оперативный простор, оставив гоминьдановские войска зализывать свои раны, возникла первая возможность перевести дух и подробнее разобраться в произошедшем.

Разгневанные огромными потерями командиры и политработники высшего звена немедля собрались для выявления виновных. Несмотря на то, что главной повесткой обозначили вопрос выбора направления дальнейшего движения, обсуждение быстро переросло в жесточайшее выяснение военно-политических отношений. В этот раз у собравшихся имелось некоторое количество времени на споры, ведь на протяжении длительного периода им не удавалось даже собраться вместе в одном помещении. Большинство командиров пребывали в частях на передовой и не могли позволить себе потратить целый день на поездку в штаб и обратно, ведь за это время их часть могла уйти далеко вперед или же попасть под обстрел, например. Расширенное собрание высшего военно-партийного состава состоялось 12 декабря. Товарищ Ли Дэ (Отто Браун) и примкнувший к нему товарищ Бо Гу, официально занимавший должность Генерального секретаря Коммунистической партии Китая, считали необходимым двигаться на соединение с отрядами Красной армии в провинции Хунань, как было первоначально задумано. Мао Цзэдун и группа командиров настаивали на том, что именно в Хунани их настигнут войска Чан Кайши, уже приступившие к перегруппировке и готовые начать погоню. Мао предлагал двигаться на север – в провинцию Гуйчжоу, где вражеским силам угнаться за ними будет сложнее. Именно в этот момент Чжоу Эньлай и сыграл свою наиглавнейшую роль в истории социалистического Китая: являясь членом «тройки», он устроил в ней бунт. Во время бурных дебатов он неожиданно высказался против решения товарищей Ли Дэ и Бо Гу – а главное, потребовал, чтобы те прислушались к мнению других командиров и партийных работников. До сего момента принятие директивы штаба выглядело следующим образом: товарищ Ли Дэ, говоривший на немецком языке, через переводчика озвучивал свое военное решение. Если же кто-то из командиров осмеливался возражать, то в дело вступал уже Бо Гу, на повышенных тонах напоминавший зарвавшемуся товарищу, что именно они – то есть Ли Дэ и Бо Гу – являются профессиональными марксистами, а потому знают, что делают. Затем они обращались к товарищу Чжоу Эньлаю с требованием подписать директиву в качестве члена «тройки», в случае же отказа Бо Гу кричал, что две подписи уже стоят – и по регламенту этого уже достаточно для принятия директивы. В момент прорыва нервы у всех обострились до предела, и спорить с «тройкой» не было ни смысла, ни желания, ведь в пылу боевой горячки могли и расстрелять. Товарищу Бо Гу на тот момент исполнилось всего 27 лет. Большую часть сознательной жизни он провел в университетских дискуссиях, никак не ожидая, что вскоре ему предстоит взять на себя ответственность по командованию целой армией в ходе жестокой и кровопролитной войны на выживание. Вполне вероятно, что психологическое состояние Бо Гу было таково, что он слепо полагался на более опытного товарища Ли Дэ. При этом сам Ли Дэ был не намного старше – всего 34 года – и, кроме года учебы в академии Фрунзе, не имел ни боевого, ни командного опыта. Товарищ Ли Дэ, он же немец Отто Браун, провел свои детство и юность в благополучной Германии, а попав в чуждый для него мир растерзанного войной и политическими дрязгами Китая, вынужден был взвалить на свои плечи груз ответственности за судьбу Красной армии и коммунистического движения в целом. Зачастую не удавалось даже уследить за тем, что ему со всех сторон кричали китайские командиры, – ввиду лингвистической неопытности переводчика, не способного в точности передать участникам беседы все языковые нюансы. До 12 декабря Чжоу Эньлай понимал острую необходимость сохранять четкую командную структуру в армии, потому старался не вмешиваться в дела двух своих неопытных товарищей из «тройки». Однако при первой же возможности он решительно нарушил казавшуюся незыблемой иерархию, хоть и был на ее вершине. В ходе ожесточенных дискуссий 12 декабря коммунисты приняли решение двигаться в провинцию Гуйчжоу, как предложил Мао Цзэдун, однако важнейшим итогом той встречи все же стал факт утраты «тройкой» своей абсолютной военно-политической власти. Товарищ Чжоу Эньлай на достигнутом не остановился и уже на следующем собрании высшего командного состава открыто поддержал Мао Цзэдуна, вступившего в противостояние с Ли Дэ по вопросу дальнейших планов продвижения и развития коммунистов. Немецкий марксист, столкнувшись с крайним неодобрением своей деятельности со стороны большинства присутствующих командиров, в ярости покинул помещение. Меж тем командование Красной армии опять поддержало предложение товарища Мао Дзэдуна идти на восток, а не на запад, как того хотел товарищ Ли Дэ. Первого января 1935 года в ходе очередного военного совета Чжоу Эньлай покончил с абсолютной властью «тройки» – он предложил принимать все решения через политбюро посредством голосования. Новый порядок вступил в силу немедленно. С военной диктатурой молодых марксистов было покончено.

С военной точки зрения предложение Мао Цзэдуна отправиться в провинцию Гуйчжоу оказалось верным. Красной армии удалось оторваться от основных сил противника и 15 января 1935 года взять практически без боя второй по размеру город провинции Цзуньи – Гуйчжоу. Здесь коммунисты решили остановиться на некоторое время, чтобы привести войска в порядок и дать им отдых, а также пополнить запасы продовольствия. За три месяца непрестанных и тяжелейших боев все участники Великого похода невероятно устали. Между тем от самой армии – Первого фронта, вышедшего из Цзянси в количестве 86 тысяч солдат и командиров, – осталось лишь 10 тысяч бойцов. Такими колоссальными были потери. Что касается погони, ожидать появления националистов поблизости от Цзуньи в ближайшее время не стоило, и коммунисты получили так необходимую им передышку. Партийное руководство также воспользовалось возможностью привести свои дела в порядок. Пятнадцатого января в небольшом двухэтажном особняке в центре города состоялось расширенное заседание политбюро ЦК КПК. В истории КНР событие это сыграло огромную роль – в ходе трехдневного заседания, продлившегося с 15 по 18 января, на главные позиции в партии вышел товарищ Мао Цзэдун. Вторую позицию в партийной иерархии в то же время скромно занял товарищ Чжоу Эньлай. Эти два человека пробудут у власти в Китае следующие полвека, равно как и многие другие члены партии, принимавшие участие в том памятном собрании. О событиях тех дней и поныне ходят легенды, ведь материалы конференции в Цзуньи долгие годы оставались засекреченными – и только к пятидесятой годовщине со дня ее проведения, то есть в 1985 году, правительство КНР опубликовало их. Вплоть до начала 1950-х годов сам факт проведения коммунистами собрания в Цзуньи оставался политической тайной за семью печатями. Тогда же, в 1935 году, самым первым с отчетным докладом о проделанной работе выступил Генеральный секретарь КПК товарищ Бо Гу. Он долго говорил о том, каким сложным и героическим оказался прошедший период, но вины своей в постигших коммунистов бедах так и не признал. Вторым слово взял товарищ Чжоу Эньлай, также поведший речь о сложных для партии временах, однако он не только признал свою личную вину, но и возложил ответственность за поражение на «тройку». Третьим выступил товарищ Л о Фу. Этот молодой коммунист принадлежал к «Группе 28 большевиков», которую возглавлял Генеральный секретарь Бо Гу. За время похода он собственными глазами видел ужасные и напрасные жертвы Красной армии, понесенные по вине руководства, и перешел на сторону Мао Цзэдуна. Главным же выступлением в первый день конференции стала речь четвертого докладчика – товарища Мао Цзэдуна. Скорее всего, действия партийной оппозиции – а она к тому моменту окончательно сложилась и окрепла – были оговорены заранее. Ло Фу, Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун действовали слаженно и уверенно. Выступление Мао Цзэдуна планировалось в качестве главного обвинения неумелому руководству партией и армией в лице Бо Гу и Ли Дэ. С поставленной задачей он блестяще справился: его речь оказалась не только самой продолжительной по времени, но самой детальной и глубоко аргументированной. Мао Цзэдун подробно проанализировал решения и приказы военного руководства за истекший период, когда войска Первого фронта Красной армии понесли столь большие потери. Он указал на каждую стратегическую и тактическую ошибку «тройкой» с таким знанием дела и обстоятельств произошедшего, что у присутствующих не осталось никаких сомнений относительно необходимости смены партийного руководства. Когда дело дошло до голосования, против «тройки» выступили 17 из 20 присутствовавших человек. Тремя несогласными с позицией большинства оказались сами Бо Гу и Ли Дэ, а также лишь один коммунист из числа «Группы 28 большевиков». Немедля было принято решение избрать новую «тройку», в которую вошли Мао Цзэдун, Ван Цзясян и Чжоу Эньлай, оставшийся на прежней позиции. И сразу же неформальным лидером и в «тройке», и в армии стал Мао Цзэдун. Главным подписантом оказался Чжоу Эньлай, но в сложившихся обстоятельствах авторитет Мао Цзэдуна все же имел преобладающее значение. На следующем заседании политбюро, состоявшемся всего через пару недель, Ло Фу сместил Бо Гу на посту Генерального секретаря КПК. Высоко в армейской иерархии продвинулся и товарищ Чжу Дэ. Все они: Ван Цзясян, Чжу Дэ, Чжоу Эньлай и Ло Фу – образовали ближайший круг Мао, став его верными соратниками. Следует отметить высокий уровень партийной демократии, имевшийся на тот момент в коммунистическом движении Китая. Никаких репрессий в отношении товарищей Бо Гу и Ли Дэ так и не последовало – несмотря на непростительные ошибки, стоившие жизни тысячам коммунистов. Их обоих перевели на другую работу: товарищ Бо Гу всю последующую жизнь занимал ответственную партийную должность, пока не погиб в авиакатастрофе в 1946 году; а товарищ Ли Дэ оставался в Китае до 1937 года и тоже занимался важными коммунистическим делами, после чего отбыл в Москву и больше в Китай не возвращался.

Из Цзуньи части Первого фронта Красной армии выдвинулись в общем направлении на север, чтобы соединиться с частями Четвертого фронта Красной армии. Здесь стоит сделать важную оговорку: когда речь идет о Великом походе, в большинстве случаев подразумевается военная судьба именно Первого фронта по причине пребывания там Мао Цзэдуна и всего руководства КПК. В то же время существовало еще два фронта – Четвертый и Второй, – которые под натиском националистов с боями отходили на запад. Четвертым фронтом командовал один из основателей Коммунистической партии Китая – товарищ Чжан Готао. По состоянию на начало 1935 года его политический путь и революционные заслуги были не меньшими, чем у Мао Цзэдуна, а под его командованием находилось куда больше штыков. В рядах вышедшего из Цзуньи Первого фронта осталось лишь 10 тысяч солдат и командиров, в то время как у дислоцированного на севере провинции Сычуань Четвертого фронта имелось более 80 тысяч бойцов. Товарищ Чжан Готао, так же как и товарищ Мао Цзэдун, являлся делегатом учредительного съезда КПК в 1921 году – а ведь на том съезде присутствовало всего 13 человек. Тогда он получил более высокую партийную должность, чем Мао Цзэдун, и дальнейшая его карьера в партии шла по более высокой траектории. После Шанхайской резни Чжан Готао ушел в партизаны и создал на границе трех провинций – Хубэй, Хэнань и Аньхой – советский район, сравнимый по своему масштабу с Центральным районом Мао Цзэдуна. В районе товарища Чжана Готао проживало более 3 миллионов человек, активно строился социализм и была создана местная Красная армия. В своем районе Чжан Готао являлся верховным руководителем с непререкаемым авторитетом, в то время как Мао утратил свои полномочия после переезда в Центральный район руководства Коммунистической партии. Периферийное политическое расположение спасло Чжана Готао и подконтрольные ему территории от тех жестоких военных испытаний, что выпали на долю Центрального района. Гоминьдановские войска еще в ходе четвертого наступления выбили коммунистов под командованием Чжана Готао с их позиций, и те отступили на север провинции Сычуань. В 1933 году коммунистам на севере казалось, что произошла катастрофа: они вынужденно сдали свой район, и их Красная армия понесла значительные потери. Однако с началом пятого, самого масштабного, наступления Чан Кайши на Центральный район стало ясно, что судьба коммунистов и красноармейцев Мао Цзэдуна более неприглядна и трагична, ведь большинство из них погибли в неравной схватке с националистами. Зимой 1935 года остатки Первого фронта двинулись на соединение с Четвертым фронтом, в значительной степени сохранившим свои силы. Однако возникла новая проблема, носившая политический характер и чуть не приведшая к внутрипартийной катастрофе, которая в тот ответственный момент могла похоронить Коммунистическую партию. Об этом повествование пойдет чуть позже, а тогда самой важной для Первого фронта задачей было уйти от преследования подтянувшихся частей националистов и их местных союзников. Задача, стоявшая перед новой «тройкой» в военном и политическом плане, казалась крайне простой по сути – требовалось выжить любой ценой, – но крайне сложной в плане практической реализации. Войска Первого фронта радикально сменили тактику ведения боевых действий. Они избегали любых столкновений с противником – за исключением тех редких случаев, когда численное превосходство имелось на их стороне. Местность, по которой им предстояло пройти, являлась идеальной для партизанской войны, но одновременно с этим практически непроходимой. «Тройка» приняла решение пробираться самым трудным путем, справедливо полагая, что гоминьдановским войскам с их артиллерией и внушительным обозом там просто не пройти. Юго-западная часть Китая напоминает шахматную доску, где горы сменяются речными долинами. Коммунистам приходилось все время идти по горам – то карабкаясь вверх, то скатываясь вниз – и тщательно избегать равнинных участков, где проходили немногочисленные дороги, по которым националисты легко могли перебрасывать подкрепления. Практически все солдаты несли попарно либо носилки, либо бамбуковые шесты с грузом – боеприпасами, продовольствием, а также с ранеными и самым необходимым для выживания и ведения боевых действий. Никаких машин в их распоряжении не было, да и сама местность не располагала к использованию транспортных средств – только лошади для командиров, чтобы те могли быстро передвигаться вдоль колонны или на поле боя. Многие красноармейцы были родом с юга и никогда не видели снега, теперь же им приходилось идти сутками напролет в суровых условиях, страдая от погодных условий и недостатка элементарных вещей, например обуви и пропитания. Да, командование применяло теперь партизанскую тактику, избегая боестолкновений с более сильным противником, но люди продолжали погибать в огромных количествах от голода и холода. Подразделениям Первого фронта Красной армии удалось соединится с частями Четвертого фронта только в конце июля 1935 года. На протяжении почти полугода Мао Цзэдун вел вверенные ему войска по горам и долинам, форсируя реки и постоянно пытаясь ввести противника в заблуждение относительно своих истинных планов. С этой целью он приказывал форсировать одну и ту же реку несколько раз, имитируя наступление на населенный пункт только затем, чтобы противник перебросил туда свои главные силы, в то время как коммунисты шли совершенно другим путем. «Тройка» устроила националистам масштабные «кошки-мышки» на огромной территории с крайне труднопроходимой местностью – и к началу июня одержала в этой игре убедительную победу. Одним из сражений Великого похода, которое вошло в историю китайского коммунистического движения как одна из самых героических страниц, стала битва за мост Лудин через реку Даду. В последних числах мая части Первого фронта, преследуемые войсками Чан Кайши, вышли к реке Даду в том месте, где располагалась паромная переправа, но все паромы, за исключением четырех самых небольших, оказались уничтоженными. Коммунистам понадобился бы целый месяц, чтобы переправить на другой берег всю армию с помощью этих четырех паромов, – а враг стремительно настигал. Над Красной армией уже в который раз нависла угроза полного уничтожения. Прижатые к реке, они не смогли бы выстоять против столь превосходящих сил противника. Тогда Мао Цзэдун принял решение, которое даже по меркам того отчаянного времени казалось совсем невыполнимым. Он послал один полк захватить висячий мост, возведенный вверх по течению реки Даду у города Лудин. Дело, однако, осложнялось тем, что до моста было 160 километров пути, в самом городе располагались крупные силы противника, а у коммунистов совершенно не оставалось времени. Вот здесь и начинаются героические мифы. События, последовавшие за приказом Мао, изучают в школе в качестве одного из величайших подвигов китайского народа, а потому вполне естественно, что официальные описания несколько преувеличивают масштабы случившегося ради воспитательного эффекта. И все же суть подвига остается неизменной, как бы ее ни приукрасили. Китайские коммунисты совершили немыслимое, а Красная армия смогла в очередной раз избежать верного уничтожения. Приказ захватить мост получил полк, стоявший на самом краю правого фланга и дислоцированный к мосту ближе всего. Но даже в этом случае расстояние до назначенной цели составляло 120 километров. Они прошли, вернее, пробежали его меньше чем за 24 часа, на ходу ведя бои с пытавшимися преградить им путь подразделениями противника. На рассвете 29 мая красноармейцы вышли к мосту – и глазам их предстала ужасная картина. На противоположном берегу забаррикадировались крупные вражеские силы, а сам мост длиной всего 100 метров был очень узок, полуразобран и частично сожжен. При этом от полка осталось меньше батальона, остальные либо отстали во время трудного марш-броска, либо погибли в бою. Несмотря на сложности, коммунисты мост взяли, врага разбили, пожар потушили и все починили. К утру 2 июня части Первого фронта Рабоче-крестьянской Красной армии Китая в полном составе переправились через реку Даду. Чан Кайши в очередной раз упустил победу и был вне себя от бешенства. Коммунисты ушли у него из-под носа – из тщательно подготовленной и, казалось бы, верной ловушки. Его погоня за «красными бандитами», начавшаяся еще в апреле 1927 года, никак не могла увенчаться успехом. Коммунисты вновь и вновь появлялись на китайской политической сцене – и всему народу, всему миру становилось очевидно, что победить их Гоминьдану не под силу. Факт этот подталкивал и китайский народ, и мировую общественность к неправильным политическим выводам. Красноармейцы совершили на мосту Лудин поистине невиданный подвиг – прорвались через узкий, полуразобранный, да еще и горящий мост и взяли баррикаду, где засели превосходящие силы противника. Операция эта выходит за рамки военной реальности. И только в последние годы, когда историкам представилась такая возможность, в эту поистине уже легенду были внесены некоторые уточнения, позволившие объяснить успех Красной армии с военной точки зрения. Дело в том, что обороняли мост не регулярные части гоминьдановских войск, а отряд местного командира, лояльного режиму Чан Кайши. Отряд хоть и был многочисленным, но на поле боя толку от него имелось немного. Командир их являлся одним из крупнейших торговцев опиумом в провинции, а потому расплачивался со своими солдатами наркотиком, который те беспрестанно курили. Однако не это стало их главным военным недостатком, имелись проблемы и побольше. Все они поголовно были вооружены древними однозарядными винтовками – практически средневековыми мушкетами, патроны к которым изготавливали местные кустарные умельцы. В то же время передовой отряд коммунистов, отправившийся на штурм моста, был прекрасно экипирован. Понимая важность поставленной задачи, красное командование выделило отряду все самое лучшее из имевшегося в их распоряжении трофейного гоминьдановского оружия – американского, немецкого и английского производства. Шедшие на штурм моста красноармейцы, командиры и комиссары, причем последних было даже больше, чем рядовых солдат, поголовно были вооружены автоматами, пулеметами и самозарядными винтовками иностранного образца с лучшими иностранными боеприпасами. Дальность стрельбы даже из автоматов составляла 400 метров, а из винтовок и пулеметов – вдвое больше. Противник их, обкуренный опиумом, стрелял из мушкетов самодельными патронами не дальше чем на 100 метров. Некоторые историки полагают, что отряд коммунистов просто снес шквальным огнем и защитников моста, и их баррикады еще до того, как у тех появилась возможность достать наступавших из своих антикварных винтовок. К тому же солдаты, состоявшие на службе у феодальных командиров, не отличались особой верностью и бежали с поля боя при первой же серьезной угрозе своей жизни. Никаких шансов против группы отчаянных и вооруженных до зубов комиссаров, на которых красное командование возложило ответственность за судьбу китайского коммунизма, у обкурившихся опиумом бандитов не имелось.

Переправившись через реку Даду, коммунисты в очередной раз смогли ускользнуть от преследовавшего их противника, но впереди их ждало следующее испытание – причем каждый раз новое препятствие самым драматическим образом превосходило по сложности преодоления все предыдущие. Упорства и силы духа участникам Великого похода было не занимать. Мао Цзэдун, ответственный в основном за составление маршрута, намеренно выбирал самую сложную местность, чтобы следовавшие по стопам коммунистов националисты не могли за ними угнаться. В этот раз «тройка» приняла решение перейти горный массив Юйлунсюэшань («Снежная вершина нефритового дракона»). Редкий опытный альпинист даже в наши дни решится на такой подвиг, тем более с тяжелым грузом на плечах. Бойцы Первого фронта Красной армии альпинистами не были и в основной своей массе родом происходили из Южного Китая с его тропическим климатом, лишенным суровых зим. Заснеженные горные вершины, как «Снежная вершина нефритового дракона», для них также были в новинку. Никогда в истории – ни до, ни после Великого похода – Юйлун-сюэшань не переходила ни одна армия. Меж тем уже к июлю войска Первого фронта Красной армии перешли горы и вышли на соединение с войсками Четвертого фронта. Вскоре состоялась историческая встреча коммунистов, что представляло уже крайне серьезную угрозу режиму Чан Кайши, безуспешно боровшемуся с давним политическим противником. Казалось, Чан Кайши уже в пятый раз потерпел сокрушительное поражение. «Красные бандиты» вновь ускользнули из тщательно продуманной и основательно обустроенной мышеловки, при этом объединив свои силы на западе страны в мощную воинскую группировку численностью почти в 100 тысяч штыков.

Мост Лудин через реку Даду, по которому переправлялись коммунисты в ходе Великого похода, разбив националистов

Однако внутрипартийное противостояние, случившееся между Мао Цзэдуном и Чжаном Готао, оказалось куда более тяжелым испытанием для коммунистического движения Китая, чем переход через горы Юйлунсюэшань или взятие моста Лудин через реку Даду. Два лидера вступили в борьбу за власть над объединенной армией. Сложность возникшего положения заключалась в том, что ни у одной из сторон не имелось явного преимущества – их шансы одержать победу в борьбе за власть оказались приблизительно равны, что и привело к столкновению. И Мао Цзэдун, и Чжан Готао отличались железной силой воли и уже тогда проявляли склонность к авторитарному стилю управления, несмотря на плюрализм в китайских партийных делах того периода. Все решения в КПК принимались коллегиально членами политбюро, которые, в свою очередь, прислушивались к мнению даже рядовых коммунистов. За Мао Цзэдуном стояли ЦК КПК, «тройка» и по большому счету все руководство партии. У Чжана Готао имелся только Четвертый фронт, но в его рядах насчитывалось почти 85 тысяч бойцов, не изможденных трудностями боев и переходов, а также неплохое вооружение и достаточное количество боеприпасов. Мао же привел на соединение тень от некогда сильнейшего Первого фронта Красной армии – менее 10 тысяч измученных, плохо вооруженных бойцов. Причем многие из выживших не являлись опытными ветеранами, а вступали в Красную армию по мере ее продвижения на запад, то есть были лишь зелеными новобранцами. Чжан Готао немедленно потребовал ввести своих людей в центральное политическое и военное руководство, что встретило отпор не только со стороны Мао Цзэдуна, но и всей военно-политической верхушки КПК. За последние несколько месяцев времена сильно изменились и роль армии в жизни коммунистического руководства резко возросла, но элита партии явно намеревалась удержать за собой руководство коммунистическим движением, а потому решительно выступила против «Наполеонов» в своей среде. Чжан Готао же метил на роль диктатора. Воспользовавшись невероятно сложным положением коммунистов, он решил взять власть в партии в свои руки – и потерпел неудачу в силу демократического устройства китайского коммунистического движения того времени. Армия Чжана Готао – Четвертый фронт – оказалась не столько личным войском, сколько Рабоче-крестьянской Красной армией по своей сути, воспользоваться которой по своему усмотрению против товарищей по оружию ему не удалось. События в объединенном армейском лагере развивались стремительно и драматично. Обострение ситуации произошло, как уже стало привычным, в момент обсуждения дальнейшего маршрута следования. И вопрос заключался не только в тактических военных тонкостях, но и в выборе стратегии развития китайского коммунистического движения в целом. Чжан Готао настаивал на южном направлении, намереваясь создать будущий коммунистический плацдарм в южной части провинции Сычуань – крайней юго-западной оконечности плохо заселенного Китая, где дальше на запад уже никто не селился, а южнее начиналась Бирма. На указанных Чжаном Готао территориях проживало много различных некитайских народностей, на которые центральная власть никогда не имела особого влияния. Мао Цзэдун предлагал пойти в противоположном, северном, направлении. Целью он обозначил небольшую базу коммунистов в провинции Шэньси. Территории эти также находились на самой западной оконечности китайской цивилизации, но на севере. Мао полагал, что на севере у коммунистического движения несоизмеримо больше шансов добиться успеха, чем на юге. Еще перед началом Великого похода ЦК КПК принял линию на борьбу с японскими оккупантами, чем сильно повысил престиж партии среди широких народных масс, повсеместно ненавидевших японских империалистов. Но война с Японией шла именно на севере страны. К тому же военно-географическая реальность сложилась таким образом, что на северо-западе Китая коммунисты могли оказаться в наибольшей безопасности от своих врагов. Войскам Чан Кайши соваться на занятую Японией территорию не представлялось возможным, а потому действия националистов в тех районах оказались затруднены. Японцам же заходить так далеко на запад не было никакого военного смысла, как не было им смысла и задействовать крупный контингент для погони за коммунистами по горам – в Китае они использовали малочисленные, но эффективные войска. Немаловажным фактором для коммунистов являлась и близость к границе с Советским Союзом, откуда они надеялись получить помощь или куда могли отойти в случае крайней опасности. Партизаны, боровшиеся на северо-западе Китая с японскими оккупантами, зачастую так и поступали – оказавшись в тяжелом положении, уходили на советскую территорию. Создание же очага коммунистического движения на крайнем юге страны Мао Цзэдун считал утопической идеей – в первую очередь по причине отсутствия в том районе революционно настроенных масс. Обитавшие в этих местах народности крайне враждебно относились к китайцам, да к тому же считались очень отсталыми во всех отношениях, так как существовали в атмосфере практически средневекового феодализма. И вести с ними разговоры о коммунизме было занятием, заранее обреченным на провал.

Мао Цзэдун и командующий Четвертым фронтом Красной армии Чжан Готао, 1938 год

Ситуация в объединенном советском лагере при обсуждении дальнейших действий достигла такого накала, что могла в любой момент перерасти в гражданскую войну между двумя коммунистическими армиями. Однако возобладал здравый партийный смысл. Начальник штаба Четвертого фронта бежал в лагерь Мао Цзэдуна, прихватив с собой все важнейшие документы – в первую очередь радиокоды для связи с Коминтерном в Москве. Все дело в том, что Первый фронт утратил связь с Москвой еще в начале похода, в то время как у Четвертого фронта связь пребывала в полном порядке. Однако после встречи двух фронтов и начала борьбы за власть Чжан Готао фактически установил личную монополию на общение с Коминтерном, что являлось важнейшим политическим аргументом в партийных баталиях. В самый решающий момент его верный соратник и начальник штаба Е Цзяньин перешел на сторону Мао, а также поставил ЦК партии в известность о планах командующего Четвертым фронтом. Заразившись его примером, на сторону ЦК и Первого фронта перешли еще несколько командиров, что окончательно подорвало авторитет Чжана Готао в глазах остальных бойцов. Не теряя времени, ЦК и командование Первого фронта с помощью кодов вышли на связь с Коминтерном и получили из Москвы одобрение намеченных планов и подтверждение неоспоримости верховной партийной власти. Во избежание возникновения новых разногласий и усиления внутрипартийного противостояния два фронта разошлись в разных направлениях. Первый фронт продолжил движение на север, в то время как Четвертый фронт по приказу Чжана Готао повернул на юг. Через три месяца войска Первого фронта триумфально завершили Великий поход, добравшись до базы коммунистов в провинции Шэньси. Войска же Четвертого фронта увязли на юге в тяжелых боях с мусульманскими войсками местных феодалов, а по прошествии года потерпели сокрушительное поражение. Из всей 80-тысячной армии к своим соратникам в Шэньси добрались лишь полтысячи бойцов, которые влились в состав Первого фронта. Товарищ Чжан Готао, униженный и посрамленный, добрался до штаба Первого фронта и даже провел на партийной работе чуть более года, после чего перешел на сторону Гоминьдана. Когда националисты потерпели окончательное поражение, он бежал в Гонконг и уже в 1960-х уехал в Торонто к детям, заявив при этом, что политика его больше не интересует. Однако книгу воспоминаний он все же написал.

В то время как внутри Красной армии бушевали партийные страсти, сама она преодолевала тяжелейший отрезок пути за весь Великий поход. Болота в предгорьях Тибета с самых древних времен считались проклятым, гиблым местом. Пройти здесь даже летом было делом невиданным. Да и лето в этих местах больше походило на позднюю осень: температура воздуха, особенно по ночам, опускалась ниже нуля и часто шел холодный проливной дождь. Самую большую опасность представляли собой полчища ядовитых болотных насекомых. Мао Цзэдун принял решение следовать этим путем по той же причине, что и раньше – следовало оторваться от противника, не способного на такие подвиги. Однако командование гоминьдановских войск на этот раз твердо решило не отставать и приказало своим бойцам лезть в болото вслед за коммунистами. Закончилось это печально: почти вся армия националистов в том болоте погибла. Красная армия, напротив, героически преодолела очередное препятствие. Миновав болота в сентябре 1935 года, части Первого фронта вышли к предгорьям Миныпаньского хребта. Чтобы перейти этот горный массив, требовалось взять узкий перевал, где засели крупные силы националистов, соорудившие здесь серьезные укрепления. Перед коммунистами встала очередная, казалось, невыполнимая задача. Несколько раз красноармейцы шли в лобовую атаку на вражеские укрепления, однако успеха не добились, несмотря на проявленный массовый героизм. С военной точки зрения положение атакующих было безвыходным. На узком перевале противник расстреливал их из пулеметов, не давая шанса даже приблизиться к своим укреплениям. Мао Цзэдун тогда сказал: если не удастся взять перевал, то придется возвращаться в болота, что вызвало у бойцов неимоверный ужас. Дороги назад не существовало. В конце концов пошли на очередную военную авантюру, и шансы на успех считались призрачными. Спешно собрали команду альпинистов, которым удалось подняться на вершину, располагавшуюся прямо над вражескими укреплениями. Оттуда коммунисты забросали противника гранатами. Апогеем отчаянного боя стал подвиг одного из красноармейцев: обвязанный гранатами, он бросился с вершины на вражеские позиции. Последовал мощнейший взрыв, разрушивший гоминьдановские укрепления, после чего коммунисты пошли в атаку на побросавшего пулеметы и уже бежавшего врага. Дорога на Шэньси была открыта. В конце октября 1935 года Красная армия завершила Великий поход, добравшись до города Баоань на севере провинции Шэньси – столицы небольшого, но хорошо укрепленного советского района под командованием товарища Лю Чжиданя. В современной истории КНР официальной датой завершения Великого похода считается 22 октября 1935 года, когда до Шэньси добрались части Второго фронта Красной армии, совершившие собственный Великий поход. Этот день также называют объединением трех фронтов, поскольку в составе Первого фронта имелись некоторые подразделения Четвертого фронта, большей частью ушедшего на юг. Началом же Великого похода принято считать дату 20 октября 1934 года, когда в движение пришли все части Первого фронта. Таким образом, Великий поход, согласно официальной современной китайской историографии, длился один год и один день. Ради пропагандистско-исторической цели все фронты оказались объединены одной датой, подчеркнувшей величие и значимость этого грандиозного события в жизни Китая. Стоит сказать, что многие отдельные эпизоды Великого похода в свое время подверглись различного рода исторической обработке. Однако все это никоим образом не может изменить той огромной роли, которую сыграл Великий поход в деле создания современного китайского государства, а потому создателей революционных мифов на основе тех событий не стоит жестоко порицать. Такие же исторические мифы, даже много более искаженные, существуют в официальной истории любого, даже самого демократического, государства, ведь именно таким образом куется государственность.

Когда Чан Кайши осенью 1934 года готовился нанести красным последний удар в Цзянси, ему не могло даже в голову прийти, на какую высоту сможет подняться коммунистическое движение всего лишь через год. В те решающие дни многочисленные иностранные и китайские журналисты, толпившиеся в ставке главнокомандующего гоминьдановскими войсками, лихорадочно готовили последний материал об окончательном разгроме коммунистов в Китае. Затем они приступили к написанию «последнего» материала о прорыве красных и тщетной их попытке уйти от преследования правительственных войск, готовых в любой момент прикончить наголову разбитые отряды «красных бандитов». После ожесточенной битвы на реке Сянцзян советское командование утратило радиосвязь не только с Москвой, но и с внешним миром. Некоторое время даже у разведки гоминьдановской армии не имелось достоверной информации о дислокации и количестве выживших после битвы коммунистов. Журналисты немедленно объявили на весь мир, что долгожданная и решительная победа над «красной угрозой» достигнута и с коммунистами в Китае покончено окончательно и бесповоротно. Довольный, но несколько встревоженный Чан Кайши принимал поздравления насчет внушительной, хотя и подтвержденной только на бумаге победы над врагом, которого тщетно преследовал уже восьмой год подряд. Опасения его в скором времени оправдались самым худшим образом: войска в буквальном смысле возродившегося из пепла Первого фронта Красной армии продолжали свой поход в никому не ведомом направлении. Генералиссимус знал секрет этой красной птицы феникс. Потеряв в жестоких схватках тысячи бойцов, Красная армия уже через месяц пополнялась тысячами добровольцев, готовых идти ради коммунистической идеи на самые большие человеческие жертвы – даже на смерть. Для продвижения коммунистической идеи нельзя было и придумать более эффективной пропаганды, чем Великий поход, ведь маршрут его пролегал буквально через всю страну: сначала с востока на запад, а затем с юга на север. Гоминьдановское правительство собственноручно вывело коммунистов на высочайший политический уровень, причем в рекордно короткие сроки. Мао Цзэдун, до начала событий служивший провинциальным партийным работником, которых в стране насчитывалось сотни, к октябрю 1935 года стал настоящей легендой и политической ровней самому генералиссимусу Чан Кайши. С этого момента китайское общество поделилось на сторонников Чан Кайши и соратников Мао Цзэдуна – два противоположных и могущественных политических лагеря, хотя еще годом ранее коммунисты и мечтать не смели о таком положении дел в Китае. Они заседали в крошечной Советской республике на отшибе огромной страны, занимаясь марксистскими изысканиями на тему замены пролетариата на крестьянство в будущей революции. Великий поход стал не только военной, но самой успешной политической кампанией в истории Китая. Можно даже сказать, что вскоре после завершения событие это стало главным оружием в деле пропаганды коммунизма на всей территории страны. Легенды о подвигах красноармейцев возникли из желания коммунистов выиграть последнюю битву, – битву за сознание китайского народа. Гоминьдановская пресса писала о «красных бандитах», в то время как советская пресса писала о «красных героях». Вскоре сражение между коммунистами и Гоминьданом развернулось уже не только на страницах прессы, но и на городских площадях, где простые люди рассказывали друг другу выдуманные и зачастую фантастические истории о председателе Мао и других героях революции, разгромивших одним махом две, три и даже четыре вражеские дивизии. В походе комиссары Красной армии неустанно вели политическую работу с самыми широкими народными массами тех населенных пунктов, через которые они проходили. У помещиков отбирали рис и другое имущество, распределяя его между бедняками. Красноармейцы получили жесткие указания относительно поведения, допустимого в отношении мирного населения: никого не грабить, за все платить, вести себя достойно, поддерживая благородный образ Рабоче-крестьянской Красной армии. В большинстве случаев местное население встречало войска Первого фронта как освободителей, а молодежь поголовно становилась «красной» после нескольких дней пребывания красноармейцев в их городке или деревне. На сторону коммунистов массово переходили все бедняки, старики и женщины – ввиду их тяжелого угнетенного положения. Шедшие по пятам Первого фронта гоминьдановские войска только укрепляли веру народа в правильность коммунистической идеи. Эти банды мародеров грабили всех подряд в наказание за радушный прием, оказанный коммунистам. На деле они лишь прикрывались ширмой возмездия, потому как по сути своей были обыкновенными наемниками-бандитами, воевавшими за Чан Кайши исключительно ради возможности безнаказанно грабить мирное население. В попытке угнаться за призрачной победой, по-солдафонски полагая, что убийство коммунистов решит все его проблемы, Чан Кайши допустил громадную политическую ошибку – ввязался в борьбу за сознание китайского народа, имея на руках крайне негодную идеологию. По большому счету у него вообще никакой идеологии, кроме стяжательства, не имелось, а потому и битву за умы китайского народа Чан Кайши с треском проиграл, тщетно пытаясь запугать страну танками и пушками, как до него на протяжении тысячелетий это делали другие правители. Даже потерпев столь сокрушительное политическое поражение, Чан Кайши не оставил надежды покончить с коммунистами, однако времени у него было в обрез. История стремительно открывала в жизни страны куда более страшную страницу, чем гражданская война между левыми и правыми. Китаю предстояло отстоять свою независимость в тяжелой схватке с японскими оккупантами.

Глава 10

Война с Японией. Вторжение

Военный авантюризм японских милитаристов во время Второй мировой войны во многом превзошел авантюризм нацистской Германии. Небольшое островное государство с населением 70 миллионов человек, всего полвека назад выбившееся из средневекового феодализма, намеревалось захватить всю Восточную и Юго-Восточную Азию, где проживала треть человечества. Удивительно, что Японии это все же удалось, правда, ненадолго и ценой огромных потерь: к концу Второй мировой войны Японские острова лежали в руинах. Американская авиация безнаказанно, поскольку к тому моменту японской авиации уже не существовало, уничтожила страну-агрессора. Возникает вопрос: неужели и правительство, и божественный император Страны восходящего солнца были настолько недальновидными, что привели страну к столь катастрофическому финалу? Нет, глупцами этих людей назвать нельзя, ведь в начале войны они успешно реализовали свои масштабные захватнические планы. Скорее всего, причина кроется в апатичном нежелании Запада противостоять неприкрытой агрессии новых мировых завоевателей, будь то Япония или Германия. Пережив ужасы Первой мировой войны, Европа отказывалась верить в саму возможность повторения сценария и отчаянно не хотела воевать. К тому же коллективный Запад и в военном, и в экономическом плане был значительно сильнее тех, кто будоражил мировое спокойствие, а потому до самого последнего момента пребывал в абсолютной уверенности, что международная обстановка находится под контролем. Япония и Германия шли к началу большой войны уверенными шагами именно потому, что никто не встал на их пути.

Началом Второй мировой войны считают нападение Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, однако некоторые историки полагают, что более правильно было бы вести отсчет с момента нападения Японии на Китай 7 июля 1937 года. Японо-китайский театр боевых действий в годы Второй мировой войны уступал по своим масштабам разве что советско-германскому фронту, а количество человеческих жертв оказалось даже большим. По оценкам китайского правительства, погибших и раненых в стране насчитывалось 35 миллионов человек. Решение Токио напасть на Китай многим политикам того времени казалось актом военно-политического самоубийства. По состоянию на начало 1937 года японские сухопутные силы насчитывали всего 300 тысяч солдат и офицеров, в то время как китайская армия имела под ружьем более полутора миллионов человек. При этом мощный японский флот на обширной китайской территории был практически бесполезен: боевые действия велись преимущественно на суше. Следует также учитывать и масштаб поставленных задач: Япония решила напасть на страну, в двадцать раз превосходившую ее по размеру территории и в шесть раз – по количеству населения. Кроме того, не подлежало сомнению, что на стороне Китая выступят крупнейшие государства Запада, имевшие в Азии свои интересы. Речь идет в первую очередь о США, Великобритании и Франции, принимавших активное участие в освоении экономических ресурсов Китая, в то время как Великобритания и Франция имели в регионе еще и ряд полностью подконтрольных им колоний. По большому счету все страны Юго-Восточной Азии, за исключением Таиланда, представляли собой колониальные владения Запада. В 1937 году военноэкономический потенциал Японии еще не был столь значительным, как в конце 1941 года, когда после нападения японцев в войну вступили США. На свой страх и риск Страна восходящего солнца, не имевшая на тот момент ни достаточных ресурсов, ни сильной армии, развязала войну с во многом превосходившим ее соседом – с Китаем, своими действиями бросив дерзкий вызов всему западному миру, способному при желании стереть агрессора в порошок. И все же решение напасть на Китай летом 1937 года японское правительство принимало обдуманно, подойдя к вопросу со всей скрупулезностью и расчетливостью, характерной для Азиатского региона в целом. В то время никто из иностранных государств не разбирался в китайских реалиях лучше, чем японцы. Если в Лондоне, Париже и Вашингтоне о Китае думали исключительно как о едином государстве, испытывавшем в конкретный исторический момент определенные трудности, то в Токио подходили к вопросу иначе. Японское руководство считало Китай не государством, а лишь скоплением разношерстных территорий, пребывавших под управлением отсталых феодалов, готовых продаться любому, кто предложит более высокую цену. Правительство Чан Кайши не пользовалось ни малейшим авторитетом в Токио, где вполне обоснованно полагали, что Гоминьдан контролирует только небольшую центральную часть страны, при этом партийная бюрократия в своей коррумпированности могла дать фору феодалам, владевшим глухой провинцией. К тому же все свои и без того ограниченные ресурсы Чан Кайши бросил на борьбу с коммунистами – борьбу, которой не было конца. При всей видимой дерзости японцы действовали очень осторожно и умело, чего никто на Западе не замечал, углубившись в решение, как тогда казалось, более серьезных проблем. Великую депрессию, начавшуюся на Западе в конце 1929 года, многие историки сравнивают с мировой войной – настолько она оказалась разрушительной для человечества. Сравнение такое, может, и является преувеличением, но бесспорным остается тот факт, что именно экономические трудности привели к появлению нацизма, а затем и к началу Второй мировой войны. В сложившейся международной обстановке нет ничего удивительного в том, что Запад с легкостью «проморгал» первые поползновения японского милитаризма. Милитаризм же стал следствием начавшегося на Западе экономического кризиса, так как Япония пострадала от Великой депрессии, пожалуй, больше всех, потеряв все свои основные статьи экспорта и лишившись притока твердой валюты. И если такие страны, как США и Великобритания, являлись в значительной степени самодостаточными, то крошечная Япония, ютившаяся на небольших островах, вынуждена была большую часть необходимых товаров импортировать, за что и платила своим узким по номенклатуре экспортом. Подобно Германии, Страна восходящего солнца все глубже погружалась в экономический хаос, из недр которого все громче звучал голос реакционного милитаризма. Начиная с конца XIX века армия и флот занимали огромное место в жизни японского общества: за полвека японские вооруженные силы провели целый ряд военных кампаний, каждый раз одерживая убедительную победу и шаг за шагом выводя страну на лидирующие позиции в мировой геополитике. Япония разгромила Россию в 1905 году и десять лет спустя нанесла поражение германским войскам. Военными в стране гордились, а сделать карьеру в армии считалось верхом патриотизма и жизненного успеха. Чем хуже становилось экономическое положение Японии после начала Великой депрессии, тем быстрее происходила радикализация японского военного сообщества, возлагавшего вину на проклятый Запад, не дававший стране возможности получить причитавшееся ей по праву. Если США, Великобритания и Франция имели право владеть азиатскими колониями, жестоко их при этом эксплуатируя, то почему же Япония должна была себя ограничивать?

Токио начал серьезную захватническую кампанию по созданию колониальной империи еще в 1931 году, под надуманным предлогом оккупировав Маньчжурию. Военно-дипломатическая операция прошла идеально. Воспользовавшись слабостью и нерешительностью режима Чан Кайши, а также потворством Запада, Япония в считаные месяцы взяла под контроль огромную территорию и создала там марионеточное государство. Ничего не потеряв, Токио приобрел спасательный круг для японской экономики, ведь без природных ресурсов Маньчжурии страну ждал финансовый коллапс. Маньчжурия представляла собой огромную кладовую полезных ископаемых – и сырье, что раньше приходилось покупать у США, теперь добывалось бесплатно в собственной колонии. Однако на этом японские милитаристы, уверенные в своей непобедимости и безнаказанности, решили не останавливаться. Первого января 1933 года уже по отработанному сценарию части Квантунской армии устроили очередной «инцидент» на севере Китая. Именно это слово – «инцидент» – прочно войдет в обиход японской пропаганды на многие годы вперед для обозначения очередной вооруженной агрессии. Токио никогда официально не объявлял войну Китаю, у Японии случались «инциденты», каждый раз спровоцированные «китайскими экстремистами». Очередное такое происшествие случилось в первый день 1933 года на Великой Китайской стене. Кто-то открыл беспорядочную стрельбу, после чего разорвались несколько гранат. Японское командование обвинило китайских военных в вооруженной провокации, без промедления начав боевые действия. Исход сражения был предрешен, поскольку при равной численности войск противоборствующих сторон китайские солдаты представляли собой жалкое и практически безоружное зрелище. Большинство из них сражались традиционными мечами и стреляли из древних однозарядных винтовок, а наличие нескольких минометов примитивной конструкции и малого количества пулеметов не могло значительно повлиять на исход боя. Квантунское командование бросило против такого неказистого воинства авиацию, бронетехнику и корабельную артиллерию базировавшегося неподалеку Императорского флота, ведь «инцидент» по странному стечению обстоятельств случился на самой оконечности Великой Китайской стены, которая выходила к побережью. Боевые действия продлились три месяца и предсказуемо завершились полным поражением китайских войск. Японской армии победа вновь далась неимоверно легко, в то время как завоевания оказались крайне существенными. К марионеточному государству Маньчжоу-Го удалось присоединить северо-восточную провинцию Жэхэ. Затем Токио перешел от военных действий на севере Китая к политическим маневрам. Как уже было сказано выше, в Японии очень хорошо ориентировались в сложившейся в Китае обстановке. Правительство Чан Кайши слабо контролировало север страны, где реальной властью обладали бывшие феодалы, которым подчинялись местные войска. Отношение этих правителей к центральной власти в Нанкине было в основном скептическим. На севере же – только дальше на запад – обосновались коммунисты под командованием Мао Цзэдуна. Иными словами, власть Чан Кайши на севере страны висела на очень тонком волоске, который японцы решили перерезать. Токио инициировал кампанию под названием «Движение за автономию Северного Китая». Одновременно с этим японские разведчики принялись склонять провинциальное китайское командование на свою сторону. Зажиточные китайцы видели, что ситуация складывается не в пользу правительства Чан Кайши, и многие из их числа пошли на сотрудничество с Японией. Положение Чан Кайши резко ухудшилось, а потому в конце 1935 года Нанкинское правительство вынуждено было покинуть территорию Северного Китая. Все уездные представительства Гоминьдана закрыли. В возникшем вакууме центральной власти местные феодалы под руководством японской разведки устроили парад марионеточных суверенитетов. Самым внушительным и крепким оказалось новое государство под названием Мэнцян, созданное на территории огромной по площади провинции Внутренняя Монголия. В основном там проживали этнические монголы. Нанкинское правительство, понимавшее свою неспособность удержать власть над удаленными, крупными и некитайскими территориями, дало провинции автономию еще до начала японской экспансии. Токио лишь умело воспользовался сложившейся ситуацией и создал с помощью местной монгольской знати государство, подобное соседнему МаньчжоуТо. Без промедления там были сформированы и монгольское правительство, и монгольская армия – и в этих процессах Япония принимала самое деятельное участие, оказывая существенную материальную и военную помощь. После этого власти нового марионеточного государства заключили с Японией союзный договор. Создавалась полная иллюзия дружественных отношений независимых стран, а средства массовой информации наперебой трезвонили о братской помощи, которую Токио оказывает угнетенным народам Азии в деле самоопределения. Кроме нового государства Мэнцян на севере Китая удалось создать еще два квазигосударственных объединения, куда вошли территории нескольких провинций. К началу 1937 года большая часть Северного Китая находилась под контролем японцев. Передовые силы Императорской армии дислоцировались всего в нескольких километрах от Пекина, где в июле 1937 года и произошел очередной «инцидент».

Меж тем основная ответственность за разграбление Китая лежит на режиме Чан Кайши и крупнейших государствах Запада. Генералиссимус неустанно повторял, что для начала нужно навести порядок в стране, имея в виду расправу над коммунистами, и только потом приниматься за японцев, с которыми, как он считал, будет несложно договориться при прямом посредничестве Запада. «Коммунисты – это болезнь сердца, а японцы – заболевание кожи» – так Чан Кайши описал однажды положение дел в стране. В Токио действительно считали, что с Западом рано или поздно придется договариваться, но для начала следовало занять как можно больше территорий с целью укрепления своей позиции на предстоящих переговорах. Такая точка зрения царила в Токио вплоть до первой половины 1942 года, пока разъяренные американцы не потопили японские авианосцы у атолла Мидуэй. Япония всего лишь стремилась занять равноправное положение среди ведущих колониальных держав мира, – так утверждали представители правящей в Токио националистической элиты.

Тем временем ведущие западные страны погрузились в решение внутренних проблем, а затем и международных, грянувших намного ближе, чем расположенный на другом конце света Китай. Разразившийся в октябре 1929 года финансовый кризис разрушил экономическое устройство западного общества. Повсюду начались сильные политические волнения. Коммунисты, социалисты, анархисты, националисты, фашисты, нацисты, в середине 1920-х годов мало кого интересовавшие, в начале 1930-х не сходили с первых страниц газет. В 1933 году к власти в Германии пришли нацисты. В 1936 году в Испании и Франции у власти закрепился Народный фронт – альянс социалистов и коммунистов. После этого в Испании началась гражданская война, а во Франции в 1937 году Народный фронт потерпел поражение. В остальных странах Европы – как в Западной, так и в Восточной – чувствовалось приближение невиданной дотоле политической грозы. В обществе царила неразбериха, и правящий класс пребывал в крайней нерешительности и даже страхе. Ни британское, ни тем более крайне уязвимое французское правительство были не в состоянии остановить Гитлера и Муссолини. В такой обстановке ни у кого и мысли не возникало о далеком Китае. Тем временем американское правительство также переживало непростые времена. Великая депрессия поставила страну на грань социального взрыва – четверть населения голодала, остальные жили в постоянном страхе потерять работу и стать нищими. Во внешней политике Вашингтона в те годы существовал только один курс – изоляционизм. Даже возможность вмешательства в дела сторонних государств не обсуждалась ни под каким предлогом. Закончился этот курс лишь 7 декабря 1941 года, когда Тихоокеанский флот страны в течение двух часов погрузился на дно гавани Пёрл-Харбор. В такой международной обстановке наступил 1937 год.

Как уже стало привычным, полномасштабное японское вторжение в Китай началось с очередного «инцидента», произошедшего 7 июля 1937 года на окраине Пекина – на мосту Марко Поло. В отличие от немецкого вторжения в СССР летом 1941 года, японское командование не готовило тщательно проработанного плана вторжения. В общем и целом, к началу войны привели несколько абсурдных происшествий между японскими и китайскими военными – в те годы их случалось немало.

Во времена Великой депрессии отчаявшиеся вкладчики стоят в очереди перед «Юнион Банком» в надежде получить свои сбережения, США, 1931 год

На знаменитом фото времен Великой депрессии в США изображена Флоренс Томпсон, мать семерых детей

Однако ситуация в Китае тогда была настолько накалена, что в совокупности эти «инциденты» вылились в полномасштабную войну, которая завершилась лишь в сентябре 1945 года. В ночь на 7 июля 1937 года рота солдат японской армии проводила маневры в районе моста Марко Поло на окраине Пекина. Когда ранним утром пришло время возвращаться в казармы, командир роты недосчитался одного солдата. По неизвестной причине японское командование решило, что солдата похитили китайские военные, дислоцированные на другом конце моста в крепости Ваньпин.

Без промедления китайской стороне был выдвинут ультиматум: открыть ворота крепости и впустить японских солдат для проведения тщательного обыска. Получив отрицательный ответ, японцы начали перестрелку. Между тем потерянный солдат вернулся в казарму невредимым – он всего лишь заблудился, – однако это никого не интересовало. Обе стороны стремительно подтягивали к мосту подкрепления, и на следующий день перестрелка переросла в ожесточенный бой. Таким образом, началом войны Сопротивления японским захватчикам считают 8 июля 1937 года, пять часов утра. Именно в это время на мосту завязался серьезный бой, хотя полномасштабные боевые действия развернутся только к концу июля. Истинные события того дня и сегодня покрыты завесой тайны, что дает историкам возможность выстраивать фантастические гипотезы даже по прошествии стольких лет. К примеру, некоторые японские специалисты крайне правого толка утверждают, что инцидент на мосту Марко Поло был чистой воды провокацией, устроенной китайскими коммунистами с намерением столкнуть правительство Чан Кайши и официальный Токио. Вероятнее всего, ход тех событий был случайным, но только на начальной стадии. Последующие боевые действия были неизбежностью, поскольку две военные машины – японская и гоминьдановская – стремились к лобовому столкновению уже довольно долгое время. К лету 1937 года японская армия стояла у стен Пекина. По условиям договора, заключенного еще в 1901 году после подавления Боксерского восстания, Токио имел право на свою концессию в городе, а также право держать в Пекине свой воинский гарнизон. Подобными привилегиями пользовались и целый ряд западных стран, однако только Япония держала в городе армию численностью 30 тысяч солдат и офицеров – в несколько раз большую, чем все остальные страны, вместе взятые.

Очередь за бесплатным супом, Монреаль, 1929 год

Попасть в китайскую столицу можно было только по четырем дорогам, три из них летом 1937 года находились под контролем японской армии, и лишь четвертая дорога на Ухань, через мост Марко Поло, все еще удерживалась китайскими частями. Если бы японским военным удалось установить свой контроль и над мостом, то Пекин (тогда еще Бэйпин), а также находящийся в 100 километрах крупнейший портовый город Тяньцзинь оказались бы полностью отрезанными от гоминьдановского Китая. На китайском языке мост называется Лугоу – в честь реки, через которую он построен. По имени знаменитого путешественника мост называли европейцы, так как существует легенда, что в своей книге Марко Поло описал его как самый прекрасный в мире. Каждый, кто приезжал в Пекин с запада, попадал в город через этот гранитный мост, и поныне представляющий величайшую историческую ценность и архитектурную достопримечательность периода раннего Средневековья. Однако для японских военных мост представлял ценность лишь с точки зрения военной стратегии: его захват гарантировал изоляцию крупнейшей в стране городской агломерации Пекин-Тяньцзинь. Потому сразу же после инцидента – в ночь на 7 июля – и китайская, и японская сторона принялись стягивать сюда дополнительные силы. Эскалация была неизбежна. Когда же на следующий день раздались первые выстрелы, сотни иностранных журналистов, собравшихся ради «горячего» материала в Пекине, немедленно отправили в свои газеты статьи с кричащими заголовками об инциденте на мосту Марко Поло. Из-за разницы во времени в Европе эту новость узнали как раз к завтраку 8 июля 1937 года. Крепко спавший западный мир проснулся под истошные крики продавцов газет об очередной войне в Китае. Тогда никто и предположить не мог, что война эта продлится долгих восемь лет. Между тем боевые действия на мосту Марко Поло прекратились уже на следующий день – 9 июля. Противоборствующим сторонам на месте удалось перевести конфликт в дипломатическую плоскость, после чего начались лихорадочные переговоры, при этом обе стороны ни на минуту не прекращали готовиться к более серьезным боестолкновениям, подтягивая значительные дополнительные силы. Первоначально и китайское, и, главное, японское правительства испугались и приступили к переговорам на самом высоком уровне, задействовав все дипломатические каналы во избежание полномасштабного вооруженного конфликта. Правительство Чан Кайши уже много лет опасалось большой войны с Японией, справедливо полагая, что страна не готова к таким испытаниям. Но к лету 1937 года народная ненависть к японским империалистам достигла точки кипения, и сдержать ее Чан Кайши было не под силу. Токио, в свою очередь, боялся резкими действиями вызвать серьезную реакцию как Запада, так и СССР, представлявшего на тот момент угрозу на севере. В Японии понимали, что недруги только и ждут удобного момента ослабить империю – а сделать это руками 400 миллионов китайцев было удобнее всего. С геополитической точки зрения в списке врагов к лету 1937 года числилось большое количество стран – от СССР до США, – потому как своими действиями Япония угрожала их интересам в Азии и на Дальнем Востоке, а такие интересы имелись практически у всех крупных игроков того времени. Однако судьба региона в те решающие дни оказалась в руках кучки радикально настроенных японских офицеров на месте событий. Как уже не раз происходило, они уверенно взяли дело в свои руки и очень быстро довели его до резкой эскалации. При этом китайское руководство тоже оказалось не на высоте – в его рядах царили хаос и нерешительность. Таким образом, уже через две недели ситуация полностью вышла из-под правительственного контроля.

Двадцать пятого июля японские войска перерезали железную дорогу Пекин – Тяньцзинь и попытались захватить город Ланфан, расположенный посредине. На следующий день, 26 июля, японские части ввязались в бой с китайскими подразделениями на окраине Пекина якобы для того, чтобы защитить японских граждан, проживавших в городе. Двадцать седьмого июля боестолкновения между враждующими сторонами начались уже на другой окраине Пекина. Двадцать восьмого июля было развернуто полномасштабное наступление на Пекин. Японское командование бросило в бой одну пехотную дивизию и три отдельных бригады при мощной поддержке авиации. Дислоцированные в окрестностях Пекина китайские силы насчитывали почти 120 тысяч солдат и офицеров, то есть значительно превосходили противника по численности. Несмотря на такое преимущество, уже к концу дня они практически прекратили сопротивление и ночью спешно стали покидать город. Виной всему явилось отсутствие порядка и дисциплины в китайской армии, которую и назвать-то таковой было сложно. Большинство дислоцированных в окрестностях города частей подчинялись самым разным органам государственного управления: кто правительству в Нанкине, кто местным военачальникам. Положение усугублялось отсутствием бесперебойной и надежной связи в китайских войсках. Главным способом поддерживать контакт между соединениями являлся горн – обыкновенная медная труба, на которой играли либо сигнал к отступлению, либо к наступлению, либо еще какой боевой маневр. Только в штабах крупных воинских частей имелась современная радиосвязь, что само по себе являлось еще большей катастрофой, поскольку японская разведка имела отличную службу радиоперехвата и узнавала таким образом все, что творилось в китайских штабах. В первые же часы боя погиб заместитель командующего 29-й армией и командир 132-й дивизии, оказавшейся на самом острие вражеского наступления. Китайские войска несли серьезные потери, особенно от налетов авиации, бороться с которой у них не было возможностей. Нечего им было противопоставить и японской бронетехнике, идущей в авангарде наступающих. Началась массовая паника и бегство. Поздно вечером 28 июля командующий 29-й армией генерал Сун Чжэюань отправил в Нанкин телеграмму: бессилен что-либо сделать, а потому дальнейшее сопротивление бесполезно. В ночь с 28 на 29 июля его войска бежали из Пекина. На рассвете 29 июля японская армия силами одной пехотной дивизии при поддержке флота и авиации начала вторжение в Тяньцзинь – один из крупнейших китайских городов на побережье, расположенный всего в сотне километров от Пекина. Неожиданно сопротивление в Тяньцзине оказалось более упорным. Китайским войскам даже удалось добраться до японского военного аэродрома на окраине города и уничтожить его вместе с самолетами, но затем противнику прислали подкрепления – и под покровом ночи 30 июля китайской армии пришлось оставить город. Таким образом, всего за два дня японцам удалось захватить крупнейшую городскую агломерацию Китая, понеся при этом минимальные потери в личном составе и технике.

Боец китайской 29-й армии на баррикадах в Пекине еще до начала отступления, 1937 год

Проглотив очередной кусок китайской территории, японцы решили действовать по уже опробованной ранее политической схеме. События, имевшие место после столкновения на мосту Марко Поло, они назвали «Северокитайским инцидентом» и представили их мировому сообществу как очередную китайскую провокацию. В Токио знали, насколько сложной была тогда международная обстановка и как близко Япония подошла к черте, за которой могли последовать ответные действия Запада и СССР. Правящая элита – особенно политическая, а не военная – опасалась слишком растягивать свои дипломатические ряды, подставляя под удар слабо защищенный фланг. Таких флангов в 1937 году у Страны восходящего солнца насчитывалось по крайней мере три. На севере большую военную угрозу представлял СССР. Москва сконцентрировала на советском Дальнем Востоке мощную группировку войск, а также имела в регионе много союзников, которых активно поддерживала, – от Монгольской Народной Республики до самых разных партизанских армий, действующих в Маньчжурии и Китайском Туркестане. На юге Японии угрожали Великобритания и Франция – все еще самые могущественные колониальные империи в мире, имеющие к тому же сильный флот. В Сингапуре, например, располагалась крупная британская военно-морская база. Значительное количество британских колониальных войск было разбросанно по всей Юго-Восточной Азии и Индии. Париж, в свою очередь, владел Вьетнамом, Лаосом и Камбоджей – Французским Индокитаем, как тогда назывались эти территории. Здесь также имелись флот и армия, которыми Франция – особенно в союзе с Англией – могла угрожать агрессивным соседям. Не менее серьезной была угроза и со стороны США, которые де-факто владели Филиппинами с расположенными на островах американскими базами. Но главное, Вашингтон считал Тихий океан исключительно своей зоной влияния и в подтверждение своих претензий держал мощный военно-морской флот, дислоцированный в гавани Пёрл-Харбор на гавайском острове Оаху, что всего в нескольких днях пути от дальневосточного театра боевых действий. Японцам стоило принимать в расчет и Голландию, владевшую самой большой колонией в Юго-Восточной Азии – Голландской Ост-Индией (современной Индонезией), а также Австралию. Все вышеупомянутые страны одинаково настороженно относились к действиям Японии в Китае, справедливо полагая, что могут стать следующей жертвой ненасытного агрессора, если того вовремя не остановить. Ирония заключалась в том, что впоследствии их страхи оправдались, разве что за исключением СССР – его японские милитаристы ненавидели больше всех, но по удивительному стечению исторических обстоятельств так и не атаковали. Летом 1937 года Токио следовало учитывать многие геополитические реалии и риски, ведь ради обуздания японских колониальных амбиций международное сообщество или отдельные его участники могли оказать Китаю настолько значительную военную помощь, что это привело бы Японию к катастрофе. На тот момент у них имелись все возможности: военные, экономические, географические и транспортные, – ведь в Азии они являлись соседями. Исходя из всего вышеперечисленного, Токио в конце июля 1937 года предпочел взять паузу в развитии боевых действий в Китае и с помощью пропаганды усыпить бдительность своих потенциальных врагов, а заодно и переварить очередные территориальные приобретения. На японо-китайском фронте воцарилось затишье. Двигаясь поступательно, Япония за шесть лет – с момента первого Мукденского инцидента и до лета 1937 года – смогла покорить весь Северный Китай, не понеся при этом практически никаких военных или внешнеполитических потерь. Экономика страны благодаря китайским приобретениям находилась на большом подъеме, а население было охвачено патриотическим восторгом. Большая война и жесткие экономические санкции со стороны Запада могли в значительной степени подорвать авторитет японского правительства как внутри страны, так и в мире.

Японские солдаты кричат «Банзай!» в Пекине, 1937 год

Однако плавное развитие успешной военно-политической стратегии Токио в августе 1937 года грубо поломал генералиссимус Чан Кайши. Дилемма, с которой ему пришлось столкнуться, была еще сложнее той, что стояла перед японским правительством. Уже десять лет он вел непримиримую, но абсолютно безуспешную войну с коммунистами, в то время как японские захватчики на глазах у всего китайского народа откусывали от родины один кусок за другим. Терпению людей пришел конец – и общество буквально взорвалось, требуя остановить бессмысленную гражданскую войну и бросить все силы на борьбу с иностранными захватчиками. Дело дошло до того, что в декабре 1936 года группа высокопоставленных военных арестовала Чан Кайши, прибывшего с визитом в город Сиань с намерением организовать очередное, уже шестое по счету, наступление на коммунистов. Они потребовали от генералиссимуса прекратить гражданскую войну, создать Единый фронт с коммунистами, заключить военный союз с СССР – и в конце концов дать вооруженный отпор японским милитаристам. Политический хаос в Сиане продлился две недели, после чего Чан Кайши освободили с условием, что он изменит свои планы. Генералиссимус вернулся в Нанкин и нехотя принялся менять политику в отношении коммунистов и японцев. Все китайское общество немедленно пришло в движение, возбужденное небывалым патриотическим импульсом, и с этим Чан Кайши уже ничего не мог поделать. Весь Китай – от угнетенных крестьян до высшего военного командования – требовал дать японскому агрессору отпор. И только очень немногие – и в первую очередь сам Чан Кайши – понимали, что мощная волна патриотизма, к сожалению, ничем не подкреплена в военном плане. Китайская армия в сравнении с японской оставалась еще крайне слабой. Однако после инцидента на мосту Марко Поло и взятия японцами Пекина у Чан Кайши не оставалось выбора – либо он начнет войну, либо его политической карьере придет конец. Чтобы повысить свои крайне скромные шансы на успех, Китай решил взять военную инициативу в свои руки и нанести первый удар там, где противник был наиболее уязвим. Китайское командование довольно легко смогло предугадать последующие действия противника – поход из северного Пекина на Ухань, в центр страны, вдоль железной дороги. В случае успешной реализации японцами этой стратегии основная часть вооруженных сил республики, а также самая промышленно развитая и густонаселенная часть Китая оказались бы под угрозой окружения. Затем японцы прижали бы китайскую армию к морю, где господствовал японский военно-морской флот – на сем война бы и завершилась. Чан Кайши решил нанести удар в Шанхае и нарушить тем самым планы японского командования, перенеся центр тяжести предстоящей военной кампании в удобное для китайской стороны место. Основные сухопутные силы Императорской армии дислоцировались на севере, в районе Пекина, в то время как большая часть китайских войск располагалась в центре страны, неподалеку от Шанхая. Между двумя городами пролегало расстояние в 1200 километров. Если бы японцы первыми начали наступление на Ухань, то китайцам пришлось бы перебрасывать свои силы на север, чтобы остановить наступление агрессора, – и это был заранее проигранный для Китая бой. Транспортные возможности китайской армии остановились в своем развитии в Средневековье, потому как в подавляющем большинстве случаев она передвигалась пешим строем. Лошади также оставались желанной роскошью – только для командиров. Поклажу несли на себе или использовали вьючных мулов. Перебрасывать войска по железной дороге было крайне рискованно, поскольку японская авиация немедленно разбомбила бы их. Между тем хорошо моторизованная Императорская армия Японии при поддержке авиации прошла бы путь от Пекина до Уханя еще до того, как Чан Кайши удалось бы собрать серьезные силы для отражения нападения. В случае же нанесения первого удара китайской стороной в районе Шанхая военная ситуация в корне менялась. Японцам пришлось бы в срочном порядке перебрасывать свои силы с севера в центр страны, причем делать это исключительно морем, поскольку спешно прорываться через боевые порядки противника на глубину 1200 километров было бы делом долгим и опасным. Чан Кайши поставил своим генералам следующую задачу: сбросить японский гарнизон в море до того, как в Шанхай успеют прибыть вражеские подкрепления. Это был абсолютно реалистичный план – а главное, единственно возможный на тот момент времени. У «шанхайского плана» имелась еще одна подоплека, о которой генералиссимус мало с кем говорил, но на которую возлагал большие надежды. Подобно британскому премьер-министру Черчиллю в 1940 году, когда Англия осталась один на один с Германией, Чан Кайши уповал на единственную возможность одержать победу над грозным врагом – втянуть в войну другие могущественные государства, и в первую очередь Соединенные Штаты Америки. Добиться поставленной задачи было легче всего именно в Шанхае, где самым тесным образом переплетались экономические интересы практически всего западного мира. Шанхай был не только деловым центром региона, но и самым большим портом в Азии, через который шли крупнейшие торговые потоки. Любые неприятности в городе, не говоря уже о полномасштабной войне, которую собирался устроить Чан Кайши, грозили колоссальными финансовыми потерями США, Франции, Великобритании и многим другим странам, включая Японию, однако в самом Китае это мало кого волновало. Важно было и то, что в Шанхае проживало большое количество граждан вышеупомянутых государств, а также дислоцировались их воинские контингенты. Иными словами, Чан Кайши намеревался привести войну с Японией в буквальном смысле на западный порог, а не воевать с оккупантами на сопках Маньчжурии, где до горя китайского народа никому на Западе и дела не было. Когда в 1932 году в Шанхае между японскими и китайскими военными произошел «инцидент», западные правительства самым срочным и настойчивым образом принялись участвовать в его разрешении. Чан Кайши тайно, но отчаянно надеялся на серьезную заграничную помощь, в чем он, однако, сильно просчитался.

Японские оккупационные войска борются с грязью китайских дорог, 1938 год

Битва за Шанхай стала не только первым крупным сражением Японо-китайской войны, но также самым масштабным и кровопролитным – в какой-то момент, когда все силы противоборствующих сторон оказались стянуты к месту ведения боевых действий, в ней приняли участие почти миллион человек. Началу самого сражения предшествовал очередной «инцидент». Девятого августа 1937 года китайские солдаты убили японского лейтенанта – при крайне странных обстоятельствах, выяснить которые историки не могут по сей день. Лейтенант Ояма попытался на автомобиле заехать на территорию аэропорта, куда доступ японским военнослужащим был запрещен. Его остановил китайский часовой. Лейтенант часового застрелил, но другой китайский солдат в свою очередь застрелил лейтенанта. На следующий день, 10 августа 1937 года, японский консул в Шанхае устроил дипломатическую вакханалию, выдвинув властям заведомо невыполнимые требования – например, вывести из города весь китайский воинский контингент. К тому моменту отношения между двумя странами накалились до предела. На севере продолжались стычки, в Пекине и Нанкине ни на минуту не прекращалась масштабная военно-политическая возня. Правительства обеих стран лихорадочно готовились к крупному вооруженному столкновению, которое казалось неизбежным. Однако никто из участников процесса даже не догадывался, что за ящик Пандоры они решили открыть и насколько ужасной и кровопролитной окажется война, которую они готовились развязать. Правящая элита в Токио пребывала в полной уверенности, что масштаб военных действий не помешает Императорской армии одержать молниеносную победу – на что понадобится от силы три месяца. Наиболее оптимистично настроенные японские военачальники из числа верховного командования полагали, что война продлится не дольше месяца. В те решающие августовские дни 1937 года японское правительство куда больше опасалось реакции иностранных государств, чем сопротивления китайской армии и народа. В этой самоуверенности они превзошли даже Адольфа Гитлера, летом 1941 года предполагавшего, что Германии хватит трех месяцев для полной и окончательной победы над СССР. Десятого августа, после инцидента с лейтенантом Ояма, в Токио состоялось расширенное совещание командования сухопутных сил и военно-морского флота. Эти два рода войск в Японии того времени были скорее независимыми армиями, чем частями вооруженных сил одного государства. У каждой имелись свои цели и задачи, зачастую сильно разнившиеся. Потому на совещании сухопутные силы, в которых решающую роль играла Квантунская армия, требовали сконцентрировать основные силы на севере, рассматривая СССР в качестве основного потенциального противника, в то время как военно-морской флот предлагал наступать в южном направлении – туда, где были сконцентрированы главные экономические и природные богатства Азии.

Конфликт этот будет терзать высшее военное командование в Токио вплоть до 7 декабря 1941 года, когда спор окончательно разрешится в пользу южного направления. На совещании 10 августа сухопутные силы отказали в помощи флоту, посчитав, что тому хватит собственных сил для победы над китайскими войсками в районе Шанхая. Очень скоро им придется изменить свое решение и спешно предоставить флоту армейские подкрепления для исправления ситуации. Двенадцатого августа представители США, Великобритании и Франции предприняли попытку урегулировать сложившуюся в Шанхае ситуацию и предотвратить крупномасштабный конфликт. В ходе предыдущего конфликта, имевшего место в 1932 году, коммерческие интересы западных стран сильно пострадали, потому теперь они решили сделать все возможное во избежание повторения своих экономических неурядиц. Однако посредники так и не поняли, насколько серьезной была новая угроза, – и переговоры закончились ничем.

На следующий день, 13 августа, в девять часов утра началась перестрелка между китайскими и японскими войсками. В три часа дня подразделение Императорской армии предприняло вылазку против гоминьдановских войск, перейдя мост в китайскую часть города и атаковав ряд важных позиций. Китайцы ответили на эскалацию, выдвинув вперед регулярные воинские части (до этого в столкновениях участвовали полицейские), а также открыв по наступающему противнику огонь из минометов. Японские командиры запросили огневую поддержку флота, стоявшего на якоре всего в нескольких километрах от места событий. К концу дня интенсивность стрельбы несколько уменьшилась, что стало лишь коротким затишьем перед настоящей бурей. Поздно вечером 13 августа генералиссимус Чан Кайши отдал приказ начать Шанхайскую наступательную операцию.

Японские морпехи ведут уличные бои в Шанхае, 1937 год

Эпохальное по своему масштабу сражение, которое многие современные историки сравнивают со Сталинградской битвой, сразу же пошло не по плану как для китайской, так и для японской стороны. Гоминьдановскими войсками в самом городе командовал генерал Чжан Чжичжун, отличившийся во время вооруженного конфликта 1932 года. Однако масштаб минувших событий был намного меньшим, а китайское командование восприняло их исход как достойный ответ японским агрессорам. В этот раз ситуация складывалась более драматично, а потому генерал Чжан Чжичжун не мог опираться на предыдущий опыт и посчитал благоразумным не вести лобовое наступление на множественные и хорошо подготовленные японские укрепления. Императорские войска имели колоссальное преимущество в огневых средствах – артиллерии, минометах и пулеметах, в то время как на стороне китайской армии, особенно на первом этапе сражения, было большое численное превосходство. Однако на вооружении китайские солдаты имели преимущественно винтовки, зачастую старого образца, при этом в бой бросили лучшие подразделения гоминьдановской армии. По этой причине генерал Чжан Чжичжун принял казавшееся обоснованным военное решение – окружить главные опорные пункты японских войск и изолировать их от основных сил. Не учел он только одно обстоятельство, оказавшееся в результате фатальным для китайской стороны: на помощь японским сухопутным войскам очень быстро прибыли мощные подкрепления военно-морских сил.

Японские войска, оккупировавшие китайскую часть Шанхая, проходят маршем по территории Французской концессии и Международного квартала, Шанхай, 1937 год

Между тем первоначальный план операции генерала Чжан Чжичжуна заключался в использовании единственного козыря – огромного численного превосходства, а также эффекта неожиданности, для того чтобы сбросить японские войска в реку Хуанпу, делившую город на две части. Для достижения большего эффекта и привнесения хаоса в ряды противника генерал приказал первым делом атаковать штабы флота и сухопутных сил японцев. В качестве предварительной подготовки планировалось совершить неожиданный авианалет всеми имеющимися силами на корабли японского флота, стоявшие на якоре на реке Хуанпу, и лишить противника огневой поддержки корабельной артиллерии. После того как японцев выбьют с первоначальных позиций и сбросят в реку, требовалось занять все причалы на берегу реки – обязательно до прибытия подкреплений, чтобы предотвратить высадку вражеского десанта.

На выполнение поставленной задачи генерал Чжан Чжичжун отвел вверенным ему войскам одну неделю – именно столько времени, по его мнению, понадобилось бы Императорскому флоту для того, чтобы подоспеть на помощь осажденному в Шанхае гарнизону. С поставленной задачей гоминьдановская армия не справилась. План китайского наступления начал трещать по швам уже на первых этапах его реализации. Когда 14 августа китайская авиация попыталась нанести удар по японскому флоту, пришвартованному в центре Шанхая у набережной Бунд, то произошла трагедия.

Расследование Шанхайского инцидента, когда был убит лейтенант Ояма, японскими и китайскими военными, 1937 год

Главной целью летчиков был флагманский корабль – линкор «Идзумо». Однако японские зенитчики заметили китайские самолеты и встретили их во всеоружии – тут-то и проявилось огромное военно-техническое превосходство императорских войск, которое и впоследствии будет определять исход практически всех боестолкновений между противниками как в воздухе, так и на земле. Линкор с легкостью отразил воздушное нападение. Во время боя осколки зенитного снаряда попали в бомбодержатели одного из китайских бомбардировщиков, в тот момент как раз пролетавшего над толпами жителей Международного сеттльмента, собравшихся на главной Нанкинской улице для наблюдения за воздушным сражением. Четыре бомбы упали с небольшой высоты прямиком в огромную толпу мирных граждан. Погибло больше 2 тысяч человек, среди которых было много иностранцев. Из-за этого инцидента первый день Шанхайского сражения вошел в историю под названием «Черная суббота», а потрясенный мир в ужасе прильнул к радиоприемникам, слушая последние новости из дотоле величайшего города Азии. Люди в самых разных уголках планеты со страхом думали о неотвратимо надвигавшихся темных временах. За несколько месяцев до трагедии в Шанхае в испанском городе Герника во время авианалета под бомбами погибли свыше 700 человек – и все посчитали такое происшествие настоящим геноцидом. В Шанхае жертв оказалось в три раза больше. Бомбежки городов и мирного населения в относительно спокойном 1937 году казались вопиющим варварством, вселявшим страх и отчаяние в сердца людей, ведь подобное могло произойти с каждым, начнись в его городе завтра война. Тогда самолеты-бомбардировщики были грозным оружием, каким впоследствии станут считать атомную бомбу, – страшными предвестниками кровавых лет. В первый же день Шанхайская операция, начатая по приказу генералиссимуса Чан Кайши, глубоко потрясала весь мир.

Этот младенец оказался практически единственным выжившим после японского авианалета на здание вокзала в Шанхае, 28 августа, 1937 год

После неудачи в небе над Шанхаем китайской армии не удалось достичь поставленной задачи – разгромить японский штаб флота и штаб сухопутных сил. Особенно крепким орешком оказался флотский штаб, обосновавшийся в здании текстильной фабрики с очень толстыми стенами. Гоминьдановская артиллерия не смогла ничего поделать с самим зданием, а засевшие там офицеры умело корректировали огонь корабельной артиллерии линкора «Идзумо», которая буквально разнесла в щепки китайские позиции во всей округе. Подобная ситуация повторялась не раз в тех местах, где японский гарнизон засел на заранее подготовленных и хорошо укрепленных позициях. Стоит отметить, что многие промышленные предприятия города, принадлежавшие японцам, давно были переоборудованы в неприступные бункеры, так как агрессор ждал военной эскалации и заранее к ней подготовился.

Китайская артиллерия оказалась не только малочисленной, но и слишком маломощной, чтобы уничтожить такие укрепления. И даже самые крупнокалиберные орудия не могли справиться с вражескими бункерами. Предложенная генералом Чжан Чжичжуном тактика окружения вражеских опорных пунктов оказалась малоэффективной, но сильно задержала продвижение китайских войск вперед. Однако решающим фактором, не позволившим защитникам города справиться с поставленной задачей сбросить японцев в реку до прибытия основных сил, стало поражение гоминьдановских бронетанковых войск. Качественное и количественное состояние китайской бронетанковой техники оказалось катастрофическим, ведь все машины были импортными, старыми и зачастую сильно подержанными, купленными по случаю на различных зарубежных военных свалках из-за дефицита финансовых средств. По этой причине постоянно возникали сложности с наличием запчастей и боеприпасов. Однако главной проблемой китайских вооруженных сил стало отсутствие опыта взаимодействия между пехотой и танками – особенно в схватке со столь сильным противником, как Императорская армия Японии. Бросив в бой в самом начале наступления всю наличную авиацию, китайцы следом бросили в бой и всю свою бронетехнику. Без особых усилий противник их полностью уничтожил – ввиду своего подавляющего технического превосходства.

