Томас Вулф

Письма. Том второй

Введение Элизабет Ноуэлл из книги «Избранные письма Томаса Вулфа»

Самыми интересными письмами Томаса Вулфа были те, которые он никогда не отправлял. Среди его бумаг, хранящихся сейчас в Гарварде и Университете Северной Каролины, есть множество таких писем, написанных с характерной для него искренностью, красноречием и живостью, но просто не отправленных. Причины тому были самые разные. Во-первых, Вулф обычно был слишком погружен в свой творческий мир, чтобы совершать обычные жизненные действия, такие как покупка конвертов, марок, ручки и чернил, не говоря уже о том, чтобы не забыть отнести письмо в почтовый ящик. Кроме того, его жизнь была сплошной чередой увлечений и прерываний: если что-то мешало ему закончить письмо, у него редко находилось время или желание вернуться к тому, на чем он остановился. И еще одно: его абсолютная доверчивость и отсутствие сдержанности иногда сменялись приступами осторожности или даже подозрительности: он мог вдруг почувствовать, что написанное им слишком неосмотрительно, и прерваться на середине предложения. Потом он в нерешительности ходил по комнате, задумчиво втягивал верхнюю губу в нижнюю, потирал затылок или шею, засовывал руку в рубашку, потирал грудь и говорил: «Ну, я не знаю…» и переходит к другим делам. Иногда, если вопрос, о котором идет речь в письме, неоднократно приводил его в ярость или возмущение, он наконец брался за него, дописывал, отправлял по почте и завешал этим. А иногда он переписывал его снова и снова, пока версия, которую он отправлял по почте, не превращалась лишь в краткую и ни к чему не обязывающую записку. Но ему было хронически трудно принимать решения, так что по большей части он никогда не «доходил» до того, чтобы что-то еще сделать с письмом, а просто оставлял его лежать на письменном столе.

Кроме того, многие из его писем были написаны не столько для корреспондентов, сколько для него самого. Он утверждал, что «писатель пишет книгу, чтобы забыть ее», и то же самое он мог бы сказать о письме. С юности у него была привычка выплескивать на бумагу все свои мысли, эмоции и переживания, либо в черновых записях для возможной творческой работы, либо в дневниках, либо в письмах – и грань между этими разными формами письма часто была очень тонкой. Это излияние было психологической необходимостью: это было утешением для его одиночества, апологией ошибок, путаницы и трудностей его жизни, а также предохранительным клапаном для его сильных эмоциональных реакций. Выплеснувшись на бумагу, «для протокола», как он это называл, эмоция или переживание теряли свою первую навязчивую силу и могли быть отложены и полузабыты. В первую очередь оно воздействовало на самого Вулфа: передача его другим людям – дело другое, второстепенное.

Поэтому по одной или нескольким из этих причин его письма могли валяться на столе вместе с рукописями, счетами, расписаниями, пустыми конвертами, кулями и прочими бумагами, пока их не становилось так много, что не оставалось места для письма, и тогда он брал их и переносил на каминную полку, в книжный шкаф, бюро, кресла или, за неимением другого места, на пол. Там они оставались неделями, месяцами и даже годами, пачкаясь угольной пылью Нью-Йорка, Бруклина, Лондона или любого другого места, где бы он ни находился, пока не наступало время переехать в новую квартиру или отправиться в лихорадочные путешествия, которые были для него одновременно отдыхом и обновлением. В последний возможный момент он погружался в страшную работу по упаковке вещей и запихивал все бумаги в потрепанные чемоданы или большие сосновые упаковочные коробки, которые он специально для этого приобретал у Скрибнерса. С этого момента коробки становились частью огромного скопления рукописей и других бумаг, которые он бережно хранил, фактически единственной постоянной собственностью, которая у него была.

В книге «О времени и о реке» Вулф описывает вещи Юджина Ганта: «записные книжки, письма, книги, старая обувь, поношенная одежда и потрепанные шляпы, тысячи страниц рукописей, представлявших собой накопления… лет, – это огромное и не поддающееся описанию собрание прошлых событий, предрешенных свершений и потраченных целей, сам вид которых приводил его в уныние и ужас, но которые он, обладая огромной манией приобретательства, присущей ему по материнской крови, никогда не мог уничтожить». Сам Вулф не был таким экономным, как Элиза Гант, но у него было странное нежелание выбрасывать что-либо, и оно усиливалось до слепого собственничества, когда речь шла о листе бумаги – любом листе бумаги – с его письмом на нем. И вот, подобно тому как Элиза спала в комнате, «украшенной подвесками из шнуров и бечевок», Вулф жил и работал большую часть своей взрослой жизни в череде маленьких двухкомнатных квартир, обремененных его потрепанными чемоданами и огромными сосновыми упаковочными ящиками, полными рукописей и других бумаг. Более того, когда он путешествовал, ему приходилось либо брать это огромное скопление с собой, либо хранить у своего издателя или у какого-нибудь надежного друга. Он полушутливо жаловался на это: «Быть бродячим писателем с двумя тоннами рукописей – дело нелегкое», – говорил он. Однако если кто-нибудь из благонамеренных друзей, постоянно пытавшихся навести порядок в его жизни, предлагал ему избавиться от чего-нибудь, он становился таким же отчаянно упорным, как Элиза Гант. «Вот, дайте мне это!» – кричал он в возмущенной панике. «Мне это может понадобиться! Может быть, я когда-нибудь найду, где его применить!» – и бумага тут же отправлялась обратно в ящик. Дело в том, что он считал все свои огромные скопища бумаг, будь то рукописи, случайные заметки или письма, частью «ткани своей жизни», из которой создавались его книги. «Это, насколько я понимаю, самое ценное, что у меня есть», – писал он в 1937 году своему брату Фреду. «В ней моя жизнь – годы и годы работы и кровавого пота».

Это собрание бумаг Вулфа, хранящееся в настоящее время в коллекции Уильяма К. Уисдома в Хаутонской библиотеке Гарварда и в библиотеке Университета Северной Каролины, послужило основным источником материала для данного тома его писем. По большей части в сборник вошли неотправленные или черновые письма, разбросанные среди его рукописей, а когда существовали различные версии письма, была выбрана наиболее показательная, независимо от того, была ли она отправлена по почте или нет. В этих письмах Вулф редко указывал место и дату, а также приветствие. Эти данные были предположены после изучения дневников Вулфа и других источников информации о нем: когда они, вероятно, верны, они отмечены скобками, а когда сомнительны – скобками и вопросительными знаками. Те же обозначения использованы для слов, которые были неразборчивы либо из-за разрыва или разложения бумаги, либо из-за слишком корявого почерка Вулфа. Слова всегда кипели, лились из головы Вулфа слишком быстро, чтобы он успевал записывать их на бумаге, и поэтому его письмо было своего рода стенографией: основные буквы слова он выводил с некоторой степенью разборчивости, а менее важные обозначал серией поспешных начертаний или просто прямой линией. В результате его письма невозможно читать, расшифровывая их буква за буквой: нужно взглянуть на них с высоты птичьего полета через полузакрытые глаза, уловить общую суть, а затем руководствоваться интуицией, понимая, что он имел в виду, а не тем, что на самом деле могут сказать его торопливые курносые каракули.

В этот том также включены копии многих писем, набранных стенографистками, работавшими на Вулфа в последние восемь лет его жизни; письма из архива издательства Charles Scribner's Sons, а также письма его друзей и других корреспондентов, чьи имена с благодарностью перечислены в конце раздела «Благодарности». Письма Вулфа к матери опущены, поскольку они уже были опубликованы в отдельном томе, 1943 года: также его более личные письма к Алине Бернштейн были исключены из этого тома по ее просьбе, поскольку она намеревалась отредактировать их сама. Также опущены письма-анкеты, написанные в ответ на письма поклонников, юридические или обычные деловые письма, письма, в которых почти слово в слово повторяются материалы, написанные другим людям, или письма, которые касаются дел людей, которым Вулф писал, а не его самого. Другими словами, публикуемые здесь письма были отобраны из огромного массива корреспонденции Вулфа, чтобы рассказать историю его жизни с непосредственностью ее последовательных моментов.

Как и следовало ожидать, многие письма Вулфа посвящены личным отношениям, которые оказали на него сильное влияние, а также стали причиной горьких разочарований на протяжении большей части его жизни. Например, есть письма, выражающие его раннее обожание и последующее принуждение к разрыву, сначала с профессором Джорджем П. Бейкером, затем с Алиной Бернстайн и, наконец, с Максвеллом Перкинсом. Вулфа обвиняли в том, что он «отвернулся» от этих влиятельных в его жизни людей, и даже, по словам одного из авторов сенсации, «предал» их. Однако нет такого закона, который бы обязывал человека поступать на один и тот же курс в Гарварде более трех лет подряд, или вечно любить замужнюю женщину на девятнадцать лет старше его, или навсегда остаться с одним издателем, особенно если он чувствует, что от этого страдает его общая репутация и творческий талант. Более спокойным и рассудительным описанием произошедшего было бы сказать, что Вулф «отвернулся» от этих людей или перерос их и их доминирующее влияние на его жизнь. Но в отношении Вулфа трудно быть спокойным или рассудительным: его собственная эмоциональная интенсивность имеет тенденцию отражаться на всем и на всех, кто имеет к нему отношение.

Вулф постоянно оказывался вовлеченным в эти слишком жесткие личные отношения и последующую борьбу за освобождение от них в результате того, что он называл «поиском отца». «Самым глубоким поиском в жизни, как мне казалось, – писал он в «Истории одного романа», – тем, что так или иначе является центральным для всего живого, был поиск человеком отца, не просто отца своей плоти, не просто потерянного отца своей юности, но образа силы и мудрости, внешней по отношению к его нужде и превосходящей его голод, с которым можно было бы соединить веру и силу его собственной жизни». Эти его поиски объяснялись разными причинами: ностальгией по безопасности раннего детства, нарушенной частичным разрывом родителей; простым чувством утраты после смерти отца; желанием вырваться из-под власти матери; подсознательной тоской по ней; поиском Бога-Отца в религии, которую он интеллектуально не мог принять, но в которой все еще нуждался. Во всех этих интерпретациях есть что-то общее, но не следует забывать, что нормальный импульс всех подростков – привязываться к людям, которыми они восхищаются, и что Вулф сохранил многие подростковые черты до сравнительно позднего возраста.

Во всяком случае, и в письмах, и в романах он неоднократно описывал этот поиск и то разочарование, к которому он неизбежно приводил. «Почему это было так? Что это был за тягостный недостаток или потеря – если это был недостаток или потеря – в его собственной жизни?» – писал он в романе «О времени и о реке». «Почему при его яростном, горьком и ненасытном голоде жизни, при его неутолимой жажде тепла, радости, любви и общения, при его постоянном образе, который пылал в его сердце с детства, …он уставал от людей почти сразу же, как только встречал их? Почему ему казалось, что он выжимает из их жизни всю теплоту и интерес к нему, как выжимают апельсин, и тут же наполняется скукой, отвращением, тоскливой нудностью, нетерпеливой усталостью и желанием убежать, настолько мучительным, что его чувство превращалось почти в ненависть? Почему именно сейчас его дух был полон этого яростного волнения и отчаяния против людей, потому что никто из них не казался ему таким хорошим, каким должен быть? Откуда взялось это импровизированное и непоколебимое убеждение, которое крепло с каждым отказом и разочарованием, – что зачарованный мир находится здесь, вокруг нас, готовый протянуть нам руку в тот момент, когда мы решим взять его себе, и что невозможное волшебство жизни, о котором он мечтал, которого жаждал, было отторгнуто от нас не потому, что оно было призраком желания, а потому, что люди были слишком низменны и слабы, чтобы взять то, что им принадлежит?»

Иногда он находил мужчину или женщину, например профессора Бейкера, миссис Бернстайн или Максвелла Перкинса, которые были достаточно замечательны, чтобы выдержать этот первый натиск его пристального внимания, и казались подходящим «образом силы и мудрости… с которым можно было бы соединить веру и силу его собственной жизни». Тогда его охватит великий прилив сил, радости и уверенности: он будет буквально боготворить своего друга, провозгласит его или ее превосходство на весь мир и отдаст все ведение своей жизни в его или ее руки, повторяя, как заклинание: «Если ты будешь рядом со мной, все будет хорошо». Однако он никогда не мог успокоиться, пока глубоко не проникал в характер человека и не определял, в чем его суть: казалось, он всегда искал недостатки, хотя горячо надеялся, что не найдет их. Но мужчины и женщины, которым он поклонялся, в конце концов, были всего лишь людьми, и когда он наконец находил в них недостатки, то испытывал горькое разочарование и чувство, что его предали. «Я вижу на них все бородавки и болячки, – писал он в неопубликованном отрывке из романа «О времени и о реки», – все подлости, мелочности и пустяки… и ненавижу эти увечья в них в десять раз более жестоко и горько, чем если бы я видел их в людях, которых я не знаю или которые мне безразличны».

После этого начался период его попыток вырваться из общества, вызвавший столько ран. Из-за своей эмоциональной насыщенности Вулф не мог легкомысленно отстраниться от изжившей себя дружбы, как это делает обычный человек. Вместо этого он чувствовал моральную обязанность объяснить причины своего разочарования неполноценному другу. Иногда, как в случае с профессором Бейкером, он просто излагал свои претензии в письмах, которые никогда не отправлял по почте: иногда, как в случае с миссис Бернстайн, он высказывал их лицом к лицу в сценах яростного осуждения: иногда, как в случае с Максвеллом Перкинсом, он и писал, и говорил об этом, бесконечно, пока тот в отчаянии не воскликнул: «Если вам нужно уйти, уходите, но, ради всего святого, не говорите об этом больше!».

Однако, несмотря на все эти бесконечные объяснения и обвинения, друзья Вулфа, например, миссис Бернстайн и Максвелл Перкинс, были обычно повергнуты в состояние недоумения и шока его решением порвать с ними. Они все еще были преданы ему, и после постоянного общения с его жизненной силой, эмоциями, юмором, его огромным талантом и его основной добротой и благородством перспектива жизни без него казалась им невыносимо скудной и тонкой. Но если они пытались держаться за него, его одолевала своего рода клаустрофобия дружбы и «желание сбежать, настолько мучительное, что оно превращало его чувство почти в ненависть». Цитируя его любимые слова Мартина Лютера, он должен был покинуть их, он «не мог поступить иначе». Только после того, как он добился свободы от этих слишком тесных отношений, их можно было свести к какой-либо норме: первое чрезмерное поклонение герою и последующее слишком жестокое разочарование уравновешиваются друг другом, а заключительное высказывание состоит из отстраненной, ностальгической благодарности и любви.

Ибо сильнее «поисков отца» и полностью вытеснив их в последний год жизни, Вулф испытывал потребность расти, и расти в полной свободе. «Моя жизнь, более чем у кого-либо из моих знакомых, приняла форму роста», – писал он в своем «кредо» в конце книги «Домой возврата нет». И снова в письме Перкинсу от 15 декабря 1936 года: «Все мои усилия на протяжении многих лет можно описать как попытку постичь мой собственный замысел, исследовать мои собственные каналы, открыть мои собственные пути. В этих отношениях, в попытке помочь мне открыть, лучше использовать эти средства, которые я стремился постичь и сделать своими, вы оказали мне самую щедрую, самую кропотливую, самую ценную помощь. … Что касается помощи другого рода – помощи, которая пыталась бы сформировать мою цель или определить для меня мое собственное направление, – то я не только не нуждаюсь в такого рода помощи, но если бы я обнаружил, что она каким-либо образом вторгается в единство моей цели, или пытается каким-либо фундаментальным образом изменить направление моей творческой жизни – так, как, как мне кажется, она должна и обязана идти – я должен оттолкнуть ее как врага, я должен бороться с ней и противостоять ей всеми силами своей жизни, потому что я так сильно чувствую, что это окончательное и непростительное вторжение в единственную вещь в жизни художника, которая должна быть удержана и сохранена в неприкосновенности. … Я наконец-то открыл свою Америку, я верю, что нашел язык, я думаю, что знаю свой путь. И я буду воплощать в жизнь свое видение этой жизни, этого пути, этого мира и этой Америки, на пределе своих сил, на пределе своих возможностей, но с непоколебимой преданностью, целостностью и чистотой цели, которой никто не должен угрожать, изменять или ослаблять».

Этот сборник писем Вулфа рассказывает его собственными словами историю его взросления и открытий. Трагедия, конечно, в том, что эта история осталась незавершенной – его смерть в возрасте тридцати семи лет оставила нам возможность лишь строить догадки о том, к чему бы он мог прийти, будь он жив.

Письма

Маделейн Бойд

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

8 января 1929 года

Дорогая миссис Бойд:

Сегодня вечером я получил ваше письмо из Парижа – оно было отправлено из Гарвардского клуба в Париж, Мюнхен, Вену и обратно. Я был готов написать вам в любом случае – я вернулся сюда в канун Нового года и уверен, что с тех пор звонил вам не менее десяти раз. В двух случаях я разговаривала с вашей горничной, оставил свое имя и попросил ее передать вам.

Миссис Бойд, я ужасно взволнован этой книгой. Я дважды виделся с мистером Перкинсом, и, если только я не сошлел с ума, они решили напечатать мою книгу. Впервые я увидел его на следующий день после Нового года – тогда мне показалось, что в этом мало сомнений, но вчера он подтвердил намерения. Я сказал ему, что хотел бы получить какие-то конкретные новости – что есть один друг, с которым я хотел бы поговорить. Он сказал, что я могу идти вперед; по его словам, они «практически договорились». Я сказал ему, что мне нужны деньги, и он ответил, что они дадут мне аванс. Не сердитесь на меня – я не говорил о деньгах; я попросил его дать для меня столько, сколько он сможет, и он сказал, что сможет дать 500 долларов, и что это необычно для первого романа.

В «Скрибнерс» прекрасно понимают, что вы – мой агент и что я ничего не буду делать, ничего не подпишу, пока не увижу вас. Я также хочу увидеться с адвокатом мистером Мелвиллом Кейном. [Для утверждения контракта перед его подписанием]. По вашей просьбе я посылаю вам письменное заявление, уполномочивающее вас быть моим агентом. Все, что было сказано в «Скрибнерс», я не могу изложить в коротком письме – я должен увидеть вас и поговорить с вами, – но они были удивительно щедры, как мне кажется, в том, что они готовы напечатать мою книгу. Конечно, я должен приступить к работе, и работать усердно, но у меня есть очень четкое представление о том, что мне нужно – они сделали очень подробные заметки, и мы их обсудили.

Мистер Перкинс велел мне немедленно приступить к работе, и я пообещал предоставить пересмотренную первую часть через десять дней. Он сказал, что через несколько дней я получу письмо от «Скрибнерс» – полагаю, дела должны вестись именно так. Мне кажется, миссис Бойд, в этом нет никаких сомнений.

Конечно, я прекрасно понимаю, какую огромную роль вы в этом сыграли, и если я разбогатею, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем видеть ваше процветание. (Я полон энергии и надежды – я знаю, что мне предстоит большая работа, но с такой поддержкой я смогу сделать все. Хотя это деловой вопрос, я не могу не испытывать к вам теплых чувств, и я надеюсь, что мы оба будем процветать.

Это все на сегодня – уже за полночь, а я еще не ел. На другом листе бумаги я напишу заявление, в котором уполномочу вас быть моим агентом. Когда и где я могу с вами встретиться? Я уже почти потерял надежду застать вас дома.

Я снял квартиру на Западной 15-й улице, 27 (2-й этаж – телефона пока нет). Вы можете позвонить или написать сюда, в Гарвардский клуб, и оставить письмо. Я ничего не буду делать, пока не увижу вас.

Максвеллу Перкинсу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

9 января 1929 года

Дорогой мистер Перкинс:

Я получил ваше письмо сегодня утром и только что пришел с беседы с миссис Мадлен Бойд, моим литературным агентом.

Я очень рад принять условия, которые вы предлагаете мне для публикации моей книги «О потерянном» [Условия издания книги «О потерянном» («Взгляни на дом свой, Ангел»), предложенные в письме мистера Перкинса от 8 января 1929 года, заключались в авансе в размере 500 долларов и роялти в размере 10% с первых двух тысяч проданных экземпляров и 15% со всех последующих]. Миссис Бойд также полностью удовлетворена.

Я уже работаю над изменениями и правками, предложенными в книге, и передам вам новое начало приблизительно на следующей неделе.

Хотя это должно быть только деловое письмо, я хочу сказать вам, что с радостью и надеждой ожидаю своего сотрудничества со «Скрибнерс». Сегодняшний день – день вашего письма – очень важный день в моей жизни. Я вспоминаю о своих отношениях со «Скрибнерс» с любовью и преданностью, и надеюсь, что это начало долгого сотрудничества, о котором у нас не будет повода сожалеть. Мне предстоит еще многому научиться, но я верю, что справлюсь с этой задачей, и знаю, что во мне живёт гораздо лучшая книга, чем та, которую я написал.

Если у вас есть ко мне какие-то вопросы до нашей следующей встречи, вы можете обратиться ко мне по адресу: Западная 15-ая улица, 27 (2-й этаж, задняя дверь).

9 января 1929 года Вулф заключил контракт с издательством «Скрибнерс» на публикацию романа «О потерянном». Три дня спустя он написал письмо миссис Робертс на шестидесяти пяти страницах, в котором поблагодарил ее за жизнерадостное письмо в начале января. Вулф дал полный отчет о событиях, приведших к принятию и публикации «Взгляни на дом свой, Ангел», и рассказал о своих последних приключениях в Европе.

Маргарет Робертс

[Написано на конверте рукой миссис Робертс: «Мейбл, не вздумай потерять это письмо»]

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Суббота, 12 января 1929 года

[на верхней строчке]

Это ужасно длинное письмо – я хромой, и стал как тряпка, – мне жаль людей, которым придется читать это письмо, и жаль бедного дьявола, который его написал.

Дорогая миссис Робертс: Все, что вы пишете, способно тронуть и взволновать меня – мое сердце учащенно бьется, когда я вижу ваш почерк на листе бумаги, и я читаю то, что вы мне пишете, снова и снова, ликуя и радуясь каждому слову похвалы, которое вы мне возносите. Ничто из написанного вами так не взволновало меня, как ваше письмо, которое я получил сегодня, – за последнюю неделю после возвращения из Европы я переходил от одного счастья к другому, и осознание того, что Вы сейчас так щедро делите со мной мою радость и надежду, доводит термометр до точки кипения. Вот уже несколько дней я чувствую себя как человек из одного романа Ликока [Стивен Батлер Ликок (1869–1944), канадский экономист и юморист], который «вскочил на лошадь и бешено скачет во все стороны». Я буквально был таким человеком – временами я не знал, что с собой делать – я просто сидел в клубе, глядя на великолепное письмо издателя о принятии книги; я бросался на улицу и шел восемьдесят кварталов по Пятой Авеню через всю оживленную элегантную толпу позднего вечера. Постепенно я снова начинаю чувствовать себя на земле, и мне приходит в голову, что единственное, что нужно сделать, – это снова взяться за работу. Во внутреннем нагрудном кармане у меня лежит контракт, готовый к подписанию, а к нему прикреплен чек на 450 долларов, 50 долларов уже выплачены моему литературному агенту, миссис Эрнест Бойд [Нью-Йоркский литературный агент Мадлен Бойд (1885–1972). Изображена в роли Лулу Скаддер в романе «Домой возврата нет»] в качестве ее 10-процентной доли. Нет буквально никакой причины, по которой я должен ходить по Нью-Йорку с этими бумагами при себе, но в оживленной толпе я иногда достаю их, с нежностью смотрю на них и страстно целую. «Скрибнерс» уже составили контракт – я должен подписать его в понедельник, но, по своему обыкновению, они посоветовали мне показать его адвокату, прежде чем подписывать – поэтому в понедельник я иду с миссис Бойд к мистеру Мелвиллу Кейну, адвокату, поэту, сотруднику «Харкорт, Брейс и Ко» и лучшему адвокату по театральным и издательским контрактам в Америке. Я встречался с ним однажды, он прочитал часть моей книги, и с тех пор он мой друг и доброжелатель. Он сказал человеку, который послал меня к нему некоторое время назад [Алине Бернштейн], что я представляю собой то, чем он хотел быть в своей собственной жизни, что я один из самых замечательных людей, которых он когда-либо встречал. И когда вчера ему сообщили, что я продал свою рукопись, он был в восторге. Сейчас во мне столько нежности ко всему миру, что мой агент, миссис Бойд, беспокоится – она француженка, жесткая и практичная, и не хочет, чтобы я стал слишком мягким и доверчивым в деловых отношениях. Я написал в «Скрибнерс» письмо о согласии [Вулф написал Максвеллу Э. Перкинсу 9 января 1929 года: «Хотя это должно быть только деловое письмо, я должен сказать вам, что с радостью и надеждой ожидаю начала сотрудничества со «Скрибнерс». Сегодняшний день – день вашего письма – очень великий день в моей жизни. Я думаю о своих отношениях со «Скрибнерс» до сих пор с любовью и преданностью и надеюсь, что это начало долгого сотрудничества, о котором у них не будет причин сожалеть» (Wolfe and Perkins, To Loot My Life Clean, 8). Перкинс (1884–1947) – самый известный книжный редактор двадцатого века. Он начал работать в издательстве «Скрибнерс» в 1910 году в качестве менеджера по рекламе. В 1914 году он стал редактором, а в 1932 году – главным редактором и вице-президентом. Помимо писателей, которых Вулф упоминает в этом письме, среди авторов Перкинса были Марджори Киннан Роулингс, Зора Нил Херстон, Эрскин Колдуэлл и Кэролайн Гордон], в котором я не мог сдержать себя – я говорил о своей радости и надежде, о своей привязанности и преданности к издательству, которое так хорошо ко мне отнеслось, и о своей надежде, что это станет началом долгого и счастливого сотрудничества, о котором у них не будет причин жалеть. В ответ я получил очаровательное письмо, в котором они сообщали, что мне никогда не придется жаловаться на интерес и уважение, которые они испытывают к моей работе. Сама миссис Бойд была почти так же счастлива, как и я – хотя она является агентом почти всех значимых французских авторов в Америке, и публикации и акцепты для нее обычное дело – она сказала, что это большой триумф и для нее, поскольку «Скрибнерс» считают меня «находкой» и отдают ей должное за это. Все это очень смешно и трогательно – семь месяцев назад, когда она получила книгу и прочла некоторые ее части, она заинтересовалась – рукопись была слишком длинной (по ее словам), но в ней были прекрасные вещи, она подумала, что кому-то это может быть интересно, и так далее. Теперь я «гений» – ей уже жаль бедняг вроде Драйзера и Андерсона – она сказала издателям, что у этого мальчика есть все, что есть у них, помимо образования, биографии, (и т.д., и т.п.) «Конечно, они бедняги, – сказала она, – но это не их вина, у них не было возможности получить образования – и так далее, и так далее». Кроме того, она изобразила других издателей рвущими на себе волосы, скрежещущими зубами и стенающими из-за того, что они не издают эту книгу. Она дала ее почитать одному или двум издательствам – все они сказали, что в ней есть прекрасные вещи, но она слишком длинная, они должны подумать над ней и так далее, а тем временем (говорит она) «Скрибнерс» принял ее. Она сказала, что неделю назад разговаривала с одним из них (Джонатан Кейп, так его зовут) – он сразу спросил «Где ваш гений, и когда я смогу его увидеть?» Она сказала ему, что он у издательства «Скрибнерс», и (несомненно, стоная от горя) он умолял ее дать ему первый шанс на мою следующую книгу. Мы должны сгладить все это – ее галльскую стремительность, я имею в виду, – а я должен спуститься на землю и приступить к работе. Мне пришлось сказать об этом нескольким людям, и все почти так же рады, как и я, – университетские работники наперебой предлагают мне работу – я могу прекратить ее в июне, если захочу, говорят они. Это абсурд. Какая от меня польза в течение полугода – но они дадут мне больше денег, чем в прошлом году, меньше часов (8 или 10) и почти никакой бумажной работы. Теперь, когда все это случилось, я отношусь к преподаванию добрее, чем когда-либо – конечно, мои 450 долларов это лишь начало, и если книга пойдет хорошо, я должен ждать первого гонорара через 6 месяцев после ее публикации (так гласит обычный пункт моего контракта), а затем буду получать деньги каждые четыре месяца. Люди в университете искренне дружелюбны и желают мне добра – декан [Джеймс Бьюэлл Манн], богатый и прекрасный молодой человек (38 или 40 лет), в любой момент даст мне работу, но я думаю, что это скорее повышает мою ценность для них – это большое кишащее место, любящее рекламу. Люди из «Скрибнерс» хотят, чтобы я немедленно приступил к доработке романа, но они сказали мне, что думают, о том, чтомне придется искать работу позже – никто не знает, сколько экземпляров книги будет продано, конечно, и, кроме того, я должен ждать 8 или 10 месяцев после публикации романа, чтобы получить свои первые деньги (если они вообще будут). Но отбросьте эту мысль, миссис Бойд говорит, что контракт честный и щедрый – аванс в 500 долларов на первую книгу необычен – конечно, эти 500 долларов будут получены позже из моих первых гонораров. Контракт предлагает мне 10% от розничной цены книги до первых 2000 экземпляров; после этого – 15%. Поскольку книга очень длинная, она должна будет продаваться, я думаю, за $2,50 или $3,00. Вы можете прикинуть, сколько на этом можно заработать, но, ради Бога, не делайте этого.

Этой очаровательной слабости я поддался, и все слишком неопределенно. Есть также оговорки о переводе и публикации за рубежом, а также о публикации в любой другой форме, кроме книжной (это означает сериалы и фильмы, я полагаю, но со мной этого не случится), но если это произойдет, издатель и автор разделят прибыль. Миссис Эрнест Бойд также признана моим агентом и деловым представителем, и все чеки должны быть оплачены ей. Это может заставить моих экономных друзей скривиться – она также получает 10% от всех моих доходов (я надеюсь, естественно, что ее доля составит не менее 100 000 долларов), – но это лучшее соглашение. Сколько усилий она приложила, чтобы добиться этого, я не знаю – тем не менее, она это сделала, и я с радостью заплачу 10% – это обычная агентская ставка. Кроме того, я считаю, что это очень хорошо, что мной управляет практичный человек, который немного разбирается в бизнесе. Хотя это дело бизнеса, и мне не следует впадать в сентиментальность, я не могу не испытывать теплых чувств к старой даме, которая все это устроила. Рано или поздно я бы справился и сам, но сейчас она, конечно, очень мне помогла. Наконец, я хочу начать и продолжить свою жизнь, оставаясь порядочным и верным тем людям, которые поддерживали меня – по деловым или личным причинам. Если мы омрачаем и удешевляем качество нашей реальной повседневной жизни, то, как мне кажется, это рано или поздно проявится в том, что мы создаем. Миссис Бойд очень рада, что «Скрибнерс» взялся за это – она сказала, что я должен этим гордиться, что они самые осторожные и требовательные издатели в Америке – другие публикуют 50 или 100 романов в год, а «Скрибнерс» только 10 или 12, хотя они выпускают много других книг. Они также пытаются привлечь молодых писателей – сейчас у них есть Ринг Ларднер, Скотт Фицджеральд и Хемингуэй (не говоря уже о Вулфе). Они читали отрывки из моей книги Ларднеру и Хемингуэю за неделю до моего возвращения домой – боюсь, несколько грубоватые и вульгарные отрывки.

Наконец, я должен сказать вам, что десять дней, прошедшие с тех пор, как я вернулся домой на итальянском корабле, были самыми замечательными из всех, что я когда-либо знал. Они похожи на все фантазии о признании и успехе, которые были у меня в детстве, только еще более замечательные. Вот почему мое видение жизни становится более странным и прекрасным, чем я считал возможным несколько лет назад, – это фантазия, чудо, которое действительно происходит. Во всяком случае, для меня. Моя жизнь, с самого начала, была странной и чудесной – я был мальчиком с гор, я происходил из странной дикой семьи, я вышел за пределы гор и узнал штат, я вышел за пределы штата и узнал нацию и ее величайший университет, лишь волшебное название для моего детства, я отправился в величайший город и встретил странных и прекрасных людей, хороших, плохих и уродливых, я отправился за моря один и прошел по миллионам улиц жизни – когда я был голоден, без гроша в кармане, анемичные графини, вдовы разорившихся оперных певцов – всевозможные странные люди – пришли мне на помощь. В тысяче мест со мной происходило чудо. Так как я был без гроша в кармане и сел на один корабль, а не на другой, я встретил великую и прекрасную подругу [Алину Бернштейн], которая поддерживала меня во всех муках, борьбе и безумии моей натуры в течение более трех лет и которая была здесь, чтобы разделить мое счастье в последние десять дней. То, что другой человек, для которого успех и еще больший успех постоянны и привычны, должен получить такое счастье и радость от моего скромного начала, – еще одно из чудес жизни. Десять дней назад я вернулся домой без гроша в кармане, измученный ужасными и удивительными приключениями в Европе, всем, что я видел и узнал, и передо мной было только ненавистное преподавание – теперь ставшее странно приятным, – или работа в рекламе. На следующий день после Нового года – поистине Нового года для меня – все началось: требование издателя по телефону, чтобы я немедленно приехал к нему в офис, первая долгая встреча, на которой я сидел дикий, взволнованный и дрожащий, когда до меня наконец дошло, что кто-то наконец-то определенно заинтересован, указания уехать и обдумывать сказанное два или три дня, вторая встреча, когда мне сказали, что они точно решили взяться за это, официальное письмо с условиями контракта, наконец сам контракт и вид благословенного чека. Разве это не чудо? Что случилось с несчастным парнем без гроша в кармане за десять дней? Разве детские мечты могут быть лучше этого? Миссис Бойд, пытаясь немного успокоить меня, сказала, что скоро наступит время, когда все это мне надоест, когда даже заметки и вырезки из прессы будут значить для меня так мало, что я не стану на них смотреть – так, по ее словам, чувствует и действует ее муж, известный критик и писатель. Но разве не прекрасно, что это случилось со мной, когда я был еще молод и достаточно восхищен, чтобы быть в восторге от этого? Возможно, это никогда больше не повторится, но у меня было волшебство – то, что Еврипид называет «яблоня, пение и золото». О моем путешествии по Европе на этот раз, обо всем, что случилось со мной, и о том, как все это началось, я могу рассказать лишь вкратце: о моих приключениях на корабле, о моих скитаниях по Франции, Бельгии и Германии, обо всех книгах и картинах, которые я видел и покупал, о моей новой книге [После завершения работы над «О потерянном» в марте 1928 года Вулф начал работу над новым романом «Речной народ». Роман был задуман как более обычная, коммерческая книга, и был основан на впечатлениях Вулфа от жизни в Бостоне, Нью-Йорке и Райнбеке и его скитаниях по различным европейским городам. Вулф изображает себя писателем Оливером Уэстоном, а сюжет вращается вокруг круга общения богатого молодого художника (в основе – Олин Доус) и его любви к австрийской девушке (Грета Хильб, с которой Вулф познакомился на борту корабля, возвращавшегося домой из Европы). Надуманный сюжет не заинтересовал Вулфа, хотя он продолжал работать над ним на протяжении почти всего 1928 года. Его начальные попытки сохранились в Гарвардском университете]. В настоящее время написана треть книги о моем пребывании в Мюнхене и странном и ужасном приключении на Октоберфесте (со всеми его странными и прекрасными последствиями) – как, обезумев от задумчивости собственного нрава, разочарованный и больной душой из-за того, что мою книгу не приняли, потерянный для всех, кто заботился обо мне – даже не оставив адреса, – больной тысячью болезней духа, я подставился под удар четырех немцев на Октоберфесте и, уже не заботясь, убил я или был убит, в грязи, темноте и под проливным дождем затеял ужасную и кровавую драку, в которой, хотя мой скальп был рассечен ударом каменной пивной кружки, а нос сломан, я был слишком безумен и дик, чтобы знать или заботиться о том, ранен я или нет, – и пришел в себя только после того, как остальные потеряли сознание или убежали, а я был задушен до потери сознания, причем тот, кто остался, и его бедная жена, кричала, упала на мою спину и царапала мне лицо, чтобы заставить меня ослабить хватку на его горле. Только тогда я осознал крики и вопли окружающих меня людей, только тогда я понял, что то, что душило и слепило мне глаза и ноздри, было не дождем, а кровью; – тогда, пока я тупо искал в грязи свою потерянную шляпу, все люди кричали и вопили: «Хирурга! Хирурга! Хирурга! Хирурга!» Приехала полиция и взяла меня под стражу, сразу же отвезла к полицейским хирургам и перевязала мои раны. О прекрасных и трогательных последствиях этого ужасного и жестокого дела, в котором я впервые дошел до дна своей души и увидел, сколько в каждом из нас заложено силы для зла и безумия, плача внутри себя не из-за потери тела, а из-за растраты и потери души, и милых людей, которых я оставил так далеко позади себя, – обо всем этом я могу рассказать здесь немного. Но это странная и трогательная история [30 сентября 1928 года Вулф был ранен в Мюнхене во время пьяной драки с немецкими туристами на Октоберфесте. Он пролежал в больнице до 4 октября, проведя в качестве пациента свой двадцать восьмой день рождения. У него был сломан нос, и он получил несколько глубоких ран на голове, а также небольшие раны на лице. Он описал свои впечатления в книге «Октоберфест» (Scribner’s Magazine, июнь 1937 года) и более подробно изложил их в книге «Паутина и скала»]. Появление на следующее утро этого слепого и избитого ужаса, залитого кровью и грязными бинтами с головы до пояса в одной из крупнейших клиник Германии, сухого и чопорного американского профессора-медика [Американский врач Юджин Ф. Дю Буа, работавший в качестве волонтера в клинике доктора Фридриха фон Мюллера. Дю Буа отказался принять вознаграждение за свои услуги Вулфу], работавшего в течение 6 месяцев в Мюнхене с величайшим хирургом Германии – как он выдвинулся, взял меня под свою опеку, отвел к величайшему главному хирургу Германии [доктору Гехаймрару Лексеру], который заставил меня быть под его наблюдением и пробыть в его больнице 3 дня, о том, как медсестры, невинные и милые, как дети, ухаживали за мной и приносили мне еду, о том, как они брили мне голову, в то время как великий человек ворчал по-немецки и перебирал мой череп и многое другое своими толстыми пальцами мясника, о том, как американский доктор приходил ко мне дважды в день, приносил книги, фрукты и огромную доброту своего сердца – как в конце концов он отказался взять хоть пенни за свои услуги, нервно отступил, покраснел и сказал в своей чопорной профессиональной манере, что у него дома «сын почти такого же роста, как вы» – как потом он почти выбежал из комнаты, начищая свои очки. Потом о том, как, все еще избитый и синий, с пориком из черепа студента-дуэлянта, прикрывающим мою лысую голову, я отправился в Обераммергау, как одна из моих ран там открылась, и меня выхаживали человек, игравший Пилата (врач), и Иуда, и маленькая старушка, [Луиза Паркс-Ричардс, вдова художника Сэмюэля Ричардса, который учился в Королевской академии в Мюнхене. Миссис Ричардс впервые увидела страстотерпцев Обераммергау в 1890 году и осталась ими очарована. Ее книга «Обераммергау, его Страстная игра и игроки: A 20th Century Pilgrimage to a Modern Jerusalem and a New Gethsemane» (Munich: Piloty and Loehle, 1910), представляет собой рассказ на английском языке о Страстной игре, с личными воспоминаниями и фотографиями актеров и актрис] ей почти 80, которую я знал в Мюнхене – почти такая же сумасшедшая, как и я, мужа больше нет, дети умерли, даже название своей деревни в Америке она не всегда могла вспомнить – бродяжничала в 78 лет по всему миру, ненавидев немцев, которых она когда-то любила. Она написала о них одну книгу и работала над другой, но боялась, что умрет, и хотела, чтобы я пообещал написать ее за нее. Когда я отказался, мы поссорились, и она уехала из Мюнхена в гневе. Теперь, весь избитый, я снова приехал к ней – она была дочерью методистского священника, и, несмотря на долгую жизнь в Европе и на Востоке, не потеряла отпечаток этого – она безумно читала все статистические данные о незаконнорожденных детях в Мюнхене и Обераммергау, почти сходя с ума, когда обнаруживала вину своих обожаемых страстных игроков. О том, как я покинул Обераммергау, как через несколько дней она последовала за мной в Мюнхен; о том, как полиция чуть не свела меня с ума своими визитами, вопросами и проверками; о том, как бедная старушка стала моей сообщницей, чуть не сведя меня с ума своими советами и подозрениями, видя, как полицейский ищет меня за каждым кустом, и спеша предупредить меня в моем пансионе в любое время дня и ночи; о том, как однажды рано утром она увидела над Мюнхеном большой Цеппелин и пришла вытащить меня из постели, щебеча от волнения; о том, как с тех пор она жила только ради «Цеппелина», оставаясь в своем холодном пансионе почти целыми днями с радиотелефонами, прижатыми к ушам, ее старые глаза были яркими и безумными, когда она слушала новости о полете в Америку – о том, как ночь или две спустя люди из пансиона пытались достать меня, когда я был в театре, и как старуха умерла той ночью с телефоном у ушей, о том, как они достали меня на следующее утро и пошли к ней, чтобы увидеть ее там, и старого Иуду с его дочерью Марией Магдалиной, которая знала ее тридцать лет, – они приехали в то утро из Обераммергау, плакали нежно и тихо, они везли ее обратно, согласно ее желанию, чтобы похоронить там (она говорила мне это сто раз), как я спросил, не пойти ли мне с ними, и они посмотрели в мои дикие и кровавые глаза, на мой распухший нос, зашитую голову и изрезанное лицо, и медленно покачали головами. [Вулф также написал похожий рассказ о смерти миссис Ричардс Алине Бернштейн (смотрите Wolfe and Bernstein, My Other Loneliness, 235-236). После того как Бернштейн подвергла сомнению эту историю, Вулф признал, что это его собственная выдумка: «Как вы указали в своем письме, часть о смерти старушки – ложь. Я все еще слишком трясся, когда говорил свою ложь, чтобы сделать ее убедительной» (Wolfe and Bernstein, My Other Loneliness, 276). Ричард С. Кеннеди предположил, что Вулф «очевидно, хотел проверить свою вымышленную технику на двух людях, которые хорошо его знали» (Wolfe, Notebooks of Thomas Wolfe, l:204n26)]. Потом о том, как я понял, что должен покинуть это место, которое дало мне так много, – столько, сколько я мог вместить в то время, – и так много забрало. Мои легкие уже были сырыми от холода, я кашлял и был полон лихорадки – я чувствовал странную фатальность этого места, как будто я тоже должен умереть, если останусь здесь дольше. Поэтому в тот же день я сел на трамвай до Зальцбурга и смог спокойно вздохнуть только тогда, когда переехал австрийскую границу. Затем четыре дня в постели в Зальцбурге и дальше в Вену. Первые дни в Вене я все еще находился в каком-то оцепенении от всего увиденного и прочувствованного – полный усталости и ужаса; затем постепенно я снова начал читать, изучать и наблюдать. Затем, перед самым отъездом в Будапешт, первое письмо миссис Бойд с предупреждением о книге, которую я забыл, – издательство «Скрибнерс» заинтересовалось; я должен немедленно ответить.

Забыл об этом, не верил больше обещаниям и книге – отправился в Венгрию, походил среди диких и необузданных людей, азиатов, какими они были 1200 лет назад, когда пришли под предводительством Аттилы. Потом снова в Вену, а там – письмо из «Скрибнерс» [Максвелл Перкинс – Томасу Вулфу, 22 октября 1928 года: «Миссис Эрнест Бойд оставила у нас несколько недель назад рукопись вашего романа «О потерянном». Я не знаю, возможно ли разработать план, по которому она могла бы быть приведена в форму, пригодную для нашей публикации, но я знаю, что, если отбросить практические аспекты этого вопроса, это очень замечательная вещь, и ни один редактор не сможет прочитать ее, не будучи взволнованным ею и не преисполнившись восхищения многими ее отрывками и разделами» (Wolfe and Perkins, To Loot My Life Clean, 3)]. Наконец-то, казалось, появилось что-то действительно обнадеживающее. Вся эта история – странная, дикая, уродливая и прекрасная, я не знаю, что это значит, – но драма и борьба внутри меня в это время были гораздо интереснее, чем чисто физические вещи снаружи. Что это значит, я не знаю, но для меня это странно и прекрасно, и моя следующая книга, короткая, возможно, будет сделана из нее. [Возможно, незаконченный и заброшенный роман «Речной народ»]. Я никогда не писал об этом домой или вам, рассказывая только факты, потому что это занимает слишком много времени и утомляет меня – вы не должны никому об этом говорить – когда-нибудь я изложу все это в книге, вместе с еще большим количеством странного и чудесного, чтобы тот, кто умеет читать, мог увидеть.

Но вернемся к текущим делам – письмо, которое получил я в Вене шесть-семь недель назад, стало для меня первым напоминанием о том, что происходит. Письмо от издательства «Скрибнерc» было подписано Максвеллом Перкинсом, удивительно приятным, мягким и умным человеком. Миссис Бойд советует мне самым внимательным образом прислушиваться к его замечаниям – Перкинс из вроде бы незаметных, держащихся в тени, но совершенно необходимых людей, без него, убеждена миссис Бойд, Скотт Фицджеральд никогда не добился бы такого успеха. Так вот, Перкинс написал мне, что прочитал мою книгу, которая его очень заинтересовала, но у него имеются немалые сомнения, захочет ли издательство се публиковать. Лично он полагает, что это удивительная книга, которая просто не может оставить равнодушным ни одного редактора (я не стал его разочаровывать – кое-кто из редакторов так и не воспылал к ней энтузиазмом). Перкинс хотел знать, когда я смогу прибыть в издательство для переговоров. Я разволновался, воодушевился – как всегда чрезмерно – и тотчас сел писать ответ. Я сообщил ему, что у меня вообще-то сломан нос и разбита голова (недурно для первого знакомства, правда?), но высокая оценка книги, высказанная в его письме, вселила в меня радость и надежду. Я сказал, что вернусь к рождеству или на Новый год. В Вене я провел еще две недели, потом три недели в Италии и отплыл домой из Неаполя. Я позвонил Перкинсу в первый день Нового года. Он спросил меня, получил ли я его письмо, которое он послал мне на адрес Гарвардского клуба, но я сказал, что никакого письма не получал: скорее всего, они отправили его по моим следам за границу. Перкинс попросил меня поскорее появиться в издательстве. Когда я туда пришел, меня сразу же провели в его кабинет, где уже сидел Чарлз Скрибнер (похоже, он решил на меня посмотреть – через несколько минут он сказал, что не хочет нам мешать, и ушел).

В Перкинсе нет никакой «перкинсовщины» (такие фамилии носят обычно уроженцы Среднего Запада). Сам он, похоже, из Новой Англии, учился в Гарварде – ему чуть за сорок, но он выглядит моложе, в его манере одеваться и вообще держаться есть удивительное изящество, и всем своим видом он внушает спокойствие. Увидев, что я взволнован и перепуган, он заговорил со мной очень мягко, пригласил раздеться и присесть. Сначала он задал мне несколько общих вопросов о книге и ее героях (похоже, он «присматривался», прощупывал почву), затем завел разговор об одном небольшом эпизоде. Я, взбудораженный и готовый повиноваться, выпалил: «Я гюнимаю, что эпизод нельзя печатать. Я его обязательно сниму, мистер Перкинс!»

«Снимете? – удивился он. – Да это же потрясающая новелла, мне не приходилось читать лучше!» Он сказал, что на прошлой неделе читал этот кусок Хемингуэю [отрывок «Ангел на крыльце» из романа «Взгляни на дом свой, Ангел», глава XIX]. Потом он спросил, не могу ли я написать небольшое предисловие, – объяснить, что собой представляют действующие лица. Он был уверен, что журнал «Скрибнерс» обязательно напечатает отрывок, [рассказ «Ангел на крыльце» был опубликован в августе 1929 года] а если не получится там, то его возьмет какой-нибудь другой журнал. Я сказал, что обязательно напишу. Я одновременно обрадовался и огорчился. Я вдруг решил, что их интересует только этот крошечный отрывок.

Затем Перкинс осторожно заговорил о книге в целом. Разумеется, сказал он, в ее нынешнем виде она может вызвать возражения – показаться бессвязной и слишком длинной. Тут я понял, что книга и в самом деле его заинтересовала, и стал кричать, что выброшу одно, другое, третье, и всякий раз Перкинс останавливал меня и говорил: «Нет, нет – отсюда нельзя убрать ни слова – эта сцена просто изумительна!» Мне стало ясно, что все обстоит гораздо лучше, чем я смел надеяться: издательство опасается, что, начав слишком рьяно переделывать книгу, я могу ее испортить! Я заметил в руках у Перкинса целую кипу бумажек с его замечаниями, а на столе толстую пачку исписанных листов – подробный конспект моей огромной книги. Я так растрогался, что чуть не заплакал, – еще бы, ведь нашлись люди, которых так заинтересовала моя книга, что они готовы тратить на нее столько времени! Я сказал об этом Перкинсу, а он, улыбнувшись, ответил, что мою книгу прочитали все в издательстве.

Затем он стал разбирать эпизод за эпизодом – причем он помнил их и имена персонажей книги лучше, чем я сам – за последние полгода я ни разу не перечитывал ее. Впервые в жизни я выслушивал критические замечания, которые мог с пользой учесть.

Эпизоды, которые Перкинс предлагал сократить или вообще убрать, всегда были из числа наименее интересных и существенных, сцены же, казавшиеся мне слишком грубыми, вульгарными, богохульными и непристойными, чтобы их можно было печатать, он запретил мне трогать, не считая замены нескольких слов. В книге есть эпизод, по своей откровенности напоминающий елизаветинскую пьесу, но, когда я сказал об этом Перкинсу, он ответил, что это самый настоящий шедевр и что именно этот кусок он читал Хемингуэю. Перкинс просил меня изменить несколько слов. Он сказал, что в книге есть и новизна, и оригинальность и что она задумана так, что от нее нельзя требовать формальной, традиционной целостности, что она обретает единство благодаря странным, необузданным людям, членам семьи, которая и оказывается в центре повествования, изображенным так, как их видит странный, необузданный юный герой. Эти люди, а также их родственники, друзья, жители их городка, по мнению Перкинса, «просто великолепны» и в смысле жизнеподобия ничем не уступают персонажам книг других писателей. Он хотел, чтобы эти люди – и юный главный герой – все время были на переднем плане, а все остальное, например эпизоды учебы героя в университете, были бы сокращены и подчинены развитию главной темы. Перкинс также сказал, что если у меня плохо с деньгами, издательство готово выдать мне аванс.

К этому времени я был вне себя от волнения – наконец-то это действительно что-то значит, – несмотря на его осторожность и сдержанность, я видел, что Перкинс действительно был в восторге от моей книги и говорил о ней потрясающие вещи. Он видел, в каком я состоянии; я сказал ему, что мне нужно выйти и подумать – он велел мне взять два или три дня, но прежде чем я ушел, он вышел и привел другого сотрудника фирмы, Джона Холла Уилока [редактор «Скрибнерс» Джон Холл Уилок (1886–1978) отвечал за публикацию всех книг Вулфа в «Скрибнерс»], который говорил мягко и спокойно – он поэт – и сказал, что моя книга была одной из самых интересных, которые он читал за многие годы. После этого я вышел и попытался взять себя в руки. Через несколько дней состоялась вторая встреча – я захватил с собой записи о том, как я предлагаю приступить к работе, и так далее. Я согласился предоставлять 100 страниц исправленных текстов, по возможности, каждую неделю. [Записи Вулфа, сделанные при подготовке ко второй беседе с Перкинсом 7 января, опубликованы в книге Wolfe, Notebooks of Thomas Wolfe, 1:301-2]. Он слушал, а потом, когда я спросил его, могу ли я сказать что-то определенное дорогому другу, улыбнулся и сказал, что так и думает; что они практически договорились; что мне следует немедленно приступить к работе и что через несколько дней я получу от него письмо. На выходе я встретил мистера Уилока, который взял меня за руку и сказал: «Надеюсь, вы найдете хорошее место для работы – вам предстоит большая работа», – и тогда я понял, что все это было великолепной правдой. Я выскочил на улицу, опьяненный славой; через два дня пришло официальное письмо (я тогда отправил его домой), а вчера миссис Бойд получила чек и контракт, который я сейчас ношу в кармане. Видит Бог, это письмо было достаточно длинным – но я не могу рассказать вам, ни половины, ни десятой части его, ни того, что они сказали.

Мистер Перкинс осторожно сказал, что не знает, как будет продаваться книга – он сказал, что это нечто неизвестное и оригинальное для читателей, что, по его мнению, она станет сенсацией для критиков, но что все остальное – авантюра. Но миссис Бойд говорит, что печатать такое огромное сочинение неизвестного молодого человека – дело настолько необычное, что «Скрибнерс» не стал бы этого делать, если бы не считал, что у них есть все шансы вернуть свои деньги. Я утопаю в обожании, теперь декан Нью-Йоркского университета умоляет меня не «разоряться», как Торнтон Уайлдер (я бы хотел, чтобы они разорили меня, как Уайлдера, на две-три сотни тысяч экземпляров) – но декан имел в виду не проводить все свое время в «сливках» общества. Это тоже вызывает у меня усмешку – вы же знаете, какой я «социальный». Конечно, я был бы рад, если бы книга имела оглушительный успех, но мое представление о счастье заключалось бы в том, чтобы удалиться в свою квартиру и злорадствовать над ними, и чтобы свидетелями моего злорадства были не более полудюжины человек. Но если я когда-нибудь увижу мужчину или женщину в метро, в лифте или в такси, читающих эту книгу, я прослежу за ним до дома, чтобы узнать, кто они и чем занимаются, даже если это приведет меня в Йонкерс. А мистер Перкинс и мистер Уилок предупредили меня, чтобы я не слишком водился с «этой алгонкинской толпой» – в здешнем отеле «Алгонкин» большинство знаменитостей коротают время и восхищаются сообразительностью друг друга. Меня это тоже рассмешило. Я нахожусь за несколько миллионов миль от этих могущественных людей и в настоящее время не хочу приближаться к ним. Все люди из Театральной гильдии, которых я знаю через моего дорогого друга, [Алина Бернштейн] позвонили ей и прислали поздравления.

Но сейчас настало время для здравомыслия. Мой дебош от счастья закончился. Я дал обещания и должен приступить к работе. Я всего лишь один из тысяч людей, которые каждый год пишут книги. Никто не знает, какой окажется эта. Поэтому вы пока ничего не должны говорить об этом жителям Эшвилла. Со временем, я полагаю, «Скрибнерс» объявит об этом в своих рекламных объявлениях. Что же касается «Гражданского кубка» – боюсь, об этом не может быть и речи. Во-первых, дома никто ничего не знает о моей книге – ни хорошего, ни плохого, ни безразличного – если о ней и заговорят, то, должно быть, позже, после ее публикации. И еще – это беспокоит меня сейчас, когда моя радость иссякла – эта книга вычерпывает изнутри людей боль, ужас, жестокость, похоть, уродство, а также, как мне кажется, красоту, нежность, милосердие. Есть в ней места, при чтении которых я корчусь; есть и такие, которые кажутся мне прекрасными и трогательными. Я писал эту книгу в белой горячке, просто и страстно, не думая быть ни уродливым, ни непристойным, ни нежным, ни жестоким, ни красивым, ни каким-либо другим – только сказать то, что я должен был сказать, потому что должен. Единственная мораль, которая у меня была, была во мне; единственный хозяин, который у меня был, был во мне и сильнее меня. Я копался в себе более безжалостно, чем в ком-либо еще, но боюсь, что в этой книге есть много такого, что глубоко ранит и разозлит людей – особенно тех, кто живет в Эшвилле. И все же, как бы ни были ужасны некоторые моменты, в книге мало горечи. В «Скрибнерс» мне сказали, что люди будут кричать против этого, потому что они не в состоянии осознать, что дух, чувствительный к красоте, также чувствителен к боли и уродству. Тем не менее, все это было учтено при создании книги, и благодаря этому «Скрибнерс» поверили в нее и готовы опубликовать. Я смягчу все, что в моих силах, но я не могу вынуть все жало, не солгав себе и не разрушив книгу. По этой причине мы должны подождать и посмотреть. Если когда-нибудь жители Эшвилла захотят высыпать раскаленные угли на мою голову, дав мне чашу, возможно, я наполню ее своими слезами покаяния – но я сомневаюсь, что это не пройдет в течение долгого времени. Жители Эшвилла, боюсь, не поймут меня после этой книги и будут говорить обо мне только с проклятиями – но когда-нибудь, если я напишу другие книги, они поймут. Боже мой! Какие книги я чувствую в себе и в каком отчаянии, ведь мои руки и силы не в силах угнаться за всем, что чувствует мое сердце, мечтает и думает мой мозг.

Я потратил целый день на то, чтобы написать это письмо для вас – это целый том, но теперь я выработал свою дикую бодрость и должен приступить к работе.

Пожалуйста, сохраняйте молание о кубке. Вы понимаете, почему, не так ли?

Благослови вас Бог за ваше письмо и простите за то, что оно очень длинное, я так занят своими делами, что еще не передал привет мистеру Робертсу. Передайте ему привет от всего сердца и скажите, что я не желаю лучших новостей из дома, чем те, что он снова бодр и весел. Я так подробно рассказал вам о своих делах, потому что верил, что вы действительно хотите все это услышать, и потому что я так счастлив поделиться этим с вами. Да благословит вас всех Господь, и да принесет вам всем здоровье и счастье. Если вы увидите рекламу «Скрибнерс», вы, конечно, можете говорить, но, пожалуйста, пользуйтесь вашим прекрасным благоразумием.

Я напишу вам короткое письмо, когда успокоюсь, расскажу вам о планах университета, и о том, как продвигается моя работа над книгой.

С любовью ко всем.

Том

P.S. Передайте все, что, по вашему мнению, может заинтересовать мою семью, но скажите им, ради Бога, чтобы они были осторожны. Я был так счастлив, когда на днях смог сообщить им хорошие новости. Теперь будем надеяться, что из этого что-нибудь выйдет.

Еще раз, да благословит вас всех Господь.

Примечание: Я сам с трудом читаю некоторые из этих строк, но вам уже приходилось разгадывать мои каракули, и, возможно, вы сможете сделать это снова. Я писал это в большой спешке и был очень взволнован – но я надеюсь, что вы разберетесь.

Это не письмо – это памфлет. Может быть, когда-нибудь я попрошу вас вернуть это письмо, чтобы понять, насколько глупо я себя чувствовал.

Мейбл Вулф Уитон

[Западная 15-ая улица, 27]

[Нью-Йорк]

Среда, 13 февраля [1929]

Дорогая Мейбл:

Спасибо за твое письмо – и еще раз спасибо за коробку с тортом и конфетами. Все пришло в хорошем состоянии, включая банку персиков, которые я еще не ел. Через день или два после получения твоего письма я получила письмо от миссис Робертс: ты, конечно, права, когда говоришь, что они «ходят по воздуху» из-за моей книги. На самом деле она парит так высоко, что заставляет меня волноваться – читая ее, можно подумать, что я уже «приехал», что моя книга уже имеет оглушительный успех и так далее. Подумать только, говорит она, что слава пришла к тебе так скоро, когда ты еще совсем ребенок (28 – летний парень вот-вот наденет длинные штаны, тебе так не кажется?) – Я не ожидала, что ты поймешь это (говорит она) еще через десять лет. И так далее.

Конечно, в результате всего этого я стал очень нервным. Именно поэтому я хотел как можно меньше говорить о книге, пока она не будет опубликована. Я все еще рад ей, я все еще очень надеюсь на нее, но, повторюсь, никто не знает, какой успех она будет иметь и будет ли вообще. И никто не узнает этого, пока книга не будет опубликована. Конечно, я и сам был страшно взволнован, когда писал ей то длинное письмо, но я снова и снова предупреждал ее, чтобы она не считала само собой разумеющимся, что успех и слава, и все остальное уже у моих ног. Мы надеемся – и издатели, и я сам, – что книга пойдет хорошо; но я должен быть удовлетворен, если она пойдет достаточно хорошо, чтобы мне заплатили достаточно денег, чтобы продержаться, пока я пишу другую книгу. Хочу отблагодарить «Скрибнерс» за их расходы и хлопоты, и чтобы Хэм захотел опубликовать мою следующую книгу. Вы знаете, что я надеюсь, естественно, что дело пойдет гораздо лучше, чем сейчас, но помните, что всегда есть шанс, что оно пойдет гораздо хуже. Я молодой неизвестный писатель, это моя первая книга, она может погибнуть в забвении. Так что лучшая политика – работать, ждать и молиться о лучшем.

Я обнаружил, что ваши хорошие друзья – ваши лучшие друзья – имеют дурную привычку объявлять о вашем избрании еще до того, как вы начали баллотироваться. Я, конечно, благодарен им за добрые пожелания, но впоследствии, вероятно, стану козлом отпущения, если дела пойдут не так хорошо, как им хотелось бы. Ведь остальной мир не так дружелюбен и великодушен – если сейчас говорят о том, что моя книга пользуется огромным успехом, а потом окажется, что она провалилась, то меня обвинят в преждевременном хвастовстве. К несчастью, так оно и есть (как вы, вероятно, уже поняли).

Я уже получил письмо с поздравлениями от моего друга, […] из […] начинается с порывом энтузиазма и поздравляет меня с «огромными гонорарами», которые издатели уже выплачивают мне. Его мать, говорит он, написала ему обо всем этом. Конечно, я очень люблю миссис […], но прекрасно знаю, что она не тяготится молчанием, и мне интересно, скольким сотням тысяч людей она уже успела рассказать эту историю и сколько каждый из них добавил к своей сказке. Поскольку я хотел, чтобы об этом – по причинам, о которых я уже говорил, – было достаточно много шума, и поскольку […] находится всего в 1200 милях от Эшвилла, мне интересно, сколько времени потребуется, чтобы мой маленький секрет достиг Сибири. Если миссис […] в хорошей форме, новости должны дойти туда примерно в Страстную пятницу. Так что, если увидите эту даму, пожалуйста, постарайтесь очень тактично набить ей морду. [предположительно, речь идёт о Маргарет Робертс]

Я знаю, и вы понимаете, что не неблагодарен за щедрые добрые пожелания всех этих людей. Я высоко ценю их дружбу, и меня тронуло и растрогало все, что они сказали. Только я действительно считаю, что слишком много шума и разговоров сейчас может принести больше вреда, чем пользы.

Компания «Скрибнерс» также купила у меня рассказ для публикации в своем журнале. [Они спросили, устроят ли меня 150 долларов, и я чуть не упал со стула – это очень короткий рассказ, который они берут из книги, а я не рассчитывал на сумму более пятидесяти или семидесяти пяти долларов. Нью-Йоркский университет, то есть мой хороший друг, Дин Мунн, придумал пару курсов, чтобы помочь мне купить бекон и бобы – они занимают только на половину обычного учебного времени, и будут платить мне 150 или 200 долларов в месяц с настоящего момента по июнь. Так что сейчас я справляюсь очень хорошо. Если летом мне понадобятся деньги, я смогу найти работу в летней школе, и они уже предложили мне работу на следующий сентябрь, если она мне понадобится.

Но мне действительно не нужно много денег. Мои вкусы, кажется, становятся все проще, а не дороже, за исключением еды и книг. Когда я был ребенком, я мечтал хотя бы о миллионе: теперь мое воображение не может выйти за пределы шести-семи тысяч в год. Я надеюсь, что когда-нибудь у меня будет столько, но, честно говоря, я не знал бы, как выполнять свою работу и тратить гораздо больше. Однако такая сумма вряд ли была бы сигаретой для большинства людей, которых я знаю в Нью-Йорке, и я знаю, что в Эшвилле есть десятки людей, которые имеют больше, чем эта сумма, хотя там деньги уходят вдвое дальше. Я просто в недоумении от количества денег в Америке. Я только что вернулся из нищей Европы – из Вены, где многие считают себя счастливчиками, работая за 20 долларов в месяц. Я никогда не видел здесь ничего подобного богатству, и я уверен, что ничего подобного не было в мировой истории. . . . Вдоль Парк-авеню буквально тысячи квартир, которые сдаются… за двадцать пять и пятьдесят тысяч. Мне очень интересно наблюдать за всеми богатыми людьми с властью, но я, конечно, не завидую им. Большинство этих людей заработали деньги недавно – они невежественны, скучны и несчастны: они не знают, что с ним делать. Лишь немногие из них – (ни один из тех, кого я знаю) – обладают умом или талантом миссис Б. [миссис Бернштейн], которая давно поняла, что в жизни нет радости, если мы не можем найти работу, которая нам нравится и для которой мы приспособлены. Поэтому она работает в театре, как троянец, и добилась прекрасной репутации исключительно благодаря собственным способностям.

Интересно и то, что деньги стали значить так мало, что они уже не могут обеспечить людям место в высшем культурном обществе. В воскресенье вечером мне посчастливилось быть приглашенным на генеральную репетицию «Динамо», новой пьесы О’Нила, в Театральной гильдии. Меня пригласила мисс Хелберн, [Тереза Хелберн.] глава Гильдии, и я сидел в первом ряду между миссис Б. и очень красивой и знаменитой женщиной по имени Линн Фонтанн, которая сейчас является звездной актрисой Гильдии. Отто Кан был в трех рядах позади, и все места были заполнены знаменитостями и красавицами, ослепительно одетыми в вечерние наряды. Самое забавное, что люди просто борются за то, чтобы их пригласили на генеральную репетицию в Гильдию, но я уверен, что многие из тех, кто присутствовал там в тот вечер, были почти так же бедны, как и я. Тем не менее их пригласили, в то время как миллионеры, упаковывающие свинину, и их жены, рвут на себе волосы, пытаясь попасть внутрь. (Конечно, меня пригласили не за какие-то мои заслуги, а потому, что Гильдия выложится ради миссис Б. Но они, безусловно, были дружелюбны и любезны со мной и, похоже, все были рады, что моя книга выходит в свет).

Не думаю, что у меня есть еще какие-то новости для вас на данный момент. Я немного поработал над книгой, но недостаточно – нужно работать гораздо усерднее. Издатель хочет получить рукопись к первому мая – думаю, они намерены опубликовать ее в августе. . . . Жаль слышать, что недвижимость так умерла. Я думаю, что здешний бизнес – все эти покупки, продажи и создание состояний – это своего рода бум, и что дно у многих рухнет, как это случилось во Флориде и Эшвилле. Я постараюсь написать другим членам семьи, как только у меня появится время.

Следующее письмо Мадлен Бойд было написано в ответ на ее записку, в которой она приложила чек за продажу «Ангела на крыльце» в журнал «Скрибнерс мэгазин», а также письмо от Г. Л. Менкена. Миссис Бойд передала Менкену несколько коротких отрывков из «Взгляни на дом свой, Ангел» в надежде, что он опубликует их в виде рассказов в «Американском Меркурии». Он отклонил их, и она предложила попробовать опубликовать их в «Букмене» и в «Циферблат». Они так и не были приняты ни одним журналом.

Маделейн Бойд

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Пятница, 15 февраля [1929 года]

Дорогая миссис Бойд:

Спасибо за записку от мистера Менкена, а также за чек за короткий рассказ и квитанцию от «Скрибнерс». Меня очень порадовала записка мистера Менкена – его похвала была умеренной, но я принимаю ее по достоинству. Я не думаю, что он пишет такие заметки для формальности. И, конечно, его вера в свою работу была бы очень ценна для писателя.

Я, конечно, буду рад, если вы пришлете рассказ из книги в «Букмен» и «Циферблат» – хотя «Циферблат» меня пугает. Я намеренно выбрал для мистера Менкена сцены, написанные просто и ясно, потому что думал, что они ему больше понравятся, но они могут показаться слишком элементарными для тонких современных людей, которые редактируют «Циферблат». Если это так, то я мог бы создать и другие рассказы, которые были бы практически неразборчивы даже для автора. Серьезно, что вы думаете об этом?

Я работаю над книгой, но это трудная, вызывающая недоумение работа. Я часами смотрю на рукопись, прежде чем убрать из нее несколько предложений: иногда мне хочется вслепую рвать и метать, но если я не знаю, где именно, результат будет катастрофическим. Также моя новая книга [часть «Скорый поезд» в итоге стал первой частью романа «О Времени и о Реке». Вулф прекратил работу над «Речным нородом» после возвращения в Нью-Йорк в январе 1929 года] заполняет мой разум – я продолжаю делать для нее исправления и заметки. Но сначала я закончу эту. [«Взгляни на дом свой, Ангел»] По мере распаковки я продолжаю откапывать старые рукописи [Вероятно, некоторые из набросков, написанных им в 1924-1925 годах, например, история Юджина и графини в Орлеане, которая позже была переписана и опубликована в романе «О времени и о Реке»] и, возможно, дам вам для чтения слишком длинный рассказ. Написал его несколько лет назад. В понедельник взял у мистера Перкинса еще 100 страниц. Еще раз спасибо за чек. Если вам понадобится моя новая рукопись, дайте мне знать. Удачи нам обоим.

Следующее письмо в разных вариантах было найдено в карманных записных книжках Вулфа и на обратной стороне страниц его рукописей, и, очевидно, никогда не отправлялось по почте. На то, что оно было написано задолго до публикации «Взгляни на дом свой, Ангел», указывает его хронологическое положение в записных книжках, а также тот факт, что название «О потерянном», которое он использовал для романа «Взгляни на дом свой, Ангел», было отброшено за пять или шесть месяцев до публикации книги. Очевидно, беспокоясь о том, как примут его книгу в Эшвилле, Вулф представил, что его могут попросить написать в ее защиту для «Гражданина», и начал составлять различные версии этого письма ради собственного спокойствия.

Редактору «Эшвилл Ситизен»

[апрель (?) 1929 года]

Большое спасибо за дружеское и вежливое приглашение опубликовать в ваших колонках статью, отвечающую критикам моей книги «О, потерянном». Я вынужден отказаться по нескольким причинам, наиболее важные из которых следующие: в начале своей карьеры романиста я решил, насколько это возможно, позволить своим книгам говорить за меня. Художник не является ни оратором, ни пропагандистом – разумеется, я не обладаю ни тем, ни другим свойствами – любая защита его произведений должна быть предпринята не им самим, а критиками, компетентными для такой работы. Если эшвиллские критики моих работ делают из этого вывод, что я стремлюсь избежать полемики, они, конечно, правы. Но если, как я понял из нескольких писем в ваших колонках, они считают, что моя книга – это «ожесточенная атака» на город, штат, Юг, то они, конечно, ошибаются. Человек не нападает на жизнь так же, как он проклинает ветер, трясет кулаком в шторм или злобно плюет в океан.

То, что в моей книге есть горечь, а также боль и уродство, этого я не могу отрицать. Но я верю, что в ней есть и красота, и оставляю ее защиту тем из моих читателей, кто увидел эту красоту .

Что касается подразумеваемой критики моей личной жизни, то мне опять-таки нечего сказать. Мне, честно говоря, совершенно безразлично, что думают эти люди. Никто из них не знает меня, лишь немногие видели меня и разговаривали со мной: их попытки лезть и вторгаться в жизнь, которую они никогда не смогут узнать, уродливы и отвратительны. Но в них нет ничего удивительного. Тот, кто прожил в Нью-Йорке несколько лет, слишком много слышит о сточных водах миллиона подлых жизней – людей, которые, не имея возможности прикоснуться к священным одеждам знаменитостей, пируют в привычной развратной обстановке, придумывают надуманные гадости, переносят блестящие пороки, которых сами желали и на которые у них не хватило смелости, на деятелей, которых они чествуют своим ядом и злобой.

Если возмущенные методистские леди и джентльмены подозревают меня в плотских утехах, пусть они больше ничего не подозревают. Я виновен с энтузиазмом. Я ел и пил с чувственным экстазом в десяти странах. Я выполнял мужские функции с помощью нескольких привлекательных женщин, некоторые из которых были благочестивыми членами методистской церкви.

[на этом письмо обрывается]

Мейбл Вулф Уитон

[Западная 15-ая улица, 27]

[Нью-Йорк]

Май, 1929 года

Дорогая Мейбл:

Спасибо за твое письмо, которое я получил сегодня. Полагаю, в последнее время я писал не так уж часто – у меня очень слабое чувство времени, когда я работаю. Я каждый день работаю с редактором «Скрибнерс», мистером Перкинсом, над пересмотром моей книги. Мы вырезаем большие куски, и у меня сердце кровью обливается, когда я вижу, как это происходит, но это – смерть собаке или топор войны. Хотя нам обоим не нравится вырезать так много, у нас будет более короткая книга, и ее будет легче читать, когда мы закончим. Так что, хотя мы и теряем кое-что хорошее, мы обретаем единство. Этот человек, Перкинс, – прекрасный человек и, возможно, лучший издательский редактор в Америке. Я очень доверяю ему и обычно прислушиваюсь к его мнению. Все сотрудники «Скрибнерс» считают книгу замечательной, и Перкинс сказал мне на днях, когда я был в расстроенных чувствах, что все они будут очень удивлены, если книга не будет иметь успеха. Когда я сказал, что надеюсь, что они еще раз попытают счастья, он сказал, чтобы я не беспокоился – что они рассчитывают выпустить мою следующую книгу, и следующую за ней, и так до бесконечности. Для меня это очень много значит. Во всяком случае, это означает, что мне больше не придется искать издателя.

Я уже видел титульный лист и несколько образцов шрифта. Они называют это «манекеном». Конечно, я в восторге от этого. Я не могу сказать ничего лучшего о поведении «Скрибнерс». Они прекрасные люди. Несколько недель назад они отправили меня к одному из самых дорогих фотографов в городе, женщине, которая «занимается» писателями [Дорис Ульман. Она не брала со «Скрибнерс» столько, сколько говорит здесь Вулф]. Сколько это стоило, я сказать не могу, но, насколько я понимаю, она берет 150-200 долларов за дюжину, а продержала она меня полдня. Что они собираются с ними делать, ради всего святого, я не знаю – они говорят, что это для рекламы. Они собираются начать рекламу, полагаю, в этом или следующем месяце, и попросили меня написать что-нибудь о себе. Конечно, это всегда приятная работа, не так ли? Когда выйдет рассказ и книга, я не знаю, но в последний месяц все стали очень заняты – мне теперь приходится каждый день подниматься к редактору. Думаю, рассказ будет отложен до выхода книги. «Скрибнерс» – хорошие продавцы, хорошие бизнесмены, хорошие рекламодатели. Они делают для меня большую работу, и они верят в меня.

На сегодня хватит о книге. Мне очень жаль слышать о неприятностях мистера Жаннере [Луи Уильям Жаннере, швейцарский часовщик, арендовавший помещение в мраморном магазине В. О. Вулфа]. Твое письмо вернуло меня к воспоминаниям о моем детстве, о том, как папа, облокотившись на перила, разговаривал со стариком о политике и обо всем остальном. Когда выйдет мой рассказ, прочтите его – вы увидите их снова, как видели много раз, но никому не говорите об этом. Жаннере был настоящим другом папы, восхищался и уважал его. Он принадлежит ушедшему миру, ушедшей жизни и ушедшему времени – единственному Эшвиллу, который я помню, каким он был в моем детстве и юности. Возможно, я вижу перемены даже более отчетливо, чем вы, потому что был вдали от дома. Думаю, тот Эшвилл, который я знала, умер для меня, когда умер Бен. Я никогда его не забывал и не забуду. Думаю, его смерть повлияла на меня больше, чем любое другое событие в моей жизни. На днях я читал стихи женщины, которая очень неожиданно и трагически умерла в декабре прошлого года. [Вероятно, Вулф имел в виду Элинор Уайли. Смотрите его письмо к сестре Мейбл от 26 марта 1927 года]. Однажды я встретил эту женщину. Она была очень красива, но, полагаю, по большинству наших стандартов мы должны были бы сказать, что она была плохим человеком. Она разрушила жизнь почти всех, кто ее любил, – а несколько человек любили. Тем не менее эта женщина написала несколько прекрасных стихотворений, и сейчас о ней говорят повсюду. Я подумал о Бене – он был одним из тех прекрасных людей, которые хотят получить от жизни все самое лучшее и высокое, но не получают ничего – и умирают безвестными и неудачниками.

Я могу понять ваше желание побыть в одиночестве. Для меня это необходимость. Но в глубине души я люблю людей и должен дружить с ними. Иногда, как вы знаете, я уезжал на несколько месяцев, не давая людям знать, где я нахожусь. Но я всегда тосковал по знакомым лицам и возвращался. Мне кажется, я живу в одиночестве больше, чем любой другой человек, которого я когда-либо знал. В Нью-Йорке у меня много прекрасных знакомых – с некоторыми из них я вижусь очень часто, но большую часть дня мне приходится проводить в одиночестве. Я ненавижу толпы и публичные собрания. Вы не сможете жить так, как живу я: вы должны быть с людьми, говорить с ними, объединяться с ними. Но это единственная жизнь, которую я могу вести. Иногда я люблю выйти на улицу, присоединиться к толпе и хорошо провести время. Но не часто. Дело в том, что большинство людей, которых я встречаю, надоедают мне до слез. Этого не должно происходить, но это так. А мне нечасто бывает скучно с самим собой, с моим чтением или писательством. Я перепробовал множество вещей, о которых мечтал в детстве, – путешествия, Париж, Вена, театры, корабли и так далее, – но единственное настоящее удовлетворение я получал от работы, от той работы, которую мне нравится делать. И я работал недостаточно усердно. Большинство людей не счастливы, когда работают, просто потому, что очень немногим удается найти работу, которую они хотят делать. Трудно представить, чтобы работник хлопчатобумажной фабрики или канавокопатель получал от этого удовольствие, не так ли? То же самое можно сказать и о большинстве бизнесменов: «риелторы», производители брюк, продавцы обуви.

Возможно, я последую вашему совету и приеду домой на несколько дней, когда закончатся занятия. Я не смогу приехать надолго из-за работы в «Скрибнерс», но я бы хотел остаться на несколько дней или неделю…

Полагаю, вы правы в том, что большая часть денег находится в Нью-Йорке: здесь их, конечно, много, хотя сам я видел их очень мало. Наше «процветание» очень неравномерно. Есть много богатых и обеспеченных людей, но есть и миллионы тех, кто зарабатывает достаточно, чтобы прокормиться. Большинство людей в Нью-Йорке именно такие – выживают, не имея ничего за душой. Какова ваша политика? Полагаю, вы демократы или республиканцы, поскольку Юг – самое консервативное место. Полагаю, социалист там считается тем же, что и анархист. Но подождите, пока беднякам придется терпеть голод, и вы увидите перемены. Я думаю, что если бы у меня была какая-то политика, я был бы социалистом – это единственная разумная вещь, которой можно быть (если вы не капиталист, а я им не являюсь). Но вы считаете, что это «дикие разговоры», не так ли?

Я не виню вас за то, что вы оставляете часть клубной работы. Я время от времени покупаю эшвиллскую газету, и там, похоже, есть клубы для всего на свете, включая разведение свиней. Очевидно, женщины занимаются всей этой «культурой» – а чем же занимаются мужчины? Скорее всего, это фарс – этот клубный бизнес, – потому что большинству этих женщин наплевать, написал ли Шекспир «Гамлета» или «Лицо на полу»: это дает им возможность сидеть на своих задницах и выглядеть «литературно». Мне жаль, что миссис Робертс так много в этом участвует. Она сбивает бизнес, когда разговаривает со мной и подмигивает мне через голову. Мейбл, конечно, я все вижу, но бедная женщина думает, что я одурачен. Она очень амбициозна для Маргарет, и я думаю, что в ней есть немного снобизма. Но все мы такие. Она прекрасная женщина – одна из немногих, кто выдержал со мной испытание временем. Она всегда будет мне нравиться.

Я рад, что все в порядке, жаль слышать об автомобильной аварии Фреда и знать, что она его расстроила. Меня расстраивает, когда я смотрю на них здесь, в Нью-Йорке: средний таксист – опасный преступник, не уважающий жизнь. Если я когда-нибудь окажусь в такси, которое собьет ребенка, – а я боялся этого уже дюжину раз, – думаю, у меня возникнет желание убить водителя. Я больше не считаю, что ездить быстро – это умно или смело. Я единственный оставшийся американец, который ничего не знает об управлении автомобилем и не имеет ни малейшего желания им владеть. Это еще один признак моего «безумия»?

Ну, иногда я чувствую себя единственным здравомыслящим человеком на прогулке по сумасшедшему дому: все маньяки подталкивают друг друга и говорят: «Видишь того парня? Он сумасшедший».

Я писал последние несколько страниц сегодня [во вторник] – погода стояла прекрасная: первый настоящий признак весны. Все люди были на улице, и, видит Бог, их было много. Здания такие большие и высокие, а люди, снующие туда-сюда, похожи на насекомых. Большинство из них такими и являются. Мне кажется, я хорошо знаю, чем хочу заниматься в жизни, но сейчас многое зависит от того, какой успех будет иметь моя книга. Молитесь за меня.

Как я уже говорил, я ненавижу толпы и вечеринки, но в субботу меня потащили на ужин с какими-то шишками. Я ненавижу это, но мой агент все устроил и говорит, что это пойдет мне на пользу. Я в это не верю, но, может быть, они дадут мне выпить.

Я слишком много написал и слишком мало сказал. Передайте всем мою любовь и попросите их писать по мере возможности. Не бойтесь сойти с ума – я был там несколько раз, и это совсем не плохо. Если людей станет слишком много, поезжайте на поезде.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб 27

Западная 44-я улица

Письмо без даты

Конверт от 6 июня 1929 года

Дорогая мама:

Спасибо за письмо. Ты пишешь, что ждешь меня домой примерно 15 июня – для меня это сюрприз, так как раньше я об этом не слышал. Учеба закончилась – на прошлой неделе я закончил проверять кучу экзаменационных работ. Это утомительная и неинтересная работа. Я рад, что покончил с ней. Теперь у меня гораздо больше времени для себя – у «Скрибнерс» есть все пересмотренные и сокращенные MSS. [рукописи] и сейчас набирают текст. Они говорят, что получат гранки на следующей неделе, и, конечно, это означает для меня больше работы. Мы убрали огромные куски из оригинальной книги – мне было неприятно видеть, как это происходит, но пришлось. Сейчас я работаю над несколькими рассказами, которые они попросили меня написать. Конечно, я не знаю, понравятся ли они им, но если понравятся, то реклама мне поможет. И у меня есть новая книга, над которой я работаю, когда есть время. Я обнаружил, что мне необходимо часто оставаться одному, чтобы работать. Я не люблю ходить в гости, совершать поездки или делать что-то еще, кроме своей работы, когда я ею занят. Конечно, это очень плохо, но у каждого свой путь.

Надеюсь, вы не будете слишком много говорить о моей книге – я действительно имел в виду это несколько месяцев назад, когда умолял вас всех не делать этого. Мне кажется, вы не очень хорошо понимаете мои чувства в этом вопросе – я, конечно, благодарен вам за интерес, который вы проявляете, – но я знаю, что от слишком долгих разговоров страдает больше вещей, чем от слишком маленьких. Я чувствую, что книга теперь в руках «Скрибнерс» и что это их дело – рекламировать ее, продавать и делать все необходимое для ее продвижения. За последние несколько лет я научился немного терпению – мне пришлось! – и я знаю, что ничего не потеряю, если буду ждать, пока не будет объявлено о публикации. При нынешнем положении дел, я уверен, что о ней уже знают во всем Эшвилле, жаль, что это так. Я думаю, что эта преждевременная реклама скорее навредила книге, чем помогла ей. Я не люблю так много говорить об этом, но, в конце концов, за исключением одного друга, я уже много лет оставался один, чтобы бороться со всем самостоятельно – и теперь, когда у меня есть шанс, я хочу использовать его по максимуму. Книга выйдет к осенью, а рассказ, я думаю, появится в конце лета. Я получил свои фотографии – некоторые из них были хороши, и «Скрибнерс» отобрал пять или шесть для собственного использования. Думаю, «Скрибнерс» отправит книгу в один из больших клубов «Книга месяца», но я не рассчитываю на это – сейчас издаются сотни книг, и будет просто чудом, если мою первую книгу примут.

Полагаю, большую часть лета я проведу в Нью-Йорке – хочу быть здесь, естественно, пока книга выходит в свет. Может быть, поеду в Мэн на две-три недели и постараюсь найти маленькую хижину на побережье, где смогу побыть один и ни о чем не думать. Мне бы хотелось вернуться домой и увидеть всех вас – не знаю, возможно ли это сделать 15 июня. Конечно, это дорогое путешествие, и я хочу растянуть свои деньги из Нью-Йоркского университета на все лето, если смогу.

Я писал дяде Генри перед поездкой в Европу, но ответа так и не получил. Рад знать, что он так счастлив и у него такой прекрасный ребенок. Я также рад знать, что все, по-видимому, в добром здравии. Мне бы хотелось увидеть Эффи и ее семью, я уже много лет не видел ее и полагаю, что в нас обоих произошли изменения. У меня есть несколько шансов уехать этим летом – в Мэн, а Олин Доус хочет, чтобы я приехал к нему в Рейнбек, и жил у реки. Но во многих отношениях у меня вкусы старика – я не люблю толпу, не люблю вечеринки и гулянки, и большую часть времени мне хочется побыть одному.

Погода здесь в последнее время хорошая, но у нас была холодная и дождливая весна, и скоро наступит жаркая погода. Когда в Нью-Йорке становится жарко, это так же жарко, как в любом другом месте на земле – здесь семь миллионов человек, и вы можете почувствовать их запах, когда термометр поднимется до 90 градусов (32 градуса по Цельсию).

Процветание, о котором мы так много слышим, очень неравномерно – вы говорите, что все деньги в Нью-Йорке, но не все люди в Нью-Йорке. Уверяю, деньги у вас есть. Надеюсь, дела у вас идут лучше и Эшвилл снова встает на ноги. Я напишу еще раз, когда буду знать больше о своих планах – сейчас все еще не решено.

С любовью ко всем, Том

Генри Т. Волкенинг, которому было написано следующее письмо, с 1926 по 1928 год преподавал на кафедре английского языка в Нью-Йоркском университете, а позже являлся помощником Диармуида Рассела в литературном агентстве «Рассел и Волкенинг». Отрывки из писем, полученных им от Вулфа, были впервые опубликованы в статье «Thomas Wolfe: Penance No More» в весеннем, номере журнала The Virginia Quarterly Review, 1939 года.

Генри Т. Волкенингу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

4 июля [1929 года]

Дорогой Генри:

Сегодня День Независимости – я только что прошел мимо одного из киосков с апельсиновым соком «Бесподобный Нэдик», и при этом подумал о тебе, далеко в Германии и Англии, где ты полностью отрезан от этого и многих других благ.

Твои письма доставили мне величайшее удовольствие – я плакал от радости, читая твое восторженное письмо из Вены: я испытывал большую личную гордость, как будто я открыл это место. Ты ездил в Будапешт? Давным-давно я начал писать тебе, когда получил письмо – писал страницу за страницей, но так и не закончил. Это всего лишь небольшая заметка – завтра я еду вверх по Гудзону к моему другу Олину Доусу, он живет в маленькой хижине из семидесяти комнат, и сейчас там никого нет. Возможно, я напишу тебе оттуда длинное письмо, наполненное изящными цитатами из хороших книг – у них четыре или пять тысяч прекрасных томов: Лэмб, Браунинг, Арнольд и все такое. Я собираюсь в Мэн на две недели в июле – буду смотреть на тебя прямо через Атлантику. И, возможно, на несколько дней в Канаду. (Но почему именно в Канаду?)

Все сложилось для тебя замечательно – здесь не было ничего, кроме дождя, дождя весь апрель и большую часть июня. Я так рада, что вы с Нат [миссис Волкенинг] любите Вену – вы похожи на венских жителей, я думаю – несмотря на ваше хорошее немецкое имя, вы венский немец. Вы были в Нюрнберге? Это великолепное место. А вы собираетесь в Амблсайд и Озерный край? Надеюсь, мой совет тебя еще не обманул – привозите для меня полный рот приключений.

Мое другое письмо было наполнено новостями, о которых я забыл! Год в университете закончился и ушел (с моими молитвами) в небытие. Когда я видел ребят в последний раз, многие из них стали слегка зелеными, желтыми и фиолетовыми от накопившегося яда и злобы. Это очень плохо. Многие из них уехали за границу – в Париж и все такое. Готлиб, я полагаю, уехал в Германию, Трой получил стипендию и собирается на пять месяцев – как вы думаете, куда? – в Дорогой Старый Париж, а у Долларда [Ганс Дж. Готлиб, Уильям А. С. Доллард и Уильям Трой были преподавателями английского факультета Нью-Йоркского университета] эпохальная и сотрясающая вселенную ссора с герром Геймратом Ваттом наконец вылилась в открытый бой этой весной – он ушел в отставку, а когда я попрощался, говорил о бродяжничестве, поступлении на флот, поездке в Кембридж и так далее …

Я чувствую себя великолепно, свежим и полным. Приходят гранки, мой рассказ [«Ангел на крыльце»] появится в журнале в следующем месяце (если сможете, получите его в Англии – «Скрибнерс» выпустит его в августе), книга выйдет осенью, и «Скрибнерс» считает, что это грандиозная вещь и что она пойдет на ура. Я надеюсь, что она будет иметь успех – не провал, – но что она принесет мне несколько долларов. Также сейчас пишу несколько рассказов [Из них ничего не вышло. Вулф практически не имел представления о том, что такое продаваемый рассказ], которые они попросили меня написать – без обещаний – и нагрузили дом моей новой книгой. [В это время Вулф имел лишь приблизительное представление о том, какой будет его следующая книга. Сначала он думал о ней как о «Быстром экспрессе», который в итоге стал начальной частью «О времени и о реке». Затем, постепенно, он начал думать о расширении «Быстрого экспресса» и назвал его «Ярмаркой в октябре». Он продолжал расширять «Ярмарку в октябре», пока она не стала такой огромной, что, в конце концов, ее разделили пополам, и первую половину опубликовали как роман «О времени и о реке»]. Слава богу, у меня тридцать фунтов лишнего веса, это убьет меня при написании книги.

В следующую среду я обедаю – или пирую – с некоторыми вашими друзьями: с Дэшиллом из «Скрибнерс», миссис Д., молодым человеком по имени Мейер, который сначала читал мою книгу для С., и вашим другом, глухим молодым человеком, который также является другом Мейера. [Альфред С. Дэшиэлл, который был управляющим редактором журнала «Скрибнерс», а позже являлся управляющим редактором «Читающий дайджест»; Уоллес Мейер, редактор книжного отдела «Скрибнерс», и Байрон Декстер, который позже был управляющим редактором журнала «Иностранные Дела»].

Это все на сегодняшний день – свободные американцы весь день стреляют из хлопушек: это почти все, что они могут сделать. Погода хорошая и плохая – сегодня прохладно, светло и прекрасно. Но впереди ад. Я, естественно, взволнован и надеюсь, что с книгой случится что-то хорошее.

Я радуюсь вашему путешествию и разделяю ваше счастье. Похоже, вам везет на протяжении всего пути. Зайдите в «Королевский Дуб», чтобы выпить в Эмблсайде. Остановитесь на день или два в отеле «Кавендиш» Рози Льюис на Джермин-стрит – съездите в Бат, Линкольн, Йорк, аббатство Фаунтин, Эдинбург, Троссаки – поешьте в Сохо – ресторан «Гурман» – таверна «Старый Кок» (Флит Стрит) – «Симпсон»: сходите в бар «Трокадеро» за коктейлями – прогуляйтесь по старому Лондону при свете луны (если будет луна) – посетите книжные магазины, особенно «Фойлс» на Чаринг-Кросс. Это все на сегодняшний день. Удачи и да благословит вас обоих Господь.

Алине Бернштейн

Нью-Йорк

Гарвардский клуб

Вторник, 9 июля 1929 года

Дорогая Алина:

Я все улажу до своего отъезда. Если в воскресенье ты собираешься в Бостон, я уплыву отсюда на пароходе в субботу вечером – или, возможно, приеду в субботу или воскресенье на поезде. Я сразу же приеду в отель. Последние четыре-пять дней стояла обычная нью-йоркская жара – настолько сильная, что о ней забываешь или отказываешься верить, когда она заканчивается, – люди ходят в рубашках, которые прилипли к телу.

Я приехала из Райнбека в понедельник ранним утром вместе с Олином. Там было жарко, но очень красиво. Это самое красивое место, которое я когда-либо видел, но немного мертвое. У нас было несколько ужасных споров. Наверное, неправильно говорить, что нельзя верить в Асторов и попасть в Царство Небесное, но я думаю, что это правда – я даже не верю, что можно попасть в ад, веря в них. Человек получает то, что заслуживает, – если он верит в Асторов, это заканчивается тем, что Асторы верят в него. О [Олин] много говорил со мной о «хорошей форме», «правильных поступках» и называл многие вещи «невероятно дешевыми и вульгарными». Он сказал мне, что его покойный дед – джентльмен старой школы, перед памятью которого он приклоняется, – говорил, что Руссо был просто «хамом», писавшим о людях, которых он знал, и я ответил, что Руссо, несомненно, был бы очень обижен, если бы услышал от его деда такие слова. Я также сказал ему, что называть все, что не нравится, «невероятно дешевым и вульгарным» – это не тот способ, которым люди, нажившиеся на мошенничестве босса Твида, должны относиться к жизни – или к кому-либо еще, – и что нельзя оправдывать себя от хамства, называя других людей хамами.

Думаю, в этом его беда: он считает, что главное – не делать ничего, что могло бы показаться Асторам дурным или оскорбительным тоном. Это чувство гораздо глубже, чем его чувство к живописи, хотя он работает очень усердно и искренне.

Сарджент, Уистлер, Шоу, социализм в гостиной, вареные овощи и все остальное.

Он прекрасный человек, добрый и правдивый в душе. Он мне очень нравится, я его очень уважаю, и мне неприятно видеть, что он так преисполнен чувств к фальшивым традициям культурам и так пуст к настоящим.

Мы пошли на концерт в Льюисон [Леонард, Джулиус и Адольф Льюисоны, сделавшие состояние на меди и свинце, в конце жизни занялись филантропией. Адольф был главным филантропом семьи. Самым известным его даром стал стадион на шесть тысяч мест, который он подарил Городскому колледжу Нью-Йорка в 1915 году. В своем завещании он оговорил, что разрешает колледжу использовать его для проведения летних концертов по низким ценам. Его брат Леонард был отцом Алисы и Ирен, основателей театра «Плейхауа».] Сегодня вечером на стадионе играла очень красивая музыка, публика была прекрасная, а на открытом воздухе было тихо и спокойно. Завтра вечером я встречаюсь с некоторыми людьми в «Скрибнерс» – новые гранки приходят быстро, и книга будет опубликована в октябре. Я все еще очень рад этому, но хочу закончить новую [книгу] – единственное стремление, которое, стоит того, чтобы ничего не делать, и иметь для это деньги. Литературная жизнь здесь, насколько я могу судить, отвратительна и банальна – я вложил кровь и пот в свою книгу, и меня будут ненавидеть некоторые люди, осуждать старики, насмехаться и издеваться молодые – богатые снобы, как обычно, будут верить в то, что модно, а клика и политики будут кричать и издеваться.

Я рад, что ты наслаждаешься визитом к своему другу, и удивлен, что здесь так тихо. Не становись слишком сельской – полагаю, в Нортгемптоне, как и в любом другом месте, все еще можно наслаждаться некоторыми простыми удовольствиями. Во всяком случае, да благословит тебя Бог, мы увидимся в воскресенье в Бостоне. Я чувствую себя хорошо, несмотря на жару, которую ненавижу. Во всем Нью-Йорке царит атмосфера страдания, и все жители города нравятся мне еще больше. Сегодня я заметил, насколько нежнее и приятнее стали их лица, когда они чувствуют боль. В такую погоду мы вдруг вспоминаем, как тяжела жизнь и как много нам приходится бороться за столь малое. И все же я полон надежд и ожиданий. Лучше быть таким, чем Бруксом – хотя мы оба ошибаемся. У Олина я читал Дефо, Смоллета, Диккенса и стихи Свифта. Все они очень хороши, хотя Свифт не был поэтом. Он был Свифтом. В «Смоллете» есть сцена, где двое мужчин устроили дуэль, покуривая ассафоэдиту в маленьком чулане. В конце концов, одного из них стошнило в лицо другому – на этом дуэль закончилась. Это была очень хорошо написанная сцена. [Этот эпизод взят из книги «Приключения Фердинанда графа Фатома», глава 41. Информация была найдена благодаря любезным усилиям доктора Памелы Миллер, доцента английского языка в Пенсильванском государственном университете, и Хейзел Маккатчон, главного библиотекаря Пенсильванского государственного университета, кампус Огонтц].

До свидания, моя дорогая. Моя рубашка прилипла к телу. Я с надеждой и радостью жду поездки.

Со всей любовью, Том

Я нашел для тебя хорошее посвящение и оставлю его у издательства перед отъездом. Ты никогда не интересовалась тем, что я пишу, но я думаю, что когда-нибудь я напишу книгу, которая тебе понравится – это будет твоя книга и твое посвящение. Я люблю тебя и ничего не могу с этим поделать. Надеюсь, там, где ты, прохладно – мне бы хотелось работать «в хорошей прохладной канаве».

[К июлю Вулф был готов приступить к исправлению гранок для пробных экземпляров своей книги. Для этого он снял на две недели коттедж в Оушен-Пойнт, Бутбей-Харбор, штат Мэн, и миссис Бернштейн приехала к нему. В августе он совершил короткую поездку в Канаду.

[Вулф выбрал строки из стихотворения Донна «A Valedictorian: Мое имя в окне», чтобы сопроводить посвящение «А.Б.». Он подчеркнул эти строки в своем экземпляре «Полного собрания стихотворений Донна», который ему подарила миссис Бернштейн:

Поелику Тобой я сущ в раю

(Всегда, везде из чувств моих любое

И живо, и ведомо лишь тобою),

Но раму бренную души мою

Оставил здесь, то мышцы, жилы, кровь

Одеть вернутся кости плотью вновь?]

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб 27

Западная 44-я улица

Без даты

Дата на конверте – 12 июля 1929 года

Дорогая мама:

Мои гранки длятся уже более шести недель – мне приходится задерживаться на работе, чтобы их исправлять. Мой рассказ [эпизод из романа «Взгляни на дом свой, Ангел» под названием «Ангел на крыльце»] будет опубликован в августовском номере «Скрибнерс» – книга выйдет, как я понимаю, в октябре. Моя фотография также будет на задней странице «Скрибнерс» за август, вместе с описанием о моей книге [роман «Взгляни на дом свой, Ангел», был опубликован 18 октября 1929 года] – я не знаю, что они написали обо мне, но возьмите августовский номер и прочитайте его. Мне, естественно, не хотелось возвращаться домой, пока приходили гранки – на данный момент я получил около половины, но остальные должны прийти быстрее. Когда я их закончу, они превратят длинные галеры в гранки – тогда моя работа будет закончена. Я могу прочитать пробный вариант, но мне сказали, что в этом нет необходимости, так как этим займется кто-то в «Скрибнерс». Теперь мне предстоит закончить несколько рассказов и заняться новым романом. Все, что я могу сделать с этим романом, это надеяться и молиться – люди из «Скрибнерс» были замечательными, они работали над ним как собаки, и они считают, что это прекрасная книга. Мы все надеемся, что она будет успешной. Пожалуйста, продолжайте ничего не говорить об этом – если кто-нибудь прочитает статью и анонс в августовском номере и спросит, когда выйдет книга, о чем она и так далее, скажите, что не знаете, или ничего не говорите. Это всегда лучше. Пусть этим занимается «Скрибнерс» – они прекрасные люди и хорошие издатели, и они сделают для меня больше, чем кто-либо другой. Кстати, в журнале «Скрибнерс» за июль было небольшое объявление о моем рассказе – перелистайте назад, где они анонсировали августовский номер, – рассказ короткий, но вам он может быть интересен.

Я устал и нервничаю: Меня пригласили поехать в Мэн, и завтра я отправляюсь туда на две недели. Маленькое местечко далеко на морском побережье, вокруг нет людей, очень тихо. Я собираюсь две недели ни о чем не думать. «Скрибнерс» пришлет мне туда еще несколько гранок.

Я хотел бы приехать домой в конце августа или в начале сентября. Пока не знаю. Я буду писать вам из Мэна. Я, естественно, хочу сделать все возможное для себя – это важное время для меня – и также хочу сделать все возможное для всех остальных.

Люди из университета назначили меня на новую работу с окладом $2400 – я хотел бы отказаться от нее, но, возможно, не стоит рисковать, пока я не увижу, как пойдет книга. Здесь так много пота и душевной боли, а вознаграждение порой так мало.

У нас в Нью-Йорке была ужасная жара – большие страдания и много смертей. Здесь жарко, но не сухо – с реки надвигается тяжелый влажный туман, и вы чувствуете себя как в паровой бане. Это самая ужасная жара в мире.

Я хотел послать вам одну из фотографий, которые мне дали мои фотографы, – тогда вы сможете увидеть, остался ли мой нос после драки таким же, как был всегда, – думаю, да.

Надеюсь, вы не сердитесь, что я не приехал домой 15 июня – это было невозможно с моей работой здесь, и, кроме того, вы застали меня врасплох: у меня и мысли не было, что вы меня ждете, вы ничего не говорил об этом раньше.

Пожалуйста, напиши мне – я не уверен в адресе в штате Мэн, но, насколько я помню, это адрес миссис Джесси Бендж, коттедж К. У. Сноу, Оушен-Пойнт, штат Мэн, но я думаю, что вы можете написать и в Бутбей-Харбор, так как там находится офис почты.

Я надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии и с улучшением дел. Я часто думал, что с возрастом ваше здоровье не ухудшается, а улучшается – помню, когда мне было семь или восемь лет и вы только что переехали в О. К. Х., вы два или три года сильно болели. И в молодости у вас, я думаю, не было хорошего здоровья.

Я рад, что вы сейчас так хорошо себя чувствуете, и от всего сердца желаю вам еще много лет здоровья и энергии. Мало кто из моих знакомых прожил такую насыщенную и активную жизнь, как вы. Я не думаю, что когда-нибудь снова вернусь домой, чтобы жить, но мы должны верить и стараться любить и понимать друг друга.

Без этого ничто не имеет смысла.

Мне жаль, что никто из семьи не пишет мне часто. Я бы хотел получить весточку от всех вас. Передайте всем мою любовь и пишите мне, когда сможете.

С большой любовью,

Том

Я был за городом один раз – в конце недели 4 июля – ездил к Олину Доусу, в его дом на Гудзоне в Райнбеке. У них 2000 акров земли и два дома по 40 комнат в каждом. Никого, кроме Олина, там не было. Это очень красивая деревня – большой Гудзон внизу, Катскиллы вдали, большие поля, леса, холмы и фермы… Но там очень жарко.

Там, куда я поеду в Мэне, будет достаточно холодно, что бы спать в свитере под одеялом. После Нью-Йорка мне бы хотелось иметь ледяной дом.

Джон Холл Уилкок (1886–1978) – американский поэт, с 1911 года редактор «Скрибнерз» по разделу поэзии. Друг Максвелла Перкинса

Джону Холлу Уилоку

Фирменный бланк отеля «Бельвью»

Бостон

Вторник, 16 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Мой будущий адрес Оушен Пойнт, Мэн, Бутбей Харбор, хозяйка Джесси Бендж, Снежный Коттедж. Это несколько сложно, но если у вас есть для меня гранки, пришлите их туда. Я собираюсь в путь сегодня и рад оказаться за городом.

Сегодня утром я заметил в «Бостон Геральд» прилагаемую карикатуру и думаю, что она, вероятно, была навеяна журналом «Скрибнерс» и романом Хемингуэя. Дэшиэлл делает подборку – если вы думаете, что она его заинтересует, пожалуйста, пришлите ее.

Вчера я ходил в Арнольдский дендрарий – там было очень красиво, но птицы повсюду подстрекали друг друга к похоти, в непристойной и нецензурной манере.

Искренне ваш,

Вулф

Джону Холлу Уилоку

17 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Не посмотрите ли вы гранки 62? Я вписал один абзац, чтобы смягчить суровое впечатление от Леонарда (где он бьет маленьких мальчиков), и включил в текст Маргарет, его жену, которая поддерживает его из любви и преданности – я сделал это, исходя из идеи, что «несчастье любит компанию». Делайте с этим, что хотите.

Мой адрес: Оушен-Пойнт, штат Мэн, коттедж К. У. Сноу, посылать Джесси Бендж. Есть также общий почтовый адрес, который также следует указать, Бутбей-Харбор, но не уверен. Я дам вам знать.

Ваш,

Томас Вулф

Отсутствуют гранки 57, 58

И еще раз спасибо за ваши старания и труд

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Вид на море, Оушен-Пойнт, штат Мэн

Оушен-Пойнт, штат Мэн

18 июля 1929 года

Дорогая мама:

Это очень красивое место, но оно совершенно не похоже на Эшвилл. Это маленькое местечко на диком и скалистом побережье Мэна с несколькими летними домиками. Я слышу море весь день и ночь – я сплю на крыльце коттеджа прямо в еловом лесу, в 25 ярдах от воды. Я ловлю рыбу со старой прогнившей пристани в 100 ярдах от дома и вытаскиваю ее так же быстро, как забрасываю леску. Отличное место для отдыха.

С любовью, Том

Следующие письма Джону Холлу Уилоку из «Скрибнерс» были написаны из Бутбей-Харбора, штат Мэн, куда Вулф отправился отдохнуть и читать гранки «Взгляни на дом свой, Ангел». Уилок был редактором, отвечавшим за окончательную редактуру и корректуру всех книг Вулфа, изданных «Скрибнерс». Позже он являлся старшим редактором, занимая место Максвелла Перкинса, который умер в 1947 году.

Джону Холлу Уилоку

Оушен-Пойнт, штат Мэн

19 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Не возражайте, если сейчас я буду называть вас «мистер», но, пожалуйста, не делайте этого по отношению ко мне. У меня больше нет ни малейшего чувства скованности или неуверенности по отношению к вам, напротив, я испытываю самые теплые и благодарные чувства к вам и мистеру Перкинсу, но я не могу называть вас Уилоком, как не могу называть его Перкинсом. В одиночестве я понимаю, что я уже немолодой человек, и, сталкиваясь со своей работой в одиночку, я порой бываю близок к голому ужасу, к пустоте, я знаю, что никто не сможет мне помочь, направить меня или исправить положение – такова моя работа. Возможно, именно поэтому в своих личных отношениях с людьми я придерживаюсь старой детской веры в то, что есть люди старше меня, которые мудрее и сильнее и могут мне помочь. Я далек от меланхолии – я полон сил, энергии и надежды, как никогда за последние годы, и в данный момент у меня есть несколько книг, все они полны жизни, разнообразия и богатых деталей. Если я только смогу окончательно избавиться от великой болезни и беды моего духа, которая заключается в том, что я вбираю в себя больше жизни, чем может вместить один человек, я смогу продолжать делать хорошую работу – потому что все люди, конечно, ограничены этим пределом, и я верю, что мой шанс учиться и получать опыт, а также моя способность к поглощению не хуже, чем у большинства людей.

Я чувствую себя набитым до отказа богатой рудой. В этом диком и прекрасном месте вся Америка простирается подо мной, как бескрайняя равнина: миллион форм, которые проводят себя в городе и так мучают нас своей путаницей и количеством, слились в более спокойный нрав – я полон какой-то трагической радости. Мне хочется разорвать себя и показать друзьям все, что я думаю. Мне так хочется выложить на стол все свои изделия – и когда хоть одно мое дело похвалят, сказать: «Вы не видели и десятой или двадцатой части того, что есть во мне. Просто подождите». Потом я мучаюсь, когда говорю с людьми, которым я показался слишком буйным, слишком полным дикой энергии – я ухожу, думая, что у них есть эта простая картина в двух или трех цветах обо мне, в то время как есть тысяча мрачных и неясных оттенков, которые не были показаны. Я полон привязанности и любви к этой первой книге, но когда вы и мистер Перкинс похвалили ее, меня охватило желание сделать что-то гораздо лучшее – я сделаю, я должен показать этим людям, что во мне есть! Таким образом, мы снова приходим к тем причинам, которые заставляют меня говорить «мистер» некоторым людям – дух молодого человека жаждет настоящей похвалы, восхищения его работами: творческий импульс, который имеет такие сложные ассоциации, может иметь такие же простые и мощные корни, как этот.

Было бы неточно сказать, что я чувствую, что все, что я делаю, по своей сути правильно. В своей жизни я стремлюсь к большему равновесию, спокойствию, доброте к другим людям, но когда я пишу в настоящее время, я хочу вырвать из себя самые отдаленные и ужасные вещи в себе и других: все угрызения совести и ограничения традиционной морали, которые у меня есть – а у меня их много – исчезают под влиянием одного непреодолимого желания сделать все пылающим светом, придать всему интенсивность и густоту. Таким образом, когда я пишу, мои собственные похоти, страхи, ненависть, ревность – все, что является низменным или подлым, – я вырываю с сильной радостью, а также, возможно, и лучшие качества, чувствуя не то, насколько плохими могут быть эти вещи, а то, какая это великолепная жизнь, как мало все остальное в сравнении. Это, конечно, самый колоссальный эгоизм – но как еще люди творят? Уж не тем ли, что говорят себе, что они скучны, а их дела ничтожны или подлы? Какая в этом польза или где улучшение? Короче говоря, во время работы бывают моменты, когда я чувствую, что ни у кого нет и четверти моей силы и богатства – моя подлость лучше их благородства, мои язвы интереснее их здоровья и так далее – что, так или иначе, я прекрасный молодой парень и великий человек. Я знаю, что вы не станете презирать меня за это признание. Вокруг есть люди, в особенности критики, которые будут ругаться и насмехаться над этим, но под их глупым налетом скромности и циничной урбанистичности скрываются маленькие горы эгоизма. Я просто работаю в этом направлении, чувствуя, когда дела идут хорошо, что я что-то огромное, как Бог; но как человек я больше не наглый и не гордый в душе; я, наоборот, испытываю постоянное чувство неполноценности, часто перед людьми, которым я ни в чем не уступаю. Профессор Бэббит [Ирвинг Бэббит] из Гарварда мог бы вычислить все это за 40 секунд по своей запатентованной… системе, а все мои разнообразные романтические болезни он мог бы закрепить полудюжиной билетов собственного производства – но его марка «классицизма» настолько романтичнее моего самого дикого романтизма, что для сравнения Платон мог бы породить меня от Лесбии.

Не могу передать, как тронуло меня ваше письмо – его длина, терпение и забота: оно – символ всего моего отношения к вам и мистеру Перкинсу. Еще год назад я и подумать не могл, что меня ждет такая удача – связь с такими людьми, такой издательский дом, редактирование и критика, столь кропотливая и умная. Когда-то я должен был сказать, что это похоже на воплощение детской фантазии, но я знаю, что это не совсем точно – детские мечты раздуты от такого ложного великолепия, что многое в жизни кажется молодому человеку черствым и разочаровывающим. Но во мне пробуждается медленная и сильная радость по мере того, как я убеждаюсь, что в жизни есть настоящие чудеса, которые еще более странные и насыщенные, чем наши выдумки. Подумайте вот о чем: Я был маленьким мальчиком, родившимся среди великих гор от незнатного народа, в детстве я видел странные и прекрасные вещи, мне постоянно снились чудесные дали и города – и когда я вырос, я отправился туда и увидел их. Я был бедным мальчиком, выросшим в анархии, я сказал, что однажды должен поступить в Гарвард, и поступил. Люди, которые шутят о Гарварде, пошутили бы по этому поводу, но для того мальчика это не было шуткой – это было волшебство, и путешествие нужно рассматривать с самого начала. Я читал и мечтал о странных чужих городах, я рос и ездил в них, я встречал в них людей, я бродил с места на место в одиночку, я переживал в них удивительные приключения. Когда мне было 16 или 18 лет, я надеялся, мечтал, не смея произнести эту надежду, что когда-нибудь я напишу книгу, которую будут читать мужчины. Теперь я написала книгу, ее печатает большое издательство, и люди, которые ее видели, были тронуты ею и похвалили ее. Семь месяцев назад я приехал в Вену из Будапешта после нескольких месяцев скитаний по Европе: у меня был шрам на голове и сломан нос: там я нашел письмо от «Скрибнерс». Сейчас я пишу это из маленького коттеджа на диком побережье штата Мэн – небо серое и полно крикливых чаек, Атлантика надвигается длинными серыми волнами. Я ел вкусную пищу и пил великолепные вина во многих странах. Я прочитал тысячи благородных книг на нескольких языках. Я знал и наслаждался прекрасными женщинами, любил и был любим одной или двумя.

Глупцы скажут: «Как романтично!». Я скажу вам лишь то, с чем вы легко согласитесь, – это не романтика, а всего лишь бессодержательное изложение нескольких фактов из обычной жизни. Ни один человек не скажет, что здесь есть хоть одно упущение или искажение фактов – тот, кто предпочитает верить, что здесь нет чудес и богатства, лишь глупо и упрямо обнимает фантомы бесплодия. Нет, человек приходит к пониманию того, что в жизни есть разумная надежда, которой можно дорожить, которая делает ее достойной жизни, и что детский пессимист, отрицающий это, такой же лживый и бесчестный мошенник, как и дешевый готовый оптимист, и что, действительно, из этих двух марок негодяев торговец оптимизмом Поллианны – лучший человек, чем тот, чьим товаром является сопливый ворчливый пессимизм Поллианны. Дух, который с материнской утробы ощущает трагическую подоплеку жизни и никогда не видит конца иначе, чем он есть, тем более уверен, что солнечный свет не состоит из тумана, вино – из уксуса, хорошее мясо – из опилок, а прекрасное женское тело – из азота, разлагающихся экскрементов и мутной воды. К черту все эти лживые измышления – зачем мы их терпим?

Я знаю, что полезно есть, пить, спать, ловить рыбу, плавать, бегать, путешествовать по чужим городам, ездить по суше, морю и воздуху на огромных машинах, любить женщину, пытаться сделать красивую вещь – все, кто считает такие занятия «бесполезными», пусть зароются в землю и будут съедены червями, чтобы посмотреть, будет ли это менее бесполезно. Однако эти презиратели жизни, которые так равнодушны к жизни, первыми кричат и охотятся за доктором, когда у них болит живот.

В этой чудесной маленькой гавани есть остров – я могу смотреть на него с крыльца своего коттеджа. Он покрыт великолепным еловым лесом, и на одном из его концов на поляне под могучими деревьями приютился маленький домик. Один конец острова (где находится этот дом) смотрит на залив и на маленькие коттеджи вдоль берега; другой конец выходит на открытую Атлантику. Теперь я фантазирую о том, чтобы купить этот остров (площадью 15 или 20 акров), и так странно, что однажды, возможно, я это сделаю. Несколько недель назад, когда я узнал, что приеду в Мэн, я начал думать об островах. Вскоре я увидел себя владельцем одного из них, живущим на нем, отчаливающим от материка (старой ветхой пристани) со своим слугой на маленькой моторной лодке, набитой провизией – до мельчайших деталей я видел это место, вплоть до домика у родника, где должно храниться масло, молоко и консервы с говядиной. Эта сцена стала частью моего сна. Насколько размытыми стали реальные детали, я сказать не могу, картина остается яркой, только остров, который мне снился, стал этим островом – я не могу отличить один от другого, настолько незаметно они слились (вплоть до гнилой старой пристани, с которой я ловлю рыбу).

В детском сне происходит главное – именно это вызывает удивление – длинные промежутки между вспышками реальности остаются в стороне. Например, ребенок находится на большом корабле, плывущем в незнакомую страну, плавание заканчивается, и в следующий момент корабль входит в гавань, он ступает не на сушу, а в Париж, Лондон, Венецию. Я живу в таком месте – вот гавань, в ней лесистые острова, маленькая прибрежная дорога, которая вьется у самой кромки воды, и все маленькие домики, с аккуратными двориками, яркими цветами. И тут же – океан. До последних лет я перестал верить, что такие пейзажи могут быть, да и сейчас этот пейзаж не кажется мне реальным. Я думал, что будет пребрежное море. Но нет. Как-то вечером я шел по дороге. Маленькие фермерские домики спали под луной, над изгородями склонились ветвистые яблони, полные созревших яблок, а на стенах росли дикие лесные лилии. По этой дороге не скажешь, что за домами, за елями и изгородями, за созревающими яблоками – море, но стоит свернуть за поворот, и море уже там. Я думал, что будут огромные отмели в море, медленные остановки земли и скал, унылые болотистые пустоты, медленный провал и пустой отказ от земли, но когда вы огибаете поворот дороги, море уже там – оно одним махом вошло в сушу. Этот союз огромного и одинокого с маленькими домиками, землей, маленькой гаванью вызвал во мне великую музыку. Я не могу сказать, что все это значит, но это было похоже на то, как если бы Мильтон стоял у маленькой двери. И я подумал, что если бы человек попал в это место на корабле из открытого моря, то это произошло бы с внезапностью сна.

