Веселые истории о панике

Любовь Мульменко

© Мульменко Л. Н., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Об авторе

Хрупкая, ранимая, молодая, романтичная, героиня прозы Любови Мульменко хочет казаться совсем другой: сильной, смелой, злой. Готовой ответить на любой вызов и посмеяться над любой трагедией, особенно если трагедия касается ее собственной жизни… она любит и любима, она не боится переехать из провинции в Москву, чтобы не столько покорить столицу, сколько изменить себя, узнать, на что способна в новых условиях.

Она… много матерится (да, Роскомнадзор, да, мы закатали эту книгу в пленку, чтобы не научить никого плохим, но таким точным по смыслу словам), и вместе с тем мат — часть той силы, что вечно совершает благо;) часть той брони, которую носит хрупкая девушка, чтобы мир не покалечил ее. Мат — как прием, как сопротивление.

Мат — как меч в руках женщины-рыцаря.

Истории, рассказанные в этой книге, очень разные. Тут вы найдете и вариацию на тему «Вам и не снилось» Галины Щербаковой; и рассказ про кровать, которая интересовала мужчину гораздо больше любых красавиц, полежавших на ней; и комедийный сюжет адюльтера между молодой студенткой и старым ловеласом… этой книги не было в рукописи, потому что был бесконечно интересный автор, вознамерившийся все эти истории скорее прожить, чем написать. Но нам всё же удалось вынуть из Мульменко — строчка за строчкой — все эти рассказы, чтобы дать вам взглянуть на мир современной женщины слегка за двадцать изнутри. То, что вы там увидите, может вас:

— испугать;

— обрадовать;

— изменить.

Главное, не бойтесь сделать шаг навстречу. И услышьте искренность сквозь брань, держа ум открытым.

Ваша Юлия Качалкина

Жанна

Тимофей мог честно сказать: я не разбираюсь в мебели. Она мне была не нужна всю жизнь — так откуда взяться навыку? Жил при этом Тимофей всегда очень меблированно, но на всем готовом. Квартиру когда-то обставила бабка, а потом — мама, а потом самому Тимофею просто нечего было добавить. Если бы он решил сдавать фамильную двушку чужим людям в интернете, он должен был бы уточнить — «бабушкин вариант». Вариант интеллигентной бабушки.

В день своего сорокалетия Тимофей стоял в мебельном, дебютант дебютантом. Продавщицы так сияли ему, единственному покупателю, так плотно танцевали перед ним, что Тимофей не мог разглядеть толком ни одной кровати.

Тимофей пришел за кроватью.

Просто за неделю до этого женщина заявила Тимофею: ну я не готова. Согласилась в гости, согласилась в спальню, но категорически споткнулась о кровать. Сперва буквально споткнулась, а потом — и на тонком уровне. Женщину волновал анамнез. Кто умирал на этой плоскости, кто и кого любил, не слишком ли тяжелый шлейф? Выглядит тяжеловато. Короче: ложе перенасыщено памятью тел, а это негигиенично со всех сторон, включая кармическую.

— Рики Шоколадный Дуб! — воскликнула продавщица. — Оскар Капучино! Венера-1! А также Алисия, София, Жанна.

— Жанна! — быстро сказал Тимофей. Снял с языка продавщицы крайнее слово.

* * *

Жанна встала в комнате как влитая. Тимофей упал на ее молочный живот, погладил. Приник лицом. Жанна пахла чем-то новым, современным. Тимофей подумал, что надо бы организовать для Жанны достойное ее молодости белье. Льняные простыни или шелковые.

В процессе выбора между шелком и льном Тимофей вошел во вкус и, кроме простыней, приобрел новые подушки, одеяло и даже стеганую накидку. Жанна стояла в полном убранстве и в такой ошеломительной красоте, что Тимофею захотелось с кем-нибудь поделиться. Он позвонил парням и пригласил на Жаннино обмытие. Бухло сказал нести свое: в магазине «Элит Текстиль» у Тимофея закончились деньги.

Гости при виде укутанной в жаккард Жанны, вместо того чтобы задуматься о природе совершенства, заиздевались про стюардессу и улицу роз. Но ладно — слова. Что слова? Гости то и дело норовили физически навредить Жанне. Нарушить технику ее безопасности. Хромов нырнул в Жанну рыбкой — с разбегу и с полным бокалом. Виски опасно раскачивалось в стеклянных стенках. Тимофей схватил Хромова за бокал. Хромов заржал, гопник. Каганович и Толик встали на бедняжку и заплясали, вбивая пятки в ее гибкое тело. Жалко, что я разучился блевать, сказал Хромов, а то бы я твою Жанну обязательно сегодня заблевал, ты посмотри, она же напрашивается, Тимофей. И покрывало напрашивается — каждой своей бесстыжей розочкой.

Тимофей не выдержал и увел вандалов на кухню. Там все ожидаемо шутили про то, что наконец-то хотя бы Жанна завелась у Тимофея, искали десять причин, почему Жанна лучше бабы. Стоило Тимофею отлучиться в туалет, как подлый Хромов опять убежал скакать на Жанне, но в процессе у него защемило колено. Защемило конкретно: он выл от боли. Толик с Кагановичем понесли его в такси и, к счастью, не вернулись.

Тимофей распластался на гладком и укрылся гладким. Почувствовал себя немножко как в гостинице: было что-то сверхчеловечески безупречное в этих простынях. Человек не отмоет кастрюлю, как посудомоечная машина, — так и с простынями. От них исходил нерукотворный и недоступный Тимофею скрип.

Он обычно спал без сновидений, но с Жанной всю ночь смотрел плавный, волнующий сон, бежал в море, бросал в море свое тело и очень достоверно переживал его как снова детское. То есть не чувствовал тела вообще, оно ему ничего не стоило. Он его не замечал. Сон Тимофей забыл, но проснулся в восемь утра с мыслью: мне снилась любовь. Слез с Жанны на пол, пошевелил корпусом, поразился силе и ясности организма. Увидел свет во дворе — обещание жизни и нежности всем, кто рано встает.

* * *

На этом благоприятном фоне Тимофей расправил плечи настолько, что позвонил подружке. Не той, которая пренебрегла Жанниной предшественницей (та случайная), а старинной. Загадочно сказал в телефон: у меня перемены, Таня, приди же и посмотри.

Между ними не было большой роковой истории. Таня когда-то изменяла мужу с тимофеевским другом, а потом, уже подзабросив обоих, случайно уделила внимание и Тимофею. Лет пять назад, то есть давно, но Тимофей, как не избалованный женским вниманием человек, помнил о каждом случае особо.

Таня отнеслась к Жанне прагматично. Посидела, пощупала, отковыряла ярлычок с составом. Спросила стоимость, и почему не Икея, а это.

Жанр был — шампанское. Две на двоих. Допив, они оживились. Тимофей провел рукой по Тане. Таня заколебалась от прикосновений — не в смысле «усомнилась», а по амплитуде. Подсказала колебаниями: прокатило. Тимофей, изображая мужчину резвого, импульсивного, лихо так бросил Таню на Жанну. Жанна всхлипнула и проломилась под двумя взрослыми телами. Таня не обратила внимания или не захотела жертвовать ритмом, короче, продолжила гнуть линию страсти, а Жаннин крик о помощи проигнорировала. Тимофей — нет. Он немедленно отскочил от нарушенной Жанны сам и Таню тоже сдернул — ослабил давление на организм. Начал снимать матрас. Но Таня плотно обвилась вокруг Тимофея, увлекла к столу. Удобной высоты стол. Ладно, смирился Тимофей, сейчас быстренько стол, а потом я отстрелялся и чист и могу с правом спасать Жанну. Платье Таня смахнула, чулки оставила. Она всегда жила в чулках, зимой и летом, мало ли что. Тимофей знал об этой ее особенности, на свой счет не принял. Итак, дано: ярко-черные чулки, ярко-бледная плоть. Тимофей, пока снимал штаны, заметил, что такая грустная эта плоть, такая уставшая, а у Жанны-то еще вся жизнь впереди. Таня застонала как бы ободряюще, но на самом деле отвратительно неизящно. Тимофей закрыл глаза, сосредоточился. Не сработало. Он не мог.

Тимофей запер за Таней дверь и занялся наконец-то делом. Осмотрел Жаннино основание из изящных реечек. Две треснули. Тимофей нашел в кладовке деревяшки, распилил, подогнал, приладил и с удовольствием уснул на отремонтированной Жанне. И опять забыл свой сон, и опять запомнил, что забытый сон был о любви.

* * *

Следующую неделю Тимофей жил от сна до сна. Снов он ждал, а явь, стоящую между ними, натужно терпел. Иногда сон не шел сразу, и Тимофей лежал в ожидании. Молил: приходи скорее и обними.

Один раз вместо сна пришла некрасивая Лена-соседка с коньяком. Обниматься полезла довольно быстро. Напросилась в будуар. Жанну отметила, как только вошла — сказала: о-бал-деть. Уважительно пальпировала матрас, хвалила ткани, прославляла декор. Тимофей кивал: все так, Лена, ты права. Лена не унималась. Она нарезала вокруг Жанны круги: то почтительно прикасаясь к подушке, то полируя ладонью простынь. И вот тут Тимофей ощутил сигнал в груди. Лена нравится Жанне — такой сигнал. Лена тем временем неловко распределила свое тело на Жанне. Жанна это приняла как должное, даже не вздохнула. Молча одобрила. Тимофей растерялся. Он не ждал такой подставы. Иди ко мне, позвала Лена. Тимофей не шел, надеялся на Жаннину помощь. Ждал спасительного скрипа дощечки.

— Ну, Лен! — сказал Тимофей, не дождавшись. — Нуты что!

Отвергнутая Лена затеяла рыдания. Заполивала слезами подушку. Жанна как назло ничуть не рассердилась. Наоборот — еще больше полюбила такую ранимую Лену. Вдвоем они напали на Тимофея: одна укоризненно плачет, другая укоризненно молчит.

— Лен, я, — намекнул Тимофей, — я даже… я не знаю… я, наверно, пойду погуляю пока.

Тут Лена возмутилась. Волевым движением утащила волосы назад — в строгую прическу. Ушла, причесанная, в коридор и дальше. Приказала закрыть за ней, а больше, слава богу, ничего не приказала.

К Жанне Тимофей возвращался слегка так абстрактно виноватым. Быстренько выключил свет и юркнул под одеяло. Примерно через десять минут у Тимофея поехала голова, нагрелась кровь, а сердце вздулось и затряслось. Он вспомнил недобрым словом Лену, которая принесла такой злой коньяк. Лег на спину, задышал широко и небыстро. Но все без пользы, пульс учащался с каждой секундой, и Тимофей, который повидал всякое от своего организма, констатировал исторический максимум. Так худо ему еще не было никогда. Он опасался даже сходить на кухню за каплями, потому что малейшее движение могло спровоцировать роковой перегруз. Тимофей лежал смирно и ждал, чем закончится. Когда на рассвете он уснул — даже не уснул, а как будто потерял сознание на несколько часов — Жанна не показала ему ни одного сна.

* * *

Пробудившись, а значит, оставшись все-таки в живых, Тимофей безотлагательно бросил пить и курить. Пить — надолго, может быть, навсегда. Курить — на сутки точно, а дальше по обстоятельствам. Тимофей хотел усугубить здоровый образ жизни пробежкой в парке, но не нашел сперва кроссовок, а потом и сил. К ночи все показатели вроде пришли в норму. Тимофей померил перед сном давление. Замахнул пустырника для надежности. Лег без пяти минут двенадцать, биоритмически грамотно. В шестом часу утра Тимофей, так и не сомкнувший за все это время глаз, понял, что разучился спать.

Завтрашняя ночь, как и послезавтрашняя, подтвердили его гипотезу. Строго говоря, под утро Тимофей все же отключался на пару часов, но это его не спасало. Жанну Тимофей заподозрил где-то неделю спустя. Он, конечно, стыдился этой идеи, корил себя за мнительность и ненаучный подход, но решил в порядке эксперимента поспать в соседней комнате на диване. Эксперимент провалился — бессонница не отступила. Но мысли о демонической природе Жанны не отступили тоже. Ну а действительно, вдруг Жанна такая мощная, что способна влиять на Тимофея даже через межкомнатную перегородку.

* * *

— Может, ты просто добухался, Тимофей? — спросил Хромов. — Может, это делирий?

Тимофей объяснил, что уже вторую неделю не пьет. И не спит!

— Потому и не спишь, что не пьешь.

Хромов набрал в поисковике: Жанна кровать. Нашел, что этими стандартными белорусскими жаннами завалена вся Россия и страны СНГ. Стал шутить конспирологические шутки — что, видимо, белорусы вот так вот хитро, исподволь решили поработить близлежащие государства. Подложить под граждан боевые кровати. Свести народ с ума.

Тимофей сказал: не смешно.

Хромов сказал: старик, господи, да продай ты ее на Авито.

* * *

Жанна немного б/у пользовалась успехом у населения. Повисела на Авито несколько часов — и уже целых три кандидата. Одна девушка вызвалась тем же вечером прийти посмотреть. Тимофей ждал ее, как ждут весну. Девушка и была — как весна, как беззащитный мартовский тюльпан. Тимофей обомлел, когда увидел. Русые кудри, деликатный румянец. Глаза как у кролика, которого бабушка подарила десятилетнему Тимофею, только не красные, а серые.

— Какая хорошая! — сказала девушка. — Еще лучше, чем на фото. Я присяду? Твердость понять.

Тимофей подвис. Она смотрела на него чудесными кроличьими глазами и улыбалась — как бы с вопросом: так можно мне опробовать вашу Жанну? Сама решила, что можно, и пошла. Тимофей крикнул, как псих:

— Нет!

Девушка очень удивилась.

— Нет, — повторил Тимофей тоном уже более рациональным. — Извините, все отменяется, я передумал продавать.

* * *

Белый маг явился какой-то недостаточно экзотичный. Обычный мужик даже без бороды. Свитер, джинсы. Вдруг самозванец, усомнился Тимофей. Опять же: а что, надо непременно, чтобы в мантии и с посохом? Все-таки Москва, наши дни. Тимофей выбрал своего мага из примерно двадцати разнополых волшебников, которые рекламировали свои услуги на особом сайте для малахольных. О маге Михаиле было сказано, что он «парапсихолог», «биоэнергет» и «ваша последняя надежда». Тимофея зацепило, особенно про надежду.

Михаил вымыл превентивно руки, как врач. Говорил мало. Ведите. Показывайте вашу.

Парапсихолог-биоэнергет увидел Жанну и даже не подошел, не коснулся. Прозрел ее прямо от дверей. Сказал:

— Я ничего не смогу сделать.

Зачем-то повторно посетил ванную и ушел навсегда.

* * *

Перед тем как вынести из квартиры Жанну, Тимофей ее расчленил. Матрас, к сожалению, не расчленялся. Три ходки понадобилось, чтобы перетащить тело на помойку. Если бы Тимофей позвал парней, вместе они избавились бы от тела на раз, но он не хотел их втягивать в свой частный ритуал.

Тимофей тщательно пропылесосил комнату. Повозил по полу тряпкой. Хотелось выпить, но Тимофей не решился. Он уснул ранним вечером в бабушкином кресле-качалке. Ему приснилась вся его жизнь — конспективно, подряд. Первый курс, летние лавки в пятнах от портвейна, футбол в ноябре на заиндевевшем поле, Хромов с идиотски пушистыми волосами, вечно бухой Каганович, вечно веселая невеста Маша, вечно унылая Маша-жена, командировки в Екатеринбург, бабушка умерла, ребенок Анатолий родился, командировки в Саратов, у Тимофея ранняя лысина и более-менее своевременный живот, Маша влюбилась в спортивного грузина и снова стала веселой, мама умерла, грузин позвал Машу замуж, Маша позвала Тимофея разводиться, Маша уехала вместе с Анатолием в Гори к супругу, Тимофею тридцать лет, Хромов ящик водки приволок. Все.

Авторы сна не знали, что показать о следующих десяти годах жизни, а, может, там никакой жизни уже и не было. Так или иначе, из дня своего тридцатилетия Тимофей отправился сразу на кладбище. Его хоронили малым кругом, аккуратно выбритого, в красно-белой спартаковской футболке. Гости грустили, даже Хромов. Наверное, Тимофей им своей смертью невольно напомнил о том, что они тоже умрут, — как тут не опечалиться?

Гроб мягко отъехал в яму, и вдруг Тимофей сообразил, что это не гроб, а матрас от Жанны. Хотел заорать и не мог, потому что мертвый. Так он и лежал тихонечко, человек с остановившимся сердцем, белое тело на белом наматраснике, а сверху другие, живые люди бросали в него вместо комьев земли Жаннины запчасти. Тимофею было не больно, по той же причине, по которой невозможен был ор, но ему было смертельно страшно — способности видеть и бояться он не утратил, даже когда закончился.

Тимофей открыл в темноте глаза и опять не заорал, хотя уже проснулся и мог бы. Было около полуночи. Тимофей молча пошел на затекших ногах к окну. Луна и фонарь с двух точек освещали помойку и Жаннины останки в ней.

* * *

Главное — успеть до двенадцати. Видимо, это Тимофею навеяло сказками о сакральных полуночных превращениях, типа «Золушки». Он вышел во двор в тапочках. Кое-как облил Жанну бензином. Неловко бросил спичку — погасла на лету. С пятой попытки пламя настало. Тимофей не ушел. Он беспокоился о безопасности двора, чтоб двор не сгорел, ну и о собственной безопасности тоже — чтоб Жанна не потухла раньше времени. Тимофей устроился, как турист у костерка: сидел, грел ладони, любовался высоким огнем.

Ровно в полночь ближайший к Тимофею куст превратился в полицейский патруль. Молодые патрульные потушили догорающую помойку, а поджигателя повезли в отделение. Удачно, в принципе, что в ментуру, а не в дурку. Вид у Тимофея был невменяемый. Сотрудники полиции всю дорогу наблюдали в зеркальце, какТимофей блаженно улыбается на заднем сиденье — каждую секунду, не меняя выражения лица вообще. Тимофею стало так хорошо, так надежно в правоохранительной машине. Тимофей грезил о камере и о безымянной койке. Ведь наверняка же его закроют на сколько-нибудь суток за хулиганство, и он ляжет на эту койку, у которой к нему ничего личного, на койку без воли и души, и наконец-то выспится, минуя всякую парапсихологию. Пребудет в благословенной казенной пустоте.

В участке Тимофею тоже сильно понравилось. В каждом сантиметре чувствовалось абсолютная победа материализма над тайной. Победа зеленой краски над черной магией. Практически санаторий. Центр реабилитации для жертв потусторонних сил. Скорей бы койка, подумал Тимофей, сидя в ожидании начальника, скорей бы, скорей. Зашла женщина с лейтенантскими погонами. Села напротив, постелила на стол бумажку, включила кнопкой ручку, поправила лоснящуюся рыжую косу. Сказала весьма серьезно:

— Перестаньте улыбаться.

Тимофей машинально покосился на ее грудь в виде овальных подушек. На левой подушке, проступающей через ткань форменного кителя, висел значок с именем. Ночного лейтенанта звали Пирожкова Жанна Валерьевна.

И Тимофей перестал улыбаться.

Закладки

2011

30 МАЯ

Ранней ночью в пятницу мы внезапно выехали с Рыжим и Жужиком на какие-то диковинные озера, о существовании которых я не знала, хоть и люблю выпендриваться, что освоила город вдоль и поперек. Озера залегают напротив Закамска, надо проехать насквозь Заостровку (в Перми вообще много «за»: Запруд, Загарье, Заозерье) и гнать вдоль берега Камы. Жужик толком не знал, куда ехать, и вел себя, как велосипедист: маневрировал полями. Мы опустили все четыре стекла и плыли в траве по самую ручку машинной двери, ветер — слышно, а близкой водой — пахнет. Реально почти как на велике, а не в автокоробке.

Озера нашлись. Всего прекрасней длинный и узкий перешеек, где с одной стороны Кама, а с другой — огромное озеро шириной с Каму, какая она в этом месте. Жужик вспомнил, что где-то в окрестностях существует деревня Петровка, он туда отроком катался к бабушке. Час, наверно, искали правильную тропу до Петровки, постоянно упираясь в тупики. В каждом тупике прямо на дороге лежали у тлеющего костра сытые алкоголем рыбаки и смотрели звезды. Одного мы чуть не переехали, но он простил.

11 ИЮЛЯ

Есть такой документ. Клятва, написанная кровью в 1994 году.

Мне было девять с половиной. Я шла по двору весной, ботинки дырявые и скользкие. Я нарочно причудливо ступала, чтобы воде не попасть в дырку. И я поскользнулась от этой причудливости шага и упала в лужу. А прямо передо мной, точнее, надо мной, на крыше гаража стоял мальчик Саша. Я в Сашу была влюблена как в самого ебнутого во дворе. Саша посмотрел на меня не без злорадства, ухмыльнулся. Я встала и спрашиваю: почему ты меня так не любишь? Потому, потому что мы пилоты, ответил Саша и спрыгнул с гаража на другую сторону, то есть фактически улетел. Исчез из поля зрения.

Я вернулась домой, исполненная чувства малости своей, ничтожности, обреченности — серьезное такое признание, которое человек впервые делает сам себе и в целом прав. Сняла ботинки эти дебильные, куртку, умылась и придумала поступок. На листочке, вырванном из блокнота, села писать клятву Богу. Ручкой писать не эпично, лучше бы кровью, но резать себя не хотелось. Тут я удачно вспомнила, что утром кровь шла из носа, и в принципе там все еще зыбко внутри, можно расковырять. Короче, чернила я добыла. И письменно поклялась:

«Господи, я никогда больше не буду выглядеть бомжой и тряпкой. Никогда!».

Очень мне важно, понимаете, было, как я выгляжу.

16 АВГУСТА

У нас с Жужиком локальная шутка про старичков. Что мы старички. Пережившие бриллиантовую (или какая там последняя?) свадьбу.

Шутка родилась, когда мы пошли в магазин товаров для дома, чтобы купить мягкое унитазное сиденье. Ходим, щупаем, а Жужик мне и говорит: подумать только, мы воскресным летним утром отправились выбирать стульчак, да мы старички! Как-то очень нас это открытие повеселило. И — началось накопление старичковских ритуалов.

Периодически один говорит другому: пойдем, полежим как старички. Это значит — бессмысленно валяться на диване, обнявшись, десять минут, а потом встать и дальше по своим делам. Еще у Жужика иногда болит спина после тренировок, он смешно кряхтит и сам же диагностирует, поймав себя на кряхтеньи: старичок.