«Черная суббота» в Шанхае, когда под бомбами погибли более 2 тысяч человек, 14 августа, 1937 год

В случае с танками ситуация оказалась совсем печальной, поскольку китайская пехота сразу же отстала от ушедших вперед машин, попав под плотный пулеметный огонь. В свою очередь, японцы, отрезав пехоту, с близкого расстояния подбили все китайские танки из противотанковых орудий, выкаченных на прямую наводку буквально в паре сот метров от неповоротливой старой техники. Всего через несколько дней боев в Шанхае армия Чан Кайши осталась практически без техники – как авиационной, так и бронетанковой, – а также потеряла в артиллерийских дуэлях большую часть своих орудий. Таким образом, в распоряжении китайских войск оставались винтовки да некоторое количество пулеметов и устаревших минометов. Артиллерию им заменили ручные гранаты с дальностью действия «Бросай сильнее!», то есть в лучшем случае метров 50. Им противостоял небольшой, но отлично вооруженный японский гарнизон, за спиной которого стоял мощный флот, готовый при необходимости разнести вдребезги полгорода за считаные часы. Китайское наступление в первые же дни захлебнулось в собственной крови. Потери личного состава были огромными, причем речь шла о лучших воинских частях, выделенных генералиссимусом Чан Кайши для проведения особо важной военной операции. Требовалось срочно принимать меры. Восемнадцатого августа сместили с поста командующего войсками в Шанхае – генерала Чжан Чжичжуна. Его место занял генерал Чэнь Чэн, имевший куда более высокий пост в армейской иерархии и командовавший силами всего Южного военного округа. Одновременно в Шанхай прислали крупные подкрепления. Сражение на городских улицах постепенно приобретало очертания большой войны, а не очередного вооруженного «инцидента». Подтвердил это и японский премьер-министр, 19 августа официально заявивший, что события в Шанхае больше не являются простым «инцидентом» – в городе идет война, и Токио не остановится, пока не принудит китайское правительство к решению всех разногласий, имеющихся между странами. Третьим странам премьер-министр настоятельно посоветовал воздержаться от вмешательства в конфликт, подчеркнув при этом, что впредь Токио ни с кем не будет вести переговоры. За четыре дня до выступления премьер-министра, 15 августа, японцы объявили о формировании особого Шанхайского экспедиционного корпуса. Через неделю, 22 августа, подразделения корпуса высадились севернее Шанхая – всего в 40 километрах от места основных боевых действий. Высадка происходила под прикрытием мощной корабельной артиллерии флота сопровождения, разнесшей в щепки хилые китайские укрепления, спешно выстроенные на берегу. Сбросить малочисленный японский гарнизон Шанхая в реку китайским войскам так и не удалось, хотя они и были довольно близки к успеху – не хватило буквально нескольких дней. После того как высадился десант Императорской армии, боевая обстановка в городе резко изменилась. Китайскому командованию пришлось срочно перебросить часть своих сил на север, чтобы остановить продвижение вражеских войск, а имевшееся в начале сражения огромное численное преимущество окончательно сошло на нет. Утром 14 августа общая численность китайских военных достигала 70 тысяч солдат и офицеров, в то время как японский гарнизон состоял только из 6 тысяч человек. Однако уже в ходе сражения китайская армия потеряла сначала свою немногочисленную авиацию, затем бронетехнику и артиллерию. Двадцать второго августа ей пришлось перебросить из города значительные силы пехоты – навстречу десанту противника. Двадцать третьего августа японский флот высадил крупный десант в пригородах Шанхая. Гоминьдановские войска вновь не смогли этому помешать, так как мощная вражеская корабельная артиллерия разнесла вдребезги китайские позиции на берегу. Случалось, что под огнем флотских орудий гибли целые полки националистов. Корабельная артиллерия главного калибра представляла собой невероятно мощное оружие, способное уничтожить любые цели и тысячи солдат на расстоянии до 20 километров. К примеру, на линкоре «Идзумо» имелось 4 орудия калибра 230 мм и 14 орудий калибра 150 мм. Всего один залп линкора шрапнелью по берегу мог уничтожить несколько тысяч солдат, засевших в окопах. Других серьезных укреплений у китайской стороны там не имелось, да и их наличие вряд ли смогло бы повлиять на общее положение дел. В этом случае японцы первым делом уничтожили бы укрепления, используя другой тип снарядов, а затем приступили бы к ликвидации вражеских солдат уже описанным выше способом. В тот же день, 23 августа, японская авиация совершила налет на столицу Китайской республики, город Нанкин. Началась большая война.

Чан Кайши немедленно отправил в район Шанхая лучшие части и лично возглавил войска. В течение последующих двух недель обе стороны стремительно наращивали свои силы на поле боя. В центре города, где китайские войска изначально пытались разгромить японский гарнизон, наступление окончательно захлебнулось. Здесь шли непрекращающиеся уличные бои, в которых ни одна сторона не могла добиться решающего успеха. В те дни Шанхай действительно напоминал Сталинград. Тем временем основное сражение развернулось на окраинах и в пригородах, где японская армия постепенно теснила войска националистов. К середине сентября в битве за Шанхай принимали участие почти 200 тысяч человек с японской стороны и более 450 тысяч с китайской. Несмотря на более чем двойное численное превосходство китайской армии, японцы постепенно брали верх над противником – сказывалось их преимущество в вооружении и технике. Гоминьдановские части, невзирая на усилия генералиссимуса Чан Кайши и его правительства, представляли собой довольно жалкое зрелище. Основным оружием была винтовка, но их в частях имелось столько разных модификаций и систем, что подобрать патроны сразу для всех было делом абсолютно невозможным. А потому многие солдаты шли в бой, имея при себе всего несколько патронов, некоторые вообще ничего не могли подобрать к своей винтовке и использовали ее в качестве палки со штыком в случае рукопашной. Ситуация в артиллерии была несколько лучше, но и там хронически не хватало нужных боеприпасов. Все это оружие феодальные командиры на протяжении многих лет приобретали то у одних своих иностранных союзников, то у других. Центральное правительство в Нанкине очень неумело и с большим опозданием занялось централизованными и потому унифицированными закупками вооружений и созданием оборонной промышленности. Военно-морских сил, авиации и бронетанковой техники режиму Чан Кайши не хватило даже на две недели боев. К началу сентября все они оказались полностью разгромлены, а их жалкие остатки стали тщательно укрывать и беречь. В любом случае потеря была небольшая, так как вся имевшаяся в строю техника представляла собой невообразимую рухлядь. Жалко было лишь с большим трудом подготовленных военспецов. По большому счету китайская армия представляла собой огромную толпу еще вчерашних крестьян с винтовками без патронов, при наличии некоторого количества ручных гранат и совсем ограниченного количества пулеметов и минометов. Даже продовольствия не хватало хронически и катастрофически, не говоря уже о боеприпасах. Общее положение дел осложнялось еще и проблемой с транспортными средствами, которых в армии Чан Кайши практически не было, а потому и своевременная доставка тех же боеприпасов на передовую зачастую происходила либо не вовремя, либо уже слишком поздно. При этом основной костяк военного транспорта составляли вьючные мулы и солдаты, которых часто нагружали даже больше, чем животных. Они парами на бамбуковом шесте несли груз весом под сто килограммов, причем бегом и на расстояние в тридцать-сорок километров. Таких носильщиков часто использовали вместо мулов, потому как они не роптали, если двое-трое суток не получали пропитания или были слишком загружены, ведь они понимали, что на фронте срочно нужны патроны. Мулы же этого не понимали, и сцена, когда взбешенный погонщик бьет палкой упрямо вставшую скотину, преградив при этом путь всей колонне, стала для китайской армии типичной. Рядовые солдаты были плохо одеты и, главное, разуты. Основной обувью являлись соломенные сандалии, от которых все же имелась некоторая польза: войско продвигалось абсолютно бесшумно. По мере же приближения холодов они сами искали теплую одежду – какую могли и как могли. Офицеры же часто воровали и солдатское жалованье, и продовольствие, но в условиях войны поделать с ними ничего не могли. Умелые на практические пакости японцы быстро нашли способ защитить свои траншеи от такого воинства – они разбрасывали вокруг острые шипы, предварительно вымазанные в человеческих экскрементах. Наступивший на ловушку обутый в солому китайский солдат не только прокалывал ногу и уже не мог ступить и шага, но и надолго выбывал из строя, потому как рана плохо поддавалась лечению, а у многих начиналось заражение крови с последующим летальным исходом. Касок в китайской армии также недоставало, их и зимой, и летом заменяли шапки-ушанки. Ограниченное количество немецких касок имелось в элитных войсках, а рядовые солдаты могли подбирать лишь трофейные японские, однако делали это крайне редко. Попасть в плен к японцам с такой каской означало верную смерть. Между тем Императорская армия Японии являла собой полную противоположность китайской. Она имела великолепное вооружение, снабжение и обмундирование. Никакого импортного оружия или снаряжения в ней не использовали – все было отечественного производства и поставлялось вовремя и в достаточном количестве. Все ее подразделения были хорошо моторизованы и имели отлично налаженную связь. На то время Императорская армия считалась одной из самых боеспособных в мире.

Китайский рядовой надевает «пояс самоубийцы», начиненный взрывчаткой, чтобы броситься на японский танк из-за отсутствия противотанковых орудий в армии, 1938 год

На протяжении всего сентября в северных пригородах Шанхая шли ожесточенные бои. Японские войска теснили части националистов, которые отчаянно цеплялись то за один ключевой населенный пункт, то за другой, пытаясь там закрепиться и не дать противнику возможности продвинуться к городу. Боевые действия походили на сражения времен Первой мировой войны – настоящую мясорубку. И хотя китайские войска несли несоизмеримо большие потери, для японцев такая война также стала крайне неприятным сюрпризом, ведь им впервые за весь период оккупации пришлось нести существенные потери. Императорская армия максимально использовала свое превосходство в орудиях, танках и авиации, при этом активно прибегая к огневой поддержке флотской артиллерии. Пехотные войска шли в атаку только после мощного артобстрела, при сильнейшей огневой поддержке с воздуха и под прикрытием дымовой завесы. Между тем китайские солдаты уже на практике довольно быстро научились бороться с опытным противником. Активные боевые действия они предпочитали вести ночью, тем самым лишая врага его главного преимущества – подавляющей огневой мощи. Китайцы устраивали ночные контратаки, стараясь довести дело до рукопашного боя, в котором у них имелся шанс использовать свое численное превосходство. Днем же они отводили большую часть личного состава подальше от передовой линии траншей, чтобы избежать потерь от артиллерийских обстрелов. На первой линии оставался лишь небольшой заслон. Когда же японские солдаты устремлялись в атаку, часто успевая захватить передовые позиции противника, китайские войска тут же их контратаковали, опять же доводя дело до рукопашного боя. В этом случае и артиллерия, и авиация были бесполезны, так как в общем смешении человеческих тел отличить своих от чужих не представлялось возможным. Китайской армии удалось найти относительно симметричный ответ и в артиллерийском вопросе – они приступили к тотальному минированию территории, в особенности дорог, быстро совершенствуясь в подрывном деле. Чан Кайши бросал в бой все новые и новые силы, стремясь любой ценой удерживать позиции вокруг Шанхая как можно дольше. Он все еще надеялся привлечь к происходящему внимание мировой общественности и втянуть в конфликт иностранные государства. Со дня на день должно было состояться очередное заседание Лиги Наций, и генералиссимус наивно полагал, что китайская трагедия подтолкнет Запад к активным действиям. Однако ответом на его упования было лишь зловещее молчание, которое по большому счету продлится вплоть до декабря 1941 года, когда Токио осмелеет настолько, что начнет рвать на части этот самый Запад. Тем временем японское командование сконцентрировало в районе Шанхая свои основные сухопутные силы – к концу сентября 1937 года здесь действовало больше японских войск, чем на севере страны. Первого октября премьер-министр Фумимаро Коноэ после совещания с высшим командным составом вооруженных сил страны принял решение устроить Китаю тотальную войну и поставить в многолетнем конфликте точку. Никаких больше осторожных шагов, поглощений по частям и различных «инцидентов». Токио нужна одна молниеносная и победоносная война, чтобы добиться окончательного решения «китайского вопроса». К такому заключению японская военно-политическая верхушка пришла после того, как очевидным стало нежелание иностранных государств вмешиваться в конфликт, а потому Китай можно было абсолютно безнаказанно прикончить. Своим указом премьер-министр объединил театр боевых действий на севере и в центре страны в один общий китайский фронт. Он отдал приказ начать генеральное наступление в районе Шанхая и в кратчайшие сроки разгромить имеющиеся там силы противника. После этого японские войска усилили натиск. Ключевым пригородом, за который велись отчаянные бои, стало местечко Дачан – важный перекресток дорог, ведущих к центру города. Окажись Дачан в руках противника, и над китайскими частями, ведущими бои в центре Шанхая, нависла бы угроза окружения. Сражение за Дачан носило невероятно ожесточенный характер: каждый день на том участке гибли тысячи солдат и офицеров. Семнадцатого октября на помощь войскам центрального правительства в район Шанхая прибыло крупное соединение ополченцев из Гуаньси. Чан Кайши отдал приказ начать контрнаступление, которое сразу же захлебнулось в крови. Японцы сконцентрировали у Дачана значительное количество артиллерии – около 700 орудий, что намного превышало общее число пушек во всей китайской армии. На город бросили почти 200 бомбардировщиков – во всем Китае не осталось столько самолетов. За считаные дни крошечный Дачан превратился в груду дымящихся развалин, под которыми погибли тысячи китайских солдат. Двадцать пятого октября Дачан пал под небывалым натиском агрессора. Командование гоминьдановских сил отдало приказ своим войскам в Шанхае немедленно начать отступление во избежание окружения. Сражение за город, длившееся три месяца, окончилось так же стремительно, как и началось. Однако именно в конце этой эпопеи произошло самое удивительное в военном плане событие, которое китайская пропаганда вписала золотыми буквами в историю Войны сопротивления Японии. Почти неделю всего один батальон китайских войск героически удерживал свои позиции напротив Международного сеттльмента под натиском превосходящих сил противника – на виду у всего города.

Чан Кайши отдал приказ армии оставить Шанхай утром 26 октября. Одновременно с этим он приказал командиру элитной 88-й дивизии прикрыть отход основных сил. Однако командование дивизии вступило в дебаты относительно необходимости оставлять в городе всю дивизию, обрекая ее на неминуемую смерть. В результате было решено оставить в Шанхае только один батальон – в здании, где располагался штаб дивизии. Ключом к успеху операции по прикрытию отхода основных сил могло стать именно это здание, а не количество оставленных войск. Огромный шестиэтажный бетонный склад с невероятно толстыми стенами имел крайне удачное расположение. Из него простреливался весь квартал, а на другом берегу реки начинался Международный сеттльмент, что лишало японцев возможности использовать корабельную артиллерию. Снаряды главного калибра линкора «Идзумо» могли разрушить склад, но в случае недолета всего на пару сот метров под огнем оказался бы Международный сеттльмент, что грозило Японии крупным конфликтом с Западом, если вообще не объявлением войны. К этому моменту большая часть китайского Шанхая уже лежала в руинах и десятки тысяч горожан погибли. Однако в Международном сеттльменте за три месяца боев не просвистела ни одна пуля, не пролетел ни один снаряд – за исключением трагедии, случившейся в самый первый день битвы и унесшей жизни большого количества иностранных граждан. Невероятно, но две части одного города существовали в параллельных мирах: в одном шла ужасная война, гремели уличные бои, бомбежки, артобстрелы; в другом жизнь ничем не отличалась от жизни в Париже или Лондоне. Праздные толпы шатались по улицам, рестораны были переполнены, в кинотеатры выстраивались очереди. Единственной неприятностью для жителей Международного сеттльмента стали толпы беженцев, осаждавших их оазис мира и благополучия. Но на страже иностранного покоя стояли сотни английских, французских, американских и даже японских солдат, охранявших периметр концессий, к тому времени обнесенных высоким забором с колючей проволокой и другими заграждениями. Шанхай всегда жил двойной жизнью – город, в котором Восток встречался с Западом. Однако осенью 1937 года пути цивилизаций радикально разошлись. В китайской части Шанхая шла ужасная война, а проживавшие по соседству иностранцы узнавали о ней из газет. Между тем на складе Сыхан (так называлось здание, где засел батальон смельчаков) имелись большие запасы продовольствия и боеприпасов, а также телефонная связь с городом – идеальное место для организации длительной обороны. Разбить или разбомбить стены обычными артиллерийскими орудиями не имелось никакой возможности, а атаковать в лоб, даже при помощи бронетехники, было делом крайне сложным. Японское командование, отдав 27 октября приказ штурмом взять склад, никак не ожидало героического патриотизма от его защитников, да еще и на виду у всего мирового сообщества в Международном сеттльменте. Слухи о засевших в здании склада китайских солдатах начали быстро распространяться среди населения иностранных концессий, где проживали не только граждане других государств, но и зажиточные китайцы. Они-то и возвестили всему миру о подвиге. В рассказах этих фигурировала и народная героиня по имени Ян Хуэйминь. Эта двадцатилетняя студентка одной из первых добралась до крайнего английского поста на мосту, откуда британские солдаты перебрасывались с осажденным гарнизоном записками. Она попросила передать и ее записку, войдя таким образом в контакт с командиром батальона. В ответном сообщении он написал ей номер телефона на складе, и уже через час девушка домчалась до Торгово-промышленной палаты – одного из самых уважаемых органов китайских коммерсантов в городе, взявших патриотическое дело в свои руки. Коммерсанты объявили по радио, что китайские герои на другом берегу реки держат оборону, и позвонили на склад с предложением помощи. После чего в здание склада была организована доставка питьевой воды, а с англичанами договорились об эвакуации тяжелораненых. Тем временем Ян Хуэйминь передала защитникам склада огромный флаг Китайской республики, который утром 29 октября уже развевался над зданием. Толпы людей высыпали на набережную и восторженно кричали различные патриотические лозунги, что вывело японское командование из себя. Авиация получила приказ уничтожить флаг, но ввиду непосредственной близости к Международному сеттльменту задача оказалась трудновыполнимой. Посылать бомбардировщик было опасно – мог и промахнуться, а разведывательный биплан так и не сумел с низкой высоты уничтожить импровизированный флагшток пулеметным огнем и вскоре сам пал жертвой ответного пулеметного огня с крыши склада, после чего рухнул, объятый пламенем. Сцена эта вызвала бурю патриотического восторга у людей, собравшихся на набережной. Склад Сыхан с гордо реющим над ним флагом Китайской республики продержался до 1 ноября – и сотни зарубежных журналистов писали о нем полные трагизма и символизма статьи в различные газеты по всему миру. Несмотря на отступление китайской армии, горстка смельчаков продолжала вести борьбу с захватчиками. Для японского командования дело принимало нежелательный оборот – уже не батальонного значения. В военном плане не могли ничего предпринять, так как здание оказалось поистине неприступным, сколько бы сил ни бросали в атаку. Требовалась взрывная мощь абсолютно другого масштаба, использовать которую не было возможности. Подумывали и об использовании отравляющего газа – иприта, которым в ходе боев за Шанхай японцы перетравили добрую половину китайской части населения, что, впрочем, особо никого не волновало. Однако применение газов было запрещено Международной конвенцией, а потому использовать их на виду у иностранных граждан и многочисленных журналистов было крайне рискованно. Решение этого непростого вопроса неожиданно нашлось в лице властей Международного сеттльмента. С самого начала героического противостояния китайских военных они не меньше японского командования опасались различных «инцидентов». Случайное попадание снаряда или бомбы было лишь делом времени, полагали чиновники. За последствия же кого-то строго призвали бы к ответу. Исходя из этих соображений, власти Международного сеттльмента предложили японцам договориться с китайским гарнизоном о прекращении огня. Командир засевшего на складе батальона категорически отказался прекратить сопротивление, но чиновники обратились лично к Чан Кайши, который отдал приказ о прекращении огня. Первого ноября батальон отошел через мост на территорию Международного сеттльмента, где китайских солдат интернировали.

Бойцы китайской 88-й дивизии позируют с флагом республики после освобождения из японского плена, куда они попали после приказа Чан Кайши сложить оружие

Двадцатилетняя студентка Янь Хуэйминь, передавшая флаг защитникам склада Сыхан, 1937 год

После спешного отхода из центра города Чан Кайши попытался организовать оборону в окрестностях Шанхая, но сделать это ему не удалось. В первых числах ноября японские войска высадили крупный десант к югу от города. Китайский штаб знал о нависшей угрозе с юга изначально, но в самый разгар боев генералиссимус снял с южного фланга часть войск и бросил их в топку сражения за неимением других резервов. Японское командование не преминуло воспользоваться ситуацией и приказало немедля высадить десант для удара по южному флангу противника. Над всем Шанхайским фронтом нависла угроза полного окружения. Именно тогда изможденная и сильно потрепанная китайская армия развалилась буквально за несколько дней – в частях началась массовая паника и дезертирство. Ситуация усугублялась тем, что все дороги оказались забиты толпами беженцев, а японская авиация бесчинствовала в воздухе. У китайской же стороны не осталось в строю самолетов, способных прикрывать отступающие войска. Чан Кайши, лично прибывший на фронт в конце октября для поднятия боевого духа своей армии, полностью утратил контроль над войсками. С большинством подразделений связь отсутствовала, штабы крупных воинских соединений не могли установить контакт со своими частями, хаотично двигавшимися на запад, не зная реального положения дел. Это была катастрофа.

Чан Кайши лично прибыл на Шанхайский фронт для поднятия боевого духа своей армии, 1937 год

Путь на столицу Китая – город Нанкин – оказался открыт. Врагу оставалось пройти всего 300 километров. Уверенно начатая Шанхайская наступательная операция завершилась крупным поражением, последствия которого будут преследовать китайскую армию еще больше года.

Однако не только у Нанкинского правительства осенью 37-го года рушились планы. Обещание покончить с Китаем за три месяца, данное японским командованием императору, оказалось пустым звуком. Мало того что врага не смогли разгромить в обещанные сроки, так еще понесли огромные потери. Почти 60 тысяч солдат и офицеров Императорской армии были убиты, а примерно 40 тысяч получили ранения – пятая часть всех сухопутных сил страны. До этого момента столь крупные потери Япония понесла лишь однажды – в ходе Русско-японской войны 1905 года. Милитаристы в Токио жестоко просчитались в своих оценках китайского народа и его вооруженных сил, поскольку руководствовались исключительно расовыми предрассудками наихудшего свойства. Шесть лет победы на китайской земле легко давались Императорской армии, а потому сыграли с японским командованием злую стратегическую шутку. Посчитав себя непобедимыми и всемогущими, милитаристы втянули страну в войну, выиграть которую были не в состоянии. Император еще не раз припомнит им обещанные три месяца на полный разгром Китая. Однако если военные совершили ошибку, недооценив противника, то дипломаты и правительство рассчитали все правильно в отношении реакции Запада на события в Китае. Когда генералиссимус Чан Кайши планировал Шанхайскую наступательную операцию, то чуть ли не главной его целью стало вовлечение западных государств в конфликт с Японией. Для него казалось очевидным, что оккупация всего Китая грозит неминуемыми бедами колониям западных стран по всей Азии. Однако сказалось непонимание Чан Кайши внутренней обстановки в ведущих странах Запада: США, Великобритании и Франции. Вашингтон был абсолютно парализован на внешнеполитической арене положением социально-экономических дел внутри страны. Президенту Рузвельту с большим трудом удалось избежать сильнейших за всю историю страны социальных потрясений, вызванных началом и последующим углублением Великой депрессии. В те годы ни конгресс, ни президент Рузвельт не желали обострения внутренней ситуации, в то время как любое вмешательство – военное или дипломатическое – в дела другого государства могло взорвать американское общество, жаждавшее стабильности. Политика изоляционизма стала непоколебимым внешнеполитическим курсом Вашингтона надолго, и редкий государственный деятель решался заводить разговор об участии в войне, тем более так далеко от родных берегов. Лучшим тому доказательством может служить один из главных предвыборных лозунгов Франклина Делано Рузвельта на президентских выборах 1940 года, который гласил: «Я обещаю, что ваши дети не будут нигде воевать». При этом осенью 1940 года уже полыхала Европа и война буквально стучала в американскую дверь, а сам президент Рузвельт являлся в действительности ярым противником политики изоляционизма. Положение Франции казалось еще более удручающим, хотя в межвоенные годы именно Париж отвечал за поддержание мира и стабильности на планете. В то время Францию называли «жандармом Европы», поскольку она имела самую большую сухопутную армию на континенте. Великобритания правила на море, но ее сухопутные силы были крайне незначительными и дислоцировались на Британских островах. Лондон мог разве что помогать Парижу в урегулировании европейских дел. Однако от экономического кризиса Франция пострадала, пожалуй, больше всех – в политическом плане. Правые и левые раздирали страну буквально на части. В июне 1936 года к власти пришел Народный фронт – альянс социалистов и коммунистов. Впервые в истории Франции премьер-министром стал социалист и к тому же еврей по национальности – Леон Блюм. Роялисты и другие правые силы пребывали в бешенстве. Страна балансировала на грани гражданской войны. Через месяц после победы Народного фронта на выборах во Франции в соседней Испании правые устроили путч против законно избранного мадридского правительства, которое также являлось правительством Народного фронта, почти аналогичного по составу альянсу левых сил. В Испании гражданская война все же началась – и борьба между левыми и правыми приобретала порой жесточайшие формы. Жирную точку в этом

вооруженном противостоянии поставила гитлеровская Германия. Во Франции же к власти пришло марионеточное полуфашистское правительство Виши. Основное поле геополитической битвы в 1937 году находилось в Европе, где Париж с его самой мощной армией оказался гигантом, которого разбил внутриполитический паралич. Лондон же ни в Австрии, ни в Чехословакии, ни даже в Польше, где имелась узкая полоска морского побережья, ничего поделать не мог. Так складывалась геополитическая обстановка в Европе и США, когда генералиссимус Чан Кайши в августе 1937 года строил свои далеко идущие планы в надежде на помощь Запада. Никакой помощи он, конечно, не получил, хотя верил и боролся до последнего момента. Генералиссимус вел сражение в Шанхае на двух фронтах – на военном и на дипломатическом. И в этом случае ход боевых действий был обусловлен дипломатией, а не наоборот, как это чаще всего происходит. Наступления и отступления китайских войск, ключевые сражения и приказы удерживать тот или иной оборонительный рубеж зачастую имели самое прямое отношение к событиям на дипломатическом фронте. Вначале Чан Кайши ждал и надеялся, что Китай спасет Лига Наций, проявившая активность во время Маньчжурского кризиса, хотя никаких конкретных последствий тогда так и не последовало, разве что Япония вышла из организации. На тот момент мало кто усматривал в действиях Токио компонент агрессии – лишь имевший место фактический «инцидент». Однако на сей раз речь уже шла о полномасштабной войне, прикрыть которую пропагандистскими эскападами было просто невозможно. Чан Кайши рассчитывал, что Лига Наций докажет мировому сообществу свою дипломатическую состоятельность, ведь в целом речь шла о выживании этого политического института. Тем не менее Лига Наций ничего не предприняла, разрушив таким образом свой авторитет в мире, где уже ни одно государство не воспринимало эту организацию всерьез. Виновниками такого положения дел можно считать правительства европейских государств: и Франция, и Англия категорически отказывались сходить с соглашательского курса, которого стали придерживаться после прихода к власти Гитлера. Эти страны панически не хотели воевать. Во Франции, например, в ходе Первой мировой войны каждый пятый мужчина призывного возраста погиб на фронте или же остался калекой – и события эти имели место каких-то двадцать лет назад. По утрам на улицы французских городов выходили сотни тысяч сорокалетних калек в надежде заработать на кусок хлеба прошением милостыни. В стране не было такой семьи, где бы не оплакивали павших на фронте родных. Восточная часть Франции и большая часть Бельгии, где многие населенные пункты были разрушены до основания, все еще не оправились от ужасов войны, прошедшей опустошительным вихрем прямо по улицам городов и деревень. Чан Кайши хватался за любую соломинку на мировой политической арене, бросая в бой все новые и новые китайские войска на Шанхайском фронте. Пятого октября с речью по китайскому вопросу выступил президент США Франклин Делано Рузвельт, крайне осторожно, но уверенно продемонстрировавший симпатии по отношению к Китаю. Как уже говорилось ранее, Рузвельт никогда не являлся сторонником изоляционистского политического курса США, но поделать ничего не мог, будучи заложником американского электората. Его речь стала лишь скромной попыткой проявить заинтересованность в текущих геополитических вопросах, ведь даже при большом желании он не мог оказать реальную военную или экономическую помощь. Американский народ и конгресс на тот момент не были готовы поддержать своего президента в этом вопросе. Чан Каши, плохо разбиравшийся в американских внутриполитических тонкостях, приказал китайским войскам в Шанхае держаться до последнего солдата и устроил во второй половине октября контрнаступление, бросив в бой новоприбывшие войска сычуанского ополчения, – и все это ради призрачной надежды хоть как-то вовлечь США в войну. Генералиссимус подставил южный фланг своих войск под удар и напрасно принес в жертву тысячи солдат, погибших в ходе контрнаступления, только ради того, чтобы удержать Шанхай до начала работы конференции девяти держав, назначенной на 3 ноября в Брюсселе. Когда Лига Наций расписалась в своем бессилии, то решила передать дело на рассмотрение стран – участниц Договора девяти держав, подписанного в 1922 году как раз для урегулирования китайских вопросов. Интересно то, что Соединенные Штаты не состояли в Лиге Наций, но являлись одним из государств, подписавших указанный договор. Таким образом, американцы получили право вступить в дипломатическую игру, когда китайское дело перешло на рассмотрение девяти держав. Чан Кайши возлагал на США большие надежды как на самую крупную державу Запада, которая в 1937 году с легкостью могла остановить японское вторжение, причем без единого выстрела. Токио сильно зависел от Вашингтона в экономическом плане, получая из США львиную долю нефти и иного важного сырья наряду с финансовыми инвестициями в экономику страны. Введи Вашингтон санкции против Токио, империю поглотил бы чудовищный экономический кризис. Лига Наций приступила к рассмотрению вопроса японской агрессии 12 сентября 1937 года – по требованию китайской стороны. Понимая, что достичь какого-либо практического решения не удастся, 4 октября вопрос передали на рассмотрение девяти держав. Однако на конференцию, местом проведения которой стал Брюссель, явились не девять держав, а только семь – Япония и Германия отказались от участия в ней. Токио заявил, что конфликт лежит вне поля действия договора, а Берлин поддержал позицию Страны восходящего солнца. На следующий день, 5 октября, выступил президент Рузвельт, но Чан Кайши уже тогда следовало проявить бдительность. Западные державы, среди которых Франция и Англия продолжали играть первую скрипку, не очень спешили собраться для решения неотложного вопроса относительно дальнейшей судьбы не только Шанхая, где в те дни происходила настоящая бойня, но и огромной страны в целом. Японская авиация безжалостно бомбила практически беззащитный город, поскольку у китайской армии не осталось ни авиации, ни зенитной артиллерии. Подобное в истории человечества происходило впервые – и по законам того, все еще мирного, времени было равносильно применению ядерного оружия в наши дни. Во время Первой мировой войны бомбардировочной авиации как таковой еще не существовало, а допотопные самолеты с одной или двумя мелкими бомбами на борту не смели сбрасывать свой смертоносный груз на гражданские объекты. Японцы первыми применили новое оружие массового поражения на глазах у всего мира. Императорская армия не гнушалась применять в Шанхае и отравляющие вещества, от которых гибли десятки тысяч людей – гражданское население, а не военные. Все это было вопиющим нарушением человеческих, политических, дипломатических и этических норм. Иными словами, поводов для спешного обсуждения сложившейся в Китае ситуации имелось предостаточно, но никакой срочности в действиях западных дипломатов не наблюдалось. Лишь к концу октября они удосужились собраться в Брюсселе, чтобы только приступить к прениям. Официально конференция открылась 3 ноября, хотя большинство ее участников уже неделю вели в Брюсселе закулисные переговоры. В ходе этих переговоров ключевым западным игрокам стало ясно, что никто вступаться за Китай не собирается. Наделе так оно и вышло. Конференция с участием семи столпов мировой геополитики работала в Брюсселе до конца ноября и закончилась тем же, что и говорильня в Лиге Наций, – то есть ничем. Надежды Чан Кайши на помощь США рухнули, похоронив под осколками Китай. Представитель США еще до начала переговоров в Брюсселе получил от своего правительства строгие инструкции всеми возможными средствами избегать действий и решений, которые могут привести к войне. Дипломаты указания выполняли, меж тем как Япония безнаказанно и победоносно продолжала наступление в Китае. Если бы Чан Кайши глубже вникал во внутренние дела США, то понял бы, что в тот момент ждал от президента Рузвельта невозможного. Вашингтон без труда мог ввести торговое и финансовое эмбарго против Токио, но оно бумерангом ударило бы и по неокрепшей после кризиса американкой экономике. Кроме того, шаг этот мог подтолкнуть Японию к еще более агрессивным действиям. Летом 1941 года так оно и вышло: после введения торгового эмбарго со стороны США и заморозки всех японских активов Токио нанес мощный ответный удар в Пёрл-Харборе.

Чан Каши все же удалось добиться помощи от иностранного государства, на которую он, правда, и не рассчитывал. Двадцать первого августа 1937 года, всего через неделю после начала битвы за Шанхай, в Москве подписали Договор о ненападении между СССР и Китаем. Казалось, подобный шаг не имеет смысла, ведь в сложившихся обстоятельствах Китайская республика не собиралась и не могла напасть на Советский Союз. Однако эта необходимая дипломатическая формальность указывала на кардинальную смену курса в отношениях между двумя государствами. Советский Союз и режим Чан Кайши оставались злейшими врагами на протяжении многих лет – с того самого момента, когда в 1927 году Гоминьдан совершил дерзкое предательство и резкий разворот вправо, сделав уничтожение коммунистов смыслом партийного бытия. Десять лет гоминьдановская армия охотилась за своими политическими оппонентами по территории всего Китая, в то время как СССР занимался подготовкой кадров для КПК и фактически руководил китайским коммунистическим движением. Имелось и еще одно яблоко раздора: милитаристы приютили в Маньчжурии остатки белогвардейских войск, бежавших из России после поражения в Гражданской войне, и белогвардейские банды еще много лет совершали налеты на советские приграничные районы. Харбин стал настоящим рассадником белой эмиграции, а ведь здесь работала принадлежащая Советскому Союзу КВДЖ. Ситуация в Маньчжурии настолько обострилась, что в 1929 году вылилась в советско-китайский вооруженный конфликт на КВЖД. Тогда войска Красной армии всего за несколько дней разгромили две китайские дивизии, взяв в плен почти 20 тысяч солдат и офицеров противника. После сокрушительного поражения правительство Чан Кайши стало избегать открытых столкновений с СССР, но ненависть к Москве лишь возросла. Однако в 1937 году геополитическая обстановка в регионе изменилась самым радикальным образом. Маньчжурия больше не являлась китайской территорией, а отошла к Японии, которая и была главным потенциальным противником России на Дальнем Востоке, как и в начале XX века. В отличие от 1905 года, у двух стран теперь имелась общая граница протяженностью в тысячи километров и множество региональных союзников. На стороне СССР выступала Монгольская Народная Республика (МНР) и ряд крупных просоветских партизанских соединений местных командиров, действовавших на территории Маньчжурии и Внутренней Монголии. На стороне Японии были марионеточные режимы Маньчжурии и Внутренней Монголии. С военной точки зрения СССР являлся единственной страной в регионе, имевшей достаточное количество войск, чтобы нанести Японии поражение. Ни одна западная держава на тот момент не обладала серьезными воинскими ресурсами в Азии, необходимыми для ведения войны со столь опытным и сильным противником, как Императорские армия и флот. Колониальные войска и малочисленные иностранные контингенты предназначались исключительно для поддержания внутреннего порядка в самих колониях. Прогресс в советско-китайских отношениях, в отличие от переговоров с Западом, был невероятно стремительным. Подписав Договор о ненападении в конце августа, та же делегация в первых числах сентября подписала еще один важнейший документ – Договор об оказании военной помощи Китаю. Москва действовала настолько решительно, что в конце ноября советские летчики на советских самолетах защищали небо столицы Китайской республики – города Нанкин.

Военная помощь Гоминьдану была намного большей, чем помощь, оказанная СССР республиканской Испании. В кратчайшие сроки Советский Союз закрыл слабое место в китайской обороне – авиацию. К началу ноября 1937 года в строю гоминьдановской армии осталось меньше сотни самолетов, разбросанных на огромной территории. Машины были устаревших типов – настоящий антиквариат, – а опытных летчиков имелось и того меньше. Японская авиация, пользуясь своей безнаказанностью, творила страшные зверства в городах и на дорогах, сея хаос среди мирного населения и в войсках противника. К концу ноября в Китай прибыла первая советская авиационная группировка, насчитывавшая 130 самолетов и 450 человек личного состава – летчиков, инженеров и механиков. Советские самолеты, в первую очередь истребители «И-16», по летным качествам и вооружению превосходили имевшиеся у противника самолеты, а потому с самого первого дня смогли выставить в небе Китая серьезный заслон. С 1937 по 1941 год СССР поставил в Китай 1200 самолетов и почти 4 тысячи добровольцев: летчиков, авиамехаников и других специалистов, вплоть до метеорологов. Командование ВВС Красной армии лично отбирало лучших пилотов Советского Союза для отправки в Китай. Впоследствии именно эти люди сыграли важнейшую роль в создании китайских военно-воздушных сил. В 1941 году авиационный стяг перешел в руки США, и до конца Второй мировой войны уже американские специалисты обучали китайских летчиков и поставляли самолеты. Однако без помощи СССР режим Чан Кайши мог бы и не дотянуть до 1941 года. Москва также прислала в Китай около 5 тысяч военных советников – многие из них имели за плечами большой опыт боевых действий и командования крупными армейскими соединениями. То были ценнейшие кадры практически всех воинских специальностей: артиллеристы, танкисты, связисты, саперы и военврачи. В то время в Китае практически не осталось ни одной дивизии или бригады, где бы при командире не служил в качестве советника советский офицер. Москва поставила гоминьдановской армии и значительное количество вооружений: артиллерийских орудий, минометов, пулеметов, танков, грузовиков. Однако помощь была отнюдь не бескорыстной: СССР предоставил режиму Чан Кайши заем на огромную по тем временам сумму в 250 миллионов долларов. Поскольку у центрального правительства в Нанкине таких денег не нашлось, платежи по кредиту брали в буквальном смысле натурой: чаем, шерстью и другими сельскохозяйственными товарами.

Поглотивший Китай в 1937 году геополитический хаос оказался намного сложнее общей неразберихи в Европе, где левые, правые, нацисты и коммунисты смешались в один клубок, который в разные стороны катал Адольф Гитлер. Яркой иллюстрацией интернациональной неразберихи в Поднебесной служит тот факт, что до начала войны в августе 1937 года главным военным советником Чан Кайши являлся немецкий генерал Александр фон Фалькенхаузен, а основным партнером в деле укрепления вооруженных сил была Германия. Группа немецких военных советников заправляла в китайском Генеральном штабе и писала стратегические планы, включая план обороны на случай японской агрессии. Основным поставщиком оружия для китайской армии в предвоенные годы также стала Германия, да только вооружить успели всего несколько элитных дивизий – на большее у Нанкина не хватило денег. После японского вторжения немецкие советники по приказу своего правительства покинули Китай, а поставки оружия прекратились. Однако уже совсем скоро их место заняли советские военные специалисты, а поставлять оружие, да еще в гораздо большем объеме, стал СССР. При этом надо помнить, что в ноябре 1936 года Германия и Япония подписали Антиком-интерновский пакт, делавший их союзниками, что не помешало немецкому правительству оказывать военную помощь Китаю для борьбы против главного врага – Японии. Пока человечество играло в «реальную политику», всю Евразию постепенно охватывал костер войны. Интересен тот факт, что на одном конце Евразии – в Испании – и на другом ее конце – в Китае – полыхнуло практически одновременно, а участниками что в том, что в другом случае были Англия, Франция, Германия, США и СССР. Советский Союз принимал в обоих конфликтах самое деятельное участие, и врагами его были не просто противники коммунизма, как многим казалось в 1937 году, а злейшие враги всего человечества. Англия, Франция и США не принимали участия ни в одной из войн, однако давили на участников конфликта своим военно-экономическим могуществом, негласно угрожая занять ту или иную сторону. С 1937 по 1939 год цинизм геополитических игр в Евразии, проводимых в стиле «реальной политики», достиг наивысшей точки. Вчерашние идеологически непримиримые враги заключали союзы, чтобы вместе выступить против недавних партнеров. Суть этой игры заключалась в том, чтобы стравить своих врагов, а самому остаться вне схватки – и вступить в нее только в тот момент, когда измучившие друг друга недруги будут готовы упасть в изнеможении от единственного удара. Воевать чужими руками, например китайскими, было очень удобно – требовалось лишь немного вооружить и финансово поддержать. Советский Союз стал первой страной, оказавшей Китаю реальную помощь не только вооружением, но и ценнейшими кадрами. Западные державы тоже начали оказывать Чан Кайши поддержку – выдали кредиты, но не спешили посылать своих специалистов. Однако после трагедии в гавани Пёрл-Харбор американцы в считаные дни снабдили Чан Кайши всем, что генералиссимус пожелал, лишь бы только китайский народ не опускал руки в борьбе с японским агрессором. Сегодня можно смело утверждать, что «реальная политика» стала чуть ли не главным фактором в развязывании Второй мировой войны, но корни ее уходят в 1937 год, когда коллективный Запад – и прежде всего Франция и Англия – посчитал, что сможет переиграть остальной мир. На деле же их неумелые действия на долгие годы вперед обрекли человечество на невиданные дотоле страдания.

Глава 11

Второй объединенный фронт. Яньань. Коммунистический ренессанс

Когда в конце октября 1935 года изможденные, но непобежденные красноармейцы и партработники, завершив Великий поход, вошли в небольшой городишко Баоань, их восторженно встречало население и небольшая региональная парторганизация. Здесь, в глухой местности на северо-западе страны, националисты не могли их достать – приближалась зима, и организовать очередное, уже шестое по счету, наступление на самой окраине Китая, где не было вообще никаких дорог, представлялось заведомо гиблым делом. От Красной армии осталось менее 10 процентов личного состава, отправившегося в поход год назад, тяжелого вооружения вообще не имелось, равно как и боеприпасов. И если прежде Китайская Советская Республика располагалась в глуши, но все же в самом сердце страны, где проживали сотни миллионов людей, то теперь коммунисты ушли в буквальном смысле слова на край света. Исторически сложилось, что подавляющее большинство китайского населения селилось на побережье, в центре и на юге страны – и чем дальше на запад, тем меньшей становилась плотность населения. На северо-западе территории были вообще практически безлюдными. Во Внутренней Монголии – самой северной, но не самой западной части Китая – в 1937 году проживало около 2 миллионов человек, хотя ее площадь превышала Францию и Германию, вместе взятые. А в Тибете, расположенном на крайнем западе и по площади большем, чем Внутренняя Монголия, на тот момент было менее миллиона жителей. Подобно американскому Дикому Западу, где в XIX веке имелись необъятные просторы и практически никаких жителей, китайский запад в 1930-х годах XX века был также совсем незаселенным и очень суровым. Именно в этих местах и обосновались остатки Красной армии с центральным аппаратом коммунистической партии – вдали от народа, но в относительной безопасности. Между тем неуемный Чан Кайши, переждав зиму, принял решение продолжить борьбу с коммунистами. Он стал просто одержим идеей полного и окончательного их уничтожения, без чего не мыслил мира в своей стране. Эту свою позицию он не раз излагал в разговорах с различными политическими, военными и иностранными деятелями. Потому к 1936 году подавляющее большинство китайского населения, в особенности военные, начали терять терпение и выражать крайнее беспокойство относительно здравомыслия генералиссимуса. В этот период японские милитаристы уже захватили практически весь север страны, но Чан Кайши даже пальцем не пошевелил ради защиты родины. Он продолжал тратить баснословные денежные средства на войну с коммунистами – китайцами и преданными патриотами. Более того, еще не так давно Чан Кайши состоял в союзе с нынешними политическими врагами и в одном ряду с ними боролся за светлые идеалы Сунь Ятсена, которому построил мавзолей в центре Нанкина. По приказу Сунь Ятсена он ездил в Москву, где по ночам читал Карла Маркса, встречался с Троцким и другими советскими лидерами. По возвращении из СССР он командовал военной академией Вампу, где всех курсантов обучали марксизму, а заместителем его являлся Чжоу Эньлай, которого генералиссимус теперь мечтал убить. В бессмысленной войне Чан Кайши погубил сотни тысяч китайцев – как коммунистов, так и простых крестьян, оказавшихся на пути его армий, – и пожертвовал на алтарь борьбы с «красными бандитами» четверть китайских вооруженных сил. Все это он проделывал, когда японская армия беспрепятственно захватывала одну китайскую провинцию задругой. Вот уже много лет японцев в Поднебесной и ненавидели, и боялись, а потому поведение Чан Кайши в 1936 году привело к серьезному возмущению в обществе и, главное, в военных кругах. Никто не хотел принимать участие в очередном походе против коммунистов, неся страшные потери и убивая соотечественников. Чан Кайши подошел к черте, за которой его ждала политическая гибель. Народ требовал развернуть армию против Японии и прекратить гражданскую войну.

Поддавшись давлению общественного мнения, в ноябре 1935 года Чан Кайши начал тайные переговоры с коммунистами. Правительство националистов представлял бывший личный секретарь генералиссимуса – Чэнь Лифу. Дипломатическими вопросами коммунистов занимался Чжоу Эньлай. Однако зачехлять оружие ни одна сторона не собиралась – вооруженные столкновения между Красной армией и гоминьдановскими войсками случались регулярно. Советскому командованию удалось достичь серьезных успехов в пропагандистской работе. После завершения героического Великого похода коммунистическое движение в стране приобрело ореол легендарности. В Китае же всегда испытывали уважение к прославленным воинам, о которых веками слагали легенды, а потому эти реальные герои и рассказы про их подвиги не только возбуждали интерес и уважение простого населения, но и привлекали на сторону коммунистов тех, кто желал быть причастным к легенде. В условиях постоянного принуждения к бесперспективным военным кампаниям против своих же сограждан, в то время как реальный враг – японцы – терзали родную страну, искушению коммунистической пропагандой поддались и многие бойцы гоминьдановских войск – особенно те, кто находился на линии соприкосновения с красными. Коммунистов в Шэньси блокировали две гоминьдановские армии: Северо-Восточная под командованием маршала Чжан Сюэляна и Северо-Западная под командованием генерала Ян Хучэна. Как и в случае со многими другими крупными воинскими соединениями, обе эти армии не были сформированы под патронажем центральной власти, а являлись региональными соединениями в подчинении своих непосредственных командиров, плативших им жалованье. Ключевой фигурой в данном случае был маршал Чжан Сюэлян – сын лидера некогда могущественной Фэнтяньской клики милитаристов, которая правила в Маньчжурии до 1928 года. Его Северо-Западная армия оставалась одной из самых больших, организованных и хорошо вооруженных в Китае. Чжан Сюэлян ненавидел японцев, поскольку они лишили его родины, выкинув из Маньчжурии в 1931 году. Тогда он крайне негативно относился и к Чан Кайши, который в 1931 году заставил его отступить без сопротивления, оставив без помощи во время японского вторжения. Иными словами, он винил Чан Кайши в потере Маньчжурии и в том, что генералиссимус заставил его, Чжан Сюэляна, принести свою воинскую честь на алтарь гоминьдановской политики соглашательства с Токио. Если добавить к вышесказанному тот факт, что Чжан Сюэлян придерживался скорее левых, чем правых взглядов, то становится вполне понятным, как людям Чжоу Эньлая удалось достичь с Молодым Маршалом взаимопонимания по целому ряду вопросов. Надо помнить, что еще в 1934 году руководство КПК заняло жесткую антияпонскую позицию, нашедшую отклик как среди населения, так и среди военных, которым гораздо больше импонировало бороться с японскими империалистами, нежели с китайскими коммунистами. В феврале 1936 года коммунисты договорились с генералом Ян Хучэном – командующим Северо-Восточной армией, а уже в марте удалось достичь договоренности и с Чжан Сюэляном.

Командиры Красной армии, 1938 год

Китайская политическая жизнь того времени в понимании любого европейца представляла собой абсолютно сюрреалистичную картину. С конца 1935 года Чан Кайши вел с коммунистами мирные переговоры и тут же отдавал приказ своим войскам в регионе уничтожать красных. Тем временем командование вверенных, но не подчинявшихся генералиссимусу напрямую войск вместо исполнения приказа уничтожить коммунистов вступило с ними в тайные переговоры и достигло соглашения устроить в стране путч с целью свержения Чан Кайши. Руководство КПК втайне вело с каждой из сторон взаимоисключающие переговоры, ориентируясь в своих действиях на указания из Москвы, где порой недостаточно четко представляли все нюансы китайской действительности. Этот сложный кулуарный дипломатический процесс сопровождался совсем уже фантастическими событиями на местах. Красная армия и гоминьдановские войска практически ежедневно имитировали ожесточенную вооруженную борьбу, хотя в действительности отказывались стрелять друг в друга. Дело дошло до того, что Чжоу Эньлай по договоренности с Чжан Сюэляном начал внедрять коммунистов в войска наемников. Опытный марксист взял Молодого Маршала под свою опеку и лично занялся политработой с ним. Все это происходило прямо под носом у Чан Кайши, повсюду расставившего своих шпионов – и в первую очередь среди своих не очень надежных генералов. Этот военно-политический абсурд продолжался до декабря 1936 года и завершился событием, потрясшим гоминьдановский режим до основания. Седьмого декабря 1936 года генералиссимус Чан Кайши, намереваясь прояснить ситуацию, лично прибыл в столицу провинции Шэньси – город Сиань, где был расквартирован армейский штаб по борьбе с коммунистами. Его главной целью являлось принуждение местного командования к началу серьезного наступления на политических оппонентов режима. При этом сам генералиссимус продолжал вести переговоры с коммунистами. Поздней ночью 12 декабря 1936 года личная охрана маршала Чжан Сюэляна схватила генералиссимуса Чан Кайши, попытавшегося бежать из отведенных ему покоев в одной пижаме. Государственный переворот в Сиане произвел в правительственных кругах эффект разорвавшейся бомбы. Диктатура, а именно таким образом можно охарактеризовать существовавшую тогда в Китае форму правления, оказалась неподходящим способом ведения государственных дел для разрешения назревшего кризиса. Об этом свидетельствует и тот факт, что после ареста самого диктатора вся вертикаль власти в Нанкине оказалась парализованной. И не было в стране человека, готового принять на себя обязательства по управлению огромной страной, не говоря уже о быстром разрешении застаревших проблем. В Нанкине творилась полная неразбериха: в какой-то момент чуть ли не главным действующим лицом в правительстве стала жена Чан Кайши. Во всяком случае, в стан заговорщиков для выполнения опасной и сложной миссии по спасению действующего главы государства отправилась именно она и ее брат. Оба они играли важную роль в поддержании режима Чан Кайши. В это время в Сиане патриотически настроенные офицеры из числа высшего командного состава Северо-Восточной армии требовали расстрелять Чан Кайши и покончить таким образом с соглашательским курсом в отношении японских милитаристов. Политический абсурд в Китае достиг своей наивысшей точки. В этот момент на помощь Чан Кайши пришло правительство СССР. Именно Москва в декабре 1936 года спасла жизнь диктатору, которого в Советском Союзе иначе как «кровавой собакой китайской реакции» не называли. Пока руководство Гоминьдана в Нанкине раздумывало, не послать ли войска в Сиань, в Москве уже приняли решение, которое определило дальнейшую судьбу и Чан Кайши, и Гоминьдана, и в значительной степени китайских коммунистов. В своих действиях СССР руководствовался исключительно «реальной политикой», отстранившись от идеологических аспектов. На тот момент для Москвы на первый план вышла японская агрессия. В случае смерти Чан Кайши диктатура Гоминьдана не продержалась бы долго у власти, похоронив под своими обломками и всю Китайскую республику, как это произошло в 1916 году после смерти Юань Шикая. В таком случае Япония без труда прибрала бы к рукам разрозненные китайские территории, превратив огромную страну в колонию, что непременно повлияло бы и на общее положение дел в мире. Этот геополитический коллапс угрожал бы самому существованию не только СССР, но и западных держав, включая США.

Начиная работать с Чжан Сюэляном, коммунист Чжоу Эньлай планировал совсем иное развитие событий. Коммунистическая партия Китая при возможном посредничестве и активном руководстве Москвы хотела заставить Чан Кайши создать Объединенный фронт против японской агрессии. Убивать генералиссимуса никто не собирался, хотя на тот момент он считался наихудшим, даже в сравнении с Гитлером, врагом как для китайских коммунистов, так и для Москвы. Первым делом следовало сбросить иго японских империалистов, а затем уже продолжать выяснение политических взаимоотношений. Мао Цзэдун выступал исключительно с позиций защиты родины от иностранных захватчиков – и коммунистическая пресса вторила ему, возвещая об опасности, нависшей над отечеством. Руководство компартии первым «оседлало» тему патриотизма, в то время как Чан Кайши в слепой ненависти к врагам политическим, а не реальным упустил смену народных настроений. Дух грядущей войны уже буквально витал в воздухе, однако глава китайского государства упорно ничего не замечал и продолжал лелеять собственные планы. Путч 12 декабря вернул Чан Кайши на твердую политическую почву – когда над его жизнью нависла реальная угроза. Между тем во всеобщей неразберихе контроль над ситуацией в Сиане оказался полностью утерян. На политическую сцену вышли молодые офицеры, волею судьбы оказавшиеся кто командиром полка, а кто командиром отряда, захватившего Чан Кайши. Теперь и с ними приходилось считаться, ведь они обладали реальной властью, центр которой неожиданно сместился в крошечный городок Сиань, куда генералиссимуса завела его неуемная жажда расправы над коммунистами. Как ни парадоксально, но решающую роль в разрешении кризиса сыграл Чжоу Эньлай. Утром 17 октября он срочно прибыл в Сиань и немедленно приступил к работе с Чжан Сюэляном, поставив того в известность о позиции ЦК КПК и СССР в отношении Чан Кайши. Ход мыслей Молодого Маршала было сложно предугадать: на короткое время он оказался в центре международного внимания, поскольку по воле случая судьба Китая попала в его неумелые политические руки. Он взял Чан Кайши в плен (вместе с двумя дюжинами высокопоставленных воинских чинов из Генштаба) и угрозами держал гоминьдановское правительство за горло. Сианьский инцидент длился в общей сложности две недели, и за это время мир пережил немалое волнение. В Нанкине паниковали и боялись. В Москве волновались. В Токио надеялись, что коммунисты все же застрелят Чан Кайши. Во всех западных столицах росли опасения, что Китайская республика вот-вот развалится и проблемы в Азии выйдут на совершенно новый уровень. Но больше всех, естественно, тревожился китайский народ, уставший от неопределенности и политических дрязг. Все газеты мира пестрели заголовками о Сианьском инциденте. Маршал Чжан Сюэлян в одночасье стал важной фигурой, к которой было приковано внимание мировой и китайской общественности. Со всех концов света к нему ехали высокопоставленные гонцы, желавшие принять участие в урегулировании тяжелого кризиса, разразившегося по вине Чан Кайши. Сложнейшие переговоры между Чжоу Эньлаем и Чжан Сюэляном продолжались три дня – 17,18 и 19 декабря. Ситуация осложнялась еще и тем, что Молодой Маршал с трудом удерживал ситуацию под контролем. Его младший соратник по перевороту – командующий Северо-Западной армией генерал Ян Хучэн – был настроен куда радикальнее и решительнее. Он требовал немедленного суда над Чан Кайши и последующего его расстрела за измену родине. Двадцатого декабря в Сиань для ведения переговоров прибыл представитель Нанкинского правительства и одновременно шурин генералиссимуса – Сун Цзывэнь. Проведя тяжелые переговоры, он вернулся в Нанкин, после чего 22 декабря в Сиань прибыла внушительная правительственная делегация во главе с Сун Мэйл ин, женой Чан Кайши. Возобновившиеся переговоры продвигались крайне непросто. Предстояло получить согласие не только молодых заговорщиков, рисковавших жизнью в случае освобождения Чан Кайши, но и самого генералиссимуса. От него требовали радикального пересмотра и изменения политического курса, с чем он должен был примириться или умереть. Чан Кайши начал с пожатия руки своему злейшему врагу – Чжоу Эньлаю, игравшему ключевую роль в урегулировании ситуации. Бывалый коммунист и опытный дипломат успокаивал заговорщиков, договаривался с Чан Кайши и координировал действия с прибывшей из Нанкина делегацией. Как ни странно, главным его помощником в этом непростом деле стала жена Чан Кайши, а также ее брат и прибывшие с ними руководители Гоминьдана. В то время как Чжоу Эньлай обрабатывал заговорщиков, поставив их перед фактом, что коммунисты и СССР им больше не помощники, Сун Мэйлин втолковывала мужу, что свора хищных политиканов в Нанкине готовится разорвать его республику на куски. Разрешилось все стремительно и неожиданно, а главным героем вновь стал маршал Чжан Сюэлян. Ни с кем не посоветовавшись, 26 декабря он отпустил Чан Кайши и сел с ним в один самолет, отправившийся в Нанкин. По прилете в столицу маршала арестовали и предали суду, который вынес строгий приговор. Однако Чан Кайши помиловал Чжан Сюэляна, поместив его под домашний арест на следующие 50 лет. Второму заговорщику – генералу Ян Хучэну – повезло меньше. Его арестовали и бросили в тюрьму, где он просидел до победы коммунистов над силами Гоминьдана в 1949 году, – и в самый последний момент был расстрелян. Причины неожиданного поступка маршала Чжан Сюэляна остаются загадкой истории по сегодняшний день. Он находился в отчаянном положении под мощным давлением сторонних сил. Коммунистическая партия Китая и СССР, на которых он возлагал надежды в сложившихся обстоятельствах, его предали. Гоминьдановское правительство не посмело бы выступить против бунтовщика и его армии, де-факто заключившей союз с Красной армией, что в корне меняло расстановку военно-политических сил в стране. Однако в решающий момент маршала лишили этой поддержки. Говорят, что в те дни к нему на переговоры прилетал и начальник гоминьдановской разведки Дай Ли – страшный человек по прозвищу Китайский Гиммлер. Возможно, Дай Ли удалось оказать некое давление на растерявшегося Чжан Сюэляна, который все же решил вернуться в лоно Гоминьдана, поверив неким гарантиям.

Маршал Чжан Сюэлян и генерал Ян Хучэн – организаторы Сианьского инцидента, в ходе которого в качестве предателя родины был арестован Чан Кайши, 1936 год

Сианьский кризис разрешился 26 декабря 1936 года крайне выгодным для СССР образом, хотя в значительной степени за счет китайских коммунистов. Если бы Чан Кайши расстреляли, то режим бы немедленно пал. В возникшем вакууме Коммунистическая партия Китая в кратчайшие сроки смогла бы заручиться поддержкой населения и расширить свое влияние на значительной территории. Однако в таком случае именно ей пришлось бы нести тяжелую ношу сопротивления японской армии, которая в военном плане представляла собой куда большую угрозу, нежели деморализованная и плохо управляемая гоминьдановская армия. Отпустить Чан Кайши в Нанкин было сложным стратегическим решением, но единственно верным в сложившихся обстоятельствах. По завершении Сианьского кризиса события в Китае стали развиваться крайне стремительно как в подконтрольных коммунистам районах, так и в столице Китая.

Генералиссимус Чан Кайши и маршал Чжан Сюэлян, октябрь, 1936 год

Бои между Красной армией и националистами прекратились, и начались активные переговоры о совместных действиях против японских империалистов. Союз этот вошел в историю под названием Второй объединенный фронт. Напомним, что Первый объединенный фронт был создан Гоминьданом и КПК для борьбы с китайскими милитаристами в 1923 году и печально завершился Шанхайской резней в 1927 году. Второй объединенный фронт оказался более нестабильным, чем Первый, но в начале 1937 года положение коммунистов значительно улучшилось. В приграничных районах трех северо-западных провинций – Шэньси, Ганьсу и Нинся – им удалось создать новый красный плацдарм, в значительной степени походивший на Китайскую Советскую Республику, существовавшую с 1931 по 1934 год в провинции Цзянси. В январе 1937 года ЦК КПК въехало в относительно крупный по местным масштабам город под названием Яньань, освобожденный Красной армией от гоминьдановских войск, не оказавших никакого сопротивления. В истории Китая город этот станет настолько легендарным, что будет сравним разве что с другой вехой в истории революции – Великим походом. Яньаньский период коммунистического движения продлится до марта 1947 года, когда под ударами националистов придется эвакуировать население. Он станет самым романтичным и идеалистическим временем построения китайского социализма. А вначале новая советская территория получила название Приграничный район, поскольку располагалась она на границе сразу трех провинций. Существовало также и второе название – Шэньси Таньсу-Нинсяский советский район. Город Яньань в провинции Шэньси стал советской столицей. Впервые за многие годы китайские коммунисты получили передышку: по договоренности с Гоминьданом боевые действия между противоборствующими сторонами прекратились. В то же время полномасштабная Война сопротивления Японии еще не началась, хотя подготовка к ней велась активная. Оказавшись в столь благоприятных условиях, китайские коммунисты начали работу по привлечению народных масс на свою сторону. Практически все местное население было крестьянским, как и повсюду в глубинке, а потому и партийная работа носила соответствующую направленность. Руководство КПК подошло к выработке стратегии просто: выяснили проблемы, волновавшие крестьян, и принялись их решать. В первую очередь навели на советской территории мир и порядок, что по меркам того бандитского времени стало очень серьезным достижением. На соседних территориях, где правил режим Чан Кайши, происходили в тот момент ужасные вещи: помещики и местная власть безжалостно грабили и эксплуатировали народ, а для поддержания драконовских порядков они нанимали армию из бандитов, также промышлявших грабежом беззащитного гражданского населения. Красная армия, в отличие от множества разношерстных гоминьдановских воинств, являлась не просто образцом дисциплины, но и всячески крестьянам помогала. Такова была установка Коммунистической партии: никаких реквизиций, за все следовало платить, за грабежи – расстрел. Существовал также приказ поддерживать с крестьянами дружеские отношения и помогать в хозяйстве. В период сбора урожая красноармейцы всем личным составом во главе с командиром и комиссаром подразделения строем отправлялись в поля – на уборку. Они не только ремонтировали саму деревню – от колодцев до дорог, но также чинили все, что им приносили местные жители. Иными словами, коммунисты занялись построением утопического общества в отдельно взятых китайских деревнях. Поскольку главным бичом крестьянства всегда оставалась поголовная и беспросветная нищета, именно в этом направлении и предприняли основные усилия. Бедных в деревне было 90 процентов населения, богатым же считался тот, кто владел лошадью. Коммунисты активно взялись за улучшение экономики китайской деревни и за искоренение бедности. Их помощь не ограничивалась уборкой урожая, они обучали крестьян агрономии, налаживали транспортную систему и создавали кооперативы по обмену сельскохозяйственной продукции на промышленные товары.

Мао Цзэдун за рабочим столом в Яньане, 1938 год

До земельной реформы в первые месяцы установления советской власти на северо-западе было еще далеко, потому как руководство КПК действовало крайне осторожно, стараясь не наживать себе врагов среди местных жителей, будь то зажиточные крестьяне или середняки. Однако деревенская беднота нередко брала власть в свои руки и устраивала самосуд над особо ненавистными угнетателями. Чаще всего подобное случалось в отношении помещиков-феодалов, которые по глупости или в силу обстоятельств не успели бежать из села. В таких случаях советская власть обычно проводила экспроприацию имущества в пользу бедняков, что немало поднимало ее престиж. Уже после начала Войны сопротивления Японии в Пограничном районе под руководством товарища Мао Цзэдуна начались бурные демократические преобразования, получившие название «Новая демократия». В своих действиях товарищ Мао Цзэдун руководствовался необходимостью улучшить репутацию Коммунистической партии в глазах западных государств, которые внимательно следили за событиями в Китае. Во всяком случае, так считает большинство западных историков. Специалисты из КНР уверяют, что подлинный китайский коммунизм изначально таким и задумывался. Несмотря на подобные споры, никто и сегодня не будет отрицать, что уровень демократии в Пограничном районе значительно превышал таковой в Китайской республике, где диктатура Чан Кайши правила при помощи железного кулака.

Мао Цзэдун произносит речь в Яньане, 1939 год

На подконтрольной коммунистам территории руководство КПК учредило принцип трех третей. Одна треть власти в местном Совете отводилась коммунистам, вторая треть принадлежала Гоминьдану, а третья – местным беспартийным делегатам. Таким образом, местный Совет абсолютно демократическим путем должен был контролироваться двумя главными политическими партиями страны – Коммунистической и Гоминьданом. Реальное положение дел обстояло иначе. Гоминьдан как политическая партия, особенно в глубинке, представлял собой ужасное зрелище. За годы правления Чан Кайши его ряды пополнили множество аферистов, карьеристов и оппортунистов, занимавшихся лишь воровством и мошенничеством. Коммунисты на их фоне крайне выгодно отличались и в человеческом, и в моральном плане, а потому гоминьдановские члены региональных советов часто служили только фоном для своих политических оппонентов – за неимением доверия со стороны местного населения. Коммунисты же очень внимательно и с большим уважением относились к беспартийным депутатам, склоняя их таким образом на свою сторону. Иными словами, именно Коммунистическая партия полностью контролировала местные советы, но делала это на демократических принципах, выигрывая пропагандистскую войну как в самом Китае, так и за рубежом. В Яньань начали приезжать западные журналисты левого толка, такие как Эдгар Сноу и Агнес Смедли, впоследствии написавшие книги о китайском коммунизме, которые вышли большим тиражом на Западе и были переведены на многие языки. Коммунистическая партия внесла большой вклад и в дело освобождения женщин от рабства – иначе их положение назвать сложно. В то время китайское общество все еще было клановым, и родившаяся в семье девочка сразу же становилась бесполезной обузой, поскольку выходила замуж и уходила в другой клан. Суровый крестьянский быт не терпел нахлебников, а потому маленьких девочек продавали на рынке, словно рис или поросенка. Они в ужасе смирно сидели в корзинах в ожидании своего покупателя и уготованной им ужасной судьбы. Коммунисты с таким вековым бесправием покончили самым решительным образом, чем обеспечили себе огромную поддержку среди доброй половины населения страны. Женщины принимали крайне активное участие в революционном движении и массово шли служить в Красную армию, являясь одними из самых преданных членов партии.

Экономическая и политическая жизнь Пограничного района в 1937 году быстро налаживалась, а утопический китайский социализм претворялся в жизнь, но все эти позитивные начинания, как это часто случалось в первой половине XX века, захлебнулись в кровавых потоках очередной войны, повлекшей за собой глубочайшие общественные изменения.

Глава 12

Разгром

Девятого ноября 1937 года командование Национально-революционной армии Китайской республики отдало приказ об общем отступлении на Шанхайском фронте. В этот день к югу от города высадились войска 10-й японской армии. На фронте начались массовое бегство и паника. Стойко державшиеся три месяца ожесточенных боев гоминьдановские войска буквально развалились на части, когда над ними нависла угроза окружения и пришлось спешно оставлять свои позиции. Еще одной важной причиной столь драматичного положения дел на фронте стал тот факт, что лучшие воинские подразделения Китайской республики были брошены в топку сражения в самые критичные его дни и почти полностью погибли. Теперь Народно-революционная армия практически вся состояла из новобранцев – плохо вооруженных, необученных и, главное, необстрелянных. В то же время солдаты Императорской армии Японии после трех месяцев ожесточенных боев буквально озверели и сносили все на своем пути. Они безжалостно и поголовно расстреливали пленных, сжигали деревни и без колебаний обрушивали море огня на любое здание, из которого по ним стреляли, не обращая внимания на тот факт, что там могут находиться мирные жители. Расстояние от Шанхая до столицы Китайской республики города Нанкина составляло всего 300 километров. Причем задача японцев упрощалась наличием развитой инфраструктуры: к Нанкину вела лучшая автомобильная дорога, железнодорожное полотно и ко всему прочему река Янцзы – главная водная артерия страны. Иными словами, путь на столицу Китая был открыт. Однако в те решающие ноябрьские дни политические страсти в очередной раз тесно переплелись с военными делами. Японская военщина действовала в Китае крайне независимо, не утруждая себя согласованиями с правительством или же с императором. Однако подобные нарушения со стороны высшего командования порождали проблемы с субординацией в войсках, где отсутствовал дух единения. Заместитель начальника Генерального штаба генерал Тага фактически единолично возглавлял сухопутные войска, поскольку Генеральный штаб являлся верховным командным органом сухопутных сил и не подчинялся правительству, а Тага руководил этим штабом. Второе независимое подразделение японских войск – Императорский флот – играло лишь вспомогательную роль в битве за Шанхай, а потому его командование в данном случае не обладало большим влиянием. В первых числах ноября стало очевидным, что китайская оборона вот-вот рухнет, потому японцам следовало принимать решение относительно дальнейшей стратегии развития наступления. Два главных японских командующих на местах – генералы Мацуи и Янагава – имели отличное от руководителя Генерального штаба мнение касаемо последующих действий Императорской армии. Седьмого ноября, после взятия Шанхая, генерал Тага отдал приказ войскам не вклиниваться глубоко на китайскую территорию, поскольку японское правительство имеет намерение заключить с Китайской республикой мирное соглашение. Затяжная война противоречила интересам империи. Требовалось лишь отобрать у Китая очередной кусок территории – в этот раз очень обширный и крайне важный в экономическом плане – и завершить военную кампанию. Генерал Мацуи командовал Шанхайским экспедиционным корпусом, на плечи которого легла вся тяжесть боев за город. Генерал Янагава руководил операцией по десантированию 10-й армии на южном фланге неприятеля. Первым приказ Генштаба отказался выполнять генерал Янагава. Девятнадцатого ноября его войска пересекли линию, дальше которой продвигаться было запрещено приказом Генерального штаба. В документе четко говорилось, что японское наступление не должно развиваться дальше городов Сучжоу и Цзясин. Оба этих населенных пункта – один севернее, другой южнее – находились на расстоянии 100 километров от Шанхая и 200 километров от Нанкина. По замыслу токийского руководства, линия Сучжоу – Цзясин обозначала новую границу между Японией и Китаем. Однако генерал Янагава, ведомый жаждой славы и наград, наплевал на геополитические нюансы, которыми руководствовалось центральное правительство в Токио, и приказал своим войскам продолжать преследование противника, беспорядочно отступавшего к Нанкину. И все же главную роль в развязывании тотальной войны сыграл генерал Мацуи – в прошлом один из лучших друзей Чан Кайши. Еще до начала Шанхайской кампании он считал, что договориться с генералиссимусом на выгодных для Японии условиях можно, только прижав последнего к стенке, для чего следовало овладеть столицей Китая – Нанкином. Генерал Мацуи из двух мятежных военачальников был старшим и по званию, и по должности. На момент принятия судьбоносного решения, 19 ноября, он командовал Центрально-Китайским фронтом, сформированным 7 ноября, в то время как генерал Янагава командовал армией, действующей в составе фронта. Таким образом, генерал Мацуи занимал должность верховного командующего всех японских войск, действовавших в районе Шанхая. Он преднамеренно не одернул Янагаву, позволившего частям своей армии перейти линию Сучжоу – Цзясин, желая прозондировать реакцию в Токио. Между тем в самом Генеральном штабе реакция эта оказалась противоречивой, поскольку единства не имелось даже там – лишь разрозненные фракции, более смелые или же осторожные. Когда Генштаб погрузился в дебаты относительно дальнейших действий, не потребовав от командования на местах беспрекословно исполнять приказ, генерал Мацуи приступил к решительным действиям. Двадцать второго ноября он послал в Токио разгромную телеграмму, в которой требовал незамедлительно начать широкомасштабное наступление на Нанкин. Выразился генерал предельно ясно: врага нужно додавить, чтобы впоследствии заключить с ним перемирие на выгодных условиях. Если дать Чан Кайши возможность уйти, заявлял Мацуи, то он соберется с новыми силами и продолжит ожесточенное сопротивление. Отступающая же китайская армия оказалась в крайне уязвимом положении, а потому нельзя было упускать удобную возможность разгромить врага. В Генеральном штабе началось бурное обсуждение вопроса, и 24 ноября более осторожные японские военачальники, включая генерала Тага, сдались под натиском обстоятельств и настроений своих более воинствующих коллег. Первого декабря Тага прилетел в Шанхай, чтобы лично доставить приказ о начале наступательной операции на Нанкин, хотя отдельные японские части и без того вели полномасштабное наступление на столицу Китая.

В китайском военно-политическом лагере ситуация складывалась более драматичная. Главную роль в событиях тех дней играл генералиссимус Чан Кайши, на котором и лежит основная вина за страшную судьбу, постигшую Нанкин и его жителей. Военные доложили генералиссимусу, что оборона Нанкина является крайне сложной и трудновыполнимой задачей: с севера и запада город огибала судоходная река Янцзы, по которой подойдет Императорский флот и высадит десант в удобном для японцев месте, а также снесет любые укрепления мощной корабельной артиллерией. Противопоставить флоту было нечего по причине отсутствия у китайской стороны кораблей и крупнокалиберных орудий, необходимых для начала артиллерийской дуэли. С востока и юга столицу Китая окружала абсолютно ровная местность, идеальная для широкомасштабного использования бронетехники, бороться с которой гоминьдановские войска не могли из-за отсутствия противотанковых средств. Японцы же непременно пустят в бой танки и бронетранспортеры, имевшиеся у них в больших количествах. Однако главной проблемой стало полное моральное разложение китайских войск, измотанных непрерывными боями, отступлением и фактически небоеспособных. В ходе трехмесячных боев за Шанхай тяжелейшие потери понесли самые отборные части китайской армии – а главное, погибло большинство офицеров низшего и среднего звена. Армия была обезглавлена. Пятнадцатого ноября 1937 года состоялось совещание Верховного совета обороны республики, ставшее для Нанкина роковым. На повестке оказался вопрос дальнейших действий в случае начала японского наступления на столицу. На тот момент японцы еще не обозначили свою стратегию, а потому существовала лишь вероятность такого наступления, но она была крайне высока. Присутствовавшие на совещании генералы, включая главного немецкого военного советника фон Фалькенхаузена (он некоторое время оставался в Китае на свой страх и риск, нарушив приказ Гитлера вернуться в Германию), выступили за то, чтобы оставить Нанкин. Чан Кайши пребывал в бешенстве. В первую очередь его заботили политические вопросы, от военных же требовалось лишь помогать ему в разрешении глобальных задач. И если для этого нужно было утопить в крови еще один город, пусть даже столицу государства, то так тому и быть. На алтарь геополитики уже принесли крупнейший город страны – Шанхай, – и никакой катастрофы, по мнению генералиссимуса, не произошло. Народ требовал оказать сопротивление японским захватчикам – и правительство подчинялось. В этом случае на второй план отошел тот факт, что за ошибки центральной власти и военного руководства китайский народ платил страшную цену. По состоянию на 15 ноября 1937 года Чан Кайши волновали следующие вопросы: в Брюсселе продолжалась конференция Девяти держав, на помощь которых генералиссимус еще возлагал надежды; через немецкого посла велись тайные мирные переговоры с Токио, потому сдавать Нанкин было нельзя, чтобы не ослабить свои дипломатические позиции. И что вообще Чан Кайши скажет китайскому народу, если сдаст врагу столицу страны без боя. Присутствовавших на совещании генералов все вышеозначенные обстоятельства не интересовали – это была не их головная боль. Они четко понимали, что в случае вражеского наступления оборона Нанкина завершится катастрофическим поражением.

Из всех военных, принимавших участие в совещании 15 ноября, лишь один поддержал Чан Кайши. Это был генерал Тан Шэнчжи, не имевший никакой должности, но крайне амбициозный и не совсем уравновешенный. Генералиссимус не преминул воспользоваться ситуацией и тут же назначил неожиданного союзника командующим Нанкинским гарнизоном, поручив оборонять город до последнего солдата. Тан Шэнчжи торжественно пообещал выполнить приказ Чан Кайши, но оба оказались сильно озадачены нелепым ходом дел, ведь все военное руководство страны выступило против обороны Нанкина. Кроме прочего политического неустройства, у нового командующего гарнизоном не имелось никаких серьезных воинских ресурсов для защиты столицы. С трудом удалось собрать примерно 100 тысяч человек при незначительном количестве артиллерии и бронетехники. Им противостояла более чем 160-тысячная японская группировка, действовавшая при мощной поддержке флота и авиации. Небо над Нанкином защищать было некому. Несколько помогли первые советские летчики, прибывшие вместе с самолетами как раз к началу сражения, но их оказалось недостаточно, в то время как собственно китайской авиации больше не существовало. Когда в критический момент Чан Кайши пришлось покинуть Нанкин, он воспользовался частным коммерческим самолетом, а не государственной машиной из числа правительственных ВВС – настолько плохо обстояли дела в авиации к началу декабря 1937 года. Дальнейшие события развивались стремительно. Двадцатого ноября создали Нанкинский гарнизон. Тридцатого ноября командующий гарнизоном генерал Тан Шэнчжи получил приказ от Верховного главнокомандующего вооруженными силами республики генералиссимуса Чан Кайши оборонять город любыми средствами и разгромить войска противника. Первого декабря объявили об эвакуации правительства в тыл страны – в город Чунцин, ставший новой столицей Китая. В Нанкине началась паника. Мирное население спешно покидало уже бывшую столицу государства. К этому моменту намерения японской армии были предельно ясны: она наступала по всему фронту невиданными темпами, преодолевая до 40 километров за сутки. Пятого декабря Чан Кайши, руководствуясь то ли угрызениями совести, то ли надеждой, отправился на фронт, чтобы выступить перед солдатами в районе города Цзюйжун, что в 60 километрах от Нанкина. Но в самый момент его выступления начался артиллерийский обстрел, чего никто не ожидал, ведь враг был еще далеко. Однако оказалось, что передовые части японских войск уже взяли Цзюйжун. Потрясенный Чан Кайши спешно вернулся в Нанкин. Ранним утром 7 декабря он покинул столицу на самолете, надеясь увернуться от японских истребителей. К тому времени в городе началась паника – бежали все, кто только мог. До прихода японских войск 13 декабря из населения в 1 миллион человек осталось меньше половины. При этом следует учитывать, что значительное количество беженцев в те дни не покидали Нанкин, а прибывали в город. Это были люди, спасшиеся от наступающей японской армии. Восьмого декабря командующий гарнизоном отдал приказ закрыть все ворота в город (Нанкин окружала мощная средневековая стена с воротами и очень толстыми стенами, представлявшими собой серьезный оборонительный рубеж). Одновременно в предместьях города китайские солдаты претворяли в жизнь тактику выжженной земли, чтобы в руки врага не попало ничего: ни жилья, ни продовольствия, ни транспортной инфраструктуры. Девятого декабря японская армия подошла к городским стенам. Именно тогда произошло событие, важность которого трудно переоценить – командующий императорскими войсками генерал Мацуи передал начальнику Нанкинского гарнизона генералу Тан Шэнчжи ультиматум: сложить оружие до 12 часов 10 декабря. Точнее, к этому времени представителям китайского командования следовало явиться к воротам Чжуншань для обсуждения условий мирной сдачи Нанкина. Девятого декабря японский самолет целый день кружил над городом, сбрасывая тысячи листовок с призывом генерала Мацуи сдаться. В то же время в самом Нанкине происходили ужасные вещи, а начальник гарнизона под тяжестью сложившихся обстоятельств, вероятно, сошел с ума. Сформированный в спешке столичный гарнизон почти полностью состоял из новобранцев, а потому представлял собой очень сомнительное в плане боеспособности войско. У генерала Тан Шэнчжи в наличии было лишь несколько опытных подразделений, таких как учебная бригада, насчитывавшая всего 1300 штыков. Генерал рассчитывал усилить гарнизон за счет отступающих из Шанхая китайских частей, но с ними произошла непредвиденная катастрофа, нарушившая его планы. Уже почти месяц принимавшие участие в битве за Шанхай войска отступали – и все это время их нещадно бомбила японская авиация, давили танки и жестоко обстреливала артиллерия. Единственным их желанием было убежать от японцев как можно дальше и быстрее. И когда китайские командиры из числа защитников Нанкина попытались остановить бегущие части и загнать людей на оборонительные позиции, произошло самое ужасное, что только может случиться с армией на войне, – она взбунтовалась. Озверевшие солдаты шли напролом – на запад, ни при каких обстоятельствах не намереваясь задерживаться в Нанкине. Толпы отступающих солдат начали расстреливать офицеров, вставших у них на пути. И начальник гарнизона, лишившись надежды на помощь, поддался всеобщей панике и без возражений наблюдал, как части его собственного гарнизона покидают позиции и присоединяются к бегущим войскам. Тан Шэнчжи связался с Чан Кайши и доложил обстановку: контроль над войсками полностью утерян, в городе хаос и паника, армия бежит, и удержать город уже невозможно. На этот раз Чан Кайши понял, что дальнейшее политиканство в военных вопросах может поставить адекватность его действий под серьезное сомнение. Но и в этот отчаянно трагический момент он умудрился променять жизни тысяч людей на мелкие политические интересы. Генералиссимус приказал оборонять столицу, которую никак не желал сдавать без боя, теряя авторитет в глазах китайского народа. Генерал Тан Шэнчжи должен был сражаться, осознавая всю бессмысленность этих действий, а потом постараться стремительно отступить сквозь вражеские ряды. Японский флот уже стоял под городскими стенами, а с юга и востока смыкалось кольцо окружения. На момент предъявления японцами ультиматума, то есть 9 декабря, организовать отступление из Нанкина было делом практически невыполнимым, потому войска и бежали в панике, но Чан Кайши приказал держать оборону, обрекая защитников столицы на неминуемую гибель. Генералиссимус также отдал приказ расстреливать на месте трусов и паникеров – и это чуть ли не единственное его указание, которое удалось выполнить. С 9 по 13 декабря расстреляли почти тысячу солдат – каждого сотого бойца нанкинского гарнизона.