Распутывать все смыслы этих вещей было бы слишком долго, а мое письмо и так слишком длинное.

Я получил гранки, присланные вместе с вашим письмом – 100 страниц. Сегодня днем я отправляю вам несколько, которые были у меня до этого – после 78 (включая нецензурные фрагменты для 71, 72). Мне жаль, что типография была расстроена моей одной длинной вставкой. Не думаю, что это повторится. Я сделал это, чтобы дополнить одну деталь в жизни Леонарда – многое, что показывало этого человека в выгодном свете, было ранее убрано, и я счел уместным добавить немного здесь. Но больше я этого делать не буду. Я внимательно прочту все, что вы сказали, изучу сцену с мальчиками, уходящими из школы, и вырежу то, что смогу. Мне жаль, что книга все еще слишком длинная. Мистер Перкинс предложил убрать из нее очень большой кусок, что и было сделано. Теперь у меня гораздо более свежий взгляд на нее, и, возможно, я уберу больше. Я обязательно отправлю вам все имеющиеся у меня гранки (до 100) до вторника следующей недели – они должны попасть к вам в четверг. У меня еще есть десять или одиннадцать дней в этом чудесном месте – то есть до доброй недели со следующего вторника, – поэтому у вас будет время прислать мне еще. Я предполагаю поехать в Канаду, когда уеду отсюда, на неделю, и вернуться в Нью-Йорк до 10 августа. Было бы хорошо, если бы у меня были доказательства, чтобы взять их с собой.

Вы меня очень встревожили, когда сказали, что 75 страниц рукописи пропали, но если перечитать, как я понял ваше письмо, то, похоже, у нас уже есть гранки этих страниц. Даже если это не так, в «Скрибнерс» есть полная копия оригинальной рукописи, помимо той, которую мы с мистером Перкинсом вырезали. Конечно, какие правки были сделаны на этих 75 страницах, я не знаю. Для меня было большим потрясением узнать, что у вас уже есть гранки для 70 страниц – конечно, я с нетерпением и радостью жду их появления. Я с нетерпением жду экземпляров журнала с моим рассказом и статьей о моей работе [Августовский номер журнала «Скрибнерс», в котором появился «Ангел на крыльце», вместе с кратким биографическим очерком о Вулфе]. Какой смысл изображать из себя скромника и сдержанного человека, если ты этого не чувствуешь!

Сегодня другая погода – великолепный, голубовато-белый, холодный, искрящийся день. Простите за длинное письмо, за личные рапсодии – я стал жертвой, сделав вас ангелом. Мое следующее письмо придет с доказательствами и будет строго по делу. Здесь я ловлю рыбу, читаю и пишу.

Джону Холлу Уилоку

20 июля 1929 года

Бутбей Харбор, штат Мэн

Суббота, 4:30

Я получил вашу вторую часть доказательств сегодня через (я полагаю) гранки 108. Сейчас нет времени на подробные комментарии – пытаюсь отправить это [письмо] последней почтой сегодня, но полагаю, что все мои исправления ясны.

Это гранки 71-78 включительно (которые я привез сюда с собой) вместе с нецензурными гранками 71-72 и манускрипт дл, этого раздела.

Примечание – гранка 73 – публичный дом для блудницы – гранка 73 – союз при трудностях для распутства при различиях. Примечание для гранки 73; уберите восхитительного (делайте, что считаете нужным здесь гранка 76 – уберите [Скользящий] поцелуй и (делайте, что считаете нужным)

Я отправлю вам новые материалы в понедельник.

Ваш,

Вулф

Джону Холлу Уилоку

[Оушен-Пойнт, штат Мэн]

Понедельник, 22 июля [1929 года]

Дорогой мистер Уилок:

Посылаю Вам гранки страниц 79-90. Именно для этой части (79-100), по вашим словам, была утеряна рукопись. Не могли бы Вы еще раз настоятельно попросить типографию попытаться восстановить ее? Здесь есть несколько мест, которые вызывают у меня затруднения. Естественно, без рукописи я не могу слово в слово вспомнить оригинал, но мне кажется, что в нескольких местах есть пропуски, которые не покрываются теми сокращениями, которые сделали мы с мистером Перкинсом. Самое важное из них – в начале сцены ухода мальчиков из школы, которую, по вашим словам, следует сократить еще больше. Мы с мистером Перкинсом убрали большой кусок, но теперь там есть путаный переход, который сводит на нет смысл нескольких речей (вы указали на одну из них). Я попытался исправить это, как мог…

Я не помню, что мы с мистером Перкинсом делали на странице 80 – там, где вы сделали разрез. Мне не кажется, что то, что происходит здесь, может вызвать обиду больше, чем многие другие вещи, которые остаются – в качестве альтернативы я вырезал часть этого и предоставляю результат на ваше решение. Если вам все же кажется, что лучше вырезать все, пожалуйста, сделайте это. («Вырезайте»).

Просмотрите, пожалуйста, названия немецких книг на странице 85 и исправьте ошибки в грамматике – например, «Der» или «Die Zerbrochene Krug» и так далее.

Когда я снова читаю гранки, я все больше беспокоюсь. Например, один из мальчиков в сцене прихода из школы упоминает миссис Ван Зек, жену специалиста по легочным заболеваниям, но целый раздел, описывающий ее выход из магазина, был опущен. Я не могу припомнить, чтобы я делал это сокращение вместе с мистером Перкинсом. Что касается дальнейших сокращений в этой сцене, я сделаю все, что смогу, но мне кажется, что разговор между двумя мальчиками, который, по вашим словам, слишком длинный, был сокращен излишне – у вас есть сцена гробовщика, сцена У. Дж. Брайана, сцена старика Эвери, сцена деревенского идиота, сцена старого полковника Петтингрю, сцена обсуждения войны – все они, как мне кажется, хороши. Но я сделаю то, что смогу.

Ввиду обнаруженных мною пробелов, я думаю, что отправлю вам этой почтой только 79-90. Остальные отправлю, как только смогу что-то сделать, чтобы заполнить пробелы. Я надеюсь, что люди не будут смотреть на эту часть как на простой трюк – я действительно не знаю, что делать, чтобы сократить ее – это не трюк, большая часть города представлена в кратчайшие сроки. Я собираюсь отправить вам гранки на 90 странице без дальнейших задержек – я хочу, чтобы вы просмотрели сцену ухода из школы и, если вы видите сокращения, сделайте их. Я буду сокращать, где смогу, в последней части сцены.

На этом все, извините, что доставил вам столько хлопот, но, как вы, я думаю, знаете, я вам глубоко благодарен. Временами приведение этой книги в порядок кажется мне похожим на надевание корсетов на слона. Следующая будет не больше верблюда. Завтра пришлю еще.

Джону Холлу Уилоку

[Оушен-Пойнт, штат Мэн]

Вторник, 23 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Прилагаю к письму гранки со страницы 91-100, которые я сейчас тщательно просмотрел. Несмотря на ваш совет сократить этот раздел (ту часть, где речь идет о мальчиках, приходящих из школы), боюсь, я немного удлинил его. Это было необходимо из-за некоторых пропусков и пробелов, которые, как мне показалось, либо были допущены типографией, либо мы с мистером Перкинсом не учли при сокращении. Я вписал пропущенный фрагмент о миссис Ван Зек, как мне кажется, несколько короче, чем он был вначале – из-за недостатка места мне пришлось прикрепить его и указать место, куда его следует вставить. Я также вписал различные темы из поэзии в тех местах, где, как мне казалось, есть свободное место. Это настроение и характер, с которого началась сцена – вплетенная поэзия, – и мне казалось, что его следует продолжить.

Мистер Уилок, я не по своей воле пошел наперекор вашим советам в этом разделе – я просто не в состоянии разумно выбрать из того, что у меня осталось. Я должен быть обеспокоен тем, что это слишком длинно. Пожалуйста, рассмотрите его еще раз как можно тщательнее и, если сочтете нужным, сделайте сокращения там, где они, по вашему мнению, необходимы.

Хотя фрагмент с Ван Зеком означает дополнительную работу для типографии, я думаю, что он может иметь приоритет над некоторыми другими моментами в сцене по нескольким причинам: во-первых, это военное время, обсуждение войны, союзников, «голосов предков, пророчащих войну» идет сразу после этого – немецкое имя женщины, ее положение, богатство и так далее, открывает перспективы и подтексты, которые могут быть интересными. Во-вторых, мальчики упоминают ее в своих речах – все это может свидетельствовать о том, насколько разнообразным (а не однородным) может быть расовый, культурный, фоновый уклад даже в маленьком городке. Пожалуйста, проверьте, если можете, мои цитаты. «Nur wer die (?) Sehnsucht kennt» и так далее – это Гёте. «Drink to me only with thine (?) eyes», и Китс «O for a draught of vintage» (кажется, из «Оды к осени» – не уверен) [Это из «Оды соловью»]. На странице 93 я восстановил предложение, которое вы вычеркнули, и заменил слова, которые показались мне неприемлемыми. Если оно все еще кажется вам слишком сильным, вырежьте его. (На странице 94 я добавил предложение «Договорившись встретиться с ней» (миссис Перт) и для сцены между Беном и миссис Перт, которая, как я помню, не была вырезана.

Изначально на странице 94 был бурлеск об английских военных книгах – был ли этотфрагмент опущен при сокращении? Я добавил здесь одну строчку, чтобы подвести итог тому, что осталось.

На сегодня это все. У меня осталось восемь страниц, которые я постараюсь доставить к вам завтра. Я уезжаю отсюда, думаю, в субботу или воскресенье. Не присылайте больше никаких гранок после четверга. Если до этого времени я получу еще, то верну вам все исправленные до моего отъезда. В настоящее время я планирую отправиться в Портленд и сесть на поезд или корабль до Канады. Я дам вам знать. Если я поеду туда, то пробуду там неделю. Я дам вам свой адрес, а также сообщу, когда я вернусь в Нью-Йорк. Естественно, я хочу закончить с гранками как можно быстрее.

Еще раз спасибо за вашу заботу и терпение.

Джону Холлу Уилоку

Оушен Пойнт, штат Мэн

23 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Только что отправил гранки 91-100 и обнаружил на почте пакет с гранками, адресованный Томасу Бойду [Томас Бойд (1898-1935) был автором «Скрибнерс» и не родственник Мадлен Бойд], это мои вещи, гранка 115, вы случайно, не отправили еще какие-нибудь мои вещи Томасу Бойду?

Искренне Ваш,

Томас Вулф

Джону Холлу Уилоку

Среда, 24 июля 1929 года

Оушен Пойнт, штат Мэн

Дорогой мистер Уилок:

Спасибо за ваше письмо, которое пришло сегодня утром. Оно ничуть не было коротким и формальным, как вы предполагали, это было очень дружеское и ободряющее письмо, я был счастлив получить его. Я вполне понимаю, как вы в настоящее время напряжены, я не ожидаю длинных писем или чего-то большего, чем простые инструкции.

Сегодня я посылаю вам гранки 101-108, остались 109-115, которые я отправлю завтра. Это все гранки, которыми я располагаю на данный момент, надеюсь, что появятся еще. Можно смело посылать мне гранки до вечера четверга. Я уезжаю отсюда в субботу или воскресенье. Я вернусь в Нью-Йорк через неделю или 10 дней после этого, если можно дать вам адрес, по которому нужно присылать гранки в течение этого времени, я сделаю это.

В этой партии материала было очень мало работы, я внес исправления, которые вы указали, и сделал две небольшие вставки, которые, на мой взгляд, дополняют картину, но следуйте своему собственному мнению и сократите их, если сочтете нужным.

С потерянными текстами все в порядке, мое беспокойство по поводу пропусков было лишь фантомом моего разума, и ваше мнение, что все на месте, развеивает его.

Прилагаю редакционную статью из утренней «Бостон Геральд», которая, похоже, решительно поддерживает «Скрибнерс». Бюро вырезок Дэшиэлла, вероятно, пришлет ему это, но, возможно, и нет. Не думаю, что о гранках можно сказать что-то еще, чего уже не было сказано или что не следует из них.

С уважением,

Том Вулф

P.S. Я получу ваши морские стихи и прочту их, когда вернусь в Нью-Йорк.

Джону Холлу Уилоку

[Оушен-Пойнт, штат Мэн]

[25 июля 1929 года]

Дорогой мистер Уилок:

Настоящим высылаю вам старницы 109-115. Страницы 116-125 с рукописью и с письмом от вас прибыли сегодня утром. Большинство исправлений в сегодняшней партии уже были указаны вами – думаю, все исправления очевидны. Обычно, когда вы предлагаете слова или фразы для других, которые вы считаете сомнительными по смыслу, я принимаю вашу правку, но один или два раза я придерживался своей собственной. Например, на днях для моего «The world (or the earth) shook to the stamp of marching men» вы предложили переделать на tread. Поразмыслив, я решил, что to the stamp более точно передает мой смысл. Вы проделали великолепную работу над наречиями – у меня краснеет лицо, когда я вижу, что они появляются, а когда они появляются, то появляются целыми школами и косяками. Надеюсь, мои версии здесь удовлетворительны.

Спасибо за ваше великолепное письмо – новости о миссис Бойд очень волнуют [Уилок писал Вулфу 24 июля: «Миссис Эрнест Бойд завтра отплывает в Ирландию на пароходе «Вестфалия», и я посылаю ей все имеющиеся у нас гранки вашей книги. Она планирует пробыть в Лондоне некоторое время… и мы надеемся, что она сможет найти подходящего английского издателя для романа «Взгляни на дом свой, Ангел»]. Она проницательная и энергичная женщина и знает многих людей.

Я рад, что вы дали ей гранки. Хотелось бы, чтобы можно было дать ей гранки всей книги, поскольку самое лучшее, на мой взгляд, содержится в заключительных главах – смерть Бена и так далее. Было бы замечательно, если бы книгу принял хороший английский издатель.

Я очень доволен тем, как поступают гранки. Завтра я отнесу вам сегодняшнюю партию и верну все, что получу в дальнейшем здесь, до моего отъезда. Я тоже очень хочу получить исправленные страницы и увидеть их в печатном виде. Если я доберусь до Канады, я постараюсь сообщить вам свой адрес. Возможно, при таких обстоятельствах я и не поеду, но если и поеду, то не больше недели буду без связи с книгой. … Я рад, что вам понравилось мое письмо – оно было написано импульсивно, и я не думал до поры до времени, насколько вы заняты и как мало у вас сейчас времени для подобной переписки. Ваши письма очень поднимают мне настроение – я надеюсь, что в какой-то мере моя книга заслужит тот труд, который вы на нее потратили. Я надеюсь, что найдется время для посвящения. У меня есть одно, которое я очень хочу использовать. [Посвящение книги «Взгляни на дом свой, Ангел» Алине Бернштейн гласит: «A. Б.» и сопровождается пятой строфой из стихотворения Джона Донна «Прощание: Его имя в окне»]. Если она вам понадобится, дайте мне знать. Думаю, возможно, мне придется использовать один из старых конвертов «Скрибнерс», для сегодняшних гранок.

Джону Холлу Уилоку

Пятница, 26 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Вместе с этим письмом я посылаю вам гранки 116-125, два других комплекта, о которых вы упоминаете в своем письме и которые я получил сегодня утром, были переданы мне только что: 126-131, 132-139. Я отправлю их обратно, выправив перед отъездом. В понедельник я отправлю вам телеграмму, в которой сообщу, каков будет мой следующий адрес или вернусь ли я в Нью-Йорк сейчас.

На 116-125 осталось совсем немного, думаю, я внес все необходимые изменения и исправления, включая имена. Купил новый экземпляр «Скрибнерс», ужасно рад увидеть свою фотографию, историю и статью обо мне.

Все были очень справедливы и щедры.

Искренне ваш,

Том Вулф

Джону Холлу Уилоку

Оушен Пойнт, Мэн

Суббота

27 июля 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Вот гранки 126-131. Я нашел здесь очень мало работы, но, пожалуйста, обратите внимание на гранку 127, несколько строк, которые, как вы сказали, должны быть вырезаны, я изменил, пока не решил, что нежелательная часть убрана, я думал, что проблема заключается в «пятьдесят центов один раз, доллар другой» и т.д. Если это не так, уберите это.

Я уезжаю отсюда в понедельник утром и на один день отправляюсь в Портсмут (штат Нью-Гэмпшир), после чего могу поехать в Канаду, но сообщу вам по телеграфу. Во всяком случае, в понедельник я отправлю вам все оставшиеся гранки 132-139.

С верой и правдой ваш,

Том Вулф

Рад, что так близко к концу. Огромное спасибо за то, как вы справились с этим.

Бенджамин Коун, которому написано следующее письмо, был однокурсником и другом Вулфа по университету Северной Каролины и написал, чтобы поздравить его с публикацией рассказа «Ангела на крыльце» в августовском номере «Скрибнерс Мэгазин», а также обратить его внимание на биографическую справку, написанную редакторами, в которой говорилось, что Вулф получил образование в «небольшом южном колледже». Позже Коун был директором корпорации «Коун Миллз», производителя хлопчатобумажного текстиля, в Гринсборо, штат Северная Каролина.

Бенджамину Коуну

Оушен Пойнт, штат Мэн

Суббота, 27 июля 1929 года

Дорогой Бен:

Не могу передать, как я был счастлив и взволнован, получив твое письмо. Это первое (возможно, последнее), которое я получил по поводу публикации моего рассказа. Я прочитал его перед почтовым отделением, в пятидесяти футах от которого плещется Атлантический океан. Вот уже несколько недель я живу и исправляю гранки в этом одиноком, но прекрасном местечке на побережье Мэна. Во вторник я уезжаю в Канаду на неделю и вернусь в Нью-Йорк до конца августа и, полагаю, на зиму тоже. Нью-Йоркский университет дал мне другую работу, и, конечно, я хочу посмотреть, что будет с моей книгой…

Теперь о примечании редактора и «маленьком южном колледже»: если ты увидишь кого-нибудь, кто тоже читал примечание, ради Бога, объясни то, что, я думаю, ты уже понял, что я не имею к нему никакого отношения и не видел его, пока оно не было опубликовано. Я не отрицаю, что могу быть способен на несколько мелких правонарушений, таких как убийство, поджог, грабеж на шоссе и так далее, но я отрицаю, что во мне есть этот вид снобизма. Тот, кто писал примечание, вероятно, написал «небольшой южный колледж», потому что не помнил, где я учился, или потому, что по некоторым причинам, связанным с книгой, счел нужным не говорить об этом слишком откровенно. В конце концов, Бен, в те времена, когда мы с тобой были безбородыми мальчишками – «сорок или пятьдесят лет назад», как говорил Эдди Гринлоу, – Чапел-Хилл был (хвала Господу!) «небольшим южным колледжем». Думаю, на первом курсе у нас было почти 1000 студентов, и мы уже начинали стонать по поводу наших размеров. Я далеко не забыл это благословенное место, но с каждым годом мое представление о нем становится все яснее: оно было так близко к волшебству, как я когда-либо был, и теперь я боюсь вернуться и посмотреть, как оно изменилось. Я не возвращался туда с тех пор, как мы выпустились. Великий Боже! Как летит время, но я собираюсь вернуться через год (если мне позволят).

Твое письмо – это тот самый добрый, спонтанный поступок, с которым я действительно связываю твое имя. У меня остались самые теплые и яркие воспоминания о тебе не только в Чапел-Хилле, но и несколько лет назад в Париже. Сегодня вечером, получив твое письмо, я вспомнил нашу поездку в Шато-Тьерри, наш зафрахтованный автомобиль и то, как мы ехали по полям сражений, сжимая в руках шестифутовый каравай французского хлеба, четырехфунтовый сыр камамбер и шесть или восемь бутылок хорошего красного вина, которые мы купили в деревенском кафе. Фрэнк Грэм [Фрэнк П. Грэм был деканом студентов и доцентом истории, когда Вулф учился в Университете Северной Каролины, и был в Европе по стипендии Амхерста в 1925 году. Он был президентом Университета Северной Каролины с 1930 по 1949 год, когда его назначили членом Сената США, заняв должность, ставшую вакантной после смерти сенатора Дж. М. Броутона], конечно, оставался непоколебимым и верным идеалам мистера Волстеда, но мы с тобой и Марк Нобл [Маркус К. С. Нобл окончил Университет Северной Каролины в 1921 году, а с 1922 по 1924 год учился в Гарварде, где получил степени Ed. M. и Ed. D. Позже он являлся ассистентом профессора образования и психологии в Университете Род-Айленда] выполняли свой долг как мужчины. Помню также великолепный обед (заставьте меня забыть о еде!), который вы с родственником устроили для меня в «Прунье», отличном рыбном месте. Но больше всего я помню, как я был рад видеть тебя и говорить с тобой в тот момент. У меня украли пьесу и багаж (ты об этом упоминаешь), и я был несчастен не только из-за этого; я был гораздо более несчастен, чем ты предполагаешь, потому что думал, что очень влюблен (один из немногих случаев, когда благородная страсть овладевала мной). Если подумать, мой роман начался на следующий день после нашей последней встречи. Я оставил тебя, кажется, в канун Нового года в «Кафе де ля Пэ», но теперь все это смешалось в моей голове. Во всяком случае, я несколько недель преследовал респектабельную бостонскую даму по Парижу, на шесть лет старше меня, падал перед ней на колени в кафе, рыдал и делал разные другие вещи, которые, несомненно, ее расстроили. В то время друзья (?) говорили мне, что все это не совсем так, что я впервые в Париже, что я всего лишь молодой парень, что мне просто показалось, что я влюбился, но это мало мне помогало. Это было похоже на то, как если бы христианский ученый сказал – тебе только кажется, что болит живот, или как если бы адвокат после того, как тебя посадили в тюрьму, заверил, что «они не могут так с тебей поступить». После этого я около года скитался по Европе, и те ошибки, которые мне не удалось совершить в Париже, я успел совершить в разных других частях континента, пока не закончил путешествие. Похоже, я родился первокурсником – и, боюсь, во многом им и останусь. Полагаю, ты не очень хорошо помнишь меня в первый год в Чапел-Хилл, но я вошел в историю. Именно я произнес речь, когда меня избрали в Литературное общество, я сдал экзамен по каталогу, ходил в субботу в Чапел и позволил второкурснику вести меня на молитву в полдень. В том году я занял половину мест в Клубе Булу [Журнал «Каролина» сатирически описывает Клуб Булу как «группу первокурсников, чье остроумие и резко выраженная индивидуальность выделили их для особого почета второкурсников»], а те места, которые я не занял, я занял во время той первой поездки за границу. Не далее как в октябре прошлого года я попал в переделку с милыми немцами в Мюнхене, которая закончилась для меня сломанным носом, пробитой головой о пивную кружку, несколькими днями в больнице и выздоровлением в Обераммергау, где парень, играющий Пилата в Страстном представлении, перевязал мои раны. Это долгая история, но хорошая. Я расскажу тебе ее как-нибудь…

Надеюсь, ты прочитаешь мою книгу, когда она выйдет, Бен. Даже после сокращения она все равно очень длинная – в ней будет 600 или 700 страниц, – но я надеюсь, что тебе удастся дочитать ее до конца. Думаю, тебе понравятся некоторые ее части – надеюсь, она понравится тебецеликом вся, но некоторые части, я полагаю, тебя позабавят и заинтересуют. Возможно, ты пожалеешь о том, что я написал некоторые вещи в ней – возможно, некоторые части покажутся тебе болезненными и уродливыми – но в целом эффект, я надеюсь, не будет ужасным, а будет (прости за торжественный тон!) прекрасным. Ты поймешь, что я имею в виду, когда прочитаешь ее… Конечно, мне было бы очень неприятно думать, что написанное мною причинит боль кому-то из моих знакомых. Конечно, это не относится к тебе. Тебе просто могут не понравиться некоторые моменты в книге. Я не знаю, покажется ли она читателю «викторианской» или «современной»: возможно, кому-то она покажется «современной», а такие люди относятся к этому слову с большим подозрением. Но помни, что я не пытался быть ни тем, ни другим. Я просто создал художественное произведение, как должна быть создана всякая художественная литература, – не из воздуха, а из материалов человеческого опыта. Все, что можно было сделать, чтобы придать очертания менее резкими, было сделано – например, «Скрибнерс» тщательно удалил все мои хорошие англосаксонские слова для обозначения полового акта, мочи и человеческого навоза. Не понимаю, как это может кого-то шокировать, но может.

Я написал тебе очень длинное и, боюсь, очень скучное письмо, Бен, но я сделал это для того, чтобы объяснить очень простую вещь, которую можно было бы объяснить одним коротким предложением, если бы я мог найти слова, но я не могу, а простые вещи – самые трудные. И теперь, боюсь, я совсем не ясно выразился. Но это, возможно, самое длинное письмо, которое я напишу кому-либо по поводу моей книги, и делаю я это по следующей причине: ты являешься символом той счастливой и прекрасной жизни, которую я знал в 1916-1920 годах (не подумай, что моя нынешняя жизнь убога: напротив, теперь, когда я действительно начал заниматься любимым делом, она полнее и богаче, чем когда-либо, но я никогда не забуду прекрасные дни в Чапел-Хилл и моих друзей). Такое время больше не наступит. Я молчал долгие годы. Я жил отдельно от большинства тех друзей; вероятно, большинство из них забыли меня; но я думаю, ты поверишь мне, когда я искренне скажу, что я ценю уважение и дружбу некоторых из этих людей так же высоко, как и все остальное, за двумя исключениями, одно из которых – моя работа. Поэтому, что бы ты ни думал о моей книге, продолжай помнить человека, который ее написал, как ты всегда это делал. Когда я пишу тебе это письмо, мне почему-то кажется, что я обращаюсь ко всем, хотя это, конечно, личное письмо, и я верю, что ты отнесешься к его содержанию с благоразумием.

А теперь прошу простить меня, Бен, за это длинное письмо. Прости его торжественный тон в некоторых местах, и позволь мне получить от тебя весточку, напиши, когда сможешь. Очень приятно слышать, что ты все еще одинок и не надеешься на перемены. Я впадаю в уныние, когда узнаю, что еще один из студентов мальчиков сгинул вместе с мотыльком. Найди меня, когда приедешь в Нью-Йорк. Я подумываю о том, чтобы после выхода книги носить накладные усы и темные очки, но если я буду знать, что ты приедешь, я буду носить в петлице красную гвоздику.

P.S. Было бы замечательно, если бы я заработал на книге немного денег! Ты будешь молиться за меня?

Джулии Элизабет Вулф

Оушен-Пойнт, штат Мэн

Воскресенье 28 июля 1929 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое письмо, которое пришло несколько дней назад. Я уезжаю отсюда завтра утром и, возможно, отправлюсь в Канаду на неделю или десять дней, после чего вернусь в Нью-Йорк, где, вероятно, пробуду до конца лета. Погода здесь стоит великолепная – дождь шел только один день, и все время было прохладно. Ночью несколько раз приходилось разводить костер. Побережье здесь, как и штат Мэн внутри страны, очень красивое, но при этом очень бедное. Почва каменистая, трудно заставить что-то расти, фермеры отказываются от земли. На этом небольшом участке земли, где я остановился, 75 или 100 коттеджей – зимой, полагаю, здесь живет не более полудюжины человек. Множество летних домиков разбросано по всему побережью – все ездят в Бут-Бей, маленькую симпатичную деревушку населением 4000-5000 человек в семи милях отсюда. Там можно делать покупки. Если я когда-нибудь заработаю денег, то смогу купить или построить здесь небольшой дом – земля здесь дешевая – вы можете купить несколько хороших участков на берегу с елями вокруг вас по цене одного фута земли в Эшвилле несколько лет назад – хорошие участки стоят от 250 до 500 долларов, я полагаю. Это прекрасное место для отдыха – никакого шума, кроме океана, ничего не нужно делать, никому не нужно наряжаться. Можно ловить рыбу, плавать, ходить под парусом и заниматься бездельем сколько душе угодно, и всегда – даже когда в Бостоне и Нью-Йорке жарит – с океана дует прохладный бриз.

Если у меня будет возможность в начале сентября, я смогу приехать домой на несколько дней до начала занятий. «Скрибнерс» присылают мне гранки, которые я исправляю здесь и отсылаю им обратно. Мы уже подходим к концу – когда я закончу с гранками, моя работа будет закончена. Остается надеяться на удачу и благоприятный прием. Мне не терпится приступить к чему-нибудь еще – прошло около трех лет с тех пор, как я начал работу над книгой, и, конечно же, нужно уделить время преподаванию, путешествиям, поиску издателя и исправлению текста. После этого, я надеюсь, у меня не будет столько проблем – по крайней мере, у меня уже есть издатель. Когда-то я думал, что смогу выпускать по книге в год, но теперь это уже не представляется возможным – мне приходится слишком много потеть кровью, это дается мне слишком тяжело, и если мои другие книги будут хоть сколько-нибудь похожи на эту – надеюсь, они не будут такими длинными, – то в одной из них будет около трех книг среднего размера, в любом случае. Но я думаю, что смогу делать хорошую работу и заканчивать новую книгу каждые два года – если я буду продолжать в том же духе, то к 55 или 60 годам (если я проживу так долго) у меня будет пятнадцать или двадцать больших книг. Этого должно быть достаточно, чтобы я мог высказаться. Но между настоящим моментом и 50 годами – золотое время, и я надеюсь, что смогу использовать его с пользой.

Я рад знать, что у вас все хорошо и дом полон людей. Не работайте слишком много и берегите свое здоровье. Надеюсь, у всех членов семьи все хорошо, и дела идут на поправку.

Передавай всем привет.

Том

Эти две недели здесь пошли мне на пользу: я перестал нервничать и толстеть. Все время спал за дверью.

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Монреаль, Канада

Суббота, 3 августа 1929 года

Дорогая мама:

Это большой город с населением в миллион или больше, и очень американский по своему виду, как ты видишь. Здесь много французов – около 60% всего населения, и уличные знаки, объявления и так далее печатаются на двух языках. Пиво, эль и вино продают в тавернах, гостиницах и ресторанах, но за более крепкими напитками нужно идти в государственный магазин. Еду в Квебек, вернусь через два или три дня. Том

Джону Холлу Уилоку

Фирменный бланк отеля «Корона»

Монреаль

3 августа 1929 года

Дорогой мистер Уилок:

Сегодня утром я получил вашу телеграмму. Этим вечером я уезжаю в Квебек и думаю, что вернусь в Нью-Йорк в среду. При таких обстоятельствах я думаю, что вам лучше сохранить имеющиеся у вас гранки до моего возвращения. Мне жаль, что моя телеграмма пришла слишком поздно – я отправил ее из этого отеля в четверг днем, и мне сказали, что она будет доставлена в течение часа – я думал, что это достаточно времени, чтобы получить гранки. Получили ли вы последний комплект гранок 132-139, отправленный из Бостона? Я очень хочу вернуться, чтобы закончить, и сожалею, что заставил вас задержаться.

Мое путешествие принесло мне много пользы. Здесь я выпил много эля и пива, но не пил виски. Я очень растолстел и должен сесть на диету. Надеюсь, что вы здоровы и не пострадали от жаркой погоды в Нью-Йорке.

С верой и правдой Ваш,

Том Вулф

Алине Бернштейн

Квебек, Отель Сен-Рош

Воскресенье, 4 августа 1929 года

Дорогая Алина:

Я приплыл в Квебек сегодня утром на пароходе из Монреаля. Все утро шел дождь. Утро серое и холодное, дует ветер, как в начале ноября. Я рад, что совершил это путешествие – чувствую себя гораздо лучше, чем когда уезжал из Нью-Йорка, и мне не терпится вернуться, чтобы закончить гранки. Посылаю мистеру Уилоку [Джон Холл Уилок был старшим редактором в издательстве «Скрибнерс». Он и его близкий друг Максвелл Перкинс работали с Вулфом над гранками романа «Взгляни на дом свой, Ангел» в течение всего лета 1929 года. Только 29 августа были готовы окончательный вариант] все гранки, которые у меня были из Бостона, в четверг, будучи в Монреале, я убедил его прислать мне новые гранки к субботе. Вчера я получил телеграмму, в которой говорилось, что он получил мою телеграмму «слишком поздно», чтобы отправить их к субботе – почему, я не знаю, поскольку она была отправлена заблаговременно – возможно, он не успел ее получить. В своей телеграмме он сообщил, что у него уже есть все гранки для книги. Я написал ему (поскольку письмо дойдет до него в понедельник, как и телеграмма) и сказал, что буду дома в среду и чтобы он держал их у себя. Мне не терпится увидеть их и закончить, чтобы приступить к новой [книге].

С тех пор как я уехал от тебя, я немного поработал и даже сделал небольшой набросок, который, как мне казалось, я мог бы продать «Скрибнерс» в связи с их недавними трудностями с бостонскими цензорами. Я назвал его «L-ve in B-ston» [«Жизнь в Бостоне»], он написан в основном в форме диалога, как, например, следующий:

«Я тебя люблю», – сказал он. «Давай поженимся». «Я очень хочу спать, я собираюсь уснуть», – сказала она. «Позволь мне положить голову на твою грудь». «Где ты родился?» – спросила она. Он с интересом посмотрел на нее. У них было трое детей, младший был совсем маленький. Полицейский достал пистолет и так далее.

Я был рад получить твою телеграмму и узнать, что ты благополучно добралась до дома, хотя, если ты доехала за семь часов, то, возможно, не так уж и благополучно. Надеюсь, что в Нью-Йорке погода стала прохладнее, но из газет я знаю, что там были очень жаркие дни. Но худшее уже позади. Вся страна сожжена – когда мы ехали в поезде, мы от начала до конца жили в облаке пыли.

Я расскажу тебе больше о Квебеке, когда увижусь с тобой. Думаю, ты хорошо знаешь, что Монреаль – на 80 процентов британский, но пиво и эль великолепно настоящие. Ты не поверишь, но мне еще предстоит выпить свой первый стакан виски. Чтобы получить его и другие крепкие напитки, нужно отправиться в государственный винный магазин. Там все очень просто – можно купить только одну (или две) бутылки за раз, если хочется больше, то нужно выйти, закрыть дверь и сразу же зайти обратно – и так до тех пор, покуда покупатель будет в состоянии держаться на ногах. Эль и пиво продают по всему городу в «тавернах» – это очень веселые и очень континентальные маленькие кафе. Они очень похожи на те, что можно увидеть во Франции, и, как мне кажется, лучше, чем большинство английских пабов. Заказать пиво стоит десять центов за бокал, но холодный лагер стоит пятнадцать за бутылку, а очень крепкий эль – от двадцати до двадцати пяти за бутылку. С тех пор как я приехал сюда, я выпил очень много вина – кажется, я выпивал по бутылке за каждым приемом пищи, – но я рад, что мои деньги были потрачены именно таким образом: Я почти не жалею о деньгах, потраченных на вино, – когда они кончаются, они кончаются полностью, но я всегда испытываю самое теплое и удовлетворительное чувство, как до, так и после, так что лучшего способа потратить деньги не существует.

Еда не так хороша, как должна быть, хотя мне доводилось вкусно поесть во французских ресторанах здесь и в Квебеке. Правда заключается в том, что Канада – это провинция, которая получает свои новости, обычаи и нравы из других частей света – Нью-Йорка и Лондона. Страна обширна, богата и, как мне кажется, очень красива, но в ней проживает всего несколько миллионов человек, которых пока недостаточно, чтобы обрабатывать землю. Раньше я никогда не мог представить людей – теперь я знаю, почему. О них нечего вспоминать – я знаю, что через очень короткое время большинство лиц, которые запомню в Монреале, исчезнут из моей памяти. Этого нельзя сказать о некоторых лицах, которые я видел в Нью-Йорке, Париже или Лондоне. Квебек очень красивый город, он построен вокруг старой крепости, которая находится на крутом холме. С вершины открывается вид на Сен-Лоранс – очень благородную реку – с возвышенности, очень похожей на Палисады. Поля и холмы зеленее и свежее, чем дома, а когда смотришь вдаль, создается впечатление, что находишься за границей – мне почему-то показалось, что я приплыл в Шербург на корабле – ты знаете, как он выглядит. Но старые дома и «достопримечательности» выглядят не очень интересно – вряд ли во Франции они заслуживают внимания, – интерес к ним придает то, что они находятся здесь, в Америке. Признаюсь, для меня это мало что значит – все равно, что [говорит] доктор Джонсон о собаке, которая ходит на задних лапах: «Удивительно не то, что она делает это хорошо, а то, что она вообще это делает». [«Сэр, проповедь женщины похожа на хождение собаки на задних лапах. Она хорошая; но вы удивляетесь, когда узнаете, что она вообще произносится». Босуэлл, Жизнь Джонсона, 31 июля 1763 года.]

То, как люди продолжают оставаться французами, замечательно и интересно. Я наблюдал за ними и разговаривал с ними сегодня – когда они говорят по-английски, они говорят очень плохо, а многие из них вообще не могут говорить по-английски. Это первая французская черта, ведь англичанам и немцам обычно удается выучить язык после первых 50 или 100 лет, если только они не владеют страной, как здесь. Сегодня я зашел в «таверну» при гостинице – похоже, это одно из главных питейных заведений здешних горожан. Я не мог добиться, чтобы меня поняли ни по-английски, ни по-французски – все, что я хотел, это бутылку эля, в конце концов, мне удалось достать ее, показывая на нее. Они говорят на ужасном диалекте, который может понять, пожалуй, только настоящий француз, да и то, думаю, с большим трудом. Они грубее, чем настоящие французы, – климат, огромные дикие земли, изменили их характер, – но они все равно французы до мозга костей. В «таверне» стоял шум, они кричали, жестикулировали руками, пальцами, и даже лицами.

Алине Бернштейн

Квебек

Вторник, утро

6 августа [1929 года]

Моя дорогая. Я закончу это [письмо] несколькими строчками – сегодня я уезжаю отсюда любым удобным способом и, вероятно, увижу тебя раньше, чем ты получишь это письмо. Я хочу отправить письмо, потому что думаю, что писал тебе во всех поездках, которые когда-либо совершал. В воскресенье, когда я приехала сюда, я отправила тебе письмо за семьдесят пять долларов, оно вернулось ко мне вчера вместе с телеграммой от тебя. Мне ужасно хочется вернуться и приступить к работе. Было бы несправедливо сказать, что Квебек меня разочаровал – место великолепное, люди, язык, французские обычаи, я уже осмотрел все достопримечательности, но с нашей точки зрения здесь нет ничего интересного. Дома, по-моему, решительно уродливы, и меня не очень интересуют исторические места, если только они не связаны с каким-нибудь красивым и интересным объектом. Я не нашел здесь никаких фотографий – здесь есть огромный отель, управляемый Канадской Тихоокеанской железной дорогой, под названием «Шато Фронтенак», там я ел и увидел достаточно. Кажется, прошло много лет с тех пор, как мы обедали вместе на Пятнадцатой улице. Мне не терпится вернуться и убедиться, что это действительно так. Ты не представляешь, как привлекательно выглядит отсюда моя поездка домой – мне становится очень тепло при мысли об этом. Здесь очень холодно, серая, зябкая погода конца октября.

Прилагаю чек на семьдесят пять долларов. Я люблю тебя и надеюсь, что ты тоже. Том

Ты уже работаешь над новым шоу? Ты устала от меня и хочешь видеть меня так же, как я хочу видеть тебя? Я люблю тебя и посылаю тебе тысячу [поцелуев] ххххххххххх[.]

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Квебек

Вторник, 6 августа 1929 года

Дорогая мама:

Почти все население этого города – франко-канадцы и не говорят по-английски. Я побывал на поле битвы, где мой знаменитый однофамилец победил Монткальма – слева на фотографии видно начало укреплений – сейчас это военный форт. Здесь очень холодная серая погода. Сегодня вечером возвращаюсь в Нью-Йорк. Надеюсь, что все будет хорошо. Люблю, Том.

Генриху Т. Волкенингу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

9 августа 1929 года

Дорогой Генри:

Пожалуйста, простите меня за то, что я не писал вам чаще и больше. Я был в Мэне и Канаде в течение нескольких недель. Вернувшись на днях, я обнаружил открытку от вас, из Швейцарии. …Я так счастлив узнать, что у вас было хорошее путешествие, так хочу увидеть вас, поговорить с вами и узнать, какие вещи и места у нас общие (но не – Боже мой, нет! – их слишком много). …В Мэне было прекрасно и прохладно – я был в диком местечке на побережье. Рыбачил, исправлял гранки и целыми днями читал Джона Донна и Пруста. …Я также побывал в Канаде. Монреаль на четыре пятых имитирует американский город, а на одну пятую – английский, но пиво и эль были великолепно настоящими. Квебек был более интересен: он полностью франко-канадский, и люди почти не говорят по-английски, да и по-французски, насколько я понимаю, тоже. Но и это место меня разочаровало – оно напоминает собаку доктора Джонсона, которая ходит на задних лапах: «Удивительно не то, что она хорошо ходит, а то, что она вообще ходит». Люди интересуются Квебеком только потому, что это французский город в Америке, а для меня это мало что значит.

Я завидую вам во всем, что касается поездки, кроме толпы туристов, которые, по вашим словам, начинают кишеть вокруг вас. Я заметил, что вы собираетесь в Париж; когда вы получите это письмо, я полагаю, вы там уже побываете. Недавно я услышал, что цены там потрясающие – они были плохими прошлым летом – сейчас они еще хуже. Всякий раз, когда я думаю о французах после так называемой «Великой» войны, я сдерживаю себя и бормочу: «Вольтер! Вольтер!» В конце концов, именно так и следует судить о цивилизации – по ее лучшим достижениям, а не по худшим. Но худшие достижения чертовски ужасны, и, к сожалению, требуется сверхчеловеческая стойкость и проницательность, чтобы дойти до Ронсара, когда пытаешься вырваться из ловушек десяти тысяч мелких негодяев. Тем не менее, в последнее время я думал о Франции больше, чем о какой-либо другой стране: физически это самая цивилизованная из наций, а в духовном плане – самая высокоразвитая. Самым большим злом в национальных нравах, как мне кажется, является «слава» – то, что они называют «la gloire» – это объясняет размахивание флагом, «Франция была предана», произнесение речей, пение «Марсельезы», вступление в войну и так далее – это представляет собой то, что в них является дешевым и мелодраматичным. Я мог бы продолжать до бесконечности, но вы можете услышать другую сторону от любого из 14 000 американских эпических поэтов, романистов, драматургов, композиторов и художников, находящихся сейчас в Париже, – все они «понимают» Францию и укажут на мою измену. Мы поговорим об этом и о многом другом, когда я увижу вас.

Надеюсь, у вас будет хорошая погода в Англии – это возможно, и нет ничего прекраснее. Вы собираетесь на Озера? А вы были в отеле «Кавендиш» на Джермин-Стрит, где живет старушка Рози Льюис? …И она, и он – все это стоит увидеть.

Мой рассказ вышел в августовском «Скрибнерс Мэгазин» – там же фотография автора на обороте и краткое описание его романтической жизни: у него «полный багажник рукописей», он «пишет невероятно много», «забывает о времени, когда пишет» и «выходит в три часа ночи, чтобы поесть в первый раз за день». Когда я читал это, я был безумно влюблен в себя, как никогда. Я ожидал конвульсий земли, падения метеоров, остановки движения транспорта и всеобщей забастовки, когда появился этот рассказ, но ничего не произошло. Я был в штате Мэн. Тем не менее, я все еще взволнован этим. Через день-два будут закончены пробные версии книги – почти вся книга уже в постраничной проверке. Вот последняя новость – я могу послать ее вам, потому что вы так далеко – Клуб «Книга месяца» услышал о книге, пришел в «Скрибнерс» и получил гранки как раз тогда, когда С. собирался отдать их Литературной гильдии. Все, что я знаю, это то, что книга была прочитана первой группой читателей (механизм этого ускользает от меня), получила оценку «А» в лагере первокурсников и передана судьям. Решение не будет принято в течение недели или двух, но «Скрибнерс» в восторге, и я, конечно, тоже. Думаю, нет особой надежды, что это будет их выбор – у них такие чистые и высокодуховные судьи, как Уильям Аллен Уайт и Кристофер Морли, – и они могут найти некоторые вещи слишком сильными. Кроме того, я неизвестный писатель, а у них сотни рукописей – но если! но если! но если! Тогда, конечно, я должен немедленно принять кафедру англосаксонской филологии имени Эйба Шалемонича в Нью-Йоркском университете и посвятить себя благородной профессии преподавателя. Но я не должен мечтать об этом туманном безумии. Ради всего святого, ничего не говорите об этом даже леди Асквит. Я расскажу вам, что произошло, когда вы вернетесь. [Ни клуб «Книга месяца», ни Литературная гильдия не приняли «Взгляни на дом свой, Ангел» или какую-либо другую книгу Вулфа].

«Скрибнерс» были великолепны – их лучшие люди работали над этой книгой как собаки – они верят в меня и в книгу. Найти фирму и связаться с такими людьми – это чудо удачи. …Что касается меня самого, то я дрожу теперь, когда дело сделано – мне противна мысль о том, чтобы причинять боль; она никогда не приходила мне в голову, пока я писал; это законченный вымысел, но созданный, как и всякий вымысел, из материала человеческого опыта. …Это тоже сложная вещь, о которой я еще поговорю с вами.

У меня болит душа от нового романа [«Ярмарка в Октябре», первая половина которого была опубликована под названием «О Времени и о Реке»]. Она должна выйти из меня. Мне противна мысль о том, чтобы не писать ее, и противна мысль о том, чтобы писать ее – я ленив, а писать книгу – это мука: 60 сигарет в день, 20 чашек кофе, мили ходьбы и метаний, кошмары, нервы, безумие – есть пути получше, но этот, да поможет мне Бог, – мой.

Это длинное и глупое письмо – простите меня. Я говорил только о себе. Я часто думаю о вас и Натали, есть так много мест, куда я хочу посоветовать вам сходить – сейчас жарко, уже за полночь, и я измотан. Естественно, сейчас я поглощен своими делами – произнесите заклинание на мое счастье и удачу, и да благословит вас обоих Господь. Поезжайте на озера, загляните к ребятам в «Королевский дуб» в Эмблсайде, расскажите мне об этом. Пожалуйста, дайте мне знать, когда вернетесь. Как бы я хотел быть с вами, просто на утренней прогулке и за бутылкой эля.

Найдите англичанина и попросите его провести вас по старому лондонскому Сити. Если у него есть здравый смысл – а у некоторых он есть! – он будет знать, куда идти и что делать. Это во многих отношениях самый величественный город в мире.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

13 августа 1929 года

Дорогая мама:

Спасибо за письмо, которое я нашла сегодня в клубе. Я вернулся из Канады в прошлый четверг после хорошего трехнедельного отпуска, большую часть которого я провел в штате Мэн. Я отправился в Канаду из Бостона, а перед отъездом позвонил Хильде и Элейн. Хильда с мужем уехали на лето в Скитуэйт, приморский городок на южном побережье под Бостоном, но я поговорил с ней по телефону, и она пригласила меня приехать с ночевкой. Я не смог этого сделать. Но Элейн приехала с Ямайки, чтобы повидаться со мной, и мы проговорили вместе почти всю вторую половину дня. Я попытался найти дядю Генри, но в его старой конторе мне сказали, что он уже год как отошел от дел и живет в Рединге. Старина Холл, его бывший партнер, поговорил со мной по телефону и настоял на том, чтобы рассказать мне о женитьбе Генри, ребенке и прочем, прежде чем я скажу ему, кто я такой. Я поискал его имя в телефонном справочнике, но не нашел его в списке. Новая Англия – очень красивая часть страны, но по большей части очень бедная, особенно в верхних районах – Мейне, Нью-Гэмпшире и Вермонте. Чудесные озера, холмы, леса, но почва каменистая и бедная. Канада выглядит как богатая, великолепная страна, но там не хватает людей, чтобы обрабатывать землю. Население всей страны составляет всего 8 000 000 человек, а в Монреале живет более миллиона. Видел замечательные фермерские угодья… Вы могли бы иметь столько земли, сколько захотите, почти за бесценок. Железные дороги владеют миллионами акров и стремятся их освоить. В Нью-Йорке очень жарко и утомительно – лето было ужасным. Дождь грозится пойти, но не идет – в результате воздух душный и гнетущий. Мне было очень интересно узнать, что вы прочитали мой рассказ и что другие люди купили журнал. Рассказ, конечно, лишь небольшой фрагмент книги, из которой он взят, но в «Скрибнерс» посчитали, что это хороший способ объявить о будущей публикации моей книги. Не могу передать словами, как прекрасно они отнеслись, как усердно работали, чтобы книга вышла, и как сильно они в нее верят. Теперь моя собственная работа почти закончена – сегодня вечером я заканчиваю последние гранки, и в дальнейшем мне предстоит сделать совсем немного. Никто не поверит, сколько работы нужно проделать, чтобы опубликовать книгу – не только работу автора, написавшего и переработавшего ее, но и всю остальную работу по исправлению галилейных проб, пробных страниц, рекламе, созданию дизайна обложки и так далее. Я видел сегодня дизайн обложки моей книги – то есть бумажной суперобложки, которая будет покрывать настоящую – дизайн очень привлекателен – яркие цвета, неровные линии, очень современный дизайн.

Конечно, я очень надеюсь и счастлив. Вера «Скрибнерс» в книгу растет, и они считают, что она будет иметь успех. Но, конечно, мы не можем сказать наверняка и не должны быть слишком уверены.

Я хотел бы приехать домой и повидаться с вами – возможно, в конце этого месяца или в начале сентября. Я дам вам знать заранее. Если я приеду, то хочу просто спокойно повидаться с семьей и несколькими друзьями. Надеюсь, ты не будешь слишком много работать; жаль, что летом у тебя было так много родственников.

От Джорджа Мак Коя не было вестей, и я полагаю, что он не писал. Когда я вдали от Нью-Йорка, самый надежный адрес – Гарвардский клуб. Вчера мне позвонил старый школьный товарищ из Чапел-Хилла, и мы с ним поужинали – его зовут Джонатан Дэниелс; он младший сын Джозефуса Дэниелса из Роли, который раньше был министром военно-морского флота. Он сказал мне, что написал роман – все этим занимаются! – и, полагаю, хотел узнать, смогу ли я отдать его в издательство. Благодаря книге у меня появились новые друзья, которые были очень добры ко мне.

Меня опечалила смерть Марка Брауна. Я хорошо помню его со времен моего детства, когда он жил рядом с нами на Еловой улице. Очень жаль, что ему пришлось умереть сравнительно молодым. Время от времени я покупаю эшвиллскую газету и вижу в светских колонках, что его дети, которых я всегда помню младенцами, теперь уже взрослые мужчины и женщины, ходят на вечеринки и танцы. Мне приятно знать, что он оставил семью в комфортном достатке. Мне очень приятно знать, что вы обладаете таким крепким здоровьем и остротой ума – очень немногие люди в вашем возрасте могут сказать об этом. Я искренне надеюсь, что вы останетесь сильной и здоровой душой и телом еще лет двадцать, и верю, что так и будет.

Благодарю вас за интерес к моей книге. Надеюсь, она оправдает все те усилия и заботы, которые были потрачены на ее создание. Во всяком случае, я связался с прекрасным издательством и прекрасными людьми – еще год назад все это казалось мне невозможным, и я считаю себя очень удачливым человеком. Чтобы выразить свою благодарность за их веру в меня, я приступаю к работе над второй книгой, которую постараюсь сделать лучше первой.

Пожалуйста, продолжайте сообщать «Скрибнерс» любую информацию о книге. Шлю свои надежды и наилучшие пожелания дальнейшего здоровья и счастья.

С любовью ко всем, Том

Я никогда не получал известий от Фреда, а хотелось бы. Я писал ему, но ответа не получил. Полагаю, он очень занят; надеюсь, он полностью оправился после автомобильной аварии. Получил записку от Фрэнка, на которую обязательно отвечу. Надеюсь, у всех все хорошо и не слишком жарко.

Джорджу В. Маккою

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Суббота, 17 августа 1929 года

Дорогой Джордж:

Большое спасибо за вашу заметку и за ваш прекрасный рассказ обо мне, который вы приложили. [Статья Маккоя в газете «Эшвилл Ситизен» от 26 июля 1929 года под заголовком «Эшвиллский человек – новый автор» и началом: Эшвиллским друзьям Томаса Вулфа, а они исчисляются десятками, будет очень интересно узнать, что в августовском номере журнала «Скрибнерс Мэгазин», посвященном художественной литературе, впервые опубликован его рассказ под названием «Ангел на крыльце».] Мне хочется думать, что рассказ представлял определенный новостной интерес для жителей Эшвилла, но теплый и дружеский нрав, который сквозит в нем, не был, я знаю, полностью профессиональным. За это я должен благодарить спонтанную и бескорыстную добрую волю, которую я всегда связываю с вашим именем, и я благодарю вас не только за то, что вы написали обо мне, но и за то, что вы были щедрым другом.

Больше всего меня тронули ваши слова о том, что мои эшвиллские друзья «исчисляются на счетах». Думаю, вы поверите мне, когда я скажу, что ни в одной группе людей я не ценю уважение и дружбу больше, чем в городе, где я родился, и где прошла большая часть моей жизни. Я искренне надеюсь, что смогу сохранить его на всю жизнь. Было бы глупо отрицать, что молодой человек равнодушен к похвалам людей, которые ему нравятся: напротив, он жаждет их, и один из великих импульсов творческого акта может исходить из такого простого источника, как этот.

Хотел бы я подражать вашей восхитительной краткости. Я собирался написать вам короткую заметку, но она, вероятно, займет пять или шесть страниц. Газета опередила бы меня за двадцать четыре часа – убийца был бы в Канаде еще до того, как я закончил бы описывать место, где было найдено тело. Но вы отделаетесь гораздо легче, чем ребята из «Скрибнерс» – моя рукопись, когда ее только приняли, была пустяком в 330 000 слов (а не 250 000, как было написано в журнале). Приняв книгу, издатели велели мне взяться за мой маленький топорик и «вырезать» из нее 100 000 слов. Я только что вернулся из Италии с двадцатью семью центами, но с авансом от «Скрибнерс» в кармане я, естественно, был полон жизни и надежд. Я принялся за работу и за месяц или два «вырезал» двадцать или тридцать тысяч слов и добавил еще пятьдесят тысяч. Тогда редакторы почувствовали, что пора вмешаться: они сдерживали меня и всячески помогали мне критикой, редактированием и огромным количеством терпеливой, тщательной работы. Они были великолепны – у меня нет ни времени, ни места, чтобы рассказать вам, насколько они были великолепны, – и теперь у нас есть книга, которую можно читать, не требуя шестимесячного отпуска.

Год назад, когда я закончил работу над книгой и смотрел на грузовик с напечатанными страницами, я и подумать не мог, что мне выпадет такая удача, что я буду сотрудничать с таким изательским домом и такими людьми. Но чудеса случаются: более того, я начинаю верить, что они случаются всегда: какой бы успех (или провал) ни имела эта книга, мои издатели напечатают следующую книгу. Я уже работаю над ней [«Ярмарка в Октябре», первая половина которого была опубликована в романе «О Времени и о Реке»] и надеюсь, конечно, сделать ее лучше, чем первую. Издатели верят в меня и в мою книгу. Я глубоко благодарен им за все, что они сделали, и надеюсь, не только ради меня, но и ради них, что мы добьемся успеха.

Прошу простить меня за столь длинное письмо: моя книга – всего лишь одна из огромного числа тех, что постоянно печатаются, но я не могу не радоваться и не волноваться – такое случалось с другими, но со мной – впервые.

Сегодня я закончил последний набор правок: это была долгая и утомительная работа, но моя работа над этой книгой практически закончена. Все, что я могу сейчас сделать, – это вспомнить все молитвы, которые я когда-либо слышал. Осталось еще несколько механических этапов – постраничные гранки, литейные гранки и так далее (никто, кто не видел этого, никогда не поверит, сколько труда уходит на печать книги), – но теперь люди из «Скрибнерс» сделают большую часть работы.

По-моему, книга выйдет в сентябре или октябре, но точно сказать не могу. Полагаю, издатели рассылают экземпляры рецензентам (я еще совсем не разбираюсь в этом деле). Я спрошу у них в понедельник и попрошу прислать вам один экземпляр для рецензирования, если такова система. Если нет, то, полагаю, они дают автору несколько экземпляров, и я пришлю вам один из своих. Я очень благодарен вам за интерес к моей работе: одна из самых приятных вещей, которые я обнаружил в мире, среди множества неприятных, – это то, что преданности старых друзей почти нет предела. Самое трудное – попытаться оправдать половину того, что они говорят о тебе, но это работа, над которой мы можем трудиться от всего сердца. Поэтому я надеюсь, что вы не разочаруетесь ни в моей книге, ни во мне. Конечно, Джордж, она может оказаться ужасным провалом (так бывает со многими или большинством книг), но если мы сможем добиться, хотя бы скромного успеха, этого, возможно, будет достаточно для человека, который пытается заполнить своей первой книгой полку в пять футов.

Спасибо также за великолепную статью о Билли Коке. [Уильям Кок, друг детства Вулфа из Эшвилла, поступил на работу в юридическую фирму господ Рота, Кларка, Бакнера и Баллантайна в Нью-Йорке. В этой фирме он проработал чуть больше года, прежде чем основать собственную практику в Эшвилле]. Я рад слышать о его успехе, но, конечно, не удивлен. Я видел его несколько лет назад, когда гостил в Оксфорде в течение нескольких недель. Тогда я понял, что у него все получится и там, и в других местах. Приятно знать, что он связал свою жизнь с такой уважаемой фирмой и что он будет рядом со мной здесь, в Нью-Йорке. Возможно, в моем интересе есть и эгоистичный мотив – если меня посадят в тюрьму за написание одной из моих книг, мне наверняка понадобится, по крайней мере, оксфордский адвокат, чтобы вытащить меня оттуда, и нет никого, кому я бы доверил свою защиту с большей уверенностью, чем Билли.

Я надеюсь приехать домой на несколько дней в начале сентября. Если получится, я хочу поговорить с вами о ваших и моих планах. Еще раз спасибо за вашу заметку. Напишите мне несколько строк, если у вас будет время. К этому письму прилагаются мои наилучшие пожелания здоровья и успехов.

Если появятся новости о книге, которые, как мне кажется, вас заинтересуют, я пришлю их вам. Вы по-прежнему работаете до половины третьего утра? Если да, то мы, наверное, будем болтать, пока не приедут молочные фургоны – это время суток мне больше всего нравится для работы или разговоров. Я, знаете ли, раньше разносил газету «Гражданин» [Asheville Citizen] и, наверное, приобрел эту привычку тогда. Я не раз жевал пончик в «Жирной ложке» в четыре утра.

Следующее письмо было написано Джону Холлу Уилоку после того, как он вручил Вулфу экземпляр своей книги стихов «Мост Судьбы», с надписью: «Томасу Вулфу – в знак дружбы и восхищения».

Джону Холлу Уилоку

[15-ая Западная Стрит, 27]

[Нью-Йорк]

[Август, 1929]

Дорогой мистер Уилок:

Мне нравится писать, а не говорить о том, что я чувствую и во что верю наиболее глубоко: Мне кажется, так я могу выразить мысль яснее и лучше сохранить её.

За последние несколько месяцев, когда я познакомился с вами, я снова и снова замечал, с какой серьезностью вы обдумываете даже самые незначительные изменения в моей книге. Со временем я убедился, что эта медленная и терпеливая забота исходит из великой целостности вашей души. Поэтому, когда вы подарили мне книгу своих стихов в тот день, когда мы вместе закончили работу над моим романом, этот простой акт был наполнен важностью и эмоциями, которые я не могу описать вам сейчас – каждая из тонких и богатых ассоциаций вашего характера сопровождала эту книгу стихов; я был глубоко тронут, глубоко благодарен и знал, что буду дорожить этой книгой до тех пор, пока живу.

Выйдя на улицу, я открыл ее и прочитал вашу надпись, обращенную ко мне, и следующие за ней великолепные строки. В дарсвенной надписи вы говорите обо мне как о своем друге. Меня переполняют гордость и радость от того, что вы так написали. Для меня большая честь знать вас, большая честь, что вы называете меня другом, я возвышен и вознесен каждым словом доверия и похвалы, которые вы когда-либо говорили мне.

Вы – настоящий поэт: вы смотрели на страшное лицо терпения, и качество стойкости и ожидания сияет в каждой вашей строке. Поэты, которые умерли, дали мне жизнь; когда я дрогнул, я ухватился за их силу. Теперь рядом со мной живая поэзия и живой поэт, и в его терпении и в его сильной душе я буду часто пребывать.

Я уже прочитал все стихи в вашей книге – думаю, что перечитал их несколько раз. Но настоящая поэзия – вещь богатая и сложная, мы вторгаемся в нее медленно, и постепенно она становится частью нас. Я не так часто читаю книги по три-четыре раза, но есть стихи, которые я читал по три-четыре сотни раз. Поэтому я не берусь предлагать вам легкомысленную критику стихов, которые я буду перечитывать еще много раз, и не берусь думать, что вас всерьез заинтересует мое мнение. Но есть некоторые из ваших стихотворений, которые уже дошли до меня – осмелюсь сказать, полностью – и стали частью богатого наследия моей жизни.

Я хочу сказать, что «Медитация» кажется мне одним из лучших современных стихотворений, которые я когда-либо читал, – современным только потому, что оно написано ныне живущим человеком. Когда я читал это стихотворение, у меня был тот момент открытия, который ясно говорит нам, что мы приобрели нечто драгоценное – теперь оно стало частью меня, оно смешалось со мной, и когда-нибудь, в каком-то неосознанном, но не совсем недостойном плагиате, оно снова выйдет из меня, вплетенное в мою собственную ткань.

[на этом месте письмо обрывается]

Следующая открытка была написана Максвеллу Перкинсу из Эшвилла, куда Вулф отправился с двухнедельным визитом перед открытием осеннего семестра в Нью-Йоркском университете.

Максвеллу Перкинсу

[Почтовая открытка]

Эшвилл, Северная Каролина

14 сентября 1929 года

Дорогой мистер Перкинс: У меня был очень замечательный визит – город полон доброты и доброжелательности, и все болеют и поддерживают книгу. Моя семья знает, о чем идет речь, и, думаю, рада этому, а также немного опасается. Мы сходим с ума друг от друга – я здесь уже неделю и готов отправиться в белую комнату. Но никто не виноват. Это странная ситуация, и одному Богу известно, что произойдет. Я буду рад, когда все закончится. Надеюсь увидеть вас на следующей неделе в Нью-Йорке.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Вторник, 8 октября 1929 года

Дорогая мама:

Большое спасибо за письмо. Я был очень занят началом работы в университете и своей книгой. Книга уже напечатана, и ее копии разосланы рецензентам. Через несколько дней я отправлю экземпляр тебе. Книга поступит в продажу только 18 октября. Конечно, я очень рад этому и надеюсь, что она будет иметь успех. Мне очень трудно приступить к работе, пока я не увижу, что произойдет. Я очень сильно волнуюсь по этому поводу, но должен успокоиться и заняться своей работой в Нью-Йоркском университете.

С тех пор как я вернулся, у нас здесь были все сорта и разновидности погоды – жара, дожди, холод – сегодня был настоящий октябрьский день, очень яркий и довольно холодный. Друг взял меня с собой в деревню – листья кружатся в красивом листопаде.

В конце октябрьского номера «Скрибнерс» есть письмо о моем рассказе, который появился в августе, – скорее, это вырезка из газеты Луиса Грейвса из Чапел-Хилла: он подшучивает над «Скрибнерс», говоря, что я приехал из «маленького южного колледжа», – а потом рассказывает, откуда я приехал.

Моя книга выглядит очень красиво – хорошая цветная бумажная обложка, на обороте которой есть статья обо мне, и хорошо напечатанный, хорошо переплетенный том.

Надеюсь, что вы и все остальные дома здоровы и наслаждаетесь хорошим здоровьем, хорошим бизнесом и хорошей погодой.

Я напишу вам еще, когда успокоюсь и мне будет что сказать.

С любовью ко всем, Том.

Джорджу Маккою

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Среда, 16 октября 1929 года

Дорогой Джордж:

Спасибо за прекрасное письмо. Я искренне благодарен за все, что вы сказали и сделали. Я знаю, что вы понимаете мое глубокое чувство долга перед всеми вами. Я рад узнать, что вы с Лолой будете рецензировать мою книгу [Первоначальный план Маккоя и его невесты Лолы Лав вместе рецензировать «Взгляни на дом свой, Ангел» был позже изменен, и мисс Лав рецензировала ее одна в воскресном номере «Гражданина» [«Asheville Citizen»] от 20 октября 1929 года] и что Родни Кроутер [Родни Кроутер рецензировал «Взгляни на дом свой, Ангел» на радиостанции WWNC, 21 октября] будет говорить о ней по радио. Я ничего не могу добавить к тому, что уже сказал вам, кроме как повторить, что вы все были прекрасны и великодушны, и что я знаю, что вы понимаете и верите в автора, независимо от того, какой эффект может произвести книга.

У меня есть одна новость, которую, однако, не следует предавать огласке: вчера в «Скрибнерс» мне сказали, что предварительные продажи книги, не считая Нью-Йорка, превысили 1600 экземпляров, а один из продавцов в «Даблдей Доран» сказал рекламщику, что книга станет «сенсацией осени», что бы это ни значило. Все это слишком удивительно – чудесно – последнее я имею в виду – чтобы быть вероятным. Томас Бир, писатель, на прошлой неделе позвонил в «Скрибнерс» и сказал, что я – лучший молодой писатель, появившийся со времен Гленуэя Уэскотта, написавшего «Бабушек» (хотя почему Уэскотт, я не знаю). Наконец, мой агент, миссис Бойд, которая находится за границей, сообщила «Скрибнерс», что два английских издательства, Кейп и Хайнеманн, хотят получить книгу для публикации в Англии. Но, ради Бога, не говорите об этом!

Книга выходит послезавтра, а у меня уже нервы на пределе. «Скрибнерс» великолепны и хотят, чтобы я немедленно занялся новой книгой. Это я уже делаю, но сейчас слишком взволнован, чтобы работать. Новая книга будет лучше – во мне еще много книг.

Если бы я мог, я бы не хотел ничего больше, чем увидеть вашу свадьбу. Но и так я буду думать о вас и посылать вам обоим мою глубочайшую привязанность… Передайте мои самые теплые пожелания Лоле. Вы знаете, как я отношусь к вам. Поблагодарите от меня Родни Кроутера и скажите ему, что я напишу ему на следующей неделе. Простите за это идиотское письмо – думаю, вы знаете, что я сейчас чувствую.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб, Нью-Йорк

Западная 44-я улица, 27

17 октября 1929 года

Дорогая мама:

На днях я отправил тебе предварительный экземпляр своей книги. Надеюсь, он благополучно дошел до тебя.

Книга выходит завтра – какой успех она будет иметь, никто не может сказать. Это лишь одна из сотен книг, которые выходят в свет. Но мы надеемся на лучшее.

Я надеюсь, что моя книга вам понравится. Если нет, я постараюсь написать лучшую, которая вам понравится. Надеюсь, она не покажется вам «модемной». Все, что я хотел сделать, это написать как можно более хорошую и интересную историю. Пожелайте мне удачи и надейтесь на мой успех. Я напишу больше через несколько дней.

С большой любовью, Том.

Если вы сможете вырваться и навестить меня этой осенью, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы получили удовольствие.

7 сентября 1929 года Вулф нанес короткий визит в Эшвилл. Он обнаружил, что город полон интереса к его предстоящей книге. Он навестил мистера и миссис Робертс, но почти ничего не обсудил с ними о реальном содержании «Взгляни на дом свой, Ангел». Миссис Робертс позже укоряла Вулфа за то, что он не предупредил ее о вымышленных портретах ее семьи в романе. [Вулф не предупредил и свою собственную семью. Его сестра Мейбл заявила: «Я никогда не мечтала – и это мнение я высказываю от своей семьи, что Мама, Фред, Эффи, Фрэнк, – они будут в книге» (из книги Ноуэлл, Томас Вулф, 143)]. Вопрос о том, была ли, как позже утверждал Вулф, враждебная реакция Эшвилла полной неожиданностью, открыт для споров. (Пятью месяцами ранее, когда «Взгляни на дом свой, Ангел» еще назывался «О потерянном», Вулф уже писал упреждающие ответы критикам-антагонистам для публикации в «Эшвил Ситизен»). [Смотрите Вулф, Письма, 176-177, «To the editor of the Asheville Citizen», и Notebooks of Thomas Wolfe, 1:327]. Дальнейшее доказательство ожидаемой дурной славы видно из его письма к бывшему однокурснику по Университету Северной Каролины Бенджамину Коуну: «Я думаю носить накладные усы и темные очки после выхода книги» (Wolfe, Letters, 194)].

После визита, в поезде, возвращавшемся в Нью-Йорк, он тоскливо записал в блокнот: «Вернусь ли я когда-нибудь снова домой?» [Вулф, «Записные книжки», том перый, страница 370] После публикации «Взгляни на дом свой, Ангел» Вулф отправился в самоизгнание из Эшвилла на следующие семь с половиной лет.

Маргарет Робертс

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

17 октября 1929 года

Дорогая миссис Робертс:

На днях я отправил вам экземпляр своей книги. Надеюсь, она дошла благополучно. В ней я написал несколько слов, которые прошу Вас принять как искреннее выражение чувств писателя по отношению к вам.

Моя книга выходит в свет завтра. Никто не знает, выживет ли она в лавине книг, выходящих в это время года, или нет, но мы все надеемся на удачу. Естественно, я очень рад этому.

Я не могу ничего добавить к тому, что говорил вам, когда был дома: я старался сделать хорошую и честную работу и надеюсь, что моим друзьям она понравится. Мне будет жаль, если книга им не понравится, но я буду продолжать в надежде написать когда-нибудь что-нибудь, достойное их похвалы. Думаю, большего я сказать не могу.

Шлю вам всем мой самый теплый и нежный привет.

Я напишу вам немного позже, после того как узнаю больше о судьбе моей книги.

С надеждой и любовью,

Том Вулф

Вчера вечером ужинал с Биллом Коком. Ему нравится его работа и его фирма.

Джорджу Уоллесу

Нью-Йорк

25 октября (?) 1929 года

Дорогой Джордж:

Спасибо за ваше прекрасное письмо, за ваши щедрые усилия и просто за то, что написали. Не знаю, сообщал ли я вам в своем последнем письме, что книга продана в Англии – «Хайнеманн» издает ее там и высылает мне 100 фунтов аванса. Книга хорошо продается в Нью-Йорке, хотя рецензий еще не было – несколько книготорговцев, включая знаменитого Холлидея [Теренс Холлидей из книжного магазина «Холлидей»], рекомендуют ее. В воскресенье, я полагаю, появится рецензия в «Нью-Йорк Таймс». Хороша она или плоха, я сказать не могу, но если она хороша и с ней можно немного поработать, тем лучше. [Уоллес был другом одного из редакторов «Бостон Ивнинг Транскрипт». Возможно, Вулф имел в виду именно это, а возможно, он просто решил, что, поскольку Уоллес был «рекламщиком», он сможет «распространить новости» о книге]. Кроме того, в журнале «Скрибнерс» за декабрь, кажется, будет рецензия (он вышел в ноябре). Люди говорили мне об этом – один рецензент сказал, что я должен быть поставлен в один ряд с Уитменом и Мелвиллом. [В рецензии Роберта Рейнольдса на «Взгляни на дом свой, Ангел» в декабрьском «Скрибнерс» сказано: «Если бы мы навешивали на Вулфа ярлыки, мы бы поставили его в один ряд с Мелвиллом и Уитменом, хотя у него нет той драматической интенсивности и совершенства эпитетов, которые мы находим в «Моби Дике», и той серьезной чистоты, которая проступает в «Листьях травы». Но, «Взгляни на дом свой, Ангел» – это первая книга»]. Горячая штучка, да? А издательство «Скрибнерс» настаивает, что не имеет к этому никакого отношения – что это все честная стрельба из лука, и они еще ни разу не солгали.

Единственные рецензии, которые я получил, – из Северной Каролины, и, Боже! Они выпускают пар. Все они хвалебно отзываются о произведении, говорят, что это захватывающий роман и так далее, но двое или трое утверждают, что это оскорбление штата и народа, что «худшая сторона людей» выставлена напоказ и так далее. Джозефус Дэниелс из «Новостей и Обозрение Рали», пишет, что Юг и Северная Каролина «были оплеваны». [Рецензия на книгу «Взгляни на дом свой, Ангел» была опубликована в номере «Новости и Обозрение Рали» от 20 октября 1929 года Джонатаном Дэниелсом, который был знаком с Вулфом по университету Северной Каролины. Рецензия была озаглавлена «Первый роман Вулфа – роман бунт. Бывший писатель из Эшвилла в ярости обрушивается на Северную Каролину и Юг», и гласила: «Против викторианской морали и бурбонской аристократии Юга он обрушил всю свою ярость, и в результате получилась не та книга, которая понравится Югу в целом и Северной Каролине в частности. Вот молодой человек, обиженный чем-то, что он любил, в своей чувствительной ярости плюет на это. В романе «Взгляни на дом свой, Ангел» Северная Каролина и Юг оплеваны»]. Меня это очень огорчает! Во-первых, я никогда не упоминал Северную Каролину, и никому здесь и в голову не приходило, что я пишу о Северной Каролине или Юге – меньше всего автору. Все считали, что книга написана о людях, которые могли жить где угодно, и, если уж говорить об их «худшей стороне», «Скрибнерс» считают их богатыми, великолепными и великими людьми. Что же мне делать! Ничего не делать, ничего не говорить. В книге много разных вещей и людей, но мы считаем, что ее общий эффект – это красота. (Прошу простить за личный букет!)

Во всяком случае, как только я разберусь, что к чему, и успокою нервы, я приступлю к новой книге.

«Скрибнерс» не хотят, чтобы мою книгу «запретили в Бостоне» – они очень хорошая и достойная фирма, и им не понравился запрет Хемингуэя [июньский и июльский номера журнала «Скрибнерс Мэгазин» за 1929 год были запрещены в Бостоне из-за опубликованных в них фрагментов «Прощай оружие» Хемингуэя], хотя это и помогло продаже книги. Но – это между нами – если ее запретят, я надеюсь, что она наделает много шума – ради Бога, постарайтесь сделать для меня какую-нибудь рекламу.

Все это время я должен, как обычно, преподавать в университете и оценивать работы первокурсников. Боже! Как это мучительно!

Передайте привет миссис В. и мальчикам. Дайте мне поскорее весточку. Спасибо за ваши благородные усилия. Несмотря на мою бессвязность, их очень ценят.

В «Скрибнерс» считают, что это отличная книга, Джордж – не могу передать, насколько. А Томас Бир доставил ей (и мне) огромное удовольствие, от которого у меня волосы встали дыбом!

Пишите мне – расскажите, как быть спокойным.

Приведенная ниже краткая заметка была написана в ответ на письмо Марка Шорера, который в высшей степени высоко оценил «Взгляни на дом свой, Ангел». Шорер – был профессором английского языка в Калифорнийском университете, автор книг «Слишком старый дом», «Место отшельника», «Состояние души», «Уильям Блейк: Политика видения», «Войны любви» и других.

Марку Шореру

15-ая Западная улица, 27

Нью-Йорк

25 октября, 1929 года

Дорогой мистер Шорер:

Ваше письмо о моей книге – первое, которое я получил от незнакомого человека, хотя у меня было несколько писем от друзей.

Я тронут и польщен тем, что вы говорите о книге. Это очень здорово – знать, что написанное тобой перепрыгнуло через темноту и стало светом, другом. Естественно, я надеюсь, что у меня будут и другие письма от людей, которым понравилась книга, но я всегда буду придавать особое значение вашему письму, потому что, оно было первым.

Рецензия Маргарет Уоллес на роман «Взгляни на дом свой, Ангел» в воскресной газете «Нью-йорк Таймс» от 27 октября стала первой крупной рецензией и одной из самых благоприятных. Прочитав ее, Вулф сразу же написал ей следующую благодарственную записку.

Маргарет Уоллес

Западная 15-я улица, 27

Нью-Йорк

27 октября 1929 года

Дорогая мисс Уоллес:

Хочу поблагодарить вас за великолепную рецензию на мою книгу в сегодняшнем номере «Таймс». Я тронут и польщен вашими словами – это моя первая книга, и мне очень приятно знать, что ее так терпеливо и высоко оценили. Люди из «Скрибнерс» очень обрадовались вашей рецензии: теперь они считают, что у книги есть все шансы на коммерческий успех – что также очень много значит для меня. Если это действительно так, то я знаю, что вы внесли в это большой вклад.

Но даже если книга так и не будет продана, я никогда не забуду, что вы о ней написали. Я всегда буду чувствовать, что то, что я написал, попало в огромные джунгли мира и нашло там друга. Подобные вещи окупают всю боль и отчаяние писательского труда.

Следующее ночное письмо Вулф отправил своей сестре Мейбл, получив от нее письмо с описанием фурора, который вызвала в Эшвилле публикация «Взгляни на дом свой, Ангел».

Мэйбл Вулф Уитон

[ночное письмо]

Нью-Йорк

28 октября 1929 года

Спасибо за прекрасное письмо. Великие фигуры в романе – Элиза, Хелен, Гант и Бен. Все здесь считают их великими людьми. Ни одна книга не должна читаться как сплетня или оцениваться по отдельным отрывкам. Если оценивать книгу и главных героев в целом, они покажутся прекрасными людьми. Прочитайте рецензию в «Нью-Йорк Таймс» за прошлое воскресенье, а также в «Геральд Трибьюн» за следующее воскресенье или неделю спустя [«Взгляни на дом свой, Ангел» был очень благосклонно оценен Марджери Латимер в воскресном выпуске «Нью-Йорк Геральд Трибьюн», от 3 ноября 1929 года]. Что бы ни думали в Эшевилле сейчас, со временем они поймут, что я пытался написать трогательную, честную книгу о великих людях. Именно так воспринимает эту книгу мир за пределами Эшвилла. Передайте это [письмо] маме и скажите, что я напишу через день или около того. Если вы сомневаетесь в моих словах, перечитайте главу о смерти Бена и последующие сцены погребения. А потом спросите, осмелится ли кто-нибудь сказать, что это не великие люди. Книга быстро продается. Похоже на успех, но ничего не скажешь. Вы – великий человек. С любовью.

Маргарет Робертс

Конец октября – начало ноября 1929 года

Дорогая миссис Робертс:

Когда я получил ваше письмо неделю или две назад, я отнес его мистеру Максвеллу Перкинсу, который является настоящим главой «Скрибнерс» и о котором вы много раз слышали о меня. Это человек самого лучшего и высокого качества – смелый, честный, щедрый и мягкий, и дружба с ним – одна из тех вещей, которыми я дорожу больше всего в своей жизни. Я дал ему прочитать ваше письмо и вышел из его кабинета, пока он читал его там. Когда я вернулся, он сказал: «Это письмо очень замечательного человека». Я тоже так думаю. В вашем письме есть много вещей, которые причинили мне глубочайшую боль, но мое отношение к вам усилилось, если это возможно, благодаря этому письму.

Учитывая то, как вы, очевидно, относитесь к некоторым частям моей книги – а я хочу скромно сказать, что вы ошибаетесь, – ваше письмо очень замечательно, и я также хочу сказать, справедливо и честно, две вещи, которые касаются высказываний в вашем письме:

Во-первых, в одном из отрывков, которые вы упоминаете, нет ни малейшего намека на «незаконнорожденность», и если спокойно и внимательно прочитать весь отрывок, то окажется, что так оно и есть.

Вы совершенно правы, говоря, что я не стал бы писать такую книгу через двадцать лет. Более того, я не стал бы писать такую книгу сейчас. Один из персонажей в моей книге говорит, что мы проживаем не одну жизнь – может быть, дюжину или сотню. С тех пор как я начал писать эту книгу более трех лет назад, я прожил как минимум одну. И самое печальное, что эта жизнь, включая ту, другую, о которой рассказывается в моей книге, закончилась

В одном месте вашего письма вы, кажется, сомневаетесь в моей искренности – «Никто, – говорите вы, – не может заставить меня поверить, что вы не были искренним».

Следующее письмо Вулфа осталось незаконченным и не было отправлено по почте. Первые страницы сильно потерты. Возможно, Вулф долгое время носил его в сложенном виде в записной книжке или в другом месте при себе (это не было для него необычной практикой).

Маргарет Робертс

Бланк письма Гарвардского клуба

Начало ноября 1929 года

Дорогая миссис Робертс:

Я получил ваше письмо около двух недель назад. Я не мог ответить на него раньше, потому что было много дел, связанных с моей книгой, и потому что я позволил темам первокурсников навалиться на меня, пока я [страница оборвана], я был [страница оборвана] мой выход.

Я не могу ответить на ваше письмо так, как оно того заслуживает, [страница оборвана] из-за тем и промежуточных оценок; и отчасти потому, что [страница оборвана] все еще взволнован, пытаясь увидеть, как [страница оборвана] продается книга, что пишут в рецензиях [страница оборвана] и больше всего потому, что я хочу написать вам о вашем письме, когда я смогу написать вам спокойно и обстоятельно.

Но сейчас я хочу сказать одну-две вещи: когда я прочитал ваше письмо, я отнес его Максвеллу Перкинсу, который действительно является главой «Скрибнерс» и который очень [страница оборвана] смелый, щедрый и [страница оборвана] вы слышали, как я говорил [страница оборвана] ему ваше письмо, чтобы он его прочитал, [страница оборвана] его кабинет, пока он его читал. Когда я вернулся, он сказал: «Это [страница оборвана] письмо очень великолепного [страница оборвана] человека» [Этот материал также появляется в черновике его карманного блокнота (смотрите письмо 54)].

Это также то, что я чувствую [страница оборвана]

Что я могу сказать таким людям или тем, кто настаивает на том, чтобы читать мою книгу как дневник буквальных событий? Человек, написавший статью в «Таймс» [Уолтер С. Адамс. Смотрите его рецензию «Amazing New Novel Is Realistic Story of Asheville People», Asheville Times, 20 октября 1929 года] сказал, что в своем предисловии я поднял вопрос о том, является ли книга «автобиографической» или нет, а затем поспешил «снять вопрос ловкими поворотами фраз». [Ibid. Адамс пишет: «В предисловии Вулф поднимает вопрос о том, действительно ли произведение автобиографично, а затем спешит умолить этот вопрос ловким передергиванием фраз»]. Вы прекрасно знаете, что я никогда не задавал вопросов и не пытался уклониться от ответа с помощью «хитроумных вывертов фраз». То, что вы обнаружите, прочитав это вступление, – очень простое, прямое и, я надеюсь, очень ясное изложение цели и природы художественной литературы. Если это заявление не совсем понятно, то это потому, что мне была отведена всего одна страница [опубликованное предисловие Вулфа к роману «Взгляни на дом свой, Ангел» содержит десять предложений. Первоначальная машинопись, названная «Defensio Libris», содержала тридцать три предложения на пяти страницах, прежде чем ее сократили для публикации] и потому, что моя критическая способность недостаточно велика, чтобы четко определить слово «вымысел», но здесь, конечно, нет попытки умозрительно задать вопрос или уклониться от ответа. Но какой ответ хотят получить люди вроде репортера «Таймс»? Он утвердительно заявляет, что я – Юджин и что другие фигуранты моей книги – люди, живущие сейчас в Эшвилле [Adams, Amazing New Novel: «Этот молодой человек, которого называют Юджин Гант (в действительности Томас Вулф, автор)». Ранее в своей рецензии Адамс утверждает: «Книга написана об Эшвилле и эшвилльцах самым простым языком. Это автобиография эшвиллского мальчика. … Автор рисует себя и свой домашний круг, а также соседей, друзей и знакомых смелыми, дерзкими линиями, ничего не жалея и ничего не скрывая»]. Метод таких людей, как этот человек, похож на метод мелкого адвоката, который пытается запугать и заглушить своего свидетеля, крича:

– Отвечайте – «да или «нет» – как будто на любой трудный, сложный и глубокий вопрос можно ответить подобным образом. Так они кричат вам:

– Ваша книга – вымысел или факт? отвечайте «да» или «нет»?

– Это вымысел, – отвечаете вы, – но…

– Не обращайте на это внимания, – кричит он. – Отвечайте «да» или «нет»?

– Но вымысел, – протестуете вы, – очень определенно связан с…

– Никаких ваши хитроумных выкрутасов, – кричит он, – мы не позволим вам так уклоняться от ответа на вопрос. Отвечайте «да» или «нет»?

Что вы можете ответить таким людям? Что вы можете сделать, кроме как попытаться сдержать ярость, поднимающуюся в вашем горле, чтобы не закричать:

– Будь проклята ваша несправедливость!

[письмо обрывается на этом месте; остальная часть страницы пуста]

Возможно, Вулф хотел, чтобы следующий фрагмент был частью предыдущего письма или черновиком, ныне утраченным.

Маргарет Робертс

Осень 1929 года

Это стало очень длинным письмом, но я знаю, что в конце слова не помогут. Если бы слова могли помочь, я мог бы найти ответ в одном предложении. Но я не могу.

Осталось сказать самое трудное и самое печальное. Я постараюсь сказать это как можно яснее и осторожнее. Мое убеждение относительно жизни сводится к следующему: каждый из нас – не один человек, а множесво людей, и у каждого из нас не одна, а несколько жизней. Мне кажется, что у меня их уже не меньше дюжины. В моей книге говорилось, что мы – чужие и никогда не узнаем друг друга. Сейчас я верю в это сильнее, чем когда-либо. Очень трудная вещь, которую я пытаюсь сказать сейчас, заключается в следующем: люди дома, которых огорчила, возмутила или ранила моя книга, видят меня в жизни, в которой я перестал жить, видят меня в форме, которая так же далека от меня, как призрак в «Гамлете». Моя книга была вызвана из затерянных колодцев и храмов моего детства – в течение двадцати месяцев этот опыт пылал, формировался и сливался в мир моего собственного творения – мою собственную реальность. Теперь я понимаю, что некоторые люди читали мою книгу не ради реальности, которая сама по себе является реальностью, а ради другой реальности, которая принадлежит миру. Такие люди увидели в книге лишь ожесточенные нападки на людей, живущих в городе, где я родился. Неужели вы думаете, миссис Робертс, что какой-нибудь художник ночь за ночью отдавал тело и кровь какому-нибудь творению с единственной целью – сделать горькую картину жизни? Неужели вы думаете, что если бы реальность, описанная в моей книге, была только той реальностью, которая ходит по улицам, я бы вообще взялся писать?

Я смиренно прошу о следующем: если я должен быть в изгнании, дайте мне надежду когда-нибудь вернуться. Если из-за моей первой книги передо мной захлопнулась дверь, дайте мне хотя бы шанс искупить свою вину. Со своей стороны, я считаю свою работу только начатой – написана лишь первая глава. Мне горько думать, что эта глава вызвала обиду, но, во всяком случае, я надеюсь, что другие главы покажутся прекраснее и лучше тем, кого оттолкнула эта. Справедливости ради должен заметить, что постараюсь подойти к жизни и к искусству с гораздо большей интенсивностью и честностью, чем мне это удавалось до сих пор.

Роберт Норвуд, которому была написана следующая записка, был пастором церкви Святого Варфоломея в Нью-Йорке и автором книг «Исса», «Крутой подъем», «Человек, который осмелился стать Богом» и другие. 26 октября 1929 года он написал Джону Холлу Уилоку: «Я читаю «Взгляни на дом свой, Ангел». Это замечательная книга, не далеко ушедшая от «Братьев Карамазовых». Это скорее эпос, чем роман, и скорее поэзия, чем проза. Пока что у меня ощущение архангела со сломанными крыльями, пытающегося вернуть себе утраченные высоты, – мучительный крик разочарованного идеалиста». Вскоре после этого Уилок познакомил Вулфа с Норвудом.

Роберту Норвуду

Западная 15-я улица, 27

Нью-Йорк

15 ноября, 1929 года

Дорогой доктор Норвуд:

Я хочу поблагодарить вас за чудесные два или три часа, которые я провел с вами на днях. И еще я хочу поблагодарить вас за то, что вы сказали о моей книге. Это очень здорово – знать, книга, которую я написал, вышло в мир, обрела такого друга, и была так щедро оценена.

Я польщен и тронут тем, что вы сказали о ней. Даже если книга не будет продаваться дальше, для меня будет очень важно знать, что вы относитесь к ней так же.

С нетерпением жду новой встречи с вами.

Альберту Котесу

Западная 15-я улица, 27

Нью-Йорк

19 ноября, 1929 года

Дорогой Альберт:

Твое имя в письме привело меня в неописуемое волнение. Боюсь, что ни один из нас не является постоянным корреспондентом, но если бы я писал тебе каждый раз, когда думал о тебе последние шесть лет, у тебя сейчас был бы полный багажник моих писем.

Ты, конечно, не заплатишь $3.00 за любую книгу, которую я напишу (или $2.50 тоже), если я могу быть под рукой, чтобы предотвратить это. … Через несколько дней ты должен получить экземпляр моей книги от «Скрибнерс» с красивой надписью и трогательным чувством (которое я еще не придумал). Если ты не получишь книгу, дай мне знать…

Я был рад и счастлив получить от тебя весточку, Альберт. Думаю, ты поверишь мне, когда я скажу, что ты один из моих старых друзей, о которых я часто вспоминаю и чьей дружбой очень дорожу. Мне очень хочется, чтобы ты прочитал мою книгу, хочу услышать твое мнение о ней. Книга доставила мне много радости и боли, потому что некоторые люди на Юге и в моем родном городе прочитали ее как альманах личных сплетен и истолковали ее как жестокое и беспощадное нападение на реальных людей, некоторые из которых сейчас живут. Я получил несколько горьких писем и одно или два довольно уродливых анонимных (одно из них начиналось в гордой величественной манере следующим образом: «Сэр: Вы – сукин сын и так далее»). С другой стороны, я получал великолепные письма, причем не только от незнакомцев, но и от старых друзей. И рецензенты в Нью-Йорке и других городах говорят о ней очень хорошие вещи, и я понимаю, что литературные деятели в Нью-Йорке в восторге от нее…

Ради Бога, Альберт, читай книгу так, как она должна была быть прочитана – как книгу, видение жизни писателем: ты найдешь в ней некоторые вещи очень открытыми, очень прямыми и, возможно, очень ужасными – но книга была написана в невинности и честности духа, [Здесь Вулф снова почти дословно повторяет то, что он сказал в своей записке «К читателю» в начале романа «Взгляни на дом свой, Ангел»] и люди здесь не считают ее ужасной или уродливой, но, возможно, великой и прекрасной. Прости, что я пишу все это – звучит как хвастовство, – но я хочу, чтобы мои старые друзья поняли, что я сделал. Я знаю, что могу положиться на твою справедливость и ум…

Я не могу больше писать сейчас, но напишу позже. Я все еще работаю в университете, но надеюсь, что книга будет продаваться достаточно хорошо, чтобы освободить меня от работы с бумагами первокурсников. Я хочу закончить новую книгу.

Это письмо написано в большой спешке, но я надеюсь, что ты все поймешь. Дай мне поскорее получить от тебя весточку. С теплыми пожеланиями,

Том

Следующие «Моя писательская биография» и «Мои творческие планы» были поданы вместе с заявкой Вулфа на стипендию Гуггенхейма. Если к стипендии прилагалось сопроводительное письмо с конкретным заявлением, то оно было утеряно.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Нью-Йорк, 30 Ноября, 1929 года

Дорогая мама:

Я был очень занят своей книгой и проверкой стопок тем первокурсников, и не смог ответить на твое письмо так, как следовало бы. На следующей неделе я отправлю тебе более длинное письмо, в котором расскажу о некоторых вещах, о которых ты упомянула в своем письме. Здесь я могу лишь сказать, касаясь одного момента в вашем письме, что никому из тех, с кем я здесь общался, не приходило в голову, что Элиза [мать Юджина в романе «Взгляни на дом свой, Ангел»] была не кем иным, как очень сильной, находчивой и мужественной женщиной, которая проявила большой характер и решимость в борьбе с жизненными трудностями. Это, безусловно, то, что я чувствовал и чувствую о ней, и, поскольку я написал книгу, мое мнение должно быть таким же хорошим, как и чье-либо другое. Некоторые из самых умных людей в стране прочитали книгу и считают, что это прекрасная вещь, а главные герои – замечательные люди, и если это правда, то я не думаю, что нас должно сильно волновать мнение злобных и мелочных людей в маленьких городках.

Я напишу вам еще через неделю или около того. Вместе с этим письмом я шлю вам привет и пожелания здоровья и процветания. Я устал, но в дальнейшем буду больше отдыхать.

С любовью, Том

Максвеллу Перкинсу

Гарвардский клуб, Нью-Йорк

24 декабря 1929 года

Дорогой мистер Перкинс!

Год назад я не верил в мои творческие возможности и не был знаком с Вами. То, что случилось за этот год, многим могло бы показаться весьма скромным успехом, но для меня это источник восхищения и благоговения. Ибо свершилось самое настоящее чудо.

В моем сознании Вы и моя книга так тесно связаны, что я просто не могу отделить одно от другого. Я прекрасно помню не то, как писал ее, но как Вы впервые говорили со мной о ней и как мы с Вами над ней работали. Так уж я устроен, что помню и понимаю людей лучше, чем события. При слове «Скрибнерз» у меня становится тепло на душе; когда я слышу это слово, я прежде всего вспоминаю Вас, ибо Вы сделали для меня то, что, казалось, никто сделать не в силах: Вы даровали мне свободу и вселили в меня надежду.

В юности мы верим в существование героев-исполинов, тех, кто сильнее и мудрее нас, к кому в трудную минуту мы всегда можем обратиться за помощью и утешением. Потом мы начинаем понимать, что ответы в нас самих, в наших душах и сердцах, но желание верить в таких героев не проходит. Для меня таким героем-исполином являетесь Вы – краеугольный камень моего существования.

Все, что было связано с публикацией моей книги, я принял очень близко к сердцу – и успехи, и радости, и огорчения. Сейчас радость, гордость, торжество, вызванные публикацией, как-то померкли в моем сознании, но, как это всегда бывает, реальная повседневность вытесняет фантазию и наполняет наше существование истинным восторгом.

Даже если бы в этот год я только познакомился с Вами, и то я назвал бы его великим годом. Мне лестно называть Вас моим другом, и я хотел бы передать Вам в этот рождественский день мои самые глубокие и преданные чувства.

Том

Джулии Элизабет Вулф

25 Декабря,1929 года, 12:55

Миссис Джулия Э. Вулф

Спрус-Стрит, 48, Эшвилл, Северная Каролина

Самые сердечные пожелания веселого Рождества и счастливого и процветающего Нового года, я надеюсь, что вы можете наслаждаться многими другими благами в здоровье, счастье и процветании и в тепле.

Люблю вас, напишу на этой неделе

Том

Мэйбл Вулф Уитон

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

5 января 1930 года

Дорогая Мейбл:

Длинное письмо, которое я обещал тебе написать, никак не получается. Если бы ты знала, какими были последние два-три месяца, ты бы поняла, почему.

Люди почти свели меня с ума – телефон звонит по двадцать раз на дню, и это кто-то, кого я не знаю, или не хочу знать, или встречал однажды, или кто знает кого-то, кто знает меня. Кроме того, я получаю десятки писем с приглашениями выступить, поужинать, написать. Мне нужно оценить все свои работы, надвигаются экзамены, а из «Скрибнерс» каждый день звонят и просят написать статью для журнала. Единственное облегчение в том, что «Скрибнерс» теперь будут платить мне скромную сумму денег каждый месяц, чтобы я мог жить [18 декабря 1929 года Перкинс написал Вулфу письмо, в котором говорилось следующее: «Мы глубоко заинтересованы в вашей писательской деятельности и уверены в вашем будущем, и мы хотели бы сотрудничать с вами, насколько это возможно, в создании нового романа… Мы с удовольствием возьмем на себя обязательство выплатить вам в качестве аванса за следующий роман сорок пять сотен долларов в рассрочку, из расчета двести пятьдесят долларов в месяц, начиная с 1 февраля». Соответственно, «Скрибнерс» произвел эти выплаты за месяцы с февраля по май 1930 года. К тому времени Вулф получил стипендию Гуггенхайма, а роман «Взгляни на дом свой, Ангел» заработал гонорары в размере 3500 долларов сверх уже выплаченного аванса в 500 долларов. Поэтому ежемесячные выплаты по новому роману были прекращены до 21 июня 1933 года, когда Вулфу начали выплачивать нерегулярные суммы по этой книге], и я прекращаю преподавание в феврале. Я должен немедленно приступить к работе над своей новой книгой, но если люди не оставят меня в покое, мне придется куда-нибудь уехать. Все, чего я хочу, – это немного покоя и свободы для работы – если все они будут покупать мою книгу, что ж, хорошо, но пусть оставят меня в покое. Я не хочу уезжать из Америки, но некоторые люди уговаривают меня уехать в Европу, чтобы жить там, где меня хотя бы не будут беспокоить. Английский издатель [A. С. Фрер-Ривз, редактор «Вильям Хейнеманн», который был наиболее тесно связан с книгами Вулфа. Позже он был председателем совета директоров этого дома] находится здесь и поручил мне работу по внесению некоторых сокращений в книгу. Англичане в восторге – говорят, что люди здесь замечательные, настоящие англосаксы, которых англичане понимают, – и что книга хорошо пойдет в Англии. Она выходит там в марте. [На самом деле она вышла только 14 июля.]

Я получил две или три сотни писем со всей страны. Как, ради всего святого, я буду на них отвечать, не могу сказать. Все это дело так меня взбудоражило, что неделю или две назад я слег с простудой и гриппом и теперь просто выкарабкиваюсь.

Время от времени я получаю письма, открытки и телефонные звонки от жителей Эшвилла. Хочу сказать, что никто не был так удивлен тем, какой эффект произвела моя книга на некоторых людей, как я. Я живу в своем собственном мире. Я ищу, изучаю, наблюдаю, но мир, который я создаю, – мой собственный. Насколько я понимаю, в Эшвилле было продано несколько сотен экземпляров книги. Это слишком много. Пожалуйста, поймите, что я не пытаюсь быть чванливым или высокопарным – я с большим уважением и симпатией отношусь ко многим, очень многим людям дома, – но моя книга не та, которую должен читать каждый риелтор, адвокат, фармацевт или бакалейщик. Они должны придерживаться «Кольерс», «Америкэн» и «С.Э.П.». Есть, возможно, две дюжины людей дома, которые могут прочитать мою книгу и понять, о чем она. И, пожалуйста, поймите, что это не критика многих других людей, которые мне нравятся, но которые читают, возможно, одну или две книги в год, и которые пытаются сделать мою книгу частью местной истории. Если они считают мою книгу непристойной, горькой, сенсационной и так далее, пусть предпочитают Уорика Дипинга и Зейна Грея.

Вы, по крайней мере, знаете, что у меня на сердце: создать перед смертью нечто настолько честное, великое и прекрасное, насколько я смогу это сделать. Если кто-то считает мою первую книгу уродливой и грязной и не видит в ней ни красоты, ни пользы, мне очень жаль; но я продолжу работу над следующей настолько хорошо, насколько смогу, и постараюсь сделать ее настолько хорошей, насколько смогу. Один человек из Эшвилла написал в «Скрибнерс», что, по слухам, Вулф сказал, что хотел вырезать некоторые части книги, но «Скрибнерс» настоял на том, чтобы их оставили, чтобы книга принесла много денег. Подумать только, любой проклятый дурак не мог понять, что эта книга написана не ради денег – что если бы мне нужны были деньги, я бы написал что-нибудь на треть длиннее, полное успокаивающего сиропа, который нужен большинству из них. Мы все здесь рады успеху книги – прекрасным отзывам, а также ее продаже, – но никто не собирается на ней разбогатеть: есть сотни халтурщиков, которые зарабатывают гораздо больше, чем я, и если деньги – моя цель, я могу заработать гораздо больше на рекламе или чем-то еще, чем когда-либо на писательстве.

Разве для людей дома ничего не значит знать, что честные и умные критики по всей стране сочли мою книгу прекрасной и трогательной? Конечно, есть люди, которые достаточно справедливы и великодушны, чтобы понять, что я пытаюсь быть художником, а не сенсационным халтурщиком. Неужели кто-то всерьез думает, что человек будет потеть кровью, терять плоть, мерзнуть и пачкаться, работать всю ночь и почти два года жить в потогонном бараке, как это делал я, если его единственная цель – сказать что-то плохое о Смите, Джонсе и Брауне? Послушай, Мейбл: то, о чем говорится в моей книге в первом абзаце и о чем она продолжает говорить на каждой странице до конца, – это то, что люди – чужие, что они одиноки и оставлены, что они в изгнании на этой земле, что они рождаются, живут и умирают в одиночестве. Я начал писать эту книгу в Лондоне: она так же относится к людям в Лондоне и Айдахо, как и к людям в Эшвилле. Ты говоришь, что женщины в клубах вызывали тебя и читали лекции или сочувствовали. Что ж, пусть. Ты больше, чем любая из них, и они не могут причинить тебе вреда. Полагаю, сочувствие было вызвано тем, что у тебя был такой же брат, как я. Очень хорошо. Это тоже нормально. Очевидно, можно грабить банки, быть жуликоватым адвокатом, пить кукурузное виски, прелюбодействовать с женой соседа и считаться прекрасным, милым, непонятным парнем; но если ты попытаешься сделать что-то истинное и прекрасное, ты «злобный безумец», а твое «большое заросшее тело» должно быть протащено по улицам толпой линчевателей. Эти фразы взяты из одного из писем, присланных мне.

Что ж, они не могут причинить нам вреда. Я не верю, что хоть один хороший человек, достойный быть другом, когда-нибудь ополчится на семью или на меня за то, что я написал книгу, – а тот, кто ополчится, скорее всего, не стоит того, чтобы его знать.

Я – молодой человек, только начинающий свой жизненный путь. Самое печальное во всей этой истории не то, что люди неправильно поняли мою первую книгу, а то, что они вообще не знают, какой я и каковы мои представления о жизни. Много воды утекло с тех пор, как я покинул Эшвилл десять лет назад, но я всегда надеялся, что, представив миру свою первую работу, я найду сочувствие и понимание среди своих старых друзей. Теперь я чувствую себя так, словно меня изгнали: они больше не знают человека, которым я стал, и не узнают меня в той работе, которую я буду делать в будущем. Я говорю, что это самое печальное во всем этом. Это похоже на смерть. Теперь я знаю, что люди умирают не один раз, а много раз, и та жизнь, частью которой они когда-то были и которую, как им казалось, они никогда не смогут потерять, тоже умирает, становится призраком, теряется навсегда. С этим ничего нельзя поделать. Мы можем только любить тех, кто потерян, и скорбеть об их душах. Если же я мертв для людей, которые когда-то знали меня и заботились обо мне, то мне больше нечего сказать или сделать – я должен идти в новый мир и новую жизнь, с любовью и скорбью о том, что я потерял. Если хотите, вспомните ребенка на вишневом дереве, или длинноногого школьника, или парня в колледже – я всегда буду помнить вас всех с любовью и преданностью…

Вулф познакомился с Джеймсом Бойдом, автором «Барабанов, марша», «Долгой охоты» и «Перекати-поле», через Перкинса и попросил Бойда рекомендовать его на получение стипендии Гуггенхайма. Следующая записка была написана в ответ на письмо Бойда, в котором он сообщал, что сделал это, и добавлял: «Взгляни на дом свой, Ангел» стал одним из наших постоянных владений, и хотя в нем есть вещи, за которые я обличаю вас перед троном Формы и Дизайна (без сомнения, это просто табуретка дипломированного бухгалтера), у романа есть простое и неоспоримое достоинство – он содержит элементы величия и всю грозную силу жизни».

Джеймсу Бойду

[15-ая Западная улица, 27]

[Нью-Йорк]

[12 января (?) 1930 года]

Дорогой Джим:

Ты отличный парень, даже если у тебя есть свои теории формы. Это будет гордый день в моей жизни, когда ты протянешь мне руку и скажешь: «Сынок, стиль и структура твоей последней книги делают Флобера похожим на анархиста. Я причинил тебе большой вред».

Если я куплю накладные усы и вернусь в родной штат, ты представишь меня как своего ирландского кузена, Эрнеста? [Джеймс и Эрнест Бойд на самом деле не были родственниками].

Следующее письмо Марджори Н. Пирсон было написано в ответ на одно из писем, в котором она восхваляла «Взгляни на дом свой, Ангел». Мисс Пирсон – дочь мистера Ричмонда Пирсона, чей дом Вулф описывает здесь, и познакомилась с Вулфом лично, когда он вернулся в Эшвилл летом 1937 года.

Марджори Н. Пирсон

15-ая Западная улица, 27

Нью-Йорк

19 января 1930 года

Дорогая мисс Пирсон:

Я хочу сердечно поблагодарить вас за ваше письмо. Я тронут и польщен тем, что вы говорите о моей книге, а тот факт, что вы уроженка Эшвилла, придает вашему письму дополнительную ценность.

Когда я был ребенком, отец часто брал меня с собой в маленький парк развлечений в Риверсайде, через реку от Бингем-Хайтс. Вечером, после кино и фейерверков на маленьком озере, мы стояли у реки и смотрели, как на другом берегу проносятся огромные поезда с пылающими топками, отбрасывающими свет. На холме над нами загоралось несколько огней. Я помню большой, ветхий, великолепный викторианский дом с просторной территорией, и я знал, что там жил мистер Ричмонд Пирсон со своей семьей, и я часто думал, как выглядели бы, говорили и были бы похожи люди, живущие в таком прекрасном месте. Теперь мне кажется, я знаю, какими они должны быть – великодушными и величественными, как старый дом, – ведь вы, как мне кажется, принадлежите к этой семье.

Если я прав, то что я чувствую все больше и больше о странности и тайне жизни, которая ткет наши судьбы из хаоса туда и обратно через весь мир, становится глубже и страннее – ведь после того, как столько воды протекло под мостом Френч-Брод с тех пор, как ребенок и его отец стояли там, и после того, как я положил столько дней, месяцев, лет и тысяч миль скитаний между тем временем и этим, я узнал одного из людей в том доме через мою книгу.

Если я ошибаюсь – то есть если вы принадлежите не к той семье Пирсонов, а к другой, – я все равно испытываю к вам глубочайшую благодарность за ваше прекрасное письмо и знаю, что, сколько бы жителей Эшвилла ни недолюбливали мою книгу, она не потерпела неудачу в своем предназначении, пока у нее есть такой друг, как вы.

P.S. Пожалуйста, простите за торжественный тон этого письма – но я пытался сказать то, что действительно чувствовал, и если я сказал это плохо, думаю, вы поймете, что я хотел сказать.

Джулии Элизабет Вулф

Отель «Бельвью»

Бикон Стрит – Бикон Хилл, Бостон

Пятница, 24 января 1930 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое интересное письмо, которое пришло за день или два до моего отъезда из Нью-Йорка. Я приехал сюда во время экзаменационного периода в университете – у меня было несколько дней между экзаменами, и я решил взять небольшой отпуск. Сегодня я позвонила Хильде, а завтра буду обедать с Элейн. В Бостоне очень холодно и сыро, земля покрыта снегом и льдом – в Нью-Йорке было примерно так же, когда я его покидал: этой осенью у нас была самая разная погода – от дождя и тумана до метели и заморозков. Я рад, что вы в таком добром здравии и находите столько интересного в Майами. Думаю, вы правы насчет будущего Майами – богатые люди будут приезжать туда все чаще и чаще, чтобы укрыться от холода.

Не знаю, говорил ли я вам, что подал в отставку из университета, и что моя отставка вступает в силу еще через неделю. Моя книга по-прежнему продается стабильно, и никто не знает, как далеко пойдут продажи, но «Скрибнерс» очень щедро предоставили мне 5000 долларов, они выплатят мне эту сумму по 250 долларов в месяц (я попросил их об этом) – и я собираюсь немедленно приступить к работе над своей новой книгой. Английский издатель [William Heinemann, Ltd., London.] также с энтузиазмом относится к этой книге и считает, что она может иметь значительный успех в Англии. Она выйдет там весной этого года. Они уже выплатили мне 100 фунтов в качестве аванса и сказали, что выплатят еще, если я буду сильно стараться. Так что, как видите, хотя я далеко не богат, у меня есть скромный доход, на который можно прожить, пока я не напишу новую книгу. Конечно, я очень рад, что покончил с преподаванием – мне было очень трудно преподавать и писать одновременно; и теперь у меня будет возможность по-настоящему посвятить свое время писательству.

Я попросил «Скрибнерс» отправить копию книги в «Майами Геральд», как вы и просили. Спасибо за встречу с книготорговцами и за вашу заинтересованность в успехе книги. Рецензий было так много, что я не могу перечислить их вам, но, очевидно, вы видели некоторые из главных – «Таймс», «Мир», «Геральд Трибьюн», «Букмен», «Новая Республика», «Субботнее литературное обозрение», «Простой Разговор» и другие.

Моя следующая книга будет посвящена другим сюжетам и персонажам. Я надеюсь и верю, что это будет хорошая книга, и что ее смысл и цель не будут неправильно поняты некоторыми людьми в Эшвилле, как это было с первой книгой. Во всяком случае, я еще молод, и передо мной стоит дело всей моей жизни: Я написал только первую главу, и, кажется, еще рано осуждать меня в целом.

Я надеюсь, что вы проживете еще много лет в здравии, счастье и душевной бодрости и увидите меня за работой, которая будет представлять лучшее во мне. Я также надеюсь, что вам удастся остаться во Флориде до весны и что вы сможете продать часть своего имущества по хорошей цене.

Наслаждайтесь жизнью, интересуйтесь всем, что вас окружает, и заботьтесь о своем здоровье и комфорте. Шлю вам самые лучшие пожелания процветания и крепкого здоровья.

С любовью, Том

(конец цитаты)

Хильда сказала мне сегодня, что получила весточку от своего отца, который сообщил, что у него есть письмо от вас с приглашением провести зиму с Дженни в одном из ваших домов в Голливуде. Но я не знаю, что он решил делать; возможно, завтра вечером я пойду к Хильде на ужин и узнаю обо всем подробнее.

Предположительно, это недатированное письмо было последним в переписке Вулфа и Робертс, их переписка возобновится шесть лет спустя. Нет доказательств, было ли оно написано после письма Вулфа от второго февраля 1930 года. Оно не значится в описи писем Вулфа, составленной Маргарет Роуз Робертс и принадлежащей ее матери. Не в силах скрыть свои глубоко раненные чувства, Вулф мог написать это письмо как более непосредственный ответ на письмо миссис Робертс «Вы распяли свою семью», но, возможно, он решил не отправлять его. Оно осталось в его личных бумагах, которые после его смерти перешли в Гарвардский университет. Независимо от того, было ли письмо отправлено или нет, его финальная нота знаменует окончание первого этапа саги о Вулфе и Робертс.

Маргарет Робертс

Приблизительно 1929-1930 годы

Бланк Гарвардского клуба

Дорогая миссис Робертс:

Я всегда считал вас одним из лучших друзей, которые у меня когда-либо были. Ваши письма я считал самыми лучшими. Я и сейчас считаю вас в душе очень замечательным человеком.

За годы, прошедшие после окончания школы, я не могу сказать, что жизнь меня «научила» – она скорее обусловила меня. Я гораздо больший идеалист, чем когда-либо – ведь, вопреки общему мнению, монотонность, жесткость и механистичность современной жизни не ожесточают мечтателя – они делают его еще более фанатичным, чем когда-либо.

Современная жизнь дает мне более ясное видение. Ваши письма кажутся мне сентиментальными и фальшивыми. Я не думаю, что вы больше думаете обо мне – вы думаете о мальчике, которого когда-то знали. Мне жаль, что его больше нет в живых – но вы не должны винить меня в его смерти. Мне кажется, вы слишком сознательно изображаете из себя «прекрасную женщину» в своих письмах. А ваши рассуждения о моей семье – ваша попытка увидеть «обе стороны» – я, естественно, считаю жестокой несправедливостью. Вы говорите о «прекрасном большом сердце» семьи, которая лишила меня части наследства, которая проклинала и издевалась надо мной в детстве и которая не пишет мне уже несколько месяцев. Вы полагаетесь, на то, что люди называют «опытом» или «жизнью», на ужасное заблуждение, что «у всего есть две стороны». Во всем, что имеет значение, есть только одна сторона. Но, защищая свою жизнь и нападая на других, мы слишком страстны – мы могли бы написать тома, когда достаточно слов. Но это бесполезно. Это слишком долго, слишком утомительно – мы согласны, мы расходимся – все едино.

Жизнь не исправить с помощью словаря, и я уже жалею, что написал так, как написал. Давайте тогда скажем: вы были, и останетесь, великим человеком. Я был мальчиком, частицей огня. Я больше не мальчик, и я не могу вернуть эту страстную жизнь даже для тех, кого я люблю. Надеюсь, за оставшуюся жизнь я успею выплеснуть свой дух в дюжине книг. Надеюсь, вы доживете до их прочтения.

Я был у вас – вы меня потеряли. Я был вашим, я любил вас, я потерял вас, я люблю вас.

Больше не надо слов. Больше не надо писем. Слова исчерпаны.

Да благословит вас Господь.

Том Вулф

В отделе «Боевая Рубка» газеты «Нью-Йорк Уорлд» за 6 февраля 1930 года Франклин Пирс Адамс (F.P.A.) опубликовал письмо анонимного корреспондента из Эшвилла, в котором говорилось, что горожане «бурно осуждают» роман «Взгляни на дом свой, Ангел» и Вулфа, и заканчивалось оно замечанием, которое Вулф цитирует в этом фрагменте письма, найденном в одном из его блокнотов и, несомненно, никогда не отправленном по почте. Сам Адамс заканчивал колонку замечанием, что «все хорошие романы и большинство плохих – как говорят нам психологи [в то время это слово означало психологов или психиатров, а не, как сейчас, их пациентов], – тесно связаны с эмоциональной жизнью авторов».

Франклину Пирсу Адамсу (Ф. П. А.)

[Нью-Йорк]

[7 февраля 1930 года]

Дорогой мистер Адамс:

Мне двадцать девять лет. Я прожил 10 765 дней и ночей. Когда ваш корреспондент говорит: «Мне будет интересен роман мистера Вулфа, не столь тесно связанный с его собственной эмоциональной жизнью», – писатель не напишет его. У меня есть только эти 11 000 дней. У «мистера Вулфа», если он пишет романы дальше, на данный момент восемь или дюжина романов, которые появились в результате его 11 000 дней и ночей… Поскольку вашему корреспонденту неинтересно писать 350 слов и четверть колонки о моей книге,…

[на этом письмо обрывается]

Гомеру Уотту

Пятница

[27 февраля 1930]

Дорогой профессор Уотт:

Сегодня вечером я прочитал лекцию об американском романе, кажется, она прошла очень хорошо.

Студент по имени –, [имя удалено], который в прошлом семестре получил двойку по английскому языку за 35 баллов, хочет знать, может ли он учиться у мистера Краусса [Рассел Краусс, сменивший Вулфа на посту преподавателя в Вашингтон-сквер колледже, был стипендиатом Родса. Позже он являлся доцентом английского языка в Государственном педагогическом колледже Монтклер, штат Нью-Джерси] и будет сдавать экзамен позже, в 35 лет. Его средний балл составляет 50 или 55 процентов, что несколько выше, чем у других студентов, которые не сдали экзамен. Я соглашусь на это, думаю, что Краусс так же согласится, но я сказал ему, что окончательное решение остается за вами.

Ваш,

Том Вулф

В интервью, данном 7 января 1930 года Х. Аллену Смиту из «Юнайтед Пресс», Хью Уолпол, который в то время находился в Нью-Йорке, похвалил Вулфа в следующими словами: «Его роман настолько совершенен, насколько вообще может быть совершенен роман. Я считаю своим долгом литератора сказать что-то в его пользу. Пусть Америка проснется и прочитает его, ибо в нем есть задатки величия». 9 января Вулф отправился с Фрер-Ривзом на встречу с Уолполом и пообедал с ним. В «Геральд Трибьюн» в воскресенье, 16 марта, появилась статья Уолпола под заголовком «Лондонец в Нью-Йорке»: «Несколько недель назад у меня брала интервью очаровательная молодая леди, которая спросила мое мнение о книге мистера Вулфа «Взгляни на домой свой, ангел». Я высказал свое мнение. Книга мне очень понравилась. Я считаю ее многообещающим произведением. Через несколько дней в газете появились следующие мои слова: «Проснись, Америка! Новый гений настиг тебя! Что ж, я никогда не умолял Америку проснуться. Мне кажется, она и так уже проснулась». Прочитав это, Вулф написал Уолполу следующую записку.