Сегодня Жужик купил в аптеке ушные свечи, лег на кушетку и раскомандовался. Принеси защитное полотенце, ватные палочки и зажигалку. Выключи свет. Я удивилась: а свет-то зачем? Чтобы стало романтично, отвечал Жужик, у нас ужин старичков при ушных свечах.

Ну, и лежит он на боку, в ухе торчит под углом 90 градусов высокая горящая свеча, а я ее держу, чтоб не падала. Красиво горит, действительно. Ну как, есть романтика? — спрашивает Жужик, — как ты себя ощущаешь в этот момент? Как тебе сказать, говорю, я себя ощущаю немножечко как в церкви. Ставлю свечку за здравие, а руку уберешь — упадет. Надо бы налить в основание воска, чтоб приклеилась. Жужик испугался на секунду, но вспомнил, что я его люблю, и снова стал старичком, который да не убоится своей старухи.

20 АВГУСТА

Была на самом настоящем девичнике. Из пяти девиц.

Невеста Пьяночка нас призвала в домик в деревне. Хозяйка домика Лизка год назад получила его в наследство от бабушки и ощутила внезапную тягу к земле. В городской квартире бывает реже, чем тут. Лизка — как Скарлетт из «Унесенных ветром», а сад-огород-изба — как поместье Тара. Ходит Скарлетт в резиновых сапогах, жарит кабачки, ожидает младенца. Любого порвет за свое движимое и недвижимое имущество. Страсть ей к лицу.

Я когда приезжаю в Тару, попадаю под обаяние. Долго сижу на веранде, думаю: может, так и надо всю жизнь?

И вот напилась я с девочками. Классически по-бабьи. Мне этот жанр лет до двадцати был неведом. Дружила и выпивала строго с пацанами или сумной ВВ или с такими девочками, которые тоже отчасти пацаны, без лишней нежности. Потом появилась Скарлетт и три ее верные женщины — и я обрела новый опыт. Всю эту сердечность баб.

Невеста Пьяночка прямо уверена, что хочет замуж за своего. Пьяночка — пышет. Пышет всем, чем только можно. У Пьяночки богатое тело и много энергии, а жених тихий, субтильный такой, бывший сатанист, что ли, или просто рокер-декадент. Наверное, она могла бы его убить голыми сильными руками, если бы захотела.

Мы приняли по несколько порций и обсудили других женщин, особенно жен друзей мужей. Как они не правы, и какие мы сами пиздатые. Потом обсудили самих себя два и более года назад. Что и где пили, с кем спали, время идет. Кто-то с опытом рассказал порочный стишок про «Постинор» («Постинор» вкусен и скор!) и «Эскапел» (вкусен и смел). Потом всплыла тема жира и возраста, все хвалили мой живот и невестину грудь. Потом — тема детей: рожать надо до тридцати трех, обязательно до тридцати трех.

В какой-то момент невеста спохватилась: пойдемте во двор сжигать фамилию! Это такое поверье из интернета. Красивого свитка, чтобы написать на нем девичью фамилию из восьми букв, в доме не нашлось, и Скарлетт выдала Пьяночке немного обоев. Оказалось, что обои горят так себе. Займутся — и тут же гаснут. Минут пятнадцать палили фамилию, зажигалка раскалилась. Муж Скарлетт когда утром приехал и выслушал историю, сказал, что надо весь дом оклеить обоями и снаружи тоже, в качестве противопожарной меры.

Стоило фамилии сгореть, как все тут же опьянели очень сильно. Стали обниматься в разных комбинациях. Пели под луной на крылечке русские народные песни. Раскрывали страшные секреты. На наши шепоты и крики пришла из соседнего дома в халате и садовых туфлях мать Скарлетт, сказала: бабы маются, девки замуж собираются.

Я подумала, что как здорово, когда кто-то родной живет через калитку и разговаривает пословицами.

29 АВГУСТА

Таксист говорит: вы такая прекрасная, я бы вас увез совсем.

Я говорю: да вы и так меня увозите совсем, сегодня больше ничего со мной не произойдет.

ВВ мне ночью объяснила по телефону из Питера: человек поступает как поступает, а не как правильно, и в этом единственный и главный смысл его жизни, а не в том, чтобы красиво получилось. Единственный смысл — в том, чтобы прожить так, как только ты один и можешь. Когда ты хочешь поступить, как ты — это ангел тебе говорит. Что сверх того — то от лукавого.

7 ОКТЯБРЯ

Старый товарищ Зотов вывел гулять на Каму, на непопулярный правый берег, где дичь, песок и ноль инфраструктуры. Сидели затемно, глядели волны. Зотов сказал, что у Камы осенью день рождения. Через час сказал еще: однажды я зарыл тут в тайном месте запасы на случай войны. Тушенку, сгущенку, топор, то-се, хочу теперь найти. Мы пошли искать в кусты куда-то. Пока он копал широким плотным ножом в шести разных точках и не находил, я нюхала ветки с листьями и думала: вот если бы я была без нескольких часов мертва и могла бы изъявить последнюю волю — отпустите меня поосязать — то запомнила бы мир осенним. В этом не было бы большого смысла, потому что мир огромнее, чем осенний. Он еще и в апреле, и в июле, и при первом снеге. Но я все равно попросила бы, потому что все ощущение мира сводимо, конечно, к веткам с листьями, любым.

У Зотова уже десять лет идея, что, как только я поумнею, сразу выйду за него замуж. Ждет. Я не выйду, конечно. И не поумнею. Но я всю жизнь ходила бы с ним на реку и искала бы клады.

17 ОКТЯБРЯ

Водка, пельмени, клеенка в рябинку. Мужчины выпивали втроем, я любовалась.

Дима сообщил, что развелся, со свадьбы года не прошло.

Серега сделал серьезную морду:

— Я знал. Еще тогда, на свадьбе знал, что не наша она. Пошел отлить, возвращаюсь веселый, и вот она мне навстречу. Я смотрю: у нее вместо лица — ЛИК САТАНЫ. Зажмурился, снова поглядел, а она уже сориентировалась, нормальная опять стала, улыбается.

Вовка подхватил:

— У меня точно такая же фигня была с моей женой. Моет посуду стоит, а я шел мимо, присмотрелся — дьявол в чистом виде. Ну как бы типа того, что показала она на секунду истинное лицо.

Про дьявола долго разговаривать — страшно, поэтому тему сменили. Серега начал со страстью выступать о работе, а работает он учителем в гимназии. Там у него моря и океаны школьниц, в которых пробуждается чувственность, и Серега полагает, что вся она адресована ему.

— И Машка такая хорошая, а Ленка так вообще. Наташка. Люба, я хочу, чтобы ты пришла к нам в класс и провела беседу, ты же хорошо ладишь с моими учениками. Прочитай им лекцию о любви. Скажи, что это нормально — хотеть своего учителя, но надо со всей серьезностью отнестись. Понимать последствия. Им пятнадцать, а мне почти пятьдесят. Я же переживаю. Сойдусь с девочкой, а потом у меня хер перестанет стоять лет через пять, ну, шесть, и что она будет делать?

Вовка сказал, ничего страшного, найдет другой хер. Серега считает, что это невозможно. Что если его кто полюбит, то это как вековое проклятье, сто лет одиночества.

Водка закончилась, мужчины занялись социологией. Начали путем голосования выявлять три главные свойства женщины, необходимые для того, чтобы совместная с ней жизнь была сносной. Честность, кричал Вовка, на первом месте. Пусть, сука, не смеет мне врать. Если была с Петей, пусть так сразу и говорит. Привлекательность на первом, возражал переполненный прекрасными школьницами Серега. Если я ее не хочу, то пусть хоть трижды честная, нафигона нужна.

Привлекательность в итоге поставили на самый верх. Честность переформулировали на «непричинение боли близкому человеку». Третье не помню.

29 ОКТЯБРЯ

В поезде ехала женщина с добрым лицом и читала книжку «Содержание кроликов». Я сперва затупила: как это, думаю, содержание кроликов? Есть, видимо, форма кроликов, а есть их содержание. Душа.

Женщина уловила энергопотоки, книжку отложила, в глаза глядит:

— Я обладатель двух кроликов, мальчика и девочки, Кроша и Крошки. Не слезают просто друг с друга.

Ну конечно, говорю, они же кролики.

— Я вообще любитель животных. В детстве писала о животных стихи. Отнесла в «Пионерскую правду» тетрадь сорок восемь листов. И что ты думаешь? Они ее украли. Потерялась, говорят. А сами потом печатали. Ну слова поменяли чуть-чуть и печатали под чужими фамилиями.

Ну конечно, говорю, они же редакторы.

— Кроме кроликов у меня еще куры бывали, козы. Вот поросенок тоже был очень интересен. Фунтик. Вроде собаки такой. Я ему: Фунтик, сидеть! И он сидел.

А что такое, спрашиваю. Почему «был», «сидел»? Женщина ответила тихо, веско, трагически: «Век поросенка короток». На мясо они его, короче, пустили, когда пришла пора.

Многое было рассказано о Фунтике. Как он ходил на пляж и обгорел — кремом с spf не сообразили намазать. Как он простудился, и хозяйка накормила его аспирином, а поросенок словил аллергию, стал весь в красное яблочко. Как Фунтик катал детей и маловесных взрослых. Как дружил с собакой, собака облизывала ему хвостик.

— У всякого поросенка, ты знаешь, человеческие глаза. Карие. У коз не такие, у них скотские. Поросенку никогда нельзя смотреть в левый глаз. В правый — пожалуйста. Но не в левый. Это память поколений. Их же на левую сторону убивают, поросят. Прямо в сердце. Когда смотришь им пристально в левый глаз, они вспоминают и мечутся. Душа у них не на месте.

Вот тебе и содержание поросят.

3 НОЯБРЯ

Писатель Алексей Иванов сетует на то, что пермяки отрезаны от своей реки, все неумно организовано, приходится переться по горам, набережная — говно, железнодорожная ветка между Камой и городом — не в тему. Неумно, да, и, да, говно, но — справедливо. Хочешь посмотреть великий водоем — плати усилием, терпи неудобства. Это как в православной церкви — никаких скамеечек, службу надо отстоять, не отсидеть. Я сегодня отстояла Каму и рада, что у меня был труд, а не развлечение.

Я знаю, кроме рек, и горы, но горы не то. В горах тоже, конечно, восхищаешься широтой жеста создателя, но горы не шевелятся (камнепады с лавинами не в счет), а река течет. В реку можно залезть целиком, а внутрь горы — нельзя (пещеры не в счет тоже). В горах я думаю только: как много места на свете. У реки я думаю: ничего не страшно, все в мире навсегда.

А потом отходишь от Камы, звонит тебе кто-нибудь, у перекрестка на светофор отвлекаешься — и снова глупая. Снова очкуешь помереть, и что люди тебя разлюбят.

1 ДЕКАБРЯ

Шеф перебрался в Москву. Плюс одна карточка в галерею милых лиц, за которыми нужно специально ехать из Перми двадцать один час на поезде. Когда я не в галерее, а далеко, я мысленно раскладываю пасьянсы из слайдов. Кроме людей, там интерьеры с экстерьерами. Нажила себе постепенно всякой памяти в вещественном мире Москвы: квартиры, улицы, станции метро.

ВВ, пять лет назад: Люба, переезжайте в Москву, там всем на вас наплевать, это то, что нужно.

ВВ, месяц назад: Люба, не вздумайте переезжать в Москву, там вас ждет одна только праздная болтовня с творческими людьми, работать в этом городе невозможно, я проверяла.

Оба завета — правда. И про наплевательство, и про болтовню.

Самое большое, что Москва дает, — это чувство, что я одна, сама. Дома я неизбежно к кому-то прислоняюсь: к Жужику, к маме, к стене обжитой квартиры. В Москве я с людьми держусь за руки так, что тепло пробирает, но если руки разнять — не упаду. Но они рук и не разнимают, мои московские люди, с чего бы им. Это ведь именно когда прислоняешься, у несущего человека возникает позыв высвободиться, отойти на шаг. Интересно, хорошо ли — прожить всю жизнь на ногах и с прямой спиной, не наваливаясь на соседей? Наверно, хорошо, красиво. И грустно, как в тюрьме с ее правилом трех «не».

17 ДЕКАБРЯ

Куда ехать на ночь глядя из дома, если плохо? Если прямо почти смерть? Раньше я бы — к подружке, одной из близких, чтобы вести себя некрасиво и говорить правду без стеснения. К подружке — желательно философско-страдательного склада, для общей волны. Теперь я наоборот: выбираю такого человека, чтоб нельзя было обратить к нему свое лицо совсем уж в слабости. Чтобы он был нормальный. Веселый, а лучше злой. Издевался. Скорее всего, это мужчина.

Но самый верняк: ехать к тому, кто живет действительно трудную, взрослую жизнь, чье горе материально и конкретно, а не как у меня — просто заслуженное отсутствие счастья.

Поехала к Вовке. Вовка — русский мужик тридцати шести лет: широкие плечи, румяные щеки, нос картошкой. Работает инкассатором, а всем врет, что торговым представителем. У Вовки недавно случились две беды.

Во-первых, Вовкин брат покончил с собой при помощи душевой кабинки и двух включенных фенов. Двадцать семь лет, жена, ребенок. На фотке брат похож на Леонардо ДиКаприо. На Вовку совсем не похож — то есть никакой не русский мужик. Русский мужик нажрался бы на нервной почве, а этот не пил вообще — сразу в кабинку.

Во-вторых, от Вовки ушла жена. Нута есть полуушла, полупослана на хуй. Жили десять лет, родили одну дочь. Отличную. Все десять лет между Вовкой и женой действовал двухсторонний договор на адюльтеры, согласно которому они могли друг другу изменять, но с условиями. Условие Вовы: спи с кем хочешь, только в открытую, обязательно докладывайся. Условие жены: спи с кем хочешь, только тайно, чтобы я ничего не знала. Сказано — сделано. Жена, бывало, приходит к Вовке и говорит: нравится мне Миша, сил нет. Можно? Конечно, говорит Вовка, вперед! У Вовки тоже были всякие системные тети, длящиеся года по два каждая, и он честно их скрывал. Но однажды жена взяла и влюбилась — и впервые не рапортовала о том, что появился мужик. Вовка заподозрил, полез в телефон, во всем убедился и был потрясен предательством.

— Это служебный роман. Мужик с работы.

— А кем она работает?

— В ресторане поварешкой.

— А он?

— Он сушизаготовщик.

Теперь Вовкина жена уже не его жена и проживает с коллегой в съемной комнате и, наверно, ест много суши. А Вовка воспитывает дочь, ученицу третьего класса. Дочь это сама решила, потому что Вовка ее друг, а Вовкина квартира — ее родная квартира.

— Я брата понимаю. Мне тоже хочется. Конечно, с феном — это я не додумался бы, я бы как-то по-простому. Веревка, мыло. Или уехать на север. Но мне нельзя, у меня же девочка.

У самоубившегося родственника тоже была девочка, только совсем маленькая, два года. Он, видимо, не привык за такое короткое время, что она у него есть. Не принял во внимание.

Я сидела на кухне и смотрела на Вовку, пока он готовил дочке Оле ужин. Смотрела на саму Олю, которая похожа одновременно на трогательный мультик и на отца, русского мужика. Волосы у нее белые-белые — это уже мамин след. Маму я однажды видела. Это была свадьба общего друга, Вовка приехал не с любовницей, как обычно, а с женой. Жена подошла ко мне и доверительным шепотом пригласила в укромное место курить. Она скрывалась от Вовки, потому что он ей курить запрещал. Так мило она, по-девичьи, выглядывала тогда из-за угла, не идет ли муж. Как школьница из-за гаража. Оказывается, они в тот самый день, просто позже, все выяснили про суши и простились насовсем. Сейчас думаю: как странно, зачем прятаться с сигаретой от мужчины, которого через несколько часов оставишь.

Поездка к Вове, кстати, помогла. Свою печаль только чужой печалью и возможно изгнать. Когда начинаешь думать про кого-то еще. Про хорошего человека в беде. Я вот плохая и все-таки не в такой уж беде. У меня ни брошенной девочки, ни душевой кабинки, ни даже фена.

2012

22 ЯНВАРЯ

Я же так люблю Севастополь. Мне нравится думать, что я там живу: это была бы прекрасная жизнь. Прекрасная — и вроде не моя.

Или — Москву. Тоже люблю, да и объективные есть поводы переезжать, не только чистая лирика, как в случае с Крымом. Но опять: прекрасное и не мое.

В ежедневном режиме Пермь скорее раздражает, чем трогает. А чаще — вообще не осознается как реальные обстоятельства жизни. Условный фон, необязательный, случайный. Но у Перми есть со мной четыре законных раза в каждом году. Когда приходят весна, лето, осень и зима. Когда мир меняется, и я это понимаю сразу, в один момент — когда меняется цвет улицы, свет неба, запах воздуха и вкус сигареты — так вот, когда я понимаю, что наступило следующее время, я понимаю и то, что нахожусь в правильном месте. Правильно праздновать первое сентября там, где стоит твой университет, можно даже не ходить в кампус, достаточно того, что весь город, включая участок, университетом занятый, покрыт одним куском неба. Вы подключены к одной сети. Небо, конечно, простирается над целым миром, и все мы ходим под общим ним хоть на Урале, хоть в Австралии, но я верю, что существуют небесные подразделения — например, пермское.

Радость, даже счастье подключения к сети действует всегда отрезвляюще. Так перед смертью вспоминают, кого любили на самом деле. А потом забывают опять, если смерть не удалась.

Мне кажется, что если я буду жить в другом городе, то весна наступит незаметно, без великого оркестрового вступления, поднимающего всю твою жизнь, начиная с самого дна, — а это все равно что она вообще не наступит.

Я не культивирую в себе малый патриотизм, я думаю, что его отчасти питает инфантильная трусость, боязнь открытого пространства. Точнее, любовь к замкнутому. Клаустрофилия.

Иногда, впрочем, находит: клаустрофилия сменяется клаустрофобией. Невозможно жить в городе, где с тобой произошло столько. Слышать постоянно, куда ни бежала б, всю музыку, которой не унять. Если только ты не принял религиозное решение умереть именно тут, в эту землю и лечь. Тогда — пускать корни, глубже и глубже, и звук выкручивать на полную мощность, все-все-все пермские голоса. Но я думаю, что я так не сделаю. Линейность пугает еще сильнее, чем отсутствие границ и ненаступление весны, а из двух страхов надо меньший.

Я просто сегодня увидела, как небо копит цвет, а солнце мощность, оркестр уже настраивается, это заметно.

А вчера мы ходили с Жужиком на Гришин концерт. Гриша — не город, не весна, он человек-музыкант, но кроме всего прочего еще и крестраж. Нерегулярный пятый в году раз с Пермью, акт ностальгической любви.

24 ФЕВРАЛЯ

Три соседа по плацкартному купе, семья: мальчик лет десяти, бабка и бабища. Точнее, не бабища, а тёхана. Было такое точное слово у нас во дворе. Я только зашла, сумку поставила, а бабка — с волнением в голосе:

— Вы медицинский работник?

Нет, говорю.

— Парикмахер?

И не парикмахер.

— А, — сказала бабка и потеряла ко мне всякий интерес. Интересно, думаю, у нее что, больные волосы?

Мальчик, бабка и тёхана ехали из Москвы в Пермь на семинар пчелолюбов. Сперва ехали тихонько, читали книжку «Мертвые доктора не лгут» (здравая вещь, по всей видимости: покойники действительно не особо-то склонны к обману). Потом решили пожрать — и начались чудеса. Вместо нормальной еды для поезда — яичек, курочки, доширака — тёхана и бабка накрыли поляну баночками разных размеров.

— Пчелы превыше всего, — произнесла бабка. Молитва у них, что ли, перед трапезой. Шовинистическая.

Тёхана (явно верховный жрец) кивнула, поправила футболку с надписью World save bee 2010, насыпала в ладошку колеса трех типов: розовые, коричневые и желтые, — и сунула мне под нос. Это, Любочка, полноценный завтрак. Я соврала, что на диете, мне нельзя полноценный. Не сработало: выбери тогда одну, какая на тебя смотрит. А они все на меня смотрят, таращатся буквально, а я — как Нео. Но у того хоть два варианта, и цвета поблагороднее, и мистический негр в роли предлагающего.

— Савва! — внезапно обратилась бабка к мальчику. — Саввушка, ты сегодня уже промывал мозги?

— Я, бабуль, вчера промыл, больше пока не надо.

— Люба, а хотите, мы вам мозги промоем прополисом?

Тут я поняла, что таблетки — это для детей, а сейчас пошла серьезная тема.

— Вы не бойтесь, я вам покажу.

Бабка, сидя на нижней полке, влила в правую ноздрю вещество из пипетки. Влила — и резко пала через проход лицом о вторую нижнюю полку. Замерла. Лежит, постанывает. Потом садится, взгляд блаженный, щупает себя за темечко: вот досюда прямо дошло, вот до сих пор — чистенько.

Савве, видимо, передалось опьянение бабушки, потому что он подкрался ко мне сбоку, начал тереться головой о шею и подмышку и мяукать. Мур. Мур. Я котик. Давай играть. К счастью, у Саввы оказались нормальные игрушки, а не пластилин из прополиса. Мы расставили на столе солдатиков. Начались боевые действия, я вошла в раж. Давай, кричу, Савва, стреляй вон тому красненькому в башку. А Савва мне строго отвечает: нет такого слова — «башка». Я машинально обернулась на бабку. Бабка смотрела на меня, как я только что — на того красненького. Невероятно, конечно, у меня дома в детстве слова «жопа» не было, а я и то считала, что это запредельное ханжество. И башка, башка точно была!

Тут в вагон проник продавец бижутерии, и я отвлеклась на поединок коробейника с тёханой. Это было как битва экстрасенсов. То есть двух профессиональных впаривателей. Никто не желал уступать. Наконец бабка робко спросила у тёханы: а можно, я это колечко? Конечно, можно, неожиданно легко согласилась тёхана. Но сначала скажи, зачем оно тебе.

— Затем, что женщина «Тенториума» должна себя украшать?

Нет, покачала тёхана головой, затем, что женщина «Тенториума» ХОЧЕТ себя украшать. Колечко в итоге купили, а продавца колец взяли на работу продавцом «Тенториума».

Когда я засобиралась курить, женщины «Тенториума» меня осудили. Я вежливо согласилась: да, привычка вредная, но бросить никак. Женщины «Тенториума» переглянулись.

— Я думаю, цветочная пыльца. Да-да. Пыльца должна помочь.

— Или продукт номер один.

— Или ЭйПиВи.

— Или вот смотрите, прополис еще, он и от курения, и так, на повседневочку. Носа болезни. Слизь, грибочки, соплестой.

Савва напал на меня сзади и укусил в шею: я котик, мур, мур.

Я стояла в тамбуре и курила с наслаждением и думала своими немытыми мозгами: блять-блять-блять.