Тем временем весь день 9 декабря и утро следующего дня группа офицеров из штаба генерала Мацуи провела у ворот Чжуншань, ожидая китайских парламентеров для обсуждения условий сдачи Нанкина. Никто к ним так и не вышел. Десятого декабря в 13:00 генерал Мацуи отдал приказ начать штурм города. В эти часы трагедия разыгралась и в японском лагере. Центральной фигурой этого действа стал командующий войсками генерал Мацуи – невероятно противоречивая, но во многом выдающаяся историческая личность. Среди высшего командного состава Императорской армии он считался крупнейшим знатоком Китая. Несмотря на свое генеральское звание, господин Мацуи был никудышным военачальником, за всю свою карьеру в армии не принимавшим участия в боевых операциях и не накопившим никакого опыта – то он командовал дивизией, дислоцированной на Японских островах, то оккупационной армией на Тайване, но дольше всего он прослужил в разведке. В 1935 году генерал вообще вышел в отставку, откуда его спешно призвали в действующую армию в августе 1937 года, когда начались боевые действия в Шанхае. Причиной тому послужили его ценнейшие знания о Китае и связи. Генерал Мацуи являлся также одним из крупнейших в мире деятелей паназиатского движения, в значительной степени им же и созданного. Он считал, что все жители Азии – братья, в первую очередь имея в виду японцев и китайцев, а западные империалисты – грабители и враги азиатских народов. Следовательно, всем азиатским народам, прежде всего японскому и китайскому, нужно объединиться в борьбе с коллективным Западом. Генерал Мацуи в свое время дружил с Сунь Ятсеном, а также с его учеником – Чан Кайши. У него имелись отношения со многими китайскими руководителями и военачальниками того времени. Правительство в Токио назначило этого скорее дипломата, чем военного командовать японскими войсками в Китае, чтобы он смог договориться о перемирии с правительством Чан Кайши, после того как бравая Императорская армия отрежет от Китая еще один кусок. Пятого декабря – в самый разгар наступления на Нанкин – генерал Мацуи слег с сильнейшим приступом малярии и до 16 декабря фактически пребывал на больничной койке, хотя его и таскали на носилках вслед за войсками. Пятого декабря по причине нездоровья генерала Мацуи император назначил командующим японскими войсками в районе Нанкина своего дядю – принца Асаку, надеясь тем самым решить семейные неурядицы и предоставить родственнику честь взятия китайской столицы. За право взять Нанкин тогда боролись многие – от рядовых солдат в передовых частях до офицеров высшего командного состава Императорской армии. Принц Асака прибыл в войска 8 декабря накануне штурма города. Ему доложили, что Нанкин практически полностью взят в кольцо, но в городе укрылись 300 тысяч солдат и офицеров противника, зачистить которых в толпе мирных граждан будет крайне сложно. Принц Асака отдал приказ никого не брать в плен, а всех сдавшихся вражеских солдат расстреливать. В этом месте начинаются исторические споры, конца которым не видно и в наше время. Многие ученые утверждают, что приказ в действительности отдал не принц Асака, а его адъютант – подполковник Тё, человек крайне реакционных взглядов, настоящий фанатик-ультранационалист, который использовал факсимиле подписи принца Асаки и отправил приказ в войска. В те дни полная неразбериха происходила не только в китайской армии, но и в стремительно наступавших японских частях. Как бы то ни было, но приказ расстреливать всех пленных поступил в войска. Японской армии понадобилось всего два дня, чтобы взять Нанкин. Одиннадцатого декабря Чан Кайши приказал начальнику гарнизона начать отход из города, однако генерал Тан Шэнчжи понимал всю безысходность сложившегося положения и попытался установить контакт с японцами для начала переговоров, но опоздал. К тому моменту командующий Мацуи уже был болен, временный командующий принц Асака не до конца владел обстановкой, а ситуация на фронте в значительной степени находилась в руках обезумевших командиров, рвавшихся любой ценой первыми войти в Нанкин. К тому же Императорская армия получила приказ «пленных не брать» – индульгенцию командования на прекращение всяческих переговоров с противником и начало бойни. Японская артиллерия и авиация уже обрушили на город море огня. Передовые части Императорской армии, ожесточенные до крайности многомесячными боями, крушили все на своем пути. В то же время необстрелянные китайские войска в ужасе и панике отступали по всему фронту, связь была нарушена, а тысячи мирных жителей запрудили все дороги, пытаясь бежать на запад. Генералу Тан Шэнчжи не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу о тщетности своих намерений договориться о перемирии. На следующий день, 12 декабря, когда для китайской армии обстановка стала совсем безнадежной, генерал отдал приказ в 23:00 начать общее отступление. Сам Тан Шэнчжи немедленно покинул Нанкин по одному из немногих оставшихся коридоров, бросив вверенную ему армию на произвол судьбы. Многие китайские подразделения так и не получили приказ начальника гарнизона из-за отсутствия связи, остальные бросили свои позиции и побежали на запад. В считаные часы китайский фронт рухнул. Тысячи вооруженных людей, еще час назад считавшихся солдатами китайской армии, превратились в испуганных до смерти безграмотных крестьян, какими в армию эту и пришли. Сообразив, что вырваться из города невозможно, они стали метаться по нанкинским улицам, грабя местное население, бросая оружие и военную технику. Они требовали гражданскую одежду и продовольствие в надежде утолить голод и спасти свою жизнь, смешавшись с толпой. Двенадцатого декабря на улицах Нанкина можно было наблюдать странную картину: повсюду валялись шинели и военная форма, громоздились горы оружия, боеприпасов и самого разнообразного снаряжения. Сотни грузовиков, броневиков и другой техники застыли, брошенные в самых неожиданных местах, поскольку выезжать из города на таком транспорте было равносильно смертному приговору. Пушки и пулеметы смотрели задранными дулами в небо, внезапно обесцененные и никому не нужные. В битве за Нанкин кроме двух противоборствующих сторон – японской и китайской – совершенно неожиданно возник третий лагерь – иностранцы, до войны проживавшие в столице в немалом количестве. Это были дипломаты, бизнесмены, священники-миссионеры и многие другие. Сразу же после начала большой войны многие из них покинули Нанкин, а с приближением японских войск выехали и остальные – за исключением 27 человек. Пятнадцать из них организовались в Международный комитет по созданию зоны безопасности, главой которого избрали убежденного германского нациста Иона Рабе, занимавшего пост директора представительства компании «Сименс» (Siemens) в Китае. Несколькими месяцами ранее, во время боев за Шанхай, французские иезуиты создали в городе так называемую Зону безопасности, где смогли укрыться полмиллиона мирных жителей.

Японские солдаты ждут начала штурма Нанкина в 50 метрах от городских ворот, 1937 год

Пленные китайские солдаты, не сумевшие выбраться из окруженного Нанкина и позднее казненные японцами,1937 год

Воюющие стороны не обстреливали район, где располагалась Зона безопасности, равно как не вели на ее территории боевых действий. Оставшиеся в Нанкине пятнадцать иностранцев решили создать аналогичную зону безопасности, для чего в центре города, в районе американского посольства, огородили территорию площадью в четыре квадратных километра и поставили в известность как японское, так и китайское командование. Мэр Нанкина последним своим указом советовал всему гражданскому населению укрыться на территории Зоны безопасности. Туда же устремились и многие переодевшиеся в гражданскую одежду китайские солдаты. Немец Рабе с нацистским значком на лацкане пиджака выступал главным переговорщиком и защитником лагеря, поскольку Берлин и Токио после подписания Антикоминтерновского пакта считались союзниками. Инициативу он проявлял исключительно на свой страх и риск, без какой-либо помощи со стороны германского правительства или посольства. После того как все городские и правительственные властные структуры покинули Нанкин, господин Рабе накануне прибытия японской армии де-факто стал главой бывшей столицы Китайской республики. В его администрацию вошли еще 14 иностранных граждан, обладавших достаточным мужеством, чтобы остаться в этом аду и спасать человеческие жизни. Они понимали, что речь идет именно о спасении жизней, но даже представить себе не могли, что их ждет.

Японские солдаты начали чинить расправы над местным населением еще до взятия Нанкина – по мере стремительного продвижения в глубь китайской территории. Во время битвы за Шанхай никаких серьезных эксцессов не происходило, что было обусловлено присутствием в городе большого количества иностранцев и зарубежных журналистов. К тому же в те дни на международной арене шла ожесточенная борьба китайских и японских дипломатов, и командование Императорской армии заботилось о создании положительного образа в глазах цивилизованного мира. Но первые признаки звериного оскала японского милитаризма стали проявляться уже тогда. В августе Министерство обороны в Токио заявило о непризнании международных конвенций о защите прав военнопленных, ликвидировав в Императорской армии само понятие «военнопленный». Нужно признать, что японские солдаты практически не сдавались в плен, поскольку их так воспитывали. Культура милитаризма в японской цивилизации культивировалась столетиями, достигнув апогея перед началом войны с Китаем, где в полной мере и реализовалась на практике. Японских мальчиков с самых ранних лет учили быть воинами и умирать за родину, а самурайский кодекс бусидо стал самой изучаемой «наукой» в стране. Для подавляющего большинства мужского населения успешная карьера военного была пределом мечтаний, а потому военные училища открывались в стране в невероятных количествах, и желающие туда поступить выстраивались в очередь. Когда передовые части японских войск покинули Шанхай и вышли на оперативный простор – подальше от глаз иностранцев, – они впервые получили возможность дать волю своим самым низменным чувствам, что в итоге привело к невиданной дотоле эскалации человеческой жестокости. Немалую лепту в падение морали внесли и события предыдущих трех месяцев. Все боевые действия, которые приходилось вести Императорской армии до битвы за Шанхай, по большому счету были постановочными, заранее подготовленными, а противник практически не оказывал серьезного сопротивления.

Японцы несли минимальные потери, а боевой дух и воинская дисциплина только крепли – как и положено в армии-победительнице. Битва за Шанхай все изменила самым радикальным образом. Впервые в истории Японии, за исключением разве что войны с Россией в 1905 году, национальной армии пришлось вступить в ожесточенную битву, понеся при этом огромные потери. И тот факт, что страдания противника были большими во сто крат, в сложившейся ситуации не мог служить утешением. Иными словами, из Шанхая на Нанкин вышла озверевшая группировка японских войск, руководством которой служил кодекс бусидо и приказ «пленных не брать». Психологическое состояние отступавших китайских солдат было еще более сложным, ведь они терпели одно ужасное поражение за другим.

Йонас Рабе – организатор Нанкинской зоны безопасности, где от зверств японской армии в 1937 году спаслись 200 тыс. человек

В начале декабря, перед самым взятием Нанкина, китайская армия применила на подступах к городу тактику выжженной земли. Хотя с военной точки зрения такая тактика имела смысл, однако удержаться на обороняемых рубежах она никак не помогла, вызывая при этом крайнее ожесточение в рядах противника. Передовые японские части наступали на Нанкин с такой скоростью, что остались без всякого снабжения, безнадежно отставшего от стремительно ушедшей вперед армии. Японские солдаты принялись грабить крестьян, чтобы раздобыть себе пропитание, но на подступах к Нанкину крестьян не оказалось: отступавшая китайская армия эвакуировала все деревни. Людей, скот и продовольствие угнали на запад, а дома сожгли. Зимой в тех местах ночная температура достигала минус 10 градусов Цельсия, и голодным японским солдатам приходилось спать в открытой степи под пронизывающим до костей ветром. У них не было даже топлива, чтобы развести костер. В такой обстановке офицеры давали солдатам обещания, что Нанкин будет отдан им на разграбление – за неимоверные страдания во имя императора. Сами офицеры мечтали о наградах, званиях и успешной карьере за счет блистательных побед. Ненависть к врагу японских военнослужащих достигла пика, в том числе благодаря лихорадочной работе пропагандистского аппарата. С 30 ноября по 13 декабря центральные японские газеты опубликовали цикл статей о состязании двух армейских лейтенантов из числа передовых подразделений, наступавших на Нанкин. Суть состязания заключалась в необходимости первым обезглавить с помощью меча 100 вражеских солдат. Победу одержал лейтенант Мукаи, отрубивший 106 голов. Лейтенант Нода ненамного отстал от соперника, применив свой меч по назначению 105 раз. В следующем раунде задание усложнили, и теперь заветной целью стали уже 150 отрубленных голов неприятеля. Газеты писали, что офицеры убивали вражеских солдат в бою, однако погубить такое количество человек в рукопашном бою и выйти живым из этой мясорубки просто невозможно. Однако некоторые современные историки в Японии по сей день отказываются признавать этот факт. Лейтенанты убивали пленных. Через несколько дней в уже оккупированном Нанкине такими подвигами будут заниматься сотни японских «офицеров-фехтовальщиков». Самурайский меч являлся обязательным оружием для армейского офицера – с ним он ходил в атаку. Владеть таким мечом было делом даже более привычным, чем стрелять из личного оружия. Вершиной мастерства считалось умение отрубить человеку голову одним ударом – очень сложная задача в действительности. Но многие японские офицеры искусством этим владели в основном в рамках тренировочных занятий со всякого рода предметами, заменяющими голову противника. В Нанкине у них появилась возможность отточить на практике полученные навыки, и японская пропаганда выдала им правительственное разрешение.

Тринадцатого декабря передовые части Императорской армии вошли в Нанкин, не встретив при этом серьезного сопротивления. Оборона города рухнула в ночь с 12 на 13 декабря. Вырваться из кольца окружения смогла лишь незначительная часть защитников города, основная масса солдат и офицеров оказалась в ловушке и отчаянно металась в поисках укрытия по городским улицам, спешно переодевшись в гражданское. Однако отдельные случаи сопротивления захватчикам все же происходили. Смельчаки устраивали хитроумные засады осторожно продвигавшимся вперед японским отрядам. Принц Асака в своих воспоминаниях писал, что даже его штаб попал в одну из таких ловушек. Японское командование полагало, что в городе скрывались 300 тысяч китайских солдат и офицеров, переодевшихся в гражданскую одежду. Во всяком случае, именно так доложили принцу Асаке. Японских солдат в город вошло около 50 тысяч человек. Командование отдало приказ начать зачистку. Никто не задавал вопросов, что делать с пленными. Приказ за подписью командующего, принца Асаки, четко гласил: «Пленных не брать!»

Японский солдат обезглавливает мирного китайского гражданина при помощи самурайского меча, июль, 1938 год

Тут и пришло время расплаты за все лишения и страдания, переносимые японскими войсками во имя императора с августа месяца, когда прежде безответный китайский народ посмел оказать захватчикам столь жестокое сопротивление. К тому же на тот момент противник представлял собой крайне жалкое зрелище: запуганные до смерти вчерашние китайские крестьяне, призванные на службу всего месяц назад, падали на колени перед завоевателями и молили о пощаде в надежде на милость победителя. У бравых японских вояк такое поведение вызывало не жалость, а отвращение и желание уничтожить недостойного соперника. Четырнадцатого декабря, когда японские войска полностью овладели городом и заняли все важные опорные пункты, началась жуткая бойня безоружного населения – такого мир еще не видел. Впоследствии Нанкинская резня войдет в мировую историю как самое жестокое военное преступление. Японские войска приступили к зачистке – они искали 300 тысяч переодетых китайских солдат. Параметры для поиска были просты: мужчины призывного возраста, изможденные, с мозолистыми ладонями и следом от винтовки на плече, а также с возможными ранениями или царапинами и так далее. Иными словами, под определение попадало практически все взрослое мужское население города, не успевшее вовремя сбежать. Зона безопасности, созданная иностранцами, не стала препятствием для японских солдат – они и там хватали всех, кто мало-мальски подходил под их параметры. Жертв выискивали по всему городу, а также в его окрестностях. Затем пленных расстреливали, закалывали, сжигали и закапывали живьем, рубили головы и творили иные зверства, полагая, что преступлений этих никто не видит. В значительной степени так оно и было: китайское население брошенной столицы осталось один на один с обезумевшим врагом. Большинство людей спрятались в Зоне безопасности или же забились по домам, откуда боялись выйти. По улицам города шныряли лишь японские солдаты, от зачистки перешедшие к грабежам и мародерству, а затем и к надругательствам над самой беззащитной частью мирного населения – над женщинами и девочками. В отместку за пожары, устроенные китайской армией на подступах к Нанкину, японцы поджигали здания по всему городу. Они спалили третью часть некогда процветавшей и оживленной столицы Китайской республики, где теперь творился настоящий апокалипсис. Повсюду бушевали пожары, на залитых кровью улицах валялись горы изуродованных трупов, на обгоревших столбах чернели останки привязанных к ним людей, облитых бензином и сожженных заживо. Растерзанные тела тысяч изнасилованных и замученных до смерти женщин и девочек стали жутким отражением бесчеловечной сущности захватчиков. Некоторые девочки были настолько малы, что их надрезали офицерским мечом для совершения жуткого акта насилия. Беременным женщинам японские солдаты вспарывали животы, засовывая туда все, что попадалось под руку, новорожденных детей закалывали штыками и разрубали мечами пополам. Вся эта кровавая и потерявшая рассудок армия методично избавлялась от свидетелей, а потому женщин не просто насиловали, но впоследствии убивали. В те дни расхожей шуткой в рядах Императорской армии стала циничная фраза: «Мертвое тело ничего никому не скажет». Кровавая вакханалия, устроенная японцами в Нанкине зимой 1937 года, длилась не один день, а количество погибших исчислялось сотнями тысяч. Способы расправы при этом были настолько изощренными и страшными, что даже познавшая ужасы Второй мировой войны общественность была потрясена и практически раздавлена самим фактом существования такой жестокости.

Японские солдаты хоронят заживо китайских мужчин, пойманных в Нанкине в разгар жестокой резни, 1938 год

Семнадцатого декабря в городе состоялся парад японских войск, на который прибыл все еще больной генерал Мацуи. Взятие столицы Китая стало венцом его военной карьеры, да и решение продолжать наступление на Нанкин, не останавливаясь на Шанхае, первоначально исходило от него. Генерал ехал на белой лошади во главе парадного строя, однако торжество омрачали слухи о зверствах японских солдат. Именно так преподносят события тех дней большинство японских историков: генерал Мацуи не знал о кровавой бойне в Нанкине! Он был осведомлен лишь о том, что после взятия города в связи с большим количеством переодетых в гражданское китайских солдат произошли некоторые эксцессы и инциденты. Именно так он и доложил срочно прибывшему в город представителю Министерства иностранных дел, ведь до этого ведомства также дошли слухи, равно как и до мировой общественности в целом. И теперь Токио приходилось отвечать на крайне несвоевременные и неудобные вопросы.

Справедливости ради стоит заметить, что после войны генерала Мацуи повесили за преступления японцев в Нанкине, но только его одного – из всего высшего командования Императорской армии больше никто ответственности за резню не понес. Принц Асака, чья подпись стояла на приказе «пленных не брать», вообще не был наказан. Подписав в 1945 году капитуляцию, Япония выдвинула требование: ни император, ни члены его семьи не должны понести наказание. Между тем убийства, изнасилования и грабежи в Нанкине продолжались на протяжении шести недель с момента взятия города.

Берег притока реки Янцзы, усеянный трупами мирных жителей Нанкина, 1937 год

Утолив звериную жажду на улицах поверженной китайской столицы, японцы стали более осторожными, а потому расправы над мирными жителями продолжались уже на городских окраинах и прилегающих территориях. Генерал Мацуи покинул Нанкин 22 декабря и отправился в штаб фронта, расквартированный в Шанхае, хотя «слухи» об убийствах и изнасилованиях продолжали поступать. Лишь 7 февраля 1938 года, когда практически весь мир знал о страданиях Нанкина от рук японцев, генерал Мацуи вернулся с двухдневным визитом в бывшую столицу, где устроил разнос высшему командному составу относительно недопустимости подобного «поведения». Большинство офицеров на совещании посмеивались. Они знали, что генерал сыграл отведенную ему роль и скоро будет вновь отправлен в отставку, откуда его и вытащили всего пять месяцев назад. Так оно и произошло.

На следующий день после возвращения в Шанхай, то есть 10 февраля, генерал Мацуи получил из Генерального штаба пакет, в котором был приказ об отставке – там он и пробудет до окончания войны. Нанкинская резня и сегодня остается краеугольным камнем в отношениях между китайским и японским народами – вне зависимости от смены политических, экономических или иных обстоятельств внутри каждого из государств. Япония старается преуменьшить масштаб и значение этой трагедии. Нередко крайне правые политики и историки сводят все к нескольким тысячам погибших – обычному инциденту во время войны, что вызывает у Китая неприятие, враждебность и громкий протест. В подобных теориях японских специалистов генерал Мацуи выглядит невинной жертвой. Вероятность такая существует, ведь генерал Мацуи посвятил свою жизнь продвижению паназиатской идеи, суть которой заключалась в создании братского союза японского и китайского народов для борьбы с Западом. Веря в свои идеалы, генерал не мог преднамеренно так поступить с братьями. Однако он не мог не знать общего положения дел и настроений во вверенных ему войсках, равно как не мог игнорировать воинствующей, практически дикой сущности своих офицеров, размахивавших самурайскими мечами на плацах, тренируясь рубить головы врагов императора. Он понимал способ мышления своих соотечественников и был сопричастен, даже если хотя бы раз читал японские газеты о страшном состязании кровожадных лейтенантов. Потому наивные попытки японской стороны выставить страшное военное преступление рядовым «инцидентом» вызывают естественный протест не только Китая, но и любого мыслящего человека.

Информация о Нанкинской резне практически сразу же стала достоянием общественности – и это были не слухи, а конкретные доказательства. Самыми знаменитыми стали фильмы, снятые на 16-мм камеру преподобным Джоном Магии, который до начала войны более четверти века занимался миссионерской деятельностью в Китае. На момент захвата города он возглавлял представительство Международного Красного Креста в Нанкине, что вкупе с саном давало ему некую индульгенцию от посягательств японских солдат – подобную той, что имелась у немца Йонаса Рабе в виде германского лица и нацистского значка на лацкане пиджака. И все же надо было обладать неимоверной отвагой, чтобы в те ужасные декабрьские дни покинуть пределы Зоны безопасности, выйти в город и собственными глазами увидеть то, что там творилось. Преподобный Джон Магии был настолько безрассудно отважен, что взял с собой недавно приобретенную 16-мм камеру – редкое и крайне дорогое новшество. Камера была совсем небольшой по размеру, их стали производить в Америке лишь в 1935 году, а потому мало кто из японских солдат видел подобное чудо техники. Преподобному удалось снять несколько часов киноматериала, потрясшего до основания весь мир. Уже в январе 1938 года – всего через месяц после начала событий в Нанкине – члены американского правительства в ужасе смотрели кадры леденящей душу хроники человеческих страданий и творимых солдатами Императорской армии зверств.

Парад Императорской армии в поверженном Нанкине, 17 декабря, 1937 год

Казалось бы, какие еще требуются доказательства вопиющего нарушения норм человеческого общежития? Конфликт на Дальнем Востоке требовал срочного вмешательства западных стран. Однако в Вашингтоне посчитали иначе: американское руководство еще больше укрепилось в своих убеждениях, что от обезумевших милитаристов в Токио следует держаться подальше. США передали ценные свидетельства Германии с просьбой повлиять на союзника. Адольф Гитлер просмотрел пленки вместе с нацистским руководством, после чего фюрер нелицеприятно выразился в адрес союзников из Токио, используя различные расовые эпитеты, в коих уже тогда знал толк. Однако указанный разговор состоялся в узком кругу высшего нацистского руководства в Берлине – и не больше. Единственное, что попыталась сделать Германия – через дипломатов купить у преподобного Джона Магии его пленки. На это добродетельный пастор ответил отказом. Еще более абсурдная ситуация приключилась с Йонасом Рабе. Несмотря на проявленные благородство и мужество при спасении людей в Нанкине, человек этот оставался убежденным нацистом, а потому первым делом написал письмо Адольфу Гитлеру, в котором сообщал о совершенных японцами зверствах. Йонас Рабе ожидал от своего фюрера деятельного протеста в отношении столь вопиющей несправедливости. Однако честного, но несколько наивного бюргера Рабе ожидали на родине, куда он прибыл в марте 1938 года, серьезные неприятности, причиной коих стало злополучное письмо, даже не прочитанное Гитлером. Читали его в гестапо – и только активное заступничество концерна «Сименс» спасло господина Рабе от тюрьмы или даже куда худшей участи. Однако больше всех о Нанкинской резне говорили сами японцы, поскольку в злополучном городе на момент совершения преступлений граждан Страны восходящего солнца насчитывалось десятки тысяч, – все они стали свидетелями. И только главнокомандующим японскими войсками – генералу Мацуи и принцу Асаке – посчастливилось остаться в неведении, в чем они позднее уверяли мировую общественность и следователей. Конечно же, не все японцы принимали участие в кровавой бойне в Нанкине, многие ужасались действиям своих соотечественников, но поделать с происходящим ничего не могли. Некоторые тщательно записывали увиденное и услышанное в дневники, со временем ставшие достоянием общественности и неопровержимым доказательством коллективной вины. Больше всего Императорскую армию подвело неимоверное самурайское тщеславие, воспитанное в офицерах как необходимая добродетель воина. Во время Нанкинской резни каждый из участников зверств стремился увековечить свой «подвиг», для чего фотографировался на фоне совершенных преступлений. Уверенные в своей безнаказанности, японцы несли эти пленки в китайские фотоателье и заставляли проявлять для них фотографии. Приходя в ужас от предоставленного материала, китайские специалисты сохраняли негативы, которые впоследствии передали или продали различным изданиям и журналистам в Шанхае. Из Шанхая эти свидетельства разлетались по газетам в разных странах, и вскоре уже весь мир убедился в достоверности слухов о кровавой бойне в Нанкине. Репутация Японии на международной арене рухнула на самое дно, что впоследствии обошлось стране и ее народу неимоверно дорого.

Еще до падения Нанкина столицу Китайской республики перенесли в город Чунцин, однако фактическим средоточием всей общественно-политической жизни государства стал город Ухань. Объяснялся факт этот целым рядом географических и военных особенностей. После взятия японцами крупнейших городов страны – Шанхая, Нанкина, Пекина и Тяньцзиня – множество беженцев, а также различных государственных учреждений и предприятий эвакуировались в глубь страны, и транспортная инфраструктура более всего располагала к движению на Ухань. Этот город являлся вторым по размеру мегаполисом Китая (после Шанхая), а также крупнейшим транспортным узлом. С одной стороны Ухань огибает река Янцзы – главная водная артерия страны, с другой в него ведут две центральные железные дороги, соединяющие юг и север Китая. Река Янцзы протяженностью более б тысяч километров пересекает китайскую территорию от крайнего запада до восточного побережья, где впадает в Восточно-Китайское море. И по всей ее протяженности один за другим с востока на запад расположились города: Шанхай, Нанкин, Ухань и Чунцин, – а дальше за Чунцином уже не было ничего, только пустынный Запад. Вдоль Янцзы проживала значительная часть населения страны, а центрально-восточный район являлся промышленным, политическим и военным сердцем государства. Две главные железные дороги также брали свое начало в Ухане: одна из них – Ухань – Пекин – вела из центра на север; другая – Ухань – Гуанчжоу (Кантон) – шла из центра на юг. В Ухане эти две транспортные артерии встречались (они располагались в разных районах города, а потому требовалось паромом переправлять вагоны через реку), обеспечивая возможность продвижения и транспортировки с юга Китая на север через центр (Ухань).

Седьмого декабря 1937 года Чан Кайши прибыл из Нанкина в Ухань, а не в столичный Чунцин. Отдав прежнюю свою столицу, Нанкин, на растерзание озверевшей японской армии, генералиссимус принялся строить в не тронутом войной Ухане дальнейшие военно-политические планы. Ему и его окружению требовалось некоторое время, чтобы разобраться в обстановке, которую они сами же и создали за шесть месяцев активных боевых действий. И время это им предоставили. Императорская армия Японии была крайне истощена многомесячными ожесточенными боями с противником, от которого не ожидала подобной решимости. Более того, японское командование посчитало невозможным наступать в суровых условиях зимы с сильно растянутыми линиями снабжения. В действительности Токио вообще хотел завершить военную кампанию и достичь с правительством Чан Кайши мирного урегулирования, узаконив тем самым свои завоевания – даже ценой незначительного отвода войск. Между японским и китайским правительствами работал тайный дипломатический канал для ведения переговоров – посол Германии. Вскоре после взятия Нанкина Чан Кайши получил от японцев план мирного урегулирования, но его условия оказались слишком жесткими, в то время как ненависть китайского народа к японским захватчикам достигла такого предела, что в реальности у Чан Кайши были связаны руки. Прежде чем какой-либо договор вступил бы в силу, генералиссимус потерял бы власть. В декабре 1937 года создали высший военный орган Китайской республики – Комиссию по военным делам – для обсуждения дальнейшей военной стратегии вооруженных сил. Предложенная немецким советником, генералом фон Фалькенхаузеном, стратегия ведения войны на истощение стала главной. Когда Чан Кайши в августе 1937 года открыл второй фронт против Японии в Шанхае, он все еще думал наступательно – как в военном, так и в дипломатическом плане. Неожиданным и сильным ударом он надеялся уничтожить японский гарнизон в Шанхае, а также втянуть в войну страны Запада или же получить от них серьезную помощь. Планы эти оказались несостоятельными, и к декабрю вооруженные силы Китайской республики фактически были разгромлены. Требовалось срочно принимать новую стратегию – в этот раз сугубо оборонительную. Тогда и вспомнили во всех деталях предложение генерала фон Фалькенхаузена: отходить постепенно в глубь территории, ведя войну на истощение и заставляя противника растягивать свои линии снабжения, при этом наладив в его тылу непрестанную диверсионную деятельность. Как затем стали выражаться официально, требовалось разменять территорию на время. Чан Кайши нужно было любой ценой выиграть это время – даже за счет потери значительной части родины. Однако китайское руководство не пыталось создавать новые вооруженные силы или строить оборонную промышленность, потому как тягаться с Японией в военно-экономическом плане Китай не мог. Чан Кайши ждал большой мировой войны, в которой Япония приняла бы самое активное участие и, как полагал генералиссимус, потерпела бы поражение. Вот тогда у Китая и появился бы шанс одолеть грозного противника. Потому все силы следовало бросить на то, чтобы продержаться до начала этой мировой войны. В конце концов надежды Чан Кайши оправдались. Ошибся он только в предполагаемых масштабах и длительности войны. Однако в те годы размер надвигавшейся на человечество катастрофы не мог знать никто.

Между тем в Китае не сомневались, что следующим крупным сражением станет битва за Ухань. Оборона этого важнейшего опорного пункта и крупнейшего города под контролем Гоминьдана имела даже большее значение, чем оборона Шанхая. Расстояние от Нанкина до Уханя составляло немногим более 500 километров, и японской армии предстояло пройти их с боями, преодолевая сопротивление хоть и слабых, но ожесточившихся китайских войск. Тем временем на захваченных территориях разворачивалась широкомасштабная партизанская война, для которой назрели все предпосылки: тысячи попавших в окружение китайских солдат, крестьяне, разъяренные жестоким отношением захватчиков, и полное отсутствие какого-либо контроля над сельской местностью со стороны японских оккупантов. Императорская армия была просто не в состоянии ставить гарнизоны повсюду – слишком огромной и густонаселенной оказалась захваченная территория. Японцы контролировали только города и железные дороги, а в деревни практически не совались – за исключением тех случаев, когда требовалось провести карательный рейд в отместку за вылазку партизан. Иными словами, задача перед японским командованием стояла крайне непростая. Первоначальные расчеты Токио на окончательный разгром китайской армии за три месяца и принуждение Чан Кайши к заключению мира не оправдались. Японским милитаристам пришлось вести полномасштабную войну – хоть и с более слабым противником, но на огромной территории и в очень сложных условиях. После взятия Нанкина командование Императорской армии решило вначале усилить свои позиции в центре страны и провести операцию по взятию важного транспортного узла – города Сюйчжоу. В ходе сражения за Сюйчжоу также планировалось уничтожить основные силы китайских войск, отошедшие с севера страны, из района Пекина-Тяньцзиня. Эта крупная группировка китайской армии была в значительной степени не тронута боями и представляла собой серьезную силу, которую Чан Кайши мог без труда перебросить в район Уханя. Бои в Сюйчжоу шли вплоть до мая 1938 года, при этом в сражении были задействованы как части Императорской армии, дислоцированные на севере, так и подразделения, переброшенные из района Нанкина. Очередная победа обошлась японцам в 30 тысяч убитых солдат и офицеров. Китайские потери оказались в три раза выше, что не могло служить серьезным утешением для Токио. Прошли те времена, когда в 1931 году японский гарнизон Мукдена численностью 500 человек громил в пух и прах китайский 7-тысячный гарнизон, теряя при этом всего двоих солдат. Окружить и уничтожить китайские войска в районе Сюйчжоу не удалось. Замкнуть кольцо окружения части Императорской армии смогли, но оно оказалось настолько тонким из-за тотальной нехватки сил, что противнику с легкостью удалось его прорвать. Часть китайских солдат осталась партизанить, другие дошли до Уханя и влились в ряды защитников города. После падения Сюйчжоу 1 мая 1938 года и китайская, и японская сторона бросили все свои силы на борьбу за Ухань. И хотя до решающего сражения за город оставалось еще целых полгода, обе стороны загодя начали тщательную подготовку. На этот раз абсолютно вся правящая верхушка Японии – от центрального правительства и офицеров Генерального штаба до командиров на местах – сошлась во мнении, что для окончательного разгрома упрямых китайцев нужен был последний рывок. И если битва за Шанхай стала главным сражением 1937 года, то битва за Ухань обозначила 1938 год. Для завершения уже порядком надоевшей войны в Китае японское командование приняло решение бросить в бой все имеющиеся резервы. В начале осени 1938 года, на пике битвы за Ухань, на Японских островах осталась всего одна дивизия, постоянно пребывавшая в состоянии полной боевой готовности на случай срочной переброски на фронт. При этом следует помнить, что всего в нескольких сотнях километров от собственно японской территории дислоцировалась огромная по размерам Дальневосточная группировка войск СССР, считавшегося главным врагом Токио как в идеологическом, так и в геополитическом плане. Развивавшаяся вразрез с намеченными планами война с Китаем заставила японское правительство самым радикальным образом изменить внутриполитическую обстановку в государстве. Еще 24 марта 1938 года парламент страны принял закон о Национальной мобилизации, переведший экономику на военные рельсы. Дальнейшее затягивание кровопролитной и тяжелой войны угрожало экономической и геополитической безопасности Страны восходящего солнца. Враги неустанно ждали момента, чтобы нанести последний удар ослабевшей донельзя Японии, – так думали подавляющее большинство политиков и военных в Токио, в чем были неизменно правы, забывая при этом о том, что сами развязали войну в Азии. Ухань, с точки зрения высшего японского руководства, следовало взять любой ценой – и таким образом поставить окончательную точку в Китае. При этом мирный договор с Чан Кайши уже не имел большого значения, потому как китайской армии пришлось бы отступить далеко на запад, где не было никаких ресурсов, кроме непригодных для жизни земель. Для китайского правительства оборона Уханя стала жизненно важным вопросом: либо они остаются на китайской и мировой политической сцене в качестве весомого игрока, либо отступают на запад, где превращаются в маргинальную политическую группировку, с которой уже никто не будет считаться. Для обеих сторон ставки оказались крайне высоки, что и предопределило невероятно жестокий ход последующих событий.

Когда в конце мая – начале июня 1937 года японские войска стали развивать наступление на Ухань с севера, Чан Кайши принял решение, в немалой степени повлиявшее на исход его борьбы с коммунистами. Дабы замедлить продвижение вражеских сил, он отдал приказ взорвать плотины на реке Хуанхэ. «Мы решили использовать воду вместо солдат», – уверенно заявляли в штабе Национально-революционной армии. В действительности речь шла о самой большой в истории человечества катастрофе, в результате которой погибли примерно 800 тысяч китайских крестьян, а миллионам пришлось покинуть свои дома и рисовые плантации, служившие единственным источником пропитания. Страдания людей, переживших этот потоп, сложно даже описать. В основной своей массе бедные и измученные тяжелым трудом крестьяне никогда в своей жизни не видели японцев, а потому не имели понятия о нравах и методах захватчиков. Не имели китайские крестьяне представления и о политических подоплеках, которыми руководствовалось правительство Китайской республики, принимая решение утопить их. А потому уже после трагедии они винили в ней и японских империалистов, и китайских националистов. В те сложные дни на помощь людям пришли только китайские коммунисты, руководствовавшиеся, однако, желанием получить политические дивиденды в непрекращающейся борьбе с Гоминьданом. И тем не менее они не устраивали потопа на родной земле. Уже очень скоро эти места станут одной из опорных баз красных партизан, а местное население будет оказывать им неоценимую помощь. Прорыв плотины не помешал наступательным планам японцев, равно как не нанес им сколько-нибудь серьезного материального урона. В начале июля они вышли к передовым оборонительным рубежам китайской армии, расположенным на севере от Уханя. Наступление на Ухань шло в трех направлениях: с юга, с севера и по реке Янцзы, по которой двигался японский флот. В речной акватории Янцзы свободно проходили даже военные крейсеры, а их главный калибр заменял тяжелую дальнобойную артиллерию. Японский флот задействовал в операции на реке около 120 судов разных классов – от быстроходных канонерских лодок до крейсеров – и полностью овладел главной китайской водной артерией, что оказало большое влияние на ход сражения. По Янцзы происходило и основное снабжение наступающей императорской армии, поскольку река оказалась вне зоны действия многочисленных партизанских отрядов, к тому времени уже доставлявших немалые хлопоты японским захватчикам. В распоряжении китайской стороны не имелось никаких инструментов для борьбы с противником на реке, поскольку не было артиллерии достаточно крупного калибра. Оказать достойное сопротивление японцам в Ухане могла только авиация. Командование императорских войск бросило в решающий бой более 500 самолетов – практически четверть всех ресурсов империи. Активное использование самолетов против мирных городов уже доказало эффективность в ходе предыдущих сражений. Бомбежка густонаселенных районов – а все крупные китайские города были густонаселенными – порождала ужасную панику и бегство сотен тысяч мирных жителей, в первую очередь стремившихся попасть на железнодорожный вокзал или в порт. В результате уже через час после авианалета транспортная система города и прилегающих территорий оказывалась полностью парализованной, и ни о каком ее использовании в военных целях не могло быть и речи. Переброска войск и доставка боеприпасов останавливались, пока на транспорте спешно наводили порядок. Ситуация повторялась при каждой новой бомбежке. Однако в небе над Уханем японских авиаторов встретили советские летчики на советских истребителях «И-16». Если в небе над Нанкином советских самолетов было совсем немного, поскольку СССР только начинал оказывать военную помощь Китайской республике, то к началу сражения за Ухань здесь сконцентрировалась довольно мощная советская авиационная группировка.

Солдаты Национально-революционной армии Китая идут в атаку в битве за Ухань, 1938 год

И все же основные бои шли на земле. По количеству задействованных войск с обеих сторон битва за Ухань даже превзошла Шанхайское сражение. Китайское командование смогло сконцентрировать в районе около миллиона солдат и офицеров, в то время как силы Императорской армии достигали 350 тысяч человек. Хотя интенсивность и ожесточенность боев в Ухане не могла сравниться с пеклом Шанхайской битвы, японские войска понесли здесь большие потери, а соотношение китайских потерь к японским стало почти в полтора раза меньше. Иными словами, китайские солдаты научились воевать. И все же никаких шансов одержать победу над противником у армии Чан Кайши не было – и это при тройном превосходстве в живой силе, в то время как численный перевес необходим в первую очередь наступающим, а не обороняющимся войскам. Несмотря на массив собранных войск, на приобретенный боевой опыт, на значительные улучшения в вопросах вооружения и снабжения армии благодаря помощи СССР и спешным закупкам снаряжения на Западе, армия Чан Кайши оставалась плохо управляемым сборищем разношерстных отрядов местных командиров. Эти феодальные воеводы могли без приказа снять с позиций свое воинство и увести его от японского врага подальше ради сохранения личной армии, необходимой для защиты власти у себя в провинции. Отданный в штабе Чан Кайши приказ не означал беспрекословного его выполнения – командиры могли подчиниться, а могли и проигнорировать. Воровство и предательство процветали, в особенности если в дело вступала японская разведка, всегда готовая заплатить и пообещать перебежчику «золотые горы». К тому времени по всей территории Китая уже имелись сотни предателей, согласившихся на сотрудничество с захватчиками ради своих корыстных интересов. Японская армия, напротив, являлась высокоорганизованной, крайне дисциплинированной и отлично вооруженной военной машиной под командованием опытного офицерского корпуса. Китайские офицеры, получившие в свое время образование в академии Вампу или в иных военных институтах и накопившие опыт ведения боевых действий, почти полностью погибли в боях за Шанхай. В общей сложности там погибло более трех четвертей китайского офицерского корпуса нижнего и среднего звена, составлявшего костяк армии.

Бои за город Ухань начались 15 июня и продолжались до 25 октября 1938 года. Японское командование провело умелую операцию на окружение, пытаясь зажать оборонявшихся с юга и севера. Императорская армия действовала очень профессионально, пользуясь своим преимуществом в мобильности войск и нанося удары в слабо защищенных местах, куда китайцы просто не успевали перебрасывать подкрепления. Особенно часто такую тактику использовали на реке Янцзы. Совершенно неожиданно ранним утром или ночью большая группа японских кораблей совершала рывок вверх по реке и обрушивала огонь на слабо укрепленный участок берега, где дислоцировались незначительные силы защитников города. После мощного артобстрела орудиями большого калибра китайские солдаты в ужасе разбегались и на берег беспрепятственно высаживался японский десант, который таким образом проникал глубоко в тыл обороны противника. Дело завершали доставленные на берег танки, против которых у защитников Уханя не имелось никаких средств борьбы. Высадившийся японский десант развивал наступление в нужном направлении при активной поддержке авиации и флотской артиллерии. Китайским войскам приходилось оставлять очередной рубеж обороны, поскольку у них в тылу неожиданно появлялся неприятель, – и так изо дня в день. В июле 1938 года, в самый разгар сражения за Ухань, на советско-маньчжурской границе вспыхнул военный конфликт между Красной армией и японско-маньчжурскими войсками. В штабе Чан Кайши несколько дней отчаянно надеялись на чудо. В то время отношения между Москвой и Токио кроме как вражескими и назвать было сложно. Трения происходили не только в идеологической плоскости, но и по вопросу территорий, что вносило больше конкретики в развитие ситуации. Если выяснению идеологических разногласий между Берлином и Москвой сильно мешало отсутствие общей границы, на которой можно было бы устроить провокацию, то в случае с Токио дело обстояло иначе. У СССР с Японией в 1938 году имелись тысячи километров общей границы – обширный простор для боевых действий. Но главное заключалось в другом: у Советского Союза летом 1938 года был огромный военный перевес над японскими милитаристами на Дальнем Востоке, и Чан Кайши считал, что упускать подобную возможность не стоило. Большая часть Императорской армии вела ожесточенные бои в районе Уханя или увязла на уже оккупированных китайских территориях, охраняя захваченное от многочисленных партизан. У СССР на Дальнем Востоке дислоцировалась более чем полумиллионная армейская группировка с большим количеством бронетехники и авиации. Советское превосходство в живой силе было троекратным, а в авиации и бронетехнике – пятикратным и более. К тому же на севере Китая дислоцировались основные силы китайских коммунистов, которые могли прийти на помощь Красной армии и ударить японцам в тыл. Иными словами, в те дни у Токио против СССР не имелось ни единого шанса. При этом западные страны подобному развитию событий были бы только рады, ведь Япония уже успела нажить себе врагов в лице государств, имевших колониальные интересы в Азии. Ко всеобщему разочарованию Москва не стала обострять ситуацию. Бои в районе озера Хасан длились две недели и имели сугубо локальное значение. С каждой стороны в них участвовало приблизительно по одной дивизии, и Красная армия ограничилась легким щелчком по носу японских милитаристов. Тем временем на международной арене шла циничная игра в «реальную политику»: кто же первым проявит неосторожность и ввяжется в войну с националистами, будь то в Германии или в Японии? При этом победителем мог считаться игрок, не нанесший поражения Берлину или Токио на первом этапе войны, а оставшийся в стороне от схватки, которая обязательно переросла бы в затяжную и ожесточенную войну. Москва слегка осадила Токио, но решительно отвергла вероятность серьезного военного конфликта с зарвавшимся соседом. Китайское руководство в очередной раз испытало жестокое разочарование циничным поведением ведущих политических игроков на международной арене. Сталин явно намеревался бороться с Токио, используя китайские, а не советские ресурсы.

Пленные японские солдаты, Халхин-Гол, 1939 год

В ходе сражения за Ухань развязка наступила так же неожиданно, как и в Шанхае, разве что в этот раз китайские войска смогли выйти из сложившегося положения более организованно. В середине октября японский флот высадил десант на южном побережье Китая и стремительно захватил крупнейший город на юге страны – Гуанчжоу, более известный в то время под западным названием Кантон. Для китайской стороны это стало сильным потрясением, поскольку именно через Гуанчжоу проходили все зарубежные поставки, за исключением грузов из СССР. Еще летом, в самый разгар битвы за Ухань, Чан Кайши снял с южного направления большую часть дислоцированных там войск и перебросил их на центральный участок фронта. Японское командование выжидало, пока шла передислокация войск противника, а затем нанесло решительный удар. Силы императорской армии были уже на исходе, поскольку к тому времени ряды ее сильно растянулись: часть войск оставалась на самом севере, чтобы оказывать сопротивление Красной армии на Дальнем Востоке; другая часть нужна была в Маньчжурии и Внутренней Монголии, где развернулось массовое партизанское движение коммунистов Мао Цзэдуна; основная масса войск принимала участие в тяжелых боях по всему японо-китайскому фронту. Однако Токио приложил все усилия, чтобы собрать три резервные дивизии, которые по большому счету решили исход кампании 1938 года.

Советский самолет «И-16», на которых советские летчики защищали небо над Китаем сначала в Нанкине, а затем в Ухане

Японский военно-морской флот, в отличие от сухопутных сил, имел достаточные резервы для проведения широкомасштабной десантной операции и смог оперативно предоставить требуемое количество судов для отправки далеко на юг трех дивизий. Взятие японцами Гуанчжоу лишило всякого смысла дальнейшую оборону Уханя, поскольку никаких грузов из-за рубежа в Китай больше не поступало. Последний порт на побережье оказался в руках врага, и морское сообщение Китая с внешним миром было прервано. Прибрежные воды Поднебесной теперь патрулировали только японские военные корабли, взявшие под свой контроль судоходные пути от Японского до Южно-Китайского моря. Иной возможности наладить прежний грузопоток из внешнего мира правительство Чан Кайши не имело: торговый путь с СССР являлся крайне ограниченным по объему перевозок и представлял собой очень плохую грунтовую дорогу протяженностью в 3 тысячи километров из Алма-Аты в город Ланьчжоу, расположенный на северо-западе Китая. На тот момент еще действовало железнодорожное сообщение с Французским Индокитаем. Японские войска взяли Гуанчжоу 21 октября 1938 года, а уже 25 октября Чан Кайши отдал приказ оставить Ухань. К концу дня 27 октября город оказался в руках Императорской армии. В этот раз китайским войскам удалось отойти организованно – без паники и хаоса. Окружить и окончательно разгромить противника японцы не смогли. Кроме того, китайское правительство успело эвакуировать на запад большое количество людей и значительную часть промышленности, что являлось крайне важным достижением. Под грохот ожесточенных боев в Ухане десятки миллионов граждан, практически взвалив на собственные плечи оборудование заводов и фабрик, совершали героический поход на запад. Надо признать, что немало ошибавшийся в своих расчетах Чан Кайши все же смог претворить в жизнь выдвинутую в декабре 1937 года стратегию – разменять территории на время. Отойдя еще дальше на запад и сохранив часть сухопутных войск, а также саму Китайскую республику как независимое государство, Чан Кайши заплатил огромную цену. Армия была разгромлена, а большая часть страны захвачена – все побережье и крупные города, где на экономически развитом пространстве проживала основная часть китайского населения. По состоянию на конец 1938 года Япония смогла овладеть важнейшей прибрежно-центральной частью Китая протяженностью почти в 3 тысячи километров, на чем и решила поставить точку. Не сумев договориться с правительством Чан Кайши о заключении мира на выгодных для себя условиях, японское руководство решило укрепиться на захваченных территориях и начать сотрудничать с проявлявшими наибольшую лояльность китайскими политиками. В Токио осознали всю тщетность попыток наладить контакт с Чан Кайши, а потому сочли единственно правильным сотворить собственного китайского диктатора. В 1939 году между противоборствующими сторонами случались относительно крупные сражения, однако основная фаза Японо-китайской войны завершилась после падения Уханя и Гуанчжоу в октябре 1938 года. С этого момента и вплоть до сентября 1945 года на фронте протяженностью в 3 тысячи километров наблюдалось вялое позиционное противостояние, изредка нарушаемое небольшими вылазками с одной или другой стороны, а также операциями местного значения. Лишь однажды, в 1944 году, японцы провели крупномасштабное наступление. А вот правительство Чан Кайши до конца войны так и не смогло оправиться от разгрома 1937–1938 годов, но Японской империи оккупация Китая обошлась слишком дорого, что впоследствии стало главной причиной поражения Японии во Второй мировой войне.

Глава 13

Три Китая

К началу 1939 года, когда продвижение японской армии в глубь китайской территории прекратилось, на бескрайних просторах раздробленной страны образовалось три различных псевдогосударства. Самым небольшим по площади и количеству жителей оказалось коммунистическое образование со столицей в городе Яньань. Однако и в организационном, и в идеологическом плане оно было куда крепче осколка Китайской республики под руководством Чан Кайши. Под властью Гоминьдана оставались большие по площади, но малопригодные для жизни западные территории, которым политики в Европе придумали громкое название «Свободный Китай». Столица нового государства расположилась в захолустном городе Чунцин, до которого прежде мало кто доезжал ввиду отсутствия такой необходимости. Главным достоинством города была его удаленность от побережья (почти на 2 тысячи километров). Основная же часть китайского народонаселения оказалась на оккупированных Японией землях, где новые хозяева принялись активно заниматься созданием марионеточных администраций и правительств самого разного свойства, намереваясь облегчить себе задачу установления контроля над обширными человеческими массами. Все три этих государственных образования находились между собой в крайне сложных взаимоотношениях. Несмотря на кровопролитные бои между Японской империей и Китайской республикой, официально они не находились в состоянии войны друг с другом. Правительство Чан Кайши объявило войну Японии только после нападения японцев на Пёрл-Харбор, когда официальные депеши союзников США об объявлении войны посыпались на Токио как из рога изобилия. Чунцин озаботился дипломатической формальностью, чтобы не упустить возможность получать помощь от Америки уже в качестве действующего союзника. Между тем отношения между коммунистами и националистами официально были союзническими с 1937 года – после подписания сторонами соглашения о создании Второго объединенного фронта для совместной борьбы с японской агрессией. В действительности дела обстояли иначе. Десятилетнее идеологическое противостояние, вылившееся в жесточайшую гражданскую войну, никуда не делось. Даже появление общего врага – японских захватчиков – стороны рассматривали исключительно через призму собственного противостояния, а потому и действовали соответственно. Боевые столкновения между китайскими коммунистами и японскими империалистами отличались особой спецификой, поскольку каждая сторона воспринимала другую в качестве смертельного врага. Японцы не раз находились лишь в шаге от полного уничтожения армии Чан Кайши, что автоматически обеспечивало коммунистам политическую победу, одержать которую своими силами они не могли. С другой стороны, коммунистическая угроза постоянно сковывала значительные силы Гоминьдана – особенно после распада Второго объединенного фронта в январе 1941 года, когда между старыми противниками возобновились боевые действия. Однако больше всего от подобной военнополитической неразберихи страдали простые жители Китая. И как бы далеко от линии фронта ни проживал рядовой гражданин, покоя ему все равно не было. Основным способом ведения боевых действий между тремя вышеупомянутыми силами стала партизанская война: зачастую диверсии случались настолько глубоко в тылу противника, что само понятие «тыл» потеряло свое значение. Японские оккупанты не смогли организовать себе надежный тыл на китайской земле. Враги были повсюду и имели самую разную политическую, этническую или территориальную ориентацию – от коммунистов и националистов до монголов, уйгуров и просто крестьян из сожженных карателями деревень. Коммунисты действовали как в тылу японской армии, так и на землях Свободного Китая, то есть в тылу союзника, где занимались в основном агитацией против режима Чан Кайши, впоследствии перейдя и к боевым действиям против гоминьдановских войск. Шла изнуряющая и крайне жестокая война всех против всех, а потому очень быстро и зачастую помимо своей воли большая часть китайского населения оказалась втянута в эту войну.

И все же нет никаких сомнений в том, что главную роль в разжигании пожара тотальной гражданской войны в Китае сыграла Япония. Осознав невозможность полностью разгромить гоминьдановскую армию, а также не сумев заключить мирное соглашение с правительством Чан Кайши, Токио применил иную тактику. Японское руководство развернуло на оккупированных территориях широкомасштабную кампанию массовой вербовки китайских коллаборационистов и приступило к созданию различных марионеточных режимов и администраций. Всего через несколько месяцев после взятия Пекина и захвата большей части Северного Китая в противовес гоминьдановскому правительству было создано Временное правительство Китайской республики – название государства осталось прежним. Японцы стремились подорвать авторитет режима Чан Кайши среди местного населения, для чего использовали старую символику и уже примелькавшихся чиновников. Большую часть нового правительства, включая его главу Ван Кэминя, составляли деятели Гоминьдана, перешедшие на сторону японцев, – и таких было немало. О создании нового правительства на оккупированных северных территориях было объявлено 14 декабря 1937 года в Пекине. Через три месяца, 28 марта 1938 года, появилось еще одно марионеточное правительство – в этот раз для управления захваченными территориями в центре Китая. Резиденция его находилась в Нанкине, а руководителем назначили одного из бывших лидеров аньхойских милитаристов и сторонника прояпонских взглядов. Однако эти марионеточные администрации оказались лишь плохими театральными декорациями на слабой политической сцене. Даже в Токио их никто официально не признавал, а китайский народ им не верил. Получилось нечто вроде местной полицейской администрации, выглядевшей беспозвоночными пособниками иностранных оккупантов. Однако японское руководство на этом не остановилось и продолжало упорно работать в нужном направлении, ведь в Маньчжурии подобная тактика увенчалась успехом. И вскоре произошел серьезный политический прорыв. На сторону Японии перешел один из руководителей Гоминьдана, крупнейший политический деятель в составе правительства Чан Кайши, ближайший в прошлом соратник Сунь Ятсена и один из лидеров китайской революции – Ван Цзинвэй. Его предательство, а именно таким образом трактуется в истории страны поступок этого человека, нанесло значительный урон гоминьдановскому правительству в далеком Чунцине.

Личность Ван Цзинвэя, с одной стороны, является крайне противоречивой, а с другой, может служить хорошей иллюстрацией оппортунистических настроений политической верхушки Китая в годы войны. Ван Цзинвэй проделал путь от лидера левого крыла Гоминьдана в середине 1920-х годов, почти коммуниста по сути своих воззрений, до фашиста и крайнего реакционера – злейшего врага коммунистического движения и главного пособника японских оккупантов. После смерти Сунь Ятсена он вел с Чан Кайши ожесточенную борьбу за власть, опираясь на левую политическую платформу, – и проиграл. Дабы остаться в строю высшего руководства партии и страны, Ван Цзинвэй пошел на попятную и уступил генералиссимусу бразды правления.

Ван Цзинвэй – один из партийных лидеров Гоминьдана, согласившийся работать с японцами в годы Войны сопротивления Японии и возглавивший марионеточное правительство

В обмен он получил высокое положение в рядах Гоминьдана. Все это время Ван Цзинвэй ненавидел Чан Кайши от всей своей оппортунистической души, ведь бывший соратник отобрал у него желанную власть после смерти Сунь Ятсена. Когда в декабре 1936 года случился Сианьский инцидент и мятежные генералы арестовали Чан Кайши, гоминьдановское руководство в Нанкине горячо дебатировало насчет дальнейших действий. Ван Цзинвэй делал все возможное, чтобы убедить остальных членов правительства отправить в Сиань карательную экспедицию, что непременно привело бы к смерти Чан Кайши. Лишь отчаянное вмешательство жены генералиссимуса Сун Мэйлин и ее брата спасли диктатора от попыток Ван Цзинвэя расправиться со своим давним соперником руками мятежников. Такие вот нравы царили в рядах руководства Гоминьдана. После начала Японо-китайской войны в 1937 году позиция Ван Цзинвэя колебалась строго в соответствии с положением дел на фронте: перед началом Шанхайского наступления он был настроен крайне патриотично; к концу 1938 года, после разгрома вооруженных сил республики, позиция его стала пораженческой и соглашательской. Он вместе с остальным руководством Гоминьдана прибыл в Чунцин, где его непрекращающийся пессимизм оказывал немалое влияние на без устали заседавших политиков, старавшихся найти выход из непростой ситуации. В декабре 1938 года – в самый тяжелый для Китайской республики час – Ван Цзинвэй покинул Чунцин и отправился в Ханой, в то время пребывавший под контролем Франции. Ощутив себя здесь в относительной безопасности от Гоминьдана, он стал открыто призывать правительство Чан Кайши пойти на соглашение с Японией и подписать мирный договор. Мало того, он стал занимать и активно высказывать политические позиции, противоречащие основной линии Гоминьдана. Ван Цзинвэй настаивал, что главным врагом китайского народа являются коммунисты и западные империалисты, а японцы, будучи такими же азиатами, протягивают Китаю руку помощи и дружбы. Удивляет бездействие французских властей в Ханое, когда прямо у них под носом попирали не только интересы Китая, но и их собственные, – за это они вскоре поплатились. Ван Цзинвэй собрал в Ханое целую группу гоминьдановских деятелей, согласных с его прояпонской позицией, и дело стало приобретать серьезный оборот. Несколько месяцев положение только усугублялось, пока агенты Чан Кайши не совершили покушение на Ван Цзинвэя, после чего у него уже не осталось иного выхода, как открыто перейти на сторону врага. Ван Цзинвэй прилетел в оккупированный японской армией Шанхай, где его встретили с неимоверным энтузиазмом. Японцам представился шанс расколоть Китай на две части и создать на оккупированных территориях реальное, а не игрушечное китайское правительство. В июне 1939 года в Шанхае начались сложнейшие переговоры между японскими представителями и группой Ван Цзинвэя. Дипломатическая схватка оказалась крайне запутанной по ряду причин. Во-первых, разные фракции в Токио долго не могли сойтись во мнении, насколько далеко следует заходить в вопросе китайской автономии. Во-вторых, отношения Ван Цзинвэя с уже существующими марионеточными правительствами в Пекине и Нанкине обострились до предела, так как уже получившие власть политики не хотели ее терять. Таким образом, и оккупированные территории Китая, и свободная часть страны с интересом наблюдали за тем, насколько далеко готовы зайти японцы в своих уступках Ван Цзинвэю. Будет ли справедливым договор оккупантов с новым китайским правительством «реформированного Гоминьдана» – именно так позиционировал себя Ван Цзинвэй. Он утверждал, что правительство Чан Кайши представляло собой однопартийную диктатуру, ни во что не ставящую интересы китайского народа, а потому без сожаления готовое утопить страну в крови, только бы не дать японцам продвинуться вперед на пару сот километров. Ситуация была очень серьезной – и развивалась она на фоне колоссальных международных потрясений. В Европе разразилась Вторая мировая война. В Монголии, в районе реки Халхин-Гол, произошло крупное советско-японское вооруженное столкновение, куда большее по масштабу, чем инцидент у озера Хасан. Многие в Китае ожидали начала войны между Японией и СССР. Вместо этого Советский Союз подписал Договор о ненападении с Германией и завершил военный конфликт с Токио на мирной ноте, хотя японские войска потерпели в Монголии внушительное поражение. Больше всего опасений и волнений переговоры Ван Цзинвэя с японскими властями вызывали в Чунцине – ведь пойди Токио на серьезные уступки, и у бывшего гоминьдановца появился бы шанс создать сильное правительство в Нанкине. В этом случае судьба Чан Кайши и его режима была бы предрешена. Однако исход дела решил случай. Один гоминьдановский дипломат, переметнувшийся на сторону японцев вместе с Ван Цзинвэем, в разгар решающих переговоров в Токио решил в очередной раз сменить дислокацию – он вернулся к Чан Кайши, прихватив с собой ключевые документы. В них говорилось о выдвинутых Японией условиях, которые были крайне унизительными и кабальными для Китая. Документы тут же опубликовали в прессе, после чего на Ван Цзинвэя обрушилась лавина обвинений в предательстве. Его самого, еще несколько месяцев назад занимавшего высокий пост в Гоминьдане, стали считать не больше чем японской марионеткой и предателем китайского народа. Тем не менее к началу 1940 года переговоры в Токио завершились и уже в марте получили логическое продолжение в форме создания нового Центрального правительства в Нанкине, которое возглавил Ван Цзинвэй. Правительство это стало единым для всех оккупированных японцами китайских территорий, а прежние органы власти распустили. Новая государственная единица получила название Китайская республика, и возглавили ее, как и республику под руководством Чан Кайши, политические деятели из партии Гоминьдан, в отличие от своих коллег желавшие подписать мирное соглашение с Японией. Все это время Чан Кайши также вел мирные переговоры с Токио, вот только стороны никак не могли договориться, – а Ван Цзинвэй смог. Таким образом, с марта 1940 года страна разделилась на две Китайские республики под руководством Гоминьдана, однако по отношению друг к другу они являлись злейшими и абсолютно непримиримыми врагами. В Чунцине оппонентов презрительно называли «режим Ван Цзинвэя», при этом правительство в Нанкине не оставалось в долгу, окрестив противника «режимом Чан Кайши». На практике Нанкинское правительство оказалось не таким уж и марионеточным. Довольно быстро оно собрало армию в 300 тысяч солдат и офицеров, костяк которой составили бывшие военнопленные, присягнувшие на верность новому режиму, а также местные милитаристы, готовые отдать свои армии тому, кто лучше заплатит. Под руководством и при помощи японских спецслужб начала работу полиция, тесно сотрудничавшая с оккупационными властями. Между тем создание Центрального правительства в Нанкине если и не решило всех японских проблем на захваченных территориях, то стало большим военно-политическим успехом Токио, без которого дальнейшая международная экспансия и успешная борьба с китайскими партизанами оказалась бы невозможной.

Тем временем на японо-китайском фронте не прекращались боевые действия. На протяжении 1939 года их накал постепенно угасал и уже не шел ни в какое сравнение с теми эпическими по масштабу сражениями, которые сотрясали страну в 1937–1938 годах. Токио решил консолидировать свои позиции и заняться плотнее политическим урегулированием, а не проводить крупномасштабные военные операции наподобие битвы за Ухань, где были задействованы сотни тысяч солдат и огромное количество техники. Практически все боевые операции 1939 года были местного значения, а не стратегические наступления на глубину в несколько сот километров. К тому же крупные города и важнейшие районы страны японская армия уже захватила. Растягивать линии снабжения, увеличивать и без того огромную по протяженности линию фронта не имело никакого смысла, да и сил на это уже не оставалось. Напряженность в мире стремительно нарастала, и Токио следовало готовиться к новым конфликтам, для чего необходимо было накапливать, а не разбрасывать воинские силы. В 1939 году произошло несколько местных сражений, и китайской армии в ходе одной из операций даже удалось потеснить японские войска, нанеся им незначительное поражение. Вдохновленный своей первой победой над врагом, Чан Кайши отдал приказ о всеобщем наступлении, которое быстро захлебнулось. Гоминьдановские войска по-прежнему не представляли серьезной угрозы для Императорской армии, а потому в открытом бою терпели одно поражение за другим. Они до сих пор не имели танков, а артиллерия была малочисленной и устаревшей. Авиация целиком и полностью зависела от советских летчиков, которые в силу своей малочисленности могли прикрывать только самые важные участки фронта. Вторая мировая война началась после вторжения нацистской Германии в Польшу, и одновременно с этим на реке Халхин-Гол случился советско-японский вооруженный конфликт. Бои в Польше и на Халхин-Голе закончились практически одновременно, и, хотя японские войска потерпели крупное поражение, у правительства Чан Кайши начались перебои в поставках советского вооружения. СССР в конце августа 1939 года подписал Договор о ненападении с Германией, а в конце сентября, после разгрома японской армии на Халхин-Голе, заключил также перемирие с Токио. Дабы показать странам Оси – Германии и Японии – свои мирные намерения, Сталин сократил военную помощь Чан Кайши. Почти в то же самое время военные поставки сократили Англия и Франция, так как вступили в войну с Германией. После начала Второй мировой войны Лондон и Париж резко изменили свое дипломатическое отношение к конфликту между Японией и Китаем. Чтобы избежать войны на два фронта, они стали налаживать отношения с Токио, одновременно концентрируя усилия на европейском театре боевых действий против Германии. В Японии внимательно наблюдали за развитием событий в Европе, поскольку и Англия, и Франция владели богатыми колониями в Азии, которые в случае ослабления метрополий оставались абсолютно беззащитными перед внешним агрессором. Началась большая дипломатическая игра.

На фоне военно-политических катастроф режима Чан Кайши положение дел в коммунистическом анклаве на северо-западе Китая обстояло как никогда хорошо. Впервые с начала вооруженного красного сопротивления в 1927 году положение коммунистов упрочилось как в военном, так и в идеологическом плане. Главной причиной успеха стала умелая политика невмешательства, хотя немалую роль играл и фактор военно-политического везения. Мао Цзэдун во многом переиграл Чан Кайши, когда последнему пришлось начать войну против Японии и бросить в августе 1937 года весь цвет с трудом подготовленной революционной армии в топку большой войны против иностранных захватчиков. Мао Цзэдун лишь наблюдал, как его злейшие враги убивали друг друга в дотоле неведомом для Азии масштабе. К концу 1937 года гоминьдановская армия оказалась практически разгромлена, а режим Чан Кайши едва держался на ногах в экономическом и политическом плане, а уже к концу 1938 года от Китайской республики осталось одно название. Значительно поредевший государственный аппарат выживал под непрерывными бомбежками японцев в еще большей глуши, чем партийный аппарат Мао Цзэдуна. Национально-революционная армия Гоминьдана фактически прекратила свое существование – все погибли, попали в плен или дезертировали. Генералиссимус как никогда раньше зависел от карманных войск провинциальных милитаристов, еще не попавших под японский каток. При этом доверие китайского народа режим Чан Кайши исчерпал практически полностью, несмотря на то что именно народ вынудил генералиссимуса начать войну против японских империалистов. Проигрывая одно сражение за другим и сдавая родную землю пядь за пядью, Чан Кайши собственными руками вырыл себе и своему режиму политическую могилу, в то время как простой народ поплатился за оказанное власти доверие неимоверными страданиями и жизнями миллионов. Ему в вину вменяли и потоп на реке Хуанхэ, и Нанкин, и даже крайнюю жестокость японских солдат по отношению к мирному населению, ведь это по его указке страну отдали захватчикам. В это же самое время коммунисты держались в тени и не ввязывались в серьезные сражения с японцами, однако вели активную партизанскую и подпольную борьбу, в чем приобрели значительный опыт. Они серьезно тревожили тылы противника, создавая на оккупированных территориях образ настоящих борцов и защитников, оказавшихся рядом в трудное время, в то время как Гоминьдан лишь отступал. Сегодня можно с уверенностью сказать, что столь стремительного и всеобъемлющего распространения коммунистической идеологии в Китае не случилось бы, если б не жестокое вторжение Японии. Партизанская тактика Мао Цзэдуна, отточенная годами борьбы с режимом Чан Кайши, очень пригодилась после замены гоминьдановской власти на японскую военную администрацию. Императорская армия была абсолютно не в состоянии контролировать сельскую местность и держалась исключительно в городах, предпочитая перемещаться по железным дорогам. Таким образом, на огромной территории, где проживала большая часть китайского крестьянства, образовался вакуум власти, который и постарались заполнить коммунисты. Для обретения хоть какого-то контроля над ситуацией и для борьбы с красными партизанами японцы часто использовали различных коллаборационистов – в основной своей массе отпетый сброд. Это только укрепляло крестьян во мнении, что коммунисты являются их единственными защитниками от оккупантов и грабителей. Японские солдаты, равно как и их пособники, проявляли по отношению к мирному населению невероятную жестокость, что работало на коммунистов лучше всякой пропаганды. К тому же у красных партизан имелся приказ поддерживать с крестьянами дружеские, чуть ли не семейные, отношения: за продовольствие платить, никого не грабить и уж тем более не убивать, а помогать укрываться или защищать от карателей.

Чан Кайши в отчаянии смотрел на все происходящее из далекого Чунцина, но поделать со своими врагами ничего не мог. Дело было не столько в японцах, которые разгромили его и по большому счету выбросили из Китая, – куда большей трагедией для него стала идеологическая победа Мао Цзэдуна. Чан Кайши как никто другой осознавал политические промахи и чувствовал настроения китайского народа, несмотря на то что контролировал лишь малую часть страны. Диктатор знал, что теряет Китай, и с болью и досадой наблюдал, как страна уходит от него не к японским оккупантам, а к заклятому врагу – Мао Цзэдуну, беззаботно сидевшему в пещерах Яньаня и писавшему марксистские изыскания для китайских крестьян. Официально Гоминьдан и КПК оставались союзниками по Второму объединенному фронту, но фактически Чан Кайши и Мао Цзэдун люто ненавидели друг друга. Беспощадный вихрь перемен, охвативший в тот период все мировое пространство, заставил врагов стать союзниками, но разногласия их были абсолютно неразрешимыми, потому как боролись они за неделимое – сердце китайского народа, даровавшее право владеть Китаем.

В Токио отлично разбирались во внутриполитических делах Китая, а потому выработали следующую тактику. Императорская армия не вела серьезных боевых действий против коммунистов в период с 1937 по 1939 год, сосредоточив все силы на разгроме Чан Кайши, чтобы впоследствии Япония могла завершить войну в Китае на выгодных для себя условиях. Таким образом, между КПК во главе с Мао Цзэдуном и Токио существовало негласное соглашение о нейтралитете, что было крайне выгодно обеим сторонам. В любом случае, японские войска не смогли бы пробиться к столице коммунистов, городу Яньань, затерянному в китайской глуши. Хватило, однако, всего двух налетов японской авиации, чтобы разбомбить городишко, но это не нанесло большого ущерба, ведь значительная часть населения издавна жила в естественных пещерах. После бомбежек в скалах были вырублены дополнительные пещеры, где и разместился партийный аппарат. Мао Цзэдун прожил в таком незатейливом жилище не один год, из буржуазной роскоши имея под рукой лишь москитную сетку. В таких спартанских условиях он написал значительную часть своих теоретических работ, поскольку это были самые спокойные десять лет жизни, когда он мог посвящать большую часть своего времени размышлениям и самообразованию. Стоит отметить, что город Чунцин – столицу националистов – японцы бомбили многократно и безжалостно. Однако их стратегия, нацеленная на разгром Чан Кайши, провалилась. Генералиссимус оказался крепким орешком и смог продержаться до начала Второй мировой войны, когда приоритеты Токио резко поменялись. Сам Чан Кайши, напротив, добился помощи иностранных государств, на что и делал ставку в самом начале противостояния с Японией, хотя его союзники долго игнорировали нужды и страдания Китая, пока сами же не поплатились за вероломное попустительство агрессору. США в итоге спасли режим Чан Кайши от японцев, но уже не смогли спасти его от коммунистов. После начала Второй мировой войны ситуация в Китае стала стремительно меняться. Токио окончательно свернул военные планы на китайской территории и начал готовиться к развитию событий в Европе. Высшее военное руководство Японии погрузилось в острейшие дебаты относительно выбора наступательной стратегии: одни говорили, что следует начать войну против СССР на севере, другие считали, что стоит обратить свои усилия на юг – против США, Великобритании, Франции. Китай как театр боевых действий больше никого не интересовал, все усилия японцы сосредоточили исключительно на закреплении своих позиций на уже захваченных территориях и вербовке как можно большего количества коллаборационистов для осуществления контролирующих функций и борьбы с партизанами. Все взгляды были прикованы к Европе – в Токио ждали исхода борьбы, чтобы беззастенчиво лишить побежденного врага его азиатских владений.

В это же время началось обострение отношений между националистами и коммунистами. Второй объединенный фронт трещал по швам, а глубинные процессы были еще опаснее – назревало открытое вооруженное противостояние. Родина уже пережила самые страшные моменты иностранной интервенции, и теперь Чан Кайши и Мао Цзэдун могли свести старые счеты.

Коммунисты под руководством Мао Цзэдуна в годы Войны сопротивления Японии смогли привлечь на свою сторону 80 миллионов жителей северных территорий Китая

Во второй половине 1940 года очаги ненависти начали разгораться один за другим. Двадцатого августа 1940 года китайская Красная армия приступила к проведению своей крупнейшей операции в тылу японских оккупантов. Это наступление коммунистов вошло в историю под названием «Битва ста полков», которая и по сей день считается крупнейшей партизанской операцией всех времен и народов. Японское командование сильно просчиталось в своих оценках Красной армии. В 1937 году, в самом начале Японо-китайской войны, в рядах Красной армии насчитывалось менее 100 тысяч бойцов, но к середине 1940 года численность коммунистических отрядов увеличилась более чем в четыре раза, в то время как японская разведка наивно прогнозировала незначительный их рост. Руководство КПК относилось к предстоящей операции по-разному – полного единства во мнениях достичь так и не удалось. Одни настаивали на продолжении политики невмешательства и накоплении сил для предстоящей борьбы, другие полагали, что пришло время нанести оккупантам ощутимый удар, для чего должно было хватить уже накопленных ресурсов. Важным аргументом в пользу активных действий служила необходимость показать народным массам и врагам мощь коммунистического движения, чтобы впоследствии играть более весомую роль в политической жизни страны.

Как бы то ни было, 20 августа 1940 года сотни тысяч красноармейцев перешли в наступление как на севере, так и в центре Китая – в районе между Нанкином и Шанхаем. Это была партизанская акция, а потому боевые действия шли преимущественно в тылу японской армии. Главной задачей, поставленной перед бойцами командованием Красной армии, стало уничтожение транспортной инфраструктуры в тылу противника: железных дорог, мостов и основных транспортных узлов.

Мао Цзэдун выступает перед жителями северных провинций, 1944 год

В первую очередь речь, конечно, шла об уничтожении четырех основных железных дорог, вдоль которых японские войска осуществляли большую часть перемещений. На первом этапе наступления Красной армии удалось добиться значительных успехов. Многие километры железнодорожного полотна были выведены из строя, некоторые гарнизоны противника оказались в окружении или капитулировали. Но уже довольно скоро японская армия смогла оправиться от неожиданного удара и перешла в контрнаступление. К октябрю ситуация на фронте изменилась самым решительным образом – после того, как японцы получили значительные подкрепления. Командование Императорской армии было вне себя от дерзкого выступления красных партизан и отдало приказ, вошедший в историю под названием «Тактика трех всех»: всех убить, все сжечь и все уничтожить. Такой жестокости, как в период борьбы с красными партизанами, японские солдаты еще ни разу не проявляли. Они врывались в деревню и в буквальном смысле уничтожали все на своем пути: жителей убивали жесточайшими и изощренными методами, дома поджигали, деревню грабили или же просто ровняли с землей. После такого нашествия в некогда населенном пункте оставались только горы трупов и выжженная пустошь. К началу декабря «Битва ста полков» завершилась. В данном случае определить победителя крайне сложно. С одной стороны, японские оккупанты понесли крупные потери, а находящаяся в их пользовании система железных дорог перестала функционировать в должном объеме. С другой стороны, огромное количество жертв среди мирного населения и просто животный страх перед японцами заставили крестьян пересмотреть свое отношение к коммунистам, чей авторитет в народных массах начал падать. Теперь появление партизанского отряда вблизи деревни было равносильно смертному приговору всем ее жителям. Таким образом, и унесший сотни тысяч жизней потоп на реке Хуанхэ, который Чан Кайши устроил в борьбе с оккупантами, и масштабное наступление красных партизан оказались для мирных китайских граждан сущим бедствием невиданных масштабов. Мао Цзэдун, занимавшийся на тот момент политическими вопросами, первым заговорил о необходимости срочно прекратить наступательную операцию, чтобы сохранить доверие крестьян, в чьих руках находилась судьба еще неоконченной революции. Японцы же сделали верную ставку на уже опробованный метод воздействия – безграничную жестокость, которая в значительной степени помогла им нейтрализовать как коммунистов, так и партизан в целом. С этого момента и до самой капитуляции Японии в 1945 году Красная армия больше не предпринимала масштабных действий против оккупантов.

Между тем события в Европе разворачивались совершенно неожиданным образом: Франция потерпела катастрофическое поражение от рук нацистской Германии, а судьба Великобритании висела на волоске. Двадцать второго июня 1940 года в Компьенском лесу недалеко от Парижа прекратила свое существование Третья республика – французское правительство подписало капитуляцию. Гитлер отдал коллаборационистскому правительству маршала Петена (Вишистская Франция) лишь треть территории страны, отобрав почти весь ее экономический и военный потенциал. При этом французские колонии оставались в ведении режима Виши, но оказались абсолютно беззащитными перед лицом новых поработителей, таких как Япония, поскольку метрополия ничем не могла им помочь. Уже 19 июня Токио предъявил властям Французского Индокитая ультиматум в тот момент, когда Третья республика была уже на смертном одре, а правительства Виши еще не существовало. Япония требовала прекратить железнодорожное сообщение с Китаем, намереваясь тем самым прервать всякую связь страны с западным миром, в последнее время осуществлявшуюся лишь через северные территории Вьетнама по ветке Хайфон – Куньмин. Хайфон был крупнейшим портом на вьетнамском побережье, а Куньмин – столицей китайской провинции Юньнань, все еще остававшейся под контролем гоминьдановского правительства. Все заграничные поставки, кроме советских, шли в Свободный Китай именно этим путем. Перекрой Императорская армия этот канал снабжения, и положение китайских дел сильно бы ухудшилось. Потому-то именно так и вознамерились поступить в Токио, как только Германия разгромила Францию. Кроме того, захват французских колоний как нельзя лучше вписывался в планы Токио. Мечты об огромной колониальной империи в Азии за счет европейских государств осуществлялись с невиданной легкостью. Всю грязную военную работу за японцев сделали немцы, разгромив самую большую армию на европейском континенте, – французскую. Переговоры между Токио и вступившим в свои права правительством Виши длились почти два месяца, после чего Императорская армия оккупировала северную часть Вьетнама. Железная дорога Хайфон – Куньмин прекратила свою работу. Маршал Петен попытался было показать Токио и остальному миру, что не является марионеткой нацистов, но кроме нескольких хаотичных перестрелок на вьетнамской границе так и не смог ничего предъявить. Во всем Индокитае у режима Виши имелось только 34 тысячи солдат и офицеров регулярных войск, а также 15 тысяч милиционеров – колониальная армия, пригодная только для борьбы с местным населением в случае восстания. Маршал Петен долго не мог смириться и то выступал с призывами к руководству Германии повлиять на своего японского союзника, то грозился послать в Индокитай подкрепления из Джибути. Ничего из этого, однако, не вышло. Адольф Гитлер, еще совсем недавно обещавший маршалу всяческую помощь в деле сохранения международного престижа Франции, оставался безучастным. Что же касается французского воинского контингента в Джибути, то 4 тысячи сенегальских стрелков вряд ли смогли бы изменить баланс сил в азиатских колониях в пользу Франции. В конце сентября 1940 года Императорская армия Японии оккупировала северную часть Французского Индокитая. Однако примечателен тот факт, что в тот момент Токио не посмел замахнуться на весь Французский Индокитай, ведь его южная оконечность с центром в Сайгоне располагалась в непосредственной близости от английских и, главное, американских владений. На Филиппинах у США имелись крупные воинские силы, а главная база британского флота в Азии находилась в Сингапуре – неподалеку от Сайгона. Япония еще не была готова бросить Западу откровенный вызов, выжидая своего часа. Между тем и в Лондоне, и в Вашингтоне за действиями Токио следили очень внимательно, не испытывая никаких иллюзий в отношении дальнейшего развития событий.