Хью Уолполу

Западная 15-я улица, 27

Нью-Йорк

16 марта 1930 года

Дорогой мистер Уолпол:

Почти каждую неделю я вижу новые свидетельства вашей щедрости по отношению к моей книге: в сегодняшней «Геральд Трибьюн» было еще одно. Примите еще раз мою самую признательную благодарность. Это очень хорошо, что человек с вашей репутацией проявляет такой дружеский интерес к молодому писателю.

Надеюсь, вы получили мою книгу. Я отправил ее по указанному вами адресу с надписью – возможно, очень скучной, но, во всяком случае, той, которую я имел в виду. Нью-Йорк меня измотал; в следующем месяце я собираюсь во Францию, а чуть позже – в Англию.

В сегодняшней газете «Трибьюн» говорится, что это ваш последний месяц в Америке. Не знаю, означает ли это, что вы уже отплыли или нет. Но если вы еще здесь и у вас когда-нибудь выдастся свободный час для обеда, не могли бы вы мне об этом сообщить? Я был бы очень рад увидеть вас снова. Если вы уплыли, надеюсь, когда-нибудь в Англии я буду иметь удовольствие пригласить вас на прекрасный обед с великолепной едой и напитками.

Артур Дэвисон Фике, известный американский поэт, автор «Сонетов портретиста» и других книг стихов, в письме поздравил Вулфа с выходом «Взгляни на дом свой, Ангел», сказав: «Вы изображаете с высоким благородством и великодушием подлый беспорядок мира, в котором мы живем, и в то же время даете не менее яркую картину сердца Потерянной Атлантиды. Вы, несомненно, написали незабываемую книгу… и я не вижу веских причин, почему бы вам не продолжить работу над более впечатляющими романами. В Америке никогда не было великого романиста. Неужели вы тот самый долгожданный беловолосый мальчик?» Ниже приводится ответ Вулфа.

Артуру Дэвисону Фике

Пятнадцатая Западная улица, 27

Нью-Йорк

25 марта 1930 года

Дорогой мистер Фике:

Большое спасибо за ваше прекрасное письмо. Я давно знаком с вашей поэзией и восхищаюсь ею, и то, что вы говорите о моей книге, наполняет меня гордостью. Я полностью согласен с вами в вашей критике, и если бы я писал книгу сейчас, то вычеркнул бы из нее большую часть студенческого материала.

Спасибо также за веру в то, что в будущем я буду работать лучше. Я тоже так думаю, хотя замечания некоторых критиков о том, что «он, наверное, еще не до конца выложился», «посмотрим, что у него получится в другой книге» и так далее, меня не успокаивают и не поднимают настроения. Мне и в голову не приходило, что я сделал нечто большее, чем начало, пока я не прочитал подобные рецензии. Мне двадцать девять лет, книга в основном была написана, когда мне было двадцать шесть – двадцать восемь; мне кажется, что читатели и критики могут дать мне еще два-три года, прежде чем старческое разложение уничтожит меня.

Надеюсь, вы прочтете мою следующую книгу и напишете мне о ней, как написали об этой. Я думаю, что это будет прекрасная книга, и я знаю, что так и будет, если моя жизненная сила вернется. Последние четыре-пять месяцев измотали меня – публикация книги случалась с миллионами других людей, но со мной это произошло впервые, и, слава Богу, я стойко перенес это – письма, волнение, отзывы, хорошие и плохие, продажи, приглашения, телефонные звонки, всё.

Теперь я покончил с этим, в следующем месяце я уезжаю во Францию и проведу несколько недель, глядя на коров и холмы и выпивая много вина. После этого я собираюсь написать хорошую книгу. Я сделал это письмо слишком длинным. Я ем, говорю, пишу и делаю все слишком много, но ваше письмо было письмом друга и человека, чью работу я уважаю. Примите еще раз мою благодарность.

Мэйбл Вулф Уитон

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

29 марта 1930 года

Дорогая Мейбл:

Спасибо за твое очень милое письмо. Я давно не писал тебе, потому что волнения и неразбериха последних месяцев изрядно вымотали меня. … Я думаю, что физически я вполне здоров, но мой разум чувствует себя как кусок изношенной резины. Но я буду в порядке, если немного успокоюсь и отдохну.

Я был очень рад получить стипендию Гуггенхайма. Она составляет 2500 долларов в год и дается на один год, но может быть продлена, если работа требует большего времени. Единственным условием является поездка за границу – я не хочу ехать на целый год, но, думаю, они разрешат мне поехать на полгода сейчас и на полгода в следующем году или через год. Я могу использовать эти деньги сейчас, а деньги, которые «Скрибнерс» может выплатить мне в качестве гонорара или аванса за следующую книгу, оставить в качестве резервного фонда на будущее.

Я готовлю новую книгу – думаю, она будет очень красивой, – но мне нужен отдых и прежняя бодрость, чтобы упорно работать над ней день за днем. Я многое сделал для нее, но в основном это сцены, заметки, обрывки, фрагменты. Теперь люди знают обо мне и ждут следующей книги, поэтому я должен постараться написать хорошее произведение. У меня еще много «материала»: единственное, что меня беспокоит, – это то, что я сейчас чертовски устал. Но отъезд исправит это. Нью-Йорк съедает мою жизненную энергию; я много гулял, но еще больше времени тратил на то, чтобы не выходить, придумывать отговорки и так далее, а все это вытягивает из меня силы. С меня хватит личной славы, пусть и скромной: теперь я хочу, чтобы мои книги были известны, но чтобы меня самого оставили в покое. Мне нужно несколько друзей и время для работы.

Кстати, первое издание книги теперь стоит денег. Я ничего из этого не получу, но, как я понимаю, коллекционеры рекламируют ее и уже платят 7,50 доллара. Мне это кажется чертовски забавным, но если у вас дома есть моя книга, храните ее.

Я хотел бы рассказать тебе о последних нескольких месяцах, но это слишком длинная, слишком дикая история, и я слишком устал. …Я хотел бы увидеть тебя и поговорить с тобой: Я пытаюсь закончить рассказ для журнала «Скрибнерс», прежде чем отплыть [Этот рассказ, очевидно, не был закончен или не был принят журналом «Скрибнерс». Ни один рассказ Вулфа не был куплен между «Ангелом на крыльце», принятым 4 февраля 1929 года, и «Портретом Баскома Хока», принятым 28 января 1932 года], и я занимаюсь своими зубами. Очень жаль, что ты потеряла деньги на недвижимости – я уверен, что ты уже видела худшее из этого, что ты сейчас внизу волны и, что бы ни случилось, потом все наладится.

У всех нас все будет хорошо. Ты еще молодыа, и лучшее в жизни еще впереди. Я думаю, что молодость – это самое трудное время в нашей жизни: после нее, я уверен, мы обретаем больше мудрости и спокойствия. Пожалуйста, верьте в меня. Я еще молод; я написал, надеюсь, только первую главу или две из своей жизни; и я верю, что еще напишу несколько прекрасных книг, и вы все будете гордиться мной…

С любовью,

Ленор Пауэлл [Ленор Пауэлл, а после миссис Роберт Уитфилд, была знакома с Вулфом много лет в Эшвилле] позвонила мне несколько недель назад, когда была здесь, и я пошел к ней. Она прекрасная девушка и одна из моих старых подруг. И, конечно, мои чувства к старым друзьям остались такими же, какими были всегда. Но есть и другие люди, которые позвали меня, никогда не знавшие меня дома и с тех пор не сказавшие и не написавшие мне ни слова. Когда я уклонялся от их приглашений или отказывался пустить их к себе, некоторые из них проявляли горечь и сарказм – обвиняли меня в том, что я «забыл своих старых друзей», что я «высокопарный» и так далее. Я отношусь к таким людям так: они могут идти к черту. Разве ты не думаешь, что я прав? Мне приятно думать, что люди, которые знают меня и заботятся обо мне, знают, что я ценю, и что я всегда был настоящим человеком.

Джулии Элизабет Вулф

Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси

2 апреля 1930 года

Дорогая мама:

Полагаю, ты уже вернулась из Майами и надеюсь, что в Эшвилле тебе было теплее, чем в Атлантик-Сити. Я приехал сюда на днях в кабине самого быстрого поезда в стране – Дощатый Пилот (Boardwalk Flyer). Напишу, когда вернусь в Нью-Йорк. Надеюсь, у вас все хорошо, Том.

Джеймсу Бойду

Пятнадцатая Западная улица, 27

Нью-Йорк

17 апреля 1930 года

Дорогой Джим:

Я думаю, что «Долгая охота» [книга Джеймса Бойда «Долгая охота» была опубликована издательством «Скрибнерс» в 1930 году] – прекрасная книга, и, помимо личных чувств, я горжусь тем, что знаю ее автора. В ней нет ни одной плохой строчки или некачественной страницы. Книга впиталась в меня и стала частью меня, и на днях вечером я начал сцену в своей новой книге следующим образом: «В краснодубовой глуши на рассвете охотники долго охотятся за медведем». [Этот отрывок из рассказа «Имена Нации», впервые опубликованной в декабрьском номере журнала «Модерн» за 1934 год и представленной в книге «О Времени и о Реке» на страницах 861-870]. Это замечательная сцена – я имею в виду драку с медведем. В книге много великолепия, дикости, силы и красоты, присущих ранней истории этой страны. В ней есть видение могучих рек, огромной дикой местности, богатства и славы, которые были и остаются у этой страны и которые отрицают только невежественные глупцы. Я хочу, чтобы это было отражено в моей книге. Сотни моих родственников и предков похоронены в земле этой страны: многие из них, я знаю, долгое время были охотниками и первопроходцами, в которых текла кровь Крокеттов [Элизабет Паттон, сестра прапрадеда Вулфа, Джорджа Паттона, и кузина его прапрабабушки, Нэнси Паттон, была второй женой Дэвида Крокетта]. На днях я впервые побывал в Пенсильванских Нидерландах – мой отец родом оттуда. Одна половина меня – это огромные красные амбары, необъятные плодородные поля и все богатое изобилие природы; а другая – это великие холмы Северной Каролины, дикая природа и первопроходцы. Я начинаю хвастаться, как ваш герой в ромовом кабаке, но ваша книга сделала это со мной. Я – Далекий Охотник из Медвежьего Ручья и коренастый, зубастый, стреляющий сын оружия из Северной Каролины.

Теперь я смогу уехать только после 1 мая, и я надеюсь, что увижу вас, если вы приедете в Нью-Йорк к тому времени. Вы написали великую книгу: в ней есть ощущение славы. Я ездил в Атлантик-Сити и катался в кабине самого быстрого поезда в Америке – 83 мили в час [136 километров в час] на Стальном Циклоне [имеется ввиду деревянные американские горки в Кони Айленд, Бруклин, максимальная скорость 97 километров в час, длина 800 метров, максимальная высота 26 метров] – и впитывал в себя силу и славу, пока она не стала сочиться наружу, – и я постараюсь передать кое-что из этого в своей новой книге. Я думаю, что еще не все пионеры умерли…

Алине Бернштейн

Нью-Йорк, Гарвардский клуб

Воскресенье, 27 апреля 1930 года

Дорогая Алина:

Вот что я сделал перед отъездом. Я взял билет на «Волендам» на 10 мая и начал собирать свои книги. Завтра придет друг, чтобы помочь мне с их упаковкой. Мне жаль, что мое отплытие откладывается, но до него осталось меньше двух недель, а это не так уж и долго. Дантист сказал мне, что работа над моими зубами довольно серьезная – он лечит больной зуб, и сказал, что будет очень плохо, если я уплыву до того, как он закончит.

Я поеду в Европу с частью рукописи.

Пожалуйста, отдохни, а я постараюсь дать отдых своей голове. Когда я закончу собирать вещи и все подготовлю, я позвоню тебе, и мы сможем поговорить.

Посылаю тебе мою самую дорогую любовь: ты устала и нуждаешься в хорошем отдыхе; надеюсь, ты его получаешь[.] Я чувствую себя усталым и больным, мне не хочется сейчас разговаривать с людьми, но со мной все будет в порядке, и с тобой тоже. Посылаю тебе свою любовь и самые добрые пожелания[.] Том.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Нью-Йорк, 6 мая, 1930 года

Дорогая мама: еще пара строк перед отплытием. Сегодня я ходил к своему адвокату [Мелвилл Кейн, чья карьера адвоката привела его к особенно тесному общению с писателями и издателями] – это очень хороший человек: его зовут Мелвилл Кейн. Я поговорил с ним о моем литературном агенте, который стал очень требовательным и хочет получать часть моего заработка, по-видимому, со всего, что я когда-либо напишу. Он сказал мне, что я и так был гораздо более чем щедр. Затем я составил завещание [Том заменил это завещание другим, составленным в 1937 году и имеющим другой эффект]. У меня нет ничего, кроме книг, рукописей и некоторых гонораров, ожидающих в «Скрибнерс». На случай, если со мной что-нибудь случится, я оставляю все деньги, которые у меня есть или которые могут поступить от гонораров или рукописей, и хочу чтобы они были поделены поровну между вами и моей дорогой подругой, Алиной Бернштейн. Она очень хорошая и милая женщина, лучший друг, который у меня когда-либо был, и вы можете положиться на то, что она позаботится обо всем с максимальной добросовестностью. Я сообщила мистеру Кейну ваше полное имя и адрес, и миссис Бернштейн. Завтра я вернусь в офис мистера Кейна, чтобы подписать документ.

Конечно, мне кажется глупым составлять завещание, когда мне еще нет тридцати, и я так мало могу завещать, я надеюсь, что буду оставаться в добром здравии долгие годы, но никогда не знаешь, что случится, и мне стало легче, когда я это сделал. Я также поручил миссис Бернштейн распорядиться моими книгами и немногочисленными личными вещами по своему усмотрению в случае моей смерти, отдав членам моей семьи или друзьям все, что они пожелают, в качестве сувениров или памятных вещей. Я думаю, что этим все исчерпывается, и надеюсь, что это покажется вам удовлетворительным.

Еще раз шлю всем свою любовь и самые добрые пожелания здоровья, счастья и успехов.

Я отплываю в пятницу в полночь на борту «Волендама» голландско-американской линии. Моим адресом будет Гаранти Траст Ко, Париж – банк, на который оформлен мой аккредитив Гуггенхайма.

Еще раз до свидания, удачи и здоровья. Напишите мне весточку, когда сможете.

Твой сын, Том

Следующее письмо Генри и Натали Волкенинг так и не было отправлено. Вместо этого Вулф написал и отправил по почте очень короткую записку три дня спустя.

Генри и Наталье Волкенинг

На борту судна «Волендам»

Среда, 14 мая 1930 года

Дорогие Генри и Натали:

…До сих пор я хорошо провожу время в плавании – пишу это на пятый день, что означает, что на этом спокойном голландском судне мы находимся примерно в середине Атлантики. Большинство людей, слава Богу, пожилые и солидные, и очень мало тех ублюдков, которые хотят «собрать толпу и оттянуться по полной». Еда хороша, а пиво великолепно. Ужасная боязливость, ужасная нервозность почти покинули меня – хотя по утрам я еще не могу понять, что телефон G.D. [God Dammit – черт возьми] не звонит. Моя кожа снова приобрела загар, стала свежей, а глаза ясные, как у ребенка. Звучит глупо, но это правда.

Наконец-то все закончилось – надеюсь, навсегда: шумиха, ажиотаж, обман, интриги, зависть, ненависть, ужасная усталость. Я помню огромную красоту, жизненную силу и ужасающее непостоянство Нью-Йорка. Звуки улиц и метро звучат в моих ушах реальнее, чем во сне. Меня преследуют наши короткие дни: на закате луна встает напротив заходящего солнца, как противовес, а ночью она создает огромные отблески света на воде.

Мы пытаемся создать из хаоса и непостоянства часов некую долговечную красоту: попытка обычно не удается, но для сильных и верных это то, ради чего стоит стараться. На борту есть еврейская семья, которая собирается навестить Макса Бирбома: сестра жены – жена Бирбома. Они рассказывали мне о нем. Он живет в Рапалло, одном из самых красивых мест в мире. Он мало кого видит; сидит на террасе и немного рисует, немного читает, немного гуляет, иногда немного пишет. Он ленив и никогда не заставляет себя измениться. Тем не менее, он делает прекрасные работы, причем в большом количестве. Это хорошая жизнь для художника, но это не мой тип жизни.

Мне нравятся голландцы: они сердечны, чисты, спокойны и невинны, как дети, – у них ярко-голубые хрупкие глаза [имеется ввиду синдром хрупкой роговицы]. У меня хороший стол: французская пара средних лет, пожилой венец с женой и молодая немка с соломенными волосами. Они милые люди: мы все вместе пьем вино, много смеемся, говорим о разных вещах в Европе и Америке и отлично проводим время: различные представители интеллигентных семейств Кеокука и Чилликота, которые каждый вечер наряжаются бог знает во что, смотрят на нас с благородными лицами снобов Канзасского университета. У нас в Америке были и есть великолепные люди, но эти лошадиные щеголи из загородных и женских клубов все испортят. Все они – потенциальные неогуманисты – «джентльмены», вероятные преемники Менкена.

Что же будут делать настоящие «гуманисты» – я имею в виду себя и некоторых других? Ради Бога, не лгите себе и не позволяйте другим говорить ложь вам: если вас огорчает дикость, красота, ужас и непрекращающаяся жизненная сила жизни, станьте благовоспитанным человеком, но не облекайте это в изысканные слова и доводы, не думайте, что вы нашли истину, или что между профессором Норманом Фоерстером и Софоклом существует какая-то связь. Как бы то ни было, я обнаружил, что, хотя есть миллионы людей, которые клянутся, что готовы жить и умереть за то, что хорошо и прекрасно, я не знал и полудюжины тех, кто был бы готов выйти из моды. И это в большей степени относится к критикам, рецензентам, писателям, чем к кому-либо еще – у большинства из них продажный дух: сейчас они гуманисты, в следующем году – романтики, потом снова что-то другое. Они называют Драйзера великим писателем в 1927 году и сукиным сыном в 1930-м.

Хватит на сегодня. Я буду часто думать о вас и хочу, чтобы вы писали мне, но некоторое время я никому не буду писать. Я каждый день работаю над своей книгой – я решил, что мне некого радовать, кроме самого себя, и я иду вперед в этом направлении. Я решил, что каждый, кто благодарен или впечатлен той известностью, которая может прийти к нему в Нью-Йорке, и пытается служить ей и оправдывать ее, заслуживает той участи, которая непременно постигнет его. В мире есть, пожалуй, шесть человек, их доброе мнение я хотел бы знать, – я напишу книгу для них и для себя, и надеюсь, что у публики хватит здравого смысла, чтобы она понравилась.

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и процветании. Шлю вам свои наилучшие и самые добрые пожелания счастья.

Максвеллу Перкинсу

На борту судна «Волендам»

Суббота, 17 мая 1930 года

Дорогой мистер Перкинс:

Завтра корабль прибывет в Плимут, и я хотел написать вам пару строк, чтобы письмо отплыло пораньше. Путешествие прошло очень спокойно и без происшествий – я почти ничего не делал, кроме как ел, спал и шатался по всему судну. Я хорошо отдохнул и теперь готов к путешествию и работе. В понедельник утром я отправляюсь в Париж прямо из Булони. Оттуда я буду писать вам и сообщать о дальнейших планах…

Я чувствую себя как человек, столкнувшийся с большим испытанием, который уверен в своих силах справиться с ним, но все же я думаю о нем с колотящимся сердцем и с некоторыми догадками. Мне не терпится взяться за книгу. Я знаю, что она будет хороша, если у меня хватит сил изложить ее на бумаге так, как я ее задумал. Одно можно сказать с уверенностью – я еще не израсходовал свою нервную энергию: Я брожу по палубе, как зверь. Мне не терпится сойти на берег. Я поговорил со всеми пассажирами, и у меня уже появились жестокие симпатии и предрассудки.

Я очень скучаю по «Скрибнерс» и по встрече с вами – думаю о вас с самым теплым и нежным чувством. За последний год это место стало частью моей жизни и привычки.

Хотел бы я рассказать вам, как великолепен большой корабль в море, или о великолепии и красоте моря и неба, которые всегда разные. Мы приближаемся к побережью Англии, дни стали длиннее, и мимо нас начали проходить бродяги и пароходы, направляющиеся в Америку. Весь день над водой проносятся чайки. Я с величайшим нетерпением жду завтрашнего дня, чтобы увидеть землю: она никогда не переставала трогать меня до глубины души.

Я не могу написать хорошее письмо на корабле – движение, дрожание двигателей и скрип дерева разрушают концентрацию. Я напишу позже из Парижа. До свидания…

С наилучшими и теплыми пожеланиями,

Том

Алине Бернштейн

На борту судна «Волендам»

Суббота, 17 мая 1930 года

Дорогая Алина:

Корабль приплывает в Плимут завтра, я подумал, что лучше отправить тебе это письмо до закрытия почты. Это плавание было очень медленным и спокойным: в целом погода была хорошей, хотя вчера было немного неспокойно – туман, пасмурное небо и зловещее маслянистое море, которое кренило корабль. Я думал, что это английская погода, но сегодня небо яркое и сверкающее, я уже видел, как летают чайки с суши. Мы также начали проходить мимо других лодок – мы приблизились к земле, я взволнован перспективой увидеть ее – меня всегда очень трогает предчувствие увидеть землю после нескольких дней пребывания в этой огромной водной пустыне.

На этом судне я не делал абсолютно ничего, кроме как спал, ел и беспокойно слонялся из одного конца судна в другой. Люди здесь очень тихие и степенные – голландцы, которые часто ездят по делам. Много деловых людей, которые часто ездят туда-сюда, и другие люди, которые возвращаются, чтобы повидать стариков дома[.] Здесь нет туристических вечеринок и очень мало молодежи[.]

Поездка принесла мне много пользы – у меня много энергии, я чувствую себя отдохнувшим и буду рад сойти в Булони в понедельник утром. Десять дней – это слишком долго. Я выезжаю рано утром в понедельник и сразу же отправляюсь в Париж – напишу тебе через день или два после приезда. Я уношу с собой самые яркие впечатления о Нью-Йорке, о плавании на корабле и о тебе. Хотя я нахожусь на расстоянии около двух тысяч миль, пока пишу это, все это очень близко и реально. Я с нетерпением жду своей новой книги. Я продолжаю делать заметки, но хочу поскорее взяться за нее[.] Твоя каблограмма пришла сразу после ужина – я вздрогнул, когда открыл ее. Возможно, я не буду писать тебе часто, потому что считаю, что это плохая привычка, если в этом нет особой необходимости. Думаю, я рассказал тебе почти все новости о плавании, а это практически ничто! Я знаю, что это скучное письмо, но корабль уничтожает в нас способность к концентрации – всегда есть гул и дрожь двигателей, качка и волнение, скрип деревянных конструкций внутри, как старая кожа. Хотел бы я рассказать тебе о виде и цвете моря, которое еще ни разу не было одинаковым, или о паре великолепных закатов, или о луне, бросающей на воду огромные блики света. Мы плывем далеко на север, почти на край Анлии – сейчас шесть часов, солнце еще высоко, дни становятся длиннее.

Я не люблю никого на свете, кроме тебя, и никогда не будет никого, кого бы я мог любить так, как тебя. Я надеюсь и молюсь, чтобы у меня получилась прекрасная книга, желаю тебе счастья и благополучия во все времена. Пожалуйста, напиши мне о своих планах и расскажи, что ты делаешь. Сходи на Пятнадцатую улицу и посмотри, нет ли там почты, а также не могла бы ты оставить указания, чтобы почту пересылали мне. Не могла бы ты также зайти в банк «Кукурузная биржа» на Седьмой авеню и Четырнадцатой улице и узнать сумму моего баланса. Также спроси, оплачен ли чек Фрэнка Тура на 141 доллар, и сообщи мне, сколько осталось.

Ты – управляющая моими делами, и если миссис Бойд будет плохо себя вести, мне будет легче думать, что ты мне поможешь. [Вулф никогда особо не заботился о Мадлен Бойд. Два года спустя его подозрения относительно нее подтвердились, когда выяснилось, что она не переслала гонорар в размере 250 долларов от немецких издателей романа «Взгляни на дом свой, Ангел».]

Да благословит тебя Бог, я надеюсь, что это письмо застало тебя в добром здравии и расположении духа. Еще раз шлю тебе мою самую дорогую любовь[.] Том.

На этом судне есть семья евреев – их фамилия Кан, отец – врач. Есть еще дочь и мама. Они едут в Рапалло, чтобы навестить Макса Бирбома! Сестра госпожи Кан – жена Биербома! Что ты об этом знаешь!!!

Алине Бернштейн

Париж, Отель «Мондиаль»

Вторник, 20 мая 1930 года

Дорогая Алина:

Вчера я приехал в Париж, а этим утром получил несколько писем от родственников и телеграмму от тебя в «Гарант Траст Ко». Еще я получил телеграмму вчера, когда высадился с корабля в Булони. Несколько слов от тебя, вызывают у меня гораздо большее волнение, чем письмо от кого бы то ни было: я пишу это [письмо] поздно вечером – я был занят весь день и был совершенно один: правда в том, сегодня я напился и скучаю по тебе, но ты это знаешь. Помнишь фрагмент у поэта Горация, который ты повесила у меня дома на Пятнадцатой улице: «Можно изменить небо, но не душу». [Цитата из Горация (в переводе Николая Гинцбурга) звучит следующим образом: «Только ведь небо меняет, не душу – кто за море едет.». Послания, XI, 27.] Это сущая правда, а моя душа в последнее время полна бурь и волнений. Молись за меня, чтобы я написал хорошую и красивую книгу: это единственный способ обрести хоть какой-то покой[.]

В Париже сейчас очень красиво, но холодно. Вчера, когда мы ехали из Булони, местность была очень красивой: весна здесь наступает несколько позже, чем у нас, фруктовые деревья цвели, а поля были красивого нежно-зеленого цвета. Вчера был прекрасный солнечный день, сегодня – серый и дождливый. Вчера поздно вечером я был один на террасе ресторана «Л'Экревисс», и выпил по бутылке вина Nuits и Chateaubriand с пом суфле[.] Это было восхитительно, я все время думал о тебе. Сегодня я обедал у Вебера – ел его фирменные яйца. Я никуда не могу пойти, чтобы не вспомнить тебя[.]

Париж странный как сон. Возвращаясь в него, мы находим его таким же, словно он существовал только в нашем воображении. Для меня французы – люди с другой планеты, они такие же, когда заказываешь глаза и вспоминаешь их в Нью-Йорке. Они словно маленькие спешащие такси, и гудят как машины в новый год, они суетятся на улицах, жестикулируют руками, сидят за столиками перед кафе и говорят ни о чем. Их разговор всегда полон цифр: «пятьдесят четыре», «шестьдесят семь» и так далее. Они никогда не устают, я удивляюсь тому, что в них еще есть сахар и соки, которые поддерживают их неиссякаемую энергию.

Я остановился в новой части Парижа на несколько дней. Мой маленький отель рядом с Большими Бульварами на которых кипит ночная жизнь, там много кафе и кабаре, под названием «Рю Фобкр дю Монмартр». Здесь очень шумно, но на самом деле это одно из самых тихих мест в Париже, район «сите». Здания здесь со своими отдельными входами. У входа – ворота и арки, которые закрываются ночью, если хочется выйти, нужно позвонить в колокольчик и дворецкий откроет ворота. Об этом месте мне рассказал пожилой австриец, с которым я познакомился на корабле. В «сите» есть маленькие парикмахерские, кафе, ювелирные магазины, это маленький мир в себе. Мой отель находится за мюзик-холлом «Палас», где выступает Ракель Меллер. [Ракель Меллер – была звездой мюзик-холла «Палас», позже она выступала с «Фолли-Бержер»] Вчера вечером я ходил послушать ее, она очень милая женщина и хорошая артистка. Шоу конечно гнилое, но они кажется устали от наготы – там не было ни одной обнажённой девушки из кордебалета.

Я получил письмо от мистера Дэрроу [Уитни Дэрроу был управляющим делами в издательстве «Скрибнерс»] с приложением счетов за лечение зубов от моих двух дантистов. Доктор Бэббит требует 285 долларов, (за пять посещений) а его ассистент Мюллер, который выполнил большую часть работы, 240 долларов. [Доктор Бэббит был семейным дантистом Бернштейнов. Именно по рекомендации миссис Бернштейн Вулф обратился к нему] В общей сложности 525 долларов, они отправят меня в ад, чтобы получить их, плюс 60 долларов, которые взял с меня зубочист, итого почти 600 долларов. «Много денег» о которых ты говоришь, при таких темпах у меня долго не будет. Мелвилл Кейн также прислал мне счет на 40 долларов, за небольшую беседу, и за «составление завещания» – после того как я увидел его в ресторане, он попросил меня «зайти к нему перед отъездом». [Мелвилл Кейн – адвокат Вулфа, и старый друг Бернштейнов. Несмотря на то, что Вулф обрушился на него в письме, он был вполне справедлив с Вулфом и терпелив к его излишествам. Он был юридическим советником Вулфа, до его смерти, пересматривал и переписывал его завещание] Полагаю, ты права, когда говоришь, что я не должен быть подозрительным к людям, а должен доверять им. Однако, в Нью-Йорке, я встретил много людей, которые с радостью обманут человека, с которым они познакомились накануне вечером за ужином. В Париже люди – мелкие мошенники, они выманивают несколько франков за такси, за гостиницу и так далее. В Нью-Йорке же люди просто возьмут в пять раз больше – такое же мошенничество, но это американский бизнес, и люди не протестуют.

Большинство людей, которые знают, что у меня вышла книга, считают что я разбогател, мои дантисты знали об этом и думали именно так, включая ужасную старуху, с которой они постоянно шептались и сговаривались на улице. Я попросил мистера Дэрроу поговорить с адвокатом из «Скрибнерс». Я уверен, что дантисты не смогут дотянуться до моей стипендии Гуггенхайма, а остальные деньги находятся на попечении мистера Дэрроу. Пусть они возьмут то, что я готов отдать – 200 долларов, либо они не получат ничего[.] Бэббит видел меня всего четыре раза, а Мюллер упорно работал две недели с 25 апреля по 9 мая – конечно, у них найдутся причины для своего огромного счёта, но правда в том, что их работа не стоит и половины этой суммы, и они это знают. Разве это не тошно, когда кровососы набрасываются на человека, пытающегося жить самым сложным способом – создавая что-то.

На сегодня это всё. Напиши мне, как сможешь, я буду держать тебя в курсе своих передвижений. Надеюсь, что это [письмо] застанет тебя в добром здравии. Надеюсь, ты счастлива в деревне. Посылаю тебе мою самую дорогую любовь. Сегодня я проведу еще один день в Париже, иду обедать – день прохладный и прекрасный.

С любовью, Том

Вчера я купил запасные книги, чтобы писать в них.

A. C. Фрер-Ривз – представитель издательства «Хайнеманн», издававший Вулфа в Англии

A. C. Фрер-Ривзу

Париж

23 мая 1930 года

Дорогой Фрер:

Большое спасибо за ваше письмо. Я рассчитываю приехать в Англию в июне и сразу же разыщу вас. Очень приятно оказаться вдали от всего этого шума и гама Нью-Йорка: В Париже я не видел абсолютно никого из своих знакомых и не пытался их найти. Но нехорошо быть слишком одиноким, и вы не представляете, как мне приятно знать, что вы так близко и что я могу пойти к вам. Я полон новых книг и взял с собой несколько из них. По моему опыту, американцы, приезжающие во Францию работать, делают очень мало – они сидят в кафе и болтают о том о сем. Наверное, можно работать где угодно, но Англия для меня лучше. У меня есть около пятидесяти фунтов в месяц – не знаете ли вы какую-нибудь деревню поблизости, куда я мог бы отправиться? Моя идея настолько грандиозна, что я могу снять коттедж и найти горничную, которая будет готовить – вы не думаете, что это слишком грандиозно для пятидесяти фунтов в месяц? Кажется, что простые вещи иногда труднее всего достать, но я люблю быть один, когда работаю, и мне не нравится чувствовать, что я кому-то мешаю. У меня ужас перед этими маленькими гостиницами и ночлежками, полными забальзамированных стариков и женщин и уродливой мебели. Мои привычки не так уж плохи, но я люблю не спать всю ночь, если это необходимо, и много хожу вверх и вниз.

Возможно, вы поможете мне несколькими предложениями, когда я вас увижу. Я всем сердцем хочу сделать хорошую работу, но меня немного пугает мысль о полной изоляции. Раньше, когда я приезжал за границу, мне это удавалось, но теперь мне хочется с кем-то поговорить. Еще раз спасибо, дорогой Фрер, за ваше письмо. Я с нетерпением жду встречи с вами в следующем месяце.

Алине Бернштейн

Париж, Отель «Бургундия»

Суббота, 24 мая 1930 года

Дорогая Алина:

Очень трудно осознать, что прошло всего две недели с тех пор, как я покинул Нью-Йорк. Я мало ходил по городу, но путаница и энергия мира настолько огромны, что не нужно много ходить по городу: он утомляет, когда смотришь на него.

Эмили [Эмили Дэвис Вандербильт Тейер была подругой, с которой миссис Бернштейн впервые встретилась во время своей европейской поездки в 1928 году. Миссис Тейер стала для Вулфа олицетворением того, что было внешне привлекательным, а внутренне трагичным и порочным в восточном обществе. На ее основе он создал образ Эми Карлтон в романе «Вечеринка у миссис Джек». В ранних черновиках «Ярмарки в октябре» она также сатирически изображена как Эми Ван Лир, пустоголовая, жадная молодая женщина.] написала мне в «Гарант Траст Ко». Я послал ей записку, она позвонила по телефону, отправила письмо и, наконец, прислала свою горничной сегодня утром. Она попросила меня прийти к обеду, и я пошел. Завтра я должен снова пойти на обед с ней и мистером Гриффесом (ты его помнишь) [Возможно, Вулф имел в виду Чарльза Гриффеса, автора «Тоновых картинок» и «Белого павлина», которые были поставлены на Бродвее в 1927 году], она обзванивает книжные магазины, друзей-литераторов и так далее, чтобы они увидели меня на следующей неделе. Более того, она делает это не из любви и дружбы – она знает, что я пытаюсь уйти от всего этого, и пользуется тем, что внезапно остаться одному – все равно что окунуться в ледяную воду: мне очень тяжело быть одному, я не буду лгать об этом. Сейчас я был бы благодарен за дружеское общение практически с любым человеком, но я лучше останусь один и буду испытывать приступы депрессии, чем снова буду таскаться за ней: после завтрашнего обеда я ее больше не увижу.

Я сама виноват – мне не следовало отвечать на ее записку, но меня охватило теплое и счастливое чувство, когда она написала мне; я был благодарен и чувствовал, что у меня есть друг рядом. Ты говоришь, что я осуждаю людей, но я думаю, что во мне есть доля милосердия: сейчас я думаю, что никто не плохой, но лишь очень немногие люди хорошие. У хороших людей всегда есть что-то, на что они могут положиться, а когда у них нет ничего, на что они могли бы положиться, и они слоняются с места на место, полагаясь на вещи и людей, они никуда не годятся. В этом и заключается проблема Эмили.

Алине Бернштейн

Париж

Понедельник, вечер

26 мая 1930 года

Я видел Эмили вчера – мистер Гриффес пригласил нас на обед: она заехала за мной в отель, потом отвезла меня в «Крильон», где остановился Гриффес; мы выпили по коктейлю, а потом все пошли обедать в «Л'Экревисс». Перед этим мне позвонила Эмили; она была в истерике и спрашивала, что ей делать, говорила, что Раймонде исчез, что она не видела его с 3:30 утра и так далее. Поскольку было около обеда, мне показалось, что у нее нет причин для беспокойства, я разозлился, потому что мне пришлось выслушивать этот бред и еще несколько таких историй, которые, как мне казалось, я оставил в Нью-Йорке. Я забыла сказать, что этот Раймонд – молодой человек, которого она подобрала здесь и теперь содержит. Он носит сапоги для верховой езды, брюки и кремово-белая рубашка, которую он носит расстегнутой у шеи. У него черные волосы, покрытые восемью унциями вазелина: он похож на плохое издание покойного Рудольфо Валентино, он может стоять на руках, и делать сальто, и обчистить карман, не подозревая об этом. Он также прыгает с самолета на самолет, так он говорит, и висит вниз головой на одной ноге: он также может делать «хучи-кучи» и петь песни американских негров на французском языке. Эмили сказала, что он «гений», что у нас обоих много общего и что мы оба должны стать братьями. Это было во время обеда: Меня затошнило, я не мог больше есть и вынужден был броситься из ресторана, чтобы вырвать. Вчера вечером я должен был вернуться к ней и поужинать с ней, шейхом и еще двумя или тремя ее друзьями, но не пошел и не отправил никакого сообщения. Надеюсь, на этом все закончится, думаю, что так и должно быть. Эмили объяснила мне, что накануне у нее была ужасная ночь и она сильно заболела – сказала, что курила опиум: полагаю, она хочет, чтобы я попробовала его с ней, поскольку, как мне кажется, у нее в голове есть какая-то глупая идея, что она ужасная «разрушительница», которая ломает жизни людей и так далее: я не думаю, что она когда-нибудь что-нибудь разрушит, даже себя.

Ей нечего разрушать – она будет болтаться здесь и через двадцать лет, пытаясь заполнить собственную пустоту чужим богатством; тогда ей придется всерьез нанимать жиголо – она будет продолжать приезжать в Европу, и на этом все закончится. […]

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Панорама Парижа

Париж – 30 мая 1930 года

Париж, Четверг 29 мая 1930 года

Дорогая мама:

Надеюсь, что это письмо застало тебя и всех дома в порядке. Здесь было холодно и дождливо – весна очень поздняя, но в последние день-два погода улучшилась. Пиши мне в Гарант Траст Ко, Париж.

С любовью

Том

Фреду Вулфу

Руан

2 июня 1930 года

Дорогой Фред:

Большое спасибо за твое письмо и прилагаемые вырезки из «Эшвилл Таймс». Я прочитал их очень внимательно – и не думаю, что человек, взявший у меня интервью, Ли Купер, [Ли Купер, который был городским редактором «Эшвилл Таймс» и в это время работал репортером в «Нью-Йорк Таймс», взял интервью у Вулфа в Нью-Йорке незадолго до его отплытия в Европу. Интервью было опубликовано 4 мая 1930 года] не писал заголовки и не может нести ответственность за такие полеты поэтической фантазии, как «Вулф отрицает предательство Эшвилла». Признаюсь, я устал от всего этого дела, и меня мало волнует, считает ли «Таймс», Эшвилл, или кто-либо еще, что я «предал их или изобразил» их, или как кому угодно. Но я не думаю, что ты найдешь, если просмотришь архивы местные газеты, что какая-либо из них когда-либо обвиняла кого-либо из джентльменов, возглавлявших городское правительство несколько лет назад и, как мне сказали, погрузивших город в долги на несколько миллионов долларов, или джентльменов, которые говорили им, что недвижимость стоит 9000 долларов за переднюю ногу в городе с населением 40 000 человек, или кого-либо из других дворян, которые воровали, грабили, убивали, воровали или насиловали. Я говорю, что не думаю, что ты найдешь хоть одного, кого бы обвинили в том, что он был местным Иудой или «предал» город.

Во всем этом я не испытываю никакой горечи по отношению к Эшвиллу или его жителям. Я считаю, что некоторые из них поступили очень неразумно, очень неблагородно и очень подло по отношению к моей книге, но этого следует ожидать от людей повсюду. Мрачные угрозы, что мне «лучше больше не возвращаться в Эшвилл» или что я могу «никогда не вернуться в этот город» и так далее, меня мало трогают – видимо, люди, высказывающие такие угрозы, не учитывают, что я живу вдали от города уже десять лет и, возможно, не испытываю никакого непреодолимого желания вернуться. Ко многим жителям города я испытываю глубочайшую привязанность и уважение, но если я и тоскую по дому, то не по городу Эшвиллу, а по великим и чудесным холмам Северной Каролины, на которых мне посчастливилось родиться и на которых у Эшвилла хватило здравого смысла построиться. Я переживаю за землю, своих кровных родственников и нескольких людей – за пределами этого меня мало что волнует.

Что меня огорчает, так это мысль о том, что кому-то из тех, кто мне дорог, может быть причинена боль или неловкость из-за того, что я когда-либо написал. Я не приношу ни малейших извинений за то, что честно использовал свой талант, но я не хочу и не собираюсь причинять боль ни одному человеку. В конце концов те, кто способен понять, поймут, а те, кто не способен, не поймут – и все: те, кому мои книги понятны и нравятся, будут покупать их и читать так же, как если бы я приехал из Спокана, или Топики, или Парижа, или Руана, а те, кому они не понятны и не нравятся, скажут, что «этот парень Вулф – псих высоколобый», и не будут покупать мои книги, а будут продолжать с удовольствием читать «Вестерны» и «Правдивые признания». Вот и все.

Поговорим о других вещах. Я пробыл во Франции две недели и вчера приехал из Парижа в Руан. Этот город находится примерно в 70 милях от Парижа на Сене: здесь около 130 000 жителей, очень старый собор, несколько старых церквей и замечательные старые дома, а также рыночная площадь, где сожгли Жанну д’Арк. Она теперь святая, и в честь нее собор был украшен, когда я сегодня там был.

На этот раз я не видел ничего в Европе, кроме Франции, но Франция находится в очень хорошей форме: там нет безработицы, все работают, и у всех, кажется, достаточно еды, питья и одежды. Французы – трудолюбивый и бережливый народ: они всегда откладывают немного либо в банк, либо под пол на кухне, а когда дело доходит до торга из-за копейки, шотландцы по сравнению с ними – раса двуличных транжир. Французы живут для себя, своей семьи и своей страны: они не любят иностранцев и относятся к ним с холодным и рыбьим взглядом: они терпят их, потому что они платят, но есть много других стран, где я предпочел бы разориться и довериться удаче. Во многих отношениях это очень замечательный народ: он трудолюбив и умен, в нем много жизненных сил, у него великая история и великая литература – но есть много людей, которые мне нравятся больше. Страна мне нравится гораздо больше, чем люди, – это одна из самых уютных и красивых стран в мире…

Мне очень жаль слышать о том, что у Мейбл и Ральфа Уитона возникли проблемы с их недвижимостью. Ты ошибаешься, полагая, что я «смеялся над тобой» за то, что ты вложили свои деньги в недвижимость: эта тема скорее для слез, чем для смеха. Сейчас у меня нет ничего, кроме глубочайшего и искреннего сожаления, и надежды, что дела могут обернуться лучше, чем кажется, и что все исправится, хотя бы частично. Эшвилл – один из самых печальных городов страны на сегодняшний день: весь город напился [деньгами] и теперь расплачивается за это. Но он и его жители встанут на ноги, я знаю…

С наилучшими пожеланиями, процветания и здоровья. Если газетчики и читатели хотят верить, что ангел на фотографии [Газета «Эшвилл Таймс» опубликовала фотографию каменного ангела на Риверсайдском кладбище, сказав, что это тот самый «ангел на крыльце», о котором писал Вулф. Это было неправдой. Как пишет Вулф об этом инциденте в «Истории одного романа»: «Самое неприятное в этом деле то, что я никогда не видел и не слышал об этом ангеле, и что на самом деле этот ангел был воздвигнут над могилой известной методистской дамы, умершей за несколько лет до этого, и что ее возмущенная семья немедленно написала в газету, требуя опровержения своей истории, заявив, что их мать никак не была связана с печально известной книгой или печально известным ангелом, давшим название печально известной книге.»] это ангел из книги, или на крыльце, или в названии, или где-либо еще – пусть идут к нему: ты не можешь удержать их от веры в то, во что они хотят верить. В книге нет ни одной сцены или страницы, которая не была бы полностью вымышлена, но, конечно, со временем эти «старожилы», о которых я читал, что они «помнят каждого персонажа», вспомнят и каждую сцену, и даже вспомнят, что присутствовали при ее возникновении. Такова жизнь.

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Руан, Франция: Place et Rue de la Republique

3 июня 1930 года

Дорогая мама:

Это Руан, где была сожжена Жанна д'Арк – это большой процветающий город с населением более 100 000 человек. Французы выглядят очень процветающими и усердно работают. Надеюсь, что ты здорова и дела идут лучше.

Том

Джону Холлу Уилоку

Открытка с изображением неизвестного театра

Дижон, Франция

Начало июля 1930 года

Дорогой Джек:

На днях я получил от одного человека из Бруклина 14 тщательно напечатанных страниц с двумя или тремя тысячами предполагаемых ошибок в грамматике, формулировках, печати, корректуре и употреблении слов в моей книге. Это меня позабавило, разозлило и немного обеспокоило. Я собираюсь отправить ее вам, чтобы вы высказали свое мнение. Надеюсь, это принесет вам пользу

Том Вулф

Максвеллу Перкинсу

Открытка с изображением памятника

Дижон, Франция

Начало июля 1930 года

Дорогой мистер Перкинс:

Я на пути в Швейцарию и надеюсь написать хорошую книгу. Я видел Дэшиэлла два или три дня назад в Париже – мы долго были вместе. Сейчас я один в глуши – никто не знает моего адреса, – но, думаю, все будет в порядке. Надеюсь, это письмо найдет вас в здравии.

Том Вулф

Максвеллу Перкинсу

Гарант траст Ко, Париж

1 июля 1930 года

Дорогой мистер Перкинс!

Начал писать вам письмо, но, пожалуй, не буду посылать его, пока я в Париже. Главная моя новость состоит в том, что уже несколько недель я работаю – причем каждый день, если не считать прошлого воскресенья, когда я впервые встретился со Скоттом Фицджеральдом. Он позвонил мне в отель, и я пришел к нему на обед. Мы провели вместе целый день, болтали, выпивали то и другое в изрядных количествах, и я оставил его в баре Ритца. Он должен ехать обратно в Швейцарию, там он провел уже несколько недель, а в Париже появился, чтобы запереть квартиру и забрать с собой дочь. Фицджеральд сказал, что его жена очень больна – у нее тяжелое нервное расстройство, и сейчас она находится в одном из женевских санаториев. Он рассказывал о книге, над которой работает, [имеется в виду роман «Ночь нежна» (1934)] был мил, обаятелен и очень мне понравился. По-моему, он очень талантлив, надеюсь, он скоро допишет книгу. Мы неплохо пообщались и сильно поспорили об Америке. Я сказал, что мы, американцы, очень тоскуем по родине и связаны с родной землей ничуть не меньше, чем представители всех прочих наций. Фицджеральд сказал, что все это неверно, что Америка вообще не нация и у него лично нет никакой любви к родной земле. «И всё-таки она вертится!» сказал Галилей. Америка существует, и все мы очень по ней тоскуем, кроме тех, кто вообще утратил способность чувствовать.

В этот раз я особенно скучаю по Америке. Может быть, именно потому, что вся моя книга пропитана этим чувством, этим настроением, в котором раньше я бы постеснялся признаться. Я заметил, что американцы, живущие здесь, общаются исключительно друг с другом, а французы существуют для них лишь как сфера обслуживания (официанты, таксисты), но при этом большинство из них с готовностью опишет вам французов в мельчайших подробностях. Несколько недель я прожил в полном одиночестве, Фицджеральд стал первым американцем, с которым я здесь увиделся, но вчера в банке я встретил Джима Бойда [Джеймс Бойд (1888–1944) – американский романист]. Я так удивился и обрадовался, что чуть было не лишился дара речи. Мы тут же отправились обедать и остаток дня провели вместе. Как вы знаете, его мучает гайморит. Он должен был зайти к врачу, и я его туда проводил и подождал его на улице, но врач смотреть его не стал, диагноза не поставил, а порекомендовал обратиться к специалисту. Надеюсь, его смогут вылечить, Бойд отличный малый, и я его очень люблю. Потом мы зашли с ним в очень милое кафе, пили пиво, говорили о родине, о том, какой след оставим в американской словесности, а его жена в это время ходила по магазинам. Потом мы все вместе поехали в Буа, а потом еще дальше в маленький загородный ресторанчик на берегу Сены, где прекрасно поужинали, и поехали домой. По-моему, Джиму все очень понравилось, сегодня вечером мы увидимся опять. Вообще, встреча с Бойдами меня очень ободрила.

Я собираюсь в Швейцарию. Есть несколько мест, которые я просто обязан посетить. Я сделал бы это давно, но не хотел очень резво начинать. Не знаю, сколько я еще здесь пробуду, но не уеду, пока не закончу первую часть. Книга, боюсь, будет очень длинной, но ничего не поделаешь! То, что я задумал, нельзя изложить на двухстах страницах. В книге будет четыре части. Она будет называться «Ярмарка в октябре», а части озаглавлены так: 1. «Антей», 2. «Скорый поезд», 3. «Фауст и Елена», 4. «Ярмарка в октябре». Сейчас я работаю над первой частью («Антей»), которая своим многоголосием напоминает симфонию, в ней заявлены все темы, что составят основу сюжета и пройдут через все повествование. Надеюсь привезти в Америку две написанные части «Антей» и «Скорый поезд» (все названия условные, и если вам они не понравятся, их можно заменить на что-нибудь другое). Если у меня хватит сил и таланта написать книгу так, как я задумал, то получится нечто грандиозное. Речь в ней пойдет о том, что представляется мне двумя изначальными импульсами человеческой натуры (Вордсворт в своем стихотворении «К жаворонку» называет эти два начала «небо и дом»), – я говорю о них в первой же строке книги «о вечных странствиях и снова о земле».

Говоря «и снова о земле», я имею в виду вечную землю, тот дом, к которому стремится душа наша, земную, смертную любовь, любовь женщины, которая, как мне кажется, принадлежит земле и являет собой силу, противоположную другой силе, той, что заставляет мужчин отправляться в странствия, пребывать в поисках, обрекает их на одиночество и заставляет их одновременно любить и ненавидеть это одиночество. Вы можете спросить – какое отношение все это имеет к Америке? Разумеется, во всем этом есть начало всеобщее, общечеловеческое, но раз так, то оно в первую очередь связано с той огромной страной, которую мы населяем.

Надеюсь, это письмо не покажется вам диким и идиотским, я не смог много рассказать об этом здесь, но расскажу более подробно позже. Я прошу вас запомнить, что в первой части – «Антей» – многоголосой части – все движется, все перемещается по огромной земле, кроме самой земли, и кроме голосов женщин, кричащих: «Не уходи! Останься! Вернись, вернись!» – женщины, плывущей вниз по реке во время наводнения на крыше своего дома с мужем и семьей (я закончил эту сцену на днях и думаю, что она хороша). Вся сцена, рассказанная домашней речью женщины, движется в ритме великой реки; тем не менее, в ней есть резкий и юмористический разговор, и я думаю, что он не звучит фальшиво. Вы понимаете, что река – в ее воображении, в ее мыслях, в ее речи; и в самом конце, лежа ночью в своей палатке, пока строится новый дом на месте старого (потому что он отказывается идти на возвышенность за рекой, где ничто не движется), она слышит, как он просыпается рядом с ней – он думает, что она спит, – она знает, что он слушает реку, шум лодок на реке, что он хочет быть там, на реке, что он мог бы плыть по реке вечно. А она ненавидит реку, но все ее звуки звучат в ее мозгу, она не может от них убежать… «Вся моя жизнь течет, как река, вся моя жизнь проходит, как река, я думаю, мечтаю и говорю, как река, когда она течет мимо меня, мимо меня, мимо меня, к морю». [Эта сцена получилась очень длинной и в итоге была опущена из романа о «Времени и о Реке», однако слова «течет мимо меня, мимо меня, мимо меня, к морю» были заменены на «течет мимо нас, мимо нас, мимо нас, к морю» и использованы в качестве рефрена во всей книге, как на страницах 333, 510, 860 и так далее].

Звучит ли это по-идиотски? Я так не думаю, если бы вы видели книгу целиком; она полна богатых деталей, звуков и разговоров. Больше я вам ничего не скажу – это письмо слишком длинное, и я ещё не обедал. Женщина-река – это только одно… Я расскажу вам обо всем позже. Все движется, кроме земли и голосов женщин, взывающих к блужданию!

Я скучаю по встрече с вами и «Скрибнерс» больше, чем могу сказать. Надеюсь, я смогу написать хорошую книгу для вас, для себя и для всей этой чертовой семьи. Пожалуйста, надейтесь и болейте за меня и пишите мне, когда сможете. Простите за столь длинные каракули. Надеюсь, что у вас все хорошо, и вы наслаждаетесь летом, а также хорошо отдохнули. Мы с Джимом Бойдом будем думать о вас каждый раз, когда выпьем по бокалу пива и пожелаем, чтобы вы были здесь хотя бы на час или около того, чтобы провести с нами время. Я посылаю всем свои наилучшие и теплые пожелания.

Никому не говорите, где я нахожусь и куда направляюсь, если только вы не считаете, что у них есть какие-то дела, чтобы узнать об этом. Скажите им, что не знаете, где Лэм (если кто-то спросит), но что почта дойдет до меня, если отправить ее в Гарант Траст Ко, Париж.

Максвеллу Перкинсу

Отель «Лориус»

Монтрё, Швейцария

17 июля 1930 года

Дорогой мистер Перкинс!

Ваше письмо было отправлено сюда из Парижа, и я получил его сегодня утром. Полагаю, вы уже получили письмо, которое я отправил вам из Парижа несколько недель назад. Я пробыл здесь пять или шесть дней. …Как-то вечером в здешнем казино я сидел на террасе и увидел Скотта Фицджеральда и его друга, молодого человека, с которым я познакомился в Париже. Я позвал их, они подошли и сели со мной: позже мы сыграли в рулетку, и я выиграл 15 франков, а затем Скотт повел нас в ночной клуб. Это звучит гораздо глупее, чем есть на самом деле: здесь очень мало развлечений, и я думаю, что увидел всю ночную жизнь, которая здесь есть. Позже Скотт и его друг поехали обратно в Веве, деревню на озере, в миле или двух от этого места: они остановились там. Они просили меня зайти к ним поужинать, но я не пошел: Мне кажется, я сейчас не очень хорошая компания для людей. Сейчас мне было бы очень легко начать пить спиртное, но я не собираюсь этого делать. Я здесь для того, чтобы работать, и в ближайшие три месяца я увижу, кто я – бездельник или человек. Я не буду пытаться скрыть от вас, что временами мне приходится тяжело: моя жизнь разделена только на две вещи: мысли о моей книге и мысли о событии в моей жизни, которое теперь, объективно, [sic] завершено. Я больше не пишу никому из тех, кто имеет отношение к этому событию, – я получил несколько писем, но поскольку в течение некоторого времени, ни одного не пришло, я полагаю, что больше писем не будет. С тех пор как я покинул Нью-Йорк, я был совершенно одинок, если не считать этих случайных встреч, о которых я вам рассказал. Что-то во мне ненавидит одиночество как смерть, а что-то дорожит им. Я всегда чувствовал, что каким-то образом из этого горького одиночества должен появиться какой-то плод. С людьми я теряю веру в себя. Когда я нахожусь рядом с кем-то вроде Скотта, я чувствую, что становлюсь угрюмым и печальным – и часть времени я агрессивен в своей речи и движениях. Позже я чувствую, что оттолкнул их.

Физически моя жизнь очень хороша. Мои нервы очень устойчивы. Я пью пиво и вино, в основном пиво, не думаю, что в избытке; и я приехал в одно из самых красивых мест в мире, в чем я уверен. Я остановился в тихой и превосходной гостинице; у меня очень удобный номер с письменным столом и каменным балконом, выходящим на Женевское озеро и на сад внизу, полный богатых деревьев, травы и блестящих цветов. Со всех сторон озера вздымаются горы: все сразу начинает подниматься вверх, этот маленький городок построен тремя или четырьмя террасами и тянется вдоль берега озера. Что-то во мне хочет подняться и посмотреть места, в стране полно невероятно красивых мест, но что-то также говорит: «Оставайся здесь и работай».

В каком-то смысле именно об этом моя книга. Надеюсь, в этих торопливых каракулях мне удалось передать идею моей книги, и она покажется вам понятной и хорошей.

Я уже говорил, что книга начинается словами «о вечных странствиях и снова о земле» и что эти два противоположных начала представляются мне основополагающими в человеке. Я убедился в этом на собственном жизненном опыте. Похоже, я наконец-то научился использовать в своем творчестве автобиографический материал. Мне кажется, писатель должен уметь видеть в том, что случалось с ним, частицу общечеловеческого опыта. Жажда уединения, желание уйти с насиженных мест, интерес к новым странам всегда сочетались у меня с тягой к постоянству, к огороженному, обжитому клочку земли, к людям, которых хочется любить всей душой. Может, я не очень удачно это сформулировал, но, по-моему, то же самое чувствуют и другие люди. Тяга к странствиям более присуща мужчинам, а женщинам свойственны стремление к постоянству, любовь к земле, хотя, повторяю, оба эти импульса одновременно живут в каждом из нас – я в этом не сомневаюсь. Вы, наверное, приходили в замешательство, когда я начинал вам рассказывать эпизоды из моей книги – про поезд, который несется сквозь тьму, о любви к другому человеку, – вы, должно быть, не понимали, какое отношение все это имеет к основной теме, но теперь, надеюсь, все Вам стало ясно. Поезд, с грохотом проносящийся по рельсам проложенным через вечную, безмолвную землю, – вот образ, выражающий оба эти начала странствия и вечный покой, и персонажи (и те, кто едет в этом поезде, и те, кто видят или слышат, как он проносится) иллюстрируют мою мысль. Тема любви мужчины к женщине тоже лишний раз подтверждает то, о чем я говорил. Не подумайте только, что я твержу об этом на каждой странице, просто я сейчас даю вам ключ, общее представление о том, как надо читать книгу.

Итак, содержание книги, ее общее направление никаких сомнений не вызывает, внутренне я весь перекипел, общая структура книги прояснилась. С сожалением вынужден сознаться книга будет очень большой, скорее всего, больше, чем первая, но поскольку каждая из ее четырех частей представляет собой законченное целое, каждую из них если они действительно получатся можно публиковать по отдельности. Читаю вашу любимую «Войну и мир», прекрасная, грандиознейшая вещь, если что и заслуживает благоговения, то именно такие книги, как эта. Я обратил внимание, что в ней личное, частное, неразрывным образом связано с общечеловеческим, есть истории отдельных людей это, прежде всего члены семьи самого Толстого, и есть панорама жизни целых наций, прежде всего России. Именно так большой писатель и должен обращаться с материалом, именно в этом смысле все хорошие книги автобиографичны, и я не стыжусь следовать за Толстым.

Вот четыре части моей книги:

1. «Антей» или «Бессмертная земля» (на выбор).

2. «Антей» или «Скорый поезд».

3. «Фауст и Елена».

4. «Ярмарка в октябре».

Мне в общем-то нравится название «Бессмертная земля», и если вас не устроит «Скорый поезд», то первую часть можно будет назвать «Бессмертная земля», а вторую «Антей», поскольку в первой части тема вечного движения, странствий и земли побега и покоя, выражена наиболее отчетливо, а во второй части несмотря на образ скорого поезда особое звучание приобретает тема близости к земле, придающей нам новые силы.

Общее движение книги от всеобщего к конкретно-индивидуальному. В первой части («Бессмертная земля»?) основная тема получает выражение через многоголосие действующих лиц (об этом я уже вам писал). Надеюсь, это получится ясно и четко. Главного героя зовут Давид (вторая глава называется «Песнь Давида»), но поначалу этот персонаж выполняет роль «слухового окна», наблюдателя, созерцателя-странника. Поначалу он напоминает рассказчика из старинного эпоса (скажем, из «Беовулфа»), о присутствии которого мы догадываемся лишь по отдельным репликам типа «я слышал» или «мне рассказывали». В первой части (глава «Река») женщина, рассказывая о наводнении, однажды называет его по имени. В главе «О пионеры!» выясняется, что он принадлежит к старинной американской фамилии, и его предки (две или три сотни) похоронены и самых разных уголках Америки, причем о некоторых из них в этой главе пойдет речь. Он также упомянут по имени в письме туриста из Праги. В главе «На рельсах» речь идет о машинисте поезда, но читатели поймут, что в этом поезде едет главный герой книги. Его глазами мы смотрим на бродяг, ожидающих поезд у водокачки (глава «Бродяги на закате»), а в главе «Конго» приводятся его детские воспоминания (о бродяге-негре, который сходит с ума, становится убийцей, а потом и сам погибает от пули полицейского, когда переходит реку вброд). [Большая часть этого материала была опущена в романе «О Времени и о Реке», но отдельные его части были опубликованы в виде рассказов в различных журналах. Письмо туриста из Праги, это рассказ «Одна из девушек нашей группы», опубликован в январском номере журнала «Скрибнерс Мэгазин», 1935 год; часть рассказа «На рельсах», вероятно, стала рассказом «Издали и вблизи», опубликованном в июльском номере «Космополитэн» за 1935 год; рассказ «Бродяги на казате» появился в октябрьском номере «Ярмарка тщеславия» за 1935 год; а «Конго» был полностью переписан весной 1937 года и опубликован под названием «Ребенок тигра» в номере «Сатердей Ивнинг Пост» за 11 сентября 1937 года. Все эти рассказы были включены в сборник «От смерти до утра», за исключением «Ребенка тигра», который появился на страницах книги «Паутина и скала» 132-156].

Затем (если вы готовы следовать за мной дальше) есть еще один важный момент. Я уже говорил, что тяга к странствиям представляется мне более присущей мужскому началу, а то, что связано с землей, с плодородием, женскому. Тут, по-моему, все бесспорно достаточно вспомнить пионеров, путешественников, крестоносцев, мореплавателей елизаветинских времен и так далее. В моей книге постоянно возникают мифологические мотивы, хотя прямых ссылок на мифы нет. Но вы уже знаете, что я опираюсь на мифы о Геракле (в честь него у меня назван город) и Антее, а кроме того, общеизвестно, что божество плодородия всегда было женского рода Майя в легендах Востока, Деметра в Греции, Церера в Риме и т. п.

Надеюсь, у Вас еще не пошла голова кругом и не возникло впечатление, что я довожу все это до полного абсурда. Но во всяком глубоком убеждении есть элементы абсурда и фанатизма, которые, однако, «исправляются» нашей верой и страстью. С первых страниц в книге присутствует тема поисков отца в скрытом, и только потом уже в получающем непосредственное словесное выражение, виде. Моя мысль становится понятной уже с самого начала – когда герой возвращается, он всегда возвращается к женскому началу – он возвращается (надеюсь, что этот образ никого не будет шокировать) в утробу земного творения, в самую землю – он возвращается к женщине, к покою, постоянству. Но тут я осмеливаюсь выступить с дерзким предположением: всему этому противостоящая тема странствий это не просто мужское начало, но поиски отца (свойственные, как мне кажется, каждому из нас). Осмелюсь в качестве подтверждения моей правоты привести в пример странствия Христа, странствия апостола Павла, походы крестоносцев, скитания Старого морехода, который исповедуется (только пожалуйста, не смейтесь надо мной) Свадебному Гостю:

Брожу, как ночь, из края в край

И словом жгу сердца

И среди тысяч узнаю,

Кто должен исповедь мою

Прослушать до конца.

(Перевод В. Левика)

Я мог бы назвать еще десятки легенд, мифов, исторических примеров, но вы прекрасно сделаете это и без меня. Я хочу лишь сказать, что эта тема – поиски отца – полностью раскрывается лишь в самом конце книги. Исходя из моего замысла, я назвал последнюю главу четвертой (и заключительной) части («Ярмарка в октябре») «Телемак».

И еще несколько слов. В первой части, над которой я сейчас работаю («Антей» или «Бессмертная земля»), я хочу построить повествование по старинной эпической модели (например, как в «Беовульфе»). Я хочу, чтобы мой герой Давид выступил в роли эпического певца, который поет о своем народе, – и мне также хотелось, чтобы его красноречие сочеталось с чувством – и с простотой. Я хочу, чтобы моя книга стала подлинно поэтической – иначе говоря, чтобы она воссоздавала поэтический образ мира. Я верю всей душой в истинность того, о чем собираюсь в ней сказать. Надеюсь, несмотря на мои торопливые каракули, вы убедились, что в ней есть и план, и общая идея.

Первая глава первой части, идущая за прелюдией (первая глава называется «Корабль»), по-моему, мне неплохо удалась. В ней речь идет о море и о земле, о том, что их различает (море – это вечное движение, суша – вечный покой). В ней говорится о том, почему люди так стремятся в море, почему потом возвращаются в родную гавань. Я пытаюсь понять, почему морские суда ассоциируются у нас с женским началом. Я описываю выражение лиц моряков и когда земля скрывается из вида, и когда они вновь видят ее на горизонте. Я говорю о земле – и описываю огромный корабль и тех, кто плывет на нем, и – господи, когда же остановлюсь! – я горжусь кораблем и человеком, который научился строить такие корабли, – я горжусь человеком, потому что он силен, ибо так слаб, велик, ибо так мал, храбр, ибо вынужден преодолевать множество страхов, человеком, который не боится заглянуть в морские пучины, чтобы увидеть в их таинственной бесконечности ответ на все его вопросы. Я утверждаю, что человек мудр. Мы знаем, что мы затеряны и обречены, но, несмотря на это, создаем прекрасные мифы. Так солдаты перед битвой гуляют и веселятся, не думая об ужасах и смерти.

Получилось не письмо, а целая книга. Надеюсь, читая его, вы не заснули со скуки. Есть во всем этом смысл или нет? По-моему, все-таки есть! Имейте в виду, что, несмотря на тяжеловесность этого письма, в книге будет разнообразие, многоголосие, юмор. Прошу вас, напишите, какое впечатление все это производит на вас, есть ли в этом смысл и толк? И пожалуйста, никому не рассказывайте о моей книге. Пишите чаще, хотя бы по несколько строк, в чужой стране так приятно получать письма.

Пожалуйста, извините, что так много говорю о себе и своей книге. Но я надеюсь, что смогу сделать дело как следует и что вес мелкие неприятности личного характера не помешают мне, я в этом уверен.

И последнее: прошу вас обратить внимание вот на что (да вы, наверное, это сделали без моего напоминания): в моей новой книге я использовал многое из того, что продумал и прочувствовал (как это было в первой книге), но в отличие от первой я созидаю притчи, легенды, и потому вряд ли кто-нибудь узнает себя в моих персонажах. В Давиде, безусловно, есть кое-что от меня, и в других персонажах тоже, но внешнего сходства и прочих совпадений с моей персоной не будет. Может, я говорю вещи наивные и даже глуповатые (а потому ради бога, никому не передавайте моих слов), я творил образ Давида из самого себя, из того, что именую моим внутренним миром. Это человек ростом пять футов девять дюймов, длиннорукий, с обезьяньей походкой, а лицом – сущий ангел. В нем вообще кое-что от ангела и кое-что от обезьяны. И вообще, есть в нем что-то чудовищное. Но не в этом дело, прежде всего он бард, певец своего народа – дай Бог, чтобы я мог то же самое сказать о себе. Пожалуйста, пишите и поскорей, а я буду вас держать в курсе моих дел.

В прошлый понедельник, 14 июля, в Англии вышла моя книга. Надеюсь, ее хорошо встретят и рецензии будут благожелательные, но я просил не присылать газетных вырезок: сейчас мне некогда читать рецензии. Не исключено, правда, что кто-нибудь из добрых друзей не удержится от соблазна, но я надеюсь на лучшее […]

Максвеллу Перкинсу

Отель «Лориус»

Монтрё

31 июля 1930 года

Дорогой мистер Перкинс:

Пожалуйста, простите меня за то, что я заваливаю вас письмами, но я думаю, что новости, которые я посылаю, заинтересуют вас. Я уже говорил вам, что моя книга вышла в Англии 14 июля. Я написал Фрер-Ривзу и попросил его не присылать мне рецензий, так как я работаю над новой книгой, но сегодня утром он прислал мне большую партию вырезок (двадцать или больше) и длинное письмо, в котором он был весьма восторжен. Он сообщил, что книга, несмотря на высокую цену из-за ее длины (10/6d вместо обычных 7/6d), продается со скоростью тысячи экземпляров каждые четыре дня: если это правда, то в Англии она продается быстрее, чем в Америке. Он также прислал одну из их реклам «Обсервера» (я посылаю ее вам вместе с одной или двумя вырезками, дубликаты которых у меня есть: остальное я пришлю вам чуть позже). Я бегло перечитал все вырезки, и они показались мне очень хорошими. В четырех или пяти из них есть неприятные высказывания о бесформенности и грязи, но все они благоприятны, а некоторые из них говорят вещи, от которых у меня голова идет кругом – такие же хорошие, как и все лучшее, что есть у нас в Америке. Надеюсь, он не выбирал их вручную, чтобы пощадить мои чувства, но, похоже, у него есть большинство крупных изданий: «Таймс», «Сандей Таймс», «Литературное приложение Таймс», «Сандей Рефери», «Морнинг Пост», «Ивнинг Стандарт», «Вечерний Телеграф», «Дэйли Мэйл» и т. д. Я хочу послать вам рецензию Ричарда Олдингтона в «Сандей Рефери» [Очень благоприятная рецензия Олдингтона на «Взгляни на дом свой, Ангел» была опубликована в «Санди Рефери» от 6 июля 1930 года] позже (от нее у меня закружилась голова), но сегодня я посылаю вам «Литературное приложение Таймс», который, по словам Фрер-Ривза, является самым важным в Англии – по-моему, это звучит довольно шикарно: пожалуйста, прочтите его и скажите мне, что вы думаете. [Очень благоприятная неподписанная рецензия на «Взгляни на дом свой, Ангел» в «Литературном приложении Таймс» появилась 24 июля 1930 года].

Я полагаю, что книга перестала продаваться в Америке: как вы думаете, было бы неплохо напечатать несколько таких английских вещей (в рекламе, под каким-нибудь заголовком «Что говорят англичане») – как вы думаете, это заставит некоторых снобов купить книгу?

Я посылаю вам одно из объявлений «Хайнеманна» вместе с дополнением к «Таймс»: позже я пришлю другие. Поступайте так, как считаете нужным, и пишите мне. Наверное, я слишком тороплюсь с выводами, но если этот бизнес «тысяча книг в четыре дня» продержится несколько недель, мне не на что будет жаловаться. Я считаю, что Фрер-Ривз и Хайнеманн проделали очень хорошую работу. Я американец, но во мне больше английской крови, чем в английской королевской семье. Они были моими героями, моими великими поэтами, когда я был ребенком. Мне было так обидно и горько, когда я увидел их после войны, но я не могу отрицать, что мне было бы приятно, если бы людям, которые изобрели язык, которым я пользуюсь, нравились мои произведения. Я не думаю, что в этом есть хоть одна чертова унция снобизма!

Я здесь в полном одиночестве, но я работаю впрочем, больше делать тут нечего. Главное продержаться и устоять. Одиночество способствует появлению сомнений: как вы считаете, сумею ли я чего-нибудь добиться? Читаю Шекспира, Расина, английских поэтов. И еще Библию. Я не читал Библию с детства это самая великая из написанных книг. Умирая, Вальтер Скотт потребовал: «Книгу!» Когда его спросили, какую именно, он ответил: «Есть только одна книга» и был абсолютно прав. Библия выше, богаче даже, чем Шекспир, а все прочее и вовсе выглядит чахлым в сравнении с ней. За последние три дня я несколько раз перечитал Екклезиаста и Песнь Песней это самая потрясающая поэзия! В истории Ветхого Завета – про царя Давида, Руфь, Вооза, Эсфирь и Агасфера, превращают стиль любого современного автора в жалкий лепет. Я упиваюсь Библией, и для первой части «Ярмарки в октябре» (она называется теперь «Бессмертная земля») я в качестве эпиграфа выбрал строку из Екклезиаста: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки». Жаль только, что сразу за этой строчкой идет то, что использовал Хемингуэй: «Восходит солнце…» и так далее. Все скажут, что я ему подражаю, но что делать, это чистое совпадение, а эти слова мне просто необходимы.

Сейчас я работаю над главой «Бессмертной земли» со странным названием «Река послушного ребенка». [«Река послушного ребенка», рассказывающая о ранней жизни Эстер Джек, в итоге была опущена из романа «О времени и о реке». Один из отрывков был опубликован под названием «В парке» в июньском номере журнала Harper’s Bazaar за 1935 год и включен в книгу «От смерти до утра». Другие фрагменты этой книги опубликованы в романе «Паутина и скала» на страницах 406-433]. Мне нравится название, и вам, надеюсь, оно тоже понравится, когда вы прочитаете всю главу, она очень длинная по сути дела отдельная книга я пошлю се вам, как только допишу.

Меня очень взволновали газетные вырезки и письмо, присланное сегодня Фрер-Ривзом; сегодня днем собираюсь совершить прогулку. Через несколько минут сяду в поезд и поеду в соседнюю Лозанну, проверю, имеются ли там хорошенькие девушки и женщины. Я полон сил: свежий воздух, горы, однообразная, унылая, хоть и добротная пища вернули мне силы, которые, как мне казалось, я уже утерял.

Жаль, здесь нет вас, мы бы прогулялись вместе, пожалуйста, напишите, когда сможете. Мне здесь очень одиноко, но вообще-то сейчас это к лучшему… Дай бог мне написать то, что я задумал. В Екклезиасте есть замечательное место: «Глупый сидит, сложив свои руки, и съедает плоть свою». Именно этим и занимаются глумливые нытики всего мира – в Библии, похоже, сказано обо всем на свете. Заядлые любители чужих неудач, ничтожные людишки из Нью-Йорка – не все, конечно, – с кислыми улыбочками, ждут не дождутся моего провала. Честно говоря, я даже не знаю, а вдруг они правы. Я еще в этом не разобрался, но хотелось бы верить, что мерзавцы ошибаются, впрочем, поживем, увидим…

Напишите, когда сможете. Я рад, что вы получили хорошую рукопись, только не забывайте обо мне, оставайтесь моим другом. Надеюсь, вы в хорошем настроении и удачно проводите отпуск. Жаль, мы с вами не можем распить сейчас большую бутылку вина.

P. S. Ну а что касается тех англичан и американцев, кто говорит: «Разве это великая книга?», «Разве это высокое искусство?» или «В этом нет ничего гениального», то я, между прочим, никогда не утверждал обратного, но почему все так придирчивы и недоброжелательны по отношению к книге молодого автора и с пеной у рта превозносят всякую чушь? Карл Ван Дорен и тот сказал мне, что я счастливчик: написав всего одну книгу, получил такую репутацию. Как если бы всюду, куда ни посмотри, полное барахло не расхваливают в десять раз сильней. Ну почему со мной все так несправедливо строги? Мало мне своих неприятностей, так я еще должен слушать, как восемь тысяч Иеремий [ветхозаветный пророк, предрекавший своим современникам неисчислимые бедствия в наказание за их пороки] взывают: «Дайте срок! Конечно, если из него выйдет толк, мы будем приятно удивлены, но вообще-то…» Как меня от этого тошнит! Порой мне кажется, так уж устроен мир: тебя бьют по лицу и говорят, что помогают тебе, а если ты преуспел, то потому лишь, что тебя топтали противники, – это пошло тебе на пользу.

Почему бы американцам не купить побольше экземпляров моей книги? Почему я должен проявлять смирение перед публикой, которая только и ждет, чтобы Уайлдер или кто-то еще опубликовал какую-нибудь ерунду, тут они ринутся и раскупят миллион. Пожалуйста, напишите поскорее.

A. C. Фрер-Ривзу

Монтрё

Отель «Лориус»

2 августа 1930 года

Дорогой Фрер:

Спасибо за ваше длинное письмо и большую партию вырезок. Когда они пришли, я отнес их в кафе, заказал большую кружку пива, сделал долгий вдох и начал читать! Я еще жив, я не пал духом, я не хочу проклинать Бога и умереть. Не знаю, пришлось ли вам тщательно отбирать эти объявления, чтобы пощадить мои чувства, – надеюсь, что нет, – но мне кажется, что те, что вы прислали, были довольно хороши, а три или четыре из них – чертовски великолепны. Конечно, Ричард Олдингтон – просто персик, я думаю, это один из самых щедрых поступков, о которых я когда-либо слышал, и я напишу ему сегодня, чтобы сказать об этом: если бы все остальные прогневали меня, я бы никогда не смог забыть, что он сделал. Я считаю, что «Литературное приложение Таймс» тоже очень хорошо, как и все остальные заметки «Таймс». Что касается тысячи экземпляров каждые четыре дня – это звучит потрясающе: я вспоминаю «Тонкую красную линию» и упорство породы бульдогов и надеюсь, что нынешнее поколение британцев не выродится: пусть они держатся за свое оружие хотя бы сорок дней (включая воскресенье) – и если они захотят продолжать в том же духе и дольше, они не будут меня обижать.

Что касается [вас] Фрер, то я считаю, что это был счастливый день, когда я встретил вас, и вы стали моим издателем. Я никогда не смогу узнать историю всего, что вы сделали, но, пожалуйста, не думайте, что я принимаю все это благодушно: я знаю вашу ценность, и меня переполняет глубокая и огромная благодарность. Надеюсь, вы всегда будете моим другом и не найдете во мне ничего странного, потому что я из другой страны и говорю с другим акцентом. Помните, что я американец и что я открою вам свое сердце по любому вопросу, который может относиться к моим взглядам на жизнь, а не к вашим; но никогда не вспоминайте меня как иностранца и чужака – настоящая республика на этой земле простирается отсюда до Китая, и как вы ближе ко мне и ближе к цвету моей руки, сердца и духа, чем большинство американцев, так, я надеюсь и верю, я ближе к вашей мысли и языку, чем большинство англичан. Как-нибудь я хочу рассказать вам, что я чувствовал в тот день, когда вы повели меня к Ричарду Олдингтону, и вы все были старыми друзьями и говорили на одном языке: вы, мистер Олдингтон, миссис Патмор [миссис Бриджит Патмор, мать Дерека Патмора] и Том Макгриви [Ирландский поэт]. Я чувствовал себя таким странным и чужим, и в то же время таким близким к вам, как будто мне нужно было только найти ручку и открыть дверь или ткнуть пальцем в стену. Мы все четверо в изгнании, но иногда случаются вспышки молний, и мы видим путь, который, как нам казалось, мы забыли…

Я полагаю, Фрер, что вы, возможно, избавили меня от грубых рецензий, но ваши письма мне показались очень радостными по поводу этой книги: я надеюсь, что это правда, и что вы и «Хейнеманн» действительно довольны тем, как все идет. Пожалуйста, не будьте со мной вежливы в этом вопросе: говорите прямо. Но если кто-то из них сказал, что я никуда не гожусь, не верьте этому: Я напишу вам другие книги, которые отодвинут эту в тень, и мы заставим Силы Тьмы есть ворон до того, как закончим…

Погода здесь жаркая, но очень хорошая, и мое времяпрепровождение заключается в поедании той хорошей озерной рыбы, которую вы так любите. Скотт Фицджеральд телеграфировал мне из Парижа сегодня утром, что он только что дочитал мою первую книгу за двадцать часов подряд и что он «чрезвычайно тронут и благодарен». Надеюсь, он раскается, и будет вести лучшую жизнь в будущем. Я работаю над своей новой книгой каждый день.

P.S. Пожалуйста, пришлите мне экземпляр первого английского издания, пока оно не стало таким чертовски ценным, что я не смогу позволить себе его купить!

Алине Бернштейн

Женева

Гранд Отель «Бельвю»

12 августа 1930 года

Дорогая Алина:

Сегодня днем я отправил тебе письмо и сказал, что напишу еще, но я не могу написать тебе ничего особенного. Я пытался написать тебе, но в письме, которое я начал, было слишком много горечи о нашей совместной жизни и о твоих друзьях, поэтому я его уничтожил. Я больше не хочу говорить тебе эти слова, потому что они не приносят пользы, большинство из них уже было сказано.

Мы знакомы уже пять лет, я никогда не смогу забыть тебя, я знаю, что ничто другое, равное моему чувству к тебе по интенсивности и страсти, никогда не случится со мной. Но сейчас мы подошли к концу. Моя жизнь разбита, но я собираюсь попробовать, смогу ли я снова встать на ноги. Впереди меня ждет только одно: работа. Осталось выяснить, есть ли во мне силы для этого. Если нет, то я пропал.

У тебя есть работа, у тебя есть дети, у тебя есть друзья и семья. Если ты испытываешь по отношению ко мне те муки, о которых говоришь в своих письмах и телеграммах, я могу лишь сказать, что тебе следует полностью отдаться тому, что у тебя есть. Такое короткое письмо, как это, может показаться резким и жестоким, но ты знаешь, что я чувствую, что я отдал все силы своей любви тебе […] [Следующая часть этого письма, написанная на той же канцелярской бумаге, возможно, является частью черновика, который, как сказал Вулф миссис Бернштейн, уничтожил].

Хельберны, Симонсоны, Мёллеры и так далее, а также фирмы Дэвиса, Кёртесса и Франкау. Я считаю тебя ответственной не только за твою собственную жизнь, но и за жизнь твоих друзей – ты больше не можешь уйти от ответственности за них, потому что ты – часть их жизни, а они – часть твоей; невозможно больше верить, что эти люди могут быть твоими самыми близкими друзьями и что ты ничего не знала об их мерзости или никогда не была ею затронута. Ты запретила мне видеться с несколькими людьми, которых я знал в Нью-Йорке, которые были моими настоящими друзьями: вы звонила им, чтобы они держались от меня подальше, ты называла их нецензурными словами, ты отнимала их у меня одного за другим в течение последних пяти лет, и (после того как я добился небольшого успеха, но не раньше) ты отдала меня на растерзание, предательство и ложь людей, которых ты знаешь. Я расскажу тебе, кто эти люди:

1. Мисс Эмили Дэвис, принимающая наркотики, опиум и любительница жиголо, черных и белых: эта леди – чисто литературный продукт, созданный мистером Арленом, мистером Хаксли, мистером Хемингуэем и всеми другими людьми, которые создали этих прекрасных […]

После этой последней попытки Вулф резко прекратил всякую переписку с миссис Бернштейн на весь оставшийся год по стипендии Гуггенхайма.

Следующее письмо Сьюзен Хайд (позже миссис Джозеф Тонетти) никогда не было отправлено по почте, но было найдено среди бумаг Вулфа. Он познакомился с мисс Хайд в Нью-Йорке незадолго до своего отплытия в Гуггенхайм и иногда видел ее и ее брата, Роберта Макки Хайда, и других членов их группы в Париже в июне.

Сьюзен Хайд

Женева, Швейцария

[август 1930 года]

Дорогая Сьюзен:

Спасибо за ваше приятное письмо, а также за сто французских франков. Я не буду называть это подарком, поскольку ты говорите, что обязаны мне, и я не собираюсь спорить с такой милой девушкой из-за маленькой грязной корысти. Честно говоря, я вообще не помню этого случая. В любом случае, я уже разменял их на двадцать швейцарских франков, и выпил за ваш счет. Мне жаль, что вы не можете быть здесь, чтобы разделить их со мной. Я постараюсь не потратить ни цента из этой суммы на швейцарскую еду – все пойдет на французское вино. Швейцарская кухня легко оправдала все, что о ней говорили: она не плоха, она гораздо хуже – она так ужасно скучна, что, когда ее ешь, в душу врываются усталость и ужас, ты задумчиво жуешь, и черное отчаяние захлестывает тебя; а когда к ней, как почти всегда, прилагается серое, промозглое небо и английские девы, хочется проклясть Бога и умереть. Бог знает, что они с этим делают, но, несомненно, еда приобретает цвет души, и все серое мутное, что есть в душе у этих людей, попадает в их стряпню. Блюда приносят в великолепном стиле, в огромных серебряных блюдах, и официант благоговейно склоняется над вами, когда подает их: когда разыгрывается этот фарс, я разражаюсь безумным хохотом и восклицаю: «Какая пародия! Боже! Боже! Боже!» Официант снимает крышку с великолепного серебряного блюда, а там лежит кусок вареной озерной рыбы; с гордостью и ликованием он кладет этот мертвый белый дряблый труп, все еще покрытый склизкой кожей, на вашу тарелку; от него исходят горячие кипящие пары тоскливой жижи, а он тем временем рассказывает вам, как хороша она сегодня: вы пробуете ее, и ваш рот наполняется опустошением и восхитительным ароматом старой вареной фланели, и вдруг вы понимаете, что у этого человека…

[часть письма отсутствует]

Еще раз спасибо за ваше письмо и сто франков: Мне не нужно было ни того, ни другого, чтобы заставить меня думать о вас (Боже! Вулф! Вы становитесь обычным французом!), но я благодарю вас и шлю вам мой самый теплый и добрый привет. Пишите мне (на старый адрес), когда у вас будет время. Не знаю, как долго я здесь пробуду: это зависит от того, успею ли я закончить свою книгу.

Вулф отправил следующее письмо Фрер-Ривзу, прочитав две весьма неблагоприятные английские рецензии на роман «Взгляни на дом свой, Ангел»: одну Фрэнка Суиннертона в «Лондон Ивнинг Ньюз» от 5 августа, а другую Джеральда Гулда в «Лондонском Обозрении» от 17 августа.

A. C. Фрер-Ривзу

Женева

18 августа 1930 года

Дорогой Фрер:

Примите мои соболезнования в связи со смертью вашей собаки: я думаю, что в смерти прекрасного животного есть некая печаль, которую мы не испытываем к человеку, хотя люди понимают это неправильно и считают дурным тоном. Во всяком случае, в том, что чувствует собака, нет ничего ложного.

Я уехал из Монтрё неделю назад, но через несколько дней вернулся за багажом и почтой и обнаружил письмо, записку и несколько вырезок. Я прочитал рецензию Суиннертона, а также рецензию во вчерашнем «Обсервере». Сейчас я мало что могу вам сказать. Эти рецензии, а также некоторые личные дела сильно подкосили меня, и я предпочел написать вам позже. Я перестал писать и хочу немного отдохнуть, чтобы все обдумать. Пожалуйста, не думайте, что я брюзжу, когда говорю вам, что надеялся на лучший прием со стороны критиков этих важных английских газет и что, по моему мнению, некоторые из них были несправедливы и предвзяты.

Что касается вас, то, пожалуйста, поймите, что мои чувства всегда будут полны тепла и благодарности за то, что вы сделали. Вы были не просто моим издателем, вы были моим другом, и уверяю вас, что я думаю о вашем разочаровании по поводу книги почти так же сильно, как о своем собственном.

Я прекратил получать почту из Парижа, но мой адрес будет по-прежнему тот же. Пожалуйста, пишите мне туда. Я по-прежнему намерен приехать в Англию, чтобы повидаться с вами, но приеду позже, когда забуду об этом деле, а критики перестанут писать о нем.

А пока, дорогой Фрер, шлю вам мой самый добрый привет и надеюсь, что у вас найдется время для отпуска и отдыха.

Следующий фрагмент был найден среди бумаг самого Вулфа и никогда не пересылался по почте. Он, несомненно, является частью незаконченного «Ответа критикам, пункт за пунктом», о котором Вулф упоминает в своем письме Фрер-Ривзу от 9 сентября.

A. C. Фрер-Ривзу

Гранд-отель «Бельвю»

Женева

[Август, 1930 года]

[…] Ситуация, в которой я оказался, вкратце такова. Я, молодой человек лет двадцати шести – двадцати семи, решил написать книгу – и решение свое осуществил. Я понял, что у книги есть серьезные недостатки (теперь я вижу их еще отчетливей), но тогда мне казалось (мнения своего я не изменил и сейчас), что в ней есть весьма удачные места и, возможно, отыщутся благосклонные читатели, которые оценят ее, поверят ей и захотят прочитать кое-что еще того же автора. Я неплохо представляю себе литературную ситуацию в Англии и Америке и, не пытаясь сравнивать себя с другим писателями, все же полагаю, что, если их творчество вызывает интерес и уважение читателей, я вправе надеяться, что и мои усилия не останутся незамеченными. Тогда мне казалось (и кажется по сей день), что мне есть что сказать миру, но все чаще и чаще я задумываюсь, а не лучше ли мне замолчать. За последний год я не раз имел возможность убедиться, что писатель – отменная мишень для любителей забрасывать своих ближних тухлыми яйцами. Писатель совершенно беззащитен, о нем и его творчестве могут высказываться самые обидные, даже оскорбительные вещи, а он должен молча принимать это как «непредубежденную критику». Достопочтенные старушки из Акрона, штат Огайо, а также из Лидса и Джорджии, Нью-Йорка и Лондона называют твою книгу унылой, неуклюжей, бессвязной, никому не нужной и не заслуживающей читательского внимания, они тратят несколько газетных колонок на то, что могли бы выразить двумя десятками слов. Они убеждены, что ты создал книгу грязную, непристойную, потрясающую основы морали и угрожающую нынешнему правительству. Как меня тошнит от их лицемерия! С кем меня только не сравнивали от Еврипида до Руби Эйрс, (популярная американская писательница) и оказывается, я подражаю каждому из них! Если мне когда-нибудь удастся прочитать все те книги, которым я якобы подражал, я превращусь в ходячую библиотеку. Чаще всего меня сравнивали с Джойсом, Драйзером и Д. Г. Лоуренсом со всеми троими сразу. Знаете, почему эти совершенно не похожие друг на друга авторы оказываются в одной обойме? Только потому, что для рецензентов все трое олицетворяют раскованность, а иначе говоря «интерес к сексу», из-за чего книги их оказываются «на грани непристойности» или же и вовсе «непристойными».

Если в твоей книге встречается слово «дерьмо», скажут, что это явный плагиат из Рабле. Если мужчина и женщина окажутся в постели (или об этом будет упомянуто даже вскользь) это результат влияния старого доброго дуэта Джойс-Лоуренс. Может, чем-то я и обязан Джойсу, я читал этого весьма одаренного джентльмена самым тщательным образом, и нет ничего удивительного, если отдельные джойсовскис интонации проникли и в мою книгу. Что же касается Лоуренса, то в период работы над книгой я прочитал одну его новеллу «Куклу капитана», а этого маловато, чтобы объявить меня его преданным учеником, как это сделали многие рецензенты. Что же до «Моби Дика», (роман Германа Мелвилла, 1851 года) то это прекрасное произведение я прочитал всего лишь полгода назад, в Америке, чтобы понять, что за писатель этот самый Мелвилл, которому я так слепо подражаю. Боюсь, эти простые истины не убедят рецензентов – они понимающе улыбнутся и скажут, что все это не имеет значения, дело в «атмосфере», которая и оказала на меня влияние, что я «впитывал бессознательно» и прочее. Господи, лучше жить в пустыне, питаться озерной рыбой, швейцарской кухней, только бы не слышать этого бреда.

Теперь о докторе Суиннертоне: его рецензия начинается с длинной преамбулы об «этом поколении». [Рецензия Суиннертона начинается: «Один высокоумный рецензент сказал в прошлом году, что некий роман автора 1884 года «не представляет интереса для нынешнего поколения». Поскольку книга впоследствии очень хорошо продавалась, я полагаю, что рецензент ошибся и имел в виду лишь то, что она не понравилась ему самому. В сложившихся обстоятельствах я считаю необходимым четко заявить, что, хотя самые молодые писатели современности должны часто испытывать нетерпение по отношению к старшим, более известным и успешным, чем они сами, они не имеют права чувствовать себя так, как они это делают… Те романисты, которые сегодня достаточно велики, чтобы в них стреляли, не смогли бы выжить, если бы не обладали исключительным талантом. Глумиться над этим талантом – значит быть виновным в глупости. Глупость, потому что «это поколение» скоро будет атаковано в свою очередь»]. Правда, кавычки принадлежат ему – он цитирует «высокоумного рецензента», – но к тому моменту, когда он готов расправиться с моим гашишем, читатель чувствует, что «это поколение» – мой собственный продукт или вклад одного из моих соучастников. Прежде всего, дорогой Фрер, как я уже говорил вам в других письмах, в настоящее время я не очень-то озабочен «поколениями». В последнее время я основательно погрузился в «Екклесиаста», и этот замечательный человек высказал очень странную мысль, что одно поколение очень похоже на другое: «Одно поколение проходит, и другое приходит; земля же пребывает вовек». Эти разговоры о «поколениях», похоже, наиболее распространены среди людей «поколения Суиннертона» – я не знаю, что такое его «поколение» (видите, он и меня к этому подтолкнул) – мне всегда казалось, что он еще довольно молодой человек, написавший книгу «Ноктюрн», которую я однажды прочитал и счел очень хорошей – но теперь, когда меня поставили на место и сказали, где мое место, полагаю, мне придется представить себе мистера Суиннертона, стоящего у окна у окна «Юнион-клуба» или как его там по-английски, и с апоплексическим выражением лица и дрожащей козлиной бородкой взирающего на всех молодых парней, которые ведут себя непристойно на улице, лишь бы шокировать его.

Я заметил, что «это поколение» распространено как в Америке, так и в Англии, но мне кажется, что в Англии оно распространено больше. Возможно, дело в войне, но эти пожилые люди (они сами настаивали на этом поколении, не забывайте), кажется, думают, что молодежь объединилась в какое-то преднамеренное движение против их традиций. Например, Суиннертон говорит: «Что касается работы действительно молодых, насколько она нова». (Эта новизна, конечно же, преследует их разум.) «Есть ли в ней новая техника? Есть ли новые идеи, новое отношение к жизни? Мне скажут «да», но я не соглашусь»… Ему могут сказать «да», но я никогда не скажу ему «да» – скорее всего, ему скажет «да» эта соломенная кукла, которую он создал в качестве спарринг-партнера в своей статье и которую он так часто сбивает с ног с такой восхитительной легкостью. Разве не прекрасна была бы жизнь, Фрер, если бы мы могли улаживать дела наших оппонентов и оправдывать наши предрассудки таким образом – просто создав маленькую куклу, которую мы могли бы расплющить по любому поводу, восклицая: «Вы думаете, что вы очень умны, не так ли? (Бам!) Вы думаете, что можете предложить что-то новое, не так ли? (Пиф!) У вас появились новые чувства к жизни? Думаете, вы можете нас шокировать? Думаешь, ты единственный, кто когда-либо был молод? Думаешь, ты можешь насмехаться над старшими? Я вам покажу! (Баф! Бам! Пиф! Паф! Удар!)».

Что касается меня, то у меня нет ни «новых идей», ни «нового мироощущения». Возможно, в устах представителя «нового поколения» это прозвучит несколько ошарашивающе, но я никогда не мог понять, как это писатель, творя из материалов вечных и неизменных, может создать нечто, чего до него не было! Читая этим летом Библию, я обнаружил, что в Екклезиастс, Книге Иова, Песне Песней удивительным образом выражено то, что я сам вот уже почти тридцать лет смутно ощущал. Мне не только нечего добавить к тому, что я там прочел, – мне остается лишь поражаться глубине, мудрости и красоте этой прекрасной поэзии и сознавать собственное ничтожество. Каждый из нас рождает свое видение мира из самого себя, у каждого свой жизненный опыт, но требовать от этого опыта «новизны», какой-то призрачной и невероятной «оригинальности» значит попросту впадать в безумие.

Суиннертон предполагает, что ему уже за сорок – полагаю, он родился в 1880-х. Я родился в 1900 году, но я представляю, что он появился из чрева матери точно так же, как и я, полагаю, что он испустит дух точно так же, как и все мы, и что процессы, сопровождающие его упадок, смерть и распад, будут такими же, как и у всех людей.

Суиннертон использует слова «болтливый», «поверхностный» и «претенциозный» [Суиннертон на самом деле не использовал слова «поверхностный» или «претенциозный» по отношению к Вулфу. Однако он сказал: «У мистера Вулфа очень опасная беглость. Он болтлив, особенно в своих импровизациях сцен в баре, домашних сценах, в которых разгневанный отец выступает механически, и сцен кокетства; и, на мой взгляд, он невыносим в своих пассажах экстатического апострофа… Книга представляет собой большое нагромождение хорошего и плохого. Она изобилует прилагательными и наречиями… Она эмоциональна без чувств, переполнена насилиями и богохульствами, и одному читателю кажется бессвязной не от силы или интенсивности, а от перевозбужденного многословия»] в своем обсуждении моей книги, но я думаю, что он мог бы лучше применить их к своей собственной рецензии. Я не очень доверяю людям, которые полагаются на слово «претенциозный» – это просто ругательство, термин оскорбления, слово, с помощью которого мы можем облегчить себе наши предрассудки; и я заметил, что чаще всего его используют люди, которые гордятся «тихой нотой», «урбанистичностью», «сдержанностью» – и всем тем, что не имеет никакого отношения к вашей великолепной литературе. Я люблю и почитаю вашу великую поэзию с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы держать в руках книгу, но, мой дорогой Фрер, я благодарю Бога, что она была претенциозной. В настоящее время у вас есть мистер Фрэнк Суиннертон – у вас есть и получше, согласен, – но у вас был Диккенс, был Донн, был Шекспир, был Кольридж, был Поуп, был Чосер, были Стерн, Филдинг и Сэм Джонсон. Хорошая, черт возьми, куча «тихих», «сдержанных», «урбанистических» ублюдков, не так ли? Во имя Иисуса, откуда взялся этот ужасный бизнес «тишины», «сдержанности», «уравновешенного старика» в литературе? У вас были Смоллетт, Дефо и «Молль Фландерс», а теперь у вас есть сквайр Голсуорси с его спокойными мужскими глотками. Я ни слова не говорю против этого человека, потому что Перкинс говорит мне, что он прекрасный парень, но Боже правый! Фрер, откуда взялась эта великая английская традиция не испытывать никаких эмоций? Ни один народ в мире не употребляет слово «сентиментальный» так часто, как ваш народ, и ни один народ в мире так не испорчен сентиментальностью.

[на этом письмо обрывается]

Джону Холлу Уилоку

Гранд-отель «Бельвю»

Женева

18 августа 1930 года

Дорогой Джек:

Большое спасибо за ваше хорошее письмо. Я мало что могу сказать вам сейчас, кроме того, что я перестал писать и не хочу больше никогда писать.

Место, которое я нашла для проживания – Монтрё – недолго оставалось закрытым: Фицджеральд сообщил одной женщине в Париже, где я нахожусь, и она передала эту новость в Америку. Я получаю всевозможные письма и телеграммы, в которых говорится о смерти и агонии, от людей, которые совершенно здоровы и ведут комфортную и роскошную жизнь среди своих друзей на родине. Кроме того, один из «молодых людей» миссис Бойд нагрянул ко мне или в Монтрё и стал допытываться. Это, конечно, может быть случайностью, но таких случаев было слишком много.

Английское издание стало катастрофой: некоторые рецензии были хорошими, но в некоторых говорилось такое, что я никогда не смогу забыть – грязное, несправедливое, искаженное и полное насмешек. Я попросил издателя не присылать никаких рецензий, но он все равно сделал это – даже написал специальное письмо, чтобы прислать одну очень плохую, от которой, по его словам, он не получил никакого удовлетворения. Тем не менее, книга продается быстро, и они продолжают рекламировать ее. Все, что мне сейчас нужно, это деньги – столько, чтобы хватило до тех пор, пока я снова не наведу порядок. Забавно видеть поток писем и телеграмм, которые я начал получать от «старых друзей», которые «просто умирали от желания увидеть меня», когда в Англии появились первые хорошие отзывы – но еще забавнее видеть, как тишина смерти опустилась на этих людей в последнее время… Меня тошнит. Мне хочется исторгнуть из себя всё, до тех пор, пока мысли и воспоминания о них не исчезнут из моей жизни навсегда.

В этом мире нет жизни, которую стоило бы прожить, нет воздуха, которым стоило бы дышать, нет ничего, кроме агонии и задыхания в тошноте и схватках, пока я не избавлюсь от этой суматохи и болезни внутри себя. Я вел себя хорошо с тех пор, как приехал сюда. Я живу один уже почти четыре месяца и не даю никаких ответов на письма: люди обвиняют меня и мою работу в напыщенности, разглагольствованиях и шумихе – но, за исключением этого письма к вам, я жил один, держал язык за зубами и сохранял спокойствие: многие ли из них могут сказать то же самое? Какая награда в мире может компенсировать человека, который пытается что-то создать? Моя книга вызвала ненависть и злобу на родине, яд и злобу среди литературных плутов в Нью-Йорке, насмешки и оскорбления здесь. Я надеялся, что эта книга, со всеми ее недостатками, ознаменует начало: вместо этого она ознаменовала конец. Жизнь не стоит тех ударов, которые я получал как из общественных, так и из частных источников в течение последних двух лет. Но если есть какая-то другая жизнь – а я уверен, что она есть, – я собираюсь ее найти. Мне еще нет тридцати, и если эти вещи не поглотили меня, то я еще найду выход. Я любил жизнь и ненавидел смерть, и до сих пор люблю.

Я оборвал всю почту, связавшись с Парижем, и собираюсь какое-то время оставаться один. Я знаю, что это единственный выход. Пишите мне, если сможете. Адрес: Гарант Траст Ко, Париж. Надеюсь, что у вас все хорошо и вы хорошо отдохнете.

Максвеллу Перкинсу

Женева

18 августа 1930 года

Дорогой мистер Перкинс:

Не могли бы вы попросить мистера Дэрроу [Уитни Дэрроу в это время возглавлял торговый отдел в «Скрибнерс» и был директором фирмы. Он был вице-президентом фирмы в 1931–1953 годах.] прислать мне в удобное для него время ведомость о причитающихся мне деньгах. Я больше не буду писать книг, и поскольку я должен начать строить другие планы на будущее, я хотел бы знать, сколько денег у меня будет. Я хочу искренне поблагодарить вас и «Скрибнерс» за вашу доброту ко мне и надеюсь когда-нибудь возобновить и продолжить дружбу, которая очень много для меня значит. Надеюсь, что вы здоровы и полностью оправились от неприятностей, которые привели вас в Балтимор. Пожалуйста, хорошо проведите отпуск и отдохните вдали от нью-йоркской жары и суматохи.

Следующее незаконченное и неотправленное письмо Максвеллу Перкинсу было написано, очевидно, в период депрессии Вулфа в августе 1930 года – вероятно, вскоре после его письма из Женевы от 18 августа.

Максвеллу Перкинсу

Дорогой мистер Перкинс:

Мы создаем фигуру нашего отца, и мы создаем фигуру нашего врага. Фигуру своего врага я создал много лет назад: он человек, у него есть имя, он низшая вещь, у него нет таланта, но я сделал из него своего Противника: именно этот человек всегда будет появляться, чтобы обмануть вас в том, чего вы больше всего желаете: он ничто, у него нет жизни, кроме той, которую вы ему дали, но он существует, чтобы отнять у вас все, что вы хотите. Так, если вы любите женщину, а ваш Противник находится за тысячи миль от вас, он придет, чтобы отнять ее у вас. Он там, как судьба и предначертание. Он – ничто, но он – весь ужас и боль на земле. Это случилось со мной.

Где вы? Вы выкарабкиваетесь? Пришлите мне мои деньги или пришлите мне билет домой. Пришли мне свою дружбу или пришли мне свое окончательное неверие. Я скажу вам это очень откровенно: я не думаю, что являюсь хорошим предприятием для «Скрибнерс». Я думаю, что со мной можно покончить. Думаю, теперь вы можете выйти из положения с выгодой. Если что-нибудь останется, пришлите это мне и разорвите наши публичные отношения.

A. C. Фрер-Ривзу

Базель, Швейцария

9 сентября 1930 года

Дорогой Фрер:

Я был в воздухе – в буквальном смысле слова: я совершил свой первый полет на самолете и думаю, что нет ничего лучше, чем облегчить расстроенный дух. Я покинул Женеву несколько недель назад, долетел до Лиона, пробыл там и в окрестностях неделю, затем полетел в Марсель. Оттуда я отправился в Арль и Прованс. Боже! Было жарко: пот наворачивался на уши, когда я пытался заснуть. Затем я вернулся из Марселя в Женеву, где нашел вашу телеграмму, от которой мне стало легче. Теперь я здесь, на пути в Шварцвальд, и там я напишу вам длинное письмо. Когда я отправился в путешествие, я разматывал огромное длинное письмо о тебе – ответ на критику, пункт за пунктом и так далее. [Неотправленное письмо от августа 1930 года] – но теперь оно никогда не будет закончено, и это хорошо. Когда я летел на высоте трех тысяч футов над долиной Роны, я посмотрел вниз и увидел на одном из полей маленькую движущуюся точку, разгребающую навоз: она была так похожа на критика, что с тех пор мне не хотелось заканчивать свое письмо. Кроме того, единственное, что может сделать писатель, – это держать язык за зубами: я обнаружил, что после публикации книги он становится мишенью для всех, кто в мире хочет сказать о нем или его работе, но я считаю, что он должен держать язык за зубами и сохранять спокойствие.

Во всяком случае, есть за что благодарить – мне больше не придется есть озерную рыбу. Не знаю, рассказывал ли я вам о своей новой теории, но вот она. Я больше не верю, что это вареная фланель, как вы говорите. Я думаю, что это действительно озерная рыба – только они не говорят, из какого она озера. Она из Галилейского озера, и это то, что осталось от того великого улова 2000 лет назад, когда Господь наш Иисус Христос велел своим ученикам закинуть сети. Что вы думаете об этом? Не кажется ли вам, что в этом есть свой смысл?

Базель – очень немецкий город, и здесь есть несколько великолепных картин. Я написал два или три коротких набросков и многое сделал для своей книги, но, возможно, я наконец приеду в Англию и попытаюсь закончить книгу зимой. Я немного устал от одиночества и уверен, что там есть два-три человека, которые позволят мне видеться с ними время от времени. Ваш секретарь написал мне (приложив вырезку из газеты), что вы уехали на юг Франции. Надеюсь, поездка пошла вам на пользу, и это письмо застало вас здоровым и счастливым. Еще раз спасибо за телеграмму и все остальные знаки доброты и хорошего настроения. Сейчас я в порядке и надеюсь привезти с собой в Англию что-нибудь, что можно будет напечатать и показать людям.

Следующие заметки были написаны на одной из страниц маленького карманного блокнота Вулфа и никогда не были отправлены по почте. «Эмили» – это, вероятно, Эмили Макрей, ныне миссис Бенджамин К. Уэст, которая была знакома с Вулфом в Эшвилле и в Нью-Йорке. «Джек» – это Джон Холл Уилок. «Мистер Хольцкнехт» – это, вероятно, профессор Нью-Йоркского университета Карл Дж. Хольцкнехт, который несколькими месяцами ранее написал Вулфу о возможности его выступления в Английском клубе и, возможно, написал об этом еще 3 августа. Инициалы K.M.R.A.A. в записке Эзры Паунда, очевидно, являются американской версией следующего отрывка из «Улисса» Джеймса Джойса:

К. М. Р. И. А.

Он может поцеловать мою королевскую ирландскую задницу, – громко крикнул Майлз Кроуфорд через плечо. Когда захочет, скажете ему.

Записки, написанные в Черном Лесу

[Фрайбург, Германия?]

[сентябрь, 1930 года]

Дорогой мистер Перкинс: Я получил ваше письмо в Базеле, Швейцария.

Искренне ваш

Дорогая Эмили: Я получил вашу записку в Женеве, Швейцария.

Искренне ваш

Дорогой Джек: На днях я получил ваше письмо. Это прекрасное письмо. Жаль, что я не могу на него ответить. Сейчас я в порядке и напишу вам позже.

Дорогая мама: Я умер в Марселе 22 августа. Меня похоронили в хорошем христианском церковном дворе, и я надеюсь, что ты приедешь навестить меня.

Дорогой господин Хольцкнехт: Спасибо за ваше письмо от 3 августа.

Искренне ваш

Господину Эзре Паунду.

Дорогой мистер Паунд: Я когда-то был у вас в гостях. K.M.P.A.A.

Искренне Ваш

Максвеллу Перкинсу

[Радиограмма]

Фрайбург, Германия

13 сентября 1930 года

Снова работаю. Извините за письмо. Пишу вам.

Следующее письмо никогда не было отправлено Генри Т. Волкенингу, но было найдено среди бумаг Вулфа. Вместо этого Вулф написал ему более краткое и сдержанное письмо 22 сентября, которое было менее откровенным и поэтому здесь не приводится.

Генри Т. Волкенингу

Отель «Фрайбургер Хоф»

Фрайбург, Германия

[сентябрь, 1930 года]

Дорогой Генри:

Пожалуйста, простите меня за то, что я так плохо отвечаю на ваши прекрасные письма. Я был слишком занят, чтобы писать… У меня есть два очень длинных незаконченных письма к вам, затерянных среди моих бумаг: причина, по которой я не отправил их, в том, что я не мог их закончить – каждое из них было бы длиной в десять миллионов слов, и тогда я не смог бы рассказать тебе об этом. Единственный способ, которым я смогу рассказать об этих последних четырех месяцах, Генри, – это поговорить с вами, и я очень хочу это сделать, хотя и не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем я обрету это счастье. Вы должны подготовиться к испытанию, которое предстоит в далеком будущем: зажмите в правой руке бутылку лучшего пива и терпите, пока приливная волна не исчерпает свою силу.

Я нахожусь в Шварцвальде. Я приехал сюда несколько дней назад по какому-то наитию – внутри я был как Шварцвальд, и, думаю, название продолжало оказывать на меня свое неосознанное воздействие. Это очень красивое место – пейзаж с насыщенной, мрачной меланхолией, место с готической душой, и я рад, что приехал сюда. Эти люди, со всем звериным, диким, сверхъестественным, а также со всем богатым, глубоким, добрым и простым, трогают меня сильнее, чем я могу вам рассказать. Франция в настоящее время совершенно перестала давать мне что-либо. Это, несомненно, моя вина, но их книги, их искусство, их города, их люди, их разговоры – ничто, кроме их еды, в настоящее время для меня ничего не значит. Американцы в Париже, вероятно, посмеются над этим – я имею в виду американцев, которые все знают и прекрасно понимают, что такое французская литература и французская цивилизация, хотя они не читают французских книг, почти не говорят на этом языке и никогда не бывают наедине с французами.

Сейчас я не могу много рассказать вам об этих последних четырех месяцах: Скажу лишь, что за это время я пережил несколько худших моментов в своей жизни, а также несколько лучших. В общем, это было довольно трудное время, но теперь все будет хорошо. Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь оставаться в одиночестве так долго (мало кому приходилось, и я не рекомендую этого делать), но если вы хоть немного вдумчивый человек, вы обязательно выйдете из этого состояния со своими «алмазами» – вы добудете их из своего разума, сердца и духа. То, что я сделал, – одна из самых грубых форм хирургии в мире, но я знал, что для меня это правильно. Я могу дать вам некоторое представление о том, как я отрезал себя от людей, которых знал, если скажу, что только один раз за последние шесть недель я видел кого-то, кого знал, – это был мистер Френсис Скотт Фицджеральд, мастер человеческого сердца, я столкнулся с ним в Женеве неделю или две назад.

Я могу вкратце рассказать вам о своих передвижениях. Я приехал в Париж из Нью-Йорка и, за исключением короткой поездки в Руан и несколько мест под Парижем, пробыл там почти два месяца. Думаю, это было худшее время из всех: я был в каком-то оцепенении и не мог ни с кем встречаться, но время от времени натыкался на знакомых и ходил с ними на ужин или в театр. Мой издатель приехал из Англии и был очень любезен – он очень хороший человек, – он взял меня с собой, и я встретился с некоторыми знаменитостями – мистером Майклом Арленом и некоторыми людьми с Левого Берега. Это продолжалось чуть больше дня: я не умел общаться с людьми и больше не возвращался к ним. От безысходности я начал работать в этом шумном, знойном, неуютном Париже и добился неплохих результатов. Наконец я выбился из сил и отправился в Швейцарию. В Монтрё я нашел очень тихий, уютный отель; у меня была хорошая комната с балконом, выходящим на озеро, и за последующие недели я многое успел сделать.

Я никого здесь не знал – страна была заполнена странствующими английскими и американскими девами, покупающими открытки с Женевским озером, – но однажды вечером я столкнулся с вышеупомянутым мистером Фицджеральдом, вашим старым приятелем по колледжу и коллегой-принцетонианцем [Волкенинг учился в Принстоне через шесть лет после Фицджеральда и не знал его, но говорит, что Вулф всегда упорно объединял их как принстонцев]. В Париже я написал мистеру Фицджеральду записку, потому что Перкинс очень любит его и сказал мне, что при всех его недостатках он прекрасный человек, и мистер Фицджеральд пригласил меня в свою роскошную квартиру возле Буа на обед и три или четыре галлона вина, коньяка, виски и так далее. В конце концов, я покинул его компанию в десять вечера в баре «Ритц», где он был полностью окружен принстонскими парнями, всем по девятнадцать лет, все пьяные и все зеленые. Он вел с ними оживленную беседу о том, почему Джо Зинзендорфа не взяли в клуб «Трипл-Газза»: я слышал, как один из парней сказал: «Джо – хороший парень, Скотти, но ты же знаешь, что у него не очень хорошая биография». Я решил, что мне пора уходить, и так и сделал.

С того вечера я не видел мистера Фицджеральда, пока не столкнулся с ним в казино в Монтрё. Это было началом конца моего пребывания в этом прекрасном месте. Я должен объяснить вам, что в тот день, когда я увидел его в Париже, мистер Фицджеральд узнал, что я знаком с одной очень известной молодой леди, которая сейчас живет в Париже и разводится во второй раз, а по первому браку связана с одной из тех знаменитых американских семей, которые семьдесят лет назад обманом отняли у пьяных индейцев их меха и теперь находятся на вершине аристократии. Мистер Фицджеральд сразу же вспотел, узнав, что я знаю эту даму, и чуть не сломал себе шею, добираясь туда: он настаивал, чтобы я пришел («Каждый писатель, – говорил великий философ, – это социальный альпинист»), а когда я решительно сказал ему, что не пойду к даме, этот поэт страстей сразу же начал видеть все элементы романа – жестокая и беспутная светская красавица играет с измученным сердцем чувствительного молодого писателя и так далее: он жадно требовал объяснить, почему я не пойду. Я рассказал ему, что эта дама послала в Америку телеграмму с моим адресом, написала мне полдюжины записок и прислала своих слуг в мой отель, когда я только приехал в Париж, и что, получив информацию о ее добром сердце, я с благодарностью принял ее гостеприимство и отправился к ней обедать, раз или два и обнаружил, что меня выставляют перед толпой никчемных людей, выдают за человека, который безумно в нее влюблен, и выставляют молодым французским газировщиком с намазанными волосами, который был у нее на жалованье и который, как она мне хвасталась, спал с ней каждую ночь. («Мне нравится его тело», – хрипло шептала она, – «У меня должен быть какой-то человек, с чьим телом мне нравится спать» и так далее.)

Наконец, наступил конец, когда она стала звонить мне утром в отель, говоря, что накануне выкурила четыре трубки опиума и «вся разбита вдребезги», и что, ради Бога, ей делать: она не видела Раймона, или Ролана, или Луи, или как там его звали, уже четыре часа; он исчез; она уверена, что с ним что-то случилось; что я должен немедленно что-то сделать; что я ее так утешу, что она немедленно приедет в отель; я должен держать ее за руку и так далее. Это было слишком. Мне было все равно, отсутствовал ли Луи три или тридцать часов, выкурила ли она четыре или сорок трубок, поскольку с этими людьми все равно ничего не случается – они делают вид, что безрассудны, но, в конце концов, прекрасно заботятся о том, чтобы не пострадать, – и для человека, изо всех сил пытающегося спасти свою собственную жизнь, я не считал разумным пытаться жить для этих других людей и позволять им питаться мной.

Поэтому я сказал мистеру Фицджеральду, великому аналитику души, чтобы он ничего не говорил женщине обо мне, не давал никакой информации обо мне, о том, что я делаю и где нахожусь. Я сказал ему об этом в Париже, сказал еще раз в Швейцарии, и в обоих случаях мужчина добрался до нее так быстро, как только мог. На этом Монтрё для меня закончился. Она немедленно отправила всю информацию в Америку, и прямо в мой отель стали приходить душераздирающие письма, телеграммы и так далее, с угрозами найти меня, свести с ума, убить и так далее. Мне хотелось пробить стены. Жители отеля, которые были очень добры ко мне, взяли с меня три франка дополнительно за то, что я принес в отель бутылку вина с собой, (в Швейцарии они имеют на это право) но я выместил на них свою ярость, сказал, что уезжаю на следующий день, разбушевался, разбил в городе окна, сантехнику и так далее, вернулся в отель в два часа ночи, стучал в дверь директора и в двери двух английских девиц, носился с хохотом по коридорам, ругался и пел – и, в общем, вынужден был уехать.