На выходе из курилки меня изловил Савва: курение убивает, моя мама собирается жить 140 лет, а ты столько не проживешь. Я сказала, что столько мне, пожалуй, и не надо, устану еще. А сколько тебе лет сейчас? — спросил Савва. Я ответила. Да лаааааадно! — воскликнул котик. Я думал, шестнадцать. Ну, хотя бы девятнадцать.

Я поняла по его печальным глазам, что с шестнадцатилетней мной у него вроде как еще могло что-то срастись, но тут уже верняк, по нулям. Савва долго обдумывал противоречие, разглядывал мое подозрительно юное лицо и, наконец, все понял.

— Ты, наверное, делаешь маску Клеопатры из маточного молочка. У меня мама делает. Ей 42, а выглядит на 38.

В качестве прощального подарка я раскрыла Савве тайну. Я ему сказала, что слово башка — есть.

30 АПРЕЛЯ

Наверное, я видела сегодня ночью сон-спойлер про смерть. Как это будет, когда все-таки будет. Хорошо хоть без титра coming soon.

На самом деле, даже не о смерти шла речь в моем сне, а о расставании с сознанием. Об отправлении в большое плавание, где ты не ты, то есть своему сознанию не подконтролен. Не ты плывешь в океане, а тебя плывут, ты плывим. Нет действия, есть только состояние.

Сон так и начался — с плавания, вояж-вояж.

Плыву я в Австрию. По Балтийскому морю. У меня там в Австрии какое-то дело, прямо к конкретному часу надо быть. Движемся странным курсом — чуть ли не через Финляндию, не помню наверняка страну, помню только, что до Австрии пара остановок в других портах. Корабль не корабль, а условное судно. Снаружи я его вообще не видела, а почему-то сразу изнутри. Сперва точно присутствовала крыша, стены, сиденья, другие пассажиры — короче, видимость цивилизации, не сюр. Но потом стен не стало, и крыши, и людей — как-то оно постепенно без палева растворилось. Пол ужался до кусочка размером с меня.

И вот я, как Юрий Лоза, на маленьком плоту, на тесном лежу и вижу небо. Вижу небо, какого не бывает, очень высокое, далеко-далеко наверху, а на нем облака, каких тоже не бывает, облака и свечение. И это невероятно. Это так невероятно красиво и щемяще и пронзительно и вечно и хуй знает как еще, что я не сказать — любуюсь: я глубоко, фундаментально потрясена. Я говорю кому-то, кто рядом, кому-то близкому, другу, не помню, мужчина это, женщина — говорю: о, облака Балтики летом, лучше вас в мире этом я не видел пока. Вот в чем дело, Бродский именно это и видел, не просто питерские облачка, а вот ТЕ САМЫЕ, которые над нами, и мы тоже теперь видим. На что безымянный мой собеседник отвечает: ну мы-то просто видим, а он написал, сочинил. Наверное, все-таки, собеседник была ВВ, потому что это она когда-то первая прочитала мне «Облака».

Ну да Боге ними, с облаками, тем более что это были не они. Лежу я на плотике на своем и вдруг начинаю соскальзывать — в бездны. Тело не слушается. Я им больше не управляю. Ничего не могу ему приказать. Не могу — хотя хочу, хочу ужасно, неистово. Предельный ужас царит в сознании, мысли все при мне, голова, все соображаю, жить хочется — и ни рукой, ни ногой. А сила инерции или другая какая-то — кренит меня, тащит в океан, я как тот бычок, вот-вот доска кончается. Шевелиться варианта нет, как уже было сказано, но я пыталась противопоставить силе, зовущей за борт, — силу мысли. Я мысленно вцепилась в плотик, сверхнапряжение мозга сделала, как будто это может помочь.

Потом я устала напрягаться и разом расслабилась. Впервые в жизни — расслабилась. Это был прыжок с плотика. Или падение. Короче, все со мной произошло. То самое, против чего шла неравная борьба, чего разум не хотел. Что-то очевидное и резкое, как остановка сердца. И стало хорошо. Ну, нет. Не хорошо. Хорошо — из области человеческого, а это было не живого человека чувство, вообще не чувство. Стало равномерно, равновесно и ничего больше не страшно, такая антибеспомощность, неуязвимость. Еще было ясно, что это — навсегда. Что время кончилось и пространство тоже. Что я не в Балтийское море навернулась, а в эти бродские облака, потому что они были не только надо мной, но и подо мной тоже. Были везде.

Был пейзаж как бы до сотворения мира, Земля безвидна и пуста, а над водою, то есть над жидкими облаками, носится Божий дух.

20 МАЯ

Гору Синай гиды продают как гору Моисея. Как такую гору, на которой если встретишь рассвет, тебе отпустят всяческие грехи. Поздним вечером туристов свозят к подножию, и они идут потихоньку семь километров и поспевают как раз к восходу солнца, он тут в четыре с чем-то часа. Фото— и видеосъемка восхода разрешена. То есть — в них-то самая и маза.

На вершину вас отведет бедуинский человек Захария, сказал по-русски автобусный гид Мухаммед. Бедуинские люди не только работают здесь инструкторами, но и живут вокруг Синая, это их зона, одна из.

Бедуины тусуются вдоль всей семикилометровой горной тропы, как таксисты, и предлагают кэмэлов. Сами кэмэлы, утомленные солнцем, Синаем, да всем, — лежат или стоят рядом. В темноте не видно ни их, ни погонщиков — пока не приблизишься на полметра. Поэтому бедуины и кэмэлы всегда внезапны: идешь-идешь себе по камням, и вдруг на обочине проступает сквозь черноту верблюд, исполненный очей, и его стражник в халате до пола. Не понять, кто таинственнее, скот или скотоводы: одинаково.

Все знают, что в пустыне ночью звезды видно особо, и я тоже знала, но ведь не видела, а увидев — обалдела, как непредупрежденная. Звезды в пустыне — объемная карта галактики. Распоследний, размладший школьник найдет Медведицу, или даже что посложней. Звезды совершенно рядом, они настоящие и великие, и очевидно, что это не точечки от застывшего куцего фейерверка, а тела. Небесные тела.

Над головой, значит, тела неба, а под ногами — говно верблюдов. Говно мерцает в свете фонарика, и пахнет, пахнет одно-одинешенько, потому что гора лысая, только камни, никакие травы ничего не перебивают. Говно тут — к лучшему. Говно, с одной стороны, усложняет, то есть украшает испытание, волевой подвиг, а с другой — снимает пафос ситуации: что вот, мол, я гордо иду в ночи на Синай, как когда-то сам Мозес, а о Мозесе ведь слагают джазовые песни и Библию.

Мне еще и со спортивным снобизмом приходилось ежеминутно бороться. Что вот — туристы, в сланцах прутся, как долбоебы, фонариками светят не вперед, а вниз, под ноги, и стонут, и устают, а я — я же не въебаться просто походник, даже дыхание ни разу не сбилось в процессе. Я боролась: нюхала говно и видела звезды и думала: вот земля, она тут так давно, что ей без разницы, она равно не чувствует на своем земном теле ни меня, ни туристов в сланцах, а что уж о небесных-то говорить. Они, может, только Мозеса и запомнили в этих координатах.

Ближе к вершине тропа превращается в высокие каменные ступени. Инструктор несколько раз повторял, сколько именно ступеней — со значением так, чтоб все прониклись масштабом, но у меня вылетело из башки: короче, несколько сотен.

Захария заранее сдал нам соплеменников: на лестнице будут стоять бедуины и предлагать помощь, руку, плечо, короче, довести до вершины — так вы не соглашайтесь, а то ведь они выставят потом счет. Действительно, стояли и предлагали: одним голосом, одним шепотом, из темноты, из каких-то невидимых ниш. Назгулы просто, темные духи: помочь? помочь?

Мы успели к рассвету. Наша группа пришла одной из первых, русские все-таки крепкие, умеют брать вершины. Потом подтянулись тайцы с палочками, англичане, еще русские, белорусские, целая тьма людей. Люди расселись на камнях, завернулись в пледы (перед началом лестницы — прокатный стан пледов), достали фотоаппараты и стали ждать солнце. Я вспомнила Чистые пруды. Оккупай-Синай. Тоже пледы, тоже оккупай, тоже общее переживание.

Солнце поперло, как ему свойственно, с хорошей скоростью. Солнце все снимали. Чтобы — помнить? показывать кому-то, кто не был тут? Не знаю, в общем, зачем: рассвет — всегда рассвет, хочешь теории — гляди Ютуб, хочешь опыта — ползи на гору и смотри, но это останется только твоим опытом, причем опытом твоего сердца, а не твоего фотоаппарата. Чтобы перепрожить — не хватит пересмотреть видеофайл про восход, придется поднять весь комплекс, и не с карты памяти, а из себя. Как ты пер в гору, как звезды и говно, звезды и говно, учащенное сердцебиение, острые камни под подотвой и, наконец, — предел, ничего больше. Тьма ушла, пришло солнышко и украсило мир. Оно его украшает, причем везде одинаково: можно на гору, тем более на конкретную, и не ходить, погуляй просто на берегу родной реки. Просто проснись к солнышку.

На обратном пути разговорились с инструктором, который вел группу англичан. Тоже бедуинский человек. Так и говорит: я бедуин. При этом у бедуина вместо халатика — футболка и обычные какие-то штаны, одет, как незамороченный парень из колледжа. Лицо тонкое, породистое, испанское скорее — красивый! По-английски умеет чисто и просто. По горам зато прыгает так, что сразу ясно: бедуин, без дураков. Как негры читают рэп — никто не читает, как коты потягиваются — никто не потягивается, вот и бедуины снуют между камней — неповторимо. Слаженная работа мышц, эргономика, — и ясно, что эта машина едет на специальном топливе, только бедуинской кровью можно ее заправлять.

Спускаться с горы было легко, я шла вприпрыжку. Аномальный бедуин в какой-то момент нагнал меня, взял за руку — и ловко повел. Я двигалась теперь по его траектории и в его ритме, как в танце, и все фигуры удавались, сразу. Рука бедуина оказалась маленькая, сухая и плотная. Отличная рука! Очень сильная. Подняла меня над землей и вытащила на большой камень. Я думала, что просто обопрусь, чтоб залезть, а залезать не пришлось — я туда, не успев понять как, прилетела.

Зато я успела подумать: вот как хорошо, как правильно. Мужчина ведет женщину за руку над пропастью. Это ведь предназначение и архетипическая вековая правда. Мужчина и женщина держатся за руки на том уровне, где еще праязык, или даже что-то такое до слов, в поле чистого энергообмена, без артикуляции, — на том уровне, где нет никаких трудностей перевода. Мы с 23-летним бедуином знали друг о друге все, что нужно в этот момент. Он мне рассказал на привале про свою жизнь, и довольно много, но это ничего не умножило, настолько оно было меньше его живой руки, настолько меньше живого действия.

Профессор Федоров из Рязани считает, что это высший тип симпатии — симпатия непохожести:

Ты — молодая, я уже, мягко говоря, не очень. Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Высший тип симпатии — когда на все это наплевать. Я знаю, что мне никогда не почувствовать того, что чувствуешь ты, я знаю, что мне очень трудно передать тебе то, чем живу сейчас я. Но именно несходство, разница и вызывает острейшую симпатию. Как укол. И через десять лет ты вспомнишь — беседовал с девчонкой двадцать секунд — вот такая вот девчонка.

Так и у меня с бедуином: никаких предпосылок — и абсолютное счастье контакта. Торжество божественного замысла — все люди, под корой и мантией, в ядре — равны. Когда идешь над пропастью в горах, за руку, там остается только ядро, и мы с бедуином такие в этот момент, какими нас замыслил Господь: разнополые обладатели рук. И — здесь, сейчас — мы очень близкие друг другу люди. Чистая, внятная, основополагающая связь: не выше, нет, чем общие интересы или общий язык, не глубже — но старше.

Теперь даже у бедуинов есть интернет, а в интернете — Фейсбук, поэтому мы с инструктором договорились добавить друг друга в друзья, но это, конечно, полная ерунда. Что Фейсбук в сравнении с миром, где есть руки людей и горы?

19 ИЮНЯ

Если я захочу однажды избавиться от жизни, которая есть и была, то есть не помнить и не знать и не соотноситься, — поеду на Сахалин. Здесь чувство абсолютной изоляции, альтернативной суши, может, даже шире — земли. Остальной мир как бы отменяется. А этот мир, сахалинский, — его достаточно, он глубокий. На человеческую жизнь хватит.

Еще тут легко на своей человеческой жизни сосредоточиться. Легко ни за кем не следить и ни перед кем не рисоваться, интернет медленный и дорогой, wi-fi в кафе — диво, и такое чувство, что это не техническая проблема, а мотивационная: просто интернет людям не очень нужен. То есть, на самом-то деле, проблемы и нет. Никто не залипает в телефоны, лент не листает. В телефоны на Сахалине только звонят. Зато каждый второй ходит на рыбалку и просто в лес. И каждая вторая.

Москвы — тупо нету. Девять часов до Москвы по воздуху. И плюс семь часов по часовым поясам. Когда тут утро, там — вечер, и наоборот. Ничего общего, несусветная даль, просто Африка какая-то, пусть ебутся там в своей Москве, как хотят. Зато Японию в хорошую погоду видно из-за моря, говорят, даже без бинокля, глазами. До Америки лететь — ерунда. Другой глобус, другая точка сборки шарика.

В самолете учила матчасть, то есть читала «Остров Сахалин», и завидовала Чехову. Не про то завидовала, как он подбирает слова, хотя он подбирает дай Бог каждому (и, кстати, языковая мода сделала очередной виток — этот текст снова читается как современный, а еще, допустим, лет десять назад читался бы как старинный). Зависть — о другом. Вот едет человек в неизвестность, тратит несколько месяцев жизни на путешествие и ни на что не отвлекается. Это же роскошь: оставить себе одно конкретное дело и неспешно, тщательно его делать. Катишься, глядишь в оба, и что увидел — то записал. Каждой березке уделяешь внимание, не говоря уже про людей.

2 АВГУСТА

Пока ехали на автобусе из Хельсинки, я решила, что Финляндия — это как если бы магазин Икея разросся до размеров города и страны. То есть все-превсе, вплоть до уличной фурнитуры — урны, скамеечки, бордюрчики — как будто придумано авторами Икеи. Трактор, который шерудит у нас на лужайке, да и сама лужайка — всё от них.

Глаз ищет шероховатость, асимметрию — и не находит. Глазу остается только скользить по красоте. По функциональной красоте, по опрятной. Тут ничего не грязное и ничего не сломано.

Я чувствую себя носителем русского деструктивного гена. Гена хаоса. Мне все время кажется, что вот-вот я что-нибудь невольно сломаю или испачкаю. Погну. Нарушу. Оскверню. А может, и не невольно. Может, мне просто хотелось бы. Поддать энтропии. Ну, сделать мир таким, каким я его люблю. Миром, где не исключена глупость.

Икея вокруг не оставляет на глупость ни малейшего шанса.

С другой стороны, как-то же они живут и умирают в этих декорациях, в этой пространственной логике. Дают трешака. Ебутся втроем на удобных белых кроватях, вешаются на удобном потолочном крюке, режут друг друга ножами по синьке. Ну ведь наверняка же!

Правда, непонятно, где все эти финские люди прямо сейчас. В этот солнечный день. На улицах никого. Детские площадки без детей. Лавочки без парочек. Автобусные остановки без тех, кто ждет.

А что, если вокруг ничего не грязно и не сломано потому, что на самом деле люди здесь и не живут? Вдруг люди ушли, и только немые горничные из Икеи раз в неделю посещают города и пригороды, чтобы смахнуть пыль с поверхностей?

Дождь Финляндии к лицу. Пустые улицы, заливаемые дождем, как-то естественнее смотрятся, чем пустые — под ясным небом. Когда финский дождь падает на подстриженные финские газоны, не похоже, что это дождь с небес, похоже — что просто кто-то включил икеевскую поливальную машину. Это не стихия, это влажная уборка. Душевая кабинка.

Всю жизнь, кстати, побаиваюсь душевых кабинок, есть в них что-то нечеловеческое. Как будто в робота залез, да еще и голенький.

Поделилась мыслью с Максом, а он мне в ответ другую, гораздо лучше:

Нам весело, потому, что живем в ужасе и города внутри взорваны. Это дает иллюзию цели. Есть о чем говорить, есть плоские крысы, которых можно красить. Но это все пустое! Это уральская школа. Цели начинаются там, где лес стрижен. Где среда молчит с тобой. Где просто ты, где стерильно и загробно. Но я благословляю Финляндию. Любой живой человек в ней — нигде. Ему не забыть, что он временно, а лес, камни, дороги и домики — дольше. Ну так с этого и надо начинать. А у нас столько всего, проснуться нельзя — хуйня вокруг не дает.

31 АВГУСТА

Из последних сил, ничего не суля и не ожидая, повстречалась в Перми со своими пацанами. Это был день радости.

Все приходили как-то неодновременно, приятными сюрпризам и сами собой. Сами собой менялись места пребывания и темы говорения. Меркушата и Козлики, Семакин — не смущенный, Черепанов — прекраснодушный, кстати: ноль социальной критики и даже персональной ноль.

В шесть утра я шла, как студент, по Комсомольскому проспекту — в одной руке Леонид, в другой руке Алеша. Казаки(!) на пермском Арбате(!) запрещали нам пить пиво из бутылочек. Виновато запрещали, кстати, почти оправдываясь, что портят веселье, а мне хотелось сказать им спасибо, потому что они, конечно, веселье нам только умножали.

Никак не совпадем с ВВ в Перми. А в Москве ВВ не бывает, ей туда нельзя. Ей туда нельзя потому же, почему мне нельзя, видимо, больше в Пермь. Шпаликов про места, куда лучше не соваться, написал один простой стих.

В смысле, мне в Пермь можно, но не огульно, не между делом. Это теперь мощный инструмент воздействия на психику. Готовиться к такому путешествию надо, как к наркотическому трипу. Не малую родину проведать, а добровольно ухнуть в воронку, которая тебя проглотит, поболтает и отпустит, если выдержишь.

Вот улица Ленина, здесь раньше шлюхи стояли, а мы шли глухой зимой, я и Пожарник, и он стрелял у шлюх спички прикурить. А Жужик бежал от нас по той же улице Ленина, до самого дома, до микрорайона Зеленое хозяйство, как заведенный. Это все исхожено, присвоено, кровью пропитано, как земля города Севастополя — кровью солдат за две войны, только тут кровь не солдат, да и не кровь, не биохимический, а другой состав.

И оно меня провоцирует, пространство. Провоцирует самоустраниться, не выдержав прессинга. Перестать любить, чтобы перестать страдать. Отречься от себя оно предлагает — ради упрощения. Сделай свою жизнь выносимой, как бы говорят мне. Рубашки в шкафу говорят, эксплуатируемые с 18 лет. Занавески на кухне говорят — довольно-таки свежие занавески, из новейшей уже истории.

Я им отвечаю: ну уж нет, режьте меня, это я, и я люблю, и вы охуеете ждать, пока моя любовь кончится, охуеете ждать, что я перестану жить свою невыносимую жизнь ради какой-то щадящей.

Мое зрение — минус семь. Подруга детства Ира, когда стала то ли кришнаитом, то ли кем-то еще в восточную сторону, объяснила, в чем причина. Это, говорит, просто тебе в прошлой жизни не хотелось ничего видеть, что происходит вокруг. В следующей жизни у меня будет, видимо, единица. Я хочу видеть всё, и поэтому вообще не отвожу глаз. Я смотрю и смотрю, пока не зарябит, пока пятна не начнутся, плавучие круги, или пока не станет окончательно темно.

3 СЕНТЯБРЯ

Сосед Егор позавчера приволок со съемок золотую рыбку. На самом деле она красненькая, но называется — золотая. История рыбки жизненная, все как у нас, у людей: была реквизитом, поплавала в кадре, а больше и не нужна.

Егор рыбу обычно готовит на разные лады и съедает, а теперь вот, против обыкновения, решил спасти рыбе жизнь. Купил пятилитровую бутылку «Архыза», посадил туда существо и Архызом же назвал.

Мне-то кажется, что Архыз — собачье имя. Овчарка Архыз, например: гармонично. Но наша рыбка никакая не собака. К груди не прижмешь, в диалог не вступишь. Пыталась просто глядеть на нее подолгу, входя в положение рыбовладельцев — есть же любители, что-то же ими движет в их пристрастии. Чем дольше смотрела, тем очевиднее становилось, что Архыз вот-вот умрет. Хрупкий, трепещет, дышит нервно.

Практичная Сюзанна загуглила за наше новое домашнее животное и сказала: ну, нет, слишком накладно. Кормить дважды в день разными модными кормами. И аквариум — это десятка минимум, с корнями, камнями, со всей херней.

Погодите, говорю, Егор, а вот в коридоре у нас стоит твоя гигантская стекляшка, пыль собирает, — это разве не аквариум?

— Это террариум, — ответил Егор.

— А кто у тебя там жил?

— Дракончик. Там у меня жил дракончик.

Кроме Архыза, в ту же ночь на меня обрушилась ответственность еще и за два начинающих дерева. Бутылочное и мандариновое. Тут даже гуглить не надо, и так понятно: горшки полагаются, лейка. Удобрения?

В прошлый день рождения меня все, не сговариваясь, завалили книгами. Художественной литературой. Теперь вот — деревами. В следующем году логично было бы завалить меня землей. Книжки потому что происходят из деревьев, а деревья из земли. А чего, земля — благо, дом построю.

Суммарный итог каков? С чем стоишь на берегу, заново рожденная? Спросил в чатике друг. Я ему ответила, что ну хуй его знает, пока что заказала себе в интернет-магазине одеяло, две подушки и постельное белье синенькое.

У меня фестиваль материальной культуры. Всё в дом.

Шли вчера вечером с Сюзанной на районе переулками, смеялись чего-то по телефону с мужиками и так, между собой. На танцы, или в кино, или в гости, или к нам гостей? Мне много раз было страшно хорошо в этом году, но мало раз было нестрашно весело, и вот что: зря я отошла от малых форм радости.

7 ОКТЯБРЯ

После фильма «Жить» нам с Сашей так странно стало. Нам не не понравилось, нам понравилось, но с оговорками. А фильм таков и тема такова, что как-то неловко с полумерами, его полагается полюбить или возненавидеть. Он прямого действия, устроен как удар, и реакции требует однозначной: уебало либо не уебало. А мы че-то там закадровую музыку еще отдельно обсуждаем.

На самом деле, я подозреваю, почему двойственное восприятие, то ли пленило, то ли не пленило. Не катарсис, не потрясение от искусства, а просто потрясение, во многом я его сама себе сгенерировала. Меня тема взяла больше, чем кино. А чтоб она меня взяла, не обязательно вообще кино смотреть, достаточно начать про это думать: про то, что бывает после смерти родного человека.