В это же время в штабе Чан Кайши годами вызревавшая ненависть к коммунистам готова была выплеснуться наружу на поле боя. Общее положение дел на международной арене стало более понятным – началась Вторая мировая война, разбившая всех на два лагеря. Генералиссимусу оставалось только дождаться, когда в войну будут втянуты СССР и США, что только упрочило бы положение Китайской республики. Сомнений же, что обе эти страны не останутся в стороне от мирового пожара, ни у кого не возникало. Ситуация на японо-китайском фронте окончательно стабилизировалась – затишье лишь изредка прерывалось незначительными боестолкновениями локального значения. Токио готовился к большой войне с новыми врагами, и Чан Кайши уже никого не интересовал в качестве противника. Руководство же Гоминьдана смотрело в будущее с оптимизмом, считая японских захватчиков обреченными на поражение в будущей войне с американцами, англичанами и русскими. Все больше внимание Чан Кайши привлекали действия политических оппонентов и заклятых врагов – коммунистов, с которыми на конец 1940 года Гоминьдан все еще состоял в союзнических отношениях. В ходе «Битвы ста полков» красным удалось удивить не только японцев, но и Чан Кайши, не подозревавшего, что враг его за короткий промежуток времени набрал значительную

мощь. По его представлениям, силы «красных» никогда не превышали 100 тысяч человек, тогда как гоминьдановская разведка доложила, что в наступательной операции коммунистов приняли участие как минимум 400 тысяч бойцов, не считая тыловых соединений в том же Яньане, например. При этом Красная армия в ожесточенных боях с японскими войсками показала куда лучшие результаты, чем гоминьдановская армия за три года войны. Потери коммунистов соотносились с потерями противника как один к двум, хотя основную часть погибших на стороне японцев составили коллаборационисты. В любом случае такие результаты указывали на абсолютно разное качество солдат в армии Чан Кайши и в Красной армии. Под ружьем у Гоминьдана находилось 2,2 миллиона человек, но лишь 800 тысяч из них в буквальном смысле слова имели винтовку. Подавляющее число солдат служили в подразделениях феодалов-милитаристов, которые лишь номинально подчинялись правительству в Чунцине, а потому рядовые бойцы прежде всего выполняли приказы своих командиров, а не верховного командования гоминьдановской армии. При этом мало кто из них хотел воевать с коммунистами. После успешного наступления красных в конце 1940 года Чан Кайши осознал масштаб нависшей над ним угрозы и немедленно приступил к действиям. В то время все силы коммунистов собрали в два воинских соединения, которые номинально входили в состав вооруженных сил Китайской республики. Одно из них действовало на севере страны и получило название Восьмая армия, другим была Новая четвертая армия, отвечавшая за проведение операций в центральной части Китая. В декабре 1940 года Чан Кайши потребовал от командования Красной армии сократить численность войск и произвести передислокацию подразделений Новой четвертой армии на север – подальше от самых густонаселенных районов. Номинально он имел право отдавать такие приказы, поскольку являлся Верховным главнокомандующим и даже выплачивал красноармейцам денежное содержание, а также отправлял им некоторое количество военного снаряжения и боеприпасов из числа тех, что ему поставлял СССР. Китайским коммунистам Советский Союз никаких поставок не делал. Но фактически ни Восьмая, ни Новая четвертая армии никогда не подчинялись гоминьдановскому командованию, хотя и считались неотъемлемой частью вооруженных сил Китайской республики. Чан Кайши решил пойти на открытый конфликт с коммунистами, поскольку больше не мог пассивно наблюдать за их успехами. Невероятный рост личного состава Красной армии, который ему, как и всей стране, довелось засвидетельствовать в ходе «Битвы ста полков», стал результатом плодотворной работы коммунистов с крестьянским населением. Пока Гоминьдан боролся из последних сил с японскими захватчиками, их политические оппоненты занимались пропагандой в сельской местности. Мао Цзэдун опирался на крестьянские массы, которых в стране насчитывалось более 80 процентов от общего числа населения. Социальной базой режима Чан Кайши по-прежнему оставались жители городов, преимущественно буржуазия. Однако почти все городское население Китая проживало теперь под контролем японских оккупантов, а потому Чан Кайши был лишен поддержки того слоя общества, на который всегда опирался. Крестьяне же даже на оккупированной территории вели относительно свободный образ жизни, так как японская армия и коллаборационисты добраться до них были не в состоянии. И в этом вакууме власти полную свободу действий получили коммунисты, чем они не преминули воспользоваться. Даже в своей новой столице – Чунцине – Чан Кайши был окружен преимущественно крестьянами. В западных провинциях вообще имелось очень мало городов, а потому костяк местного населения составляли крайне бедные крестьяне.

Когда осенью 1940 года гоминьдановское руководство потребовало от Красной армии покинуть свои базы, речь в основном шла о подразделениях Новой четвертой армии. Что-либо поделать с Восьмой армией Чан Кайши не мог – ввиду ее огромной численности и того факта, что дислоцировалась она на севере, который генералиссимус уже давно потерял. Для него проблема заключалась именно в Четвертой армии, поскольку она действовала в центре страны, где у Гоминьдана еще имелось влияние и где проживала большая часть китайского населения. Армия коммунистов была новой, так как ее создали в декабре 1937 года в рамках Объединенного фронта по договоренности между гоминьдановским и коммунистическим руководством – для борьбы с японскими захватчиками на центральном участке фронта. До этого момента все военные коммунистические силы (Восьмая армия) дислоцировались на севере, где находился Приграничный район и где не было никакой гоминьдановской власти. Новую четвертую армию собрали из немногих выживших коммунистов, которые боролись в центре и на юге Китая против гоминьдановского режима еще с конца 1920-х годов, когда в стране начался «белый террор». Они стали командным и политическим ядром нового соединения, а солдат набирали посредством ведения пропагандистской работы среди крестьянской бедноты. Если в декабре 1937 года в составе Новой четвертой армии насчитывалось примерно 3 тысячи человек личного состава, то к концу 1940 года в ее рядах состояло уже почти 100 тысяч бойцов. По меркам того времени это была очень серьезная сила, за которой к тому же стояла набиравшая популярность коммунистическая идеология. Чан Кайши во что бы то ни стало стремился избавиться от Четвертой армии, в которой видел стремительно разраставшуюся угрозу самому существованию Китайской республики, которой предстояли еще более сложные времена после закрытия японцами последнего канала поставок помощи из-за рубежа. У националистов не было никаких сомнений, что командование Четвертой армии продолжит заниматься пропагандой среди крестьян и таким образом пополнять ударными темпами свои ряды. Через некоторое время бороться с этой силой будет можно, лишь развязав кровопролитную гражданскую войну под носом у японской армии, которая непременно воспользуется такой возможностью. В Чунцине Чан Кайши в ходе переговоров с Чжоу Эньлаем, ставшим постоянным представителем КПК в столице Китайской республики, потребовал немедленно отвести подразделения Новой четвертой армии на север, а также ограничить количество бойцов в ней до 80 тысяч человек. Чжоу Эньлай прекрасно понимал двигавшие генералиссимусом мотивы и хотел избежать конфликта, так как время вступать в открытое противостояние еще не пришло, – а потому представитель КПК согласился удовлетворить требования Чан Кайши. Однако последнему этого показалось недостаточно – теперь генералиссимус хотел, чтобы Новая четвертая армия прекратила свое существование. Он опасался, что коммунисты отведут войска на север лишь на время, чтобы вернуться позднее, – когда у Гоминьдана не останется ни средств, ни возможности что-либо противопоставить им. Чан Кайши стал затягивать переговорный процесс с Чжоу Эньлаем, а тем временем его командиры приступили к созданию плана операции по нейтрализации коммунистов. Поскольку чисто военного решения не нашлось – столь крупное воинское соединение было сложно уничтожить, – задумали ликвидировать штаб Четвертой армии, где в политотделе собрались все коммунисты и комиссары. Командование националистов решило устроить штабной колонне Новой четвертой армии засаду, полностью ее уничтожить, после чего расформировать остальные крестьянские подразделения армии. При этом всех коммунистов и комиссаров следовало расстрелять. Националисты предполагали выдать эту операцию за случайный инцидент, которые в годы войны происходили часто и повсеместно. Главное было действовать быстро и неожиданно, чтобы лишить коммунистическое командование связи и возможности управлять войсками. Операция эта стала одной из очень немногих, которую гоминьдановские войска успешно реализовали. Штабная колонна Новой четвертой армии, выполняя условия договоренности между Чан Кайши и Чжоу Эньлаем о передислокации, двигалась в направлении на север, когда неожиданно попала в засаду. Количество гоминьдановских войск превышало число коммунистов, чтобы у последних не осталось ни единого шанса выбраться из западни. Командующего армией взяли в плен, чтобы устроить показательный суд за предательство и невыполнение приказов верховного командования. Начальника политотдела армии убили на месте, после чего расправились и с большей частью коммунистического командования Новой четвертой армии. На подконтрольной Гоминьдану территории устроили чистку, хотя и ограниченную по масштабу. Уже через несколько дней после вероломного нападения советский посол в Китайской республике потребовал от Чан Кайши прекратить преследование коммунистов, в противном случае он пригрозил свернуть программу военной помощи. Реакция КПК была крайне жесткой, однако противоборствующие стороны решили все же воздержаться от немедленного начала гражданской войны. Ситуация в стране оставалась крайне напряженной, и японская армия могла с легкостью расправиться как с Гоминьданом, так и с коммунистами, вступи они тогда в вооруженное противостояние друг с другом. И все же инцидент с Новой четвертой армией привел к необратимым последствиям, одним из которых, но далеко не самым важным, стал окончательный распад Второго объединенного фронта. Главная же опасность заключалась в том, что обе стороны начали серьезную подготовку к неотвратимой и жестокой гражданской войне. Так в Китае начался 1941 год.

Глава 14

1941 год

В то время как в Китае наступило затишье, в Европе события развивались с катастрофической быстротой. Германский военный каток, подмяв под себя Европу, безостановочно несся в советском направлении. Разобравшись весной 1941 года с итальянским недоразумением на Балканах и заключив все нужные военные союзы с реакционными европейскими режимами, такими как венгерский, словацкий, испанский, вишистский, румынский, финский, хорватский, болгарский, Гитлер уверенно смотрел в будущее. Практически все страны Европы либо покорились ему, либо стали его союзниками. У Германии осталось на континенте всего два противника – державшаяся из последних сил Англия и СССР, который считали колоссом на глиняных ногах. Внимание всего мира было приковано к Адольфу Гитлеру – политики ловили каждое его слово и внимательно вслушивались в речи его фашистского окружения. Волновались и в Китае, а в Токио готовились. Весной 1941 года Чан Кайши чуть ли не ежедневно старался встречаться с советским послом, чтобы разузнать последние новости, – другого надежного источника у него не имелось. Американский посол в Чунцине по приказу своего правительства строжайшим образом придерживался нейтралитета. Британский посол большим доверием не пользовался, поскольку осажденная Англия могла пойти на все, только бы Германия поскорее напала на Советский Союз, а потому информация его всегда сводилась к одному – завтра будет война. Однако завтра наступало, а вот война – нет. Раздраженно сопя, он повторял все ту же пластинку, словно заведенный. Напряжение постоянно росло, и пришедшие из Москвы нежданные новости произвели эффект разорвавшейся бомбы: Япония и СССР подписали Пакт о нейтралитете. Пикантности дипломатической ситуации добавили обстоятельства, сопутствовавшие подписанию столь важного документа. Министр иностранных дел Японии Мацуока прибыл на переговоры в Москву поездом. Из столицы СССР он сразу отправился в Берлин, где ему пришлось объясняться с германским руководством, пребывавшим в состоянии крайнего удивления от действий своего союзника, подписавшего с большевиками договор. Хотя стоит отметить, что Берлин точно такой же договор с СССР заключил еще раньше. Однако больше всего международная общественность была поражена тем фактом, что проводить японского министра иностранных дел на вокзал прибыл лично товарищ Сталин в сопровождении товарища Молотова – беспрецедентный случай в советской истории. На вокзале присутствовали высокопоставленные дипломаты различных иностранных государств, включая немецкого посла графа Шуленбурга, с которым Сталин не упустил возможности поболтать. Японского министра отвели в зал для приема правительственных делегаций, где Сталин с Молотовым напоили его до такого состояния, что в вагон господина Мацуоку пришлось нести, поскольку на ногах он уже не держался. Все это время поезд сообщением Москва – Берлин ждал окончания столь важных международных любезностей. Чан Кайши и все гоминьдановское руководство были глубоко потрясены происходящим, ведь подписанный двумя годами ранее аналогичный договор между СССР и Германией ознаменовал непростые времена для целого ряда стран Восточной Европы. В рамках Договора о нейтралитете Москва и Токио подписали соглашение, в котором Япония де-факто признала легитимность Монгольской Народной Республики, а советская сторона признала суверенное государство Маньчжоу-Го, – и это являлось уже открытым предательством. Вот только англичане пошли на аналогичный шаг еще раньше, заискивая перед Токио. Советский Союз пообещал также продать Японии 100 тысяч тонн нефти – крайне дефицитного в Стране восходящего солнца сырья. Но англичане и американцы бесперебойно поставляли Японии не только нефть, но и другие стратегические природные ресурсы. Пакт о нейтралитете был подписан 13 апреля 1941 года – тогда до вступления СССР в войну оставалось чуть больше двух месяцев. Встревоженный Чан Кайши немедленно обратился к советскому послу за разъяснением ситуации, и тому довольно быстро удалось успокоить китайское руководство, ведь советская военная помощь продолжала поступать в прежнем объеме, а это главное, что тревожило Чунцин. И все же, несмотря на столь неожиданный поворот дипломатических событий, в Москве понимали, что следующим на линии огня окажется именно СССР – больше никого не осталось. Напасть на США Германия никак не могла по чисто географическим обстоятельствам. К тому же никому не хотелось связываться с сильной в экономическом плане страной. Великобританию намеревались брать измором.

Министр иностранных дел Японии И. Мацуока подписывает Пакт о нейтралитете между СССР и Японией. За его спиной стоят И. В. Сталин и В. М. Молотов, 13 апреля, 1941 год

У мирового фашизма не осталось иного противника, кроме Советского Союза, стоявшего последней преградой на пути Германии к достижению абсолютного господства над миром. Как только с Москвой будет покончено, Англия и США станут более легкой добычей для Великой Германии. В то время это казалось очевидным для всех участников геополитической игры, а потому мир застыл в ожидании начала кровавой схватки, от исхода которой зависела дальнейшая судьба человечества.

Двадцать второго июня 1941 года войска нацистской Германии и ее союзников вторглись на территорию СССР. В Токио напряженно следили за развитием ситуации на советско-германском фронте, готовясь принять судьбоносное для Японии и всего мира решение: напасть на Советский Союз или же на англо-американские силы в Юго-Восточной Азии.

В Китае также было неспокойно. Чан Кайши ежедневно консультировался с советским послом, стараясь выяснить реальное положение дел на фронте, а Мао Цзэдун в Яньане постоянно общался с советским представителем. Китайские руководители запаслись подробными картами СССР и вывесили их на самое видное место в своих штабах, чтобы следить за продвижением немецких войск, с трудом заучивая сложные названия русских городов. Советских военных специалистов они использовали не столько для планирования военных операций в самом Китае, сколько для моделирования и разъяснения обстановки на советско-германском фронте. В те дни радиоприемники в Китае работали круглые сутки – и коммунисты, и Гоминьдан слушали все возможные новости: Би-би-си, Совинформбюро, немецкое, румынское, финское радио, передававшие военные сводки. Все мировые новостные службы только тем и занимались, что зачитывали сводки с Восточного фронта, – и новости были неутешительными. Предыдущие молниеносные победы Германии в Польше и Франции наводили внимательных слушателей на мысль, что победы вермахта на просторах СССР станут третьим успешным блицкригом Адольфа Гитлера. Спустя месяц подозрения эти переросли в твердую уверенность. В этот момент внимание азиатских стран, и в первую очередь Китая, переключилось на Японию, от которой ждали принятия решения, ведь оставаться в стороне слишком долго она не могла. Между тем в самом Токио уже давно разрабатывали военно-политическую стратегию на случай начала большой войны на европейском континенте, и в рамках этой стратегии основным вопросом являлось направление первого удара: на север против СССР или на юг против Великобритании и США. Вооруженные силы Страны восходящего солнца имели довольно необычную для общемировой практики структуру и больше всего походили на вооруженные силы Великобритании – что неудивительно, ведь обе страны являлись островными государствами, а потому имели мощный военно-морской флот. Императорский флот Японии получал от правительства гораздо большие ассигнования, чем сухопутные войска, и составлял костяк военной мощи страны. Такое положение дел естественным образом порождало соперничество между флотом и армией, а в вопросе выбора направления главного удара соперничество это достигло наивысшей точки. Командование сухопутных сил считало, что наступать следует на север – против СССР, в то время как флотское командование не видело для себя там никакого применения. Их стихией были огромные просторы Тихого океана. В действительности отнюдь не противостояние двух ветвей вооруженных сил стало главным фактором при принятии столь важного стратегического решения – преобладали геополитические, экономические и военные аргументы. Несмотря на территориальные завоевания в Китае, Япония испытывала острый дефицит сырья, и в первую очередь нефти, годами создававшегося стратегического запаса хватило бы лишь на год-полтора – в зависимости от интенсивности боевых действий. Всю нефть приходилось закупать у стран, считавшихся потенциальными противниками, которые с легкостью могли поставить Токио на колени, перекрыв поток ценнейшего стратегического сырья. Наступать на советский Дальний Восток и Сибирь с этой точки зрения не имело никакого смысла – там не было нефти. Там вообще не имелось ценных природных ресурсов, кроме леса, который русские и так поставляли Японии. А вот семисоттысячная военная группировка с большим количеством бронетехники и авиации на советском Дальнем Востоке стояла уже давно, и для борьбы с ней Токио потребовалось бы сконцентрировать в Маньчжурии практически все свои свободные сухопутные силы. Но даже при таком развитии событий Япония не могла рассчитывать на гарантированную победу над СССР. Начать операцию удалось бы в лучшем случае осенью, которая в тех местах быстро переходила в зиму. Воевать зимой в Сибири и на Дальнем Востоке удавалось разве что красным партизанам товарища Блюхера в 1922 году, да и те вели бои исключительно локального значения. Таким образом, военная кампания против СССР не имела для Японии практического смысла – а главное, не сулила никаких геополитических выгод. В то время в Токио разработали «Стратегию спелой хурмы», суть которой заключалась в отказе от тяжелой борьбы с Красной армией, и без того отступавшей под натиском доблестного германского вермахта, и в создании лишь видимой угрозы вторжения на границе с СССР, чтобы вынудить потенциального противника держать на Дальнем Востоке мощную группировку войск, когда на советско-германском фронте назревала настоящая катастрофа. После падения Советского Союза, то есть когда «хурма поспеет», Императорская армия намеревалась устроить жатву – неспешно войти на советскую территорию по весне и начать сбор урожая. Поэтично, практично и очень реалистично.

Таким вот образом Япония определилась с дальнейшей стратегией в пользу мнения, высказанного командованием Императорского флота. При этом необходимого Токио сырья – нефти – было предостаточно в Голландской Ост-Индии (современная Индонезия), оказавшейся совершенно беззащитной перед агрессором после падения метрополии – Нидерландов – под натиском нацистской Германии в мае 1940 года. Голландия и ранее не представляла серьезной военной угрозы, однако прежде на ее защиту поднялись бы колониальные империи покрепче. В первую очередь Англия и Франция, владевшие колониями по соседству и державшие там военные базы. Однако Францию постигла такая же незавидная судьба, что и Голландию, – она пала под натиском нацистов, в то время как Англия задыхалась в немецкой блокаде, и не помышляя о защите далеких владений. Во всем регионе Юго-Восточной Азии единственной серьезной военной силой оставались Соединенные Штаты Америки. В то время Филиппины были американской автономной территорией, где базировались американские войска. Кроме того, президент Рузвельт в начале 1941 года передислоцировал Тихоокеанский флот США из американского города Сан-Диего на Гавайские острова, удобно расположенные в самом центре Тихого океана. Таким образом, Америка стала могучим военно-морским полицейским в регионе. Количество боевых кораблей в гавани Пёрл-Харбор гавайского острова Оаху лишь незначительно уступало численности японского флота, однако если принимать в расчет английские суда в Сингапуре, то неоспоримое преимущество оказывалось на стороне англо-американской эскадры. Между тем в Токио все очень тщательно просчитывали, избегая ненужных эмоций, – только цифры и факты. На тот момент совокупные силы предполагаемых противников в Юго-Восточной Азии выглядели внушительно и представляли практически непреодолимую угрозу. На практике же речь шла лишь о десятке крупных американских судов, да о двух кораблях подобного класса у Великобритании. В этом-то и заключалась специфика военно-морской стратегии – одно сражение на море могло погубить вражеский флот. Так было и при Цусиме, и при Трафальгаре. А вот уничтожить сухопутные войска противника аналогичным способом практически невозможно: одно сражение будет следовать за другим, и даже целая цепочка поражений не заставит врага капитулировать. Китайская республика в войне с Японией терпела неудачи на протяжении нескольких лет, но так и не сдалась. А вот если бы японскому флоту удалось одним неожиданным ударом разбить американцев на Гавайях, то вся Юго-Восточная Азия оказалась бы практически беззащитной, ведь иных серьезных противников в регионе у Императорской армии не было. В Малайе, Бирме, Голландской Ост-Индии, Сингапуре и на Филиппинах в середине 1941 года насчитывалось от силы 100 тысяч иностранных солдат, основную же массу колониальных войск составляли плохо вооруженные и совсем неподготовленные туземные ополченцы. Колониальную британскую армию, например, создавали не для ведения серьезных боевых действий с таким грозным противником, как Императорская армия, а для поддержания порядка внутри колоний, потому ее функции были скорее полицейскими, чем боевыми. Американские подразделения, дислоцированные на Филиппинах, вообще никогда не принимали участия в войнах, являясь сугубо мирной армией. И все это разношерстное англо-американо-голландско-туземное воинство оказалось разбросанным по удаленным друг от друга островам, не имея возможности получить помощь извне без активной поддержки флота, – такой была географическая специфика Юго-Восточной Азии. Принимая решение о выборе дальнейшей военно-политической стратегии, Токио руководствовался еще одним немаловажным фактором – расовым. Подобно нацистской Германии, милитаристская Япония обзавелась собственной расовой теорией превосходства, в рамках которой считалось, что японцы должны повелевать Азией. Для обоснования своих притязаний Токио, как и Берлин, имел готовую идеологию: если в Германии говорили о Европейской крепости для арийских народов, то в Японии базовым понятием стала Великая восточноазиатская сфера сопроцветания. Однако прежде чем создавать такую сферу, ее следовало завоевать, выкинув из Азии западных империалистов. Совершенно очевидно, что Япония не собиралась обменивать столь грандиозные замыслы по завоеванию Азии на перспективу в разгар зимы развязать кровопролитную войну с СССР за кусок Сибири. В то время в мире мало кто об этом догадывался. Всем крупным военным и политическим деятелям казалось, что Токио никогда не осмелится совершить нападение на США. Тем не менее в способности Японии разгромить флот на Гавайях сомнений не возникало, но вот дальнейшие ее перспективы в борьбе с США – сильнейшей экономикой мира – оставались туманными. Стоит только отметить, что Америка в 1941 году выплавила 75 миллионов тонн стали, в то время как Япония едва выжала 7 миллионов тонн. При таких разительных отличиях в темпах производства и речи не могло быть о равноценном соперничестве. В Токио боялись войны с Америкой, и лишь непредвиденная конфронтация заставила Страну восходящего солнца ступить на столь рискованную тропу, в итоге приведшую Японию к полной катастрофе.

Двадцать восьмого июля 1941 года Япония сделала свой ход, которого с нетерпением ждали во всем мире. После этого в Москве, Чунцине и Лондоне испытали огромное облегчение. Японские войска оккупировали южную часть Французского Индокитая, подойдя таким образом вплотную к англо-американо-голландским позициям. Президент США немедленно ввел нефтяное эмбарго против Токио, что для Японии было равносильно объявлению войны, поскольку основные поставки нефти шли в страну именно из США. Сбылись самые худшие геополитические расчеты японского правительства – их ударили в слабое место в наиболее важный и ответственный момент. Сырьевая уязвимость никогда не давала Токио возможности действовать на международной арене по своему усмотрению – и как только был сделан один неосторожный шаг, Америка тут же натянула короткий нефтяной поводок, чуть не задушив страну. С этого момента у Японии оставался лишь годовой стратегический запас нефти, при условии, что на огромном китайском фронте не возобновятся боевые действия или не случится какой-либо иной неожиданности. Каждый последующий день играл против Токио. Принимая решение оккупировать южную часть Французского Индокитая, японское руководство продолжало считать, что Америка, верная своей изоляционистской политике, не будет предпринимать ответных мер. Тем более что Вашингтон уже не раз спускал агрессорам с рук подобного рода провокации. Летом 1941 года, когда немецкие войска громили Красную армию, японское руководство пребывало в полной уверенности, что американцы не решатся на ответный удар, ведь это означало бы начало мировой войны невиданных дотоле масштабов. Американский народ выступал категорически против втягивания страны в любого рода вооруженный конфликт, а президенту следовало повиноваться воле народа. Однако Франклин Делано Рузвельт, находившийся у власти уже много лет и вытянувший США из глубочайшего экономического кризиса, не разделял общие изоляционистские настроения. И даже будучи связанным по рукам и ногам действиями конгресса и общественным мнением, Рузвельт смог найти инструмент противостояния агрессорам – он не объявлял войны, но ввел торговое эмбарго против Японии, к тому времени растерявшей свой авторитет на международной арене. Американцы, из прессы узнававшие про зверства японцев на китайской земле, не возражали против введения санкций в отношении страны-агрессора, когда в конце июня 1941 года Япония оккупировала часть Французского Индокитая. На тот момент в США мало кто понимал, к чему это может привести, – никому не приходило в голову, что на Америку кто-то может напасть, тем более такая далекая и казавшаяся слабым противником Япония. Однако президент Рузвельт знал, что, приперев Японию к стенке торговым эмбарго, он не оставляет Токио иного выхода, как развязать войну с США или согласиться на поставленные условия. Первое время военно-политическое руководство Японии, уже настроившееся пожинать плоды «Спелой хурмы» после падения СССР и Англии под колесами нацистской военной машины, пребывало в шоке. Политики в Токио надеялись, что безучастность США позволит им реализовать все самые смелые и рискованные планы, однако вмешался президент Рузвельт, который осознавал, что Америка не выстоит в одиночку против мирового зла – стран Оси. Как бы там ни было, Япония попыталась исправить допущенную ошибку и вступила в срочные переговоры с США, однако расставленная президентом Рузвельтом ловушка захлопнулась. Он выдвинул Токио условия, которые означали только одно – Америка, по крайней мере, в лице президента страны, хочет войны. Опасения японцев подтвердились, когда по прошествии двух месяцев переговорный процесс фактически зашел в тупик, – и в середине октября дело передали в ведение военных специалистов. Токио приступил к разработке плана нападения на США. Единственным шансом уравнять силы была неожиданная и хорошо спланированная атака на Тихоокеанский флот США, дислоцированный на Гавайях. Стоит отметить, что в октябре 1941 года позиции Японии на международной арене казались довольно крепкими.

Командующий Императорским флотом Японии адмирал Исороку Ямамото за составлением плана операции, 1940 год

Вермахт начал решающее наступление на Москву, и практически весь мир пребывал в полной уверенности, что к Новому году с СССР будет покончено. При таком исходе событий Англии не оставалось ничего иного, как подписать мирное соглашение или же сопротивляться и в течение нескольких месяцев пасть под натиском противника. Теперь уже Япония смогла бы диктовать США и президенту Рузвельту свою волю, но было бы намного проще обойтись при этом без вооруженного столкновения. Однако в сложившихся обстоятельствах медлить не имело смысла, так как запасов топлива Японии хватило бы лишь на год.

Самое успешное в истории человечества морское сражение спланировал командующий японским флотом адмирал Ямамото. Непосредственное командование на месте осуществлял адмирал Нагумо, в действительности совершивший ряд ошибок и сорвавший гениальный план Ямамото, что и определило дальнейшую судьбу его родины. Нападение на главную базу Тихоокеанского флота США в гавани Пёрл-Харбор хоть и считается морским сражением, но главный бой происходил в небе, что было веянием нового времени и военных технологий. Адмирал Ямамото отправил на просторы Тихого океана авианосную группу в составе 6 авианосцев, имевших на борту 414 самолетов, в сопровождении эскорта боевых кораблей. Ранним утром 7 декабря, подойдя незамеченными на расстояние дальности полета палубной авиации, японцы подняли в небо 350 самолетов, имевших задачу потопить Тихоокеанский флот США и открыть армии путь для вторжения в Юго-Восточную Азию. В течение нескольких часов все восемь линкоров американского флота были выведены из строя: четыре затонули, четыре получили серьезные повреждения. К концу дня 7 декабря 1941 года Тихоокеанская эскадра фактически прекратила свое существование как боевое звено, однако полного разгрома японским авиаторам в тот день добиться не удалось. Отчасти помог случай, но и нерешительность, можно даже сказать, трусость адмирала Нагумо сыграла роль. По счастливому стечению обстоятельств три американских авианосца отсутствовали на базе в Пёрл-Харборе в то злополучное утро. Они принимали участие в учениях, а потому оказались недосягаемы для японских летчиков. Что касается действий адмирала Нагумо, то ближе к концу дня перед ним возникла дилемма: запускать третью волну самолетов или нет. Уже в ходе второго налета американские средства ПВО и истребители стали оказывать ожесточенное сопротивление. Лишившись фактора неожиданности, японские бомбардировщики стали нести значительные потери – большей части самолетов адмирал Нагумо недосчитался именно во время второго налета. Хотя общее число сбитых японских машин составило всего 29 штук, что в сравнении с потерями американцев казалось незначительной цифрой, более 100 самолетов получили повреждения. Адмирал Нагумо понимал, что в третий раз их встретят совсем по-другому, и одновременно боялся, что месторасположение его авианосцев вот-вот раскроют. Случись это, и американские самолеты атаковали бы корабли, в то время как большая часть японских машин отправилась бы бомбить Пёрл-Харбор, оставив авианосцы без воздушного прикрытия. Но больше всего он боялся, что после третьего вылета самолеты не успеют вернуться до наступления темноты. Садиться на авианосец в темное время суток в те годы еще не умели, и адмирал рисковал потерять вообще все свои машины. К тому же он полагал, что основная задача уже выполнена, ведь все восемь линкоров неприятеля уже стонали и дымились, – Тихий океан был расчищен от американского флота как боевой единицы. Адмирал Нагумо решил не рисковать. Третьего налета не произошло. В Пёрл-Харборе остались нетронутыми склады с горючим, где хранился почти годовой запас топлива, база подводных лодок, ремонтно-техническая верфь и большинство других вспомогательных служб. Уже через два месяца работа американской военно-морской базы Пёрл-Харбор была восстановлена. Ирония же заключается в том, что до самого конца войны между японскими и американскими военно-морскими силами не состоялось ни одного сражения, в котором оказались бы задействованы линкоры. Наступила совсем другая корабельная эпоха, и считавшиеся повелителями морей линкоры в ходе Второй мировой войны оказались невостребованными. На первый план вышли авианосцы. Стоит также отметить, что нетронутые во время налета на Пёрл-Харбор американские подводные лодки нанесли японскому флоту значительный урон – уже к концу 1942 года они почти полностью парализовали вражеское судоходство в южных морях, пустив на дно огромное количество японских судов с важнейшими стратегическими грузами.

Японские самолеты уничтожили в Пёрл-Харборе не те боевые суда и поразили лишь часть целей, – и это положило начало череде неудач и катастроф, постигших Страну восходящего солнца за годы войны. Некоторые историки усматривают в том долю фатализма, ведь редко когда в истории человечества случались полные символизма невероятные совпадения, как в день нападения японцев на Пёрл-Харбор. За день до событий в Тихом океане, 6 декабря 1941 года, на другом конце света Красная армия перешла в контрнаступление под Москвой. Германский блицкриг в СССР бесславно завершился, и всем осведомленным военно-политическим деятелям в мире стало очевидно, что война в России будет затяжной, а исход ее непредсказуемым.

Горящие американские линкоры в гавани Пёрл-Харбор после налета японской авиации, 7 декабря, 1941 год

Топливные склады и база подводных лодок США в Пёрл-Харборе, 1941 год

Уже на следующий день, когда Япония напала на США, некоторые из вышеупомянутых деятелей пришли к выводу, что и Германия, и Япония уже потерпели поражение в войне, хотя Токио только что в нее вступил. Берлин умело ввел в заблуждение мировое сообщество относительно реальной обстановки дел на советско-германском фронте. Немецкая пропаганда без устали трудилась, возвещая об успехах вермахта, а поскольку германские войска действительно стояли на подступах к Москве, оснований сомневаться в неминуемом разгроме русских просто не было. Советские средства массовой информации, наоборот, до самого последнего момента хранили мрачное молчание, ведь контрудар Красной армии готовился в обстановке крайней секретности – и оказался абсолютно неожиданным. Мир был потрясен. Уже 6 декабря немецкая и советская пропаганды поменялись местами: Москва трубила о полном разгроме немцев, а Берлин рапортовал лишь о выравнивании линии обороны на Восточном фронте. Никакой возможности выяснить реальное положение дел на советско-германском фронте в те дни не имелось.

Американские моряки после налета японской авиации на базу Пёрл-Харбор, 1941 год

Информацией владели только в Генеральных штабах вермахта и Красной армии, при этом немцы были осведомлены намного хуже – советское наступление стало для них большим сюрпризом. Учитывая все вышесказанное, японское руководство принимало стратегические решения практически вслепую, опираясь лишь на заверения Берлина о скором разгроме Москвы. Таким образом, «Стратегия спелой хурмы» потерпела крах – надеждам Японии на скорый разгром СССР и Великобритании, равно как и на покорность оставшихся в одиночестве США не суждено было сбыться. Более того, японские дипломаты запутались в формальностях и протоколах, из-за чего посол вручил официальную ноту об объявлении войны США уже после вероломного нападения на Пёрл-Харбор, что привело Америку в бешенство. Конгресс США собрался на срочное внеочередное заседание, где президент Рузвельт разразился пёрл-харборской речью, после чего Японии объявили войну.

Уничтожение Тихоокеанского флота США являлось лишь следствием стратегических планов Японии по покорению Юго-Восточной Азии, так как американский флот мог помешать готовившемуся крупномасштабному наступлению Императорской армии. Американская эскадра была единственной реальной силой в регионе, способной самым решительным образом переломить ход событий, а после устранения этого досадного препятствия никто и ничто уже не стояло на пути Токио. Японский блицкриг в Юго-Восточной Азии оказался не менее стремительным и впечатляющим, чем германский блицкриг в Европе. В течение всего нескольких месяцев обширный регион оказался под пятой Токио, а большая часть местных и западных войск сдались на милость победителя. Масштабное наступление Императорской армии началось одновременно с атакой на Пёрл-Харбор, а в некоторых местах даже часом раньше.

Президент США Франклин Делано Рузвельт подписывает Декларацию об объявлении войны Японии, 8 декабря, 1941 год

Двадцать пятая армия высадилась на Малайском полуострове и должна была захватить Сингапур – главную базу британского флота в Азии. Подразделения 23-й армии выдвинулись на Гонконг, а части 14-й армии десантировались на Филиппинах. Командование 15-й армии получило приказ выдвинуться в Бирму через дружественный Таиланд. Ключевой целью с экономической точки зрения была избрана Голландская Ост-Индия, куда направилась 16-я армия. В Сингапуре, Малайе, Гонконге и Бирме японцам противостояли британские войска, на Филиппинах – американские, в Голландской Ост-Индии – нидерландские. Несмотря на длинный список мощных колониальных держав, у них даже сообща не было шанса оказать достойное сопротивление Императорской армии ввиду отсутствия боевого опыта, малочисленности и разбросанности на огромном расстоянии друг от друга. Специфика региона Юго-Восточной Азии заключалась в том, что сообщение между островными государствами или даже отдельными их частями происходило по морю, где с первых же дней войны Япония доказала свое неоспоримое на тот момент превосходство, сокрушив Тихоокеанскую эскадру США в Пёрл-Харборе. Достойное сопротивление агрессору могла оказать лишь британская эскадра в Сингапуре, прикрывавшая Малайское побережье. Однако 10 декабря 1941 года ее постигла та же участь, что и американский флот, – у берегов Малайи ее потопили японские самолеты. Для Лондона такой удар стал не меньшим потрясением, чем Пёрл-Харбор для Вашингтона. Теперь британские колонии в Юго-Восточной Азии оказались абсолютно беззащитны. В первые дни войны японцы не только разгромили флот США и Великобритании, но также уничтожили большую часть их авиации. Осажденные и разбросанные по островам гарнизоны под бомбежкой вражеской авиации и обстрелом корабельной артиллерии сдавались один за другим, не оказывая серьезного сопротивления. К маю 1942 года вся Юго-Восточная Азия находилась в руках Японии, а дислоцированные здесь войска западных стран сдались в плен. Спасти удалось лишь американского генерала Макартура, которого вывезли на торпедном катере с Филиппин, чтобы он не попал в плен к японцам. Генерал еще до начала войны командовал американскими войсками на Филиппинах и впоследствии очень тяжело переживал трагедию своей армии, в полном составе оказавшейся в плену у неприятеля. Генерал Макартур вернулся, но уже не только на Филиппины, ведь после окончания войны он стал де-факто правителем побежденной Японии.

Начиная с 22 июня 1941 года изменение геополитической и военной обстановки в мире происходило с поразительной быстротой, что немедленно отразилось как на положении правительства Чан Кайши, так и на коммунистах в Яньане. И если дела Коммунистической партии Китая шли на подъем, то положение Чан Кайши и Гоминьдана начало стремительно ухудшаться. Мао Цзэдун практически не зависел от внешней помощи, так как красным ее никто не оказывал.

Американские военные, взятые в плен японцами на Филиппинах, 1942 год

В Яньане имелось лишь несколько советников из СССР по партийной и военной линии, а также некоторое количество леваков-интернационалистов, волею судьбы оказавшихся на самом краю света, – наподобие Розенфельда, ставшего впоследствии министром красного китайского здравоохранения. Но таких «помощников» у китайских коммунистов в 1941 году насчитывалось от силы пара десятков. А вот для Чан Кайши иностранная помощь оказалась тем фундаментом, на котором в значительной степени и держался его режим. После того как Гоминьдан сдал японцам все побережье страны и ее центральную часть, правительство осталось практически без средств к существованию. Прежде основным источником пополнения государственной казны были портовые города, где взимались пошлины за ввозимый и вывозимый товар, а также крупные города, где удалось организовать сбор налогов. Теперь же всеми этими благами пользовались японцы, в то время как правительство Чан Кайши просто обнищало. По этой причине Китайская республика в 1941 году сильно зависела от иностранной помощи, что стало ее ахиллесовой пятой. Именно в эту болевую точку Чан Кайши и получил сокрушительный удар. Сразу же после вторжения Германии Москва прекратила всякие поставки в Китай, а также отозвала своих военных советников. Катастрофическое положение дел на советско-германском фронте с первого дня войны требовало от СССР концентрации всех наличных ресурсов: на счету была каждая винтовка. Годом ранее, в июле 1940 года, Япония перекрыла Китаю все пути снабжения через Французский Индокитай.

Американский генерал Дуглас Макартур вернулся на Филиппины, откуда в 1941 году был срочно эвакуирован во избежание японского плена, 1944 год

Таким образом, уже летом 1941 года правительство Чан Кайши оказалось в полной блокаде. Слабые надежды возлагались на не занятую японцами дорогу из Бирмы, но в тот момент Великобритания испытывала те же трудности, что и Советский Союз, а потому английские поставки стали крайне незначительными. Когда же в декабре 1941 года Япония развязала войну со странами Запада, Лондон приготовился активно снабжать Китайскую республику, однако Императорская армия быстро оккупировала Бирму, поставив крест на использовании Бирманской дороги вплоть до начала 1945 года. Вторжение гитлеровской Германии в СССР крайне негативно сказалось на отношении Чан Кайши к Советскому Союзу – он взял курс на отдаление, и по мере развития событий в Азии разрыв только расширялся. Тогда, подобно большинству мировых лидеров, Чан Кайши пребывал в уверенности, что СССР не устоит под натиском вермахта. Еще не покинувшего Чунцин главного военного советника Чуйкова постоянно приглашали в штаб, чтобы он докладывал о положении дел на советско-германском фронте и помог китайскому военному руководству разобраться в картах русской местности, в которых они понимали крайне плохо. Лишившись в те дни главного союзника и поставщика военной помощи, Чан Кайши напряженно следил за развитием событий. Больше всего его интересовало, куда направит свой удар Токио. В случае нападения Японии на СССР Москва из пассивного союзника превращалась в активного участника боевых действий на Дальнем Востоке, что было на руку генералиссимусу. Однако основные надежды Чан Кайши возлагал на вступление в войну западных государств, в особенности США и Великобритании, которые стали бы более сильными в военно-экономическом плане союзниками Гоминьдана, а главное, носителями родственной идеологии. В то же время Чан Кайши не желал и боялся полного поражения Советского Союза от рук Германии, так как это повлекло бы за собой беспрепятственную оккупацию Дальнего Востока японцами и, вполне вероятно, заключение сделки между США и Великобританией с одной стороны и Берлином и Токио с другой. В этом случае дни Чан Кайши были бы сочтены. Его без всяких сомнений отдали бы на заклание японцам, а единственной легитимной властью в Китае стала бы Китайская республика под руководством марионеточного режима Ван Цзинвэя. Иными словами, в 1941 году от способности Красной армии выстоять под натиском агрессора зависела не только судьба Сталина и советского руководства, но и судьба Чан Кайши и его правительства. Гоминьдановские политики в Чунцине самым внимательным образом следили за развитием событий во всем мире и готовились в духе «реальной политики» занять правильную позицию в зависимости от избранной неприятелем, то есть Японией, стратегии. Нападение на Пёрл-Харбор и одновременный разгром немцев под Москвой принесли Чан Кайши облегчение и надежду, ведь на лучший исход генералиссимус не мог и рассчитывать. Китайское правительство, еще вчера пребывавшее в шаге от верной смерти, буквально за один день оказалось в стане победителей – уже 8 декабря 1941 года в Чунцине никто не сомневался, что Япония потерпит поражение. В Китае лучше всего были осведомлены о возможностях японцев, растянувших свои тылы в погоне за мечтой о колониальном господстве и самурайской славе. Чан Кайши был уверен, что худшее уже позади. Он выстоял, теперь осталось дождаться развязки. Между тем китайскому народу предстояло вынести еще немало испытаний, а Императорская армия целых полгода будет идти победным маршем по Юго-Восточной Азии, но для гоминьдановского правительства это уже не имело никакого значения. С этого момента все помыслы и усилия Чан Кайши сконцентрировались на реальном противнике – на коммунистах под предводительством Мао Цзэдуна.

Противостояние между националистами и коммунистами после Великого похода Красной армии Китая перешло в личную плоскость. Население огромной страны ассоциировало противоборствующие стороны с портретами и плакатами лидеров политических движений. При этом Чан Кайши значительно опережал Мао Цзэдуна по количеству печатных изображений, однако такая наглядная агитация не приносила генералиссимусу большой пользы. Сразу после завершения Великого похода Мао Цзэдун стал в Китае личностью легендарной, а запрет на упоминание его имени и на использование его портретов только добавлял ему лишней популярности. В декабре 1941 года, задолго до окончания Второй мировой войны, Чан Кайши решительно поменял свои цели: его главным врагом стал Мао Цзэдун. Советский Союз больше не представлял для Китайской республики никакой военно-экономической ценности, а основным союзником Чунцина стали Соединенные Штаты Америки. Понимание текущего момента наблюдалось и в Яньане, так как Мао Цзэдун обладал не менее острым политическим чутьем, чем его многолетний противник. На этот раз и в Москве правильно оценили обстановку, сложившуюся в Китае на конец 1941 года, так как советские военные и политические специалисты на протяжении нескольких лет работали как с коммунистами, так и с националистами. Из всех иностранных государств, заинтересованных в Китае, СССР владел наиболее полной картиной происходящих в стране процессов. Более того, Москва стояла у истоков создания и Китайской республики, и китайского коммунистического движения, а многие высокопоставленные члены Гоминьдана и КПК учились в СССР и впоследствии поддерживали с наставниками тесные связи. Например, первым военным советником Чан Кайши был товарищ Блюхер. Таким образом, в конце 1941 года при серьезном изменении военной и политической обстановки на международной арене Москва сделала правильные выводы относительно дальнейшего построения взаимоотношений с Китаем. А вот США, напротив, выйдя из тени

изоляционизма и оказавшись крупным игроком в Азии, имели смутное представление о том, что творилось в Поднебесной. На детальный разбор ситуации Вашингтон потратит много лет, однако так до конца и не постигнет нюансов устройства даже союзного режима Чан Кайши. Отношения с коммунистами у американцев вообще не ладились, хотя США прилагали немало усилий для установления контакта с ними. Однако все это будет гораздо позже, а в декабре 1941 года Вашингтон и его британские союзники терпели одно поражение за другим, а положение дел в Китае их абсолютно не волновало. Они думали лишь о том, какую пользу в сложившейся ситуации может принести Китай западным странам. Между тем гоминьдановские войска, уже полгода не получавшие никакой помощи из СССР и полтора года лишенные связи со странами Запада, могли лишь держать оборону в китайской глуши, куда японцы и без того не намеревались соваться.

Декабрь 1941 года стал поворотным моментом в истории Китая. Ни правительству в Чунцине, ни руководству коммунистов в Яньане больше не стоило опасаться Императорской армии. Вооруженные силы Японии до самого окончания войны вели напряженные и кровопролитные бои на фронте, протяженность которого превышала даже крупнейший в Европе советско-германский фронт. Наличие общего врага сплотило США и СССР в Азии, где у двух великих держав на тот момент не возникало глубоких геополитических противоречий, в отличие от измученной старыми конфликтами и переделом границ Европы. Таким образом, основы будущего политического устройства Азиатско-Тихоокеанского региона оказались заложены именно в декабре 1941 года, когда Япония, совершив огромный просчет в выборе стратегии ведения боевых действий, нанесла вероломный и крайне опрометчивый удар по Пёрл-Харбору.

Глава 15

1941–1945

Перед тем как нанести удар по Пёрл-Харбору, премьер-министр Японии задал командующему флотом, адмиралу Ямамото, важный вопрос. Премьер-министра интересовало, каковы были шансы одержать победу над Соединенными Штатами Америки. Тогда Ямамото пообещал: «Я буду неудержимо двигаться вперед в течение половины или целого года, но я отнюдь не ручаюсь за второй или третий год». И ответ этот оказался поистине пророческим. Императорские вооруженные силы ровно полгода рвались вперед, захватывая все новые цели. Однако через шесть месяцев, в первых числах июня 1942 года, японский флот потерпел сокрушительное поражение, и виной тому были недобитые в Пёрл-Харборе американские авианосцы. Уже в начале 1942 года они стали рыскать по просторам Тихого океана и понемногу подрывать авторитет и могущество Японии в регионе. Восемнадцатого апреля 1942 года американцам удалась крайне сложная с технической точки зрения, а потому просто невероятная операция – авианалет на Токио. Один из авианосцев смог заплыть незамеченным довольно далеко на запад, после чего с его палубы взлетели бомбардировщики среднего радиуса действия, специально для этого и загруженные на судно. Самолеты такого класса с большим трудом и при высоком мастерстве пилота могли взлететь с палубы, но приземлиться обратно уже не могли: они были слишком тяжелыми. По этой причине после выполнения основного задания – бомбардировки Токио – экипажам следовало направить свои машины к китайскому побережью и прыгнуть с парашютом. Никакого военного значения такой авианалет не имел, поскольку нанесенный противнику ущерб являлся символическим. При этом политический и пропагандистский эффект оказался равносилен прямому попаданию 250-килограммовой бомбы в здание Генерального штаба японской армии. Все военное и государственное руководство в Токио пребывало в состоянии глубочайшего потрясения, ведь им нужно было объяснить своим гражданам, как после разгрома США в Тихом океане американские бомбардировщики смогли совершить налет на столицу империи.

Адмиралу Ямамото в срочном порядке поручили завершить начатое в Пёрл-Харборе уничтожение американского флота, и он приступил к планированию своей второй военно-морской операции против США, – но на сей раз Ямамото проиграл. Битва за Мидуэй длилась с 4 по 7 июня 1942 года. Этот небольшой атолл, расположенный у западной оконечности череды Гавайских островов, являлся передовой базой ВМС США, выдвинутой на самый передний край борьбы с японским агрессором. Ямамото отправил к атоллу авианосную эскадру с целью выманить на открытый бой американские корабли и потопить их уже в честном бою. Он намеревался устроить американцам засаду, но по иронии судьбы угодил в нее сам. Разведка США смогла взломать японские шифровальные коды и узнать планы противника. Императорский флот подвергся массированной атаке и даже не смог обнаружить противника до последней минуты своего существования. В те дни американскую и японскую авианосные группы отделяли друг от друга несколько сот километров, а потому основное сражение происходило в воздухе, ведь для уничтожения вражеских кораблей их следовало вначале обнаружить.

Истребители, бомбардировщики, торпедоносцы и зенитная артиллерия, а не корабельные орудия главного калибра правили на флоте бал. С японской стороны в бою принимали участие 4 тяжелых авианосца – все лучшее, что имелось в распоряжении Императорского флота. Американцы проигрывали в количестве – всего 3 авианосца, – однако им помогали самолеты с аэродрома на атолле Мидуэй, так что в конечном счете машин у них оказалось больше, чем у противника: 360 против 264 у японцев. Американские самолеты первыми пошли в наступление, не дав японцам возможности развернуть силы и ответить как следует. Все последующие налеты шли волна за волной, отчего сражение походило на настоящую мясорубку. Восемь раз американцы атаковали японские корабли – и каждый раз безуспешно. Они несли огромные потери. Несколько раз японским истребителям удавалось сбить все бомбардировщики противника еще за несколько километров до цели. Те немногие машины, что с боем прорывались через заслон истребителей, попадали под ожесточенный огонь сотен зенитных орудий и падали в море – иногда у самого борта так и не потопленного авианосца. Девятая волна американских бомбардировщиков все же преодолела уставшую оборону японцев, после чего в считаные минуты превратила гордость Императорского флота в огромное пожарище посреди океанских просторов. В конечном итоге США недосчитались одного авианосца, эсминца сопровождения, а также 300 бойцов и 150 самолетов. Японцы потеряли все: четыре тяжелых авианосца (принимавших участие в атаке на Пёрл-Харбор), два тяжелых крейсера из эскадры сопровождения, более 3 тысяч человек и все самолеты. Накопленный с большим трудом материально-технический багаж и поистине бесценный авангард флотских специалистов и летчиков пошел у атолла Мидуэй ко дну. Это поражение оказалось для Токио куда более тяжелым, чем Пёрл-Харбор для Америки. Адмирал Ямамото оказался прав: ровно через полгода после начала войны с США у тех же злополучных Гавайских островов японский флот оказался наголову разгромленным. С этого момента обстановка на всех японских фронтах резко изменилась. Сражение у атолла Мидуэй стало военно-морским эквивалентом битвы за Сталинград на советско-германском фронте. И хотя человеческие потери несоизмеримы – в битве за Сталинград погибли более миллиона человек, в то время как потери у атолла Мидуэй с обеих сторон составили 3,5 тысячи человек – эти две вехи в истории Второй мировой войны считаются поворотными.

На суше свое первое серьезное поражение японские вооруженные силы потерпели, как ни странно, от самого слабого противника – армии Чан Кайши. Покончив с американским флотом на Гавайях, Императорская армия приступила к реализации многочисленных планов по окончательному завоеванию Азии, среди которых числился и разгром группировки китайских войск, дислоцированных неподалеку от важной британской колонии Гонконг – в районе города Чанша. Операцию эту задумали с целью не допустить прихода гоминьдановских войск на помощь британскому гарнизону Гонконга. И когда англичане сдались практически без борьбы – всего через две недели – и силы националистов уже не могли прийти им на помощь, японское командование все же решило довести тщательно подготовленное наступление до конца. В отличие от британских, американских, австралийских и голландских войск, которым впервые пришлось столкнуться с японской армией, китайские солдаты хорошо знали своего давнего противника, а потому готовились к этому сражению с особой тщательностью. В Чанше они применили тактику, уже доказавшую свою эффективность. Японское наступление началось 24 декабря 1941 года и с самого начала застопорилось, поскольку наступающие войска наткнулись на хорошо подготовленную линию укреплений и отчаянное сопротивление противника. С огромным трудом и значительными потерями частям Императорской армии все же удалось пробиться в город и даже дойти до центра Чанши. Однако 1 января 1942 года, после того как основные силы японцев увязли в боях на улицах города, часть китайских войск, отошедших в горы под натиском неприятеля, неожиданно спустилась с этих гор – но уже в тылу японцев, перерезав линии снабжения и отступления. Именно в этом и заключалась новая тактика: втянуть главные силы противника глубоко на свою территорию и заставить его растянуть линии снабжения, одновременно связав тяжелыми оборонительными боями, а затем в партизанской манере неожиданно ударить в тыл.

В боях за Чаншу этот план впервые применили в ходе крупномасштабной войсковой операции. В окружении оказались три японские дивизии, которые две недели вели ожесточенные бои, пытаясь вырваться из котла при острой нехватке боеприпасов, бросая раненых и технику за неимением топлива. Лишь 15 января 1942 года малочисленной группе японцев удалось прорвать кольцо окружения и выйти на соединение с основными силами. Потери Императорской армии в сражении за Чаншу составили почти 55 тысяч солдат и офицеров ранеными и убитыми – больше, чем общие потери японских войск в ходе захвата всей Юго-Восточной Азии с декабря 1941 по март 1942 года. Победа под Чаншой стала важным политическим достижением лично генералиссимуса Чан Кайши и повысила престиж Китайской республики на международной арене, где после нападения на Пёрл-Харбор произошла значительная перестановка сил. Последним дипломатическим актом, определившим новые отношения в мире, стало объявление Германией войны Соединенным Штатам Америки. Одиннадцатого декабря 1941 года, спустя четыре дня после вероломного нападения Японии на американский флот в Тихом океане, Гитлер, выступая в рейхстаге, объявил войну США. В тот же день Вашингтон дал Берлину симметричный ответ. В конце концов мир раскололся на две противоборствующие стороны: Германия – Италия – Япония образовали нацистскую ось, а США – Великобритания – СССР составили союзную ось, вошедшую в историю под названием «антигитлеровская коалиция». Однако в начале 1942 года американская пресса отображала иной состав антигитлеровской коалиции, куда включала не три, а четыре великие державы: США – Великобританию – СССР – Китай. Именно гоминьдановский Китай стал четвертым и на то время абсолютно равноправным участником самого могущественного военного альянса, когда-либо существовавшего в истории человечества. И все это благодаря успешному наступлению армии Чан Кайши под городом Чанша, о существовании которого еще месяц назад никто не подозревал. Победу китайских войск активно использовали в качестве пропагандистского инструмента для решения глобальных политических задач, ведь в начале 1942 года союзники терпели тяжелые поражения на всех фронтах и не имели более действенного способа подарить миру надежду. Главным архитектором стремительного дипломатического взлета Китайской республики был президент США Рузвельт. В те дни он лихорадочно занимался созданием антигитлеровского блока, поскольку Америка, как самая крупная в экономическом плане страна, стала лидером свободного мира.

Рузвельту приходилось спешно решать множество сложнейших вопросов, касавшихся распределения военно-экономических ресурсов, выстраивания отношений с Советским Союзом, Англией, Францией и множеством других государств. В начале 1942 года именно Рузвельт придумал план «Четырех полицейских», которым поделился с прибывшим для переговоров министром иностранных дел СССР Молотовым. Ответственным за дела в Восточной Азии президент Рузвельт назначил гоминьдановский Китай. Эти события происходили в начале 1942 года, и последовавшие за ними процессы внесли очень значительные коррективы в политическую реальность. Однако за счет победы под Чаншой генералиссимус Чан Кайши в первые дни большой войны заработал себе авторитет одного из лидеров свободного мира, на тот момент равного «великой тройке» членов антигитлеровской коалиции. Во всяком случае, до проведения Тегеранской конференции с участием «Большой тройки» важнейшим политическим событием в мире на несколько дней стала Каирская конференция, в которой место Сталина занимал Чан Кайши. Рузвельт и Черчилль отправились в Тегеран на встречу со Сталиным, предварительно переговорив с Чан Кайши. Собрать за одним столом переговоров всех четырех лидеров не представлялось возможным, так как СССР формально не находился в состоянии войны с Японией. Именно по этой причине конференцию «четырех полицейских» разбили на два этапа – в Каире и затем в Тегеране.

Чан Кайши, Ф. Д. Рузвельт, У. Черчилль на конференции в Каире, 1943 год

В начале 1942 года внимание и уважение Китаю и лично генералиссимусу Чан Кайши союзники по антигитлеровской коалиции оказывали не случайно. Большая часть сухопутных войск Японии находилась на китайской территории, где они увязли на огромном по протяженности фронте, ведя войну на истощение. Начатая в 1937 году локальная война, которую японское командование планировало завершить за три месяца, растянулась на три тысячи километров и шесть лет. И как в географическом, так и во временном диапазоне ей не было видно ни конца ни края. Почти 700 тысяч японских солдат были разбросаны по китайской земле, что в четыре раза превышало количество императорских войск, задействованных в ходе наступления в Юго-Восточной Азии в 1941–1942 годах.

Несмотря на то, что операция в Юго-Восточной Азии опиралась на мощь флота и авиации и не требовала активного вовлечения большого количества сухопутных войск, огромные человеческие и технические ресурсы, брошенные на Китай, потребовались Японии для борьбы с США. Вот только снять воинские части с китайского фронта японскому командованию не удастся до самого конца войны. США, СССР, Великобритания и даже далекая Австралия очень сильно зависели от положения дел на китайско-японском фронте. Во многом эту зависимость можно сравнить с той, что возникла у Великобритании и США от положения дел на советско-германском фронте. В начале войны американское командование даже рассматривало возможность развернуть крупномасштабные боевые действия против японских вооруженных сил в Китае, но быстро отказалось от этой идеи в пользу предельной концентрации сил на основном театре боевых действий в Тихом океане.

И. В. Сталин, Ф. Д. Рузвельт и У. Черчилль на конференции в Тегеране, 1943 год

Китай был полностью блокирован противником, и, прежде чем ввести в страну американские войска, требовалось прорвать блокаду, что представлялось крайне сложным в военном плане мероприятием. Кроме того, такая операция сильно растянула бы коммуникации и пути снабжения, которые также проходили бы через занятую противником территорию Юго-Восточной Азии. Иными словами, открытие американского фронта в Китае было лишь решением, рожденным из хаоса первых дней войны после нападения на Пёрл-Харбор. Впоследствии бороться с Японией начали с помощью техники, а не людей, что позволяло значительно сократить количество человеческих жертв, как того и требовал американский народ. С этой точки зрения развертывание основного театра боевых действий в Тихом океане оказалось идеальным решением. Боевые действия велись на огромной площади, где пехотные и моторизованные дивизии заменили авианосцами и самолетами. Соединенные Штаты, используя свое промышленное превосходство над Японией, очень быстро вышли вперед по наличию такого вооружения, что и решило исход гигантского сражения на Тихом океане. С 1941 по 1945 год в США построили 124 авианосца, в то время как в Японии – 18. В Америке произвели 320 тысяч самолетов и еще 170 тысяч – в Великобритании. Ресурсов Японии хватило только на 65 тысяч машин, а Германии – на 135 тысяч. Подставив союзникам плечо в первые дни войны своей победой под Чаншой и добившись таким образом международного признания, Китайская республика вновь оказалась на периферии мировых военно-политических дел. К середине 1942 года прошел первый шок от катастрофы в гавани Пёрл-Харбор и осела горечь ужасных поражений в Юго-Восточной Азии, фронт стабилизировался, а англо-американское руководство пришло в себя и определилось с дальнейшими целями и задачами.

Именно тогда утвердили стратегию под названием «Сначала Германия», согласно которой все наличные силы следовало бросить на борьбу с нацистской Германией. В отношении Японии решили начать войну на истощение, которую можно было бы завершить после окончательного разгрома Германии с помощью технических средств и Советского Союза. Китаю отводилась роль огромного котла, где должна была вариться основная часть сухопутных сил Японской империи. Для этого следовало оказывать стране материальную и в первую очередь военно-техническую помощь. Но к середине 1942 года стало ясно, что планы эти абсолютно несостоятельны. Сначала англичане сдали Бирму, где пролегал последний путь сообщения Запада с китайскими территориями, остававшимися под контролем гоминьдановского правительства. Затем, летом 1942 года, у Чан Кайши случилось очередное политическое недоразумение с СССР, стоившее ему последней возможности получать хоть какую-то помощь из-за рубежа. Из советского Казахстана в китайский Синьцзян шла дорога, по которой СССР снабжал гоминьдановское правительство до июня 1941 года. После нападения Германии поставки прекратились, но Синьцзянский тракт оставался функциональным. Когда США вступили в войну, то готовы были наладить поставки в Китай через советскую территорию, но именно тогда начались проблемы в Синьцзяне. Еще с 1930-х годов СССР добился здесь больших политических успехов, заключив союз с местным руководством. Эта часть Китая, известная в Европе как Восточный Туркестан, была заселена преимущественно уйгурами, казахами и другими тюркскими народами, проживавшими на территории сопредельных советских республик. В те годы Москва имела здесь намного больше влияния, чем Чунцин. Однако летом 1942 года правитель Синьцзяна Шэн Шицай решил променять свои просоветские взгляды на гоминьдановские ценности. Сделал он это исключительно из убеждения, что международная обстановка изменилась в пользу Чан Кайши. Летом 1942 года Красная армия опять терпела поражения, отступая все дальше к Сталинграду, в то время как политический вес гоминьдановского режима, пользовавшегося поддержкой США и Великобритании, значительно возрос. Тогда же Шэн Шицай изгнал из Синьцзяна советских представителей и начал расстреливать местных коммунистов, не побоявшись поднять руку и на родного брата Мао Цзэдуна. Затем он впустил в Синьцзян две дивизии гоминьдановских войск, которые встали в городах гарнизоном, что завершило переход этой территории под контроль Чан Кайши. После этих событий Сталин закрыл дорогу из Казахстана, и Китайская республика оказалась в полной блокаде. Если раньше поставлять было нечего, но пути снабжения все же имелись, то теперь ситуация стала хуже: снабжать страну могли очень хорошо, но транспортное сообщение со внешним миром полностью прекратилось. В этой отчаянной ситуации американцы наладили воздушный мост из Индии через Гималаи, но летать приходилось в сложнейших условиях, отчего поставки были смехотворно недостаточными – лишь несколько тонн груза, да и то далеко не каждый день.

Несмотря на все сложности, Америка все же смогла оказать Китаю помощь. Этой помощью стал генерал-майор Джозеф Стилуэлл, сыгравший в истории страны важнейшую роль. В феврале 1942 года начальник штаба сухопутных сил США генерал Маршалл назначил его на должность командующего войсками США в Китае и Бирме. Джозеф Стилуэлл казался идеальной кандидатурой для такого назначения, ведь он трижды пребывал на военно-дипломатической службе в Китае в предвоенные годы, дослужившись до ранга военного атташе при американском посольстве. Он великолепно знал страну и ее вооруженные силы, говорил на китайском языке, имел отличный послужной список. Однако генерал Стилуэлл обладал и целым рядом серьезных политически обусловленных недостатков: он придерживался консервативных взглядов, а потому ненавидел демократов, президента Рузвельта и всех без исключения китайцев – и националистов, и коммунистов. Заносчивый и крайне неуживчивый характер мешал Джозефу Стилуэллу выстраивать взаимоотношения и с американскими, и с китайскими, и вообще с любыми сослуживцами. По этой причине он очень быстро поссорился с генералиссимусом Чан Кайши, хотя был назначен начальником Генерального штаба китайской армии в придачу к его американским назначениям.

Затем он поссорился с другим важным американским командующим на месте – Клэром Шеннолтом, который утверждал, что помочь гоминьдановским войскам будет проще и легче, развернув в Китае авиационную, а не сухопутную группировку. За едкость, саркастичность и вспыльчивость Джозефа Стилуэлла еще в начале карьеры прозвали Уксусным Джо. Подчиненные нарисовали карикатуру, на которой генерал был изображен торчащим из бутылки с уксусом и матерящим всех подряд. Уксусный Джо повесил эту карикатуру на самом видном месте у себя в кабинете и безмерно гордился данным ему прозвищем.

Чан Кайши, Сун Мэйлин и генерал-майор армии США Джозеф Стилуэлл в Китайской республике, апрель, 1942 год

Получив новое назначение, командующий американскими войсками в Китае прибыл для несения службы не в Китай, а в Бирму, откуда уже в скором времени вынужден был бежать от наступавших японцев через джунгли в Индию вместе со всем своим штабом в сто с лишним человек. Самое главное, никаких американских войск у командующего Стилуэлла на вверенном ему участке не имелось. В Куньмине, крупнейшем городе на юго-западе Китая, базировалась авиационная группа «Летающие тигры», в которую входили чуть больше полусотни истребителей, однако американской ее вряд ли можно было назвать. Служили там американские летчики и механики, а самолеты изготавливались в США, однако то были наемники, взятые мадам Чан Кайши на службу за большие деньги. Жена генералиссимуса отвечала в правительстве Гоминьдана за авиацию. Командовал «тиграми» Клэр Шеннолт, с которым Уксусный Джо повздорил сразу же по прибытии. Потому-то генерал Стилуэлл принял командование не американскими войсками, а дислоцированными в Бирме британскими (индийскими колониальными) силами и двумя дивизиями китайских войск. Однако весной 1942 года наступающая японская армия всех их с легкостью вышибла из Бирмы, вынудив бежать в Индию. Там Уксусный Джо немедленно вступил в конфликт с британским командованием. В такой напряженной обстановке командующий американскими войсками в Китае, начальник Генерального штаба китайской армии генерал Джозеф Стилуэлл просидел в Индии до октября 1944 года, когда был снят с занимаемой им должности. Иными словами, большую часть войны генерал Стилуэлл вносил в командование вверенными ему китайскими войсками лишь сумятицу и противоречия, отчего на данном участке фронта союзников часто постигали неудачи. Между тем среди союзного командования образовалось четыре противоборствующих лагеря: китайский, британский и два американских. Чан Кайши ненавидел Стилуэлла, который отвечал ему взаимностью. При этом генералиссимус с большим опасением относился и к англичанам, не без основания усматривая в их действиях прежде всего колониальную жадность в отношении послевоенного устройства Китая. Ставший впоследствии командующим 14-й воздушной армией Клэр Шеннолт поддерживал Чан Кайши и состоял в серьезном конфликте с Уксусным Джо. Генералы совершенно расходились во мнении относительно стратегии ведения войны в Китае, причем споры между ними не утихали вплоть до момента, когда китайский фронт чуть не рухнул под ударом японской армии в октябре 1944 года. Таким образом, все участники этой союзной коалиции тянули военное одеяло на себя, а потому ни о какой серьезной координации боевых действий не шло и речи. Генерал Стилуэлл вцепился мертвой хваткой в программу ленд-лиза – американской военной помощи, в том числе и Китайской республике, складируя все поступления в Индии и шантажируя этим правительство Чан Кайши. Он обвинял режим в невиданной коррупции и полной беспомощности, в чем был безоговорочно прав, но положение дел на фронте это никак не меняло. Генерал рассказывал о том, что начнет поставки после открытия дороги из Бирмы в Китай, а затем лично займется формированием 40 китайских дивизий под своим командованием. Дорогу из Бирмы смогли пробить только в начале 1945 года, но ее одной оказалось недостаточно, чтобы обеспечить такие крупномасштабные поставки. Уксусный Джо к тому времени уже покинул Китай, а британцы не имели достаточно сил для выдворения японцев из Бирмы, да и нести большие потери в борьбе с грозным противником они также не желали. Отличился только генерал Шеннолт.

Начав воевать в китайском небе с группой в полсотни истребителей, он уже в марте 1943 года заслужил право сформировать воздушную армию, для чего ему были предоставлены все необходимые материальные, технические и кадровые ресурсы. При этом генерал не только создал 14-ю воздушную армию и командовал ею, но и оказал огромную помощь в деле создания китайских военно-воздушных сил. Летчики 14-й армии сбили почти 2,5 тысячи японских самолетов, уничтожили более миллиона тонн морских грузов и нанесли колоссальный ущерб железнодорожному сообщению японских оккупантов. Они прикрывали небо над китайской армией и нанесли немалый урон императорским войскам. Американская авиация смогла построить воздушный мост из Индии в Китай через гималайский «Горб», по которому к концу войны удавалось перевозить куда больше грузов, чем по Бирманской дороге, некогда обещанной генералом Джозефом Стилуэллом.

После вступления США в войну обстановка в Китае стала более спокойной. Военная угроза значительно уменьшилась, а накал боевых действий снизился. У правительства Чан Кайши появилась возможность заняться экономическими и внутриполитическими вопросами, до которых раньше не доходили руки. Включение Китайской республики в состав «Большой четверки» значительно подняло престиж генералиссимуса. Если в конце 1941 года – до вступления в войну США – его правительство висело буквально на волоске и мало кто из феодальных правителей ему подчинялся, то уже в 1942 году ситуация поменялась самым радикальным образом. Даже правитель далекого Синьцзяна Шэн Шицай перебежал от Сталина к Чан Кайши, не говоря уже о военно-политических деятелях в соседних с Чунцином провинциях, – а ведь еще несколько месяцев назад они отказывались выполнять приказы Генерального штаба, не давали армии продовольствия и не платили налоги.

Генерал-лейтенант ВВС США Клэр Ли Шеннолт с мадам Чан Кайши, отвечавшей в правительстве Гоминьдана за авиацию

Теперь же мало кто мог себе позволить очевидное неповиновение центральному правительству, так как все озаботились своим будущим. Изменение к лучшему военной обстановки имело огромное значение для гоминьдановского правительства, однако неспособность выправить экономическое положение больно била по авторитету националистов среди китайского населения. Отойдя в глубь страны, правительство Чан Кайши потеряло свою основу, так как собирать налоги и пошлины стало не с кого. Побережье и густонаселенный центр оказались в руках японских оккупантов, и теперь уже они пользовались богатствами Китая. Правительство не видело другой возможности добыть необходимые средства, кроме как увеличить налогообложение на подконтрольной ему территории. Ситуация осложнялась беспорядком, царившим на подконтрольных Гоминьдану территориях, где заправляли помещики и местные феодалы. Каждый из них владел карманной армией, сплошь состоявшей из грабителей и мародеров. При этом чиновники центрального правительства в Чунцине не отличались грамотностью и честностью, в подавляющем большинстве являясь взяточниками и карьеристами, положившими жизнь на получение высокой должности. Чан Кайши хорошо понимал как свой управленческий аппарат, так и гоминьдановское государственное устройство в целом – даже в лучшие довоенные времена построенная генералиссимусом система была плохо управляемой, не говоря уже о военном времени. С другой стороны, в сложнейших условиях японской оккупации и фактической изоляции во что бы то ни стало требовалось кормить армию и держать фронт, а также содержать государственный и партийный аппараты, и Чан Кайши не долго думал над тем, как решить возникшие экономические сложности. Он обложил крестьян многочисленными налогами, выжимая из них последние соки: налог на соломенные сандалии для солдат, налог на помощь семьям призванных в армию, налог на помощь силам ПВО, налог на топливо для военных нужд и так далее.

При всем при этом ряды армии Гоминьдана пополнялись за счет мобилизации все тех же крестьян, и семьи в деревнях оставались без кормильцев. В 1942 году во всем Китае случился большой неурожай, но в Чунцине это никого не волновало. Армейские части, солдаты местных феодалов, полиция – все грабили крестьян, устраивая реквизиции продовольствия. В деревнях начались стихийные восстания. Солдат и полицейских зачастую убивали жестоким образом, так как люди были доведены до крайнего отчаяния и не видели иного выхода. Не менее трагичная ситуация сложилась и в подконтрольных Гоминьдану немногочисленных городах, и в первую очередь в столичном Чунцине и крупнейшем Куньмине. Для решения своих финансовых вопросов режим Чан Кайши приступил к печатанию денег, что немедленно привело к ужасающей инфляции, усилило и без того процветавшую коррупцию, а также дало мощный толчок к стремительному возникновению и развитию черного рынка. В Чунцине можно было купить абсолютно все, невзирая на то, что Свободный Китай находился во вражеской блокаде. Самые роскошные и экзотические товары без большого труда привозили из оккупированного японцами Шанхая, хотя для этого требовалось пересечь линию фронта. Спекулянты цинично наживались на бедствиях населения, а помещики и феодалы припрятывали часть продовольствия, дожидаясь еще большего повышения цен, после чего продавали все на черном рынке. Если простых крестьян режим Чан Кайши за такие деяния наказывал страшным образом, то помещикам все сходило с рук, так как именно они держали в руках власть на местах. Однако хуже всего обстояли дела у интеллектуалов и людей творческих профессий, волею судьбы оказавшихся в Свободном Китае. Большинство из них бежали из Шанхая, Нанкина и других крупных городов страны, спасаясь от японцев и поддавшись на призывы гоминьдановского правительства, – в 1937 году Чан Кайши призвал народ уходить на запад и не оставаться на оккупированных территориях. Ради спасения страны и воссоздания ее на далеком западе эвакуировали промышленные предприятия, правительственные органы, театры, газеты и многое другое, для чего понадобились все наличные человеческие ресурсы. Но когда пришло время кормить беженцев, о них просто забыли. Ни воровать, ни брать взятки интеллигенция не имела возможности, а потому люди работали за мизерные зарплаты, падая на дно нового общества в Свободном Китае. Испытывая все тяготы и лишения жизни под гнетом режима Чан Кайши, многие интеллектуалы стали проникаться левыми идеями. Значительная часть творческой интеллигенции и раньше сочувствовала левым, однако на сей раз дело обстояло намного серьезнее. Коммунисты в Яньане были окутаны ореолом таинственности и романтизма. Более того, с подконтрольных им территорий доходили фантастические слухи о строительстве невиданной в истории Китая социалистической утопии, основанной на равенстве и справедливости. Слухи эти, попадая в среду обреченной на голод и социальное унижение чунцинской интеллигенции, обрастали антигоминьдановскими деталями. Об этом немедленно узнавала тайная полиция Чан Кайши – на тот момент одна из самых многочисленных и могущественных организаций не только в Свободном Китае, но и вообще в Азии. Структура эта имела безобидное название – Бюро статистики и расследований, – однако наделе являлась страшным карательным органом, стоявшим на защите режима. К концу войны штат тайной полиции раздулся до 100 тысяч разного рода специалистов под руководством генерала Дай Ли, являвшегося также одним из лидеров Общества голубых рубашек – китайской фашистской организации. Своими деяниями генерал заслужил меткое прозвище Китайский Гиммлер. Вместе с подчиненными он творил в отношении чунцинской интеллигенции страшные вещи, всеми способами стараясь остановить распространение коммунистической пропаганды в городе. Атмосфера террора по отношению к левым царила еще в довоенные времена, однако в Чунцине после развала Второго объединенного фронта в 1941 году все мыслимые пределы жестокости оказались пройдены. Дошло до того, что некоторые интеллектуалы бежали через линию фронта обратно в оккупированный японцами Шанхай.

На фоне политического хаоса, террора и экономической разрухи в Свободном Китае подконтрольные коммунистам территории отличались образцовым порядком, насколько это возможно в условиях многолетней войны. Важным обстоятельством в сложившихся условиях было то, что большинство населения на не занятых японцами землях – и в подчинении Яньаня, и под властью Чунцина – составляли крестьяне. При этом Мао Цзэдун окончательно вывел Коммунистическую партию на крестьянский путь развития, сменив пролетариат на крестьянство в качестве авангарда революции. Коммунисты уже много лет опирались в своей работе на угнетенные народные массы села, достигнув больших успехов. Кроме того, в партии царила железная дисциплина и соблюдалась субординация, что положительно влияло и на экономическое положение дел в регионе, где не случалось ни грабежей, ни экспроприаций, ни налоговых перегибов. Финансовая политика коммунистов оказалась куда более успешной, чем у их политических оппонентов: они не печатали деньги, тем самым удерживая инфляцию в разумных пределах и препятствуя появлению черного рынка и спекулянтов. Не возникало и крестьянских бунтов, так как Красная армия никого не грабила, но оказывала посильную помощь при сборе урожая и проведении иных хозяйственных работ.

Правда, тайная полиция у коммунистов все же имелась, однако и задачи ее, и методы работы разительно отличались от тех, что царили в гоминьдановском бюро. Не в последнюю очередь подобной демократии и свободам способствовало практически полное отсутствие недовольных, ведь в Яньань изначально стремились исключительно люди левых взглядов. Чистки случались и здесь, но в основном они были партийными и локальными – в отличие от «белого террора» генерала Дай Ли в Чунцине. Между тем благодаря стараниям Вашингтона по созданию союза «Большой четверки» взаимоотношения между коммунистами и националистами стабилизировались. Сталин недолюбливал Чан Кайши, и после целого ряда инцидентов отношения между двумя странами стали очень прохладными. Москва больше не поставляла Чунцину военной помощи, передав бывшего союзника по антияпонской коалиции на содержание Америки. В то же время Свободный Китай всегда имел для СССР важное стратегическое значение, сковывая основные силы японских сухопутных войск, но тратить драгоценные ресурсы не было нужды, потому как США и Великобритания испытывали еще большую потребность в китайско-японском фронте. Начиная с 1942 года идеологические противоречия с Советским Союзом вышли для режима Чан Кайши на первое место, поскольку генералиссимус понимал неизбежность нового витка гражданской войны с Мао Цзэдуном после победы над японцами и не питал иллюзий относительного того, чью сторону займет СССР. Однако Вторая мировая война вынуждала всех участников «Большой четверки» соблюдать военно-дипломатические приличия перед лицом общего врага. На практике такая международная обстановка способствовала поддержанию вооруженного нейтралитета между националистами и коммунистами в Китае. Обе стороны тщательно готовились к будущей войне друг с другом, но пока что избегали открытых боестолкновений. Коммунисты претворяли в жизнь тактику расширения территорий, партийного и армейского строительства. Силы свои на бои с японской армией после «Битвы ста полков» они старались не тратить. Японские войска со своей стороны делали все возможное, чтобы не спровоцировать Красную армию на вооруженный конфликт, серьезно опасаясь открытия второго фронта. Коммунисты вели партизанские действия, японцы отвечали карательными операциями, но при этом обе стороны старались держать некий вооруженный баланс, дабы не сорваться в серьезную конфронтацию. Националисты всячески препятствовали проникновению коммунистов и их идеологии на свои территории, для чего держали на линии соприкосновения с политическими оппонентами большие военные силы, чем на передовой с японскими оккупантами. Тысячи сотрудников генерала Дай Ли из Бюро статистики и расследований занимались антикоммунистической деятельностью, выискивая повсюду агентов Мао Цзэдуна или тех, кто мог им сочувствовать, хотя официальным противником Бюро считался предательский режим Ван Цзинвэя. Но и коммунисты, и Гоминьдан контролировали вооруженное противостояние во избежание серьезной конфронтации. Последнее крупное военное столкновение между двумя политическими силами произошло в самом начале 1941 года, когда войска Чан Кайши разгромили штаб Новой четвертой армии коммунистов. Затем «инцидент», как его квалифицировали в Чунцине, был забыт, но только на время – до лучших военно-политических времен, чтобы не давать японским противникам повод разжечь пламя гражданской войны. Однако искры смертельной вражды уже прожигали сердца и сторонников Гоминьдана, и коммунистов, только выжидавших подходящего часа.

В декабре 1941 года основную тяжесть борьбы с японским агрессором взяли на себя США, после чего общая ситуация на фронте обернулась в пользу союзников. Ровно через шесть месяцев, 7 июня 1942 года, американцы рассчитались за Пёрл-Харбор, уничтожив основные силы японского авианосного флота во время сражения у атолла Мидуэй. Всего через два месяца, 7 августа 1942 года, союзники нанесли первый контрудар по сухопутным войскам Императорской армии. Началась битва за Гуадалканал. Название этого небольшого острова в Тихом океане неподалеку от побережья Австралии не сходило с первых страниц западных газет подобно Сталинграду. Интересен также тот факт, что битвы за Гуадалканал и за Сталинград начались почти одновременно и закончились с разницей всего лишь в одну неделю, однако масштаб сражений разительно отличался. На острове засело всего 36 тысяч японцев, в то время как атакующих американцев насчитывалось 60 тысяч человек. В Сталинграде же с каждой стороны участвовало до миллиона человек. Однако битва за Гуадалканал, как и большинство сражений на Тихом океане, происходила в основном на море и в воздухе. За это время союзникам удалось сбить больше 800 вражеских самолетов, что сравнимо с потерями германской авиации под Сталинградом, и потопить около 40 боевых кораблей противника, что на тот момент приблизительно соответствовало силам Черноморского флота СССР. К середине 1942 года японские вооруженные силы – флот, сухопутные войска и авиация – уже достигли берегов Австралии. Захватив всю Юго-Восточную Азию, они остановились у австралийского побережья, оккупировав Новую Гвинею и Соломоновы острова.