Я отправился в Женеву, где пробыл около недели. Тем временем моя книга вышла в Англии. Я написал издателю заранее и попросил не присылать рецензии, потому что я работал над новой книгой и не хотел, чтобы меня беспокоили: он написал в ответ очень ликующее письмо, сообщил, что книга имела большой успех, и сказал: «Прочтите эти рецензии – вам нечего бояться». Я прочитал их; они были очень хорошими; я пришел в состояние сильного возбуждения. Потом он присылал мне большие порции рецензий – большинство из них были очень хорошими, некоторые плохими. Я по глупости прочитал их и пришел в очень возбужденное состояние по поводу книги, которую должен был оставить позади несколько месяцев назад. Вдобавок к этому, а также к телеграммам и письмам из Нью-Йорка, я получил в Женеве две очень плохие рецензии – жестокие, несправедливые, горько личные. Я был по горло сыт всем: я написал Перкинсу короткую записку, в которой прощался с ним, просил прислать денег, никогда больше не писать и так далее; я написал английскому издателю еще одну; я оборвал всю почту по телеграфу в Париж; я собрал вещи, помчался на авиационное поле и сел на первый попавшийся самолет, который, как оказалось, летел в Лион…

Это была грандиозная поездка, длившаяся три недели и принесшая мне бесконечное количество пользы. Все это время я писал, писал, писал. Я написал очень много – моя книга представляет собой одну огромную длинную книгу, состоящую из четырех средних по размеру книг, каждая из которых законченная книга сама по себе, но каждая является частью целого. Однажды я остановился в Женеве, и, конечно, мистер Фицджеральд был на работе, хотя он был в Веве, а затем в Ко (небольшая деревня в Швейцарии) . Его жена, по его словам, была очень близка к сумасшествию в Женевском санатории, но сейчас идет на поправку. (Оказалось, что она находится в получасе езды на скоростном поезде от Женевы) Когда я сказал ему, что покидаю Женеву и приезжаю в Шварцвальд, он тут же решил вернуться в Ко. Я был с ним в ночь перед отъездом из Женевы; он сильно напился и был огорчён; он хотел, чтобы я поехал и остановился у его друзей Дороти Паркер и неких людей по фамилии Мерфи [мистер и миссис Джеральд Мерфи из Нью-Йорка] в Швейцарии неподалеку. Когда я не ответил на это приглашение, он был весьма раздражен; сказал, что я удаляюсь от людей, потому что боюсь их, и так далее (что совершенно верно, и что, как мне кажется, учитывая мой опыт общения с мистером Фицджеральдом и другими, свидетельствует о чертовски здравом смысле. Интересно, как долго мистер Фицджеральд протянул бы в одиночестве, если бы не было больше ни бара «Ритц», ни парней из Принстона, ни мистера Фицджеральда). В любом случае, я приехал в Базель, и Фицджеральд проехал со мной часть пути, возвращаясь в Ко.

И последнее слово о нем: я жалею, что познакомился с ним; он доставил мне неприятности и стоил мне времени; но в нем еще есть хорошие качества. В его поведении по отношению ко мне смешались злоба и великодушие; он прочитал мою книгу и очень хорошо о ней отозвался; затем горечь стала его квалифицировать: теперь он бесплоден, импотент и алкоголик, и не может закончить свою книгу, и я думаю, что он хотел навредить моей собственной работе. Это подло, но человеку пришлось нелегко: он действительно любит свою жену и, полагаю, помог ей попасть в эту ужасную переделку. Сейчас я ничего не имею против него – конечно, в конце концов, он не может причинить мне вреда, – но я доверял ему и думаю, что он сыграл подлую шутку, рассказав мне сказки.

Во всяком случае, я очень быстро справился со своими проблемами, пропотел в Провансе и вот я здесь, пытаюсь закончить одну часть книги, прежде чем уеду отсюда. Возможно, я поеду в Англию, где, как уверяет Ривз, мой издатель, я смогу тихо и спокойно работать. Он мне очень нравится, и к тому же там есть еще два-три человека, с которыми я могу поговорить. Никогда в жизни я не был так полон желания писать – если я смогу сделать то, что хочу, я верю, что это будет хорошо.

Вернувшись из изгнания, я обнаружил огромную кучу писем и телеграмм. Ривз был очень расстроен моим письмом и повсюду строчил телеграммы. Он прислал мне замечательное письмо: мол, книга получила великолепный прием, и не надо быть «проклятым дураком» из-за нескольких рецензий. Перкинс написал мне два замечательных письма – он великий человек, и я верю в него всем сердцем. Все остальные сотрудники «Скрибнерс» написали мне, и я устыдился своих глупых писем и решил не подводить их.

Я знаю, что теперь все будет хорошо. Я верю, что наконец-то выбрался из леса. Никто не умрет из-за меня, никто не будет страдать больше, чем страдал я: сила этих страшных угроз через некоторое время становится немного слабее, и теперь я знаю, что бы кто ни говорил, что в одной ситуации я поступил справедливо и не потерял голову. Сейчас я немного озлоблен на богатых людей. Мне немного горько от людей, которые живут в комфорте и роскоши, окруженные друзьями и развлечениями, и при этом не хотят дать ни единого шанса молодому человеку, живущему одному в чужой стране и пытающемуся найти работу. Я сделал все, что от меня требовалось; я уехал сюда, когда не хотел приезжать; я боролся с этим в одиночку; и теперь я покончил с этим. Не думаю, что мне удастся прожить в Нью-Йорке год или два, а когда я вернусь, то, возможно, уеду жить в другое место. Что же касается невероятной страсти, которая овладела мной, когда мне было двадцать пять лет, и которая довела меня до безумия и, как мне кажется, почти до гибели, – с этим покончено: этот огонь уже никогда не сможет разгореться вновь.

[на этом письмо обрывается]

Генри Т. Волкенингу

[открытка: Сент-Жан и святая Вьерж: деталь с панно «Распятие» Изенгеймерского алтаря Матиаса Грюнвальда]

Кольмар, Эльзас-Лотарингия

[23 сентября 1930 года]

Дорогой Генри: [Грюнвильд] один из величайших людей в мире. Вы не представляете, насколько прекрасна вся эта картина (она огромна – это лишь малая часть), пока не увидите ее.

A. C. Фрер-Ривзу

Париж

27 сентября 1930 года

Дорогой Фрер:

Спасибо за ваше письмо. Я приезжаю в Англию в первой половине следующей недели (думаю, около вторника). Конечно, я буду рад поехать к вам в деревню на день или два: это очень любезно с вашей стороны, что вы меня пригласили, и я с нетерпением жду этого. Думаю, я съезжу на день-другой в Лондон, чтобы еще раз почувствовать Англию (я не была там уже более трех лет) и сделать кое-какой необходимый ремонт в моем гардеробе. Если я собираюсь навестить английского джентльмена в его загородном поместье, мне следует подлатать те места, которые бросаются в глаза.

Пожалуйста, простите меня за то, что я так небрежно отношусь к книге. Я готов говорить почти на любую тему под солнцем – о выборах в Германии, о погоде, о Страсбургском соборе, – но, надеюсь, Бог даст, я не услышу сейчас о книге. Я для вас обуза и забота, но потерпите немного, и я исправлюсь.

Погода здесь ужасная – откуда, ради Бога, взялось это суеверие о прекрасной погоде в Париже? Лондонский климат повсеместно осуждается, но я считаю, что он, пожалуй, лучше.

Думаю, я отправлюсь в отель на Рассел-Сквер и позвоню вам или пошлю телеграмму оттуда. А пока – удачи и да благословит вас Господь.

Максвеллу Перкинсу

[Каблограмма]

Лондон

14 октября 1930 года

Обустроил маленькую квартирку здесь, один в доме. [Фрер-Ривз нашел Вулфу квартиру на Эбери-стрит, 15] Старая женщина присматривает за мной. Никого не вижу. Верю, что книга наконец-то выйдет. Волнуюсь. Слишком рано говорить. Далее следует письмо.

Следующее письмо Перкинсу было написано из Лондона в октябре, но так и не было закончено и отправлено.

Максвеллу Перкинсу

[Лондон]

[октябрь, 1930]

Дорогой мистер Перкинс:

Я не знал, как давно не писал вам и не отправлял телеграмму из Шварцвальда, пока на днях не получил вашу телеграмму [Телеграмма, отправленная 8 октября, в которой говорилось: «Как дела. Пожалуйста, пишите»]. Когда долго находишься в одиночестве, время начинает звучать нереально, и все события твоей жизни, прошлые и настоящие, телескопируются: ты просыпаешься утром в чужой стране и думаешь о доме, а ночью во сне слышишь голоса людей, которых знал много лет назад, или звуки улиц в Америке. Изменения во времени также способствуют этому ощущению нереальности. Я пишу вам это в десять часов вечера в Лондоне, на мгновение думаю о том, что вы, возможно, делаете в это же время в десять часов, а потом понимаю, что в Нью-Йорке сейчас только пять часов и что вы, вероятно, находитесь в «Скрибнерс» перед самым отъездом домой.

Я думаю о вас дюжину раз в день, и мне кажется, что все вы находитесь в моем сознании, как [мешок (?)] с живым месторождением радия, независимо от того, сознательно я думаю о вас или нет. Моя тоска по Америке похожа на постоянную боль: я все время чувствую ее внутри себя, как какой-то ужасный голод, который невозможно утолить. И так будет всегда: на днях вечером, прослушав мили и мили глупейших рассуждений англичан об Америке – это не нация, а сырая масса разных народов; американцы не способны на настоящие чувства, только на сентиментальность; страна – матриархат, ею правят женщины; американцы не способны на любовь, со всем остальным, включая век машин, пуританство, ротарианцев и так далее. Я не мог больше слушать это и сказал им, думаю, без страсти и с полной убежденностью с моей стороны, что тому, кто когда-либо знал Америку такой, какой знал ее я, ни одна жизнь в Европе, ни одна жизнь где бы то ни было, не может показаться очень интересной. Это удивило и возмутило их, потому что они увидели, что я говорю серьезно, и не ожидали услышать ничего подобного. Люди здесь, особенно мистер Ривз из «Хейнеманн», были очень добры ко мне. Я не часто выхожу в свет, но получаю много приглашений.

Я возвращаюсь сюда через несколько дней – почему-то мне стало ужасно трудно писать письма: чем больше я нахожусь вдали от дома, чем больше я скучаю по встрече с несколькими людьми, тем труднее, кажется, писать им – так было всегда. Думаю, причина в том, что я очень долго не могу начать работу, часто остаюсь один в своем доме (об этом я расскажу позже), у меня бывают периоды самой ужасной депрессии, усталости духа, одиночества и отчаяния, но потом я подолгу думаю о книге и работаю над ней. Во имя Господа, неужели нет способа обрести мир и доброту в этом мире, делать свое дело, не расплачиваясь так горько за человеческие отношения!

Я отринул от себя почти все, и если я сейчас не закончу свою работу, то не знаю, что буду делать: мне больше ничего не остается – дай Бог, чтобы это не было так жестоко и трудно. Теперь я должен открыто сказать вам некоторые вещи – гораздо более открыто, чем я когда-либо мог сказать вам лично, но если я не могу сказать их вам, то с кем, ради Бога, мне говорить? Я постараюсь никогда не причинять вам страданий и неудобств – сейчас я очень боюсь, что причиню вам разочарование, не выполнив работу, которую вы от меня ожидаете. Я должен сказать вам прямо, что вы занимаете огромное место в моей вере и привязанности. Пожалуйста, не думайте, что я преувеличиваю, и не смущайтесь этим заявлением. Я думаю, что это очень несправедливо по отношению к вам, что я чувствую себя так, я не имею права возлагать бремя этого чувства на любого человека, но я думаю, что вы стали для меня символом этой внешней силы…

[письмо обрывается на этом месте]

Максвеллу Перкинсу

Гранд Траст Ко

Лондон

27 октября 1930 года

Дорогой мистер Перкинс:

Я пишу вам отдельное письмо, в котором рассказываю все, что можно рассказать о себе в настоящее время: это касается другого вопроса. Два … нью-йоркских дантиста пытаются вымогать у меня 525 долларов за две недели неудовлетворительной работы. Я оставил мистеру Дэрроу поручение заплатить им, но, к счастью, сказал ему, чтобы он не выходил за пределы 200 долларов, что, как я полагал, оставит большой излишек. Теперь эти дантисты угрожают зловещими вещами, если я немедленно не заплачу полностью. Я вежливо написал им, что у меня нет денег, чтобы оплатить такой счет, и никогда не было. (Один из них только что вернулся из отпуска, когда я уезжал, дела были плохи, и я думаю, что он намеревался, чтобы я заплатил за него). В письмах к мистеру Дэрроу они угрожают «передать дело в руки своего парижского представителя» – почему именно в Париж, я не знаю: я там не живу и не имею никаких связей. Здесь, в Лондоне, меня заверили, что они ничего не могут тронуть в Европе – ни кредитных писем, ни личных вещей.

Теперь я уже достаточно беспокоюсь. Я не пытаюсь уклониться от уплаты долга, но я говорю вам, что это отвратительно: один человек взял 285 долларов за то, что видел меня пять раз и сделал неудовлетворительную работу. Если у меня есть деньги в Америке – то есть в «Скрибнерс», – я хочу, чтобы они были защищены от этих людей любым возможным способом. Я не знаю законов, но мне известно, что я имею право распоряжаться своими деньгами по своему усмотрению, и поэтому я посылаю вам отдельное заявление, в котором я передаю вам все причитающиеся мне деньги. Эти люди пытаются получить от меня деньги, которые я не могу позволить себе потерять. У меня осталось достаточно средств, чтобы заплатить им сполна, это мошенничество. Давайте не дадим им этого сделать: пожалуйста, храните мои деньги у себя, если это необходимо для их защиты – вы можете позволить мне получить их по мере необходимости, я не буду вас беспокоить, но они не смогут их тронуть. Дай Бог, чтобы у меня было хоть немного покоя. Я пишу вам длинное письмо. Я закончу эту книгу, да поможет мне Бог, и если муки и одиночество могут сделать книгу, она будет хорошей. Вы – единственный человек в мире, к которому я могу обратиться, – я одинокий изгнанник. Люди в уютных домах, окруженные друзьями, могут усмехаться, но это простая Божья правда! Погода здесь похожа на мокрое серое одеяло; страдания на лицах бедняков; король открыл сегодня парламент; в мире есть только одно захватывающее и интересное место – и это Америка: но я не пал духом и займусь книгой, только сейчас, сейчас – время, когда они не должны меня беспокоить. Я пишу вам длинное письмо – не могу выразить, как мне не хватает встречи с вами, несправедливо заставлять себя козлом отпущения.

Джулии Элизабет Вулф

Лондон

11 ноября 1930 года

Дорогая мама:

Прости, что не писал тебе так долго, но с момента приезда в Англию я был занят работой, и время пролетело быстро. Мне очень трудно писать письма, пока я пишу книгу – не знаю почему, – и, боюсь, многие письма остались без ответа. Фред держит меня в курсе семейных новостей, а я стараюсь держать его в курсе своих передвижений. Похоже, сейчас не лучшее время для всех, и семья, очевидно, сильно пострадала: вряд ли все может быть хуже, чем есть, и я уверен, что Новый год принесет перемены к лучшему. Уверяю вас, я готов сделать все, что в моих силах, чтобы помочь – не знаю, насколько это будет возможно, но я сделаю это с радостью. Все еще образуется, а пока мы должны сплотиться и не унывать. В Америке все не может быть так плохо, как в Англии, потому что безработица здесь, боюсь, навсегда. Людей слишком много для такой маленькой страны, а работы не хватает. Люди так долго терпели лишения, бедность и недостаток пищи, что это отразилось на их духе. Я думаю, что они находятся в подавленном и унылом состоянии и не способны прилагать большие усилия – надеюсь, я ошибаюсь. Кроме того, английский климат оправдывает свою репутацию: в это время года здесь так много дождей, туманов и уныния, что очень трудно сохранять бодрость, даже если у вас нет причин для депрессии. Бог знает, как тяжело приходится тысячам несчастных, у которых нет ни крова, ни денег на еду. В этой стране более 2,5 миллиона человек не имеют работы – как я понимаю, на родине их число составляет 5 миллионов или даже больше, – но у нас это продолжается уже много лет: у нас большая богатая страна, которая еще не полностью развита, и, как мне кажется, у нас всегда должно быть достаточно еды. Кроме того, у нас гораздо более благоприятный климат, чем у этих людей. Так что у нас все может быть еще хуже.

На этот раз люди в Англии были очень добры ко мне, я познакомился с некоторыми знаменитыми людьми и получил больше приглашений, чем мог бы использовать. Я мало выхожу в свет и по мере сил работаю над новой книгой. В этом году я, вероятно, буду здесь на Рождество, но мне не придется проводить его в одиночестве, потому что у меня уже есть два приглашения – конечно, я очень благодарен за эту доброту. За это время я ужасно истосковался по Америке и теперь хочу остепениться и жить где-нибудь в своей стране. Впервые в жизни я начал подумывать о женитьбе и задаваться вопросом, есть ли где-нибудь милая девушка, которая хотела бы меня заполучить: Я устал от всех этих скитаний и одиночества, но сначала я должен попытаться закончить эту работу и как-то утвердиться.

Полагаю, вы будете во Флориде, когда получите это письмо. Я отправляю его вовремя, чтобы оно дошло до вас до Рождества – где бы вы ни были, я желаю вам здоровья, счастья и еще многих лет здоровой и активной жизни, а также приятного и радостного Рождества. Я не пытаюсь посылать кому-либо рождественские подарки – слишком тяжело пытаться отправить их через таможню, но я не хочу, чтобы вы беспокоились о нынешних трудных временах, и уверяю вас, что никто в семье не будет голодать, пока у меня есть хоть пенни, а кому-то это нужно. Я знаю, что если я окажусь на мели, то всегда смогу достать еще денег, так что обещайте сообщать мне, как обстоят дела, и если вам понадобятся деньги. Все будет хорошо, и никто из нас не должен терпеть бесполезные лишения. Фред говорит мне, что, хотя ситуация очень плохая, у всех в семье достаточно еды и одежды, и нет никакой физической нужды – мне приятно думать, что, если ему понадобится помощь, он позволит мне попытаться помочь ему или любому из вас: мне очень приятно и комфортно думать, что я могу это сделать, я написал моему другу мистеру Перкинсу [Максвелл Е. Перкинс, сотрудник редакции издательства «Скрибнерс», Нью-Йорк, выведен в романе «Домой возврата нет» как Лис Эдвардс] в «Скрибнерс», попросив его заняться одним небольшим делом, которое, я надеюсь, дойдет до Фреда до Рождества, хотя, поскольку я спешил сюда, я немного задержал свое письмо. Фред всегда был очень щедр ко мне, да и ко всем, и я надеюсь, что между нами никогда не возникнет ложной гордости, когда мы можем помочь друг другу или семье. Я прочитал в лондонской газете, что Центральный банк в Эшвилле потерпел крах – надеюсь, Господи, что семья ничего не потеряла и что все бедные вкладчики получат свои деньги обратно. Должно быть, дела по всей стране обстоят ужасно – все, кого я знаю, пострадали.

Прощай на сегодня, мама, и не волнуйся: для всех нас наступают лучшие времена – главное, чтобы мы были живы, счастливы и здоровы. Наслаждайтесь жизнью во Флориде. Слава Богу, что ты там под солнцем, а не под лондонским дождем и туманом, хорошо проведи Рождество. Надеюсь, Фред сможет провести его с тобой. Я посылаю это письмо в Эшвилл, потому что не знаю твоего адреса во Флориде, но надеюсь, что оно будет переслано до Рождества. Надеюсь, ты будешь счастлива и здорова: Я здоров, за исключением небольшой простуды – но, думаю, сейчас она есть у всех в Лондоне. Еще раз шлю тебе свою любовь и наилучшие пожелания на Рождество, с надеждой на лучшие времена для всех нас.

Том

Джулии Элизабет Вулф

[Рождественская открытка с посланием]

Лондон, 12 декабря, 1930 года

Желаю тебе здоровья и счастья на Рождество, а также здоровья и процветания в течение всего следующего года. Дорогая мама, надеюсь, что это, а также письмо, которое я написал вам обоим, дойдут до вас до дня Рождества. Желаю вам долгих лет жизни, крепкого здоровья, счастья и процветания – как я уже говорил, не волнуйтесь, все будет хорошо. Позвольте мне вас услышать.

Том

Алине Бернштейн

[Телеграмма]

Лондон

22 декабря 1930 года

Я очень тебя люблю и старался делать то, что казалось мне лучшим, не говори о тяжелых годах, тяжелее которых не было. Твои дантисты получили часть моих денег за разорительную работу, я отправил семью на отдых, они живут в нужде и должны получить эти деньги, а не эти грязные дантисты, ничего нельзя понять, если работать и жить в своей стране, твои друзья помогли.

Вулф так и не закончил и не отправил следующее письмо мистеру Перкинсу, но написал и отправил ему более короткую версию 9 января 1931 года. Поскольку это первое незаконченное письмо более откровенно, письмо от 9 января опущено.

Максвеллу Перкинсу

Лондон

Декабрь 1930 года

Дорогой мистер Перкинс!

Думаю, что Вы уже получили мое гигантское послание, что я отправил Вам пару недель назад: оно было заполнено стенаниями и отчетом о работе. Теперь хочу написать Вам письмо покороче и поделиться планами и намерениями. Через три-четыре дня Рождество, и пока моя единственная награда – ощущение того, что работа меня полностью измотала, голова устала и я плохо сплю. Я буду продолжать в том же духе до Рождества, а потом съезжу на четыре-пять дней в Париж – буду только спать и наслаждаться лучшей едой и вином, какие только существуют. Потом вернусь сюда и буду работать до упаду еще недель шесть, пока не пойму, что смогу привести домой первую часть, уже разбитую на последовательные главы – или хотя бы в черновике. Затем я сяду на самый быстрый корабль – «Бремен» или «Европу» – и через пять-шесть дней прибуду в Нью-Йорк. Ну а потом я хочу сразу же (это самое трудное) оказаться там, где снова смогу сесть за работу.

Я уже говорил Вам, что моя книга проникнута образом Реки – Времени и Перемен. Этой идеей проникнут и я, и сейчас мне грызет душу лишь одна мысль – когда же я смогу закончить этот грандиозный труд. Вы молодец, что не сказали мне ни слова о сроках, но я понимаю, что Вы хотели бы кое-что увидеть до следующей осени. Не буду ничего обещать, но очень постараюсь. Мне жаль времени, потраченного на личные неприятности, на волнения по поводу первой книги, на суету, но теперь об этом поздно жалеть – замысел этой книги родился достаточно быстро, книга растет во мне, и большая часть уже на бумаге, но работа предстоит адская. Мне крайне полезно жить в полной неизвестности – хорошо, конечно, когда тебе льстят, твои книги хвалят, но хватит – никаких больше вечеринок и хождений по гостям. Мне надо снять где-нибудь две комнаты и жить, пока не придется уехать. Я очень хочу повидать Вас и еще одного-двоих людей, но по приезде в Нью-Йорк я больше ни с кем не общался бы – не думайте, что я несу полную чушь, просто это единственный способ для меня что-то написать, и я им обязательно воспользуюсь.

Теперь о том, где мне работать. Надеюсь то, о чем я Вас попрошу, не очень Вас обременит, не обязательно Вам искать мне жилье, попросите кого-нибудь еще, но только попробуйте мне помочь. Не знаю, стоит ли мне сейчас жить в Нью-Йорке. Сейчас меня все время занимает мысль, что в течение ближайших лет я женюсь и поселюсь где-нибудь в провинции или хотя бы в городе поменьше, чем Нью-Йорк, – в Балтиморе, а может, в Виргинии, а может, в Пенсильвании на ферме, а может, на Западе, но сейчас мне некогда кочевать по всей Америке.

В моей книге, кстати, с избытком хватает радости, восторга, волнения – если мне удастся передать эти чувства читателям, они в два счета проглотят книгу. Надеюсь, силы мои не иссякли – тоска по дому, что не дает мне здесь, за границей, покоя, заставляет меня чувствовать все это острее, чем когда-либо, я имею в виду многообразную, буйную, удивительную жизнь Америки – такие чувства испытывает человек (например, юноша, студент колледжа, впервые в жизни отправляющийся в самостоятельное путешествие), когда он лежит на полке темного пульмановского вагона, а поезд мчится сквозь ночь, а за окном в потемках проносятся таинственные американские ландшафты, например Виргиния, а на нижней полке под одеялом ворочается хорошенькая соблазнительная женщина, а другие пассажиры храпят, а на полустанках в ночи раздаются голоса – родители провожают свою дочь, потом она идет по вагону, шелестя платьем, за негром-носильщиком, они задевают твою зеленую занавеску, – все это и таинственно, и знакомо, доставляет такое наслаждение, словно женщина, которую ты когда-то любил, прикоснулась к тебе. [Этот фрагмент вошёл в роман «О Времени и о Реке», страницы 74 –75]

Какое удивительное богатство земли, какие просторы, а ты думаешь, что можешь добиться славы и богатства, будешь играючи делать деньги, – удивительная земля, порой на вид унылая и заброшенная, какой кажется Северная Каролина в тех местах, где Вы бывали, но эта самая земля, мистер Перкинс, производит столько прекрасного крепкого табака, которого хватило бы, чтобы окутать клубами дыма весь земной шар, на этой земле растут самые восхитительные персики, яблоки, дыни, самые сочные и прекрасные плоды. Я вспоминал об этом летом в Швейцарии, – о, конечно, Швейцария красива – озера, как на открытке, умопомрачительные горы, бархатные горные луга, наверное, европейцу Северная Каролина покажется уродливой, но все же в Швейцарии есть что-то ненастоящее – ужасно однообразная пища, ужасно вялые фрукты и овощи, кислый виноград, слабое вино, худосочные люди и сонная рыба, что водится в этих упоительных горных озерах. Швейцария, несмотря на все свои великие красоты, не в силах произвести и десятой части ароматного, восхитительного изобилия Северной Каролины – табака, персиков, яблок, восхитительных уток и индеек, прекрасной рыбы, что ловится у пустынных и унылых ее берегов, – это Америка, единственная в мире страна, где жизнь полнокровна, изобильна, вселяет в наших юношей такое ликование, что им хочется от радости кричать во весь голос. Ох уж эти унылые, вялые, усталые бедняги, что живут под серыми, низкими, мрачными небесами, – разве они могут испытывать подобные восторги? Они могут смеяться над нами, ненавидеть и порочить нас, говорить, что мы вульгарны, неотесанны, некультурны, но сколько бы они ни клялись своими великими покойниками, Шекспирами, Шелли, Мольерами, это все равно не скроет того факта, что они дышат кошмарным, невообразимо гнусным воздухом, это бесспорный факт, хотя они и стараются его скрыть. И этот скверный воздух – как и плохая пища, и плохие дома – приносит гниение и распад. Мне их бесконечно жаль: большинство из них ведет жизнь куда более унылую и тоскливую, чем мы. Чтобы развлечься, они ходят на американские фильмы! Им не испытать той радости, которая охватывает нас осенью, когда ударят первые заморозки и природа запестреет всеми цветами и оттенками, когда мы по ночам слушаем завывание ветра, а откуда-то из морозного далека доносится лай собак, когда мы слышим упоительный, такой родной грохот проносящегося поезда и паровозные гудки.

Жители Северной Каролины очень похожи на их родной край, там нет унылых, жалких бэббитов. Я хочу рассказать правду об этих людях и, видит бог, это будет правда и об Америке. Мне наплевать, что про мою книгу скажут утомленные жизнью обитатели «бесплодных земель» и в Америке, и в Европе. Я пишу о том, что знаю. В жителях Северной Каролины те же свойства, что в их огромных сочных персиках, дынях, яблоках, табаке, устрицах, обильной красной глине, в их задумчив вой незабываемой земле. В них есть широта натуры, жизнелюбие, они полны сочного, едкого юмора, они честны, внешне консервативны и осторожны, но на самом деле порывисты и неукротимы. Неужели я преувеличиваю? Во всяком случае, Фицджеральд решил, что я хватил через край: самая мысль о том, что между людьми и их родной землей может быть что-то общее, показалась ему смехотворной. Но неужели земля, на которой эти люди прожили три столетия, один на один с дикой природой, питаясь ее плодами, а потом уходя в нее, смешивая с ней свой прах, неужели земля эта не стала частичкой их плоти, крови, мускулов? И неужели в Европе этот затхлый, спертый воздух не проникает в плоть и кровь тех, кто вынужден им дышать, разве не становятся они от этого унылыми, подавленными, отчаявшимися меланхоликами? Неужели найдутся глупцы, способные отрицать это?

Вы житель Новой Англии и относитесь к этому спокойнее, но каждый американец временами испытывает это ликующее чувство – как в Новой Англии идет снег, как он стучится в окно по ночам, и звуки мира затихают, и вы живете как дух в прекрасном темном уединении: и однажды я сошел с парохода «Фолл-Ривер» после ночи шторма и снега на темной воде Саунда, и ветер с метелью дул и завывал, на рассвете все было белым и дымчато-чудесно-серым, а посреди всего этого стоял поезд на Бостон, черный, теплый, быстрый, и кругом одинокая и трагическая красота Новой Англии. (Да! и еще одна симпатичная женщина в каюте рядом со мной, поднимающаяся на корабль).

Это слава и чудо, и я не постыжусь рассказать обо всем этом – что еще такое тоска по дому, верность, любовь к родине, как не это – каждый из миллионов моментов твоей жизни, нестерпимая память обо всех звуках, достопримечательностях и чувствах, которые ты знал. Я не буду пытаться ничего защищать или осуждать – это во мне, все это во мне, я расскажу о жестокости и ужасе, убийствах и внезапной смерти, ирландском полицейском, запахе крови и мозгов на тротуаре, а также обо всем остальном – все это часть моей истории, и я знаю, что пришло время. А еще она славная и ликующая, и нигде в мире не испытывают таких чувств: если я рассказываю о ней такой, какая она есть, во всем ее великолепии и радости, как она может не быть хорошей? Я не утверждаю, что это так, но мы увидим.

Все это было за скобками: вернемся к вопросу о жилье – однажды вы упомянули в разговоре, а также в письме о возможности найти жилье в вашей части страны: в разговоре вы говорили о пансионах и сказали, что есть несколько хороших, но я никогда не уживусь в пансионе – у меня должно быть две комнаты, где я могу быть абсолютно свободен, бродить и работать всю ночь, и спать весь день, если захочу. Вы не сможете спокойно заниматься этим в доме с другими людьми. Многоквартирный дом или комнаты в деловом здании, которое по ночам безлюдно, – вот что мне больше подходит. Кроме того, у меня должна быть газовая плита, на которой я смогу готовить яичницу с беконом и варить кофе, сколько захочу. Если я смогу получить это за городом, будет отлично. Я заметил, что сейчас в стране строят многоквартирные дома – Бронксвилл и так далее – идея неплохая. Я бы хотел быть либо в вашей местности, либо в Бруклине – там, где можно смотреть на чудесную реку. Я думаю о Бруклине, потому что там люди не будут вас беспокоить или приходить к вам так часто. Все, что мне нужно, – это две комнаты, одна для сна, другая для работы, маленькая кухня или кухонька и газовая плита, а также душ или ванна. Не думаете ли вы, что я смогу получить это в каком-нибудь скромном местечке за 60 или 70 долларов в месяц? Я хочу жить в тишине и видеть либо землю (за окном), либо реку. Можно ли что-то сделать для этого? Кроме того, учитывая нынешние трудные времена, не могу ли я получить что-нибудь, не подписывая годовой договор аренды, – скажем, на три или шесть месяцев, или помесячно, с привилегией остаться, если захочу. Синклер Льюис написал мне два приятных письма – он говорит, что Вермонт – самое красивое и самое дешевое место в стране, – может быть, я мог бы поехать туда в жаркую погоду.

Если вы сами ничего не знаете, не могли бы вы поговорить с кем-нибудь, кто знает? У мисс ДеВой в художественном отделе работает мальчик по фамилии Кизенбергер (или что-то в этом роде) [Эдвард Кизенбергер в это время работал в художественно-производственном отделе «Скрибнерс». Мисс С. Элизабет ДеВой была тогда помощником художественного редактора, а с 1939 года и до выхода на пенсию в 1951 году – художественным редактором], он показался мне прекрасным, дружелюбным компетентным парнем: как вы думаете, он сможет нам помочь? Я многого прошу, но это было бы просто находкой, если бы меня ждало место, когда я вернусь, и я не терял бы времени. Я не хочу терять ни одного месяца из тех девяти, что пройдут между 1 января и октябрем следующего года – будь то на пароходах, в поездах, в охотничьих номерах или еще где-нибудь. Я приму любое ваше предложение – только убедитесь, что там тихо и мне разрешат работать, есть и спать, когда я хочу. Напишите мне, пожалуйста, об этом и скажите, можно ли это сделать?

Максвеллу Перкинсу

Париж, 29 декабря 1930 года

Я приехал в Париж на два-три дня перед Новым годом – и собираюсь закончить письмо здесь. Я чертовски устал, у меня мозги набекрень, но я уже нервный и беспокойный и чувствую нетерпение вернуться к книге. Я захватил с собой большие бухгалтерские книги, в которых пишу, и продолжаю возиться с ними здесь, хотя, по-моему, не должен этого делать. Меня охватило отчаянное чувство, и я думаю, что, возможно, у меня что-то получится.

План таков: я могу пробыть здесь еще день или два до Нового года, потом возвращаюсь в Лондон и пишу как проклятый, шесть или восемь недель, пока плоть не перестанет справляться. Потом снова Америка, тихое место для работы, и я покажу вам нечто законченное (законченную книгу и рассказ, но не всю «Ярмарку в октябре» – ту часть, что называется «Антей») где-то в течение лета. Она обязательно получится хорошей, если я буду надеяться и ликовать, пока пишу ее: когда я в таком состоянии, я могу делать все, что угодно – ночью я боюсь. Я не боюсь ни одного человека, ни одной вещи, я боюсь страха, опустошенности, тошноты и ужаса, который возникает от неизвестного страха. Париж дает мне это чувство. Я с трудом выдерживаю, чтобы не пойти на Левый берег, боясь, что увижу кого-нибудь из этих проклятых, ненавидящих жизнь и смерть ублюдков: но вчера я все-таки пошел, потому что один из них звонил мне в Париж (Лондон?) на прошлой неделе, и я обещал разыскать их здесь.

Я обратился к миссис … и моя пророческая душа подсказала мне, что это какая-то подстава – одна в трех. Оказалось, что все три: одна из них заключалась в том, чтобы выяснить мою предполагаемую историю с кем-то, кого я знал в Лондоне, другая – мою предполагаемую историю в Нью-Йорке, третья – сколько я уже написал на свою книгу, о чем она, когда она будет готова? Когда я пришел туда, они выстроили банду – с одной стороны тот, кто знал своего друга в Нью-Йорке, с другой стороны, кто знал человека в Лондоне – они залпом и громогласно – справа: «Я полагаю, вы знали такую-то и такую-то в Лондоне – она моя кузина» – слева: «Я полагаю, вы знаете такую-то и такую-то в Нью-Йорке – она моя родственница». Потом хитрые взгляды и подначки – Боже, меня от этого тошнит! Потом призовая сучка, миссис … говорит о вашей подруге, миссис Колум [Мэри М. Колум, автор книг «От этих корней», «Жизнь и мечта» и так далее], которая находится здесь. Я хочу увидеть ее, если смогу, вдали от этих скандалящих обезьян и бабуинов. Это Париж, и я его ненавижу! Они здесь, чтобы работать – Господи Иисусе! Никто из них никогда здесь не работал! Я здесь, чтобы есть, пить и спать, и я останусь при своем мнении и буду делать это.

Ради Бога, не думайте, что я схожу с ума от подозрений и недоверия – я никогда не ненавидел и не подозревал ни одного хорошего человека, но я знаю, что мое ликование правильно, что чувство радости и славы истинно и справедливо, что богатство, слава, красота, чудо и великолепие Америки – ощущение ветра, шум снега, запах отличного американского [стейка?]. Ей-богу, это реальные и истинные вещи, а эти люди – лжецы и дешевые мошенники. Но если я хочу передать в своей книге эту славу, веру и ликование, я должен почувствовать это сам: и я чувствую это большую часть времени, только когда я встречаю этих людей, мое сердце становится мёртвым, а внутри тошнота.

После того как книга будет написана, я не буду бояться ничего – но сейчас я боюсь всего, что встает на пути. Вот почему я хочу увидеть вас и еще одного-двух человек, и никого больше, когда вернусь. Я хотел бы пойти с вами в тот «Спикизи» на 49-й улице, выпить несколько рюмок американского джина и съесть один из тех огромных стейков, а потом поговорить, как раньше: мне кажется, что это были очень хорошие времена, а «Спикизи» было прекрасным местом – я запомнил его и записал в свою книгу.

Никто еще, мистер Перкинс, не написал книги об Америке, никто еще не вложил в нее всего того, что знаю я, что знают все американцы. Может быть, с моей стороны это выглядит проявлением тщеславия и самонадеянности, но мне кажется, что я способен написать такую книгу, – дайте только шанс! У книги этой превосходный сюжет. Помните, год назад Вы говорили мне, что хорошо бы написать книгу о том, как человек ищет отца, и вложить в нее все-все? Вы были правы. Не думайте, что я отказался от этого замысла, просто материал оказался слишком обширным, но тема, о которой Вы говорили, уже начала организовывать материал. Я мучился невероятно, приходилось не просто переписывать куски, а перестраивать всю композицию. Но теперь я, похоже, ухватил суть – осталось перенести все на бумагу. Преимущество подсказанного Вами сюжета не только в его полной и абсолютной правдивости все мы, безусловно, движемся по жизни на ощупь, пребываем в поисках чего-то, вне нас находящегося, взыскуем высшей правды, истины, которой жаждем вдохновиться, – все это так, но, кроме того, сюжет этот придает форму огромной массе жизненного материала. Кольридж сказал как-то, что у пьесы Бена Джонсона «Алхимик» одна из трех лучших фабул в мире (две другие – в «Царе Эдипе» и «Томе Джонсе»), и одним из удивительнейших свойств этой пьесы, по мнению Кольриджа, является как раз то, что она может завершиться в любой момент – стоит только вернуться хозяину (в пьесе, если я не ошибаюсь, речь идет о проделках слуги-мошенника, который выдает себя за хозяина и водит за нос великое множество глупцов и плутов). У меня же все может кончиться, когда герой отыщет своего отца. Я очень много размышлял над мифом об Антее сколько в нем красоты и правды! В нем сказано о том, что меня интересует: о связи человека с землей, которая является источником его силы, но Антей, кроме того, помнит о своем отце Посейдоне, в честь которого воздвигает храм из черепов поверженных врагов. Посейдон же олицетворяет собой вечное движение, изменчивость, – что может быть более подходящим для книги, где герой ищет отца?!

Теперь о Синклере Льюисе. Он произнес замечательную речь – я так ему и написал. Он тоже прислал мне два письма – пишет, что попытается встретиться со мной. Надеюсь, то, что он сказал обо мне в своей речи, поможет продать несколько лишних экземпляров «Ангела», но, вообще-то, не дай бог прослыть Великим Американским Писателем человеку, который работает над своей второй книгой, – как бы мне за эту славу не пришлось расплачиваться. Я только-только отыскал правильный способ существования когда я говорил о том, как хорошо пребывать в безвестности, я не кривил душой, это единственный верный для меня путь, иначе мне не сдобровать. Я хочу писать книги, вызывающие всеобщий ажиотаж, но жить при этом тихо и скромно. Я буду решительно противиться попыткам превратить меня в Великого Мэтра. Если я буду напоминать самому себе, что я никакой не мэтр и не гений, а всего-навсего человек, который пытается говорить на языке правды и красоты о том, что видел и думал, который твердо убежден, что все это имеет какую-то ценность и смысл лишь потому, что другие тоже видели и думали так или же, прочитав его, сумели оценить его правоту, ну что ж – ради этого я буду продолжать осуществлять задуманное, буду трудиться как одержимый – и тогда никто и ничто – ни ругань, ни похвалы – не смогут сбить меня с намеченного пути. Согласитесь, что это единственный честный путь, только так можно жить и работать.

Ну и еще раз о книге. Может быть, все, что я сказал, сумбурно и хаотично, но не от того, что я не уверен в своей правоте, а исключительно от спешки. Поскольку у меня нет ни времени, ни места писать подробнее, попытаюсь буквально в двух словах сказать, о чем моя книга. Во-первых, это история человека, который ищет отца, эта тема придает повествованию форму и направление, а кроме того, выражает одно из существеннейших наших устремлений. История любви героя к женщине (об этом целый раздел) будет изложена самым искренним, самым страстным, самым чувственным образом – речь пойдет, конечно же, о вожделении, голоде, ревности, безумии, жестокости и нежности, но за всем этим постоянно скрывается вот какая мысль: мужское и женское начала – это два разных мира, две вселенные, – и они никогда не смогут познать друг друга. Точно так же постоянно присутствует в книге тема отца – это поиски истины, желание могущества, попытки исповеди, необходимость прочных родственных связей – с себе подобными и с отцом. Но за всем этим кроется мысль о вечности и неизменности земли и о том, сколь прекрасна человеческая жизнь.

[на этом письмо обрывается]

Джону Холлу Уилоку

[Рождественская открытка]

Лондон

Декабрь 1930 года

Дорогой Джек:

Я должен написать вам письмо, или два – я напишу их после Нового года – я пишу как сумасшедший, но хорошо это или плохо, я не знаю – я весь в крови и агонии. Я скучаю по десяти тысячам вещей, связанных с Америкой, так сильно, что это причиняет боль! К следующей осени у меня будет четверть миллиона или 300000 слов, готовых к вашему вниманию, – хороших или плохих, не знаю, я простудился и меня лихорадит от этой мокрой шерсти, от этой парилки и невыносимой тоски, которую они называют климатом, – мне жалко бедных унылых обывателей, которые большей частью населяют эти острова, бедных ноющих, измученных, как мне было бы жаль какую-нибудь слепую [сосущую] морскую тварь, которая присасывается как пиявка к телу огромных рыб под водой – со мной случалось всякое, я расскажу вам об этом, и сейчас я пользуюсь большим спросом у русских – слишком большим спросом, ибо я не знаю, когда я могу вернуться домой и обнаружить зловещие лица, скрывающиеся в коридорах. У меня нет друзей, я доверяю трем-четырем людям в мире, но есть миллионы людей, которые хотят влезть в мою жизнь и питаться моей кровью и мозгом.

Главное – работать перед лицом любой беды – если мы сможем это сделать, мы спасем себя – я верю в гораздо лучшую и более прекрасную жизнь, чем та, о которой знают эти люди, и я готов потратить свою жизнь на ее поиски. Удачи и любви, дорогой Джек, и счастливого Рождества.

Том Вулф

Максвеллу Перкинсу

[Рождественская открытка]

Лондон,

Конец декабря 1930 года

Начало письма:

Желаю вам счастливого и радостного Рождества – мое […] не такое счастливое, как в прошлом году, но, клянусь Богом, я верю, что преуспеваю в невзгодах. Я не собираюсь быть побежденным, потому что я не буду побежден. Сейчас самое время увидеть, что во мне есть. Вы никогда не потеряете на мне ни пенни. Моей семье надо помочь. Вы уже должны получить второе письмо с просьбой выслать 300 долларов моему брату Фреду. Я думаю послать 100 долларов матери и 100 долларов […] Мейбл, если они у меня есть, я могу отправить вам. Не позволяйте проклятым дантистам получить деньги, если можете помочь – один дантист здесь сказал мне, что это мошенничество и афера – он сказал, что они удалили зуб без необходимости, чтобы предоставить дорогую работу, он сказал, что это такая подлая вещь – пугать людей угрозами внезапной смерти и ужасных болезней – он сказал, что это низкая вещь. Не платите им, и не позволяйте им возлагать ответственность на женщину по имени Алина Бернштейн – она прекрасная женщина, она написала мне маленькую записку, в которой сообщила, что она абсолютно без денег и не может нести ответственность за это. В этом нет сомнений, в этом не должно быть сомнений, все, что она сделала, это дала мне их имя, и я думаю, что она позвонила мне, они написали ей, чтобы узнать мой адрес, но я не вижу, что она несет какую-либо ответственность – если эти коварные негодяи с помощью каких-то хитрых уловок закона могут возложить на нее ответственность, мы должны заплатить: но попросите Уитни Дэрроу написать ей записку или, пожалуйста, напишите ей сами, объяснив ситуацию – заверьте ее, что ей ничего не придется платить, но что я обеспокоен тем, что […] это возмутительно несправедливо и мошеннически, и попросите ее не делать ничего, чтобы поставить нас в неловкое положение, если только она сама не попадет в неприятности с ними. Ее адрес: Сивик Репертори Театр, Нью-Йорк.

И вот еще немного места, чтобы сказать: да благословит вас Бог и удачи в это Рождество.

Я два дня провалялся с простудой и лихорадкой, и меня доводят до бешенства эти вещи, но я получаю мстительное удовольствие от того, что работаю по 5 часов или больше в день – будь я проклят, если меня доконают эти ублюдки – дантисты, […] или что-нибудь еще.

Том Вулф

Простите меня за все эти неприятности, которые я вам причиняю, – оставайтесь со мной, я заработаю деньги […] книгами, статьями, рассказами или еще как-нибудь – верьте в меня!

Алине Бернштейн

[Лондон, январь 1931 года]

Алина:

Сегодня я получил твою записку. Если ты написала мне два письма и уничтожила их, я это понимаю. Я пытался написать тебе прошлым летом, но не смог – я уже тысячу раз все сказал. Вот уже девять месяцев ты присылаешь мне сначала письма, потом телеграммы, в которых говоришь, что не можешь больше жить, что я убиваю тебя, что ты готова взять на себя ответственность. Я не думал, что ты выполнишь эти угрозы и поранишь себя, мне казалось, что они означают то, что ты испытываешь сильнейшие страдания, я все время боялся, что может случиться какая-нибудь ужасная беда. Мне становилось плохо, когда я шел за почтой – если не было новостей, значит, все было плохо. Затем, после одного из тех ужасных проводов, когда я боялась взять в руки газету, опасаясь прочесть о какой-нибудь трагедии, я прочитал, что ты добилась большого успеха в театре. Не далее как в начале года ты присылала мне письма, в которых говорила, что ты в отчаянии, почему я тебя бросил, что твоя боль слишком велика, что ты не можешь жить дальше, что все, включая твою семью, знают, как ты меня любишь. Через десять дней мне написала твоя сестра и приехала ко мне в Лондон. Она сказала, что никогда в жизни ты не была так счастлива, здорова, успешна и довольна, как в этом году. Другой человек, твой родственник, сказал мне на Рождество, что видел тебя на одной из нью-йоркских вечеринок за несколько недель до этого. Другие люди рассказывали мне о твоих новых и старых любовных связях. И все же в течение девяти месяцев, пока ты богата, успешна и находишься в полном восторге от чувственности, ты пишешь мне письма и телеграммы, которые разрушают мою работу, мой покой и здоровье. Ты изгнала меня из Франции, Швейцарии, Германии, Англии, а теперь изгоняешь отсюда. Ужасная боль и страдания, которые причиняют мне эти письма, не поддаются никакому объяснению – я так заболел, что меня рвало, и я был вынужден два дня пролежать в постели.

Максвеллу Перкинсу

Лондон

7 января 1931 года

Дорогой мистер Перкинс:

Спасибо за ваше письмо и за то, что послали Фреду деньги – я никогда этого не забуду. Я написал вам еще одно огромное письмо, полное планов и замыслов, но, как обычно, оно еще не закончено. Но вкратце суть такова: я просто живу с книгой, иногда выхожу куда-нибудь на день, иногда совсем не выхожу. Я ездил в Париж на несколько дней, но все время беспокоился о книге. Сейчас я собираюсь работать над ней здесь до упаду – еще около шести недель, я думаю, а потом вернусь домой. Никому ничего не говорите о моем возвращении! Я хочу быть в своей собственной ужасной, запутанной, искаженной несчастной стране – это место для меня. Я в диком восторге от того, как прошло время, я не могу его больше терять. Если я вернусь домой к 1 марта, я хочу снова начать работать на полную катушку до 10 или 13 марта, я не могу терять больше времени. Это даст мне несколько месяцев до осени, и я буду работать как проклятый. Я чертовски много прошу, но я не хочу терять время, если вы можете помочь, не могли бы вы найти кого-нибудь, кто найдет мне две комнаты, ванну и газовую плиту в тихом месте, они должны быть дешевле сейчас из-за трудных времен. Я не знаю, хорош ли Нью-Йорк или нет, возможно, мне стоит уехать из него, но я не могу сейчас колесить по стране, искать жильё. Вы как-то упоминали о деревне рядом с вами – я бы хотел жить там или найти место в Нью-Йорке, где я мог бы смотреть на реку (я имею в виду Ист-Ривер – я думал о Бруклине). Вы как-то упоминали пансионаты рядом с вами, не думаю, что пансионаты подойдут: я не сплю ночами и не думаю, что смогу измениться. Это должно быть место, где у меня будет своя квартира и я смогу делать все, что захочу, не обязательно современное, но тихое и свободное местечко. Я заметил, что сейчас в стране за пределами Нью-Йорка строят дома с квартирами , хорошая американская идея. Я многого прошу, особенно если учесть, что вы спешите, но я готов на все, что вы сделаете: внизу у мисс Девой есть хороший компетентный дружелюбный парень , его зовут Кисенбургер (или что-то в этом роде), не думаете ли вы, что он мог бы что-нибудь для меня сделать. Я бы хотел платить 60 или 70 долларов в месяц, можно ли найти жилье за такую цену? У меня где-то есть немного мебели: кровать, стулья, стол и так далее, но я забыл, где их хранил: человек в Нью-Йорке знает адрес.

Когда я вернусь, я хочу увидеться с вами и снова сходить в это питейное заведение, но я больше ни с кем не собираюсь встречаться, иначе мне конец: никаких вечеринок, никаких выходов в свет, никаких литературных посиделок, ничего, кроме безвестности и работы. Это единственная цель для меня, я никогда больше не стану проклятой литературно-тусовочной обезьяной, я бедный глупый простой парень, но я не подведу вас! Я не имею в виду, что напишу хорошую книгу, но она должна быть хорошей, если во мне осталось хоть что-то хорошее, я знаю, что книга правильная. Когда я на днях вернулся из Парижа, я сел и работал 12 часов, написал 4300 слов, больше всего, что я когда-либо делал: это чертовски глупо, и с тех пор я расплачиваюсь за это.

В том, что я сказал о Мадлен Бойд и Френсисе Скотте Фицджеральде, я ничего не имел против Скотта: он разок-другой вывел меня из себя, и он это знает, но все, что вы о нем сказали, правда: он очень щедрый и в душе очень добрый и чувствительный человек, а также талантливый.

Если вы сейчас не так торопитесь, как раньше, не могли бы вы заняться поиском квартиры для меня? Я хочу вернуться третьим классом на быстроходном судне «Бремен» или «Европа», и жить в ней. Есть много замечательных мест, вещей, книг, людей, о которых нужно узнать, но я должен заняться этим сейчас. Я худею, и, слава Богу, у меня уже нет живота, но я буду еще худее, пока не закончу книгу. В Париже я встретился с человеком по фамилии Горман [Герберт Горман (1873–1954), критик и биограф Джеймса Джойса], вы должны его знать. Он был с женой, она порочная и глупая: они позвонили мне в Лондон и попросили приехать к ним в Париж, пророческая душа подозревала одно из трех: оказалось, что все сразу: с одной стороны, мужчина говорит: «Я полагаю, вы знаете такого-то и такого-то, кузена моей невестки в Нью-Йорке» и далее «Я полагаю, вы знаете такого-то и такого-то, моего кузена в Лондоне», а потом знакомые сникли и захихикали, когда я признался, что знаю его; а спереди эта троллиха Горман говорит: «Когда будет закончена ваша книга? Сколько слов вы написали? О чем она?» Мне захотелось вырвать, что я и сделал позже, убравшись как можно быстрее. Она знает вашу подругу миссис Колум, и я хотел бы увидеть и поговорить с миссис Колум, но наедине, не с этой гарпией. Вы можете подумать, что я озлоблен и подозрителен, что ж, так оно и есть, так и должно быть, эти люди – бездарны и бесплодны, они хотят причинить мне боль и передать бесплодие, в них нет ни унции приличного дружелюбия, они лжецы, дураки и мошенники. Я говорю сейчас: будь они прокляты к чертям собачьим! И за границей, и в Нью-Йорке, что означает весь бизнес сплетен. Мистер Перкинс, со мной все будет в порядке, потому что я в отчаянии и буду работать, и если я не умру от чая, сигарет и газового огня (я пью очень мало алкоголя), то излечусь от других неприятностей, но я хочу сказать этим людям сейчас и навсегда: ваше бесплодие – это уныние, ваше отчаяние – это тоска, в мире есть радость, и я знаю, что это такое, и я буду бороться, чтобы сохранить ее и верить в нее. Я скрежещу зубами, когда думаю о том, как нас обманывали и запугивали эти люди, нас втайне наполняли ужасом и усталостью от расточительства, но мы терпели это, потому что думали, что эти возвышенные люди горьки и мудры и могут предложить какую-то правду и красоту. Что ж, они ни черта не могут, и они лгут: я знаю, что чувствует молодой человек в своей первой поездке, когда он лежит на своей темной койке в пульмане и слышит, как прекрасная женщина внизу шевелит своими прелестными ножками под простынями, и, ей-богу, он прав, а остальные – унылые мошенники, и я знаю это до последней отдаленной и невыразимой детали. Америка – это радость, это богатство и изобилие, и Менкен, и все эти люди были правы, но стремились не к тому. Америка – это не «пуританство», а все, что отрицает жизнь и радость, будь то методистские епископы или Комстоки [Энтони Комсток (1844–1915), секретарь Нью-Йоркского общества по борьбе с пороком, стремился запретить продажу книг, которые считал непристойными] или Т. С. Элиотерса – то есть то, что мы должны ненавидеть, ужасную загадку и загадку Америки, это то, что заставляет людей жечь пшеницу в прериях, в то время как люди голодают, и не имеют хлеба в Нью-Йорке; это то, что заставляет людей есть отбросы в аптеках и «Шоппах», когда страна тонет от самой великолепной еды в мире. Настоящий импульс Америки, богатый, красивый, просторный, юмористический, земной, полный радости – мы должны ненавидеть все, что отрицает это! Кстати, с движущимися картинками все в порядке – так же, как и с романами ценой в десять центов, они гораздо более правильные, чем «Арт-театр» и «Атлантический ежемесячник», я скажу вам почему, когда увижу вас.

Я люблю все хорошие моменты, которые у меня когда-либо были, а их у меня были тысячи: знаете, когда у меня были хорошие моменты – когда мы ходили в питейное заведение и выпивали несколько стаканов крепкого джина, а потом с голодом набрасывались на великолепные стейки: потом мы гуляли по всему Нью-Йорку или ездили на пароме на Статен-Айленд. Для меня это радость: вы немного старше и сдержаннее, но я думаю, что вы тоже хорошо провели время. В этом не было ничего ложного, мы ни о чем не лгали, наслаждаясь моментом. Я не знаю, что такое истина, но я знаю, что радость – это истина, и мы должны ненавидеть все, что ее отрицает, мы должны обрушить свою ненависть на небеса, если они ее отрицают, мы должны ненавидеть мрачное небо, вонючий воздух, удушливые туманы, которые заставляют этих бедных дьяволов плеваться и кашлять, так же как мы должны ненавидеть другие туманы, которые проникают в разум и дух человеческий. У меня отчаянный характер, отчаянный не для кого-нибудь, а для самого себя, но я чувствую, что стою на краю гибели жизни и славы; я могу погубить себя, но сейчас я много думаю об этом, я могу прийти к хорошей жизни: я религиозный и верующий человек, я все еще открываю свою религию и веру, но я знаю, что она верна и необходима, иногда в этих письмах я пытался рассказать вам немного об этом.

Не могли бы вы написать мне о том что думаете про квартиру, и если вы думаете, что это ее можно найти, не напишете ли вы мне в любом случае и не скажете ли «Приезжай», даже если в настоящее время ничего не найдено. Маленький человечек Ривз, издатель, пытался быть милым со мной здесь, но он еще более сумасшедший, чем я – он получил ранение на войне и у него бывают приступы безумия, он привез меня к себе в Суррей, когда я только приехал, и впал в безумные приступы ненависти к американцам, хотя они сделали для него все, Даблдей владеет Хайнеманном, а старик Д. [издатель Фрэнк Нельсон Даблдей (1862–1934)] боготворит Ривза – это несправедливо! Кроме того, он предложил мне заняться любовью с его женой, пришел пьяный и читал мне отрывки из Библии о прелюбодеянии с женой – это проклятая ложь, и он это знает, но хочет в нее верить, чтобы насладиться болью. Я тоже ненавижу такие вещи в жизни. Его жена – милая, здоровая красивая девушка, которая любит его, но он обращался с ней ужасно и сказал мне как-то вечером, возвращаясь из Фолкстона (я встретил его на корабле, возвращавшемся из Парижа), что она теперь ушла от него. Я не удивляюсь! Сколько же в мире беспорядочной глупой жизни! Я верю, что с этим можно что-то сделать, и я попытаюсь!

Пишите мне поскорее, спасибо от всего сердца за то, что прислали Фреду деньги, и за все остальное. Синклер Льюис был замечательным и щедрым, но в то же время немного пугающим. Я должен быть самим собой и делать все возможное, это все, что мы я могу сделать. Удачи, здоровья, счастливого Нового года. Буду рад увидеть вас. Том Вулф.

Генри Т. Волкенингу

Гарант Траст Ко

Лондон

14 января 1931 года

Дорогой Генри!

Еще раз спасибо за твое письмо. Не могу передать, какая радость для меня твои письма, как любовно я читаю и перечитываю их. Знаю, что сам я в этом смысле – большой должник, но когда я беру в руки перо, я – как наш старый приятель лорд Теннисон, – надеюсь, чтобы сердце помогло выразить те мысли, что бродят во мне, но все напрасно: сам не знаю почему, я вдруг сделался страшно осторожным в своих письмах – даже тем трем-четырем друзьям, которым я хотел бы писать настоящие, хорошие письма…

Я быстро становлюсь великим авторитетом по вопросу Работы, потому что, мой мальчик, я кое-что наработал, а «покаяние сделает еще больше». Кстати, это могло бы стать неплохим названием практически любой книги, «Покаяние», ибо именно это необходимо, чтобы написать книгу. Но послушай меня опять, приятель, – я не просто трудился, а трудился с метафизической и душевной болью (зубной, головной и желудочной), а также с чем-то весьма похожим на абсцесс в левом легком, так что я теперь, наверное, смогу работать в практически любых условиях. Ты же внемли и делай, что я велю: купи книгу, автор которой некто Энтони Троллоп, [речь идет об «Автобиографии» Энтони Троллопа (1815–1882), в которой он признавался, что нередко писал ради денег] эсквайр. Там он, помимо прочего, поведал о девяносто семи других книгах. Называется она «Автобиография», книжка небольшая, и ты сможешь прочитать ее за один присест. Опубликована она была после его смерти и, похоже, сильно пошатнула его репутацию в глазах тех, кто считает, что книга создается одержимым маньяком за два с половиной часа вдохновенного бреда. Дружище Троллоп с большим юмором и не без цинизма описывает, как он работал, – он рассказывает, как ему удалось написать пятьдесят или шестьдесят романов, разъезжая по Англии и Ирландии по делам государственной службы, два раза в неделю отправляясь на охоту, принимая массу гостей, – словом, ведя активную общественную жизнь. Дружище Троллоп был человеком упорным, ни дня не проходило у него, чтоб он не садился за письменный стол, и писал ровно три часа – ни больше ни меньше. Он работал пять дней в неделю, писал 10000 слов, подсчитывал количество слов и страниц в романе, в нем должно было быть точно установленное число слов, – вовремя сдавал его в типографию и садился за следующий роман. Потом он научился выполнять свое ежедневное задание в железнодорожном купе, в пароходной каюте, в седле, в кровати и с особым смаком он приводит в конце полный список всех своих книг с точным указанием суммы фунты, шиллинги и пенсы, которую заработал на каждой из них.

Я никогда не напишу пятьдесят книг и не научусь работать в поезде или на пароходе, да и не вижу в этом никакой необходимости, но все-таки хорошо иметь навык систематического писательского труда, и, по-моему, эту книгу стоит прочитать. Я могу работать по тридцать-тридцать пять часов в неделю, тридцать пять – это, пожалуй, предел, и от этого я страшно устаю. Если человек работает по-настоящему пять часов в день, он свою норму выполняет. Более того, из-за этого у меня почти не остается времени на все остальное – практически у меня уходит двадцать четыре часа на то, чтобы подготовиться к пяти часам писания. Я, по сути дела, живу взаперти. Но вскоре это становится привычкой. Из-за этого время от времени мне становится слишком тоскливо, одиноко, слишком хочется домой. Я, конечно, могу себе представить, что существуют более благоприятные условия для творчества, но – между нами! – твердо решил, что все эти разговоры о том, что «работать надо за границей» – вздор! Рождество я провел в Париже: нет печальнее на свете зрелища, чем эти унылые глупцы, которые пытаются подготовиться к тому, чтобы начать работать! Почему, чтобы писать, человек должен уезжать из родной страны? – ума не приложу, почему считается, что в Испании, Франции, Англии или Чехословакии тебе будет писаться лучше, чем дома!.. Мне кажется, что самое главное качество писателя – упорство, без этого вообще ничего нельзя добиться. Пару лет назад кто-то сказал мне, что беда современной литературы в том, что наиболее литературно одаренные люди как раз ничего не пишут, а некий сердитый и завистливый ирландец заметил, что один из тех, кого Джойс вывел в «Улиссе», заткнул бы Джойса за пояс, если бы взялся за перо.

Литературный талант, не подкрепленный упорством, просто не существует. Упорство – важнейшая составная часть таланта, без него о таланте и говорить не приходится. А это, по-моему, примерно то, что имел в виду Арнолд, когда сказал: гений – это энергия. Я, пожалуй, соглашусь, что лучшие писатели это далеко не всегда люди, обладающие лучшими писательскими задатками. Я, например, никогда не считал, что Джойс – «прирожденный писатель». В смысле легкости, плавности, умения рассказать «интересную историю» он заметно уступает тому же, скажем, Герберту Уэллсу. Зато в смысле духовной цельности, настойчивости, работоспособности он явно превосходит Уэллса. Я не имею в виду количество проводимого им за письменным столом времени: Уэллсу работоспособности не занимать, и он написал добрую сотню книг. Я говорю о том упорстве, которому нельзя научиться, – это умение писать на пределе духовных способностей, на износ. Это талант, и зависит он от силы духа. Но, так или иначе, наше единственное спасение в работе, надо работать в любых условиях, в любых обстоятельствах, я в этом убежден!

Прости меня за то, что я так умничаю, я не так уж прост и уверен, что мои слова о работе верны. Я не знаю, хорошо или плохо то, что я сейчас пишу, импульс и идея очень хороши, но, как всегда, мне кажется, что я уже два года нахожусь на краю глубокой темной ямы и только начинаю выбираться из нее. Я устал от безумия и агонии; я готов позволить молодому поколению порезвиться, в конце концов, я уже тридцатилетний старик и заслуживаю покоя и тишины. Если работа мне поможет, я пройду через это: я буду работать, пока мой мозг и последние остатки энергии не иссякнут.

Наверное, кто-то скажет, что я никогда не жалел других, но я бы сказал, что я никогда не жалел себя, и в целом я считаю, что другие люди поступали со мной очень хорошо. Я отдал то, что ни за что не продал бы, будь оно у меня снова, за алмазные бриллианты, годы из самого лучшего и жизненно важного периода моей жизни, и сегодня я нахожусь там, где был десять лет назад, странником блуждающим по лицу земли, изгнанником, чужаком, и, ей-богу, я удивляюсь, почему! Ничего не могу поделать, если это звучит мелодраматично, – это чистая правда. Честно говоря, я хочу жить в своей собственной стране. Я устал от Европы, я знаю, что все это неправильно, но где жить на этой маленькой полоске земли в четыре тысячи миль, вот в чем вопрос. Я замечаю, что люди, которые ни разу в жизни не были одни и пяти минут, радостно прогоняют меня в одиночество, уверяют, что такой жизни нет, что они мне завидуют, и все это к лучшему, в конце концов, и так далее. Но у меня было тридцать лет такой жизни, и теперь я признаюсь, что испытываю острую потребность в общении, любви и привязанности нескольких простодушных мерзавцев и вечерах, проводимых в укромном уголке с бутылкой контрабандного портвейна, кувшином импортного английского вина и томиком «древнеанглийских очерков», которым я мог бы время от времени подтираться и притворяться, что вернулся в Старую Страну. Я даже начал с нежностью размышлять о любящей жене (на этот раз моей собственной) и нескольких малышах; но с чего начать поиски этих простых радостей – выше моего понимания!

Большинство людей, которые мне нравятся, и очень многие, которые мне неприятны, живут в Нью-Йорке, но я не могу туда вернуться: сейчас это было бы все равно что ходить с вечной невралгией: это место – одна сплошная боль для меня, и я предложил достаточно бесплатных развлечений миллионам людей, которые, не имея способности чувствовать себя, тратят свою жизнь на богатый банкет, который может предложить какой-нибудь бедняк из захолустья (вроде меня). Я кое-чему научился, и в следующий раз, когда эти ублюдки захотят посмотреть хорошее шоу, они заплатят!

Сегодня еще один вечер! И я… завтра иду на «Братьев Маркс» вместе с моими английскими издателями. Они здесь во плоти, и эти люди внезапно обнаружили, что они смешные, так что, полагаю, мне придется выслушать обычные ужасные ляпы от современников: «Вы знаете, в них есть что-то очень великое – действительно есть, понимаете, я имею в виду, в них есть что-то вроде эпичности, если вы понимаете, что я имею в виду, человек, который никогда ничего не говорит, действительно похож на Майкла Анджело Адамса в Сикстинской Капелле, это очень великая личность, он действительно такой, понимаете, они действительно очень великие клоуны, они действительно такие, понимаете», и так до рвоты. Я привел нескольких человек посмотреть на Маркса в ток-шоу, и мне пришлось слушать его два часа. Я так разозлился, потому что женщина рядом со мной все время говорила: «В лице Харпо есть что-то очень зловещее», а когда он начал играть на арфе, она сказала: «Ах, в нем есть что-то прекрасное, когда он делает что-то своими руками, что ему нравится, вы видите». Дорогие модерны, как вы увидите, сшиты из одной и той же ткани и по одному и тому же образцу во всем мире – без всякого сожаления они произносят банальности, с полной неоригинальностью они оригинальны, всякий раз, когда они говорят что-то новое, вы удивляетесь, где вы слышали это раньше, вы верите, что не слышали этого раньше, вы уверены, что слышали это всегда, вы устали от этого еще до того, как это было произнесено, от этого воняет ужасной усталостью, это как запах метро в часы пик, лучший ответ на это – знаменитое замечание Гроучо: «Даже если бы это было хорошо, мне бы это не понравилось», или, как вариант: «В следующем номере будет соло на пикколо, которое будет опущено». Я устал от этих изможденных ублюдков: они ненавидят жизнь, но не хотят умирать.

Я чертовски хорошо пообедал в «Симпсоне», обычно я здесь ем дома, съел огромную порцию вкуснейшего ростбифа, йоркширский пудинг, соус Кавендиш, сыр Стилтон, бисквиты и бутылку «Божоле». «Симпсон» – одно из лучших мест в Англии: в большинстве ресторанов еда невероятно скучна и плоха, а страдания и депрессия миллионов избитых людей постоянно просачиваются в унылую и ужасную погоду, все это превращается в мокрый унылый густой компост, которым ты дышишь, ешь и чувствуешь, но в «Симпсон» все равно есть радость! Ты все еще ходишь в «Люхов»? Это прекрасный ресторан, сообщает эксперт и профессор по еде – Вулф! Кроме того, я с удовольствием вспоминаю некоторые нью-йоркские «спикизи», в частности, один, в котором я побывал незадолго до приезда сюда: там была самая вкусная еда. В условиях всеобщей насмешки и презрения к запретам эти вещи и места не всегда получают должную оценку, но я считаю, что некоторые «спикизи» – очень замечательные места!

В прошлом году я посмотрел полдюжины стран, видел тридцать или сорок миллионов их жителей. Но нигде я не видел людей, которые ходили бы на руках, дышали жабрами или катились бы по тротуарам, как обручи. Сегодня я зашел в книжный магазин. Среди миллионов книг я не нашел ни одной, в которой нас учили бы стискивать зубы при боли, при тяжкой работе, где нам объясняли бы, как переходить улицу или ловить мгновения истины и покоя. Все это знание живет в каждом из нас… Литературное дело в Америке пришло в такое кошмарное состояние, что и писать-то порой возможно только между приступами тошноты. Если ты думаешь, я хватил через край, то могу назвать несколько имен… Я так скажу: водись с врачами, архитекторами, бухгалтерами, но только не с писателями. Это не злобный совет это деловой совет. Никто еще не написал об Америке – я имею в виду, о настоящей Америке. У нас, кажется, сейчас выходит десять-двенадцать тысяч книг в год, но еще никто не сочинил настоящей книги об Америке – и вряд ли ее напишет кто-нибудь из наших «писателей».

Ну, а теперь пора прощаться. Привет тебе и Нэт, примите самые нежные, теплые новогодние пожелания. Еще раз спасибо за твои прекрасные письма, за фруктовый пирог, а главное – за то, что помнишь обо мне и продолжаешь оставаться моим другом. Напиши, когда сможешь…

Максвеллу Перкинсу

Лондон

19 января 1931 года

Дорогой мистер Перкинс:

Вы просите меня написать вам, и я засыпаю вас длинными письмами. Но я старался не доставлять вам слишком много хлопот: если вы готовы взять на себя хлопоты со мной сейчас, вы можете помочь мне сделать то, что будет занимать меня всегда.

Я хочу, чтобы вы помогли мне сделать несколько простых вещей: я хочу вернуться в свою страну через месяц или около того так, чтобы никто, кроме вас, не знал об этом; я хочу найти тихое место, чтобы поселиться там, и жить и работать в почти полной изоляции по крайней мере три месяца; в течение этого времени я хотел бы видеться и разговаривать с вами, когда у вас будет на это время, и если есть несколько простых добрых и совершенно нелитературных людей, с которыми я мог бы познакомиться, я хотел бы познакомиться с ними. Как вы думаете, возможно ли это сделать? Для меня сейчас очень важно, чтобы это было так, и я смиренно и искренне прошу вас помочь мне, если это возможно. Изоляция и уединение, конечно, не должны быть трудностью, я добился их почти в совершенстве здесь, в Англии. Некоторые люди говорят, что в Америке это невозможно, пока есть хоть какая-то тряпочка репутации и скандала, которую могут погрызть проклятые, но я говорю, что можно, и я собираюсь это получить. Я хочу видеть одного-двух человек, потому что люблю людей и нуждаюсь в них, а это одиночество стало преследовать меня, я разговариваю сам с собой, и когда я сплю, мой разум продолжает функционировать с каким-то ужасным коматозным интеллектом. Я слышу странные звуки и шумы из моей юности и из Америки. Я слышу миллионы странных и тайных звуков Времени.

Однажды вы рассказали мне о члене вашей семьи, который был «немного странным», но теперь выкарабкался, в основном, я полагаю, благодаря уму и тонкости вашей матери в обращении с ним. Простите, что я упомянул об этом, но я упомянул об этом сейчас, потому что вы сказали мне, что никогда не пытались выяснить, что именно он сделал, потому что такое знание о человеке вас смущало. Но я думаю, что вы знаете о людях больше, иногда я говорил с вами о вещах, о которых знал, используя гипотетическую манеру речи.

Например: «Если бы такой-то человек поступил так-то и так-то, если бы такой-то человек сделал то-то и то-то» и так далее. Но, полагаю, вы знаете два очень древних анекдота о молодом человеке, страдавшем от одной из физических болезней любви и обратившемся по этому поводу к своему врачу:

«У меня есть друг», – начал он, «Хорошо, сынок», – сказал врач, «Вытащи своего друга из штанов, и мы посмотрим на него», или о другом, который хитро спросил своего врача, «Возможно ли человеку заразиться венерической болезнью в туалете», – «Да, это чертовски хорошее место для женщины». [Эта шутка появилась в романе «О потерянном», глава 12, но была удалена из романа «Взгляни на дом свой, Ангел»].

Вы не можете лгать своему доктору, и вы не должны говорить о своем враче, и в данный момент я прошу вас стать моим врачом. Я не прошу вас вылечить меня от моей болезни, потому что вы не можете этого сделать, я должен сделать это сам, но я очень убедительно прошу вас помочь мне сделать некоторые вещи, которые сделают мое излечение более легким и менее болезненным. В настоящее время я выздоравливаю, но, как вы знаете, в период выздоровления периодически случаются периоды обострения, когда все замирает – жизнелюбие, надежда, силы, – и тогда пациент должен бороться как черт с огнем. Что ж, я хороший мальчик и боролся как черт. Я не просто использую расширенную метафору об этом выздоровлении, я говорю буквально – болезнь духа гораздо страшнее болезней плоти, так и их излечение более болезненно и трудно. Я только что пережил двухдневный период рецидива, который сопровождался лихорадкой и приступами рвоты (на этот раз физическими). Этот рецидив был вызван визитом одной из тех бубонных крыс, которые живут за счет уничтожения других и в таком большом количестве водятся в Нью-Йорке.

Итак, вот, прямо и непосредственно, причина моих нынешних проблем, с которыми, как мне кажется, вы можете мне помочь: когда мне было двадцать четыре года, я встретил женщину, которой было почти сорок, и влюбился в нее. Я не могу рассказать вам длинную и запутанную историю моих отношений с этой женщиной – они длились пять лет, начались легко и радостно – сначала я был молодым парнем, который получил в любовницы элегантную и модную женщину, и я был рад этому; затем, сам не зная как, когда и почему, я отчаянно влюбился в эту женщину, мысли о ней стали занимать и властвовать над каждым мгновением моей жизни, я хотел владеть ею, обладать ею и пожирать ее; я стал безумно ревнив; я начал ужасно разрываться изнутри: и тогда всякая физическая любовь, желание, страсть совершенно прекратились, но я все еще любил эту женщину, я не мог вынести, чтобы она любила кого-нибудь другого или имела физические отношения с кем-нибудь другим, и мое безумие и ревность разъедали меня, как яд, как все ужасное бесплодие и бесплодность. Дважды я уезжал из Нью-Йорка за границу, пытаясь покончить с этим, но, вернувшись, снова возобновлял свою жизнь с этой женщиной. Я не могу много сказать о ней здесь, и я не говорю ни слова критики в ее адрес, эта женщина всегда клялась, что любит меня и никого другого, она всегда настаивала на своей верности, и, конечно, она должна была испытывать сильную страсть, потому что в течение многих лет она приходила каждый день, оставалась со мной, готовила для меня и делала много милых и прекрасных вещей.

Анатомия ревности – самая сложная и запутанная анатомия на земле: найти ее причины, исследовать ее истоки труднее и загадочнее, чем древним было исследовать истоки Нила. Люди обычно приписывают ей одну причину, но она происходит от ужасного и обескураживающего усложнения причин; в ней обычно присутствует чувство неполноценности, вызванное каким-то ужасным стыдом, недоверием и унижением прошлого; в ней также присутствует ужасное сомнение, возникающее в конфликте факта и идеальной веры, например, Дарвин илнаука разрушили древнее представление о Боге настолько, насколько это сделала жизнь современного города: нечеловеческие пейзажи, каменная архитектура, огромные полчища кишащих личинок – ползающих, лапающих, проклинающих, обманывающих, толкающих, предающих, умирающих или живущих, клянущихся или умоляющих! Например, зрелища в час пик в метро достаточно, чтобы разрушить все представления о личной судьбе человека, о его личном общении с Богом, о его личной значимости и спасении. Так и с другими идеальными убеждениями – в мужестве, чести, верности, и любви – в этом огромном пятне ползучей грязи, которым является жизнь города, в этом пятне, которое так ужасно и в то же время так прекрасно, мы видим бесконечные повторения похоти, жестокости и бесплодия, ненависти, поражения и тьмы, разложения и убийства! Мы видим, кроме того, ужасную химию плоти, миллионов фунтов и тонн плоти; мы видим, как плоть ежедневно успокаивается, или раздражается, или сходит с ума, или умиротворяется в миллионе различных моделей, и наша вера рушится: как может одно воспоминание жить здесь, где миллион воспоминаний проходят перед нами за секунду? Как можно беречь и помнить одно лицо из миллиона лиц? Как может одно горе, одна радость выстоять среди десяти миллионов горестей и радостей? Как, наконец, может сохраниться любовь здесь, где измена может быть совершена за 30 секунд? Как может жить вера там, где вера погибла миллион раз? Если мы поддадимся этому отчаянию, мы пропали – конец всему – тщета и смерть – в самом дешевом варианте, джин-вечеринки Ван Вехтена, [Карл Ван Вехтен (1880–1964) писал романы об утонченных ньюйоркцах, один из которых назывался «Вечеринка» (1930)] или Мадлен Бойдизм, который не зловещий, каким хочет быть, а лишь дешевый – как если бы «Ивнинг Пост» вдруг стала мерзкой; в худшем случае он, вероятно, приводит к смерти такого человека, как ваш друг, мистер Брукс. Вот в чем дело: я наконец-то уехал из Америки, более восьми месяцев назад. Я не хотел уезжать, но уступил тому, чего хотели для меня друзья и что, как мне казалось, было бы лучше. Я написал ей с корабля, но с тех пор не писал. В течение первых четырех месяцев женщина часто писала мне, а потом, как положено, перестала. Я не могу передать, какие страдания и муки причиняли мне эти письма и телеграммы – я получал письма, подписанные ее кровью, и телеграммы, в которых говорилось, что она собирается умереть. Наконец, около трех месяцев назад я получил телеграмму, в которой говорилось следующее:

«От тебя нет вестей. Жизнь невозможна. Отчаяние. Не могу больше так жить Готов ли ты принять последствия?» Несколько дней я думал, что сойду с ума. Но я не писал и не отправлял телеграммы. Каждый день я ходил за почтой в самом ужасном нервном состоянии, гадая, не увижу ли я телеграмму с ужасными новостями. Я не ждал никаких новостей и надеялся на какие-нибудь известия, но ничего не приходило, и это было почти хуже, чем когда-либо. Я представлял, что она умерла или покончила с собой, а ее убитые горем друзья и семья ничего мне не говорят. Я начал читать американские газеты в поисках новостей. Я покупал грязную газету, которую печатают в Париже, – «Геральд», и каждый день боялся, что в ней окажется новость о ее смерти. Я стал читать ужасные колонки «Нью-Йорк Таймс», ища сначала в этой плотной двойной колонке имен тех, которые начиналось на Б. [речь идёт про Алину Бернштейн]

Но затем в театральных колонках той же газеты, как раз в тот день, когда я боялся, что этот трагический акт произошел, я прочитал рассказ о большом успехе, который она имела в театре [Бернштейн создала декорацию для «Гранд-Отеля» (1931) Вики Баум (1888–1960)]. Я встретил человека, который спросил меня, знаю ли я ее, и сказал, что видел ее с сияющим и счастливым видом на «вечеринке» в Нью-Йорке за несколько недель до этого, другие люди писали мне, рассказывая, как хорошо она выглядит, в Париже люди искали столики кафе рядом со мной, и женщины, которых я не знал, начинали обсуждать эту даму и меня, намекая на новые интересы для нее очень громко, чтобы я не упустил выгоду, и наконец около месяца назад (в середине декабря) ее телеграммы начались снова. Было два месяца молчания, в течение которых она добилась большого успеха – возможно, она снова перестанет писать: так или иначе, она решила снова начать умирать, и я тому виной. Она сказала, что «В отчаянии, протяни мне руку в трудную минуту. Невозможно встретить новый год, я поддерживала тебя в плохие годы, почему же ты покинул меня? Я люблю тебя и верна до смерти, боль, которую я переношу, слишком велика, чтобы ее терпеть» и так далее. Таких писем было 8 или 10. Я почувствовал огромное облегчение, узнав, что она еще жива и здорова, я отправил ответное письмо, спросил, справедливо ли это – посылать такие сообщения, когда я один в чужой стране пытаюсь писать, сказал, чтобы она не говорила о тяжелых годах, что мои были еще тяжелее, что у меня нет денег, что их получают ее дантисты и моя семья, и что если я не получу покоя и тишины, чтобы работать сейчас, то мне конец. Она сообщила, что ее семья «потеряла всё» – ей приятно чувствовать себя бедной, но в то время как моя семья живет в крайней нужде, ее семья живет в дорогой квартире в отеле, у них две машины и великолепный дом в деревне, а ее сестра сейчас находится за границей, останавливаясь в отеле «Ритц» в Лондоне. Если это бедность, то одному Богу известно, как можно назвать то, что переживают миллионы людей в Америке этой зимой. Ее сестра приехала повидать меня здесь, в Лондоне, ее сестра ненавидит меня, но не смогла удержаться из горького любопытства, чтобы посмотреть, как я себя чувствую и как я выдержу этот удар молотком. Сестра сделала несколько коварных и намекающих замечаний в ее адрес, чтобы выманить меня, и, конечно, я говорил совершенно откровенно и честно. Я был слишком взволнован и ужасно нервничал, чтобы пытаться это скрывать, я сказал этой женщине, что для нее не может быть новостью, что я был влюблен в ее сестру и что она была моей любовницей, я сказал ей, что это не могло продолжаться годами, когда женщина приходила ко мне день за днем, а семья об этом не знала, на это она начала хитрить и уклоняться, говоря, что она подозревала, но что они ничего не знают, несмотря на то, что в телеграмме от этой женщины за несколько дней до этого говорилось, что они все знают. Сначала, до этих моих заявлений, ее сестра говорила, что она была встревожена и расстроена, и они знали, что что-то не так: теперь она сказала, что никогда не была счастливее, спокойнее, радостнее и успешнее, чем в эту осень. Тогда я спросил, была ли ее сестра женщиной, чьему слову можно верить, она ответила «да», я спросил, почему же тогда меня должны сводить с ума эти телеграммы, угрожающие смертью, несчастьем и разрушением. На это она ничего не ответила, но потом сказала, что я не должен относиться к этим вещам «слишком серьезно», что ее сестра – «эмоциональная женщина» и может «думать, что она имеет в виду это» в течение пяти минут или около того, но что на самом деле они не имеют значения.

Если это правда, то я думаю, что это одна из самых мерзких и подлых вещей, которые я когда-либо слышал, и поверить, что человек, которого я так дорого любил, и который так часто признавался мне в любви, преданности и вере, могла сознательно и банально совершить этот губительный и проклятый поступок по отношению к молодому человеку без влияния и денег, который ведет отчаянно одинокую жизнь за границей, пытаясь справиться со своей работой. Возможно, ее друзьям это покажется забавным, но вам, надеюсь, Господи, это покажется мерзким, жестоким и трусливым поступком. Вы, возможно, задаетесь вопросом, почему я пришел к вам с этим: мой ответ таков – если я не могу прийти к вам с этим, то в мире нет никого, к кому я мог бы прийти. Я не могу передать вам, какую ужасную боль и страдания причинил мне поступок. Я просыпался утром с чувством тошноты в кишках, мой ужас и страх нарастали весь день, пока я не шел в банк за почтой, потом меня иногда тошнило от физического недомогания. Когда ее сестра уехала в тот вечер, меня тошнило два часа, я потерял из-за этого два дня, но сегодня я снова приступаю к работе. Но я в порядке, несмотря на эту слабость; за последние 3 месяца (чуть больше), что я нахожусь здесь, я написал более 100000 слов для своей книги, я заставлял себя работать некоторое время в самом отвратительном состоянии, но я работал, и это требовало мужества. Я смелый человек, и я себе нравлюсь. Я хороший парень, и я всегда буду нравиться себе за то, что я здесь сделал, и я надеюсь, что я нравлюсь и вам, потому что я чту и уважаю вас, и я верю, что вы можете помочь мне спастись. И еще вот что я вам скажу: я хочу спасти не только себя, но и кое-что другое, что является частью меня и без чего никто не может быть спасен; я имею в виду мою полную и абсолютную веру в любовь и в человеческое совершенство. В каких бы нарушениях веры, правды или честности ни была виновна эта женщина, я хочу выйти из этого дела с чувством любви и веры в нее, я прекрасно помню бесчисленные проявления красоты, любви и нежности в этой женщине, в ней еще есть самая огромная красота и красота, и если она научилась ремеслу, хитрости и вероломству у этих бездушных крыс – это скорее повод для скорби и жалости, чем для ненависти. Но в этом, самом страстном и разрушительном событии моей жизни, меня не поглотят в конце ненависть и горечь, а в конце цинизм и равнодушие. Это то, что хотели бы видеть эти крысы, это вписывается во всю дрянь зловещего ван Вехтенизма и так далее. Молодой парень, приехавший в Нью-Йорк, влюбившийся в мирскую и опытную женщину, которого выставили дураком, а затем либо уничтоживший себя, либо ставший одним из шайки крыс, с нетерпением ожидающий восхитительного вступления очередного посетителя в салон пауков. Но со мной такого не случится, думаю, в первые годы этого романа ее друзей весьма забавляло зрелище 24-летнего парня, который носится как сумасшедший, снедаемый любовью и отчаянием, напивается и буянит из-за 40-летней женщины. Но я «нарушил правила игры, написав произведение, которое имело небольшой успех; тогда их забава превратилась в яд, они говорили, что я делаю женщину несчастной, как плохо я с ней обращаюсь и так далее. И теперь, похоже, они готовы пойти на любой грязный трюк, чтобы уничтожить мою работу в будущем, если моя следующая книга не будет иметь успеха, уверяю вас, они будут безмерно рады; тогда они скажут, что это потому, что я бросил ее.

Не считайте это просто подозрительностью и недоверием, в которых меня обвиняют. Я признаю, что я подозрителен и недоверчив, но, учитывая то, что я видел за последние пять или шесть лет, я считаю это чертовски здравым и твердым принципом жизни. Я не думаю, что когда-либо не доверял мужчине или женщине, которые заслуживали доверия, и если я жил почти в полном одиночестве последние восемь или десять месяцев, то только потому, что это был единственный известный мне способ справиться с этой проблемой. Человек, который заболел и выздоравливает, должен «залечь на дно», он не может играть в футбольной команде. В этом одиночестве сейчас моя сила и мой способ самоисцеления, они ненавидят меня за это, они не могут меня достать: сестра ядовито заметила, что держаться подальше от таких людей «неестественно», но я думаю, что держаться подальше от людей, которые вызывают у тебя рвоту, которые ненавидят жизнь и любят стерильность, очень естественно: конечно, если держаться подальше от парижских американцев и нью-йоркских вечеринок неестественно, я останусь таким до конца своих дней. Но это нечестная борьба. Эти люди говорят о справедливости, они богаты, хитры и могущественны, они сто против одного, а у меня нет ни денег, ни влияния. Я отдал этой женщине шесть лучших лет своей жизни – безумие, страсть, добро, зло – у нее было все. И теперь, когда я должен идти дальше и пользоваться тем небольшим успехом, которого добился, пытаться погубить меня – гнусная затея. Я был справедлив, единственная хвастливая вещь, которую я слышала от этой женщины, это то, что «в конце концов она всегда получала то, что хотела», ее сестра повторила это на днях. Я думаю, что это плохо для любого человека, это указывает на то, что людям не стоит доверять, если мягкостью, лаской, слезами, любыми средствами, она сознательно «добивается своего», то в конечном итоге это плохо и несчастно. Можно «добиться своего» с людьми, но нельзя «добиться своего» с жизнью – она должна состариться и умереть. И в этот раз она не справилась со мной! Я буду испытывать еще много ужасной боли из-за этого, но с этим покончено. Если я вернусь к ней сейчас, мне конец – это означает настоящую смерть, но я никогда не вернусь, и я думаю, она это знает. Остаются два пути: один – это глубокая и постоянная любовь и дружба, именно такие отношения я хотел бы иметь с ней, я думаю, что это возможно, и собираюсь попытаться добиться этого. Другой, который могут посоветовать ее друзья, – это яд: желание «вернуть», «показать», чтобы гнилые и злобные истории достигли моих ушей, завести новые любовные отношения, ранить меня низменным обманом и [донести] до меня все, что можно. А также писать лживые письма и телеграммы. Если это будет сделано, это будет мерзко, но я не стану от этого мерзким; я теперь один, если я буду храбрым и порядочным, буду верить и работать, все будет хорошо. Я не должен умереть. Но мне нужна помощь, такая помощь, какую человек может надеяться получить от друга, и я обращаюсь к вам за ней сейчас. Вы знаете, с какой теплотой и благодарностью я отношусь к издательству «Скрибнерс», но вы – единственный человек, к которому я могу обратиться. Мистер Дэрроу – хороший человек, но он называет меня «Том», когда получает заказ на книгу, и отрывисто кивает, когда его нет. Дэшилл не знает меня и не верит в мою работу.

Что касается Джека [Уиллока], то я испытываю к нему самые теплые и глубокие чувства: он добрый и чуткий человек, но он больше верит в мое поражение, чем в победу, он говорит, что ожидает, что моя следующая книга будет хорошей, но я думаю, что он скорее ожидает краха. Джек мне очень нравится, но я не могу отнестись к нему, я обращаюсь к вам, потому что чувствую в вас здоровье, здравомыслие и стойкость: постарайтесь помочь мне вырваться из этого одиночества и найти место в моей собственной стране, где я смогу поговорить с несколькими людьми. Боль и бесплодие не убивают меня, но от них меня тошнит, а я не могу работать, пока меня тошнит. Если это неистовый призыв, поймите, что он также настоящий и искренний. Я не могу рассказать вам ни десятой, ни сотой части этой истории, но, да поможет мне Бог, я сказал вам правду, я не могу передать вам ту ужасную боль и отчаяние, которые я испытал из-за этого.

Крысы скажут, что «так ему и надо», но, мистер Перкинс, я ничем не заслужил этого, я никого не подводил, и, в конце концов, я старался сделать для этой женщины все, что мог. Я не испытываю недоверия к людям, в глубине души я доверяю и верю в них, и к этой женщине у меня осталось доверие и вера даже сейчас, и я верю, что прекрасная ее часть в конце концов победит. Конечно, вы не можете неправильно понять то, что я написал в этом письме; все и так ясно. Я в глубокой беде, настолько глубокой, что, возможно, не выберусь из нее, и мне нужен друг, я ни на кого ничего не сваливаю, никто не может сказать, что я когда-либо пытался заставить других людей жить за меня. Ваше последнее письмо было всего лишь запиской, что ж, напишите мне еще одну записку: вам не нужно обсуждать это письмо, но если вы понимаете мою беду, скажите просто, что понимаете, и что вы постараетесь мне помочь.

Я молю Бога, чтобы на свете нашелся человек, который думал бы обо мне настолько, чтобы пойти к этой женщине и попросить ее сейчас дать мне достойный шанс на мир и надежду, в котором я смогу делать свою работу. Если в ней есть хоть атом той любви и веры, о которой она заявляет, то, ей-богу, она не захочет погубить меня сейчас. Я не верю, что, если бы кто-нибудь поговорил с ней, она стала бы отрицать то, что говорила мне или писала эти письма и телеграммы, конечно, она не настолько подлая, чтобы лгать об этом.

Что бы еще она ни сделала или хотела сделать сейчас, я ничего не могу поделать, я отдал ей все чувства, которые во мне есть, больше не осталось. Но, во всяком случае, если она не хочет быть мне другом и любить меня как друга, она может, хотя бы дать мне шанс сделать свое дело и снова вернуть радость и спокойствие в мое сердце. Я не должен быть так разбит в тридцать лет – ради Бога, поддержите меня сейчас, и я буду в порядке. Эта женщина окружена друзьями, богатством, успехом, роскошью, у нее есть семья. От этих людей я не могу ждать помощи: они не только откажутся помочь, но будут лгать, обманывать, содействовать всему, что принесет мне беду и неудачу. Клянусь вам, что я сказал правду, и, ради Бога, не думайте, что это всего лишь длинная болтовня, я в ужасной беде, и мне нужен друг. Это первое обращение такого рода в моей жизни. Я не знаю, что делать, куда обратиться, но я хочу жить в своей стране и полностью забыть об этом ужасном деле. Когда-нибудь, когда нам обоим, я надеюсь, станет лучше и спокойнее, я верю, что смогу снова увидеть ее и стать ее другом.

Вы сказали, что мои письма звучат «несчастливо». Надеюсь, это объясняет причину. Пишите мне, пожалуйста.

Том Вулф

Мистер Перкинс, если я сказал здесь что-то, чего не должен был говорить, будьте великодушны и снисходительны ко мне. Я хочу поступить порядочно и справедливо, и если я с горечью говорил об этой женщине, пожалуйста, постарайтесь понять, что она очень замечательная женщина, и я ее очень люблю, но она должна пройти через эту подлость страсти и плоти, которые заставляют людей совершать ужасные поступки. Я знаю, что в этом мире есть совершенство, которое не идет на компромиссы, и когда-нибудь я найду его – когда говорится «любовь», это значит любовь, когда говорится «навсегда», это не значит четыре месяца, – оно не будет говорить об отчаянии и смерти, если не имеет их в виду, и концом его будет не разруха и горечь, а жизнь и красота.

А теперь я продолжу свою работу. Но напишите мне поскорее.

Хотели бы вы услышать рассказ иностранца о веселой Англии, какой она является сегодня? Они достигли второй стадии вырождения, я знаю дюжину людей, живущих там и сям, и это интересное разнообразие жизней:

1) русский врач, натурализованный англичанин, абортмахер, пишет врачебные истории. На два часа после обеда сюда толпами приходят дамы – то, что он мне рассказывал об этом, очень интересно, как и он сам.

2) Миссис Лавис – моя кухарка, она приходит, готовит для меня, ухаживает за мной и очень любит меня за 14 шиллингов в неделю. [Она вдохновила Вулфа на персонаж Дейзи Парвис в рассказе «E, A Recollection», The New Yorker, 17 июля 1937 года]. Она добрая душа, и я знаю все о ее сестрах, кузинах, тетях, удивительную историю ее отца, ее собственную раннюю жизнь и всю ее философию, которая очень любопытна и, как мне кажется, такая же, как у бедных людей по всей Англии.

3) Женщина, которая занимается спиритизмом и пишет страшилки в Челси – она дочь покойного профессора Дардена [неизвестно] – собрания в ее доме очень любопытны.

4) Медсестра в «сумасшедшем доме» в Бейзингстоке – ее рассказы о заключенных и условиях содержания.

5) Девушка-алкоголичка – снова веселая Англия.

6) Издатель и его жена, а также богатый старый американец, который живет с ними.

7) Английская жена одного из великих русских советских комиссаров – эта дама, как я понимаю, принесла мне незаслуженную славу [Айви Литвинова, с которой у Томаса Вулфа был короткий роман. Смотрите «Записные книжки», страница 530.]

8) Литераторы с Хэмпстед-Хит и нынешний уровень сексуального поведения в веселой Англии, который, как утверждают хвастуны, ниже, чем когда-либо со времен Реставрации: на мой взгляд, Реставрации в этом не было.

9) Различные русские женщины, разведенные дамы, кухарки, мойщицы бутылок, пикадиллийские тарты и так далее.

Нет, я не был совсем слеп: история этого маленького домика на Эбери-стрит и тех, кто входит и выходит из него изо дня в день, могла бы быть интересной!

Перед самым отъездом из Англии Вулф написал следующее письмо Генри Аллену Мо, секретарю Фонда Джона Саймона Гуггенхайма.

Генри Аллену Мо

Лондон

25 февраля 1931 года

Дорогой мистер Мо:

Это очень запоздалое письмо, но поскольку я надеюсь, что все равно скоро приплыву в Америку, я смогу сам рассказать вам о том, что я делал здесь, за границей. Через день-два я возвращаюсь в Нью-Йорк и, возможно, буду там уже после этого письма. Я провел здесь около десяти месяцев вместо шести, как предполагал изначально, и везу с собой шесть огромных бухгалтерских книг, содержащих около 200 000 слов рукописей и множество заметок. Я не знаю, хорошие это слова или плохие, и многое еще предстоит сделать, но сейчас я так прочно стою на рельсах, что никто не может меня остановить. Я уеду из Нью-Йорке в лес, или в пригород, примерно на шесть месяцев, а потом надеюсь выйти оттуда со «шкуркой» [рукописью]. Временами мне было ужасно одиноко и тоскливо, думаю, больше, чем когда-либо в жизни, но вот уже пять месяцев в своей маленькой квартирке на Эбери-стрит, и еще несколько месяцев в других местах, я думал, работал и мечтал об Америке, и теперь я знаю то, что знаю, а это может быть мало или много, но это мой опыт. Итак, прежде всего я хочу поблагодарить вас и попечителей за предоставленный мне шанс приехать за границу и работать, а затем за возможность достичь медитации и уединения, которые, как бы ни было больно и трудно, все же являются ценными вещами, и, возможно, их труднее получить дома, чем в большинстве мест. Люди были очень добры и щедры ко мне здесь. За это время я узнал об Англии и Европе больше, чем когда-либо прежде, то есть я вошел в двери, прошел через барьеры, которые чужак обычно никогда не проходит, и нашел, по крайней мере, двух или трех друзей, но я также узнал больше о своей собственной стране, и я не думаю, что когда-нибудь потеряю то, что приобрел.

Я считаю, что было очень важным то, чтобы я уехал именно тогда, когда я уехал, по этим причинам, а также по другим, о которых я, возможно, когда-нибудь расскажу вам. Хотел бы я пообещать вам в ответ на вашу щедрость, что напишу хорошую или великую книгу, но не могу дать такого обещания: я надеюсь, что она будет завершена, и не брошу писать, пока не сочту ее достойной публикации, и если я буду работать и не дрогну, и скажу то, что должен сказать, со всей энергией и способностями, которые у меня есть, тогда, я думаю, книга будет того стоить. Во всяком случае, за этот год я приобрел нечто такое, чего никогда не потеряю, и в итоге я стал лучше и мудрее, чем когда уезжал.

Я только что снял последнюю сумму с аккредитива, чтобы оплатить проезд на пароходе, а так же купить одежду, некоторые книги и оплатить квартиру, когда я прибуду в Нью-Йорк: еще раз спасибо вам за все это и за то, что это помогло мне сделать. Если вам интересно посмотреть, я привезу вам несколько напечатанных рукописей в течение следующих двух или трех месяцев в Нью-Йорк, но я надеюсь увидеть вас, поговорить с вами и пообедать с вами до этого.

Я шлю вам наилучшие пожелания здоровья и счастья. Пожалуйста, никому ничего не говорите о моем возвращении. Все равно это мало кого заинтересует, да и преступлений я не совершал, я приезжаю, и буду работать, и несколько месяцев меня не будет видно…

Алине Бернштейн

Нью-Йорк

Март 1931 года

Дорогая Алина:

Я нашел твое письмо в Гарвардском клубе вчера вечером – это было первое известие о твоей болезни; я сразу же позвонил в больницу и спросил о тебе. Затем я написал это письмо, которое собирался отправить посыльным «Вестер Юнион», но было уже поздно, я был взволнован, и я подумал о нашем друге Эйбе Смите – я хотел, чтобы он сам принес это письмо тебе, поговорил с тобой и рассказал тебе то, что я рассказал ему; мы позвонили твоему врачу, и он обещал позволить Эйбу увидеться с тобой сегодня вечером. Я написал это [письмо] в качестве объяснения.

Теперь о твоем письме: прежде всего, я хочу сказать следующее, – Алина, я люблю тебя больше всех и всего на свете, я буду любить тебя всю свою жизнь, и это никогда не изменится – в этом мире есть много людей, которые ненавидят жизнь и любят бесплодие, и они будут насмехаться над таким заявлением – но это правда, то, что я чувствую к тебе, никогда не изменится. Если твои нынешние неприятности и болезни в какой-то мере связаны со мной, я хочу сказать тебе, что скорее пролью свою кровь, чем причиню тебе боль. Письма и телеграммы, которые ты отправляла мне в Европу, причинили мне самую ужасную боль и беспокойство в моей жизни. Я не отвечал на них, потому что не мог ответить – я пытался ответить, но не мог, я сказал все, что мог сказать, словами и письмами, тысячи раз, и мне больше нечего было сказать, когда я пытался написать тебе, я не мог; но если у тебя есть какие-то сомнения относительно того, что я чувствовал, я надеюсь, что ты когда-нибудь поговоришь с людьми, которые видели меня в тот год за границей, они скажут тебе, что я сказал правду. В январе [1931 года] твоя сестра приехала ко мне в Лондон и сказала, что ты никогда в жизни не была здоровее, счастливее, исполнена радости, довольства и успеха, чем в последний год. Тогда я спросил твою сестру, почему, если это правда, ты присылала мне эти ужасные письма, в которых говорила, что ты в отчаянии и что я виноват в этом. Твоя сестра ответила, что ты эмоциональная и импульсивная женщина, которая может подумать, что верит подобному сообщению в течение нескольких минут, необходимых для его отправки, но затем ты быстро забываешь об этом и снова становишься счастливой и полной здоровья. Я подумал, что если это правда, то это самое трудное, во что меня просили поверить в отношении человека, которого я так сильно люблю. То есть если ты была здорова и счастлива и посылала мне, молодому человеку, живущему одному в чужой стране среди чужих людей и пытающемуся справиться с работой, без особых денег и друзей, подобные сообщения, разрушающие во мне мир и спокойствие, то это было плохо для тебя, богатой, талантливой, красивой и успешной женщины, но если ты так страдала, то твоя сестра была не права, и мне очень жаль. Ты сообщила мне, что все, включая твою семью, знали о твоей любви ко мне и о твоей беде, но твоя сестра отрицала, что ей что-то известно об этом. Алина, я говорю тебе об этом, потому что люблю тебя и потому что это основополагающая вещь – все должны быть честными, не должно быть никаких уловок, лжи, сокрытия или уклонений от кого бы то ни было; от этого и происходят все гнилые неприятности. Я люблю тебя больше всего на свете, и, как бы ты ни считала меня жестоким и плохим, я поступил правильно: я был доведен до бешенства этим, но я уехал из своей страны и целый год жил в ужасе тоски и одиночества, только чтобы все исправить; если мы будем мудрыми, сильными и порядочными, то все будет хорошо.

Алина, ты должна ненавидеть смерть, ложь и яд в окружающих тебя людях, ты должна любить жизнь. Ты прекрасна и любишь жизнь больше, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо знал. Ты самая прекрасная и славная женщина из всех, кого я когда-либо знал, именно ты должна говорить, действовать и жить. Я любил тебя и отдал тебе лучшие годы своей жизни – не пытайся уничтожить меня: никто не сможет причинить мне боль в самом себе. Теперь я добрый и сильный, но люди могут причинить мне боль, напав на меня через что-то вне меня, в чем заложена моя любовь, – это дешевый метод маленьких нью-йоркских сплетниц, но это не твой метод, потому что ты великая женщина. Алина, будь моим другом, как я твоим; люби меня, как я люблю тебя; будь здравомыслящей, честной и сильной, каким я пытался быть в одиночестве в изгнании; и будь прекрасной, милой и хорошей, какой только ты можешь быть на всей земле. Алина, я боролся за жизнь в крови и муках, в одиночестве и изгнании – я молодой человек, и если я не буду работать и творить сейчас, я умру. Алина, конечно, ты, с твоей великой мудростью, талантом, красотой и характером, можешь быть такой же мудрой, как и я, – мне нужна твоя помощь, мне нужна твоя дружба, мне нужна твоя любовь и вера, но время безумия, тьмы, страсти прошло, мы никогда не сможем пережить это снова, мы никогда не сможем пережить это снова. Можешь ли ты любить меня так, как я люблю тебя? Я не могу сказать, как я люблю тебя, но я знаю, что мысль о тебе и ее значение – словно пуля в моем сознании. Ненавидящие жизнь люди, опустошенные и пустые глупцы, отрицают возможность такой любви, но не отчаивайся и скажи им, что они лгут – я буду любить тебя, клянусь Богом, пока я жив, и это никогда не изменится. Не поймите меня превратно, не пытайся сломить меня угрозами, заставить начать то, что уже закончилось, – это путь безумия и смерти, я никогда не уступлю, я выдержу одиночество и физическую смерть, прежде чем сделаю это.

Алина, ты понимаешь, что я тебе говорю? Будешь ли ты моим другом и будешь ли любить меня как друга? Если да, то расскажи своим друзьям, расскажи своей семье, расскажи всей земле без страха и уклонений, что ты любишь меня, и что я люблю тебя, но что мы не физические любовники. Пусть у нас больше не будет никаких уловок и ухищрений, я ничего не стыжусь, а уловки и укрывательство сводят меня с ума.

Наконец, я хочу сказать вот что: я никогда не смогу написать о тебе или о моей любви к тебе ни одного слова, которое не было бы полно той любви, которую я к тебе испытываю – чтобы горького мы ни говорили, я помню, что было славно, великолепно и прекрасно, я помню все, что было прекрасного и великого в тебе: вся моя надежда сейчас и в будущем состоит в том, что я смогу создать из боли, голода и любви живой памятник тебе. Я не могу думать ни о других людях, ни о репутации, я живу один, у меня мало денег, я забыл о литературном мире, но если когда-нибудь я напишу то, что у меня в сердце, то, что я знал и чувствовал, славу и великолепие, которые я познал через тебя – тогда люди по всей земле будут тронуты этим, и будут знать, что это правда. Я никогда не сделаю ничего плохого, что хоть как-то касается тебя, никогда не напишу ни одного слова о тебе, прежде чем ты увидишь его, и твое решение по нему будет во всех отношениях окончательным. Я честный человек; я прошел через ад из-за тебя. Теперь будь для меня живой силой и радостью – будьте жизнью, а не смертью – увижу ли я тебя когда-нибудь снова, зависит теперь от тебя, я прошу только о том, что мы вдвоем со всей нашей добротой, силой, мужеством и характером можем сделать. Я стал храбрым и добрым, я жил один в темноте и несчастье целый год, но я работал как проклятый, я горжусь собой за то, что сделал, потому что это требовало мужества, я работал, когда мои пальцы дрожали так, что я едва мог держать карандаш. Теперь мы должны жить, а не умирать – время тьмы и безумия закончилось, я выполнил свою часть работы, теперь ты должна выполнить свою: если ты хочешь когда-нибудь увидеть меня снова, ты должна быть мудрой и хорошей, а ты мудрая и хорошая. Я не прихожу в больницу, потому что боюсь, что это взволнует тебя, я живу далеко в иностранном квартале Бруклина, потому что там тихо и дешево, но если ты будешь спокойна и сильна, и захочешь когда-нибудь увидеть меня, то когда-нибудь мы сможем встретиться спокойно, как любящие друзья в этом мире. Ты, конечно, должна знать, видеть и понимать то, что я здесь написал, – написано в несколько минут, но в это [письмо] вложено мое сердце. Что касается меня, я буду любить тебя все дни моей жизни, и когда я умру, если меня вскроют, то найдут одно имя, написанное в моем мозгу и в моем сердце. Это им будет твое. Я написал чистую правду и подписываюсь своим именем, чтобы все могли видеть.

Том Вулф

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

1 апреля 1931 года

Дорогая мама:

Спасибо за письмо, надеюсь, ты получила мою телеграмму. Я пытался подготовить рассказ для «Скрибнерс», а также сильно переживал из-за своей подруги, которая попала в больницу – по-видимому, с обмороком. Но сейчас с ней все в порядке, что не может не радовать. Я послал Мейбл телеграмму в то же время, что и тебе, сказав, что приеду в Вашингтон, но надеюсь, что вы обе приедете сюда. Я пошлю ей еще одну телеграмму и посмотрю, что она захочет сделать: конечно, я не буду скучать по вам так сильно, и если вы не захотите приехать сюда, я сам приеду в Вашингтон, но я думаю, что вы должны увидеть Нью-Йорк; вы никогда не были здесь, это столица банкиров и один из величайших городов мира. Я могу поселить вас с Мейбл в гостинице на Бруклинских высотах с прекрасным видом на гавань и нью-йоркские небоскребы, в пяти минутах езды на метро от центра Нью-Йорка и в пяти минутах ходьбы от моей собственной квартиры. Если Фред приедет с вами, он может остановиться у меня дома – у меня там есть дополнительная кровать. А расходы я возьму на себя. В любом случае, мама, я увижу тебя в том или ином месте – в Вашингтоне или в Нью-Йорке – уже через несколько дней, и я с нетерпением жду этого. Если у тебя будет время до отъезда домой, напиши мне об этом – я думаю, тебе стоит приехать в Нью-Йорк, если сможешь, – дай мне знать. Как я понимаю, ты уезжаешь в воскресенье – надеюсь, это письмо дойдет до тебя вовремя. А пока – любви, удачи и наилучшие пожелания.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Веранда Плейс, 40

Бруклин, Нью-Йорк

Понедельник, 8 июня 1931 года

Дорогая мама:

Я часто хотел написать тебе с тех пор, как ты вернулась домой, но у меня было много дел, и я никак не мог решиться на это. Я получил твое письмо, а также письма от Мейбл, Фреда и Эффи. Вы знаете о ситуации в городе Андерсоне больше, чем я, поэтому я не буду обсуждать ее, разве что скажу, что был рад помочь, и надеюсь, что семья Эффи теперь сможет начать все с чистого листа. Похоже, бесполезно пытаться спасти дом – Эффи пишет мне, что это не принесет суммы закладной, и, похоже, нет никакой надежды на то, что ее семья выплатит ее. Здесь поговаривают о возрождении бизнеса и лучших временах, и я надеюсь, что они наступят скоро; судя по тому, что я слышу об Эшвилле, потребуется нечто большее, чем возрождение, чтобы снова поставить его на ноги [Бум на рынке недвижимости Эшвилла рухнул в 1927 году, разрушив всю финансовую структуру города и доведя большинство зажиточных горожан до нищеты. Этот эпизод послужил основой для рассказа Тома «Процветающий город», который вошел в его роман «Домой возврата нет»]. Потребуется чудо, но иногда чудеса случаются, хотя боюсь, что дела еще на много лет вперед не будут решены.

Мейбл пишет, что едет домой погостить, и я знаю, что она скучает по прежней жизни и друзьям, но сомневаюсь, что в Эшвилле сейчас есть что-то, что может поддержать ее и Ральфа – для всех настали темные времена, но они, несомненно, станут светлее, если мы будем держаться.

Я следил за общим ходом судебного процесса по делу банка и знаю, что Дэвис был приговорен к пяти годам тюрьмы. Ходили ли вы на судебные заседания? Напишите мне об этом и сохраните газетные вырезки, если сможете. Дэвис, конечно, чертовски виновен, но я думаю, что мы доживем до того дня, когда он вернется и снова станет почетным столпом методистской церкви. Но я не думаю, что это поколение проживет достаточно долго, чтобы забыть последствия его работы – она была разрушительной. Вы говорили, что от одного рукава рубашки до другого рукава проходит три поколения, и я полагаю, что именно это произошло с Эшвиллом. Когда я был ребенком, это был маленький сонный городок, потом он вспыхнул славой, или мне показалось, что вспыхнул, а теперь, я полагаю, он снова вернется к своим истокам.

Я так рад, что вам понравилось здесь. Мне жаль, что вы не смогли остаться здесь подольше или увидеть больше. Думаю, мы неплохо справились с тем временем, что у нас было, но сейчас я мог бы сделать больше. Я все уладил и живу в мире со всеми, свободен и чист душой. Я знаком с очень красивой и умной молодой женщиной, она доктор философии из Колумбийского университета и директор школы в округе Вестчестер – она зарабатывает почти 5000 долларов в год и имеет милую маленькую квартирку с прекрасным видом на Ист-Ривер. Жаль, что мы не смогли навестить ее, когда вы были здесь, но тогда я ее не знал, она из Вайоминга и выросла на ранчо, ее мать была настоящей пионеркой, у нее было пять сыновей и две дочери, ее младшая сестра год назад вышла замуж за парня, чей отец вице-президент, а скоро станет президентом компании «Зингер». Она умная, с характером, и к тому же она очень хорошо выглядит: она всего добилась сама и хорошо устроила свою жизнь.

Я знаю, вы будете потрясены и удивлены, узнав, что миссис Дорман, [мать хозяйки дома Тома], которая приходила и разговаривала с вами здесь однажды утром, менее двух месяцев назад, умерла и лежит в могиле уже почти четыре недели. Спустя некоторое время после вашего отъезда они заметили у нее на животе опухоль, и она пожаловалась на боль: ее отвезли в больницу, где врачи обнаружили у нее рак. Странно, что никто не обнаружил его раньше. Во всяком случае, она умерла без боли через несколько недель после того, как попала в больницу: ее все время держали под наркозом, и она умерла после того, как ее усыпили с помощью подкожной инъекции. Она была примерно вашего возраста, но, разумеется, у нее никогда не было вашего здоровья и силы. Ее отвезли обратно в маленький городок, откуда она родом, в Мэриленд, там и похоронили.

Мистер Перкинс часто спрашивает о вас, как и мои друзья Альфред и Корнелия Дэшиэлл. [Альфред Дэшиэлл был главным редактором журнала «Скрибнерс» в те годы, когда в нем публиковались рассказы Тома]. В пятницу Дэшиэлы уезжают за границу, в Голландию, Германию и Париж, и я рассказывал им то, что знаю об этих местах. Думаю, они будут очень заняты, если постараются сделать все, что я им посоветовал. У нас здесь была хорошая весна с большим количеством дождей: было несколько очень хороших дней, и пока еще не слишком жарко. Я намерен остаться здесь и заняться своей книгой – если станет слишком жарко, я, возможно, уеду на несколько недель в Мэн или Вермонт, но я хочу продолжать работу, поскольку она уже идет полным ходом. Одна молодая женщина предложила мне снять хижину в Национальном парке Колорадо – я никогда не был на Западе и очень хотел бы увидеть эту часть страны. Мама, когда будешь писать мне, пожалуйста, напиши мне адрес дома, в котором мы жили в Сент-Луисе. Если я когда-нибудь поеду туда, я обязательно его найду. Я видел великое авиашоу над Нью-Йорком, у меня было место на трибуне, как у приглашенного гостя, на крыше Аквариума (где мы видели рыб), и все самолеты – около 600 или более – пролетали прямо над нами в этот момент. Посмотреть на это вышли миллионы людей, и это было замечательное зрелище – самолеты летели рядом, как птицы. Эмпайр-Стейт открыли с большой помпой и церемонией, и теперь каждый вечер башня сияет огнями. Полагаю, это последнее из этих чудовищ, которое они возведут в ближайшее время.

Я живу очень тихо в Бруклине и езжу в Нью-Йорк каждые три-четыре дня. Я в добром здравии и хорошем расположении духа. Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии, а дела дома несколько улучшатся. Пишите и сообщайте мне новости, когда у вас будет время. А пока шлю вам наилучшие пожелания здоровья и счастья.

Том

P.S. Сегодня утром я получил письмо от Фреда с чеком на 275 долларов [Том послал сестре деньги, чтобы спасти ее дом в Андерсоне, штат Северная Каролина, от его конфисковали за налоги и ипотеку], возвращающим почти все деньги, которые я послал Эффи. Я напишу ему через несколько дней. Надеюсь, он не понял меня превратно и не думает, что мне так тяжело, что я очень нуждаюсь в деньгах. Это не так: денег у меня немного, но достаточно, чтобы безбедно прожить по крайней мере несколько месяцев, а если я буду работать, «Скрибнерс» меня прокормит. Другая книга стала для них хорошей собственностью, она не продается большими тиражами, но продолжает стабильно продаваться, и это замечательно. Я также подписал контракт со шведскими издателями и слышал, что роман [«Взгляни на дом свой, Ангел»] будет напечатана в Германии. Возможно, я что-нибудь из этого извлеку. Журнал «Кто есть кто» несколько раз писал мне с просьбой предоставить информацию, так что на днях я отправил все, что у меня есть, – надеюсь, со временем я смогу показать себя с лучшей стороны. Как я уже говорил вам раньше, если речь идет о еде, жилье или предметах первой необходимости, я буду вносить свой вклад, пока у меня есть деньги, а когда их не будет, я постараюсь достать еще.

Удачи всем.

Том

Следующее письмо Генри Аллену Мо может несколько запутать читателя, поскольку Вулф использует в нем названия для больших частей своего материала, которые позже были использованы для меньших частей. «Книга… в четырех томах», которая, по его словам, «будет носить название «Ярмарка в октябре», была всей серией романов, которую он планировал написать: Ярмарка в Октябре (первая половина которой стала романом «О времени и о реке»), «Холмы за Пентландом», «Смерть врага» и «К Тихому океану». «Первую из этих книг, которую… я надеюсь закончить к январю» – это роман «Ярмарка в октябре», для которого он рассматривал варианты названия «О времени и о реке», «Рчной народ» или «Река». Решение разделить роман на части и опубликовать первую половину под названием «О времени и о реке» было принято только в конце декабря 1933 года, после того как Перкинс прочитал черновую рукопись всего романа и указал Вулфу на то, что в нем описаны два отдельных цикла.