В фильме «Жить» мертвые родные являются тем, кто остался. Очень обыкновенно, буднично приходят, по дому помогают. Одной героине мало было фантазийного возвращения — так она выкопала мертвых дочерей и посадила за стол пить чай. Два детских трупа на кухне. Вот какой смелый режиссер Сигарев. И вот какая недостаточно смелая героиня, мать. Не справилась, заиграла в куклы.

Тут отдельно спасибо авторам фильма «Жить» за метафору с выкопанными мертвяками.

Человек один раз кончается физически, а так — хоть по нескольку раз же еще, пока живой. Кончается — в смысле, необратимо меняется, превращается в следующего. Живешь с человеком, а его уже нету. Вместо него, правда, есть другой, он не хуже, может, наоборот, лучше, но ты его в упор не видишь и не слышишь — не распознаешь. Ты занят диалогом с тем, которого нету. За столом сидит трупак, и ты говоришь за двоих: реплику за себя, реплику за него. Ты лучше него знаешь, что он скажет.

Как у Шкловского, когда он рассуждает про Анну Каренину: «Человек говорит — „моя жена", а она уже не его жена». В ней уже что-то необратимо случилось, а он еще не понял. Если постоянно тереть с мертвецами, постепенно перейдешь в режим внутреннего монолога, а он годится только для молитвы, да и то. Да и то молитва — диалог.

Но это ведь христианская логика: кто-то умер, кто-то воскрес, откопаю-ка я своего и подожду, пока он на третий день. Есть еще логика восточная. Если следовать ей не только в вопросах кармически обусловленной близорукости, то, конечно, никто не кончается и начинается, все продолжаются. В Анне Карениной продолжается каренинская жена, иначе хули бы ей под поезд кидаться, это просто двум бабам, старой и новой, тесно стало в одном человеческом сердце. А так — если б та подохла, этой бы раздолье, все ровно.

Я за восток, мне иначе нельзя, а не то я, как Каренина, куда-нибудь сигану, честное слово. Я не хочу никого, ни одну из нас убивать, я лучше буду пытаться расширить сердце, чтобы всех их простить, чтобы всех себя в нем разместить. Чтобы всему ужасу и всему счастью хватило площади.

Видимо, фильм «Жить» все-таки дико талантливый, иначе какого хера я уже неделю о нем на разные лады так и сяк. Диалоги, опять же. Текст, который произносит Троянова.

У ВВ недавно умерла ее учительница. «Светло, высоко», после долгой болезни. Сколько помню, ВВ бегала к ней домой, таскала лекарства, кормила, поила. Мы любили друг друга по-настоящему, сказала ВВ. «Понимаете? Это очень важно. Люди так мало друг друга любят». Я спросила: вы понимаете, что я вас именно люблю, а не что-нибудь еще? ВВ сказала: да.

18 ОКТЯБРЯ

С удовольствием хожу на работу каждое утро. На работу на Лубянку в статный Политехнический музей, к школьникам. Я соскучилась и рада, что меня обязательно ждут где-то в урочный час, и этот час ранний. Что отправляюсь куда-то вместе со всем городом. Мне нужны заданные маршруты, в которых есть какой-то смысл.

Прямо сейчас, в таком же точно октябре, в деревне Удалы Скарлетт грубо лепит свои пирожки, ее младенец спит или орет, ее муж спит или смеется, за ее окном мчат электрички, часто, эта ветка популярная, направление так и называется — главное.

Я не поеду в Пермь 19-го, съемки откладываются больше чем на неделю, не видать мне бани, не смотреть с пригорка электропоезда. Невозможно поверить, что каждый день на свете живут эти мои люди, с руками просторными и мягкими. Невозможно поверить, что где-то жизнь не ебашит ломаной линией, а течет, и что раз течет, к ней же можно припасть. А я стою очень прямо, я ни во что не уткнулась, я стою на спор, на самый честный спор, потому что и когда никому не видно, я все равно прямая. Я жду зеленого света, даже если на километры вперед ни одной машины. Все дело в зеленом свете и в доверии. Мое доверие к тому, кто его зажигает, безгранично.

20 ОКТЯБРЯ

Школьники написали к пятому дню учебы свои беспощадные пьесы.

Практически всех понесло в эпику, в судьбу человека. Не день из жизни, не неделя, а вся трасса целиком. Счет на десятилетия у них. Встреча спустя годы. Друг не узнал друга. Поэт не узнал лиргероиню собственного стихотворения. Парень мотается по галактике, колонизирует планету Новая Земля-2, а на старой Земле, на обычной, его ждет девушка.

Девушку зовут, что характерно, Нора. Их практически всех как-нибудь так зовут: Дамиан, Кристофер, Жаннетт. Ясное дело, разве с Машей или с Колей может случиться что-то интересное, и не в космическом будущем, и не в средневековом прошлом, а сегодня?

Мы им установили лимит в семь страниц, не развернешься особо с описаниями, с поступательным развитием сюжета. К тому же школьники — повторюсь — мельчить не настроены. Школьников манит романный или даже саговый масштаб. Им бы многосерийный фильм сочинять — с флешбэками, со всеми делами, а тут такая вынужденная нищета.

Пришлось школьникам упихивать длинные жизни героев в десяток коротких сцен. Все происходит стремительно. Герои мчат по главным точкам: родился — женился — совершил важное научное открытие — развелся — опять женился — предал — потерял память — убил — убит. От всего человека нам остаются только главные точки.

Один за другим я читала биографические конспекты в диалогах — сверхплотные, без воды и без воздуха. Вот так люди, с которыми еще мало главного произошло, разлиновывают эту абстрактную тетрадку. Такая у них селекция судьбоносных событий.

Выборы школьников не странные — понятные. Крупное событие отличить от некрупного можно даже при скудном персональном опыте ужаса и счастья. Опять же, из скудности опыта вытекает наглость. Они так лихо швыряют героя в любовь, в прощание навек, в смерть, так легко даруют ему встречу жизнь спустя, так походя лишают всякой надежды, как даже сам господь Бог остерегается иной раз и смягчает углы.

Театр — вообще грубое искусство, крупных форм такое. Историю в театре надо рассказать быстро и выпукло. Давление на зрителя должно быть сильным и частым. Ковальская с Греминой сочинили талантливое определение — чем театральное искусство отличается от киношного и, тем более, телесериального — «интенсивностью переживания на единицу времени».

Мы в театре как бы показываем жизнь неослабевающего драматизма, показываем строго горку: либо герой в нее лезет, либо ёбается с нее. Плато — только подразумеваем. Что — ну, где-то, когда-то, когда нет горки, есть прокладки, люфты, воздушные подушки, на которых герой возлежит, и с ним не происходит ни-че-го. Ничего особенного.

Киноартхаус, видимо, взял на себя функцию антитеатра и интересуется только подушкой. Микродействиями, микрособытиями, самой жизненной тканью, а не швами и не зонами разрыва. Весь фильм может быть как подушка. Просто лежит подушка, легкий ветерок выдувает из нее перышки — и так полтора часа. Если режиссер задорный и любит движуху, экшн, — в финале подушка красиво лопается.

На подушке, интересно, я сейчас, или на горке, и что считать жизнью, то или это? Жизнью — релевантной, действительной, которую уместно пересказать, когда я умру. Чтобы сразу стало понятно: вот такой был человек, вот это составляло его существование. Когда я существовала, как я — когда горки, или когда подушка?

И — самое главное — пока я еще существую в настоящем времени: как не перепутать одно с другим, главную точку с проходной? Как не засыпать в горах и не лепить из подушки роковой тотем?

Я в этих делах дурочка, мне всю дорогу кажется, что я в горах, даже если я в постели. Я во всем подозреваю точки бифуркации. Поэтому, зная, что слабовидящая, точнее, что дальнозоркая, я благоразумно отмахиваюсь от видений и проебываю, бывает, настоящие горы. Мальчик зря кричал: Волки! Волки! — и его по привычке не спасли. Я кричу: Гора! Гора! — и сама себе не верю, слишком много уже было ложных вызовов. Но иногда ведь и на самом деле, гора — это гора. Отошел — и видно, издалека. Четко, с координатами, с высотой пика. Отсюда моя жизнь пошла в другую сторону, а я все проспала, я думала — так, просто гуляем.

Весь хребет, всю горную систему покажут, наверно, потом. Талантливо смонтированный трейлер с живым звуком — на экране в целое небо. Кодой.

Там, среди прочего, обязательно должна быть реальная гора Басег. На мне рубашка в сине-белую клетку, я ее купила в секонд-хенде, а потом она ушла по реке, утопла. Ноги насквозь мокрые, хотелось идти через лес легкими ногами, и я вместо берцев или сапог надела кеды из тряпочки. Весь час ходьбы к подножию земля опаивала под ступнями, ледяная лужа переселялась от почвы — под пятки, и я шла, как босая, терпела и гордилась, что даже такое страшное физическое испытание мне нипочем. К тому же я не просто наблюдаю весну, я себе сделала инъекцию — укол снеговой водой в самое тело, весна не вокруг, а буквально — во мне. Солнце нагревает лужу на земле. Я нагреваю лужу в кедах. У нас общее дело, я — часть процесса, субъект природной политики. На вершине мы фотографируемся на пленочную мыльницу. Мы еще не знаем, что за карточка получится, а она получилась хорошая. Небо такое синее, а мы такие дураки.

Это была моя подушка тогда. Моя подушка была набита горами, лесами, речками, Жужиком, университетом, ночевками по друзьям. Много, много перышек, хороший объем.

В сущности, в моем трейлере, в трейлере меня, — столько красоты может быть! Севастопольские корабли, Японское море, таймырская тундра. Есть где развернуться операторам.

Мой трейлер будет нескучный, с частой переменой локейшенов. С редкой переменой главных действующих лиц, но вообще, лиц получится много и разных.

Мой трейлер будет смешной.

Мой трейлер будет похож на пьесы моих школьников.

25 ОКТЯБРЯ

Есть часы налета у капитанов воздушных судов, а у меня многие, многие часы находа, нагула. Я всю Пермь исходила пешком, а Пермь длинная и неровная. Теперь я опомнилась много лет спустя и гуляю Москву: жанр, оказывается, не сдох. Да и я.

С каждой прогулки приношу ворох отпечатков, как записки на салфетках, такие. Малости от людей, сиюминутные доказательства чьей-то жизни.

Мое чувство к Москве простое, в одно слово. Я Москве благодарна, она мне много чего вернула. И она пока ничему не помешала, ума не приложу вообще, чем этот город может помешать человеку. Город, где тебя никто не насилует, город доброй воли.

Но как же, спросите вы, ведь они прямо тут и находятся: казематы, где томились Пусси Райот, дворец, где восседает сам. А это не в городе. Это — на свете, это — по игре людей, а не по жизни Москвы. Москва стоит почти тыщу лет и хуй кладет: вот, говорит, вам моя историческая правда и глубина, живите, чувствуйте ее и отъебитесь.

Да, казематы. Бросила следить за повесткой. Сначала было честно интересно — с прошлой зимы и до начала лета, может. Потом уже инерция: нарочно усаживала себя за чтение ленты, стыдно не быть в материале. Но теперь как-то еще стыднее добровольно бывать подолгу и регулярно в неинтересном материале, в одинаковом материале, в тавтологичном, в стилистически убогом. Я чувствую, что не могу быть полезной здесь. Да даже вредной — не могу.

В твиттере я радуюсь, когда пишут школьники. Никогда не угадаешь, куда их понесет, как они победят пунктуацию, сколько скобочек нарисуют и в какую сторону. Алгебра, умираю, пишут они — и почему-то латиницей. Umiraju. А КС не пишут. Кашина не ретвитят.

Вообще, хочу читать только школьников, стихи, некоторые письма и обязательно объявления на столбах. Гуляли с Максом, нашли на стенке: «Семья супергероев снимет квартиру в вашем районе. Двушку, потолки не ниже 7 метров, желательно с парковкой на крыше, титановый санузел. Славяне. Своевременную расплату гарантируем. Восстановим справедливость в жэке». Кремль, кстати, в нашем районе. Кремль надо сдать славянам, чтобы они восстановили. Телефон прилагается. Контактное лицо — Красная фурия. Славяне ли это?

Вынести, конечно, можно все, что угодно, кроме неудивительной жизни.

Вот я и выношу все — через непрерывное удивление.

29 ОКТЯБРЯ

Еду в поезде, нравится. Хорошо, что меня по РЖД решили в Ростов забросить, а не по небу. Самолеты мотают нам нервы, поезда дарят покой. Это новый состав, чистый, мягкий, я одна в купе, да и в вагоне — одна из пяти, может. Дом отдыха! Проводница носит чай. За окном показывают лес. Лес прощается, он уже практически сожрал сам себя, распался, вымок, сгнил, пошел ржавыми пятнами. Красиво, кстати, потому что в природе красиво — то, что справедливо, а не то, что радует. Умирающий на исходе осени весь наш бедный сад — справедливо, и глаз, которые пусть не радуются, но зато что-то другое они — не оторвать.

Мне даже показалось, что я хочу написать И. длинное, обстоятельное письмо. Но нет, на самом деле не хочу. Я у себя в голове с И. так много говорила, что лень проговоренное записывать еще и на бумаге. Скучно, дубль.

Злиться на И. подолгу — разрушительно. Пока я злюсь и молчу, я несчастный человек. Энергия несчастья день ото дня растет и в какой-то момент поглощает энергию злости, давит массой. Я не могу больше быть злой, потому что я больше не могу быть настолько несчастной.

30 ОКТЯБРЯ

Позднее лето стоит в Ростове, деревья зеленые, ночи томные, никто не напрягается. Мне город по сердцу, местами он даже резонирует с Севастополем, как ни странно.

Я и режиссер Муравицкий весь первый день допрашивали ростовчан про ростовскую самобытность. Вот, говорят, группа у нас есть, «Церковь детства». А что играет? Ну, такой, дарк шансон играет. Казачий рэп еще есть. Или вот тоже автор-исполнитель, сочиняет песни на стихи правозащитников.

Мы отдельно уточнили на всякий случай: правда ли, что Ростов — город пацанов и бандитского обаяния? Все в отказ: не, не, ничего такого, все как и в остальной России. После театра зашли в целомудренное кафе «Пить кофе» и увидели, что ребята скромничают. Непацанов в кафе не было вовсе — не считая девчонок, но то были пацанские девчонки. Все сидели в ночь с понедельника на вторник и решали дела.

— Смотри, — авторитетно сказал Муравицкий, указывая на дедка в серых трениках и бейсболке. — Явно только что откинулся.

Что-то такое понял Муравицкий из дедушкиной особой пластики. Дед тер-тер с барменом, да и свалил. А минут через двадцать вернулся — с чемоданчиком и в форме с генеральскими погонами. Мы прямо охуели от метаморфозы. Спрашиваю по секрету у официантки: а это кто? Это наш генерал Николай Николаевич — и визитку его, главное, тут же притащили откуда-то из-за стойки. А почему он в форму переоделся? Потому что он наш генерал.

Не выдержала, пошла знакомиться.

Николай Николаевич с полпинка буквально начал, как заведенный, рассказывать мне про своих друзей Шеварнадзе и Дудаева, про военные действия в Баку, во Вьетнаме и на Сахалине. Перебивать не давал, нес, что хотел. Бабулей меня называл.

— Глаза у тебя, бабуля, как Мариинская впадина. Шея — как у Нефертити. Бери да заливай тебя шампанским. Рыжий (официанту)! Сто грамм водки принеси бабуле и одно капучино.

Периодически Николай Николаевич якобы прощался: отдавал честь и хватал мою руку, как для поцелуя, но вместо поцелуя коротко обрабатывал языком запястье, игриво так.

Всю руку тебе излизал, строго заметил Муравицкий. Ну а что делать, вербатим, производственные расходы.

К полуночи устали производить, пошли на хату через гастроном. В гастрономе Муравицкий напряженно искал простой бородинский хлеб, но там был только непростой, патриотический — Великорусский, например. Всюду у них казачество это, негодовал Муравицкий. Реально, кстати, во всяком собеседнике подозреваешь казака, в каждой булке.

Да у них даже баскетбольный клуб называется «Атаман».

31 ОКТЯБРЯ

Прочитала пьесу «Иллюзии». Там детектив о любви. Триллер. Две семейные пары старичков разбираются промеж собой на смертном одре: кто кого чего. И сквозной вопрос: что было любовью? То, это, то и другое оба или вовсе ничего? Четыре варианта. Они себя буквально терзают. Нечем больше озаботиться, можно подумать, перед смертью. Может, и нечем, кстати — не знаю.

Сколько-то лет назад я пришла опять к ВВ с повинной. Ах, что же мне делать, Жужик такой хороший, но где тогда счастье? В смысле — хороший? — спрашивает ВВ. Ну, Жужик, говорю, это если не счастливая жизнь, то счастливая смерть. Отложенное счастье, долгосрочная инвестиция. Я буду старенькая, и ни один прохожий, глядя на меня-бабушку, меня-осевую — не прочтет: мама умрет, все взрослые любимые люди умрут, а Жужик останется. Единственный носитель знания, носитель зрения, которое позволит ему разглядеть даже через бабушку — вот она я. Просвечиваю. Ну и стакан воды. Тот самый, поэтизированный, пресловутый. Поднесение стакана, гарантия.

Так не будет, сказала ВВ. При прочих равных — так не будет ни за что. Жизнь ведь справедлива в том смысле, что каждому полагается весь спектр переживаний. И если сейчас и все предыдущее свое половозрелое время Жужик живет с женщиной, которая не любит его страстно, то он однажды возьмет опыт страсти, обращенной на него. Придет кто-нибудь, она — и пригласит. И он пойдет, потому что это его обязанность живого человека. Нельзя манкировать мобилизацию. Можно, разве если только у тебя такая специальная идея: хочу прожить не целую разную жизнь, а упороться в кусочек. Да что Жужик! Ты сама — ты хочешь пойти куда-то еще в остальной мир, или у тебя идея о добровольной изоляции, за верность которой полагается награда в виде предсмертного стакана?

Идея — важно. Идея — алиби. Аргумент. Если с идеей идешь по судьбе, то отвечаешь по итогам не перед судьбой, а перед идеей. Я не проебал, я раньше придумал систему — и в моей системе это был не проеб, а напротив.

Очень жалко, что у меня нет идеи. Это от скромности: я не считаю, что в состоянии сочинить идею лучше судьбы.

Вижу ВВ часто: тем чаще вижу в голове и в сердце, чем реже на самом деле. На самом деле ВВ теперь в Петербурге. Живет в питерском доме с решетчатым лифтом, с потолками, полами, с величественной сыростью, с достоевщиной, декадентщиной, со всей этой хуйней, которая меня не прибивает к земле масштабом, а, наоборот, тяготит — претензией. На вечность. Вечность — в других лежит широтах. Не плачьте в мансардах о бренном, о многозначительной благородной разрухе, плачьте в елках от радости, что елка вас переживет. Елка не превратится в винтаж, елка честно умрет однажды, и, умерев, еще пригодится. Костром, вешалкой, столиком.

Питер — город победившего винтажа. ВВ — елка. Зачем они теперь вместе?

Как-то раз ВВ написала мне:

И даже, думаю, тебя не минует ужасный какой-нибудь день (не пророчествую, не дай бог!), но тебе зачем-то дано чувствовать, и значит — готовься. Но быть готовым не значит — остерегаться. Значит — просто быть готовым. Не ждать и не бояться, не хорохориться и не плевать. И — опять банальность — жить, пока можешь.

ВВ! Я очень, очень стараюсь.

10 НОЯБРЯ

От рэпа в Ростове не скрыться. В парикмахерской парикмахерши слушают с компа подборку русского, иначе говоря, ростовского рэпа — разве есть в России рэп какого-то еще производства? Таксист вез меня на вокзал под «Касту»: «Этот спор нам обоим дорог, как зад Джей Ло». Надо будет козырнуть при случае цитатой в каком-нибудь дорогом споре на двоих.

Ждала от поезда специального рэп-радио, но обошлось.

У меня собственные музыкальные запасы теперь: два диска рэпа казачьего (на сувениры) и три — «Церкви Детства» (на добрую память), а также двухгиговая папка «Ростовский инди» (на жестком диске).

Соседей по купе звали Тамара Александровна, как мою покойную бабушку, и Петр Трофимович. Трофимович — тоже важное отчество, тоже был друг и тоже умер. В общем — привет, Ханеке — я ехала домой в компании влюбленных старичков.

Бабушка все умилялась поезду, новому вагону, до чего техника дошла. Ночью вернулась из биотуалета глубоко потрясенная, говорит деду:

— Сходила вот. По-большому даже сходила. Прелесть! Чисто. В туалете чисто, бумага — какая хочешь.

Легла на полку, укрылась — и опять, радостно:

— Одеяло такое мягкое! Прелесть!

А дед ей, по-мужски снисходительно так:

— Ты таблетку приняла? «Прелесть».

Они постоянно друг друга страхуют — напоминают про таблетки, про еду и питье, одеться потеплей. Перекрестный огонь заботы. Бабушка: ты без меня погибнешь, натурально, погибнешь. Или, она же: Петя, я тебя в угол поставлю. Это у них игра и юмор любви.

Живут вместе 56 лет. Живут в Волгодонске. Волгодонску тоже ровно 56 лет. Свадьбу играли на целине, комсомольскую свадьбу. Дед рассказал, как их в прошлом году перепугали врачи. Диагностировали у Тамары Александровны рак «четвертой степени». Оперировать отказались, в больницу в Ростов везти отказались: не довезете, говорят. Копите на похороны через месяц-два. Дед не сдался, начал искать деньги на операцию, а потом бабушку прихватило, приехала «скорая», отвезла в другую какую-то клинику. Когда бабушке разрезали живот, оказалось, что рака нет, а есть язва желудка. Похороны отменились, только вот теперь Тамаре Александровне нельзя домашнего вина, она немножко скучает.

— Обещали месяц, а я вот теперь уже целых двенадцать живу!

— Всю ведь извели, уморили. Была красавица, настоящая волгодонская женщина, а что осталось?

— А что такого? — я решила вступиться за бабушку, она действительно симпатяга, ясноглазая, нежная, высохшая принцесса. — Просто теперь она худенькая.

— Да. Теперь она балерина.

Утром мы освобождаем окно от шторки, Тамара Александровна и Петр Трофимович видят солнце, поля Рязанской области, покрытые инеем, и легко радуются погоде, пейзажу. Хорошее утро, говорят. Как нам повезло, что мы приехали в Москву в такой хороший день.