Японцы даже начали бомбить город Дарвин, но накопили еще слишком мало сил для такого удара, в то время как американские ВМС и ВВС бросили необходимые ресурсы на защиту попавшего под удар союзника. Желание одержать быструю победу завело и немецкие войска под Сталинградом, и императорскую армию у берегов Австралии так далеко на территорию противника, что тылы их оказались растянуты и плохо прикрыты. Союзники немедленно воспользовались сложившимся положением и за шесть месяцев разгромили японцев – флот, авиацию и сухопутные силы – на Соломоновых островах в битве за Гуадалканал. У американцев и австралийцев имелся огромный перевес не только в численности войск, но и во всех видах вооружений. К тому же они действовали лишь в паре сотен километров от своей территории, в то время как японцы забрались слишком далеко от родных берегов – за 8 тысяч километров, – что приводило к огромным сложностям со снабжением.

Одновременно с битвой за Гуадалканал американцы и другие союзники начали безжалостную войну на истощение по всей акватории Тихого океана, захваченной японцами. Как ни странно, но в этот момент отличились самые, казалось, незаметные участники коалиции – голландцы. Их подводные лодки во время японского вторжения на территорию Голландской Ост-Индии смогли уйти от противника в полном составе, а уже через несколько месяцев топили вражеские транспорты и боевые корабли с неистовой силой. Голландцы очень хорошо знали эти воды и стали примером для своих более мощных американских партнеров, посвятив их в морские секреты Юго-Восточной Азии. Главными военными инструментами союзников в 1942 году стали авианосцы и подводные лодки. С их помощью до конца года удалось полностью нарушить растянутые линии вражеских коммуникаций. Следующим после Гуадалканала ударом по Японии стала спецоперация американской авиации, проведенная 18 апреля 1943 года. Разведка США давно взломала японские шифры, а потому могла читать почти все сообщения противника. В апреле 1943 года удалось узнать, что командующий японским флотом адмирал Ямамото отправляется на инспекцию войск в район Соломоновых островов. Американские истребители, оборудованные дополнительными бензобаками, но действующие на пределе дальности полета, смогли достать самолет Ямамото и сбить его. На следующий день одного из предводителей императорской военной машины, автора Пёрл-Харбора и Верховного главнокомандующего японскими силами на Тихом океане нашли в джунглях сидящим под деревом в авиационном кресле – мертвого. Во время падения самолета его выбросило из машины, но будучи крепко пристегнутым, он так и остался в кресле, уверенно держа руку на рукоятке своей катаны – как и подобает адмиралу и воину. На тот момент большей катастрофы японские военные и представить себе не могли, однако медлить было нельзя – события на Тихом океане разворачивались с невероятной быстротой. Америка решила задавить врага своей промышленной мощью. Ее воинский потенциал, равно как и силы союзников, возрастал с каждым днем. К концу 1943 года превосходство США в воздухе и на море стало просто сокрушительным – как в количественном, так и в качественном отношении. Единственный надежный японский самолет корабельного базирования «О», запущенный в производство в 1939 году, к 1943 году уже безнадежно устарел и требовал срочной модернизации для успешного противостояния американским машинам, однако у Страны восходящего солнца не хватало на это ни сил, ни возможностей. Отставание в области кораблестроения было еще более катастрофическим, не говоря уже об оснащении сухопутных сил, в особенности бронетехникой.

Американский танк морской пехоты М 3 Stuart в битве за Гуадалканал, 1942 год

Американские танки на поколение опережали врага. В основе столь стремительного военно-технического отставания Японии лежала не только заведомо слабая промышленная база, но и тяжелое положение в области снабжения национальной промышленности различными ресурсами, а также высокие потери транспортного флота. Добытые с большим трудом нефть, уголь, железную руду и другое сырье приходилось доставлять по морю издалека, а на Тихом океане уже господствовали подводные лодки, самолеты и корабли союзников. Потери на морском транспорте были просто колоссальными, а сухопутного пути из Голландской Ост-Индии, Малайи и Французского Индокитая не было. Единственная железная дорога проходила через территорию на юге Китая, которая оставалась в руках гоминьдановских войск, а решиться на крупномасштабное наступление с неясным исходом Императорская армия уже не могла. Япония стремительно проигрывала гонку вооружений, и союзникам вскоре стало понятно, что победить противника можно не военным, а промышленным способом. По этой причине американское командование в 1943 году приняло решение не тратить на японцев человеческих сил.

В Вашингтоне разработали стратегию «Прыжков по островам»: разведка определяла слабые места в обороне противника, по которым и наносили удар. Поскольку японская оборона на Тихом океане представляла собой череду больших и малых островов, то найти в ней брешь было достаточно просто. К такому острову подходило крупное соединение кораблей союзников, включавшее авианосную группу, и на немногочисленных защитников обрушивалось море огня корабельной артиллерии и морской авиации, и только после этого на берег высаживался десант морской пехоты. Перед такой атакой гарнизон острова был абсолютно беспомощным, так как всякое его сообщение с внешним миром немедленно прекращалось – ни боеприпасов, ни продовольствия, ни медикаментов японским солдатам не поставляли. Остров оказывался в блокаде, через которую не могло проскочить ни одно судно.

Японцы пытались использовать для снабжения осажденных гарнизонов подводные лодки, однако зараз удавалось доставить только несколько тонн груза и забрать десятка три раненых, что было лишь каплей в море. Захватив остров, американцы немедленно строили там аэродром, если его еще раньше не соорудили японцы.

Воздушный бой между американскими и японскими самолетами у атолла Мидуэй, 1942 год

Акватория Тихого океана постепенно покрывалась базами ВМС и ВВС США. Американский флот и авиация перерезали морские коммуникации противника, и занесенные далеко на юг или на восток японские гарнизоны оказывались в морской блокаде, не имея возможности продолжать сопротивление или отправиться воевать в другое место, где Императорская армия ждала подкреплений. В таком положении многие японские солдаты просидели до самого окончания войны, не сделав ни единого выстрела. Причиной этой катастрофы стало сокрушительное поражение японского флота и авиации на Тихом океане, которые оставили пехоту в безвыходном положении на множестве уже никому не нужных островов. Но на этом американское военное командование не остановилось.

Одержав внушительную победу на море, США обратили свои взгляды на стратегическую авиацию в качестве следующего военного инструмента, способного окончательно поставить Токио на колени и заставить противника капитулировать. Тяжелые четырехмоторные бомбардировщики дальнего радиуса действия имелись в то время только у двух стран – Великобритании и США. Однако в конце 1941 года машины эти не представляли для Японии серьезной опасности. Все изменилось в декабре 1943 года, когда Америка стала массово производить бомбардировщики «Боинг Б-29 Суперкрепость». Вопрос заключался лишь в строительстве достаточного количества таких машин и одновременно аэродромов в радиусе действия этих воздушных монстров. Только вот подобраться к Японии на необходимое для «Суперкрепости» расстояние, составлявшее приблизительно 2400 километров, было трудной задачей. Идеальным решением проблемы мог стать захват Марианских островов, как раз расположенных столь удобно, что можно было бомбить практически всю японскую территорию. Значение Марианских островов для безопасности страны понимали и в Токио, и когда в июне 1944 года американский флот взял курс прямиком на них, японское командование решило дать последний бой. Битва при Марианских островах, случившаяся 19–20 июня 1944 года, стала самым крупным из пяти морских сражений авианосных групп в ходе войны на Тихом океане – и завершилось оно полным и окончательным разгромом японского флота. К тому времени в Токио уже понимали, что война проиграна окончательно и бесповоротно, оставалось лишь одно – попытаться заключить с США мирное соглашение, но на своих условиях. При этом военно-политическая верхушка Японии считала, что для принуждения Америки к миру нужно нанести ей решающее поражение на море, что откроет глаза Вашингтону на непомерно высокую цену, которую придется заплатить простым американцам за победу. В Токио видели, как усердно США старались обойтись малой кровью и не вызывать на себя народный гнев, а потому планировали заставить противника нести большие человеческие потери. Политический расчет японских милитаристов, скорее всего, был правильным.

Американское правительство под давлением возмущенных народных масс могло пойти на переговоры с Токио, однако японцам так и не представилось возможности проверить, насколько правильным был такой расчет, так как решающая битва обернулась для них полным провалом. Американские летчики окрестили сражение при Марианских островах «Большой Марианской охотой на индеек». Пилот, вернувшийся тогда из очередного боевого вылета, в горячке выпалил: «Мы их перестреляли, как куропаток». В США это устойчивое выражение имеет форму «перестрелять, как индеек», что, опуская лингвистические тонкости, как нельзя лучше отражало суть решающей битвы, которую Императорский флот решил дать американцам у Марианских островов. К июню 1944 года качественное различие между противоборствующими сторонами стало непреодолимым. Речь шла уже не столько о разрыве в техническом оснащении, сколько о мастерстве летчиков и технического персонала. Большая часть опытного и хорошо подготовленного личного состава японских ВВС и ВМС погибла – те же, кто служил на авианосцах летом 1944 года, были новобранцами, волею случая попавшими в элитные войска – корабельную авиацию. Если на подготовку американского летчика уходило несчетное количество авиационного топлива и боеприпасов, в изобилии имевшихся в США, то японские пилоты образца 1944 года имели на счету от силы три десятка учебных вылетов – при этом большинство просто не возвращались со своего первого боевого задания. В ходе битвы у Марианских островов японский флот потерял 3 авианосца, два из которых были флагманами, более 600 самолетов, 2 заправочных танкера и 6 боевых кораблей сопровождения. Американский флот утратил 123 самолета, причем более 80 пилоты просто бросили в море и катапультировались, поскольку у них закончилось топливо на пределе дальности полета машины. В ходе сражения было убито почти 3 тысячи японских военных, среди которых последние опытные летчики и две команды суперавианосцев, состоявшие из лучших матросов и офицеров флота. Американцы потеряли 109 человек, из них только 16 пилотов. Таким образом, утром 21 июня 1944 года Японская империя осталась без своего некогда мощного флота на Тихом океане. С этого дня и до самого конца Второй мировой войны морских сражений больше не происходило.

Уцелевшие корабли Императорского флота старались не привлекать к себе внимания, украдкой передвигаясь между островами или вдоль побережья и всеми силами избегая встречи с противником. В то же время подводные лодки и самолеты союзников выискивали их и безжалостно топили. Судьба Марианских островов была решена. Засевший там японский гарнизон мог разве что попытаться дорого продать свою жизнь, повинуясь приказу из Токио, где продолжали мечтать о принуждении США к переговорам. Однако американское командование, верное политическому курсу – добиться победы малой кровью, не спешило идти на штурм, но беспрестанно бомбило обезумевших от страха и голода японских солдат. К ноябрю на Марианских островах уже не осталось практически ни одного живого японца: из 70 тысяч захватчиков погибли 68 тысяч.

Американские моряки наблюдают за маневрами истребителя во время «Большой Марианской охоты на индеек» – окончательного разгрома Императорского флота Японии, июнь, 1944 год

Потери американцев оказались несравнимо меньшими – 8 тысяч человек. Такая разница в масштабе боевых потерь, при условии, что армии США приходилось наступать, говорит о подавляющей огневой мощи американцев.

После взятия Марианских островов судьба Японии была не просто решена, но вошла в самую трагическую фазу, когда страну разбомбили, чтобы заставить капитулировать не желавшее признать своего поражения милитаристское правительство. Несмотря на вот уже много лет бушевавший в мире пожар войны, Японские острова оставались им не затронуты, так как считаным вражеским самолетам удавалось туда долететь и сбросить бомбы. Если к концу 1944 года Берлин уже лежал в руинах, то на Токио, за исключением единственного рейда в апреле 1942 года, авианалетов не совершалось. Именно по этой причине, когда пришел час, Япония оказалась не готова защищать свое небо. Военная стратегия Токио образца 1941 года заключалась в том, чтобы расширить свои территориальные завоевания настолько, что никакие вражеские силы не смогли бы добраться непосредственно до Страны восходящего солнца. С появлением стратегических бомбардировщиков следовать избранной стезе стало сложнее, а после введения в строй «Суперкрепости» задача стала невыполнимой. Вопрос стоял только в том, когда же американцам удастся прорвать японский оборонительный контур на Тихом океане и вынести свои передовые аэродромы на достаточное для полета «Суперкрепостей» расстояние.

После поражения в битве за Марианские острова в Токио осознали весь ужас сложившейся ситуации и спешно бросились укреплять противовоздушную оборону страны, но дело это оказалось безнадежным по множеству объективных причин. Японские города были все как один построены из дерева, картона и рисовой бумаги – идеальная цель для зажигательных бомб. При этом централизованной пожарной службы в стране никогда не существовало, и жители крайне осторожно обращались с огнем, отчего пожары случались весьма редко, а боролись с ними добровольцы или же опасавшиеся за свое имущество соседи. Гражданской обороны в Японии также не существовало, отчего ресурсы для защиты более 70 миллионов мирных жителей брать было неоткуда. В наличии не осталось ни самолетов, ни радаров, ни ночных прожекторов, ни зенитной артиллерии. Иссякли запасы топлива и резерв опытных летчиков, так же как и боеприпасы для зенитной артиллерии. Если территорию Германии в 1943 году обороняли более миллиона человек, а количество истребителей для защиты рейха превышало число самолетов на фронте, то в Японии ситуация сложилась прямо противоположная. В распоряжении центрального правительства в Токио в 1945 году оставались лишь осколки некогда могущественной военной машины. Таким образом, гражданское население страны осенью 1944 года не имело ни малейшего представления о надвигавшейся на них катастрофе. Пока солдаты Императорской армии все еще оборонялись последними патронами в бункерах на Марианских островах, американские строительные батальоны уже прокладывали взлетные полосы новых аэродромов всего в нескольких километрах от передовой. Их стараниями в рекордные сроки были построены пять больших аэродромов, с которых на протяжении следующих десяти месяцев взлетали самолеты, нещадно бомбившие древнюю и воинственную цивилизацию. А уже в августе 1945 года с Марианских островов поднялись «Суперкрепости» с атомными бомбами на борту, сброшенными на Хиросиму и Нагасаки.

Купол здания Выставочного центра торгово-промышленной палаты Хиросимы сразу после атомной бомбардировки, сегодня это Мемориал мира

Страх Токио перед надвигающимся американским вторжением, а также морской разгром на Тихом океане сыграли злую военно-политическую шутку с правительством Чан Кайши. Еще в начале 1943 года президент США Рузвельт в качестве жеста доброй воли по отношению к китайскому союзнику отдал приказ о создании на подконтрольной Гоминьдану территории мощной авиационной группировки. Это был звездный час генерала Шеннолта, который с конца 1941 года бороздил небо над Куньмином с полусотней не самых лучших самолетов. Теперь же его назначили командующим 14-й американской воздушной армией – крупным и хорошо укомплектованным воинским соединением, созданным по личному приказу президента Рузвельта. После этого Шеннолт стал просто одержим идеей разгрома Японии силами своей группировки. По крайней мере, именно так он докладывал в Вашингтон и уверял в этом своего друга – генералиссимуса Чан Кайши. В ноябре 1943 года, в ходе Каирской конференции, Рузвельт лично пообещал Чан Кайши прислать ему «очень тяжелые бомбардировщики». Речь шла о новейшей разработке американской авиационной индустрии – бомбардировщике «Боинг Б-29 Суперкрепость», который только собирались запустить в производство. В Вашингтоне этот новый самолет рассматривали в качестве оружия, способного переломить ход войны, что в случае с Японией оказалось верным предположением. Чан Кайши был крайне польщен оказанным ему доверием со стороны американцев и с радостью на все согласился. В тот момент, когда положение на фронтах Второй мировой войны складывалось для «Большой четверки» как нельзя лучше, китайскому руководству казалось, что опасаться ослабленной и терпящей поражение Японии уже не стоит – тем более при обещанной поддержке США. Уже в декабре 1943 года в Китае приступили к строительству аэродромов. Однако обещание Рузвельта прислать «очень тяжелые бомбардировщики» оказалось скорее непродуманной политической бравадой, чем взвешенным решением. Когда проработкой вопроса вплотную занялись военные в Вашингтоне, то стало ясно, что обслуживать целую группу новейших бомбардировщиков в далеком Китае было делом опасным и хлопотным, ведь страна находилась в блокаде. Снабжение пришлось бы осуществлять самолетами с территории Индии через Гималаи, что на практике было крайне трудно реализовать, да и объемы грузоперевозок оказались бы слишком скромными.

Команда стратегического бомбардировщика «Энола Гей» (Enola Gay), с борта которого на Хиросиму была сброшена атомная бомба «Малыш»

И все же обещание президента США выполнили, но разве что символически. На юге Китая к апрелю 1944 года создали особую 20-ю воздушную армию стратегической авиации, которая смогла осуществить некоторое количество налетов на важные японские цели. Однако после захвата Марианских островов – более подходящего стратегического плацдарма – 20-ю воздушную армию перебросили из Китая на острова. Тем не менее все эти планы и передвижения оказали влияние на развитие событий в Свободном Китае в апреле 1944 года. Японская разведка знала о появлении у американцев нового сверхтяжелого бомбардировщика дальнего радиуса действия. В Токио по этому поводу испытывали огромные волнения, понимая, что страна беззащитна перед такого рода оружием. Единственный выход состоял в том, чтобы не допустить противника на расстояние дальности полета новейших машин – чуть более 2 тысяч километров. И на тот момент единственным подходящим под указанные параметры плацдармом была территория Свободного Китая, особенно на юге и в центре. Таким образом, у японского военнополитического руководства появилась еще одна причина додавить гоминьдановский Китай.

К началу 1944 года США уже завладели Тихим океаном и морские коммуникации Японии оказались полностью разгромленными – сотни транспортных судов были потоплены и их катастрофически не хватало. Страна задыхалась без нефти, железной руды и продовольствия. Требовалось срочно наладить другие – сухопутные – пути снабжения Японии, и сделать это следовало в кратчайшие сроки. На суше, в отличие от моря, у Токио сохранилось военное превосходство. От границ с СССР в Маньчжурии до границ с Индией в Бирме стояли почти 2 миллиона солдат и офицеров Императорской армии, и общее положение дел на этом протяженном участке складывалось для Токио довольно удачно. А потому на суше в начале 1944 года Япония имела все шансы развернуть ход военных событий в свою пользу. Требовалось только выбрать правильного – слабого – противника, чтобы одержать убедительную победу и одновременно решить ряд стратегических задач первостепенной важности. И выбор японцев без особых колебаний пал на Свободный Китай. Окончательная победа над ним не только решала вопросы снабжения и ликвидации авиационной угрозы, но также давала Японии возможность добиваться проведения мирных переговоров с США. На тот момент Вашингтон еще не понимал, во сколько американских жизней обойдется ему освобождение Филиппин, а потому испытывал неуверенность. Что уж было говорить об огромном Китае. Одно дело разбомбить и потопить японский флот на Тихом океане, для чего требовалось большое количество техники, производимой в США ударными темпами, и совсем другое – послать миллионы американских солдат в бой с фанатичной Императорской армией. В таком случае потери исчислялись бы сотнями тысяч жизней, если не миллионами, чего американский электорат никогда бы не стал терпеть. Стоит отметить, что во время войны выборы в США проводились исправно, и президенту Рузвельту приходилось крайне непросто. Очередные выборы выпали как раз на 1944 год – предвыборная кампания была в полном разгаре. В Великобритании, напротив, на время войны отменили все выборы – и общенациональные, и региональные. Состоялись они только летом 1945 года, и Уинстон Черчилль их с треском проиграл. Демократия на войне – вещь непростая, о чем американскому руководству приходилось думать постоянно. Между тем в Токио не преминули воспользоваться этой политической западней для американского правительства, однако главной жертвой этих сложных геополитических процессов стал режим Чан Кайши.

В начале 1944 года японское командование приступило к подготовке самой крупной сухопутной кампании в Азии, которая получила кодовое название «Операция ИтиТо», что в переводе с японского означало «Операция № 1». Главной целью стал захват двух железных дорог, соединяющих юг и север страны – Пекин – Ухань и Гуаньчжоу – Ухань. Построенные еще в начале века, они стали настоящим железнодорожным позвоночником, соединившим огромный Китай в единое целое. В 1938 году японская армия разорвала эту цепь, отбив Ухань у Гоминьдана. Теперь же Токио отчаянно нуждался в обретении контроля над всей железной дорогой протяженностью более 2 тысяч километров, что решило бы вопрос снабжения Японских островов всеми необходимыми ресурсами, награбленными в колониях Юго-Восточной Азии. Второй главной целью нового наступления являлись американские авиабазы – как построенные для 14-й воздушной армии генерала Шеннолта, так и базы 20-й воздушной армии стратегических бомбардировщиков. Привести план «Операции ИтиТо» в исполнение в действительности было не так уж сложно, на что имелись объективные причины. Армия Чан Кайши с начала 1942 года сильно ослабла, хотя и получала значительную помощь от США. Однако именно в поддержке союзников и заключалась главная подоплека неудач: во-первых, иностранной помощи в Китай поступало крайне мало, и все «подарки» либо складировали про запас для будущей войны с коммунистами, либо разворовывались – если речь шла о продовольствии. Свободный Китай пребывал в блокаде, и единственным открытым маршрутом к лету 1942 года стал авиамост из Индии через Гималаи в Куньмин. Ввиду большой протяженности маршрута количество доставляемых грузов было чисто символическим. Постепенно, ко второй половине 1943 года, когда из Америки прибыло достаточное количество транспортных самолетов, ситуацию удалось выправить, однако львиную долю грузов забирала себе 14-я воздушная армия Шеннолта. Гоминьдановцам оставались сущие крохи. Тем временем в Свободном Китае в результате неумелого государственного управления и коррупции произошло полное крушение экономики, что в первую очередь отразилось на состоянии вооруженных сил – армия разваливалась и гнила на корню. Созданная из принудительно мобилизованных крестьян, уже в 1944 году она представляла собой жуткое зрелище: каждый пятый новобранец умирал на службе от голода, добрая половина войск дезертировала после нескольких месяцев в этом аду. В воинских частях процветала палочная дисциплина, при этом офицеры относились к солдатам как к вьючным животным, зачастую используя их именно в этой роли.

Гоминьдановская дивизия на марше заставляла сжиматься даже мужественные сердца – колонны изможденных солдат в соломенных сандалиях, груженные всяческим военным скарбом, безмолвно бежали на распухших ногах. У такой дивизии часто не имелось ни одного автомобиля, поскольку заправлять его было нечем – иссякли запасы бензина. Винтовка выдавалась на двух или трех солдат – более современного оружия никто из них не видел. Однако самым ужасным зрелищем в этом воинском строю являлся набитый рисом носок, висевший на шее каждого солдата, – то был сухой паек, выданный командованием. Оставалось загадкой, как это воинство еще не вымерло от голода полностью. Между тем японская разведка была хорошо осведомлена о бедственном положении дел в войсках Чан Кайши. В нужный момент командование Императорской армии решило воспользоваться плодами многолетней блокады и полного экономического развала Свободного Китая, чтобы поставить финальную точку в борьбе с Чан Кайши. В этом деле у них имелись молчаливые союзники, не мешавшие японцам расправиться с их злейшим врагом. На тот момент значительные силы Императорской армии дислоцировались в Маньчжурии для сдерживания потенциального противника – СССР. Квантунская армия оставалась самой крупной группировкой сухопутных сил в распоряжении Токио. Одновременно с этим японские войска стояли и на линии соприкосновения с коммунистами, которые в сложившихся обстоятельствах не собирались препятствовать крупномасштабному наступлению японцев против своего давнего и в перспективе более опасного врага. Таким образом, командованию Императорской армии удалось снять значительные силы как с советского фронта, так и с фронта против коммунистов, чтобы собрать новую мощную группировку для борьбы с армией Чан Кайши.

Наступление началось 19 апреля 1944 года на севере Китая и с первых же дней развивалось крайне успешно. Китайские войска отступали по всему фронту, не оказывая серьезного сопротивления, – зачастую они просто разбегались. Чан Кайши в отчаянии обратился за помощью к Соединенным Штатам, но тут его ожидало серьезное разочарование. За годы войны у генералиссимуса не сложились отношения с командующим американскими силами генералом Стилуэллом – и Чан Кайши, и Уксусный Джо оказались людьми с непростым характером. За два с лишним года они дошли до крайнего уровня непонимания. Иными словами, они просто ненавидели друг друга. Когда же Чан Кайши пришлось обратиться к Стилуэллу за помощью, у генерала не возникло никакого желания оказывать таковую, да и возможности сделать это, тем более в условиях крайней спешки, у него явно не было. Тогда Чан Кайши, минуя доверенное лицо США в Китае, обратился за помощью напрямую к Рузвельту, который, на беду генералиссимуса, решил посоветоваться все с тем же генералом Стилуэллом относительно сложившейся в стране обстановки. Между тем японские войска стремительно продвигались вперед, а китайская оборона рушилась, подобно карточному домику от дуновения ветра. В такой ситуации никто из американского руководства не захотел брать на себя ответственность. Обстоятельства требовали незамедлительно начать крупномасштабное наступление, чтобы отвлечь японскую армию, для чего следовало в срочном порядке изыскать крупные человеческие и технические резервы. Однако ни у США, ни у союзников не имелось в Азии достаточных сухопутных сил для развертывания наступления в не определенном заранее направлении. А речь шла как минимум о миллионе солдат, которых предстояло не только перебросить в Китай, но и снабдить всем необходимым в условиях практически полной блокады страны. Возможным направлением удара союзников могла стать Бирма – зона ответственности англичан, – однако именно там англо-американское командование сильно зависело от китайских войск, в свое время «одолженных» у Чан Кайши. Президент Рузвельт и все американское руководство в сложившейся ситуации не нашли ничего лучшего, чем обвинить Чан Кайши и его режим в неспособности воевать, коррупции и халатности. В американской прессе развернулась шумная кампания против гоминьдановского режима. На Чан Кайши тут же посыпались обвинения в различного рода злодеяниях, многие из которых все же были правдой. Странным казалось то, что до военной катастрофы в Китае о грехах режима предпочитали умалчивать. Японская армия наступала с севера на юг, и вскоре ее передовые части подошли к аэродромам 14-й воздушной армии генерала Шеннолта. Генерал оказался чуть ли не единственным из числа американского военного и политического руководства, кто попытался оказать реальную помощь отступающим гоминьдановским войскам. Его летчики делали все возможное, чтобы прикрыть китайцев с воздуха, одновременно нанося бомбовые удары по наступающим японцам.

В отличие от 14-й воздушной армии, подразделения 20-й воздушной армии на помощь Чан Кайши не пришли – вместо этого они начали спешно покидать расположенные в Китае аэродромы. Стоит признать, что стратегическая авиация была не самым правильным оружием для борьбы с вражеской пехотой, но в сложившихся обстоятельствах на счету был каждый самолет – особенно такой большой, как «Б-29». В те дни американцы больше занимались тем, что взрывали выстроенные с таким трудом аэродромы. То были не простые полевые аэродромы для легких истребителей где-то на передовой, речь шла о современных системах, которые имелись тогда далеко не в каждом крупном американском городе, для строительства которых в свое время привлекли 350 тысяч китайских рабочих. Теперь же все это предстояло уничтожить, да еще в условиях крайней спешки. На взлетной полосе укладывали одну за другой 500-килограммовые бомбы и взрывали, чтобы взлетную полосу никоим образом нельзя было использовать. В самый критический момент Чан Кайши приказал китайским войскам, дислоцированным на Бирманском фронте, вернуться в Китай, чтобы хоть как-то исправить положение. Эти гоминьдановские части были самыми боеспособными, великолепно вооруженными и хорошо оснащенными, поскольку за их снабжение отвечали американцы и англичане. После того как они снялись с Бирманского фронта, у англичан возникли большие военные сложности – конфликт между союзниками в Азии достиг высшей точки напряжения. Чан Кайши категорически потребовал отозвать из Китая генерала Стилуэлла, в то время как Рузвельт угрожал лишить Гоминьдан всяческой американской помощи. Завершилось это только тогда, когда японская армия достигла поставленных целей и к ноябрю 1944 года вышла на соединение со своими частями во Французском Индокитае. Армия Чан Кайши оказалась полностью разгромлена – более 300 тысяч солдат и офицеров погибли, сотни тысяч дезертировали. Американские аэродромы на китайской территории по большей части были уничтожены. Большая часть 14-й воздушной армии и 20-я воздушная армия покинули Китай. Однако на момент триумфального завершения Императорской армией «Операции ИтиТо» сокрушительная мощь японского оружия в Азии уже не играла никакой роли, так как к ноябрю 1944 года американцы уже полностью овладели Марианскими островами, а «Суперкрепости» начали совершать первые авианалеты на Японские острова. Война на Тихом океане по большому счету уже завершилась победой союзников – и даже начавшаяся битва за Филиппины не вызывала ни волнений, ни страхов. Разгромленный Свободный Китай также мало интересовал союзников, потому как все их внимание теперь сконцентрировалось на принуждении Японии к безоговорочной капитуляции любыми средствами. Через десять месяцев Вторая мировая война была официально завершена.

Глава 16

Мао в Яньане. 1935—1945

В наполненной событиями жизни председателя Мао Цзэдуна десятилетие с момента завершения Великого похода в 1935 году до окончания Второй мировой войны в 1945 году оказалось самым спокойным. Все это время он провел на базе коммунистов в Пограничном районе, занимаясь теоретическими изысканиями и руководя крупномасштабными военно-политическими действиями. За десять лет председателю Мао удалось добиться следующего: он создал теоретическую основу китайской версии коммунизма и заложил фундамент победы в предстоящей гражданской войне с Гоминьданом. Когда осенью 1935 года, после завершения Великого похода, товарищ Мао Цзэдун вместе со смертельно уставшими бойцами Красной армии входил на советскую базу в Пограничном районе, он еще не достиг тех высот политической власти, какие покорились ему в 1945 году, да и собственно Коммунистическая партия Китая не представляла собой весомой силы на международной арене. Ни один видный политический деятель в Европе или же в Азии не смог бы ответить на вопрос: кто такой Мао Цзэдун? На тот момент мировой политический бомонд лишь удивлялся, что Чан Кайши никак не мог покончить с китайскими коммунистами, хотя и немало усердствовал в этом вопросе. Сами же китайские коммунисты в те довоенные годы оставались мифом: их никто не видел, о них мало что знали, но они держали режим Чан Кайши в постоянном страхе, в то время как простой народ слагал о них и Председателе Мао легенды, передаваемые из уст в уста по всей огромной стране. Между тем шанхайская богема только и говорила, что о красных героях, ведь гоминьдановский режим уже тогда всем претил своей узколобостью, коррумпированностью и крайне реакционными, зачастую даже фашистскими взглядами на государственное устройство. В 1936 году руководство Коммунистической партии Китая решило провести специальную операцию по собственной популяризации в мировом информационном пространстве. Накануне надвигавшейся на мир военной бури шаг такой был как нельзя кстати: следовало заявить о себе, поставить международную общественность в известность о своих позициях по основным китайским вопросам. Произошло это следующим образом. Несмотря на внушительный масштаб Китая, местные политические деятели хорошо знали друг друга и плотно общались. В июне 1936 года проживавший на то время в Пекине американский журналист левого толка Эдгар Сноу решил отправиться к коммунистам, чтобы взять интервью у Мао Цзэдуна, о котором в то время ему довелось узнать из наиболее просвещенных источников. Его самым надежным информатором была Сун Цинлин – вдова Сунь Ятсена, покойного лидера Китайской революции и «Отца нации». Госпожа Сун Цинлин придерживалась левых взглядов, сотрудничала с Коминтерном и плотно общалась с коммунистами в Пограничном районе. Именно она организовала Эдгару Сноу поездку к Мао Цзэдуну, которая для молодого американского журналиста стала настоящей путевкой в жизнь. Эдгар Сноу провел на красной территории почти четыре месяца, из которых целых десять дней – лично с Мао Цзэдуном, беседуя на разнообразные темы. Сноу предоставили уникальную возможность встретиться и поговорить с десятками, сотнями людей – от простых красноармейцев до членов высшего руководства партии. Американец был поражен увиденным и после возвращения домой немедленно приступил к написанию книги, вышедшей в свет в 1937 году и ставшей мировым бестселлером. «Красная звезда над Китаем», а именно так называлась изданная в Лондоне книга, стала главным учебником для тех, кто по долгу службы или же из праздного любопытства хотел узнать о ситуации в коммунистическом лагере из первых рук. Между тем большая часть книги посвящалась никому не известному Мао Цзэдуну, а не коммунистической партии в целом, о позициях и принципах которой мир все же имел представление. Руководство КПК со своей стороны сделало все возможное, чтобы произвести на молодого американского журналиста впечатление, но в первые годы, можно сказать, романтического коммунизма они представляли собой отряд идеалистов – по большому счету вчерашних еще крестьян. Во время пребывания в Пограничном районе Сноу не уставал удивляться царившим там порядкам и был просто поражен, когда прямо в разгар неформального совещания партийных руководителей, проводившегося в комнате Мао, сам Мао Цзэдун уселся в кресло, предварительно сняв с себя брюки, и начал тщательно выискивать в этих самых штанах блох и привычным жестом их давить. С гигиеной у красных партизан дела обстояли плохо, так как жить приходилось в крайне спартанских условиях. Никто из присутствующих не обращал на занятие Мао никакого внимания, а сам он продолжал участвовать в беседе. Такая непосредственность в восприятии коммунистами бытовых трудностей исключала всякую их заинтересованность в первоочередном достижении материального благополучия, что в свое время погубило Гоминьдан, на тот момент уже погрязший в коррупции и морально деградировавший.

В 1937 году руководство КПК переехало в город Яньань, мирно перешедший в руки коммунистов в результате внутриполитических разборок в лагере националистов. В результате этот город стал неофициальной столицей китайского коммунизма и уже через несколько лет фигурировал на геополитических картах правительств по всему миру, подобно Москве, Берлину, Токио и Чунцину. В начале своего пути Мао Цзэдун проявлял немалую гибкость – и в 1940 году заявил, что партия берет курс под названием «Новая демократия». Объяснялось это тем, что тогда шла ожесточенная борьба за симпатии мировой – и в первую очередь западной – общественности. По тем же соображениям был создан и Второй объединенный фронт с Гоминьданом, который в действительности совершенно не работал, но для широких китайских и зарубежных масс он существовал – по крайней мере, на бумаге. «Новая демократия» должна была объединить под руководством коммунистической партии все основные классы китайского общества в борьбе против колониализма и феодализма. Таких классов было четыре: рабочие, крестьяне, мелкая буржуазия и капиталисты. Иными словами, Мао решил собрать под своими знаменами практически все китайское общество, выставив в качестве врагов «заморских дьяволов» в виде японских оккупантов, а также немногочисленный феодальный класс. И тех и других в Китае люто ненавидели. К тому же с точки зрения внутриполитической борьбы любые иностранные империалисты являлись чужеродными элементами, которых следовало выкинуть из страны, а феодалов среди 450-миллионного населения насчитывалось от силы несколько десятков тысяч. Мао не просто объявил о «Новой демократии», но стал активно претворять ее в жизнь на освобожденных от японцев территориях. В каждой захваченной коммунистами новой местности избирали власть по принципу трех третей: треть власти отходила коммунистам, треть – Гоминьдану и еще треть – беспартийным, но уважаемым местным гражданам. Ввиду того, что представительство Гоминьдана на красных территориях было слабым, а местные уважаемые граждане часто прислушивались к голосу тех, кто обладал реальной силой, власть оказывалась в руках коммунистов, но демократическая завеса все же присутствовала. В то время Мао не только занимался вопросами теоретическими, вроде написания курса «Новой демократии», но также уделял первостепенное внимание практике – партийной работе на местах. Именно ему принадлежит главная роль в деле наращивания партийной мускулатуры на огромной территории, освобожденной от японской армии, хотя работа такая была делом коллективным. Аппарат КПК в Яньане по происхождению своему являлся больше крестьянским, чем интеллектуально-городским, как на заре китайского коммунистического движения. Тот огромный рывок от полсотни тысяч членов до миллионной численности, что коммунистическая партия проделала за годы войны, состоялся почти исключительно за счет крестьянства. Для обретения расположения целого общественного класса требовалось очень хорошо понимать саму суть крестьянского мышления и быта. С этой точки зрения у Гоминьдана против коммунистов не имелось никаких шансов, поскольку в руководстве созданной Чан Кайши порочной системы состояли кто угодно, но только не крестьяне. Всем этим деятелям различного толка – военным, интеллектуалам, оппортунистам, капиталистам и так далее – в голову бы не пришло настолько близко подступить к народу, чтобы ловить блох в собственных штанах. Китай того времени являлся фантастически бедной страной, где большая часть населения всю свою сознательную жизнь ходила голодной. На городских рынках родители продавали детей, не имея возможности их прокормить. Если же малышей не покупали, то участь их была незавидной: их топили, словно котят. Положение китайских крестьян, которые составляли 80 процентов жителей страны, было намного хуже, чем у крестьян в Европе в Средние века. При этом женщины являлись самой бесправной частью населения – необходимой частью домашнего хозяйства, не более. Голод, болезни и тяжелый труд не давали крестьянам доживать до преклонных лет, однако после Синьхайской революции 1911 года положение ухудшилось еще больше: не подчинявшиеся слабой центральной власти местные феодалы сдавили деревню железным кулаком и правили там с помощью наемников, да и обычные бандиты стали в сельской местности не редкостью. Жизнь китайского крестьянина не стоила ровным счетом ничего. В таких катастрофических условиях зерна коммунистической деятельности падали на благодатную почву и быстро давали плоды. Руководители партии – сами вчерашние выходцы из крестьян – быстро нашли правильные методы работы с угнетенными народными массами, а Красная армия наводила в освобожденных ею районах строгий порядок – то были зоны, свободные от бандитов, наемников и феодалов. Помещиков, отличившихся в свое время особой жестокостью, отдавали на суд народа, который часто заканчивался убийством подсудимого, на чьей совести висели расправы над десятками и сотнями людей. В то время справедливость в китайской деревне приобрела довольно извращенные формы. Стоит отметить, что сами коммунисты в подобных расправах участия не принимали – случалось даже, что от неминуемой расправы помещика спасал именно красный комиссар. Однако раздел конфискованного имущества и земли обязательно осуществлялся под строгим их патронажем. Больше всего от прихода коммунистов в китайскую деревню выигрывали беднейшие ее жители и женщины, коих там было подавляющее большинство. В отношении же зажиточных крестьян КПК проводила крайне осторожную политику вплоть до своей полной победы в гражданской войне в 1949 году, стараясь таким образом не наживать себе лишних врагов. И даже после обретения полной власти китайские коммунисты не стали никого «раскулачивать» – они лишь покончили с грабежами, разбоем и навели железный порядок в стране. Они организовывали хозяйственную деятельность за счет помощи крестьянам со стороны Красной армии, а также создавали артели, что значительно повышало производительность труда. Во время Второй мировой войны на подконтрольных КПК территориях экономическое положение только улучшалось, в особенности в сравнении со Свободным Китаем. Обо всех этих обстоятельствах в наши дни мало кто знает, а личность Мао Цзэдуна связывают уже с событиями более поздних лет в истории страны. В конце 1930-х и первой половине 1940-х годов коммунисты выгодно отличались от Гоминьдана не только в вопросах экономики, но в обеспечении гражданских свобод населения и построении демократии. В те годы врагов режима преследовали и те и другие, но даже многочисленные американские советники признавали, что ситуация в Свободном Китае никак не вписывалась в демократические рамки. В Яньане же с 1944 по 1947 год работала так называемая «Миссия Дикси» – группа американских наблюдателей, которая крайне положительно отзывалась о деятельности коммунистов. Тем не менее после прихода КПК к власти в Китае членов миссии стали ругать в США последними словами, а двух ее руководителей выгнали со службы. О них вспомнили только в 1972 году, когда президент Никсон отправился в КНР, чтобы восстановить отношения между странами. Их взяли с собой в качестве наглядной демонстрации былой американо-китайской дружбы. Однако не только военные и дипломаты из «Миссии Дикси» уважительно относились к коммунистам – командующий американскими силами в Китае генерал Стилуэлл куда с большим пиететом отзывался о Мао Цзэдуне, чем о Чан Кайши, хотя и был человеком крайне правых политических взглядов. Превосходство КПК над Гоминьданом во многом объясняется структурными отличиями двух партий. После победы над милитаристами в 1928 году Гоминьдану так и не удалось сконцентрировать всю полноту власти в своих руках. Центральное правительство в Нанкине оказалось слабым и зависело все от тех же милитаристов, с которыми удалось договориться о соблюдении нейтралитета. Впоследствии вместо укрепления вертикали государственной власти Чан Кайши затеял бесконечную войну с коммунистами. А уж после японского вторжения и нескольких катастрофических военных поражений правительство Гоминьдана и вовсе скатилось на самое дно в Чунцине, откуда по большому счету уже никем управлять не могло. Коммунисты действовали иначе. Они, правда, тоже привлекали к сотрудничеству местных командиров с их частными армиями, но тем следовало либо подчиняться строгой партийной дисциплине, либо оказаться под арестом или быть расстрелянным. Основу же Коммунистической партии Китая составляли не наемники, а собственно партийный аппарат, строительством которого занимались крайне тщательно, насаждая строгую дисциплину и железный порядок. В деревне Мао Цзэдун опирался на бедноту, которая до появления коммунистов ела кору с деревьев и вдруг получила возможность питаться по-человечески. Оттого-то нищие крестьяне и были готовы на все ради новой власти. Учитывая то, что каждые несколько лет в стране случался неурожай и страшный голод, бедноты в Китае не только не убавлялось – наоборот, прибывало. Помимо риса коммунисты дали крестьянам нечто такое, чего у них вообще никогда не было, – чувство собственного достоинства. Особенно это касалось женщин, наряду со всем остальным населением обретших право голоса и ощутивших свою способность влиять на жизненные обстоятельства. Деревенский самосуд над помещиками-тиранами давал крестьянам реальную возможность почувствовать свою власть – и, хотя подобный процесс самоутверждения сопровождался насилием, следовало понимать, что предшествовало ему еще большее насилие и угнетение, длившееся веками. Многие крестьяне вступали в партию и становились партработниками, другие записывались в Красную армию. При этом участие женщин как в политической, так и в военной сферах было массовым и крайне активным. Этот аспект тотальной и стремительной эмансипации женщин с приходом коммунистов мало кто из западных историков отмечает, тогда как в развитых странах процесс этот тянулся десятилетиями.

Мао Цзэдун с членами американской «Миссии Дикси», 1944 год

Как бы смешно это ни звучало, но в истории человечества не найдется политического деятеля, сделавшего для освобождения женщин больше, чем Мао Цзэдун, – если, конечно, западные историки не считают, что между китайскими и западными женщинами имеется какая-то разница. Упрощенно разницу между КПК и Гоминьданом можно свести к тому, что коммунисты являлись партией крестьян со строгой дисциплиной, а Гоминьдан был партией милитаристов и политических аферистов, где процветали хаос и коррупция, и мало чем отличался от предшествующих режимов. Принимая во внимание тот факт, что Китай был страной крестьянской, обсуждать шансы этих двух сил на победу не стоило уже тогда, так как приход коммунистов к власти был обусловлен лишь обстоятельствами международной политики и временем.

В 1940 году Мао Цзэдун завершил написание своего первого теоретического труда под названием «Новая демократия» и приступил к следующей, куда более фундаментальной теоретической работе. Председатель занимался созданием теории, вошедшей в историю под названием маоизм. На то время у китайских коммунистов имелись большие сложности в теоретической части, вызванные объективными обстоятельствами. С момента создания КПК в 1921 году руководство ее осуществлялось Коминтерном, который в 1920-х и особенно в 1930-х годах сам претерпел серьезные изменения. Созданный Лениным в 1919 году, Третий интернационал, известный больше как Коммунистический интернационал, работал в Москве. Соответствуя своему названию, он состоял в основном из коммунистов разных стран и народов, но советское влияние оставалось превалирующим, так как вклад в работу организации таких апологетов мирового коммунизма, как Ленин, Троцкий и Бухарин, был поистине значительным. Немецких или английских политических деятелей подобного масштаба в Коминтерне не имелось. Коминтерн являлся как бы международным отделом ВКП(б), отвечавшим за проведение мировой революции. Несмотря на мощное советское присутствие, организация оставалась довольно демократичной, и все иностранные работники имели в ней право голоса. Так было даже после смерти Ленина, изгнания из СССР Троцкого и отстранения от работы Бухарина, хотя сама суть работы изменилась. Окончательно со всякой демократией в Коминтерне покончили в 1935 году. Как минимум с 1927 года главенствующую роль в организации играл Сталин – ни одно решение не принималось без его согласия. Таким образом, можно утверждать, что Коммунистической партией Китая с 1927 года руководил Сталин. В Москве готовили управленческие кадры для КПК, которые затем возвращались на родину, но продолжали подчиняться Коминтерну – а значит, товарищу Сталину. Последней крупной партийной когортой, присланной из Москвы в 1930-х годах, стала печально известная «Группа 28 большевиков», состоявшая из молодых и неопытных партработников, наделавших много ошибок во время решающего наступления Чан Кайши на красных. В ходе начавшегося следом Великого похода связь руководства КПК с Коминтерном была нарушена и одновременно сменилась сама партийная верхушка, когда на смену коминтерновским ставленникам пришли люди, которые в Москве не учились, такие как Мао Цзэдун. В ЦК КПК стало больше доморощенных коммунистов, владевших на тот момент главным знанием – искусством выживания в суровых условиях гражданской войны с Гоминьданом, а не теоретическим багажом марксизма. Такие люди, как Мао Цзэдун и еще несколько тысяч партработников, смогли пережить и «белый террор» 1927 года, и Великий поход, накопили бесценный практический опыт в условиях тесного соприкосновения с народными массами и пришли к выводу, что присланная Коминтерном из Москвы марксистская теория не соответствует реалиям китайской жизни. Классический марксизм предстояло адаптировать под нужды грядущей китайской революции, в противном случае теория могла так и не претвориться в жизнь в масштабах огромной страны.

Молодая жительница китайской деревни с детьми

Чаще всего имя Мао Цзэдуна связывают с его военной и партийной деятельностью, а также с многомиллионными жертвами, однако он очень много занимался теоретической работой. Более того, он был хорошим, некоторые говорят, великим поэтом. В Китае каждый образованный человек – немного поэт, а все крупные политические деятели неизменно слагали стихи, так как без подобной практики сложно овладеть китайским ораторским искусством. Чан Кайши был поэтом, но Мао был великим поэтом. Но вернемся к его роли в деле создания маоизма как реформации марксизма для нужд китайской революции. Пользоваться классическим марксизмом китайским коммунистам было очень сложно, на что имелось множество объективных причин. Даже перевести основные понятия теории на китайский язык для ведения партийной работы оказалось делом почти невозможным. Слово «пролетариат» в переводе означало тех, у кого нет никакой собственности – нищих людей. В Китае найти их можно было и в городе, где беднота трудилась на заводах, и в деревне, где таковыми являлось подавляющее большинство населения. Еще сложнее дело обстояло с правильным переводом названия главного врага трудового народа – буржуя-феодала, – потому как слово это означало всю общественно-политическую систему страны на протяжении последних двух тысяч лет, отчего не содержало в себе никакой негативной коннотации. В первую очередь суть проблемы заключалась в уникальном историческом пути страны. Если в Европе марксизм развивался постепенно – между Великой французской революцией и Великой Октябрьской социалистической революцией, между крушением феодализма и попыткой построения социализма, то есть на протяжении сотни лет, – то в Китае временные рамки оказались резко ограниченны. Официально датой завершения эпохи феодализма в стране считается 4 мая 1919 года, а потому китайским коммунистам приходилось работать с людьми, прожившими значительную часть жизни при уже исчерпавшем себя строе, при этом в сельской местности рудиментарные остатки феодализма все еще являлись фундаментом общественной жизни. На этом историческом этапе капитализм в Китае существовал в зародышевом состоянии, а ведь социализм, согласно марксистской теории, требовалось строить именно в следующей за капитализмом стадии общественного развития. Никакому марксисту во всем мире и в голову бы не пришло строить социализм на руинах феодализма, особенно в такой огромной и многонациональной стране. Однако ход китайской истории было уже не остановить, а посему предстояло в срочном порядке адаптировать коминтерновский марксизм для нужд китайской революции. Заниматься этим пришлось Мао Цзэдуну – как лидеру партии и как самому способному деятелю партийной верхушки, вровень с которым мог встать разве что Чжоу Эньлай, но последний пребывал на задании в Чунцине. Там он представлял интересы КПК при правительстве Чан Кайши – работа крайне опасная и напряженная, да и писать в самом логове врага основы китайского марксизма было бы предприятием крайне рискованным. У Мао Цзэдуна в Яньане, наоборот, условия для работы оказались идеальными, так как он располагал большим количеством свободного времени для теоретических изысканий. А вот позднее, когда он займет пост главы государства, начнет устраивать партийные чистки и заниматься поистине безумными социальными и экономическими экспериментами, времени у него совсем не останется. В крошечном Яньане Мао смог переписать Маркса на китайский лад. Рождение основных постулатов маоизма длилось до самой смерти председателя в 1976 году, однако теоретический фундамент требовалось заложить как можно быстрее, чтобы задать линию действий партийному аппарату для организации плодотворной деятельности и пропаганды среди народных масс. Центральным постулатом маоизма стала замена пролетариата на крестьянство в качестве авангарда революции. Понимание необходимости такого шага на тот момент сложилось у всех партработников, поскольку иной рабочей среды на освобожденных Красной армией территориях у коммунистов не было. Сложнее дело обстояло с определением врагов. Мао выбрал в качестве таковых иностранных империалистов и китайских феодалов, оставив значительную прослойку капиталистов и буржуазии за рамками – с ними предстояло разобраться отдельно. Подобное отношение к противнику полностью противоречило основам марксизма, ведь именно капиталисты являлись главным врагом социалистической революции. Таким образом, товарищ Мао Цзэдун сделал еще один серьезный шаг в сторону от традиционного марксистского учения, но в этом вопросе он, скорее всего, оказался прав – во всяком случае, победа в гражданской войне служит тому доказательством. Он в первую очередь решил адресовать ущемленные национальные чувства китайского народа, который с середины XIX века непрестанно подвергался несправедливым притеснениям и гонениям со стороны иностранных империалистов. Ненависть к «заморским дьяволам» достигла своего пика с началом японского вторжения и впоследствии с каждым очередным «инцидентом» только нарастала по спирали. Националистическая партия Гоминьдан – самая большая политическая сила страны первой половины XX века – целиком основывалась на идеологии ненависти к иностранцам, угнетающим Китай. Для обретения политического веса в порабощенной империалистами стране требовалось объявить своей главной целью борьбу с колониализмом. Таким образом, пролетарская революция в Китае приобретала форму революции антиколониальной и национально-освободительной – первой в своем роде, за которой их последует великое множество. Мао Цзэдун действительно сделал смелое отступление от марксистской теории – а главное, он был первым, кто решился на такой шаг. Массовое антиколониальное и национально-освободительное движение мир увидел лишь после окончания Второй мировой войны. В абсолютном своем большинстве движения эти вставали на марксистские рельсы, но именно Мао Цзэдун в Яньане в начале 1940-х годов проложил им путь. Председатель, может, и не являлся теоретиком марксизма уровня Ленина или Розы Люксембург, которым довелось управлять коммунистическими процессами в куда более развитых странах, но у него имелся огромный практический опыт работы с народными массами в Китае. Он знал и глубоко понимал чаяния деревни, а потому смог написать политическую теорию, которую китайские крестьяне поняли и приняли. Столь же сильно, как иностранных империалистов, в стране ненавидели только местных феодалов – внутреннего врага, угнетавшего Китай две тысячи лет, на протяжении которых несколько десятков тысяч вельмож паразитировали на теле 400-миллионого нищего народа. Феодалы не только грабили и эксплуатировали крестьян, но безжалостно убивали каждого, кто осмеливался им противостоять. Ненависть к ним вызревала веками – и когда пришло время, из глубин человеческого естества вырвалась такая ярость, что Мао поспешил обуздать ее и направить в русло социалистической революции. В этом отношении у Чан Кайши против коммунистов не было никаких шансов, поскольку власть его в значительной степени опиралась на этих самых феодалов. Начатую Сунь Ятсеном революцию Чан Кайши так и не смог довести до конца, хотя по сути своей она изначально была национальной и антифеодальной. Английские, американские, французские, японские империалисты продолжали грабить Китай, а феодалы все так же им правили, делая это с еще большей жестокостью, чем во времена династии Цин. Унаследовавший титул вождя революции Чан Кайши связался как с врагами внешними – империалистами, так и с внутренними – феодалами. В то время как Мао Цзэдун со своими красными крестьянскими партизанами обретал славу борца за права угнетенного китайского народа и освободителя родины. Все эти глубинные аспекты социального устройства страны Мао оформил в развернутую теорию, которую следовало отправить в Москву на согласование. В Коминтерне же работали теоретики академического толка, практиковавшие к тому времени не только марксизм, но и ленинизм, и сталинизм. Эти ученые мужи были невероятно далеки от китайского деревенского романтизма и полагали, что сельские сказки не имеют ничего общего с основой основ их мировосприятия – марксистской теорией. Первые семена предстоящего раскола между СССР и КНР были заложены уже в то время, когда в горах северо-западного Китая Мао Цзэдун, руководствуясь необходимостью решения тактических и социалистических задач, начал изобретать маоизм, что впоследствии привело страны к взаимным обвинениям в ревизионизме. Однако случится это только через двадцать лет, за которые Китай совершит значительный рывок вперед, по наполненности событиями соизмеримый с развитием страны в предыдущие две тысячи лет. Китай станет единой, неделимой и полностью китайской республикой, чего прежде никогда не бывало. Самым спорным в новой теории Мао являлось отношение к буржуазии, само представление о которой в Китае было невероятно размытым. По всем правилам марксизма, буржуазия являлась непримиримым классовым врагом, но Мао так не считал – во всяком случае, когда речь шла именно о китайской буржуазии. Он не возражал заключить с ней временный союз, потому как именно буржуазия составляла основу Гоминьдана – смертельного врага КПК. Не следовало упускать удобную возможность расшатать врага изнутри. Мао и сам состоял в рядах Гоминьдана, когда китайским коммунистам поступил приказ Коминтерна вступить в ряды «дружественной партии», чтобы плечом к плечу осуществить в стране революцию. Именно тогда он изучил противника изнутри. Предательство Гоминьдана в 1927 году стало началом долгой борьбы, в ходе которой Мао Цзэдун и воевал с бывшими соратниками, и вел с ними переговоры, заключал и разрывал соглашения – и выжидал. Многие коммунисты дезертировали из партии и переходили на сторону Гоминьдана, а члены Гоминьдана вливались в ряды КПК. Пламя гражданской войны лишало людей почвы под ногами и заставляло метаться из стороны в сторону. Мао Цзэдун понимал это и не спешил отрекаться от отступников, относясь к ним с уважением и пониманием. Возможно, именно такой подход стал причиной бесславного падения Гоминьдана в 1949 году, потому как основа партии – буржуазия – окончательно расшаталась. Начни коммунисты безжалостную борьбу на уничтожение против этого врага, как того требовала классическая теория марксизма, и буржуазия сплотилась бы вокруг Чан Кайши, отстаивая право на жизнь до последнего патрона. На деле же в решительный момент финальной схватки буржуазия разбежалась, не очень опасаясь за свою судьбу при коммунистах.

Между тем Мао Цзэдун, завершив в начале 1940-х годов написание главных теоретических постулатов маоизма, занялся партийным строительством. Много лет пребывая на передовой китайской политики,

Председатель как никто понимал важность создания крепкой в организационном и дисциплинарном плане партии. Об этой необходимости говорили и многолетние неудачи главного политического оппонента коммунистов – партии Гоминьдан под руководством Чан Кайши, которой так и не удалось завоевать народное доверие и обрести всю полноту власти над Китаем. В хаосе, поглотившем страну после Синьхайской революции, победу одержать могла только партия с железной дисциплиной, четкой структурой и прочной теоретической базой. В феврале 1942 года Мао Цзэдун написал работу под названием «Улучшения стиля работы и помыслов в партии», которая положила начало самой масштабной в истории человечества промывке мозгов – пока что в узком яньаньском коммунистическом кругу. Даже эксперименты с человеческим сознанием, проводившиеся в Советском Союзе, не шли ни в какое сравнение с действиями Мао Цзэдуна в Китае. Партийная кампания, основная часть которой проходила с 1942 по 1944 год, известна в истории под названием «Чжэнфын» (кампания по упорядочиванию стиля работы). Суть ее заключалась в том, что в человеке должно быть прекрасным абсолютно все. Он должен правильно писать, аккуратно и хорошим литературным слогом излагать свои мысли, работать без ошибок и проволочек – одним словом, все делать безупречно. При этом к партийным работникам требования предъявлялись более жесткие, они вообще не имели права на ошибку ни в чем. Получив четкие ориентиры для своей дальнейшей деятельности, коммунисты начали «прорабатывать» тех, кто все же совершал эти ошибки. На коллективном собрании их стыдили и призывали исправиться, а если несовершенства были серьезными, то и вовсе могли обвинить в «пособничестве японским оккупантам» и «шпионаже на врага». Эскалация ситуации происходила стремительно и порой заходила слишком далеко – от порицаний блюстители идеалов быстро перешли к тюремному заключению сроком на неделю, при этом на человека на все это время надевали бумажные наручники, которые он ни в коем случае не должен был порвать, предав оказанное товарищами доверие. Успешно отбывшие наказание должны были сознаться и покаяться в допущенных ошибках перед собранием товарищей – но не как-нибудь, а письменно, соблюдая безупречный слог и стиль, как учил Мао Цзэдун. В начале 1940-х процесс этот выглядел наивно и проходил без жертв – оступившихся товарищей прорабатывали, запугивая до смерти, после чего те немедленно раскаивались и исправлялись. Более серьезная ситуация складывалась в высшем эшелоне партийной власти, где началась полномасштабная чистка. Ею занималась партийная контрразведка Шэйхуэйбу во главе с товарищем Кан Шэн, которая могла и расстрелять нарушителя как японского шпиона. Однако в вопросе этом коммунисты придерживались здравого смысла, о чем свидетельствует отсутствие крупных эксцессов. Тогда и самому проницательному из руководителей КПК не могло прийти в голову, во что выльются в 1960-е годы эти партийные игры на лужайках Яньаня (собрания обычно проходили на открытом воздухе). Именно события тех лет сделали допустимыми последующие массовые расправы над рядовыми коммунистами со стороны их собственных товарищей, хотя на тот момент подобная мысль всем казалась чудовищной. Для претворения «Чжэнфына» в жизнь имелись объективные и абсолютно практические причины. Во-первых, таким образом Мао Цзэдун достиг самой верхушки партийной иерархии и закрепился там в качестве неоспоримого лидера на десятилетия вперед. После Великого похода Мао стал легендой китайского коммунизма и Председателем ЦК, однако в партии все еще присутствовала немалая демократия. Если соотносить положение дел в китайском коммунистическом руководстве того времени с советским, то оно грубо соответствовало периоду советской истории году эдак в 1925-м, когда партией руководили коллегиально члены ЦК. До положения Сталина в ВКП(б) во времена культа личности Мао Цзэдуну в 1936–1941 годах было очень далеко, но пример для подражания, конечно, имелся. Председатель постепенно укреплял свои авторитет и власть в КПК, но именно «Чжэнфын» стал для него настоящим прорывом. Во-вторых, не стоит забывать, что и в Китае, и во всем мире шла война, в которой только предстояло одержать победу. Однако для коммунистов война с японцами была вторичной, в особенности когда стало очевидно, что дни их сочтены. Понимание этого момента наступило после Пёрл-Харбора, а уверенность пришла к концу 1942 года – после поражений Японии на Тихом океане и разгрома Германии под Сталинградом. Куда большим врагом для коммунистов всегда оставался Гоминьдан, последняя схватка с которым еще только предстояла. Между тем для победы в гражданской войне требовалось привести партию в порядок: усилить дисциплину, повысить сознательность и сделать ее по-настоящему боевой, чтобы при первом выстреле она не разбежалась, как это часто случалось в рядах Гоминьдана. В начале 1940-х годов в КПК имелись большие кадровые сложности: подавляющее число старых коммунистов, грамотных и убежденных, стоявших у истоков создания коммунистического движения, погибли в годы «белого террора», начавшегося с Шанхайской резни в 1927 году. Уже к концу 1927 года в живых оставалось менее 10 тысяч человек. Фанатичное стремление Чан Кайши уничтожить последние очаги коммунизма в Советских республиках привело к началу Великого похода, по окончании которого в живых опять же осталось 10 тысяч человек, из которых лишь несколько сотен принадлежали к старой плеяде коммунистов. Начиная с 1936 года в КПК стали массово вступать новые люди, но в основном то были молодые крестьяне из самых удаленных и малоразвитых районов страны, потому как именно там обосновались коммунисты после Великого похода. В основной своей массе новые члены партии не видели мира за пределами родной деревни, часто не умели читать и писать, а в двадцать лет считались бывалыми партийцами. Крестьяне постарше коммунистами не становились, так как не могли бросить семьи и обречь их на верную смерть от голода. Подавляющее большинство новых членов партии впервые в своей жизни получили возможность есть рис если и не досыта, то каждый день – именно такие привилегии сулило вступление в Красную армию и КПК. Старые коммунисты смотрели на поступающий человеческий материал в некотором ужасе и ломали голову, что же с ним делать. Однако на этом их кадровые беды не заканчивались. Помимо безграмотных крестьян-подростков в революционный Яньань в конце 1930-х годов в массовом порядке начали прибывать представители левой творческой интеллигенции, в спешке и ужасе покидавшие крупные города, перешедшие под контроль японцев или Гоминьдана. Привыкшие все критиковать в самых язвительных тонах, эти люди, оказавшись на коммунистической территории, принялись обличать недостатки местного правления. Вся эта левая интеллигенция приносила коммунистам немалую пользу, пока бежала на подконтрольные режиму Чан Кайши территории, подтачивая врага изнутри, но стала большой помехой в стане товарищей. Наполненные идеалами революции, эти люди сталкивались с коммунистической утопией изнутри, отказываясь принимать вещи такими, какими они были на самом деле. Весь этот огромный разношерстный человеческий ком рос не по дням, а по часам, угрожая раздавить саму КПК, которую ради ее же блага в срочном порядке следовало структурировать. Тут-то и понадобился «Чжэнфын» – кампания по ускоренной промывке мозгов в условиях военного коммунизма. В противном случае коммунисты могли потерять все: партию, революцию, победу. Великие цели оправдывали тогда жестокие средства. Однако постепенно цели будут становиться еще более великими, а жертвы катастрофическими.

К середине 1945 года война в Германии завершилась, а капитуляция Японии была делом решенным, и коммунистическая партия Китая приготовилась к решающей схватке со смертельным врагом – Гоминьданом, который к тому моменту оказался сильно потрепанным. И Мао Цзэдун, и Чан Кайши это понимали. Вероятно, понимал это и Сталин. Единственным участником надвигавшихся событий, у которого не сложилось четкого понимания ситуации в Китае, были Соединенные Штаты Америки, что во многом и определило исход гражданской войны в Китае.

Глава 17

Гражданская война 1945—1949

В августе 1945 года вооруженные силы Гоминьдана в два раза превосходили по численности китайскую Красную армию. К этому времени Чан Кайши уже полностью состоял на снабжении США и в его армию непрерывным потоком шло американское оружие. Более того, ВМС США оказывали гоминьдановским войскам всю необходимую помощь по переброске войск вдоль побережья, что имело огромное значение, ведь большая часть населения и промышленности Китая находились на побережье. Вашингтон не ограничился этим – в районе Пекина-Тяньцзиня разместили подразделения морской пехоты США. Все крупные города и большая часть территории Китая находились в руках националистов, в то время как коммунисты контролировали лишь северо-западные окраины страны. На международной арене уже чувствовалось приближение холодной войны, и сомнений в том, что Америка продолжит оказывать военную помощь режиму Чан Кайши, ни у кого не возникало. Гоминьдан к началу конфликта оказался на более выгодных с военной точки зрения позициях, чем коммунисты. У националистов было больше солдат, оружия, военно-морской флот США и военно-воздушные силы, также созданные при американском содействии. У Чан Кайши имелась артиллерия и новейшая бронетехника. Ему поставляли лучшее вооружение, которое после войны никому в таком количестве оказалось не нужно. Одних только танков за годы войны Америка произвела 150 тысяч. Таким образом, за спиной Чан Кайши стояли Соединенные Штаты, готовые оказать любую – как дипломатическую, так и военную – помощь. Учитывая вышеперечисленные факты, нужно было сильно постараться, чтобы потерпеть поражение от коммунистов, – но Гоминьдану это все же удалось.

Непредвиденному исходу гражданской войны в Китае способствовало два основных фактора. Во-первых, проводимая Чан Кайши трехлетняя военная кампания оказалась невероятно безграмотной. Сегодня редкий историк станет оспаривать тот факт, что Мао Цзэдун и командование Красной армии в военных вопросах проявили себя более способными, чем Чан Кайши и его приспешники. Во-вторых, варварское поведение гоминьдановцев на освобожденных территориях отнюдь не способствовало укреплению их власти в стране. После капитуляции Японии правительство Чан Кайши, много лет томившееся в трущобах провинциального Чунцина, бросилось наверстывать упущенное на богатом побережье. В первые же дни после своего возвращения они стали грабить местное население так, как за все годы оккупации не грабили ни японские военные, ни местная мафия. Партийный аппарат Гоминьдана и правительство Чан Кайши, всегда отличавшиеся высоким уровнем коррупции, вновь почувствовали всю полноту власти в своих руках и не смогли устоять перед богатствами не сильно затронутого войной побережья. Они использовали незамысловатый, но действенный финансовый трюк – завышение обменного курса чунцинской валюты по отношению к оккупационным денежным единицам. Чиновники выдавали себе же в государственном банке кредиты в чунцинских деньгах, затем меняли их на побережье, где немедленно скупали разного рода имущество в крупнейших городах: Шанхае, Нанкине и других. В мошеннических схемах и аферах принимали участие не только члены Гоминьдана, но и их родственники, а также финансовые спекулянты. В считаные дни экономика освобожденного Китая потеряла всякую надежду на возрождение, а сам Чан Кайши, не сумевший обуздать своих же приспешников, до самого своего политического конца так и не навел порядок – для этого он был слишком неграмотным. В 1948 году он попытался остановить разбушевавшуюся инфляцию, на тот момент превысившую уровень той, что фактически погубила Веймарскую республику, для чего ввел в обращение золотой юань. Буквально за ночь Чан Кайши ограбил всю китайскую буржуазию, лишив ее сбережений, а ведь именно этот общественный класс являлся опорой его режима. Учитывая тот факт, что коммунисты во главе с Мао Цзэдуном все же оставили буржуазии право на существование в будущем социалистическом обществе, после денежной реформы 1948 года фундамент власти Чан Кайши начал разваливаться – буржуазия от него окончательно отвернулась. Между тем Гоминьдан совершал ошибки не только в экономике, но буквально на каждом шагу и по любому поводу, так как после изгнания японцев коррумпированный партийный аппарат окончательно разложился и погряз в грабежах, совершенно игнорируя надвигавшуюся коммунистическую угрозу. О завтрашнем дне мало кто думал, потому как спешили украсть, ведь завтра кто-то другой мог завладеть желанной добычей. Столь дикой формы капитализма, какая укоренилась на востоке Китая в 1945 году, не знали даже на американском Диком Западе в XIX веке.

Вернемся все же к военным событиям, предшествовавшим началу активной стадии гражданской войны между коммунистами и националистами. Главную роль в окончательном разгроме Японии сыграли США. С конца 1944 года американская стратегическая авиация начала массированные авианалеты на крупнейшие японские города, постепенно наращивая силу ударов. К августу 1945 года страна лежала в руинах, и степень разрушений была сравнима с тем, что творилось в Германии. Милитаристское правительство в Токио осознавало бессмысленность дальнейшего сопротивления, но хотело сдаться на выгодных условиях, обговорив как минимум свою дальнейшую судьбу.

Парад победы в Чунцине, 3 сентября, 1945 год

Союзники же требовали безоговорочной капитуляции по примеру Германии. Отчаявшись, японское руководство вновь решило прибегнуть к старой тактике – заставить Америку нести большие человеческие потери. Они готовились оборонять свои острова до последнего человека – пока Вашингтон не согласится на дипломатические уступки. Свои замыслы японцы смогли осуществить лишь при обороне острова Окинава, расположенного в 500 километрах от основной территории страны. Битва за Окинаву длилась с апреля по июнь 1945 года и действительно оказалась довольно кровопролитной. Несмотря на огромный перевес во всех видах вооружения, американцы потеряли в ходе трехмесячных боев около 12 тысяч человек убитыми и почти 40 тысяч ранеными. Японские потери оказались еще большими – свыше 100 тысяч убитых и 7 тысяч пленных солдат и офицеров, остальные воевали до последнего патрона. Жертвы среди мирного населения также были огромными. По некоторым оценкам, они превысили 100 тысяч человек. Многие жители активно помогали защитникам острова, в отдельных случаях даже принимая участие в боевых действиях. Американское командование после столь кровопролитного сражения приняло решение больше не ввязываться в крупномасштабные бои с японскими сухопутными силами – войну предстояло закончить другим способом. На Потсдамской конференции союзники получили от Сталина подтверждение данного ранее обязательства объявить войну Японии не позднее трех месяцев после победы над Германией. Кроме того, в Америке завершили работы по созданию ядерного оружия и приняли решение применить его против Японии. С точки зрения Вашингтона, вышеупомянутых мер было достаточно для принуждения Токио к безоговорочной капитуляции. Тем временем американская стратегическая авиация не прекращая бомбила вражеские города, горевшие, словно спички, за неимением пожарной или воздушной защиты. Окончательную точку в войне с Японией поставили 9 августа 1945 года, хотя официальная капитуляция была подписана только 2 сентября 1945 года. Утром 6 августа «Суперкрепость Б-29» с нежным названием «Энола Гэй», написанным на борту самолета (так звали мать командира экипажа), сбросила атомную бомбу на город Хиросима. Более 70 тысяч человек погибли мгновенно, а те, кто находился вблизи эпицентра взрыва, просто исчезли в буквальном смысле слова. В последующие дни десятки тысяч людей продолжали умирать в страшных мучениях и боли, лишенные возможности получить хоть какую-то медицинскую помощь, так как более 90 процентов всех врачей погибли. В Токио не сразу поняли, что произошло, потому как с Хиросимой пропала связь. Город представлял собой страшную картину: треть населения погибла, треть умирала на разрушенных улицах, остальные в ужасе пытались бежать из того, что еще утром было Хиросимой. На рассвете 9 августа 1945 года Советский Союз, объявив войну Японии, начал наступление в Маньчжурии. Эта войсковая операция стала крупнейшей в истории Второй мировой войны. В тот же день в 11 часов утра американская авиация сбросила вторую атомную бомбу на город Нагасаки. Несмотря на столь драматические события, японское руководство все еще отказывалось безоговорочно капитулировать – целых два дня у них ушло на то, чтобы осознать масштаб катастрофы. Дело в том, что японские города и ранее уже подвергались страшным бомбежкам. В марте 1945 года столицу страны чуть ли не дотла сожгли в ходе авианалета, соизмеримого по масштабу с налетом на Дрезден. Тогда погибли более 100 тысяч человек, около 200 тысяч получили ранения. Шесть крупнейших городов Японии были полностью разрушены в результате масштабных авианалетов американской стратегической авиации. Раз за разом «Суперкрепости», загруженные под завязку зажигательными бомбами, в количестве нескольких сот машин совершали налет на «бумажный город», что оборачивалось не менее ужасной трагедией для мирного населения, чем применение атомной бомбы. Иными словами, бомбардировки в Хиросиме и Нагасаки не стали для японского руководства полной неожиданностью. Некоторое время ушло просто на то, чтобы понять ужасающий потенциал нового – атомного – оружия, после чего возник вопрос: какое его количество имеется у США? Помимо этого, для Японии остро стояла проблема советского вторжения в Маньчжурию. Уже много лет Токио ожидал и боялся войны с СССР, осознавая всю степень опасности такого развития событий. В августе 1945 года все японские сухопутные силы насчитывали 1,75 миллиона человек, из которых 700 тысяч, Квантунская армия, дислоцировались в Маньчжурии в ожидании советского вторжения. Сухопутные силы – все, что осталось от некогда великой Императорской армии. Авиацию и флот американцы уничтожили практически полностью. Между тем советское вторжение было крупномасштабным, стремительным и хорошо подготовленным. В той операции приняло участие 1,6 миллиона солдат и офицеров, а по количеству задействованной техники оно стало беспрецедентным. К тому же советские войска состояли в основном из опытных ветеранов, переброшенных из побежденной Германии. Военный потенциал советской группировки превосходил те силы, что Германия бросила в бой против СССР в 1941 году, и Квантунская армия представляла собой довольно слабого противника. Японская оборона в Маньчжурии рухнула в первые же часы советского вторжения, а уже через два дня ситуация стала катастрофической. Таким образом, война с СССР поставила окончательный крест на дальнейших попытках Японии продолжать сопротивление. И даже при таком развитии событий наиболее закоренелые милитаристы в Токио сдаваться не собирались. Лишь после ожесточенного внутриполитического столкновения и при условии, что сам император встал на сторону согласных на капитуляцию политиков, Япония выбросила белый флаг. Токио выдвинул единственное условие: обеспечить неприкосновенность императору и членам его семьи. Однако именно властителя Страны восходящего солнца следовало объявить одним из главных военных преступников. Капитуляция оказалась не такой уж безоговорочной. Большинство наиболее отпетых милитаристов впоследствии казнили – то есть они знали, за что боролись, пытаясь за счет японского народа купить себе жизнь.

Японские военнопленные на острове Гуам, август, 1945 год

После окончания Второй мировой войны события в Китае начали развиваться самым стремительным образом. Кроме коммунистов и националистов в них по разные стороны баррикад принимали участие бывшие союзники – США и СССР, – а также капитулировавшие японские войска и китайские коллаборационисты различного толка. Боестолкновения между коммунистами и националистами начались сразу же после капитуляции Японии – равно как и мирные переговоры на самом высоком уровне. Двадцать седьмого августа 1945 года в Чунцин в сопровождении американского посла вылетел Мао Цзэдун. Первый раз в истории лидерам противоборствующих сторон предстояло встретиться лицом к лицу, чтобы обсудить будущее страны. На тот момент исход переговорного процесса предугадать никто не мог, однако больше всех в положительном решении вопроса были заинтересованы Соединенные Штаты Америки, которые опасались прихода коммунистов к власти в столь огромном государстве, что в корне бы изменило геополитическую обстановку во всем мире. В Вашингтоне имели четкое представление о том, насколько слабым и ненадежным являлся режим Чан Кайши, вполне готовый обрушиться под напором набиравшего силы противника. При этом активное вмешательство в масштабный локальный конфликт на самом краю света казалось тогда полным безумием, что впоследствии доказало участие США в куда меньшей войне во Вьетнаме. Советское руководство на тот момент также не возражало против достижения договоренности между Мао Цзэдуном и Чан Кайши. Сталин опасался появления серьезного конкурента в мировом коммунистическом движении, возьми Мао всю полноту власти в Китае в свои руки. События в Югославии, сделавшие маршала Тито чуть ли не главным врагом лидера мирового коммунизма – товарища Сталина, – показали, что такие опасения имели под собой основания. Мирные переговоры между Мао Цзэдуном и Чан Кайши начались 28 августа и завершились 10 октября 1945 года подписанием протокола, вошедшего в китайскую историю под названием «Соглашение двойной десятки» (10.10.1945). На бумаге все выглядело крайне пристойно: боевые действия следовало прекратить, КПК становилась оппозиционной партией, а всяческие преследования коммунистов и вообще какой-либо оппозиции объявлялись вне закона, тайная полиция подлежала роспуску – и так далее в том же духе. Китай превращался в демократическое государство с правом на свободные выборы, независимый парламент и конституцию. Условия эти полностью устраивали Вашингтон, однако американские политики плохо понимали Китай и его политические реалии. Мао Цзэдун и Чан Кайши ни при каких обстоятельствах не смогли бы поделить власть в стране. Коммунисты и националисты являлись настолько непримиримыми врагами, что всяческие мирные договоренности между ними были просто невозможны.

Максимум, на что стороны согласились бы пойти – заключить недолгое перемирие для подготовки к следующему столкновению. Все время ведения переговоров в Чунцине боевые действия между коммунистами и националистами не прекращались. Посредникам удалось добиться лишь некоторой отсрочки начала полномасштабной гражданской войны.

Улицы японского города Хиросима после атомной бомбардировки, 6 августа, 1945

В декабре 1945 года Вашингтон прислал в Китай тяжелую дипломатическую артиллерию, чтобы добиться год установления крепкого мира в стране. В Нанкин в качестве личного представителя президента США прибыл генерал армии Джордж Маршалл – самый высокопоставленный военачальник американских вооруженных сил и единственный, у кого имелось высшее воинское звание генерала армии, в прошлом начальник Генерального штаба, в ближайшем будущем министр иностранных дел и министр обороны США, лауреат Нобелевской премии, спаситель Европы, автор плана имени себя. Этот крупнейший американский политический деятель послевоенного периода так ничего и не добился в Китае – и в январе 1947 года покинул страну. Впоследствии Чан Кайши обвинял его в предательстве и утверждал, что именно он сдал Китай коммунистам. Генерал Маршалл оказался в своих суждениях более сдержан, но все же немалую часть вины за поражение возложил на Чан Кайши. Между тем он являлся не единственным военно-политическим деятелем, обвинявшим в провале Чан Кайши. Большая часть американского истеблишмента разделяла эту точку зрения, что не могло не сказаться на уровне поддержки, которую США намеревались оказать гоминьдановскому режиму.

Мао Цзэдун в сопровождении американского посла отправляется на переговоры с Чан Кайши в Чунцин, 28 августа, 1945 год

Мао Цзэдун и Чан Кайши поднимают бокалы за победу над японцами, сентябрь, 1945 год

В августе – сентябре 1945 года расстановка сил в стране выглядела следующим образом. Коммунисты заняли большую часть Северного Китая и практически всю Маньчжурию, захваченную советскими войсками в ходе наступательной операции против Квантунской армии. Советское командование в Маньчжурии не только дало возможность китайским коммунистам занять территорию, но и передало им захваченное японское вооружение. Под контролем Гоминьдана оставалась вся южная часть Китая. Между силами коммунистов и националистов началась гонка по захвату территорий, еще недавно находившихся под контролем японской армии. При этом американское командование приказало японцам сдаваться гоминьдановским войскам, а не коммунистам. С этой целью Чан Кайши и военное руководство США пошли даже на то, чтобы на некоторое время оставить японские части в Китае при оружии и в полном боевом порядке, чтобы те могли предотвратить захват китайских земель коммунистами до подхода националистов.

Мао Цзэдун и Чан Кайши в Чунцине, 1 января, 1945 год

Чан Кайши не остановился и на этом – он не раздумывая принял на службу все 750 тысяч солдат и офицеров коллаборационистской армии марионеточного режима Ван Цзинвэя, которые в годы войны совершили не меньше преступлений против китайского народа, чем их японские хозяева. Гоминьдан не считался с чувствами простых людей, им требовались солдаты, готовые сражаться до последней капли крови с коммунистами, и коллаборационисты как нельзя лучше соответствовали этому требованию. С китайским народом планировали поступить по уже отработанному ранее сценарию – запугать и заставить молчать на время борьбы с коммунистами, для чего имелась тайная полиция, не уступавшая в жестокости гестапо. Силам Чан Кайши удалось взять под контроль все побережье и центральную часть страны, перебросив свои основные силы с запада, пока японская армия охраняла для них территорию. С помощью американцев националисты смогли также захватить ряд крупных городов на севере страны. США предоставили гоминьдановцам транспорт – авиационный и морской – для скорейшей передислокации воинских подразделений. В то время как войска Чан Кайши перебрасывали к месту назначения на самолетах ВВС США, бойцам китайской Красной армии приходилось передвигаться по старинке – бегом. К концу сентября 1945 года коммунисты и националисты разделили Китай между собой: под контролем КПК оказались сельские районы на севере, Гоминьдану же досталось все остальное, а также крупные города на севере, где базировались воинские гарнизоны. Одновременно с передислокацией огромного количества войск в некоторых районах страны между противоборствующими сторонами начались боестолкновения, но крупномасштабного конфликта удалось избежать, ведь в Чунцине велись мирные переговоры. С осени 1945 и до лета 1946 года противники готовились к неизбежному возобновлению боевых действий. Между тем США не оставляли попыток предотвратить гражданскую войну в стране, и прибывший в декабре 1945 года в Чунцин генерал Маршалл приложил все свое влияние для заключения более прочного соглашения, чем документ от 10 октября 1945 года, который был согласован, но не соблюдался ни Мао Цзэдуном, ни Чан Кайши.