Генри Аллену Мо

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

2 июля [1931 года]

Дорогой мистер Мо:

Я получил ваше письмо с запросом о работе, которой я занимаюсь, и хочу ответить вам, прежде чем уеду на неделю или десять дней в Мэн. С тех пор как я вернулся из Европы в марте, я живу в Бруклине и редко бываю на Манхэттене. Я работаю над книгой, которую начал в Европе, когда был там по стипендии Гуггенхайма. Книга, если я доживу до ее завершения, будет состоять из четырех томов, и в ней будет «Ярмарка в октябре». Каждый из этих четырех томов будет законченным романом, все четыре связаны между собой скорее планом и чувством, чем центральной группой персонажей, которые появляются в каждом из них. Первую из этих книг, очень длинную, я надеюсь закончить к январю, и, если она будет опубликована, она появится в следующем году. Я не знаю, как она будет называться, у меня уже есть несколько вариантов: «Речной народ», «О времени и о реке», «Река» или просто «Ярмарка в октябре» – это общее название для всех четырех книг. Я по уши погрузился в нее и этим летом работал как негр. Я вынашивал эту идею больше двух лет, знал, к чему иду, но шесть-восьмь месяцев назад не мог разобраться. Теперь я думаю, что понял. Находясь за границей по стипендии Гуггенхайма, я написал две или три сотни тысяч слов и прошел через ад, расставляя, переставляя, пытаясь выстроить их в последовательность.

Я хотел зайти к вам, чтобы рассказать об этом, но я так редко бываю в Нью-Йорке, и мне хотелось показать вам что-то более связное, чем большие бухгалтерские книги, которые я заполнил писаниной. В любом случае, когда книга выйдет, если она будет достойной, я надеюсь, вы примите ее как работу, которую я проделал на деньги фонда Гуггенхайма, и даже если последовательность долго не появлялась, я думаю, что те первые месяцы за границей, пока я метался в хаосе, выдергивая отдельные орешки то тут, то там, были месяцами, когда я действительно писал эту книгу, вытащил ее из безвестности, поставил на рельсы. Надеюсь, вам понравится, когда вы ее увидите, во всяком случае, вы сможете увидеть, что я работал. Я зайду к вам, когда вернусь. Я живу в Бруклине, ВерандаПлейс, 40, – это переулок в Ассирийском районе, но там дешево и тихо. … Если вы захотите связаться со мной, пишите туда, ответ придет быстрее, чем через «Скрибнерс»…

Бруклин – прекрасный город – хороший, большой провинциальный, далеко от Нью-Йорка. Лучшего места для работы не найти.

Вулф отправил следующее письмо знакомой девушке, но позже потребовал, чтобы она вернула письмо ему, и сохранил его среди собственных бумаг.

[Лето, 1931 года]

Дорогая:

Я только что обнаружил наверху твое письмо, и первым моим побуждением, когда я его прочитал, было сразу же позвонить тебе. Но твое письмо показалось мне таким ясным и прекрасным, что я решил попробовать ответить таким же образом, прежде чем говорить с тобой, и я удивляюсь, что не попробовал этого раньше – это мое обычное средство выражения – бумага и карандаш – и я считаю, что могу быть гораздо более прямым и менее запутанным таким образом, чем в разговоре.

Прежде всего, я хочу сказать, что тот, кто может написать такое письмо, как ты, которое показалось мне таким прекрасным, таким правдивым и таким щедрым, может получить от жизни все, что захочет: ты можешь покорить всех и вся такими средствами, и люди будут любить тебя. Письмо настолько сильнее самого искусного ремесла, самой глубокой и тонкой хитрости, что такой человек, как я, которого иногда грызет дьявол подозрительности и сомнений, может задуматься, не слишком ли велики здесь мастерство и хитрость, чтобы с ними справиться. (Пожалуйста, не думай, что я так думаю – я безмерно тронут и благодарен за твое письмо и очень рад, что получил его). Я пытаюсь сказать, что мужчинам с детства так часто говорили о тонкости женщин и так часто предостерегали от тщеславной самоуверенности в общении с ними, что даже когда нам кажется, что мы знаем, что знаем, нас сдерживает страх, что мы обманываем самих себя, что даже когда мы читаем тщеславие и гордость в поведении других, как бы ни были они нам симпатичны, на самом деле мы сами виновны в тщеславии и гордости. Высказав все это, в качестве единственного средства защиты и оправдания, я собираюсь выбросить осторожность из окна и рассказать тебе, что я чувствую и что, по моему мнению, пошло не так.

Проанализируем наши отношения с самого начала, а это было всего около трех месяцев назад. Когда я впервые встретил тебя, мне показалось, что мы молоды и, «одиноки в этом мире», хотя у нас были друзья, которые были верны и добры к нам, и наша жизнь в то время была достаточно спокойной, хотя у нас обоих были тяжелые времена в прошлом. Возможно, я все еще искал землю. Когда утром я покинул тебя и шел к метро по пустынным улицам, среди огромных и нечеловеческих масс зданий, я испытывал чувство огромного ликования и радости от мысли, что на свете есть такие молодые женщины, как ты. Как я уже говорил, я видел тебя во всей этой обстановке – у великой реки с ее мостами и скользящими огнями, в огромном городе на рассвете – ты была одна, сильная, смелая и независимая; ты пережила тяжелые времена, не изменившись; все в тебе было мило и прекрасно, и вдобавок у тебя была хорошая работа (которая тоже казалась мне захватывающей и прекрасной); ты была очень способной и, вероятно, одной из самых красивых и желанных молодых женщин на земле.

Кстати, я упомянул о работе, потому что подумал, насколько такие женщины, как ты, более желанны и соблазнительны, чем южанки, которых я знал в детстве: я думал что здесь, в Нью-Йорке живут прекрасные девушки, на хорошей работе, у которых есть свои квартиры и которые не прочь пропустить стаканчик. Южные девушки стали для меня отталкивающими: их тягучий голос, их кокетливые повадки, их извинения за то, что они работают, или хвастают тем, что никогда не работали, теперь я думаю о них с таким отвращением, что считаю их грязными, тупыми, глупыми, мерзкими, с кучей расчесок и волос на комоде и прогорклым горшком для купания под кроватью. Все в тебе было таким чистым, милым и желанным; ты была такой же независимой, как и я, ты требовала от меня не больше, чем я от тебя, мы были двумя свободными и порядочными людьми, и в то утро, когда я шел домой, Нью-Йорк казался великолепным в молодом свете, и я подумал, что знакомство с тобой, было одним из лучших событий, которые когда-либо случались со мной.

Я так подробно останавливаюсь на этих деталях, потому что хочу, чтобы ты знала о состоянии моих чувств. Я не могу надеяться воспроизвести все состояние радости, которое я испытывал, потому что в нем было так много оттенков, но я думаю, что одним из элементов, который был самым важным, было это чувство достоинства и независимости, я думал, что мы оба справедливы и равны в наших отношениях, в равной степени даем и берем, признаем равную долю и удовлетворение. Позже ты стала говорить другие вещи о наших отношениях, о том, что они не могут быть такими прекрасными и полными, какими могли бы быть, пока между нами не возникнут более глубокие и фундаментальные отношения. Я спросил тебя, не имеешь ли ты в виду брак, и ты сказала, что, возможно, да, но ты не требуешь этого, а хочешь чего-то полного и, сколько бы это ни длилось, что было бы главным опытом, пока это длится. Когда я думал об этом, мне показалось, что откровенный и простой перевод звучит так: ты считаешь, что самые лучшие отношения возникают, когда люди любят друг друга всем сердцем и живут в этой любви преданно и полностью. Я тоже так думаю, и я говорил тебе, что так думаю; но по этой самой причине это не та вещь, которую можно планировать, обдумывать или определять сознательно. Если бы это было так, я был бы глупцом, если бы не попытался сразу же влюбиться в тебя, потому что ты – желанная и прекрасная женщина. Но так не бывает, и я сразу же рассказал тебе о своих чувствах: о радости и ликовании, которые я испытал при встрече с тобой, о глубокой и нежной привязанности к тебе, о том, что ты избавила меня от неприятностей, в которых я находился, о том, что я придавал тебе большое значение.

В свое время ты обвинила меня в том, что я использовал тебя как временное средство, пока работал над книгой и приводил себя в порядок после безумия любви, которое владело мной несколько лет и от которого я только-только полностью оправился. Твои слова могут быть суровой и холодной правдой, но мне кажется более правдивым то, что я думал о тебе с восторгом, нежностью и огромным облегчением, как о… моем друге и спутнике, с которым я мог найти утешение и покой. Я также надеялся, что ты получишь от меня такое же глубокое удовольствие и утешение. Думаю, я прекрасно понимал, что именно ты надеешься получить от жизни, и никогда не спорил с этим, я считал, что ты права, желая этого, но я никогда не обманывал тебя относительно того, что я могу дать, или относительно моих чувств.

Теперь, я думаю, мы подошли к большой разнице в наших чувствах. Я согласен с тобой в том, что является самым лучшим и самым прекрасным отношением между людьми, но при этом я не считаю, что все остальные отношения тривиальны или мерзки. Есть более высокие отношения, чем те, что были у нас, но я чувствую, что те, что у нас были, были хорошими, и я всегда буду рад им и считаю, что стал лучше от того, что они у меня были. Я искренне надеялся, что ты чувствуешь то же самое. Я больше не распутничаю, не шатаюсь из постели в постель, во мне много верности: как ты знаешь, моя жизнь в настоящее время очень проста – я живу в Бруклине и работаю, а когда я поехал в Нью-Йорк, то поехал с чувством восторга и радости, потому что знал там красивую и умную молодую женщину, с которой можно поговорить, поесть и лечь в постель. Со временем у тебя, видимо, появилась мысль, что в наших отношениях не все в порядке не с разговорами и едой, а с тем, чтобы ложиться в постель. Это очень прямолинейно и откровенно, но я думаю, что это справедливое утверждение: не так давно ты начала говорить, что в наших отношениях ты ценишь «дружбу», а не «сексуальные отношения». Ты знаешь, что причина моего протеста в том, что я не понимаю, как ты проводишь такое полное разделение между нашей дружбой и нашими сексуальными отношениями. Мы начали с сексуальных отношений, и все наши отношения объединены этим. Я не знаю, как ты можешь провести разделение в своем сознании, но я знаю, что, когда я думаю о тебе, я всегда буду помнить, что мы ложились в постель вместе, ты понимаешь, я не говорю, что это все воспоминания, но это неотъемлемая и существенная часть моего представления о тебе. Со своей стороны, я всегда буду вспоминать об этом с глубочайшей и благодарной нежностью.

В последний месяц мы виделись нечасто, мне казалось, что я больше не могу спорить с тобой о том, что считаю ложью: мне казалось, что ты хочешь сексуальных отношений так же сильно, как и я, но потом ты постоянно приводила причины и оправдания своим действиям, мне казалось, что все, кроме настоящего. Сначала ты говорила, что делаешь это, потому что пытаешься избавиться от привязанности и воспоминаний о бывшем любовнике; потом, несколько недель назад, когда мы стали реже видеться, ты сказала, что делаешь это в качестве своего рода взятки мне, тебе больше не было дела до меня, но это был единственный способ сохранить мою дружбу, если ты этого не сделаешь, я больше не буду тебя видеть. Это казалось мне невыносимым и несправедливым. Это ставило меня в такое постыдное и унизительное положение. Я знал сотни женщин, но никогда ни к кому не принуждал себя и не думал о подобном принуждении. И они тоже. У меня было много женщин в качестве друзей, и я никогда не думал ни о каких других отношениях, но ни одна из них не говорила мне, что единственная причина, по которой она легла со мной в постель, это моя дружба. Если женщина больше не хочет ложиться со мной в постель, это ее личное дело, но если это были отношения, то они закончились, и они могут иногда видеться со мной позже и быть моими друзьями.

Но я знаю, что ты легла со мной в постель потому, что сама этого хотела, и мне показалось несправедливым и некрасивым, когда ты потом сказала, что это было потому, что я этого хотел и без этого не стал бы твоей другом. Ты, конечно, была равноправным партнером во всем этом, к тебе не применялось никакого принуждения, и в ту первую ночь, как мне показалось, ты позволила себе ясно понять, что это то, чего ты хочешь. Если бы ты этого не хотела, если бы ты решили этого не делать, это бы явно проявилось в твоей речи, в том, как ты сидела, во всем… Теперь я думаю, что с твоей стороны неправильно отрицать, что ты делала это так же свободно и добровольно, как и я. Если у тебя больше нет такого желания в отношении меня, я приму твое решение, хотя и с сожалением, но ты не должна говорить, что ты сделала это с радостью и добровольно, чтобы подкупить меня. Также, если ты теперь настаиваешь на том, что с этим покончено, я приму вое решение, хотя и не знаю, почему оно перестало быть для тебя желанным, и постараюсь быть твоим «другом», как ты понимаешь этот термин, но для меня, по крайней мере, это будет означать – начать с тобой все заново и узнать тебя по-другому. Другая связь, та, в которой я спал с тобой в постели, и я всегда буду помнить ее, шум лодок на реке, огни, темноту и тебя подо мной в темноте, ее я буду помнить с гордостью и восторгом, пока жив. Я знаю твой облик, твую фигуру, твой запах, ощущаю твою грудь и живот, выпуклость твоих бедер, вкус твоего рта, хватку твоих бедер. Ты была как лучшее масло, яйца и мед, которые когда-либо были сделаны, такая же прекрасная и желанная, как любая женщина на земле.

Наконец, я думаю, что ты была права в том, что чувствовала и говорила, вначале, о том, что хочешь самого лучшего и прекрасного в человеческой любви и дружбе, и я всегда был с тобой согласен. Но я думаю, что то, что у нас было, было, по крайней мере, для меня, очень хорошо и замечательно. В своем письме ты говоришь о собственной «обиде и унижении», объясняя то, что ты мне сказала. Я высказываю тебе свое собственное мнение без защиты и объяснений, я думаю, ты надеялась или верила, что я глубоко и безраздельно в тебя влюблюсь, а когда я этого не сделал, ты сказала, что вступила со мной в сексуальные отношения, чтобы сохранить мою дружбу.

Я хочу сказать, что никто не может «обидеть или унизить» тебя, кроме тебя самой. Я убедился в этом на собственном опыте. Ты одна из самых прекрасных и желанных молодых женщин, которых я когда-либо видел, и твое письмо было поступком высшего порядка. Ты заслуживаешь всего самого лучшего и прекрасного в жизни, и ты это получишь. Понимаешь ли ты из этого моего письма, этого замечательного, честного и чертовски серьезного письма, что я знаю твою ценность как личность, твою великую ценность и красоту. Понимаешь ли ты, что я никогда не смогу неправильно оценить или недооценить такого человека, как ты, что если я не могу предложить тебе все, что есть во мне, то это потому, что все во мне когда-то ушло во что-то, в кого-то, в другого, и если оно когда-нибудь вернется в таком виде, то на это потребуется время? Что касается меня, то я думаю, что это уже никогда не произойдет, но это произойдет другим путем, и я собираюсь попытаться прожить хорошую жизнь.

[здесь, очевидно, пропущен фрагмент письма]

…ушло из меня так же окончательно, как рождение и смерть. Теперь ее уже не потерять, но и не вернуть. Но я надеюсь и верю, что когда-нибудь я смогу предложить кому-то, обладающему некоторыми твоими качествами, что-то мудрое, истинное и неизменное, даже если это не самое яростное и лирическое чувство, которое мы испытывали.

А пока я надеюсь, что это письмо прояснило, а не затуманило ситуацию и дало нам возможность начать, продолжить или как тебе будет угодно, лишь бы это позволило нам снова быть вместе.

Фреду Вулфу

[Веранда Плейс, 40]

[Бруклин, Нью-Йорк]

19 июля 1931 года

Дорогой Фред:

Спасибо за твои несколько писем. Я должен тебе ответить не на одно, но пока придется обойтись этим. Я продолжаю работать над книгой, а в такую погоду, папа назвал бы ее «адской, страшной, ужасной, проклятой и кровожадной», это почти все, что я могу сделать, чтобы каждый день уделять четыре-пять часов письму.

Во-первых, я получил твой чек на 275 долларов [В письме к матери от 8 июня 1931 года Вулф писал: «Сегодня утром я получил письмо от Фреда с чеком на 275 долларов, он вернул почти все деньги, которые я послал Эффи»], как ты уже знаешь. Теперь я не собираюсь больше говорить об этом, полагаю, ты прекрасно понимаешь, что я рад помочь в меру своих возможностей и доверяю, что ты дашь мне знать, если тебе что-нибудь понадобится для себя или для семьи. В одном я почти уверен: думаю, мне всегда удастся, какие бы трудные времена ни ждали нас впереди, раздобыть достаточно денег, чтобы мама продолжала жить, и, конечно, я считаю это первым и самым важным соображением. Похоже, здесь есть надежда и вера в то, что дела скоро пойдут на поправку. Люди думают, что долговое соглашение Гувера с Европой поможет. У меня есть ощущение, что это не будет так быстро и легко, мелкие спекулянты, которые потеряли свои рубашки в прошлый раз, готовы снова пойти на риск. . . . Но все это неправильно: как люди могут рассчитывать на реальное и прочное процветание, сидя целыми днями на хвосте в офисе брокера? Все это запутано, и если на этот раз они и введут допинг, то лишь на время. Я думаю, что нас ждет гораздо более серьезная катастрофа, чем многие из нас пока осознают, хотя как, ради всего святого, люди в городе, который был разрушен и разорен так, как Эшвилл, могут этого не понимать, я не знаю. Я думаю, и другие люди думают так же, что мы, возможно, даже находимся в конце того, что называется «эпохой», что старая система разрушена до основания, и нам придется заняться поиском новой и лучшей. Сегодня вечером я поехал в город на представление, погода была жаркая и душная, с низкими облаками, и когда я вышел из дома и пересек Пятую авеню, вершина Эмпайр-Стейт была полностью скрыта туманом. Это редкое зрелище, но я думаю, что пройдет немало времени, прежде чем появится еще одно здание, способное превзойти его. Как я понял, сам Эл Смит носится по всему городу, пытаясь сфотографировать ее, но, говорят, ему не везет, похоже, на этот раз он откусил себе рот…

Я принял к сведению твои слова о моей новой книге. Я не могу рассказать тебе о ней много, потому что не люблю говорить о том, что пишу, но успокою тебя в одном: она никак не связана с первой книгой, сцены, персонажи и сюжет совсем другие: если сплетники в Эшвилле облизываются в предвкушении пира, их ждет сюрприз. Мой опыт работы над первой книгой был настолько удручающим, насколько это касалось Эшвилла, что я почти пожалел, что кто-то там вообще прочитал хоть строчку из того, что я написал. Уверяю тебя, за последние полтора года я узнал о мире и об Эшвилле гораздо больше, чем за всю свою жизнь вместе взятую. Но если я когда-нибудь вернусь к сюжетам первой книги, а когда-нибудь я это сделаю, пройдет не менее пяти лет, прежде чем я буду к этому готов. А пока мне безразлично, только с точки зрения бизнеса, читают они то, что я пишу, или нет, но если они живут надеждой на скандал, пусть продолжают свое заблуждение до конца, я имею в виду до конца покупки моей книги.

Кстати, возможно, я заработал для них больше денег, чем когда-либо зарабатывал сам, не знаю, что стало со всеми книгами, которые были проданы в Эшвилле, но там, должно быть, были сотни экземпляров первого издания. Мне говорили, что коллекционеры готовы заплатить за первое издание 10 или 15 долларов, а с копией «с суперобложкой», то есть бумажной обложки, которая прилагалась к книге, и с моим автографом, как мне сказали, можно выручить до 25 долларов. Во всяком случае, я знаю коллекционера, который покупает их и платит за них столько же, и по запросу сообщу его имя. Это тем более смешно для меня, что у меня самого нет ни одного экземпляра книги, а денег хватает только на то, чтобы продержаться до тех пор, пока я не закончу новую.

Спасибо за приглашение приехать домой. Я хотел бы увидеться с семьей, но, кроме этого, у меня нет большого желания приезжать в это время. Думаю, вы понимаете причину, это как раз то, о чем мы говорили. Если я когда-нибудь вернусь в Эшвилл, я хочу чувствовать либо то, что я могу спокойно приехать повидаться с семьей и несколькими друзьями, не выслушивая кучу лживых сплетен, либо то, что люди в моем собственном городе относятся к моей работе с уважением и пониманием. Я услышал столько клеветы, злословия, сплетен, косвенных и анонимных угроз, что устал от этого и хочу их забыть. Несколько раз я слышал, как обычно, косвенно, что я «боюсь возвращаться в Эшвилл» и что «люди там угрожают убить меня». Что ж, если я и боюсь, то не из-за этого, а по причинам, которых они так и не поняли. Я не думаю, что кто-то «собирается меня убить». Я слышал о подобных угрозах, но никто никогда не высказывал их мне в лицо, и, уверяю тебя, я не теряю из-за этого сон. Естественно, у меня нет никакого желания возвращаться туда, где говорят подобные вещи. Я мог бы вернуться просто для того, чтобы «показать им», но у меня нет желания показывать им что-либо. Каким-то образом человек может посвятить свою жизнь работе, которая ему больше всего нравится, и по-своему создать что-то, что удовлетворит его и вместит в себя его видение жизни. Об этом большинство из них ничего не знает: они никогда не поймут, что меня не интересуют ни сплетни, ни зарабатывание денег. Когда-то давно я пытался объяснить это, но бесполезно, теперь я и не пытаюсь. Но если в Эшвилле и хвастаются, что я «боюсь возвращаться», то, по-моему, это жалкое бахвальство. Я не боюсь ни одного живого человека, ни перед кем не извиняюсь за свою жизнь, но я не пойду сознательно и добровольно туда, где население угрожает мне нападением, если только там нет чего-то, что я должен сделать, чего-то, что можно получить, пойдя туда. Это не тот случай: если я когда-нибудь вернусь домой, я хочу, чтобы ко мне относились со вниманием и уважением, как к любому обычному гражданину, меня не волнуют ни букеты, ни пчелы самосуда.

Это все на сегодняшний день… Помни, я всегда помогу, если ты попросишь, но я полагаюсь на тебя, когда придет время вернуться. Приезжайте ко мне, если будет возможность. А пока всем удачи и наилучших пожеланий.

Джулии Элизабет Вулф

[Открытка]

Оррс Айленд, Мэн

7 августа 1931 года

Дорогая мама: я остановился на этом маленьком острове, который находится в заливе Каско недалеко от Портленда. Это тихое и хорошее место для отдыха. Я пробуду здесь неделю или десять дней. Надеюсь, что у тебя все будет хорошо – Том

Альфред Шеппард Дэшилл (1901–1970) – американский писатель, издательский деятель, в 1923–1930 годах – один из редакторов журнала «Скрибнерс Мэгазин».

Альфреду Дэшиллу

[Открытка с изображением скалы Монумент]

Оррс Айленд, штат Мэн

Почтовый штемпель от 8 августа 1931 года

Дорогой Фриц:

Я обгорел с головы до ног – это ужасно больно. Я питаюсь в пансионе, и толпа туристов такая же, как и всегда – они сидят на крыльце и качаются – они никогда не меняются – надеюсь, у тебя все хорошо – Том Вулф

27 августа 1931 года Перкинс написал Вулфу следующее: «Я думаю, что вам следует приложить все возможные усилия, чтобы полностью закончить вашу рукопись к концу сентября». Я собирался поговорить об этом, когда мы были вместе в последний раз. Надеюсь, вы скоро придете и расскажете мне, что, по вашему мнению, вы можете сделать». Вулф ответил следующее.

Максвеллу Перкинсу

[Веранда Плейс, 40]

[Бруклин]

Суббота, 29 августа 1931 года

Дорогой Макс:

Спасибо за ваше письмо, которое пришло сегодня утром. Я рад, что вы написали мне, потому что у меня есть определенное представление о том, когда вы ожидаете увидеть мою книгу, и я могу сказать о ней некоторые вещи, которые хотел бы сказать. Вы говорите, что считаете, что я должен приложить все возможные усилия, чтобы полностью закончить рукопись к концу сентября. Я знаю, что вы не шутите и что вы имеете в виду сентябрь этого года, а не сентябрь через четыре, пять или пятнадцать лет. Что ж, нет ни малейшего шанса, что у меня будет законченная рукопись чего-либо, напоминающего книгу, в сентябре этого года, и есть ли у меня что-нибудь, что я готов показать кому-либо в следующем сентябре или в любом последующем в течение следующих 150 лет, в настоящее время вызывает у меня самые сильные и мучительные сомнения». [Это письмо стало началом подозрений Томаса Вулфа в том, что ответственность Максвелла Перкинса перед «Скрибнерс» противоречит его преданности Томасу Вулфу, о чем свидетельствует давление Максвелла Перкинса на второй роман. В 1933 году Томас Вулф сдал «Ярмарку в октябре», которая была частично использована в романе «О времени и о реке», опубликованном в марте 1935 года.]

Я понимаю, что прошло почти два года с момента выхода моей первой книги и что вы могли бы вполне обоснованно надеяться, что к этому времени у меня уже что-то готово. Но это не так. Я верю, что вы мой настоящий друг и, не считая возможных деловых интересов, разочарованы, потому что надежда, которую вы возлагали на меня, ослабла или развеялась. Я хочу, чтобы вы знали, что я испытываю глубочайшее сожаление по этому поводу, но, уверяю вас, самое горькое разочарование я испытываю сейчас в самом себе. Я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли или подумали, что, кроме вас и еще нескольких человек, чья дружба много для меня значит, мне есть дело до того, «разочаровал» ли я мир писателей-боровичков, Бойдов, [возможно, Эрнеста Бойда] Конов [возможно, Луиса Генри Кона, нью-йоркского торговца редкими книгами, который хотел выпустить ограниченное издание незавершенных работ Томаса Вулфа под маркой House of Books] или любого другого литературного мусора нюхачей, хлыщей и тщедушных, ядовитых обезьян. Если бы то, что я собираюсь потерять из-за своей несостоятельности, было, как я когда-то считал, чем-то прекрасным и ценным – я имею в виду чувство глубокого и тонкого уважения к таланту человека, способного создать достойную вещь, тогда мое сожаление о потере чего-то столь ценного было бы велико. Но неужели вы думаете, что после того, что я увидел за последние восемнадцать месяцев, я буду отчаянно цепляться за этот вонючий остаток тухлой рыбы или испытывать хоть какое-то чувство почтения или ответственности перед свиньями, которые заставляют вас подписывать книги для их прибыли, даже когда вы преломляете с ними хлеб, которые нагло приказывают вам выпустить книгу и «обязательно сделать ее хорошей, иначе тебе конец», которые дразнят и подначивают, говоря, чтобы я берег себя, поскольку «другие писатели опережают тебя», которые пытаются низвести жизнь до грязной, вульгарной, ухмыляющейся, подневольной, конкурентной жизни маленькой обезьянки, неужели вы думаете, что я теряю здесь что-то настолько замечательное, что не могу смириться с этой потерей? Вы должны знать, что теперь мне на все это наплевать.

Я хочу, чтобы вы знали, единственное, что меня сейчас волнует, это не утратил ли я веру в себя, не потерял ли я силу, которую когда-то чувствовал в себе, осталось ли у меня хоть что-то, а ведь когда-то я не сомневался, что у меня есть сокровищница, что оправдывало бы мое дальнейшее существование. Как вы думаете, имеет ли для меня значение что-нибудь еще? Я был дураком и болваном, обманывал себя, выступая в их грязных клубах и давая интервью, но подобные глупости я совершил уже давно. В остальном же я не пытался ничего делать, только жил тихо сам по себе, без напускной таинственности, и во мне было столько же порядочности, сколько в любом человеке. Я держу голову над этой рекой грязи, некоторые из грязных лживых слов, которые они говорили обо мне, вернулись ко мне, но мне еще предстоит найти того, кто произнес их мне в лицо. Я хочу, чтобы вы знали: я считаю, что мои руки чисты и что я никому ничего не должен, за исключением долга дружбы для нескольких человек. Я не писал этих статей в газетах, этих глупых заявлений и не говорил лжи: теперь никто не может отнять у меня ничего, что мне дорого, они могут вернуть себе свою дешевую, тошнотворную, семидневную известность, чтобы отдать ее другим дуракам, а я вполне доволен тем, что вернусь в безвестность, в которой я без особого труда провел почти тридцать лет своей жизни. Если кто-то захочет узнать, когда у меня выйдет новая книга, я могу без извинений ответить: «Когда закончу ее писать и найду того, кто захочет ее опубликовать». Это единственный ответ, который я должен дать кому-либо (я не имею в виду вас: вы знаете ответ, который я уже пытался вам дать), и пожалуйста. Макс, если вы сможете тактично и мягко, никого не обижая, посоветовать тому, кто отвечает за эти газетные вырезки о том, что я написал 500 000 слов, и пишу ещё, чтобы он, ради Бога, прекратил это, я буду тебе благодарен. Я уверен, что это было сделано с целью помочь, но это не приносит никакой пользы. Уверяю вас, меня нисколько не пугает и не угнетает мысль о том, что я снова окажусь в полной безвестности, я приветствую это и возмущаюсь любыми попытками представить меня в качестве дешевой и сенсационной личности. Несмотря на мои размеры, аппетит, внешность, то, что я не сплю ночами, написал 500 000 слов и так далее, я не являюсь дешевой и сенсационной личностью. Если уж публиковать интервью, то почему бы не сказать правду, что я много работаю и живу достойно и спокойно; что ни у кого в мире не было более высокого или серьезного отношения к писательству; что я не хвастался и не обещал; что я не знаю, смогу ли я когда-нибудь писать то, что хочу, или нет, и смогу ли вообще продолжать; что я сомневаюсь и страдаю по этому поводу, но что я работаю, ни у кого ничего не прошу и надеюсь, ради себя самого, что во мне есть какой-то талант и сила. Я говорю, что не боюсь подобной огласки, потому что это будет правда, и она не может повредить мне, кроме как в кругу дураков.

Я благодарю Бога, что ни перед кем не в долгу. Я послал своей семье все, что мог, миссис Бойд получила все, что могла, дантисты почти оплачены. Теперь, если все они оставят меня в покое, они могут получить остальное, если что-то останется. Я не могу этого знать. Я бы хотел, чтобы вы выяснили это для меня и попросили Дэрроу прислать мне. Я уже год пытаюсь узнать, но не могу. Я ценю это отеческое отношение, но оно может оказаться напрасным для меня, а я хочу очистить доску сейчас. Прежде всего, я не хочу быть вам должен. При нынешнем моем отношении к работе для меня счастье, что я не должен вам денег и не заключил с вами контракт на вторую книгу [Контракт на роман «О времени и о реке» был заключен только в мае 1933 года. В своем письме от 18 декабря 1929 года, в котором он подтвердил договоренность о выплате Вулфу аванса в размере сорока пятисот долларов ($4,500) в рассрочку, Перкинс написал: «Мы будем рады составить контракт на ваш следующий роман… который будет воплощать это соглашение. Мы откладываем составление контракта только потому, что в нем нет необходимости, поскольку это письмо имеет обязательную силу… В настоящее время. …это письмо может рассматриваться как определенное соглашение».] Не попросите ли вы Дэрроу выслать мне все деньги, которые мне причитаются? При нынешнем положении дел мне кажется важным знать, в каком финансовом положении я нахожусь и что мне придется делать. Я и раньше зарабатывал на жизнь преподаванием и другими способами, и я верю, что смогу заработать на жизнь снова. Как я уже говорил, единственное, что сейчас имеет значение, это чувствовать, что книга имеет для меня ценность и красоту и что у меня есть силы, чтобы ее написать, если бы я это чувствовал, я мог бы выполнять любую работу, чтобы прокормить себя, и чувствовать себя при этом хорошо.

Макс, я попытался рассказать, что я чувствую по этому поводу, и теперь хочу подвести итог: два года назад я был исполнен надежд и уверенности в своих силах: во мне роились замыслы и планы полудюжины больших книг. И сейчас материал при мне, но уверенность иссякла. Меня одолевают сомнения и страхи. Нет, это не отчаяние. Ни в коем случае. Но со мной что-то случилось – я сам не могу понять, что именно. Отчасти дело, наверное, в том, что я не умею работать на виду у всех. Я потерял покой, разуверился в себе после этих рецензий. Мне повредил успех. Не означает ли это, что я легко пасую перед жизненными трудностями? – очень может быть. Так или иначе, обуреваемый сомнениями, я не раз вспоминал книги, что читал когда-то давно: «Проклятие…», [речь идёт о романе «Проклятие Терона Уэра» (1896) американского прозаика Харолда Фредерика (1856-1898)] – не помню, кого именно, а также «Портрет Дориана Грея», герои которых распознавали в себе признаки зловещего духовного распада, когда уже было поздно что-либо делать. Но не надо слишком всерьез принимать эти литературные фантомы – такое и впрямь может случиться, но ко мне, думается, пока отношения не имеет. Мне все же кажется, что я сумел сохранить незамутненность восприятия, что как писатель и как человек нахожусь как никогда в хорошей форме. И я вовсе не считаю, что не смогу справиться с проблемами, что ставит передо мной жизнь,– я буду сражаться с ними – пускай неумело, спотыкаясь, выбиваясь из сил, теряя массу времени даром. Просто я сейчас пребываю в сомнениях, о чем и хочу вам сообщить.

Наконец, лучшая жизнь, о которой я могу сейчас мечтать, высшая надежда, которую я питаю, заключается в следующем: я верю в свою работу и знаю, что она хороша, и что каким-то образом, по-своему, тайно и неясно, во мне есть сила, чтобы вытащить из меня книги, которые живут во мне. Я мечтаю о тихой, скромной жизни, но жизни действительно высокой, тайной, гордой и полной достоинства для писателя в этой стране, я мечтаю о писателе, имеющем работу и власть внутри себя, живущем этой прекрасной жизнью, не тронутой и не огрубленной этой грязью и сбродом сплетников, я мечтаю о чем-то постоянном и прекрасном, самого высокого качества, и если во мне есть сила, чтобы производить, то это та жизнь, которую я хочу и буду иметь.

Таким образом, я очень подробно рассказал вам о том, что у меня на уме, лучше, чем мог бы, разговаривая с вами. Понимаете ли ты, что в этом письме нет горечи и злобы, за исключением тех вещей и людей, которых я презираю. Я хочу сказать вам, наконец, что я не в отчаянии из-за книги, над которой я работаю, я в сомнениях, и я ни в чем не уверен: я думаю, что закончу ее, я думаю, что она может быть ценной и прекрасной, или она может быть никчемной. Я хотел бы рассказать вам о ней и о некоторых проблемах, с которыми я столкнулся. Я могу только предложить. Я чувствовал, что если бы моя жизнь и сила не иссякали, если бы моя жизненная сила двигалась на каждой странице, если бы я дочитал ее до конца, это была бы замечательная книга, но тогда я сомневался, что жизнь достаточно длинна, мне казалось, что для этого потребуется десять книг, что это будет самая длинная из книг когда-либо написанных. Затем, вместо скудости, у меня появилось изобилие, такое изобилие, что рука моя занемела, мозг устал, и вдобавок, по мере того как я продолжаю, мне хочется писать обо всем и сказать все, что можно сказать о каждом конкретном случае. Огромный груз моих голодных лет, моих чудесных способностей к чтению, моих бесконечных воспоминаний, моих сотен книг с записями возвращается, чтобы утопить меня, иногда мне кажется, что я их нащупаю и поглощу их, и снова буду ими окружен. У меня была огромная книга, и я хотел сказать все сразу: это невозможно сделать. Теперь я делаю это по частям, и надеюсь и верю, что часть, которую я делаю, будет законченной историей, единством и частью всего плана. Сама эта часть уже превратилась в большую книгу: она впервые прописана в моей голове до мельчайших деталей, и большая ее часть написана, это часть всей моей схемы книг, как маленькая река впадает в большую.

Как я понимаю, сейчас я не связан ни со «Скрибнерс», ни с каким-либо другим издательством никаким контрактом: мне никогда не предлагали его, и я не брал денег, которые мне не принадлежат. Единственная связь, которую я осознаю, это дружба и верность вашему издательскому дому, и в этой дружбе я был верен, это было для меня настоящим и серьезным делом.

Я знаю, вы хотели бы посмотреть, что же я написал, понять, способен ли я на кое-что еще или все кончилось на первой книге, свеча догорела и угасла. Я и сам очень хочу это понять – мои сомнения, наверное, ничуть не меньше ваших. Но, по-моему, самым лучшим выходом было бы договориться, что мы, так сказать, в расчете и ничего друг другу не должны. Ну, а если я когда-нибудь создам нечто заслуживающее, на мой взгляд, публикации – или ваше издательство само проявит ко мне интерес,– то я принесу вам рукопись с тем, чтобы, прочитав ее, вы имели бы полное право принять или отвергнуть ее, как было дело с моей первой книгой. Больше я ни у кого и ничего не прошу. Я бы очень хотел жить самостоятельно, в полной независимости от той литературной жизни, какую я наблюдал,– я имею в виду все эти громкие пророчества успеха или провала, вердикты, вынесенные на вечеринках с коктейлями, сплетни и пересуды газетчиков, истерические панегирики кумирам, о которых через семь дней никто не вспоминает. Если всерьез ко всему этому относиться, то наказание неизбежно – и поделом! Что касается меня, то все их похвалы и поношения – просто чушь собачья, честное слово! Я не забыл, во что это обошлось тем, кого называют «писателями двадцатых», как глупо, как пошло радовались они всему этому, как отвратительно, пьяно, завистливо они жили, вообразив себя богемой, и я помню, как потом те, кто расточал им похвалы, повытолкали их взашей, успев растлить их души, а взамен стали восхвалять других, писателей младшего поколения, среди которых упоминали и меня. Уверяю вас, я не принадлежу ни к какой литературной группировке, я не хочу ни с кем тягаться ни в славе, ни в таланте, я не допущу, чтобы меня выставляли на ринг, как боксера или бойцового петуха, никто не заставит меня лезть из кожи вон, доказывая, насколько я остроумнее и гениальнее других. Мой единственный соперник – я сам. Если я не выдержу состязания с самим собой, то брошу писать.

Слова, слова… Мне так осточертели мертвые слова, океаны печатной продукции, идиотское повторение пошлых восторгов. Мне надоели и мои собственные слова, но в письме я сказал чистую правду. И неужели в каждом из нас живет это пошлое, дешевое начало? Неужели, стараясь от всей души передать Вам, что я чувствую на самом деле, я превращаюсь в очередного Смита или Брауна – дешевого пошляка, который оскверняет все, о чем заводит речь, будь то справедливость, любовь или милосердие? Нет, это не так, я ведь чувствую в себе живое, чистое начало, оно переполняет меня. Мне надоело видеть вокруг себя пошлые рожи, вдыхать запахи стали и бетона, мне надоело все то, что иссушает, старит, убивает нас,– но неужели Вы мне не верите, когда я говорю, что красота, ликование, изобилие, неиссякающая энергия—все то, что я обнаружил в Америке,– это и есть настоящая правда, а не иллюзия, нечто, чего мы никогда не смогли ухватить, сформулировать, точно описать. Неужели Вы думаете, что я еще раз перепеваю Уитмена? Я знаю, что это все правда, и под напором моего знания неправда и пошлость трещат, как пустой орех, но я не знаю, смогу ли я все это выразить, смогу ли победить пустоту и скуку. Я даже отыскал для этого верные слова, но пошлость и пустота проникли и в меня. Я уныло смотрю вокруг и безмолвствую – мало просто видеть, надо уметь вдохнуть жизнь в каждое рожденное тобой слово, чтобы твоя фраза трепетала, пульсировала, билась, словно попавшаяся на крючок рыбина.

Я вышел из игры, а это и есть игра: все, что я теперь делаю, должно быть для меня. Мне все равно, кто меня «опередит» – эта гонка не стоит и цента. Меня волнует только то, что я разочаровал вас, но это и мои собственные похороны тоже. Я не прошу вас «дать мне шанс», потому что, как мне кажется, вы мне его уже дали, но я не хочу, чтобы вы думали, что это отчаянное письмо и что я сдался, я просто говорю, что не знаю, я посмотрю, может быть, когда-нибудь все будет как надо. Кстати, я все еще работаю, упорно, и буду работать до тех пор, пока мне не придется искать работу. Возможно, я попытаюсь найти работу на Тихоокеанском побережье. Я зайду к вам попозже, Макс. Пожалуйста, попросите Дэрроу прислать деньги, которые мне полагаются.

Когда я был маленьким, мы говорили о человеке, которого считали самым лучшим и высоким, что он «высококлассный джентльмен». Именно так я отношусь к вам. Я не считаю себя таковым, не таким, как вы, по рождению, по мягкости, по естественной и деликатной доброте. Но если я правильно понял кое-что из того, что вы мне сказали, то, полагаю, вы считаете, что самое живое и прекрасное на этой земле – это искусство, а самая прекрасная и ценная жизнь – это жизнь художника. Я тоже так думаю. Я не знаю, есть ли во мне силы жить такой жизнью, но если есть, то, думаю, у меня будет что-то, что будет стоить вашей дружбы. Вы многое знаете обо мне, из какого я народа (который, кстати, кажется мне не хуже любого другого народа), и, думаю, знаете о некоторых моих поступках, и о том, что я был влюблен в еврейку средних лет, достаточно старую, чтобы быть моей матерью, надеюсь, вы понимаете, что я не стыжусь ничего из этого, моей семьи, еврейки, моей жизни, но мне было бы тяжело, если бы я думал, что вас отталкивают эти вещи, и вы не знали, какой я на самом деле. Я думаю, что мое отношение к жизни, работе и людям настолько хорошее, насколько вы можете найти, и я хочу, чтобы вы знали, что я чувствую: так трудно узнать людей, и мы думаем, что они чувствуют себя неполноценными в отношении того, в чем они на самом деле чувствуют себя превосходными, а о том, что на самом деле их гложет, мы ничего не знаем.

Я скоро приду поговорить с вами, но о некоторых вещах мне лучше поговорить с вами в письмах. А пока, Макс, доброго здоровья, удачи и всех моих самых дружеских пожеланий.

P.S. Прилагаю вырезку из бостонской газеты, которую прислал мне друг. [Ноуэлл приводит цитату из этой вырезки без указания места: «Художественной литературе угрожает эпидемия ожирения. Один из последних симптомов в этой стране, ситуация в Англии общая и серьезная, это известие от Томаса Вулфа, который работает на острове на побережье Мэна над романом, который будет называться «Ярмарка в октябре». Он признался, что на сегодняшний день написал в общей сложности 500 000 слов, и «Скрибнерс» телеграфируют с просьбой провести процесс отбора, пересмотра и уплотнения рукописи» (Письма, страница 310).] Вы видите, как быстро люди могут использовать подобный предмет во вред. Я думаю, что это причинило мне вред, и я этого не заслуживаю: пожалуйста, заставьте их убрать это и оставить меня в покое.

А. С. Фрер-Ривзу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Суббота, 19 сентября 1931 года

Дорогой Фрер:

Простите, что так долго не отвечал. Летом я вкалывал, как мог, и оно пролетело мимо меня в адских мечтаниях. Может быть, существует закон распределения и компенсации, по которому в Англии ужасные зимы, а в Америке – ужасное лето.

Что касается издания «Взгляни на дом свой, Ангел» за пять шиллингов, если вы считаете, что это хороший ход и для «Хенеманн», и для меня, то действуйте [Издание «Взгляни на дом свой, Ангел» было опубликовано «Хейнеманн» в феврале 1932 года]. Я почти без гроша в кармане, отправил все, что мог, своей семье на Юге, и у меня ничего не осталось. Я живу… в Бруклине, который представляет собой обширную территорию, раскинувшуюся на поверхности земли, и ни один человек, ни живой, ни мертвый, еще не видел его во всей его мерзкой, удручающей полноте. Я не знаю, как он выглядит, но я знаю, как он пахнет… В метро, где мы все еще пользуемся воздухом, который метростроевцы щедро предоставили нам в апреле прошлого года, вся эта вонь смешалась, расплавилась, слилась и превратилась в одно гламурное, тошнотворное целое, именно так пахнет Бруклин.

Поступайте с изданием за пять шиллингов так, как считаете нужным. Если это принесет мне немного денег, я буду только рад. Вопрос о том, закончу ли я когда-нибудь еще один роман и когда, сейчас вызывает у меня сильные и мучительные сомнения. Меня спрашивают, когда она будет опубликована, я отвечаю, что когда закончу ее писать и найду издателя, который согласится ее напечатать. Найду ли я такого издателя, тоже вызывает сомнения. Но за одно я благодарен, наконец-то меня оставили в покое, я могу дышать семьюдесятью девятью вонючими запахами Бруклина, но я больше не дышу невообразимо более мерзкой вонью литературной жизнью, как это практикуется в этом благородном городе, да и, полагаю, в других местах. Я свободен, потерян, покинут, оставлен в славном одиночестве последним сукиным сыном собирателя автографов и сплетника и последней несвежей шлюхой литературной тусовки…

Если вы думаете, что я говорю сквозь шляпу, (у меня ее все равно нет: та, что я купил в «Лодис», износилась) когда я говорю, что этот сладкий прохладный мрак безвестности снова стал бальзамом и исцелением для моей души, то вы ничего обо мне не знаете; но, возможно, вы задавались вопросом, когда же я узнаю, какой кусок вонючей рыбы представляет собой литературный рэкет. Что ж, я знал это с самого начала, но есть вещи, в которые невозможно поверить, пока они не произойдут, правда гораздо более невероятна, чем в «Дейли Мейл» или «Экспресс».

Как я понимаю, книга Ричарда Олдингтона [Дочь полковника] произвела большой переполох в Англии, ее разоблачают на игровых площадках Итона и она пользуется большим успехом, и я от души этому рад. О ней много говорят здесь, и я собираюсь прочитать ее как можно скорее. Чтобы понять горечь, не обязательно идти на войну. Кажется, Ренан сказал, что единственное, что может адекватно описать идею бесконечного, это зрелище человеческой глупости, и, видит Бог, он попал в самую точку. Я только что приехал со старого доброго Бродвея, впервые за несколько месяцев и, глядя на них, потеющих в этом затхлом однообразии бликов, шума и идиотской иллюминации, удивляешься качеству интеллекта, потратившего тысячи лет на то, чтобы довести людей до этого, и при этом бедные несчастные ублюдки пытаются сказать себе, что их это развлекает!

Я не думаю, что уехал бы сейчас из страны, даже если бы мог. Мне кажется, здесь могут произойти, и уже происходят очень интересные вещи, хотя большинство из них все еще стоят с приоткрытыми ртами и смотрят вверх, словно ожидают, что в следующее мгновение врата рая распахнутся и польются на них молоко с медом. На самом деле они именно этого и ждут, они думают, что существует некий закон материи или количества, который управляет их безумной экономической системой: они глубокомысленно рассуждают о том, что «маятник качнется назад», хотя нет никаких оснований полагать, что это когда-нибудь произойдет, хотя это может случиться. Тем временем мистер Гувер («Великий инженер», как вы знаете) и другие благородные политики приводят прекрасную иллюстрацию слепого, который ищет в темной комнате черную кошку, которой там нет. Семь миллионов человек не имеют работы, и мистер Гувер призывает выделить 20 000 000 долларов, чтобы у каждого безработного было 2,50 доллара, которые он мог бы растратить зимой. Вот это умно! Настоящая русская угроза, насколько я могу судить, заключается лишь в том, что Россией, похоже, не управляет набор проклятых дураков. Даже умный и целеустремленный сумасшедший был бы грозной угрозой для школы слабоумных медуз.

Хватит, хватит! Сделайте с книгой все, что сможете, и постарайтесь получить за нее деньги. Лучшее, что я могу рассказать о себе, – это то, что я в порядке, иногда плохо себя чувствую, и во всю работаю. Может быть, когда-нибудь мне удастся что-нибудь написать – не знаю…

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Нью-Йорк

21 сентября 1931 года

Дорогая мама:

Спасибо за письмо – я хотел ответить раньше, но лето здесь было таким жарким, что мои попытки сделать хоть какую-то работу были почти всем, что я мог сделать. Как я и предполагал, после того как я написал Фреду, у нас была еще одна досада: около недели или десяти дней самой жаркой погоды за все лето. Позже у нас было несколько прохладных дней и ночей, но тротуары и здания еще не остыли, а в метро воздух тяжелый и вонючий. Когда видишь как люди страдают здесь летом, удивляешься, как они это выдерживают и почему продолжают жить, но большинство из них предпочли бы жить здесь, чем где-либо на земле. Осень здесь обычно прекрасная – октябрь хороший месяц: я не буду сожалеть о том, что осень наступила.

Полагаю, вы читали о закрытии Лондонской фондовой биржи и о том, что Банк Англии остановил золотой стандарт – условия в Англии очень серьезные, как я знаю. (Прошлой зимой я видел полуголых несчастных, сидящих на скамейках в парке в три часа ночи под ледяным дождем и снегом: часто я видел мужчину и женщину, прижавшихся друг к другу, обнявших друг друга для тепла, с промокшими газетами, тряпками или всем, что они могли найти за своими плечами).

Беда в Англии затронет весь мир, и, возможно, мы сами скоро окажемся в таком же тяжелом положении – и, возможно, мы встретим ее не так хорошо, как они. Кажется, никто ничего не предпринимает, все стоят с открытым ртом, словно ожидая, что в следующее мгновение врата рая распахнутся и на них прольется дождь из молока и меда. Люди говорят о том, что «маятник качнулся назад» и «условия обязательно изменятся». Это глупые разговоры: условия не изменятся, если не предпринять ничего для их изменения, а в настоящее время, кажется, что любые изменения будут к худшему. Бизнесмены, которые хвастались своими знаниями и мудростью два года назад, – это набор глупых мальчишек: они ничего не знают, они так же невежественны в отношении депрессии, как вы или я, и некоторые из них сейчас это признают… Не стоит говорить о панике 1907 или 1893 года и о том, как все стало лучше потом – нынешнюю ситуацию нельзя сравнивать с той. Впервые в истории у нас не столько мало, а слишком много: машины производят быстрее, чем мы потребляем. Наши огромные урожаи пшеницы и хлопка ничего не значат, если у людей нет денег, чтобы их купить, а у нас перенасыщение, мы буквально голодаем посреди изобилия, не имея возможности выгодно продать то, что производим.

Эта система перепроизводства не улучшится, а только ухудшится, если не будет сделано что-то, чтобы контролировать ее. Я думаю, что мы находимся в конце периода: возможно, что вся капиталистическая система обречена – если это так, то я думаю, что мы должны приветствовать другую, которая не будет такой глупой и расточительной. Я не верю, что мы сможем прожить еще один год, подобный предыдущему, без насилия и кровопролития, потому что наши люди всегда были и остаются жестокими и беззаконными, и это еще более верно сейчас, когда в таких городах, как Нью-Йорк и Чикаго, проживает огромное количество иностранцев. Вы пережили старый вид мира; возможно, вы доживете до начала нового.

Что касается меня, то я жил и в маленьком городке, и в большом городе, и я видел, как в обоих местах происходят бедствия. Я видел, как мало знали мудрецы, я знаю, как ошибочна и глупа была их система, и я готов ко всему, что лучше и что сделает людей счастливее, и я думаю, что таково должно быть отношение любого порядочного человека.

Если вы можете сейчас купить продукты по дешевке и хотите их сохранить, дайте мне знать, и я вышлю деньги. Я мало в чем нуждаюсь и много работаю: если я буду много работать и все успевать, все остальное не имеет значения, но я должен иметь душевный покой и не беспокоиться в течение следующих шести или восьми месяцев.

Если вы когда-нибудь будете в чем-нибудь нуждаться, сразу же дайте мне знать, и я вышлю вам деньги. Если вам нужно, скажем, 50 долларов в месяц на жизнь, я пришлю их вам – я хотел бы послать больше, но если у вас есть свой дом, вы сможете обойтись и этим. В любом случае я позабочусь о том, чтобы вы никогда не испытывали недостатка в чем-либо, и вам не нужно беспокоиться на этот счет.

Я бы хотел помочь Фреду еще больше, но сейчас не в состоянии, но в крайнем случае сделаю все, что смогу. Конечно, я больше не буду слушать ничего, что пишет мне Фрэнк, – я надеюсь, что Мейбл справится со своим домом.

Моя первая книга, вероятно, будет продана «Гроссе и Данлэп» (кажется, это та самая фирма) около Нового года для их «Долларовых переизданий». Если это произойдет, я получу несколько сотен долларов, а английский издатель собирается выпустить издание за 5 шиллингов, так что я могу получить немного больше. О шведском переводе ничего не слышно, хотя я наконец-то получил от своего агента часть аванса в 100 долларов. Двое из кинокомпаний – Фокс и кто-то еще, написали мне о правах на вторую книгу, но, увы! Не думаю, что когда-нибудь напишу что-нибудь подходящее для кино – хотя мне хотелось бы получить деньги.

Возможно, в октябре я съеду со своей нынешней квартиры и перееду в Бруклин-Хайтс – это участок над гаванью – там сотни пустых квартир, и я думаю, что после 1 октября арендная плата упадет – она и так уже сильно снизилась. Я сказал Марджори Дорман, что не буду больше платить 65 долларов в месяц за эту квартиру, разумеется, свет и газ оплачиваются, а также то, что называется «услугами горничной». Марджори Дорман во многих отношениях добросердечна и симпатична. Кстати, я почти полностью отказался от алкоголя – иногда пью раз в неделю и не испытываю никакого желания. За это я отдаю должное Бруклину и спокойной жизни.

Однако мне нравится спиртное, и я считаю его благословением, а не проклятием: оно становится проклятием только тогда, когда люди злоупотребляют им, и это относится ко всему – к еде, табаку или даже кока-коле. Я бы хотел, чтобы цена на пиво вернулась – большой стакан за пять центов. Думаю, нам всем стало бы лучше, но, конечно, пока они предпочитают красться за угол и платить 50 центов за напиток, почти ядовитый, надежды мало.

Я никогда не встречаюсь с жителями Эшвилла, и мне очень жаль – в Эшвилле много людей, которых я хотел бы видеть, и мне было бы неприятно, если бы они подумали, что я озлоблен или зол и не хочу больше видеть всех этих людей. Так получилось, что те несколько человек здесь, в Нью-Йорке, которые пытались встретиться со мной, – это как раз те, кого я стараюсь избегать – я не буду называть имен, но несколько дней назад мне пришлось откровенно и оскорбительно поговорить со своим главным раздражителем, она год или около того назад внезапно обнаружила, что мы всегда были большими друзьями в Эшвилле – она, конечно, обвинила меня в том, что я задираю нос перед старыми друзьями, и сказала, что Брюс Уэбб [сын владельца «Эшвилл Ситизен» и «Эшвилл Таймс», который был студентом Университета Северной Каролины вместе с Томом] сказал ей, что я сделал то же самое с ним: совершенно верно, я делал все возможное, чтобы избегать Уэбба, когда он был здесь, в Нью-Йорке, – он пытался продать мне страховку на жизнь и даже обратился в «Скрибнерс», чтобы они застраховали меня, – но, как вы знаете, дома я был с ним не более чем знаком по телефону, и, конечно, по словам Мэйбл, то, что сказал ей его отец после выхода моей книги, не было ни дружелюбным, ни порядочным; почему я должен встречаться с кем-то из этих людей и чем я им обязан? Поскольку молодая женщина, о которой я упоминаю, пытается заполнить свою скучную, убогую жизнь сплетнями о людях, которых она никогда не могла знать или понимать, и, возможно, даже пытается клеветать и лгать сейчас, пожалуйста, исправьте любое впечатление, что я не люблю жителей Эшвилла, если возникнет такая возможность, но ничего не говорите, пока это не произойдет. Тогда скажите правду, а это как раз то, что я вам сказал и что вы знаете, и нам нечего бояться: порядочные люди будут знать правду, а что касается остальных, то мне нет дела до того, что они думают или считают.

Мне все равно нечего бояться, пока я работаю: в мире есть, пожалуй, три человека, которые знают или понимают, что я из себя представляю. Они у меня есть, и я счастлив их дружбе. Но мои чувства к жизни честны и дружелюбны, и я не оскорбляю и не проклинаю людей, которые испытывают ко мне честные и дружеские чувства. Что касается дешевых, клеветнических, жульнических и ханжеских свиней, то я не вижу причин, почему бы мне не сказать им прямо, кто они такие.

Вот, пожалуй, и все новости на сегодня. Я нечасто бываю в Манхэттене, но сейчас я здесь, и час назад видел мистера Перкинса: он здоров и в этом году не так сильно страдает от ежегодной дозы сенной лихорадки. Он передает вам привет.

У меня все хорошо, пока я могу работать: когда работа идет не так, жизнь идет не так. Я буду рад видеть тебя и заботиться о тебе в любое время, когда ты захочешь приехать: просто напиши и дай мне знать. Я думала написать Фреду письмо тоже сейчас, но это так долго, что я подожду день или два. Скажи ему, что я получил его письмо с очень полной и точной информацией о Вулфах в Йорк-Спрингсе и его окрестностях. Я благодарю его за столь быстрый и полный ответ – возможно, я поеду туда на день или два в октябре, и если я это сделаю, его письмо будет для меня очень ценным: думаю, что прежде всего я разыщу тетю Мэри, [миссис Гилберт Вулф из Йорк-Спрингс, Пенсильвания] жену Гила, поскольку она, кажется, последняя из старых людей, и, возможно, сможет рассказать мне о молодых годах.

Надеюсь, что вы, Фред и все остальные здоровы. В своем письме я не хотел сказать, что сам нуждаюсь и не могу помочь кому-либо другому: я рад помочь в любой нужде, но хочу пояснить, что я отнюдь не богат, что мне приходится быть начеку, и поэтому я считаю очень подлым и гадким приемом со стороны [X] получать от меня деньги, если он хочет, чтобы они пошли только на шприцы – если они действительно нужны семье и пойдут на их содержание, я не имею права жаловаться.

На сегодня прощайте. Пишите, когда у вас будет время. Я думаю, что нас ждут очень плохие времена, но если мы будем держаться, то доживем до чего-то лучшего, я в это верю. Желаю вам крепкого здоровья и счастья,

Ваш сын,

Том

Следующее письмо было написано общему другу Вулфа и Кеннета Райсбека вскоре после того, как тело Райсбека было найдено на кладбище в Коннектикуте. Сначала считалось, что он был убит, но вскрытие показало, что он умер от острого менингита.

[Веранда Плейс, 40]

[Бруклин]

[октябрь, 1931 года]

Дорогой:

Я виделся и разговаривал с […], он позвонил мне в субботу поздно вечером и сказал, что… хотел бы со мной встретиться. Я назначил ему встречу в Гарвардском клубе, встретился с ним в 19:30, мы пошли в питейное заведение выпить, а затем в ресторан, где мы проговорили до 1:30 ночи. Когда я от него ушел, он уже собирался на встречу с Эмили Дэвис.

Думаю, теперь я услышал всю историю. Он показал мне замечательное письмо, которое Кеннет написал ему пару лет назад, назвав список людей, чьей дружбой он дорожил, я упомянут наряду с несколькими другими, включая тебя. Он также показал мне другую сенсационную историю, которую он вырезал из одной из бульварных газет в субботу. Это была масса непристойных слухов и предположений, никаких материальных доказательств, только намеки на «культы обнаженной натуры», «модные артистические колонии», свидания с замужними женщинами и месть со стороны мужа или любовника и так далее.

Совокупный ужас этой истории давит на меня так сильно, что временами доходит почти до физической тошноты. Я понимаю твое беспокойство и желание не упоминать в этой истории имена невинных людей, которых Кеннет мог знать. Но я, черт возьми, не могу понять, почему кто-то из нас должен трусить перед этими гнусными, раздувающими скандалы ублюдками из желтой прессы. Если их криминальная власть настолько полна, что они могут обливать грязью порядочных людей, единственное отношение которых к делу заключается в том, что они знали покойника, то, думаю, нам лучше не беспокоиться о страхе перед общественным мнением, которое проглотит эту грязь, как крючок, леску и грушу.

В одном я теперь убежден – Кеннет умер естественной смертью, его не убили. О других фактах, которые ты и […] рассказали мне, я не знаю, что сказать или подумать, временами я испытывал тошнотворное чувство ужаса или сомнения, но думаю, что эти вещи теперь должны навсегда остаться тайной, похороненной в нашей памяти или стертой нашей верой. Мое последнее мнение по этому вопросу таково: я помню его таким, каким он был, когда мы вместе учились в Гарварде, моим другом, замечательным, прекрасным и блестящим человеком, каким я его считал и считаю. Полагаю, что наши чувства совпадают, и я не знаю причин, по которым мы должны их менять…

[на этом письмо обрывается и оно, очевидно, так и не было отправлено]

Фреду Вулфу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

4 октября 1931 года

Дорогой Фред:

[…] Я отсутствовал несколько дней, но вернулся в четверг вечером: был в горах Катскилл в поместье друзей [Вероятно, Л. Эффингем де Форестс в парке Онтеора]… Когда я вернулся, то прочитал в газете новости, которые меня сильно расстроили. Человек, которого я знал в Гарварде, более того, мы были там самыми близкими друзьями, только что умер. Его тело нашли на кладбище в Коннектикуте, и, по заключению врача, он умер внезапно от острого менингита, но полиция считает, что он был убит: на его шее нашли синяки, а трава вокруг него была вырвана, доктор говорит, что это могло произойти от его собственных конвульсий в предсмертные минуты. Он был блестящим молодым человеком, у него было много друзей, готовых помочь ему, и все верили, что у него большое будущее; но он ничего не сделал для этого. Несколько лет назад мы с ним поссорились в Париже и с тех пор не виделись, хотя год или два назад у меня был шанс помириться , и я сделал это – отнес его пьесу кому-то, кто поставил ее для него. Но пьеса провалилась [Вулф отнес рукопись пьесы Райсбека «Покори меня, Джули» Мадлен Бойд, которая продала ее бродвейскому продюсеру. Пьеса прошла в театре «Рояль» 3 февраля 1931 года, но продержалась всего семь раз]. Я чувствовал себя очень подавленным из-за этого. Я забыл о нашей размолвке и вспоминаю то время, когда мы оба были молодыми парнями в Гарварде, полными надежд, и какими хорошими друзьями мы были. Кажется ужасным, что его жизнь оборвалась так внезапно.

Я еще не ездил в Пенсильванию, но, возможно, поеду туда позже. Спасибо, что прислали мне очень полную и исчерпывающую информацию [Вулф планировал отправиться в Йорк-Спрингс, штат Пенсильвания, чтобы разыскать оставшихся там членов семьи своего отца, и написал домой, чтобы получить информацию о них], она будет очень полезна, когда я совершу поездку…

Сейчас мне больше нечего тебе сказать, поэтому я завершаю это письмо, надеясь, что ты и мама здоровы, а дома обстановка немного улучшилась. Я пишу это письмо из Гарвардского клуба, который два года назад был полон жизни, суеты и смеха: сегодня он мертв, как могила, и депрессию можно резать ножом. У них была интрижка, и их ждет очень долгое утро после нее.

На этом прощаюсь с вами, желаю всем удачи и здоровья…

Если вам что-то понадобится, кричите: может, толку от этого и не будет, но я постараюсь.

P.S. Кажется, депрессия настолько сильна, что они начали разбавлять чернила в клубе…

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

12 октября 1931 года

Дорогая мама:

Я просто хочу написать тебе записку, чтобы сообщить, что твоя посылка прибыла в хорошем состоянии несколько дней назад, и поблагодарить тебя и Фреда за твой великолепный и щедрый подарок. Могу с уверенностью сказать, что вы не смогли бы выбрать ничего более нужного, чем носки, носовые платки и галстуки. Я остался с двумя парами непарных носков с дырками на пальцах и двумя галстуками, на каждом из которых были узоры бифштекса и соуса за последние три года. Я очень благодарен за эти прекрасные и полезные вещи. Я знаю, что покупка такого количества каждого из них, должно быть, обошлась вам в кругленькую сумму, и надеюсь, что вы не сделали ничего такого, что могло бы вас ущемить. Я ценю мысль и дух подарка так же высоко, как и саму вещь, и я чувствовал бы себя точно так же, если бы вы прислали только карманный носовой платок. Но мне очень нужны были именно те вещи, которые вы прислали, и я пользуюсь ими сейчас.

Это все на сегодня – у меня нет особых новостей, кроме того, что я был сильно подавлен известием о внезапной и ужасной смерти человека [Кеннет Ресбек был найден мертвым 30 сентября 1931 года на кладбище в Вестпорте, штат Коннектикут, со следами насилия]. Я знал его в Гарварде, и он был одним из моих лучших друзей там. Олин Доус, еще один мой друг, присутствовал на полицейском расследовании, и история, которую он мне рассказал, довольно скверная и запутанная – сейчас мы все считаем, что он умер естественной смертью, но в ходе расследования выяснилось очень много отвратительных вещей. Это печальная, но очень интересная история, и я как-нибудь расскажу вам о ней.

В заключение я еще раз благодарю тебя и Фреда за прекрасный и полезный подарок и желаю вам обоим долгих лет жизни, здоровья, счастья и возвращения в лучшие времена и в лучшее будущее.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Четверг, 5 ноября 1931 года

Дорогая мама:

Хочу написать тебе записку, чтобы ты знала, что я переехал из своего старого дома в Бруклине, и сообщить тебе свой новый адрес. Теперь я живу по адресу: Коламбия Хайтс 111, Бруклин. Мой номер телефона тот же, что и раньше, 4-0189. Пожалуйста, отправляйте любую почту по вышеуказанному адресу. Мое новое жилье стоит не дороже прежнего и превосходит его во всех отношениях. Во-первых, я живу в Бруклине, в самой красивой части города, откуда удобно добираться до метро, ресторанов и магазинов – все в двух минутах ходьбы. У меня целый этаж – две большие светлые комнаты, большая прекрасная кухня, хорошая ванная комната. Если вы приедете навестить меня, у меня будет много места для вас. Это все на этот раз – запомните новый адрес. Я сильно простудился, но сейчас мне уже лучше. Надеюсь, все будут здоровы и счастливы. Здесь говорят, что дела идут в гору.

С любовью ко всем,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

4 декабря 1931 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое интересное письмо и за фруктовый торт, который прибыл в хорошем состоянии несколько дней назад. Я съел несколько кусочков торта и дал несколько своим друзьям, и все говорят, что он восхитительный – такой вкусный, какого они никогда не пробовали. Маленькая бутылочка вина в торте тоже осталась нетронутой и очень пришлась по вкусу.

Как ты уже знаешь, я ездил в Вашингтон на День Благодарения и вернулся на следующий день. Я воспользовался экскурсионным билетом и должен был вернуться в День Благодарения вечером, но я так устал и, кроме того, хотел поговорить с Мейбл, что остался у нее и вернулся обычным путем на следующий день. Даже так я сэкономил несколько долларов, поскольку экскурсионный билет туда и обратно стоил меньше половины обычного билета в оба конца. У меня была небольшая надежда увидеть там тебя с Фредом, но, поскольку я не слышал ничего определенного, не верил, что вы будете там. Мейбл, как мне показалось, выглядела хорошо, а Ральф – лучше, чем я надеялась его найти. Обе ее квартиры довольно хорошо сдаються, она сказала мне, что зарабатывает около 75 долларов в месяц сверх арендной платы, а также что Ральф скоро начнет получать страховку по инвалидности в размере 150 долларов в месяц. Если они получат ее, то все будет в порядке. Думаю, Мейбл ощутила на себе напряжение последних месяцев и несколько перевозбудилась, но я верю, что теперь с ней все будет в порядке. Если люди возьмут себя в руки, они, вероятно, смогут взять под контроль и все остальное – вот что важно. Я разговаривала с Ральфом, он говорил разумно и с надеждой и, кажется, был уверен, что все будет хорошо.

Я упорно и отчаянно работаю – теперь это дело жизни и смерти, и мне не будет покоя, пока я не закончу. Я хочу попросить тебя никому ничего не говорить о моей работе. Мейбл показала мне статью в одной из эшвиллских газет, где тебя цитировали. Я уверен, что ты не говорила того, что там напечатали, но статья ввела меня в заблуждение и поставила в неловкое положение, и сейчас я хочу быть свободным от подобных вещей! Я закончу свою книгу, когда закончу; она будет опубликована, когда издатель возьмется за нее – и когда это произойдет, или о чем она будет, сейчас никого не касается, кроме меня.

Я рад, что тебе понравился День Благодарения, и надеюсь, что у тебя их будет еще много, и что в следующем году нам всем будет за что благодарить [Бога]. Люди здесь довольно подавлены, и я полагаю, что в меньших городах дела обстоят так же плохо, а то и хуже. Мне бы хотелось увидеться со всеми вами, но, боюсь, я не смогу много путешествовать или посещать вас, пока не закончу работу, которой занимаюсь. Если ты доберетешься до Вашингтона – ты, или Фред, или вы оба, – надеюсь, вы проделаете остаток пути и проведете день-другой здесь, в Нью-Йорке. Я, вероятно, смогу позаботиться о тебе у себя, а если нет, то поселю тебя в «Сент-Джордже» – мы поднимались туда на крышу, – это всего в двух минутах ходьбы. Береги свое здоровье, живи в тепле и ешь побольше. Если тебе понадобятся деньги, дай мне знать, и я достану их для тебя, а пока я шлю тебе наилучшие пожелания здоровья и счастья.

Твой сын, Том

Когда я был в Вашингтоне, Ральф и Мейбл возили меня через Потомок в Арлингтон – на кладбище и в старый дом генерала Ли. Это был первый раз, когда я ступил на Юг за два года, поскольку я не считаю Мэриленд Югом, хотя жители Мэриленда считают его таковым. Арлингтон – прекрасное место, а дом Ли – один из лучших, которые я когда-либо видел. Ты там была? Если нет, то обязательно побывай там в следующий раз. Это место стоит того, чтобы его посетить.

Синклеру Льюису

[Коламбия Хайтс, 111]

[Бруклин]

[январь, 1932 года]

Дорогой Ред:

Я часто думал о тебе, и мне жаль, что я не писал тебе раньше, так или иначе, я посылаю тебе сейчас мои лучшие и самые теплые пожелания здоровья и счастья в этом Новом году. Я живу в Бруклине с тех пор, как вернулся, и работаю как проклятый, собираюсь закончить свою новую книгу в этом году или упасть в пропасть.

Ред, я хочу от всего сердца поблагодарить тебя за то, что ты уговорил своего немецкого издателя [«Rowohlt Verlag»] взять мою книгу и опубликовать ее – причина, по которой я никогда не писал тебе об этом, в том, что до сегодняшнего утра я и не подозревал, что это свершившийся факт. Ты сказал мне в Англии в прошлом году, что говорил с немецкими издателями и что они приняли книгу, но я больше ничего не слышал об этом до сегодняшнего дня…

Надеюсь, ты примешь это письмо как полное и достаточное извинение за то, что я не написал тебе, спасибо за твой щедрый и добрый интерес к этому вопросу. Я прекрасно понимаю, что публикацией своей книги не только в Швеции, но и в Германии я обязан твоим усилиям, и хочу, чтобы ты понял, как глубоко я тронут и благодарен за все, что ты сделал, и как сильно сожалею о том, что тебе пришлось столкнуться с трудностями. Смогу ли я когда-нибудь оправдать те замечательные слова, которые ты сказал о моей книге, не знаю, но я постараюсь, и сейчас стараюсь от всего сердца; и если я не могу сделать это сейчас, то, возможно, когда-нибудь смогу. Но я никогда не забуду того, что ты сказал или сделал, твоя похвала и сильное одобрение поразили меня, как удар благотворной молнии, это был один из самых щедрых и прекрасных поступков, о которых я когда-либо знал или слышал, и я никогда этого не забуду.

Я живу в Бруклине, мой адрес Каламбия Хайтс, 111, телефон 4-0189, и я хотел бы как-нибудь увидеться с тобой и миссис Льюис. Если ты слишком занят, ничего страшного, но я надеюсь, что мы сможем встретиться. Я не часто выхожу в свет. Я работаю. У меня есть великолепный материал для книги, но так ли я хорош, как материал, это уже другое дело. До свидания, Ред, удачи и здоровья, и большое спасибо за то, что ты сделал. Год назад ты говорил мне что-то о Максе Перкинсе. Я хочу сказать тебе, что он искренне и от всего сердца восхищается твоим гением и силой как романиста, он, как и я, считает, что твой талант уникален и неизменен, что нет никого, подобного тебе, и что если в будущем они будут читать какие-либо из наших книг, им придется считаться с тобой. Ты можешь подумать, что я собираю похвалы в ведро с помощью совка, но это не так. Я обрушиваю на тебя это ведро, и более того, я имею в виду каждый слог и каждую букву.

Надеюсь, вы все здоровы и счастливы, я шлю вам свои самые лучшие и теплые пожелания в Новом году.

Следующая короткая записка была оставлена на столе Перкинса вместе с рукописью, вероятно, «Портрета Баскома Хока», которая была принята журналом «Скрибнерс» 28 января 1932 года и опубликована в апрельском номере 1932 года. В несколько ином виде она представлена в романе «О Времени и о Реке» на страницах 104-111, 116-130, 132, 136-141, 141-150, 177-184, 185-186 и 192.

Максвеллу Перкинсу

[Январь, 1932?]

Дорогой Макс:

Часть этого письма была написана некоторое время назад, часть совсем недавно, и довольно быстро. Я просто попытался описать человека, что касается сюжета, то его нет, но есть идея, которая, как мне кажется, довольно проста, я всегда хотел сказать что-то о стариках и молодых людях, и это то, что я попытался сделать.

Надеюсь, этот человек покажется вам реальным и живым, в нем есть единство того чувства, о котором я говорил. Я мог бы описать его гораздо больше, но я хочу, чтобы вы увидели его таким. Пожалуйста, прочтите рассказ.

Генри А. Уэсталлу

[Каламбия Хайтс, 111]

[Бруклин, Нью-Йорк]

[январь, 1932 года]

Дорогой дядя Генри:

Большое спасибо за ваше письмо. Я с облегчением узнал, что мама добралась благополучно [мать Вулфа приехала навестить его в Бруклине, а затем отправилась к своему брату, мистеру Уэсталлу, в Норт-Рединг, штат Массачусетс], и с сожалением узнал, что она плохо себя чувствует: Надеюсь, теперь ей лучше. … Я искренне благодарю вас за любезное приглашение приехать в гости. Боюсь, что в настоящее время я не могу совершить такую поездку, но уверяю вас, ничто не доставит мне большего удовольствия, если я снова приеду в Бостон…

Я принимаю к сведению ваши слова о преимуществах уединения и тишины для писателя. Я полностью с этим согласен, но легче ли это получить в маленьком городе, чем в большом, я не знаю. Мне кажется, что человек может найти сравнительный покой и уединение среди толпы людей в большом городе, а в маленьком городке его будут преследовать и беспокоить все – женские литературные клубы, торговые палаты и искатели любопытства, особенно если он достиг хоть какой-то степени известности и успеха. К сожалению, у меня такой темперамент, что меня легко расстраивают и отвлекают внешние раздражители, и я постоянно прилагаю усилия, чтобы контролировать это, но мне кажется, что человек добьется своего, где бы он ни находился, если он достаточно сильно этого хочет. Мне вспоминается высказывание поэта Горация, которое кажется мне одним из самых верных и мудрых, которые я когда-либо слышал: «Ты можешь поменять небо, но не душу» и, соответственно, я чувствую, что было бы неразумно переезжать из моего нынешнего дома, в котором я живу, пока я не закончу работу. Я чувствую, что это было бы неразумно, потому что моя склонность бродить и скитаться в поисках покоя и безопасности, которые я должен найти внутри себя, и хотя я могу когда-нибудь принять ваше предложение и переехать в более тихое и маленькое местечко, я не буду этого делать, пока не закончу работу, которую я поставил перед собой в настоящее время.

Мама, конечно, прожила долгую жизнь и многое повидала, но я не думаю, что она или кто-то из моих близких родственников очень хорошо понимает, в чем заключаются трудности художника, через какую боль и усилия проходит человек, чтобы создать что-то хорошее. Мою семью, например, больше волновали сплетни и скандалы жителей Эшвилла, по поводу моей книги, чем сама книга: они до сих пор рассказывают мне, что сказал о ней один из эшвиллских мясников, бакалейщиков или адвокатов, и я не думаю, что они когда-либо задавались вопросом, есть ли у книги литературные достоинства или нет, когда позже они прочитали в различных газетах мнения критиков о том, что книга действительно имеет достоинства, и услышали, что она также хорошо продается, они решили, что это и был успех. Поймите, дядя Генри, что я ни словом не осуждаю никого из моей семьи за то, что они так относятся к книге, но я хочу сказать, что они никогда не понимали и не поймут, что происходит у меня внутри, когда я пишу, и почему я пишу. Моя семья, я думаю, хотела бы видеть меня успешным, но я полагаю, что их представление об успехе заключается в том, чтобы я написал книгу, которая была бы продана тиражом в сто тысяч экземпляров и принесла бы много денег. Признаюсь, это было бы очень здорово, и я был бы рад получить много денег, но я пишу не для этого. Я пишу, потому что хочу сделать лучшее, что есть во мне, создать свое видение жизни, какой я ее видел и знал, и оставить что-то, что, я надеюсь, будет иметь какую-то непреходящую ценность, и продастся ли моя книга тиражом в сто или сто тысяч экземпляров, не имеет для меня первостепенного значения. Я также не пишу, как ошибочно полагали многие жители Эшвилла, для того, чтобы разгребать личную жизнь Брауна, Джонса или Смита, я не «пишу книгу об Эшвилле», как думали многие из них, я пишу книгу о людях, живущих на этой земле, какими я их знал, и то, что я сказал, относится к Питтсбургу, Бостону или Бруклину, так же как и к Эшвиллу. Разумеется, при этом я использовал те материалы, которые у меня были, я использовал жизнь так, как я ее видел, опыт так, который познал, я использовал то, что было моим собственным материалом, и, конечно же, так должны поступать все люди. Я знаю, что вы поймете это: художник работает не для того, чтобы восхвалять, ранить, оскорблять или прославлять конкретных людей, он работает для того, чтобы создать некую живую картину, которая будет верна для всех людей на земле.

[на этом письмо обрывается]

Мейбл Вулф Уитон

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, Нью-Йорк

27 января 1932 года

Дорогая Мейбл:

Сегодня утром пришла твоя открытка. Я ничего не слышал о маме с тех пор, как она уехала отсюда, и я тоже начинаю немного беспокоиться. Я знаю, что она благополучно добралась до Бостона, потому что сразу после ее отъезда из Нью-Йорка я отправил письмо дяде Генри… Он написал мне через несколько дней, сообщив, что мама приехала, и ее встретили вовремя, и что с момента приезда она чувствовала себя не очень хорошо, но сейчас ей уже лучше. Я уверен, что если бы что-то было серьезно не так, кто-нибудь сообщил бы нам об этом…

Это письмо для тебя напечатала моя подруга, она живет в Бруклине. Вчера вечером со мной произошел пустяковый несчастный случай, но я, к счастью, избежал травм, которые могли бы быть более серьезными. У врачей возникли сомнения, сломана ли моя левая рука или нет, но сегодня все прояснилось, когда они сделали рентген и заверили меня, в отсутствии перелома, хотя я должен ждать до завтрашнего утра, чтобы получить окончательное решение. Я также порвал вену на руке, но доктор очень аккуратно сшил ее, не сомневаюсь, что через несколько дней я буду в полном порядке. Если ты напишешь маме, пожалуйста, не сообщай ей об этом. Я не упомянул об этом в своем письме к ней, потому что незачем ее беспокоить.

Все произошло следующим образом: я ужинал в городе с моим другом, Максвеллом Перкинсом, он живет в Нью-Канаане, штат Коннектикут, он взял с меня обещание проследить за тем, чтобы он непременно успел на свой поезд. Когда он приехал на Центральный вокзал, я вошел с ним в поезд и разговаривал с ним о рукописи, которую я только что дал ему почитать. Когда поезд тронулся, я поспешил выйти, и не удачно спрыгнул на платформу, и меня выбросило на бетонный тротуар. Меня отвезли в больницу скорой помощи на Центральном вокзале, где врач осмотрел мою руку и наложил швы на место пореза. Мне очень повезло, что все обошлось, и я благодарю Бога за то, что это была левая рука, а не правая, поскольку все мои шансы на жизнь сейчас, в большей или меньшей степени, зависят от моей правой руки.

Я очень беспокоился о том, как закончить книгу, но теперь я знаю, что все будет в порядке, если только я буду держаться за нее и не позволю ничему помешать, пока не закончу…

Я посылаю вам свои наилучшие пожелания здоровья и счастья. Полагаю, мама захочет остаться со мной на день или два, когда будет возвращаться через Нью-Йорк, и я надеюсь, что так оно и будет. Жаль, что сейчас я не могу сделать для нее больше, но если я смогу закончить свою книгу, то, возможно, мы сможем встретиться все вместе и устроить настоящий праздник.

До свидания, Мейбл, и, конечно, удачи, как всегда. Пиши мне, когда у тебя будет возможность.

Джулии Элизабет Вулф

Бруклин, штат Нью-Йорк

15 февраля 1932 года

Миссис Джулии Э. Вулф, проживающей у Ральфа Х. Уитона

Отель Грамерси 825, Вермонт, Северо-Запад Вашингтона, округ Колумбия

С наилучшими пожеланиями счастливого дня рождения и еще многих лет здоровой активной жизни, надеюсь и верю, что еще один год застанет нас всех в лучших и более счастливых обстоятельствах, дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится, и наслаждайтесь вашим визитом, надеюсь, все в порядке, я чувсвтую себя хорошо, работаю, с любовью,

Том

Следующее письмо было написано в ответ Стрингфеллоу Барру, в котором он предлагал Вулфу написать несколько рассказов, подходящих для публикации в «Вирджинском Ежеквартальном Обозрении». В то время Барр был редактором «Ежеквартального Обозрения» и профессором современной истории в Университете Вирджинии. Позже он был президентом Фонда мирового правительства и автором книги «Граждане мира».

Стрингфеллоу Барру

Колумбия Хайтс, 111

Бруклин, штат Нью-Йорк

24 февраля 1932 года

Дорогой мистер Барр:

Спасибо за ваше письмо и извините за эту нацарапанную записку. Я готовил гранки для рассказа, который выйдет в «Скрибнерс Мэгазин» этой весной [«Портрет Баскома Хока»], рассказ был длиной в 30 000 слов, и, конечно, его пришлось сокращать, что для меня является мукой и изнурением. Я также закончил еще один рассказ, который должен быть напечатан [Вероятно, «Паутина Земли», который был принят журналом «Скрибнерс» 16 мая 1932 года, и опубликован в июльском номере 1932 года, а позже включен в сборник «От смерти к утру». Однако окончательный вариант «Паутины Земли» был длиной около 39 000 слов], в нем около 15 000, и я собираюсь показать его Максу Перкинсу в «Скрибнерс»: если они не смогут его напечатать, возможно, вам будет интересно увидеть его в «Ежеквартальном Обозрении». Конечно, я знаю, что вы, вероятно, не можете позволить себе платить высокие цены, да я на это и не рассчитываю, мне тяжело, но я живу скромно. Я должен что-то делать, чтобы зарабатывать деньги. У меня также был еще один рассказ в 15 000 или 20 000 слов [Вероятно, первый черновик «Смерть – гордая сестра». Вулф работал над ним летом и осенью 1931 года, но в ноябре временно забросил его, чтобы написать «Портрет Баскома Хока»], я закончил его перед Рождеством, но знал, что для «Скрибнерс» рассказ не подойдет. Я знаю, каике рассказы «подходят», но на самом деле я не знаю, чего хотят журналы, я просто пишу и надеюсь, что время от времени у меня получается хорошо, но мне приходит в голову, что некоторые произведения могут иметь достоинства и все же быть слишком особенными даже для такого либерального журнала, как «Скрибнерс». И конечно, я говорю это скромно, я бы не хотел ничего лучшего, чем написать что-то, что было бы одновременно очень хорошим и очень популярным. Я был бы просто очарован, если бы редакторы «Космополитен» начали размахивать у меня перед носом большими жирными чеками, но я не знаю, как это сделать, и уверен, что потерпел бы поражение, если бы попытался. Мне кажется, все, что может сделать человек, это написать то, что он должен написать, так хорошо, как он может, а затем надеяться на лучшее. Но прав ли я, полагая, что «Ежеквартальное Обозрение» еще более свободен от этих требований популярной беллетристики, какими бы они ни были, чем «Скрибнерс»? Год или около того назад я написал рассказ о поезде, он называется «К 19» (название и номер пульмановского вагона), действие происходит во время ночного пересечения поездом штата Вирджиния. Мне показалось, что это неплохой материал, и Перкинс со мной согласился. Я всегда хотел написать о поезде: как он выглядит, пахнет, ощущается, какие звуки издает, какие тихие голоса раздаются на маленьких деревенских платформах во время остановок, а также о людях в поезде: что они говорят, делают и о чем думают. Это не было историей в привычном журнальном понимании этого слова, хотя, на мой взгляд, так оно и было. Сейчас одно из небольших частных издательств [это частное издательство осталось неизвестным] попросило показать рассказ, и я пообещал показать его им, если они не воспользуются им, не хотите ли вы посмотреть его? Я никогда не был в восторге от маленьких, изящных, напечатанных частным образом книг, которые продаются по высокой цене. Я считаю, что книга должна стоить своих денег, и даже если моя железнодорожная история может быть хорошей, мне не нравится идея напечатать ее отдельной книгой и взять за нее четыре или пять долларов. Я ненавижу фокус-покус профессионального коллекционирования книг; в этом есть что-то мусорное и вонючее.

Я должен вернуться к своей книге. Я действительно много работаю и могу закончить, а потом наступает своего рода паралич, я не набираю текст, не отправляю его, и как только издатель получает от меня гранки, я становлюсь все более и более неохотным, смиренные сомнения одолевают меня, Я храню гранки до тех пор, пока их у меня не забирают… Я должен что-то с этим сделать, и, что бы ни случилось, я рад, что закончил эту работу для «Скрибнерс» теперь она не в моих руках, я больше ничего не могу с ней сделать, и я постараюсь забыть о ней.

Пожалуйста, пришлите мне «Ежеквартальное Обозрение». Я буду очень рад получить его и с благодарностью отблагодарю вас за него. …Если вы приедете в город, пожалуйста, позвоните мне по телефону 4-0189. С наилучшими пожеланиями,

Следующее письмо, очевидно, было написано в ответ на письма Джорджа Маккоя и Роберта Макки из «Эшвилл Ситизен», в которых они просили Вулфа сообщить о себе, чтобы напечатать статью о нем в этой газете. Однако попытки найти такую статью не увенчались успехом. Вероятно, Вулф никогда не отправлял это письмо, поскольку оно было найдено в его собственных бумагах, а Маккой не смог найти его копию в своих.

Джорджу Маккою

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, Нью-Йорк

22 марта 1932 года

Дорогой Джордж:

Большое спасибо за ваше письмо и, пожалуйста, передайте мои извинения мистеру Роберту Макки [Макки в это время был городским редактором «Гражданина», а позже работал в «Журнале Атланта»]. Боюсь, что я действительно получил от него письмо много месяцев назад, и у меня были все те благие намерения по этому поводу, которые, как говорят, являются очень популярным видом тротуарного кирпича. Я постараюсь ответить на вопросы, которые вы задали мне в своем письме, и постараюсь дать вам ту информацию, о которой вы просите. Я не знаю, какие новости представляют наибольший интерес для читателей, поэтому я просто напишу вам это письмо, и хотя диктовка для меня новый и довольно неудобный опыт, я знаю, что могу доверить вам отсеять все, что может показаться слишком глупым. Поступай по своему усмотрению, Джордж: все будет в порядке.

Должен сказать вам, что я очень ценю любой интерес, который люди моего города могут проявлять ко мне или к тому, что я делаю, я не писал вам, потому что не ценил этот интерес. Последние два года были для меня очень напряженными и очень волнующими. В одно время я был завален лавиной писем, которые приходили отовсюду: многие из них были очень хорошими, и я был искренне благодарен за них, но, боюсь, очень многие из них остались без ответа. Я делал все, что мог, но не мог отвечать на все, и у меня была своя работа, которой я должен был заниматься, но я хотел бы воспользоваться этой возможностью и поблагодарить всех, кто, возможно, написал такое письмо и не получил ответа. Когда-нибудь я думаю написать книгу о том, что происходит с человеком, который пишет книгу: это одна из тем, в которой я теперь чувствую себя авторитетом, и я думаю, что это может стать странным и интересным чтением. Думаю, я был самым удивленным и взволнованным человеком на земле, когда увидел, с какими трудностями столкнулась книга и какие смыслы в нее вкладывались.

Я знаю, что, возможно, ступаю по зыбкой почве, я так хорошо знаю, что хотел бы сказать вам о своих намерениях и целях как писателя, но мне трудно делать это по первому зову, и я не хочу сказать ничего, что может быть неправильно понято. Я был бы очень благодарен вам, Джордж, если бы вы смогли донести до ваших читателей тот факт, что я просто очень трудолюбивый и, как мне кажется, очень честный человек, который пытается овладеть очень трудным и болезненным искусством и хочет написать лучшую книгу, которая в нем есть.

Я хотел бы ради вас и ради читателей, которым нужны интересные новости, описать вам очень светскую и богемную жизнь, но на самом деле я веду примерно такое же уединенное и безвестное существование, как и все, кого вы знаете. Я живу в старом доме на Бруклинских высотах. У меня здесь две большие пустые комнаты, которые в данный момент завалены кипами рукописей, книг, разбросанными рубашками, носками и галстуками. Я живу на Колумбия-Хайтс, это пребрежная улица, с которой открывается самый прекрасный вид на нью-йоркскую гавань: к сожалению, я нахожусь не на той стороне улицы, откуда открывается вид на гавань, но я слышу, как по ночам в гавани снуют корабли, и этот звук иногда снова пробуждает во мне все мои желания странствовать. Кроме этого, здесь нет никакого шума: здесь так же тихо, как на любой другой улице в Эшвилле.

Что касается моего распорядка дня, то я начинаю работать около полуночи и занимаюсь этим до четырех или пяти часов утра, затем ложусь в постель и сплю примерно до одиннадцати, встаю, варю кофе, который пью каждый день, выпиваю чашку или две, и затем работаю над своей рукописью примерно до часа или двух пополудни, когда приходит молодой человек, который печатает мою книгу. Мы работаем вместе до шести или шести тридцати, когда он уходит, и тогда, если у меня остается хоть немного сил, я принимаю ванну, бреюсь, одеваюсь и иду поесть. Здесь, в Нью-Йорке, у меня есть несколько друзей, которых я очень люблю и которые были удивительно добры и порядочны со мной: иногда я провожу с ними вечер, но чаще всего я провожу его в одиночестве. Иногда я езжу в город, под городом я имею в виду Манхэттен, и ужинаю допоздна, а потом иду в Гарвардский клуб и читаю час-другой, пока он не закрывается в час ночи; потом я возвращаюсь домой и, если могу, снова принимаюсь за работу.

Это довольно точная картина моей жизни в настоящее время. Мне жаль, что она не кажется более захватывающей, но она устраивает меня гораздо больше, чем светская жизнь. Я почти никогда не хожу на вечеринки, если их не устраивает кто-то из моих друзей, да и вообще я не преуспел в посещении вечеринок. Я говорю вам все это потому, что мне потребовалось много времени и много труда и страдания, чтобы найти тот образ жизни, который мне больше всего подходит. Большую часть времени я живу один, друзей завожу медленно и ценю тех немногих, что у меня есть, как ничто другое на земле. Сейчас мне кажется, что единственная разумная и достойная жизнь для художника – безвестная, скромная и довольно уединенная. Уверяю вас, я ценю славу так же высоко, как любой молодой человек, и всем сердцем надеюсь, что когда-нибудь смогу написать книгу, которая ее оправдает, но если она придет, я хочу ее для своей книги, а не для себя. Уверяю вас, что это не шутка. Думаю, вы понимаете, что я говорю вам чистую правду. Конечно, когда я был ребенком и думал, что когда-нибудь смогу написать что-то, что будет опубликовано, у меня были самые блестящие мечты и видения о романтической литературной жизни, в которой я не только смогу делать великолепные работы, но и буду окружен толпами обожателей из числа блестящих людей. Эта мечта давно исчезла, и мне совсем ее не жаль.

Мне кажется, что та реальность, которой я достиг, на самом деле гораздо лучше и удовлетворительнее. Я понял, что человек, который надеется создать в этом мире хоть что-то, имеющее непреходящую ценность или красоту, должен быть готов вырвать это из своей души ценой невероятной боли и труда. Я не знаю другого способа сделать это. Писатель должен работать в уединении и одиночестве искусства; никто не может сделать это за него, и все его детские мечты о разнообразной и золотой жизни, в которой он успеет сделать все и во всем одержать победу, остаются за бортом. Я постарался рассказать вам о своих чувствах как можно более откровенно, потому что хочу, чтобы вы поняли: то, что произошло со мной два года назад, когда была опубликована моя первая книга, привело меня в большое замешательство и недоумение. Я читал каждый клочок критики, похвалы, или поношения, будь то в нью-йоркской газете или в «Ежедневном Проклятии», и я был взволнован, воодушевлен, подавлен, растерян или полон ликующей радости от всего этого. Я воспринимал все это с огромной серьезностью. Я постоянно находился внутри, как динамо-машина. Не думаю, что кто-то сильно осудит меня за это признание. Я был молодым парнем, у которого вышла первая книга, и я был бы чертовским лжецом, если бы сказал, что воспринял все это спокойно и несерьезно, но я хочу подчеркнуть тот факт, что человек, который пишет книгу, иногда бывает поражен и сбит с толку эффектом, который она производит, больше, чем кто-либо другой. Весь эффект, не только в Эшвилле, но и в Нью-Йорке, отличался от всего, что я когда-либо себе представлял, и в течение нескольких месяцев я был похож на человека, пытающегося найти выход из лабиринта.

Меня глубоко огорчало, что книга вызвала непонимание и недовольство на родине, и я был благодарен и счастлив за тот успех, который она имела здесь и в других местах, за письма, которые я получал, и за некоторые рецензии. Затем я обнаружил, что, как мне кажется, в Нью-Йорке существует тенденция либо оставлять молодого человека, приехавшего сюда без друзей и положения, в болезненном и тяжелом одиночестве, либо, если он добивается хотя бы скромного успеха и некоторой известности в прессе, заваливать его приглашениями и радушным вниманием. Пожалуйста, поймите, что я не осуждаю людей в Нью-Йорке, это просто вписывается в обычай и привычку жизни, к которым они привыкли. Им нравится узнавать последние новости обо всем на свете и видеть нового писателя. Они, конечно, имеют в виду все самое лучшее, но иногда это ставит честного и порядочного человека, чье главное желание в жизни, делать свою работу, на которую он способен, заводить друзей на свой лад и жить так, как он хочет для себя, иногда это ставит его, я говорю, в положение чертовски разодетой обезьяны на палочке, и если он молод и не имел опыта встреч с подобными ситуациями, он может на какое-то время оказаться сбитым с ног. Только не поймите меня превратно и не вчитайтесь в это хвастливое заявление, я не получал очень много такого обращения, меня не превозносили повсюду, не преследовали и не охотились за мной великие люди города, но я узнал эту жизнь немного, и этого немного было слишком много.

К счастью, примерно в это время я получил стипендию Гуггенхайма, которая позволила мне уехать на год за границу. Пока я был там, я смог не только проделать огромную работу над своей новой книгой, но и обдумать всю ситуацию, решить, какую жизнь я хочу для себя устроить. Я уже описал вам, что это за жизнь.

В настоящее время я наметил материал и план восьми книг, [какие восемь книг имел в виду Вулф, сказать трудно. Возможно, он просто имел в виду восемь «книг» или разделов романа «О Времени и о Реке», а возможно, он имел в виду всю серию романов, хотя в примечании издателя в начале «О Времени и о Реке» указано только шесть: «Взгляни на дом свой, Ангел», «О времени и о Hеке», «Ярмарка в Октябре», «Холмы за Пентландом», «Смерть врага», «К Тихому океану»] достаточно работы, чтобы занять меня на годы, и все, что я хочу в дополнение к этому, – это мир и покой, несколько друзей и очень умеренный доход, двести или двести пятьдесят долларов в месяц. Если я буду усердно работать, то нет никаких причин, почему бы мне не добиться всего этого. Я совершенно искренне заверяю вас, что не стремлюсь зарабатывать деньги и хочу не больше, чем достаточно, чтобы скромно и с небольшим комфортом содержать себя и, возможно, позволять себе время от времени утолять голод путешествий. Это самое лучшее заявление, которое я могу сделать для вас в настоящее время…

Когда я вернулся из Европы около года назад, я был в полном отчаянии по поводу своей книги, но не потому, что не мог ее написать, а потому, что не мог сделать ничего другого, кроме как написать ее. Я писал, пока не набрал сотни тысяч слов; она достигла ошеломляющей длины, и я не знал, что можно сделать, чтобы сократить ее или привести в разумные рамки. План и материал, каждый его эпизод прояснялись в моем сознании месяцами; я видел все до конца, до мельчайших деталей, и чем больше я думал о нем, тем длиннее он становился. Затем, поскольку мне нужны были деньги, и я чувствовал отчаяние по поводу книги, я внезапно остановился, в течение месяца яростно работал над коротким рассказом и закончил его. «Скрибнерс» немедленно принял его и опубликовал часть, насколько это было возможно, в журнале. Кажется, он вышел в апрельском номере [«Портрет Баскома Хока» действительно вышел в апрельском номере «Скрибнерс Мэгазин», который был опубликован в конце марта, как раз к дате этого письма]. Я тут же принялся за другой короткий рассказ, который быстро разросся, «Скрибнерс» принял и его: он выйдет, как я понимаю, через несколько месяцев, не знаю когда. Мой друг, Максвелл Перкинс, который является директором «Скрибнерс» и чье литературное мнение значит для меня больше, чем чье-либо еще, говорит мне, что это одна из лучших вещей, которые я когда-либо писал [«Паутина Земли»]. Наконец, я только что закончил еще один рассказ, который на самом деле является частью моей длинной книги «Ярмарка в Октябре», и который Перкинс еще не видел, но я надеюсь и думаю, что он ему понравится. [Этот рассказ остался неизвестным. Согласно одной из записных книжек Вулфа, он написал «Поезд и город», «Смерть – гордая сестра» и «Нет двери» между 9 марта 1932 года и 9 марта 1933 года. Вероятно, он имел в виду версию рассказа «Поезд и город»]. Сейчас я диктую свой роман со скоростью около 3000 слов в день и надеюсь, что в течение следующих трех месяцев рукопись будет готова…

Вы спрашиваете о моих планах по возвращению в Эшвилл и о том, когда я вернусь. В настоящее время я не могу назвать какую-либо определенную дату. Я должен работать как проклятый и выпускать книги. В данный момент я не могу придумать ничего лучше и счастливее, чем работать до изнеможения, чтобы закончить эту книгу и еще одну-две, которые я задумал. Потом, если удастся заработать немного денег, я хотел бы совершить небольшое путешествие по Европе, а затем отправиться на Запад, где я никогда не был, и некоторое время исследовать этот район; затем я хотел бы найти место, где можно было бы обосноваться, жить и работать, и, конечно же, в моем сердце всегда жила мысль о том, что я когда-нибудь вернусь домой [Томас Вулф вернется в Эшвилл лишь в 1937 году]. Я очень часто думаю о вас, и, думаю, вы понимаете, что человеку невозможно забыть место, где он провел первые двадцать лет своей жизни и где большинство его родсвенников прожили по сто пятьдесят лет или около того. Я скучаю по Эшвиллу, но, хотя я там родился и вырос, мне кажется, что больше всего я скучаю по окрестностям и горам.

Честно говоря, я не хочу возвращаться домой, пока не сделаю больше работы и пока люди не поймут, как я надеюсь и верю, что именно я пытаюсь написать и в чем смысл моей работы. Я знаю, вы понимаете, Джордж, что я говорю это без обиды. После публикации «Взгляни на дом свой, Ангел» я решил, что если по моей вине или по вине некоторых читателей, намерения этой книги, которая была просто изложением части моего видения жизни, какой я ее видел и знал… и в которой, разумеется, не было ни одного сознательного и преднамеренного намерения сказать хоть слово, которое ранит или оскорбит любого живого человека, после публикации этой книги, говорю я, и опыта, который я получил, который я пытался описать вам и который поразил и озадачил меня больше, чем кого-либо, я решил никогда не писать ни слова в ответ на любую критику, будь то в форме личного письма или в прессе, которая казалась мне несправедливой и нечестной. И с тех пор я придерживаюсь этого решения и надеюсь, что всегда буду придерживаться его, хотя еще два года назад моим первым порывом было сразу же взять перо и бумагу и выступить с каким-нибудь горячим ответом или бесстрастной защитой. Но я чувствую, что работа человека сама должна быть его ответом, и если он не смог в своей первой книге раскрыть свои намерения и смысл, то, думаю, если его самого не понимают, он должен научиться владеть своей душой с терпением и решительно держаться за свою работу, пока не раскроет себя, и люди не узнают, что он за человек.

Именно это я и планирую сделать, я хочу, чтобы вы поняли, что во всем, что я сказал, нет ни слова обиды или злобы на кого-либо или на что-либо в Эшвилле, ни слова извинений и защиты себя. Мне не за что извиняться и защищаться, и в то же время я хочу, чтобы вы знали, как, думаю, знаете и вы, что я связан с моим домом и людьми, которых я там знал, самыми теплыми и глубокими узами. Если я когда-нибудь вернусь домой жить, то не в роли городского злодея и не в роли героя-завоевателя: уверяю вас, я не способен сыграть ни одну из этих ролей. Я хочу приехать в свой собственный дом достойно и спокойно, снова увидеть старых друзей и, если понадобится, сказать назойливым и любопытным людям, чтобы они шли к черту. Мне кажется, я ясно выразил свою мысль, и я не верю, что в этом письме есть хоть одно слово, на которое мог бы обидеться или не согласиться любой здравомыслящий и порядочный человек.

Итак, Джордж, я попытался высказаться и надеюсь, что смог дать вам информацию, о которой вы просили. Я полностью полагаюсь на ваш здравый смысл и благоразумие, чтобы не написать в газете ничего такого, что могло бы дать людям неверное представление обо мне. Используйте в этом письме все, что вам угодно и может быть полезно, и что не причинит мне никакого вреда, но если вам покажется, что использовать часть письма или все письмо будет неразумно, я буду благодарен вам, если вы не опубликуете его. Кроме того, если вы напишете обо мне статью в газете, я бы хотел, чтобы вы как можно изящнее объяснили, что я не пытаюсь спешно напечататься и сообщить домашним о своих делах, и сказали, что я написал и передал вам эту информацию в личном письме в ответ на несколько просьб, с которыми вы и мистер Макки обратились ко мне. Я не гонюсь за рекламой и не хочу, чтобы ее было больше, чем я могу помочь, пока не выйдет моя новая книга. Это тоже чистая правда, хотя в этом порой циничном мире трудно убедить многих людей в искренности подобных заявлений. Думаю, это все, что я могу сказать вам на данный момент.

Еще раз спасибо за письмо и за дружеский интерес. Заверяю вас, что я глубоко признателен за любой дружеский интерес, который люди дома могут проявить к тому, что я делаю… С наилучшими пожеланиями вам и всем моим друзьям.

А. С. Фрер-Ривзу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

15 апреля 1932 года

Дорогой Фрер:

Большое спасибо за ваше письмо, которое пришло день или два назад. Я часто думал о вас. Я хотел писать, но последние шесть месяцев я работаю больше… и быстрее, чем когда-либо прежде. «Ярмарка в Октябре» будет не одним романом, а серией романов, и каждый, я надеюсь, будет закончен сам по себе, но все они будут связаны друг с другом. Часть, над которой я работаю сейчас, и которую надеюсь изложить на бумаге в течение трех месяцев, «Скрибнерс» хотят опубликовать осенью, называется «К 19» [К этому времени Вулф и Перкинс решили, что он не смогут включить весь материал в одну книгу. Поэтому Вулф вернулся к варианту «Быстрого экспресса», который он планировал использовать как часть «Ярмарки в Октябре» и который предлагал опубликовать как отдельную книгу под названием «К 19». Однако по мере работы над ней он начал писать длинные отступления о некоторых пассажиров поезда, в результате чего книга получилась слишком длинной и расплывчатой. Наконец, в июле 1932 года Перкинс прочитал рукопись и сообщил Вулфу, что она недостаточно хороша, чтобы быть опубликованной в виде отдельной книги. Части романа, например, многие сцены в поезде и рассказ «Процветающий город», были позже использованы в романах «О Времени и о Реке», «Паутина и скала» и «Домой возврата нет»]. Это название пульмановского вагона американского поезда. Сейчас я не могу рассказать вам о ней больше, кроме того, что это будет очень длинная книга, в ней будут жизни и истории множества людей, и я надеюсь, что она будет полна интереса и движения. Я пишу по три, четыре, а иногда и по пять тысяч слов в день – это больше чем я когда-либо. Я работаю каждый день, пока буквально не валюсь с ног, а потом бросаю работу, перекусываю, если у меня еще есть аппетит, прогуливаюсь по Бруклинскому мосту и обратно, а затем пытаюсь поспать, если удается. Вот почему у меня было мало времени, чтобы написать вам. Я ужасно устаю, но в то же время очень рад, что наконец-то что-то сделал, и думаю, что теперь все будет в порядке.

Я проделал огромную подготовительную и предварительную работу над этой книгой, и я уверен, что мое время и труд не пропали даром, но на самом деле я занимался тем, что замешивал цемент для строительства. В любом случае я многому научился в работе, и, думаю, в будущем мне будет легче.

Это была адская работа. Думаю, я тешил себя фантастической мыслью, что смогу сказать последнее и окончательное слово обо всех и обо всем сразу в одном огромном и чудовищном томе. Я с горечью понял, что это невозможно, и мне придется писать свои книги так же, как другие люди писали свои, – по одной за раз. Во всяком случае, если вы когда-нибудь услышите печальную весть о моем внезапном и трагическом исчезновении, чего, дай Бог, не случится, я хочу, чтобы вы помнили, что я был не человеком, который умер от голода, а человеком, который умер от обжорства, задохнувшись от обилия пищи, которая превосходила все, кроме его голода.

Сейчас наступает весна. Я очень часто думаю о вас, а также об апреле в Англии, и ко мне возвращаются безумные воспоминания и видения о «Стоунз Чоп Хаус» и эле, который там подают, о «Симпсоне», говядине и баранине, которые там подают, а в настоящий момент я бы даже не отказался от обычного паба и полдюжины бутылок «Басс Эля».

Я живу в Бруклине, на последней улице перед гаванью, и слышу, как по ночам гудят корабли, выходящие в море к Европе и другим сказочным берегам, и желание встать, пойти и упасть вам на шею очень сильно во мне, но мой кошелек тощ, поскольку я всего лишь бедный американец, а не один из вас, надутых, разнесчастных, иностранных плутократов.

У меня также есть издатель, который проявлял ангельское терпение, но теперь начинает звонить изо дня в день и с тревогой спрашивать: «Когда вы сможете доставить первые два миллиона слов?» Так что, если только ваши работодатели не решат внезапно и в ближайшее время снова перебросить вас через океан с какой-нибудь очень деликатной миссией, я должен отложить удовольствие от встречи с вами до тех пор, пока не освобожусь от этого книжного левиафана, с которым я сейчас веду смертельную борьбу. Тем не менее я с нетерпением жду того дня, когда, шатаясь, войду к вам в кабинет, превратившись в подобие прежней оболочки, или, возможно, меня внесут лежа на подстилке, которую в последние годы так прославили все ведущие британские тяжеловесы. В любом случае, Фрер, если я закончу эту проклятую книгу и приеду в Англию, вы пойдете со мной в Стоун, в Симпсон? Если я возьму напрокат самолет, сядете ли вы в кресло пилота и полетите со мной в Париж? Это лишь несколько предложений, которые я могу сделать, но мы могли бы заняться этими вещами прямо сейчас, а позже перейти к более серьезным делам – посещению скандинавских стран, России, Греции, Индии, Ирландии и Японии…

Кажется, вы что-то говорили о публикации «Портрета Баскома Хока». Я не очень думал об этом. С учетом нового рассказа, который собирается опубликовать журнал «Скрибнерс» он называется «Паутина Земли», по словам Перкинса, рассказ очень хорош, и еще одного рассказа, который я написал, а его хватит на книгу хорошего размера, но я думаю, что лучше подождать, пока не выйдет полная книга. Мне нужны деньги, и если вы знаете какие-нибудь издания в Англии, которые могут напечатать рассказы длиной в тридцать или сорок тысяч слов, как «Портрет Баскома Хока» или «Паутина Земли», и считаете, что они могут быть заинтересованы в них, я буду рад, если вы поговорите с ними об этом, но, честно говоря, больше всего мне хотелось бы, закончить эту работу, приехать в Англию и устроить с вами грандиозную вечеринку – варварскую и отвратительную американскую оргию, начинающуюся с эля, пива, портвейна, хереса и сменяющуюся кошмарами из ростбифа, баранины, шампанского, брюссельской капусты, хрена и бургундского вина. Пишите и дайте мне весточку, когда сможете. Вероятно, пройдет некоторое время, прежде чем я смогу написать вам снова.

А пока передайте мои самые добрые и наилучшие пожелания Тому Макгриви, Ричарду Олдингтону, герцогу Йоркскому, принцу Уэльскому, миссис Лавис, моей шарманщице, «Сиренам Пикадилли» и всем другим моим друзьям, которых вы можете случайно увидеть…

Удачи и здоровья, мои наилучшие и теплые пожелания вам.

Следующее письмо – первое в переписке Вулфа с Робертом Рейнольдсом, автором романов «Братья на Западе», удостоенного премии «Харпера» за 1931 год, «Дуб Сандерса», «Фортуна», «Мэй Бреттон», «Пахита» и других романов и пьес. Рейнольдс очень положительно отозвался о романе «Взгляни на дом свой, Ангел» в журнале «Скрибнерс Мэгазин» (отрывок из этой рецензии смотрите в письме Вулфа Джорджу Уоллесу от 27 октября 1929 года), но лично не общался с Вулфом до тех пор, пока не написал ему 31 марта 1932 года, чтобы похвалить «Портрет Баскома Хока».

Роберту Рэйнолдсу

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, Нью-Йорк

20 апреля 1932 года

Дорогой мистер Рейнольдс:

Некоторое время назад я получил ваше письмо, сел и написал вам очень длинный ответ, который я не закончил и который обвиняюще смотрел на меня в течение нескольких недель, а теперь затерялся среди моих кип рукописей. Я высоко оценил ваше письмо и все, что вы в нем сказали, буду очень рад и благодарен, если бы вы пришлете мне экземпляр «Братьев с Запада», который я еще не читал. Я слышал, как Фриц [Альфред Дэшиэлл] много говорил о вас, и я знал о вас как об авторе «Братьев на Западе». Фриц рассказал мне кое-что о вашем смелом и мужественном поступке – бросить все и уехать в деревню, чтобы писать. Поэтому, когда я услышал, что ваша книга получила премию «Харпера», я искренне обрадовался и почувствовал, что на земле все-таки осталась справедливость, но до получения вашего письма я не знал, что вы также являетесь человеком, написавшим рецензию на мою книгу для журнала «Скрибнерс». Я так и не установил связь и не завершил схему, пока не пришло письмо. Эта рецензия была первой, которую я прочитал о своей книге. Макс Перкинс позвонил мне однажды и прочитал ее по телефону, а потом я вышел на улицу и пошел бродить по городу в самых разных направлениях. Я надеюсь, что в будущем я еще не раз испытаю это чувство ликования и славы, и что я всегда буду заслуживать того же, и ко мне будут относиться так же щедро, но я знаю, что это никогда больше не случится со мной подобным образом, потому что это был первый раз, и его нельзя вернуть.

То, что вы говорите косых взглядах, обращенных к бедняге, пытающемуся написать свою вторую книгу, вооруженному томагавком в одной руке и букетом роз в другой, готовому швырнуть любой из них, вы попали в точку. Какое-то время они сильно действовали мне на нервы, но, к счастью, в последние несколько месяцев мне пришлось забыть о них из-за крайней необходимости… Книга, над которой я работаю последние два-три года, – это не том, а библиотека. Я никогда не был в положении того сказочного существа, о котором мы так много слышим, и который не может делать ничего другого, кроме как писать, и никогда не сможет закончить то, что пишет. Книга оказалась не одним томом, а примерно четырьмя книгами, каждая из которых сама по себе, и все они относятся к одной общей книге. Движимый отчаянием и необходимостью, я приехал в Бруклин и пока что забыл о наших друзьях, косых глаз, но надеюсь, что через два-три месяца я закончу первый фолиант.

Хотел бы я написать вам такое же хорошее письмо, какого заслуживает ваше собственное, но могу только поблагодарить вас за то, что написали мне, и надеюсь, что мы сможем встретиться когда-нибудь, когда заслужим отдых от этой тягостной агонии перегонки на бумагу нашей крови и мозга… А пока я шлю вам мои самые лучшие и теплые пожелания, здоровья и успехов в работе, которую вы делаете.

Джулиану Миду

Бруклин, Нью-Йорк

21 апреля 1932 года

Дорогой Мид:

Я только что получил ваше последнее письмо и хочу сразу же послать вам какой-нибудь ответ. Ваши различные записки и письма преследуют меня уже несколько недель. Я был буквально чертовски занят работой, которую теперь должен завершить, чтобы заниматься перепиской. Я действительно написал вам длинный и подробный ответ на вопросы, которые вы мне прислали, и это письмо все еще где-то здесь. Я думаю, что достану его и отправлю вам, возможно, вместе с этим, но сначала я хочу перечитать его, чтобы понять, покажется ли оно мне разумным и подходящим для вашей цели… [Письмо от 1 февраля, которое Вулф отправил Миду только 7 июля]

Я все равно отправлю вам это письмо, потому что вы, похоже, хотите продолжить работу над статьей, и я знаю, что вы хорошо справитесь с ней. Сам я все еще нахожусь на экспериментальной стадии, последние два-три года я так много потел кровью в мучительных попытках выяснить, как использовать мой материал и как работать без таких огромных затрат труда и энергии, и мне кажется, что сейчас не самое лучшее время для статьи, подобной той, которую вы предлагаете. В последние несколько месяцев все стало происходить с большой скоростью… Внезапно несколько месяцев назад, когда я находился на самом дне глубокой черной ямы депрессии и отчаяния, мне показалось, что я ухватился за свободный конец узла и дернул его, и с тех пор все пришло в движение. Теперь я пишу каждый день так долго и упорно, как только могу, и у меня почти не остается времени ни на что другое. Я забыл это ужасное ощущение, что за мной наблюдают критические глаза, и ко мне вернулась уверенность в себе, которую я почти потерял.

Пишите статью, если хотите. Мне бы хотелось, чтобы вы просто и ясно рассказали в ней правду обо мне, которая также является лучшим, что есть во мне, и чего я не стыжусь, а именно, что я был молодым парнем, кишащим идеями и нагруженным материалом для книг, которые хотел написать, я прошел через период величайшего недоумения и бедствия, всеми силами пытался научиться работать и научиться жить достойно, безвестно как и подобает художнику.