Тамара Александровна зачитывает вслух гороскоп для Петра Трофимовича: рак, слушай! Ракам звезды сулят перебои в бизнесе и отсутствие взаимопонимания с близким человеком. Петр Трофимович звездам аргументированно возражает: работы у меня нет, жена спокойная, это для других людей гороскоп.

У Петра Трофимовича в Москве операция, глаз будут оперировать, катаракта. Едут не как на операцию, а как на праздник.

— Живем, — говорит Тамара Александровна. — Думаем жить. Вот сейчас он будет видеть, и жить будет лучше.

11 НОЯБРЯ

Если человек прожил много историй и прожил глубоко, внимательно и беспощадно, он делается как бы over-educated и не может больше смотреть на вещь в отрыве от контекста. Не может слышать один новый чистый голос.

Зима никогда больше не придет ко мне просто так, одна. Она придет ко всему моему зимнему опыту, к двадцати шести зимам. Мы никогда с новой зимой не будем наедине, я ее не расслышу в общем гуле зим. В гуле — а еще потому, что когда первый снег падает, у меня сжимается сердце, сжимается и слепнет.

Когда я вижу осенний призыв на вокзале, солдатиков в форме, — у меня сжимается сердце. Потому что Жужик уходил так.

Чем дальше — тем меньше минут, когда сердце не сжимается.

Через сколько-нибудь лет мне, наверно, пальчик покажите — сердце сожмется.

Может быть, после этого человек и умирает — когда сердце не разжимается вовсе, когда исчерпан лимит переживаний, когда всё на свете, каждое микрособытие — повод для сердечного сжатия. Все просто живут с разной скоростью в этом смысле и поэтому умирают в разном возрасте.

Я в поезде посмотрела все свои старые фотографии и всё поняла. Расшифровала, как археолог — наскальную живопись. Все-все видно на этих фотографиях — все настоящее и все будущее — и как это я раньше могла не замечать? Как я вообще раньше могла — многое это чудовищное все?

29 НОЯБРЯ

Искала вечером под новым снегом Новую Басманную улицу, дом 26. Загадки для сказки — хорошо. Снег — тоже. Дом 26 — плохо для сказки, потому что там больница, а в больнице соседка Анёла. Я несу ей передачку: полотенца, пироги и, кстати, опять-таки сказки — Г.Х. Андерсена.

Кто москвичи с детства — те не поймут, до чего же удивительно, непостижимо для немосквича, что в этом городе можно вызвать «скорую помощь» и уехать на ней в больницу, которая еще и стоит до кучи на Новой Басманной улице. «Басманная» — слово из федеральных новостей, один из множества топонимов, которые имеют отношение к чьей-то истории и красоте, но не к тебе же, не к повседневной жизни, не к булочным, не к поликлиникам. Кажется, что вся Москва открыта нам строго в режиме гостевого визита. Живи, ходи, разговаривай, делай что-нибудь — только не вздумай болеть и умирать. Ну, как в музее табличка «руками не трогать». Музей лежит перед тобой — зримый, материальный, но это понарошку. Перемещаться разрешено, прилечь на пол отдохнуть — извините.

Я вот даже не знаю, по какому телефону вызывать «скорую». Наверно, специальный какой-то номер, московский. Или просто ноль три? Как везде? Анёла вчера выяснила верный номер и умчала в результате на Новую Басманную. Врачи «скорой помощи» оказались такие большие, такие красивые русские люди. Дедморозы. Пришли и все порешали. Это и есть главная «скорая помощь» — когда приходит конкретный взрослый человек, который точно знает, что надо делать, а тебе — тебе великодушно разрешает не знать. Это — счастье.

Навещать можно до 19.00. Я приехала в 20.00, у центрального входа топтался парень. Подергала дверь — не дергается. Парень говорит: закрыто. Я у него честно и сразу спросила: что делать? Не знаю, малыш, ответил парень. Я стою с пакетом пирогов на пустой Новой Басманной в меховом капюшоне, как Красная Шапочка в лесу, и понимаю, что сейчас расплачусь оттого, что Волк назвал меня малышом. Так уж он угадал.

— Ты вот что, — сказал Волк, — ты обойди больницу справа и увидишь такие большие черные ворота. Тебе туда.

Я беспрекословно послушалась, обошла. Врата, железные! А у врат — опять Волк. С другой стороны, что ли, обошел, непонятно. Волк мне обрадовался. А, говорит, ты уже здесь! Я тебе помогу.

И Волк попросил охранников за меня. Чтобы взяли передачку: у нее там парень, ей очень надо. Решил, видно, что я жена декабриста, хотя я в данном случае — подруга Анёлы.

Оказал скорую помощь и ушел в метель.

11 ДЕКАБРЯ

Когда я смотрю в окно, я сразу понимаю, что я в Москве. Из предыдущего окна Москва была не такая очевидная. Там был двор, а тут штрассе. Садовое либо стоит, либо несется, но всегда громко. Часто с сиренами. «Скорые помощи», скорые полицейские, все круглосуточно торопятся спасать или губить человеческие жизни.

Господи, да почему у нас на районе вечно кто-то помирает, спрашивает Анёла. Господи, почему не только у нас на районе, почему вообще, — это уже я спрашиваю.

Говорят, жить-тяжело. Жизнь такая тяжелая. Но жизнь не тяжелая. Тяжелое — это же вес, груз, его надо тащить. Преодолевать силу тяжести, эту, гравитацию — правильно, Жужик, я не перевираю сейчас физику? Жизнь, наоборот, слишком легкая, вот из-за чего она кошмар. В ней трудно держаться и не улетать. Зазевался — и улетел. Умереть — легко, страдать — легко, осуждать людей — легко, ебнуться умом — легче легкого. Искать вес, а лучше — создавать вес, делать жизнь тяжелее — единственная надежда хоть как-то здесь побыть, хотя бы что-то успеть рассмотреть в окошко несущейся «скорой помощи». Подмигнуть дорогому человеку через стекло. Дорогой человек — тоже вес. Шанс пожить тут.

Ни одна мировая религия бы меня не оправдала. Они все как-то пренебрежительно относятся к «жизни тут». Готовятся к «жизни там» как к Новому году, наряжают елку по правилам, режут салат. Семейный праздник. Приличный праздник. Не Вальпургиева ночь какая-нибудь. Милости просим всех в лоно: умытыми и легкими. Особенно если вы индуист — тогда совсем уж умытыми, невероятно легкими, иначе елочка не загорится, Санта не примет, не умчит на оленях, а в оленя превратит, и уже оленем, опять оленем — мотать срок.

Скоро Новый год, кстати. В смысле, обычный, не метафорический. Метафорический — не знаю когда.

12 ДЕКАБРЯ

На электроне до Малоярославца, оттуда пазиком до Медыни, и уже от Медыни на попутке, либо пешком — прямая дорога в Гадюкино (на самом деле Радюкино, но дорожный указатель на въезде кто-то уже отредактировал в пользу буквы «г»). Так русский волонтер Марина, немецкий режиссер Георг и я ездили на прошлой неделе в гадюкинский дом престарелых. Там хорошая библиотека, хороший замполит и хорошие престарелые.

Петру Васильевичу 101 год, и он знает, что такое интернет. В смысле, он там был: искал правду о своем репрессированном отце. Перечитывает русскую классику. Очень удобно, говорит, что памяти не стало. Можно по второму кругу «Обломова», «Каренину», и опять интересно, не знаешь, чем кончится. Сейчас у Петра Васильевича в разработке толстенький Мамин-Сибиряк.

Ивану Георгиевичу 88, под столом пол-литра, на столе «Охота» крепкое и фотография первой жены, с которой они два года партизанили по лесам, а потом она умерла. Карточке 70 лет, изолентой приклеена к картонке из-под шоколадки. После первой жены были еще пара штук, но их фотографии не нужны, либо просто нету.

Что у Ивана под рукой неказенное имущество — это аномалия. Обычно старики почти ничего не имеют у себя в палате из прошлой жизни. Любимая чашка, любимый мишка, любимая книжка, любимая подушка, фотографии любимых людей — редко у кого. Не потому что запрещено уставом — ради Бога, несите. Просто как-то не приходит в голову провожающим, что есть смысл утащить в госзаведение из дома немного родного хлама. Волонтеры хором голосуют за хлам.

Если разлучить человека с его вещественной памятью, он может даже умереть. Бывают случаи: дети перевозят мать из древней обжитой квартиры в нулевую свежую — и мать за считаные месяцы сгорает в вакууме. Просто ей нечем зацепиться за жизнь, вещдоки изъяты.

Мы с Георгом делаем документальный спектакль про людей, которые прожили огромную жизнь. Ищем таких людей и их истории.

Волонтер Марина отвезла нас к старикам в будний день. Убила весь свой вторник. А по выходным она разбирает подарки, которые население подарило домам престарелых на Новый год. Одна из задач фасовщика — отсечь ненужное и обидное. Волонтеры даже завели специальную комнату безумных даров. Двенадцать оранжевых галстуков лежат там. Каменное изваяние орла с распростертыми крыльями. Кружевной пеньюар.

— Не надо дарить тонкие фарфоровые чашки, они легко бьются. Не надо дорогие махровые халаты — все равно на всех не хватит, и будет ревность утех, кому не хватило. Бритвы не надо. Косметику: крем для рук, лак для ногтей, тени для век, вот это все. Твердые сладости — не смогут прожевать.

— Мы хотим обсудить с нашими героями пьесу «Король Лир», — говорит немец. — Тему предательства, тему дружбы, тему любви.

— Еще мыло не всем можно дарить, — вспоминает Марина. — Потому что некоторые мыло едят.

Опыт поедания мыла и опыт предательства друг другу не противоречат. Можно есть мыло и быть преданным или предавшим.

— Ну, давай, расскажи про баб-то про своих! — агитирует деда Петра замполит, толкает в бок. Петр норовит ее приобнять, она ему нравится. А мне нравится, что замполит не церемонится с Петром, что она с ним как с человеком, а не как с потерпевшим.

Настал вечер, простились с Иваном и Петром, выперлись в снег. Электричку до Москвы не то отменили, не то задержали. Народ роптал и мерз. Я маршировала перед маленьким вокзалом, вспоминала Урал.

Вдруг станционный полицай начал всех загонять в здание вокзала. Немец говорит: это бомба. Взрывчатка. Терроризм. Я говорю: да ладно. Зачем взрывать редконаселенный Малоярославец? Зачем разруливать такую чрезвычайную ситуацию призван всего один жалкий полицай? И вообще, в чем тут разруливание, когда людей загоняют в вокзал? Наоборот, надо изгонять, оцеплять. Я 15 лет живу в России, сказал немец, и это типично русское поведение во время терроризма, это все очень по-русски. Ну нет, думаю, тут что-то еще более русское. Действительно: волонтер Марина отправила смс на большую землю подружке и получила ответ, что Дмитрий Медведев как раз сегодня ошивается где-то в Калужской области.

Немец не угадал, как и остальные немцы в прошлом веке и, кстати, как раз в том числе и в Малоярославце. По дороге в Медынь местный мужик в пазике, не ведая, что в составе нашей делегации немецкий человек, заливался за военное краеведение, хихикая, — как вот прямо здесь, на этом самом месте, били гадов московские курсанты в 41-м. Это была у Георга генеральная репетиция перед встречей с воевавшими дедами Петром и Иваном. Они, впрочем, оказались не в обиде: так, поржали, похлопали режиссера по плечу. Совокупная любовь стариков к удивительной невосполнимой прошедшей жизни затмила локальную ненависть к народному врагу. Эта любовь утоляет вообще все, не только немецкое иго. Иго — ерунда, частность, часть. Часть судьбы, которую теперь всю можно видеть, которую теперь всю можно любить.

23 ДЕКАБРЯ

У нас на площадке неделю назад вместо стекла в окне стала фанерка. Когда ходила курить, запалила перемену. Зачем, думаю, выбили — дураки. А вчера мне старшая по подъезду говорит: «Это же человек выбросился! Вот она, Москва: никто и не заметил». Полный двор милиции, дескать, был, врачи, на заборе вооооттакая вмятина оттого человека, а жители дома все проморгали, пробегали, просидели в интернете.

Задумалась, такая ли уж это московская история. В Перми, можно подумать, все вечно начеку. Только и ждут, пока кто-нибудь самоубьется.

Стекло уже вставили новое. Москва! Динамичная жизнь.

Люди переживают корпоративы. В какой кабак ни сунься — повсюду новогодний тимбилдинг. Хочется тоже идти в платье и диадеме к коллегам, но какие могут быть у индивидуальных предпринимателей корпоративные вечеринки? Хотя есть «шапки» — оргии по случаю окончания съемок. Новый год раз в 365 дней, а «шапки» — сколько снимешь фильмов, столько их и будет.

Через пару часов я поеду в Пермь. На поезде, медленно, с видами России. У меня спокойное рождественское настроение. Я везу маме и налоговой службе подарки. Я собираюсь гулять по улицам города и одной дружественной деревни. Я запаслась очень теплой одеждой. Платьями тоже запаслась, выйду в них к своим пацанам, буду играть, как будто у меня корпоратив в корпорации пиратов.

Так странно вообще: уезжать не в панике. Нет хвостов, нет сложных стыков с самолета на самолет, мне не дышат в спину, меня не торопят, меня не тормозят. Я могу делать все что угодно и не спеша, даже из окошка подъездного могу выскочить, как наш сосед-невидимка. Пример случайный, без всякого зловещего смысла, я просто пытаюсь подобрать слова для своего редкого покоя, покоя особого рода. Когда тебя никто не ждет и никто не догоняет. И ты сам — не ждешь и не догоняешь.

2013

15 ЯНВАРЯ

В Сербию я должна была поехать после свадьбы с Жужиком. Наханимун. Мы так договорились, когда вместе обожали Кустурицу и балканскую духовую музыку. Обязательно в августе, с заездом на фестиваль Гуча.

Моя первая Сербия в результате будет в январе, а фестиваль будет — Кустендорф, а Жужика и свадьбы не будет.

Лечу завтра, утренним рейсом.

— Бери купальник, — смс от Дениса, — там есть открытый бассейн.

— Паяльник, — отвечаю, — и пододеяльник.

— Высохнут носки, если сейчас постирать? Они не совсем тонкие.

— Мне бы твои проблемы, я шорты вообще постирала джинсовые и жду.

Последнее мое сообщение Денису было предупредительное. Что я со своей бессонницей рубанусь не раньше пяти и завтра буду не боец.

Не ссы, был ответ. Я тебя отвоюю.

10 МАРТА

Сперва Денис хотел мне подарить на женский праздник нож. Просто нож всего один в доме, гигантский такой, неудобно.

Денис насмотрелся на неудобства и придумал дарить нож. Но мама Дениса сказала: нож девушке нельзя, не к добру.

Тогда он решил подарить много тюльпанов, белых и желтых. Не мама, но соседний покупатель в магазине цветов осудил Дениса: желтые тюльпаны нельзя, не к добру.

— Почему люди гнобят желтые тюльпаны? — негодовал Денис, когда поздно было тюльпанов бояться, потому что уже вручены и заселены в целых три вазы.

Я ему рассказала, как сказку, что когда-то раньше, давно люди не боялись никаких тюльпанов, а потом пришла Наташа Королева и спела проклятье.

Знай, Наташа: тюльпаны — неважно какого цвета — самые лучшие цветы. Они не эфемерные, плотные, у них почти что тело. Листья мясные. Зеленая кровь бежит внутри. Если обнять ладонями снопик тюльпанов — чувствуешь живое, нежное, хрустящее. Не произведение искусства обнял, а биомассу. Насколько может быть цветок похож на человека — настолько тюльпан похож. Главное-дарить тюльпаны помногу, охапкой и голыми, либо в простой бумажке. Как будто вырвал все поголовье в одно движение из земли — насколько хватило сил и рук — и унес.

12 МАРТА

Позвонила из Перми Скарлетт — по межгороду. Сейчас так не говорят — межгород, не межгород, но это важная, уместная краска. В общем, после концерта Земфиры они пили с девками и вспомнили меня. Новости разные. Папе Скарлетт ампутировали ногу. У ребенка Скарлетт выросли зубы.

— Звони с вокзала, — командует Скарлетт. — Я теперь вожу машину и заберу тебя, чтобы ты не проебалась.

А я уже — проебалась. Утонула. Услышала междугородний голос, и за ним сию минуту распростерлись снежные какие-то поля вокруг деревни Удалы. Собаки, синяя машина Жужика, сам Жужик слева от меня, за рулем.

Или на другой круг заход: Рождество, в обрезанных под калоши валенках стою у крыльца, курю под созвездиями, художественно свистит электричка и художественно же светит.

Все художники постарались, по звуку, по свету, по всему.

Я не помню Пермь вообще, я ее помню кусками. Они неравные, герметичные и безопасные, известны их измерения. Как от торта кусок отрезали — и он обрел персональную, отдельную форму. Химически он по-прежнему торт, плоть от плоти, но и только. Никто уже ничего не нарушит в отрезанных моих кусках. Это готовый эпос, миф, старшая и младшая эдды. Да даже еще безопаснее: потому что субъекты действия эдд уже умерли и не могут за себя вступиться перед нами — чужими, иностранными людьми будущего, которые их интерпретируют и, может, тем самым нарушают. А я жива.

От Москвы уже тоже можно оттяпать кусок. Богословский переулок, весна, я сплю у Сюзанны на матрасе, и вся эта квартира, вся логика ее существования импрессионистская, акварельная, тени, все раскачивается. Не кристаллическая решетка, вообще не решетка — решето. Пермь тогда еще была неразрезанная, точнее, куски уже наметились, но как бы висели на соплях на ниточке. Сейчас такая же ниточка между мной и Богословским.

1 АПРЕЛЯ

Денис сказал: моя буква «Д» и твоя буква «Л» похожи. Они даже одинаковые, только у «Д» дополнительная нижняя подставка, и за счет нее «Д» круче: усовершенствованная модель. Я заспорила, наоборот, говорю, лишняя деталь, нафиг нужна, то ли дело лаконичная «Л». Ты что, она очень нужна против половодья. В половодье «Л» будет снизу подгнивать, а «Д» — защитит ее перекладина.

27 АПРЕЛЯ

В поисках натуры объездили все южное побережье. В семь утра подъем, в зрелой ночи отбой. Впервые видела Крым при любом свете, во всех мыслимых световых режимах.

Такой странный апрельский Крым, Крым в канун нашествия. Пустые трассы, голенькие пляжи, на которых галька вообще не накрыта людьми, волны, не рассекаемые никем, прогулочные теплоходы не спущены на воду, канатка только первый день как заработала, на вершину Ай-Петри еще не пригнали лошадей, шашлычные без огня, рынки без фенек, татары починяют казаны.

На четвертом часу горной дороги, под температурой, в темноте — я проваливалась куда-то туда, откуда не разобрать, внутри каких я гор и внутри какого момента жизни. На Урале, в Горнозаводском районе забрасывают нашу группу на реку, на весенний сплав, или к Синаю подъезжает туристический автобус, или тут Сахалин, или это пять лет назад мы с Жужиком впервые в Крыму и не ведаем разницы между Алупкой и Алуштой.

Спит оператор, спит режиссер, спит художница. Мы только что проехали поселок Космос. В Крыму часто дают поселкам имена хорошо, запросто и необоснованно, только ради красоты — как лошадям дают лошадники. На пермском ипподроме жили лошади Галактика и Брусника. Где-нибудь между Приветным и Морским вполне могли бы быть одноименные поселения крымчан.

Передай Севастополю привет, написал Жужик. Но Севастополю невозможно передать привет, это он нам передает привет, когда мы здесь. В густочерной ночи — большие белые знаки Севастополя. Набережная — поле, полигон, ни единой души, памятник погибшим кораблям в пятне света, волны ему — динамической рамкой. На горе лунный Ленин — великий как бог, ноль иронии к нему, сейчас встанет и пошагает каменными ногами в море, и мир падет. Гостиница «Крым» — снежный прямоугольник, за которым, я знаю из прошлой жизни, прячется 6-я Бастионная, однажды я прочитала о ней детскую книгу и прошла всю улицу до конца, чтобы выйти на лестницу, с которой видно далеко вниз.

Я в своем внутреннем Крыму при столкновении с внешним до того заблудилась, что даже пустила в машине слезу. И сразу подумала: хорошая какая была только что слеза, заслуженная, нажитая. За нее не жалко несколько условных нервных единиц — ради чувства, что жизнь толстенная. Уже недостает длины руки, чтобы пробить память насквозь. Рука не вырывается в пустоту, а щупает еще какие-то отложившиеся материи.

10 МАЯ

Денис пустил пожить на землю своего детства.

Поселок Внуково и взрослых молодых людей, которые росли там с рождения, я принимаю как подарок или намек, как второй шанс или утешительный приз.

У меня перекрыт физический доступ к пермской детско-юношеской базе данных, но вот судьба меня допустила во внуковскую. Тоже леса, тоже гаражи, тоже дворы, тоже на великах можно ездить через все это. Тоже не Москва.

Местные пацаны напоминают мне пацанов, которых я лишилась, больше даже, чем оригинальные — самих же себя в осевом времени, о котором речь. Слушала одного вчера ночью (фоном светил свет из гаража, фонари какие-то, звезды, внятно пахло летней землей и только что народившимся листом) и квалифицировала сходства: это он сказал, как Алеша, а это как Женя, а это как Жужик, а это — как неуловимый внутренний коллективный языковой пацан. Узнавать родное в речи и пластике случайного человека, который родился за полторы тысячи километров от Перми, под Москвой и под самолетами, — так удивительно, так важно.

Вектор переменился, вот что. Я хочу вернуться. Как можно ближе подойти к себе маленькой. Достаточно близко, чтобы можно было задать вопрос и расслышать ответ. Мне кажется, что я тогда была права. В чувстве, в способе обработки информации извне, в интерпретации. Это не было время глупости или поведение глупости, это были странные выборы иногда, но они были самые мои — растущие из моей уникальной естественной формулы, а не из здравого смысла и не из приобретенной совести. Я никогда больше не смогу выбирать как шальной цветочек или зверек, но я хочу знать формулу.

23 МАЯ

С Земляного Вала, из пекла и стоячего громкого воздуха, в котором не выжить комарикам, мы перебрались на умеренную зеленую улицу Правды. Окна от пола до потолка, держу их распахнутыми всегда. Комарики на Правде не просто выживают, а живут припеваючи в сочных листьях, и очень рады, что наши комнаты открыты круглосуточно. Под окнами утром блуждают дети в детсаду, создают нежный нечленораздельный шум, и он льется в дом.

Жужик приезжал в Москву на один день. Я запомню, как фотографию: Жужик заворачивает из-за угла, видит меня на крылечке и машет рукой, и идет — раскачиваясь — как бы и корпусом тоже машет влево-вправо. Он был Юрий Гагарин в этот момент.