Американский генерал Джордж Маршалл и Мао Цзэдун, 1946 год

Десятого января 1946 года в Чунцине состоялось подписание «Соглашения о прекращении военных столкновений в стране». Тринадцатого января начал работу совместный штаб по контролю за соблюдением режима прекращения огня. Генерал Маршалл также выступил с инициативой создать Комитет трех для мониторинга за выполнением сторонами условий соглашения, куда бы входили представители коммунистов, националистов и США. Все эти инициативы не увенчались успехом. Чан Кайши улыбался генералу Маршаллу, вел усердные переговоры с коммунистами и одновременно готовил наступление против «красных бандитов». Во многом вина за неудачи лежит, собственно, на США и на их представителе в Китае, генерале Маршалле, которые не имели серьезного влияния на Чан Кайши, но оказывали ему масштабную финансовую и военную помощь, полагая, что дающий деньги имеет право заказывать в Китае музыку. В итоге такая наивность была сурово покарана – генералиссимус манипулировал своими покровителями, получая желаемое, но не выполняя при этом данных Вашингтону обязательств. Предыдущий представитель США в Китае – генерал Стилуэлл – оказался намного прозорливее и не доверял Чан Кайши. Пришедший ему на смену генерал Маршалл с большим достоинством вел переговоры и личные взаимоотношения с генералиссимусом, однако нужных США результатов так и не смог добиться. Больше всего американское правительство было возмущено разворовыванием финансовых средств, выделенных режиму Чан Кайши в качестве финансовой помощи. Такая щедрость окончательно разложила и без того прогнившую до самого основания гоминьдановскую верхушку. Речь шла о шести с лишним миллиардах долларов, в то время как в 1945 году ВВП США составил 228 миллиардов долларов. Несмотря на то, что значительная часть выделенных средств приходила в виде пушек и бронетехники, произведенных Америкой для войны и теперь ей больше не нужных, третья часть средств поступала в Китай в виде живых денег, продовольствия и всякого рода товаров, которые можно было продавать на внутреннем рынке с выгодой.

Двадцатого июля 1946 года Чан Кайши начал широкомасштабное наступление против коммунистов на севере страны. Сила была на его стороне. У националистов имелось не только значительное превосходство в живой силе, но и огромное количество самой передовой бронетехники, авиации и артиллерии. Гоминьдановская армия преобразилась, получив вооружение и снаряжение, пару лет назад изготовленное Америкой с особой тщательностью для борьбы с гитлеровской Германией. Босые и голодные солдаты со старой винтовкой и горстью патронов на несколько человек остались в прошлом. Начиная войну, Чан Кайши был уверен в полной и окончательной победе над коммунистами – с военной точки зрения у него на это имелись все шансы. У коммунистов же не было ни танков, ни авиации. Народно-освободительная армия Китая (НОАК), как с 1946 года стали называть Красную армию, по большому счету все еще представляла собой набор партизанских соединений, а не регулярные войска. Переданное ей в Маньчжурии трофейное японское вооружение ни по количеству, ни по качеству не шло ни в какое сравнение с американским. В сложившихся обстоятельствах Мао Цзэдун отдал своим войскам приказ отступить по всему фронту и перейти к партизанским действиям. В северном Китае война приобрела очертания былой борьбы коммунистов с китайскими оккупантами, вторгнувшимися в страну в 1930-х годах. Однако победоносное наступление гоминьдановских войск очень быстро сошло на нет. Нанести коммунистам сколь-нибудь серьезное поражение им не удалось – противник просто растворился на просторах северного Китая, предпочитая сохранять силы и использовать тактику партизанской войны, в которой коммунистам не было равных. В марте 1947 года войскам Чан Кайши удалось взять столицу коммунистов – легендарный Яньань, но то была всего лишь символическая победа – сюжет для гоминьдановской пропаганды, не имевший никакого военного значения. Народно-освободительная армия тем временем знала свое дело очень хорошо: изматывала противника по всей линии фронта, растянувшейся на тысячи километров, и накапливала силы для контрнаступления. Уже через год – к концу июня 1947-го – в войне, начатой Чан Кайши, наметился перелом. НОАК перешла в контрнаступление. Военная машина националистов оказалась не менее прогнившей изнутри, чем сам режим, а потому войска Чан Кайши обратились в бегство, бросая американское вооружение и снаряжение, сдаваясь и переходя на сторону коммунистов тысячами, если не десятками тысяч. Главной причиной поражения националистов можно считать отношение к китайскому народу, а при полном неумении воевать вообще непонятно, как они продержались так долго. Боевые действия 1946–1947 годов происходили в основном на севере Китая и в Маньчжурии. Территории эти являлись вотчиной коммунистов, где гоминьдановцы после прихода к власти правили так же, как и во всем остальном Китае. Однако в Маньчжурии ситуация оказалась особенно вопиющей, так как местное население никогда не сталкивалось с Гоминьданом и его методами государственного управления. До прихода японских оккупантов в 1931 году здесь заправляли местные милитаристы – сначала Старый Маршал Цзолинь, а затем и его сын Цзолинь – Молодой Маршал. При этом Молодой Маршал был довольно прогрессивным управленцем, особенно в сравнении с коррумпированным режимом Чан Кайши. Затем более 15 лет Маньчжурией правили японцы, соблюдавшие там строгий порядок. Гоминьдановские чиновники, в большинстве своем уроженцы юга, говорившие на отличном от местного диалекте китайского языка, принялись грабить население северных территорий, вызывая к себе куда большую ненависть, чем японские оккупанты.

Коммунисты тем временем перешли в идеологическое наступление, начав борьбу за сознание китайского народа. Самым большим успехом Мао Цзэдуна стала земельная реформа. Можно смело сказать, что она сделала для победы коммунизма в Китае больше, чем все трофейное японское и захваченное американское оружие, вместе взятое. В такой бедной крестьянской стране земля имела высокую цену – способность семей прокормить себя. Ежегодно в Китае от голода умирали миллионы людей. Голод был неотъемлемой частью жизни китайской деревни, прочно вошел в сознание крестьян и стал рычагом, с помощью которого самым большим общественным классом в стране управляла горстка жестоких феодалов. Коммунисты не просто дали крестьянам землю – они подарили им надежду на освобождение от векового ярма, не говоря уже о простой возможности наесться досыта. Таким образом, самым мощным оружием в борьбе с националистами оказалась земля – и против этого были бессильны даже современные американские танки. Мао Цзэдун начал раздавать землю крестьянам на подконтрольных ему территориях, а взамен получал миллионы солдат, готовых ради партии и ее лидера пожертвовать жизнью. Крайне важными в военном плане оказались и теоретические основы маоизма, созданные в Яньане еще до начала гражданской войны, и железная партийная дисциплина – в сравнении с Гоминьданом Китайская коммунистическая партия в 1947 году выглядела образцово-показательной политической силой, отвечавшей всем чаяниям китайского народа. Более того, в северокитайских деревнях коммунисты всегда были «своими», зачастую в буквальном смысле слова, так как они родились здесь и жили. Они не просто отстаивали права угнетенного социального класса, но боролись за родную землю, за свои семьи. Гоминьдановские чиновники никого не защищали и боролись только за личное обогащение да проводили карательные акции в поисках пособников коммунистов.

Армия Чан Кайши, начавшая наступление летом 1946 года, уже через год полностью исчерпала свои ресурсы в изнурительной партизанской войне, устроенной коммунистами. В то же время Народно-освободительная армия, благодаря массовому призыву крестьян, смогла окрепнуть и во второй половине 1947 года перешла в контрнаступление сразу на нескольких участках фронта. Настоящий перелом в гражданской войне наступил к середине 1948 года – и за следующие полгода гоминьдановская армия оказалась почти полностью разгромленной. Судьба Китая была решена. Командование НОАК, планируя свои операции весной 1948 года, приняло решение нанести главный удар по противнику в Маньчжурии, где у нее имелся численный перевес, а вражеское стратегическое положение было крайне уязвимым. Здесь войска националистов стояли гарнизонами в основных городах и пытались контролировать железнодорожное сообщение, остальная же территория оставалась в руках коммунистов. В сложившихся обстоятельствах особенно уязвимым был крупнейший город провинции – Чанчунь, который японцы в годы оккупации сделали своей столицей. Он находился на самом краю гоминьдановского оборонительного периметра. Части Народно-освободительной армии без труда перерезали все пути сообщения с городом и в конце мая 1948 года осадили Чанчунь. Взять город с ходу коммунисты не могли, поскольку его хорошо укрепили, а засевший в нем гарнизон был довольно многочисленным. Чан Кайши пообещал доставить необходимое продовольствие по воздуху, однако из этой затеи ничего не вышло, поскольку количество доставляемых грузов оказалось крайне ограниченным. Уже в августе продовольствие закончилось и начался голод. Развязка наступила в середине октября, когда части НОАК взяли город Цзиньчжоу, отрезав при этом гоминьдановские войска в Маньчжурии от основных сил. Осажденным в Чанчуне неоткуда было ждать помощи и не на что надеяться. Засевший в городе гоминьдановский гарнизон состоял из двух армий – 60-й и 7-й. Семнадцатого октября командующий 60-й армией генерал Цзэн Цзэшэн, человек левых взглядов, устроил в городе переворот, и вверенные ему войска перешли на сторону коммунистов. Девятнадцатого октября офицеры из штаба 7-й армии договорились о сдаче в плен. Таким образом, крупнейшая гоминьдановская группировка не просто сдалась в плен, а частично влилась в ряды противника – и это было только начало. Стремительно захватив 15 октября город Цзиньчжоу, коммунисты окружили всю маньчжурскую группировку войск Гоминьдана – тогда в плен сдалось более 80 тысяч солдат и офицеров. Через несколько дней гарнизон Чанчуня пал, так как ситуация стала катастрофической. Чан Кайши в панике раздавал приказы, стараясь исправить положение и любой ценой вернуть город Цзиньчжоу, служивший узким горлышком между Маньчжурией и Северо-Китайской равниной. К тому моменту положение было критическим, так как командование на местах побоялось самостоятельно принять решение об отводе войск из Маньчжурии и несколько дней ожидало приказа Чан Кайши, чего оказалось достаточно для коммунистов, которые захлопнули ловушку. Все попытки отбить Цзиньчжоу оказались безуспешными. К первым числам ноября полумиллионная группировка националистов в Маньчжурии прекратила свое существование. Особенно печальной новостью для Чан Кайши стало то, что окруженные войска практически не оказывали сопротивления, предпочитая сдаваться в плен со всем имевшимся вооружением – при этом речь шла об отборных войсках. Однако винить в этом сокрушительном поражении Чан Кайши следовало прежде всего самого себя. Еще в начале 1948 года высшее военное командование Гоминьдана советовало генералиссимусу вывести войска из Маньчжурии, поскольку оборонять растянутые позиции становилось все труднее. Тогда ему предлагали сконцентрировать силы на границе Северо-Китайской равнины, чтобы у коммунистов не осталось никаких шансов прорваться в самое сердце страны. Чан Кайши с негодованием отмел подобные предложения, а уже в конце 1948 года с ужасом взирал на катастрофу. Маньчжурия перешла под полный контроль коммунистов, а Пекин и весь северо-восток страны остались практически беззащитными.

Несмотря на приближавшуюся зиму, Мао Цзэдун решил стремительно развивать успех, достигнутый в Маньчжурии. Во многом победоносный исход сражения был обеспечен смелостью Председателя, престиж которого в партии еще больше возрос. В какой-то момент в октябре 1948 года командующий красными войсками в Маньчжурии товарищ Линь Бяо засомневался в целесообразности наступления на Цзиньчжоу, поскольку на помощь осажденному городу со всех сторон спешили гоминьдановские войска. И тогда именно Мао Цзэдун взял на себя ответственность и настоял на том, чтобы наступление на Цзиньчжоу продолжалось. Эта операция завершилась громкой военной победой коммунистов, после чего Мао приказал наступать, не давая врагу опомниться. Насколько грамотен был Председатель в военных вопросах, остается предметом для споров и по сей день, однако за годы противостояния он накопил немалый опыт борьбы, который в совокупности с политической дальновидностью помогал ему правильно оценивать ход событий. На тот момент он знал слабые стороны своего врага и воспользовался ими. В армию Гоминьдана принудительно мобилизовали тех же крестьян, что каждый день добровольно пополняли ряды Народно-освободительной армии, и Мао Цзэдун развернул активную кампанию по политической работе с солдатами Чан Кайши. Взяв их в плен, коммунисты давали им денег на дорогу и отпускали домой – этот факт на фронте был хорошо известен. Однако в 1948 году красноармейские политработники сделали из своей давней военной традиции настоящий культ – вместо того, чтобы вести с противником ожесточенные сражения, подразделения НОАК занялись активной пропагандой. Комиссары убеждали гоминьдановских солдат возвращаться в родные деревни и ждать начала справедливого распределения земель, а не биться насмерть на поле брани со своими же собратьями. В рядах вражеских офицеров политработники выискивали слабые звенья – людей с левыми взглядами, – которых склоняли к переходу на свою сторону. Во второй половине 1948 года все больше гоминьдановских солдат числились среди пленных, в то время как списки погибших стали сокращаться, так как многие не просто сдавались, но вливались в ряды коммунистов. В вопросах крестьянской психологии, вне зависимости от принадлежности к тому или иному лагерю, Мао Цзэдун отлично разбирался. Он знал наверняка, что не следует упускать момент для оказания давления на и без того напуганных крестьян, которые с радостью променяют американское оружие на возможность мирной и сытой жизни. Со своей стороны Чан Кайши ничего не мог им предложить.

Коммунисты начали наступление на двух направлениях сразу же после разгрома сил Чан Кайши в Маньчжурии. На плечах отступающих националистов Народно-освободительная армия ворвалась на Северо-Китайскую равнину, устремившись к Пекину и Тяньцзиню. Одновременно началось наступление в центре страны. На севере националисты с трудом продержались полтора месяца, после чего их оборона рухнула. Четырнадцатого января 1949 года коммунисты подошли к Тяньцзиню и сразу же приступили к штурму. Один из крупнейших городов страны с гарнизоном в две полевые армии продержался чуть более суток – и сдался. В плен попали 130 тысяч солдат и офицеров. На очереди был Пекин, но никакого сражения за него не последовало. Командующий всеми гоминьдановскими войсками в регионе генерал Фу Цзои, находившийся в Пекине, перешел на сторону коммунистов с вверенным ему 250-тысячным гарнизоном. После завершения войны он занял пост министра водных ресурсов КНР, на котором трудился 25 лет. Тридцать первого января 1949 года в Пекин вошли части НОАК. На центральном участке фронта еще в начале января коммунистам удалось взять город Сюйчжоу, служивший важным железнодорожным узлом в регионе, а потому оборона гоминьдановских войск в центре страны также рухнула. Сдача в плен и переход на сторону коммунистов приняли массовый характер. Стремительный коллапс режима Чан Кайши в январе 1949 года ни для кого не стал неожиданностью: ни для коммунистов, ни для китайского народа, ни для американского правительства. Фундамент гоминьдановской власти Чан Кайши разрушил собственными руками. В канун 1949 года он выступил с предложением начать мирные переговоры, а затем внезапно объявил своим командующим в регионах: «Спасайтесь, как можете, переходите к партизанским методам борьбы». Американцы остановили военные поставки, но к этому моменту на подконтрольных Гоминьдану территориях царил полный хаос – после неудачной финансовой реформы 1948 года экономика лежала в руинах, а военные думали только о том, как бы побыстрее сбежать. Те, что придерживались левых взглядов, планировали перейти на сторону коммунистов, а сторонники правых идей надеялись покинуть Китай, прихватив с собой как можно больше награбленного имущества. В сложившейся обстановке было абсолютным безумием продолжать сопротивление – и Чан Кайши это отчетливо понимал, а потому решил разыграть последнюю – дипломатическую – карту. Он вступил с Мао Цзэдуном в очередные переговоры, надеясь на внешнюю помощь, которая оставалась неизменной – и США, и СССР желали завершить войну в Китае миром и коалиционным правительством. Приход к власти коммунистов в такой огромной стране грозил тектоническими сдвигами в геополитических процессах не только в Азии, но и во всем мире – чего опасались и Москва, и Вашингтон. Тревоги Сталина были связаны с личностью Мао Цзэдуна, в то время как президент Трумэн выступал против коммунистов в целом.

Двадцать первого января 1949 года Чан Кайши подал в отставку с поста президента Китайской республики. Положение на фронте стало отчаянным, и чтобы вынудить Мао Цзэдуна начать переговоры всерьез, требовалось прибегнуть к мерам, вызывающим у коммунистов доверие, – и отставка Чан Кайши с поста президента могла таковой считаться. Мао Цзэдун немедленно отдал приказ прекратить все наступательные действия. Переговорный процесс начался. Мао выдвинул восемь условий, которые для Гоминьдана означали отказ от власти в стране, хотя звучали они довольно демократично. Однако подвох заключался в том, что на тот момент настоящая демократия в Китае, облаченная в форму свободных выборов, принесла бы бесспорную победу коммунистам. Центральное правительство Гоминьдана в Нанкине всеми способами старалось затянуть переговорный процесс, точку в котором в апреле 1949 года поставил Мао Цзэдун, предъявив оппонентам ультиматум. После этого судьба режима Чан Кайши была решена. Двадцать первого апреля 1949 года Народно-освободительная армия форсировала реку Янцзы – и операция эта была, пожалуй, крупнейшей в военной истории человечества. За сутки одну из самых широких рек в мире организованно преодолели более 800 тысяч солдат и офицеров, сломив ожесточенное сопротивление противника на оборонительных рубежах протяженностью в сотни километров. Весной 1949 года гоминьдановцы спрятались за естественной преградой – рекой Янцзы, – полагая, что коммунистам придется потратить много времени на ее преодоление, в то время как переговоры пойдут уже в совсем ином ключе – на условиях Чан Кайши. Однако такой расчет оказался глубоко ошибочным. Двадцать третьего апреля 1949 года правительству Гоминьдана пришлось спешно бежать из Нанкина в Гуанчжоу, так как почти миллионная армия коммунистов переправилась через реку Янцзы и теперь стояла у городских ворот. При этом в суматохе гоминьдановцы потеряли своего президента. После отставки Чан Кайши с поста главы республики его место занял вице-президент Ли Цзунжэнь, однако ему оказалось крайне непросто управлять тонущим кораблем. Во-первых, положение дел было просто катастрофическим. Во-вторых, еще большую угрозу, чем Мао Цзэдун, для нового президента Ли Цзунжэня представлял бывший президент Чан Кайши. Генералиссимус оставил свой пост, но не отказался от реальной власти – его люди были повсюду, и он фактически продолжал руководить страной из-за кулис, игнорируя то, что своими действиями окончательно разваливает республику. Когда правительству пришлось бежать из Нанкина в Гуанчжоу, президент Ли Цзунжэнь не присоединился к ним, а отправился в добровольную отставку на самый юг страны – в провинцию Гуаней.

В те дни все, кто боялся коммунистов, бежали как можно дальше на юг. Между тем прибывшее в Гуанчжоу правительство Гоминьдана оказалось в невероятно сложном положении из-за бегства президента республики – и тогда на политической сцене появился генерал Янь Сишань, бывший губернатор провинции Шанси. После прихода красных он бежал из Шанси последним самолетом и теперь околачивался возле распадающегося правительства в поисках новой должности. Генерал отправился к сбежавшему президенту и уговорил его вернуться ради спасения республики. В этот критический для режима момент Янь Сишань стал посредником между двумя президентами – Ли Цзунжэнем и Чан Кайши. За свои труды он получил должность премьер-министра и презрение со стороны практически всех участников политических процессов, на тот момент вершившихся в партийном руководстве Гоминьдана. Тем временем Народно-освободительная армия стремительно продвигалась на юг страны.

Народно-освободительная армия захватила президентский дворец в Нанкине, апрель, 1949 год

Одиннадцатого мая ею был взят Ухань, а 27 мая – Шанхай. Тогда же Чан Кайши собственными руками поставил крест на Китайской республике. По договоренности с Ли Цзунжэнем, достигнутой при посредничестве Янь Сишаня, генералиссимус должен был вернуть правительству в Гуанчжоу казну в размере 200 миллионов долларов, которые он уже переправил на Тайвань. Деньги эти предназначались для выплаты жалований, закупки продовольствия и поддержания курса национальной валюты, а потому загнивающий режим в них сильно нуждался. Однако Чан Кайши денег этих не вернул, прислав жалкие крохи от оговоренной суммы, которых ни на что не хватало. Оставшись без средств к существованию, государственный аппарат Гоминьдана просто рухнул, после чего и правительственные деньги превратились в никчемную бумагу. В военном вопросе Чан Кайши также сильно поспособствовал развалу собственных вооруженных сил. Президент Ли Цзунжэнь с группой военачальников разработал стратегический план последнего оборонительного рубежа, согласно которому все оставшиеся войска следовало срочно отвести в две провинции – Гуандун и Гуаней – и создать на крайнем юге неприступный оборонительный район. С военной точки зрения у такого плана имелись шансы на успех. Если бы удалось оперативно собрать воедино все силы на столь небольшом плацдарме, то удержать его было бы вполне возможно – ввиду сильно сократившейся линии фронта. Правительство в Гуанчжоу твердо верило, что в таком случае Америка протянула бы им руку помощи, ведь предполагаемый оборонительный плацдарм упирался в Тайваньский залив, где стоял мощнейший Седьмой флот США. Более того, от Гуанчжоу до Гонконга было рукой подать, а там стояли английские войска и флот, ведь Гонконг все еще оставался частью Британской империи. Таким образом, Ли Цзунжэнь довольно логично решил опереться на англо-американскую военную помощь – требовалось лишь собрать последние силы в кулак и выстоять в битве с коммунистами, отстояв Гуанчжоу и старый Кантон, а также доказав свою состоятельность в качестве весомой военной и политической единицы в Китае. Как показали дальнейшие события на Тайване, такой расчет был абсолютно верным. Когда пришло время вмешаться, Седьмой флот США встал на защиту Тайваня, где стоит и по сей день. Планам правительства Гоминьдана во главе с президентом Ли Цзунжэнем не суждено было сбыться, так как в дело вмешался Чан Кайши. Генералиссимус заявил, что последний редут следует организовать не вокруг Гуанчжоу, в Гуандуне и Гуаней, а в провинции Сичуань, расположенной дальше на запад и граничащей с Бирмой. В армии произошел раскол и возникла сумятица – часть офицеров и воинских подразделений решили подчиняться многолетнему лидеру Чан Кайши, другие же остались верны действующему президенту Ли Цзунжэню и законному правительству в Гуанчжоу.

Председатель Мао Цзэдун провозглашает создание нового государства – Китайской Народной Республики, 1 октября, 1949 год

Тем временем коммунисты продвинулись уже глубоко на юг – и большая часть страны стремительно адаптировалась к новой жизни, забыв о существовании некогда могущественного Гоминьдана, правившего Китаем много лет. Первого октября 1949 года в Пекине на центральной площади новой столицы страны Председатель Мао Цзэдун объявил о создании нового государства – Китайской Народной Республики. Десятого октября 1949 года части Народно-освободительной армии взяли Гуанчжоу, в очередной раз обратив гоминьдановское правительство в бегство. На этом этапе борьбы круг замкнулся – беглецы отправились в свою бывшую столицу – город Чунцин, где некогда успешно прятались от японцев.

Однако пезидент Ли Цзунжэнь с ними не поехал. Он отправился в Нью-Йорк, где намеревался пройти курс лечения от обострившегося на нервной почве хронического заболевания кишечника. Между тем прибывшее в Чунцин абсолютно дезориентированное правительство Гоминьдана вновь перешло под контроль Чан Кайши, владевшего ключом к спасению на Тайване. А в Америке все еще действующий президент Китайской республики Ли Цзунжэнь встретился с президентом США Трумэном и обрушился со шквалом обвинений в адрес своего предшественника – Чан Кайши, – назвав последнего диктатором и тираном.

В это время коммунисты уже подошли к Чунцину, что стало сигналом к началу срочной и беспрецедентной по масштабу эвакуации на Тайвань. Миллионы солдат, офицеров, государственных служащих, партийных функционеров и просто граждан, не желавших строить свою жизнь при коммунистах, покидали материковый Китай и устремлялись на остров Тайвань, где Народно-освободительной армии было их не достать, ведь коммунисты не имели флота. В декабре 1949 года американская авиация переправила из Чунцина на Тайвань последнее правительство Гоминьдана. Первого марта 1950 года генералиссимус Чан Кайши вернул себе пост президента Китайской республики, границы которой сузились до размеров острова, где он правил вплоть до своей смерти в 1975 году. Гражданская война, начало которой было положено в апреле 1927 года, продлилась почти 23 года и завершилась полной победой коммунистов.

Мао Цзэдун и другие лидеры коммунистов на церемонии основания Китайской Народной Республики, 1 октября, 1949 год

Глава 18

Создание КНР

Крепкий контроль над народом с помощью эффективного бюрократического аппарата всегда считался залогом успешного государства в Китае. С того момента, как в 1911 году страну потрясла Синьхайская революция, порядка в Китае не было, а потому и новое государство на руинах старого монархического строя так до конца и не сформировалось. Спустя двадцать лет подобное положение дел привело к тому, что страну пядь за пядью оккупировала Япония. И когда 1 октября 1949 года Мао Цзэдун на площади Тяньаньмэнь в Пекине провозгласил создание нового государства – Китайской Народной Республики, – перед ним стояла невероятно сложная задача. На юге страны все еще функционировало законное, согласно нормам международного права, гоминьдановское правительство. При этом само международное сообщество – в особенности США, Великобритания и Франция, имевшие в регионе серьезные политические и экономические интересы, – было настроено по отношению к коммунистической республике крайне враждебно. Почти четверть века страны Запада отказывались признавать КНР – для них законной оставалась Китайская республика на Тайване под руководством Чан Кайши, за которой на протяжении долгих лет были закреплены представительские места в ООН, Мировом банке и множестве других международных организаций. И все же куда большую проблему для хозяев нового государства представляли сами китайцы – более полумиллиарда людей, выросших в условиях анархии, гражданской войны, японской оккупации, хаоса, голода, холода и неустанной борьбы за выживание. Почти полсотни лет огромная территория под названием Китай дробилась, делилась и перекраивалась под действием центробежных политических сил, ни одна из которых так и не смогла ни объединить, ни покорить страну. В 1949 году коммунисты одержали военную победу, однако основную задачу – построение нового государства – им еще предстояло решить, причем действовать приходилось в крайне враждебных условиях – как внешних, так и внутренних.

Первый период в жизни Китайской Народной Республики – с конца 1949 и до второй половины 1957 года – оказался успешным. За ним последовал Большой скачок, длившийся с 1958 по 1960 год и завершившийся ужасным провалом. На смену ему в 1966 году пришла «культурная революция» – человеческая трагедия длиною в десятилетие, окончившаяся лишь со смертью Мао Цзэдуна в 1976 году. Все эти «перегибы» случатся гораздо позднее, но в первые же дни пребывания у власти Коммунистическая партия и ее Председатель действовали адекватно и во многом разумно. В конце 1949 года у коммунистов имелся правительственный аппарат – пусть и не большой для столь огромной страны, но крайне эффективный. Некоторое время этот государственный орган управлял населением на подконтрольных коммунистам северных территориях, а начиная со второй половины 1949 года и дальше по мере стремительного продвижения Народно-освободительной армии на юг Китая, зона его деятельности неизменно расширялась. В отличие от своих предшественников из партии Гоминьдан, предпринявших в 1945 году аналогичный поход, но только с юга на север, коммунисты действовали более эффективно и грамотно – а главное, демократично. Несмотря на этот факт, для многих современных историков и политиков понятие «демократия» плохо вяжется с китайским коммунизмом. Все решения в правительственных верхах КПК принимались коллегиально на политбюро, а затем спускались на места, где у региональных руководителей имелась очень большая свобода действий, поскольку обстоятельства в различных частях страны могли отличаться самым разительным образом. А самое, пожалуй, необычное заключается в том, что практически весь гоминьдановский государственный аппарат коммунисты оставили нетронутым. Большинство чиновников после прихода Народно-освободительной армии продолжали трудиться на своих рабочих местах. Мало того, коммунисты начали им платить намного лучше, чем прежняя власть. Причина была проста: Мао Цзэдуну не хватало чиновников. В его правительственном аппарате в конце 1949 года насчитывалось только 750 тысяч сотрудников, в то время как на Гоминьдан трудились более 2 миллионов человек, – и заменить их было некем. При режиме Чан Кайши все государственные служащие получали зарплату деньгами, которые постоянно обесценивались по причине высокой и абсолютно неконтролируемой инфляции, а потому им ничего не оставалось, как воровать все, что попадалось под руку. На жалованье государственного служащего зачастую можно было купить лишь пару килограммов риса в месяц. Коммунисты немедленно решили этот вопрос. Они стали платить им не деньгами, а продуктами и товарами первой необходимости – рисом, маслом, тканями. На черном рынке чиновники меняли полученное на необходимости иного рода – и сделать это они могли без труда, так как в то время буквально вся китайская экономика представляла собой один гигантский черный рынок. При этом коммунисты выдавали не два килограмма риса государственным служащим, а намного больше – исходя из подсчетов потребностей человека в базовых продуктах на месяц. После прихода к власти коммунисты немедленно приступили к решению важнейших проблем, терзавших страну. Их первостепенной задачей стала борьба с инфляцией, и решить ее они смогли в кратчайшие сроки, в отличие от режима Чан Кайши, годами безуспешно боровшегося с этим экономическим недугом. И это при том, что Гоминьдану оказывало финансовую помощь американское правительство, ссужавшее и предоставлявшее на безвозмездной основе феноменальные суммы денег. В какой-то момент всей послевоенной Европе не давали столько денег, сколько получал Чан Кайши.

Однако все это разворовывалось, бездарно тратилось или же просто неизвестно куда исчезало. Мао Цзэдуну финансовую помощь никто не оказывал, но экономические вопросы решались более эффективно. Коммунисты покончили с инфляцией, взяв под контроль банковскую систему, куда на руководящие посты пришли члены партии, ни под каким предлогом не выдававшие невозвратные кредиты в обмен на возможность личного обогащения. Систематический грабеж тут же прекратился. Помимо этого коммунисты организовали общенациональные торговые ассоциации по каждому виду основных продовольственных и промышленных товаров – своего рода биржи, на которых определялась справедливая цена того или иного продукта и где никак не могли действовать спекулянты. При Чан Кайши именно крупные спекулянты заправляли Китаем, зарабатывая многомиллионные состояния на своих махинациях благодаря разгулу коррупции. Во время войны они покупали в оккупированном японцами Шанхае различные товары со всего мира и без каких-либо значительных сложностей доставляли их в город Чунцин – столицу режима Чан Кайши на тот период, – чтобы правящий класс ни в чем не нуждался. Коммунисты же в считаные дни покончили со злейшими врагами китайской государственности – финансовыми аферистами и товарными спекулянтами. Инфляция, терзавшая Китай на протяжении почти полувека, прекратилась за несколько месяцев – и с тех пор она в Китае отсутствует. Более того, само понятие китайских денег – известных всему миру под названием «юань» – было создано и введено китайскими коммунистами. При Чан Кайши в обороте находился только разного рода денежный мусор да золотые монеты, отчеканенные еще при императоре или же маршалами-милитаристами. Сам Чан Кайши за двадцать лет правления так и не смог создать государственную денежную единицу, без которой успешная экономическая деятельность вообще невозможна.

Без промедления коммунисты приступили и к наведению общественного порядка, так как за годы правления Чан Кайши в стране появились миллионы преступников и бандитов. Гоминьдановское общество было, пожалуй, самым криминогенным в мире, хотя в послевоенные годы разгул преступности наблюдался во всем мире. Шанхай – город, где Восток встречался с Западом, как поэтично выражались в Америке, представлял собой самую большую преступную клоаку на земном шаре, где большая часть населения занималась различного рода преступной деятельностью. Сотни тысяч проституток работали в многочисленных борделях, раскиданных по всему городу, – и спрос на их услуги был крайне высок среди иностранцев-авантюристов, местных богатеев из числа спекулянтов, военных и коррумпированных чиновников. Ежедневно в Шанхае выкуривались тонны опиума, и чуть ли не половина населения страдала от наркотической зависимости различной степени тяжести. Тысячи людей в опиумном беспамятстве валялись на улицах – многие там же умирали, не приходя в сознание. Многочисленные жестокие банды состояли из десятков тысяч вооруженных до зубов уголовников, наводивших ужас на законопослушное население – они получили название «триады», так как верили в магическое значение цифры 3. Триады правили не только Шанхаем, но всей страной. При этом полиция давно стала одной из самых влиятельных структур многоликого преступного мира Китая тех лет. Вместе с мафией она контролировала проституцию, торговлю опиумом, контрабанду, черный рынок и финансовые махинации. В деревне же миллионы крестьян также становились на скользкий путь преступлений, доведенные до крайности голодом и нищетой, и промышляли грабежами, не гнушаясь при этом убивать за несколько монет или даже горсть риса. Истоки такого беспредела следует искать в середине XIX века, когда западные колонизаторы начали создавать порты на побережье и завозить в Китай опиум, ставший причиной морального разложения и китайского общества, и большого количества представителей западной цивилизации. В годы правления глубоко порочного и коррумпированного режима Чан Кайши ситуация продолжала ухудшаться и достигла самого дна после поражения Японии, когда гоминьдановские чиновники вернулись на освобожденные от оккупантов территории. Последние годы правления Чан Кайши отличались особым разгулом преступности во всех сферах жизни страны. И когда части Народно-освободительной армии стали один за другим брать под свой контроль города, преступный мир так и не понял, что дни его сочтены, хотя и испытывал смутную тревогу в отношении своего будущего. Первые серьезные репрессии коммунисты начали против бандитов, наркоманов, проституток, спекулянтов и иных преступных элементов. После прихода к власти они посадили за решетку около 2 миллионов человек, а еще 700 тысяч расстреляли.

Действия свои коммунисты оправдывали борьбой против контрреволюции – тех людей, что занимали непримиримую позицию по отношению к новому режиму, – а также против преступного мира. Во время первой волны репрессий пострадали в основном представители преступного мира, потому как серьезные противники коммунистов бежали вместе с Чан Кайши на Тайвань. Особенно жестоко наказывали наркоманов с крайней степенью зависимости – их расстреливали десятками тысяч безо всякого суда и следствия. Буквально в один день по всей стране закрыли опиумные притоны, а их держателей уничтожили вместе с товаром. Все каналы поставок резко перекрыли, и на улицах без спасительной дозы опиума оказались сотни тысяч страждущих, каждодневная жизнь которых зависела от новой дозы наркотического вещества. Эти безумные бродили по стране и зачастую совершали различные противоправные действия. Друзья и родные от них давно отказались, а системы реабилитации тогда не существовало, потому они умирали в одиночестве по медицинским причинам или же их отлавливали на улицах армейские патрули и затем расстреливали. Не менее жестокая участь постигла и триады – китайскую мафию, – столетиями правившую в стране наравне с центральной властью. За считаные месяцы территорию КНР очистили от триад, которые и по сей день существуют в странах с многочисленной китайской диаспорой, – но только не в КНР. Между тем серьезные политические репрессии начнутся в стране намного позже и значительно превзойдут по масштабам первый этап борьбы с контрреволюцией. Вот только в роли жертв будут выступать сами коммунисты.

Новое государство – Китайскую Народную Республику – поделили на шесть военных округов, поскольку обстановка оставалась напряженной и не за горами была корейская война с США. Такое административное устройство страны просуществует до 1954 года, когда наступит крепкий и окончательный мир после завершения корейского противостояния. В каждом округе управление всеми вопросами осуществляла военная комиссия. Партийное руководство посчитало, что на восстановление экономики и мобилизацию общества уйдет три года – и только после этого можно будет начать в стране серьезные преобразования. А пока что коммунисты действовали крайне осмотрительно. В первую очередь их интересовало общественное мнение, ведь после прихода к власти они изо всех сил стали бороться за симпатии китайского населения – в чем сильно преуспели, в отличие от своих предшественников. Во-первых, жители городов и деревень начали ощущать себя гражданами единого государства, чего ранее не происходило. Объединение расколотого бесконечными распрями, войнами и переделом власти Китая сторонники Мао Цзэдуна считают главной заслугой Председателя – и это факт, с которым трудно поспорить.

Можно говорить о степени участия в этом процессе самого Мао Цзэдуна, но отрицать, что сделать это удалось только коммунистам, будет ошибкой. По всей огромной стране наблюдался небывалый подъем национализма. Эти чувства китайского народа в прежние годы не удалось всколыхнуть националистической по своей сути партии Гоминьдан, обещавшей освободить страну от иностранных империалистов и японских оккупантов. А вот коммунистам это оказалось под силу. Они немедленно разорвали все договоры об иностранных концессиях на китайской земле, после чего сотни тысяч иностранцев покинули страну. Все торговые и таможенные привилегии, имевшиеся у западных государств, отменили. Шанхай – символ западного влияния с его Международным сеттльментом – вновь стал китайским, равно как и более сотни портовых городов на побережье страны. И только Гонконг остался в руках англичан.

Празднование первой годовщины создания Китайской Народной Республики на площади Тяньаньмэнь в Пекине, 1 октября, 1950 год

Население городов, куда победным маршем входила Национально-освободительная армия, сразу же ощущало контраст между дисциплинированными коммунистами и прежним режимом Чан Кайши. Красноармейцы в основной своей массе были простыми и добродушными крестьянами, готовыми в любой момент оказать помощь гражданскому населению. Они разбирали завалы, ремонтировали городские коммуникации и даже убирали улицы. Ни военная форма их, ни наличие оружия не внушали гражданам не то что страха, даже опасений, в то время как солдат Гоминьдана в Китае боялись и не любили – за бесконечные грабежи и беспричинные убийства. Взяв населенный пункт, Народно-освободительная армия наводила там порядок, который после их ухода поддерживали новые органы власти на местах. С приходом коммунистов исчезала преступность – и, хотя многих преступников хватали без суда и следствия и отправляли в лагеря на перевоспитание, а безнадежных наркоманов расстреливали, население смотрело на эксцессы правосудия не просто сквозь пальцы, а с явным одобрением. Китайский народ радовался долгожданному порядку и после пережитых страданий не желал разбираться в способах его наведения. Коммунисты очень быстро наладили работу железнодорожного транспорта, где всегда царил полнейший хаос, – и поезда стали ходить строго по расписанию, а на станции прибывали вовремя, как в Европе. Многие отдаленные населенные пункты впервые за много лет получили возможность регулярного транспортного сообщения с другими регионами страны. Особым достижением коммунистов можно также считать предоставление женщинам равных с мужчинами прав – до этого китайские женщины фактически оставались рабами. Новое брачное законодательство позволяло женщине требовать развод, в то время как прежде она навсегда становилась собственностью мужа сразу же после заключения союза. Помимо этого коммунисты заняли население огромным количеством самых невероятных общественных инициатив: субботники по восстановлению городского хозяйства, кампании по борьбе с различными заболеваниями, образовательные программы. Особенный подъем ощущался среди молодежи, которая с радостью боролась за хорошее, искореняя плохое, и принимала активное участие во всех общественных инициативах. Складывалось впечатление, что в стране шел беспрерывный и полный революционного восторга субботник, результаты которого были налицо. В деревнях развернулась земельная реформа – и миллионы крестьян обрели возможность жить достойно. Таким образом, всего за несколько месяцев пребывания у власти коммунисты кардинально изменили жизнь огромной страны – к лучшему. Большая часть населения не просто одобрительно взирала со стороны, но принимала активное участие в процессе преобразований. Количество членов Коммунистической партии Китая в те дни росло невероятными темпами. Если в 1947 году в партии состояло 2,7 миллиона человек, то к началу 1953 года их уже было 6,1 миллиона, причем критерии отбора значительно ужесточились. Если кратко подытожить первые результаты правления КПК в Китае, то итоги проделанной работы можно выразить одним словом – порядок. Против этого никто не возражал. Наведение порядка сопровождалось минимальными репрессиями, но так как проводились они против тех членов общества, что не вызывали большого сострадания, то меры эти сочли допустимыми. На методы особого внимания не обращали, ведь на общем фоне беспрерывных войн они не являлись чем-то пугающим. Тайная полиция Чан Кайши творила более ужасные вещи, и не было возможности предсказать, кого коснется беда в следующий раз. С коммунистами все было предельно ясно – они боролись только с теми, кто выступал против них. По крайней мере, так обстояли дела в конце 1949 года. Постепенно в стране будут происходить серьезные перемены, но отрицать их огромный положительный вклад в развитие Китая в первые годы правления КПК было бы ошибочно.

Одновременно с крайне сложными внутриполитическими вопросами новому пекинскому правительству требовалось решать и ряд сложнейших внешнеполитических задач. В первую очередь речь шла о взаимоотношениях с Советским Союзом и США, между которыми уже разгорелась холодная война. Коммунистический Китай оказался на переднем крае этого противостояния, но отношения с СССР складывались непросто и были не такими дружескими, как расписывала международная пресса. Шестого декабря 1949 года Мао Цзэдун на поезде отправился с официальным визитом в Москву. Это была его первая официальная поездка в качестве главы государства – более того, он вообще в первый раз выехал за пределы Китая. В общей сложности за свою жизнь Председатель побывает за границей два раза, и оба – в СССР, при этом визит 1949 года станет особенно важным. На тот момент в Китае все еще шли бои между коммунистами и остатками гоминьдановских войск на юге, новому правительству предстояло решить целый ряд важнейших проблем, а Мао Цзэдун отправился в СССР, где намеревался пробыть почти три месяца. Свои обязанности Председатель возложил на политбюро, взяв с собой в поездку лишь помощника и переводчика – других партийных или государственных деятелей в его делегации не было. Мао ехал на встречу со Сталиным. Такая поспешность в организации важного события объяснялась тем, что Иосиф Виссарионович Сталин отмечал свой семидесятый день рождения – и по такому случаю в Москву со всего мира съехались лидеры и видные представители левых сил. Только что одержавший громкую победу и приведший коммунистов к власти в огромном Китае Мао Цзэдун не мог пропустить знаменательное событие даже при наличии важных нерешенных дел на родине. Встреча эта стала поистине исторической, поскольку на ней была определена расстановка сил на геополитической арене мира как минимум на следующее десятилетие. Несмотря на кажущееся идеологическое родство и партийную близость двух коммунистических государств, отношения между ними складывались непросто, отчего Мао Цзэдун испытывал немалое волнение перед встречей со Сталиным.

На то имелось множество причин. Подобно остальным деятелям международного коммунистического движения, Мао боялся Сталина, что в обстоятельствах того времени было вполне объяснимо. Однако Сталин также опасался Мао Цзэдуна. Успешное восстание югославского лидера Иосина Броз Тито, рискнувшего бросить открытый вызов авторитету Сталина на мировой социалистической сцене, послужило советскому руководству хорошим уроком. Между тем коммунистический Китай занимал совершенно особое место в парадигме представлений СССР об устройстве мира – ввиду масштабов страны и ее значимости для остальных политических игроков. Победа коммунизма в Китае и его присоединение к социалистическому лагерю в корне изменили расстановку сил во всем мире. Отчего и разговор с руководителем этой важной страны следовало вести иначе, чем с карманным правительством, к примеру, Польши или Чехословакии. С другой стороны, Сталину требовалось подчинить Мао Цзэдуна своему диктату, в то время как Мао намеревался отстоять свою личную и государственную независимость. Оба лидера вели тонкую политическую игру, не имея права на ошибку, поскольку судьба как минимум двух стран – СССР и Китая – зависела от их способности договориться. Наличие общего врага – США – служило мощным объединяющим фактором, а идеология стала фундаментом надежного союза, без которого геополитическое положение КНР и СССР могло оказаться крайне тяжелым. Помимо основного вопроса – подчинения китайского руководства и лично Мао Цзэдуна воле Сталина и советской партийной верхушки – в межгосударственных отношениях стран имелся целый ряд проблем, требующих срочного разрешения. Территориальные противоречия стояли в этом списке под номером один. Миллионы квадратных километров, что сопоставимо по площади с несколькими Франциями и Англиями, должны были обрести постоянного хозяина. В первую очередь речь шла о Монголии (Внешняя Монголия), до Синьхайской революции 1911 года являвшейся неотъемлемой частью Китайской империи. В 1921 году на указанной территории при содействии СССР было создано социалистическое и, по сути, независимое государство – Монгольская Народная Республика (МНР). В Пекине видели решение вопроса в объединении входящей в состав КНР Внутренней Монголии с Монголией Внешней, то есть МНР, для создания автономной административной единицы в составе Китайской Народной Республики. В отношении Синьцзяна, известного в СССР как Восточный Туркестан, также следовало прояснить целый ряд моментов. Проживали там преимущественно мусульмане, а местные партизанские командиры долгие годы опирались на помощь из СССР, а потому по характеру своему этот автономный регион был самым большим и наиболее проблемным в составе КНР. Территориальные вопросы имелись и в Маньчжурии. После окончания войны в 1945 году Москве удалось заключить с правительством Чан Кайши выгодные для СССР соглашения относительно возврата утерянных царским правительством прав на Порт-Артур и порт Дальний, а также на Китайско-Восточную железную дорогу. Все эти накопившиеся проблемы предстояло решить таким образом, чтобы не нарушить плавного стремления двух стран на сближение. Помимо этого Мао Цзэдун намеревался получить от СССР финансовую помощь, в которой КНР нуждалась срочно и в большом объеме – и, кроме как у Москвы, просить было не у кого. Однако после завершения Второй мировой войны Советский Союз находился в тяжелейшем экономическом положении – половина страны до сих пор лежала в руинах.

Карикатура под названием «Поддерживая Сталина», 1952 год

Четырнадцатого февраля 1950 года между СССР и КНР был подписан «Советско-китайский договор о дружбе, союзе и взаимной помощи». Ход переговоров впоследствии описали целый ряд политических и иного рода деятелей – от переводчика Мао Цзэдуна до министра иностранных дел СССР В. М. Молотова. Детали этих повествований разнятся, но сама суть их остается неизменной: переговорный процесс проходил крайне сложно и драматично, и товарищу Мао довольно сильно досталось от товарища Сталина. Шестнадцатого декабря 1949 года лидер КНР прибыл в Москву поездом на Ярославский вокзал.

Он волновался, а потому готовился к этому визиту основательно. В своем вагоне Мао Цзэдун собственноручно при содействии личного помощника накрыл стол со всяческими экзотическими блюдами китайской кухни, намереваясь таким образом поприветствовать тех, кто встретит его на вокзале. На перроне он увидел министра иностранных дел СССР Молотова с группой других товарищей, однако Молотов категорически отказался садиться за стол с председателем Мао. Более того, министр вел себя крайне сдержанно, даже настороженно, а в Кремль их повезли на разных автомобилях. Встреча со Сталиным также прошла в атмосфере крайнего напряжения, но главное случилось позднее. Лидеры стран беседовали менее часа – за это время они только обменялись приветствиями, – после чего Сталин предложил Мао Цзэдуну проследовать на правительственную дачу и отдохнуть с дороги. Ничего не подозревавший Мао принял это любезное приглашение и поехал на дачу – где провел в томительном ожидании долгих пять дней. Такой прием Сталин использовал, чтобы показать своему китайскому коллеге, кто хозяин в коммунистическом лагере. Однако на этом политическая экзекуция не закончилась.

Мао Цзэдун на праздновании 70-летия И. В. Сталина в Москве, 21 декабря, 1949 год

Двадцать первого декабря 1949 года, по прошествии злополучных пяти дней, за Мао Цзэдуном прислали машину и повезли на торжественное заседание в Большой театр, посвященное 70-летию товарища Сталина. Два Председателя сидели в президиуме бок о бок, чтобы весь мир видел единение и мощь двух коммунистических государств, где в совокупности проживала треть населения планеты, однако в тот момент Мао Цзэдун уже догадывался, что терпение его будут испытывать еще не раз, – и был абсолютно прав. После торжественного заседания ему предложили съездить в Ленинград и посмотреть ленинские места. Не имея иной альтернативы, Мао Цзэдун согласился и пустился в культурно-исторический экскурс по ленинским местам, Эрмитажу, крейсеру «Аврора», посмотрел балет – вот только эстетического наслаждения от столь далеких китайской культуре изысков он не получил. В Эрмитаже он задался вопросом, зачем европейские художники рисовали обнаженную женскую натуру в таком количестве, а в Кировском оперном театре его озадачил танец на кончиках пальцев – балет. Но больше всего Председатель Мао недоумевал: что же он вообще здесь делает, когда на родине – в самом большом государстве мира – каждый день происходят фундаментальные изменения, за которые он боролся всю жизнь. Но Мао Цзэдун смотрел непонятный ему балет и терпел. Наконец, ему доложили, что нужно срочно ехать в Москву, где его готов принять товарищ Сталин. Сев в поезд, Мао с нетерпением ждал встречи, однако по прибытии на вокзал он узнал, что товарищ Сталин вновь занят, а он сам должен проследовать на дачу. Именно на даче у Мао Цзэдуна сдали нервы – и в этот самый момент на переговоры с ним прибыл товарищ Сталин. Унизительные для китайского лидера испытания завершились в итоге подписанием «Советско-китайского договора о дружбе, союзе и взаимной помощи». Сторонам удалось разрешить все противоречия – и вплоть до самой смерти Сталина в 1953 году отношения КНР и СССР оставались дружественными, а союз невероятно прочным. Монолитный коммунистический фронт наводил ужас на страны Запада, не перестававшие искать способы и возможности вбить клин между союзниками.

Активные отношения с США у КНР начались уже летом 1950 года. Однако еще в 1949 году американцы не оставляли надежды прийти к пониманию с новой властью – вот только серьезнейшие идеологические разногласия не оставили никакой надежды на мирный исход дела. Первого столкновения долго ждать не пришлось. Начиная с 1945 года корейские коммунисты, контролировавшие северную часть Корейского полуострова, оказывали своим китайским собратьям немалую помощь – и наличие общей границы значительно упрощало дело. В рядах Народно-освободительной армии служили десятки тысяч корейских бойцов, а китайские коммунисты после ожесточенных боев с гоминьдановскими войсками отходили на корейскую территорию, чтобы укрыться там и набраться сил. При этом корейские коммунисты поставляли китайским товарищам продовольствие, оружие, боеприпасы и медикаменты. Таким образом, взаимоотношения двух партий складывались не просто союзнические – корейская коммунистическая партия фактически была подразделением КПК. Корейский полуостров СССР и США разделили летом 1945 года на две части: южную и северную. Граница между ними проходила по 38-й географической параллели. На севере, где стояли советские войска, к власти пришли коммунисты, на контролируемом американцами юге власть в свои руки взяли крайне правые и очень реакционные силы. К 1949 году и американские, и советские войска с территории полуострова вывели, а на разделенных параллелью частях страны установился диктат двух авторитарных лидеров. При этом лидер северокорейских коммунистов Ким Ир Сен выглядел умеренным и даже демократичным в сравнении со своим южнокорейским оппонентом – Ли Сын Маном. Последний считал всех несогласных с его политическим курсом коммунистами, которые в Южной Корее имели весьма незавидную судьбу, – их тысячами бросали в тюрьмы, расстреливали или просто убивали на месте. Народные восстания постоянно сотрясали южную часть полуострова, а диктаторский режим Ли Сын Мана, против которого и выступал народ, жестоко подавлял всякое сопротивление, уничтожая десятки тысяч мирных граждан в стране с населением 20 миллионов человек. При этом в акциях протеста принимали участие не только коммунисты, но и сторонники левых взглядов, которых в Южной Корее было большинство. Во время восстания на острове Чеджудо в апреле 1948 года главную роль сыграли военнослужащие южнокорейской армии, перешедшие на сторону повстанцев, – и было их два армейских батальона в полном составе. Бои на острове Чеджудо продолжались более года – с апреля 1948-го по май 1949-го. Силы безопасности Ли Сын Мана убили более 30 тысяч человек, в то время как количество восставших не превышало и 4 тысяч. Десятки тысяч людей были арестованы, а после начала войны с Северной Кореей многих из них расстреляли. Около 40 тысяч бежали в Японию, опасаясь за свою жизнь. И все это происходило на острове с населением 300 тысяч человек. Лидер северо-корейских коммунистов Ким Ир Сен весной 1950 года пришел к заключению, что ситуация в Южной Корее сложилась достаточно революционная, чтобы жестокий режим Ли Сын Мана пал в результате проведения не слишком масштабной военной кампании. На тот момент превосходство северокорейских вооруженных сил над южнокорейскими было значительным, несмотря на тот факт, что население юга вдвое превышало по численности население севера. В вооруженных силах коммунистов насчитывалось почти 200 тысяч солдат и офицеров, 300 танков, более 200 боевых самолетов и сотни артиллерийских орудий. Южнокорейская армия состояла из 90 тысяч человек, из них треть трудились в тылу. По большому счету армия эта выполняла не военную, а полицейскую функцию и имела на вооружении исключительно стрелковое оружие. В Южной Корее войска занимались в основном подавлением восстаний и выступлений, для чего не требовалось привлекать ни танки, ни авиацию, которая состояла из пары десятков транспортных и учебных машин. В Северной Корее дела обстояли иначе – третья часть вооруженных сил состояла из ветеранов китайской Народно-освободительной армии, имевших большой боевой опыт. Более того, в ее рядах трудились китайские и советские военные советники. Таким образом, Ким Ир Сен обладал намного большим военным потенциалом, чем его противник Ли Сын Ман. Руководство Северной Кореи пребывало в полной уверенности, что как только войска коммунистов начнут наступление, население юга немедленно поднимется на борьбу с реакционным режимом и по всей стране начнется восстание левых сил. Определившись с планами на будущее, Ким Ир Сен отправился за поддержкой сначала в Москву, а затем и в Пекин, поскольку без согласования со старшими товарищами развязать войну, хоть и победоносную, было невозможно. В марте 1950 года Ким Ир Сен посетил столицу СССР, где ему дали добро на реализацию освободительных планов. Незадолго до этого Советский Союз провел испытания ядерного оружия, восстановив паритет с США в гонке вооружений. Более того, в Москве полагали, что Вашингтон не станет вмешиваться в конфликт на далеком полуострове, не имевшем большого геополитического значения. В пользу этого говорило и нежелание Америки принимать участие в недавно завершившемся китайском противостоянии – куда более важном, чем локальный конфликт в Корее. Между тем Москва предупредила Ким Ир Сена, что СССР не будет напрямую вмешиваться в предстоящие события – никаких советских войск не пришлют, хотя определенную военную помощь окажут. Советский Союз также обязался командировать в Северную Корею группу генералов для оказания консультативной помощи при планировании и руководстве операцией. В апреле Ким Ир Сен прибыл в Пекин, где не только одобрили его планы, но и пошли дальше – пообещали оказать прямую военную помощь частями Народно-освободительной армии, которые заранее перебросили к границе между КНР и КНДР.

Двадцать пятого июня 1950 года войска КНДР вторглись на территорию Корейской республики. Как и предполагал товарищ Ким Ир Сен, разгром южнокорейской армии оказался полным и стремительным – уже на третий день боев коммунисты взяли Сеул, а через три недели захватили практически всю территорию Южной Кореи. Из 90-тысячной армии диктатора Ли Сын Мана к середине августа в строю оставалось немногим более 20 тысяч солдат и офицеров, которые окопались на самом краю республики – в Пусанском периметре. Однако победоносное шествие товарища Ким Ир Сена по Корейскому полуострову вскоре завершилось – в войну вмешались США, после чего в Пусанский периметр начали массово высаживаться крупные американские подразделения.

Ким Ир Сен с Микояном и Громыко в Москве на Ярославском вокзале, март, 1949 год

Все дело в том, что портовый город Пусан, расположенный на юго-восточной оконечности полуострова, находится всего в двухстах километрах от японского побережья, где стоял мощный Седьмой флот США. В считаные дни в Пусанский порт доставили более 60 тысяч американских солдат и офицеров, а также большое количество современного вооружения: танков, артиллерийских орудий, минометов. К корейскому берегу подошли корабли американского флота – для оказания огневой поддержки осажденным в Пусанском периметре войскам. На помощь им вылетели сотни самолетов. Таким образом, наступавшие войска КНДР, предвкушавшие легкую победу над противником, неожиданно натолкнулись на мощнейший американский бронированный кулак. Вступление США в корейскую войну оказалось для всех заинтересованных сторон большой неожиданностью. И в Москве, и в Пекине недооценили опасения Вашингтона относительно развития ситуации в Азии. Вероятно, совокупность политических тенденций в мире все же заставила руководство Соединенных Штатов изменить свою позицию касаемо геополитической важности Корейского полуострова и событий, там происходивших. Успешное испытание советского ядерного оружия, заключение Советско-китайского договора о дружбе, стремительное укрепление коммунистической власти в Китае и крепкая революционная риторика правительства в Пекине не могли остаться незамеченными Вашингтоном. Северо-корейские силы, являвшиеся в глазах США не более чем передовым отрядом китайских коммунистов, подошли слишком близко к главному бастиону американского военного присутствия в регионе – Японским островам, что побудило Вашингтон к решительному ответу на дерзкий выпад. К тому же американскими силами, дислоцированными в Японии, командовал известный «ястреб», генерал Дуглас Макартур, у которого сильно чесались руки начать войну с коммунистами. Через год президенту Трумэну пришлось снять его с должности, потому как генерал не переставал составлять планы нанесения ядерного удара по Китаю и советской Сибири, а также намеревался устроить крупномасштабное наступление на территории КНР. Тем не менее следует признать, что свое дело генерал Макартур знал хорошо. В кратчайшие сроки он разработал крупномасштабную операцию по разгрому северокорейских войск и переиграл группу советских генералов, отвечавших за стратегию армии КНДР. Сковав основные силы противника в районе Пусанского периметра на крайнем юге полуострова и измотав их в тяжелых оборонительных боях, генерал Макартур 15 сентября высадил крупный морской десант неподалеку от Сеула – глубоко в тылу северокорейских войск. Флот давал генералу большие преимущества и значительную свободу действий, поскольку он мог с легкостью нанести удар в любой части полуострова. Одновременно в районе Пусанского периметра американские войска перешли в контрнаступление. Спустя месяц после первоначальной высадки десанта генерал Макартур проделал с северокорейской армией то же самое, что она проделала с южнокорейским противником ранее, – полностью ее разгромил. К концу октября американские войска захватили территорию Кореи – и Южной, и Северной – и подошли к границе с КНР.

Партийное руководство в Пекине пребывало в ярости. Соединенные Штаты Америки вероломным образом вмешались во внутренний корейский конфликт. Одно дело было оказывать военную и материальную помощь, что делали обе стороны, и совсем другое – высадить на территории Кореи сотни тысяч солдат и офицеров с большим количеством бронетехники.

Морские пехотинцы США высаживаются на Корейский полуостров, 15 сентября, 1950 год

Использование Соединенными Штатами флота и авиации казалось особенно унизительным, поскольку ни того ни другого у Китая не было, не говоря уже о КНДР. Происходящее в Корее слишком напоминало недавнее империалистическое прошлое, когда любая иностранная канонерка могла безнаказанно разнести в щепки туземную деревню, в то время как местным жителям оставалось лишь палить по ней из устаревших ружей. И вновь более тысячи американских самых современных танков «Першинг» и «Паттон» выступили против сотни стареньких, но державшихся на ходу советских «тридцатьчетверок», в то время как морской десант США поддерживали более 500 самолетов. А вот против авианосцев и линкоров Седьмого флота ни КНР, ни Северная Корея вообще ничего не могли сделать. Для придания своему вторжению в Корею законности Вашингтон использовал механизм ООН, где членами Совета Безопасности являлись пять стран: США, СССР, Франция, Англия и Китай, гоминьдановский Китай. Место огромной страны в важнейшем международном учреждении занимал крошечный остров Тайвань с населением в четыре миллиона человек, из которых два миллиона – военные и чиновники Чан Кайши, бежавшие от коммунистов. По вполне понятным причинам, представитель Китайской республики в Совете Безопасности ООН по каждому вопросу голосовал исключительно против КНР, что никак не способствовало взаимопониманию между коммунистическим Китаем и Соединенными Штатами. Мало того что мощный Седьмой флот США защищал от справедливого возмездия укрывшихся на Тайване националистов, так еще и в ООН Вашингтон поддерживал дипломатический фарс, сохраняя место в Совете Безопасности за карликовым режимом Чан Кайши. Все эти обстоятельства привели к тому, что в Пекине восприняли американское вооруженное вмешательство в Корее на свой счет.

Пленные солдаты Корейской народной армии на борту американского военного корабля, 1951 год

Между тем обстановка на фронте складывалась для корейских коммунистов самым неблагоприятным образом, а так как времени на дипломатические маневры уже не осталось, в войну вступили китайские добровольцы. На границе с КНДР заблаговременно были сосредоточены крупные силы Народно-освободительной армии, но, когда они перешли корейскую границу и вступили в бой с американской армией, их стали называть «добровольцами». Такую изворотливость государствам приходилось проявлять, чтобы избежать официального объявления войны. США и целый ряд других западных стран проводили в Корее «миротворческую операцию», в ходе которой им удалось всего за пару месяцев уничтожить 200-тысячную северокорейскую армию. КНР на официальном уровне никакого участия в корейских событиях не принимала, а китайские «добровольцы» лишь помогали корейскому народу отразить вторжение империалистов. В действительности с октября 1950 года на территории Кореи шла полномасштабная война между США и КНР. Все остальные участники, которых после выдачи мандата ООН насчитывалось десятки, оказались разве что военно-политическими статистами. В боевых действиях участвовали английские, французские, голландские, бельгийские, турецкие, бразильские, эфиопские и другие войска. Однако на деле только англичане прислали относительно крупный контингент, ведь в регионе у них имелись военные базы. Все остальные войска ООН являлись потешными и состояли из нескольких сот, в крайнем случае из пары тысяч, солдат без тяжелого вооружения. Почти 90 процентов защитников южнокорейского режима составляли американцы. При этом задействованная в боях бронетехника, артиллерия и авиация практически в полном объеме поставлялась Соединенными Штатами. На стороне Северной Кореи воевали китайские добровольцы, СССР же прямого участия в боевых действиях поначалу не принимал – разве что прислал военных советников. Между тем американская сторона решила использовать опыт войны с Японией и просто разбомбить своих врагов – для чего у США имелись «летающие крепости». На этот выпад китайская сторона ответить не могла, а вот СССР мог. Считается, что корейская война стала последним вооруженным конфликтом, в котором массово применялись поршневые самолеты, однако очень важную роль в тех событиях сыграл и первый советский реактивный истребитель «МиГ-15» – лучший в мире на то время. За годы Второй мировой войны советские летчики накопили куда более значительный боевой опыт, чем американцы, что давало им дополнительное преимущество. При этом советской истребительной авиацией командовал трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб – лучший ас, которых в Корее летало немало.

Несмотря на превосходство американских войск в технике и вооружении, китайским добровольцам и бойцам Корейской народной армии удалось отбросить войска ООН обратно к 38-й параллели, где весной 1951 года произошла окончательная стабилизация линии фронта. В июле начались мирные переговоры, длившиеся параллельно с боевыми действиями целых два года. Таким образом, война на Корейском полуострове с весны 1951 года перешла в позиционную стадию, после чего ситуация на фронте не менялась до самого подписания мирного договора в июле 1953 года. Этому способствовала не только полная бесперспективность продолжения боевых действий, но и смена руководства как в США, так и в СССР. В 1952 году американцы избрали на пост президента страны генерала Дуайта Эйзенхауэра. В марте 1953 года умер Сталин, и новое советское руководство резко пересмотрело внешнеполитический курс. Между тем война на Корейском полуострове мало что изменила – как и раньше, некогда единое государство было поделено на юг и север, причем две республики продолжили свое существование в довоенных границах. Вот только людей погибло много, да вся инфраструктура полуострова лежала в руинах, поскольку воюющие армии сначала прошли его весь с севера на юг, а затем – в обратном направлении. В Корее не осталось ни единого населенного пункта, где бы земля не обагрилась кровью, – везде шли ожесточенные бои. Подводя итог, можно сказать, что корейская война была абсолютно бессмысленной и безрезультатной, а развязали ее коммунисты. Сегодня это общепризнанный факт, дискуссии же ведутся относительно роли Москвы и Пекина в принятии окончательного решения. В самих же военных событиях главенствующее место принадлежит Китаю – и не только потому, что с октября 1950 года война по большому счету велась между КНР и США, но еще и оттого, что в основном на карте стояли геополитические интересы нового китайского государства. В наши дни КНР является одним из крупнейших геополитических игроков в мире, что не вызывает ни у кого сомнений, – но так было не всегда. В 1950 году Пекин имел крайне небольшой вес на международной арене. Китаю еще предстояло о себе заявить и отстоять свои интересы, но тогда в мире мало что знали о КНР и в основном придерживались мнения, что новая республика является еще одним сателлитом СССР – аналогом государств в Восточной Европе. Впечатление такое создавалось оттого, что в те годы дружба между СССР и КНР стала показательно крепкой, но все же Китайская Народная Республика – в силу своего масштаба – с самого первого дня своего существования была самостоятельным игроком. Когда северокорейские коммунисты вторглись в южную часть полуострова, в Пекине рассматривали произошедшее как сугубо корейский вопрос. Пекин, конечно, помогал Пхеньяну, но ведь и Вашингтон оказывал помощь Сеулу. В момент, когда северо-корейские войска начали стремительно терять свое преимущество под натиском американцев, перед руководством КНР встал серьезный вопрос: защищать своих идеологических побратимов или сдать их? Отказ от вмешательства в корейскую войну мог больно ударить по авторитету КНР и дать ложный сигнал США, что Пекин боится открытого противостояния с Вашингтоном. В таком случае первая схватка за геополитическое влияние была бы Китаем проиграна. Решение вступить в войну с США имело для КНР далеко идущие последствия не только на международной арене, но и внутри страны, где власть коммунистов неизменно крепла под лозунгом всеобщей мобилизации для борьбы с империалистами-агрессорами. В памяти китайского народа

слишком свежи были воспоминания о собственных страданиях и унижениях, оттого и военное участие США, Англии, Франции и других стран в локальном конфликте на Корейском полуострове казалось им очередной попыткой порабощения Азии странами Запада. Лишенный всякой помощи извне, Китай провел под пятой империалистов сто лет и не хотел подобной судьбы своему ближайшему соседу. Вплоть до лета 1953 года противостояние с США в Корее являлось стержнем китайской пропаганды как внутри страны, так и за ее пределами. Эта стратегия не только помогла руководству КНР в деле объединения нации, а китайский коммунизм являлся в значительной степени националистическим, но и оказала большое влияние на создание нового образа страны в мировой политике, так как Китайская Народная Республика стала главным врагом Запада. Этому немало поспособствовала и американская пропаганда. Если в Москве после смерти Сталина внешнеполитический курс несколько смягчили, то в Пекине наблюдалась обратная тенденция, и риторика в отношении идеологических врагов становилась все более жесткой. Основания для этого имелись – китайские коммунисты нанесли американской армии в Корее серьезное поражение. Официально война закончилась в военном плане нейтральным исходом, однако фактически китайские добровольцы одержали верх. В конце 1950 года они заставили американскую армию отступить, а затем смогли удержать занятые на 38-й параллели позиции, несмотря на масштабные попытки войск США прорвать их оборону. То был первый случай в истории, когда западная армия, да к тому же самая большая в мире, не смогла победить в открытом бою противника из числа стран третьего мира. Не помогло в данном случае и превосходство американцев в технике и вооружении. В свое оправдание Вашингтон тогда заявлял о подавляющем численном превосходстве китайских добровольцев, однако заявление это не находит подтверждения, в особенности на первом этапе противостояния. Преимущество китайских коммунистов заключалось в наличии значительного боевого опыта, ведь многие ветераны Народно-освободительной армии провели на фронте по десять лет и более. В американских войсках служили в основном двадцатилетние новобранцы-призывники из глубинки, для которых война была настоящим испытанием. Корейская война стала важным поворотным пунктом в отношениях между КНР и США – и произошло это сразу после создания коммунистического государства в Китае. Локальные события на Корейском полуострове привели к непоправимым и крайне серьезным последствиям в вопросах международных отношений, поскольку неожиданно возник еще один мощный очаг напряжения между США и КНР. В какой-то момент напряжение между странами превзошло накал страстей между Соединенными Штатами и Советским Союзом. В Вашингтоне всерьез разрабатывали планы нанесения ядерного удара по Китаю, а в Пекине всерьез полагали, что китайский народ готов стоять до конца ради победы мировой революции. На протяжении последующих двадцати лет эта вражда между странами не прекращалась, однако в связи с изменением политической обстановки в мире и КНР, и США пересмотрели отношение друг к другу. О Корейском же полуострове после окончания войны сразу забыли, а между тем в Южной Корее к власти пришли более жестокие и реакционные силы, чем в Корее Северной – коммунистической. Более того, экономика юга находилась в плачевном состоянии, в то время как на севере развитие продолжалось, – и только в 1960-х годах Сеул начал догонять Пхеньян, а перегнать его смог только к началу 1980-х.

Хотя корейская война и оказалась довольно масштабной, а потому стоила стране огромных средств, в Китае быстрыми темпами происходил рост народного благосостояния. В первые годы коммунистической власти экономика страны росла в среднем на 9 процентов в год. В соседней полностью демократической Индии темпы роста не превышали и 2 процентов в год, а средний показатель по развивающимся странам колебался в радиусе от 2 до 3 процентов. В Китае улучшения происходили и в социальной сфере: открывались новые школы, в которых количество детей в первые годы правления коммунистов утроилось; стала доступной медицина, при режиме Чан Кайши остававшаяся привилегией богатых. Более того, в медицинской сфере произошел колоссальный прорыв, причем в рекордные сроки. Помощь в развитии здравоохранения Пекину оказывали русские коммунисты, присланные в КНР для обучения и подготовки кадров. В Яньане в 1930-х годах главврачом служил прибывший из СССР советский разведчик Орлов, который не только проводил сложные хирургические операции, но и готовил местных врачей практически всех специальностей. На учебу в СССР отправились десятки тысяч китайских студентов, вернувшихся домой высококвалифицированными специалистами. На новый уровень вышло и развитие образования в КНР. Раньше страна с населением в полмиллиарда человек выпускала из своих высших учебных заведений чуть больше 150 тысяч специалистов в год. При этом половина китайских университетов были христианскими, остальные – конфуцианскими, то есть по сути своей оставались средневековыми, готовившими чиновников, но не инженеров и врачей, – а именно их стране не хватало. Такие специалисты в основном учились за границей, однако впоследствии не все возвращались в Китай, да и средства на такое обучение имелись лишь у избранных. В ноябре 1952 года в КНР создали Министерство высшего образования, которое представляло собой точную копию аналогичного министерства в СССР. Вскоре из 200 высших учебных заведений, работавших в стране на тот момент, только 13 имели гуманитарную направленность, остальные были либо политехническими, либо узкоспециализированными институтами. В стране был введен единый образовательный стандарт, огромными тиражами печатались утвержденные новым министерством учебники, половина из которых являлись точным переводом советских книг. С целью повышения общей грамотности населения коммунисты даже упростили сложный китайский алфавит, а также принялись создавать новые библиотеки на базе каждого образовательного учреждения, где ранее имелись лишь обширные, но значительно устаревшие собрания трудов по философии, теологии и рудиментарной политологии. Одним только этим они открыли путь к знаниям для миллионов простых китайцев, поскольку классическое китайское письмо представляло собой отдельный вид искусства, освоить который мог далеко не каждый. Коммунисты также вынашивали амбициозные планы по развитию системы общего начального образования в стране, для чего требовалось открывать школы в каждой деревне. Однако это начинание оказалось не под силу все еще не окрепшей республике.

Начальный период правления коммунистов в Китае стал временем больших надежд и высоких устремлений и ознаменовался экономическим, эмоциональным и политическим подъемом в масштабах огромной страны. В едином порыве КНР старалась догнать и перегнать в своем развитии остальной мир – и делать это нужно было как можно быстрее. Несмотря на корейскую войну и борьбу с контрреволюцией, общая атмосфера в стране в 1950-х годах оставалась более демократичной, чем в СССР. В КНР начали проводить коллективизацию, но проходила она гораздо мягче и эффективнее, чем на заре советской власти в России. Первый этап коснулся только помещиков, чью землю разделили среди всех без исключения крестьян, так что зажиточные селяне получили еще больше земли, поскольку участвовали в разделе наравне с остальными. Этот опыт оказался крайне успешным как в экономическом, так и в социальном плане – сотни миллионов людей выбрались из средневековой нищеты. Даже второй этап коллективизации, происходивший в конце 1950-х годов и оказавшийся более советским по своей сути, прошел без репрессий и особых перегибов. И все же катастрофа настигнет китайскую деревню, но случится это гораздо позднее. А в 1950 году ничто не предвещало беды и жизнь крестьян в КНР только улучшалась. Критически ко всему настроенные интеллектуалы также остались довольны приходом к власти коммунистов. Более странным является тот факт, что на том этапе и сам Мао Цзэдун не питал к интеллектуалам вражды – он считал, что не более 3 процентов из их числа находятся на реакционных позициях, в то время как остальные в большей или меньшей степени приняли новую власть. Никто, конечно, проценты лояльности в Китае не подсчитывал, и 3 процента Председатель назвал риторики ради, но факт такой остается фактом. Те представители интеллектуальной элиты страны, что не бежали на Тайвань вместе с Чан Кайши, относились к новой власти либо сносно, либо даже с воодушевлением. Непримиримых противников коммунизма в Китае просто не осталось – подавляющее большинство населения принимали участие в создании нового государства.

Единое государство стало общенациональной идеей, которую приняли и поняли все элементы китайского общества того периода времени – главное, они были с этой идеей солидарны. Тот факт, что реализовать давнюю мечту народа удалось лишь коммунистам, только упрочил позиции новой власти. Китайским же интеллектуалам было не занимать конформизма – им приходилось жить при режиме Чан Кайши и при оккупационном японском режиме, которые никогда не отличались терпимостью и стремлением к демократии. Таким образом, миллионы интеллектуалов без большого труда сменили риторику времен Чан Кайши на маоизм и марксизм-ленинизм, благодаря чему практически все они сохранили свои рабочие места и в системе высшего образования, и в средствах массовой информации, и в сфере искусства, а многие даже улучшили свое финансовое положение. Стабильность и спокойствие внутри страны позволяли КНР строить долгосрочные и амбициозные планы в экономической и политической сферах, и уже к концу 1953 года в стране начался бурный рост. На международной арене позиции КНР также значительно упрочились, чему способствовало беспроигрышное завершение корейской войны и смерть Сталина. Вырос и авторитет Мао Цзэдуна, который занял главенствующее положение в мировом рабочем движении, поскольку не было в то время среди государственных лидеров левого толка иного политического тяжеловеса, достижения которого могли бы сравниться с заслугами Председателя КНР. Страна готовилась совершить в своем развитии Великий прыжок – и у нее это получилось.

Глава 19

Тибет. Тайвань. Синьцзян

Коммунистическое правительство в Пекине решило большинство насущных проблем в первые же месяцы после создания Китайской Народной Республики, после чего приступило к сбору исконно китайских земель, утерянных в смутные годы после Синьхайской революции. Речь идет о Тибете, Синьцзяне, Тайване, Монголии и Гонконге. И если вопросы по Монголии и Синьцзяну решали с дружественным СССР, то Тайвань и Гонконг пришлось обсуждать с ненавистными империалистами – США и Великобританией. В ситуацию с Тибетом третьи стороны не вмешивались – во многом оттого, что «Крыша мира» была настолько удалена от любой цивилизации, что даже добраться туда было делом крайне сложным. При этом Тибет, Синьцзян и Монголия представляли собой огромные территории на западе Китая, каждая из которых имела площадь более 1 миллиона квадратных километров, в то время как Тайвань и Гонконг были небольшими островами у китайского побережья.

Наиболее остро для пекинского правительства в первые дни после создания КНР стоял вопрос Тайваня, куда в конце 1949 года бежала вся гоминьдановская клика – почти 2 миллиона человек, – прихватив оружие, золотой запас страны и все ценности, что только можно было с собой унести. Обосновавшись на острове, генералиссимус Чан Кайши немедленно объявил, что на Тайване он временно – пока не освободит материковый Китай от «красных бандитов». Он продолжал это повторять до самой своей смерти в 1975 году. Однако никакой серьезной военной угрозы карликовый режим националистов не представлял, а вот на международной арене значительно портил жизнь коммунистическому руководству КНР. Западные страны, и в первую очередь США, признали Тайвань правопреемником Китайской республики, сохранив за режимом Чан Кайши представительство во всех международных организациях. После чего Тайвань стал американским военным плацдармом, развернутым в непосредственной близости от китайского побережья, а потому представлявшим немалую угрозу национальной безопасности страны, – особенно если принять во внимание многолетнее китайско-американское противостояние, в любой момент грозившее перерасти в очередную войну. Что любопытно, в первые месяцы существования нового спешно созданного на Тайване государства Соединенные Штаты относились к его руководству с недоверием – даже более, в конце 1949 – начале 1950 года в Вашингтоне испытывали отвращение к Чан Кайши и его клике. Американское правительство было не прочь договориться с новым коммунистическим правительством в Пекине, поскольку понимало, что коммунисты пришли надолго и управлять Китаем у них получается лучше, чем у Гоминьдана. Однако планы эти расстроила корейская война, полностью перекроившая ход дальнейших событий на международной арене. Режим Чан Кайши оказался незаменимым союзником Вашингтона в противостоянии с КНР. Седьмой флот – самый мощный в американских ВМС – немедленно взял под защиту Тайвань, на территории которого разместили также части американской армии. Чан Кайши вновь стал получать военную и финансовую помощь в особо крупных размерах. Противопоставить этому Китай ничего не мог: Тайваньский пролив, отделяющий материковую часть страны от острова, переплыть было не на чем, так как военного флота КНР не имела. Обширная акватория позволяла Седьмому флоту США предотвратить любые попытки коммунистов высадить десант на Тайване. Среди историков бытует мнение, что если бы Тайваньский пролив по ширине не превышал Ла-Манш, то события тех лет развивались бы иначе. Между тем на острове Тайвань ситуация сложилась парадоксальная. Многие считают, что режим Чан Кайши являлся более прогрессивным, чем китайские коммунисты, и в доказательство приводят тот факт, что в экономическом плане Тайвань добился намного большего, чем КНР, и гораздо раньше. Утверждения такие сделаны в отрыве от исторического контекста. В 1895 году Тайвань, более известный в то время как Формоза, стал японской колонией, доставшейся Токио после победы в Первой японо-китайской войне. Небольшой остров с населением всего 3 миллиона человек стал колонией образцово-показательной, где в соответствии с паназиатской идеологией японцы попытались создать некое подобие Великой восточноазиатской сферы сопроцветания. Сама идеология не нашла достаточно широкого круга почитателей, чтобы быть претворенной в жизнь, – но только не на Тайване. В качестве чистого эксперимента в рамках пан-азиатизма остров не раз подвергался воздействию извне и получал большие промышленные инвестиции. На протяжении 50 лет – с 1895 по 1945 год – Тайвань оставался на особом, привилегированном, положении в Восточной Азии. Войны не затронули его, а уровень промышленного развития стал столь же высоким, как в Японии. Помимо этого Тайвань превратили в крупнейшую продовольственную житницу Страны восходящего солнца – ввиду крайне благоприятного для ведения сельского хозяйства климата. После окончания Второй мировой войны Тайвань оказался в экономическом плане самым развитым и благополучным регионом во всей Восточной Азии, поскольку обладавшая таким же индустриальным потенциалом Япония лежала в руинах. Однако в 1945 году благодатный во всех отношениях остров Тайвань начал привлекать гоминьдановских чиновников и военных, которые по прибытии туда немедленно принялись грабить всех и вся. Первыми пострадали местные жители-японцы – к моменту окончания войны таких на Тайване проживало более 300 тысяч человек. Их всех депортировали на родину, предварительно конфисковав имущество. Следующими на очереди оказались зажиточные китайцы-островитяне, которых обвинили в сотрудничестве с японскими оккупантами, что во многом было правдой, но в данном случае обвинение стало лишь предлогом для очередного грабежа. В 1947 году произошел инцидент между двумя гоминьдановскими чиновниками и женщиной, продававшей сигареты. Женщину избили, а вступившегося за нее прохожего застрелили. После этого на Тайване начались беспорядки, очень быстро переросшие в настоящее народное восстание. Чан Кайши послал на остров войска, действовавшие крайне жестоко и фактически утопившие восстание в крови. Погибли десятки тысяч мирных жителей острова. Дошло до того, что гоминьдановские солдаты хватали на улице любого, на ком была надета студенческая форма, так как именно студенты оказались самыми активными участниками протестов. Чан Кайши немедленно объявил всех повстанцев на Тайване коммунистами, дав таким образом своим сатрапам индульгенцию на неконтролируемое насилие. Этот период в истории Тайваня впоследствии стали называть «белым террором», а продлился он без малого 40 лет – с 1947 по 1987 год. Такую вот форму приобрела демократия на Тайване при Чан Кайши. Что же касается успехов в развитии экономики, то заслуги генералиссимуса в этом нет. После поражения Японии во Второй мировой войне он получил в наследство не просто самый развитый регион в Китае, но и во всей Азии. К тому же, бежав из Китая, Чан Кайши украл весь золотой запас государства, а затем еще долгие годы получал значительную финансовую помощь от США, желавших, чтобы режим оставался на плаву, и всячески досаждал китайским коммунистам. Серьезные демократические и экономические преобразования начались на Тайване только после смерти Чан Кайши в 1975 году, и связаны они были с материковым Китаем. При этом военное положение, введенное в стране в 1947 году, отменили только в 1987 году. Такая вот на Тайване царила демократия.