Хотел бы я рассказать людям, что происходит с человеком, когда он начинает писать, и какое воздействие оказывает его первая книга на него и на его читателей, совершенно не похожее на то, что он когда-либо себе представлял, и как даже в самом элементе успеха, о котором он мечтал и к которому стремился, есть нечто пугающее и тревожное, наполняющее его дух беспокойством и недоумением. Сейчас я не могу рассказать вам об этом, но когда-нибудь я хочу написать об этом статью и рассказать свою историю [Эта статья в конечном итоге стала «Историей одного романа», которая вышла серийно в номерах «The Saturday Review of Literature» от 14, 21 и 28 декабря 1935 года и была опубликована в виде книги издательством «Скрибнерс» в апреле 1936 года]. Я думаю, из этого получилась бы хорошая книга. Думаю, я пытаюсь сказать вам, что человек в своем желании защитить свой талант и свой дух от жестокой общественной агрессии может задеть за живое. Он чувствует недоверие и тревогу даже при похвале, которую может получить его работа, какой бы щедрой она ни была и как бы ни жаждала ее душа, и поэтому он решает поставить себя в такое положение, чтобы накопить в себе силу и мощь, которые позволят ему с триумфом встретить не только крики и возгласы успеха, но и презрение, насмешки и внезапную изоляцию неудачи…

И наконец, я хочу четко заявить, что буду продолжать писать, что ничто не сможет мне помешать, что я не позволю, чтобы меня толкали или подталкивали, чтобы я чувствовал, что вся моя жизнь и шанс на исполнение или счастье зависят от одного броска игральных костей, от поворота несчастья или удачи. Пожалуйста, не подумайте, что я говорю о щедрой и доброй поддержке, которую сегодня так свободно оказывают всем, кто в той или иной степени ее заслуживает, но я научился ненавидеть всей душой эту чертову толкающуюся литературную шумиху. Я не буду принимать в ней никакого участия и не позволю ей коснуться меня, если я могу хоть как-то помочь себе. Я не стану ввязываться в непристойное литературное соревнование ни с кем из живущих мужчин или женщин. Единственный человек, с которым я буду соревноваться, – это я сам, и единственный конфликт, который я буду замечать, – это конфликт художника с окружающим его миром и с элементами смятения, хаоса и диссонанса в его собственном духе. Уверяю вас, это достаточно большая работа, чтобы занять все время и энергию человека, и только ею я сейчас и занимаюсь. Я не буду больше говорить об этом, потому что эту тему я мог бы продолжать почти до бесконечности, но я надеюсь, что мне удалось выразить то, что я чувствую по поводу того, как человек должен выполнять свою работу и встречаться с миром…

Я хотел бы иметь больше времени, чтобы помочь вам, в работе над статьей, которую вы хотите написать, но сейчас меня поджимает время и необходимость закончить свою книгу. В любом случае, если вы напишете статью, не могли бы вы прислать ее мне, прежде чем отправлять в издательство, и если вы приедете в Нью-Йорк, конечно, я хочу, чтобы вы позвонили мне и провели со мной вечер, если сможете…

P.S. Мид, я прочитал статью, которую написал Лоренс Сталлингс о [рассказе] «Портрет Баскома Хока» в своей колонке «Сан», и не могу передать, как я был тронут, счастлив и потрясен этим событием [В своей колонке «Книга дня» в «Нью-йорк Сан» от 31 марта 1932 года Лоренс Сталлингс рецензировал «Камонго» Гомера В. Смита и неблагоприятно сравнивал ее с «Портретом Баскома Хока» Вулфа следующим образом: «Ученый (центральная фигура в «Камонго») говорит о вихре энергии, который создает жизнь, и высказывает несколько довольно серьезных мыслей о протоплазме… Неужели никто не восхитился рассказом Томаса Вулфа в журнале «Скрибнерс» (за апрель)? Вот вам и вихрь энергии, и лирическая панихида по жизни… Мне кажется, что этим рассказом Томас Вулф показал, что его «Ярмарка в Октябре», анонсированная на следующую осень, будет еще прекраснее, чем роман… «Взгляни на дом свой, Ангел»… Кажется, у него есть все шансы, все таланты… Книга «Камонго» заставит задуматься некоторых приверженцев клуба «Книга месяца»… Но мы все равно считаем, что книга месяца – это «Портрет Баскома Хока» Томаса Вулфа»]. Он великий человек, и действительно, именно ради такого вознаграждения люди работают и живут, и именно ради этого они проходят через муки перегонки своей крови и мозга на печатной странице, которая известна как писательство. Некоторое время назад я хотел сказать вам, что мы действительно хотим славы и любим ее, как и положено порядочным людям, но это не та слава, которую дарует вам набор гоняющих, толкающих и придумывающих литературных рэкетиров, которые обрушатся на вас и разорвут с ликующим воем в тот момент, когда им покажется, что вы оступились и упали, но именно ради уважения и восхищения таких людей, как Сталлингс и, возможно, дюжина других, мы трудимся и потеем. Добрые слова от таких людей слаще меда, и это кажется мне одной из лучших и высоких наград на земле. Что же касается всего остального – шумихи, сплетен и болтовни, – это кусок вонючей рыбы, и человек, который позволяет себе соблазниться ее гнилым ароматом, заслуживает всего, что он может и, несомненно, получит. Вот и все… Я забыл сказать, что во время этого большого всплеска работы, которым я наслаждаюсь, я написал еще один рассказ объемом около сорока тысяч слов, который «Скрибнерс» принял и собирается опубликовать в июле или августе, если я смогу взять отпуск, чтобы сделать гранки и доработки. Он называется «Паутина Земли», и Макс Перкинс говорит, что он великолепен. Рассказ отличается от всего, что я когда-либо писал; он о старой женщине, которая садится, чтобы рассказать небольшую историю, но затем ее набившая оскомину память переплетает туда-сюда всю ткань ее жизни, пока в нее не войдет все. Рассказ ведется на ее собственном языке. Во мне был целый родник, источник и фонтанирующее начало. Я действительно верю, хотя это и ужасно хвастливо, что я знал эту старушку лучше, чем Джойс знал ту женщину в конце «Улисса», и более того, что моя старушка – более великая, более богатая и более грандиозная фигура, чем была его [Молли]. Если мне не удалось сделать ее такой, то вина лежит на мне, а не на материале, с которым мне пришлось работать. Хотел бы я, чтобы Макс Перкинс позволил мне написать о ней целую длинную книгу. Я не использовал и десятой части того материала, который у меня был, но он очень хочет, чтобы я закончил книгу, которую я пишу, прежде чем переходить к другим, и, конечно, он прав, но в этой истории о старой женщине есть все: убийство и жестокость, ненависть и любовь, жадность и огромная бессознательная храбрость, и при этом все это рассказано с суровой невинностью ребенка. Я действительно думаю, что это будет хорошая история, если они не заставят меня вырезать из нее некоторые моменты. Конечно, я знаю, что некоторые сцены не могут быть напечатаны в журнале «Скрибнерс», но я думаю, что они ошибаются, или, скорее, весь мир ошибается в таком отношении, потому что единственное, что может быть причиной отвращения и непристойности – это намерение, в самом первом абзаце хорошей книги должно быть очевидно, что намерение не имеет ничего общего с преднамеренной и расчетливой профанацией.

P.S. Я как раз в эту минуту закончил писать 80 000 слов, полную историю жизни одного человека, часть моей новой книги [«Человек за рулем», в которой рассказывается история Роберта Уивера, была написана как часть «К 19». Большая ее часть так и не была опубликована, но несколько фрагментов появились в романе «О времени и о реке»]. Я написал ее меньше чем за месяц, это самая большая законченная работа, которую я сделал за долгое время, и я счастлив, потому что знаю, что теперь у меня все будет хорошо.

Стэнли Олмстед, автор книги «На вершине Тобина», написал Вулфу, приглашая его в гости в одну из пристроек дома Дики под Мерфи, Северная Каролина, и сообщая, что миссис Дики, владелица дома, хочет видеть его своим почетным гостем и готова «забить для него откормленного теленка». Следующее письмо было ответом Вулфа.

Стенли Олмстеду

Нью-Йорк

14 июня 1932 года

Дорогой мистер Олмстед:

Большое спасибо за ваше прекрасное длинное письмо. Мейбл много раз говорила о вас и вашей сестре, и хотя я еще не имел удовольствия познакомиться с кем-либо из вас лично, я больше не чувствую никакой странности, когда думаю о вас, и с нетерпением жду того счастливого дня, когда я смогу неожиданно предстать перед вами и миссис Дики и попытаться отдать должное ее сказочному столу, о котором я так много слышал.

Полагаю, вы знаете, что несколько месяцев назад журнал «Скрибнерс» опубликовал статью одного коммивояжера, в которой он описывал один из своих визитов в «Отдых барабанщика» [«Отдых барабанщика» Эдварда Хилтса в августовском номере журнала «Скрибнерс» за 1931 год]. Полагаю, именно так называлось заведение миссис Дики. Мой друг, Фриц Дэшиэлл, редактор «Скрибнерс Мэгазин», сказал мне, что после публикации этой статьи он получил несколько писем от подписчиков с вопросом, может ли это быть правдой и, если это так, как туда добраться самым быстрым способом. Фриц … дал людям, которые написали ему, необходимую информацию: он сказал мне на днях вечером, что с тех пор получил еще письма от трех или четырех из них и что все они говорят, что если странствующий торговец и ошибся, то только в сторону преуменьшения. Как бы то ни было, я хотел бы, чтобы вы поблагодарили миссис Дики от меня за ее любезное приглашение, и уверяю вас, что я держу перед собой в качестве награды, в конце этого отчаянного конфликта с книгой, в который я сейчас вовлечен и из которого я не смогу выбраться, пока он не будет закончен, такое путешествие, как вы предлагаете.

Я все время думаю о том странствующем коммивояжере, который написал статью в «Скрибнерс», и о его сладких словах. Я хотел бы прибыть туда так же, как он, с воем ветра, наступающей ночью и старым негром, выходящим со своим безумным списком деликатесов. Я видел все это в своем воображении тысячу раз. Надеюсь только, что его статья не вызовет такого столпотворения, что для меня не останется места, когда я туда приеду.

Я так рад, что вы заехали повидать мою маму… [Олмстед писал, что провел ночь в Старом Доме в Кентукки, пансионат матери Вулфа]. Она кажется самым бесстрашным и независимым человеком, которого я когда-либо знал: хотя ей семьдесят два года и в старости она потеряла все, что у нее было, есть много молодых людей, о которых я беспокоюсь больше и за которых я испытываю больше тревоги. Ее мужество, совершенно спонтанное и естественное, оно даже не осознается. Она перенесла самые сокрушительные удары в жизни, не думая о том, что когда-нибудь будет повержена, не представляя, что можно еще что-то сделать, кроме как вынести их и пережить, и, конечно, с человеком такого типа никогда не возникает вопроса о поражении или неудаче. Даже если она потеряет все свои материальные ценности, она ничего не потеряет в себе, потому что она непобедима. Я написал небольшой рассказ, который через несколько дней появится в журнале «Скрибнерс». Он называется «Паутина Земли», и мой друг, Максвелл Перкинс, который знает вас и чье слово в подобных делах значит для меня не меньше, чем чье-либо другое, говорит мне, что это великолепная вещь, не уступающая ничему, что я когда-либо писал. …Я еще никогда не просил никого прочесть ни одного написанного мною слова, но если у вас будет время, и вы увидите экземпляр июльского «Скрибнерса», я хотел бы, чтобы вы его прочитали.

Есть еще одна вещь, которая приходит мне в голову: я написал и рассказал о своей истории матери… Я знаю, что она поймет его и увидит, что все в порядке, и мне кажется очевидным, как и Максу Перкинсу, что история была написана во славу человека, а не для его поражения. Как вы, возможно, знаете, два года назад я пережил не лучшие времена из-за некоторых людей, которые говорили и думали о моей первой книге в Эшвилле. Сейчас мне кажется невозможным, чтобы в этой истории было что-то, что могло бы вызвать повторение того недоразумения, но я не хочу, чтобы мою мать беспокоило внимание любопытных людей, чей единственный интерес к книге заключается в попытке выяснить, действительно ли Джим Смит – это Оскар Браун, произошло ли когда-нибудь такое-то и такое-то событие и так далее. Как я уже сказал, я не думаю, что на этот раз их глупость может довести их до таких бездн, но если вы прочтете эту историю и она вам понравится, я буду благодарен вам, если вы напишете моей маме и скажете ей об этом, и что если в мире нет людей хуже этих, то есть большая надежда, что он еще может быть спасен. А пока еще раз спасибо за ваше письмо и приглашение…

Ваш, Том

Вулф написала эту записку Теодору Бернштейну, сыну миссис Бернштейн, на обороте ее письма от июня 1932 года, но, видимо, решил не отправлять его.

Теодору Бернштейну-младшему:

Нью-Йорк

Июнь 1932 года

Я хочу сказать тебе следующее: если в тебе осталась хоть капля гордости или порядочности, ты позаботишься о том, чтобы твоя мать больше не позорила себя и свою семью, умышленно бегая за кем-то на двадцать пять лет моложе себя и делая все возможное, чтобы разрушить его жизнь. Я здесь и сейчас требую, давно исчерпав все другие средства, чтобы ты проследил за тем, чтобы твоя мать больше не пыталась увидеть меня или каким-либо образом общаться со мной[.]

Джулиану Миду

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, Нью-Йорк

7 июля 1932 года

Дорогой Мид:

Вчера я получил ваше письмо и приложенную к нему статью. Я считаю, что вы проделали хорошую работу, и не думаю, что в настоящее время я мог бы предложить какие-то изменения. Но, поскольку вы говорите, что это первый набросок, я сделаю то, что всегда собирался сделать – посылаю вам длинное письмо, которое я написал вам несколько месяцев назад в ответ на список вопросов, который вы мне прислали, и который я так и не отправил по почте [Письмо от 1 февраля 1932 года]. Я перечитал это письмо и думаю, что в нем содержится более подробный ответ на ваши вопросы, чем в любом другом, которое я вам уже отправил, и поэтому я посылаю его в надежде, что оно вам еще пригодится. В вашей собственной статье я позволил себе внести одно или два небольших изменения в те фрагменты, которые вы цитируете, хотя вы совершенно правильно поняли, что я имел ввиду. На странице 7 встречается фраза «шумиха, сплетни», «hoop-de-doodle», и я собираюсь изменить ее по разным причинам, в основном потому, что «hoop-de-doodle» [для чего нет определенного названия] не принадлежит к моей собственной манере речи и, вероятно, является шаблонной. Точно так же я меняю фразу «вонючая рыба» и следующее за ней предложение, потому что оно тоже звучит для меня немного неловко, хотя и отражает то, что я имею в виду.

Единственное, что я могу сейчас уточнить, это очень приятная вещь, мой протест очень слабый, и если вы возьмете на себя ответственность за это заявление, я ничего не скажу по этому поводу. В одном месте вы называете меня очень ученым человеком и говорите обо мне, что я читаю и свободно говорю на нескольких языках и что я знаток греческого и латыни. Хотелось бы, чтобы все это было правдой, но боюсь, что это несколько выходит за рамки реальных фактов. Единственное, за что я действительно чувствую себя виноватым, так это за греческий и латынь. Я все еще могу читать Гомера, и верю, что все еще могу сразиться с Ксенофонтом, и все еще могу читать Цезаря, могу довольно хорошо справиться с Катуллом, но я с сожалением должен сказать, что все скромные достижения, которые я, возможно, когда-то имел с древними языками, я растерял. Я читаю по-французски и по-немецки, причем довольно сносно, особенно по-французски, на котором я могу читать примерно так же хорошо, как на своем родном языке. Я проделал огромный объем работы по чтению, делаю это признание без оговорок. Вероятно, все эти объяснения излишни, хотя меня чрезвычайно обрадовало ваше мягкое недоверие в отношении моей образованности, я не могу пропустить его мимо ушей, не пробормотав несколько слов полусерьезного протеста, сказав все это. Остальное зависит от вас.

Мне приходит на ум одно возможное изменение или усиление акцента. Вы упомянули о том, что я много работал, пытаясь научиться использовать свой материал наиболее эффективным образом. Я думаю, вы могли бы даже несколько подчеркнуть тот факт, что большая часть моих трудов, и проблем в настоящее время, связана с тем, что у меня слишком много материала, с которым приходится иметь дело, и, как следствие, с тем, что мне приходится прилагать усилия, чтобы найти способ оформить и опубликовать единицы в виде отдельных томов, пригодных для чтения и публикации. Это действительно было огромной проблемой и стоило мне невероятных трудов. Таким образом, из всего того, что я написал за последние два с половиной года, а написал я, думаю, не меньше полумиллиона слов, сомнительно, что я смогу использовать более трети или четверти из них в своей следующей книге. И все же я думаю что, так или иначе, в конечном итоге я использую почти все. Полагаю, я пытаюсь сказать вам, что у каждого человека есть своя особая проблема и свой конфликт с материалом, и мне кажется, что каждый должен учиться этому по-своему, сам, что никто не может ему в этом, хорошо это или плохо, но работа человека и то, как он ее делает, в большей степени, чем что-либо другое на земле, является его уникальным достоянием, и все его отношение к ней – это процесс личного открытия.

Это все, что я хочу вам сказать на данный момент. Надеюсь, что письмо, которое я прилагаю, окажется для вас полезным. Я благодарю вас за интерес, который вы проявили ко мне, за честное и справедливое отношение и желаю вам удачи в работе над статьей. С одним из ваших слов я особенно согласен, во всяком случае, в надежде и стремлении, если не в реальном достижении. Я хотел бы, чтобы моя книга была единым целым со всей моей жизнью, и что для меня писательский труд действительно кажется единым целым со всем видением человеческой жизни, и что писатель может полностью оценить, я полагаю, легче, чем другой человек. Весь смысл и эмоции сонета Джона Китса: «Когда у меня возникают опасения, что я могу перестать быть». Я думаю, что одно из самых сокровенных желаний художника, состоит в том, чтобы он смог дать полную и окончательную оценку, прежде чем закончит свою работу.

Я буду очень признателен, если вы сообщите мне, как продвигается работа над этим произведением и где и когда оно будет опубликовано. Буду также благодарен за копию, если она у вас есть…

Журналу «Скрибнерс»

Июль 1932 года

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, штат Нью-Йорк

Редакция журнала «Скрибнерс»,

Пятая авеню, 597, Нью-Йорк

Уважаемые господа:

Ввиду того, что судьи конкурса коротких рассказов за приз, после всестороннего рассмотрения, исключили всех участников, кроме моего рассказа «Портрет Баскома Хока» и еще одного, а также ввиду того, что они не смогли выбрать одного из них для первой премии и рекомендовали разделить ее, я настоящим даю свое согласие и полное одобрение на такое разделение премии. [Трое судей –Бертон Раско, Уильям Соскин и Эдмунд Уилсон, выбрали рассказ Томаса Вулфа и «Большое короткое путешествие» Джона Херрманна].

С верой и правдой. Ваш,

Томас Вулф

Генри Аллену Мо

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, Нью-Йорк

12 июля 1932 года

Уважаемый мистер Мо:

В ответ на Ваш недавний запрос с просьбой прислать копии всех опубликованных мною работ, я поручаю журналу «Скрибнерс» выслать вам их номера за апрель и июль, в которых содержатся два моих рассказа: «Портрет Баскома Хока» и «Паутина Земли». Возможно, вам будет интересно узнать, что в связи с первой из этих новелл, «Портрет Баскома Хока», мне выпала большая и очень неожиданная удача. В то время, когда я подал этот рассказ, издательство «Скрибнерс» проводило конкурс, с призом в пять тысяч долларов, хотя я тогда еще ничего не знал об этом конкурсе. Поэтому на днях я был очень рад, когда мне позвонили и сообщили, что судьи выбрали мой рассказ и рассказ другого человека, поэтому мы должны разделить приз. [«Портрет Баскома Хоука» и «Большое короткое путешествие» Джона Херрманна заняли первое место в конкурсе коротких новелл журнала «Скрибнерс Мэгазин». Поэтому Вулф и Херманн разделили приз в 5000 долларов поровну между собой].

Объявление об этом будет опубликовано в августовском номере «Скрибнерс Мэгазин», но поскольку редакторы, похоже, очень хотят, чтобы до этого времени об этом не упоминалось, не могли бы вы ничего не говорить об этом? Но я все равно хотел рассказать вам об этом, потому что это был большой и неожиданный выигрыш и потому что я думал, что вы захотите услышать об этом.

Что касается других моих занятий в настоящее время, то я ежедневно продолжаю работу над своей книгой или одним из ее разделов, который, независимо от того, что говорят объявления и заявления издателей, будет опубликован, когда я закончу его писать и когда сочту его пригодным для публикации. [Это было написано вскоре после того, как Перкинс уговорил Вулфа отказаться от публикации «К 19»]. Это все, что я могу сказать вам на данный момент, потому что это все, что я знаю сам, но я обязательно пришлю вам предварительный экземпляр, как только он появится.

Я заходил к вам два или три раза, но вас не было. Сейчас я живу в Бруклине и редко бываю в Нью-Йорке в дневное время. Я надеюсь найти вас в ближайшие дни…

Следующее письмо было написано в ответ на письмо Элейн Весталл Гулд о книге «Портрет Баскома Хока», которую она намеренно воздерживалась читать, но подозревала, что в ней несправедливо и безжалостно изображены ее родители.

Элейн Уэсталл Гулд

111 Коламбия Хайтс

Бруклин, штат Нью-Йорк

15 июля 1932 года

Дорогая Элейн:

Твое письмо из отеля «Принц Георг» пришло сегодня утром. Оно было отправлено мне по старому адресу, и я боюсь, что теперь мне не удастся увидеться с тобой, во всяком случае, до твоего возвращения сюда. Я постоянно собирался и постоянно откладывал ответ на два твоих последних письма и, уверяю тебя, единственная причина и единственное оправдание, которое я могу предложить, это промедление и давление большого количества работы. Я все время думал, что летом я смогу приехать в Бостон хотя бы на выходные, и я все еще надеюсь сделать это, но я был бы рад увидеть тебя здесь, если у тебя будет время и желание, когда ты вернешься. В любом случае, если ты не позвонишь мне по возвращении, я, несомненно, позвоню тебе в один из ближайших дней в Бостон, а потом, как всегда, надеюсь, что ты сможешь приехать в город поболтать и пообедать со мной. Потому что в твоем последнем письме, хотя ты и говорила со мной очень строго и прямолинейно, я понял из концовки, что ты не выбросишь меня из окна, если я снова постучусь в твою дверь, и уверяю тебя, это помогло мне почувствовать себя лучше, чем что-либо другое.

Я никогда не собирался отвечать на твое письмо, потому что оно было слишком хорошим, и отвечать на него было бы само по себе актом творения, и я подумал, что лучше подождать, пока я тебя увижу, а потом я подумал, что лучше будет, если мы поговорим, как всегда. Я просто собирался послать тебе записку и сказать, что рад, что ты захотела меня увидеть, и что я позвоню тебе, когда приеду в Бостон. Единственное, что я скажу тебе о письме, которое ты мне написала по поводу моего рассказа, вышедшего в апреле, это следующее: я думаю, что это было прекрасное письмо, думаю, что вещи, которые ты в нем сказала, например, о безжалостном человеке, в общем и целом верны, но я не думаю, что эти вещи верны в отношении меня или рассказа, который я написал. Максвелл Перкинс из «Скрибнерс», является прекрасным человеком, и самым лучшим редактором в стране. Эта история не о безжалостном человеке и не была написана с целью идеализировать эти качества. Когда-нибудь я попытаюсь рассказать тебе, о чем я хотел написать. Меня не должно сильно беспокоить, если я подумаю, что твои возражения против рассказа основаны на том, что ты считаешь, что я сделал из [этого] человека героическую фигуру… В конце концов, это вопрос личного видения, и в этом отношении писатель должен быть верен себе, он не может делать ничего другого, кроме как быть верным себе, независимо от того, совпадает ли это с мнением его друзей или нет.

Но меня серьезно обеспокоило другое утверждение в твоем письме. Оно заключалось в том, что, создав героическую фигуру твоего отца, я, напротив, сделал слабую и нелепую фигуру твоей матери, и что ты и другие члены вашей семьи так сильно переживали из-за жизни и характера вашей матери, что отношение ко мне никогда впредь не может быть прежним. Ты сказала, что твоя сестра [Хильда Уэсталл Боттомли] была так взбешена этим, что начала работать над «ответом» на мою рассказ, который, по сути, должен был стать оправданием ее матери… В связи со всем этим я хочу сказать, что ответы и обвинения, месть кому-либо или «выведение на чистую воду» никогда не были мотивом моих текстов, хотя меня жестоко обвиняли в этом, угрожали анонимными письмами и осуждали из прессы и с кафедры в Эшвилле в Северной Каролине два года назад из-за моей первой книги, и теперь, кстати, те же самые люди, которые обвиняли меня с особой горечью, та же самая газета, которая нападала на меня в своих колонках, пишет мне письма и просит рассказать о моих планах и работе на будущее, и когда я вернусь домой, что «ваши многочисленные друзья здесь очень хотят знать, какие у вас планы, и о чем будет ваша новая книга, и так далее».

Я могу честно сказать тебе, что я был больше всех удивлен и горько уязвлен судьбой этой книги в моем родном городе. Дюжину раз я начинал брать в руки перо и писать яростный ответ местным критикам, но, поразмыслив в одиночестве, пришел к выводу, что никогда не напишу ни одного письма в ответ на подобные нападки или в общественную прессу, этим я не смогу помочь, и с тех пор придерживаюсь этого мнения, и надеюсь, что всегда буду придерживаться. Результат моих выводов таков: писатель создает мир по своему видению, и при этом он создает новый вид реальности и новый набор ценностей, и его работа, в той мере, в какой она имеет жизненную ценность, не в том, чтобы возвысить или принизить конкретного Джонса, или Брауна, или Смита, а в том, чтобы найти в каждом конкретном Джонсе, или Брауне, или Смите то, что объединяет его со всей семьей нашей планеты. Я могу продолжать и говорить с тобой об этом долго, и более того, я знаю, что буду стоять на твердой почве, но я не буду больше ничего говорить об этом, кроме того, что когда ты говоришь о своем отце и своей матери, это пробуждает в моем уме один набор воспоминаний, но когда ты говоришь о мужчине и женщине в одном из моих рассказов, это пробуждает совершенно другой набор воспоминаний и другой вид реальности, и я уверяю тебя, что в этом заявлении, хотя я бы и улучшил его, если бы мог и если бы у меня было время, нет ни слова уклонения или желания отрицать ответственность. Я также хочу сказать следующее: возможно, ты права, говоря, что в своем кратком описании женщины в рассказе я допустил несправедливость по отношению к твоей матери, но я надеюсь, что ты не права, и скажу, что если несправедливость и была допущена, то не намеренно, и что моя вина состоит не в том, что я слишком много внимания уделял слабостям и недостаткам персонажа, а скорее в том, что я вообще мало внимания уделял этому конкретному персонажу. Итак, я говорю, что несправедливость могла быть допущена, но если она и была допущена, то не намеренно, и в конце концов ты увидишь, что она не причиняет вреда, что она не может причинить вреда ни одному человеку, ни мертвому, ни живому.

Я хочу сказать, что в этом рассказе я сосредоточился на портрете человека: я старался показать его таким, каким он выглядел, как он говорил, как одевался и как шел по улице, и что все сцены и лица, которые были введены в рассказ, были введены с этой целью. Единственный пример безжалостности, о которой ты говоришь, заключался в том, что я безжалостно отсекал все, что не находил полезным для цели этого единственного портрета: если бы я завершил историю жизни этого человека в ее связях со всеми другими жизнями, связанными с ним, у меня был бы уже не рассказ, а роман очень значительной длины. Повторю еще раз: если я и был несправедлив к твоей матери, как ты говоришь, то не потому, что размышлял над ее портретом, а потому, что я не размышлял над ней. И, позволь заметить, я не размышлял над портретом твоего отца, потому что так писатель не работает, по крайней мере, я так не работаю.

Возможно, тебе будет трудно в это поверить, но я не считаю человека в моей истории, к лучшему или худшему, даже близким приближением к твоему отцу, хотя я не стану отрицать, что мы оба знаем, откуда взялась большая часть глины, из которой сформирована эта фигура, и я мог бы, если бы мне пришлось, сказать тебе, откуда не взялась большая ее часть: из источников, опыта и реальных моментов моей собственной жизни и видения, о которых ты ничего не знаешь, но которые пошли на создание этой истории.

Наконец, в качестве примера путаницы и недоумения, которые всегда сопровождают подобные споры, когда люди пытаются определить по слову и букве, сцены, характеры и ритм произведения, ты сообщаешь мне, что твоя сестра пишет статью в защиту своей матери; но моя мать написала мне, что твоя сестра написала ей об этой истории, выражая возмущение тем, что я выставил на посмешище не ее мать, а ее отца, и говоря, что ее отец, при всех его недостатках и эксцентричности, был действительно замечательным и милым персонажем, и так далее. Как я уже говорил тебе в начале, пожалуй, лучше вообще не ввязываться в эти споры и объяснения, потому что они приводят к бесконечной путанице, и в конце концов единственным объяснением человека должна быть сама его работа; и это объяснение должно охватывать весь ход его жизни и проявляться во всем, что он делает, и он должен быть уверен в этом убеждении, если его работа хороша, если в ней есть хоть какая-то истина или ценность, он тем самым не причинил никакого реального вреда ни одному человеку, живому или мертвому; и это часть моей веры, и с ней я постараюсь жить, хотя вы говорите, что это оставит меня без друзей, без любви, без безопасности или поддержки в жизни. Если это так, то это должно быть правдой. Но я надеюсь, что это не так. Мне кажется, что в мире, где так много любви, привязанности, уважения и так много наград мошенникам, шарлатанам, ворам и преступникам, которые постоянно предают его, вспомни Нью-Йорк и его мэра Джимми Уокера, или Эшвилл и его любимых воров и мошенников, которые разрушили город, или, если уж на то пошло, весь мир из-за писателей, которые постоянно предают его ложью и приторными помоями, в таком либеральном мире, говорю я, должно оставаться немного милосердия и благотворительности для честного человека, который хочет делать только лучшее, что в нем есть, который не собирается никого грабить, обманывать или предавать.

Ты говоришь обо мне как о безжалостном, как о молодом фрейдисте и циничном интеллектуале, который делает добродетелью безжалостность и получает удовлетворение от того, что ты называешь хищным желанием. Я говорю тебе, что если ты думаете обо мне так, то это фантомам твоего разума, это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моей жизни. Далее, я говорю тебе со всей искренностью и глубочайшей дружбой, что если твоя собственная жизнь или жизнь твоих друзей или членов твоей семьи так же свободна от злобы и горечи, как моя, то никто в этом мире не сможет пожаловаться на недостаток милосердия и понимания в ком-либо. Что же касается хищных желаний, то если это хищное желание яростно любить жизнь и ненавидеть смерть и все живые формы бесплодия в смерти, подобно аду, то я – жертва этих хищных желаний, о которых ты упомянула.

Ну что ж, теперь я отчасти разобрался с этим, хотя и не хотел писать так много. Я взял на себя смелость, думаю, ты не будешь возражать, показать твое письмо моему другу, Максвеллу Перкинсу, он сказал, что это прекрасное письмо и что человек, написавший его, вполне прав, а также ошибается в некоторых вещах, которые ты сказала, и с этим мнением я тоже согласен. И наконец, используя некоторые из твоих собственных неприкрытых высказываний, я думаю, что ты имела наглость написать мне письмо, обвиняя меня в некоторых преступлениях и проступках в рассказе, который ты не читала.

Я думаю, это замечательно, что вы с Гарольдом смогли совершить это путешествие [Мистер и миссис Гулд отправились в южный круиз]. Звучит увлекательно и к тому же чертовски жарко. Желаю вам всяческого счастья, удачи и хороших приключений. Надеюсь, это письмо дойдет до тебя на вашей яхте в Панаме, и что ты позвонишь мне и пообедаешь со мной, когда вернешься. Но если нет, я все равно буду с нетерпением ждать встречи с тобой в старой Новой Англии в конце лета. Полагаю, теперь уже слишком поздно говорить о птицах, когда ты написала мне это письмо, я подумал, что это за чертовщина и не собираешься ли ты меня литературно обработать, но после консультации с авторитетным специалистом по птицам меня заверили, что ты использовала земную речь и эта птица [гракл] действительно существует. С любовью ко всем и наилучшими пожеланиями счастливых каникул.

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, штат Нью-Йорк

9 августа 1932 года

Дорогая мама:

Вчера поздно вечером я получил твою телеграмму. Спасибо за то, что ты так быстро ответила мне. Ты спасла меня от того, чтобы один очень ловкий плут не выманил у меня 15 или 20 долларов. Я знаю, что тебе будет интересно узнать эту историю, поэтому я расскажу все, что знаю о ней, хотя есть еще несколько очень загадочных фактов, которые я не понимаю.

Вчера около трех часов дня у меня зазвонил телефон, и по телефону со мной заговорил человек, который сообщил, что он Уолтер Браун из Эшвилла. У меня не было ни малейшего представления о том, кто такой Уолтер Браун, но я знал, что у меня дома сотни Браунов, и я пробежался по списку своих знакомых – Сэнфорд Браун, Кейни Браун, Лэтт Браун и так далее, – и не смог найти этого Уолтера Брауна. Однако он сказал, что является другом моей семьи, что знает тебя, и видел тебя, и что ты дала ему мой адрес и номер телефона в Бруклине, и попросила его приехать ко мне. Конечно, я сказал: «Как поживаете, мистер Браун? Как долго вы пробудете в городе и как все дома?», как будто я его знаю, потому что я подумал, что он действительно может быть кем-то, кого я встретил, и я не хотел его обидеть, если он был другом семьи. Он сказал, что приехал в город только на день и уезжает в полночь, не видя выхода из затруднительного положения. Я сказал, что очень жаль, потому что, если бы он задержался подольше, я был бы рад его увидеть и узнать, как дела дома. Тогда он спросил, не может ли он встретиться со мной на несколько минут, сказав, что ему очень хочется поговорить со мной и что он займет совсем немного моего времени. Я подумал, что это, вероятно, очередной зануда, который написал книгу или рассказ и хочет, чтобы я отнес его в «Скрибнерс», и решил отвязаться, сказав, что буду занят весь день и приглашен на обед в семь часов. Тогда он спросил, можно ли встретиться со мной на несколько минут в шесть тридцать, и я сказал ему, что можно.

Вчера в шесть тридцать пополудни раздался звонок, я открыл, и через мгновение ко мне по ступенькам вбежал крепкий молодой негр в возрасте тридцати, тридцати пяти лет, вошел в комнату и сказал, что он Уолтер Браун. При виде этого цветного джентльмена меня можно было сбить с ног перышком, и, конечно, я подумал, что для эшвиллского негра это довольно оригинальный способ поведения, позвонить мне, объявить себя другом семьи и до прихода никак не обозначить свою расу или цвет кожи. Он устроился в моем самом удобном кресле, зажег сигарету, и я ничего ему не сказал, потому что подумал: если он действительно знал всех вас и проделал весь этот путь в Бруклин, чтобы увидеться со мной, просто потому, что знал мою семью и вы попросили его разыскать меня, я не собираюсь его обижать, независимо от его расы или цвета кожи. Затем я спросил его о тебе, как ты поживаешь и когда он видел тебя в последний раз. К моему большому удивлению, он сказал, что уже больше года не видел тебя и не был в Эшвилле. Все еще пытаясь не обижая его, я задал еще несколько вопросов об Эшвилле и о том, как он познакомился с тобой, и он сказал, что его мать – женщина по имени Амелия Браун, которая готовила для тебя, и что эта самая Амелия Браун работала у Мейбл в Вашингтоне в течение последних двух лет. Далее он сказал, что его мать, Амелия Браун, умерла в Вашингтоне около пяти месяцев назад и оставила наследство, которое, по его словам, стоит от трех до четырех тысяч долларов, хотя в настоящее время оно «все заморожено».

Далее он сказал, что Амелия Браун назначила тебя и Мейбл душеприказчиками этого наследства, потому что очень уважает и доверяет вам. Мама, вот что удивительно в рассказе этого негодяя: казалось, он был настолько хорошо знаком с фактами из жизни семьи, что я был практически уверен, что он говорит мне правду, и даже сейчас не могу понять, откуда у него взялась вся эта информация. Он неоднократно спрашивал о мистере и миссис Уитон, интересовался, как они поживают, и я, конечно же, рассказал ему, что они, как и все остальные, пострадали от бума в Эшвилле и потеряли свой дом. Тогда он быстро сказал: «Но они все еще живут в «Грэмерси» [В это время сестра Тома, Мейбл Уитон, управляла в Вашингтоне пансионом под названием «Грэмерси»], не так ли?» – что убедительно доказывало, что он знал, что они живут в Вашингтоне. Он неоднократно говорил о тебе, даже называл тебя мисс Джулией и спрашивал, как поживает Фред и как у него идут дела. Можешь себе представить, что к тому времени, когда он закончил свой рассказ, я уже не сомневался ни в чем из того, что он говорил. Я был совершенно убежден, что факты таковы, как он их изложил, что его мать работала у вас, а сам он был эшвиллским нкгором. В его речи и манерах было мало от южного негра, он был тем, кого на Юге называют «образованным негром», и, желая узнать, как он стал таким, я спросил его, чем он занимается и как долго живет на Севере. Он сказал, что он музыкант и что получил образование в музыкальной консерватории Новой Англии, а поскольку я слышал, как он упоминал не только свою мать, но и сестру, которая вместе с ним владела этим имуществом, душеприказчиками которого должны были стать вы с Мейбл, мне как-то сразу пришло в голову, что этот образованный енот – брат Миртис, маленькой девочки, которая работала у Мейбл в Эшвилле. Я спросил его: «У вас есть сестра по имени Миртис?» – и он тут же, без малейших колебаний, ухмыльнулся и ответил: «Точно. Теперь вы поняли. Миртис – моя сестра». Конечно, я полагаю, что вложил слова в его уста, но он был таким ловким мастером, что в его ответе не было ни малейшей неуклюжести или колебания. После этого я был уверен, что расположил его к себе, и меня действительно несколько тронула мысль о том, что он настолько высокого мнения о нашей семье, что пришел повидаться со мной.

Затем я спросил его, как он поживает и все ли у него хорошо. Он выглядел очень грустным и сказал, что в последние год-два дела у него шли очень плохо. Затем он сделал паузу и через мгновение тихо заметил, что накануне его выпустили из тюрьмы Синг-Синг. Я спросил его, что же он такого сделал, что угодил в тюрьму, и он ответил, что год и четыре месяца назад он ехал на машине по Площади Колумба в Нью-Йорке и сбил человека, который умер от полученных травм через девять дней. Браун сказал, что машина, на которой он ехал, была не его собственная, у него была машина, которую угнал другой негр и уехал на юг.

Браун заявил, что на момент аварии у него не было водительских прав и что, хотя авария произошла не по его вине, а пострадавший мужчина в письменном заявлении незадолго до смерти снял с него вину, он, тем не менее, был приговорен к отбыванию срока от двух с половиной до пяти лет в тюрьме Синг-Синг. По его словам, приговор был смягчен, и накануне он был досрочно освобожден за примерное поведение, отбыв один год и четыре месяца. По словам Брауна, в то время, когда произошел несчастный случай, он добился больших успехов в своей профессии музыканта. По его словам, он руководил негритянским оркестром и заработал себе репутацию исполнителя негритянских духовных гимнов и других видов негритянской музыки. Когда произошел несчастный случай, он сказал, что ехал выполнять поручение в доме богатой женщины в Тукседо-Парк, Нью-Йорк, за которое должен был получить 125 долларов. Кроме того, он утверждает, что на момент ареста у него было тринадцать сотен долларов в банке и что, когда его доставили в суд, к нему подошел еврейский адвокат по имени Розенберг и предложил защищать его за 300 долларов. Браун утверждает, что затем Розенберг предъявил чек, дал Брауну авторучку и попросил заполнить чек на 300 долларов, но секретарь суда накричал на них, сказав, что они находятся в зале суда и что если у них есть дела, то они должны делать их в другом месте. Розенберг сказал: «По крайней мере, у него есть время подписать свое имя. Я сам его заполню». И Браун сказал, что поступил глупо, подписав свое имя на чистом чеке, который этот робкий адвокат позже заполнил на всю сумму вклада Брауна в банке. Браун был приговорен к отбыванию срока в Синг-Синге и утверждает, что его условно-досрочное освобождение стало возможным не только благодаря его хорошему поведению в тюрьме, но и потому, что один известный владелец отеля в Калифорнии, он сказал мне имя этого человека, связался с ним и предложил ему хорошую работу в качестве директора оркестра за 60 долларов в неделю, если он сможет добиться своего освобождения. Затем он имел наглость заявить, что написал тебе из тюрьмы, объяснил обстоятельства и отсутствие средств, и что тебе удалось получить пятнадцать или двадцать долларов в виде процентов или ренты из состояния его матери, добавить пять или десять долларов от себя и выслать ему 25 долларов.

Эта сумма, добавленная к пяти долларам, которые тюремная администрация выдает каждому заключенному при освобождении, к небольшой сумме денег, которую он заработал в тюрьме, он сказал мне, что каждому заключенному платят полтора цента в день за его труд, составила 45 долларов. Он сказал, что ему необходимо немедленно отправиться в Калифорнию, потому что его работа там начинается на следующей неделе, и что проезд на автобусе, который был самым дешевым способом передвижения, стоил 55 долларов. Далее он имел наглость заявить, что позвонил тебе по междугородному телефону вчера утром, объяснил ситуацию и что ты сказала ему, что выслала ему все, что могла выслать, но что он должен прийти ко мне и все рассказать, что вы дали ему мой адрес и номер телефона.

Мама, вся эта история звучала довольно убедительно. Полагаю, его ложь была настолько потрясающей, что я не понимал, как он мог ее выдумать, и, думаю, я должен был бы отдать ему деньги тогда, если бы они у меня были, но, к счастью, у меня не было достаточно денег в кармане, чтобы дать ему то, что ему было нужно, а офис «Скрибнерс» был закрыт на сегодня. Далее, остатки осторожности побудили меня подождать, пока я телеграфирую тебе, чтобы выяснить, так ли обстоят дела, как он их изложил, и я прямо сказал ему, что так я и собираюсь поступить и что если я ему и помогу, то только на следующее утро, когда контора «Скрибнерс» будет открыта. Конечно, я полагаю, он понял, что ему крышка, когда я сказал ему, что собираюсь телеграфировать тебе, и сказал, что если ему удастся уехать этой ночью, это будет очень важно для него и позволит ему добраться до работы на один день раньше. Но я написал телеграмму, которую отправил тебе раньше него, прочитал ее ему и спросил, считает ли он ее честным изложением фактов, и он ответил, что да. Затем он начал звенеть несколькими монетами в кармане и сказал, что у него есть только 45 центов, чтобы прожить до следующего дня. Я спросил его, что стало с 45 долларами, которые он получил от тебя и от тюремной администрации, на это у него тоже был ответ. Он сказал, что так хотел уехать из Нью-Йорка на Запад, где его ждала работа, и так боялся, что деньги уйдут от него, что вложил почти все до последнего пенни в качестве залога за билет, и что, если я хочу подтвердить это, я могу позвонить в автобусную компанию, и мне скажут, что он сказал правду. Перед лицом этой гладкой истории у меня все же хватило ума спросить его, почему, если этот человек с Запада так высоко ценит его способности и так хочет взять его на работу, что даже написал тюремным властям, чтобы они помогли ему получить условно-досрочное освобождение, он не прислал ему денег, достаточных для оплаты проезда через всю страну. Что ж, у гладкого и убедительного мистера Брауна нашелся ответ и на этот вопрос. Он сказал, что телеграфировал своему работодателю в Калифорнию, объясняя свои затруднения и прося денег, и получил ответ от секретаря этого человека, который сообщил, что тот уехал на несколько недель на рыбалку в штат Вашингтон и связаться с ним невозможно. Он сказал, что этот человек вернется не раньше следующего понедельника и что до этого времени он не может ожидать от него никакой помощи. Я спросил его, нет ли у него писем, которые этот человек писал ему, или документов о его условно-досрочном освобождении из тюрьмы, и он ответил, что все это находится у тюремных властей. Все это звучало очень хорошо, и во всем была доля правды, даже в тех историях, которые он рассказывал мне о своей жизни в тюрьме. Я задал ему множество вопросов о еде, жилье и правилах тюремной жизни, и он рассказал мне обо всем этом, я не сомневаюсь, что он говорил на основе личного опыта. В любом случае, перед тем как он ушел, я дал ему доллар, который, добавив к 45 центам, которые, по его словам, у него были, я знал, что он сможет провести ночь и купить себе ужин. Он сказал, что снял комнату в городе и платит за нее 50 центов в день. Ну, он ушел, а я отправил тебе телеграмму, и ты знаешь, что произошло дальше. Конечно, когда я получил ответ, который вы с Фредом прислали мне вчера вечером, я подумал, что это конец Брауна и что я больше ничего о нем не услышу. Он обещал позвонить мне сегодня в десять часов утра, но десять часов прошли, а он все не звонил. К моему огромному удивлению, он все же позвонил мне сегодня вскоре после двенадцати часов, и я сказал ему, что слышал от тебя, и что ты сказала, что ты не знаешь его и никогда о нем не слышала. Я сказал ему, что не знаю, кто он такой, но чтобы он держался подальше от моего дома и что если он попытается еще раз увидеться со мной, я передам его властям. Полагаю, он позвонил мне сегодня утром, рассчитывая на тысячу к одному, что я ничего о тебя не слышал и что я окажусь настолько глупым, что попадусь на его удочку.

Итак, вот заключительный эпизод этой удивительной истории: сегодня в час дня мне позвонил мой друг Фриц Дашиэлл, которого ты знаешь. Он только что вернулся из поездки в Колорадо, где выступал с речью в летней школе тамошнего Государственного университета. Я начал рассказывать ему удивительную историю о мистере Брауне, и не успел я проговорить и минуты, как он начал смеяться и сказал: «Продолжай, но я расскажу тебе остальную часть истории, когда ты закончишь». Затем, когда я закончил, он рассказал мне, что один человек, и мы думаем, что это, несомненно, тот же самый человек, подошел к старому мистеру Бриджесу [Роберт Бриджес, редактор журнала «Скрибнерс» с 1914 по 1930 годы], который ранее был редактором журнала «Скрибнерс», всего неделю назад, или около того, с этой же историей, только изменив детали, касающиеся семьи и мистер Бриджес был так увлечен, что дал ему 5 долларов. В общих чертах история, которую он рассказал мистеру Бриджесу, была такой же, как и та, которую я рассказал тебе. Он пришел к мистеру Бриджесу в Университетский клуб, где тот живет, и рассказал Бриджесу, что раньше работал у не менее известного человека, чем Вудро Вильсон, который учился в Принстоне на курсе мистера Бриджеса и был одним из самых близких друзей Бриджеса. Как видишь, мистер Браун врет не моргая, а когда начинает врать, то может сказать это высокопарно и причудливо. Он так трогательно рассказывал Бриджесу о детях Вудро Вильсона, в частности, говорил о том, какое уважение и привязанность он испытывает к мисс Маргарет, которая сейчас, я полагаю, является женой Уильяма Гиббса Мак-Аду, что старик Бриджес сломался и прослезился. Далее, доктор Браун снова направлялся на запад, в Калифорнию, где его, как обычно, ждала работа, и где, как вы думаете? Конечно же, в доме мистера Мак-Аду и мисс Маргарет, и все, что ему было нужно, – это пять долларов, чтобы оплатить проезд, и единственная причина, по которой он не мог получить их от своего старого друга Мак-Аду, заключалась в том, что Мак-Аду был в командировке, на охоте или в отпуске, и с ним нельзя было связаться! Поэтому Бриджес дал ему пять долларов.

Что ж, я подумал, что ты захочешь услышать эту историю, потому что она кажется мне хорошей, и хотя она стоила мне 1,90 доллара за телеграмму и пожертвование мистеру Брауну, я думаю, что она того стоит, и все могло быть гораздо хуже. Конечно, меня, Фрица Дэшиэлла и всех нас, до сих пор мучает вопрос, откуда у этого парня вся эта удивительная информация о друзьях, жизни и семьях разных людей. Я до сих пор не понимаю, как он мог узнать о тебе, Мейбл, Фреде и Эшвилле и говорить про это так, что я мог бы поклясться, что он родился в Эшвилле и знал нас всех всю свою жизнь. Некоторые из нас считают, что в Гарлеме – большом черном районе Нью-Йорка, куда съезжаются негры со всей страны, – может существовать что-то вроде большого бюро криминальной информации. Мы думаем, что этот парень может быть членом такой организации, и если это так, то, конечно, он сможет через негров, живущих в Гарлеме и приехавших туда со всего Юга, получать истории и факты о людях повсюду. Но если в его словах есть хоть капля правды, если все, что я тебя рассказал, пробудило в тебе, хоть какую-то память и если ты думаешь, что сможешь вычислить этого хитрого человека, который действительно когда-то жил в Эшвилле, я хотел бы, чтобы ты мне об этом сообщила. Самое странное во всем этом то, что он готов работать так усердно и придумывать такие складные истории, хотя, очевидно, получает от этого так мало. Все, что он попросил у меня, – это 7 долларов, которые, по его словам, как раз составят сумму, необходимую ему для оплаты проезда в автобусе. 15 долларов – это мое собственное предложение, потому что я знал, что человеку нужно будет питаться в течение недели, которая потребуется ему, чтобы пересечь континент. И все, что он попросил у мистера Бриджеса, – это 5 долларов. Таким образом, он получил только один доллар от меня и пять долларов от мистера Бриджеса. И я должен сказать, что он проделал не менее чем стодолларовую работу, собирая всю эту информацию о нас и придумывая такую складную историю, что мы оба были готовы проглотить ее почти без вопросов.

Вот и вся история, и я думаю, что теперь ты знаешь о ней столько же, сколько и я. Если тебе есть что добавить, пожалуйста, дай мне знать.

Я давно собирался написать тебе, но письмо об этом эпизоде получилось длиннее, чем я предполагал, поэтому я отложу до другого раза некоторые другие вещи, о которых хотел рассказать.

Я был очень рад получить или, скорее, разделить приз «Скрибнерс» [Журнал «Скрибнерс» предложил приз в пять тысяч долларов за лучший длинный рассказ, присланный в течение определенного периода. Судьи не смогли выбрать между «Портретом Баскома Хока» Тома и «Большим коротким путешествием» Джона Херрманна. Поэтому награда была разделена]. Для меня это был совершенно неожиданный выигрыш, поскольку на момент написания рассказа я даже не знал, что журнал «Скрибнерс» проводит конкурс. Таким образом, награда была почти полной неожиданностью и, конечно, желанной, потому что я уже начал беспокоиться о деньгах, и это делает ближайшее будущее значительно более светлым и безопасным. Для твоего же блага, если ты еще не понялиа, хочу сказать, что я получил не 5000 долларов, как писали эшвиллские газеты, а 2500. Три судьи проголосовали за ничью между моим рассказом и рассказом другого человека, вернее, окончательный результат оказался равным, и, конечно, «Скрибнерс» не мог позволить себе дать нам обоим по пять тысяч долларов, но существует очень любопытное и, как мне кажется, очень глупое постановление почтового ведомства Соединенных Штатов, которое гласит, что приз, предлагаемый в журнальном конкурсе, должен быть присужден одному человеку, а если ничья, то полная сумма должна быть присуждена каждому из участников, участвующих в конкурсе. По всей видимости, почтовое ведомство приняло это постановление из-за практики нескольких дешевых и недобросовестных журналов, которые объявляли приз за лучший рассказ в конкурсе, а затем делили его между сотней разных участников, получая таким образом огромное количество рукописей практически за бесценок. Разумеется, ни о чем подобном в конкурсе «Скрибнерс» не могло быть и речи. Это почетное и высококлассное издание, и все это знают, но почтовое ведомство непреклонно в своих решениях и может даже остановить весь национальный тираж журнала, задержав его выпуск в нью-йоркском почтовом отделении. Фриц боялся этого, и хотя он сказал мне, что, по его мнению, «Скрибнерс», несомненно, выиграет в конце концов, выпуск может быть задержан на несколько дней или даже на неделю, поэтому он пошел навстречу ситуации, объявив о присуждении премии двусмысленно. Он просто сказал, что премия присуждена мне и Херрманну, не назвав сумму, которую получил каждый из нас. К вашему сведению, сумма составила 2500 долларов, и я считаю ее вполне справедливой, но я еще не совсем разбогател, поскольку часть этой суммы я уже задолжал «Скрибнерс» и должен как можно бережнее и проще относиться к тому, что осталось, пока не напишу еще что-нибудь, что может принести мне немного денег. Этим летом я продолжал работать, хотя в последнее время потерял некоторое время из-за невезения, которое заставило меня переехать из дома на Коламбия Хайтс, 111, по моему нынешнему адресу, который, прошу заметить, Коламбия Хайтс 101 [Том жил в доме 101 с осени 1932 по осень 1933 года]. Мой номер телефона остался прежним, и, кстати, еще одним любопытным элементом в рассказе профессора Брауна было то, что ты дала ему мой адрес, а когда я спросил его, какой адрес ты ему дала, он ответил: «Коламбия Хайтс, 101». Я сказал ему, что это невозможно, поскольку я переехал сюда всего неделю назад и еще не сообщил тебе об этом, и он тут же исправился и сказал, что у него есть адрес дома 111.

Мне пришлось уехать из другого дома, где ты остановливалсь весной, потому что Кларки, которые были моими хозяевами, не смогли привести дом в порядок. Но Кларк предупредил меня обо всем этом примерно за четыре дня до первого августа, так что мне пришлось бросить все дела и три или четыре дня потеть на солнце, пока я не нашел это место. Теперь я впервые в жизни живу в маленьком многоквартирном доме. У меня две очень хорошие комнаты, ванна и кухня, и хотя квартира не такая большая, как та, что была у меня раньше, она чище, современнее и более уединенная. Владельцы поставили для меня электрический ледогенератор, арендная плата на 15 долларов в месяц меньше, чем была в другом доме. Кроме того, здесь прохладно, и у меня очень красивый вид на нью-йоркскую гавань и небоскребы, которые я с удовольствием покажу тебе, если ты приедешь ко мне в гости. Если я не пишу тебе часто, то это потому, что мне нужно срочно закончить работу, и у меня будет очень мало времени на все остальное, но, как я уже говорил, если тебе что-то понадобится, сообщи мне немедленно, и если я смогу тебе помочь, я это сделаю.

Надеюсь, что вы все здоровы и счастливы. Пожалуйста, пиши мне и сообщай новости, когда будет время.

С любовью ко всем,

Том

Следующее письмо было написано в ответ на письмо ДюБоза Хейворда, автора «Порги», «Дочери Мамбы», «Питера Эшли», в котором он приглашал Вулфа принять участие в конференции писателей Юга, которая должна была состояться в Чарльстоне в октябре 1932 года. В итоге Вулф решил не ехать, а остаться в Бруклине и работать. Вулф впервые познакомился с Хейвордом через его жену, Дороти Кунс Хейворд, которая училась в «47-ой Студии» и является автором «Порги» (в соавторстве с мужем), «Юг Тихого океана» (с Говардом Ригсби), «Освободи мой народ».

Хейварду ДеБозе

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, Нью-Йорк

8 сентября 1932 года

Дорогой ДюБоз:

Я знаю, что чертовски виноват в том, что не ответил на два твоих последних письма. Пожалуйста, прости меня. Я был связан с этой вонючей нью-йоркской жарой, с переездом посреди лета… и с этим девятиголовым монстром – книгой. Я не выезжал отсюда все лето, за исключением трехдневной поездки в Монреаль, из которой я вернулся вчера вечером. Надеюсь, что позже мне удастся взять отпуск, я постараюсь, чтобы он пришелся на октябрь, когда у вас будет встреча в Чарльстоне… Уверяю тебя, ничто не доставило бы мне сейчас большего удовольствия, не только из-за веселья, но и из-за пользы, которую я могу извлечь из этого. Видит Бог, я нуждаюсь в облегчении, помощи, содействии и просвещении, но, боюсь, мне придется пытаться выкапывать их из самого себя, не думаю, что все писатели мира смогут мне сейчас помочь, хотя, полагаю, многие из них страдали от того же недуга. Для меня сейчас вопрос стоит так: съесть или быть съеденным, покорить монстра или быть им поглощенным, а главное – научиться доводить дело до конца. Думаю, я прошел через большинство других стадий. Теперь я – великий мастер потеть кровью, биться головой о стену, топать по Бруклинскому мосту посреди ночи. Я научился почти всему, кроме того, как не писать книгу в восемнадцати томах, и если бы я думал, что ты и наши друзья в Чарльстоне сможете помочь мне решить эту проблему, я бы приехал туда с жадным предвкушением, облизываясь, за неделю до того, как вы приедете.

ДюБоз, я приеду, если смогу. Я чертовски хочу уехать отсюда, хотя бы на несколько дней, но у меня действительно есть чувство неизбежной необходимости в отношении этой книги и чувство глубокой ответственности и обязательства перед Максом Перкинсом и другими людьми в «Скрибнерс», которые были так добры ко мне. Поэтому приезд в Чарльстон зависит от того, каких успехов я добьюсь в период между сегодняшним днем и открытием собрания. Думаю, ты понимаешь, как обстоят дела… Тем временем я шлю тебе и Дороти свои наилучшие пожелания здоровья и счастья и желаю всяческих успехов в подготовке к встрече.

Оуэн Фрэнсис, которому адресовано следующее письмо, автор книги «Свадьба в стиле Хэнки»; он написал Вулфу, предлагая ему приехать в Голливуд и поработать на киностудии.

Оуэну Фрэнсису

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

8 сентября 1932 года

Дорогой Оуэн,

…Я был рад получить от тебя весточку, я ликовал от всех тех прекрасных новостей, которые содержались в твоем письме. Я никогда не знал, что сказать мужчине, когда он сообщает мне, что только что женился. Полагаю, тебе хорошо знакомо чувство холостяка, когда он видит, как его друзья один за другим ускользают от него в пасть брака. Он рад за них, но он чувствует себя немного одиноким. Давление на него, чтобы он поступил так же, становится все сильнее. К несчастью для меня, я уже некоторое время ощущаю этот дикий, растущий импульс, но у меня нет ни денег, чтобы его удовлетворить, ни желаемой и привлекательной цели, на которую я мог бы его направить. Оуэн, я очень рад твоей свадьбе и всему остальному успеху, который, похоже, пришел вместе с ней, и хочу пожелать вам столько счастья и удачи, сколько может быть у двух людей. Ты также говоришь, что голливудские султаны дают тебе по 200 долларов каждую среду. Первое, что мне нужно, – отдышаться. Такая цифра просто ужасает. Однако я знаю, что ты стоишь этого и в десять раз больше, если некоторым другим их приспешникам платят те зарплаты, которые они, как говорят, получают. Я надеюсь на Бога, что у тебя все получится, и еще, Оуэн, хотя я самый худший человек на земле, чтобы призывать тебя к умеренности во всем, а особенно в той щедрости, которая сквозит в тебя, я надеюсь, что тебе удастся немного отложить денег, потому что предстоящая зима выглядит очень холодной и мрачной для моего желтушного глаза, несмотря на все обнадеживающие пророчества и предсказания Рузвельта и Гувера.

Насчет твоих теплых заверений, что я смогу заработать гораздо больше тебя, если приеду, и за несколько недель пополню свой скудный банковский счёт, я не уверен. Я знаю, что ты компетентен и достаточно хороший мастер, чтобы заработать каждый пенни, который они тебе заплатят, но боюсь, что я буду для них совершенно бесполезен. Я благодарен тебе за доверие, но ты даже не представляешь, насколько я глуп. Я мечусь, потею кровью и ужасно борюсь, пытаясь выполнить свою работу, и под своей работой я подразумеваю ту, которую, возможно, смогу выполнить. Во мне кипят пышные, сенсационные и вульгарные идеи, истории и видения, которые, возможно, пригодятся в движущейся картине, но потом они мне ни к чему, пока я не вплету их каким-то образом в цвет и видение своей собственной жизни, и даже тогда мне часто приходится их убирать. Я пытаюсь сказать тебе, что, похоже, я могу писать только о тех вещах, которые я видел, знал или воображал и которые, таким образом, стали частью моей собственной жизни. Клянусь тебе, если бы я думал, что смогу выполнять такую работу, как ты предлагаешь, и зарабатывать хотя бы часть этих баснословных денег, о которых ты упоминаешь, я бы полетел туда как пуля, но у меня нет ни малейшей уверенности в том, что я смогу это сделать. Думаю, через неделю мне бы указали на дверь.

Я нахожусь в безумном положении в том, что касается кино и всего остального, на чем я мог бы заработать деньги. В течение двух-трех лет я время от времени получал личные или письменные запросы и письма от таких высокооплачиваемых изданий, как «Космополитен» и «Кольерс», и вот недавно, по какой причине, не могу сказать, я получил целый всплеск популярности у киношников. Оуэн, у меня пересохло во рту и язык вывалился изо рта в жадном желании что-то с этим сделать, но я ничего не могу поделать. Если бы я мог написать рассказ для «Космополитен» или «Ивнинг Пост», я бы уже давно сделал это с триумфальным воплем, и если бы я мог написать что-нибудь полезное для кино, я бы обогнал свою тень, торопясь сделать это. В последнее время я получал от них письма с вопросами о моей новой книге, о том, когда она будет готова и не мог бы я как можно скорее прислать им гранки, обычно я не отвечал, не из вежливости, а просто чтобы избежать бесполезных осложнений и неприятностей. Если какая-нибудь кинокомпания захочет купить права на мою новую книгу, когда она будет завершена и прочитана, я буду самым счастливым человеком на свете. Но я не вижу, как это может произойти; я не вижу никаких шансов, что они смогут использовать ее, и единственная мудрость, которой я обладаю в отношении всего этого, заключается в инстинктивном чувстве, что, в конечном счете, я добьюсь большего, если буду спотыкаться и потеть на своем пути и пытаться делать работу, которую могу, а не работу, к которой у меня нет никаких способностей. Но если кто-то из них, хоть в малой степени интересуется возможностями маленького Томми, ради Бога, не отдавай меня им! Потому что однажды может случиться чудо, когда что-то из того, что я написал, окажется для них полезным…

Оуэн, твое приглашение приехать и погостить – самая заманчивая перспектива из всех, что у меня были за долгое время, а твое щедрое предложение купить мне железнодорожный билет, прекрасное, как ничто другое. Если бы твое письмо пришло во время последней жары в День труда, я бы, пожалуй, сел в поезд и поехал. Но сейчас здесь прохладно, свежо и приятно, моя небольшая поездка в Канаду привела меня в чувство, и я решил, что для меня будет лучше всего остаться здесь и закончить то, что я пытаюсь написать или умереть. Я нахожусь точно в положении Макбета, когда он сказал словами, более прекрасными, чем я могу вспомнить, что его душа настолько погрязла в крови, что легче идти до конца, чем пытаться вернуться туда, откуда он начал. У меня есть немного денег, совсем немного, которые достались мне в результате раздела премии «Скрибнерс». Это был замечательный выигрыш, и для меня это было все равно что найти золото на улице… Теперь, благодаря этому счастливому случаю, я смогу продержаться здесь еще немного. А потом, если я останусь без гроша в кармане, если не произойдет какого-нибудь чуда, я, возможно, уеду и присоединюсь к тебе, если, конечно, ты еще будешь меня ждать и считать, что у меня есть хоть какие-то перспективы найти себе занятие.

Жаль, что тебя не было со мной в той небольшой поездке в Монреаль. Монреаль не так уж велик, но пиво, эль, бурбон и шотландский виски так же великолепны, как и всегда, а вчерашняя поездка на поезде была одним из самых красивых и великолепных путешествий, которые я когда-либо совершал. Я спустился по реке Гудзон как раз на закате, это был первый приятный осенний день, и я сомневаюсь, что даже в Калифорнии есть что-то, что может превзойти богатство, тайну и красоту этого пейзажа на закате в такой день…

Это все на сегодня, Оуэн, письмо уже слишком затянулось. Я безмерно благодарен тебе за слова и за твое щедрое предложение, и если я не могу принять его сейчас, то хочу думать, что у меня есть шанс сделать это в будущем. Напиши мне, когда у тебя будет возможность, и расскажи о себе. Я надеюсь, что в каждом твоем письме будут такие же хорошие новости, как в последнем, а пока я шлю вам обоим мои самые сердечные пожелания здоровья и счастья.

Джулии Элизабет Вулф

21 Декабря 1932 года

07:31 утра

Бруклин, Нью-Йорк

Надеюсь, ты приедешь в Вашингтон на Рождество, и захочешь совершить эту поездку, если тебе нужно больше денег, дай мне знать, я не очень хорошо себя чувствую, но сейчас все в порядке, посылаю пятнадцать долларов, если я тебе нужен во время поездки, сразу же напиши, с любовью,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

15 января 1933 года

[Я отложил отправку этого письма до воскресенья, 15 января]:

Дорогая мама:

Твое длинное письмо пришло сегодня утром, я хочу сразу же ответить и сообщить тебе новости. Фред уже побывал здесь и вернулся в Филадельфию: он приехал в субботу и был здесь со мной до полудня понедельника. Он также позвонил мне из Филадельфии сегодня вечером, и я сказал ему, что получил от тебя письмо и что у тебя все хорошо. Через день или около того он отправляется с Рихтером [Он был менеджером по продажам в округе, в котором Фред в то время занимался продажей сельскохозяйственной техники], своим работодателем, чтобы осмотреть свою территорию и познакомиться с ней. Надеюсь, он сможет сделать эту работу оплачиваемой – я знаю кое-что о стране, в которой ему предстоит работать, – это один из самых лучших фермерских районов во всей стране, и фермеры, конечно, выглядят бережливыми и процветающими, но, конечно, большинство из них из голландцы из Пенсельвании, а они имеют репутацию очень замкнутых и крепко держатся за каждый доллар. Но, возможно, ему удастся разбить их скорлупу и получить от них прибыль. В любом случае стоит попробовать. Я был рад снова увидеть его и думаю, что он получил удовольствие от своего визита сюда. У меня было достаточно места в квартире, чтобы позаботиться о нем, но, к сожалению, не было дополнительной кровати или матраса, на котором он мог бы спать. Поэтому мы нашли комнату с ванной в гостинице по соседству, и это обошлось ему в 2 доллара в день, в следующий раз, когда он приедет, я надеюсь, что у меня будет кушетка или что-то в этом роде, чтобы он мог спать здесь, конечно, все, что у меня есть, это раскладушка, и мы вдвоем никогда бы на ней не уместились. В воскресенье у нас был хороший солнечный день, мы гуляли и ездили на метро по всему городу. Мы поднялись на крышу его отеля, откуда открывался прекрасный вид на Нью-Йорк и всю гавань, прошли по Бруклинскому мосту, доехали на метро до Колумбийского университета, осмотрели университет, больницу Святого Луки и прошли через собор Иоанна Богослова, еще не достроенный, но огромный храм. Затем мы прогулялись до Риверсайд-драйв, хорошо рассмотрели новый мост имени Вашингтона, снова поехали в центр города к ярким огням Бродвея, посмотрели кино, потом поели, увидели Радио-Сити, прошли по 5-й авеню, через Площадь Колумба, вернулись через Центральный парк, спустились по Парк-авеню и прошли через новый великолепный отель Уолдорф-Астория; затем дошли до Центрального вокзала, который Фред никогда не видел, тщательно его исследовали, а потом на метро вернулись в Бруклин и прибыли домой в половине двенадцатого ночи. Это был довольно насыщенный день, и я устал. В понедельник мы позавтракали у меня, выписались из его отеля, поехали в город, познакомились со всеми людьми в «Скрибнерс» и пошли на обед к Максу Перкинсу туда же, куда ходили с тобой. Затем мы вернулись в Центральный вокзал, где Фред проверил свой чемодан с костюмами, проехались на челноке до Таймс-сквер и отправились на Пенсильванский вокзал, где он сел на поезд до Филадельфию, в 14:30.

За два дня мы успели многое увидеть, он сказал сегодня вечером, когда звонил, что, возможно, приедет еще раз на следующей неделе. Завтра-послезавтра он отправляется в поездку с Рихтером, но рассчитывает вернуться в Филадельфию к субботе. Я могу рассказать тебе о себе вкратце. Я упорно работал все лето до конца октября, когда полностью выдохся, никогда еще я не был так измотан умственно, физически и во всех других отношениях. Я сел на корабль и отправился на Бермудские острова, что было плохой идеей, потому что это место ужасно дорогое, и мне там не понравилось, я потратил кучу денег и не отдохнул. Вернулся на корабле в Бостон с простудой в груди, которая стала довольно серьезной, так что я не мог говорить, но отправился в гости к другу в Андовер, штат Массачусетс, где я спал и отдыхал четыре дня и снова встал на ноги. С тех пор я потихоньку возвращаюсь к жизни, и проделал значительную работу. Сейчас я пытаюсь закончить рассказ, который, возможно, принесет мне немного денег, а потом вернусь и закончу свою книгу. Я почти на мели, но думаю, что все будет в порядке, если я только смогу сохранить свое здоровье и энергию. Последние три года меня преследуют и сводят с ума письма и дурацкие вопросы о книгах, рассказах, сочинениях и просто чертовски наглое любопытство, но если я обрету душевный покой и тишину, все будет в порядке, не знаю, говорил ли я тебе, что также ездил в Йорк-Спрингс [Родной город отца Тома в восьми милях от Геттисберга, штат Пенсильвания. Именно здесь, как записано в книге «О времени и о реке», У. О. Гант, чьим отцом был Том, стоял со своим братом на обочине дороги, когда войска Конфедерации маршировали по направлению к Геттисбергу. Отец Тома часто рассказывал об этом инциденте, а также о том, что позже слышал гром артиллерии.] на два или три дня в начале октября, остановился у тети Мэри (жены Гила) и ее сына Эдгара (они все называют его Джимом). Они были очень добры ко мне и хотели, чтобы я остался подольше. Джим – отличный парень примерно моего возраста, он мировой судья в деревне и занимается распространением одной из харрисбургских газет по всему графству между Харрисбургом и Геттисбергом. Я ездил с ним в обход и видел деревню, а также маленький домик, где жили папина мать [Элеонора Джейн Хайкус] и Августа [миссис Августа Вулф Мартин], место, где они все жили, и так далее. Встретил несколько человек, которые знали и помнили папу. Пока я был там, произошла очень странная вещь: мы с Джимом собирались навестить нашего двоюродного брата, Чарльза Вулфа, который был сыном Джорджа Вулфа, но, конечно, гораздо старше нас, ему 66 лет. Говорили, что он был богатым и преуспевающим человеком и жил в Деллсбурге, городке примерно в восьми милях от Йорк-Спрингс. Он умер очень внезапно через день или два после моего приезда, один из его сыновей пришел рано утром с этой новостью, и мы с Джимом пошли посмотреть на тело, и он был так похож на папу, что это было поразительно. То же длинное худое лицо, тот же тонкий длинный нос, седые усы, седые волосы… Я бы принял его за одного из папиных родственников, если бы никто не сказал мне, кто он такой. В тот день, когда я уезжал, по дороге в Харрисбург, я навестил его жену, сестер и двух или трех его детей, со мной были тетя Мэри, Джим и его жена. Тетя Мэри уже довольно старая, ей 76 или 78 лет, я думаю, но вполне бодрая. Ее сын, Чарли Вулф, который служил в Норфолке на почте, а затем в Колорадо, умер на Филиппинах несколько месяцев назад от туберкулеза, и она очень расстроена из-за этого. Все вспоминали вас с папой и говорили о тебе – жена Чарли Вулфа спрашивала о тебе и сказала, что они с Чарли собираются приехать в Эшвилл, чтобы повидаться с тобой. Его смерть была внезапной и неожиданной – мы знали, что он болел и провел время постели, но не считали это чем-то серьезным, сестра сказала мне, что ему стало гораздо лучше, и его только что побрил парикмахер около шести часов вечера. Доктор считал, что он встанет и выйдет через день или около того. Медсестра вышла из палаты на несколько минут, а когда вернулась, обнаружила, что он без сознания и борется за дыхание. Через пять минут он умер, не знаю, в чем была причина, но, по их словам, у него был «впалый желудок», и он не отличался крепким здоровьем уже несколько лет. Предполагается, что он богатый человек и владеет несколькими фермами. Тетя Мэри хотела услышать о тебе все, и я знаю, что если ты когда-нибудь приедешь туда, они с Джимом будут рады тебя увидеть. У нее есть еще два или три сына и дочь Эстер – все женаты, я думаю. Мы ходил повидать того, кто живет в Харрисбурге, – Гарри, он теперь седовласый мужчина, механик в мастерских Редингской железной дороги, со взрослой дочерью – Эмори, она, как я полагаю, работает учителем в Питтсбурге и зарабатывает шесть или семь тысяч долларов в год. Несмотря на это, Джим продолжает содержать свою мать, хотя он не так хорошо обеспечен, как другие. Твой фруктовый пирог прибыл в хорошем состоянии, и я нахожу его восхитительным, все еще не съел большую его часть, так как я сильно простудился и не чувствовал особого желания есть. Условия здесь очень плохие и не подают признаков улучшения. Все ждут, что предпримет Рузвельт и его толпа, если они вообще что-то смогут сделать, а пока просто коротают время. Пока еще не было никаких беспорядков или серьезных волнений, и прилагаются большие усилия для сбора денег и обеспечения безработных едой и жильем. Несмотря на это, я боюсь, что люди испытывают большие страдания и лишения. Никто не знает, что принесет будущее, но все надеются на лучшие времена. У нас были заморозки один или два раза, и один день шел снег, но зима не была очень суровой. Мы с Фредом видели новое здание Радио-Сити, очень красивое на вид, но кто будет его арендовать? Я понимаю, что в Эмпайр-Стейт шестьдесят этажей не имеют ни одного арендованного офиса. И все же за день или два до Рождества я вышел купить рубашку и обнаружил, что такие магазины, как «Мейсис» и «Сакс», забиты и переполнены людьми. Я полагаю, что у одних людей по-прежнему много денег и богатства, а у других ни гроша. Но я не думаю, что мы сможем прожить еще один год, подобный предыдущему, без серьезных проблем. Будем надеяться, что этого не случится. Я рад, что тебе понравилось Рождество, Фред сказал, что купил хорошую индейку и что у вас был большой ужин. Обо мне хорошо позаботились: сочельник я провел в деревне у Дэшилла, откуда позвонил тебе, а на Рождество вернулся и поужинал с мистером Уилоком [Джон Холл Уилок, поэт и член редакции «Скрибнерс»] и его семьей в городе. Я рад слышать, что вы приедете в Вашингтон на инаугурацию, и буду с нетерпением ждать встречи с вами. Прошло двадцать лет с тех пор, как я видел инаугурацию Вильсона вместе с вами, и за это время со всеми нами произошло много событий. Я надеюсь, что следующие двадцать лет будут более счастливыми и благополучными для всех нас, и в этом наступающем году я желаю вам крепкого здоровья и счастья, какое только возможно. Уже поздно, и я заканчиваю это письмо, посылая вам свою любовь и наилучшие надежды на ваше хорошее здоровье. Если вам что-то нужно или я могу что-то сделать, дайте мне знать сразу. Пишите, когда сможете. С любовью,

Том

Среда 11 января 1933 года

P.S. Пишу карандашом, потому что у меня нет ручки и чернил. Очень жаль слышать, что дядя Уилл [Уильям Харрисон Уэсталл, торговец строительными материалами и владелец недвижимости в Эшевилле, штат Северная Каролина, родился в 1863 году. В свое время заплатил самый большой налог среди всех жителей Эшвилла] потерял все. Надеюсь, когда его дела будут завершены, ему будет на что жить до конца жизни. Фред говорит мне, что дядя Джим [Джеймс Манассас Уэсталл, названный в честь своего дяди и битвы при Манассасе, в которой дядя был убит в 1861 году] все еще платежеспособен и находится в хорошей форме, но что в Эшвилле очень мало таких людей. Трудно понять, что собирается делать Эшвилл. Похоже, за два-три года они нанесли достаточно вреда, чтобы разрушить город на пятьдесят лет вперед. Наши люди взлетели слишком высоко и забыли, как говорить правду, все блефовали, хвастались и раздували пузырь, так делала вся страна и сейчас платит за это по полной.

Элейн Уэсталл Гулд

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, Нью-Йорк

24 января 1933 года

Дорогая Элейн:

Мне ужасно жаль, что я не ответил на твои письма и рождественскую открытку раньше… Я уже несколько месяцев хотел приехать в Бостон и теперь признаюсь тебе, что был там, вернее, в Андовере, несколько дней в конце октября. Я приплыл туда на корабле, прибывшем с Бермудских островов, место, которое мне очень не понравилось, хотя многие люди, кажется, его любят. Я отправился туда, чтобы провести отпуск, но не потратил ничего, кроме кучи денег, и все время злился на остров, жителей и все остальное, что у них там есть. Андовер показался мне в десять раз красивее и желаннее во всех отношениях. Боюсь, что в душе я, наверное, янки. Я не верю, что когда-нибудь смогу жить в тропиках. Я был настолько разбит от усталости и простуды, что, сойдя с корабля в Бостоне, не смог ничего делать, кроме нескольких слабых и бессвязных кваканий лягушки-быка, и именно по этой причине я не позвонил. Я отправился в дом друга в Андовере [Джорджа Уоллеса] и проспал три или четыре дня, и это мне повезло. Но я с нетерпением жду нашей скорой встречи и обещаю, что в следующий раз, когда я приеду, я постараюсь быть в форме, чтобы увидеться и поговорить с тобой… Будет бесполезно пытаться изложить в письме все то, о чем я хотел бы с тобой поговорить, поэтому я на этом остановлюсь и надеюсь, что скоро увижу тебя или получу весточку.

Роберту Рэйнолдсу

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

25 января 1933 года

Дорогой Боб:

Книга [«Рассказы о непокое» Джозефа Конрада], которую вы мне прислали, дошла в целости и сохранности. Я прочел все рассказы и был глубоко впечатлен «Караином»…

На прошлой неделе я совершил небольшое путешествие по Балтимору и Вашингтону, которое подняло мне настроение, и сейчас я диктую несколько рассказов, о которых я вам говорил. Я собираюсь отдать в «Скрибнерс» рассказ, который у меня напечатан [«Поезд и город», содержащий некоторые сцены с поездом из «К 19», который был принят журналом «Скрибнерс» 9 февраля 1933 года и опубликован в майском номере. Его фрагменты опубликованы в романе «О времени и о реке» на страницах 407-419, и в романе «Паутина и Скала» на страницах 91-94, 441 и 447-449, а также в романе «Домой возврата нет» на страницах 3-4] и посмотрю, захотят ли они что-нибудь с ним сделать. Если нет, возможно, я воспользуюсь адресами, которые вы мне дали, и проконсультируюсь с вашим другом, агентом Полом Рейнольдсом [Рейнольдс говорил с ним и с Ли Хартманом, редактором журнала «Харперс», о работе Вулфа] или сам отнесу рассказ в журнал «Харперс».

Сегодня я наконец-то пообедал с очень элегантной, надушенной и модно говорящей голливудской дамой, она агент. Она посылала мне телеграммы, писала письма, а мой друг, который работает в Голливуде среди киношников и который иногда позволяет своему энтузиазму бежать за ним, уже заверил меня, что все, что мне нужно сделать, это встретиться с этой дамой, подписать контракт, а затем начать сгребать тысячедолларовые купюры в открытый саквояж. Однако все, что я получил от нее, это хороший обед и приглашение приехать в Голливуд. Когда я спросил ее, как мне туда добраться, кто оплатит проезд и так далее, и что я буду делать, когда приеду, она имела наглость предложить мне путешествовать автостопом и добавила, что уверена, что сможет сделать для меня что-то чудесное, таинственное и безмерно процветающее, если я приеду. Поэтому, похоже, я еще некоторое время буду пытаться вести дела по тому же старому адресу в Бруклине. Так что если вы приедете в город, позвоните мне…

Приведенная ниже торопливая записка без даты могла быть отправлена Перкинсу практически с любым отрывком из романа «О времени и о реке», который Вулф надеялся продать журналу «Скрибнерс». Вероятно, она была отправлена с рассказом «Нет двери», который был опубликован в июльском номере «Скрибнерс» за 1933 год. Первая часть этого рассказа опубликована в сборнике «От смерти до утра», остальная, в романе «О времени и о реке» на страницах 2, 90-93, 327-334, 601-608, 611-613, а также в романе «Домой возврата нет» на страницах 37-44.

Максвеллу Перкинсу

[Февраль 1933?]

Дорогой Макс:

Вот рукопись. Она вырезана из моей книги. [Вероятно речь о рассказе «Поезд и город», «Скрибнерз Мэгазин», май 1933 года.] Макс, есть дюжина вещей, которые я хотел бы с ней сделать, у меня есть отрывок о Времени, который я хочу вставить, другие вещи, которые я хочу убрать, но я хочу, чтобы вы прочитали ее сейчас. Думаю, вы поймете, о чем идет речь. Макс, может быть, это не очень хороший текст, а может быть, и хороший, я слишком устал, чтобы знать это в данный момент, но в одном я уверен – рукопись сделана из настоящего материала жизни, который я знаю до глубины души, и я попытался вложить в нее что-то из моего видения жизни. Я прошу вас помнить, что моя книга о Времени, надеюсь, тема Времени прослеживается в этой истории. Что ж, вот она, Макс, объяснять уже бесполезно, надеюсь, она хороша и понравится вам.

За все это время Вулф написал сотни тысяч слов для своей книги, но так и не смог довести ее до конца, начав с самого начала и продолжая до конца. Следующее письмо сестре Мейбл было написано сразу после его возвращения из поездки с Перкинсом в Балтимор и Вашингтон, во время которой они постоянно обсуждали трудности рукописи Вулфа и находили для нее решение. С этого момента Вулф начал новую работу, в результате которой в декабре 1933 года были завершены первые черновые наброски романов «О времени и о реке» и «Ярмарка в Октябре».

Мейбл Вулф Уитон

[Коламбия Хайтс, 101]

[Бруклин, Нью-Йорк]

9 февраля 1933 года

Дорогая Мейбл:

…Я не поехал в Вашингтон на после встречи с тобой, как хотел бы, потому что знал, что Фред будет здесь на следующий день, но у меня не было возможности связаться с ним и сказать, чтобы он приехал в Вашингтон. Кроме того, у меня не было времени позвонить тебе на следующее утро, потому что мы [Вулф и Перкинс] решили сесть на утренний поезд до Нью-Йорка и успели собрать вещи и добраться до вокзала, имея в запасе всего минуту или две, но я думал, что ты сможешь догадаться, что произошло. Фред, конечно, приехал в воскресенье, провел день и предложил мне встретиться с ним в Филадельфии или Харрисбурге после того, как мама приедет, и мы сможем поехать в Вашингтон. Конечно, я планирую и буду как-то договариваться о том, чтобы приехать и увидеть ее, но в какое время я смогу это сделать, не знаю, так же не знаю, буду ли я там на ее день рождения. Я рискну попасть на инаугурацию [Рузвельта]. Признаюсь, я был бы не против увидеть инаугурацию, если бы не пришлось потеть и пробиваться сквозь толпу. Мне так жаль, что она не проходит по твоей улице и под твоими окнами. Это было бы прекрасно, не так ли? Но тогда, полагаю, вы с Ральфом могли бы заняться стремительным бизнесом по сдаче в аренду видов из окон.

После стольких удручающих событий у меня наконец-то появились хорошие новости. Когда я вернулась из поездки с мистером Перкинсом, я поняла, что сейчас или никогда. Все мои деньги закончились, и я действительно остался при последних десяти долларах, а ведь еще нужно было платить за квартиру. Так или иначе, в течение последних двух-трех недель я работал как никогда в жизни, написал за это время более 60 000 слов и теперь, как говорит Перкинс, роман у меня в руках. Перкинс сказал мне вчера вечером, что он почти отчаялся из-за меня, пытаясь понять, в чем дело и как меня вытащить, но, если он был в отчаянии, можно представить, в каком состоянии был я сам. Теперь произошло нечто гораздо лучшее, чем деньги. Похоже, я неожиданно нашел способ начать работу, что, по мнению Перкинса, и было настоящей проблемой, и, начав, все пошло в гору. Конечно, сейчас у меня накопились тонны материала, который я хочу включить в книгу, но в этом-то и проблема, так как Перкинс считает, что я сделаю слишком много, но я обещал придерживаться плана, о котором мы договорились, и к началу весны я чувствую себя вполне уверенным, что у меня будет закончен первый вариант всей книги. Это значит, что она выйдет следующей осенью, а еще это значит, что впервые за год я снова живу с надеждой и уверенностью.

Это было трудное время для меня, и вся эта проблема казалась скорее психологической, чем какой-либо другой. Думаю, я испугался после первой книги. Я боялся, что никогда не смогу соответствовать тому, что обо мне говорили, и, кроме того, пытался прислушиваться к советам сотни благонамеренных людей, каждый из которых мог сказать вам, как бы они поступили, а в конечном итоге это не то, чего я хотел; я хотел узнать, как я могу сделать это сам, и единственный способ узнать это, как я теперь выяснил, – это пойти и сделать это. Я не знаю, будет ли книга так же хороша, как первая. Перкинс думает, что будет, а может, и лучше, но я думаю, что будет она будет хороша, а главное – я снова сделаю большую работу, верну себе надежду и уверенность, а потом приступлю ко всей той работе, которая у меня еще осталась. Мне почему-то кажется, что, выбравшись из этого ужасного времени, из этого горба в моей жизни, я больше никогда не столкнусь с подобными проблемами. Все это почти невероятно, потому что меня никогда не беспокоило, хватит ли у меня денег, но как, ради Бога, мне удастся получить десятую часть того, что я сделал, а Перкинс говорит мне, что я не должен пытаться рассказать обо всем в одной книге, а изложить их по частям.

В общем, когда я зашел к нему вчера вечером, он остался, чтобы поговорить со мной, у меня оставалось всего 7 долларов, но он сразу же сказал мне, что они собираются взять из книги один короткий рассказ и использовать его для журнала и заплатят мне за него 200 долларов, [вероятно, рассказ «Нет двери»] так что деньги у меня пока что есть. А также еще один длинный рассказ, который, я думаю, они возьмут и за который, конечно, я получу больше денег. [Вероятно, «Смерть – гордая сестра», который был принят 13 марта 1933 года и опубликован в июньском номере «Скрибнерс Мэгазин» за 1933 год. Позже рассказ был включен в сборник «От смерти до утра».]

Это все новости, которые я могу послать тебе на данный момент, но, конечно, это очень важные новости для меня, и я полагаю, ты понимаешь, как у меня сейчас обстоят дела, и что я не могу позволить себе ни времени, ни денег, чтобы много путешествовать или наносить длительные визиты, как мне бы хотелось. Я думаю, что это действительно критический период в моей жизни и что если я смогу пройти через него, то все будет хорошо.

Конечно, я не знаю, сколько экземпляров книги будет продано, когда она выйдет в свет, и сколько я заработаю, потому что, если тяжелые времена будут продолжаться, как раньше, или станут еще хуже, продажи не будут и вполовину такими большими, как три или четыре года назад; но Перкинс говорит мне, что у меня большая репутация, о которой я, конечно, ничего не знаю, поскольку все время живу здесь, в Бруклине, и не имею возможности узнать об этом. В любом случае, если это принесет мне немного денег, я буду рад.

Мейбл, надеюсь, что вы с Ральфом здоровы, и не слишком переживаете из-за общего положения дел, от которого никуда не деться. Я приеду к вам, только на день или около того, пока мама в Вашингтоне, и хотя я очень рад, что у меня есть хорошие новости, чтобы сообщить их вам, я не думаю, что захочу говорить с вами о книге, когда приеду, чтобы не испортить очарование или не навести на нее порчу, а также, поскольку она все время у меня на уме, [я] хотел бы забыть ее на некоторое время.

До свидания, сообщите мне о своих дальнейших планах, если таковые имеются. А пока я шлю вам свою любовь и наилучшие пожелания здоровья и успехов.

Письмо Вулфа от 20 февраля 1933 года к Лоре Френч Симмонс было ответом на первое письмо, которое он получил от нее впервые с 1920 года. Она слышала о его писательском успехе и написала, чтобы поздравить его.

Лоре Френч Симмонс

Бруклин, штат Нью-Йорк

20 февраля 1933 года

Дорогая Лора:

Я был очень рад получить твое письмо и, конечно, сразу понял, кто это, потому что сначала посмотрел на подпись, чтобы понять, кто это из Лос-Анджелеса написал мне такое милое толстое письмо… Я не понимаю, как ты могла подумать, что мне будет трудно тебя вспомнить, ведь я сотни раз вспоминал тебя и часто задавался вопросом, что произошло с тобой за эти годы и было ли у тебя в жизни счастье и удача, которых ты заслуживаешь… Я вижу, что ты жената, и мне интересно, есть ли у тебя сейчас семья, и по твоему письму я вижу, что ты все та же милая девушка, какой была всегда, как будто ты разговариваешь со мной. Думаю, мы написали друг другу несколько писем после того, как ты уехала из Эшвилла, и даже после того, как ты уехала на запад, но я потерял твой адрес и не смогл его найти. Поэтому снова получить от тебя весточку, все равно что вернуть друга, которого, как кажется, потерял навсегда, и я надеюсь, что теперь ты не забудешь меня, и будешь писать мне несколько строк раз в год или около того и сообщать, как у тебя дела. Да, я помню почти все, что произошло за те несколько недель в Эшвилле, хотя и забыл о прыжке через изгородь и порванных брюках, но это я тоже помню, раз уж вы об этом заговорили. [Миссис Френч рассказывает, что однажды вечером летом 1921 года Вулф так долго разговаривал на крыльце эшвиллского пансиона, где она остановилась, а потом резко ушел, перепрыгнул через живую изгородь, споткнулся и порвал брюки на коленке, яростно ругался и постеснялся позвонить туда снова].

Я не могу много рассказать тебе о своей жизни с тех пор. Я бы предпочел услышать о твоей. Могу сказать, что после встречи с тобой я три года учился в Гарварде, некоторое время скитался по стране, приехал в Нью-Йорк и получил работу преподавателя в Нью-Йоркском университете, уехал за границу и скитался по Европе, живя в одной стране за другой в течение трех или четырех лет, тем временем возвращаясь сюда, чтобы снова преподавать, когда у меня не оставалось денег, и наконец после большого количества путаницы, волнений, метаний и несчастий, таких, какие знакомы большинству молодых людей, я полагаю, несколько лет назад начал находить себя и начал писать. Моей первой книгой стала огромная книга под названием «Взгляни на дом свой, Ангел», которая вышла два или три года назад и имела достаточно большой успех не только у нас, но и в Европе. … Я не думаю, что тебе стоит ее читать, потому что очень многие люди на родине и на Юге были шокированы ею, хотя я и не предполагал, что кто-то будет шокирован, и у меня не было намерения шокировать или оскорбить кого-либо.

С тех пор я написал несколько коротких рассказов, два из которых вышли в журнале «Скрибнерс» в прошлом году. За один из них, он вышел в апрельском номере за 1932 год, мне посчастливилось получить приз «Скрибнерс» за лучший короткий рассказ. В этом году в журнале «Скрибнерс» выйдут еще две или три коротких рассказов… и в настоящее время я работаю днем и ночью, изо всех сил стараясь закончить еще один из огромных романов. «Скрибнерс» выпустит его осенью, нынешнее название – «Время и река» [Вулф все еще рассматривал «Время и реку» в качестве альтернативного названия для всей «Ярмарки в Октябре»], хотя, конечно, оно может быть изменено. Вот и все, что я могу тебе рассказать. Я очень много работаю и веду очень тихую жизнь в Бруклине и почти ничего не вижу из литературной жизни, о которой так много слышу. Я понимаю, что мои книги создали себе репутацию, что меня считают успешным, но я почти ничего об этом не знаю, так как очень мало куда-то хожу и постоянно работаю. Но когда эта очередная грандиозная работа будет закончена, я отправлюсь в очередное большое путешествие, возможно, сначала в Европу, а потом, если заработаю денег, вернусь, чтобы увидеть те части этой страны, которые я еще не исследовал. Это означает Запад, и когда я поеду на Запад, я обязательно разыщу тебя.

В последний год или около того за мной охотились люди из Голливуда, чтобы я поехал работать в кино, и даже предлагали мне больше денег, чем, как я полагал, есть на свете. Полагаю, именно поэтому я не согласился. Я не мог поверить, что это правда, и, кроме того, я не думаю, что смогу сделать для них что-нибудь путное, поскольку мне всегда приходилось писать то, что я хочу написать, и то, о чем я знаю, и я не знал бы, как начать писать фильм.

Я потратил все деньги, которые когда-либо заработал, но меня не очень волнуют деньги, если я могу сделать только хорошую работу, и, возможно, если то, что я сделаю, будет хорошо, я заработаю еще немного денег. Это все, что я могу написать тебе на данный момент, и прости меня за то, что я так много говорю о себе, но твое письмо было таким добрым и дружелюбным, и ты, кажется, была так рада услышать, что я добился небольшого успеха, что мне захотелось рассказать тебе об этом немного больше. Просто надейся и старайся, чтобы у меня получилась прекрасная работа над этой книгой, потому что сейчас она значит для меня больше всего на свете, и я считаю, что человек не может быть счастлив, если он не может любить и гордиться работой, которую делает. А теперь, Лора, когда я вывалил на тебя всю эту довольно неинтересную информацию, я хотел бы, чтобы ты написала и рассказала мне о себе, потому что, если ты хочешь узнать обо мне, я надеюсь, когда-нибудь ты найдешь это в моих книгах, если они будут хорошими, но, если я хочу узнать о тебе, а я очень хочу, тебе придется написать или рассказать мне об этом самой.

Ты, конечно, знаешь, что я желаю тебе всего самого доброго и счастливого, что только может быть у человека. Я был так счастлив снова получить от тебя весточку и теперь шлю мой самый теплый привет и наилучшие пожелания здоровья и успехов.

P.S… Лора, в своем письме ты говоришь обо мне как о высоком и гордом молодом человеке, когда ты меня знала и когда мне было девятнадцать лет. Так вот, я такой же высокий, как и раньше, может быть, даже немного выше. Я не думаю, что я такой гордый, как раньше, и, честно говоря, я должен добавить это замечание, которое пришло мне в голову, когда я заканчивал письмо. Боюсь, моя внешность сильно изменилась с тех пор, как ты меня видела, и, вероятно, не в лучшую сторону, хотя я не думаю, что сильно изменился внутри, и уж точно не в том, как я отношусь к старом друзьям. Я очень потяжелел, и люди, которые меня встречают, постоянно говорят о моих гигантских и непомерных размерах. Конечно, я так не считаю, потому что не вижу себя таким, каким видят другие, но если у меня и были когда-то хотя бы скромные претензии на хорошую внешность, а я не думаю, что они были, то, боюсь, я их потерял, и поэтому, когда я постучусь к тебе в дверь в Лос-Анджелесе, ты должна быть готова увидеть огромного грузного парня ростом около шести футов пяти дюймов и весом 235 фунтов. Я уверен, что ты будешь выглядеть так же, как и всегда, за исключением того, что по твоему письму я вижу, что ты все время становишься все лучше и лучше…

Следующее письмо было написано в ответ на письмо Дональда В. Чейси, военно-морского летчика, в котором он хвалит книгу «Взгляни на домой свой, Ангел».

Дональду В. Чейси

27 февраля 1933 года

Дорогой мистер Чейси:

Не думаю, что я отвечаю на одно письмо из дюжины, и мне всегда было очень стыдно за это, потому что промедление и благие намерения, которые я не осуществил, являются причинами, по которым я не отвечаю на них, но я собираюсь ответить на ваше, даже если все, что я могу сделать, это набросать короткую записку в качестве благодарности.

Ваше письмо доставило мне удовольствие, потому что если моя книга, как вы говорите, была для вас едой и водой, и вы прочли ее семь раз, и при этом не являетесь литератором, и не знаете обо мне ничего больше, чем то, что вы узнали из книги, или получил ли я за нее успех или репутацию, тогда ваше письмо тоже еда и вода для меня, и им гордился бы любой, кто написал книгу. Ваше письмо также немного растрогало меня, я немного вспылил, когда вы спросили меня, собираюсь ли я когда-нибудь снова заняться писательством, или старый колодец иссяк.

Для начала я скажу вам чистую правду: будь я проклят, если знаю самого себя. Колодец, конечно, не иссяк, более того, я, похоже, открыл целый подземный источник, и вода бьет из него столбами и гейзерами, как никогда раньше. Но будет ли это тот живительный напиток, который так понравился вам в первой книге, я не знаю, но я надеюсь и верю, что будет, и мой издатель тоже так считает. Во всяком случае, она выйдет следующей осенью [в это время Вулф и Перкинс надеялись, что он успеет закончить книгу к осени 1933 года], если я смогу продержаться достаточно долго, чтобы закончить ее, и я надеюсь, что когда она выйдет, людям вроде вас, которые хорошо отзывались о первой книге, она так же понравится.

Я понимаю, что летный офицер, пишущий такое письмо, как вы, со своего корабля в море, делает это не потому, что он принадлежит к одной из десяти тысяч литературных банд, живущих милой, причудливой, сплетничающей жизнью литературного гангстера, а по какой-то более веской и существенной причине, и именно по этой причине я пишу вам это письмо. Вы можете удивиться, почему что-то в вашем письме должно меня тронуть или немного задеть, но позвольте мне сказать вам следующее. Если бы однажды в жизни вы поднялись на высоту около 30 000 футов, хорошая высота, не так ли? и ваши коллеги поздравили вас и похлопали по спине, когда вы спустились, но в то же время спросили, сможете ли вы снова подняться на такую высоту, вам бы тоже стало немного жарко. Но в то же время вы могли бы скрежетать зубами и сказать: «Не смогу, ну да бог с ним, посмотрим. Я покажу этим птицам, и только ради этого в следующий раз я поднимусь на 35 000 футов».

Ну, Чейси, с писателем все так и есть, за исключением того, что писатель в гораздо большей степени, чем летчик, проходит через периоды сомнений, отчаяния и растерянности, когда ему кажется, что он ни черта не стоит и никогда уже не будет хорош, и это особенно верно для молодого парня, который только начинает и еще не испытал свои силы и ресурсы достаточно далеко, чтобы понять, на что он способен и каковы его пределы. Кроме того, 10 000 благонамеренных людей хвалят его, пишут ему письма, звонят по телефону, рассказывают, что было не так с его первой книгой и что было правильно, и как сделать это лучше в следующий раз. Наконец, после того как он будет биться и метаться, как сумасшедший, терзаемый всевозможными сомнениями в себе, потеряет уверенность, у него может хватить ума убраться подальше от всех этих умников, забыть их добрые советы и затеряться где-нибудь в глуши Бруклина и работать как проклятый по двенадцать или четырнадцать часов в сутки, делая свою работу как можно лучше, своим способом, который может быть не очень хорошим, но единственным, который он знает, и именно этим я сейчас и занимаюсь.

Книга выйдет следующей осенью. Она не будет и никогда не будет называться «К 19» – это было лишь название одного из разделов книги, которое амбициозный рекламщик из «Скрибнерс» подхватил и разослал в прессу. [На полях напротив этого предложения Вулф написал длинным почерком: «Я сожалею, что поместил это в «К 19», потому что все было не так»]. Вся окончательная и полная книга, до написания которой я надеюсь дожить, будет называться «Ярмарка в Октябре», но нынешний том, который мы пытаемся свести к 800 или 1000 страницам, будет называться, согласно моему нынешнему замыслу, «Время и Река»…

Это все, что я могу вам написать, я написал вам так подробно, потому что я полагаю, что такой человек, как я, пишет для уважения и веры таких людей, как вы, у которых нет литературного топора для шлифовки и нет литературного стиля для следования. Кроме того, я хотел бы сказать следующее. Летающий человек, набравший 30 000 футов за один полет, может, вероятно, набрать 35 000 футов за следующую большую попытку, если он настроится на это, но с писателем не всегда все так гладко. Я надеюсь и верю, что в следующий раз наберу эти 35, а если нет, то надеюсь, что наберу 25, и все равно верю, что у меня есть шанс когда-нибудь побить рекорд. В свое время я сам много летал в облаках и провел в воздухе значительную часть своей жизни, но не так, как вы, за штурвалом, и хотел бы быть на вашем месте.

В любом случае, как один летчик другому, я пишу вам это письмо и благодарю вас за ваше собственное, и думаю, что оно пошло мне на пользу.

Я шлю вам наилучшие пожелания успеха во всем, что вы делаете.

Джулии Элизабет Вулф

101 Коламбия Хайтс

Бруклин, штат Нью-Йорк

27 февраля 1933 года

Дорогая мама:

На днях я получил твою открытку и был рад узнать, что ты на этой неделе в Вашингтоне. Я работаю изо всех сил, пытаясь закончить еще один большой раздел моей книги, которую, кстати, я также надеюсь продать журналу «Скрибнерс», и мое нынешнее намерение – упорно работать до пятницы, а затем попытаться приехать в Вашингтон в пятницу вечером или в субботу утром, чтобы успеть на инаугурацию. Думаю, мне это удастся, но если нет, то я обязательно приеду в выходные или после них.

Сейчас я прижат спиной к стене, денег почти нет, так что сейчас я должен закончить книгу не только для того, чтобы заработать немного денег, но и для того, чтобы вернуть себе надежду, веру и уверенность в себе, без них для меня все будет потеряно. Я верю, и Перкинс верит, что теперь она у меня есть, потому что я вернулся сюда после первого февраля, совершив небольшую поездку в Балтимор и Вашингтон с мистером Перкинсом, погрузился в работу и за один месяц сделал больше, чем когда-либо в своей жизни за аналогичный период времени. Перкинс говорит, что у меня есть целая книга, очень большая, ведь в ней уже более 100 000 слов, и если я смогу двигаться вперед, и ничто не будет мне мешать, пока я не закончу, то у нас получится прекрасная книга, тогда мы выпустим ее следующей осенью. Я также остался без последних десяти долларов, но «Скрибнерс» купили два длинных рассказа из этой книги и, вероятно, купят еще один, причем все три они предполагают выпустить в следующих друг за другом номерах, первый из которых, я полагаю, будет в майском номере.

Я пытаюсь сказать следующее: я был в самом отчаянном положении, но все, вероятно, будет в порядке, если я просто продолжу свою работу. Во многом я сам виноват, но я честно старался делать все, что мог, и мне пришлось многое пережить за эти три года. Мы также верим, я имею в виду сотрудников «Скрибнерс» и себя, что все то, что я делал в поте лица, работал и писал последние три года, не пропадет, а войдет в эту книгу и другие книги, которые последуют за ней. Но я также хочу сказать, что меня изводили, мучили и порой почти сводили с ума глупые вопросы, глупые письма от глупых людей, истерики сумасшедших женщин и около десяти миллионов слов советов, критики и указаний, как написать мою следующую книгу, от людей, которые ничего об этом не знают. Поэтому я прошу и умоляю всех вас, если я приеду в Вашингтон, следовать моим искренним пожеланиям в одном: не говорить, не упоминать и не рассказывать о книгах, сплетнях, или о том, что я собираюсь сделать, не рассказывать мне о том, что мясники, пекари, врачи, проповедники, правительственные клерки или кто-либо еще в Эшвилле говорил, говорит или будет говорить обо мне. Давайте забудем об этом на день-другой, умоляю вас, я обращаюсь с этой просьбой так настойчиво, потому что не думаю, что вы понимаете, в каком напряжении находится писатель, когда пытается закончить большую работу, и как необходимо, чтобы у него был мир и покой, чтобы он мог забыть об этом время от времени. Тот, кто никогда не пробовал, конечно, думает, что писать – это самая легкая и ленивая работа в мире, тогда как на самом деле она настолько изнурительнее, нервнее и жизненно важнее, чем любая другая работа, которую я когда-либо видел или слышал, что не поддается никакому сравнению.

Мама, я говорю все это только для того, чтобы ты знала, как обстоят дела, и чтобы сказать тебе, что я думаю, что все еще будет хорошо, и что после всех этих месяцев отчаянных усилий и путаницы я, кажется, начал распутывать узел и нашел путь к началу, который, как теперь думает Перкинс, и был тем местом, где была проблема, и вся река теперь, кажется, течет, я знаю, что никто из вас не поймет меня неправильно и не обидится, потому что я открыто сказал о том, что действительно является отчаянной и критической ситуацией, и попросил вас всех проявить доброту, терпимость и понимание, чтобы помочь мне всем, чем можете, потому что я никогда не верил, что кто-то из вас хотел бы видеть, как я потерплю неудачу и сделаю трагический беспорядок в своей жизни, когда еще остается великая и золотая возможность добиться прекрасного и хорошего успеха и получить то счастье и удовлетворение от своей работы, которое я должен получить. Вот почему я говорю с тобой откровенно и потому, что я приезжаю к тебе и с нетерпением жду этого.

Я работаю здесь по десять, двенадцать, четырнадцать часов в день уже несколько недель, именно поэтому я позволил себе на днях пропустить твой день рождения и не написать. Должен признаться, что не могу вспомнить точную дату твоего дня рождения или дня рождения любого члена семьи, да и вообще любого человека, но это означает, что у меня просто нет памяти на дни рождения. Я знаю, что твой день рождения приходится на промежуток между днями рождения Линкольна и Вашингтона, а это больше, чем я помню о чьих-либо других, и хотя твой день рождения уже прошел, я хочу сейчас послать самые теплые поздравления с тем, что бы ты прожила долгую, активную и интересную жизнь и достигла своего нынешнего возраста в прекрасном здоровье и со всеми способностями, такими же острыми и бдительными, как и прежде. Не думаю, что один человек из десяти тысяч может сказать столько же, и уж точно я не знаю ни одного человека твоего возраста, который мог бы это сделать. Я также верю, что ты будешь жить еще много лет, наслаждаясь хорошим здоровьем и не теряя интереса и удовольствия от жизни.

Это все, что я могу написать тебе сейчас, потому что мне пора приступать к работе, но я сообщу тебе почтовой карточкой или телеграммой, когда я приеду, возможно, к инаугурации, а если нет, то как можно скорее после нее. В любом случае я надеюсь, что у тебя будет прекрасный день для инаугурации и ты займешь хорошее место в толпе, чтобы наблюдать за ней. Я думаю, что сегодня, когда прошло ровно двадцать лет, я смогу провести тебя почти на то же самое место, где мы стояли двадцать лет назад и видели, как Вудро Вильсон проезжал мимо на свою инаугурацию вместе с президентом Тафтом. Улица, на которой мы стояли, была то ли А, то ли Б-Стрит; думаю, ее уже расчистили, а дома снесли, но, думаю, я мог бы снова провести тебя к этому месту и не промахнуться мимо него ни на фут. Я также помню много вещей о том дне, когда мне едва исполнилось двенадцать лет, и мне интересно, помнишь ли вы их. Я стоял перед тобой на самом краю бордюра, прижавшись к веревке, и почти боялся дышать или пошевелиться, потому что прямо за мной сидел очень неприятный и плохо настроенный янки со своей женой, которые все время говорили

«Ну, мы можем увидеть немного инаугурации, если этот маленький мальчик просто постоит несколько минут», или…

«Это самый непоседливый и беспокойный мальчик, которого я когда-либо видел в своей жизни. Я бы хотел, чтобы он хоть на минуту замолчал» и так далее. Не думаю, что ты заметила или обратили на это внимание, но я никогда этого не забывал. Я тогда очень мучился, и все время, пока войска и великие люди маршировали мимо, я боялся сделать глубокий вдох, опасаясь потревожить этого плохого человека и его жену, и, думаю, это главная причина, почему с тех пор я всегда с большим сочувствием отношусь к непоседам и не говорю им ничего почти ни при каких обстоятельствах.

Ну, мама, это все, на что у меня сейчас есть время, и я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и расположении духа, а также Мейбл и Ральфа.

А пока мы не увидимся, я шлю тебе всю свою любовь и наилучшие пожелания здоровья и счастья.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

2 марта 1933 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое письмо, которое пришло сегодня утром. Завтра вечером я попытаюсь сесть на поезд, автобус или какой-нибудь другой транспорт, чтобы успеть в Вашингтон к инаугурации в субботу утром. Я пытаюсь закончить еще один большой раздел книги сегодня или завтра и хотел бы выбросить его из головы до отъезда, но, если я не закончу его, я, вероятно, все равно попытаюсь приехать.

Издательство «Скрибнерс» пока что взяло из книги два длинных рассказа и хочет взять третий, который они предлагают опубликовать в следующих номерах, начиная с майского. Они с энтузиазмом относятся к рассказам, говорят, что они отличаются от всего, что когда-либо было сделано, и так далее, но они становятся очень осторожными при упоминании денег и платят мне за них очень мало. За первый рассказ они дали мне 250 долларов, и, боюсь, это все, что они собираются предложить мне за второй, который они уже взяли, но за который еще не назначили цену. Я уже немного устал от того, что мне говорят, какой я знаменитый автор и как все ждут моей следующей книги, а потом приходится из недели в неделю беспокоиться, откуда взять деньги для арендной платы.

Я так привязался и так привык думать только о «Скрибнерс», что мне и в голову не приходит, что я могу послать рассказ кому-то еще, а поскольку я очень мало знаю об издательском мире и не вникаю в литературную жизнь, то вряд ли знаю, как начать. Но завтра я встречаюсь с агентом, известной фирмы, которая считается лучшей не только в этой стране, но и за рубежом, и собираюсь попытаться выяснить, смогут ли некоторые из написанных мною рассказов принести мне больше денег, чем я получал. Если агент сможет сделать это для меня, он будет стоить тех комиссионных, которые он берет.

Второй рассказ, который «Скрибнерз» взяли, но не назначили цену, но за который, я уверен, они дадут мне всего 250 долларов, состоит из 30 000 слов, то есть примерно в два раза меньше, чем книга среднего размера, и это одна из лучших вещей, которые я когда-либо писал. Я не смеюсь над 250 долларами, но я знаю, что пять таких рассказов в год почти любой другой писатель в Америке посчитал бы большой работой, потому что рассказ действительно длиной с короткий роман, и я пока не понимаю, как я могу прожить, оплатить расходы на стенографистку, что, к сожалению, я должен делать в настоящее время, поскольку я никогда не учился печатать, и все другие расходы, если мне не будут платить больше за эти рассказы.

Между тем, конечно, самое главное – это закончить большую книгу, и я не должен так сильно беспокоиться о расходах, как я это делаю , а также у меня нет времени на то, чтобы разносить свои тексты по разным издательствам, чтобы узнать, смогу ли я продать их и получить больше денег, чем мне платили до сих пор. Ну, хватит об этом на сегодня.

Я рад, что ты съездила в Йорк-Спрингс, повидал тетю Мэри, Джима и его жену, а также успела побывать с Фредом на поле Геттисберга. Я сам ездил по полю битвы, но это было в наемной машине, которую вел какой-то деревенский парень, которого научили немного говорить, и он очень раздражал меня тем, что все делал неправильно. Я так много читал о той битве, что теперь хорошо понимаю, что произошло, и предпочел бы поехать с Фредом или с кем-нибудь из знакомых, а не в наемной машине. Летом, осенью и, полагаю, весной это очень красивое место, ибо оно, похоже, было специально создано Богом или дьяволом для поля битвы, и мне жаль, что вы не смогли увидеть его в такое время года, когда оно выглядело так, как, должно быть, выглядело в те жаркие июльские дни, когда происходило сражение. Мне было очень приятно и интересно узнать, что так много наших родственников участвовали в той битве и в других сражениях войны, и, конечно, несколько человек из папиного рода, как ты знаешь, включая его старшего брата Джорджа и отца Джорджа – Ленца, были на стороне Союза в этой войне. Так что, похоже, мы были представлены на всех фронтах.

Я надеюсь, что буду в Вашингтоне вовремя, чтобы быть с тобой на параде в честь инаугурации, но, учитывая огромную толпу, которая, как я понимаю, будет там, и тот факт, что ты проделала большой путь, чтобы увидеть ее, я думаю, что если ты сможешь получить место за 2 или 3 доллара, которое позволит увидеть инагурацию, это будет хорошим вложением и будет стоить твоего времени, я с радостью внесу необходимые средства.

На сегодня это все, так как я должен продолжать работу. Позаботься о себе и о том, чтобы хорошо посмотреть на инаугурацию, если я не успею увидеть его вместе с тобой. Если не случится ничего непредвиденного, я приеду туда, чтобы провести день, во всяком случае, до конца недели.

Том

Джорджу Уоллесу

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин

9 марта 1933 года

Дорогой Джордж:

Сегодня утром я получил твое письмо и хочу сразу же отправить ответ. Я буду очень рад, если рукопись твоего друга… получит хороший прием в «Скрибнерс». Я не думаю, что сейчас удачное время для подачи книги, но я думаю, что это будет удачное время для ее публикации. В последние месяц-два лица сотрудников «Скрибнерс» выглядели довольно унылыми и мрачными, но, конечно, это просто часть нынешней истории страны. Книжный бизнес пострадал, как и все остальное, и я верю, что издатели радикально сократили свои списки, но, конечно, они так же жаждут получить что-то хорошее, как и раньше…

Я просто хотел отправить тебе это письмо до того, как приступлю к работе, поэтому не буду писать больше. Я был в ужасном, отвратительном и яростном настроении, когда ты был здесь, потому что после всего моего кровавого пота за последние два года я, казалось, ничего не добился, и вообще, вся игра казалась проигранной. Но сразу после твоего отъезда в январе, я совершил небольшую поездку в Балтимор и Вашингтон, вернулся почти без гроша в кармане фактически на последние десять долларов, и не представлял, откуда взять еще, и в таком настроении погрузился в работу и в течение следующего месяца написал более 100 000 слов. Казалось, я вдруг понял, чего добивался два года, как начать книгу, как заставить ее течь, и теперь все идет как по маслу. Перкинс говорит, что я держу ее в дупле: возможно, он сказал «в дупле моей головы», я не уверен и не исключаю возможности, хорошая фраза, не правда ли, Джордж. «Скрибнерс» выбрали из книги три очень длинных раздела, которые они предлагают опубликовать в виде рассказов, начиная с майского номера, [«Поезд и город», «Смерть – гордая сестра» и «Нет двери»], за которые они платят мне очень паршивую цену, если только я не покину «Скрибнерс Мэгазин» и не отдам их агенту [вероятно, Рэю Эверетту из литературного агентства Кёртис Браун. Вулф рассматривал их в качестве своих литературных агентов в это время, но так и не сделал ничего определенного], который клянется, что сможет получить за них в два или три раза больше. В общем, я все еще держусь на ногах, но уже гораздо счастливее и с большей надеждой, чем ты видел меня за долгое время, и верю, что все будет хорошо со всеми нами и со всем миром.

Я взял три выходных и отправился в Вашингтон, где моя мать, брат и сестра собрались, чтобы увидеть инаугурацию Франклина Рузвельта. Три часа сорок минут я не видел ничего, кроме маминых плеч, но и этого было достаточно, потому что я твердо решил, что она ничего не должна пропустить, и затащил ее в самую густую толпу, которую ты когда-либо видел, послал домой к сестре за креслом, усадил маму в него и держал ее там. Она увидела все представление, и это было то, чего мы хотели.

Что ж, Джордж, я не знаю, будем ли мы в следующий раз, когда встретимся, пользоваться скрипом или получать пайки от правительства, но если до этого дойдет, надеюсь, мы оба будем хорошо себя чувствовать и получим достаточно того и другого… Я был рад видеть тебя в последний раз, несмотря на все твои обоснованные сомнения на этот счет, но уверяю, что ты видел мистера Хайда, а доктор Джекилл уже избавился от злых чар и снова стал ласковым и доброжелательным…

Джулии Элизабет Вулф

Бруклин, Нью-Йорк

29 марта 1933 года

Дорогая мама:

Спасибо за письмо, я рад слышать, что ты благополучно добралась до дома и все в порядке.

Март выдался довольно сырым и ветреным, но сейчас он заканчивается, и появляются некоторые признаки весны. Я очень много работал с тех пор, как покинул Вашингтон, но намерен сделать еще больше, если это возможно, этой весной. Я полагаю, что уже скоро в Эшвилле установится теплая погода, так как сезон на родине наступил немного раньше, чем здесь, но вы должны быть готовы к внезапным переменам, которые могут быть еще в течение нескольких недель.

Я получил два или три письма от Фреда, и, похоже, он в хорошем расположении духа, хотя и говорит, что дел пока идут не очень. Я не знаю, что он решил делать: ехать на Юг, чтобы работать на человека в Спартанбурге, или остаться на своей нынешней работе у Рихтера, но я думаю, что он собирается остаться на некоторое время, чтобы посмотреть, не улучшатся ли дела.

Похоже, люди здесь больше надеются на лучшее, хотя в бизнесе пока мало что улучшилось. Пивоваренные заводы ждут процветания и тратят огромные деньги на новое оборудование и нанимают тысячи людей. Они думают, что пиво здесь появится уже в начале апреля, и сейчас стараются как можно дальше держать пиво в руках политиков и мошенников и управлять ими на честных началах. Я не думаю, что в Северной Каролине скоро будет пиво, так как это один из штатов, который считается сухим, хотя выборы Боба Рейнольда прозвучали довольно влажно.