На 23 февраля я подарила в прошлом году Жужику ЖЗЛ про Гагарина. Наверно, он так и не прочитал, а может, и да. Я не спросила. Я вообще много о чем не успела спросить его, но как было хорошо.

Очень обидно, когда нельзя в полную силу и по малейшей прихоти пользоваться летом. Все время, кроме детства, это нельзя по разным причинам: то блядская сессия, то блядская работа. Хотя, лето еще, строго говоря, не началось, просто в Москве фальстарт.

25 ИЮНЯ

Я буду помнить тебя и в марсианском плену.

Есть такая песня на стихи, там не про верность человеку, но про верность памяти — в том числе памяти будущей, придуманной заранее, предвосхищенной.

Эта песня — гимн молодой теоретической вегетарианской любви, любви без мяса. Что без мяса — то вечно. Вечность впереди. Световые годы. Вселенная.

Очень вовремя она мне попалась, где-то на первых курсах. Хорошо подошла, оправдала ожидания. Отдельно я оценила, что автор предлагает именно Марс.

Я буду помнить тебя и в марсианском плену.

В ранней юности так и живешь, каждый день как в марсианском плену. Предчувствуя катастрофу, желая катастрофы как оправдания. Я родился, чтобы стать героем катастрофы, ее субъектом. Не объектом (это важно), не расходным материалом, не случайной жертвой, а действующим лицом.

Например: я на Марсе, я пленен навсегда, вся моя жизнь уже была, но я выбрал ее помнить, я выбрал помнить тебя — и меня в этом смысле не победить.

И вот именно теперь — в марсовых шахтах, в пепле и в инопланетянах — теперь я могу говорить о своей любви легко, безответственно, безапелляционно. Я уже как бы выше мирского, а стало быть, вровень с нашей любовью. Все то маленькое, человеческое, которое нас терзало, мешало, маяло, разделяло — оно исчезло наконец, благодаря тому, что мы разделены уже по космическому счету. Тут такая же аксиоматическая свобода, как свобода говорить о мертвых. Кого с нами нет, чья судьба уже состоялась — того нам уже не умалить, не преуменьшить, не повредить. Это уже такое вместе всегда в веках.

А пока — сидишь себе на Земле, любишь землянина и молчишь ему, вместо того чтобы ему позвонить, сознаться, потрогать. И утешаешь себя тем, что вот придет конец земного пути, умоет вас, и уж тогда, на Марсе, бесплотными — вы с облегчением настанете друг у друга, и ничего не надо будет объяснять или извинять. Это тела что-то недопонимали, а на Марсе они уже не нужны.

Я буду помнить тебя и в марсианском плену.

Что мы знаем о Марсе, кроме поэтического Рэя Брэдбери? Я уже и его не помню, помню, что это о прощании с цивилизацией, о том, как живое обращается в пыль, что там кроткие, нежные призраки и красота, от которой можно было бы и умереть, но она всегда умирает раньше, чем ты. Красота успевает тебя опередить, чтобы ты не умирал, глядя на то, как она живет, а жил, потрясенный опытом ее смерти, которая случилась у тебя на глазах.

Аэлита в переводе с марсианского — «видимый в последний раз свет звезды». Литературный Марс — всегда про последний несбыточный раз. Литературный Марс — а другого у нас и нет.

Хотя вот Денис показал мне один сайт, там можно смотреть Марс. Марсова плоскость сфотографирована в сверхвысоком разрешении, тычешься мышкой в любой участок, и он приближается, зуммируется. Видны белые тела, объекты, опавшие на планету или рожденные из ее недр. Их интересно додумывать, но это тоже литература.

В хабаровском краеведческом музее я видела под микроскопом лунный грунт, маленькие крошки. Удивительно было. Но Луна не Марс, там Сейлормун живет, и вообще, луну видно на небе, она какая-то добрососедская, наша. Марс — не наш. Луна в настоящем и с нами, Марс — в будущем и без нас.

Хочется не знать о Марсе ничего, чтобы он остался у тебя навсегда. Хочется не знать ничего о любви — чтобы и она.

Я буду помнить тебя и в марсианском плену —

В колоннах каналорабочих, в колодцах шахт,

Угрюмо глядя сквозь красную пелену

И смесью горючих подземных газов дыша.

Я буду помнить тебя и в марсианском плену,

Вращая динамо-машину, дающую ток

Какому-то Межгалактическому Гипер-Уму,

Пульсирующему, как огромный хищный цветок.

На грустной земле и в марсианском раю,

Где больше мы не должны ничего никому,

Закрою глаза, уткнусь в ладошку твою —

И этого хватит на всю грядущую тьму.

22 ИЮЛЯ

Дедушка-таксист тупил, предатель. Терял минуты, выезжая из двора, забуривался в самые перегруженные непроходимые улицы, больше шестидесяти не выжимал.

Я опаздывала в закамский дворец, на сакральную свадьбу Наташи. Но я не могла бухтеть на дедушку, потому что такое мое правило: христиански претерпевать невольные подлости водителей такси. Правило помогло, я хоть и не с начала, но все-таки застала Наташу в комнате бракосочетания. И когда увидела всю мизансцену, коротко прослезилась.

Я вообще горазда стала пореветь. Слезы лезут как улыбка, легко и как-то обыкновенно. Это просто диапазон трогательного до слез расширился и углубился. Трогательного стало почти так же много, как и смешного.

Боже мой, думаю, это же моя Наташа в белом платье, цветочек в волосах, и это только в волосах, что же у нее в голове сейчас, мужчина рядом с ней, очень большой мужчина с фотографий из Контакта, Наташа возле него сама как цветочек, да она всегда была цветочек, такой, из мистического триллера, ни одного не триллера в ее судьбе, и ни одной не поэзии.

Наташа маленькая писала стихи, мы про них много думали. В одном ее стихе лиргероиня стояла на сцене перед аудиторией, и описано это было примерно так: и все мне плескали розы, овации и комплименты, но я, освещенная светом, смотрела только на Вас.

Дальше там еще какие-то перипетии, и точно помню, что в финале Наташа сказала про лиргероя с болью: «но Вы, как последний любовник, направлены снова в театр».

Мне страшно понравилось, что она это сочинила: можно поступить, как последняя сволочь, как последний врун, и вот как послед — в том же ряду.

Наташа говорила: я сейчас приму упаковку активированного угля для храбрости и пойду признаюсь ему в любви. Наташа носила в рюкзаке банку кильки и консервный нож, и нам не страшно было гулять ночь, потому что и сухпай при нас, не оголодаем, и оружие — отобьемся. Наташа такие письма-посты мне, да и не мне, писала еще до появления соцсетей и до развитости ЖЖ даже. Наташа устроилась работать в СИЗО и одного из арестантов звала белым почтальоном. Цветочек устроился в СИЗО, пришел к грубым коллегам нечутким, не ведающим ни мистики, ни триллера, ни поэзии. Мужчины СИЗО в основном фатально влюбились в Наташу, как в марсианскую принцессу. Женщины СИЗО в основном сокрушались, что есть, оказывается, Марс, а на нем растут враждебные королевские цветы.

И вот у Наташи прибыл муж, не ради триллера, триллер надо вовремя заканчивать, а ради возделывания марсианских садов. Для посадки в садах чего-то не только для красоты. Я ничего о Наташином муже не знаю, но я вижу, какие серьезные у них лица, как серьезно на них лица нет, как они тут не просто расписываются и светски присутствуют, а как они тут что-то совершают, что имеет огромное и тайное значение для судьбы.

5 АВГУСТА

Я всегда в метро, насколько осталось еще силы глаз и ума, пялюсь на людей с соседнего эскалатора. Сегодня ехали вчетвером молодые полицейские, один модно закатал рукава, и вообще — форма ему шла. Любуюсь я этим полицейским, а до того — бабулей в белом мини, а до того — девочкой с огромной улыбкой, и тут мне из-за спины прилетает вопрос:

— Кого вы ищете?

Я обернулась, а там юный мальчик с золотистой челкой, романтик, много читает, наверно. Лицо у него таинственное и довольное: он же все-таки застал меня врасплох, запалил на подглядывании.

Никого, говорю, просто смотрю, кто чего делает, кто какое платье выбрал.

Но мальчика не проведешь.

Нет, сказал мальчик, вы кого-то ищете. Это наука психология нам объясняет.

— Да нет же, это я, можно сказать, по работе.

Сказала и задумалась: что же теперь решит про меня начитанный мальчик?

А тут и эскалатор кончился.

15 АВГУСТА

Станица Голубицкая — пиявка на благородном теле моря.

Жадные, ленивые, нехозяйственные кабатчики разбивают в грязи свои шатры. Рукотворные сувениры уродливы, грязевые бассейны платны, крокодиловая ферма глупа, кубанские вина пугающи.

Очень заметно: никто ничего не любит. Готовить не любят. Гостей не любят. Влажную уборку. Родную бахчу.

Подозреваю, что даже на благородное море им по боку. Море — для сезонных нас. Чтобы плескались и отходили потом под солнцем, которое нагревает кровь впрок, дарит коже цвет добрый, молодой, понятный. Вроде бы солнце должно высушивать, а ветер — вялить, если по физике, а оно наоборот — питает. Лежишь на песке облученный и через это сочный. По четным дням докучают песчаные блохи, по нечетным — кустовые комары, но это уже бытовуха, расплата за жизнь в южной натуре.

Отдельно стоящий пионерлагерь для студентов-строителей сделан, может, и не с любовью, но с уважением к ГОСТу. Аллеи с лавочками, круглая танцплощадка с ажурными синими стенками, наивный уличный кинотеатр, белокаменные туалеты М и Ж. Это называется НУСОБ. Научно-учебная спортивно-отдыхательная база. Все правда, все четыре слагаемых.

В НУСОБе — режим: после полуночи будь добр сиди в своей палате. Сидеть в чужой палате — запрещено, особенно девочкам у мальчиков, и наоборот. Запалят — выселят. Запалят бухло/ бухим — тем более выселят. За стирку личных вещей в умывальнике штраф тысяча рублей.

В 8 утра физкультурница Светлана Борисовна долбит в двери, чтоб шли на зарядку. По вечерам мероприятия: то двенадцать записочек, то КВН, то хиппи-дискотека, то интеллектуальные игры. Фоново происходит еще игра «Ликвидатор»: пионеры убивают друг друга наложением руки на плечо.

Мы в НУСОБе жили не в пионерском статусе, но поди докажи. После отбоя Светлана Борисовна хватает меня в коридоре за грудки и трясет: ты пьяная? А я не пьяная, я просто линзы уже на ночь извлекла и взгляд расфокусированный. Денис вступается за меня, Светлану Борисовну это дико высаживает: совсем малолетки охуели. Институт закончите сперва, а потом права качайте. Вся эта сцена приносит мне одно только счастье: я маленькая, ура, я маленькая!

Вечером под сенью теплолюбивых деревьев я читаю восемнадцатилетнему студенту лекцию про ЛСД и панк-культуру, а он взамен обучает меня игре в «Шлюху». Это почти как в мафию, только в шлюху.

В другой вечер другой восемнадцатилетний студент верит в мою юность и знакомится: ну че, ну как тебе тут, в «Ликвидатора» играешь, в «Манго» была?

В третий вечер, ближе даже к ночи я лежу на лавке на окраине НУСОБа. Справа овальная дорожка для бега, вожатый Костя наматывает десятый круг. Костю видно раз в пять минут, когда он минует фонарь с датчиком движения. Костя пробежал фонарь — и фонарь неожиданно осветил теплым ламповым светом бегущего человека. Я уже пробежала два километра и чувствую в эту минуту все свое расправленное рабочее мышечное тело. Больше я не знаю, что я чувствую. Чувство одно, оно же мысль и вопрос: что я тут?

Я только то, на что падает свет. На что падает море. Объект воздействия волн: световых и морских. Я физическое тело, и в летнем лагере для физиков я подчиняюсь только законам физики. Быть объектом — большое счастье.

Азовское море — маленькое, радикалы его и за море-то не считают. Когда сидишь в ночи на берегу — видно огни на той стороне. Так же было огни видно через гигантскую воду на Чусовой, на 13-м километре, где я провела много лет — буквально, лет, а не годов: июней-июлей-августов. И вот я сижу в абсолютно случайном месте и помню место неслучайное и понимаю, что с неслучайным местом ничего уже больше не связано. Никто его не уничтожил, понимаете, но. Денис кусает персик. Песок залезает в первые сандалии, не топтавшие уральскую землю.

А в сумерках — не думайте о новом поколении хуево — пионеры играют на гитаре Боба Дилана. Пионеры замирают от любопытства: как поступит с ними судьба? Пионеры так убедительно прыгают в волны.

У Ярославы Пулинович в пьесе «Я не вернусь» юно выглядящая двадцатипятилетняя выдает себя за пятнадцатилетнюю и заново вступает в подчинительную связь с миром взрослых. Отматывает жизнь на десять лет назад и впрыгивает в чужое детство, в детство следующего поколения. Заканчивает школу, пляшет на выпускном.

Я тоже тут на десять дней закосила под пионера в пионерском лагере. Но я вернусь, конечно, в отличие от героини.

20 АВГУСТА

Закат солнца на провинциальнейшем из русских морей. Благосклонный свет стоит на пляже: курортники в свете и в экспозиции мало смыслят, но чувствуют — оно. Надо фиксировать себя сейчас — не прогадаешь.

Девушка вертится на песке, на ее тело набегает волна. Девушкин бойфренд прилежно нажимает кнопку фотоаппарата. Много, много дублей. Некоторые из них скажут аудитории: эти ноги еще хороши, в жизни этих ног есть солнце, море и заветный архивариус, тот, кто делает фотографию, — не сама себя.

Не сама себя — это не значит, что непременно бойфренд тебя. Может быть, это тебя подружка. Подружка — идеальный вариант. Подружка понимает, зачем тебе все это и какой ты хочешь быть. Не сфотографирует тебя снизу вверх, не наградит тебя несправедливо вторым подбородком, не допустит тени на бедре, не сгенерирует жировую складку.

Мать средних лет, уже свободная от собственных бедер, ищет объект вовне. Хочет не собой гордиться, а достижениями. Снимает мужа, детей и виды. Старший ребенок слишком подвижен, его трудно фоткать. Она ему говорит: не вертись. Ребенок нехотя замер. Мать критически смотрит и уточняет: сними футболку. С футболкой не гармонично, на пляже ведь дело происходит.

Антрополог Адоньева исследует всякие повседневные обряды, ритуалы, правила жизни. Как мы женимся, как хороним — это из очевидного, а из более экзотического: как, например, в некоторых селах и даже городках есть традиция прилюдного полоскания белья по воскресеньям. Муж и жена в день седьмой берут корзину с бельем и идут на речку полоскать. Всем это видно. Если жена пришла одна, без мужа — тоже всем видно, и это для людей знак: что-то не так в семье, мало любви. То есть муж может гулять, да и любви может быть правда мало, но раз в неделю — будь добр, сделай над собой усилие и пойди с женой к воде, не позорь ее перед чуткой общественностью. Полоскать — святой долг мужа.

Фотографировать жену и фотографироваться с ней вместе — тоже в некотором смысле святой долг мужа. Почему у нас нет совместных фотографий, почему ты меня не фотографируешь, почему ты не отмечаешься и не выкладываешь? Выкладывание фоток неотчуждаемо от их, собственно, производства, иначе какой в них смысл? Фотографировать и не выкладывать — это все равно что полоскать вместе дома, за закрытыми дверями, какое же это сообщение миру о любви и гармонии?

Ролан Барт пишет, впрочем, что фотография — вне зависимости от тиража, популярности (от меры расшаренности в интернете) — никогда не про любовь и гармонию. Любая фотография — про смерть. Успеть застать героя в разных фазах, которыми он идет к смерти. Не остановить мгновенье, но удостоверить, ратифицировать: это было со мной.

Фотографии умирают вместе с моделью — как и твои архивы умирают вместе с тобой, как и твоя частная переписка. Но нет, кстати, не так же: фотка умирает абсолютнее. Переписка оставляет живому третьему лицу больше шансов догадаться и восстановить — кто ты и какая была твоя жизнь.

Лимонов в «Эдичке» вспоминает фотографию роковой Елены, детскую, она там стоит, отвернувшись. Елена всю жизнь так и прожила, отвернувшись, — пишет Эдичка.

Она так и прожила, смущаясь, — пишет Барт о своей матери.

Гамильтониан — есть такая категория в квантовой физике. Неповторимое, сюжетообразующее, судьбогенерирующее свойство индивидуума. То, что делает тебя — тобой. Твой надбиологический ДНК. Руку у человека если отрезать, это все равно останется он же, только без руки. Вот что-то такое, что надо отнять, чтобы тебя не стало, это — гамильтониан. Душа, короче. Походка души, ее черты, уникальные проделки, ее скелет, особые ее приметы, по которым ее можно разыскать и определить.

Фотография умеет намекнуть на гамильтониан. Трагедия и величие намека в том, что он — адресный. Прочитать его может только тот, кто видел носителя живым и долго, в разных возрастах. Фотография может быть разгадана столько лет, сколько живет не модель, но понятой, приближенный к жизни объекта.

Есть фотография, которую я оценила лет через семь после ее рождения. Я там стою на дачном крыльце с водным пистолетом в руках, а на заднем плане — Жужик, ему хозяйка дачи выдала смешную одежду от дождя, и он в ней вскочил в кадр. Мне двадцать. Когда джипег был сделан (один из трех сотен джипегов, произведенных в ту поездку), он показался неважным, проходным. Он не был выбран для распечатки. Было много картинок, где лучше видно меня и где его, где мы — вместе или по отдельности — лучше получились. А теперь эта фотография главная, потому что она невольно определила суть момента. В ней есть все про это время, а то и дальше. Как я смотрю удивленно-рассеянно на желтый пластмассовый пистолетик — так я и до сих пор на все смотрю. Но главное в карточке не это. Главное — что мы еще не знаем, как разведет нас судьба, не ведаем моделей будущего.

Когда мы с Жужиком и с хозяйкой дачи умрем, никто больше не поймет, какая это великая фотография.

Или вот фотография тебя, а ты недоволен. Ты не можешь сказать, что это не ты, а только что это не тот ты, который должен войти в историю.

Я говорю, допустим, Анёле: давай, сфоткай меня, чтоб они все знали. Она говорит: ну это не сейчас, это через ми нут двадцать, когда придут пацаны, и ты такая среди пацанов эффектная и востребованная. Нет, сейчас: только образ, пожалуйста, только мой романтический образ печали и без пацанов. Теплый фильтр или холодный? Как мне обойтись с тобой? Это хороший тон.

Или тоже хороший тон: сказать, что никуда не будешь выкладывать. Иначе говоря: я не предъявить, не расшарить. Я просто хочу иногда сама видеть твой портрет, ты в безопасности, никем не будут сделаны никакие выводы.

Зачем ты ее выложила? В этой фотографии ног откровенно эротическое содержание, говорит Денис. Я против. Я против того, чтобы ты себя нервно рекламировала, зачем? Ты хочешь, чтобы многие чужие люди глядели эти ноги, зачем? Затем, чтобы я знала, что ноги прекрасны. Разве ты не знаешь? — спрашивает Денис. Разве я не знаю и не говорю тебе об этом каждый день? Знаю, но этого мало. Я должна знать откуда-то еще. Должна — потому что я немножко снимаюсь каждый день в реалити-шоу, а у тебя просто нет инстаграма, тебе не понять, милый.

28 АВГУСТА

Позавчера Боря Павлович в Театре. doc сел за стол и сказал, что прочитает сейчас вслух год жизни политзаключенного: «И это будет очень скучно».

Герой, он же автор текста — латыш Артур Страдиньш — попал в 1941-м в Вятлаг и вел там дневник: карандашом на папиросной бумаге. Из пайковых папирос доставал табак, а бумажки разворачивал и писал.

Боря тоже текст поместил на маленькие бумажки, а сами бумажки — в шкатулку. По одной вынимал и зачитывал. Один клочок — один день. Клочков не 365, но много. Достаточно, чтобы чтение, слушание и обдумывание их превратилось в работу, и время стало не условным, а действительным. В общем-то такой текст должен звучать долго: тогда появляется шанс если не попасть, то хотя бы приблизиться к ритму реальности Вятлага.

Есть жанры (обстоятельства? моменты? поводы для?) письма, исключающие литературу. Их мало, потому что от красоты и философии сложно отвязаться. Страдиньш в этом смысле свободный автор. Он не рассуждает, а только передает. Фотографирует то, что составило ткань дня, не колдуя подолгу над экспозицией. Не выставляя свет. Ему некогда, да он и не ставит творческих задач. Конкретно формулируя жизнь, называя ее черты, он за нее таким образом держится.

21 АПРЕЛЯ. Пел жаворонок. Приятные воспоминания навевает эта песнь. Погода теплая, а положение наших заключенных с каждым днем безнадежнее. Исчезают силы и приходят болезни.

13 МАЯ. Чистим туалеты. Спецодежду не выдавали. Стараемся не замазаться.

25 ИЮНЯ. Умер Янис Томанс.

3 °CЕНТЯБРЯ. На тачках возим дрова к железной дороге. Ура, снег! Первый снег выпал 22 сентября.

Боря на сцене не один, с ним Женя Тарасова, его ученица из театральной студии. Пять, наверное, лет назад, когда мы ездили в Киров собирать документальную пьесу, Женя нам показывала свой моноспектакль. Она была очень-очень юная, спектакль был про девушку и любовь. Женя бегала с воздушным шариком под майкой — якобы беременная.

Теперь она не бегала, сидела неподвижно. Женя в Вятлаге исполняет партию черной птицы. Поет две латышские и одну русскую песню. Латышские — печальные, русская — наглая. На самом деле Женя не птица, а жена Лени Ковязина, который сидит и ждет суда после того, как оказался среди прочих на Болотной площади в известный день.

Женя и Боря свой «Вятлаг» исполняют за Леню и про Леню. Если бы не Леня, не было бы и — не спектакля, «Вятлаг» все-таки не спектакль — не было бы этого разговора. Боря сказал: «Я не знаю другого способа высказаться, кроме как читать этот текст в каждом городе, где бываю». В Кирове читал, в Москве, в Хабаровске. Борино чтение — очень спокойное, теплое, без нажима. Иногда он улыбается, вслед за Страдиньшем, который обрадовался опять какой-то малости: например, что товарищ научил его есть личинки, и личинки оказались неожиданно вкусными.

От Бори сияние исходит. Сияние не святости, но ясного ума. Ясного, внимательного и не злого, терпеливо и прямо смотрящего. Благородный Боря в белой, сияющей же рубашке.