Решение Тибетского вопроса также оказалось непростым, но оно стало для КНР куда более успешным, чем ситуация на Тайване. Китай потерял Тибет сразу же после начала Синьхайской революции – в 1911 году. Пришедший тогда к власти диктатор Юань Шикай пытался что-то предпринять, но вскоре сам утратил власть над большей частью восточного Китая. Тибет, как и две другие западные окраины страны – Монголию и Синьцзян, – было практически невозможно контролировать в те смутные времена.

Листовка, которая распространялась на Тайване сразу же после инцидента с избиением гоминьдановскими солдатами продавщицы сигарет, 1947 год

Речь шла об огромных и малозаселенных территориях, расположенных крайне далеко от центра власти, где проживали в основном национальные меньшинства. Уже в конце XIX века слабеющая династия Цин в значительной мере утратила на окраинах империи свое влияние. Синьхайская революция довершила начатое – в 1913 году Тибет объявил о своей независимости, хотя на это мало кто вообще обратил внимание в те дни. Единственной страной, признавшей независимость Тибета, стала Монголия, которая также объявила о своем отделении от Китая. Два новых государства признали друг друга, на чем их международная активность и завершилась. Монголия имела более трудную судьбу, поскольку являлась самой большой западной окраиной и делилась на две части – Внешнюю Монголию и Внутреннюю Монголию. Внешняя Монголия находилась совсем на отшибе и во время Гражданской войны в России оказалась вовлеченной в это противостояние. Туда отступили остатки белогвардейских войск, за которыми вскоре погнались красные, что в значительной степени решило дальнейшую судьбу этой страны. Ничего странного в таком развороте событий нет, если принимать во внимание географические и демографические реалии Монголии того времени. На площади в полтора миллиона километров (три Франции) проживало чуть больше полумиллиона кочевников. Потому несколько тысяч белогвардейцев смогли без труда взять столицу Ургу, а прибывшая за ними из Советской России одна дивизия Красной армии выбила белых и установила советскую власть. От Иркутска до Урги было намного ближе, чем от Урги до Пекина. В Тибете ситуация складывалась иная – туда вообще никто не мог добраться, особенно в начале прошлого века. Первую современную дорогу в Тибете построили солдаты Народно-освободительной армии уже после создания КНР. До 1950 года иностранцам было запрещено появляться на этой территории. На огромной по площади «Крыше мира» (почти две с половиной Франции) проживало около миллиона человек – все без исключения фанатичные буддисты. Тибет являлся теократией в самом крайнем понимании этого слова. Треть мужского населения составляли монахи, всем заправляло духовенство, а верховным правителем являлся далай-лама. Общество было настолько средневековым и феодальным по своему устройству, что до самого прихода коммунистов в 1950 году здесь существовала особая форма крепостного права, когда людей обязывали безвозмездно работать на хозяина определенное количество времени в неделю. В Тибете имелось несколько тысяч буддистских монастырей, которые и составляли основу тибетского государства – владели землей, людьми и другими материальными ценностями. Это был особый мир, управлять которым извне представлялось крайне сложным. Этнических китайцев здесь в начале века проживало крайне мало, да и в целом население оставалось малочисленным. Синьхайская революция, гражданская война и война с Японией миновали Тибет – новости из Китая прибывали с большим запозданием и мало кого вообще интересовали. В 1940 году к власти пришел далай-лама XIV. Ему тогда исполнилось пять лет, и путь к власти оказался непрост. Нового далай-ламу нашли в небольшой деревушке под названием Танцер еще в 1937 году, но доставить в Лхасу – столицу Тибета – смогли только к концу 1939 года, поскольку правитель провинции Цинхай генерал Ма Буфан потребовал за ребенка большой выкуп. Найти нового духовного лидера Тибета было всегда делом крайне непростым и долгим. Особой группе лам требовалось отыскать реинкарнацию усопшего далай-ламы, что само по себе было процессом крайне субъективным и сложным, основанным на множестве потусторонних ассоциаций и предположений. Искали реинкарнацию на всей огромной территории Тибета – на площади больше миллиона квадратных километров, среди тысяч других детей и по крайне размытым, с точки зрения простого обывателя, приметам. С таким заданием могли справиться только очень хорошо знающие буддизм люди, каковыми и являлись специально отобранные для столь сложной миссии ламы. Изначально создали три ламских группы, но у одного из главных лиц этого действа появилось видение, указывающее на то, что искать надо в Амдо – одной из трех частей Тибета, расположенной на востоке. Затем вспомнили, что еще в 1909 году предыдущий далай-лама, реинкарнацию которого и требовалось найти, побывал в небольшой деревушке под названием Танцер, расположенной в Амдо, и сказал, что хотел бы сюда еще раз вернуться, поскольку место оказалось невероятно красивым. Ламы решили поискать реинкарнацию усопшего именно там. Дело это оказалось совсем не сложным, поскольку деревня была крошечной – только двадцать дворов. Если вычесть из них китайские семьи, а также оставить только те дома, где после смерти предыдущего далай-ламы родился мальчик, то поиск сводился к узкому кругу детских лиц. В дом будущего далай-ламы XIV комиссия по его поиску пришла первый раз, не раскрывая своего назначения, – они притворились паломниками. Причем глава комиссии вообще прикинулся слугой и остался на кухне, чтобы не привлекать к себе внимания. Именно на кухне к нему подошел двухлетний ребенок – будущий далай-лама XIV. Он попросил буддистские четки – поиграть. Четки эти принадлежали далай-ламе XIII, а говорил ребенок с лхасским акцентом, причем на диалекте, который его мать не знала. Комиссия покинула крестьянский дом, так и не поставив семью в известность о подлинной цели своего визита, но вскоре вернулась, чтобы все рассказать. Они попросили у родителей разрешения показать мальчику некоторые вещи и стали выкладывать их по две: ту, что принадлежала далай-ламе XIII, и постороннюю. Мальчик отобрал только те вещи, что ранее принадлежали далай-ламе. После этого ни у кого не осталось сомнений, что перед ними был далай-лама XIV. Именно на этом этапе в таинство грубо вмешался генерал Ма Буфан – правитель провинции Цинхай, на самой границе с которой и располагалась деревня Танцер. Он во всем подчинялся Чан Кайши, был мусульманином по вероисповеданию, а также одним из самых грозных и одиозных милитаристов на китайском крайнем западе. Его брат фактически владел соседней провинцией, и в совокупности они являли собой серьезную военно-политическую силу на пестрой карте Китая того времени. Генерал немедленно сообразил, какой политический актив случайно оказался в его руках – далай-лама XIV, новый духовный лидер, которому тибетцы беспрекословно подчинялись. У Ма Буфана зародились далеко идущие планы – на плечах нового далай-ламы войти в Тибет и захватить там власть. Он хотел, чтобы вместе с ребенком в Лхасу отправились и его люди, но ламы категорически отказались от такого предложения. Тогда генерал решил получить хотя бы финансовую выгоду, потребовав 100 тысяч серебряных долларов, – впоследствии сумма утроилась и выросла до 330 тысяч. С большим трудом после двухлетних мытарств далай-лама XIV добрался до Тибета.

Далай-лама XIV в детстве, 1940 год

С первого дня пребывания у власти китайские коммунисты заявили о том, что все бывшие территории Китая больше не являются «бывшими» и должны вернуться в лоно родины. Китайские коммунисты оказались даже большими националистами, чем Гоминьдан, – во всяком случае, на этом поприще они достигли лучших результатов, ведь им удалось, за малым исключением, собрать все бывшие китайские земли. В начале октября 1950 года сорокатысячная группировка Народно-освободительной армии вторглась на территорию Тибета, при этом серьезных боевых действий не происходило. Им противостояла пятитысячная тибетская армия, совершенно не имевшая желания воевать. Большинство солдат-буддистов просто сдались или разошлись по домам. Далай-лама – к этому времени ему уже исполнилось 15 лет – вместе со двором бежал из Лхасы, но не очень далеко. Остановился он в небольшой горной деревушке, где стал ждать дальнейшего развития политических событий, – и спустя несколько месяцев кризис миновал. Народно-освободительная армия через две недели после начала вторжения в Тибет остановила дальнейшее продвижение, так как между сторонами начались переговоры, успешно завершившиеся подписанием «Соглашения по мирному освобождению Тибета». Документ состоял из 17 пунктов, суть которых сводилась к следующему: Тибет возвращался в состав Китая, но на правах широкой автономии. По большому счету в самом Тибете ничего не менялось, но вопросы внешней политики и обороны переходили в ведение Пекина – не очень существенная потеря для далай-ламы, поскольку и прежде жизнь региона сводилась в основном к установлению взаимоотношений с Китаем. Далай-лама XIV вернулся в Лхасу вместе со своим двором, где продолжил свое правление вплоть до 1959 года.

Семья далай-ламы XIV, 1947 год

Он ездил в Пекин на встречу с Мао Цзэдуном и все эти годы проводил довольно лояльную по отношению к КНР и КПК политику. Тибет жил привычной и устоявшейся на протяжении столетий жизнью, и даже тибетское крепостное право в значительной степени осталось неизменным. Никаких коммунистических, экономических и социальных изменений здесь не происходило, лишь только китайская армия строила дороги и немного помогала по устаревшему хозяйству – то электростанцию починит, то местный телеграф отремонтирует. Лишь в 1959 году, когда в Тибете вспыхнуло антикитайское восстание, регион был подвергнут серьезным преобразованиям. В 1960-х годах началась мощная антирелигиозная кампания, в результате которой разрушили или перестроили более 6 тысяч буддийских монастырей. Монахи перестали составлять основу тибетского общества, в отношении религиозных деятелей начались массовые репрессии. Десятки тысяч местных жителей погибли, многие бежали в Индию. В 1959 году во время восстания бежал в Индию и далай-лама XIV, где впоследствии он возглавил тибетское правительство в изгнании.

Самым большим регионом империи Цин, контроль над которым был утерян после Синьхайской революции, стал Синьцзян – шестая часть китайской территории, где проживало всего 5 миллионов человек. Подавляющее большинство населения этой отдаленной провинции составляли мусульмане-уйгуры, а не китайцы, а также десятки различных народов и народностей исламской веры, хотя некоторое количество буддистов все же имелось. Здесь соседствовали друг с другом казахи, дунгане, киргизы, монголы, ойраты и многие другие. Так же как и в Монголии, в 1920-х и особенно в 1930-х годах большое влияние в Синьцзяне обрел Советский Союз. Этому способствовал ряд географических, демографических, политических и экономических причин. Советские республики Казахстан и Киргизия были очень схожими по своему этническому составу с отдаленной китайской провинцией, а расстояние от крупнейшего в Синьцзяне города Урумчи до крупнейшей столицы в советской Средней Азии Алма-Аты было куда меньшим, чем до Пекина или Шанхая. В политическом же плане в конце 1920-х годов на китайской окраине образовался вакуум, заполнить который удалось лишь в 1933 году при значительной военной помощи СССР. Номинально Синьцзяном руководил китайский губернатор, однако он с трудом справлялся с обязанностями в столь сложном в этническом отношении регионе, а ждать помощи из центра было бесполезно – ввиду крайней географической удаленности провинции. В 1928 году застрелили одного губернатора, весной 1933 года свергли другого. Тогда-то на политической сцене и возник полковник Шэн Шицай, вошедший в историю под прозвищем Король Синьцзяна. Ему удалось продержаться у власти более десяти лет. Ради укрепления своих позиций он обратился за помощью к СССР. Его просьбу удовлетворили и прислали из Казахстана два полка войск ГПУ, переодетых в белогвардейскую форму. В тех краях белогвардейцев имелось немало еще со времен Гражданской войны в России, и они играли значительную роль в делах региона. К тому времени советской разведке удалось со многими из них договориться – и в боевых действиях по установлению режима полковника Шэн Шицая в Синьцзяне красные и белые русские участвовали бок о бок. Советское влияние не ограничивалось вопросами политики и географией, так как основным являлся экономический фактор. СССР стал главным, если не единственным, торговым партнером крайне отсталого Синьцзяна. Все необходимое – от патронов до спичек и соли – завозилось из СССР, поскольку чисто географически больше было неоткуда. А продать свою почти исключительно сельскохозяйственную продукцию местные уйгуры также могли только в СССР. Экономическая зависимость от Советского Казахстана стала огромной, а город Алма-Ата приобрел для местного населения значение столичного центра.

Полковник Шэн Шицай в молодости придерживался левых взглядов и без особых колебаний решился пойти на союз с СССР. Уже совсем скоро он присвоил себе звание генерал-полковника, а Синьцзян превратил в настоящую советскую республику. В Советском Союзе Синьцзян называли Восточный Туркестан, где, кроме прочего, проживало некоторое количество русских, и не только беглых белогвардейцев. В середине 1930-х годов в этих местах начался настоящий русский, точнее советский, бум.

Мао Цзэдун встречает далай-ламу XIV в Пекине, 1954

В Синьцзяне имелось большое количество полезных ископаемых, которые еще год только предстояло найти, – и советские геологи проделали огромную работу, совершив при этом множество крайне важных открытий, таких как урановые месторождения, впоследствии ставшие основой ядерной программы КНР. В Урумчи, местной столице, одно советское предприятие открывалось за другим: торговое представительство, геолого-разведочное управление, дирекция горнорудных работ. В окрестностях города даже построили авиасборочный завод и прислали для его охраны батальон НКВД. У генерала Шэн Шицая зрели далеко идущие планы в отношении СССР, но начавшаяся 22 июня 1941 года Великая Отечественная война внесла в них серьезные коррективы. В 1941 году правителю Синьцзяна еще удалось набраться терпения, чтобы не совершать опрометчивых шагов, – тогда полмира в напряженном ожидании следило за развитием событий на советско-германском фронте, чтобы занять «правильную» позицию. Король Синьцзяна ошибся в своих выводах и поплатился властью над одной шестой китайской территории. Генерал Шэн Шицай выждал до августа 1942 года, после чего сделал свой опрометчивый и, как вскоре выяснилось, ошибочный шаг. Из Урумчи геополитическая ситуация выглядела следующим образом. В декабре 1941 года в войну вступили США. В июне 1942 года американский флот разгромил японский флот в битве у атолла Мидуэй и перехватил стратегическую инициативу на Тихом океане, после чего правительство Чан Кайши не просто воспряло духом, но готовилось взять власть в Китае в свои руки после уже очевидного разгрома Японии.

Далай-лама XIV въезжает на территорию Индии через высокогорный перевал, 1956 год

Летом 1942 года положение дел на советско-германском фронте казалось не менее катастрофическим, чем летом 1941 года, – фашисты рвались к Сталинграду и не видели на своем пути преград. Именно тогда, летом 1942 года, генерал Шэн Шицай и сделал свой политический ход. Он променял покровительство Советского Союза на сговор с режимом Гоминьдана. В Синьцзян стали прибывать гоминьдановские чиновники, а представителям СССР указали на «дверь» из Китая. Начались преследования коммунистов, арестовали и убили даже родного брата Мао Цзэдуна. Вскоре в Синьцзян вошли гоминьдановские войска, что окончательно решило судьбу региона, так как на тот момент советское руководство мало что могло предпринять – положение дел на советско-германском фронте оставалось чрезвычайно тяжелым. Правительство Чан Кайши и стоявшие за ним Соединенные Штаты официально являлись союзниками СССР по антигитлеровской коалиции, и расчетливый генерал Шэн Шицай, казалось, сделал верный ход, поменяв покровителей на, как ему на тот момент казалось, более могущественных. Однако всего через несколько месяцев военная обстановка на Восточном фронте коренным образом изменилась: немецкие войска потерпели сокрушительное поражение под Сталинградом, после чего стратегическая инициатива на европейском театре военных действий перешла к Красной армии. Несколько позднее Шэн Шицай вновь захотел «переобуться» – в политическом плане, – поскольку у Гоминьдана с началом крупномасштабного наступления японцев в 1944 году дела пошли из рук вон плохо. Он отправил письмо Сталину с просьбой принять Синьцзян в состав СССР. Сталин приказал передать это письмо Чан Кайши. Это было мудрое решение, поскольку с того момента судьба Шэн Шицая была предрешена. Учитывая царившие в то военное время порядки, генералу удалось легко отделаться – Чан Кайши назначил его на пост министра сельского хозяйства в центральном правительстве в Чунцине, чтоб держать подальше от синьцзянских дел. Министерство, куда отправили Шэн Шицая, существовало только на бумаге, но такое решение вопроса давало генералу возможность сохранить лицо и без особых проблем перебраться в Чунцин, прихватив с собой награбленное за годы правления в Синьцзяне. Его имущественный караван состоял из 50 грузовиков, два из которых были забиты золотом и серебром.

Когда Шэн Шицай отошел от дел, в регионе начались волнения. Экономическое положение в Синьцзяне ухудшалось уже много лет. Налоги выросли многократно, а цены стали заоблачными. Прекращение торговых отношений с СССР привело к настоящей экономической катастрофе, поскольку практически все промышленные товары завозились из Советского Казахстана в обмен на местную сельскохозяйственную продукцию. Шэн Шицай, единолично правивший Синьцзяном много лет, оборвал все нити, за которые он дергал для поддержания порядка в регионе. Уход «Короля Синьцзяна» с местной политической сцены вкупе с резко ухудшившимся экономическим положением стал катализатором уйгурско-казахского социалистического восстания. В трех округах, расположенных на крайнем северо-западе провинции и граничивших с Советским Казахстаном, вспыхнуло вооруженное восстание. Главной движущей силой этого по сути революционного движения стали уйгуры и казахи, но участие в нем принимали представители всех синьцзянских народностей вплоть до местных русских. И только китайцев в восточнотуркестанскую революционную армию не брали. В ноябре 1944 года восставшие провозгласили создание Восточно-Туркестанской республики. Новое государство было полностью просоветским образованием, географически расположенным на китайской территории, вдававшейся клином между Советским Союзом и Советской Монголией. Гоминьдановское правительство ничего не могло поделать с таким разворотом событий, Чан Кайши лишь попытался купировать дальнейшее расширение Восточно-Туркестанской республики посредством военного кнута и политического пряника. В регион выслали дополнительные силы и одновременно с этим начали переговорный процесс с повстанцами о создании коалиционного правительства в Синьцзяне. Вести переговоры от лица центрального правительства Чан Кайши поручил своему доверенному лицу – генералу Чжан Чжичжуну, дав разрешение идти на любые уступки, только бы обезопасить Синьцзян от дальнейших социалистических поползновений. Шел 1945 год, и война с коммунистами начинала набирать обороты. У Гоминьдана на счету был каждый солдат, и контролировать огромную национальную окраину далеко на северо-западе страны представлялось Чан Кайши предприятием абсолютно немыслимым. Подобная гибкость Гоминьдана во взаимоотношениях с противником сослужила местному населению хорошую службу: пламя гражданской войны между националистами и коммунистами обошло Синьцзян стороной. И в 1949 году, когда националисты сдавали одну свою позицию за другой, командующий правительственными войсками в Синьцзяне перешел с вверенной ему армией на сторону коммунистов. Мао Цзэдун объявил Восточно-Туркестанскую республику частью китайской революции, и она вошла в состав КНР. Коммунистическая партия Китая адресовала национальный вопрос в Синьцзяне несколько позднее, в 1955 году. Первого октября 1955 года провинцию Синьцзян переименовали в Синьцзян-Уйгурский автономный район. В наши дни это самая большая административная единица КНР.

Глава 20

Большой скачок

Самый лютый голод в истории человечества случился в Китае в период с 1958 по 1960 год. Точное количество жертв этой трагедии до сих пор остается предметом дискуссий среди историков и политических деятелей, однако чаще всего указывается цифра в 20–30 миллионов человек, хотя есть и заявления о 55 миллионах жертв. Сделать какие-либо точные подсчеты действительно крайне сложно. Тогда сотни изможденных трупов уже не лежали по обочинам дорог, как это было в Китае во время великого голода 1870 года. Большинство людей умирали от болезней, поражавших ослабленный и истощенный многомесячным голодом организм. Смертность в период с 1958 по 1960 год выросла в пять раз – именно так историки и подсчитали приблизительное количество жертв трагедии. Однако главным предметом споров и обсуждений остается вопрос: кто виноват и каковы причины, приведшие к столь катастрофическим последствиям. Основные дебаты происходят между учеными из КНР и западными специалистами, являющимися категорическими противниками китайского коммунизма. Нередко случаются попытки найти некий баланс между двумя полярно противоположными точками зрения, однако все они со временем неизменно дают крен в ту или другую сторону – в силу непримиримости противоборствующих лагерей.

Печальные события 1958–1960 годов вошли в историю под названием «Большой скачок». Лозунг этот появился на Второй сессии VIII съезда КПК, проходившей в закрытом режиме с 5 по 23 мая 1958 года. Закрытый режим был введен по причине того, что китайские коммунисты намеревались осуществить экономический прорыв невиданного дотоле масштаба, а потому планы предстоящей экономической революции держали в строгой тайне как от врагов, так и от советских друзей. Главным идеологом и вдохновителем Большого скачка, как происходило в партии последние 20 с лишним лет, стал Мао Цзэдун. На тот момент все его идеи принимались без излишней критики, так как под его руководством в ходе многолетней и победоносной борьбы партия смогла добиться поистине невозможного – и власти, и народного признания. Победа над Гоминьданом, японскими и американскими империалистами, создание КНР, успешное строительство социализма в стране служили надежным гарантом безошибочной политической интуиции и мудрости Председателя. Следует отметить, что первая пятилетка действительно прошла крайне успешно, а темпы экономического роста были очень высокими. Окрыленные таким успехом, коммунисты жаждали новой революции. Теперь они грезили не строительством социализма, а думали о том, как за следующие десять лет построить настоящий коммунизм. Справедливости ради надо заметить, что в своих стремлениях они были не одиноки. Похожие процессы наблюдались и в Советском Союзе. В ноябре 1957 года в Москве состоялись грандиозные празднования, посвященные 40-летию Великой Октябрьской революции. Это событие стало в истории мирового коммунистического движения самым ярким: отпраздновать его собралось огромное количество политической общественности со всего мира, включая правительственную делегацию КНР во главе с Мао Цзэдуном. Следующий юбилей в 1967 году окажется более скромным как по количеству гостей, так и в отношении планов скорейшего построения коммунизма, а в 1977 году празднование будет больше походить на профанацию коммунистической идеи. Однако в ноябре 1957 года коммунистическое движение достигло своего апогея. Председатель Совета министров СССР Н. С. Хрущев выдвинул новый лозунг: «Догоним и перегоним Америку за 15 лет». Председатель Мао ответил не менее амбициозным планом: «Догоним и перегоним Великобританию за 15 лет». В тот период люди жили и работали, следуя за мечтой о построении коммунизма и о трудовой победе над империалистами – США и Великобританией. В этом политическом экстазе Мао Цзэдун готов был идти на большие жертвы, в том числе и человеческие, ради достижения коммунистических идеалов в кратчайшие сроки. В этом он сильно отличался от Хрущева. В то время китайские коммунисты были более революционно настроенными в сравнении с коммунистами советскими, которых считали более умеренными. Позднее умеренность эта стала причиной обвинений СССР в ревизионизме и отказе от строительства подлинного коммунизма посредством революции, в то время как КНР с истинного пути не сошла. Если принять во внимание тот факт, что в 1957 году СССР отмечал уже 40-ю годовщину начала строительства коммунизма, а КНР приступила к воплощению мечты каких-то 8 лет назад, то понять китайский революционный энтузиазм становится несколько легче. Советские люди уже пережили немало революционных перегибов и стремились к умеренному пути развития, что руководитель страны товарищ Хрущев и воплощал в жизнь. В Китае молодые коммунисты крайне левого толка, переживавшие невероятный подъем на волне успеха, готовы были пожертвовать всем ради скорейшей победы своего дела. Однако Председатель Мао отнюдь не был юным революционером, к тому времени он стал умудренным опытом политическим и государственным деятелем, одержавшим победу над своими врагами и создавшим на осколках Китайской империи принципиально новое сильное государство. И тем не менее он все же совершил роковую ошибку, которая повлекла за собой следующую, поставившую на его политической репутации крест.

Если смотреть на замыслы партии со стороны, то в них прослеживается логика. Если же учитывать политические реалии на местах, то эксцесс исполнителя становится понятным. На тот момент КПК уже подтачивал карьеризм и оппортунизм партработников на местах, которые рапортовали о трудовых успехах верхам, завышая количество собранного урожая и отбирая последнее у вверенных им в управление крестьян. Но ведь председатель Мао хорошо знал свои кадры, должен был понимать, что происходит, и немедленно вмешаться. Но он молчал. Ради совершения экономического прорыва руководство КНР решило использовать главный ресурс страны – человеческий. Многочисленное население страны большую часть времени томилось без работы. Речь идет о крестьянах, трудившихся лишь во время посевной и сбора урожая, а в остальное время пребывавших не у дел. Этот огромный трудовой потенциал и решили задействовать для совершения Большого скачка. Самым известным революционным достижением того времени, вошедшим в мировую историю, стала повсеместная выплавка стали. В те годы валовый внутренний продукт еще считали посредством того, сколько страна выплавила стали, собрала зерна, добыла угля и выработала электричества, а потому самым быстрым способом догнать Запад было резкое увеличение производства стали. Центральный комитет партии постановил: обязать первичные организации на местах заняться этим вопросом в июле 1958 года. К концу месяца в крестьянских хозяйствах создали около 30 тысяч кустарных глиняных печей для выплавки стали. В августе их построили порядка 200 тысяч, в сентябре – 700 тысяч, а на конец октября отрапортовали о миллионе печей. В только что созданной крестьянско-сталелитейной промышленности оказалось занято почти 100 миллионов человек. Никакая другая страна не могла всего за полгода создать сталелитейную промышленность, где трудилось бы 100 миллионов человек, а в КНР это сделали. И пусть производительность была далека от идеальной и имелось множество технологических и организационных недочетов, но повторить подобное в масштабах целой страны не смог никто – ни до, ни после. План был предельно прост: сидевшие без дела большую часть года 100 миллионов крестьян должны были плавить сталь для родины. В руководстве партии ожидали десятикратного увеличения производства. Трудовые прорывы готовились не только в сталелитейной области, но и в других отраслях народного хозяйства. Для повышения урожайности началось невиданных масштабов ирригационное и дорожное строительство в сельской местности. И вскоре крестьянам было уже не продохнуть – они трудились на тяжелых работах с утра до вечера круглый год.

Печи для плавления стали, спешно построенные в китайских деревнях в период осуществления Большого скачка, 1958 год

Слабым местом Большого скачка, как в любом революционном движении, стали партийные кадры на местах. Центральному комитету без большого труда удалось разжечь огонь всенародного энтузиазма ради победы новой революции. Отдел пропаганды достиг к тому времени невероятного мастерства в своем деле, и работа его спорилась. Довольно скоро коммунисты всей страны пребывали в состоянии крайнего возбуждения, граничившего с психозом, стараясь реализовать поставленные руководством партии задачи. На местах партработники соперничали друг с другом во всем: и в бумажной работе, и в выплавке стали, и по сбору урожая зерновых. Партийный энтузиазм, подобно электрическому току, передавался из Пекина через нижестоящие организации в самые отдаленные деревни, откуда в обратном направлении шли победоносные реляции. И ни один руководитель не имел права отчитаться о провале в деле взятия очередной экономической высоты. Шла «Битва за сталь» – так называли кампанию по выплавке стали в деревне, – шла «Битва за урожай» и много еще всякого рода битв. Командиров, которые не выполняли поставленных задач, не расстреливали (еще не пришло время «культурной революции»), но с легкостью снимали с занимаемой должности, а потому ради результата они готовы были свернуть горы. В основном, конечно, занимались приписками, но самым страшным являлось усердие партийных начальников в деле выжимания из крестьян последних сил, конфискации урожая и организации бесполезных работ по строительству дорог в никуда. К тому моменту, когда Мао Цзэдун задумал совершить Большой скачок, партийный аппарат уже стал главным врагом китайского народа. Председатель не мог об этом не знать, ведь политические оппортунисты и карьеристы всегда стремились оказаться у власти, что в Китае всегда гарантировало им хорошую жизнь. Немало прогнивших людей попали в ряды коммунистической партии после победы революции в 1949 году. Проблема заключалась не только в червоточине, но в том, что истинные коммунисты слепо верили Председателю Мао и ЦК партии, а потому беспрекословно выполняли их приказы. Когда в ходе Большого скачка начались перегибы, постепенно приведшие к катастрофе, китайский партийный аппарат оказался неспособным быстро реагировать. Более того, эту трагедию, стоившую жизни десяткам миллионов людей и отбросившую страну на годы назад, сотворил сам Мао Цзэдун и ЦК партии.

Началось же все в 1958 году на VIII съезде КПК. Первый пятилетний план 1953–1958 годов завершили успешно: все поставленные цели выполнили и перевыполнили, а урожай 1958 года обещал быть необычайно высоким. В стране начался небывалый подъем как в хозяйственных сферах, так и в настроениях народа. Казалось, сложились все предпосылки для начала новой – экономической – революции. Партия приняла решение, и пропагандистский аппарат приступил к работе, развернув агитационное наступление по всем направлениям. Руководители на местах начали кампанию по отбору у крестьян продовольствия. После чего многочисленным кампаниям не было конца: по выплавке стали, по борьбе с воробьями и другими вредителями и тому подобное. Однако именно чрезмерная конфискация продовольствия и ликвидация личного приусадебного хозяйства привели к трагическим последствиям – мучительной гибели десятков миллионов людей. Поскольку урожай 1958 года оказался очень высоким, то его реквизировали в пользу государства особенно рьяно. На следующий год требовалось отчитаться о еще более высоких показателях, ведь народное хозяйство статистически неудержимо рвалось вперед, но урожай 1959 года оказался намного хуже, а в 1960 году случилась засуха. Однако в пылу слепой кампанейщины руководители на местах продолжали отбирать у голодающих крестьян последнее продовольствие, отчитываясь наверх, что сдали еще больше зерна в текущем году, чем в предыдущем. Параллельно с этим в полном разгаре была кампания по использованию крестьянского труда на крайне изнурительных работах. Раздутая статистика и оголтелая пропаганда, окутавшая революционным угаром всю страну, сыграли с партийным руководством в Пекине злую шутку. И все же в КПК преобладал коллективный метод управления государством. И хотя ведущая роль Мао Цзэдуна была неоспоримой, культа личности еще не наблюдалось, отчего стало возможным проведение такого мероприятия, как Лушаньский пленум КПК. Каждые несколько недель политбюро партии собиралось в различных регионах Китая для обсуждения текущего момента. Обычно такие встречи представляли собой откровенные дискуссии, на которых критике мог подвергаться любой член политбюро, включая Председателя Мао. Проходивший в июле 1959 года Лушаньский пленум партии стал очередной такой встречей, где произошло политическое столкновение между Мао Цзэдуном и группой коммунистов, не согласных с политикой Большого скачка. Группу эту возглавил министр обороны маршал Пэн Дэхуай – один из самых честных и прямолинейных коммунистов в стране. Председателю Мао пришлось нелегко на пленуме, хотя маршала Пэн Дэхуая открыто поддержали всего несколько человек, остальные хранили молчание, что само по себе являлось плохим предзнаменованием для Председателя. Маршал, много ездивший по стране, хорошо знал о творившемся в китайской деревне безумии: о массовом голоде, о колоссальных приписках и о трудовых повинностях до изнеможения. Он поставил партию и ее руководителя перед страшными фактами. Таким образом, Лушаньский пленум стал переломным моментом в истории КПК, когда Мао Цзэдун сломил принципиальный хребет коммунистической партии и шагнул в пропасть культа собственной личности. Его яростное нападение и критика маршала Пэн Дэхуая и всех несогласных с курсом Большого скачка оказались крайне эмоциональными и невероятно воинственными. В порыве гнева Председатель орал, что все великие мыслители – будь то Конфуций, Маркс или Ленин – совершали ошибки, однако зацикленность на них никак не изменит сложившуюся ситуацию. Мао понимал, что революция в экономике пошла по кривой дорожке, но как старый боец, переживший Великий поход и войну против Гоминьдана, он знал, что признание поражения перед народом равносильно политическому самоубийству. Председатель оказался заложником собственной пропагандистской кампании. Поднять всю страну на эпическую борьбу за светлое будущее, а затем объявить, что проделанная работа оказалась ошибкой, значило бы предать дело коммунизма. В отношении многомиллионных жертв Мао не испытывал угрызений совести: в Китае подобная смертность была делом привычным, и основной причиной по большей части служил голод. Коммунисты стали первыми в истории страны, кто прекратил вымирание деревни из-за отсутствия продовольствия и бесконтрольный грабеж населения. Для человека, на глазах которого десятилетиями гибли миллионы людей, в том числе товарищей и родных, человеческая жизнь не представляла сакральную ценность. Мао Цзэдун верил в свое предназначение в качестве вершителя величайшего социалистического эксперимента в мире, а потому считал, что цель оправдывала средства. К тому же на пути к этой заветной цели он уже многого достиг и считал себя вправе указывать и маршалу Пэн Дэхуаю, и другим товарищам, не понимавшим величия и значимости поставленных целей, на узость и недальновидность их мышления. Ведь что такое гибель нескольких миллионов, даже десятков миллионов крестьян в сравнении с построением коммунизма в масштабах огромной страны первыми в мире. Такая великая цель может оправдать куда большие страдания. Во время Великого похода, например, погибли тысячи героев – и все ради победы коммунизма. Так зачем же отступать теперь, когда большая часть пути уже пройдена. С высоты сегодняшнего дня доводы эти кажутся крайне циничными, но история вершится людьми в рамках отведенного им временного периода и в совершенно определенных условиях, порой крайне жестоких. На Лушаньском пленуме Мао Цзэдун разгромил в пух и прах партийную оппозицию. Маршала Пэн Дэхуая сняли с должности, а любые прения и дискуссии внутри партийного руководства оказались под запретом.

И все же серьезные выводы из произошедшего на Лушаньском пленуме Мао Цзэдун сделал. В 1960 году кампанию Большого скачка начнут сворачивать, вот только поводом к этому послужит сильнейшая засуха, приведшая к настоящей гуманитарной катастрофе в стране и поставившая крест на планах Председателя о скорейшем построении коммунизма. Партийному руководству срочно требовалось найти выход из сложившейся ситуации и каким-то образом если не исправить, то хотя бы устранить последствия своей ошибки, масштабы которой были поистине эпическими. Все экономические достижения оказались липовыми, а человеческие жертвы реальными, но напрасными. Качество выплавленной в деревне стали никуда не годилось: крестьяне оказались плохими металлургами, а кустарные печи абсолютно негодными. В итоге полученный продукт скорее походил на чугун, чем на сталь, из которого изготавливали разве что мотыги да иные сельскохозяйственные инструменты. Для поддержания в печах нужной температуры приходилось тратить очень много угля, что привело к уменьшению выработки электричества в стране, не говоря уже о том, что в качестве топлива использовали все подручные материалы вплоть до мебели. Между тем борьба с воробьями, клевавшими зерно, оказалась успешной: их всех извели, но уже на следующий год урожай подвергся нападению саранчи, которая нанесла куда больший урон, чем птицы. Значительная часть ирригационного строительства происходила без инженерного участия, поскольку в стране просто не имелось достаточного количества специалистов для столь масштабного проекта, отчего выкопанные оросительные каналы зачастую оказывались бесполезными. Самые же большие изменения в сельском хозяйстве касались урожайности – в то время как на деле она начала падать, в отчетах цифры продолжали расти. И дело уже было не только в плохой погоде и засухе, люди физически не могли работать в поле. Типичной картиной деревенского утра стала колонна крестьян с красными флагами и песнями, отправлявшаяся на работу не в поле, где пропадал урожай, а на строительство очередного объекта коммунизма. Когда же они добирались до поля, то едва стояли на ногах – и это при том, что много месяцев люди недоедали.

Отправка партработников из Пекина на работу в сельскую местность, 1957 год

Гуманитарная катастрофа постепенно превращалась в катастрофу политическую и экономическую. Крестьяне, на чьих штыках коммунисты пришли к власти, начинали ненавидеть новую власть, а китайская экономика, вместо того чтобы догнать и обогнать британскую, начала давать сбои. Ситуация усугублялась еще и тем, что в городах с началом кампании Большого скачка мало что поменялось – снабжение городского населения продовольствием осуществлялось в прежнем объеме, особенно в первое время, когда продовольствие изымалось в деревне ударными темпами. Таким образом, о катастрофе в китайской деревне знали немногие. Казалось, жизнь шла без каких-либо изменений, а революционные средства массовой информации с утра до вечера докладывали о новых успехах в народном хозяйстве. Слухи о масштабном голоде в сельской местности называли контрреволюционными, да и желавших их распространять нашлось немного.

В январе 1961 года очередной пленум ЦК КПК постановил завершить Большой скачок. У Мао Цзэдуна не оставалось иного выхода, так как страна подошла к грани, за которой находилась пропасть – как политическая, так и экономическая. Если урожай 1959 года оказался плохим, то в 1960 году засуха уничтожила практически все. В то же время наводнение, вызванное разливом реки Янцзы, погубило более 2 миллионов человек, а государство понесло большой урон. При этом у крестьян продолжали изымать все больше продовольствия, ведь партийная отчетность показывала стабильный рост урожаев. Пик голода пришелся на 1960 год, когда даже в городах ухудшилось снабжение, чего раньше не происходило. Китайское крестьянство оказалось на грани вымирания. Ситуация усугублялась тем, что правительство не переставало продавать огромное количество зерна за рубеж: поставки бесперебойно осуществлялись и в Африку, и новым кубинским друзьям. Это даже была не торговля, а благотворительность, поскольку Председатель Мао не желал терять своего политического лица на международной арене. Дошло до того, что некоторые западные государства стали предлагать продовольственную помощь Китаю, но Мао Цзэдун от нее категорически отказывался и не признавал сам факт того, что в стране свирепствовал голод. Впервые в китайской истории в 1960 и 1961 годах население страны не возросло, а уменьшилось. Стали падать и экономические показатели, чего не наблюдалось с момента создания КНР в 1949 году. Январское постановление партийного пленума 1961 года о завершении политики Большого скачка стало не чем иным, как официальным занавесом над одной из самых печальных страниц в истории китайского коммунистического государства. Реальные изменения начались еще в 1959 году, однако остановить каток революционного экстаза, разогнанный мощнейшей пропагандой, оказалось делом непростым и небыстрым. В 1959 году Мао Цзэдун под давлением обстоятельств покинул должность председателя КНР, оставшись при этом председателем КПК и Военного Совета. Его место в качестве руководителя государства занял куда более умеренный коммунист – Лю Шаоци. Правой рукой нового лидера стал один из самых прагматичных китайских коммунистов – Дэн Сяопин. Свое самое знаменитое политическое изречение Дэн Сяопин сделал на партийной конференции в 1961 году, и звучало оно так: «Неважно, черная кошка или белая кошка, если она может ловить мышей – это хорошая кошка». Новое руководство КПК приступило к осуществлению радикальных экономических преобразований. В первую очередь они принялись за процесс деколлективизации. Именно проведенная в 1950-х годах коллективизация лишила крестьян возможности прокормить себя и дала государству механизм конфискации продовольствия. Следующим шагом стал частичный возврат к капиталистическим методам хозяйствования – так гласил эзопов язык того партийного времени. Председатель Мао сумел сохранить свое политическое лицо, но именно тогда затаил большую обиду на собственную партию, провалившую его грандиозную идею о построении китайского коммунизма в сжатые сроки. Через несколько лет он отомстит партии и очистит ее от «врагов», что приведет к еще одной гуманитарной катастрофе в стране.

Глава 21

Советско-китайский раскол

С момента создания КПК в 1921 году и до самого прихода коммунистов к власти в Китае в 1949 году отношения между советской и китайской политическими силами складывались братские, если использовать риторику того времени. Долгие годы Москва в значительной степени управляла китайской партией или имела на нее чрезвычайно большое влияние. Такое положение дел сохранялось вплоть до второй половины 1940-х годов, когда война с Гоминьданом вновь вступила в активную фазу. Китайские коммунисты вряд ли смогли бы одержать победу над противником без политической и военной помощи СССР, который нависал своей военной мощью над всем Дальним Востоком и сдерживал США от вступления в войну на стороне Чан Кайши. В 1950 году Америке все же пришлось сразиться с коммунистами, но уже в Корее, однако эта схватка не шла ни в какое сравнение с масштабом войны в Китае, которой удалось избежать благодаря сложившемуся тогда балансу сил. Радикальные изменения начали происходить после того, как китайские коммунисты одержали победу в гражданской войне и в крайне сжатые сроки сумели создать единое, крепкое, самое большое в мире по населению государство, решительно выйдя таким образом на международную арену. Созданная 1 октября 1949 года Китайская Народная Республика буквально с первых дней по всем показателям превосходила гоминьдановскую Китайскую республику, даже на самом пике развития последней в середине 1930-х годов. В считаные месяцы перед лицом мировой общественности предстало сильное, единое государство, пусть еще и не набравшее силы в экономическом плане. Новая страна уже через год нашла в себе силы бросить военный вызов лидеру свободного мира – Соединенным Штатам Америки – и не просто достойно проявить себя в этой схватке, но впервые в истории человечества заставить Запад отступить перед страной третьего мира.

Создание КНР привнесло новую реальность и в отношения между советскими и китайскими коммунистами. Межпартийные контакты сменились государственными, а идеология уступила место геополитике. Появление на международной арене КНР резко изменило баланс сил между Востоком и Западом. Трудно себе представить, как бы закончилась холодная война, не появись в октябре 1949 года Китайская Народная Республика. С первых дней своего существования новое государство в Азии стало для СССР ключевым геополитическим союзником, на котором зиждилась вся доктрина противостояния Западу. В аналогичной роли для КНР выступал и Советский Союз. Новое китайское руководство, занявшее по отношению к Западу еще более жесткую позицию, чем СССР, пряталось за широкой военной спиной старшего товарища с первых дней своего существования. Москва и Пекин зависели друг от друга экзистенциальным образом: само их существование в коммунистическом облике зависело от способности сплотить ряды против коллективного Запада в самые тяжелые годы холодной войны. Когда в 1960-х годах между СССР и КНР случился раскол, политическая реальность имела иные очертания – Запад одряхлел и разваливался под напором антиколониального движения, да и разрядка уже сделала свое дело. В начале 1950-х ситуация складывалась довольно мрачная – каждое утро человечество просыпалось в страхе перед началом третьей мировой войны. Если пользоваться альтернативно исторической риторикой, можно допустить, что создание КНР спасло человечество от третьей мировой войны посредством достижения баланса сил на международной арене.

Государственные отношения между двумя странами установились немедленно после создания КНР. Уже в декабре 1949 года Председатель Мао отправился с официальным визитом в СССР, где подписал Советско-китайский договор о дружбе, частью которого стали договоренности о военном союзе, займе на сумму в 300 миллионов долларов, технической и экономической помощи, передаче КНР бывших российских колоний и многое другое. В ходе визита состоялись исторические переговоры между Сталиным и Мао Цзэдуном, на которых два вождя коммунистического движения уладили непростые партийные отношения. Сталину требовалось полностью подчинить Мао Цзэдуна своему диктату, в то время как последний хотел сохранить некое подобие независимости, так как возглавлял огромный Китай, а не крошечную Болгарию. Отчаянная политическая схватка двух лидеров мирового коммунистического движения привела к плодотворному сотрудничеству стран, длившемуся до самой смерти Сталина. У Мао Цзэдуна, скорее всего, просто не было иной альтернативы. А с началом корейской войны КНР вообще могла бы оказаться на грани катастрофы в ходе столкновения с США. Командующий американскими силами в Корее генерал Макартур требовал применить против Китая атомное оружие, и угроза такая вполне могла воплотиться в жизнь, не будь за спиной КНР Советского Союза. Первые годы существования молодого коммунистического государства Мао Цзэдун вынужден был подчиниться Сталину, да и авторитет советского лидера во всем коммунистическом мире был просто неоспорим. Все изменилось со смертью Сталина в 1953 году. Тогда Китай победоносно, по версии коммунистов, завершил корейскую войну, а в Советском Союзе образовался вакуум власти. Партийного лидера такого масштаба, как И. В. Сталин, в стране не осталось. Председатель Мао незамедлительно воспользовался моментом и, вполне вероятно, именно тогда задумался о своей роли в мировом коммунистическом движении, ведь ему выпал редкий шанс возглавить лагерь левых сил. В 1954 году к власти в СССР пришел Н. С. Хрущев. Этот политический деятель был иного калибра, чем Сталин, – да к тому же вплоть до 1956 года он пребывал у власти на птичьих правах, что едва не закончилось закулисным переворотом старой сталинской гвардии. Лишь в 1956 году Хрущеву удалось крепко взять власть в стране в свои руки. Для Мао Цзэдуна такое положение дел в советском руководстве в период с 1953 по 1956 год оказалось как нельзя кстати. Несмотря на многочисленные экономические подношения Хрущева, который таким образом пытался завоевать расположение Председателя Мао, тот относился к новому советскому лидеру крайне прохладно. Серьезные противоречия между ними начнутся после XX съезда КПСС, на котором Хрущев развенчает культ личности Сталина, – во всяком случае, так считают многие современные историки. Существует и иная точка зрения, согласно которой противоречия между новым советским и бывалым китайским лидером начались раньше – как только Хрущев возглавил СССР. Мао Цзэдун считал себя великим теоретиком марксизма и всю свою жизнь занимался изысканиями в этом вопросе, создав в итоге особую версию китайского марксизма, названную в его честь маоизмом. Он видел себя в одном ряду с Марксом, Лениным и Сталиным. В начале 1950-х годов прошлого столетия коммунистическая идеология называлась марксистско-ленинско-сталинской. После ухода Сталина из жизни – последнего из великой революционной тройки – место лидера мирового коммунизма оказалось вакантным. В силу политических обстоятельств, сложившихся в СССР в 1954 году, а также принимая во внимание некую комичность и простонародность личности Хрущева, можно было исключить его из списка претендентов на роль вождя. А вот Мао Цзэдун на эту роль вполне подходил. За ним стояла огромная страна, идущая в авангарде мировой революции, а сам он пользовался большим авторитетом как в Китае, так и на международной арене. Сталинские договоренности с КНР в экономической сфере не отличались дружелюбием – китайским коммунистам приходилось за все платить. И выданный Сталиным заем в 300 миллионов долларов хоть и был огромным по тем временам, но почти весь ушел на корейскую войну. К тому же Советский Союз предоставил КНР не деньги, а оружие, оставшееся в избытке после окончания Великой Отечественной войны. Китай погашал этот долг сырьем и продовольствием, в которых сам остро нуждался. Не стоит забывать и о том, что китайские коммунисты защищали в Корее не только свои интересы, но и интересы СССР, отвлекая огромные силы противника на себя. Пришедший к власти Хрущев уже в 1954 году стал оказывать КНР во многом безвозмездную помощь. Советский Союз немедленно подписался на участие в 15 крупнейших индустриальных проектах КНР. В Китай были направлены около 10 тысяч советских специалистов, а в СССР начали приезжать на обучение тысячи китайских студентов. В обмен на это КНР предоставила Советскому Союзу рабочую силу в Сибири и на Дальнем Востоке. В любом случае, обмен состоялся неравноценный, и причиной тому являлись попытки Хрущева купить признание Председателя Мао, поскольку его личное положение в Москве все еще оставалось непрочным. Дружба с великим деятелем международного коммунизма могла стать большим политическим подспорьем новому советскому руководителю.

Многие современные ученые уделяют чрезмерное внимание роли личности в истории советско-китайского раскола. Речь идет о личности Хрущева, которому так и не удалось выстроить отношения с Мао Цзэдуном, а его волюнтаризм сыграл с Советским Союзом очень злую шутку. Эти утверждения выглядят лишь упрощенной моделью одной из самых сложных геополитических ситуаций XX века, которая привела к созданию уникальной, но временной конфигурации трехполярного мира. Доля правды в этих предположениях, конечно, есть, ведь придя к власти, Хрущев очень плохо разыграл китайскую карту, однако в большей степени на смену формата отношений между двумя странами повлияли сложные глобальные процессы. Считается, что началом раскола стала речь Хрущева на XX съезде партии, где обсуждалась проблема культа личности Сталина. Отношение Мао Цзэдуна к низложению Сталина с пьедестала было резко негативным. Он видел в происходившем угрозу китайскому политическому устройству того времени, то есть он опасался за собственный культ. Мао считал поведение советского руководства во главе с Хрущевым отходом от коммунизма и проявлением ревизионизма, а их поведение на международной арене только усугубило подозрения китайского лидера. Москва начала активно искать пути разрядки международной напряженности, вступив в переговоры о мирном сосуществовании с капиталистическим Западом. Хрущев стал ездить на встречи с западными лидерами и вести с ними политические диалоги, чтобы предотвратить ядерную войну. Между тем в СССР началась «оттепель», в Венгрии в 1956 году произошло контрреволюционное восстание, буржуазные волнения состоялись и в других странах народной демократии. В Пекине события эти считали прямым следствием хрущевского ревизионизма и отхода от догм коммунизма. В Китае, напротив, революционный энтузиазм находился на самом пике и сдаваться капиталистам никто не собирался. Таким образом, всего за несколько лет КНР приняла из рук СССР эстафету авангарда мирового коммунистического движения, сказав крепкое нет ревизионизму и пораженчеству. Председатель Мао явно видел себя во главе мирового коммунистического движения, отодвинув в сторону не очень заметного товарища Хрущева. Стоит также учитывать, что в те годы начала рушиться колониальная система западного империализма, что привело к массовому росту международного коммунистического движения – и в первую очередь в Азии. Вьетнам, Малайзия, Индонезия, Камбоджа и Лаос стали вотчиной коммунистов. Например, к концу 1950-х годов в рядах коммунистической партии Индонезии насчитывалось почти полмиллиона человек. Малайские партизаны вели ожесточенную войну с британскими империалистами и их приспешниками. Многие коммунисты в странах Юго-Восточной Азии являлись этническими китайцами, так как повсюду имелась большая китайская диаспора, зачастую находившаяся на революционных позициях. Если в СССР в конце 1950-х люди, уставшие от тягот социалистического строительства со всеми его перегибами, больше думали о своем благосостоянии, то в Китае и многих других странах, где шла борьба за свободу и независимость, царила атмосфера перманентной революции. Позднее, когда дело дошло до обмена взаимными упреками, Мао говорил: «Внимание Хрущева к материальному благосостоянию народа приводит к тому, что люди начинают идеологически разлагаться и предавать идеалы революции». Хрущев отвечал: «Если мы будем предлагать людям одну только революцию и ничего больше, то они почешут голову и спросят: не лучше ли поиметь хороший гуляш вместо революции». Хрущев и Мао Цзэдун возглавляли два абсолютно разных государства, пребывавших на различных стадиях своего политэкономического развития, несмотря на объединявшую их идеологию. К концу 50-х годов идеологические разногласия между советскими и китайскими коммунистами стали более острыми, чем разногласия между советскими коммунистами и западными империалистами. Однако противостояние Китая с Западом было еще острее. Именно тогда и начинал складываться трехполярный геополитический мир.

Следующим крупным столкновением между Хрущевым и Мао Цзэдуном после развенчания культа личности Сталина стала довольно конкретная военная ситуация, которая чуть не привела к серьезной вооруженной конфронтации. В Москве произошедшее посчитали грубой политической провокацией, в то время как в Пекине называли те события внутренним делом КНР. Летом 1958 года Москва вела напряженные переговоры с Вашингтоном о разрядке: готовился первый визит советского лидера в США. В это время, не поставив СССР в известность, китайская армия начала артиллерийскую наступательную операцию против Тайваня. Ранним утром 23 августа 1958 года артиллерия Народно-освободительной армии Китая обстреляла остров Цзиньмэнь, расположенный у побережья, но принадлежащий Тайваню. Разразился Второй кризис Тайваньского пролива. Соединенные Штаты немедленно вступились за союзника, опасаясь намерений КНР начать широкомасштабное вторжение на остров. Ситуация усугублялась тем, что на Тайване размещалось американское ядерное оружие. Здесь также дислоцировались подразделения американских сухопутных войск, а пролив контролировал Седьмой флот ВМС США. Однако в Вашингтоне считали, что сосредоточенных в регионе сил будет недостаточно для отражения китайской агрессии, что в итоге приведет к применению Америкой ядерного оружия. В возникшей ситуации абсолютно неясной была позиция СССР, продолжавшего переговоры по разрядке международной напряженности с Вашингтоном. У КНР и СССР имелся союзный договор – и в случае нанесения ядерного удара по Китаю, Советский Союз обретал право нанести ответный удар. В Вашингтоне ничего не понимали и были уверенны, что Пекин не мог начать военную операцию без согласия Москвы. Оказалось, что мог. Председатель Мао проявил инициативу, поставив таким образом мир на грань ядерной войны. Хрущев пребывал в бешенстве – ближайший союзник подвел его перед лицом западной общественности. Такой поступок свидетельствовал о вражде, но никак не о дружбе. Готовность Китая начать ядерную войну при отсутствии этого самого ядерного оружия наводила на мысль о политическом безумии китайского руководства. И действительно, Пекин был готов пожертвовать несколькими миллионами своих граждан ради победы мировой революции, что наводило страх на советское и западное политическое руководство. Этот страх в итоге подтолкнул непримиримых противников навстречу друг другу. В КНР срочно вылетел министр иностранных дел СССР Громыко и спешно все уладил. Однако сама вероятность подобного развития событий глубоко врезалась в сознание советского, и не только, руководства. Мао Цзэдуна стали опасаться во всем мире. Подобно Троцкому в 1919 году, он с легкостью мог превратить пожар мировой революции в бушующее пламя мировой войны – и остановить его было некому. Именно так Председатель Мао стал бесспорным лидером радикального революционного движения во всем мире. Тогда же в Китае начался Большой скачок, что окончательно убедило Хрущева и все советское руководство в необходимости опасаться китайского лидера, ведь такого коммунистического фанатизма им не доводилось видеть даже в годы сталинских репрессий в СССР. После всех этих событий Москва приняла судьбоносное для взаимоотношений двух стран решение – не передавать Пекину ядерное оружие. Для китайских коммунистов атомная бомба являлась вожделенной целью, способной решить сразу все их проблемы: вернуть Тайвань и разжечь пламя мировой революции, точнее, третьей мировой войны. Проблема состояла в том, что воевать с Китаем никто не хотел. Американское руководство сделало все возможное, чтобы уговорить СССР не передавать Мао Цзэдуну ядерное оружие. В руках Хрущева эта атомная бомба для Председателя КНР стала главным козырем в переговорах с Вашингтоном: если Мао использовал Хрущева, то почему бы Хрущеву не использовать Мао в ответ. В результате лидеры некогда союзных стран ненавидели друг друга гораздо больше, чем своих исконных врагов – американских империалистов.

В истории советско-китайского раскола особо выделяется инцидент, который считается точкой невозврата в развитии взаимоотношений стран. Считается, что главную роль в тех событиях сыграл Никита Сергеевич Хрущев, который провел свою партию из рук вон плохо из-за отсутствия политических талантов, как пишут многие историки. Однако не стоит упрощать сложнейшие процессы, ведь накопившаяся за годы совместной работы неприязнь между коммунистическими лидерами была лишь бикфордовым шнуром, прикрепленным к бочке с геополитическим порохом. Первого октября 1959 года в Пекине должны были состояться торжества по случаю 10-й годовщины создания КНР. Среди гостей самой представительной являлась советская делегация во главе с руководителем партии и правительства Никитой Сергеевичем Хрущевым. Однако 15 сентября, за две недели до начала пекинских празднеств, Хрущев побывал с официальным визитом в США, что стало колоссальным прорывом в международных отношениях того времени. Событие это готовилось с особой тщательностью, так как советское и американское руководство намеревались обсудить все важнейшие вопросы человечества – от германского до китайского, от всемирного разоружения до международной разрядки. Хрущев ехал с женой, детьми и внуками. Американский народ должен был впервые увидеть советских людей из числа высшего руководства страны у себя дома, отчего приезд Хрущева превратился в невиданное по масштабу политическое шоу. Он ездил по стране, ходил в Голливуд и на фермы, дергал кукурузу и обнимался с разного рода знаменитостями – как из мира кино, так и с политиками. Для самого Хрущева визит в США стал вершиной его политической карьеры, так как население планеты вздохнуло с облегчением после столь красноречивого проявления международной разрядки. В КНР за визитом следили пристально и с большим негодованием – так пресмыкаться перед американскими империалистами могли только предатели коммунистических идей. Вдобавок ко всему на китайско-индийской границе произошел вооруженный конфликт, и советское информационное агентство ТАСС в духе международной разрядки опубликовало материал с призывом к двум братским народам уладить разногласия мирно.

Мао Цзэдун и Никита Хрущев в Пекине, 1958 год

Председателя Мао такая трактовка ситуации просто взбесила: как можно сравнивать коммунистический Китай и почти капиталистическую Индию, хотя между странами до этого момента действительно поддерживались дружеские, почти братские отношения. В конце концов в Пекине приняли решение высказать свое мнение по поводу сложившейся в мире довольно сложной ситуации. Юбилейную сессию китайского парламента перенесли с 1 октября на 26 сентября, чтобы заставить Хрущева скомкать визит в США, а ведь ему предстояло на сессии парламента выступить с поздравительной речью ко всему китайскому народу. Пусть советский лидер сам решает, что ему важнее: обниматься в Голливуде с американской буржуазией или поздравить революционный китайский народ с памятной годовщиной. Хрущев остался в Голливуде. Вместо него на трибуну в Пекине поднялся товарищ Суслов, что для китайского руководства и всего китайского народа было подлинным оскорблением. Никита Сергеевич прибыл в Пекин поздно вечером 30 сентября и 1 октября уже стоял на праздничной демонстрации плечом к плечу с руководством КНР – в последний раз. По завершении торжественных мероприятий Мао Цзэдун пригласил Хрущева в загородную резиденцию на разговор. Там-то и произошла знаменитая сцена в бассейне, когда лидер китайских коммунистов унизил лидера советских коммунистов самым тонким способом, которому мог бы позавидовать товарищ Сталин, некогда испытавший терпение Мао Цзэдуна. По прибытии Хрущева в резиденцию ему сообщили, что товарищ Мао ожидает в бассейне. Председатель отлично плавал – в пропагандистских целях он переплывал одну из самых больших рек в мире – Янцзы, – что восхищало китайское крестьянство, поголовно не умевшее плавать. Советский лидер Никита Сергеевич Хрущев плавать не умел, да и к переговорам в бассейне он не готовился – гардероб не тот. Преодолев свои страхи и облачившись в черные сатиновые трусы по колено, Хрущев все же направился в бассейн. Переговоры с первой минуты пошли в крайне унизительной для советской делегации форме: Председатель Мао плавал и читал Хрущеву нравоучения о подлинном марксизме, совсем как когда-то товарищ Сталин читал нравоучения китайскому лидеру в холодной Москве зимой 1950 года. Вот так и стоял взбешенный Хрущев в нелепых трусах перед плавающим Мао и слушал. После этого руководство двух братских коммунистических стран уже не встречалось никогда. Могучий союз СССР и КНР рухнул в десятую годовщину своего создания, а ведь сохрани две страны тот союз, и события в мире развивались бы иначе.

Глава 22

«Культурная революция»

Последние десять лет жизни Мао Цзэдуна стали величайшей трагедией для китайского народа, которая вкупе с Большим скачком привела к двадцати годам отставания в развитии страны. События в Китае вызвали изумление и полное непонимание во всем мире, оказались предметом многолетних изучений историками, социологами, психологами, которые и до сих пор не в состоянии объяснить произошедшее до конца. В истории человечества не было более страшного социально-политического эксперимента, чем «культурная революция».

Мао Цзэдун родился в деревне и в душе всегда оставался крестьянином – он не любил город, не любил царившие там нравы и в первую очередь китайскую бюрократию, которая действительно представляла собой крайне отвратительное зрелище. Чиновники времен Цинской империи были страшными людьми, их ненавидела вся страна. Гоминьдановские чиновники оказались ничуть не лучше. Когда же в Китае к власти пришли коммунисты, они в корне отличались от прежней управленческой элиты, в особенности на первом этапе построения нового государства. В руководители пробились множество вчерашних крестьян, никогда прежде не принимавших участие в процессе управления большим государством. Коммунистическая партия со всей строгостью блюла нравственный облик и порядок в рядах своего аппарата, но человеческая сущность постепенно брала свое. Положение дел усугублялось клановым устройством крайне консервативного китайского общества, насчитывавшего в своем развитии тысячи лет. Вчерашний крестьянин, едва успевший стать коммунистом, но уже занимавший пост районного начальника, тянул во власть своих родственников из деревни, которые благодарили его особой преданностью и лояльностью, – и этот омут кумовства быстро поглотил все светлые идеалы коммунизма. Забыв о тяготах революционного времени, партработники озаботились материальным благополучием. К середине 1960-х годов в Китае сложился класс новой правящей коммунистической бюрократии, никак не соответствовавший представлениям высшего руководства о том, какой эта бюрократия должна быть. Мао Цзэдун начал испытывать постоянно усиливавшееся отвращение к собственному детищу – коммунистической партии, рожденной в муках революции из чистой материи, но по мере роста и возмужания обретавшей нелицеприятные черты режимов, с которыми истинные блюстители идеалов так долго и ожесточенно боролись. Председателя не успокаивал даже тот факт, что среди членов партии имелось много честных и принципиальных людей. И в конце концов Мао Цзэдун пришел к решению, что его партия нуждается в серьезной чистке. При этом он полагал, что честным коммунистам бояться было нечего, в то время как с карьеристами и оппортунистами стоило разобраться: контрреволюционные попутчики стали раковой опухолью на теле коммунистического организма. Мао Цзэдун решил устроить очередную революцию – и в этот раз врагами объявил «ревизионистов». В представлении председателя ревизионистами являлись те, кто предал идеалы революции и перешел на буржуазные позиции, занявшись стяжательством, партийным карьеризмом и просто откровенным воровством. Со временем такое положение дел могло привести к восстановлению капитализма в Китае. Дав стране небольшой перерыв после неудавшегося Большого скачка, Мао Цзэдун в середине 1960-х годов приступил к реализации своей новой идеи. Оказалось, что и в социалистическом обществе может идти классовая борьба – с ревизионистами.

Даже в эти непростые времена в КПК все еще наблюдались остаточные явления принципа коллективного руководства партией и государством. Чжоу Эньлай занимал высокий пост и пользовался большим уважением в обществе, да и остальная когорта старых коммунистов из Яньаня, стоявших у истоков создания КНР и отличавшихся здравым смыслом, продолжали принимать активное участие в управлении страной. На тот момент должность председателя КНР занимал Лю Шаоци, а его правой рукой был Дэн Сяопин. Однако страной руководили не два, а три человека: Лю Шаоци, Дэн Сяопин и Чжоу Эньлай. Они проводили абсолютно прагматичную политику в стремлении оздоровить КНР после ужасов Большого скачка. Председатель Мао отошел от государственных дел в начале 1960-х – после провала Большого скачка – и занимался исключительно теоретической работой, развивая идеи марксизма-ленинизма, маоизма, коммунизма. Он целиком погрузился в мысли о перманентной революции, а потому нет ничего неожиданного в том, что к середине 1960-х годов председатель разработал новую политическую теорию, в конечном итоге решив претворить ее в жизнь. Никто и представить не мог, чем закончится очередная революция Председателя Мао, включая самого Председателя.

Лю Шаоци и Чжоу Эньлай в Яньане, 1939 год

Кроме вышеупомянутых идеологических основ, движущей силой «культурной революции» стала банальная борьба за власть. Мао Цзэдун постепенно терял свой вес в партии, чему виной была политика Большого скачка, приведшая к катастрофическим результатам. Оставив пост руководителя государства и в значительной степени утратив авторитет среди высшего партийного руководства, Мао Цзэдун сохранил культовый образ вождя революции, но с годами мог утратить и это. Такая ситуация вкупе с ненавистью к деградирующей партии, да еще помноженная на паранойю вождя в отношении предателей, без всяких сомнений оказала огромное, если не сказать основополагающее, влияние на ход революционных мыслей Мао Цзэдуна.

Большую роль в деле «культурной революции» сыграла Народно-освободительная армия Китая. Еще в 1959 году Председателю Мао удалось на пост министра обороны протолкнуть своего ставленника – маршала Линь Бяо, который впоследствии сыграл одну из ключевых ролей в ходе «культурной революции». Народно-освободительная армия представляла собой настоящее государство в государстве. Страна была поделена на военные округа, и в каждом из них имелся гарнизон народной милиции – некий эквивалент внутренних войск, – а также армейский гарнизон. Между тем КНР, невзирая на исключительно агрессивную внешнюю политику, практически никаких боевых действий не вела, а потому вооруженные силы приобрели исключительно оборонительно-хозяйственную функцию. Армия занималась сельским хозяйством, выращивая для себя продовольствие, чтобы не быть нахлебником у народа, а также осуществляла производственную деятельность, чтобы приносить пользу родине. Занималась она и строительством транспортной инфраструктуры Китая – повсюду можно было видеть солдат, строящих или ремонтирующих мосты и дороги. В военном плане основной функцией армии стало поддержание революционного порядка в стране, чему способствовало тесное взаимодействие воинских структур с партийным аппаратом на местах. Первый секретарь провинциального комитета КПК одновременно являлся главным комиссаром военного округа и офицером НОАК. Основными же проводниками «культурной революции» в жизнь стали два человека: министр обороны маршал Линь Бяо и министр культуры и по совместительству жена Мао Цзэдуна – Цзян Цин. В то время как маршал опирался на вооруженные силы страны, Цзян Цин создала политический орган под названием Группа по делам «культурной революции» при ЦК КПК, штаб-квартирой которого стал город Шанхай. Наиболее реакционные шанхайские интеллектуалы служили министру культуры сворой бешеных псов, которых можно было спустить на политических оппонентов для прикрытия собственных беззаконий и злоупотреблений.

Линь Бяо и Цзян Цин представляли собой очень странный политический тандем, на который в самом начале «культурной революции» мало кто из высшего руководства страны обращал внимание, о чем позднее все очень сильно пожалели.

«Культурная революция» началась в Пекинской опере. Еще в 1961 году здесь поставили пьесу известного китайского историка и крупного политического деятеля У Ханя под названием «Разжалование Хай Жуя». В ней рассказывалось о честном чиновнике, который всегда говорил императору правду, за что в конечном итоге был изгнан из дворца. В 1961 году постановка эта вызвала широкий общественный резонанс, поскольку в ней прослеживалась яркая историческая параллель с событиями в Китае. Двумя годами ранее Председатель Мао снял с должности министра обороны Пэн Дэхуая – одного из самых честных и принципиальных коммунистов страны, который осмелился сказать Председателю всю правду о Большом скачке. Теперь же люди ходили в театр и узнавали в вымышленном персонаже реального маршала Пэн Дэхуая, а в императоре – Председателя Мао. В 1961 году проведение подобной параллели и активное ее восприятие обществом все еще были возможны. Лично Мао Цзэдун отпускал по этому поводу шутки в свой адрес, а в прессе появилась масса восторженных отзывов. В 1965 году Мао решил использовать эту пьесу в качестве пускового механизма для своей новой революции. Дело в том, что автор произведения У Хань был заместителем Первого секретаря Пекинского горкома партии Пэн Чжэня, который в свою очередь являлся доверенным лицом Лю Шаоци. Конечной целью этой по сути провокации стал именно председатель Лю Шаоци, второй человек в государстве и центральное действующее лицо в триумвирате Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай. Без него могущественная тройка прекратила бы свое существование. Чжоу Эньлай не захотел бы выступать против Мао Цзэдуна, с которым прошел вместе долгий и полный опасностей путь, а Дэн Сяопин без своего старшего товарища стал бы легкой политической добычей. Кампанию начала жена Председателя Цзян Цин, устроившая в прессе оголтелую травлю У Ханя. Не сумев разглядеть ловушку, в защиту своего заместителя выступил Пэн Чжэнь – и мышеловка захлопнулась. В апреле 1966 года на партийном форуме в Шанхае Мао Цзэдун лично обрушился с критикой на Пэн Чжэня, которого тут же сняли с должности. Катастрофы в этом не было, так как подобное случалось регулярно, однако присутствовавшие на собрании почувствовали дуновение нового времени – только еще не поняли, насколько страшного. Правящий триумвират никак не отреагировал на события Шанхайского форума. Они лишь подумали, что у Председателя произошел очередной революционный эксцесс на почве беспрестанных теоретических марксистско-маоистских изысканий. В партии сохранялся принцип коллективного руководства, и даже Мао Цзэдун после неудач Большого скачка был вынужден под давлением партии уйти с должности председателя правительства и занять более умеренную позицию. Никто и не предполагал, что лидеру китайских коммунистов придет в голову реализовать очередной катастрофический план. Тем не менее на тот момент никто не хотел выносить партийный сор из государственной избы на обозрение народных масс и зарубежной общественности. Иными словами, все трое безропотно отправились на край политической пропасти, куда их вскоре безжалостно столкнет старый друг и товарищ Мао Цзэдун. Одновременно со снятием Пэн Чжэня свой ход сделал и министр обороны Линь Бяо, сместивший начальника Генерального штаба – честного и принципиального коммуниста – и заменивший его своим ставленником. Контроль над армией перешел в руки Мао и его людей. Шестнадцатого мая в Пекине состоялось расширенное заседание политбюро, на котором приняли резолюцию с основными идеологическими принципами «культурной революции», разработанными Председателем. Появился официальный партийный документ, вошедший в историю под названием «Директива 16.05», призывавший народ подняться на разгром буржуазии. Этой директивой теперь можно было прикрыть практически любые политические деяния. Следующей фазой стали так называемые «50 дней». Двадцать пятого мая 1966 года аспирантка Пекинского университета Не Юаньцзы написала первое культурно-революционное дацзыбао и вывесила его на университетской стене. Дацзыбао – настенная газета, где на большом листе бумаги большими буквами пишут различные призывы. Не Юаньцзы призвала студентов выступить на борьбу с буржуазным руководством Пекинского университета. Как и все другие политические инициативы того времени, идея Не Юаньцзы являлась продуктом высшего партийногосударственного уровня, спущенного вниз с определенной целью. Такое дацзыбао студентку Пекинского университета попросила написать жена руководителя службы безопасности страны Кан Шэна – одного из самых верных псов Мао. Не Юаньцзы пообещали полную поддержку и всестороннее прикрытие в случае неожиданностей. Юная аспирантка и представить себе не могла, какого уровня поддержку получит всего через несколько дней. Ее дацзыбао заметил сам Председатель Мао и на всю страну расхвалил первый в Китае образчик истинно марксистского содержания. В течение последующих 50 дней, с июня по август 1966 года, тысячи радикально настроенных студентов принялись обклеивать стены университетов такими дацзыбао, в которых выдвигались обвинения в контрреволюционной деятельности против преподавателей. Мао Цзэдун тем временем укрылся от излишнего внимания на правительственной даче в Центральном Китае, оставив председателя правительства Лю Шаоци разбираться со студентами, которых подстрекали к революционным действиям товарищи из культурного комитета его жены. Лю Шаоци, не осознававший надвигающейся опасности, решил создать из проверенных коммунистов рабочие группы по 25 человек и отправить их на места для работы со студентами – всего было создано 400 таких групп. В июле Мао неожиданно покинул свое укрытие и устроил грандиозное народно-политическое шоу. Он отправился в поездку по стране, то есть пошел в народ. Кульминацией этого мероприятия стал заплыв Председателя через реку Янцзы – самую широкую в Китае и одну из крупнейших в мире. В свои 72 года он с легкостью осуществил задуманное, поразив не умевших плавать крестьян до глубины души и продемонстрировав народу, что он еще полон сил и энергии. Поступок Мао Цзэдуна напомнил всем о великих достижениях вождя в прежние годы: построении единой страны, разгроме империалистов, освобождении народа от капиталистического гнета. В августе Мао прибыл в Шанхай, где собрал пленум ЦК КПК в урезанном составе, то есть всех своих соратников. На пленуме он нанес врагам решительный удар. Второго человека в государстве – Лю Шаоци – переместили в партийной иерархии на восьмое место, заменив его на лояльного Линь Бяо. Мао Цзэдун вновь сосредоточил в своих руках всю полноту власти в стране. На пленуме была выдвинута концепция борьбы с ревизионизмом.

Мао Цзэдун приготовился к заплыву через реку Янцзы, 1966 год

В результате эта последняя теоретическая разработка Мао Цзэдуна обошлась китайскому народу не менее дорого, чем разработанная им же программа Большого скачка. На сей раз Председатель призывал радикально изменить мировоззрение всего китайского народа. Духовное и обязательно революционное начало должно было одержать верх над тягой к материальным благам. Для этого следовало ввести в обществе принцип классовой борьбы, который следовало применять к интеллектуалам, бюрократам и всем тем, кто встал на путь капитализма. Постановление о классовой борьбе приняли единогласно, хотя вряд ли у кого в тот момент имелось четкое понимание, что же это за люди такие – ревизионисты. Под описание подходила большая часть китайского общества, настолько широкими оказались политические рамки злополучной теории.

Двадцать восьмого июля 1966 года группа радикально настроенных студентов написала Мао Цзэдуну письмо о необходимости начать в стране восстание, чтобы спасти революцию от ревизионистов и капиталистов. Пятого августа Председатель ответил им историческим дацзыбао: «Огонь по штабам». Очевидно, ему самому на тот момент была неведома сокрушительная сила этого клочка бумаги. Огонь, который он разжег в сердцах китайского народа своим призывом, оказался совершенно неуправляемым, в то время как намерения самого Мао Цзэдуна были абсолютно прозаическими – побороть на пленуме ЦК в Шанхае сопротивление партийного руководства, которое не давало Председателю сосредоточить в руках абсолютную власть. Это роковое дацзыбао он написал в пылу борьбы, а призыв «Огонь по штабам» означал не что иное, как чистку ЦК партии от врагов самого Председателя – не более того. Однако молодые революционеры поняли его слова иначе и вскоре стали громить все штабы страны – от самого дальнего райкома коммунистической партии в горах Тянь-Шаня до пекинского горкома партии.

Мао Цзэдун в окружении революционно настроенной молодежи, 1966 год

Восемнадцатого августа на площади Тяньаньмэнь в Пекине собралось около миллиона студентов самого радикального толка, намеревавшихся защитить родину от ревизионистов, капиталистов и оппортунистов. Это событие стало началом трудного и во многом страшного пути. Их собрали со всей страны, проезд и проживание в столице оплачивало государство. В историю эти молодые люди войдут под названием «хунвэйбины», то есть красногвардейцы. Помимо них были еще и «цзаофани» (бунтари) – выходцы из рабочих. Однако основной движущей силой «культурной революции» стали все же хунвэйбины. По примеру аспирантки из Пекинского университета Не Юаньцзы студенты по всей стране бросились клеить революционные дацзыбао, устраивая фантастических масштабов дебош в учебных заведениях, что вынудило правительство на шесть месяцев закрыть все университеты и школы в Китае. Десятки миллионов студентов и школьников слонялись без дела по улицам, пока «культурная революция» не предоставила им возможность проявить себя. Чтобы стать хунвэйбином, следовало надеть красную повязку на рукав, ну а если обнаруживался талант к написанию дацзыбао, то можно было и звание героя революции получить. Вскоре улицы китайских городов заполонили отряды марширующих хунвэйбинов в возрасте от 7 до 20 лет, вершивших революционную справедливость по своему усмотрению. Они могли побить любого, кто носил очки или просто имел умный вид (интеллектуалы), могли выбрать жертвой хорошо одетого человека (ставший на путь капитализма), однако главным их занятием стали неожиданные налеты на различные партийные и государственные учреждения с целью борьбы с засевшими там ревизионистами – как призывал товарищ Мао Цзэдун в своем бессмертном дацзыбао «Огонь по штабам». Старт масштабному и бесконтрольному насилию и тем ужасам, что сегодня ассоциируются у большинства людей с «культурной революцией», был дан на площади Тяньаньмэнь во время исторического слета хунвэйбинов 18 августа 1966 года. Тогда к студентам обратился министр обороны маршал Линь Бяо, но и Председатель Мао Цзэдун присутствовал на собрании. Он прохаживался среди хунвэйбинов, натянув в знак поддержки себе на рукав красную повязку. И всем стало очевидно – Председатель с нами. Тем временем маршал Линь Бяо сыпал с трибуны лозунгами и призывами немедленно начать борьбу с четырьмя пережитками старого: обычаями, культурой, нравами и идеями. Все без исключения хунвэйбины были вооружены «Красной книжечкой» – крошечным цитатником гениальных высказываний Мао Цзэдуна красного цвета. Книжечка эта оказалась неимоверно мощным оружием, так как в ней имелся ответ на любой вопрос, возникавший в голове молодого революционера. Этот цитатник хунвэйбины зачитывали до дыр и учили наизусть. Активная стадия «культурной революции» началась уже на следующий день после грандиозного собрания на площади Тяньаньмэнь. Молодежь разошлась по улицам Пекина творить революцию, то есть бороться с четырьмя пережитками. В самом начале все выглядело относительно безобидно и никакого насилия не происходило – хунвэйбины увлеченно выбирали себе новые революционные имена. Например, студент с обычным именем Ли Гуанмин становился хунвэйбином по прозвищу Красный Рассвет, другой студент, Ван Хэпин, называл себя Смерть капиталистам и так далее. Затем они принялись менять названия улиц и магазинов, а также начали читать нравоучения прохожим о том, как следовало жить на новый лад. Но постепенно костер революции разгорался, превращаясь в беспощадное зарево. Первыми жертвами стали объекты культурного наследия, храмы, музеи и библиотеки – и даже могилу Конфуция не пощадили. Дошло до того, что Чжоу Эньлаю пришлось закрыть ворота в Запретный город и выставить военную охрану, чтобы крупнейшая сокровищница китайской культуры не подверглась осквернению. Однако десятки тысяч храмов по всей стране были безжалостно разрушены и разграблены хунвэйбинами. Особенно досталось буддийским храмам в Тибете – их практически все уничтожили, поскольку полуфеодальное и абсолютно теократическое устройство тибетского общества посчитали одним из самых крайних пережитков старого в КНР. Но больше всего досталось людям. Основной целью молодых революционеров стали коммунисты и интеллектуалы – причем почти поголовно. В годы «культурной революции» КПК потеряла около 60 процентов своего прежнего состава. В основной своей массе то были честные и принципиальные коммунисты. Таким образом, Мао Цзэдун руками хунвэйбинов чуть не уничтожил собственное детище – Коммунистическую партию Китая. Задумывая провести чистку в партийных рядах, он вряд ли рассчитывал, что она перерастет в повсеместные погромы коммунистических организаций, напоминавшие «белый террор» времен Чан Кайши. Интеллектуальная элита страны также понесла огромные потери. Однако справедливости ради стоит уточнить, что жертвами «культурной революции» стало намного меньше людей, чем их погибло в годы Большого скачка. Точных цифр никто назвать не может, что стало уже привычным для китайской истории, есть лишь приблизительные оценки, в которых говорится о миллионе погибших. В сравнении с десятками миллионов заморенных голодом крестьян цифра эта кажется не такой уж устрашающей. И все же есть определенные нюансы. «Культурная революция» стала многолетней кампанией психологического террора и извращенных унижений, когда оставшиеся в живых люди были морально сломлены и не всегда могли найти силы продолжать жить. Большая часть жертв – это самоубийцы. В те годы эта тенденция стала массовой и приобрела невероятные масштабы, причем основная часть решившихся свести счеты с жизнью – бывалые коммунисты, немало повидавшие на своем веку.

Большой скачок затронул китайскую деревню, а потому жертвами той кампании стали в основном крестьяне. В ходе «культурной революции» гонениям подвергалось преимущественно население городов – примерно 100 миллионов человек в той или иной степени пострадали от рук хунвэйбинов. Если обвинять в Большом скачке нужно Коммунистическую партию и ее руководство, допустившее проведение безумных экономических экспериментов, то в годы «культурной революции» коммунисты сами стали жертвами террора.