Моя книга, [«Взгляни на дом свой, Ангел»] согласно письму, которое я получил от издателя, вышла в Германии в начале марта, но с тех пор я больше ничего от него не слышал и не знаю, помешали ли эти проблемы, которые у них там сейчас, ее продаже или нет. Надеюсь, что нет. Скоро у меня встреча с литературным агентом, о котором я тебе говорил, я увижусь с ним в субботу и, возможно, отдам ему несколько написанных мною произведений, чтобы попытаться получить немного денег. Он думает, что сможет продать их и получить больше денег, чем мне платит «Скрибнерс», и если он сможет, я позволю ему их взять.

Я хорошо себя чувствую, но сильно устал за последние две-три недели, поскольку последние два месяца, или даже больше, я работал довольно стабильно, за исключением тех нескольких дней, когда я взял отпуск, чтобы съездить в Вашингтон.

Сейчас у меня не так много новостей, которые я могу тебе сообщить. Первый из трех моих рассказов выйдет в майском номере, который выходит, кажется, в конце апреля, и если кто-нибудь из домашних спросит тебя, скажите им, чтобы они не волновались, потому что в нем нет ничего об Эшвилле и его жителях.

Надеюсь, что это письмо застало тебя в добром здравии и ты ни в чем не нуждаешься. Если тебе что-нибудь понадобится, сразу же сообщи мне, и я, если смогу, помогу.

Нет ли у тебя дома фотографии папиных отца и матери, сделанной в молодые годы?

С любовью и наилучшими пожеланиями здоровья и счастья

Твой сын, Том

Приведенное ниже письмо было написано Роберту Рейнольдсу по поводу его стихотворения «Памяти простого человека», которое он отправил Вулфу в марте.

Роберту Рэйнолдсу

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

3 апреля 1933 года

Дорогой Боб:

…Я много раз хотел написать вам, но, вероятно, задержка связана с ответственностью за ваше стихотворение. Мне приятно думать, что вы цените все, что я могу сказать вам о стихотворении. Правда, я читал и знал много поэзии, но говорить о ней критически и академически, анализировать ее строки – это всегда было слишком, даже для моей собственной смелости. Все, что я знаю о поэзии, пришло ко мне через ужасно долгий процесс фильтрации и проживания, пока стихотворение не стало частью того, что я знал и чувствовал о жизни. Я никогда не мог вынести чтения стихов, что кажется любимым занятием молодых поэтов, и никогда не чувствовал себя компетентным, чтобы честно судить о любом стихотворении, особенно о том, которое было хоть сколько-нибудь хорошим после первого прочтения. Для меня чтение всегда было и остается самым трудным видом чтения, так же как и написание, и стихи, которые мне больше всего понравились и которые больше всего для меня значили, были теми, которые совсем ничего не значили для меня, когда я впервые их прочитал. В чтении каждого великого стихотворения есть момент открытия, точно такой же, как если бы вы внезапно пробили дыру в стене и вдруг оказались внутри помещения, где никогда раньше не бывали. У меня был именно такой опыт со стихотворением Джона Китса, когда мне было восемнадцать лет, и я вдруг словно оказался внутри страны, в которой никогда раньше не был, и впервые понял и увидел, о чем это стихотворение, хотя читал его, должно быть, дюжину раз.

Мне понравилось ваше стихотворение и история, которую оно рассказало, и та простота и искренность, с которой вы ее рассказали. Это я могу сказать вам честно, не обязывая себя к покорной критике, в которой я не компетентен в настоящее время. Что касается того, правильно ли анализируюся строки, я не заметил и не исследовал его с этой целью, как и монологов Роберта Браунинга, чтобы проверить их при чтении, но я думаю, что многие из них не понятны сразу, и, тем не менее, они трогательны и прекрасны, и сделаны из того материала, который является поэзией.

Я лучше поговорю с вами об этом, когда увижу вас… Дайте мне знать, когда вы приедете в город, и если вы сможете договориться о встрече со мной за ужином в довольно поздний час, скажем, в девять часов, я хотел бы увидеть вас и поговорить с вами…

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

21 апреля 1933 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое длинное письмо и за цветы, которые, несмотря на долгую дорогу, оказались удивительно свежими, когда их привезли сюда. Мне жаль, что ты не смогла поехать в Вашингтон на Пасху и разочаровалась в своих планах. Я знаю, что они ждали тебя, потому что Фред написал мне открытку из Харрисбурга и сказал, что ты, вероятно, будешь там. Я сам не поехал в Вашингтон, хотя и собирался, но догадался, что тебя там нет, потому что думал, что если бы ты была, они бы дали мне знать; в таком случае мне следовало бы поехать туда.

Я ничего не делал и не мог делать в течение последней недели, кроме как отдыхать, и только сегодня возвращаюсь к работе. Я не поехал в Вашингтон, потому что слишком устал, чтобы ехать, и чувствовал, что лучше будет просто остаться дома и попытаться выспаться, так как я уже некоторое время не могу нормально спать. Сейчас я чувствую себя гораздо лучше и хотел бы взять еще несколько дней, но в «Скрибнерс» меня подгоняют, и я должен вернуться к работе.

Неделю назад я сдал еще 600 страниц набранной рукописи, практически все, что я сделал с тех пор, как видел тебя в Вашингтоне, и это в дополнение к тому, что у них было раньше, составляет почти 1000 набранных страниц, которые хранятся у них в сейфе в «Скрибнерс». Это означает, что у меня есть первые две части или примерно половина законченной рукописи книги или серии книг, состоящей из четырех частей, над которой я работал два или три года. Мы надеемся и рассчитываем, что к осени эти первые две части будут опубликованы, а затем, если я буду жив и смогу продолжать работать, как можно скорее закончить следующие две части. Когда я говорю «части», я имею в виду, что каждая часть – это очень длинная книга сама по себе и что все четыре части будут одной из самых длинных книг, которые когда-либо были написаны. Перкинс, кажется, очень надеется и даже полон энтузиазма. Что касается меня, то я знаю, что если смогу продолжать работать в том же темпе, что и последние три-четыре месяца, то смогу пересмотреть первые две части и привести их в приличный вид уже этим летом.

Конечно, когда я так опускаю руки и выматываюсь, я впадаю в депрессию и падаю духом, но, думаю, когда я снова приступлю к работе, все будет в порядке. Я отнес несколько рассказов новому агенту, о котором я тебе говорил, и он уговаривал меня принести ему что-нибудь, сказал, что ему не составит труда продать один из рассказов, которые я ему принес, но меня так осаждают и давят со всех сторон, что я не понимаю, как я могу выкроить время для работы над ними, хотя мне очень нужны деньги.

Сегодня я должен вернуться к работе над гранками и внести правки в рассказ, который выйдет в следующем месяце, в июньском номере журнала «Скрибнерс» [«Паутина Земли»], и это будет лишь второй рассказ из трех, которые я им обещал. Что касается третьего рассказа, то мы еще даже не решили, что будем использовать, а это означает гораздо больше работы, и об этом я тоже думаю, поскольку обещал дать им три рассказа.

Разумеется, каждый человек, включая редакторов журналов, стремится сделать все возможное для себя, и я боюсь, что большинство людей не очень-то заботятся о том, как ты устроился, и не тратят много времени на то, чтобы беспокоиться о благополучии и интересах других людей. Я не могу писать больше, чем я писал в течение последних трех месяцев, потому что я просто работал до упаду, делал это изо дня в день, и я не думаю, что кто-то может сделать больше. Теперь я готов писать еще три-четыре месяца и надеюсь, что из этого что-то выйдет, как некая награда за все эти хлопоты и несчастья. Денег у меня не осталось, и то, что они платят мне за эти рассказы, позволяет мне продержаться до тех пор, пока я не смогу написать новый, но я еще не знаю, что буду делать, когда так вымотаюсь, что не смогу писать новые рассказы или не смогу их продавать. Все, что я умею делать в настоящее время, – это продолжать писать, пока могу.

Мне жаль думать, что ты дома одна, но я очень рад, что у тебя такое хорошее здоровье. Я знаю, что такое одиночество, и как это тяжело для тех, кто всегда привык, чтобы вокруг него было много людей. В моей жизни было много одиночества, больше, чем у кого-либо из моих знакомых, и фактически я проводил большую часть времени в одиночестве с шестнадцати лет. Временами это было очень тяжело, но с годами к этому привыкаешь, хотя, думаю, никогда не теряешь надежды, что когда-нибудь выберешься из этой ситуации.

Я всегда думал, что когда-нибудь смогу вернуться в Эшвилл или в ту часть страны, где я родился и которую знаю лучше всего, но боюсь, что сам Эшвилл изменился, так что это уже невозможно. Я пережил разочарование и боль, которые испытал из-за того, как отнеслись к моей книге, и из-за того, что говорили обо мне в то время, и я никогда не тратил много времени, беспокоясь об угрозах людей, которые могли бы написать мне анонимное письмо. Вот чего я не могу и не хочу терпеть, так это уродливого, назойливого любопытства людей к моей жизни, и по этой причине я не вернусь. Мне потребовалось пятнадцать лет одиночества, чтобы устроить свою жизнь, и теперь эта жизнь – моя собственная, к лучшему или худшему, добьюсь ли я когда-нибудь большого успеха или нет, и никто из посторонних не собирается ее нарушать. Уединение и безвестность моей собственной жизни – это то, что я буду защищать всеми силами, и я не позволю людям влезать в мою жизнь и называть себя моими друзьями, как это делали некоторые люди в последние три года, хотя они никогда не были моими друзьями и ничего обо мне не знают. Моим намерением всегда было вернуться домой, повидаться с теми немногими людьми, которых я знаю и которые были моими друзьями, и снова начать жить среди них, как это имеет право делать любой порядочный человек, но я не потерплю, чтобы ко мне приставала толпа людей, которых я никогда не знал и чей единственный интерес ко мне заключается в том, чтобы выудить какую-нибудь сплетню или притвориться, что они испытывают ко мне некую привязанность или дружеский интерес, потому что мое имя попало в газету раз или два. Мне не нравится весь этот дух «бустер-бум-города-загородного клуба», потому что все это ложь, в ней нет ни одной порядочной и честной человеческой ценности, и все это знают, и на дружбу таких людей нельзя полагаться так же, как на их утверждения, что кусок недвижимости стоит в десять раз больше, чем на самом деле, или что в городе живет в два раза больше людей, чем на самом деле. Как ты говоришь, никто и никогда не сможет изменить холмы и долины Северной Каролины, и это то, по чему я скучаю, а также по людям, которых я там знал и которые были моими друзьями. Что касается всего остального, загородных клубов, риелторов, бума, людей, пытающихся притвориться теми, кем они не являются, то это можно найти где угодно. Я не скучаю по этому, и мне не нужно возвращаться домой, чтобы найти это.

Фред не написал мне, какие у него планы относительно нынешней работы. Из его слов я понял, что он намерен продержаться еще некоторое время и посмотреть, не улучшится ли бизнес, чтобы он мог его оплачивать. Я полагаю, так же как и ты, что он скучает по своей девушке и, возможно, хочет вернуться в ту часть страны, где он сможет быть ближе к ней и чаще видеть ее. Конечно, ему лучше знать, что делать.

Как бы ни были плохи условия здесь, я сомневаюсь, что они так же плохи, как дома, и, возможно, он сможет что-то сделать здесь, если удержится. Конечно, все так сомневаются в будущем, и все, на чем мы сейчас можем передвигаться, – это надежда, но мы все надеемся, что ситуация улучшится, а некоторые говорят, что уже улучшилась.

Я согласен с тобой в том, что трудно увидеть какую-либо ближайшую надежду для Эшвилла. Горожане вложили всю свою жизнь в игрушечный воздушный шар, а когда шар лопнул, от него ничего не осталось, даже воздуха, которым они в его надували. Я надеюсь, что в качестве дивидендов за все их горе и потери осталось немного мудрости, но даже в этом никто не может быть уверен, потому что люди имеют свойство во второй раз поддаваться одной и той же иллюзии, даже если в первый раз она обернулась крахом. Какими бы разрозненными и разоренными ни были все мы в семье, мы все же, похоже, находимся в гораздо лучшем положении, чем многие другие люди, о которых я слышал, и большинство из нас, хвала небесам, все еще сохранили здоровье и хоть какую-то работу, и я надеюсь, что дальше все будет еще лучше.

О немецком издании я больше ничего не слышал, кроме того, что рассказал тебе, когда был в Вашингтоне. Мистер Уилок из «Скрибнерс» написал мне сегодня утром, сообщив, что получил рецензию на немецкое издание книги из газеты в Цюрихе, Швейцария, в которой книга очень высоко оценивается. Это, конечно, должно означать, что книга действительно опубликована, но я ничего не слышал от них уже почти два месяца и не знаю, связаны ли с этим все те неприятности, которые они испытывают в Германии, или нет. Надеюсь, что нет, потому что для меня сейчас очень много значило бы сделать что-то из немецкого издания.

За последний месяц у нас было много дождей, и весна, кажется, запаздывает. Сегодня очень хороший, солнечный день, еще немного прохладно, листья и цветы еще не распустились, почки видно повсюду, и я думаю, что нужно всего несколько теплых дней, чтобы они все распустились. Полагаю, в Эшвилле к этому времени уже почти полная весна, но здесь она наступает позже.

Вот и все на этот раз. Я не заключал никаких браков и союзов с тех пор, как увидел тебя, и не представляю, как при нынешнем состоянии моих финансов это было бы возможно, и, может быть, это хорошо для всех, что я сейчас не так обременен.

Я рад узнать, что ты здорова, и думаю, что теперь, когда наступила весна и люди могут лучше передвигаться, чтобы навещать друг друга, ты будешь чувствовать себя еще лучше и в лучшем расположении духа.

Я буду сообщать тебе, что я делаю, как продвигается моя работа и каковы перспективы. Дай мне весточку, когда сможешь.

А пока с любовью и наилучшими пожеланиями здоровья,

Твой сын,

Том

Альфред Шеппард Дэшилл (1901–1970) – американский писатель, издательский деятель, в 1923–1930 годах – один из редакторов журнала «Скрибнерс Мэгазин».

Следующая короткая записка была приклеена к нескольким исправлениям рассказа «Смерть – гордая сестра».

Альфреду Дэшиллу

[март или апрель, 1933]

Дорогой Фриц:

Я сделал все, что смог – и, возможно, больше, чем следовало. Есть один короткий рассказ о Смерти, который я написал и который, возможно, вас устроит. [«Смерть – гордая сестра», «Скрибнерс Мэгазин», Июнь 1933 года.]

Другой длинный отрывок, который я вставил в сцену на Пятой авеню, я хочу, чтобы вы его очень внимательно рассмотрели. Я думаю, что идея и цель его вас устроит, но не позволяйте мне сделать здесь что-нибудь, что повредит сюжету, моя голова сегодня не настолько хороша, чтобы понять, сделал ли я что-то хорошо или нет.

Думаю, эти исправления следует перечитать еще раз.

Следующая записка была прикреплена на первые семь гранок «Нет двери» и оставлена на столе Дэшиэлла после закрытия офиса.

Альфреду Дэшиллу

[май [?] 1933 года]

Дорогой Фриц:

Я отрпавляю тебе семь гранок и постараюсь доставить остальные утром. Я покончил с этим делом, и моя голова не хочет работать, но это лучшее, что я могу сделать в настоящее время, вот что я сделал и что я чувствую по этому поводу:

(1) Я переписал около 80 строк на четвертой и пятой страницах и подсчитал, что сэкономил около 350 слов. Попросите девушку [Элизабет Ноуэлл, которая в то время была секретарем редакторов журнала «Скрибнерс»] напечатать то, что я написал, а затем судите сами, помог ли я или навредил этому разделу. Вы можете сокращать переписывание сколько угодно, но мне кажется, что материал об одиночестве может задать настроение последующей сцене лучше, чем нынешний.

(2) Я думаю, что пролог следует оставить как есть.

(3) Из ваших незначительных сокращений я считаю наиболее важным то, что касается пьяной женщины и мужчин, которые ее ограбили, и поскольку я уже смягчил это, я не думаю, что это нужно еще больше приукрашивать, и хотел бы, чтобы этот фрагмент включено.

(4) Наконец, если вы сможете взять мою правку и при необходимости сократить ее так, чтобы уравновесить необходимые сокращения в других местах, я буду вам благодарен. Если моя правка уравновесит предложенные вами сокращения в этих семи гранках, я рискну с остальными и постараюсь сократить их так, чтобы включить маленькую сцену, которую я вам показал.

Я взял ваши собственные гранки, кроме седьмой, чтобы поработать над ними сегодня вечером.

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

14 мая 1933 года

Дорогая мама:

Я хочу написать тебе несколько строк, чтобы пожелать здоровья и счастья сегодня и в течение многих последующих дней. Я понимаю, что сегодня День матери, и хотя я думаю, что это хорошая идея – отмечать день для матерей, мне кажется, что гораздо лучше надеяться, что каждый день будет хорошим днем не только для тебя, но и для всех остальных людей и для многих наших друзей, которые потеряли свое богатство, свою надежду и веру в жизнь за последние три или четыре года. Поэтому я надеюсь, что отныне у всех нас будут лучшие дни, а тебе, в частности, я желаю долгой жизни, крепкого здоровья и активной жизни на долгие годы.

На прошлой неделе я съездил на несколько дней в Пенсильванию и вернулся в понедельник. Мы с Фредом остановились в Геттисберге и объездили множество окрестных мест. Мы виделись с тетей Мэри, Джимом и Дороти один или два раза, и все они говорили со мной о твоем визите. Большую часть времени у нас была плохая дождливая погода. Страна была прекрасна, здесь самые лучшие и богатые фермы, которые я когда-либо видел. Спина Фреда доставляет ему много хлопот, но эти хлопоты, похоже, усиливаются с наступлением сырой погоды, и я думаю, что он поправится, как только наступят теплые дни.

Это все, что я могу написать тебе в настоящее время, так как сегодня я снова занят последним из трех рассказов, которые я продал «Скрибнерс» и которые должны быть пересмотрены и сильно сокращены, прежде чем они попадут в журнал.

Еще раз шлю тебе самые теплые пожелания здоровья, счастья и успехов во всем,

Твой сын, Том

Мейбл Вулф Уитон

[Коламбия Хайтс, 101]

[Бруклин, Нью-Йорк]

5 июня 1933 года

Дорогая Мейбл:

Спасибо за твое письмо. Мне жаль, что у тебя так много проблем с квартирантами, и полагаю, что это трудное время для всех, особенно для людей, занятых в этом бизнесе.

Мне пока удается держаться на плаву, но я почти разорился, и теперь надо мной все время висит денежная проблема. Раньше я никогда особо не беспокоился, но теперь я хочу продолжать заниматься тем делом, для которого, как мне кажется, я лучше всего подхожу и которое хочу делать, но в настоящее время я не вижу особых перспектив получить от писательства много денег. Как и ты, я очень устал, но должен как-то продолжать писать и пытаться закончить эту огромную книгу, которая занимала всю мою жизнь в течение двух или трех лет. Я боюсь наступления лета и должен продолжать работать. Может быть, когда-нибудь у меня что-нибудь получится…

Я согласен с тобой, когда ты говоришь, что горечь – одна из тех вещей в жизни, которые убивают, в этом есть мрачная справедливость в том, что [она] чаще всего убивает тех, кто позволяет ей питаться собой. В жизни есть еще одна труднопереносимая вещь, о которой ты, к счастью, мало знаешь, – это одиночество. Если у тебя есть время и тебе интересно узнать что-нибудь о моей собственной жизни за последние десять или пятнадцать лет, ты можешь прочитать рассказ, который я написал для следующего номера «Скрибнерс» [«Нет двери, был опубликован в июле 1933 года]. Некоторые считают, что это лучший рассказ, который я когда-либо писал. Не знаю. Но в него вошла частичка моей жизни.

Думаю, я узнал о том, что такое одиночество, когда был ребенком лет восьми, и думаю, что знаю об этом с тех пор. Люди, хорошо относятся к детям, но часто бывают жестокими из-за того, что в их собственной натуре есть что-то бесчувственное или жестокое, чему они не могут помочь. Однако не стоит старшим говорить маленькому ребенку, что он эгоистичен, неестественен и уступает другим членам семьи в великодушии и благородстве, потому что ребенок мал, беспомощен и не имеет защиты, и хотя он ничем не хуже других детей, и на самом деле полон привязанности, любви и доброй воли, как никто другой, он может со временем поверить в то, что ему говорят о себе, и тогда он начинает жить один и хочет быть один и, если это возможно, уйти далеко-далеко от людей, которые говорили ему, насколько они лучше, чем он. Я могу честно и искренне сказать, что у меня нет ни капли горечи и ничего, кроме жалости, к тому, кто когда-либо так поступал, но я также могу сказать, что привычка к одиночеству, однажды сформировавшись, растет в человеке из года в год, и он скитается по лицу земли, не имея дома и будучи изгнанником, он никогда не сможет снова вырваться из тюрьмы собственного одиночества, как бы сильно он этого ни хотел.

Так что, несмотря на все беды и несчастья последних лет, ты можешь быть благодарна за то, что одиночество не было одним из них. Я желаю тебе и всем нам чудесного счастья и успеха, которые возместят нам все утраты и страдания, и я почему-то верю, что они еще придут к нам. Я вел такую уединенную жизнь, какую только можно себе представить, но за последние два-три года я почувствовал себя гораздо ближе к людям, чем когда-либо прежде, и несчастья и страдания повсюду вокруг меня тронули меня больше, чем когда-либо прежде. Я действительно думаю, сам не зная, почему я так думаю, что впереди нас ждут лучшие дни и что, если мы будем идти вперед с верой и мужеством, мы обретем немного безопасности и счастья, в которых мы все нуждаемся…

Я, как всегда, шлю вам все мои наилучшие пожелания здоровья и успехов во всем, что вы делаете, и надеюсь, что мы встретимся скоро, в более удачное и счастливое время.

Роберту Рэйнолдсу

Коламбия Хайтс, 111

Бруклин, Нью-Йорк

5 июня 1933 года

Спасибо за ваше письмо и за то, что вы сказали о рассказе «Смерть – гордая сестра». Мне стало приятно, и это компенсирует весь кровавый пот писательской работы, знать, что кому-то нравится то, что я написал. В следующем месяце выходит еще один рассказ [«Нет двери»], который считают лучшим из всех, и я надеюсь, что они правы, потому что рассказ доставила мне достаточно мучений и стонов, прежде чем я закончил его. В конце концов я сократил рассказ с пятидесяти с лишним тысяч слов до восемнадцати или двадцати тысяч, но о некоторых вещах, которые были опущены, теперь больно вспоминать.

Эти рассказы – лишь малая часть всей работы, которую я проделал за последние два-три года, я надеюсь когда-нибудь опубликовать большую ее часть. Я вложил в них всего себя и постарался сделать все, что мог, и хотя я хочу становиться лучше и постоянно учиться, мне хотелось бы получить то облегчение, то ощущение, что я выкинул что-то из головы, именно это дает мне публикация. Сегодня мы связывали огромные стопки рукописей, которые я собираюсь кому-то отдать или завтра отослать в «Скрибнерс», просто потому, что не могу больше на них смотреть. Кажется, у меня есть копия всего, что я отправляю, все что я написал от руки, было напечатано на машинке, это громадное количество писанины, достаточное, чтобы заполнить до отказа ящик длиной четыре фута (120 сантиметров) и высотой два-три фута (60-90 сантиметров), но я с облегчением вынесу все из дома.

Я рад узнать, что вы так много работаете, и думаю, что завершить и подготовить к изданию рукопись в девяносто тысяч слов за два месяца – это замечательный результат. Я желаю вам удачи и надеюсь услышать о ней больше, когда вы приедете в город в следующий раз…

Джону Холлу Уилоку

[Колумбия Хайтс, 101]

[Бруклин, Нью-Йорк]

14 июня 1933 года

Дорогой Джек:

Хочу поблагодарить вас за твое доброе и щедрое письмо о моем рассказе [«Нет двери»]. Мне было очень приятно узнать, что вы так к нему относитесь, потому что последние день-два я сильно переживал из-за разделов, которые пришлось убрать из-за недостатка места, и боялся, что было сделано так много сокращений, что от этого пострадали полнота и суть рассказа. В этом рассказе я действительно пытался сказать нечто, что исходит из глубины моей жизни и что, как мне кажется, будет определять почти все, что я делаю, в течение многих последующих лет.

Я так счастлив, что мне удалось вместе с вами и Максом сказать то, что я хотел, потому что в мире нет двух других людей, чьи суждения и доброе мнение значили бы для меня так много, как ваши. Так что еще раз спасибо, что написали мне так, как написали. Я ценю ваши прекрасные письма, и особенно последнее, и вашу веру в то, что я делаю, больше, чем я могу выразить словами.

Как я уже говорил, за последние два-три года я так часто перечитывал некоторые ваши стихотворения и был так глубоко впечатлен некоторыми из них, что уверен, что они перешли в мою собственную работу, и если вы встретите свидетельства этого воровства, я хочу, чтобы вы поверили, что это было сделано неосознанно, и все, на что я могу надеяться, – это то, что иногда это было сделано достойно.

Я хочу зайти и поговорить с вами в следующий раз, когда приду в офис. А пока еще раз благодарарю вас, с наилучшими пожеланиями, Том.

Альфред Дэшилл отправил Вулфу письмо, написанное Дональдом В. Чейси в журнал «Скрибнерс», в котором тот хвалил рассказы Вулфа, которые они публиковали. Вместе с ним Дэшилл отправил собственное сопроводительное письмо, в котором говорилось следующее: «Это то, что люди думают о вас. Это мнение тысяч людей, которые не пишут. Почему же тогда у вас должны возникать сомнения? … Или подозрения, что люди могут предать вас? Вы – то, что вы есть. Вас нельзя предать. … Вас ждет триумф, и вы не должны отрываться от своей награды из-за беспокойства духа». Вулф ответил на это следующим образом.

Альфреду Дэшиллу

28 июня 1933 года

Дорогой Фриц:

Спасибо за ваше письмо и за вложенное письмо от Чейси, которое я вам возвращаю. Это, конечно, очень приятно и замечательно – знать, что кто-то так относится к моей работе.

Я не буду больше ничего говорить о письме, потому что только что разговаривал с вами по телефону и сказал кое-что из того, что собирался написать. Да, я думаю, что было бы замечательно спросить его, когда вы будете отвечать на его письмо, писал ли он когда-нибудь что-нибудь о полетах или о своем собственном опыте и почему он не присылает это вам. Если бы летающий человек действительно мог описать ощущения и опыт полета так, чтобы мы все почувствовали это, мне, например, было бы очень интересно прочитать, что он скажет. Конечно, мы не знаем, есть ли у него дар передавать такой опыт словами, но это догадка, и проверить ее необходимо.

Не могу передать словами, как мне приятно осознавать, что такой человек, чьи интересы далеки от литературной жизни и который ведет, как он говорит, активную жизнь, так хорошо отзывается о том, что я делаю. Хотя я никогда не считал, что человек может сделать свою лучшую работу для широкой публики и что все хорошее письмо в некотором смысле ограничено особой и почти неопределимой публикой, мое чувство, тем не менее, очень сильно, что лучшее письмо не является драгоценной вещью и не ограничено небольшой группой адептов и профессиональных критиков. Другими словами, я думаю, что по всему миру разбросана та публика, которую представляет этот человек, та ограниченная и все же радующая глаз многочисленная группа людей с прекрасными чувствами, интеллектом и непрофессиональной оценкой. Мне почему-то кажется, что настоящая оценка заслуг писателя и реальное мерило его успеха в конечном счете в гораздо большей степени исходит от этих людей, чем от профессионального литературного критика, и что именно ради уважения и веры этой невидимой и неизвестной публики человек инстинктивно делает свою работу, и именно поэтому я придаю такое большое значение письму, подобному этому.

Я не знаю, смогу ли я найти два других письма, которые написал мне Чейси, но у меня есть копия письма, которое я ему написал, и хотя оно написано или продиктовано довольно неуклюже и плохо, я посылаю его вам, потому что подумал, что вы захотите с ним ознакомиться, так как оно, возможно, прояснит для вас всю ситуацию.

И последнее, Фриц, я хочу поблагодарить вас за ваше собственное письмо, которое вы отправили вместе с письмом Чейси. Я не только глубоко и искренне благодарен вам за ваши слова, но принял их близко к сердцу и признаю их истинность. Все, что я могу вам сказать, это то, что усилия по написанию или созданию чего-либо, кажется, запускают странный и обескураживающий конфликт в человеке, который это делает, и этот конфликт иногда принимает почти физические пропорции, так что он чувствует, что борется не только со своей собственной работой, но и со всем окружающим миром, и его так мучают демоны, кошмары, галлюцинации и недоумения, что он обрушивается на всех и вся, не только на людей, которых он недолюбливает и которым не доверяет, но, как это ни печально, даже на тех, кого он в глубине души считает своими настоящими друзьями.

Я не могу передать вам, насколько полно и глубоко я осознавал все это и сколько мук я испытал, когда изгонял эти чудовищные фантомы и ясно видел, в какое безумие и глупость они меня ввергли. Но я действительно думаю, что даже в самые страшные и безумные времена конфликтов и заблуждений мы сохраняем где-то внутри себя спасительное зерно истины и рассудительности, которое не дает нам окончательно сойти с ума. Это все, что я могу сейчас сказать вам об этом. Но я постоянно живу надеждой – и никогда ее не терял, – что человек может сделать свою жизнь лучше и излечиться от некоторых своих тяжких ошибок. В хорошие минуты я не думаю, что какой-либо человек на земле больше ценит дружбу и привязанность своих друзей, чем я, и более искренне желает быть достойным их веры и более жестоко мучается, когда думает, что злоупотребил ими.

В настоящее время, однако, я перестал проклинать беззакония человечества и выплескиваю свои проклятия на погоду, и даже испытываю огромный прилив братской любви и сочувствия, когда думаю о восьми миллионах моих собратьев-атомов, вынужденных потеть, плавиться и чахнуть на своем жалком пути сквозь клейкий и нескончаемый ужас нью-йоркского лета. Если бы только оно снова стало прохладным, думаю, я мог бы полюбить всех, даже миссис Эллу Бул. [Элла Бул (1858–1952), глава Женского Христианского Союза Воздержания].

Я зайду поговорить с вами о рассказе через день или два. [Дэшилл писал: «Я поговорю с вами об «Изгнании», когда увижу вас. Думаю, из него можно что-то сделать». Возможно, это было раннее название «И странное время, как лесная тьма» или «Темный октябрь». Последний вариант никогда не публиковался ни в одном журнале, но с изменениями и дополнениями появился на страницах романа «О Времени и о Реке» 353-404].

Следующее письмо Вулфа другу детства, Лерою Доку, очевидно, было написано во время одного из приступов тоски по горам западной части Северной Каролины. Он так и не вернулся в Бальзам, но, в конце концов, снял хижину в Отине, штат Северная Каролина, в 1937 году.

Лерою Доку

[Бруклин, Нью-Йорк]

29 июня 1933 года

Дорогой Рой:

Я хочу написать тебе перед твоим отъездом, чтобы сказать, как я рад был снова тебя увидеть и как мне понравились наши разговоры и обед… Мне не удалось много поговорить с тобой о Бальзаме, и, как я уже сказал, сейчас кажется, что мне придется провести здесь большую часть лета и осень, но я действительно думаю не только о коротком отпуске, но и о возможном будущем, когда говорю с тобой о Бальзаме. Полагаю, если я приеду на неделю или две, то смогу без особого труда где-нибудь поселиться, но я был бы также благодарен, Рой, если бы ты написал мне, когда приедешь туда, и сообщил, не знаешь ли ты свободных хижин или домиков, которые подойдут для человека, не имеющего больших денег и не слишком требовательного к комфорту и современным удобствам. Конечно, мне хотелось бы иметь электрический свет, если он есть, потому что я привык работать при нем, а также водопровод и кухонные приспособления – моя готовка за день сводится в основном к приготовлению нескольких чашек крепкого черного кофе – были бы желательны, если бы я мог их себе позволить. Наконец, когда я работаю, мне очень нравятся три вещи: прохлада, тишина и одиночество.

Я очень много был один в своей жизни, и, боюсь, одиночество стало для меня привычкой, а оно, безусловно, необходимо, когда я пишу. И все же я, как и все, люблю общение с людьми и иногда отчаянно скучаю по нему, и это одна из причин, по которой я с теплотой отношусь к Бальзаму, потому что, как мне кажется, моя горная кровь наделила меня некоторыми из тех же качеств, что и у жителей гор, то есть мы любим быть одни часть времени, но при этом нам нравится и дружба. Думаю, ты и сам такой, и я знаю, что ты меня поймешь.

Ты говорил мне о колонии хижин, которые построили люди из Дайтоны. Не мог бы ты рассказать мне, что это за хижины, как они построены и оборудованы, сдаются ли они в аренду или продаются и сколько стоит аренда или стоимость такого жилья. Я знаю, что прошу чертовски многого, но я действительно серьезно заинтересован в этом деле, даже если у меня нет ближайших перспектив, но я думаю, что есть вполне определенная перспектива сделать это в ближайшие год или два.

Как я уже говорил, после стольких лет скитаний по миру тяга к какому-то устоявшемуся месту, к месту, где человек чувствует себя как дома, среди знакомых ему видов и людей, становится очень сильной, и хотя за последние десять лет я видел много городов и много странных и красивых мест, такое чувство дома у меня было только в двух местах. Первое – это страна, где я родился, на западе Северной Каролины, а второе – страна моего отца, среди ферм и садов Пенсильванских голландцев на юге Пенсильвании. У меня есть мысль, что когда-нибудь я вернусь в одно из этих двух мест. Я никогда не забывал о том, как гостил у тебя в Бальзаме тринадцать лет назад [Вулф навещал Дока в Бальзаме в 1920 году, перед тем как отправиться на север, чтобы поступить в Гарвард], о том, какими добрыми и дружелюбными были люди и каким величественным и знакомым казалось это место. Иногда кажется, что все не могло быть так хорошо, как я себе это представляю, и я знаю, что тогда я был еще ребенком и полон детских мечтаний и представлений о мире, и, может быть, поэтому Бальзам казался таким чудесным местом. Но я не думаю, что ошибался на этот счет, и собираюсь вернуться еще раз, чтобы выяснить это. А пока, если ты сможешь дать мне какую-нибудь информацию о некоторых из упомянутых мною вещей, я буду тебе искренне благодарен…

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

3 июля 1933 года

Дорогая мама:

У меня давно не было возможности написать тебе из-за рассказов для «Скрибнерс», которые пришлось сильно сократить и пересмотреть, прежде чем мы смогли уместить их в отведенное для них место, а также из-за длинной книги и множества деловых забот. Теперь я уладил некоторые из насущных проблем, но мне предстоит еще много работать над книгой, и я обещал остаться здесь до тех пор, пока не смогу отдать им всю рукопись.

Если я это сделаю, мы окажемся в выгодном положении, потому что у нас будет готово около трех книг и еще одна на подходе. Они уже запланировали выпустить специальное издание короткой книги в начале осени, затем длинную книгу, а после нее – сборник рассказов. Многое еще предстоит сделать, но мне кажется, что теперь я вижу выход из леса, и мы все надеемся на лучшее.

Мне все еще тяжело, но если я смогу опубликовать эти книги, то, возможно, еще выберусь.

Этим летом у нас была ужасно жаркая и липкая погода, но сегодня все резко изменилось, и стало очень прохладно. Я знаю, что в дальнейшем у нас будет много жаркой погоды, и я боюсь этого, так как здешняя жара очень липкая и изнуряющая, и в таких условиях трудно выполнять свою лучшую работу.

Я не могу писать тебе больше, но хочу передать эту записку накануне Четвертого июля, чтобы пожелать здоровья и счастья и выразить надежду, что следующий год будет для всех нас гораздо лучше и что мы сможем увидеться раньше, чем пройдет еще много времени.

На днях я видел Роя Дока, обедал с ним и сказал ему, что если мне удастся вырваться в конце лета или осенью, я мог бы приехать в Эшвилл или Бальзам на неделю или две. Мне бы хотелось побывать в таком местечке, как Бальзам, потому что там будет тихо и прохладно и, по-моему, там лучше отдыхать, чем в Эшвилле, но я не вижу ближайших перспектив поехать в те края. Я сказал Рою, чтобы он навестил тебя, если у него будет возможность, он сказал, что так и сделает. Он собирается навсегда уехать из Нью-Йорка и в дальнейшем поселиться в Бальзаме и во Флориде и, думаю, намерен заняться там фруктовым бизнесом на свой собственный крючок.

На сегодня это все. Я шлю тебе привет, наилучшие пожелания и надеюсь, что ты дашь мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Пожалуйста, никому ничего не говори о том, что я рассказал о своей работе.

Том

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

12 июля 1933 года

Дорогая мама:

Хочу поблагодарить тебя за почтовую открытку и коробку яблок, которая пришла сегодня утром. Я только что открыл коробку, яблоки, похоже, дошли в первоклассном состоянии. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел июньские яблоки, но, похоже, это было очень, очень давно. Не думаю, что здесь их много, да и на рынках они встречаются нечасто. У меня возникает искушение оставить их себе на память о былых временах, но я знаю, что они не сохранятся, и, кроме того, я знаю, что ты хотела, чтобы я их съел. Я не буду больше ничего писать, потому что я просто хотел сообщить тебе, что яблоки пришли в хорошем состоянии. Позже я напишу подробнее.

Я получил очень хорошее письмо – по сути, это была одна длинная хвалебная песнь – от писателя по имени Перси Маккей, который проводит лето в Ардене. Я давно знаком с его творчеством, потому что он пишет книги и пьесы уже много-много лет и хорошо известен. Я был очень рад получить его письмо, в котором речь шла о моем рассказе о поезде в журнале «Скрибнерс». Это было одно из лучших писем, которые я когда-либо получал от кого-либо.

Также день или два назад я получил открытку от Фреда, в которой он пишет, что только что вернулся из Хай-Пойнта и не успел съездить в Эшвилл, но говорил с тобой по телефону и что у тебя все хорошо. На обратном пути он также заехал к Мейбл. Я рад узнать, что у вас все хорошо и что времена, кажется, стали немного лучше, чем были. Спасибо за твое предложение помощи, но сейчас я в ней не нуждаюсь и надеюсь, что если все пойдет хорошо, то позже буду в лучшем состоянии.

В последнее время погода стала прохладнее, и я надеюсь, что худшее уже позади. Мне хотелось бы уехать на неделю или две в какое-нибудь место в горах, например в Бальзам, но не знаю, удастся ли это сделать до осени.

Это все, что я могу написать на данный момент. Еще раз спасибо за коробку яблок. Я шлю тебе наилучшие пожелания здоровья и счастья, надеюсь, что ты сразу же дашь мне знать, если я смогу чем-то помочь.

Том

Перси Маккей, автор книг «Кентерберийские пилигримы», «Жанна д'Арк», «Пугало», «Моя дорогая леди, встаньте», «Тайна Гамлета, короля Дании» и других, написал Вулфу, сказав: «Из тихой ниши в ваших собственных горах – ваших несравненных, бурных, пьющих землю, усыпанных звездами вершинах духа – я пишу вам эти слова истинной благодарности за то, что наконец-то в нетронутых словах, которые являются их аналогами, вы придали им выразительность с их собственным величием и плодовитостью. Вы сделали это в рассказе «Поезд и город», который навсегда стал одним из первых вдохновенных писаний». Он также написал Джону Холлу Уилоку из издательства «Скрибнерс», сказав: «Работы Томаса Вулфа… кажутся мне колоссальной вехой в нашей поэтической литературе, ибо все они – квинтэссенция поэзии, одновременно величественной и тонкой по силе». Ниже приводится благодарственное письмо Вулфа к Маккею.

Перси Маккею

19 июля 1933 года

Дорогой мистер Маккей:

…Не могу передать словами, как порадовали ваши письма не только меня, но и моих друзей Джека Уилока и Максвелла Перкинса из «Скрибнерс». Уилок был так рад вашему письму, что написал мне, процитировав длинный отрывок из него. Он один из самых добрых и мягких людей, которых я когда-либо знал, человек глубоких чувств и, как мне кажется, высокого поэтического дара, а его уважение к вам и ценность, которую он придает вашим суждениям, огромны.

Не знаю, знакомы ли вы с мистером Перкинсом, но думаю, что он с вами встречался. Во всяком случае, он видел вас, помнит вас и был в восторге от вашего письма. Он отличный редактор, тихий, хитрый и ненавязчивый, совершенно свой человек, думаю, самая необычная личность, которую я когда-либо знал. Он был в большем восторге от ваших писем, чем от большой продажи книги, и сделал одно из своих характерных замечаний, которые никогда не кажутся обычными, кажутся простыми и почти неважными, а на самом деле проникают в самую суть вещей. Кажется, он сказал, что знает вас и разговаривал с вами, но самое главное, что он сказал, – это то, что любой, кто увидит ваше лицо, не забудет вас. Теперь, зная, как перевести его немногословность на свой лад, я понимаю, что это величайшая дань уважения, которую можно отдать кому бы то ни было.

Для меня очень приятно осознавать, что человек вашего положения и зрелости сохранил гибкость, молодость и щедрость духа и может с радостью и искренне похвалить работу, которую делает молодой человек. Я надеюсь, что мой собственный дух всегда будет молодым и щедрым, ибо это, как мне кажется, и есть те сухожилия, та кровь, та живая оболочка жизни и страсти, которая переходит от одного поколения к другому и способна сохранить мир.

Жаль, что я не смогу поехать с вами в Марион, штат Вирджиния, в августе. [Маккей пригласил Вулфа посетить вместе с ним фольклорный фестиваль скрипачей и исполнителей баллад, который должен был состояться на горе Уайт-Топ неподалеку от Мариона]. Я был бы рад увидеть такое событие, которое было бы новым для меня, и если по какой-то случайности я вернусь домой примерно в это время, я думаю, что спрошу вас, смогу ли я поехать с вами, но если я не увижу вас этим летом или вернусь домой осенью, я надеюсь, что вы дадите мне знать, когда вы приедете в Нью-Йорк, и я буду с надеждой ожидать встречи с вами.

А пока все, что я могу сделать, – это еще раз поблагодарить вас за ваши грандиозные письма о дружбе и щедром энтузиазме. Я не могу надеяться сравниться с этими письмами ни в чем, кроме как в теплоте и искренности моей благодарности. Это я могу предложить и дать вам, и я посылаю это сейчас от всего сердца.

Вулф написал следующее письмо редакторам различных качественных журналов, пытаясь найти более широкое поле для продажи своих рассказов, чем «Скрибнерс». Однако несколько редакторов ответили, что произведения объемом от десяти до тридцати тысяч слов слишком длинны для рассказов, хотя могут быть опубликованы в виде новелл или публиковаться по частям. Это обескуражило Вулфа: он не стал подавать рукописи сам, но возобновил попытки найти литературного агента.

Редакторам журналов Журнал «Харперс», «Форум», «Американский Меркурий» и «Атлантический Месяц»

[Коламбия Хайтс, 101]

[Бруклин, Нью-Йорк]

[август, 1933 года]

Уважаемые сэры:

Я пишу, чтобы узнать, публикует ли ваш журнал рассказы объемом от десяти до тридцати тысяч слов, и не могли бы вы рассмотреть на предмет публикации несколько написанных мной рассказов такого объема.

За последний год я опубликовал книгу и несколько рассказов в журнале «Скрибнерс Мэгазин», но я никогда не посылал рукописи никому, кроме «Скрибнерс», потому что не знал, захочет ли какое-либо другое издание публиковать произведения такого объема. Рассказы, которые я хочу вам послать, никогда не показывались и не подавались ни в «Скрибнерс Мэгазин», ни в какой-либо другой, и я хочу послать их в другие издания сейчас не только потому, что мне нужны деньги, но и потому, что я думаю, что для меня будет хорошо, если я смогу опубликовать что-нибудь в каком-нибудь другом журнале, кроме «Скрибнерс». Если мне удастся их опубликовать, я хотел бы, чтобы каждая из них была опубликована как единое целое, а не отдельными частями.

Сейчас у меня под рукой несколько таких длинных произведений, и я буду благодарен вам, если вы сообщите мне, хотите ли вы их увидеть или политика вашего журнала не позволяет публиковать произведения такой длины.

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

3 августа 1933 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое письмо, которое пришло сегодня утром. Я пробыл у Мейбл в Вашингтоне почти неделю, что оказалось дольше, чем я предполагал, но я думал, что буду там, пока здесь погода не станет прохладнее, но когда я вернулся сюда, то попал в самую сильную волну жары, которую здесь когда-либо знали. Сегодня, впервые за неделю, наступило облегчение, но в течение пяти жарких дней это было невыносимо. В один из дней температура достигла 100 градусов, (37 по Цельсию) а в два или три других дня была почти такой же. Кроме того, влажность, которая, собственно, и делает эту жару невыносимой, была очень сильной. Было много смертей и простуд. Здешним жителям трудно понять, почему южанин, вроде меня, должен возражать против такой нью-йоркской погоды. Наверное, они думают, что мы привыкли жариться и тушиться все лето у себя дома. Когда я говорю им, что никогда в детстве не знал такой погоды, как здесь, в Нью-Йорке, в летнее время, они с трудом в это верят. Но в западной части Северной Каролины действительно самый прохладный и приятный летний климат из всех мест, которые я видел в этой стране.

Мейбл чувствовала себя очень хорошо, и выглядела лучше, она была в лучшем состоянии здоровья, чем я видел ее в течение долгого времени. Конечно, ей приходится нелегко со многими жильцами своего пансионата, и не только с теми, кто пытается выбить у них арендную плату, но и со всеми этими чудаками, уродами и полусумасшедшими, которых в Вашингтоне великое множество. Я считаю, что она очень хорошо устроилась, и, если вернутся лучшие времена, думаю, у нее есть шанс добиться еще большего успеха. Фред отвез меня в Вашингтон из Геттисберга и пробыл у нас день или два, прежде чем уехать обратно. Он выглядит здоровым, но, как мне кажется, довольно неуверенно и тревожно думает о своих планах на будущее. Я надеюсь, что у него все будет хорошо и что он примет решение относительно своей жизни, которое принесет ему немного безопасности, покоя и счастья, поскольку, как мне кажется, он в этом нуждается.

Да, если я когда-нибудь справлюсь с работой, которой занимаюсь сейчас, и смогу получить от нее хоть какую-то пользу, я надеюсь уехать из Нью-Йорка и что-то изменить, как ты уже говорила. Возможно, поселиться где-нибудь в деревне, хотя где именно, я пока не знаю. Дома мне нравятся горы и холмы, лучше которых я еще не видел, но в живя в таком месте, как Эшвилл, есть много вещей, которые мне не нравятся. Я имею в виду недвижимость, туристов, притворство и показуху, загородные клубы и светские мероприятия, а также праздные сплетники, лезущие в чужие дела.

Мне кажется, что жизнь дома сильно изменилась с тех пор, как я был ребенком, и что многое из старого простого непритязательного духа людей изменилось. Я не думаю, что это перемены к лучшему, и новая жизнь – это та, которой я не хочу жить. Мне следовало бы приехать домой к тебе этим летом, если бы я мог увидеть тебя и тех немногих людей, которых я все еще знаю и которых всегда считал своими друзьями, но я не хочу отвечать на десять тысяч вопросов людей, которых я не знаю. Я слишком устал, чтобы беспокоиться таким образом, и если я куда-то поеду, то туда, где меня оставят в покое и я смогу немного отдохнуть. Я думал поехать в Бальзам, где живет Рой Док, и снять там хижину, но если такой простой и естественный шаг, как этот, придется обсуждать и объяснять в Эшвилле, я не хочу этого делать. За последние два-три года меня так донимали и раздражали письмами, вопросами и назойливым любопытством незнакомцев, что я стал почти фанатиком в вопросе о праве человека на личную жизнь и свободе его индивидуальной жизни от вторжения. Другими словами, я считаю, что у меня столько же прав жить по-своему, заводить друзей, приходить и уходить по своему желанию, сколько у любого мясника или пекаря. Однако многие люди считают, что если человек пишет рассказы и книги, которые печатаются, то вся его жизнь становится достоянием общественности. Я так не считаю, и буду бороться против этого до тех пор, пока во мне есть силы.

Нет, я не знаю, чем закончатся эти большие перемены, которые происходят сейчас в нашей жизни. Мы либо овцы, которых ведут на убой, либо овцы, которых ведут на зеленые пастбища. Во всяком случае, большинство из нас испытывает больше надежды, чем в последнее время, даже если мы не очень хорошо знаем, куда идем. Я думаю, люди рады узнать, что наконец-то предпринимаются какие-то решительные действия, и встречают это с облегчением после апатии и застоя прошлой президентской администрации. Некоторые вещи, на мой взгляд, определенно были хорошими. Я думаю, что отмена 18-й поправки [речь о «сухом законе»] станет большим достижением, хотя пройдет еще много лет, прежде чем мы сможем надеяться полностью избавиться от преступности, гангстеров и порочной коррупции, которые расцвели во время запрета.

Я рад, что вы с Мейбл планируете поехать на выставку в Чикаго. Думаю, вы поступите мудро, если подождете до сентября или октября, поскольку тогда погода будет приятной и вы сможете наслаждаться поездкой, не опасаясь задохнуться от жары. Некоторое время назад в одной из нью-йоркских газет мне предложили бесплатно слетать туда и обратно на одном из новых больших пассажирских самолетов, которые недавно поступили в эксплуатацию, но я отказался, потому что уже договорился о встрече с Фредом в Пенсильвании. Хотелось бы, чтобы у меня снова появилась такая возможность. Вы можете вылететь отсюда в два часа дня и быть там к закату. Как я понимаю, самолеты последних моделей преодолевают тысячу миль примерно за шесть часов. Через десять лет я уверен, что такие путешествия станут для всех нас обычным делом.

Спасибо за вырезку о мистере Маккее. Он продолжает писать мне прекрасные письма и приглашает меня погостить у него на плантации Била, если я вернусь домой этим летом, а также приглашает меня поехать с ними в поездку, которую они скоро совершат в Марион, штат Вирджиния, где соберется большое количество горцев, которые будут петь свои старые песни и играть свои произведения. Однако я сомневаюсь, что мне удастся увидеть его этим летом, но надеюсь встретиться с ним, когда он приедет в Нью-Йорк. Он написал мне уже четыре или пять писем, а также написал обо мне в «Скрибнерс», я искренне ценю его щедрый интерес и похвалу моим работам.

Новостей немного; в настоящее время я пытаюсь снова взяться за работу после поездки в Вашингтон и продолжаю ее, хотя жаркая погода замедляет меня. Осень и весна – это те времена года, которые мне больше всего нравятся. Я чувствую себя хорошо и думаю, что у меня хорошее здоровье, мне приятно знать, что у тебя все идет хорошо. Конечно, приятно слышать, что ты не испытываешь недостатка в свежих продуктах и овощах. Мне совсем не грозит голод, но иногда я очень устаю от мертвой, разогретой, приготовленной на пару пищи, которую дают в ресторанах и кафе.

На сегодня это все. Пиши, когда у тебя будет время, и сообщи, могу ли я чем-нибудь помочь.

А пока с наилучшими пожеланиями здоровья и счастья,

Твой сын, Том

Максвеллу Перкинсу

[Коламбия Хайтс, 101]

[Бруклин]

8 августа 1933 года

Дорогой Макс:

В книжном разделе «Нью-Йорк Таймс» за прошлое воскресенье было помещено благоприятное сообщение о приеме «Взгляни на дом свой, Ангел» в одной из скандинавских стран – кажется, в Швеции. [Альма Луиза Олсон, пишущая из Стокгольма, сообщила: «Перевод романа Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, Ангел» был благосклонно принят критиками как один из значительных романов, выходящих в Америке, как предвестие всей той новаторской энергии и оригинальности, которая еще не раскрыта на нашей родной сцене». « Скандинавия рассматривает некоторые новые режимы», Книжное обозрение «Нью-Йорк Таймс», 6 августа 1933, страница 8]. Думаю, следует также отметить тот факт, что книга получила прекрасные отзывы в Германии. [«Взгляни на дом свой, Ангел» был опубликован в Швеции издательством «Альберт Бонниерс Форлаг», а в Германии – «Ровольт Верлаг»]. Джек Уилок зачитал мне рекламные объявления, присланные немецкими издателями, и выдержки, которые они использовали из некоторых ведущих газет Германии, Австрии и Швейцарии, которые не уступают или даже превосходят все, что я когда-либо получал в этой стране. Почему мы должны скрывать этот факт? Я заметил, что издатели других писателей используют иностранные рецензии, которые не могут сравниться с этими, и в полной мере используют любую благоприятную зарубежную рекламу, которую они получают. Реклама, на которую я напирал, казалась мне личной, сплетнической, неуместной и не подкрепленной фактами [смотрите письмо Вулфа к Перкинсу от 29 августа 1931 года], но я не вижу причин стыдиться того, что моя книга получила прекрасные отзывы в Германии и Австрии, и не понимаю, почему это не реклама, которую можно использовать с честью и достоинством.

Поэтому, поскольку мы оба надеемся, что когда-нибудь я снова добьюсь серьезных успехов и что вы сможете извлечь выгоду из своих вложений в меня, почему бы нам не воспользоваться тем, что принадлежит нам по праву и что мы могли бы использовать в своих интересах?

Я заканчиваю еще одну часть своей книги, которая будет называться «Холмы за Пентландом» [Лишь несколько фрагментов «Холмов за Пентландом» были написаны, и большинство из них были использованы в других романах Вулфа. В этой книге планировалось рассказать об истории семьи миссис Вулф, жившей в горах Северной Каролины со времен революции] и которая, как мне кажется, в некотором роде может быть не хуже всего, что я написал.

Я зайду к вам через несколько дней.

Максвеллу Перкинсу

10 августа 1933 года

Дорогой Макс:

Спасибо за ваше письмо. Я принесу вам часть рукописи под названием «Холмы за Пентландом», как только смогу, хотя по ней предстоит много работы.

Дашилл позвонил мне вчера и спросил, может ли он использовать «Нет двери» в антологии, которую он готовит и которая, по его словам, будет опубликована следующей весной [Дэшилл включил «Паутину земли», а не «Нет двери» в сборник «Выбор редактора» (Нью-Йорк: «Путнам», 1934)]. Я сказал ему, что он может, если вы не против, но, насколько я понимаю, вы собираетесь напечатать ограниченный тираж этой книги осенью [Издание «Нет двери» не вышло в свет]. Думаю, он собирается поговорить с вами об этом.

Я также рад, что сейчас рассылаются заметки о скандинавском приеме «Взгляни на дом свой, Ангел», но что меня интересует больше и о чем я написал вам письмо, так это прекрасные отзывы, которые книга получила в Германии. Можно ли что-то сделать с этим?

Я расскажу вам об этом в новом разделе, когда он будет готов.

Легко объединить скандинавский + немецкий пункт в одной заметке – так будет эффектнее.

Том Вулф

Перси Маккею

[Бруклин, Нью-Йорк]

17 августа 1933 года

Дорогой мистер Маккей:

Большое спасибо за ваше недавнее письмо. Полагаю, вы уже вернулись с песенного фестиваля в Вирджинии, на котором мне так хотелось побывать.

Конечно, я знаю о Джордже Грее Барнарде и его творчестве, хотя никогда с ним не встречался. Думаю, я последую вашему предложению и когда-нибудь схожу к нему, хотя, возможно, я не смогу потребовать встречи с ним так же, как он требовал встречи со своим старым другом Микеланджело [Маккей предложил Вулфу обратиться к Барнарду, сказав: «Если бы сейчас была флорентийская эпоха, вы могли бы с таким же успехом не ходить к Микеланджело в его мастерскую во Флоренции, как не ходить к Барнарду в Нью-Йорке… Так что при первой же возможности, надеюсь, вы сунете это письмо в карман (в качестве представления – хотя в этом нет необходимости) и… заглянете к нему туда. Если кто-нибудь вмешается, просто тихо скажите: «Вы не понимаете, я пришел повидаться с моим другом Барнардом; я знаю его уже несколько сотен лет». Ведь именно так он сказал привратнику Сикстинской капеллы (заменив Микель Анджело на Барнарда), когда впервые пришел туда, чтобы пообщаться со своим старым другом»], и я могу, таким образом, упомянуть ваше имя, когда буду уходить.

Для молодого человека прекрасно, когда он встречает великого старика, потому что, как мне кажется, мы никогда не теряем полностью надежду, которая появляется у нас в детстве и которая сильно сохраняется в первые годы нашей юности, что мы встретим человека такой непобедимой силы, мудрости и опыта, что все горести и ошибки в нашей собственной жизни будут разрешены им. Возможно, это прискорбная слабость, но если это так, то, несомненно, в той или иной степени она присуща всему человечеству, и хотя теперь я знаю, что мы должны найти средство от своих ошибок в самих себе и извлечь из собственной жизни силу, которая поможет нам жить, и что нет на земле человека, который мог бы произнести столь волшебное слово, чтобы освободить нас от смятения, борьбы и недоумения в нашем собственном духе, я все же всегда чувствую великое пробуждение силы, надежды и радости, когда встречаю такого человека, как этот, вся жизнь которого – акт веры, и который живет и работает с такой великой стойкостью.

Если мне не удастся увидеться с ним этим летом, возможно, когда вы приедете в город, вы пригласите меня на встречу с ним. Я уеду куда-то в октябре и, возможно, вернусь домой, если вы все еще будете там [Маккей в это время жил в Ардене, Северная Каролина], я приеду к вам. Если вы приедете в Нью-Йорк до этого времени, не дадите ли вы мне знать? А пока я снова шлю вам пожелания здоровья и счастья во всех ваших делах.

Роберту Рэйнолдсу

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, Нью-Йорк

29 августа 1933 года

Дорогой Боб:

У меня уже неделю не было машинистки – отсюда моя лень писать тебе. Было так приятно побывать у тебя – я думаю, что это место великолепно, и я никогда не видел более прекрасной семьи и таких ласковых детей. Могу ли я приехать еще раз и остаться на два дня, и когда я могу приехать? Если я приеду, можно нам еще горячих пирожков? Они показались мне самыми вкусными из всех, что я когда-либо ел.

Я пишу очень увлекательную работу – по крайней мере, она увлекает меня, настолько, что я нахожусь в бредовом психическом и ужасном физическом состоянии – нечто среднее между трепетом и олимпийским спокойствием. Иногда, когда я работаю над романом, мне кажется, что он будет настолько хорош, что я чуть не плачу от этого, а когда я не работаю над ним, я проклинаю Бога, людей и все остальное. Я назвал свой роман, который, как и все остальные, является разделом темы ярости, – «Образ ярости в юности художника» – это хорошее или паршивое название? Я просто набросал его, так что его можно изменить, «В молодости художника» я считал подзаголовком, не имеющим к нему особого отношения. В любом случае речь идет о ярости, не о ярости художника, но о той ярости, которая присуща молодым мужчинам, возможно, больше в этой стране, чем где-либо на земле – безумие, ликование, желание есть и пить землю, пускаться с ветром по одиноким дорогам и так далее. И начинается она самым неистовым образом, каким только может быть, – в поезде, мчащемся ночью на север через штат Вирджиния с тремя пьяными молодыми людьми, опьяненными как ликующим фактом и яростью от того, что они впервые едут в город, хотят покорить мир, сделать все, увидеть все и так далее, как и кукурузным ликером, который они передают из рук в руки [Этот эпизод появляется в романе «О времени и о реке» на страницах 69-76]. Сцена начинается на конечной платформе пульмановского вагона, поет, ревет, ржет от смеха, полона иллюзий власти – дикая, безумная, нецензурная и развратная сцена, смешанная с ритмом колес, тысячей звуков поезда, бессмертным пульсом и вечностью земли снаружи против этого снаряда, яростью, молодостью, краткостью дней человека, иллюзиями, мыслями о власти, всеми тонами, настроениями и навязчивыми воспоминаниями, которые вызывает в нем движение поезда; и наконец сон, и один из спящих, лежащий на своей койке, не спит, а пребывает в странной коме, смешанной из снов и видений с темной таинственной землей, проплывающей мимо него, и наконец перед сном ему является видение двух всадников, скачущих на поезде по темной земле, в такт ритмичному стуку колес, с каким-то гипнотическим напевом:

Тощая смерть и бледная жалость

Едут, чтобы взять

Город, город, город,

Бледная смерть и тощая жалость

Проснулись, что бы взять

Город, город, город,

Еду, что бы взять

Город, город, город – и так далее

В любом случае, я знаю, что это правда, то, что я чувствовал, то, что чувствовали все мы, и я надеюсь, что они опубликуют это, и проклятые дураки не сочтут это диким бредом, эксцентричностью и так далее. Я пытаюсь в своих ограниченных возможностях сделать то, что делали великие художники – описать не реальность как факты, буквально воспроизведенные, а реальность как факты, впитанные, неоспоримые, слитые в образ – здесь в образе поезда, юности, наполненной всей яростью его силы, радости и веры – который может быть не похож ни на один поезд, ни на одну группу, встречающуюся в поездах, но больше похож на основной человеческий опыт, чем может быть любой набор фактов. Я знаю, что это правда, потому что я жил этим, чувствовал, сделал это частью себя. Теперь я надеюсь, что это будет хорошо. Впервые за много лет я рассказал кому-то о том, что пишу. Это само по себе по-юношески – стремление выставить свои товары напоказ, пока они еще не построены. Так что не говорите обо мне. Поезд – это только одна маленькая часть. Надеюсь, скоро увидимся…

Джулии Элизабет Вулф

Монпелье, Вермонт

Среда, 13 сентября 1933 года

Дорогая мама:

Хочу написать тебе несколько строк до того, как вернусь в Бруклин, а оттуда напишу тебе более длинное письмо. Мой друг [Роберт Рейнольдс, автор нескольких романов, один из которых он посвятил Тому], писатель, живущий в Коннектикуте, пригласил меня на выходные в прошлую субботу, и я уговорил его поехать вместе со мной в Вермонт на несколько дней в отпуск. Мы колесим здесь уже два или три дня и остановились в столице штата Монпелье, на ночь. Это один из самых красивых штатов, которые я когда-либо видел. По всей протяженности штата с севера на юг тянется горный хребет – Зеленые горы, а между этими горами – одни из самых зеленых и красивых долин, которые я когда-либо видел. Мы также много ездили по проселочным дорогам, обедали в фермерских домах и ходили, куда хотели, и я чувствую себя лучше, чем в последние месяцы. Это такое облегчение – уехать от городской суматохи, шума в этот мир и красоту. Погода стоит прекрасная и ясная, но ночи уже холодные, а две ночи назад был сильный мороз… Я напишу тебе о поездке в Чикаго, когда вернусь. Я рад, что ты собираешься в поездку, но не знаю, смогу ли я встретиться с тобой или нет. Когда я вернусь, меня ожидает много работы, я уехал сюда, потому что был измотан и не мог писать дальше – у меня был приступ отравления птомаином и просто нервное переутомление – спазмы в желудке и невозможность переварить пищу – так что пришлось уехать. Но сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Мысли о работе не выходят у меня из головы, и теперь я должен вернуться к ней, поэтому не могу рассказать о Чикаго. Но обязательно напишу, когда вернусь через два-три дня. А пока – с любовью и наилучшими пожеланиями здоровья и счастья.

Твой сын, Том

Джулии Элизабет Вулф

Коламбия Хайтс, 101

Бруклин, штат Нью-Йорк

Вторник, 26 сентября 1933 года

Дорогая мама:

Всего несколько строк, которые я постараюсь передать тебе до твоего отъезда в Чикаго. Я подыскиваю себе новое жилье – подешевле и побольше, чем то, что у меня есть, – на этой неделе мне придется куда-то переехать или платить еще месяц за квартиру здесь, чего я делать не хочу. С местом я еще не определился, хотя видел много, но как только оно появится, я сообщу тебе следующий адрес. А пока, полагаю, этот адрес подойдет, как адрес для пересылки, куда бы я ни поехал. Насчет винограда, я знаю, хочешь ли ты, чтобы я сказал правду, а правда заключается в том, что, вернувшись домой из Вермонта, я обнаружил пакет у своей двери и почувствовал его запах на расстоянии пятидесяти футов. Виноград, к моему сожалению, превратился в массу гниющей мякоти, было всего несколько хороших виноградин, и я выбрал столько, сколько смог, достаточно, чтобы снова ощутить вкус и аромат дома, но остальные пришлось выбросить, так как вокруг них начали роиться маленькие жучки.

Теперь о Чикаго. Мама, я не знаю и не верю, что у меня это получится. Во-первых, мне нужно переехать, а «Скрибнерс» купили еще один рассказ, он еще не готов, но должен быть готов к рождественскому номеру – то есть к номеру, который выйдет примерно 20 ноября, я должен успеть подготовить его к середине октября! Я бы хотел, чтобы ты сообщила мне, где тебя с Мейбл можно встретить в Чикаго – тогда, если я смогу вырваться, то смогу приехать и встретиться с вами. Пожалуйста, дай мне знать – я так рад, что ты сможешь совершить поездку, и скажи, если тебе понадобятся деньги – я смогу их достать и с радостью дам их тебе. Наслаждайтесь жизнью, найдите с Мейбл удобное место для проживания, не торопитесь и не пытайтесь переусердствовать, смотрите всего понемногу, а если есть возможность задержаться на день или два дольше, сделайте это. Как я уже сказал, если появится шанс совершить поездку, я, возможно, приеду.

Я хочу, чтобы вы с Мейбл сделали кое-что для меня прямо сейчас – чтобы вы написали мне открытку или письмо и указали точные даты рождения и смерти Бена. Я прошу об этом потому, что «Скрибнерс» собираются издать мой рассказ «Нет двери» [позже опубликованный в сборнике рассказов «От смерти до утра»] в виде книги, и если они согласятся, а я думаю, что согласятся, я хочу посвятить книгу Бену. В посвящении будет гласить: «Бенджамину Харрисону Вулфу – октябрь 189(?) – октябрь (?) 1918», а затем то, что я написал сам. Я не могу вспомнить эти даты, поэтому, пожалуйста, сообщите мне их точно. Это все на сегодняшний день. Если вам что-нибудь понадобится, сразу же сообщите мне. Я не думаю, что смогу приехать в Чикаго, но если смогу, то свяжусь с вами телеграммой. А пока – доброго здоровья и счастливого пути, и будьте спокойны.

С любовью,

Том

Фредерику Х. Коху

[Монтегю Террас, 5]

[Бруклин, Нью-йорк]

9 октября 1933 года

Дорогой профессор Кох:

Большое спасибо за ваше письмо от 22 сентября и за прилагаемый чек на четыре доллара в качестве гонорара за пьесу «Возвращение Бака Гэвина». [В сборнике «Народные пьесы Каролины», книга вторая].

…Я хочу сказать вам кое-что об этой пьесе, за которую вы прислали мне чек за авторские отчисления. Если бы я хоть на мгновение подумал, что есть опасность быть неправильно понятым, я бы не стал этого говорить, но я знаю вас пятнадцать лет, и мне кажется, что знаю вас довольно хорошо, и я знаю, что вы мой друг и поймете то, что я хочу сказать. А сказать я хочу вот что:

Я очень горжусь тем, что могу назвать себя одним из «Плеймейкеров», и помню, что принадлежал к первой группе, которую вы когда-либо преподавали в Чапел-Хилле, и принимал участие в написании и постановке некоторых из первых пьес. Я также хочу сказать вам, что никто не гордится больше меня тем огромным успехом, которого добились «Плеймейкеры», и той выдающейся работой, которая была ими проделана. Тот факт, что я был связан с этой работой в самом ее начале, даже в неясной и неважной форме, – это еще один факт, которым я горжусь. Я также горжусь тем, что две небольшие одноактные пьесы [«Возвращение Бака Гэвина» и «Третья ночь»], написанные мной, были одними из первых пьес, поставленных «Плеймейкерами», и что я играл в них и помогал их ставить. Я был восемнадцатилетним мальчиком, когда писал эти пьесы, и написал каждую из них за несколько часов, потому что тогда еще не понимал, какой душераздирающий и мучительный труд – писать, я думаю, что эти пьесы показывают это и являются честными образцами работы мальчика, который не знал, что такое тяжелый труд, и написал их за несколько часов. Но я не думаю, что они являются образцами лучшего, что могут сделать и сделали «Плеймейкеры», а также лучшего во мне. Поэтому я хочу попросить вас, как моего старого друга, который поймет правильно мои простые и искренние чувства в этом вопросе, чтобы вы не позволили ни одной из этих пьес снова быть использованной для постановки. Я хотел бы, чтобы меня помнили как драматурга и как того, кто имел честь быть членом той первой пионерской группы, но я не хочу, чтобы меня помнили за работу, которую сделал небрежный мальчик.

Поверите ли вы мне и поймете ли вы мои чувства в этом вопросе, а также поверите ли вы мне как своему другу, который гордится тем, что когда-то был членом группы, которая с тех пор сделала столько прекрасных и запоминающихся вещей? И, понимая это, выполните ли вы мою просьбу в этом вопросе?

Тем временем, дорогой профессор, я, как всегда, шлю вам наилучшие пожелания здоровья и успехов во всем, что вы делаете. Пожалуйста, дайте мне знать, когда вы приедете в Нью-Йорк.

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

10 октября 1933 года

Дорогая мама:

Я не знаю, будешь ли ты дома или нет, когда дойдет это письмо. Я бы написал тебе в Чикаго, но в течение последней недели я переезжал и теперь не могу найти почтовую карточку, которую ты прислала мне со своим адресом. По этой причине я не написала тебе туда.

Открытка Мейбл сообщила мне, что Дайетс был там с вами, я ужасно рад, что вы взяли его с собой. Мне бы хотелось встретиться с тобой, но я не нашел возможности уехать отсюда из-за переезда и необходимости закончить два рассказа, которые «Скрибнерс» приняли, но над которыми нужно проделать огромную работу за короткое время.

Полагаю, ты напишешь мне и расскажешь о ярмарке и о том, как она выглядит в сравнении с Сент-Луисом в 1904 году. Из открытки Мейбл я понял, что погода была прекрасной и что вы все наслаждались поездкой. Надеюсь, так оно и было, и вы не утомились, а ехали не спеша. Надеюсь, ты получила мою специальную посылку, которую я отправил в Эшвилл за день или два до твоего отъезда. Полагаю, если ты не получили ее до отъезда, дома найдется кто-нибудь, кто передаст ее тебе в Нью-Олбани или Чикаго.

Погода здесь сейчас очень хорошая. Это одно из тех времен года, которые мне больше всего нравятся, и я надеюсь, что теперь смогу сделать какую-нибудь хорошую работу.

Пожалуйста, пиши мне, когда сможешь, и расскажи о своей поездке, а также о том, не нужно ли тебе что-нибудь, что я могу для тебя сделать. А пока с любовью и наилучшими пожеланиями тебе во всем, что ты делаешь.

Твой сын,

Том

P.S. Мой новый адрес: Монтегю Террас, 5, Бруклин, Нью-Йорк.

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

30 октября 1933 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое письмо и за то, что прислала мне даты, о которых я тебя просил. Собираешься ли ты в ближайшее время в Вашингтон и сообщишь ли ты мне, когда поедешь? Кажется, Фред, в одном из своих писем, сказал мне, что ты можешь приехать на этой неделе. Мейбл просила меня приехать, но я решил подождать, пока не узнаю, что ты тоже будешь там, потому что этой осенью мне будет трудно совершить несколько поездок. Я пытаюсь закончить еще один рассказ, который, надеюсь, возьмет «Скрибнерс», надеюсь закончить его на этой неделе.

С тех пор как я переехал на новое место, у меня не так много новостей, потому что с тех пор, как я сюда приехал, я только и делаю, что продолжаю работать. Это очень хорошее просторное место, и если ты когда-нибудь приедешь ко мне в гости, то для тебя будет достаточно места, хотя мне придется купить кушетку или раскладушку, чтобы ты могла на ней спать.

Я время от времени вижусь с мистером Перкинсом, и он всегда просит не забывать о тебе. Он и его семья переехали в город в этом году и живут здесь в доме, принадлежащем его жене, я был у них три или четыре раза.

Я хотел съездить на выходные к Фреду в Пенсильванию, но не уеду отсюда, пока не закончу эту работу, которую сейчас делаю. Он пишет мне, что может приехать на выходные примерно 5 ноября, если я не смогу поехать к нему.

Погода в последнее время стоит по-настоящему осенняя, хотя пока еще нет холодов. Я не сомневаюсь, что дома тебе было холоднее, чем в Чикаго. Я думаю, что в Эшвилле может быть так же холодно, как и здесь, а некоторые из самых холодных погод, которые я помню, были дома. На днях я услышал, что на юге уже появились признаки улучшения деловой активности, я надеюсь, что это правда. Не думаю, что мы можем сказать про улучшения здесь. Конечно, я не могу сказать наверняка, но общее впечатление таково, что дела в Нью-Йорке улучшились очень незначительно, если вообще улучшились, но люди все еще надеются, что после городских выборов здесь, и после отмены запрета сухого закона будет улучшение. Прошлая зима была довольно мрачной и отчаянной для многих людей в этом городе. Некоторые говорят, что эта будет еще хуже, но я надеюсь, что сейчас ситуация действительно улучшится и такая зима, как прошлая, больше не повторится. Я не знаю, действительно ли в Нью-Йорке условия хуже, чем в других городах, или нет. Некоторые люди считают, что они лучше, но я думаю, что здесь создается более тяжелое впечатление о страданиях и лишениях, потому что среди такого большого населения так много нуждающихся, и их больше видно.

Пожалуйста, дай мне знать, как ты поживаешь и не нужно ли тебе что-нибудь; также сообщи, собираешься ли ты ехать в Вашингтон до Дня Благодарения.

Думаю, это все, что я могу сказать тебе на данный момент. Надеюсь, что ты оправилась от простуды, и, как всегда, шлю пожелания здоровья и счастья.

Твой сын,

Том

С тех пор как в 1931 году истек срок действия стипендии Гуггенхайма, Вулф жил на гонорары романа «Взгляни на дом свой, Ангел» и на деньги, которые он получал за рассказы в журнале «Серибнерс». Он постоянно беспокоился о своих финансах и в следующем письме обратился в Фонд Гуггенхайма через секретаря Генри Аллена Мо с просьбой о продлении стипендии. Однако в итоге его прошение было отклонено.

Генри Аллену Мо

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

15 ноября 1933 года

Дорогой мистер Мо:

Я пишу, чтобы узнать, есть ли у меня надежда получить дальнейшую помощь от Фонда Гуггенхайма, и хочу рассказать вам о работе, которую я делаю, а так же спросить, будет ли вам интересно, если я приеду к вам и покажу то что пишу.

За последние три с половиной года, прошедшие с момента получения премии Гуггенхайма, журнале «Скрибнерс» опубликовал два моих рассказа, «Паутина Земли» и «Портрет Баскома Хока», который разделил приз журнала «Скрибнерс» за лучший рассказ в 1932 году. Кроме того, в этом году в журнале «Скрибнерс» были опубликованы три моих произведения: «Поезд и город», «Смерть – гордая сестра» и «Нет двери». «Скрибнерс» только что приняли у меня еще два произведения, первое из которых должно быть опубликовано в феврале, а второе – в следующем номере [Вероятно, речь идет о «Четверо потерянных», опубликованных в февральском номере «Скрибнерс» за 1934 год, и «И странное время, как лесная тьма», вышедшем в ноябрьском номере за 1934 год. Оба эти рассказа позже были включены в сборник «От смерти до утра»].

Все эти произведения, за исключением двух коротких новелл, были взяты из книги, или, скорее, серии книг, над которыми я работал последние четыре года и которые носят общее название «Время и Река». За последние четыре года я написал более миллиона слов, большая часть которых сейчас находится у меня в напечатанной рукописи и может быть показана вам. Книга, когда она будет завершена, станет одной из самых длинных книг, которые, я полагаю, когда-либо пытались написать, и, конечно, мне придется столкнуться с проблемой пересмотра и сокращения издателей, но единственное, что я могу сделать сейчас, единственное, что я умею, – это идти вперед своим собственным путем, пока не дойду до конца.

Конечно, сейчас я не могу судить о достоинствах книги, но я верю, и мистер Перкинс, редактор «Скрибнерс», верит, что она содержит лучшую работу, которую я когда-либо делал, и все мое время, жизнь и энергия вот уже несколько лет были отданы ее написанию. Единственный источник дохода, который у меня есть в настоящее время, – это продажа этих произведений журналу «Скрибнерс». Я не знаю ни одного другого издателя или журнала, кроме «Скрибнерс», и у меня нет времени, чтобы попытаться продать какую-либо из моих неопубликованных рукописей в настоящее время другим журналам, даже если бы я знал, куда их отнести. Более того, я не знаю ни одного другого журнала, который печатал бы произведения такого объема, как мои рассказы, опубликованные в «Скрибнерс», все из которых, за одним исключением, были объемом от 20 000 до 35 000 слов. В «Скрибнерс» мне сказали, что собираются выпустить ограниченным тиражом одно из этих произведений, «Нет двери», которое появилось в журнале «Скрибнерс» в сокращенном виде и которое будет опубликовано весной в ограниченном тираже в своем первоначальном объеме 30 000-40 000 слов [Предполагаемое ограниченное издание «Нет двери» так и не было опубликовано]. С этого, говорят мне, я могу надеяться получить немного денег, 400 или 500 долларов.

Есть еще два произведения, о которых я вам говорил, которые они взяли и которые выйдут в журнале через месяц или два. Это все, на что я могу жить в настоящее время, если только мне не удастся продать что-нибудь еще из имеющихся у меня рукописей.

Тем временем я полным ходом работаю над первой частью «Времени и Реки». Первая часть – это невероятно длинный и полноценный роман, который называется «Ярмарка в Октябре». Если я продолжу работу с нынешней скоростью, то закончу ее этой зимой, и у меня уже есть почти готовый черновик второй части, которая сейчас носит предварительное название «Холмы за Пентландом».

Мне кажется, я никогда не работал лучше, чем сейчас. Думаю, мистер Перкинс и другие люди, видевшие рукопись и читавшие некоторые рассказы в «Скрибнерс», согласятся с этим, и я также готов показать вам, что я сделал, если вы захотите это увидеть. Конечно, моя трудность заключается в огромном объеме рукописи. Я полагаю, что мне хотелось бы написать книгу, которая заполнила бы библиотеку, но в любом случае это единственный способ, которым я могу это сделать, и если бы я не верил, что это стоит делать, я бы не жил и не работал так, как я это делаю.

Я рассказал вам всю правду о ситуации, насколько это возможно в письме, и хотя я надеюсь, и мы все надеемся, что когда-нибудь я смогу получить какое-то вознаграждение и гарантию от всей этой работы, которую я проделал, в настоящее время мне действительно тяжело и очень нужны деньги, и я, сильно беспокоился о ближайшем будущем до того дня, когда я продал эти рассказы.

Я был бы признателен, если бы вы написали мне и сообщили, не желаете ли вы поговорить со мной и увидеть некоторые из тех работ, которые я пишу, и есть ли какая-нибудь надежда на то, что я получу дополнительную помощь от Фонда.

Джону Холлу Уилоку

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

20 ноября 1933 года

Дорогой Джек:

Большое спасибо за ваше письмо и за то, что вы взялись за перевод немецких рецензий. Я очень горжусь ими и хочу сохранить копию, которую вы мне прислали. Я надеюсь, что Макс тоже смог их увидеть, и больше всего я надеюсь, что это только начало чего-то лучшего.

С самого начала и, конечно, еще больше сейчас, я испытываю чувство большой близости и теплоты к немцам и к тому, что я видел в Германии. Я хотел бы вернуться туда снова и надеюсь, что смогу написать что-то еще, что им понравится, и когда-нибудь снова приехать к ним.

Вчера, как вы знаете, был прекрасный солнечный день, я совершил восьмимильную прогулку по огромному плоскому континенту Бруклина до Кони-Айленда. Там я поужинал в очень хорошем месте, и мне хотелось, чтобы вы были со мной. Надеюсь, мы сможем встретиться как-нибудь в ближайшее время, а пока шлю вам свои наилучшие пожелания.

Еще раз спасибо за письмо и отзывы.

Ваш друг,

Том Вулф

P.S. Джек, сохраните, пожалуйста, рецензии, потому что немецкий издатель хочет, чтобы они были отправлены ему обратно.

Следующее письмо Белинде Джеллифф, жене психиатра, доктора Смита Эли Джеллиффа, было написано в ответ на одно из ее писем, в котором она выражала восхищение работой Вулфа. При поддержке Вулфа и Перкинса миссис Джеллифф позже написала автобиографический роман «Для Дорогой Жизни», который был опубликован издательством «Скрибнерс» в 1936 году.

Белинде Джеллифф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

21 ноября 1933 года

Дорогая миссис Джеллифф:

Большое спасибо за ваше доброе письмо. Любой писатель был бы горд и счастлив узнать, что то, что он написал, так много значит для любого читателя. Вы говорите, что мне, возможно, безразлично, что вы или весь мир думает обо мне и моей работе, но вы ошибаетесь, думая так. Уверяю вас, я ни в коем случае не застрахован от того, что вы и весь мир могут подумать. На самом деле я далек от бесстрастной и небрежной уверенности, как никто другой, и даже слишком сильно беспокоился о том, что говорят и думают люди, или, что еще хуже, о том, что, по моему мнению, они говорят и думают. Но это правда, что когда я пишу, я не думаю ни о чем другом, и полагаю, что для меня это хорошо.

Возможно, некоторые люди, которые были неразумны, неистовы и озадачены, расточительно тратили свои и чужие жизни, мучились и преследовались всевозможными демонами, фантомами, монстрами и заблуждениями собственного создания, могут получить от работы, которой они занимаются, уверенность и истину, которые ускользнули от них в других местах. Возможно, это относится и ко мне. Во всяком случае, когда я работаю, я наиболее счастлив, и хотя я не очень-то думаю о других вещах и людях, когда работаю, я работаю потому, что самое сильное и высокое желание, которое я когда-либо знал, – это делать лучшую работу, которая во мне есть, и причина, по которой я хочу делать это, – донести это до других людей, и я хочу донести это до других людей, потому что я хочу сделать свою жизнь преобладающей, завоевать славу, высокое уважение, редкий и прекрасный успех, на который молодой человек надеется и работает. Если кто-то скажет, что это желание не имеет ничего общего с его собственной работой, я думаю, он говорит неправду и с явным лицемерием.

По этим причинам я не безразличен к тому, что вы и мир могут думать или говорить о моей работе, но горжусь и радуюсь, когда получаю такое письмо, как вы мне написали, и еще раз благодарю вас за его написание.

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

23 ноября 1933 года

Дорогая мама:

Открытка от Мейбл сегодня утром сообщила мне, что мистер Салмер [Теодор Салмер был постояльцем в пансионе миссис Вулф «Старый Дом в Кентукки» с 1922 по 1933 год] умер в воскресенье и что ты была с ним, когда он умер. Я знаю, как это печально для тебя и что ты потеряла хорошего друга. Все мы, кого я знаю, грустим по этому поводу, потому что он нам всем нравился. Я никогда не знал и не подозревал, что у него туберкулез, но, должно быть, в этом и была беда, потому что Фред написал мне несколько дней назад, что он болен, и ты боялась, что с ним именно это, а теперь Мейбл пишет, что у него случилось кровоизлияние прямо у вас на глазах и он умер, прежде чем доктор успел приехать, но она сказала, что он умер без боли, и мы все рады этому. Пожалуйста, напиши и расскажи мне об этом, когда будет возможность, и дай мне знать, могу ли я чем-нибудь тебе помочь.

Я слышал, что ты собираешься повидаться с Мейбл на День благодарения, и надеюсь, что ты приедешь, как только почувствуешь, что можешь покинуть дом. Это все на сегодняшний день.

Я продолжаю писать и продал еще два рассказа в «Скрибнерс», что было для меня просто находкой, так как мне было очень трудно, и я также надеюсь продать некоторые из моих рукописей в другие журналы, которые, возможно, заплатят больше, чем «Скрибнерс».

В любом случае, я всегда смогу достать для тебя деньги, если они понадобятся, так что, надеюсь, ты не замедлишь сообщить мне об этом.

Мистер Перкинс часто спрашивает о тебе, и я знаю, что он хотел бы увидеть тебя снова.

С любовью и наилучшими пожеланиями здоровья и надеждой на то, что ты скоро пришлешь мне весточку и сообщишь, если тебе что-нибудь нужно,

Твой сын,

Том

P. S. Я подумывал о том, чтобы съездить в Вашингтон к Мейбл, если мне удастся вырваться на выходные, но я ждал, пока не получу от тебя какие-нибудь определенные новости о твоих планах, потому что, конечно, я хотел бы поехать в Вашингтон, когда ты будешь там.

Если ты приедешь в ближайшее время, не затруднит ли тебя захватить с собой старый альбом, который мы держали в гостиной, вместе с фотографиями папы в молодости и других членов его семьи. Пожалуйста, сообщи мне, в какое время ты собираешься отправиться в Вашингтон.

Доктор Артур К. Якобсон, которому было написано следующее письмо, был врачом Вулфа в то время, когда тот жил в Бруклине, а также его другом. Вулф рассказывал ему о своем интересе к истории народа своего отца, а также о своем недоумении и раздражении по поводу слухов о том, что он имеет частично еврейское происхождение. Доктор Якобсон в то время занимался изучением других генеалогий пенсильванских немцев и в ходе этой работы обнаружил, что некие Ганс Георг Вольф и Ганс Бернхард Вольф прибыли в Филадельфию в 1727 году на корабле «Уильям и Сара». Он написал Вулфу эту информацию и предложил ему обратиться к записям Генеалогического общества Пенсильвании для получения дальнейших фактов. Однако Вулф, похоже, так и не смог этого сделать.

Артуру К. Якобсону

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

25 ноября 1933 года

Дорогой доктор Якобсон:

Большое спасибо за присланные вами справки и содержащуюся в них информацию. Я думаю, что почти наверняка вы дали мне самую точную информацию о предках моего отца, которой я когда-либо располагал. Я уверен, что с помощью этих справок и другой информации, которая у меня есть, теперь я могу проследить происхождение его семьи в Америке. Конечно, члены его семьи, которые все еще живут в округе Адамс, штат Пенсильвания, рассказали мне многое из того, что помнят сами и что рассказывали им их родители и деды, но, как и большинство людей, живущих в деревне, они сохранили мало записей, кроме нескольких писем, надписей в Библии и так далее, и я никогда не мог проследить предков до 1806-1807 годов, то есть примерно до времени рождения моего деда, хотя они сказали мне, где он родился, а это значит, что до него там были другие члены его семьи.

Разве это не странно и не прекрасно – пробираться сквозь прошлое и узнавать, откуда ты родом? Это кажется особенно странным и прекрасным здесь, в Америке, которая является такой огромной и одинокой страной и все еще так похожа на дикую землю. Большая часть нашей жизни здесь была такой безымянной и неясной, управляемой слепой случайностью. Мальчик растет на маленькой ферме в южной Пенсильвании. В четырнадцать или пятнадцать лет, после Гражданской войны, он отправляется в Балтимор, подрабатывает там каменотесом, а через пять лет сам становится каменотесом. Четыре брата моего отца последовали за ним в и так же стали каменотёсами, это тоже казалось мне странным, потому что все они до этого занимались сельским хозяйством.

И вот, по воле случая, случайности и сиюминутной возможности, он уехал и через несколько лет оказался в западной части Северной Каролины, откуда родом люди моей матери, хотя откуда они пришли до этого, я не знаю. Они были горцами и жили там дольше всех. А потом вы присылаете мне письмо и сообщаете, что первые родсвенники моего отца, возможно, приплыли сюда на корабле «Уильям и Сара», который отплыл из Роттердама и прибыл в Филадельфию в сентябре 1727 года.

Все эти вещи, я полагаю, достаточно просты как факты, но для меня в них заключены все странности и тайны времени, случая и человеческой судьбы, и они кажутся удивительными. Полагаю, согласно вашей теории, мы такие, какие есть, и нас сформировало прошлое, и мы ничего не можем с этим поделать, даже если бы хотели.

В любом случае, еще раз спасибо за то, что так любезно прислали мне эту информацию. Я изучу все, когда смогу, и сообщу вам о результатах своих поисков.

Кайл Кричтон, который в то время был помощником редактора журнала «Скрибнерс Мэгазин», написал Вулфу, чтобы тот прислал биографическую информацию для публикации в рубрике «За кулисами» февральского номера. Ниже приводится ответ Вулфа.

Кайлу С. Кричтону

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

11 декабря 1933 года

Дорогой Кайл:

Спасибо за заметку. Я бы не отказался, чтобы вы сами придумал что-нибудь для колонки «За кулисами», поскольку мне кажется, что то, что вы написали раньше, было прекрасно и лучше, чем я мог бы написать, но я все равно рискну дать вам что-нибудь, что вы сможете использовать, и если вы будете использовать что-нибудь из этого, пожалуйста, изложите это по-своему, а не так, как будто это сказал я.

За последние четыре года я написал более миллиона слов в рукописях, что составляет коробку длиной пять футов и шириной два с половиной фута, набитую доверху. А еще я носил на втором пальце бородавку, почти такую же большую и твердую, но не такую ценную, как игорный бриллиант. Может быть, вы скажете, что я прошел через великую депрессию с более чем миллионом слов рукописи и большой, твердой бородавкой на втором пальце в качестве моих материальных накоплений (но я не думаю, что Макс захочет, чтобы вы напечатали такую вульгарную и меркантильную новость). Или вы можете сказать, что из последних десяти лет я прожил около четырех на Манхэттене, еще четыре в разных странах мира и около двух с половиной в Бруклине, и что самый большой и самый неизвестный континент из всех – это Бруклин. Вы можете сказать, что я пятьсот раз выходил в пустыню, вооружившись надежной картой, ныне изорванной в клочья, и бродил по ней, исследуя место в темные часы ночи, как не исследовал Африку даже Стэнли в поисках доктора Ливингстона, хотя, возможно, вы скажете, что однажды я встретил здесь другого белого человека, и мы сразу узнали друг друга, сразу же приподняли шляпы и вежливо шагнули вперед с протянутыми руками, сказав: «Доктор Ливингстон, я полагаю?» «Мистер Стэнли, я полагаю?» Но, может быть, вам лучше и этого не писать.

Или вы можете сказать, что я живу в Бруклине, а не на Манхэттене, потому что, как сказал мой любимый бруклинский официант: «Разница между этими парнями здесь и парнями там, в том, что здесь нас всех приучили к чернилам». Бруклинцы хвастаются, что можно прожить здесь всю жизнь и так и не узнать их город, и они правы, но если я когда-нибудь расскажу хотя бы то, что знаю до сих пор, они меня за это линчуют. Если я когда-нибудь расскажу об этом, меня не будет в это время в Бруклине, и я назову эту историю «У саранчи нет царя». Но, возможно, если у вас есть читающая публика в Бруклине, вам лучше не писать и это.

Или, наконец, можно сказать, что я по-прежнему предпочитаю видеть победу «Нью-Йорк Янкис», чем любой другой команды, и хожу смотреть их игру дюжину раз в год, я всегда хожу посмотреть на «Бруклин Доджерс» по крайней мере два раза в год, потому что они такие причудливые ребята и никогда не знаешь, кому из них в следующий раз попадет в голову летящий мяч.

Ну что ж, это лучшее, что я могу написать на данный момент, и если вам что-то из этого пригодится, валяйте, но, пожалуйста, не втягивайте меня в еще большие неприятности, чем те, в которых я уже нахожусь.

А пока, с наилучшими пожеланиями.

Следующее напечатанное письмо, найденное среди собственных бумаг Вулфа, очевидно, является первым черновиком того, которое он отправил миссис Бернштейн после публикации ее книги «Три синих костюма», в которой он изображен как «Юджин Лайонс». [Этот вымышленный персонаж никак не связан с известным писателем и редактором, мистером Юджином Лайонсом]. В заключительном разделе этой книги Юджин сообщает героине, что по совету своего редактора, «мистера Уоткинса», он подал заявку на стипендию Гуггенхайма и собирается покинуть ее и уехать за границу.

Алине Бернштейн

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

11 декабря 1933 года

Спасибо за письмо. Я прочитала твою книгу и хочу написать о ней и поздравить с ее публикацией. Мне жаль, что ты не прислалиа мне экземпляр сама и не сообщила о том, что она выходит в свет. Очевидно, какое-то время назад Перкинсу пришло известие о ее публикации, но он почему-то не сказал мне об этом, видимо, решив, что это может меня обеспокоить. Жаль, что ты или он не сказали мне об этом. Впервые я узнал о ней в прошлое воскресенье, когда заглянул в книжную колонку «Нью-Йорк Таймс». Я очень обрадовался этому и на следующий день первым делом пошел и купил экземпляр в книжном магазине «Скрибнерс», так что теперь тебе не нужно мне присылать книгу.

Я понимаю твое чувство счастья и удовлетворения от того, что ты опубликовала эти рассказы, и от всего сердца желаю тебе самого лучшего и прекрасного успеха, такого, какого, я полагаю, ты сама себе желаешь. Как ты знаешь, у меня была рукопись двух твоих рассказов, первого и последнего, которые ты прислали мне полтора года назад, но я никогда не видел второго рассказа, о Герберте Уилсоне, пока не прочитал твою книгу.

Я считаю, что этот рассказ о Герберте Уилсоне очень хорош. Конечно, я знаю, откуда взялись две другие истории и кого ты имела в виду, но о них мы поговорим позже. Я не знаю, есть ли у Герберта Уилсона реальный аналог в жизни, как у мистера Фройлиха или Юджина, или же он появился благодаря интуиции и наблюдениям за жизнью, но я не могу передать, как тронула меня эта история и как я горжусь тем, что ты смогли это сделать. Я не критик, а читатель, и я верю в реальность характеров и чувств в этой истории от начала до конца.

Я думаю, это замечательно, что человек, который никогда раньше не пытался писать, может сделать что-то настолько правдивое, хорошее и полное жалости. Ты заставила меня прожить весь день вместе с этим человеком и понять все его надежды и ожидания утром, когда он увидел, что перед ним открывается новая и прекрасная жизнь, а затем заставила меня почувствовать, как усталость и разочарование подкрадываются к нему по мере того, как длится день в универмаге; и, наконец, жестокую жалость его осознания, когда он возвращается домой ночью и знает, что его жена мертва и что для него нет нового мира.

Мне показалось, что все остальное в рассказе прекрасно: и собор, и обшарпанная, грязная жизнь людей в универмаге, и все запахи еды и звуки людей на разных этажах доходного дома, когда он возвращается домой. Я думаю, ты можешь гордиться тем, что написала эту историю. Как я уже сказал, я не критик, но я знаю, что проникнуть в жизнь маленького тротуарного шифра и заставить читателя чувствовать и надеяться вместе с ним, понимать его и, наконец, испытывать бегущую жалость к одиночеству и потерянности жизни, это редкое и замечательное достижение, которое не часто можно встретить в произведениях, даже написанных людьми с большой репутацией.

Как ты знаешь, я уже был знаком с твоим рассказами о господине Фройлихе и Юджине, потому что читал их больше года назад, когда ты прислала мне рукопись. Тогда я не знал, что ты собираешься делать с этой рукописью, и думал, что посылаешь ее мне как своего рода письмо, чтобы рассказать мне что-то о себе и о том, как ты смотришь на жизнь. Как-то вечером я взял твою книгу и сравнил печатную версию этих двух рассказов с рукописью, которую ты мне прислала. Я обнаружил, что они практически дословно совпадают, за исключением одного или двух незначительных изменений. Это также кажется мне удивительным – то, что ты смогла с первой попытки сказать то, что хотела сказать, так четко и без особых изменений. Интересно, знаешь ли ты, каких мук и душевных терзаний стоит многим людям писательство?

В своем рассказе обо мне ты изобразила меня как человека, который хочет задумчиво смотреть в окно, делать дюжину дел одновременно и избежать всего того пота и труда, что вложены в произведение, просто думать о своих книгах, глядя мечтательно в окно, и чтобы слова волшебным образом появлялись на бумаге без всяких усилий с его стороны. Разве не странный и печальный факт в жизни, что люди могут жить вместе годами, любить друг друга и при этом не узнавать друг о друге ничего больше, чем это? Интересно, понимала ли ты когда-нибудь, каких мук мне стоило писательство и как тяжело я работал? Неужели за все те годы, что ты меня знала, ты ничего не видела? С тех пор все стало в пять раз хуже.

За последние четыре года я написал более миллиона слов, и ни одно из них, насколько я помню, не появилось волшебным образом на бумаге, пока я мечтательно смотрел в окно, прихлебывая джин. Знаешь, что такое написать миллион слов? Ну, это ящик, полный рукописей, шесть футов длиной и три фута глубиной, наваленный доверху, и это больше, чем большинство людей пишут за всю свою жизнь. Из этих миллионов слов на данный момент опубликовано не более 150 000. Слов очень много, и я надеюсь и верю, что лучшие из них, возможно, когда-нибудь увидят свет печати, и еще больше, – сколько, я не смею думать, – будет вырезано, выброшено или уничтожено.

Я не говорю, что это хорошо, я лишь утверждаю, что я работал как черт, прожил жизнь раба на галерах и сделал больше тяжелой работы, чем кто-либо, кого ты знаешь. И все же ты представляешь меня мечтательным бездельником. Мне кажется, то, что люди думают и говорят друг о друге, и то, какую оценку мир дает жизни, как правило, почти не соответствует действительности – настолько не соответствует, что если бы мы утверждали прямо противоположное, то, как правило, были бы ближе к истине. Ты всегда говорила, что ты – труженик, а у меня есть вдохновение без твоей работоспособности. Разве не забавно было бы, если бы все было наоборот?

Никогда в жизни мне не удавалось написать произведение, которое было бы настолько свободно от пересмотра и необходимости менять, вырезать и переписывать, как твои собственные страницы. Не знаю, видела ли ты когда-нибудь одну из моих страниц, когда я заканчиваю работу, или после того, как я заканчиваю работу над гранками, она похожа на карту Ничейной земли во Фландрии. Итак, ты снова совершила необычный поступок и с самого начала продемонстрировали ясность и определенность цели, за которую многие из нас отдали бы правый глаз.

Но, может быть, при всем этом таланте и сообразительности, которыми тебя так богато одарила природа, ты все же сможешь кое-чему научиться у меня – необходимости постоянных усилий. Я думаю, что в своих рассказах о мистере Фройлихе и Юджине ты написали очень хорошо, но, по-моему, ты могла бы написать лучше, если бы больше трудилась. Говоря о работе в жизни художника, я не имею в виду восемь или четырнадцать часов в день, или всевозможные вещи, которые ты успеваешь сделать, я имею в виду целостность цели, духовную интенсивность и конечную трату энергии, о которой большинство людей в мире не имеют ни малейшего представления.

Я не верю, что ты действительно думаете обо мне и твоем мужем так, как ты изобразила нас в этих историях. Возможно, художнику не подобает изображать людей лучше, чем они есть, но я думаю, что еще более не подобает изображать их хуже, и я действительно считаю, что в своих рассказах о мистере Фройлихе и Юджине ты иногда была немилосердна и несправедлива, ты могла бы показать их лучшими людьми, чем ты их изобразила, без ущерба для правды и качества твоего письма.

Я никогда не был близко знаком с твоим мужем и не думаю, что между нами была потеряна большая любовь, ты много раз говорила мне, что у него было много прекрасных качеств – щедрая преданность своей семье и детям и большая привязанность к друзьям семьи и некоторым из твоих собственных друзей, которым не повезло, он помогал и им. Не кажется ли тебе, что раз это правда, то ты могла бы сделать этот элемент его характера явным без ущерба для твоей истории? Ты сделала из него костлявого брокера, в котором почти не осталось искры щедрого человеколюбия, и я считаю, что ты поступила несправедливо. [В ответе на это письмо миссис Бернштейн решительно отрицала, что характер «мистера Фройлиха» каким-либо образом напоминал характер ее мужа].

Я думаю, что ты также была несправедлива в своем рассказе обо мне, и я хочу, чтобы ты поверила в истинность этого, что я сожалею об этом больше ради тебя, чем ради себя. Я надеюсь и верю, что благодаря тому, что ты написала, я сам смогу извлечь ценный урок. Как ты знаешь, я иногда писал, основываясь на собственный опыт – так же непосредственно, как ты в своем рассказе обо мне, и теперь, признаюсь, я хочу быть очень осторожным в будущем, чтобы быть настолько справедливым и полным в своем понимании людей, насколько я могу быть. Не думаю, что я когда-либо умышленно и злонамеренно искажал то, что считал и знал о людях, чтобы удовлетворить личную неприязнь. Я думаю, что в целом говорил о людях, о которых писал в книгах, то, что было правдой, и то, что все знали, что это правда, и даже преуменьшал факты о людях, которые их порочили, но даже при этом я сейчас осознаю, что иногда не задумывался о том, что что-то из написанного мною могло вызвать у некоторых людей страдания и беспокойство.

Я не верю, что все, что хорошо и демонстрирует целостность духа художника, может кому-то навредить, и, конечно, как я выяснил за последние четыре года, проблемы и путаница происходят из-за разницы между точкой зрения художника, который стремится к общей истине, выведенной из его личного опыта, и точкой зрения людей, которые, особенно если они находятся в твоей книге, стремятся сделать личные идентификации из чего-то, что задумано как общая истина.

То, что я пытаюсь сказать тебе сейчас, я говорю не для того, чтобы критиковать или осуждать тебя за то, что ты сделала, а просто в надежде, что это может помочь тебе, когда ты будешь писать что-то в следующий раз. В своей жизни я учился всему очень медленно, и я думаю, что ты учишься этому очень быстро. Но то, что я собираюсь сказать тебе сейчас, я усвоил за всю свою жизнь и знаю, что это правда: правильно иметь страстное предубеждение во всем, что ты создаешь. Правильно испытывать негодование, убежденность, уверенность, чувство конфликта, которые, как мне кажется, должны быть у каждого, кто что-то создает, но я не думаю, что ты можете сложить карты против кого-то, чтобы оправдать себя, не будучи при этом проигравшим. Соблазн сделать это влечет за собой наказание, и если ты попытаешься поставить вместо реальных людей свои собственные фиктивные фигуры только ради удовольствия, и сбивать их как кегли, то в конечном итоге текст будет страдать от этого.

Я думаю, что в истории, которую ты написала обо мне, ты поступили неправильно, так точно идентифицировав живого человека, вплоть до перефразирования моего имени, описав привычки беспорядка и путаницы в моей жизни и предоставив другую информацию обо мне, которая была настолько безошибочной, что никто, кто меня знал, не смог бы меня не опознать, а затем на этой основе фактов ты приступила к созданию ситуации и конфликта, которые были ложными. Ты привела некоторые факты, но другие факты, которые были жизненно важны для понимания ситуации, ты опустила, и в этом, я думаю, ты проиграла.

В твоем рассказе ты заставляешь мужчину бросить женщину и всю самоотверженную любовь и преданность, которую она ему дала, потому что кто-то вдруг предложил ему получить стипендию Гуггенхайма и возможность уехать на год в Европу. Как ты говоришь в рассказе, он продает ее за $2500. Но чего ты не сказали в своем рассказе, и что ты знаешь как правду, так это то, что стипендия Гуггенхайма и это внезапное решение не имели ничего общего с реальной ситуацией. Это дает тебе ложный и легкий способ оправдать себя, поставив другого человека в дискредитирующее положение, но о реальных проблемах, которые уже произошли задолго до того, о чем ты говоришь, о них ты ничего не рассказываешь. Ты ничего не говоришь о горькой и сложной борьбе, которая длится между двумя людьми уже два года. Ты даже не упоминаешь о том, что в то время, о котором ты пишешь, женщине в рассказе почти пятьдесят лет, а мужчине меньше тридцати. Возможно, ты скажешь, что это пустяковый и несущественный факт, не имеющий никакого отношения к истине того, что ты хотела сказать, но, думаю, мало кто из беспристрастных и справедливых людей согласится с тобой в этом вопросе, и я очень сомневаюсь, что ты сама в глубине души веришь в это. Ты даже не упоминаешь о том, что женщина в этой истории – богатая и модная, замужняя мать взрослых детей, и что у нее ни на минуту не возникало намерения оставить все это ради этого человека, который, по твоим словам, сейчас подло бросил ее.

Ты не упоминаешь о том, что у этого человека нет собственных денег, он вынужден жить на то, что может заработать, преподавая в школе, и что такая вещь, как стипендия Гуггенхайма, дающая ему возможность заниматься тем делом, которым он хочет, была для него просто находкой. Ты также не упоминаешь бесчисленное множество других жизненно важных и фундаментальных фактов в отношениях между этими двумя людьми, и я думаю, что раз уж ты собиралась написать эту историю, то должна была это сделать – это было бы гораздо сложнее и как художнику, и как человеку. Возможно, это было бы даже более болезненно для нас обоих, но ты бы сделала более качественную, более сильную работу.

Я показал эту историю только одному человеку, мистеру Уилоку из «Скрибнерс». Он тепло отозвался о многих прекрасных вещах в ней, о мастерстве и таланте, с которыми были представлены внешний вид комнаты, встреча двух людей и так далее, но в конце концов он усомнился в искренности этих эмоций. Описанная ситуация, самоотреченной любви, которую рисует женщина, признания в неизлечимом горе и невыносимых страданиях, клятвы в вечной верности – все это не показалось ему убедительным, и я думаю, причина, по которой они не были убедительными, в том, что ты уклонились от выполнения своей задачи.

Я рассказал тебе все это не для того, чтобы осудить, а потому, что искренне хочу оказать тебе посильную помощь, если она для тебя чего-то стоит и если ты ее примешь. Во всех своих рассказах ты проявляешь удивительно острую, точную и циничную наблюдательность, свойственную вашей расе, – качество, о котором, признаться, я и не подозревал, что оно у тебя в такой степени, но которое, возможно, является наиболее характерным. Более того, я думаю, что это качество, которое ты можешь использовать в писательстве с неотразимой и даже жестокой силой, что оно станет для тебя большим преимуществом, если ты будешь использовать его правильным образом. Но ты не можешь использовать его в отношении других людей и становиться романтическим сентименталистом, думая о себе, поэтому помни, что все эти прекрасные дары, какими бы ценными они ни были, несут в себе взрывную и разрушительную силу против человека, который их использует, если он не использует их правильно.

Я согласен с тобой, что эти истории – триумф самообладания с твоей стороны, и уверяю тебя, я искренне горжусь тобой за некоторые поступки. Сомневаюсь, что твое волнение по поводу публикации может быть сильнее моего собственного. Ты говоришь, что надеешься, что я смогу разделить твое счастье по этому поводу. Уверяю тебя, я делаю это от всего сердца и самым лучшим образом, иначе я не смог бы написать тебе так, как написал. Я хочу, чтобы эти истории и все, что ты делаешь, принесли тебе только самый лучший и прекрасный успех, уважение прекрасных людей за прекрасную работу.

Что же касается другого вида успеха, уродливого, дешевого и гнилого, то я надеюсь и верю, что в тебе есть силы, чтобы ненавидеть и презирать его всеми атомами своей жизни. Я пытаюсь сказать тебе, что если эти истории будут перелистывать и пересказывать шепотом жалкие, мерзкие людишки, которые захотят пошарить вокруг, вычленить личности и позлорадствовать над любыми скандальными подробностями, которые, по их мнению, они смогут из них извлечь, я надеюсь только на твое благо, что ты не позволишь себя тронуть этим, и я не могу поверить, что ты будешь рады оказаться в центре такого внимания из-за гламура, который, по твоему мнению, это может придать. Если бы ты так поступила, мне будет, тебя жаль.

Я не знаю имен всех людей, которые были связаны с тобой в этом предприятии, я знаю только имена двух из них, которые были названы мне на днях впервые в «Скрибнерс»; я могу сказать тебе прямо, что мне жаль, что ты добилась публикации с помощью таких людей.

В своем рассказе ты называешь людей из «Скрибнерс» и мистера Перкинса снобами. Я не считаю их таковыми. До сих пор я считал их настоящими друзьями и одними из лучших людей, которых я когда-либо знал, хотя есть и очень дрянные, мелкие люди, которые могли бы согласиться с тобой в этой оценке. Но если ты думаешь о них так, я не думаю, что они могут причинить кому-то из нас реальный вред.

Думаю, ты найдешь людей, которые будут рады услышать о любом порочащем или злонамеренном поступке, касающемся меня или моей неудачи, но это меня уже не беспокоит, я все еще не могу поверить, что у тебя в сердце действительно есть желание причинить мне вред, даже если другие люди, которых ты знаешь, могут этого хотеть.

Я написал тебе все это, в надежде, что ты получишь от своего успеха и счастья самое лучшее, а не дешевое и грязное, и надеюсь, что выразился ясно. Я думаю, что ты позволила обиде на меня просочиться в свою историю, и это сделало тебя несправедливой, но я не могу и не хочу верить, что ты писала так спецаильно. Наконец, после всего вышесказанного я хочу еще раз сказать тебе, что искренне горжусь тем, как тонко, реально и необычно ты написала свое первое произведение. Никто не будет надеяться на твой успех больше, чем я, и никто не будет отзываться о нем с большей теплотой, когда у меня будет такая возможность, хотя из-за его личного отношения ко мне, из-за возможности его неправильно понять, я не буду говорить о нем так часто и так, как мне хотелось бы, и я знаю, что это тоже правильно.

Я еще раз от всего сердца поздравляю тебя и знаю, что ты поверишь мне, когда я скажу, что был так же рад твоей прекрасной работе, как и ты.

Следующее письмо Перкинсу Вулф написал сразу после того, как передал ему черновую рукопись первой части «Ярмарки в Октябре», которая должна была быть опубликована под названием «О времени и о реке» пятнадцать месяцев спустя. Согласно книге «История одного романа», он продолжал сортировать и приводить в порядок последнюю часть «Ярмарки в Октябре» и передал ее Перкинсу 23 декабря.

Завершение чернового варианта книги стало одной из важнейших вех в жизни Вулфа. Как он пишет в книге «История одного романа»: «Она была закончена не в том смысле, что ее можно было печатать или даже читать. Это была еще не книга, скорее скелет книги, но впервые за четыре года появился хоть скелет. Предстоял еще грандиозный совместный труд по редактуре, оформлению отдельных эпизодов в единое целое, а главное, по сокращению, но теперь у меня была книга, и отныне ничто, даже отчаяние, не могло отнять ее у меня. Это мне и сказал редактор, и внезапно я понял, что он был прав. Я напоминал человека, который, кажется, вот-вот утонет, и вес же последним, отчаянным усилием достигает берега. Мой дух воспарил в величайшем, прежде неведомом восторге, и, хотя мозг мой устал, а тело было измотано, в этот момент я ощутил себя одним из самых сильных мира сего».

Максвеллу Перкинсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

15 декабря 1933 года

Дорогой Макс:

Я очень устал вчера вечером, когда передал тебе последнюю партию рукописей, и не смог сказать тебе о них много [8 февраля 1934 года Томас Вулф отчитался перед Генри Алленом Мо, секретарем Фонда Гуггенхайма, о работе, которая стала результатом стипендии Гуггенхайма. Рассказав о рассказах, которые он написал для журнала «Скрибнерс Мэгазин», Томас Вулф пояснил:

Есть еще один момент, касающийся этих произведений и их связи с книгой. Все они, за исключением «Четверо потерянных», относятся к первой книге серии, то есть к рукописи, которая сейчас находится у мистера Перкинса, и которая, вероятно, будет называться «Время и река», она будет опубликована в этом году. «Четверо потерянных» входит во вторую книгу серии, которая будет называться «Холмы за Пентландом», и сейчас у меня есть около 200 000 слов в напечатанной рукописи.

Рукопись первой книги, которая сейчас у мистера Перкинс, на данный момент составляет около 600 000 слов, но она будет длиннее, когда я закончу над ней работать, и, конечно, короче, когда мы закончим ее редактировать. Мистер Перкинс полагает, что возможный максимум объема, учитывая издательские трудности, публикации каждой книги отдельным томом, составляет около 500 000 слов.] Мне нечего сказать, кроме того, что сегодня я сознаю множество ошибок, как упущенных, так и совершенных, и жалею, что у меня не было больше времени, чтобы упорядочить и отсортировать материал, но думаю, что вполне хорошо, что я передал его вам в его нынешнем виде.

Я не завидую вам, ведь вам предстоит такая работа. Я знаю, что это будет нелегко, но думаю, что даже в том виде, в котором материал был вам передан, вы должны быть в состоянии дать какую-то оценку его ценности или отсутствия ценности и сказать мне об этом. Если вы сочтете, что в целом я могу приступить к работе, думаю, что смогу сделать это гораздо быстрее, чем вы думаете. Более того, когда все сцены будут завершены и повествование перейдет на точку зрения третьего лица [«О Времени и о Реке» изначально был написан от первого лица. Вулф так и не смог перевести повествование в третье лицо, поэтому за него это сделал Уилок]. Я думаю, что будет гораздо большее ощущение единства, чем кажется сейчас, несмотря на изуродованную, изрезанную форму, в которой рукопись находится у вас; и я очень надеюсь, что ваш вердикт будет заключаться в том, чтобы я как можно скорее закончил первый вариант; несмотря на все ритмы, напевы – то, что вы называете моими дифирамбами, – которыми наполнена рукопись, я думаю, вы обнаружите, что, когда я закончу, в ней будет достаточно повествования – или я должен сказать, когда вы закончите, потому что я должен со стыдом признаться, что сейчас я нуждаюсь в вашей помощи больше, чем когда-либо.

Вы часто говорили, что если бы я когда-нибудь дал вам что-то, что вы могли бы взять в руки и взвесить все от начала до конца, то вы могли бы подключиться и помочь мне выбраться из леса. Что ж, теперь у вас есть шанс. Думаю, нам обоим предстоит очень отчаянная работа, но если вы сочтете, что она того стоит, и скажете мне продолжать, думаю, нет ничего, чего бы я не смог выполнить. Но вы должны быть честны и откровенны в своей критике, когда говорите об этом, даже если то, что вы говорите, может быть трудно для меня принять после всей этой работы, потому что это, в конце концов, единственный справедливый путь.

Я хочу вернуться к работе над книгой как можно скорее и, вероятно, продолжу дописывать недостающие сцены и получу законченную рукопись, как только смогу. Я хотел написать вам это главным образом для того, чтобы сказать, что я нахожусь в состоянии большого трепета и одновременно большой надежды. В этой огромной куче рукописей спрятано одно из лучших произведений, которые я когда-либо писал. Давайте позаботимся о том, чтобы она не пропала зря.

Макс, я думаю, что общий объем рукописи, которую я вам дал, составляет около

500 000 слов [В письме Перкинса к Фрер-Ривзу от 18 января 1934 года объем рукописи, по оценке издательства «Скрибнерс», составлял 344 000 слов].

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

15 декабря 1933 года

[Первая часть этого письма отсутствует]

Некоторое время я был очень занят, мне удалось продать два рассказа издательству «Скрибнерс», а один находится в руках агента, который думает, и собирается его куда-то продать, хотя пока никаких результатов нет. Я думаю, что когда-нибудь мы все выберемся из леса и что я получу хоть что-то от всей той работы, которую проделал за последние три или четыре года. Вчера вечером, около половины одиннадцатого, я отнес мистеру Перкинсу более 500 000 слов рукописи, которая представляет собой самое близкое приближение к полному, пусть и черновому, варианту моей новой книги. Бог свидетель, многое в ней еще фрагментарно и разрозненно, но, во всяком случае, теперь он может взглянуть на нее, получить представление о том, какой будет вся книга, и высказать мне свое мнение о ней.

Это была потрясающая работа. Раз за разом я опускался в черную яму отчаяния, но, несмотря на грубую, незаконченную форму, в которой я передал мистеру Перкинсу рукопись, и огромный объем работы, которую еще предстоит проделать, я чувствую сейчас удивительную надежду и верю, что, если он скажет слово и разрешит мне продолжать, думаю, что в моих силах написать еще одно произведение, которым я могу гордиться. Если книга когда-нибудь будет опубликована, она будет гораздо длиннее, чем «Взгляни на дом свой, Ангел», я знаю, что в ней будут одни из лучших моих произведений, потому что в нее войдут три длинных рассказа, опубликованных в «Скрибнерс Мэгазин» прошлым летом, эти части были высоко оценены, я знаю, что в книге есть и другие фрагменты, которые не менее хороши.

На сегодня это все. Новостей у меня не так много. Из твоего письма я понял, насколько удручающе выглядят дела в Эшвилле. Они и здесь выглядят достаточно плохо, хотя мистер Перкинс и некоторые другие мои знакомые, похоже, считают, что сейчас все гораздо лучше, чем год назад. Я надеюсь, что они правы, хотя признаки улучшения пока не очень заметны для меня.

Я согласен с тобой в том, что не вижу, что может сделать Эшвилл. Конечно, реальный ущерб был нанесен семь или восемь лет назад, хотя большинству из них потребовались годы, чтобы осознать масштабы своих потерь. Для людей, живущих там сейчас, это довольно мрачная перспектива.