А Страдиньш пробыл в Вятлаге десять лет. Потом пять лет на поселении в Сибири. В общей сложности через двадцать семь лет они с женой вернулись домой в Латвию.

Завели пасеку, посадили розы. Весь двор Артура Страдиньша утопал в цветах. Имелась в хозяйстве и корова. Медом и молоком они делились с соседями и знакомыми.

Маленький текст про счастливое возвращение — единственный, который читает в «Вятлаге» Женя. Хорошо, что он отдан ей.

11 СЕНТЯБРЯ

Нашла письмо от девятнадцатилетнего Жужика, распечатанное на матричном принтере.

REACTORS ONLINE

SENSORS ONLINE

WEAPON ONLINE

ALL SYSTEMS NOMINAL

INCOMING MESSAGE

LINK ISTABLISHED

Ramses ONLINE

Приветствую воин.

Очень рад за вас. Ваша стойкость и умение радоваться жизни поражает.

Всегда мечтал о такой женщине.

Предлагаю вам выйти за меня замуж (Когда мне лет этак 30 будет, и мозги появятся)

Обдумайте на досуге. До встречи.

ДА ПРИБУДЕТ С ТОБОЙ СИЛА!

MESSEGE END

SHUTDOWN SEQUENCE INITATED

SHUTING DOWN

Я сфотографировала листочек и отправила Жужику по электронке.

Скоро пришел ответ: «Я и забыл».

12 СЕНТЯБРЯ

В вагоне-ресторане мужчина убеждал женщину выйти замуж.

Не за себя, за третье какое-то лицо.

— Ну а чего: в платье походишь, в «Одноклассниках» фотки повесишь для подружки.

Рубашка на нем, жилетка — как будто на переговоры пришел.

Я так поняла, что женщина очень хочет свадьбу, но не очень хочет конкретно вот этого соискателя, с которым свадьба предстоит.

И мужчина-переговорщик снисходительно так, по-отечески, ее инструктирует:

— Всегда же только один любит, один — другого, а чтобы друг друга — так не бывает. То есть бывает, что и друг друга, но это страшное дело, тьфу-тьфу.

Дико интересно стало, как выглядит невеста, а ее от меня заслоняла спинка дивана: только нога торчит в сетчатом чулке, туфельки отброшены в сторону. Нога красивая. Голос низкий.

Потом они пошли курить, проявилась невестина спина и белые блестящие волосы: точно, думаю, красотка.

Потом они вернулись. Невзаимно любимая, она шла уже лицевой стороной, некрасивая и не юная. Брови ниточкой и большая косметическая старательность.

9 ОКТЯБРЯ

Явилась на Белорусский вокзал в общественную приемную. Говорю парням: так и так, забыла телефон в поезде, поезд прибыл час назад, куда податься? Парни отправили меня по платформе № 3 до конца, а потом через рельсы в депо: где-то там находится мой 148-й Калининград — Москва, а в нем — проводники.

В депо первое время страшно. Там миллион расходящихся путей, семафоры, слепые неподвижные составы — гробы гробами, и стайки чумазых мужиков с орудиями. Дым, железо, черная пыль, тропы в основном нет, и ты скачешь по шпалам в этой пыли.

Километр скачу, второй. Расстояния!

А вид у меня очень палёвый, неуместный — пальтишко, шарфик, сумочка: это примерно как в девяностых ночью по Закамску ходить длинноволосому мальчику в пижонской рубашке. Скачу я, значит, и чисто так кинематографически, в логике триллера мысля, любуюсь ситуацией: идеальная жертва. Девочка гуляет по зоне. Все дальше и дальше от цивилизации. Щас меня местные отоварят ломиком, надругаются и завалят рельсами.

Это я смалодушничала, точнее, напрасно усомнилась в человеке. Люди из депо оказались как на подбор сердечные и с замечательными лицами, которых не забыть. Сначала статный молодой машинист показал мне дорогу. Потом бородатая женщина, похожая на характерную актрису. Потом бригада, ремонтирующая пути. Потом один машинист — прямо побежал за мной, догнал: девушка, вы не туда свернули! Потом властная старушка с волосами до пят, заведующая шлагбаумом на переезде. Люди помогали мне, неслучайно попадаясь на нужных развилках, как в квесте.

Минут двадцать я шла до своего 148-го.

А когда шла обратно, встретила парня в жилетке со смуглым от железнодорожной грязи лицом — одного из тех, кто меня направлял в пути. Красавец-рабочий, с советского плаката такой. Он спросил: ну как, нашли? ну жалко, но проводники вряд ли взяли, они редко берут чужое, ну удачи вам.

Как бы объяснить: бледнолицые интеллигентные люди тоже могут, в общем, проявить вежливый интерес к судьбе незнакомого человека. Но смуглый парень, и машинисты, и тетки — они все это не из вежливости делали, не из интереса. Вообще другой этикет, другое чувство дистанции, другой порог участливости, что ли.

Я так отвыкла, так переехала — что даже, стыдно вот сказать, испугалась сначала, что меня не полюбят и покарают в этом как бы пролетарском мире депо. Как будто я сама не оттуда. Одно что пальтишко надела.

4 НОЯБРЯ

Раньше моя жизнь была медленнее меня, а теперь она меня гораздо быстрее. Я не успеваю обстоятельно обрабатывать поток.

Как в тетрисе, если фигурки начинают на каком-то уже далеком, запредельном, сложном уровне падать слишком часто, ты помещаешь очередную не в лучшее и единственно верное место, а в более-менее подходящее. Пристраиваешь наспех, лишь бы пристроить. Получается некрасивый завал с прорехами, детали хреново подогнаны одна к другой.

Надо бы покинуть без сожалений этот крутой уровень для крутых игроков и вернуться туда, где фигурки падают медленно. Это, наверно, неспортивно, зато я смогу, как раньше, мочь еще что-то, кроме истерической сортировки фигурок.

Вот какой я мастер примитивной метафоры! Даже тетрисом не брезгую.

Делаю шаги, то есть к простоте и медлительности: к счастью.

12 ДЕКАБРЯ

В Беляево на улицах сильно следят за уютом. Бордюрчики, лавочки. Не успеешь выбросить окурок — как его туг же кто-нибудь подметет. Перестала даже выбрасывать. Две трети населения — дети и собаки. Их, любя, выгуливают повсюду. Кукольный добрый домик, пряничный павильон. Можно подумать, что киношники отстроили это Беляево нарочно и снимают подробную, невинную жизнь микрорайона. Но мы правда тут живем, а не в кадре.

Хозяйка наша — певица, поживает на Гавайях, обращает загорелое лицо мне в скайп. А пока была москвичка, в конце восьмидесятых — дружила с кумирами моей юности. С Цоем, Майком и БГ. Они в этой квартире 103 играли музыку. Курили на кухне, надо полагать.

В каждой моей квартире кухня — это курилка и кабинет. В Беляево тоже, хотя тут особо не посидишь ночью красиво в думах, как бывало на Парковом. Жужик спал в комнате до подъема в восемь. А я что, я романтический ебанат, мятущаяся душа, я задымляю квартиру, я сочиняю письма, оплакиваю тревожную молодость.

На Парковом, на кухне, на первом этаже. Я шторки могу воспроизвести, хотите? Никто не хочет, а я да: гамму, узор, нюансы драпировки, уникальную непараллельность гардине.

В Беляево у нас штор нет в принципе — ни на кухне, ни в комнатах. Так и не удосужились завести, да и зачем, голое окно — благо. Первое, что видишь, и последнее, что видишь, — даль. Никакими тряпками не ограниченная. Я обычно посмотрю на даль в полночь, приму чай — и тороплюсь спать. Мне важно заснуть с Денисом, не прогулять момент засыпания. Мне это за год не приелось. Я не могу перейти на заочную расслабленную форму и сидеть на кухне спокойно, зная, что он там, за стенкой, хотя, казалось бы — ночью больше, ночью меньше, ерунда. Но нет, не ерунда: счастьем больше, счастьем меньше — кто стал бы разбрасываться?

В смешной, серьезной позе он спит — как преувеличенное сосредоточенное дитя. Ему даже чужой дядя на кинофестивале сказал — нельзя быть таким серьезным. Дядя, можно, конечно. Дядя, вы же ничего в нем не видели. Вы его не любите, и значит, вы ничего в нем не видели. Как это дорогое серьезное лицо повернуто к радости, к дороге, к тарелке с едой, к перегоревшей лампочке, к монитору. Ко мне.

2014

5 ЯНВАРЯ

Москва наконец-то во всем созналась и не дала снега и сказала: я обычный беззащитный город, а ты во мне, и я тебя не подначиваю ни разу. Ноль секретов, ноль сокровенного — кроме того, что ты сама себе сочинишь. Я стою голая в январе, я ничего не имею в виду вообще. И я тоже не имею ничего в виду, о как мы совпали, милая. Давай вместе.

Она такая большая, что легко забыть, как где-то на северо-западе или на северо-востоке живут люди, которые до сих пор тревожат во мне столько, а я живу на юге. Ужас не долетает, любовь. Не долетает ничего.

Такая огромная она, что, во всяком случае, юго-западный ее край был в ночь с тридцать первого на первое похож на какой-нибудь родной тупик Перми, на Мотовилиху, скажем, или где у нас еще есть наглядные бытовые пруды? Над прудом светилось, громыхали ручные фейерверки, люди гуляли нарядные, звучала музыка.

Новый год — не семейный праздник, это праздник судьбы или компаса, это в какой точке ты находишься сейчас. Если думать, что семья и есть та точка, в которой находишься, тогда да — семейный праздник.

Но в моей голове Новый год теперь говорит о тех, с кем я не нахожусь. О том, как где-то без меня продолжается жизнь, как где-то можно обойтись без меня. Немыслимо, конечно. Немыслимее — только после смерти.

Мы ходили с Денисом и его парнями с двух до шести утра по улице, а я немножко как на службе: обряд, опыт, труд. Мимо окно, украшенное с выдумкой, мимо пацан вроде Алеши, но не Алеша, мимо девочка десяти лет, и теоретически я могла бы ее родить, мимо — убедительная чужая жизнь, и мне спокойно.

Редкий неревнивый режим глаз: все живут, и значит, я тоже.

21 ЯНВАРЯ

Три года назад. Пойдем, сказал дядя Коля, я покажу! Увлек в оружейный зал. Там все его ножи, десятки единиц холодного оружия. Не зал, конечно, — комната как комната. Тихая кровать, книжки за стеклом. Здесь когда-то умирала бабушка Тамара: бабушка — мне, дяде Коле — теща.

Меня привели к ней специально под этим соусом — бабушка болеет, срочно визит, ну а я уж там сообразила, что не просто болеет, а окончательно. Я зашла в комнату к умирающей бабушке, изначально выебываясь: держала лицо, осанку, что там еще. Очень хотела ей понравиться больше, чем вторая внучка, на которую она и так смотрит каждый день. Я знала, что смогу затмить ту, основную, будничную: как минимум по праву внучки скрытой, неведомой, и как максимум — потому что я прекрасна. Ум, загадка, нрав! Мне там лет четырнадцать. Основной внучке, правда, тоже лет четырнадцать. В этом смысле ничего нового. Зато мы с бабушкой друг друга не видели из четырнадцати — целых десять лет.

И вот я стою в будущем оружейном зале дяди Коли, а там в постели бабушка, очень худая, жилистая такая. Халат красный и тяжелый? Халат узорчатый и легкий? Не помню. И то, и другое очень может быть, но главное: бабушка рельефна, как императрица. Стряхивает пепел папиросы «Беломор» в пепельницу. Пепельница на прикроватной тумбочке, нагло среди медикаментозной массы. Ничего жалкого не было в бабушкином положении. Все было, наоборот, гордо и даже веско. Красиво одетая красиво острая красиво стряхивала.

Мама потом передала, что бабушка передала, что у меня характер. Я возликовала. О, как я грамотно выступила, хотя и молчала. Она заметила характер, ура, она прозрела через молчание.

Дядя Коля не просто так полез в оружейную, это он решил наградить Жужика ножом. Бывший лучший друг моего покойного отца и муж его сестры ритуально дарит моему мужчине свой нож. Сложно, конечно. Но вот он ищет, ищет и выбирает мачете, здоровенную такую дуру с широким лезвием. У Жужика уже есть мачете, он вообще рискует к пятидесяти с лишним дяди-Колиным годам насобирать себе коллекцию сопоставимого масштаба. Но бог с ним, хоть пять мачете будь у Жужика. Это ж не утилитарный подарок, это знак. Чуть ли не обряд инициации.

Мне показалось, Жужик немного виновато принимал дар. Предчувствовал, наверно, что я не его жена, а значит, и мачете тоже не его.

Интересно, где теперь то мачете? Есть ли за ним должный уход? Пускают ли его в дело? И еще интересно: надо ли будет везти когда-нибудь уже действительного мужа в Пермь, в оружейную, чтоб дядя Коля снова провел обряд, снова оторвал от сердца коллекционное лезвие?

Прямо вижу, как он отрывает и думает: вот молодежь пошла, на вас не напасешься.

8 МАРТА

Шеф, говорю я шефу, страшно, сделай что-нибудь! Шеф и рад бы, но он сам боится в самолете. Шеф предлагает потеребить бумажку: на вот тебе. Бумажка такая, полсантиметра на полсантиметра. Я тереблю и как-то правда легче.

Лететь страшно всегда, но особенно — в место своей судьбы. Я лечу, то есть и додумываю машинально за автора: а красиво было бы именно сейчас меня убить. Москва — Пермь. Спустя полгода неявки. Красиво, давай. Но автор решил в этот раз не по красоте выступить, а по милосердию. Донес до земли.

Донес, а там сразу другое дело. Другое, чем в Москве. Вместо трусливого межсезонья, которое зимы не умеет, а на весну никак не решится — ранний декабрь мечты. Не траченные снега, где никто как будто и не жил. Долгие, спокойные, самоуверенные барханы в самом своем начале. Кроме снегов, на летном поле белеет в ночи еще какой-то странный дирижабль. А это губернатор Басаргин решил начать реконструкцию аэропорта Большое Савино с установки надувного терминала, объясняет шеф. Надувного, блять, терминала! Ты только вдумайся, Лю!

Слава богу, в Перми не изобретены аэроэкспрессы. Ночью до города только такси, и я согласна отдавать деньги за каждый километр, хочу все видеть, покажите мне мое. Водила удивился, наверное, что я липну к окну, как туристы в фуникулере на Ай-Петри, а гор-то нет.

Бабушка Наташа стала днем по списку обзванивать знакомых женщин с поздравлениями к 8 марта, и я на ее командный голос проснулась. Слушала через стенку, как радио: «Валентина Ксеевна, дорогая моя, вы знаете, я очень искренний человек, и я вас от всей души». Валентина Ксеевна меня очень в детстве занимала — дал же бог отца человеку, с женским именем. Папа у Валентины — Ксения, не чудо ли? Однажды меня осенило, что папа там Алеша, просто бабушка ласково редуцирует.

Я обошла квартиру, все проверила, как кот (котам вроде свойственно? сама не держала, но — слухи), потрогала, опознала. В шкафу книжки, бумажки, дневники — о, как я готовилась, издали еще, на них наброситься. Стоим со шкафом, как любовники после разлуки (тут уже не слухи, за точность ручаюсь) и медлим. Ну нет, думаю, не так же сразу. Вдруг я сойду с ума от резкого старта и ничего потом не пойму.

Ладно, если не шкаф, то — выпить. На выпить сердце молниеносно откликается — раскрывает передо мной тетрадку в два десятка лиц. К каждому лицу прилагается натура либо интерьер, жанр, доза, нота, неповторимая любовь. Так и лопнуть недолго от жадности или не от жадности: сердце, короче, лопнет. Сердца жаль. Оно и так истерзано самолетом, а уж до самолета что с ним творилось.

В итоге сказано железно, тоном, не терпящим: первый вечер — родителям. Одним махом убила всех соискателей. Никто меня сегодня не ищет. Все уважают родителей. Все уже в том возрасте, когда это без вопросов. Но я, один черт, пошла, конечно, обозревать район — дай, думаю, прошвырнусь по-быстрому. Сольно. Не в ущерб же маме-бабушке, одна, ни с кем им не изменяю.

Собралась, тем не менее, как на рандеву. Или как на ретровечеринку. Вся в архивных антресольных шмотках. Даже московскую белую куртку сменила на пермскую зеленую. Жужик шутил, что это спальник, а не куртка, ну правда похожа, это он резонно. Иду, в общем — человек-спальник. Хотела подняться с пивом на одну сокровенную высоту (я так школу прогуливала, стоя на ветру, отпивая из бутылки и любуясь — городом, моментом, глубиной меланхолии), но пиво мне не продали, а высота была плотно запаркована автомобилями.

На районе, понятно, всегда есть варианты. Пиво я добыла в киоске с нравами более свободными — они мне и десять лет назад продавали, не ломались. Пошла на остановку с зеркалами, на Попова трамвайную. Там обязательно надо смотреться: я на этой точке с пятнадцати лет отмечаюсь, каждый раз важно взглянуть и утешиться тем, что отражения то и это еще не бесконечно далеки друг от друга. Иногда у зеркала занято, потому что за павильоном, между зеркальной стенкой и сугробом, вообще-то принято ссать, одна только я тут с девичьей традицией самолюбования. Но в этот раз из-за мороза люди остерегались заголяться, шли в какие-то другие, теплые сортиры, так что я спокойно все рассмотрела и пошла еще ходить.

Метель под лампами, снежинки не как пыль, а как мохнатые белые шарики, очень красиво, просто иди и погибай от нежности. Кафе «Пышка» мерцает. Ну я иду, погибаю и звоню на будущее Алеше, чтоб он меня вбил там в график на следующей неделе. А Алеша, сложным траекториям судьбы следуя, снова живет на районе, на Горке, рядом, и говорит: через двадцать минуту Вивата! Алеше не откажешь, следовательно, придется как минимум второе пиво — это я параллельно соображаю уже. Алеша при этом в начале Горки, а я в конце, или наоборот — как посмотреть. Но я с удовольствием до тебя дойду, дорогой, от Пышки до Вивата, хоть мне там и не продали алкоголь полчаса назад, но с тобой-то продадут, ты так бородат. Путь до Алеши отличный, потому что новогодний, можно и дольше, я же прогуляла пермскую зиму, в Москве зимы не было, но меня простили, для меня тут отложили — играй, пожалуйста, в начало закончившегося уже сезона, все условия вот.

С Алешей оказался еще Тимур, и от Вивата мы двинули к дереву. Дерево — герой. Двупалое дерево, удобное для человека, растет через два двора от бывшего Алешиного. У дерева принято стоять по вечерам, это вид досуга, это историческое подростковое пастбище — по крайней мере, полсотни человек за последние десять лет к дереву припадало, разные ветки одной компании, я тоже какой-то веточки кусок.

Куплена боровинка, две бутылки. Я доверяю. Зимний напиток детства, как не доверять. Мы молниеносно ту боровинку до дна, переходим на дешевое пиво. Я доверяю опять, но мерзну. Тимур говорит: надо просто ко мне домой, на пару домов правее, вынесу шарф, носки и варежки. Я тебе вынесу. Вынесу — слово из детского общего двора. Вынеси попить. Если не загонят домой, то вынеси попить.

Стоя на одной ноге в подъезде у батареи, за напяливанием шерстяного носка, я все думала, что, господи, в какой Москве это возможно — чтоб тебе среди ночи вынесли домашний носок. Для этого надо как минимум чтобы все жили рядом, мамин дом за углом, и тогда можно легко к этой маме зайти и сказать: мам, там, короче, надо Любе теплых шмоток, а то мы хотим еще гулять, но — зима.

Утепленная, я готова была гулять по зиме бесконечно долго, но Алеша вдруг говорит: мой друг устал бухать за кучу денег и открыл комнатный бар «Стопка» чисто для единомышленников. Пиво — сорок рублей. Утром, днем, вечером, всегда. Конечно, мы пошли. Между шиномонтажной и шиномонтажной — гордо «Стопка». Футбольные флаги висят с потолка, фокусируемся на Спартаке. Спартак зажат между двух Амкаров. Но бог с ним, вонзили. Вышли после кружки. Задумчивость, невульгарные шатания. Стадия — проводы. Проводить меня, а потом себя — такая у пацанов задача.

Мы парим через улицу, великодушные такие хозяева местности, подлинные ее обладатели, а нас обидно нарушают менты. Машина ментов то есть пресекла нам полет. Двое, молодой и средний — вышли навстречу и хотят имена, документы, номера телефонов. Алеша отстаивает свои гражданские права, Тимур пытается держаться ровно, а я привычно жалуюсь на опыт редактирования сериала про участковую — а вы не участковые? — менты вроде любуются нами. Менты говорят: да хуй с вами, идите. Осуществляйте аккуратно свои проводы.

Мама в ночной рубашке на пороге. Икона, печальная как. Родное видение навсегда. Мама, конечно, спокойна, что я с Алешей, но ритуально в тревоге. А я еще ничего. Не скажешь, что после боровинки, пива и кружки из Стопки. Я даже не обрушиваюсь, а вежливо, деликатно ложусь на диван, но не сплю, разумеется, как мне спать в этой комнате? Комната говорит со мной — как тут уснешь?

Тигры говорят со мной с вершины шкафа, старый желтый тигр Жужика и белый тигр-щенок меня. Тигры — как портрет Дориана Грея, весь удар принимают на себя. Старшему тигру Жужик однажды оторвал башку-хотел мне, но меня не было рядом, а только тигр. Оторвал и оторвал, имел право, потом сам же и пришил через пять минут, тигру остался шрам во всю шею. Больше мы ничего не делали с тиграми, зато делали друг с другом. Смотрю: тигр — седой, очень старый, усы опали, спина перекошена. У папы была большая игрушечная собака Легар, тоже перекошенная — так он на ней спал, а мы-то на тиграх нет. Была бы своя красота в разделении тигров: если б большого забрал Жужик, а маленький остался мне. Или наоборот. Но тигры не должны ехать в Москву, они должны жить на свободе, и их нельзя разлучать. Сейчас они в лучшем месте, которое только можно вообразить, они в домике. Тут все наполнено смыслом, и они тоже часть этого смысла. Тут тигры всегда или, по крайней мере, долго — дольше нас. Поэтому я лежу и смотрю на них, как на огонь, хотя полная темнота в комнате, и тигры светятся невидимо, и греют неосязаемо, но я же знаю, в какую сторону смотреть — на вершину шкафа.

Йой

Весна себе призналась в том, что если она не исчезнет из Москвы дней хотя бы на десять — ей конец. Весне — конец. Было 15 марта. Весна посмотрела в интернете билеты в безвизовые страны и выбрала рейс Москва — Белград.