Сессия борьбы в ходе «культурной революции» являлась методом перевоспитания, наделе же превратилась в форму изощренной пытки над людьми

Более нелепого положения дел, чем в годы социально-экономических преобразований в КНР, то есть с конца 50-х до середины 70-х, и представить себе невозможно. Они затронули практически все сферы жизни огромного государства и по сути своей были крайне разнообразными, но объединяла их личность человека, в чьей голове рождались эти идеи и кто методично претворял их в жизнь, – речь идет о Мао Цзэдуне. Этот величайший теоретик марксизма никак не мог успокоиться в своем стремлении довести революцию до конца, а потому революция эта стала перманентной. В качестве плацдарма для социальных испытаний своих теорий он использовал родную страну. Карл Маркс мог только мечтать о таких возможностях, что имел Мао Цзэдун, роль которого в современной истории Китая является невероятно спорной. Если западные историки в подавляющем большинстве видят только негативную сторону и буквально соревнуются в подборе черных красок для описания личности Председателя КПК, используя самые грязные детали, то ученые из КНР трактуют историю иначе. Зачастую западные историки акцентируют свои труды о Мао Цзэдуне исключительно на нелицеприятных деталях, таких как нелюбовь Председателя чистить зубы (вместо этого он, как и все китайские крестьяне, жевал черный чай) и наличии бесчисленного количества любовниц (по некоторым данным, 3 тысячи). Историки же из КНР заняты вопросами иного масштаба – созданием единого китайского государства, политэкономическими изменениями в обществе, внешнеполитическими процессами. После смерти Мао Цзэдуна коммунистическое руководство страны разработало определение его роли в истории Китая, которое используется учеными из КНР во всех работах. Многие скажут, что подобный подход не может быть правдивым и истинным, ведь директивы спущены сверху. Возможно. Однако и описание жизни первого президента США Джорджа Вашингтона не отражает того факта, что политик являлся одним их крупнейших рабовладельцев страны. Биографии политических деятелей такого масштаба зачастую являются вопросом национальной безопасности и неотъемлемой частью государственности, ведь история создания страны всегда остается фундаментом, на котором зиждется все остальное. И если США могли отретушировать некоторые факты биографии своего основателя, чтобы не тревожить государственный фундамент, то почему подобное не может делать и Китайская Народная Республика. Если сокрушить в глазах народа образ Мао Цзэдуна, то печальных последствий будет не избежать. Мы ни в коем случае не хотим занять ту или иную позицию в отношении исторической роли Мао Цзэдуна, поскольку считаем такой вопрос одним из важнейших и сложных в китайской истории, но лишь хотим поставить читателя в известность о существовании различных подходов в описании жизни лидера китайских коммунистов.

Но вернемся, однако, в август 1966 года. После проведения первой массовой демонстрации хунвэйбинов на площади Тяньаньмэнь такие мероприятия повторялись еще пять раз, а последнее состоялось 26 ноября 1966 года. В общем число участников этих грандиозных митингов превысило 10 миллионов человек. Принцип проведения мероприятий оставался неизменным: хунвэйбинам предоставляли бесплатный проезд к месту очередного революционного столпотворения, а также обеспечивали жильем и пропитанием. Во время митинга им самым основательным образом промывали мозги, настраивая на изменения в обществе и внушая, что именно молодежи выпала честь претворить эти изменения в жизнь. В «Красной книжечке» Мао Цзэдуна было написано: «Мир принадлежит вам, будущее принадлежит вам, на вас возложены все наши надежды». Речь здесь идет о революционной молодежи. К концу 1966 года ситуация на улицах китайских городов, где бесчинствовали толпы хунвэйбинов, резко ухудшилась. Если до этого момента насилию и оскорблениям подвергались рядовые граждане, то к концу года эта потерявшая какой-либо страх гвардия стала врываться в государственные учреждения и партийные организации, чтобы навести порядок и там. Чиновников и коммунистов выволакивали на улицу, где над ними чинили страшный самосуд. При этом людей не убивали, хотя в некоторых случаях доходило и до крайности, но пытали их ужасным образом. В понимании хунвэйбинов они судили предателей и врагов родины. Старых коммунистов, прошедших через десятилетия лишений ради создания КНР, выставляли «самолетиком» на центральной площади перед всем честным народом и ждали, пока те признают вину и раскаются за преступления против китайского народа. Фраза «сделать самолетик» как ничто другое отображает все безумие тех лет. Придуманное в недрах малолетнего сознания хунвэйбиновской революционной массы, это изречение в те годы стало в Китае не менее культовым понятием, чем «Красная книжечка» цитат Мао Цзэдуна. Человека заставляли нагнуться вперед и развести руки в стороны, подобно крыльям самолета. В такой позе ему предстояло стоять до момента публичного покаяния. Мало того что сама поза являлась крайне унизительной, особенно если речь шла о пожилом университетском профессоре, вынужденном стоять перед своими студентами, но и в физическом плане это была изощренная пытка. Через некоторое время люди падали, не выдерживая ломящей боли в суставах. На них тут же обрушивался шквал ударов и оскорблений, и мучители немедленно возвращали свою жертву в исходное положение – самолетик. Некоторые стояли так часами в собственных испражнениях, испытывая безумную боль и жуткое унижение на глазах у всего народа. Таким издевательствам подвергались и секретари райкомов, и директора школ и университетов, и некогда уважаемая профессура. Более того, извращенным пыткам подвергались и члены их семей, включая малолетних детей. Потому нет ничего удивительного в том, что люди решались на самоубийство, ведь только так они могли уберечь свои семьи от преследований и позора, а также положить конец ужасным унижениям.

В январе 1967 года в Китайской Народной Республике началось вооруженное коммунистическое восстание. Мао Цзэдун принял решение разгромить КПК и свергнуть коммунистическую власть в стране – никак не меньше. Все большее количество старых коммунистов из числа высшего руководства, а также многие руководители на местах стали оказывать ожесточенное сопротивление культурным революционерам. Особенно ярко это проявилось в провинциях, где местное партийное начальство приняло решение организовать собственные отряды хунвэйбинов в противовес разгулявшимся хунвэйбинам центрального подчинения. На тот момент само это движение молодых радикально настроенных революционеров начало дробиться на группы и фракции, нередко враждовавшие между собой, – и старым коммунистам стало довольно просто создавать отряды хунвэйбинов под своим крылом. Иными словами, китайские коммунисты не собирались сдаваться на милость потерявшего рассудок Председателя Мао, а начали оказывать активное партийное сопротивление. Однако Мао Цзэдун был опытным бойцом и не испытывал жалости к врагам революции, пусть даже ими оказались его давние соратники и некогда преданные последователи. В первых числах января 1967 года министр обороны Линь Бяо и министр культуры Цзян Цин по приказу председателя Мао и с помощью местных отрядов хунвэйбинов и цзаофаней устроили в Шанхае вооруженное восстание. Шестого января на центральной площади города руководители этого восстания собрали почти миллион человек и призвали их идти на штурм горкома партии, чтобы покончить с засевшими там врагами революции. Одновременно с этим повстанцы, согласно уже отработанной схеме, начали захватывать почту, телеграф, радиостанции и всяческие государственные учреждения. Штурм горкома партии начался 9 января и продолжался пять дней. На стороне горкома, то есть на стороне коммунистов, выступили военные под руководством командующего флотом, а также многочисленные рабочие и коммунистические отряды. События января 1967 года в Шанхае получили название «Январская революция», но стали не самыми абсурдными в череде противостояния молодых революционеров-хунвэйбинов и старых коммунистов. Пятого февраля 1967 года командование повстанцев, чтобы как-то оправдать свои нелогичные действия, заявило о создании Шанхайской коммуны по образу и подобию Парижской коммуны 1870 года. Возглавил новое объединение товарищ Ван Хунвэнь, до недавнего времени работавший на местной ткацкой фабрике № 17 начальником охраны. Этот человек в годы «культурной революции» совершил немыслимый карьерный прыжок от старшего вахтера на ткацкой фабрике до заместителя председателя ЦК КПК. В 1973 году на открытии X съезда Коммунистической партии Китая Мао Цзэдун усадил его по правую руку от себя – большего и желать было нельзя, разве что занять место самого Председателя. Шанхайская коммуна просуществовала меньше месяца, что только добавило неразберихи в происходившее вокруг безумие. Однако на момент распада коммуны китайскому народу было уже не до нее.

Вооруженное восстание в Шанхае перекинулось на другие города и провинции страны. Дело принимало опасный оборот, и в события стали активно вовлекать армию, которая до этого оставалась в стороне от безумного хода «культурной революции». Народно-освободительная армия Китая оказалась к началу 1967 года последним серьезным оплотом коммунистов в стране – даже несмотря на тот факт, что и министр обороны, и начальник Генерального штаба полностью перешли на позиции радикального маоизма. Именно в вооруженных силах сосредоточились старые кадры, принимавшие участие в коммунистическом движении еще со времен Великого похода. В феврале 1967 года Мао Цзэдун отдал приказ начать зачистку коммунистов в армии, и его верные псы – министр обороны и министр культуры – объявили о необходимости начать классовую борьбу в армии, чтобы покончить и там с врагами, вставшими на путь капитализма. Речь уже шла не о нахальном избиении сотрудников горкома партии или преподавателей университета – требовалась сила, способная взять штурмом расположение воинской части, где имелись танки и артиллерия. Хунвэйбины напали на военные склады и казармы в попытке раздобыть оружие, после чего началось противостояние, куда более серьезное, чем штурм горкома партии в Шанхае. Апофеозом столкновения коммунистов с маоистами в рядах вооруженных сил стали события 1967 года в Ухане. В этом крупнейшем промышленном центре страны старым коммунистам при активной помощи своих товарищей из числа местного военного командования удалось дать отпор хунвэйбинам. Они организовали движение под названием «Миллион героев», которое по своей риторике сложно было отличить от других городских красногвардейцев. В движении насчитывалось почти полмиллиона человек – столько же имелось и у местных хунвэйбинов. Однако армия встала на сторону коммунистов, и перевес оказался на их стороне. Противостояние в Ухане летом 1967 года стало первым случаем победы над «культурной революцией», когда Народно-освободительная армия сыграла важную роль. И если Мао Цзэдуну с помощью своих малолетних подручных все же удалось разгромить райкомы и горкомы партии по всей стране, то проделать то же самое с вооруженными силами оказалось не так просто. Когда маоисты летом 1967 года собрали в Ухане более 200 командиров дивизий, чтобы разъяснить им текущее положение дел, работа у них не заладилась. Генералитет сидел насупившись и явно готовый в любой момент дать отпор. Летом 1967 года ситуация в Китае стала выходить из-под контроля – назревала новая гражданская война. Причины ее крылись не только в строптивости армейского командования, ведь в среде хунвэйбинов и цзаофаней к тому времени развернулось ужасное междоусобное противостояние. В большинстве своем отряды революции представляли собой дворовые банды подростков, запутавшихся в мудрых цитатах Мао Цзэдуна. Немало среди них было и тех, кто промышлял грабежом под прикрытием революционных лозунгов. Как бы то ни было, но ситуация в стране все больше накалялась и ни коммунисты, ни маоисты не могли оказывать на нее серьезного влияния. После событий, имевших место в Ухане летом 1967 года, давление на военных стало ослабевать. Во многих районах они вообще оказались единственной реальной властью, способной остановить надвигавшееся безумие. Спустя некоторое время Пекин отдал приказ вооруженным силам воздержаться от участия в политических событиях, признав за ними право на нейтральный статус. Таким образом хунвэйбинам дали понять, что армия неприкасаема и штурмовать расположение воинских частей для наведения в них «порядка» больше нельзя. Но и без армии дни хунвэйбинов были сочтены. Мао осознавал и нависшую над страной опасность, и свою роль в возникшем хаосе, а потому готовился к завершению «культурной революции». Первым шагом на этом пути должно было стать расформирование крупнейшего в мировой истории красногвардейского движения хунвэйбинов.

Глава 23

Смерть Мао Цзэдуна

В июле 1968 года Мао Цзэдун объявил о роспуске хунвэйбинов, поскольку они не справились с поставленным им заданием. Для контроля за выполнением своего распоряжения председатель приказал частям Народно-освободительной армии навести в стране порядок и взять ситуацию под свой контроль. Место вчерашних красногвардейцев заняли Революционные повстанцы, как называли новых активистов, а главной властью стали Революционные комитеты, спешно создававшиеся по всей стране. Абсолютное большинство мест в Революционных комитетах принадлежало военным, установившим в стране диктатуру. Когда в апреле 1969 года состоялся IX съезд КПК, две трети делегатов съезда носили армейские мундиры. Однако подобный исход событий стал лучшим решением в сложившихся тогда обстоятельствах. Коммунистическую партию Китая полностью разгромили – и большинство ее старых членов, состоявших в ее рядах до начала «культурной революции», на съезде уже не присутствовали. Перед глазами председателя Мао, сидевшего в президиуме, предстала совсем другая Коммунистическая партия. То были новые люди, сделанные из другого материала и имевшие совсем другой опыт и знания. Возможно, именно этого Мао Цзэдун и добивался. Однако все могло закончиться гораздо хуже, ведь хунвэйбины еще вчера остановились в одном шаге от власти, – пройди они до конца, и на съезде были бы другие лица. Между тем «культурную революцию» объявили завершенной. Полтора десятка миллионов хунвэйбинов сослали в деревню остудить пыл. Там, в крестьянском Китае, они растворились среди народа, подобно снежинке, случайно упавшей с неба в мае и растаявшей, так и не долетев до земли. Бывшие властители судеб, наводившие страх даже на бывалых коммунистов, отправились копать навоз за тысячи километров от столицы. Несмотря на завершение «культурной революции», насажденные ею нравы властвовали в китайском обществе до самой смерти Председателя Мао в сентябре 1976 года – точнее, до ареста Банды четырех в октябре 1976 года. Интеллектуалы, старые партийные кадры и заклейменные капиталистами граждане все еще оставались париями в собственной стране, хотя их больше не ставили «самолетиком». Их отказывались брать на ответственную работу или на работу по специальности, и они, как и в годы «культурной революции», продолжали чистить общественные туалеты. Это был особый способ унизить «врагов революции» – заставить вчерашнего профессора, например, выполнять грязную или тяжелую работу. Вместе с хунвэйбинами в деревню стали высылать и их вчерашних жертв. К концу 1969 года ситуация в стране хоть и стала более терпимой, поскольку неприкрытое насилие на улицах города прекратилось, но общая атмосфера оставалась довольно тяжелой.

Что удивительно, борьба за власть в Китае еще не закончилась, а ведь Мао Цзэдун уже расправился со своими основными врагами в рядах партии. Культ личности Председателя к этому времени достиг своего исторического пика, и казалось, что никто не мог бросить вызов лидеру. Однако такой человек все же нашелся. Это был министр обороны маршал Линь Бяо. Обстоятельства сложились таким образом, что вооруженные силы, не игравшие в жизни страны никакой существенной роли в ходе «культурной революции», оказались вынесены мощным вихрем на самую вершину государственной власти. Большинство Революционных советов по всему Китаю находились под контролем армейских офицеров, а в Пекине людей в военных мундирах можно было увидеть в каждом министерстве и ведомстве. Маршал Линь Бяо, прочно занявший в партийной иерархии второе место, в самом начале «культурной революции» быстро начал окружать себя многочисленными соратниками. Однако в схватку он вступил не с самим Председателем Мао, а с его женой – министром культуры Цзян Цин. В 1971 году в китайском руководстве сложилось две противоборствующие группировки – министра обороны Линь Бяо и министра культуры Цзян Цин. В годы «культурной революции» они сомкнули свои ряды в борьбе против китайских коммунистов, но затем их пути разошлись и они стали заклятыми врагами. Приняв неизбежность столкновения, окружение Линь Бяо приступило к подготовке военного переворота в стране. Достоверных данных о том, что же тогда произошло, не имеется в общественном доступе и по сей день. Детали «Проекта 571», а именно под таким названием вошла в историю единственная попытка военного переворота в КНР, больше напоминают детскую головоломку, чем серьезное военно-политическое предприятие. Во главе заговора стоял двадцатисемилетний сын маршала Линь Бяо лейтенант китайских ВВС Линь Лиго. Несмотря на юный возраст и невысокое воинское звание, Линь Лиго практически командовал всей китайской авиацией – в возрасте 21 года и в звании лейтенанта его назначили на один из ключевых постов в штабе ВВС. Поскольку командующим ВВС являлся ближайший ставленник его отца, молодой лейтенант обладал практически неограниченной властью в штабе. Заговорщики составили пространное воззвание к китайскому народу, в котором Мао Цзэдун обвинялся во всевозможных политических преступлениях – от троцкизма до социал-фашизма. Однако главным стало намерение убить Председателя. Никаких реальных шансов осуществить задуманное в таком государстве, как КНР, у заговорщиков не было. Планы их стали известны органам безопасности, и ранним утром 13 сентября 1971 года маршал Линь Бяо, второй человек в руководстве страны, министр обороны и официальный наследник Мао Цзэдуна, бежал из Китая на самолете вместе с женой, сыном и группой заговорщиков. Через несколько часов его самолет рухнул в Монголии – из находившихся на борту никто не выжил. Куда летел самолет и почему он упал, остается загадкой до сих пор. Официальная версия гласит, что летели заговорщики в СССР, а самолет упал из-за нехватки топлива. Все это, равно как и детали заговора, вызывает множество вопросов, поскольку логики в действиях заговорщиков имелось очень мало.

Каким бы странным ни выглядел план маршала Линь Бяо, после его бегства положение дел на политической сцене Китая резко изменилось. Один из двух столпов «культурной революции» неожиданно рухнул, а вместе с ним и вера в успех этой самой революции. Столь масштабное событие не могло не оказать значительного влияния на и без того сильно дезориентированное китайское общество – как политическое, так и гражданское. Мао Цзэдун вновь почувствовал дыхание врагов на своем затылке, вот только понять, кого Председатель считал другом, а кого врагом, не представляется возможным. Дабы воспрепятствовать усилению группировки своей жены, министра культуры Цзян Цин, Мао абсолютно неожиданно вернул во власть старые коммунистические кадры – и в первую очередь Дэн Сяопина. Точнее будет сказать, что он позволил Чжоу Эньлаю вернуть Дэн Сяопина в правительство. Поведение такое плохо поддается логическому анализу, но китайский народ терпел и не роптал. В разгар «культурной революции» Лю Шаоци и Дэн Сяопина объявили врагами народа номер один. Миллионы хунвэйбинов носились по улицам городов с бесчисленными дацзыбао в руках, где огромными буквами были выведены обвинения в адрес Дэн Сяопина во всевозможных преступлениях перед родиной. Средства массовой информации камня на камне не оставили от былой репутации врага народа. И такого человека вернули во власть, причем на самый верх. Лю Шаоци во время «культурной революции» отдали под суд. Он умер в тюрьме, потому что там ему не оказывали медицинской помощи, когда он серьезно заболел. Дэн Сяопин пострадал меньше. Его сняли со всех должностей и отправили трудиться простым рабочим на тракторный завод – подальше от столицы. Хунвэйбины в один день ворвались к нему в дом и выбросили из окна третьего этажа его сына, после чего тот остался инвалидом на всю жизнь. Возвращение Дэн Сяопина во власть в 1973 году, когда он занял пост вице-премьера, стало поворотным моментом в заключительном акте маоистской трагедии. Последним оплотом коммунизма в КПК на то время оставался Чжоу Эньлай, которого считали наиболее умеренным политиком в стране. В 1973 году у него обнаружили рак. Проблемы со здоровьем начались и у Мао Цзэдуна. В какой-то момент он ослеп на оба глаза из-за катаракты и полтора года абсолютно ничего не видел, что для столь деятельного и крайне активного человека, недавно переплывшего реку Янцзы, стало настоящей катастрофой. Два старых коммуниста, стоявшие у руля Коммунистической партии Китая с середины 30-х годов, почти одновременно осознали, что пришло их время собирать камни. И тут вдруг выяснилось, что ни у партии, ни у Мао не было политических наследников. Факт этот хорошо понимала министр культуры Цзян Цин, а потому бросила в бой все имеющиеся у нее политические ресурсы, чтобы занять место Мао Цзэдуна после его ухода. Однако с возвращением Дэн Сяопина во власть у Цзян Цин появился серьезный противник. Министр культуры контролировала СМИ и государственную систему пропаганды, что в политической борьбе имело огромное значение, равно как и наличие сторонников среди высшего партийного руководства. Однако правительство и экономика оставались для нее недосягаемы, так как всегда находились в ведении Чжоу Эньлая, а теперь и его первого заместителя – Дэн Сяопина. Кроме того, среди высшего руководства КПК было больше умеренных политиков, чем радикалов. В случае конфликта они бы поддержали Чжоу Эньлая, а не Цзян Цин и ее товарищей (впоследствии группу эту назовут Бандой четырех).

Великая политическая развязка приближалась по мере ухудшения здоровья Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, что происходило практически одновременно. Оба они умрут в 1976 году: один в январе, а другой в сентябре. В январе 1975 года Чжоу Эньлаю удалось сделать Дэн Сяопина своим преемником на должности руководителя правительства и поднять его до третьего номера в партийной иерархии – следом за двумя обреченными. Помимо этого Дэн Сяопин стал главнокомандующим вооруженными силами страны. Казалось, Цзян Цин и Банда четырех потерпели окончательное поражение, но китайская история никогда не шла прямым и понятным путем.

Дэн Сяопин с женой и детьми, 1945 год

В январе 1976 года умер Чжоу Эньлай. Банда четырех сделала все возможное, чтобы запретить в стране траурные мероприятия по случаю его кончины, – и у них это получилось. Однако 5 апреля – в день поминовения, который празднуется по усопшим каждый год, – сотни тысяч простых людей собрались на площади Тяньаньмэнь, чтобы почтить память величайшего партийного и государственного деятеля КНР, чье имя Банда четырех тщетно попыталась вытравить из сознания китайского народа. Это был стихийный народный бунт – первый в истории КНР. Хотя в немалой степени за событием этим стояли те члены партийного руководства, что противостояли Банде четырех, хотя их имена и сегодня плотно укрыты завесой политической тайны. Стихийные собрания и выступления на площади Тяньаньмэнь немедленно разогнали, бросив против демонстрантов армейские части и милицию. Однако главной жертвой этих событий стал Дэн Сяопин. Его вновь выгнали со всех постов и должностей, после чего он укрылся в Гуанчжоу под надежной защитой командующего военным округом, который был его старым другом и соратником. Вероятно, Дэн Сяопин знал, что продержаться надо совсем недолго, так как Мао Цзэдун был очень плох.

В июле 1976 года в Китае произошло землетрясение. Таншаньское землетрясение стало самым крупным в XX веке, в результате которого погибли более полумиллиона человек. Эпицентр его находился всего лишь в сотне километров от Пекина, и в столице также имелись разрушения. Землетрясение стало не только гуманитарной катастрофой, но и предвестником надвигающейся политической бури. Китайские крестьяне, несмотря на многие годы коммунистической пропаганды и образования, оставались крайне суеверными. Пять тысяч лет китайской цивилизации оставили в душе каждого, кто к ней принадлежал, в том числе и в душах ярых коммунистов, глубокое осознание нерушимой связи между природой и человеком. И если в природе вдруг случился такой катаклизм, то и человечество ощутит на себе нечто подобное. После этого Мао Цзэдуну оставалось только умереть, что он и сделал 9 сентября 1976 года.

После всех потрясений, выпавших на долю китайского народа в 1976 году, всех ужасов Великого прыжка и «культурной революции» казалось, что избежать полной катастрофы – прихода к власти Банды четырех – уже не удастся. Весь китайский народ пребывал в оцепенении и ужасе от безвременной кончины бессменного Председателя Мао. В эти сложные дни на пути уверенной в политической победе Банды четырех встал совсем неприметный партработник, только недавно переведенный в Пекин из провинции. И звали его Хуа Гофен. Всю свою партийную жизнь он проработал партсекретарем в провинции Хунань, причем в самом начале – в округе Сянтань, где в местечке Шаошань родился Мао Цзэдун. Счастливым билетом в верховную китайскую власть стало умелое строительство в Шаошане мемориального комплекса, посвященного Председателю Мао. Когда Председатель посетил родные места, комплекс ему понравился, как и местный партийный руководитель, ответственный за строительство. Хуа Гофен при встрече с Мао Цзэдуном проявил чудеса скромности и преданности, что произвело на китайского лидера большое впечатление. Однако наверху вспомнили об этом маленьком человеке только через много лет – в 1973 году, после чего забрали из провинции и сделали членом политбюро. Тогда Хуа Гофен стал очередной пешкой в руках Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая на невероятно сложной доске политических шахмат, игравшихся в Пекине различными группировками. На протяжении 1976 года две из четырех главных политических фигур вышли из игры – это Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун. Дэн Сяопин забаррикадировался в Гуанчжоу. И только Банда четырех осталась на политической доске – в самом ее центре, явно намереваясь завершить партию в свою пользу. После смерти Мао Цзэдуна ничем дотоле неприметный Хуа Гофен занял должность главы правительства. Однако в КНР это означало не так уж много, ведь реальная власть всегда находилась в руках Коммунистической партии, а не правительства. Но в момент величайшего партийного потрясения, последовавшего за смертью Мао Цзэдуна, и полного хаоса, воцарившегося среди высших партийных и правительственных кругов ввиду возникшего вакуума власти, невозможное стало возможным. Хуа Гофен перешагнул через ЦК КПК, где у Банды четырех имелось большинство, и воспользовался государственным аппаратом, чтобы Банду эту просто арестовать. По большому счету Хуа Гофен совершил государственный переворот, поскольку до этого момента в истории коммунистического Китая все решения принимались Центральным комитетом партии коллегиально. На партийных съездах и конференциях, во время пленумов и совещаний творились различные интриги и подтасовки, там правили бал разные группировки и огромное значение имел культ личности Мао Цзэдуна, но все же решения принимались посредством голосования. У Хуа Гофена осенью 1976 года не было ни времени, ни возможности, чтобы играть в партийную демократию. Он твердо знал только одно – следует покончить с Бандой четырех любыми, законными или нет, способами. Перспектива прихода к власти Банды четырех настолько испугала высшее руководство страны, и особенно военных, что случайно оказавшемуся у власти Хуа Гофену, за которым никто не стоял, удалось быстро сколотить военнополитическую группировку, в итоге спасшую КНР от очередного ужасного исторического поворота. Устроенный Хуа Гофеном переворот очень напоминал театральные средневековые интриги в Европе, хотя речь шла о важнейшем моменте в истории самой большой по населению страны в мире. Банду арестовали 6 октября, когда те явились по надуманному приглашению на заседание политбюро. Несмотря на большое напряжение в политической атмосфере Пекина, бандиты прибыли на пленум без опасений, поскольку были уверены в лояльности командующего Пекинским военным округом и командира Отряда № 8341 – специального подразделения, ответственного за охрану высшего эшелона власти. Именно эти два китайских командира и повернули ход истории, втайне перейдя на сторону Хуа Гофена. Все аресты без лишнего шума и огласки провели бойцы Отряда № 8341. Они взяли под стражу тех, кто пришел на пленум, а затем немедленно выехали в резиденцию министра культуры Цзян Цин и пригласили приехать в Пекин шанхайское политическое ядро группировки, которое по прибытии арестовали без единого выстрела. Несколько сот бойцов Отряда № 8341 – все, что потребовалось для завершения одной из самых ужасных политических судорог человечества, принесшей смерть миллионам людей. В начале октября 1976 года – всего через месяц после смерти Мао Цзэдуна – его эпоха подошла к неожиданному концу. В СССР на борьбу со сталинизмом ушло несколько сложных лет, в то время как в КНР с маоизмом покончили всего за месяц. Случайный человек Хуа Гофен, оказавшийся ненадолго у власти, некоторое время пытался отстаивать теоретические постулаты маоизма, но дело такое оказалось совсем безнадежным, и вскоре китайские коммунисты сместили его со всех постов. К руководству партией и государством пришли старые коммунисты во главе с Дэн Сяопином.

Глава 24

Дэн Сяопин и его реформы

После смерти Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая и ареста Банды четырех единственной крупной фигурой на китайской политической сцене оказался Дэн Сяопин. И хотя на тот момент он не занимал никакой должности, а пребывал в опале, всем в партии стало ясно – другой кандидатуры на пост главы государства в Китае нет. Дэн Сяопин был последним из числа великих революционеров, создавших КНР, и единственным, кого не стоило бояться, что имело в то время немалое значение. Он обрел репутацию не только умеренного политического деятеля, но и крепкого управленца, возглавлявшего работу правительства в самое сложное для страны время – после Большого скачка и «культурной революции». КНР находилась в крайне тяжелом экономическом положении после многих лет социальных экспериментов, устроенных Председателем Мао. Еще одной революционной кампании экономика страны могла не перенести. Люди также были крайне утомлены и безмерно запуганы непрестанными попытками радикальным способом изменить их сознание то в одну сторону, то в другую. Иными словами, корабль китайского коммунизма крепко сел на мель после двадцати лет идеологических метаний Мао Цзэдуна. Партию и страну требовалось срочно реформировать, но делать это предстояло прагматично и постепенно – без перегибов.

Таким прагматиком и стал в истории КНР Дэн Сяопин. Можно сказать, что именно этот человек заменил в Китае коммунистическую идеологию идеологией прагматической, которая вошла в историю под названием «Социализм с китайской спецификой» и на сегодняшний день является официальной идеологией КПК. Несмотря на то, что Дэн Сяопин стал «Верховным руководителем», никаких высоких партийных или государственных должностей он все годы своего правления не занимал. В 1926 году Дэн Сяопин учился коммунизму в Москве. Тогда он, подобно губке, впитывал все, что происходило в молодом социалистическом государстве, то есть наблюдал за уникальным и беспрецедентным по масштабу социально-экономическим экспериментом воочию. В 1926 году в СССР происходил самый расцвет НЭПа – экономической политики, придуманной В. И. Лениным. Тогда же среди коммунистов большой популярностью пользовались работы по экономике Н. Бухарина. Оттого будет справедливым предположить, что основы дэнсяопиновского политэкономического реализма были заложены именно в тот период. Косвенным тому доказательством может служить его встреча с американским миллионером Армандом Хаммером, которая произошла вскоре после прихода Дэн Сяопина к власти. Китайского руководителя очень интересовал опыт работы американского миллионера в СССР, ведь последний являлся капиталистическим первопроходцем в дебрях социалистической экономики, отчего его считали одним из крупнейших специалистов по советскому НЭПу, на котором Хаммеру и удалось сколотить свое многомиллионное состояние.

Дэн Сяопин по сути являлся специалистом в вопросах государственного управления, а не партийного строительства, хотя в свое время и занимал должность Генерального секретаря ЦК КПК. Он больше интересовался экономикой, чем идеологией, и оставался прагматиком, не впадая в крайности революционного идеализма, как Мао Цзэдун. Некоторые западные историки называют Дэн Сяопина прежде всего китайским националистом, но не коммунистом. Однако все, кто когда-либо писал о нем, сходятся в одном – именно он спас КНР от маоистской катастрофы и создал фундамент, на котором китайский народ в рекордно короткие сроки построил самое могучее в экономическом плане государство. Чтобы вернуть доверие народа, Дэн Сяопин начал «Пекинскую весну» – некий эквивалент советской «оттепели» времен Хрущева. Однако в деле демократизации общества китайское руководство зашло дальше советского. Дэн Сяопин реабилитировал всех репрессированных граждан – и только некоторые члены партии, к примеру вершившие «культурную революцию» Линь Бяо и Цзян Цин, реабилитированы не были. Речь шла о десятках миллионов людей, так как на момент прихода Дэн Сяопина к власти каждый восьмой гражданин страны был в той или иной мере ущемлен в своих правах из-за происхождения, совершенного кем-то из родственников преступления или из-за политических перегибов, насаждавшихся в стране последние двадцать лет. С невиданным по масштабам социальным неравенством в обществе покончили буквально за один день, сняв с миллионов людей бессмысленные обвинения. Такой политический шаг позволил Дэн Сяопину не только восстановить в Китае справедливость, но и нанести смертельный удар своим врагам в партийном и государственном аппарате, все еще прятавшимся по углам огромной правительственной машины. То были выдвиженцы, которые сделали свою карьеру на пике «культурной революции». Именно эти люди представляли собой главную угрозу новому поколению китайских коммунистов, пришедших к власти следом за Дэн Сяопином. Вчерашним «культурно-революционным» оппортунистам, еще недавно выкрикивавшим маоистские лозунги, в новом Китае места не было – по крайней мере, во власти, о чем от нового партийного руководства страны поступил четкий сигнал. Таким образом, с маоистами в рядах коммунистов покончили очень быстро, хотя многие успели в политическом плане «переобуться», но главная цель была достигнута – уже в 1980-х в Китае никто и не вспоминал о маоизме. Однако, чтобы окончательно перевернуть печальную страницу в истории страны, длившуюся двадцать лет из общих тридцати лет существования КНР, требовалось также адресовать вопрос значимости Мао Цзэдуна для развития партии и государства в целом. Решение оказалось не менее прагматичным, чем все остальные крупные партийные решения того времени. Дэн Сяопин сделал следующее заявление: «Председатель Мао в 7 случаях из десяти был прав, а в трех случаях заблуждался». Помимо этого, новый глава китайского государства частично снял с Мао Цзэдуна ответственность за проведение «культурной революции» – и был прав, ведь намного большие рвение и энтузиазм в организации массового безумия проявляли маршал Линь Бяо и министр культуры Цзян Цин. Говорить об установлении Дэн Сяопином полной справедливости в вопросах китайской истории второй половины XX века вряд ли приходится, но он к этому, очевидно, и не стремился. У него имелась совсем иная цель – умиротворить общество и ступить на путь созидания, закрыв страшный ящик Пандоры, который мог разрушить китайское общество ужасными секретами.

Стремительно разделавшись с политическими вопросами и наведя в стране порядок, Дэн Сяопин приступил к главному делу своей жизни – экономическому преобразованию Китая, благодаря которому он и вошел в мировую историю. Официально его программа получила название «Четыре модернизации», так как модернизировать требовалось сельское хозяйство, промышленность, науку и оборонную сферу. Самым первым и главным вопросом было сельское хозяйство, поскольку к концу 1970-х годов прошлого века Китай все еще оставался преимущественно аграрной страной. Раздав крестьянам землю после прихода к власти в 1949 году, коммунисты вновь отобрали ее, загнав крестьян в еще большую кабалу, чем при любом другом режиме, существовавшем в Китае ранее. Этот новый путь назывался «коммунами», где крестьянам полагалось работать за трудодни не только в поле, но и на других работах – от строительства дорог до выплавки стали у себя на заднем дворе. Трудились они не покладая рук, а вот еды становилось все меньше, при этом материальных ценностей у подавляющего числа китайских крестьян не имелось. С конца 1950-х годов, то есть после провальной попытки товарища Мао осуществить Великий скачок, производство продовольствия в КНР только падало, в то время как рост населения не прекращался. Такая тенденция становилась все более опасной и требовала принятия срочных и радикальных мер, так как под угрозой оказалось само существование государства. Если в 1957 году в КНР проживало примерно 630 миллионов человек, то в 1974 году население страны составило уже 880 миллионов. Решение в области сельского хозяйства нашлось абсолютно неожиданно, но не на съезде партии, а с помощью простых крестьян в очень далекой деревне, где после начала «Пекинской весны» местное руководство разрешило нескольким десяткам крестьянских дворов взять землю и выращивать на ней все, что те хотели. Более того, крестьянам было позволено продать урожай на рынке, а не сдавать его государству, как полагалось. Через год эти несколько десятков дворов увеличили урожайность в два с половиной раза в сравнении с той, что показала коммуна. О результатах столь смелого по тем временам экономического эксперимента в области сельского хозяйства стало известно Дэн Сяопину – и он немедленно сделал выводы. Дэн Сяопин вернул китайским крестьянам землю и свободу, в кратчайшие сроки распустив коммуны. С коллективизацией, которая далась китайскому народу немалой кровью, было решительно покончено. Во второй половине 1980-х годов, когда в СССР началась перестройка, многие советские деятели говорили об опыте Дэн Сяопина, однако им так и не удалось уловить суть. Китайский лидер отличался невероятным прагматизмом, а потому дал возможность своему народу проявить инициативу на местах, а в Пекине лишь оценивали результаты. В итоге принималось решение, какие из народных инициатив могут стать полезными в масштабах всего государства, после чего их внедряли в экономическую и политическую жизнь. В СССР же в эпоху перестройки все инициативы спускались исключительно сверху, из Москвы, и в большинстве своем они были далеки от потребностей на местах, что и привело впоследствии к неутешительным результатам.

Не менее важным, чем конец коллективизации, в экономическом плане стал и фантастический прорыв Дэн Сяопина на запад. Именно он открыл Китай миру, что привело к стремительному промышленному подъему государства. Такой внешнеполитический разворот кроме как историческим и назвать-то сложно. До первой половины XIX века Китай смотрел на внешний мир свысока, так как его правители считали, что страна обладала всеми необходимыми ресурсами, – настолько огромной и просвещенной считалась Китайская империя в сравнении с остальным миром. В значительной степени так оно и было, особенно если речь идет о Средних веках. В середине XIX века такое положение дел грубо нарушили главные европейские колониальные империи, такие как Англия и Франция. Они буквально вломились в Поднебесную, взяв страну в торговый оборот. На протяжении столетия – с середины XIX века и до момента создания КНР в 1949 году – китайский народ оказался лишен возможности продавать свои товары за рубеж. Это право экспроприировали иностранные империалисты. После прихода к власти коммунистов, прогнавших капиталистов, право на торговлю с другими странами оказалось крайне ограниченным. Единственными торговыми партнерами КНР являлись социалистические страны – в первую очередь СССР, – однако после разрыва с Советским Союзом и начала «культурной революции» внешняя китайская торговля практически полностью прекратилась. Страна оказалась в торговой изоляции – не меньшей, чем в Средние века, хотя на улице был уже век XX и даже Советский Союз покупал в США зерно и технику. Дэн Сяопин открыл КНР всему торговому миру, что стало самым большим экономическим событием XX века, изменившим до неузнаваемости не только Китай, но и все человечество. В 1978 году Дэн Сяопин предпринял ряд мер. Он распахнул двери для иностранных инвесторов и торговли. На побережье, где раньше располагались различные иностранные портовые концессии, открылись особые экономические зоны. Он также изменил промышленные приоритеты в КНР. Если раньше все внимание государства, а следовательно, и бюджетные средства были направлены на развитие тяжелой промышленности, то теперь фокус сместился в сторону легкой промышленности, которая была в состоянии производить дешевые потребительские товары на экспорт. Вместо огромных и малоэффективных металлургических комбинатов появились небольшие и гибкие фабрики по производству самого разнообразного ширпотреба, стоившего, по западным меркам, сущие гроши ввиду невероятной дешевизны китайской рабочей силы. В КНР провели реформу банковского сектора, который стал работать подобно финансовым учреждениям на западе. Китайские банки начали выдавать предприятиям кредиты под проценты – невиданное дотоле дело в социалистическом Китае. В страну съезжались иностранные инвесторы, проворачивавшие в открывшихся экономических зонах на побережье невиданные предпринимательские дела. Фабрики и заводы, использовавшие дешевый труд местного населения, росли, как грибы после дождя. Многие финансисты считают, что именно иностранные инвесторы ответственны за большую часть китайского экономического чуда, что в основном соответствует действительности. Однако они часто забывают упомянуть одну существенную деталь. В начале преобразований, инициированных Дэн Сяопином, львиную долю таких инвесторов составляли китайцы, обосновавшиеся в свое время за рубежом. Китайская диаспора в мире огромна. В США и Юго-Восточной Азии такие диаспоры особенно многочисленны – и на тот момент в них имелось немало состоятельных людей. Именно они после открытия КНР совершили первый коммерческий рывок, вытянув на своих плечах отсталую коммунистическую страну в мир международной торговли. Заслуга Дэн Сяопина в том, что эти тысячи, десятки тысяч инвесторов поверили в КНР и рискнули своими деньгами. Большинство зарубежных китайцев относились к коммунистам крайне враждебно, ведь те на протяжении многих лет расстреливали капиталистов чуть ли не миллионами. Стать на капиталистический путь развития многие годы считалось в КНР преступлением, за которое можно было сильно поплатиться. Дэн Сяопину удалось убедить миллионы бывших соотечественников от Нью-Йорка до Сингапура, что им нечего бояться властей КНР и что их ждут фантастические финансовые возможности, а не политические комиссары, готовые все конфисковать. «Пекинская весна» очень сильно помогла выстроить доверительные отношения с китайскими капиталистами со всего мира. Но прагматичный Дэн Сяопин на этом не остановился – он вышел навстречу Западу с распростертыми объятиями. Мао Цзэдун за годы руководства страной только дважды покидал ее пределы, при этом оба раза он ездил в СССР. Уже в ноябре 1978 года Дэн Сяопин отправился в турне по странам Юго-Восточной Азии, побывав в Бангкоке, Куала-Лумпуре и Сингапуре. В Сингапуре у него состоялась историческая встреча с еще одним легендарным и, по сути, китайским политическим деятелем – премьер-министром Сингапура Ли Куан Ю. Сингапур – настоящий китайский анклав в сердце Юго-Восточной Азии, где три четверти населения – этнические китайцы. Он является финансовым центром региона. Двум китайским политическим деятелям удалось наладить великолепные отношения друг с другом, что открыло путь для успешного экономического сотрудничества между государствами – огромной КНР и крошечным, но крайне успешным в финансовом плане Сингапуром. Оба руководителя отличались прагматизмом и попытались извлечь из этого сотрудничества максимальную пользу. Ли Куан Ю попросил Дэн Сяопина свернуть поддержку коммунистов в Юго-Восточной Азии, где на протяжении многих лет они играли значительную роль. В 1950-х годах они чуть не свергли малайских капиталистов, которые с трудом смогли удержать власть в своих руках – и то при активной военной поддержке британских империалистов. КНР оказывала коммунистам в регионе значительную помощь, при этом большинство местных коммунистов были этническими китайцами. Дэн Сяопин по просьбе Ли Куан Ю свернул революционную работу в регионе и получил взамен внушительные сингапурские инвестиции. Получается, что за китайских коммунистов поручился сам Ли Куан Ю, для которого такой инвестиционный бум также оказался крайне выгодным. Затем Дэн Сяопин отправился в Великобританию, чтобы решить следующий невероятно важный вопрос – с Гонконгом. Эта британская колония, подобно Сингапуру, являлась крупным региональным финансовым центром, с тем лишь отличием, что здесь уже все население было однородно китайским, а сам Гонконг руководство КНР всегда считало неотъемлемой частью огромной страны. Дэн Сяопину удалось совершить невозможное. Он договорился с тогдашним премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер о возврате Гонконга Китаю в 1997 году. Руководитель КНР дал в Лондоне обещание, что в городе сохранится капитализм в том самом виде, в котором он существовал на момент переговоров. Этот невиданный в политическом плане эксперимент назвали в Пекине «Одна страна, две системы». Такое идеологическое нововведение имело далеко идущие намерения. Китайское руководство планировало вернуть в лоно родины не только Гонконг, но и Тайвань, остававшийся главным призом в состязании на внешнеполитической арене. Однако данное Тайваню обещание никак не тревожить капиталистическое положение дел на острове не повлияло на решимость гоминьдановцев продолжать сопротивление. При этом не сдавались они только в политическом плане, в то время как в экономической плоскости Тайвань постепенно превращался в одного из крупнейших инвесторов КНР. Незримая граница между двумя странами разрушалась – и там, где раньше не могла и мышь проскочить, ежедневно летали десятки коммерческих рейсов, перевозивших тайваньских бизнесменов и переправлявших огромные финансовые средства на материк. Дэн Сяопин посетил и Соединенные Штаты, где у него состоялась встреча с президентом Картером в Белом доме. В первую очередь Дэн Сяопина интересовали вопросы экономические, а не политические. Во время визита он подписал контракты с компаниями «Боинг» и «Кока-Кола», однако привлекли его не столько американские самолеты и легендарная газировка, сколько сам факт доверия большого американского бизнеса по отношению к коммунистическому Китаю. После этого капиталисты всего мира должны были отбросить все сомнения в отношении ведения дел с КНР. По большому счету Дэн Сяопину удалось открыть Китай миру всего лишь за год с небольшим, заключив ряд крупных внешнеполитических договоренностей, а также в корне изменив правила внутриполитической жизни страны. Ему поверили как в самом Китае, так и за рубежом, что в совокупности и дало столь быстрый экономический результат.

Парадокс заключался в том, что Дэн Сяопин решил восстановить торговые отношения с международным сообществом, но при этом забыл об СССР и других социалистических странах. С прагматической точки зрения, если рассматривать сугубо экономическую сторону вопроса, Китай и Советский Союз на тот момент времени являлись самыми идеальными друг для друга торговыми партнерами. В СССР имелся огромный дефицит товаров народного потребления, но производилось довольно много сложной и качественной техники и оборудования – от самолетов и тракторов до станков и турбин. Такое оборудование не было слишком уж конкурентным на Западе, но на неразвитом китайском рынке того времени оно стало бы востребованным. При этом стоимость его была значительно ниже, чем цена американских самолетов или немецких тракторов. Расплачиваться же за советские поставки можно было бы тем несметным количеством ширпортреба, что на тот момент уже производился в Китае ударными темпами. К тому же две страны являлись соседями и имели огромную по протяженности общую границу, что сильно облегчало и удешевляло торговлю. Дэн Сяопин не сделал ни единого шага в советском направлении. И только незадолго до распада СССР, в 1989 году, в Пекин с официальным визитом прибыл М. С. Горбачев, что привело к самому крупному политическому кризису в истории КНР, когда китайские студенты использовали приезд советского лидера в качестве сигнала к восстанию на площади Тяньаньмэнь. Как в китайской, так и в западной исторической науке этому экономическому советско-китайскому недоразумению мало кто уделяет серьезное внимание. Однако объяснить подобную политику Дэн Сяопина в отношении СССР можно довольно просто: китайскому руководству требовалось четко определиться с политическим курсом страны. Либо Дэн Сяопин уверенно вел КНР курсом на Запад и строил в стране капиталистический социализм, получивший официальное название «Социализм с китайской спецификой», либо он продолжал колебаться относительно дальнейшего пути развития страны. Если бы Пекин в те годы стал выстраивать отношения с Москвой, даже торговые, то действиями своими напугал бы коллективный Запад, поскольку геополитический баланс сил в мире оказался бы нарушен. Не стоит забывать, что в самом разгаре была холодная война и КНР являлась третьим полюсом, то есть решающей силой в системе международной безопасности. Одного только намека на сближение Пекина с Москвой было бы достаточно, чтобы опрокинуть сложившееся тогда крайне хрупкое равновесие. О каких западных инвестициях можно было в таком случае говорить? Дэн Сяопин являлся прагматиком, каких история знала не много. Все его политические и идеологические ходы были просчитаны далеко наперед, к чему обязывал значительный вес Китая на международной арене.

Дэн Сяопин и Маргарет Тэтчер, 1984 год

Жизнь в КНР за десять лет – с 1979 по 1989 год – круто изменилась. Столь резкого социально-экономического разворота в масштабах огромной страны мировая история еще не знала. То был крайне успешный, упорядоченный и в то же время стремительный переход от коммунизма к капитализму – хоть и с социалистическим лицом. Причем такие поистине тектонические изменения произошли абсолютно ненасильственным путем, без сильных потрясений – и это в стране, где еще совсем недавно был пройден пик идеологической истерии с многомиллионными жертвами, пострадавшими за одно лишь подозрение в становлении на капиталистический путь мышления. И все же полностью избежать социального взрыва китайским коммунистам не удалось. События на площади Тяньаньмэнь в 1989 году стали поворотным моментом в истории Китая, но не столько во внутренних вопросах, как часто представляют дело западные политики, как в вопросах внешних. Именно после тех событий КНР резко изменила свое отношение к Западу – и в первую очередь к США.

В Пекине действия Вашингтона в те дни расценили как вмешательство во внутренние дела страны. Американское правительство активно, даже чрезмерно активно, выступало с обвинениями в адрес китайского руководства и начало широкомасштабную международную кампанию в средствах массовой информации, а также на дипломатической и экономической арене. Против Пекина выдвигались санкции и акции, политические угрозы и конкретные действия. Озабоченность нарушениями прав человека в Китае стала доминирующим фактором во взаимоотношениях Запада и КНР именно после событий на площади Тяньаньмэнь.

Удивительным образом права китайского гражданина встали во главу угла, хотя они абсолютно не интересовали американскую администрацию, когда в стране бушевала «культурная революция». В самый разгар «культурной революции» президент США Никсон совершил свой исторический визит в КНР, где встретился с Председателем Мао. Однако в Вашингтоне, озабоченном противостоянием с СССР, никто и слова не сказал о правах китайского человека, хотя в стране творились поистине ужасные вещи. В те годы Китай стал ключевым союзником США – вероятно, самым важным, а потому с ним обращались бережно. В мае 1989 года закат СССР неумолимо приближался, страна находилась в одном шаге от экономической и политической пропасти. Абсолютно неожиданно, поскольку столь стремительного развала Советского Союза никто не ожидал, КНР превратилась из ценного союзника в единственного потенциального противника США. Для Пекина такой поворот событий также оказался непредвиденным, но еще большим сюрпризом для китайского руководства стала поспешность, с которой США принялись действовать.

К началу 1989 года в Китае назрело серьезное общественное недовольство, вызванное проведением рыночных реформ в стране. Как и любые радикальные преобразования, реформы Дэн Сяопина помимо положительных результатов имели и негативные стороны. Во времена Мао Цзэдуна все общественные классы, за некоторым исключением партийной номенклатуры, уравняли в правах. Всем жилось относительно плохо, но в этом экономическом неблагополучии люди не чувствовали себя ущемленными, так как у всех имелась одна и та же «железная миска риса» – так в народе называли китайский условный прожиточный минимум того времени. Волноваться о потере скудного имущества никому и в голову не приходило. Когда же в стране начались капиталистические реформы, общество стало понемногу преображаться. Людей начали увольнять с работы, что в коммунистическом Китае было делом немыслимым. Появились первые богачи – совсем скромные в своей зажиточности, но уже раздражавшие излишествами остальных людей. Главное, однако, заключалось в утрате обществом стабильности и ощущения уверенности в завтрашнем дне, за «железную миску» теперь приходилось отчаянно бороться, к чему большинство населения оказалось абсолютно не готово. Но и это была лишь часть проблемы. Встревоженное общество неожиданно столкнулось с явлением, приведшим к социальному взрыву на площади Тяньаньмэнь. В Китае появился быстро растущий и невероятно самоуверенный класс нэпманов. Процессы, инициированные китайским руководством в 1979 году, по сути своей напоминали события, происходившие в СССР во времена НЭПа. Неслучайно Дэн Сяопин интересовался советским опытом того времени. В китайском обществе буквально за год появились сотни тысяч разбогатевших людей, которые еще вчера делили со своими соседями «железную миску риса», а теперь кичились неожиданным богатством. Новые капиталисты повсеместно раздражали население своим аморальным поведением. При этом остроты ситуации добавлял тот факт, что многие из числа нуворишей являлись вчерашними коммунистами, которые воспользовались своим партийным положением для получения доступа к ценным ресурсам. Иными словами, в обновленном капиталистическом Китае одновременно с началом экономических реформ расцвела невиданная дотоле коррупция. И участие в этом процессе бывалых коммунистов только обостряло зревшее в глубинах китайского общества недовольство. Несправедливость в распределении шансов на успех возмущала народ больше всего. Слово «коррупция» стало в стране наиболее популярным, и вскоре всех, кто быстро разбогател, простые китайцы считали ворами и коррупционерами. Волна народного возмущения весной 1989 года абсолютно нелепым образом выплеснулась на центральную площадь страны. Непосредственным поводом для начала выступлений стала кончина бывшего Генерального секретаря ЦК КПК Ху Яобана. Его считали лидером либерального крыла Коммунистической партии, несправедливо снятым с должности в 1987 году за политические взгляды. Ху Яобан скончался от инфаркта 15 апреля 1989 года. Уже на следующий день, 16 апреля, среди студентов Пекина начались стихийные траурные митинги. Многие полагали, что Ху Яобан получил инфаркт из-за политических притеснений со стороны консервативного крыла партии. Еще через день, 17 апреля, соорудив огромный траурный венок, несколько сот студентов Всекитайского политюридического университета отправились на площадь Тяньаньмэнь. Они провели митинг у Дома народных собраний, откуда их через некоторое время попросила удалиться милиция, поскольку они мешали посетителям входить и выходить из здания. В это время на площадь прибыла еще более многочисленная колонна студентов Пекинского университета, и в ночь на 18 апреля с площади Тяньаньмэнь никто не ушел. Площадь оказалась в руках протестующих. Утро 18 апреля несколько тысяч студентов встретили пением патриотических песен, бурными митингами и политическими обсуждениями. Группа студентов отправилась к зданию правительства, чтобы потребовать начала переговоров, но их не пропустила охрана, после чего эти студенты устроили перед входом в здание сидячую забастовку. Следующие несколько дней события на площади развивались хаотично и не очень бурно. Здесь постоянно находилось несколько тысяч студентов, которые время от времени устраивали легкие стычки с милицией – в основном из-за того, где можно стоять, а где это запрещено. Ничего серьезного не происходило, однако в городе стали распространяться слухи о жестоком обращении милиции со студентами, что сильно взволновало всю студенческую общину страны. Двадцать второго апреля в Доме народных собраний состоялись похороны Ху Яобана. Официальные власти оказались в крайне сложном положении, так как перед зданием собралась толпа студентов. Еще вечером 21 апреля почти 100 тысяч человек пришли на площадь Тяньаньмэнь, хотя городские власти объявили ее закрытой в связи с проведением траурных мероприятий. Официальную процедуру прощания с бывшим Генеральным секретарем ЦК КПК провели в спешке, скомканно и нервозно. Демонстранты требовали, чтобы руководство страны вышло к ним на разговор, они пытались вручить петиции и намеревались прорваться внутрь здания. Таким образом, во время официальных мероприятий в Доме народных собраний на площади перед зданием шла демонстрация, а десятки тысяч солдат и милиционеров пытались поддерживать общественный порядок. Обстановка была крайне напряженной. Между тем акции протеста проходили не только в Пекине, но и во многих других городах страны. В конце дня 22 апреля в некоторых населенных пунктах начались массовые беспорядки, сопровождавшиеся грабежами и мародерством, в результате чего были арестованы сотни людей и разграблены десятки магазинов. Руководство страны пребывало в замешательстве, раздираемое при этом внутренними противоречиями. Двадцать шестого апреля печатный орган ЦК КПК – газета «Жэньминь жибао» – опубликовал передовицу, в которой выступления на площади Тяньаньмэнь были охарактеризованы как антиправительственные и антипартийные. Однако вместо страха статья вызвала у протестующих приступ ярости. На следующий день, 27 апреля, почти 100 тысяч демонстрантов прошли по улицам города, направляясь на площадь, и тысячи горожан приветствовали их одобрительными возгласами. Успех этой акции был оглушительным, но именно он и привел к неожиданным метаморфозам как в рядах протестующих, так и в руководстве страны. Противоборствующие стороны одновременно почувствовали надвигавшуюся угрозу. Студенты испугались того, что их обвинят в предательстве родины и коммунистической партии, в то время как правящие круги осознали, что упустили контроль над ситуацией. В результате уже на следующий день демонстранты начали петь по утрам «Интернационал» и говорить исключительно о коррупции, в то время как руководство КПК сменило воинственную риторику на мирную, предлагая сесть за стол переговоров и обсудить сложившееся положение и наболевшую коррупцию.

Хотя на площади шло много разговоров самого разного плана – чаще всего о свободе и демократии, – в действительности ситуация была не столь сложной. Большинство молодых людей, студентов, не видели для себя никакой перспективы в новом капиталистическом китайском обществе, так как устроиться на хорошую работу без связей было практически невозможно. Китайское общество всегда оставалось клановым, однако таких масштабов кумовства, приведшего к невиданному всплеску коррупции во время экономических реформ Дэн Сяопина, страна не видела даже при правлении Чан Кайши. Тот факт, что в пороках погрязли в первую очередь бывшие коммунисты, только добавлял горечи в чувство разочарования, заполнившее всю страну, а выбитая из рук «железная миска риса» завершила дело. Цены в Китае с 1986 по 1989 год выросли почти на треть, чего не было с момента прихода коммунистов к власти в 1949 году. Простые люди были сбиты с толку такими негативными преобразованиями, однако не знали, как исправить ситуацию или даже в чем причина этих ухудшений. Постепенно к студентам на площади Тяньаньмэнь стали присоединяться рабочие и служащие, а также простые горожане, причем разброс их политических воззрений оказался крайне широк. Там можно было встретить даже закоренелых маоистов, винивших во всех бедах либералов и Дэн Сяопина. Многих интересовало лишь наличие «железной миски», то есть они требовали остановить инфляцию и увольнения. Но при всем разнообразии политических мнений подавляющее большинство протестующих не выступали против коммунистической партии, они выступали против ее курса и требовали его исправить, чтобы улучшить условия жизни в стране. В западных СМИ обо всем этом нет ни слова, но говорится о том, что студенты на площади Тяньаньмэнь боролись за свободу и демократию. Незадолго до этих событий появился лозунг, гласивший, что к четырем модернизациям Дэн Сяопина требуется добавить пятую – свободу и демократию. Он стал неимоверно модным буквально в одночасье, но вряд ли кто на площади из числа двадцатилетних китайских студентов, выросших во время поздней «культурной революции», представлял, о чем вообще шла речь. О других демонстрантах из числа рабочих и служащих, составлявших в действительности большинство, и речи не идет. Даже в СССР, ушедшем в политическом плане намного вперед, никто толком не понимал, как обращаться со свободой и демократией. Иными словами, на площади Тяньаньмэнь разразились бурные политические дебаты среди самих протестующих касаемо того, за что именно они выступают. Вскоре мнения стали разниться, затем начались ссоры, – а уже к началу мая площадь Тяньаньмэнь превратилась в настоящий Гайд-парк. Объединяла протестующих лишь борьба с правительством, но поскольку оно пошло на переговоры, то и в этом вопросе напряжение начало быстро спадать. К концу апреля – началу мая революционный накал с площади исчез. Посещаемость резко упала, а в эпицентре событий оставалось несколько тысяч самых пассионарных граждан – в основном из числа студентов, остальные же разошлись по домам. В университетах возобновились занятия, прерванные ранее из-за массовой неявки студентов, подавляющее большинство горожан вернулось к обычной жизни. И скорее всего демонстрации на площади Тяньаньмэнь закончились бы мирно, не произойди ряд исторических случайностей. Аналогичные, хотя и менее многочисленные акции протеста, уже имели место в 1986–1987 годах, но о них сегодня практически никто в мире не помнит, а вот событиям на площади Тяньаньмэнь суждено было войти в историю. Роковой же случайностью, о которой идет речь, стал официальный визит в КНР лидера СССР Михаила Сергеевича Горбачева, намеченный на 15 мая 1989 года. Для собравшихся на площади демонстрантов – тех, кто боролся за свободу и демократию, – не было в мире большего героя, чем Горбачев. Для них он казался живым символом того, к чему они страстно стремились. Если бы только студенты на площади знали, о чем говорил товарищ Горбачев с китайским руководством, их представление о свободе и демократии подверглось бы первому серьезному испытанию. Визит советского лидера был запланирован задолго до начала событий и стал поистине историческим, ведь много лет два крупнейших коммунистических государства в мире балансировали чуть ли не на грани войны. Однако для китайского руководства приезд Горбачева оказался настоящей катастрофой, так как стал катализатором кровавых событий на площади Тяньаньмэнь. Для освещения масштабного события в Пекин прибыло огромное количество журналистов со всего мира. К этому времени в рядах протестующих сформировалась группа наиболее инициативных и харизматичных, но при этом крайне радикальных студенческих лидеров. Когда протестное движение в начале мая пошло на спад, они решили воспользоваться приездом Горбачева и придать протестам новый импульс. Тринадцатого мая, за два дня до начала официального визита, они объявили о начале голодовки. Идея с голодовкой сработала крайне эффективно – город встрепенулся и на площадь вновь вышли сотни тысяч граждан. Официальная процедура встречи Горбачева должна была состояться на площади Тяньаньмэнь, но об этом не могло быть и речи. Советского лидера встретили в аэропорту. Тысячи приехавших освещать визит журналистов забыли про Горбачева и ринулись на площадь, откуда повели свой репортаж о конфузе китайского руководства. После того как Горбачев завершил свой визит, большинство западных журналистов остались в Пекине, где у них имелся крайне важный информационный повод. Количество материала росло с каждым днем. К 17 мая демонстрации охватили более 400 китайских городов – вся страна бурлила народным негодованием. Масла в огонь подливало бездействие китайского руководства, пребывавшего в ступоре перед лицом массовых выступлений. И если в Пекине партийная верхушка еще могла найти точку моральной опоры, то в провинции творилась полная неразбериха. Демонстранты плотным кольцом окружали обком партии, где сидели напуганные партработники, не имевшие представления, что же говорить разгневанным людям. Сравнивая события 1989 года в Польше, Венгрии, Чехословакии и других социалистических странах с происходившим в Китае, можно предположить, что при стечении определенных обстоятельств они могли бы развиваться по схожему сценарию. Горбачев же хотел от китайского руководства одного – получить кредиты, на которые он намеревался купить в КНР товары народного потребления, чтобы заткнуть огромную дыру дефицита в СССР. Ситуация с «железной миской риса» в Советском Союзе зашла настолько далеко, что грозила уничтожить молодую советскую демократию.

Семнадцатого мая высшее партийное руководство в Пекине начало действовать. Все сплотились вокруг верховного лидера страны Дэн Сяопина, который занял жесткую позицию в отношении протестующих. Он говорил о том, что страна оказалась на грани развала и гражданской войны. Если обратиться к исторической перспективе и вспомнить, что осенью того года большинство стран социалистического лагеря пережили смену режима, после чего их постигли катастрофические экономические потрясения, то слова китайского лидера можно считать пророческими. Между тем Китай отнюдь не походил на Чехословакию, где все завершилось бархатным разделом страны на две части, равно как не был он схож и с Югославией, где последствия преобразований были более печальными. На заседании 17 мая произошел политический перелом и был взят жесткий курс, в чем решающую роль сыграл верховный лидер Дэн Сяопин. Рано утром 19 мая Генеральный секретарь ЦК КПК Чжао Цзыян, считавшийся самым либеральным политиком среди партийного руководства, попытался уговорить студентов на площади Тяньаньмэнь прекратить голодовку и разойтись. Он обратился к демонстрантам через громкоговоритель, оказавшись в самой гуще толпы почти без охраны, и стал говорить о том, что жизнь и здоровье людей не стоят тех жертв, на которые они себя обрекли. В толпе слышались аплодисменты, но радикальное большинство слушало молча. Выступление Чжао Цзыяна транслировали все каналы китайского телевидения, однако ему не удалось повлиять на общее положение дел в стране. Его политическая карьера в тот день завершилась. Двадцатого мая в стране ввели военное положение. Немедленно было мобилизовано 30 армейских дивизий – примерно 250 тысяч солдат и офицеров, которых стали спешно доставлять в Пекин всеми имеющимися транспортными средствами: поездами, самолетами, грузовиками. Ввод войск в столицу КНР вызвал ожесточенное сопротивление со стороны многих горожан. На пути воинских колонн возникали стихийные митинги. Армия застряла на городских окраинах, окруженная тысячами демонстрантов, не дававших армейским грузовикам проехать по улицам. Двадцать четвертого мая власти дали приказ военным отступить. Армия покинула Пекин, так в него толком и не войдя, однако далеко она не ушла, расположившись на военных базах в пригородах. Демонстранты восприняли отступление военных как решительную победу над силами реакции, но в действительности события приобрели стихийный характер и начали развиваться с невероятной быстротой. На площади Тяньаньмэнь воцарился полный хаос. Протестующие разделились на множество враждующих фракций – часто с прямо противоположными взглядами как на политические аспекты, так и на тактические решения. На площади разгорелась ожесточенная борьба за громкоговорители, служившие главным рупором протеста. На вокзале, куда прибывали студенты из других городов, чтобы присоединиться к протестам, их встречали противоборствующие группировки, агитировавшие кто за капитализм, кто за коммунизм с человеческим лицом. На самой площади Тяньаньмэнь, где давно никто не убирал, лежали груды мусора и царила полная антисанитария. У тысяч людей, живших на голой земле в таких условиях уже не первую неделю, начали сдавать нервы. Не стоит забывать, что подавляющее большинство демонстрантов, занимавших площадь, были людьми молодыми – двадцатилетними студентами, страдавшими от юношеского максимализма. Более старшее поколение на площади не жило. Таким образом, радикалы заняли главенствующее положение среди тех, кто вел бурные политические дебаты на площади касаемо того, как поступить дальше. Часть протестующих предлагала уйти с площади и перенести митинги на территорию студенческих городков, но более радикально настроенные демонстранты категорически отвергали такой вариант и требовали стоять на занятых позициях до последнего.

Власти тем временем осознали, что договориться не получается, и стали готовить войсковую операцию. Вечером 3 июня по государственному телевидению сделали объявление о том, что всем жителям Пекина необходимо оставаться дома. В город начали входить армейские колонны. Как и в предыдущий раз, на их пути встали демонстранты, но солдаты открыли огонь на поражение, в результате чего погибли десятки людей. Многие в страхе покинули улицы, но убийство безоружных вызвало среди наиболее решительно настроенных граждан бурю негодования – и они начали оказывать сопротивление. Появились баррикады из подожженных троллейбусов, в солдат полетели камни и бутылки с зажигательной смесью. Первые жертвы появились и среди военнослужащих. Маятник насилия начал раскачиваться с куда большей силой. В полночь первый армейский бронетранспортер выкатился на площадь, но его тут же подожгли. Среди протестующих началась паника и неразбериха. Одни призывали не прибегать к насилию, другие были вне себя от действий солдат и правительства и настаивали на организации обороны. Несколько человек появились в самом центре толпы с пулеметом, снятым с подожженного бронетранспортера, и в состоянии аффекта кричали, что надо отомстить за павших товарищей. Студенческим лидерам с большим трудом удалось отобрать у них оружие. Тем временем основные силы военных и милиции со всех сторон окружили площадь, они начали стрелять поверх голов и кричать, пытаясь запугать толпу. Часть студенческих лидеров приняли в этот момент решение прекратить протест. Для этого они отправились к военным и вступили в переговоры с заместителем командира полка по политической части, который немедленно передал командованию, что студенты готовы уйти. Все это происходило на одном краю площади, в то время как на другом краю об этих переговорах даже не знали. В 4 часа утра неожиданно выключили свет и объявили о том, что площадь следует немедленно очистить. В ответ студенты начали петь «Интернационал». Тем временем в центр площади вернулись переговорщики и через громкоговоритель доложили о своей договоренности с военными. В среде демонстрантов начались споры, так как часть из них не соглашалась уходить. Счет пошел на минуты. Солдаты, милиция, танки смыкали ряды, а протестующие готовились голосовать с помощью крика – за что громче прокричат, так тому и быть. Изо всех сил орали те, кто не хотел отступать, так как нервы их оказались на пределе, в то время как желавшие покинуть площадь реагировали вяло, находясь в подавленном состоянии. Однако лидер студентов, отвечавший за проведение голосования, объявил, что громче кричали сторонники отступления. Пока продолжались прения, солдаты стали продвигаться вперед, постепенно сжимая кольцо. На площади началась давка, отовсюду слышались крики и ругань, но выстрелов не было. В полном хаосе в 5 часов утра студенты покидали площадь Тяньаньмэнь. Однако уже через несколько часов последовала новая волна противостояния. К площади подтянулись десятки тысяч людей и попытались прорваться внутрь окруженного периметра – на площадь. Это обезумевшие от страха родители студентов пришли за своими детьми, но вместо них увидели тысячи военных, танки и бронетранспортеры. В этот момент солдаты открыли огонь на поражение. На протяжении следующего дня, 5 июня, Пекин все еще был охвачен волнениями, затем все прекратилось. По всей стране начались аресты. Выступления проходили не только в Пекине, но практически во всех крупных городах КНР. Количество жертв тех событий неизвестно по сей день и является предметом жарких споров. Согласно официальному заявлению секретаря Пекинского горкома партии, погиб 241 человек, из которых 218 гражданских, 10 военных и 13 милиционеров. Посол США в КНР заявлял о полутора десятках убитых среди военных и от 400 до 800 погибших среди гражданского населения.

События на площади Тяньаньмэнь стали поворотной вехой в истории Китая, вот только многочисленные политические и исторические деятели смотрят на них по-разному. В КНР началась эпоха политической реакции, ни в коем случае не сравнимой по масштабам с тем, что происходило во времена Мао Цзэдуна, но страна пошла совершенно особым путем, отличным от того, что прошли социалистические страны Восточной Европы и СССР. Самым радикальным образом изменилось и положение КНР на международной арене, где на целое десятилетие Китай попал в крайне сложное положение. Неизменным весной 1989 года остался лишь экономический курс страны, который со временем поднял Китай на новую высоту.

Эпилог

Двадцатый век стал в истории Китая самым важным и сложным. Политические потрясения небывалого масштаба начались с Синьхайской революции 1911 года и закончились волнениями на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года. В мире есть, пожалуй, только одна страна, прошедшая в XX веке через столь же сокрушительные испытания, что и Китай, – это Россия. Перманентная революция, гражданская война, мировая война с японскими захватчиками, десятилетия жестоких социально-экономических экспериментов – все эти события могли с легкостью разрушить куда более крепкое государство, чем феодальный, затем гоминьдановский и в конце концов коммунистический Китай. Тем не менее страна стойко переносила выпавшие на ее долю испытания и возродилась. Роль коммунистической партии в событиях тех лет можно долго обсуждать, но в самом Китае этого не делают. Последние тридцать лет политика вообще не является приоритетным моментом развития государства. Общественный строй в КНР определили как «социализм с китайской спецификой», закрыв таким образом всяческие обсуждения и размышления на тему избрания правильного пути развития китайского общества. Начиная с 1989 года все внимание сконцентрировано исключительно на делах экономических. В наши дни КНР стала государством технократичным и участвует исключительно в финансовой, экономической и научной сферах деятельности, игнорируя политические подоплеки.

На сегодня Китай является самой большой экономикой в мире. Валовый внутренний продукт страны по паритету покупательной способности превзошел ВВП США еще в 2014 году – и с того момента разрыв этот только увеличивается. В 2017 году ВВП США составил 19,4 триллиона долларов, в то время как ВВП КНР по паритету покупательной способности был равен 23,2 триллионам долларов. При этом рост китайской экономики в несколько раз опережает рост экономики американской и не за горами тот день, когда экономика КНР вдвое превысит по объему экономику США. Дело не только в долларовых цифрах, но и в коренном отличии двух систем – китайская намного более реальная, чем американская. До начала 1950-х годов прошлого столетия – на пике развития индустриального общества – ВВП считали не в долларах, а в тоннах выплавленной стали, добытого угля, собранного зерна, миллионах киловатт выработанного электричества. В нашем постиндустриальном обществе такие расчеты никто не будет рассматривать всерьез, но стоит заметить, что в таком экономическом плане КНР превосходит США уже более чем в два раза. Америке пока что удается удерживать лидерство в сфере высоких технологий, но вряд ли такое положение дел продлится даже одно десятилетие. Как сказал на сенатских слушаниях в Вашингтоне директор компании Facebook Марк Цукерберг, в КНР работают очень сильные компании в сфере ИТ. Он женат на китаянке, выучил китайский язык и знает, о чем говорит, ведь является одним из лидеров высокотехнологичной индустрии США. В электромобилестроении, солнечной энергетике, производстве мобильных устройств и электроники, интернет-торговле КНР уже догнала или даже перегнала США. Бесспорно, что формат связи 5G появится в Китае раньше, чем в Америке, и тогда высокотехнологичного поражения на всех фронтах Соединенным Штатам уже не избежать. Вполне вероятно, произойдет это в ближайшие несколько лет. Пекин занимает лидирующее место в мире в деле строительства транспортной инфраструктуры, достигнув в этом вопросе неимоверных успехов. Китайские дороги – как шоссейные, так и железные – лучше американских, при этом их намного больше. Похожая ситуация сложилась с аэропортами и морскими портами – в Китае они более современные, чем в Соединенных Штатах. При условии бурного развития глобализации КНР уже выиграла транспортную гонку у США. Пекин не только создал в стране одну из лучших транспортных инфраструктур на планете, но активно развивает этот сегмент по всему миру. Правительственная программа «Один пояс – один путь» является крупнейшей инвестиционной программой в истории человечества. В то время как правительство США на протяжении последних двух десятилетий вложило, точнее даже впустую растратило, триллионы долларов, чтобы навести нужный им порядок на Ближнем Востоке. Результаты столь разных по сути своей усилий сегодня видны невооруженным взглядом: Китай стал бесспорным мировым лидером в деле глобализации и отрыв его от других стран будет только увеличиваться за счет обладания важной и масштабной транспортной инфраструктурой, в то время как США пришлось закрыть свой проект на Ближнем Востоке и уйти из региона.

Осознавая неотвратимость китайского экономического превосходства, Соединенные Штаты Америки в начале XXI века попытались перейти к политике сдерживания Китая, но результаты этого противодействия еще более плачевны, чем американские достижения на Ближнем Востоке. Ни у кого в Вашингтоне не осталось сомнений в том, что к 2030 году экономическая и политическая реальность в отношениях двух стран изменится самым радикальным образом. Китайская экономика не только станет значительно больше американской по размеру, но, вполне вероятно, выйдет вперед в технологическом плане. Подобные преобразования, безусловно, приведут к фундаментальным сдвигам в политической плоскости. Вашингтон безуспешно попытался выстроить вокруг КНР санитарный кордон, заключив разнообразные союзы с соседними государствами, которым Пекин якобы угрожал: с Вьетнамом, Тайванем, Южной Кореей, Филиппинами, Индонезией, Японией и другими. Действия эти оказались тщетными, поскольку разбились об экономические рифы, которых в Азии имеется великое множество. Все эти страны уже успели наладить очень тесные экономические связи с Китаем. Пекин ведет в отношении соседей куда более миролюбивую политику, чем любая большая и влиятельная страна в мире. Китайские коммунисты с момента прихода к власти в 1949 году лишь однажды участвовали в войне – в далеком 1950 году в Корее. В Азии мало кто опасается агрессивных действий со стороны КНР, однако настороженно относятся ко вмешательству США в дела региона. Восточная, Юго-Восточная, Центральная и Южная – вся Азия в большей степени ориентирована на развитие экономики, чем на политические аспекты. Именно здесь сегодня правит бал капитализм в самом рафинированном его виде, в то время как в Европе и США политические материи в значительной мере уже вытеснили экономику на периферию государственного мышления. В Вашингтоне и Брюсселе парламенты и правительства куда дольше могут обсуждать защиту прав различных меньшинств или же тонкости соблюдения прав человека, в то время как экономическая повестка дня будет рассматриваться в последнюю очередь. Ничего подобного в Азии, даже в таких демократических странах, как Япония и Южная Корея, наблюдать не приходится. Китай является экономическим солнцем региона, вокруг которого обращаются остальные страны. Ни одно правительство из выбранных Вашингтоном буферных стран не станет всерьез принимать участие в кампании Вашингтона по сдерживанию КНР. У Америки ушло довольно много времени, чтобы прийти к пониманию тщетности таких планов. Не добившись реальных успехов, США только разозлили Пекин, вынудив его выйти на встречный конфронтационный курс и начать кампанию по сдерживанию США в регионе и во всем мире.

Современная история Китая – это история экономического развития не только отдельно взятой страны, но и мира в целом, а также путь противостояния с Америкой. В отличие от прошлого века, все прислушиваются к пульсу китайской экономики и волнуются в отношении внешнеполитического курса страны, хотя еще в начале третьего тысячелетия главными в мире оставались США. В ответ на американскую политику сдерживания Пекин начал в конце первого десятилетия XXI века масштабную гонку вооружений, в которой главный противник – США – не имеет достаточных финансовых средств, чтобы принять вызов, однако обладает стратегическим запасом современного оружия и накопленным за годы холодной войны преимуществом, которого хватит, пожалуй, еще на одно десятилетие. Затем ситуация изменится. Между тем Пекин начал наступление не только на военном фронте, но и на дипломатическом. Свою деятельность Китай ведет практически по всему миру – вот только делается это без лишнего шума. Пекин является одним из ключевых игроков на Ближнем Востоке, но о роли его здесь мало кто говорит. Ключевое государство – Иран – находится в тесных взаимоотношениях с Китаем, от которого сильно зависит как в экономическом, так и в политическом плане. Когда в 2007 году США и другие западные страны ввели санкции против Ирана, ожидая скорого падения правящего режима, именно Пекин протянул Тегерану руку помощи, купив нефть, от которой отказались на Западе, предоставив кредиты и начав поставлять необходимые товары. На сегодня связи между этими странами невероятно крепки. Соседний Пакистан – также ключевой игрок на Ближнем Востоке – уже много лет остается важнейшим союзником КНР. Нет никаких сомнений в том, что Пекин поддерживает все действия Тегерана в регионе. Лучшим доказательством политической гибкости Пекина могут служить взаимоотношения с Саудовской Аравией – основным противником Ирана на Ближнем Востоке. КНР покупает у Саудовской Аравии очень много нефти, являясь одним из крупнейших клиентов королевства в Персидском заливе. Очень тесные у Пекина сложились отношения и с другим важным геополитическим игроком – Российской Федерацией. Эти две страны имеют совместный интерес – общего противника в лице США. Этот объединяющий фактор настолько мощный, что сложно даже предположить глубину ситуативного союза между странами. В географическом плане Китай и Россия представляют собой большую часть Евразии, а при включении в эту общность союзников и дружественных партнеров двух государств речь идет чуть ли не о половине мира. Недостающим звеном в этом геополитическом уравнении остается Индия, поддерживающая тесные связи с Россией и имеющая сложные отношения с Китаем. Индия находится в самом сердце Азии и, подобно всем своим ближайшим соседям, отличается финансовой практичностью, а потому вряд ли упустит экономические возможности ради политических амбиций, особенно если возможности эти будут предполагать раздел влияния в Евразии. Одна из геополитических аксиом, высказанная британским ученым Маккиндером еще на заре XX века, гласит: тот, кто правит Евразией, правит миром. В Пекине, в Москве и в Нью-Дели аксиома эта хорошо известна, так как именно эти страны являются тремя слонами, на которых стоит Евразия. Дипломатическая рука Китая сегодня длинна и крепка, как ни у какого другого государства в мире. Пекин прочно укрепился на африканском континенте, предоставляя государствам кредиты на десятки миллиардов долларов и превосходя по объему инвестиций в регион ведущие западные страны. Сегодня в Африке работают сотни тысяч китайских специалистов, а первая военная база КНР за пределами страны расположилась в Джибути – для защиты китайских граждан и инвестиционных интересов в случае возникновения угрозы. Страна с самыми большими в мире разведанными запасами нефти – Венесуэла – также находится на самой ближней орбите китайских национальных интересов. Десятки миллиардов долларов выданных займов, инвестиций и самой различной помощи – от технологической до политической – поступает в Каракас из Пекина уже не первый год. Аналогичные отношения КНР имеет и с другими странами Южной Америки. Более того, Пекин принимает участие в крупнейших инфраструктурных проектах в Европе и Северной Америке. Речь идет о строительстве крупнейшей атомной электростанции в Великобритании и добыче нефти из битумных песков в Канаде. Китайские инвестиции по всему миру сегодня самые реальные, большие и непритязательные. Их встречают в развивающихся странах с куда большим удовольствием, чем западные вложения, хотя на Западе к инвестиционной деятельности азиатского гиганта относятся с большим подозрением. Для КНР такое положение не является проблемой, так как наибольший объем инвестиций сегодня требуется именно в развивающемся мире – и возврат денежных средств здесь гораздо выше. А потому там, где раньше правили бал потомственные банкиры из Нью-Йорка и Лондона, сегодня тихо, но уверенно заключают сделки не очень заметные и скромно одетые шанхайские банкиры, чьи дедушки, вероятно, еще не умели писать и читать, поскольку были крестьянами в далекой горной деревне.

История Китая в XX веке наполнена трагизмом и героизмом, а также невероятными событиями, в которых принимали участие удивительные личности. И хочется надеяться, что перенесенные народом страдания и лишения не напрасны, – они станут фундаментом лучшего будущего, ведь уже в скором времени именно Пекину предстоит играть наиболее значительную роль в определении человеческого бытия на нашей планете.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Алекс Каплан
Китай в XX веке. От рисовых полей до атомной бомбы

Глава 1 Рождение республики

Глава 2 Смутные времена. (1912–1916)

Глава 3 Рождение республики

Глава 4 Северный поход Гоминьдана. (1922–1928)

Глава 5 Создание Коммунистической партии. (1919–1928)

Глава 6 Нанкинское десятилетие. (1928–1937)

Глава 7 Возрождение Коммунистической партии Китая. (1927–1933)

Глава 8 Япония в Маньчжурии

Глава 9 Великий поход

Глава 10 Война с Японией. Вторжение

Глава 11 Второй объединенный фронт. Яньань. Коммунистический ренессанс

Глава 12 Разгром

Глава 13 Три Китая

Глава 14 1941 год

Глава 15 1941–1945

Глава 16 Мао в Яньане. 1935—1945

Глава 17 Гражданская война 1945—1949

Глава 18 Создание КНР

Глава 19 Тибет. Тайвань. Синьцзян

Глава 20 Большой скачок

Глава 21 Советско-китайский раскол

Глава 22 «Культурная революция»

Глава 23 Смерть Мао Цзэдуна

Глава 24 Дэн Сяопин и его реформы

Эпилог