Дай мне знать, будешь ли ты в Вашингтоне к Рождеству. Думаю, тебе стоит приехать, если сможете. А если сможете, мы все постараемся собраться вместе и хорошо встретить Рождество. Пожалуйста, сразу же сообщи мне, если тебе что-нибудь нужно, есть ли у тебя деньги на поездку?

А пока – с любовью и наилучшими пожеланиями здоровья,

Твой сын,

Том

Альфреду Дэшиллу

Конец 1933 года

Дорогой Фриц:

Прошу прощения за задержку, но вот гранки рассказа «Четверо потерянных» [опубликован в журнале «Скрибнерс», февраль 1934 года] – все, что я смог с ними сделать. Я работал над ними весь день, но сегодня не могу заставить свою голову нормально работать – она износилась и не хочет работать на меня – я чувствую, что сильно рискую, и никогда еще не чувствовал себя так неуверенно в отношении какого-либо произведения. Но сейчас я уже ничего не могу сделать, поэтому отправлю его вам.

Я был бы признателен, если бы вы или мисс Баклз сделали для меня вот что: на второй гранке внизу, где отец пишет: «Первый голос, который я отдал за президента… Я проголосовал в 1872 году за Гранта» – не могли бы вы проверить для меня все эти даты? Мне кажется, что я прав, но я хочу, чтобы год и кандидат были правильными – в каждом случае голос должен быть отдан за кандидата от республиканцев того года.

Опять же, Макс попросил меня убрать упоминания о шлюхах и борделях в связи с нашими президентами. Но я заметил на седьмой гарнке «Разве они не носили, Гарфилд, Артур, Харрисон и Хейс, невыносимое бремя их дикого голода по хранимой плотской наготе шлюх».

Если вы хотите оставить все как есть, я не против, но, думаю, вы увидите, что я убрал это из текста и написал новую фразу. Если вы хотите использовать эту фразу, посмотрите на текст еще раз. Пожалуйста, просмотрите сделанные мною исправления и убедитесь, что вы их одобряете, если нет, вернитесь к оригиналу [Дэшшил согласился с Вулфом]. Мне ужасно жаль, что я так опоздал и не успел сделать больше – я устал, но моя голова слишком забита, чтобы работать за меня. Проследите, чтобы машинописная вставка была сделана там, где указано на четвертой гранке. С благодарностью,

Том Вулф

Следующая записка была оставлена на столе Альфреда Дэшилла вместе с рассказом «И странное время, как лесная тьма». Этот рассказ был принят журналом «Скрибнерс Мэгазин» в январе 1934 года, опубликован в ноябрьском номере за 1934 год и включен в сборник «От смерти к утру», 1935 год.

Альфреду Дэшиллу

[Нью-Йорк]

[январь, 1934]

Дорогой Фриц:

Вот рассказ с теми исправлениями, которые я смог внести. Я думаю, что мне удалось везде изменить прошедшее время, пожалуйста, посмотрите на вставку, которую я вписал на странице 9, чтобы убедиться, что она ясна, удалось ли мне сделать то, что вы там предложили: а именно, оставить под вопросом, видел или не видел умирающий, как его жена встречалась с любовником. Мне нужно еще раз проверить это на практике, я знаю, что могу улучшить это.

Что касается названия, то не могли бы вы рассмотреть этот вариант – «Темно в лесу, странно, как время» (или «Темно в лесу, темно, как время», как вариант). Не спрашивайте меня, что означает это название, я не знаю, но думаю, что оно может передать ощущение от рассказа, а это то, что я хочу сделать.

Это все на данный момент, пожалуйста, позвольте мне еще раз просмотреть этот рассказ, когда вы получите гранки.

P.S. Я не стал делать сокращения на страницах 5 и 6, как вы предлагаете, а просто опустил упоминание о ящиках дяди Уолтера, чтобы не вызывать естественного отвращения у ваших читателей. Если вы считаете, что этот диалог слишком длинный, смело вырезайте его, но мне бы хотелось, чтобы вы просмотрели его еще раз, чтобы убедиться в этом.

Джулии Элизабет Вулф

Бруклин, штат Нью-Йорк

30 января 1934 года

Дорогая мама:

Я давно собирался написать тебе, но после возвращения из Вашингтона у меня не было возможности. Рукопись моей книги теперь у Перкинса. [Мы работаем над ней вместе по два-три часа каждый день, а я тем временем продолжаю переписывать, вставлять пропущенные сцены и так далее. Теперь нет никаких сомнений, что мы справимся, хотя о том, какой длины будет книга, мы не смеем и думать. Я очень рад этому и чувствую, что теперь, когда я знаю, что большая часть работы над рукописью сделана, я могу заниматься ею сколько угодно.

Я еще не купил новую одежду, но купил пальто, так что не беспокойся о том, что мне будет холодно. Я так же куплю себе одежду, если у меня когда-нибудь будет возможность выйти на улицу и купить ее. Надеюсь, у вас дома тепло. У нас тут опять похолодание. Сегодня утром температура опустилась до нуля. Ночь, когда я оставил тебя в Вашингтоне, была самой холодной в моей жизни. В поезде не было отопления, и пассажиры почти всю ночь ходили по проходу и топали ногами, чтобы согреться. Я вернулся в Бруклин на рассвете, когда температура опустилась до трех ниже нуля, а минус три на Бруклинских Высотах, когда ветер с гавани пронизывает тебя насквозь, как нож, – это достаточно холодно, именно это заставило меня купить пальто.

У меня осталось немного твоего фруктового торта. Мне кажется, что последний был особенно хорош, один из лучших, которые ты когда-либо делала. Мне будет жаль, когда он закончится.

А теперь мне пора заканчивать это письмо, потому что нужно работать, но я надеюсь, что ты будешь здорова и счастлива. Пожалуйста, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится и как ты себя чувствуешь. Если я справлюсь с этой большой работой, которая доставила мне столько хлопот, я буду с нетерпением ждать встречи с тобой, возможно, весной. Пиши, когда сможешь, и сообщай мне новости. А пока с любовью и наилучшими пожеланиями здоровья и счастья.

Том

По предложению Перкинса Вулф передал несколько отрывков из своей книги Элизабет Ноуэлл, которая покинула редакцию журнала «Скрибнерс», чтобы пройти стажировку в литературном агентстве Максима Либера, с тем условием, что она будет их уменьшать, редактировать и попытается продать их в другие журналы, кроме «Скрибнерс». Первый рассказ, «Процветающий Город», был куплен «Американским Меркурием» вскоре после даты следующего письма и опубликован в майском номере этого журнала за 1934 год. В итоге он был исключен из книги «О Времени и о реке», но появился в романе «Домой возврата нет» на страницах 88-120 и 142-146.

Элизабет Ноуэлл

[Монтегю Террас, 5]

[Бруклин, Нью-Йорк]

2 февраля 1934 года

Дорогая мисс Ноуэлл:

Спасибо за ваше письмо и за исправленную копию «Процветающего города». Я еще не успел внимательно прочитать вашу редакцию, прочту ее на выходных. Мне жаль, что вам пришлось так много работать над ней и не повезло с размещением её в журналах. Конечно, бесполезно спорить с редакторами, которые знают, чего хотят, или думают, что знают, я не знаю, что можно сделать, чтобы избавить их от причудливых суеверий относительно персонажей, которые заикаются, и так далее. Это стало для меня неожиданной новостью, и теперь я больше не могу притворяться, что догадываюсь об этих предрассудках или знаю, что будет дальше.

Честно говоря, я не вижу, что мы можем сделать еще с этой историей, мне кажется, что мудрее было бы оставить ее в прошлом. Мне было очень трудно и очень нужны деньги, но как бы я ни нуждался в них, мне никогда не приходило в голову, что я могу честно работать, вырезая, придавая форму, обрезая и, наконец, изменяя всю структуру и качества основного персонажа. Думаю, если бы я знал, как это сделать, и больше понимал в тайнах журнального издательства, у меня бы возникло искушение заняться этим, чтобы получить немного необходимых денег, но я не знаю, как это сделать, и ничего не знаю об этих тайнах. Мне кажется, что было бы глупо пытаться сделать то, чего я не понимаю.

Одно в вашем письме меня удивляет, и это то, что вы согласны с жалобой редакторов на то, что персонаж «Ли» слишком сильно шокирует в рассказе, что он затмевает тему бума и отвлекает от акцента. Как я понял, вначале и вам, и мистеру Либеру нравился персонаж «Ли», они считали, что ему есть место в рассказе, и даже полагали, что его следует более полно развить и отвести ему более важное место, что, как вы помните, мы и сделали при пересмотре.

Я знаю, что вы понимаете, мисс Ноуэлл, что я не ссорюсь с вами по этому поводу и ценю то, что вы и Либер сделали с этой историей. Мне искренне жаль, и не только мне, но и вам, что теперь мы вряд ли получим что-то из того, что вложили в рассказ. Более того, я также считаю, что в результате ваших замечаний и предложений мне удалось сделать произведение более эффективным и интересным, чем оно было вначале; и, конечно, в конечном итоге это всегда будет плюсом. Но я считаю, что после того, как мы вместе обсудили и поспорили о материале, мы должны прийти к какому-то вполне определенному соглашению или выводу, мы не можем прыгать по комнате, как Джек-в-ящике, меняя свои взгляды и мнения каждый раз, когда сталкиваемся с новым редактором.

Я очень благодарен вам за всю ту дополнительную работу, которую вы проделали, чтобы внести новую правку, сократить произведение и вырезать заикание «Ли»; но теперь мне кажется совершенно очевидным, что произведение не пригодно для коммерческой продажи, я сомневаюсь, что мы добьемся с ним какого-либо успеха. Но я внимательно прочту вашу копию в воскресенье, либо позвоню, либо напишу вам об этом на следующей неделе.

Теперь о предложении «Эсквайра». Думаю, с этим можно что-то сделать, и если вы сможете получить 175 долларов, это будет просто замечательно [Арнольд Гингрич, редактор «Эсквайра», попросил показать ему несколько коротких произведений Вулфа и согласился заплатить 175 долларов за любое, которое он сможет принять]. Я разговаривал об этом с мистером Перкинсом, и он предложил два или тра коротких рассказа, которые есть в рукописи книги, либо были вырезаны из нее. Один из них – о двух мальчиках, которые рано утром отправляются посмотреть, как в город приезжает большой цирк, разгружается и ставит шатры. Думаю, я пришлю вам этот отрывок сегодня или завтра. Он вышел из книги и в своем нынешнем виде занимает всего семь печатных страниц, или около 2100 слов. Вещь нуждается во вступлении, которое я постараюсь написать сегодня, но в остальном она достаточно закончена, хотя, опять же, боюсь, это не то, что большинство людей считает рассказом. [Это был рассказ «Цирк на рассвете», который в итоге появился в мартовском, номере The Modern Monthly 1935 года, и был включен в сборник «От смерти к утру»].

У меня также есть то, что Макс называет одним из моих «дифирамбов». Они с Дэшиллом очень добры к нему, и Дэшилл даже предложил использовать его для журнала, но на днях я продал им еще один рассказ, а всего за последнее время они взяли уже три, так что не знаю, захотят ли они его использовать. Речь идет о названиях Америки – названиях рек, бродяг, железных дорог, штатов, индейских племен и так далее. Единственным сюжетным элементом в рассказе является то, что он начинается с четырех эпизодов в диалогах разных людей за границей, которые думают о доме. Перкинс считает, что это произведение выходит за рамки 3 000 слов, но я полагаю, что его можно уложить в эти рамки без особых проблем. Он должен начать седьмой раздел моей книги. [Это был рассказ «Имя нации», опубликованный в декабрьском, номере журнала The Modem Monthly 1934 года, и включенная в роман «О Времени и о Реке» на страницах 861-870].

У меня также есть отрывок под названием «Бродяги на закате», который мы вырезали из книги на днях, он рассказывает о бродягах, ожидающих поезда у железнодорожного полотна, но я не знаю, годится ли он для использования. [«Бродяги на закате» был опубликован в октябрьском номере Vanity Fair за 1935 год и включен в сборник рассказов «От смерти к утру»].

Таких произведений великое множество, я думаю, что вы наверняка найдете среди них что-то, что можно использовать, но я разуверился в своих способностях к отбору и, видимо, слабо представляю, какая часть моей писанины понравится людям и что им вообще понравится. Рассказ о названиях Америки я написал два или три года назад, и почти уверен, что показывал ее мистеру Перкинсу, но теперь он говорит, что никогда не видел его раньше и что это одна из лучших вещей, которые я когда-либо писал. … Все, что я могу сделать сейчас и что делаю в дополнение к пересмотру и переписыванию книги, это напечатать все эти рассказы, чтобы он мог их прочитать. Если бы у меня было время, я бы попросил вас просмотреть со мной мою рукопись, но у меня нет времени, потому что я каждый день встречаюсь с мистером Перкинсом, чтобы работать над книгой, а все остальное время я трачу на написание и набор рукописи. Я пошлю вам рассказ о цирке, и вы посмотрите, есть ли шанс договориться с людьми из «Эсквайра» по этому поводу, а если нет, то я пришлю вам что-нибудь другое.

Когда я закончу с этой огромной рукописью, у меня есть идеи для нескольких коротких рассказов, которые я хочу написать, и, возможно, тогда я действительно смогу дать вам что-то, что вы сможете продать.

Это все на данный момент. Постарайтесь продать что-нибудь в «Эсквайр», если сможете. Мне очень нужны деньги.

Роберту Рэйнолдсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

2 февраля 1934 года

Дорогой Боб:

Спасибо за письмо. С тех пор как я вернулся с Нового года от тебя, мне хотелось написать тебе и Маргарите и рассказать, как хорошо было с вами на Новый год и как это меня устроило. Мне жаль, что вы так часто видите меня только после того, как меня пропустили через «колбасную мельницу». Наверное, человек должен хотеть видеться с теми, кто ему больше всего нравится, когда он сидит в своем собственном мире, но инстинкт во мне, кажется, поворачивает меня к семье Рейнольдс за поддержкой каждый раз, когда я начинаю блуждать в долине отчаяния. Больше я этого делать не буду, во всяком случае, нечасто, и перед уходом клянусь, что раскрою перед вами всю благородную Джекилловскую сторону своей натуры.

Я чувствую себя прекрасно, если не считать ужасной ломоты в спине, которая, возможно, вызвана холодом, а возможно, является результатом моих тщетных попыток вытолкнуть из снега такси, которое я нанял прошлой ночью. Но сейчас я действительно чувствую себя великолепно во всех отношениях. После вашего отъезда я на две-три недели погрузился в ужасное уныние, почти ничего не делал, разве что сокращал и каждый день просматривал рукопись с Перкинсом. Мы действительно многого добились, но у меня не ладилось с работой дома. Тогда мне пришлось снова искать машинисток, агентства Ремингтона и Андервуда прислали мне несколько бедных, тупых, неуклюжих существ, которые по большей части населяют землю. Одна из них была хромой, очень доброй и добродушной, и она, сильно прихрамывая, подходила к моему столу каждый раз, когда не могла разобрать слово –а это было каждое второе слово, которое я писал. Я чуть не сходил с ума от этой штуки, проклиная ее под дых, желая задушить и одновременно испытывая ужасную жалость и стыд.

Теперь у меня есть девушка из Юты, которая здесь всего десять дней и не знает, понравится ей Нью-Йорк или нет, но я надеюсь, что понравится, потому что она без труда набирает даже мой самый неразборчивый китайский, и мы летим как ветер, я очень счастлив. Кажется, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, что я действительно наконец-то выбрался из леса, но Перкинс говорит, что это действительно так, и он может быть прав. Этой весной предстоит сделать еще очень многое: сократить, пересмотреть, переписать и даже напечатать новые куски из моих заметок, но основная работа, как мне кажется, уже сделана.

Нам еще предстоит решить такие мелочи, как то, сколько из моих нескольких сотен тысяч слов может быть напечатано в одном томе, но эти рогатки не беспокоят меня после всего, что я пережил и вытерпел за последние четыре года.

Я рад, что вам понравился мой последний рассказ в «Скрибнерс» [«Четверо потерянных», которая появилась в февральском номере «Скрибнерс» за 1934 год и была включена в сборник «От смерти к утру»]. Перкинсу рассказ тоже понравился, он сказал, что придет время, когда каждый поймет, о чем идет речь, что сейчас мне кажется достаточно очевидным, но, думаю, некоторых это может озадачить.

Я продал еще один рассказ в «Скрибнерс» и больше не уверен в своей способности выбирать. Перкинс испытывает к этому рассказу самую нежную и отеческую привязанность, какую я когда-либо видел у любого редактора, и клянется, что никогда не видел его раньше, и почему я никогда не показывал его ему, что несколько озадачивает меня, поскольку я написал его семь или восемь месяцев назад как часть рукописи, которая была напечатана под названием «Нет двери», которую мы вырезали из журнала как нечто, что могло бы пойти в дело [«Дом далеких и потерянных», опубликованный в августовском номере за 1934 год и помещенный в роман «О времени и о реке» на страницах 619-627 и 637-652]. Теперь, оказывается, это жемчужина чистейшей безмятежности с той же призрачной странностью, что и «Красавица Сан-Мерси», но автор вытаращился, как идиот, когда услышал эти слова, глупо ухмыльнулся и сказал: «Да, сэр»…

Удивительно только то, что я клянусь, что показывал ему этот текст два или три года назад, когда писал его, а он так же утвердительно клянется, что никогда не видел его. Это весьма обескураживает, но разве не прекрасно думать обо всех погребенных шедеврах, которые я смогу извлечь из этих рукописей и подарить миру после семидесяти лет.

Как бы то ни было, молодая леди собирается напечатать все, что еще не напечатано в моих книгах, и я позволю Максу ознакомиться со всеми работами, насколько это возможно, поскольку сам я, похоже, уже не в состоянии определить, что к чему. Бог знает, что бы я без него делала. На днях я сказала ему, что, когда книга выйдет, он сможет утверждать, что это единственная книга, которую он когда-либо писал. Мне кажется, он вытащил меня из болота только благодаря своей силе и безмятежной решимости. Я бесконечно благодарен ему за то, что он сделал. Он великий человек и великий редактор, и от всего сердца я знаю, что он надеется и молится гораздо больше за мой собственный успех и развитие, чем за любую прибыль, которая может прийти в «Скрибнерс» в результате этого – прибыль, которая, как я иногда боюсь, может оказаться очень маленькой, хотя, конечно, я надеюсь на лучшую удачу для всех нас.

Если вы придете в следующую среду, я хотел бы увидеть вас и поужинать с вами… Дайте мне знать как-нибудь до четырех часов среды, потому что в эти дни я прихожу в «Скрибнерс» в четыре тридцать и работаю с Перкинсом до шести тридцати.

Вот и все на сегодня. Пожалуйста, передайте мою любовь и наилучшие пожелания Маргарите и детям…

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

13 февраля 1934 года

Дорогая мама:

Я хочу отправить тебе это письмо, даже если оно будет коротким, чтобы поздравить тебя с днем рождения и пожелать еще много лет здоровой и энергичной жизни.

Однажды ты рассказала мне, как много лет назад я пришел домой из школы и сказал, что только что узнал, что у двух великих американцев, Линкольна и Вашингтона, день рождения в феврале, а потом ты сказала мне, что у трех великих американцев день рождения в феврале, и когда я озадаченно посмотрел на тебя, ты сказала, третий – это ты. Ты уже прожили дольше, чем двое, и прожила такую же насыщенную и богатую событиями жизнь, как и все, кого я знаю. С тобой случилось все, что может принести жизнь, и хорошее, и плохое, и горе, и счастье, и теперь я надеюсь, что оставшаяся часть твоей жизни будет такой же интересной, как и первая, за исключением того, что ты пропустишь все неприятности и познаешь только радость.

Трудно поверить, что твоя жизнь началась еще до Гражданской войны и что ты пережила половину истории страны. Даже годы, прожитые мной, кажутся достаточно насыщенными и захватывающими, но ты видела и знаешь многое, чего не знаю я.

Наконец, я надеюсь, что этот год ознаменует значительное улучшение всех наших судеб, не только собственных, но и жизни людей, которые так много страдали и потеряли за последние несколько лет.

Что касается меня, то я жду этого года с надеждой и уверенностью, потому что в этом году я завершу еще одну большую работу и надеюсь получить от нее вознаграждение за весь пот и душевные муки, которые на нее потрачены. Не знаю, получится ли у меня это, но, во всяком случае, мы все можем надеяться, что получится.

Это все на сегодняшний день. У нас была ужасно холодная зима, я боюсь, что страдания многих людей были очень сильными. Неделю назад температура опустилась примерно до пятнадцати градусов ниже нуля, это самая холодная погода, которую я когда-либо испытывал в жизни. Я знаю, что у вас в Эшвилле, должно быть, было нечто подобное, но я надеюсь, что погода была менее сурова.

Надеюсь, это письмо застало тебя в добром здравии и расположении духа. Если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, сразу же дай мне знать. А пока я еще раз шлю тебе самые теплые пожелания счастливого дня рождения и долгих лет здоровья и счастья.

Твой сын, Том

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

8 марта 1934 года

Дорогая мама:

Я очень обеспокоен новостью, которую прочитал в твоей почтовой карточке о том, что ты слегла с температурой и сильно простудилась. Надеюсь, что к тому времени, когда это письмо дойдет до тебя, ты уже полностью поправишься и не будешь больше рисковать холодной погодой и недостаточным теплом. Если ты не можешь согреться в доме и наступят новые холода, я думаю, тебе следует немедленно отправиться в гостиницу или в какое-нибудь другое место, где тебе будет точно тепло и комфортно, я с радостью оплачу счет, если ты это сделаешь, потому что в конечном итоге гораздо проще, лучше и дешевле оставаться здоровым, чем болеть.

Зима была ужасная. Я надеялся, что худшее уже позади, потому что последние несколько дней были очень мягкими и почти весенними, но даже сейчас, когда я пишу тебе это письмо, снег начал падать над Бруклинскими Высотами, и когда я смотрю из своего окна на нью-йоркскую гавань, вся гавань и великие здания Манхэттена скрылись за снегопадом.

Февраль был, я думаю, самым холодным и бурным месяцем, который я когда-либо переживал. Температура то и дело опускалась ниже нуля, самая низкая отметка – пятнадцать градусов ниже нуля. Но пятнадцать градусов ниже нуля в Нью-Йорке – это гораздо хуже, чем пятнадцать градусов ниже нуля в любом другом месте, о котором я знаю. Климат здесь сырой и влажный, а это в сочетании с сильным холодом или сильной жарой, как у нас летом, причиняет огромные страдания.

В последний год я иногда думал, что если когда-нибудь снова заработаю немного денег, то смогу купить ферму или несколько акров земли в таком месте, как округ Янси, откуда родом все ваши предки, или в Вермонте, который я посетил прошлой осенью. Вермонт – одно из самых красивых мест на земле, и ферму там можно купить недорого, но люди говорят о холодных зимах. Однако я уверен, что холод там не так страшен, как в Нью-Йорке, потому что, хотя температура становится намного ниже, воздух сухой и холод не так сильно ощущается.

Я не думаю, что когда-либо знал другую зиму, равную этой по продолжительности холодов. Плохая погода началась в ту ночь, когда я оставил тебя и Фреда на вокзале в Вашингтоне через несколько дней после Рождества. Та ночь, когда я ехал в Нью-Йорк в дневном вагоне, была самой холодной в моей жизни. В поезде не было отопления, и пассажиры вставали и топали ногами по проходам, чтобы не замерзнуть.

Я вернулся в Бруклин ближе к рассвету, когда температура была четыре градуса ниже нуля. С гавани дул режущий, как лезвие бритвы, ветер, и этого впечатления было достаточно, чтобы я пошел и купил пальто. У меня, как ты знаешь, не было ничего, кроме старого плаща, который я носил в Вашингтоне.

С тех пор у нас не прекращается череда штормов, а температура ниже нуля. Только за последние день-два улицы освободились от снега и льда, оставшихся после последнего сильного шторма. В некоторых местах на Бруклинских Высотах снег занесло на три-четыре фута в глубину, а потом наступили холода и сильно заморозили его. Боюсь, что эта зима принесла многим людям большие страдания. Очень жаль, что она наступила, когда столько людей остались без работы и не имеют денег на еду и питье.

Вчера вечером я разговаривал с пожилой итальянкой, которая убирает в офисах «Скрибнерс» после окончания рабочего дня. Она живет в многоквартирном доме в итальянском квартале на верхнем Ист-Сайде Нью-Йорка. Она рассказала мне, что уже более четырех лет ее муж, сын и зять не могут найти работу, и этой старой женщине приходится содержать всю толпу, включая дочь и двух детей дочери, на то, что она может заработать как уборщица в «Скрибнерс». Все эти люди живут вместе в маленькой четырех или пятикомнатной квартире в Ист-Сайде. Квартира не отапливается, если не считать того тепла, которое они могут обеспечить себе сами, она сказала мне, что времена были такие тяжелые, что им не всегда удавалось согреться.

Конечно, есть семьи и похуже, но я думаю, что это типичный пример того, что пережили бедные люди в Нью-Йорке этой зимой и за последние несколько лет.

Я продолжал стабильно работать, и вдруг, пережив очень депрессивное время, дела у меня пошли гораздо лучше. Я продал несколько рассказов, один – в «Американский Меркурий», и хотя они заплатили мне очень мало за весь труд, который я в него вложил, я был рад получить даже то, что получил, и теперь агент, продавший этот рассказ, считает, что сможет продать еще несколько. Мой английский издатель, когда он был в Нью-Йорке несколько недель назад, сказал мне, что по возвращении в Англию пришлет мне контракт и внесет аванс на мой счет в «Скрибнерс». Больше я пока ничего не слышал, но полагаю, что он сдержит свое слово. Кроме того, «Скрибнерс» вчера продал права на «Взгляни на дом свой, Ангел» издательству, выпускающему коллекции классики и наиболее известных современных книг, они изветсны как «Современная библиотека» [Издательство «Скрибнерс» не передало права на книгу, которая с момента публикации стабильно продается в обычном издании. Они лишь дали разрешение на публикацию издания в «Современной библиотеке», издаваемой «Рэндом Хаус», и книга до сих пор выходит в этом издании]. Мы получили аванс в размере пятисот долларов, который, согласно моему контракту, я должен разделить со «Скрибнерс» пятьдесят на пятьдесят. Это касается и любых гонораров, которые книга может получить в издании «Современная библиотека». Конечно, издание «Современная библиотека» продается всего за доллар, а прибыть составляет всего десять процентов, так что мы со «Скрибнерс» получим всего десять центов за экземпляр, или по пять центов с каждого проданного экземпляра. Но Перкинс решил, что это мудрый шаг по нескольким причинам. Во-первых, потому что «Современная библиотека» – это собрание знаменитых произведений известных писателей, и он считает, что престиж книги, напечатанной в этом издании, будет очень ценным. Кроме того, хотя гонорар гораздо меньше, шансы на то, что книга будет продаваться сейчас, гораздо выше в этом издании по низкой цене. Еще одна вещь, которая должна нам помочь, – это то, что люди, покупающие книги «Современной библиотеки», скорее всего, будут людьми с более высоким уровнем интеллекта и образования, чем обычная читающая публика, Перкинс считает, что это будет очень ценная аудитория, особенно учитывая, что моя новая книга будет готова примерно в сентябре, так что в целом это был, вероятно, мудрый шаг.

По совету Перкинса я также подписал соглашение с автором пьесы, который готовит инсценировку «Взгляни на дом свой, Ангел». По условиям соглашения он должен сделать подходящую драматургию в течение трех месяцев, а в течение восемнадцати месяцев найти продюсера и театральную постановку. Я делю с драматургом все гонорары, будь то от театральной постановки или от прав на кино, радио и так далее, по принципу пятьдесят на пятьдесят. Это означает, что соглашение не позволяет мне продать права на книгу «Взгляни на дом свой, Ангел» в кино, если у меня будет предложение, но я должен сначала дать драматургу шанс продать драматические права в кино. Конечно, если это произойдет, мне придется разделить с ним права на кинокартины пятьдесят на пятьдесят, но Перкинс посоветовал мне подписать соглашение на том основании, что синица в руках стоит двух в кустах и что кино платит гораздо больше за драматургию, имеющую нью-йоркскую постановку, чем за права на книгу.

Наконец, на днях я получил еще одно письмо из Германии, в котором немецкий издатель сообщал мне, что я получил небольшую сумму денег в качестве дополнительных гонораров из Германии. Как и большинство других доходов, о которых я тебе рассказывал, гонорар еще не поступил. Но все выглядит гораздо веселее, чем два месяца назад. Думаю, нет никаких сомнений в том, что сейчас мы закончим большую работу и осенью книга будет готова к публикации. Это, конечно, самое главное. Я подумал, что тебе будет приятно узнать об этих делах, и теперь можно надеяться, что они принесут мне успех и прибыль.

Это все на сегодня. Пожалуйста, напиши и сообщи мне как можно скорее, как ты себя чувствуешь, полностью ли ты оправилась от простуды и лихорадки. Не рискуй больше холодной погодой и холодным домом, а отправляйся туда, где можно согреться, пока снова не наступит теплая погода.

Я забыл сказать тебе, что на основании этих различных сделок и продаж я на днях пошел и купил себе новый костюм. Мне нужно было пойти на ужин с Перкинсом, его женой и еще одной дамой, и я дошел до того, что чувствовал себя беспризорником каждый раз, когда появлялся на людях. У меня не осталось ничего, что могло бы носиться, кроме коричневого твидового пальто и пары брюк, которые когда-то были темно-серыми, но теперь стали зелеными. Все это трещало по швам, и я не знал, когда оно распадется на части, как многоцветный плащ Иакова, о котором ты читала в Библии. Пришлось купить первый попавшийся костюм, который оказался мне впору. Он не очень хорошо сидит, но они обещали устранить самые серьезные дефекты и сделать все возможные переделки, если я принесу его им обратно. В общем, я уже не чувствую себя таким бродягой, как раньше.

Сегодня утром я получил письмо от Фреда, в котором он сообщал, что может приехать сюда около шестнадцатого марта. Надеюсь, он приедет. Он пишет, что зима в Пенсильвании выдалась ужасная, а дела идут очень плохо, я полагаю, что так оно и есть. Наверное, очень трудно убедить людей покупать сельскохозяйственную технику в такую погоду, как у нас.

На сегодня это все. Пожалуйста, сообщи мне о своем самочувствии как можно скорее. Приобретай все необходимое, чтобы тебе было тепло и комфортно. Если тебе что-нибудь понадобится, сразу же сообщи мне, и я пришлю это.

А пока – с любовью и наилучшими пожеланиями здоровья и счастья.

Твой сын,

Том

P. S. Я забыл сказать, что «Паутина Земли» выходит в конце этого месяца в виде книги. Она займет ведущее место в книге рассказов, которую редактирует известный тебе Альфред Дашилл из журнала «Скрибнерс» [Выбор редактора, антология рассказов, опубликованная в 1934 году издательством «G. P. Putnam's Sons», Нью-Йорк]. Поскольку в книге собраны рассказы многих известных людей, я очень рад этому. Мне трудно думать о нем как о коротком рассказе, потому что он занимает почти целую книгу и будет намного длиннее, чем любой другой рассказ в томе. Перкинс сказал мне, что «Скрибнерс» хочет выпустить несколько моих рассказов следующей зимой или весной, после выхода большой книги, и, конечно, когда она выйдет, в ней будут «Паутина Земли», «Портрет Баскома Хока» и другие.

Я не получу много от использования рассказа в книге Дэшилла – сорок или пятьдесят долларов, возможно, – но, опять же, это, вероятно, хороший поступок, потому что это привлечет внимание читающей публики к рассказу, а также поможет большой книге, когда она выйдет.

Элизабет Ноуэлл

Агенство Максима Либера

8 марта 1934 года

Пятая авеню, 545

Нью-Йорк

Дорогой Либер:

Спасибо за вашу записку и за прилагаемый чек, представляющий собой мою долю от продажи «Процветающего города» американскому издательству «Меркурий». Это, конечно, приятное дополнение к моей тощей и голодной карманной книжке, и хотя я надеялся, что мы получим больше за всю проделанную работу, я рад, что мы что-то получили, и надеюсь, что в следующий раз нам обоим повезет еще больше.

На сегодня это все.

Жду вас в офисе в пятницу вечером около семи пятнадцати.

Искренне ваш,

[Томас Вулф]

Роберту Рэйнолдсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

10 марта 1934 года

Дорогой Боб:

Спасибо за письмо. Боюсь, мы слишком рано начали считать весенние цветы. Сейчас в Бруклине снова идет снег. Но, возможно, мне еще удастся посетить ваше заведение до того, как появятся нарциссы.

Мои литературные агенты, о которых я теперь склонен думать очень высоко, потому что им наконец удалось получить от «Американского Меркурия» сто девяносто два доллара за рассказ в двадцать тысяч слов, который я переписывал три раза, и за рассказ такой же длины, за который «Скрибнерс» заплатил мне четыреста, [«Процветающий Город»], вчера вечером перерывали рукопись в поисках нового материала. Большая часть была отброшена с вежливым сожалением как «не [рассказ]», что бы это ни значило – сам я так и не смог выяснить. Но они ушли с полудюжиной фрагментов и, похоже, решили, что смогут продать что-то еще.

Я говорю вам об этом потому, что упомянул ваше имя агенту и сказал ей, что вы написали несколько рассказов. Она сказал, что хотела бы посмотреть, сможет ли она что-нибудь с ними сделать. Я склонен хорошо думать об этих двух агентах, которых зовут Максим Либер и мисс Элизабет Ноуэлл. Мисс Ноуэлл, в частности, я считаю человеком здравого смысла и способностей. Она несколько лет проработала в офисе «Скрибнерс», предложения и замечания, которые она сделала мне для пересмотра рассказа, публикуемого «Меркурием», были очень конкретными и определенными и, как мне кажется, улучшили рассказ, хотя и уступили некоторым убогим суевериям различных редакторов, например, убрали заикание у персонажа, который заикается, у которого весь персонаж заикается, на том основании, что заикание замедляет чтение, редакторы имеют большое предубеждение против него. В общем, нам пришлось написать моего хорошего заикающегося персонажа прямолинейно. Но в остальном, как мне кажется, история стала лучше…

Вот и все на сегодняшний день. Я пишу по три-четыре тысячи слов в день и к концу недели сильно устаю, но, думаю, мы еще успеем. На днях «Скрибнерс» продал права на «Взгляни на дом свой, Ангел» издательству «Современная библиотека» и получил аванс в пятьсот долларов, который, разумеется, я должен разделить с издателем пятьдесят на пятьдесят. Конечно, и роялти, и цена книги в этом издании будут гораздо ниже… но Перкинс считает, что это был мудрый шаг, потому что шансы на продажи в издании «Современная библиотека» гораздо выше. Он также считает, что та аудитория, которую охватывают книги «Современной библиотеки», будет полезна нам в будущем.

Дайте мне знать, если вы хотите что-то сделать с Либером, и напишите ему сами, если хотите. А пока желаю всем вам удачи и добра.

Джулии Элизабет Вулф

Бруклин, штат Нью-Йорк

31 марта 1934 года

Дорогая мама:

Спасибо за открытку. Поскольку погода все еще так неопределенна, я думаю, что ты, возможно, поступила мудро, решив не ехать в Вашингтон на Пасху, хотя я знаю, что мы все хотели бы тебя увидеть. В последние несколько дней здесь появились признаки весны. Вчера был действительно прекрасный день, но, по моему опыту, в апреле в Нью-Йорке может случиться все, что угодно – от солнечного света до снежной бури. До конца апреля весна здесь не наступает. На родине весна к этому времени в самом разгаре. В любом случае, я с облегчением и радостью узнал, что зима наконец-то закончилась и тебе больше не придется страдать от холодов.

Я взял несколько дней отпуска и почти все это время спал. Сейчас я снова приступил к работе и чувствую себя лучше. Фред был здесь неделю или две назад, в воскресенье. Мы пошли и поужинали у Дэшиллов. Я принял приглашение еще до приезда Фреда, поэтому взял его с собой. Фриц Дэшилл только что оправился после операции по поводу аппендицита, но осложнений не было, и он быстро пошел на поправку. Позже днем мы вернулись в Нью-Йорк и поужинали с семьей Перкинсов. Фред вернулся поездом около десяти тридцати, а позже написал мне, что вернулся в Харрисбург вовремя, чтобы хорошо выспаться. Надеюсь, ему здесь понравилось, и он приедет ещё, когда захочет.

На сегодня это все. Я хочу увидеть тебя, когда эта долгая работа наконец закончится и мне больше не придется о ней беспокоиться. А пока я хочу послать тебе все мои наилучшие пожелания крепкого здоровья, счастливой Пасхи и лучших времен для всех нас. Надеюсь, что это письмо застало тебя в добром здравии и полностью оправившейся от приступа гриппа.

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, штат Нью-Йорк

5 апреля 1934 года

Дорогая мама:

Хочу поблагодарить тебя за цветы, которые пришли сегодня утром. Я счастлив сообщить, что они дошли в прекрасном состоянии и были почти такими же свежими, как если бы их только что сорвали. Девушка, которая меня обслуживала, расставила их в стаканах, наполненных водой, и они не только украсили комнату, но и навеяли мне множество воспоминаний о доме и весне. У нас здесь еще несколько недель не будет таких цветов. Погода все еще неопределенная, как всегда бывает в апреле: в один день холодно и сыро, а на следующий день, светло. Я так рад узнать, что дома наступила весна и что теперь тебе не придется страдать от холодов.

Это был очень волнующий день для меня. Как раз перед тем, как мне принесли цветы, позвонил литературный агент, у которого есть несколько моих рассказов и который уже продал один из них в «Американский Меркурий». Он сказал мне, что люди из «Меркурия» позвонили и хотят опубликовать мою книгу. Это, по-моему, почти неслыханная вещь для них, и, конечно, я очень рад этому. Единственная проблема заключается в том, что книга настолько огромна, что я не представляю, как они смогут справиться с томами менее чем за два-три года, и, конечно, они не смогут напечатать ничего настолько длинного, а кроме того, я не смогу ждать так долго, поскольку «Скрибнерс» собираются издать книгу в октябре. Как ты, наверное, знаешь, если книга выходит в журнале по частям, то необходимо дождаться выхода последней части, прежде чем книга будет опубликована.

Я позвонил мистеру Перкинсу и сообщил ему эту новость, и агент собирается поговорить с ним сегодня. Как я и предполагал, мистеру Перкинсу эта идея не понравилась. Думаю, прежде всего он считает, что книга слишком длинная для этого и что мы не можем ждать так долго, а еще он считает, что «Скрибнерс» поддержали меня и должны первыми получить право на мою работу. Я думаю, что он прав, потому что он, безусловно, был моим лучшим другом, работал ради моего успеха и поддерживал меня самым замечательным и бескорыстным образом. Я убежден, что его первым и самым сильным желанием было увидеть, как я делаю прекрасную работу, а мысль о прибыли, которая может быть получена «Скрибнерс» в результате этого, была второстепенной. Но «Меркурий» – один из самых высококлассных журналов в стране, и, конечно, очень приятно осознавать, что они достаточно высокого мнения о моей работе, чтобы сделать такое предложение. На данный момент я не представляю, как это можно сделать, но думаю, что в книге есть части и главы, которые они могли бы опубликовать. Они с большим энтузиазмом отнеслись к рассказу под названием «Процветающий Город», который собираются опубликовать в майском номере, и, возможно, слышали, что этот рассказ на самом деле является главой из книги.

Это все на сегодняшний день. Пожалуйста, ничего не говори об этом, потому что, пока что ничего не было сделано, я не хочу, чтобы об этом говорили. Надеюсь, что у вас все хорошо и что плохая погода дома закончилась. Прощайте на сегодня. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, и береги себя. С любовью и еще раз спасибо за цветы,

Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Бруклин, штат Нью-Йорк

18 апреля 1934 года

Дорогая мама:

Спасибо за твое милое письмо. У нас в Нью-Йорке установилась прекрасная весенняя погода, и я надеюсь, что она продлится, а также что такая же погода будет дома. Это долгожданное облегчение после суровой зимы, которую мы пережили, но на днях я прочитал в нью-йоркской газете, что одну из бейсбольных команд Нью-Йорка, игравшую выставочный матч в Эшвилле, завалило снегом в девятом иннинге, я вспомнил, как несколько лет назад ездил домой на Рождество, когда погода в Эшвилле была жутко холодной и хуже, чем в Нью-Йорке.

Я позвонил мистеру Дэшиллу, чтобы узнать, когда выйдет его книга. Как ты уже догадалась, она задерживается из-за его недавней операции по удалению аппендицита, а также из-за некоторых трудностей с публикацией, которые, как он мне сказал, теперь устранены. Книга должна выйти в начале мая, я пришлю тебе экземпляр, когда она будет опубликована. Сегодня утром Дашилл также позвонил мне с очень интересным предложением, которое я склонен принять. Летняя школа при Университете Колорадо написала ему письмо с просьбой порекомендовать романиста, который мог бы прочитать недельный курс лекций этим летом. Они предлагают заплатить за это 350 долларов, что покроет расходы на поездку с запасом. Я знаю, что к тому времени буду очень усталым. Мне говорили, что Колорадо – красивый штат и что Боулдер, где находится университет, – очень красивое место. Мне всегда хотелось увидеть что-нибудь на Западе, если я приму это предложение, то получу столь необходимый отдых и перемены; мне предстоит большая работа по пересмотру и сокращению рукописи, и подобная поездка может оказаться как раз кстати.

Сегодня вечером я ужинаю с редактором «Американского Меркурия» и надеюсь, что из этого тоже что-нибудь выйдет. Они с большим энтузиазмом относятся к рассказу «Процветающий город», который через несколько дней должен выйти в майском номере, и мой агент сообщил мне, что он также хочет опубликовать еще несколько моих рассказов, если они подойдут для журнальной публикации. Рассказ «Процветающий город», как и практически все остальное, что я написал за последние четыре года, – это глава из этой огромной книги. Если люди дома подумают, что нашли в этой истории какое-то отношение к себе и к Эшвиллу, я надеюсь, что на этот раз они почувствуют, что и моя голова, и мое сердце находятся в правильном месте, что я писал как один из них и как человек, который испытывает искреннее сожаление и сочувствие к несчастью и потере, которые постигли многих людей, которых он знал всю свою жизнь. Во всяком случае, в этой истории нет ни атома горечи или презрения, я полагаю, что многие люди, которые все еще страдают от безумной спекуляции недвижимостью несколько лет назад, согласятся с тем, что я говорю, и даже выскажутся по этому поводу более решительно, чем я. Думаю, что одна из причин, по которой «Меркурию» может понравиться эта история, заключается в том, что она рассказывает о том, что происходило не только в Эшвилле, но и по всей стране в те годы бешеного азарта и спекуляций. Что касается персонажей, фигурирующих в рассказе, то я постарался изобразить их хорошими людьми, какими я их знаю, не думаю, что на этот раз могут возникнуть какие-либо сомнения в моих намерениях.

Не знаю, говорил ли я тебе, что права на Баскома Хока также были куплены у «Скрибнерс» для публикации в другой антологии, которая выйдет, я думаю, осенью. Мы получили не так уж много – 100 долларов, и, конечно, я должен разделить эту сумму со «Скрибнерс», но с другой точки зрения мы сочли это хорошим поступком. Такая публикация в виде книги, конечно, более постоянна, чем публикация в журнале, и помогает поддерживать интерес к работе, а также должна помочь создать аудиторию для моих будущих работ.

Это все на сегодняшний день. Я чувствую себя довольно усталым, но в остальном все в порядке. Надеюсь, что ты в порядке, полностью оправилась от приступа гриппа и наслаждаешься прекрасной весенней погодой. Фред написал мне, что ему не нравится идея провести еще одну зиму в одиночестве в Эшвилле и что следующей зимой тебе следует отправиться во Флориду или провести зиму с кем-нибудь из нас в месте, где тебе будет тепло и уютно и будет кому присмотреть за тобой, если ты простудишься. Думаю, он прав, и к следующей зиме я надеюсь быть в состоянии не только навестить тебя или чтобы ты навестила меня, если захочешь, но и помочь более материальным способом. Прискорбно, что вся наша семья оказалась так разбросана, как сейчас, но, конечно, в этом повинны неизбежные обстоятельства и тяжелые времена последних четырех лет. Я думаю, что Фред в конце концов вернется на Юг, если найдет там работу по душе, и, конечно, ради него самого я хочу, чтобы он обрел счастье и был рядом с теми, кто ему дороже всего на свете.

Я хочу, чтобы ты знала, что теперь я могу помочь, если тебе понадобится помощь любого рода, и убедительно прошу тебя немедленно сообщить мне, если что-нибудь понадобится или если возникнет ситуация, в которой понадобится моя помощь.

Я знаю, что ты рада возвращению весны и хорошей погоды. Мне бы хотелось быть рядом с тобой и радоваться вместе. Я знаю, как тебе нравится быть на свежем воздухе и работать с землей, и представляю, что весна дома будет как раз в это время.

До свидания и удачи. Пожалуйста, напиши мне поскорее весточку и сообщи, если что-то нужно. С любовью и наилучшими пожеланиями,

Твой сын,

Том

Я забыл сказать тебе, что у меня есть еще один рассказ, очень короткий, в журнале «Скрибнерс Мэгазин», который выходит сегодня. Я пришлю тебе копию, а также экземпляр «Меркурия», когда он выйдет.

Джеймсу Бойду

Монтегю Террас, 5

Бруклин

23 апреля 1934 года

Дорогой Джим:

Спасибо за твое письмо. Оно подняло мне настроение не только из-за того, что ты сказал о моем рассказе [«Солнце и дождь», который был опубликован в майском номере журнала «Скрибнерс» за 1934 год и помещен в роман «О времени и о реке» на страницах 797-802. Бойд писал Вулфу, что он «почти совершенен»], но и потому, что это сказал именно ты. Не думаю, что найдется другой пишущий человек, чье доброе мнение значило бы для меня так много, и твое письмо дает мне надежду, что я, возможно, наконец-то узнаю что-то о своей работе. Я так много потел кровью, так много работал и, кажется, так медленно учусь, что часто мне кажется, что я не очень сообразителен, и по этой причине мне захотелось ликовать, когда я получил твое письмо.

Мне кажется, что ты сам пишешь все лучше и лучше. Я считал «Долгую охоту» лучшей книгой, которую ты написала до этого момента, и хотя я не знаю, что будет в новой, «Бурлящей Реке», мне показалось, что первая часть была такой же трогательной и захватывающей, как все, что ты когда-либо писал [Бурлящая река выходила в журнале «Скрибнерс Мэгазин»]. Это великий дар – вновь оживить прошлое, и мне кажется, что самая сложная работа – это оживить прошлое пятидесятилетней давности, даже, думаю, сложнее, чем писать о событиях трехсотлетней давности, и все же у меня постоянно было ощущение полной реальности и близости со всеми людьми в твоей истории. То, как ты описываешь Пенсильванию, или то чувство, которое она всегда вызывала у меня, просто поразительно. Я хорошо знаю окрестности Харрисбурга, поскольку мой отец был родом из деревушки, расположенной в двадцати милях оттуда по дороге на Геттисберг. Не знаю, тот ли это город, что описан в твоем рассказе, но, во всяком случае, именно Харрисбург и его Речную улицу я видел и чувствовал все время, пока читал этот рассказ. Где бы он ни находился, он удивительно реален и интересен.

Я был рад снова увидеть тебя, когда ты был здесь в последний раз, и был рад видеть тебя таким здоровым. Ты говорил, что собираешься вернуться через месяц или около того, и если ты это сделаешь, я надеюсь, ты дашь мне знать, и мы снова сможем встретиться в этих атлантских креслах в «Плазе». А пока – с наилучшими пожеланиями и еще раз спасибо.

Роберту Рэйнолдсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

1 мая 1934 года

Дорогой Боб:

Спасибо за ваше письмо. Я с удовольствием приеду 14 или 19 мая, если только не случится ничего плохого, что помешает этому… Это будет уже третий раз за эту весну, когда я отправляюсь в путешествие. Два других раза я заканчивал поездкой в Бруклин, но надеюсь, что в третий раз все получится.

Мой агент работал со мной днем и ночью, а когда у меня было свободное время, я спал. Я закончил еще один рассказ, который, как мы надеемся, возьмет «Американский Меркурий». Редактор [Чарльз Ангофф] видел рассказ в первом варианте и практически пообещал взять, если я сделаю некоторые определенные и конкретные вещи, которые он перечислил. Я их выполнил и считаю, что проделал хорошую работу. Надеюсь, теперь он от меня не откажется. Это довольно забавная вещь, и если ее опубликуют, она будет отличаться от всего, что я когда-либо писал. В ней рассказывается о маленьком человеке, который бросает прибыльную работу в синдикате Херста, чтобы приехать в Кембридж и пройти чей-то знаменитый курс по написанию пьес. В ней рассказывается, как все, что он пишет, связано с едой и как его пьесы становятся все голоднее и голоднее по мере того, как он продолжает работать, а также о других гротескных приключениях. Я назвал пьесу «Голодный голландец». [В конце концов Вулф изменил название этого рассказа на «Вечеринка мисс Поттер». Он не был продан ни в один журнал, но появился в романе «О времени и о реке» на страницах 282-301]. Рассказ рассмешил агента, и я надеюсь, что он произведет такой же эффект в «Американском Меркурии»…

Это месяц красной буквы для меня в том, что касается журнальных публикаций. Два моих рассказа появились одновременно в двух разных изданиях, «Скрибнерс» и «Меркурий». Если когда-нибудь настанет время, когда у меня их будет целых три одновременно, думаю, я буду чувствовать себя практически как Дюма, Эдгар Уоллес или один из этих гидраголовых писателей. Рассказ в «Меркурии» [«Процветающий Город»] довольно доинный, то есть для «Меркурия», но настолько сильно урезанная от своих прежних форм, что мне больно о ней думать.

Не знаю, говорил ли я вам, что несколько недель назад «Меркурий» очень воодушевился и начал делать всевозможные блестящие предложения, ни одно из которых, к сожалению, я не смог принять. Сначала они хотели, как сказал мне мой агент, опубликовать всю рукопись моей новой книги в трех номерах своего журнала, больше ничего не печатая в это время. Я никогда не слышал о таком предложении, но мне сказали, что они его сделали. Конечно, все это невозможно. Я не думаю, что они смогли бы поместить настоящую рукопись в двенадцати номерах своего журнала, даже если бы не печатали ничего другого, а если бы и смогли, то, по-моему, было бы крайне несправедливо по отношению к Перкинсу поступать таким образом после того, как он так много работал. Следующее предложение заключалось в том, чтобы издать серию частей книги, которые должны быть последовательными и содержать около 25 000 слов каждая. Это также оказалось неосуществимым, поскольку они требовали увидеть все части сразу, а также чтобы они следовали друг за другом в некой повествовательной последовательности, а это было бы трудно им предоставить, поскольку «Скрибнерс» уже напечатал так много частей из разных фрагментов рукописи. Однако «Меркурий», похоже, все еще заинтересован в том, чтобы увидеть мои рассказы, и мы, возможно, сможем продать им несколько.

Я рад узнать, что вы так хорошо справляетесь со своей книгой. Я буду рад увидеть вас снова. Я с нетерпением жду момента, когда весна будет в самом разгаре. А пока – с наилучшими пожеланиями здоровья и успехов вам и всей семье.

Фреду Вулфу

[Монтегю Террас, 5]

[Бруклин, Нью-Йорк]

12 мая 1934 года

Дорогой Фред:

…Мне очень жаль, что меня не было здесь в твой последний вечер в Филадельфии, когда ты пытался меня найти. В тот день Перкинс был в Балтиморе, и я планировал поехать туда, встретиться с ним и Скоттом Фицджеральдом и попытаться уговорить тебя встретиться с нами в Геттисберге или в каком-нибудь другом месте, но я не поехал, главным образом потому, что очень устал в тот момент и к тому же работал по ночам с моим агентом…

Надеюсь, эта новая работа [Фред Вулф устроился на новую работу в компанию по производству мороженого «Синяя птица» в Спартанбурге, штат Северная Каролина] окажется для тебя более удачной, и ты сможешь извлечь из нее достаточно пользы, чтобы чувствовать себя немного легче и комфортнее. Я знаю, что тебе пришлось нелегко, и приходилось очень часто общаться, а поскольку это, вероятно, не соответствует твоей натуре, я надеюсь, что теперь все наладится. Если ты действительно берешься за эту работу отчасти ради опыта и хочешь разобраться в бизнесе, я думаю, это может быть очень хорошим решением. Люди, похоже, продолжают есть мороженое, несмотря на ад и паводок, и, возможно, оно меньше пострадало от депрессии, чем большинство других видов бизнеса. Полагаю, ты иногда задумывался о том, чтобы стать самому себе хозяином и иметь собственный бизнес, и если я когда-нибудь заработаю денег, а я, возможно, когда-нибудь это сделаю, если мне повезет и вся система не рухнет, я с радостью помогу тебе начать, если смогу…

В понедельник я отправился в Пенсильванию по приглашению одной очень милой и умной молодой леди [Кэтрин Бретт, позже миссис Майлз Спенсер, директор школы Бретт в Дингманс-Ферри]. Она отвезла меня туда, и мы вернулись в четверг, и пока я был там, я почти ничего не делал, кроме как спал, ел и видел очень красивую страну. Я был на берегу реки Делавэр, прямо через Нью-Джерси от Нью-Йорка, в тридцати или сорока милях над водной пропастью Делавэра. Возвращаясь в четверг, мы проехали через эту брешь и увидели очень красивую страну. Весна в этом году наступила позже, чем в прошлом, но сейчас она только начинает достигать своего пика.

Наверное, ты будешь смеяться, если я расскажу, в каком месте я остановился, но это не так смешно, когда видишь это своими глазами. Молодая женщина, пригласившая меня, была управляющей частной школы или дома для больных детей. У меня была хорошая комната в студии, которая была построена позади дома, и поэтому я мог уединяться, как мне заблагорассудится. Само место было красивым: прямо за домом возвышалась гора, а внизу раскинулся Делавэр, но когда впервые видишь этих детей и разговариваешь с ними, становится не по себе. Возникает тошнотворное чувство. Конечно, они называют их «детьми», потому что по уму это все, чем они являются, а некоторые из них даже не дети. Самый младший – мальчик лет двенадцати-тринадцати, а самая старшая – женщина за тридцать, которая все время болтает, а мозгов у нее не больше, чем у трехлетнего ребенка. Конечно, все они получают самое лучшее питание и уход, а учителя относятся к ним с максимальной добротой, но смотреть на это грустно. Однако первое чувство ужаса немного проходит, и, по словам молодой леди, вы даже начинаете их очень любить и не испытываете никакого отвращения.

Один из них – мальчик лет двенадцати, такой прекрасный, здоровый и красивый ребенок, какого я когда-либо видел, пока он не подойдет к вплотную, и, заглянув ему в глаза, видно, что ума у него не больше, чем у младенца… Это ужасно печально и для родителей этих детей. Конечно, такое может случиться с каждым и часто случается с людьми, которые совершенно не виноваты ни в чем, и у которых есть другие здоровые и умные дети. В этом доме есть одна девочка, которая… значительно умнее большинства из них и обладает очень дружелюбным и ласковым характером, и это тем более печально, что ее мать умирает и ей осталось жить всего две недели. Будет очень трудно сказать ей, когда это случится. На днях она пришла, смеясь и радуясь, обнимая письмо, которое только что написал ей отец, рассказывая о своей следующей поездке домой, когда она сможет снова увидеть маму и сестру. По той же почте отец, который, судя по всему, очень умный и высококлассный человек, написал молодой женщине, которая является суперинтендантом, сообщив ей, что мать не сможет прожить больше двух недель, дав ей указания, как подготовить ребенка к этому.

Я рад, что мне удалось увидеть это место и получить такой опыт. Мы все проходили через тяжелые времена, знали горе и страдания, но я думаю, что иногда мы забываем, насколько трагичной и ужасной может быть жизнь, и когда мы видим подобное, то понимаем, что, в конце концов, нам повезло. Хорошо, что в мире есть такие места, где с этими несчастными детьми обращаются по-доброму и заботятся о них, но плохо то, что лишь очень немногие люди могут позволить себе содержать своих детей в таком месте, а в большинстве своем таких детей приходится отправлять в государственные учреждения, где они не могут получить такой же заботы и внимания и где условия, как я понимаю, иногда очень плохие. Ужасно то, что в стране насчитывается более 2 000 000 [Эта цифра, по-видимому, несколько неточна. Вулф, вероятно, дал приблизительную оценку] таких людей, что примерно в три раза больше, чем в колледжах и университетах.

Ну что ж, на сегодня это все, что касается этой удручающей темы. Я подумал, что тебе будет интересно узнать об этом, да и мне это не дает покоя с тех пор, как я увидел этот, и я много думаю про это.

Если мое здоровье и энергия сохранятся, то этим летом я, наконец, закончу еще одну большую книгу, а потом, если я смогу забыть обо всем на два-три месяца, я смогу продолжить и закончить следующую, а за ней еще одну. Иногда мне кажется, что я нахожусь в положении канатоходца, для которого все может быть очень хорошо или очень плохо. За последние четыре года я проделал достаточно работы, чтобы создать три огромные книги, все из которых принадлежат к одной серии. Сейчас первая из них почти закончена. Вторая и третья требуют большой работы, но все будет хорошо, если я выдержу. Все, что я могу сделать, – это продолжать [писать ]и смотреть, что получится.

Это все на сегодняшний день… Пиши мне и сообщай новости, когда сможешь. А пока – со всеми добрыми пожеланиями здоровья и успехов, Том.

Элизабет Ноуэлл

2 июня 1934 года

Дорогая мисс Ноуэлл:

Спасибо за ваше письмо и приложенную к нему записку от Хансена. Я только что написал ему, что он может выставить «Процветающий город» на конкурс О. Генри, и, возможно, неразумно, но скрупулезно сообщил ему, что часть материала для рассказа была взята из книги и когда-нибудь снова будет в ней использована в. Но я не думаю, что он должен возражать против этого, поскольку я объяснил, что все это было переписано и переделано в форму рассказа. В любом случае, спасибо за интерес, будем надеяться на лучшее.

Сейчас я работаю днем и ночью. Не могу сказать, что часто работаю по утрам. Мы с мистером Перкинсом работаем вместе по ночам, начиная с восьми тридцати. Я ввожу торф, а он много вывозит, но пока я не могу назвать это ничьей». [Перкинс работал с Вулфом каждый вечер, помогая ему сокращать и реорганизовывать роман «О времени и о реке»].

Я думал спросить вас, не могли бы вы прислать что-нибудь из моих работ, которые вы отправили. Я не думаю, что стоит больше рассылать эти произведения. Я хочу попробовать написать что-то новое и, надеюсь, имеющим больше шансов быть принятым, если рассказы будут передаваться и отсылаться обратно, это будет меня отвлекать, так что, пожалуйста, верните их мне, как только я напишу что-то новое, что покажется мне хорошим для публикации, я пришлю это вам. Я снова чувствую себя хорошо и работаю не покладая рук. Кстати, мой английский издатель [А. С. Фрер-Ривз из «Уильям Хейнеманн»] написал мне и сообщил, что продал один из моих рассказов – «Солнце и дождь», в «Нэшс Мэгазин» в Англии. Он сказал, что они заплатят за него двадцать гиней. Я еще не понял, что это такое, но это лучше, чем удар в глаз.

Я видел нашего пациента [Оуэна Фрэнсиса, молодого писателя с Юга, которому Вулф пытался помочь] в последний раз и, возможно, увы, навсегда в ночь перед его отъездом из больницы. К тому времени я тоже был принят в быстро растущие круги проклятых. Я до сих пор не могу понять, где и как я его обидел. Все, что я делал, – это давал ему немного денег, примерно столько, сколько мог себе позволить, ходил к нему четыре-пять раз в неделю, рассказывал по телефону о его крайней нужде и пытался продать рассказ. В конце концов Фриц Дашиэлл отказался от рассказа. Правда, я задержался на день, чтобы рассказать Френсису, потому что заснул после работы и не успел вовремя добраться до больницы. Он, похоже, хотел раздуть из этого проблему и намекнул, что из-за задержки я помешал ему сделать то-то и то-то или что-то действительно стоящее. Я так не думаю, но пусть так и будет, если ему так хочется. В любом случае, теперь все становятся бездельниками. Надеюсь, он продаст свои рассказы или вы продадите один для него, потому что это может помочь ему взглянуть на вещи немного спокойнее.

Это все на сегодня. Сделайте, пожалуйста, то, о чем я вас прошу, – верните мне мои рукописи, а я постараюсь дать вам что-нибудь стоящее, как только появится хоть какая-то надежда опубликовать. А пока – с наилучшими пожеланиями,

Искренне ваш, Том

P.S. Спасибо за вырезки о «Процветающем городе», но я попал на первую полосу и получил три колонки в газете Эшвилла. Они процитировали большую часть рассказа дословно. Не знаю, каков был результат, но мне кажется, что «Меркурий» может хорошо там продаваться.

Роберту Рэйнолдсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

5 июня 1934 года

Дорогой Боб:

Спасибо за ваше письмо. …За последние три недели я написал 75 000 слов или больше, что должно быть своего рода рекордом. Мы с мистером Перкинсом работаем по ночам с 20:30 до 22:30. Кажется почти невероятным, что мы действительно подготовили к печати первые четыре главы. Я мучаюсь из-за некоторых вырезок, но понимаю, что это нужно сделать. Когда уходит что-то действительно хорошее, это ужасно неприятно, но, как вы, наверное, знаете, что-то действительно может быть хорошим и при этом не иметь места в книги. Труднее всего было отказаться от начальной главы, которая была одной из лучших, что я когда-либо писал, и сам Перкинс так говорил [Это был вводный рассказ, «Жители старой Катобы», который был опубликован в сборнике «От смерти к утру». Одна часть этого материала появилась в июньском, номере «Североамериканского обозрения» 1935 года, под названием «Полифем»; другая – в апрельском, номере «Вирджинского Ежеквартальника» 1935 года, под названием «Старая Катоба»]. Я думал, что ей место в начале книги, но мы ее убрали. Мистер Перкинс проделал прекрасную работу над главой, которая теперь открывает книгу. Изначально она состояла из 25 000 или 30 000 слов, но путем радикальной операции мы сократили ее до 10 000 слов, и люди, которым он ее показывал, считают, что она читается великолепно. Я должен продолжать, пока мы не закончим. Думаю, он хочет сразу же отправить рукопись в типографию…

Мне приятно знать, что вы продолжаете работать над своей книгой и что она продвигается. …Полагаю, теперь, когда вы, деревенские сквайры, получаете дивиденды от погоды, у вас нет желания посетить величайший летний курорт в мире – так на днях один из наших местных патриотов назвал Нью-Йорк. Но если вы все-таки соберетесь, дайте мне знать, когда вы приедете, чтобы мы могли встретиться. Мы с Перкинсом, закончив работу вечером, отправляемся в наше старое пристанище, «Чатем», сидим мы в их кафе под открытым небом, и там действительно очень красиво, что-то вроде Парижа, обнесенного со всех сторон сорокаэтажными небоскребами.

Вот и все на сегодня. Удачи и успехов вам во всем, что вы делаете, напишите мне, когда сможете.

Роберту Рэйнолдсу

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

8 июня 1934 года

Дорогой Боб:

Я ужасно устал, когда увидел вас в тот вечер, и не смог много говорить, за что очень извиняюсь. Я знаю, что в тех редких случаях, когда вы приезжаете в город, вы надеетесь на что-то лучшее, чем разговор с глухой стеной.

Я хочу сказать вам, что с нетерпением жду окончания этой ужасной работы, чтобы снова увидеть нескольких своих друзей и попытаться пожить среди них некоторое время как свободный человек, а не как раб на галере, прикованный к веслу. Также я хочу сказать вам, что очень верю и надеюсь на вас и на книгу, которой вы сейчас занимаетесь. Думаю, мы оба знаем, какая это одинокая работа – писать, и что никто не может нам помочь, кроме как своей верой в то, что мы делаем. Это все, что я могу предложить вам, но вы получите это от всего сердца, и я желаю вам только самого лучшего и высшего успеха – такого, какого, я знаю, вы хотите для себя…

P.S. Книга продвигается великолепно. Вчера вечером мы с Перкинсом проделали увлекательную работу с длинными ножницами, пастой, набранной рукописью и страницами из ««Скрибнерс Мэагазин». Результат был настолько хорош, что он забыл о своей обычной сдержанности и сказал, что не понимает, как книга может провалиться. Мне стало хорошо, я нахожусь в странном смешанном состоянии счастья и мучительных сомнений – то горько сожалея о том, что все идет хорошо, то о том, что никак не могу закончить, то радуясь тому, что все складывается так хорошо, как сложилось. Кто-то сказал, что писать книгу – все равно, что постоянно просеивать ее через огромное сито, и, безусловно, моя книга была написана именно так. Остается только надеяться, что читатели найдут книгу по своему вкусу.

Элизабет Ноуэлл

18 июня, 1934

Монтегю Террас, 5

[копия]

Бруклин, Нью-Йорк

Мисс Элизабет Ноуэлл

Агенство Максима Либера

Пятая Авеню, 545

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Дорогая мисс Ноуэлл:

Я писал вам второго июня и просил прислать мне все мои рукописи, которые находятся у вас в офисе или были разосланы. До сих пор я не получил от вас ответа и пишу снова, чтобы напомнить вам о моем письме и еще раз попросить вас прислать мои рукописи.

Как я уже сообщал вам в своем предыдущем письме, я не хочу, чтобы они рассылалась. Когда я опубликую еще одну книгу, если на то, что я пишу, будет спрос, я буду рад, если вы попробуете рассылать рассказы снова, но в настоящее время я чувствую, что это приносит больше вреда, чем пользы, и поэтому я снова прошу вас и полагаюсь на вас, чтобы вы позаботились о том, чтобы ничего больше не рассылать.

Пожалуйста, сразу же сообщите мне об этом.

А пока – с наилучшими пожеланиями,

Искренне ваш,

[Томас Вулф]

Элизабет Ноуэлл

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

30 июня 1934 года

Мисс Элизабет Ноуэлл

Агенство Максима Либера

Пятая Авеню, 545

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Дорогая мисс Ноуэлл:

Спасибо за ваше письмо. Я рад узнать, что Хансен хочет включить рассказ «Процветающий город» для антологии О. Генри, надеюсь, что мы получим из этого что-то кроме навязчивого чванства! Что касается биографической справки, то, полагаю, это то, что вы хотите:

Полное имя – Томас Клейтон.

Тридцать три года.

Родился в Эшвилле, Северная Каролина.

Окончил Университет Северной Каролины в 1920 году.

Проучился три года в Гарварде – 1920-1923 – получил там степень магистра в 1922 году.

В течение четырех лет с 1924 по 1930 год был преподавателем английского языка в Вашингтон-Сквер-Колледже Нью-Йоркского Университета, а остальное время провел за границей.

Опубликовал книгу «Взгляни на дом свой, Ангел», в 1929 году.

В 1930 году уехал за границу по стипендии Гуггенхайма и вернулся в 1931 году.

С тех пор жил в Бруклине, опубликовал несколько рассказов – все в журнале «Скрибнерс Мэгазин», кроме «Процветающего города» – работал над рукописью серии книг, которая будет известна под общим названием «Время и река».

Думаю, это все. Я постарался изложить все как можно короче, но если не хватит, остальное вы сделаете сами.

Очень жаль, что так вышло с «Редбук» [Ноуэлл продала отрывок из «Телемаха», части романа «О времени и о реке», в «Редбук» за 750 долларов, но поскольку редакция не могла напечатать рассказ до запланированной публикации романа, его пришлось отозвать. В нем рассказывалось о злоключениях Юджина Ганта во время автомобильной поездки в Южную Каролину, в результате которой он оказался в тюрьме]. Я надеялся, что они смогут найти способ опубликовать рассказ на месяц или два раньше, и мне было тяжело отказаться от денег, потому что, как вы знаете, в настоящее время они были бы очень кстати. Но я также вижу «точку зрения» мистера Перкинса. Он действительно считает, что книга не должна задерживаться дольше, чем это возможно по какой-либо причине, и независимо от того, когда она выйдет, я уверен, что он хочет, чтобы она попала в руки печатника как можно скорее.

Еще раз спасибо вам за то, что после стольких разочарований вы продолжаете проявлять интерес и продвигать мои рукописи. Возможно, когда-нибудь нам обоим повезет больше, я действительно думаю, что так и будет.

А пока – еще раз с наилучшими пожеланиями,

Искренне ваш,

Том Вулф

Роберту Рэйнолдсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

8 июля 1934 года

Дорогой Боб:

Спасибо за ваше письмо. Да, мы все здесь тушимся в своем жиру, но я все время занят и на этот раз не так уж сильно против этого.

Это кажется невероятным, но вчера вечером мы с Перкинсом закончили готовить рукопись к печати. Осталось написать три полных сцены и дописать части еще нескольких, но он хочет сразу отдать материал в типографию. Что касается меня, то я борюсь с непреодолимым нежеланием оставить все как есть. Мне так много всего хочется пересмотреть, дополнить, и все мои прекрасные заметки, которые я так хочу как-то украсить, а он делает все возможное, чтобы сдержать меня в этих замыслах.

Вчера я обедал с Перкинсом и Скоттом Фицджеральдом, Скотт попытался утешить меня насчет редактирования, сказав, что «никогда не уберешь из книги ничего, о чем потом жалеешь». Интересно, правда ли это? Как бы то ни было, я сделаю все, что смогу, за то время, что мне осталось, а потом, полагаю, мне придется отдать это дело на волю богов и Максвелла Перкинса. После всех этих лет горького труда, а иногда и отчаянной надежды, я проникся странной и глубокой привязанностью к этому огромному изрезанному и избитому созданию рукописи, словно к своему сыну, и теперь мне не хочется, чтобы он уходил.

Я рад узнать, что вы так близки к завершению своей работы. Полагаю, что мое представление о близости конца и ваше кардинально отличаются, и вы, вероятно, увидите настоящий конец раньше, чем я. Я думаю, что благожелательный коварный замысел Перкинса состоит в том, чтобы сразу же отдать эту вещь в типографию, чтобы с моей стороны больше не было возможности тянуть. Он уже тщательно вдалбливает мне в голову, что дороже всего обходится не столько сдача в печать, сколько ожидание наборщиков после начала работы.

У меня был шанс продать рассказ в «Редбук» за 750 долларов, и, к моим невыразимым мучениям, я был вынужден отказаться. Они хотели получить рассказ для своего декабрьского номера, отказались публиковать его раньше и заявили, что если рассказ появится в книге, даже в полностью измененном виде, то публикация книги будет отложена до 30 ноября [В это время Перкинс все еще надеялся на публикацию «О Времени и о Реке» в конце осени 1934 года. Рассказ назывался «Темный октябрь» и появился в романе «О Времени и о Реке» на страницах 334-338 и 361-401]. Перкинс не согласился на это, и нам пришлось отказаться, хотя в настоящее время такая большая сумма денег кажется мне сокровищем.

Кроме того, Макс продолжает находить в рукописи новые замечательные истории, которые можно было бы использовать для журнала, но теперь уже слишком поздно. В любом случае, сейчас лучше закончить и приступить к дописыванию следующих двух книг. Если бы только можно было когда-нибудь вернуться назад, когда все эти книги будут опубликованы, и переписать их, и снова поработать над ними, и сделать с ними все то, что я всегда надеялся сделать! Перкинс говорит, что думает, что так и будет, но беда, как я хорошо знаю, в том, что в печати есть какая-то странная фатальность – не только для читателя, но особенно для писателя, – и как только книга напечатана, он склонен отвернуться от нее, забыть ее и перейти к чему-то другому.

Прощайте на сегодня и удачи вам. Осенью я надеюсь отправиться в отпуск куда-нибудь на корабле или поезде и не хотел бы ничего лучшего, чем провести несколько дней в Вермонте. Если вы будете свободны в это время, возможно, вы поедете со мной. Прошлогодняя поездка туда была замечательной [Вулф ездил в Вермонт с Рейнольдсам в сентябре 1933 года]. Я никогда не забуду некоторые из тех мест, которые мы видели и которые пробудили во мне все те скрытые и яростные страсти к собственности, которые погубили мою семью и от которых, как я думал, я был застрахован! Так что, возможно, я еще доживу до того, чтобы стать землевладельцем с сорока каменистыми, но прекрасно озелененными акрами земли и старым белым домом, уютно примостившимся на склоне холма! Случались и такие странные вещи.

Дайте мне знать, если и когда вы приедете в город, и мы встретимся, чтобы подкрепиться в одной из местных ресторанов. А пока – с наилучшими пожеланиями, Том.

Кэтрине Бретт

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

12 июля 1934 года

Дорогая Кэтрин:

Спасибо за ваше письмо, которое только что пришло. Я сегодня три часа пытался приступить к работе и надеюсь, что написав вам это письмо, сработает какое-то магическое заклинание, оно принесет мне удачу, или заставит меня начать работать!

…Это кажется невероятным после стольких горьких лет, но мистер Перкинс вчера отправил мою огромную рукопись в печать. На какое-то время это повергло меня в панику. Наверное, я привязался к ней, как можно привязаться к какому-нибудь большому, чудовищному ребенку, и я был немного напуган, когда мне пришлось отдать ее. Это значит, что гранки начнут приходить в течение нескольких недель, и это также означает, что все, что я ожидаю, или хочу, или надеюсь сделать, должно быть сделано в течение чуть более двух месяцев [На самом деле Вулф продолжал работать над романом «О времени и о реке» до конца декабря 1934 или начала января 1935 года]. После этого дело сделано.

Думаю, мистер Перкинс прав, считая, что я должен подчиниться этой необходимости, и что с такой длинной книгой, как эта, на которую ушло столько времени, можно дойти до своего рода одержимости, так что можно прекрасно работать над ней вечно, стремясь довести ее до совершенства и вписать в нее все, что хочется, но я считаю, что важнее закончить эту книгу сейчас и перейти к другой работе, в частности к двум следующим книгам [«Ярмарка в Октябре» и «Там, за холмами Пентланд»], которые следуют за этой, и которые уже находятся в рукописи, чем тратить больше времени на эту. Но я намерен сделать все возможное за оставшиеся мне два месяца, я знаю, что сам мистер Перкинс уделил этой рукописи больше заботы, терпения и труда, чем любой другой редактор, о котором я когда-либо слышал…

Вот и все на сегодня… Позже, когда эта работа закончится, я действительно хочу уехать в длительный отпуск, хотя и не знаю, насколько длительным он может быть. Мистер Перкинс уже собрал материал для длинной книги рассказов [«От смерти к утру», которая вышла 14 ноября 1935 года], составленной из уже опубликованных рассказов и других вещей, которые были вырезаны из моей рукописи. Он хотел бы опубликовать эту книгу рассказов, вслед за большой книгой, следующей весной, в этом случае я не мог бы долго оставаться вдали отсюда. Кроме того, вторая часть, или вторая книга из этой серии длинных книг, [«Ярмарка в Октябре»] должна выйти в следующем году, и это, вероятно, означает, что мне придется быть здесь, чтобы работать над ней вместе с ним. Большая часть рукописи уже лежит у него в столе, но это будет еще одна огромная книга, и я полагаю, что предстоит еще много сокращений и пересмотров.

Надеюсь, у Дингмана все будет хорошо и вам удастся найти другую гувернантку, чтобы освободить тебя от части работы; надеюсь, мы скоро увидимся.

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

19 июля 1934 года

Дорогая мама:

У меня только что нашлось время написать несколько строк, прежде чем я приступлю к работе. На днях написал Фреду длинное письмо, и я полагаю, что он сообщит тебе все новости, которые, по его мнению, могут тебя заинтересовать.

Вчера вечером я купил газету из Эшвилла и очень огорчился, прочитав в ней новость о смерти жены дяди Джима. Полагаю, ты была на похоронах, если сочтешь нужным, я попрошу тебя позвонить дяде Джиму, или Джеку [Джеймс М. Уэсталл и его сын из Эшвилла, дядя и двоюродный брат Тома по материнской линии], или кому-то другому из семьи и сказать им, как я сожалею о смерти тети Минни, и выразить им свое сочувствие. Я прошу тебя сделать это за меня только потому, что знаю: ты сможешь оценить, правильно ли это. Как ты знаешь, я не видел никого из их семьи уже несколько лет и слышал, что им не понравились некоторые вещи в моей книге, и поэтому я не хотел бы писать им, если бы мое письмо могло их смутить или быть нежелательным. Я не очень хорошо знала тетю Минни, но всегда считала ее прекрасной женщиной, хорошей женой и матерью, и поскольку я испытываю ко всей семье только уважение и симпатию, мне бы хотелось, чтобы ты так им и сказала – если считаешь это целесообразным; если нет, пожалуйста, ничего не говори об этом.

На сегодня это все. Я напишу тебе больше, когда у меня будет на это время. У нас выдалось очень жаркое лето, но я этого не замечал, потому что продолжал работать.

Мейбл прислала мне открытку по дороге в Эшвилл, и я полагаю, что она будет там, когда придет это письмо.

Надеюсь, что вы все в добром здравии и наслаждаетесь летом и тем, что снова вместе. Также я надеюсь увидеть тебя осенью, когда моя работа будет закончена.

А пока – с любовью и наилучшими пожеланиями всем.

Твой сын,

Том

Элизабет Леммон, которой было написано следующее письмо, была близкой подругой Перкинсов. Она позвонила из Миддлхерга, штат Вирджиния, и вызвала Вулфа в Чатем Уолк, чтобы пригласить его в гости на ее историческую ферму «Уэлборн», которую Перкинс очень хотел увидеть. В конце концов, он провел выходные в «Уэлборне» в октябре 1934 года.

Элизабет Леммон

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

27 июля 1934 года

Дорогая Элизабет:

Хочу поблагодарить тебя за любезное приглашение приехать к тебе на день-другой, а также рассказать более связно, почему я не могу приехать. Я не знаю, что было не так с телефонной связью вчера вечером, когда ты мне звонила. Я прекрасно слышал все, что ты говорила, но, хотя я и кричал в трубку, ты, видимо, не разобрала, что я сказал…

Проблема с отпуском, как я обнаружил, заключается не только в том, что человек уезжает на день или два, но и в том, что он так хорошо проводит время, встречаясь с теми, кто ему нравится, с новыми людьми, что по возвращении ему трудно вернуться в рутину работы. Это смертельная слабость, а со мной – очень опасная. Я много работаю, пожалуй, больше всех, кого я знаю, но при этом я очень ленивый человек. Я не люблю работать и никогда не любил. И, как у всех крупных людей, сила инерции, с которой мне приходится постоянно бороться, ужасна. Мне приходится бороться за то, чтобы встать утром с постели и заставить себя начать работать, чтобы заставить себя начать действовать, чтобы куда-то идти. Поэтому сейчас, во время этой адской погоды, я ужасно боюсь прекратить работу, потому что мне придется попотеть и помучиться, чтобы снова начать работать. Я собираюсь закончить работу к октябрю, а потом хотел бы уехать куда-нибудь на поезде или на корабле – если получится. Возможно, я поеду на юг на короткое время, прежде чем отправиться куда-то еще. Может быть, тогда ты пригласишь меня к себе на ферму. Ничего, если я приеду на телеге? Я чувствую, что именно так мне хотелось бы путешествовать. А еще я хотел бы спать шесть недель подряд, без всяких ночных видений и ужасных кошмаров, которые похожи на то, как если бы меня растянули на операционном столе и смотрели, как я вижу сны, – такие сны я вижу уже два года.

Было ужасно приятно получить от тебя весточку. Я уже давно не звонил никому по междугороднему телефону, и получить звонок в «Чатем» из Вирджинии жарким летним вечером было одним из самых приятных и волнующих событий, которые случались со мной за долгое время. Я сидел там с Максом, Луизой и мисс Иределл [мистер и миссис Перкинс и мисс Элеонора Иределл] (которая, как я полагаю, была вашей бывшей школьной подругой) и подумал, что произошла какая-то ошибка, когда официант подошел и сказал, что меня вызывают по междугородному телефону. Все сразу же захотели уехать в Вирджинию, когда я сказал, что вы позвонили.

Я знаю, что ни один здравомыслящий человек не захочет оставаться в Нью-Йорке в это время года, если он может выбраться за город. Но я бы хотел, чтобы вы приехали сюда, хотя бы на часок-другой как-нибудь вечером, чтобы присоединиться к нам в «Чатеме». У них теперь есть большое кафе на открытом воздухе, где люди сидят по вечерам и пьют. Мы с Максом работаем вместе каждый вечер до половины десятого или одиннадцатого, а потом идем туда. Мне это кажется очень приятным, может быть, потому, что я провожу день в Бруклине и потею над рукописями, а потом еду на метро в Нью-Йорк, встречаюсь с Максом и работаю еще. После Бруклина и июльского метро вкусы человека становятся очень простыми. А «Чатем» этим летом кажется мне прекрасным. Большинство мужчин там выглядят красивыми, и все женщины прекрасны. Кафе на открытом воздухе – очень милое место…

Так что, как я уже сказал, я хотел бы, чтобы ты приехала сюда вечером и встретилась с нами. Луиза, Макс и я собираемся вместе, стучим по столу, потрясаем кулаками и спорим о коммунизме. После второй порции выпивки Троцкий показался мне республиканцем. Макс был так встревожен моими политическими наклонностями, что подписался на «Христианский научный обозреватель». Там шла серия статей их русского корреспондента. Общий эффект от них был несколько «против», но, возможно, я обратился в веру вопреки им.

Думаю, Макс уехал в Балтимор сегодня утром и пробудет там до конца недели. Хотелось бы, чтобы ты пригласила его в Вирджинию на день или два. Я думаю, он очень устал, отдых пошел бы ему на пользу. Он потел, трудился, проявлял несметную заботу и терпение, работая над этой моей огромной рукописью. Я не могу выразить свою благодарность в достаточной мере, но могу лишь надеяться, что в книге найдется что-то, что в какой-то мере оправдает его терпение и заботу.

На сегодня это все. Еще раз спасибо за твое любезное приглашение, и, пожалуйста, дай мне еще один шанс, когда я смогу им воспользоваться.

А пока – с наилучшими пожеланиями счастья и успехов во всем, что ты делаешь,

Том

Следующее письмо Хелен Траффорд Мур, давнему другу семьи Вулфов в Эшвилле, было написано в ответ на ее письмо с похвалой рассказа «Дом далеких и потерянных».

Хелен Траффорд Мур

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

30 июля 1934 года

Дорогая Хелен:

Спасибо за твое письмо. Я рад, что тебе понравился последний рассказ, и, как обычно, ты была достаточно любезна, чтобы написать и сообщить мне об этом.

Мне было жаль, что я разминулся с тобой во время твоих последних визитов в Нью-Йорк. Я пытался завершить четыре года напряженной работы последним отчаянным усилием. И вот уже несколько месяцев я приклеен к своей рукописи. Я целыми днями сижу дома и пишу, а этим летом каждый вечер работаю над рукописью с моим другом, мистером Перкинсом из «Скрибнерс». Это не оставляет времени на встречи с друзьями, как бы мне этого ни хотелось. Я надеялся уехать этим летом, но до сих пор не уезжал из города даже на выходные. Погода стоит адская, особенно эта ужасная липкая знойная жара, которая была специально придумана в аду для жителей Нью-Йорка. Тем не менее, я продолжал работать, и так велика сила необходимости работать, что я не замечал и не обращал внимания на жару, как обычно. Не странно ли, что в детстве, когда живешь в маленьком городке, все мысли и мечты только о том, как бы добраться до большого города. А когда человек достигает моего нынешнего дряхлого возраста, он начинает с нежностью мечтать о зеленых пастбищах – о том, чтобы найти хорошее прохладное местечко на вершине какой-нибудь удобной горы на западе Северной Каролины.

Если мне когда-нибудь повезет, и я заработаю немного денег, возможно, я смогу осуществить эту мечту. Я буду жить очень просто. Все, что мне нужно, – это удобный домик с крыльцом и много тени. Если я найду хорошую сильную девушку, готовую разделить все тяготы моей жизни, которая будет выполнять работу по дому, таскать воду из колодца, готовить, стирать и гладить, таскать провизию по склону горы, укладывать дрова и рубить хворост и вообще наводить порядок, пока я буду сидеть на крыльце и любоваться великолепной панорамой дымчатых гор, я буду в полном порядке. Ты знаешь кого-нибудь для этой перспективы? В настоящее время я не в состоянии сделать определенное предложение, но если когда-нибудь это произойдет, имей меня в виду, когда увидишь подходящую девушку. Я могу пообещать приятную и простую жизнь – не больше восемнадцати часов в день, – крышу, которая будет служить ей убежищем, если она умеет плотничать и сможет ее починить, и много простой сытной еды – если она умеет ее готовить.

Это все на сегодняшний день. Может быть, эти размышления послужат тому, что я начну работать. Пока что я ничего не делал сегодня, кроме как пил кофе. Хотелось бы, чтобы ты выяснила, почему в один день работается гораздо лучше, чем в другой, сообщи мне об этом.

Я рад, что ты навестила мою маму и сестру и нашла их в порядке. Когда-то я надеялся, что смогу увидеть их этим летом, но теперь, боюсь, придется подождать. Я с нетерпением жду большого отпуска в октябре, уже рассматривал разные уголки Европы, Азии, Африки и Североамериканского континента, но, возможно, просто сяду на поезд и уеду куда-нибудь. Больше всего мне хотелось бы отправиться куда-нибудь на корабле – куда угодно, лишь бы это был корабль, который совершит длительное путешествие, и я смогу все это время спать.

Дай мне знать, когда ты в следующий раз приедешь в Нью-Йорк. А пока – с наилучшими пожеланиями здоровья, счастья и успехов во всем, что ты делаешь.

Роберту Рэйнолдсу

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

29 августа 1934 года

Дорогой Боб:

Спасибо за ваше письмо, написанное на борту корабля. …Я бы очень хотел побывать с вами в Англии – это прекрасная страна. Иногда она надоедает, пока находишься в ней, но потом желание возвращения преследует тебя. Я надеюсь, что вы увидите тысячу вещей, и, вероятно, вы увидите многое, но если это случится с вами в Лондоне, когда вы будете там, я хотел бы, чтобы вы зашли в «Стоунз Чоп Хаус» на Пантон-стрит – здание выходит на Хеймаркет – и попробовали пинту старого эля.

Также зайдите в дом сэра Джона Соана, который, как я полагаю, находится на Линкольнс-Инн-Филдс, думаю, туда можно попасть за небольшую плату. В доме есть всякий коллекционный хлам, но там хранятся одни из величайших картин Уильяма Хогарта в мире – в частности, в одной из комнат, которая открывается панелями, есть почти вся серия картин «Прогресс граблей». Я всегда считал Национальную галерею одной из лучших картинных галерей в мире, в ней больше хороших картин и меньше хлама, некоторые из картин, которые мне больше всего нравятся, находятся именно там. Есть еще одна картина Хогарта – совсем маленькая, на которой он изобразил головы шести или восьми своих слуг, я считаю ее одной из самых прекрасных и правдивых картин, которые я когда-либо видел [речь идет о картине «Слуги Хогарта»]. Но вы сами все увидите и расскажете мне об этом, когда вернетесь домой…

Мне уже дали редактировать более сотни страниц книги, объёмом более 150 000 слов. Остается еще бесконечное множество дел, но я не думаю, что успею их сделать. На самом деле редакторы считают, что книга почти готова, и хотят опубликовать ее как можно скорее. Думаю, они правы. Когда работаешь над рукописью так долго, как я работал над этой, становится очень трудно прекратить работу или добровольно поддаться на уговоры издателя, что уже готов к публикации. Она действительно прекрасно читается; кажется, все в нее верят. Конечно, я склонен к тому, чтобы собрать в одном томе все, что я сделал за последние четыре-пять лет, но это невозможно и нецелесообразно, и хорошо, что теперь у меня есть такое тщательное и мудрое редактирование, которое помогает мне и сдерживает меня.

Надеюсь, к этому времени вы уже получили хорошие новости о рукописи вашей новой книги, и она готовится к печати. За работой время летит так быстро, что трудно осознать, что вас нет уже три недели и что скоро вы снова вернетесь домой. …Я мечтаю выбраться в большой мир и немного попутешествовать, но поскольку это пока невозможно, то лучше всего будет поговорить с кем-нибудь, кто это сделал…

Приведенная ниже краткая записка была оставлена на столе Уилока вместе с гранками 7-11 романа «О времени и о реке». Вулф прочел и исправил их сам, хотя вскоре после этого он стал задерживаться с исправлением гранок по мере их возвращения из печати и отказался от всяких попыток прочесть их.

Джону Холлу Уилоку

[Нью-Йорк]

[август, 1934 года?]

Дорогой Джек:

Я оставляю вам еще пять гранок до 11-й. Я бы взял и больше, но пришлось дополнительно исправлять гранки рассказов. Я не нашел ничего особенного, хотя не вполне доволен тем, как роман «течет», – я поставил несколько вопросительных знаков на полях гранок 10 и 11 по следующей причине: время меняется с прошедшего на настоящее – настоящее время при описании вида маленького городка из окна поезда [Вероятно, это относится к отрывку, который появляется в романе «О времени и о реке» на странице 31]. Не кажется ли вам эта смена времен скачкообразной и путаной, если да, то переведете ли вы все это в прошедшее время? Надеюсь, завтра я дам вам еще несколько гранок и смогу быстрее приступить к работе.

Джулии Элизабет Вулф

Бруклин, Нью-Йорк

31 августа 1934 года

Дорогая мама:

Я был рад получить твое письмо. Поскольку от тебя давно не было вестей, я начал немного волноваться. Я знаю, что у тебя было очень напряженное лето: все родственники навещали тебя, и тебе приходилось присматривать за домом. Я рад, что тебе удалось повидать их всех, и надеюсь, что это не слишком отняло у тебя силы.

У меня тоже было очень насыщенное лето, хотя я никуда не ездил. Я не выезжал из города с мая и оставался здесь, работая. Я изрядно устал от накопившейся за два-три года работы, но сейчас мое настроение гораздо лучше, чем когда-либо за долгое время. Конец близок. Начали поступать гранки моей книги, и мы уже напечатали примерно половину. Я так долго работал над ней, что мне очень трудно ее отпустить. Мне все время хочется добавить что-нибудь еще, но мистер Перкинс чувствует, что мы уже почти готовы, а книга уже так длинна – более 400 000 слов, – он делает все возможное, чтобы не дать мне сделать ее еще длиннее. Он тоже очень устал – у него не было отпуска уже два или три года, и, боюсь, это в значительной степени моя вина. Он встречался со мной почти каждый вечер в течение нескольких месяцев и вместе со мной работал над рукописью, а поскольку на его плечах целый день лежат обязанности большого издательства, ты можешь понять, что это изрядно отнимает у него силы, но сейчас мы оба чувствуем себя хорошо по поводу книги. Мы наконец-то справились с задачей, мистер Перкинс говорит, что считает ее лучше предыдущей, я надеюсь, что мы оба, особенно мистер Перкинс, скоро сможем взять отпуск.

Иногда мне кажется, что я хотел бы продолжать работать и работать, работать и работать над книгой, пока не буду полностью удовлетворен ею, сколько бы лет это ни заняло и как бы долго это ни было, но я думаю, что это несправедливо по отношению к Перкинсу и «Скрибнерс», и по отношению к себе. Перкинс хочет, чтобы я продолжал дописывать другие книги. У них уже есть книга рассказов [«От смерти к утру»], которую можно подготовить за очень короткое время, у него есть рукопись еще одного длинного романа [имеется в виду книга «Паутина и скала» главы с IV–VII, в которых в основном описывается история любви Эстер Джек и Джорджа Уэббера. По первоначальному плану этот роман должен был стать частью «О времени и о реке» и продолжить историю Эстер и Юджина, начатую в конце этого романа. Но Том в то время был не в состоянии справиться с некоторыми проблемами, связанными с этим материалом, и поэтому было решено закончить книгу в ее нынешнем виде], которая должна последовать за этой, на самом деле она является второй частью, а у меня дома лежит рукопись третьего длинного романа [вероятно, Том имел в виду предполагаемый роман, фрагменты которого он уже написал, и который должен был называться «Там, за холмами Пентланд». Часть этого материала была использована в первой половине романа «Паутина и скала», и в романе «Домой возврата нет», а так же в романе «Там за холмами», все были опубликованы издательством «Харпер и Братья»], который станет третьей частью этого романа, так что, как видишь, я действительно проделал большую работу за последние четыре года, и теперь мы надеемся показать публике результаты этой работы. Конечно, мы надеемся – и в эти трудные времена нам остается только надеяться – на успех, не только на одобрение критиков, но и на деньги, чтобы вознаградить себя за все это время и труд.

Я не знаю, когда выйдет книга – предстоит еще много работы по сокращению, все гранки должны быть переписаны слово в слово, – но я хотел бы, если возможно, закончить свою часть работы к октябрю. Думаю, я смогу это сделать, если не буду работать усердно. Сейчас мне удается каждый день хорошо работать, но когда я полон сил и чувствую себя хорошо, то почти нет предела тому, что я могу сделать, конечно, ты знаешь, когда человек очень устали, он может продвинуться немного, и не более. День за днем я бегу ровной рысью. Если я буду продолжать бежать рысью, это может занять больше времени. Если мне удастся уехать на неделю в сентябре, а потом вернуться, я смогу снова начать работать на полную катушку.

Этим летом у нас была одна удача – июль был ужасно жарким, но в августе здесь почти каждый день было восхитительно прохладно, а последние два-три дня температура опускалась до 50 градусов (10 градусов по Цельсию) – было похоже на осень. Впрочем, обычно в сентябре тут бывает жарко, прежде чем лето окончательно закончится, и я полагаю, что так же будет в этом году.

Будет замечательно закончить работу над книгой и больше не думать о ней. Я бы хотел уехать куда-нибудь на два месяца, когда все закончится, увидеть новые места и интересные вещи, забыть на время о писательстве. Не думаю, что смогу забыть об этом на более длительный срок. Это стало настолько неотъемлемой частью моей жизни, что теперь у меня в крови. Есть сотни вещей, которые я хочу сказать, но я не проживу достаточно долго, чтобы сказать все, и, конечно, я должен вернуться сюда, чтобы закончить оставшиеся книги, над которыми я работаю уже несколько лет.

Издательство – очень загадочный бизнес. Трудно предсказать, как будет продаваться или приниматься книга, а реклама, кажется, приносит очень мало пользы. Например, около месяца назад издательство «Скрибнерс» выпустило книгу под названием «Красная Роза», написанную неким человеком [Удивительно успешный роман Старка Янга, опубликованный в 1934 году. Все его предыдущие книги имели удовлетворительные и продолжительные продажи, но небольшие по сравнению с этой], который написал восемь или десять других книг и ни одна из них не имела больших продаж. С первого же дня продажи этой новой книги начали стремительно расти, и с тех пор они не прекращаются, сейчас она является бестселлером по всей стране. Так что, как видишь, это очень странный бизнес, и нам очень трудно предугадать, что произойдет, но мы надеемся, что нам повезет с этой книгой, и независимо от того, что произойдет, это огромное облегчение – просто закончить ее, выкинуть из головы, забыть о ней и заняться другими делами.

Это все на сегодня. Сейчас я не могу сообщить тебе никаких других новостей. Я подумал, что тебе будет интересно узнать о моей работе, и ты будешь рада узнать, что я близок к ее завершению. Надеюсь, что это письмо застало тебя в здравии и ты полностью оправилась от простуды.

Я уверен, что мы скоро встретимся, либо этой осенью, либо к Рождеству, и хорошо проведем время, когда над головой не будет витать что-то, что нас беспокоит. Я сообщу тебе позже, как продвигаются дела, и, возможно, тогда мы сможем составить план визита. Я могу приехать домой, ты можешь приехать сюда или мы можем поехать в Вашингтон. В любом случае, мы соберемся вместе и на время забудем о работе и заботах.

Я рад, что Фред приезжает к тебе каждую неделю или через две. Приятно знать, что он рядом с тобой, и вы часто видитесь.

Пожалуйста, никому ничего не говори о том, что я рассказал тебе о книге. Сплетни, как ты знаешь, имеют свойство разлетаться и разрастаться вширь и вглубь, и я бы предпочел, чтобы любое объявление, касающееся книги или чего-либо, что я публикую, исходило от издателя.

Пожалуйста, позаботься о себе. Не перетруждайся – сейчас в этом нет необходимости, от этого ничего не выиграешь. Не беспокойся сильно о посетителях пансионата – если они платят тебе не больше, чем ты говоришь, то не стоит так ухаживать за ними, как я уже говорил тебе раньше, если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, дай мне знать, я уверен, что всегда смогу достать это для тебя. Я надеюсь, что мне удастся извлечь какую-то пользу из всей этой работы, и не только для того, чтобы обеспечить себя, но и для того, чтобы почувствовать, что я могу быть полезен другим людям, которых я знаю и которые в этом нуждаются, но даже сейчас я всегда могу получить достаточно денег, чтобы удовлетворить твои текущие потребности или любые чрезвычайные обстоятельства, которые могут возникнуть, так что, пожалуйста, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Прощай на сегодня. Напиши мне поскорее и расскажи о новостях, а пока – береги себя.

С любовью, твой сын

Том

P.S. Как-нибудь, когда ты не будешь занята, я хотел бы, чтобы ты на досуге записала для меня меморандум о различных ветвях вашей семьи. Я имею в виду не столько нынешние, поскольку думаю, что достаточно хорошо с ними знаком, сколько более древние ветви – времен твоего отца и деда и даже раньше, если тебе что-то об этом известно. Например, я хотел бы получить список двадцати или более детей, которые были у твоего деда от двух браков, и что с ними случилось, где они поселились, в какие части страны переехали и так далее. Однажды ты много рассказывала мне об этом, но все оказалось настолько запутанным, что я не смог уложить это в голове.

Я прошу тебя об этом, потому что когда-нибудь, после того как я закончу с этими книгами, над которыми работаю сейчас, я, возможно, завершу все это книгой, в которой попытаюсь рассказать через сотни членов одной семьи всю историю Америки. Не знаю, удастся ли это сделать. Возможно, это слишком масштабная затея, но я все время думаю об этом, и если я расскажу, как одна семья, например, наша, уходящая на сто пятьдесят лет назад или больше в пионерские и колониальные времена, поселившись в разных местах, продвигаясь на Запад, вступая в браки с другими семьями повсюду, в конце концов сплела своего рода великую паутину, то в ней действительно будет вся история страны. Например, твой отец [Томас Кери Уэсталл из округа Банкомб, штат Северная Каролина] и дядя Бахус [Бахус Уэсталл, двоюродный дед Тома, которым Том всегда очень интересовался. Он впервые появляется в романе «О времени и о реке» как один из солдат Конфедерации, которого видел У. О. Гант, портрет У. О. Вулфа, отца Тома, когда тот шел на Геттисберг] и другие наши родственники, участвовавшие в Гражданской войне на стороне южан, а также брат папы, Джордж [Джордж Вулф, из Йорк-Спрингс, Пенсильвания], и муж его сестры, Ленц [Джордж Ленц, муж Сары Эллен Вулф], и другие люди из этой группы в Пенсильвании, сражавшиеся на стороне северян, и остальные, кто остался дома, что вы делали, какова была ваша жизнь в то время – вся история Гражданской войны может быть рассказана в жизни этих людей.

Все, что я хотел бы, чтобы ты сделала, если у тебя будет такая возможность – если это не слишком обременит тебя, – записать имена всех этих людей и разных ветвей нашей семьи; если у тебя будет время, запиши любые заметки, которые ты можешь вспомнить о них и которые мне неизвестны.

Полагаю, ты уже поняла, что я всегда старался писать о том, что знаю сам, потому что ни у кого не может быть ничего лучше, чем это, и потому что, если человек достаточно тщательно исследует свой собственный задний двор и сравните его со всеми другими, которые узнает, то может когда-нибудь узнать, что представляет собой вся земля.

А теперь – прощай на сегодня. При первой же возможности позвольте мне получить от тебя весточку.

Следующее письмо было написано в ответ на приглашение Л. Эффингема де Фореста провести выходные в их летнем доме в парке Онтеора, в Катскиллз. Де Форесты впервые познакомились с Вулфом через Альфреда Дэшилла и одно время часто виделись с ним.

Анне де Форест

[Монтегю Террас, 5]

[Бруклин, Нью-Йорк]

7 сентября 1934 года

Дорогая Анна:

…Этим летом я только и делал, что работал, и фактически не уезжал ни на один уик-энд. Сейчас я очень устал, совсем выдохся и думаю, что уеду на день или два в конце недели, когда надеюсь закончить еще одну большую часть. Сейчас приходят гранки моей книги, и хотя между молодым автором и его издателем ведется отчаянная борьба: один добавляет, другой убирает, – думаю, издатель скоро одержит верх…

Хотя из двух миллионов моих слов только полмиллиона будут представлены публике в этой первой части, это уже кое-что, и будет замечательно, если я наконец доберусь до конца, и отдохну хотя бы месяц или около того.

Не знаю, смогу ли я принять ваше любезное приглашение приехать в Онтеору двадцатого сентября. С этого момента, пока рукопись не заберут у меня окончательно и бесповоротно, мне предстоит проделать огромную работу, потому что, как только она уйдет из моих рук, она уйдет навсегда. Есть что-то окончательное и пугающее в печати, даже в пробном варианте, я хочу собраться с силами для этой большой работы, чтобы, если понадобится, продолжать ее до тех пор, пока не упаду. Инстинкт подсказывает мне уехать прямо сейчас на несколько дней и попытаться привести себя в форму для этой последней борьбы. …Если у меня появится возможность приехать в Онтеору двадцатого числа, я постараюсь сообщить вам об этом заранее… Во всяком случае, я хотел объяснить вам нынешнюю ситуацию и поблагодарить вас за столь любезное приглашение…

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Чикаго

Вторник, 25 сентября 1934 года

Дорогая мама:

Я сделал то же, что и все остальные, приехала посмотреть на ярмарку. Пробыл здесь около трех дней – купил билет из Нью-Йорка по низкой цене за $27,25 в оба конца и просидел всю дорогу. Мне нравится Чикаго, я получаю первый настоящий отпуск за долгое время. Я написал тебе письмо прошлой ночью, но не закончил его – напишу перед отъездом. Пишу это письмо из нового отличного почтового отделения, которое должно быть открыто через день или два Фарли и другими.

С любовью,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Нью-Йорк

Среда, 17 октября 1934 года

Дорогая мама:

Надеюсь, ты сможешь прочесть эти каракули – у меня сейчас нет машинистки, и я вынужден писать тебе единственным известным мне способом. Прежде всего хочу поблагодарить тебя за прекрасные и полезные подарки ко дню рождения. Я не могу купить здесь носки достаточно большого размера, чтобы они мне подошли, у меня осталась последняя пара, в которой было больше дыр, чем носков. Не знаю, где ты взяла те, что прислала мне, но они идеальны – достаточно большие и длинные – те, что я носил, заканчивались на лодыжках, а эти намного выше. Также я хочу поблагодарить тебя за прекрасный шейный платок – у меня было только два, и они были изношены до дыр – ты не могла прислать мне ничего более нужного. Я рад сообщить, что виноград прибыл в гораздо лучшей форме, чем в прошлом году, – я следую твоему совету и добавляю в него воду, и теперь буду пробовать свои силы в виноделии. У меня была замечательная поездка в Чикаго – я осмотрел достопримечательности, встретился со старыми друзьями, побывал на ярмарке, заехал в Огайо и Питтсбург на обратном пути и очень мало сделал после возвращения. Я чувствую себя очень отдохнувшим и с нетерпением жду, когда снова приступлю к работе. Перкинс говорит, что книга закончена и не хочет, чтобы я еще что-то с ней делал, но я так долго с ней возился, что не хочется бросать. Осталось пересмотреть некоторые сцены – книга очень длинная, более 1000 страниц, но большая работа закончена, теперь я могу только ждать и надеяться на лучшее, – конечно, впереди еще несколько книг, и я должен начать работать над ними, но я проделал большую работу за последние несколько лет, я надеюсь, что мы что-нибудь из этого получим. Кстати, книга мистера Дэшилла, в которой есть рассказ «Паутина Земли», только что вышла из печати – он обещал дать мне экземпляр, и я пришлю его тебе как можно скорее. Перкинс видел экземпляр и говорит, что мой рассказ идет первым и не занимает ни одной страницы в книге – издание «Взгляни на дом свой, Ангел» в «Современной библиотеке» тоже сейчас в продаже. У меня есть несколько экземпляров, которые они мне прислали, я пришлю тебе один из них. Я не знаю, когда выйдет большая книга – это большая работа по печати и корректировке, как ты знаешь, – но, судя по тому, что они говорят, это произойдет в начале года или весной [роман «О времени и о реке» был опубликован 8 марта 1935 года]. В издательском бизнесе есть сезоны – два больших сезона, осень и весна, а между ними наступают мертвые времена, и издательства стараются не выпускать книги в это время. Для осеннего сезона подходит любое время с августа по октябрь, но после этого до первого числа года и после – наступает мертвый штиль. Весенний сезон начинается после первого числа года и длится до апреля – так что, полагаю, моя книга выйдет в это время. Но, пожалуйста, не говори об этом никому – это должны сделать издатели, любое объявление должно исходить от них… Несмотря на мой долгий отпуск, я могу взять еще один на этой неделе – друг семьи Перкинсов, леди из Вирджинии [мисс Элизабет Леммон из Миддлбурга, штат Вирджиния, которая с самого начала глубоко интересовалась трудами Тома] хочет, чтобы я приехал и провел неделю у нее дома. Это место находится примерно в 40 милях от Вашингтона – если я поеду, она приедет и встретит меня в Вашингтоне. Перкинс хочет, чтобы я поехал – он говорит, что это самое красивое место, которое он когда-либо видел – старой плантации две или три сотни лет, и дом прекрасен. Если я поеду, я заеду повидать Мейбл, но я еще не решил, что я буду делать. На сегодня это все, я чувствую себя отдохнувшим и гораздо лучше, надеюсь, что это письмо застало тебя в добром здравии и счастье. Сообщи мне сразу, если тебе что-нибудь понадобится, и пиши мне поскорее. А пока – с любовью и наилучшими пожеланиями всем,

Твой сын,

Том

Элизабет Леммон

Бруклин

Четверг, 8 ноября 1934 года

Дорогая Элизабет:

Макс показал мне твое письмо: причина, по которой я не писал тебе до этого, в том, что я просто бездельник и уже шесть недель ничего не делаю – не написал ни строчки, не сделал ни одной работы…

Я никогда не забуду свой визит в твой прекрасный дом, пока жив. Ваша Америка – это не моя Америка, и за это я всегда любил ее еще больше. В Вирджинии есть огромная старость и печаль – великий вид смерти – я всегда чувствовал это, даже когда ехал через штат ночью в поезде – это заключается в том, как выглядит земля, поля и леса в великой тишине и падении вечернего света. Я должен как-то найти свою Америку здесь, в Бруклине и на Манхэттене, в тумане и духоте города, в метро и на вокзалах, в поездах и на чикагских биржах. Я так рад, что ты позволила мне увидеть ваш чудесный дом, посмотреть немного на страну и на то, какая у вас там жизнь.

С тех пор как я вернулся, я не написал ни одной строчки, и не брался за карандаш почти месяц, когда отправился туда, я просто жил: ел, спал, пил. Все, что я могу делать сейчас, – это писать, и если я этого не делаю, то я бездельник, я не собираюсь пускать свою жизнь на самотек – я хочу жить долго и работать, и научиться использовать свой талант, сделать свою жизнь преобладающей, а также получать от жизни что-то помимо работы…

Я пытался переехать обратно на Манхэттен – мне надоел Бруклин, я прожил здесь достаточно долго и закончил здесь большую работу, и теперь настало время уезжать, – но мне трудно найти на Манхэттене место, которое соответствовало бы моему небольшому карману и моим требованиям, которые довольно велики – то есть воздух, свет, пространство и тишина, которые в Нью-Йорке стали капиталистической роскошью. До свидания на сегодня, шлю самые добрые пожелания и благодарность, а так же миссис Морисон и всем вам. [Миссис Н. Х. Морисон, старшая сестра мисс Леммон].

Пожалуйста, извини за каракули карандашом – это все чем я могу сейчас писать.

Джулии Элизабет Вулф

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

18 ноября 1934 года

Дорогая мама:

Я хочу написать тебе несколько строк сегодня, пока есть возможность, потому что я буду очень занят в течение некоторого времени. У меня были хорошие каникулы – слишком хорошие, на самом деле, – и мне было очень трудно вернуться к работе. Сейчас вся книга уже набрана, но я почти ничего не сделал для исправления пробных оттисков, а это нужно сделать немедленно, прежде чем книга пойдет в печать.

Я совершил поездку в Вирджинию и прекрасно провел время в одном из самых красивых старых плантаторских домов, которые ты когда-либо видела. На обратном пути через Вашингтон я заехал к Мейбл на несколько часов и был рад видеть, что она, похоже, в добром здравии и хорошем расположении духа. Она говорила о том, что приедет сюда с Вирджинией [Вирджиния и Фредерика Гамбрелл были дочерьми старшей сестры Тома] на выходные, но с тех пор я ничего о ней не слышал. В своем последнем письме Фред упоминает, что они с Вирджинией планируют приехать сюда на День благодарения, я надеюсь, что они приедут, потому что ничто не обрадует меня больше. Мы могли бы ужинать в День благодарения в втроем, либо, я уверен, некоторые из моих друзей были бы рады, если бы мы ужинали с вместе, если бы друзья знали, что они приедут.

Сожалею о твоей простуде и надеюсь, что ты уже поправилась. Очень трудно уберечься от простуды, когда живешь в доме, который невозможно тщательно прогреть. Я знаю, что Мейбл хочет, чтобы ты приехала в Вашингтон, а позже, зимой, когда погода станет холодной, я думаю, мы все будем рады, если ты сбежишь от холодов и поедешь во Флориду, хотя мы не очень благополучны, я уверен, что мы сможем организовать для тебя эту поездку без труда.

До сих пор погода здесь была на редкость хорошей. Было несколько сырых дней и небольшое похолодание, но пока ничего особенного, а сегодня очень хорошая и мягкая погода. Я чувствую себя очень хорошо. Отдых мне очень помог, только я чувствую себя очень сонным и ленивым, очень беспокоюсь из-за долгого отпуска, который я взял, и из-за всей работы, которая накопилась, которую нужно сделать. Однако теперь я намерен посмотреть, не смогу ли я работать с новой энергией и силой. Я очень устал, когда трудился, и мне действительно нужно было отдохнуть.

Кажется, после последних выборов в обществе стало больше надежды, хотя я не знаю, насколько улучшились условия. Однако люди, похоже, от всего сердца верят в Рузвельта и его администрацию, и, конечно, как и все мы, я надеюсь, что нас не постигнет разочарование.

Пожалуйста, сообщай мне как можно скорее, какие у тебя планы насчет приезда на Север и так далее. Также дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Хотя у меня есть работа и рукописи, которых хватит на несколько лет, похоже, что мы почти преодолели первое и, я надеюсь, самое большое препятствие.

Больше мне нечего тебе рассказать. Кстати, книга мистера Дэшилла, в которой есть рассказ «Паутина Земли», вышла из печати и получила несколько хороших отзывов в нью-йоркских газетах. Я уже несколько раз собирался послать тебе экземпляр, но займусь этим на следующей неделе. Во всех рецензиях, которые я видел, упоминался мой рассказ, а две из них – «Нью-Йорк Сан» и «Нью-Йорк Таймс», отозвались о нем с большим энтузиазмом. Я позабочусь о том, чтобы ты получила экземпляр в ближайшие день-два.

А пока надеюсь, что ты здорова, счастлива и ни в чем не испытываешь недостатка.

Пиши мне, когда сможешь.

С большой любовью,

Твой сын,

Том

P. S. Однажды вечером, неделю назад, когда я гулял с другом из Северной Каролины по Бродвею, меня ждал большой сюрприз. Три девушки бросились ко мне через дорогу, и через мгновение мы все пожимали друг другу руки, хотя мне потребовалась минута или две, чтобы узнать их. Это были – Маргарет Робертс, Патриция Паттисон и мисс Паркер, которая сказала мне, что она – девушка Хейвуда Паркера. По всей видимости, они живут все вместе здесь, в Нью-Йорке, они дали мне свой адрес. Маргарет и Патриция выросли в симпатичных и привлекательных молодых девушек, они, казалось, были рады меня видеть, они дали мне свой адрес и попросили меня позвонить им. Было странно видеть их, я помнил их еще младенцами на руках, когда впервые попал в школу Робертсов, а теперь они выросли и превратились в молодых девушке зрелого и брачного возраста. Я все время думал, что этого не может быть, что здесь какая-то ошибка и что, конечно, ни одной из этих девочек не может быть больше четырнадцати или пятнадцати лет, но небольшой быстрый подсчет после того, как я покинул их, убедил меня, что им всем должно быть за двадцать. Осенью, когда я поступил в школу Робертсов, мне было одиннадцать лет, а Маргарет, должно быть, тогда было около двух лет – значит, сейчас ей двадцать пять или двадцать шесть [речь идет о дочери Маргарет Робертс – Маргарет Роуз Робертс она родилась 5 ноября 1910 года, на тот момент ей было 24 года]. Это кажется неправдоподобным, но это так. Все они выглядели умными, привлекательными девушками, и я надеюсь, что жизнь принесет им много успеха и счастья.

Вчера получил письмо от Фреда. Я давно ему не писал, передай, что скоро напишу. А теперь прощай.

Лура Томас Макнейр, которой адресовано следующее письмо, написала Вулфу, чтобы спросить, может ли она взять у него интервью для «The State», еженедельного обзора Северной Каролины, издаваемого в Роли. Это интервью так и не было написано.

Луре Томас Макнейр

Монтегю Террас, 5

Бруклин, Нью-Йорк

18 ноября 1934 года

Дорогая мисс Макнейр:

Спасибо за ваше письмо и за то, что вы говорите о моей работе. Я искренне ценю ваш интерес к тому, что я делаю, и ваше желание упомянуть об этом в «The State». В настоящее время я занят настолько, насколько это возможно, работая над гранками и внося правки в рукопись, я думаю, что для нас обоих будет лучше, если статья, которую вы хотите сделать, будет отложена до первого числа года, либо до публикации книги, которая сейчас находится в печати.

Признаюсь, у меня никогда не было большого опыта интервью или личных зарисовок, а те два или три раза, когда их у меня брали, показались мне не очень удачными. Когда я осознаю, что кто-то говорит со мной с целью это опубликовать то, что я скажу, что каждое слово, будет использовано «против», меня охватывает своего рода паника, и я, скорее всего, либо замру, либо в растерянности проболтаюсь, что прозвучит еще глупее, чем обычно. Поэтому я думаю, что было бы неплохо, если бы вы задали мне несколько определенных вопросов, которые, по вашему мнению, могут быть интересны вашим читателям, а я постараюсь ответить на них, если смогу.

Я хочу, чтобы вы знали, что я ценю ваше письмо и ваш интерес к тому, что я делаю, и если я могу быть вам чем-то полезен, я буду рад.

А пока – с наилучшими пожеланиями успехов,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Издательство «Чарльз Скрибнерс и Сыновья»

Пятая авеню, 597

Нью-Йорк

31 декабря 1934 года

Дорогая мама:

Хочу написать тебе несколько строк, чтобы поздравить тебя и всех с Новым годом, и сказать, что жду тебя здесь через несколько дней. Поездка на поезде была удивительно комфортной. Людей ехало немного. В вагонах есть откидывающиеся спинки, на которых можно спать, а еще в поезде есть ланч-буфет, где можно купить сэндвичи и кофе. Когда ты приедешь в Джерси-Сити, автобусы будут ждать рядом с поездом. Все, что тебе нужно сделать, – это сесть в тот, который обозначен как «Бруклин». Они позаботятся о твоем багаже, уложат его позади, и ты удобно расположишься. Ты доберешься до офиса B&O на Джоралемон-стрит в Бруклине примерно в 7:20 или 7:30, я буду ждать тебя там, и встречу.

Уборщик и его жена в моем доме завтра наведут порядок, все уберут и поставят для тебя кушетку, так что к твоему приезду все будет готово. Я думаю, что у тебя будет очень комфортная и легкая поездка. Пожалуйста, если возможно, сообщи мне открыткой, в какой день ты приедешь.

А пока, с любовью ко всем и с наилучшими пожеланиями счастливого Нового года, – мистер Перкинс также шлет всем вам свой новогодний привет.

Твой сын,

Том

Content

Томас Вулф
Письма. Том второй

Введение Элизабет Ноуэлл из книги «Избранные письма Томаса Вулфа»

Письма