Не без тайного мотива выбрала: папа Весны из Белграда, а сама она там ни разу не была — ну сколько можно? Сколько можно так жить, чтобы все удивлялись сербскому имени Весна с ударением на «е», а ты никогда не видела город, где начался и прекратился твой отец.

Весна, прямо скажем, вообще ничего не видела, кроме Москвы и Петербурга. И еще к бабке в Ейск ее отправляли на каникулы — лето за летом, вплоть до института. Весна училась в театральном. Первый же учебный спектакль вдруг прогремел, курс объявили звездным. Они вырастут и порвут Москву, говорили одни. Нет, они рвут Москву сейчас, а как только вырастут — это пройдет, говорили другие. Так или иначе, публика их любила, знала в лицо и по именам. Конкретно маленькую актрису Весну Савич даже позвали играть в кино, а один журнал изобразил ее за это на обложке с подписью: «Весне дорогу!».

Мать гордилась. Творчество — это у тебя в Горана. Не в меня же, не в микро же биолога. Она редко ссылалась в разговорах на отца. Запрета не было: Весна могла спросить и спрашивала. Но мама в какой-то момент исчерпала свои знания о предмете. Вся память, на которую она была способна, уже передана Весне — а новой памяти откуда взяться?

Весне казалось, мама огорчится ее предстоящей встрече с Сербией. Но нет: спокойно проводила. Доброжелательно, без ревности. Фотографируй все, покажешь. Запоминай — поговорим. Сама она до Белграда так и не доехала.

* * *

Перед взлетом Сербские авиалинии давали музыку Балкан. Музыку без слов. Трубачи по-доброму трубили Весне. Это был ее первый самолет. Жуткий. Она сидела в кресле 12В между двумя широкими дядьками, один пил, второй спал. Весна не понимала — как они могут? Она-то летела — как по канату шла. Вслушивалась в гул турбин — достаточно ли ровный. Переставала дышать на каждой воздушной ямке.

Весна летела утром, происходила победа света, светящиеся биологически золотым облака: если сгоришь — то в них. Идеальная видимость. Видно хоть, куда сгораешь, во что, и это прекраснейшее из видений.

Так Весна все узнала о перелетах. Главное — что ты первые двадцать минут в небе выясняешь отношения с возможной смертью. Ты не только деньгами платишь за рейс, за существенную перемену пространства, но и этим выяснением. Безусловными единицами ужаса. Непрерывными внутренними переговорами. Я лечу, я внутренне переговариваюсь, я себе клянусь, что обязательно обо всем расскажу бесстрашно подробно — как только приземлюсь, если приземлюсь. Я расскажу и так стану победителем суеверного своего страха. Но вся правда вслух — только после посадки. Только не сейчас. Самолет — территория квантовых эффектов. Любая твоя маленькая идея может влиять на обстоятельства. Любая необязательная мысль, отправленная в мир из боинга. То есть: если бы Весна не боялась летать, ей не было бы так страшно лететь.

Лучше всего, если летишь совсем без мыслей и не искушаешь ноосферу. Гасишь сознание вместе с электронными приборами — чтоб не мерцало. Весна уговаривала нейроны помолчать, ловила по одному, как тараканов, и отключала, но Весна одна, а нейронов вон какой бескрайний балет, и нейроны быстрее. Кстати, интересно, чья скорость больше — скорость самолета или скорость мысли? Опять же, и там, и там возможны скорости крейсерская либо максимальная. Нейроны выжимали исторический максимум, а лайнер, в котором замурована Весна, летел только в три четверти своей мощи.

Господь не уронил Веснин самолет, это было бы бесчеловечно с его стороны, то есть безбожно — поступить с ней так. Новичкам должно везти, молодым должно везти, храбрым. Масса поводов Весну благословить на этот раз.

Весна вылезла из аэропорта и приготовилась тупить, плутать, но почему-то влегкую нашла автобус в город. Маленький, как пазик. Люди сбились плотно, полсалона сидя, полсалона стоя. Автобус трясся, серб галдел. Весне показалось, что все, за исключением нескольких туристов, знакомы между собой. Как будто люди из одной деревни едут дружно с сенокоса.

На круглой площади Славия Весна вышла и постояла минут пять — опомниться. Зря все-таки выбрала шубку, не пальто, а может, и вовсе плаща бы хватило. Температура воздуха — плюс десять градусов. Листья лезут. Небеса очнулись. Весну никто не обманывал о погоде, наоборот, прогноз сулил тепло, но она мерзла всегда и везде, даже в бабушкином Ейске по вечерам, — короче, Весна не послушалась гисметео и теперь потела, дурочка.

Перегретая белградским солнцем Весна покатила свой чемоданчик в отель. На улицу Кральицы Натальи. Телефон погас, а с ним и карта города, поэтому Весне пришлось заговорить с первыми ее сербами. Но первые, а также вторые сербы и третьи не знали никакой Натальи, а только других кральиц — Елизавету, Елену. Четвертый серб-полицейский Весне объяснил на восхитительном в своей кривизне русско-сербском, что все говорят по привычке «улица Народного фронта», а Наталью никак не усвоят, хоть она и постарше фронтов. Тебе туда! Где церква, видишь?

* * *

Отель оказался невеличка, домашний пансион на восемь номеров. Бабушка Милица на ресепшене — вылитая Веснина кубанская. Все на кого-то похожи. Вот и номер Весны похож на комнату или однокомнатную квартиру. Может, квартирой его и замыслили когда-то.

Какая белая квартира! Белая от стен, белая от солнца. В самый раз — пожить там беглой актрисой. Ползать по белизне и бормотать: неужели это все мое? Неужели все — только мне одной? В Москве Весна жила с мамой в однушке и ни разу в жизни не оставалась сама, без никого.

Люди едут в Африку к каннибалам, крокодилам, желтой лихорадке. Люди едут в сейсмоопасные районы, в лавины и камнепады, в ледяные реки шестой категории сложности. Люди едут в индийском поезде, лежа на липком полу, отмахиваясь от чьих-то щиколоток, от чьих-то мух. Вот что люди называют приключениями. А у Весны всего-то нарушился режим, изменились немножко обстоятельства — и вот, пожалуйста, тоже якобы приключение. Авантюра. Дерзость.

Весна не лихая нисколько. Она умеренная. Хотя, как посмотреть: у Весны ведь мания контроля и профилактики случайностей — а это уже никакая не умеренность, это чрезмерность. Весна — трус? Или как назвать человека, который боится расширить полномочия судьбы, отдать ей власти побольше, открыть окно — и вместо этого все берет на себя как единственный бессменный диспетчер? Судьба, конечно, сама придет и сама даст как минимум смерть — но Весне казалось, что если не нарываться, если устроиться герметично, без сквозняков, то, может, судьба подольше о ней не будет помнить и займется пока другими людьми, более гостеприимными и беспечными.

Приехав в Белград, Весна больше не чувствовала себя в безопасности. Она, правда, и теперь не то чтобы идеальная жертва, не голышом в чистом поле, продуваемом со всех сторон, — она в домике. Но шлюз не задраен, он в режиме проветривания, и шаровая молния уже может.

Весна сидела в домике час, два. Дальше сидеть уже было подозрительно. Весна позвала папу, и нейроны его мигом привели. Как будто прямо рядом он, на диване, неотразимый Горан-бородач. Есть фотография, сохраненная у Весны в голове и принятая за эталонный папин вид — с таким лицом он и приходит каждый раз. Когда мама Весны впервые увидела своего Горана, это было не на диване, а на полке, в купе поезда Красноярск-Москва.

— Любишь петь? — спросил папа маму. — А танцевать?

Мама ничего такого не любила, но папу любить начала сразу, стоило ему открыть рот. В результате она вернулась в Москву, а папа вот не вернулся в свой югославский ансамбль песни и пляски. Застрял в столице Русии. Его переполняли чувства к маме, а он был человек чувственных приоритетов.

Они ходили в театр и на лыжах, в парк и в цирк. В цирке Горан смотрел воздушных гимнастов, как ребенок, полной грудью, и до того переживал, что все время целовался. На колесе обозрения то же самое. На балконе. И если видел птиц, любых.

Через год мама покормила прибывшую уже Весну, усыпила ради тишины, а Горану сказала: улетай. Не хочу тебя больше знать. Горан сказал: добро. Если бы маму Весны спросили — зачем так? — она бы ответила в советском духе: не сошлись характерами. И это была бы не ложь — неведение. Если бы спросили того, кто, в отличие от мамы с папой, знает правду, он бы объяснил, что просто папа слишком жизнерадостный, а мама — нет. Очень тяжело — жить с тем, чью жизнерадостность не умеешь разделить. Так же трудно, как с занудой, если не зануда сам — никакой разницы. Мама сначала все могла, потому что любовь вышвырнула ее на орбиту, и мама стала себе не равна, а потом приземлилась обратно в свои родные пределы, а папа не приземлился. Он, может, вообще никогда на Земле не бывал. Его родина, может, в другом совершенно месте.

Где была родина Весны — она пока не знала.

— Ты зачем приехала? — спросил папа весело, потому что иначе и не умел. — Зачем боялась самолета? Ради заседания в интерьерах? Давай разведку!

* * *

Весна заменила шубку на удвоенный свитер и ушла к Дунаю. Кратчайшим путем, прочертив мысленно прямую от пансиона Милицы до синей долины на карте. Каждые сто метров Весна отвлекалась. На кота, на кафану, на плескавицу. На фонтан, на каштан, на персону.

Сербские девушки одевались честно. Обтягивали футболкой свой сочный верх, а джинсами — свой прочный низ. Кожаная курточка расстегнута, чтоб сохранялся вид на грудь. На плече, либо в руках — сумка русской тетки, пухлая и с обильной фурнитурой.

Сербские парни были на спорте. Во всех смыслах они были на нем. Квартал невозможно одолеть — обязательно наткнешься на стадион или корт или баскетбольную площадку. Парни, видимо, шли из этих мест. Суровые парни, неуловимо турецкие. Турки же сербам, как нам — татаро-монгольское иго. Вторгались, влияли, овладевали славянками. Происходил систематический многолетний замес кровей — ради этих глаз, и профилей, и стати.

Парни смотрели на Весну. Весну обжигало — как бы горячим красным ветром из печи. Ленка, подружка Весны, верила в идею мужика, делила с первого взгляда: мужик — не мужик. Говорила: хочу, чтоб пахло мужиком, чтоб он меня брал так и эдак, по-мужски! Весна раньше не понимала, а теперь-то понимала — что вот, оказывается, где город Ленкиных мужиков. Белград!

Многолетнего, как растение, парня Весны Ленка относила к немужикам. Он был актер-однокурсник, тонкий и гибкий. Астеник. Алеша. Большие глаза голубенькие. Темно-янтарные кудри. Красивый, но недостаточно полярный — не только строгой Ленке, но и даже Весне. То есть совсем не полярный, андрогин. Медузка. Весна его бросила в январе, а в феврале он вдруг женился на посторонней Оле. Оля — мощь. Оля была по модулю силы гораздо ближе к идеальному Ленкиному мужику, чем Алеша. Значит, Алеша все-таки устроил себе полярность. Обрел баланс при многосильной женщине. А Весне стало обидно. Очень обидно ведь, когда-то ты с кем-то расстался, а он так скоро женился. Весна придумала устроить Сербию в том числе и из-за Алеши. Презреть былой уклад, Москву и выпрыгнуть. Категорически кануть. Залить глаза Дунаем, великим.

Дунай двигал свои водные массы спокойно, даже осоловело и совершенно не в героическом духе. Не военная река и не промышленная, не эпическая — в хорошем смысле провинциальная. Вода без кровяных телец. Тут происходила, и не раз, история, происходила кровь, но все уже давным-давно отмыто, отфильтровано. Все опять так же, как и задолго до этого «давным-давно», как в начале мира, пока он весь еще был провинция.

Весна смотрела и смотрела в Дунай. Ветер косо дул под веки, но она не защищалась и почти не моргала. Папа в Дунае плыл, пел и утонул. Не рассчитал силы, недооценил риски — в силу непобедимой своей жизнерадостности, от которой иногда так близко до гордыни, а от гордыни — до самого конца.

— Горан себя сжег, спалил! — ругалась мама Весны.

При чем тут огонь? Непонятно. Мимо. Если уж маме так охота изобретать образы, сказала бы лучше — Горан заплыл слишком далеко, слишком глубоко нырнул и не нашел дорогу назад. Но в этом уже есть геройство, а маме важно было диагностировать зря потраченную жизнь. Жизнь дурачка, который все промотал в припадке куража и ничего не понял, не успел. Ну а если не все живут, чтобы понимать? Может, кто-то живет, чтоб целовать свою милую в цирке под звуки оркестра, не приходя в сознание, не выходя из чувства, а потом наполнить легкие Дунаем — точно так же, не приходя и не выходя.

Хорошее место, папа, сказала Весна Горану про Дунай. Здесь можно находиться очень долго, сотни лет.

Развернулась от реки и пошла. Облака стемнели, стали ярче речки, а сначала были наоборот, прозрачней. Значит, вечер. Весна решила: напьюсь. Что у них тут — ракия?

* * *

У бара хорошо шли дела. Будний день — и биток. К Весне подсел парень в полосатых штанах. Отъявленный цирковой вид, наглые глаза. Парень говорил не только по-сербски, но еще и по-английски и по-русски, на русском они остановились.

Парня звали — Ненад. Не надо — звали парня. Но предусмотрено уменьшительное Неша.

В белградской пивной, в дыму дозволенного пушенья серб Неша на пятнадцатой минуте знакомства спросил Весну, когда она родилась. Но это не возраст его интересует, а звезда, то есть — номер Весны, космический замысел, код судьбы. Неша складывает день, месяц и год, потом сокращает сумму до однозначного числа. Весна и сама налегала в детстве на книгу гаданий в мягкой желтой обложке с царевнами и зеркалами. Занималась магией со всем пионерским лагерем: карты, руны, гексаграммы. Про нумерологию в книжке тоже стояла глава. Самая скучная. Девять вариантов человека — мало, казалось Весне. Голимая неправда. Зато Неша — оратор.

— О, — говорит, — шестерка. Значит, ты в прошлой жизни убивала. Можно себя саму. А можно и другого.

Зато теперь, по Неше, план бытия для Весны очень простой. Миссия предельно ясная, всем на зависть — всего-то надо за весь отчетный период земного существования никого не убить. И готово! Программа выполнена. Ты уж постарайся…

Еще Неша сказал, что в 24 года Весна все поймет, потому что 2+4 будет 6. Видимо, в 6 и 15 Весна тоже что-то такое все понимала — если следовать этой логике. И ведь она понимала. В шесть — точно да.

Подозрительно смотрит Неша, что-то с Весной не так, и это точно не день рождения, про день он уже высказался.

— У тебя уши не проколоты, а для чего — не разумеешь?

Объяснил так: зачем вообще девочкам дырки в ушах? Ухо — это же модель человека, и разные части уха соответствуют разным организма частям. Мочка — мозг. И ты как в куклу вуду булавку в мочку загоняешь, чтобы мозга стало меньше, а сердца — больше. Чтоб легче было любить. От мозга энергия отливает, а к сердцу приливает. Если девица без сережек, то ей с любовью не так удобно по жизни, как девице проколотой. Самые древние сербы имели это в виду, дырявя уши дочерей.

Неша уловил боль Весны, понял, что огорчил ее прогнозом, и сказал противоядие. Не переживай, сказал. У тебя зато волосы длинные, они тоже отводят нормально так энергию от головы. Бабы, бывает, подстригутся под парня, сразу — ум, ум, сознание, интеллект. Очень умными себе кажутся — победительницами своего сердца. А на самом деле они победительницы своей неродившейся любви, что неумно и плохо для жизни и для воспоминаний о ней, для (выразимся совсем уж по-сербски) пота души.

Древние русские, если подумать, тоже на стороне древних сербов. Волос долог — ум короток! Русская пословица. Не стригись, Весна, не надо. Будь счастлива, дорогая.

* * *

Сходили еще в один кабак с Нешей — в мансарде, элегантный. Потом еще в один — в секретный. Дверь без вывески, звонишь — заходишь, если понравился привратнице. Диваны, кальяны, веет коноплей. Меню копеечное. Все своим, все братьям-растаманам. Ненад и Весна к наркотикам не обращались. Полирнули ракию вином и пивом. Отдохнули на подушках.

Второй час ночи. Все лениво. Пиво вкусное. Неша предложил пойти в еще более другое классное место. Но Весна опьянела и устала. Дала понять: конец приключениям. Неша сказал: тогда провожу тебя куда-то. Они пошли. Весна интересовалась в дороге — кто такой Неша? Оказалось — бродячий факир. Глотает понемногу огонь на улицах мира, берет от публики свои монетки и даже преуспевает — у мамушки Неши в горах в деревне содержится копилка его гонораров. Еще лет десять — и накоплю на домик.

Неша проводил Весну до двери и скромно завис. Воля ваша, Весна, — как бы так. Весна спросила: а где ты живешь? Неша жил в хиппи-коммуне на противоположном конце города. Как-то там интеллигентно бомжевал.

Весна должна была пригласить.

— Ну заходи, Неша! — сказала. — У меня большая комната, спи там, ничего.

В комнате начали целоваться. Это Неша придумал. Весна не собиралась, она ведь из подлинного сочувствия позвала циркового бомж-факира на ночевку, ничего больше. Но бомж-факир Неша целовался как фаталист, как в последний раз, а это производит впечатление. Весна оттягивала развязку. Дорожила своим покоем и планами, в которые Неша не входил.

— Закончились сигареты, — сказала Весна.

Нешу ничем не пронять.

— Давай же сходим за сигаретками!

Пошли. Даже побежали. Кто-то первым намекнул — бежим — и они дернули наперегонки перпендикулярно весенней балканской красоте, а может, и наоборот — согласно ее течению, с нею, в ней. Какая разница. Продавец ночного киоска продал им не только разрешенные круглосуточно сигаретки, но и запрещенное после заката пиво. Неша был гений коммуникации, раскатывал собеседника сходу.

Весна втайне ждала, что привратница Милица на сей раз проснется и не пустит чужака Нешу в номера. Милица и впрямь не спала, но Неша подружился с ней так же неотвратимо, как и с ночным продавцом. Милица махнула рукой — ай, идите.

Сигареты есть, крыть больше нечем. Давай или не давай. Докурили. Неша прилег на пол. На лунную полянку. Весна села рядом, поджав ноги, и только теперь увидела его лицо. Почему-то раньше она лицо Неши не видела, и не из-за темноты, а из-за отсутствия концентрации. То есть: Весна Нешины черты наблюдала весь вечер дискретно, не собирая в ансамбль: какой-то нос, какой-то глаз, губа и борода. А теперь все это стало лицом, и лицом Горана. Весна застыла. Не поверила. Людям, которые так много прилагают усилий, чтобы не пустить к себе судьбу, недоверчивость свойственна. Весна посмотрела на Нешу еще разок, более ответственно: вдруг это опять нейроны организовали для нее папин визит? Но нет, не Горан смотрит на Весну снизу вверх, а Неша. И это умная Нешина ладонь прошлась по ее подбородку вдоль границы, а потом свернула через плечо к затылку, а потом уже и не уследить за маршрутом. Весну трясло, Весне было даже не страшно — невыносимо трудно, до дрожи. Но когда Неша принялся ее раздевать, она в процессе успокоилась — как ни странно, по той же причине, по которой и задрожала. Потому что Неша был так похож на Горана и в целом на просыпающуюся перед ней родину Сербию.

* * *

Весна вернулась к яви в полдень, голая в кровати. Начала с паники: проверила Нешу — вдруг сбежал и шубу Веснину унес. Но нет, лежит тут в одеяле. Румяный от бухла. Весна взглянула на Нешу с отвращением. На полу съежились его усталые носки с дыркой. Футболка с пятнами. Весна задумалась о разных опасностях для своего будущего. О венерических заболеваниях, например. Неша открыл хитрые глаза.

— Сейчас было, как квантовая физика! Ты посмотрела, и я окончил сун через твой взгляд.

Неша сгреб Весну, прижался. Горячий, душный, фу.

— Йой. Ты магическая для меня.

Неша уже не в первый раз сказал «йой». Это долгое, нараспев произносимое «йой» выражало одновременно и удивление, и восторг, и эротический призыв.

У Весны — природная вежливость. Она не может прогнать Нешу. Сказать — а сейчас уходи. Голова болела, организм болел. Нешино тело прочней и не такое мстительное. Встал без страданий, умылся до пояса, сгонял в пекарню за национальным калачом, нагрел воды для чая. Весна мрачно принимала лечение. Смотрела в чашку — упорно, как вчера в Дунай. На Нешу не смотрела, это мерзко. Весна сосредоточилась на своем двойном позоре — позоре шлюхи и алкоголика: ладно — отдаться первому встречному маргиналу, так ведь она еще и позабыла весь собственно процесс. Провал. Слепая зона памяти. Может, к лучшему. Не помню-значит, не со мной.

Неша опять лег на пол. Только теперь ему уже не лунные ванны, а солнечные. Что ж тебе на диване-то не лежится, дебил. Хотя понятно: бомж есть бомж, привык. Неша сунул руки под голову, закрыл глаза и засвистел. Профессионально, чистенько. Похмелье тем временем избивало Весну в череп изнутри — тоже профессионально. Хоть бы ты уже свалил, а. Ну сообрази, ну что у тебя, совсем-совсем нет дел? Хотя понятно: бомж есть бомж, какие там дела.

Неше надоело свистеть. Придумал новое:

— Пошли на горку!

Весна сразу представила себе ледяную горку, с которой кататься детям на пластмассовых поджопниках.

— Авала! Большая горка в лесу, очень красивое сейчас! Или тебе не угодно?

— Давай не сегодня, давай завтра, — аккуратно слилась Весна, хотя ее только что погладил ветер через открытое окно, как бы намекая: а ведь на горке я смогу еще больше. На горке я сделаю так, что тебя окончательно отпустит. Неша был с ветром заодно и не позволил Весне слиться.

— Нельзя не сегодня! Вдруг завтра мы не захотим? Теряем мо́мент. Надо все делать в настоящем мо́менте. Есть веленье для горы — и идешь для горы. Для моря — и идешь для моря. И так дальше и так дальше.

* * *

В автобусе Неша запретил брать билет. Никто не платит! Что ты как не сербка! Погнали зайцами. Народу было много, как в метро. Куда они во вторник в два часа дня? Неша объяснил, что люди возвращаются с работы. Они так мало на своих работах получают, что им неохота сидеть до конца, и все линяют после обеда под разными предлогами. Люди в Сербии свободны, ибо не боятся увольнений — найти другую плохую работу ведь очень просто.

Неша держал Весну, чтоб стояла, но на поворотах она все равно падала ему лицом на грудь, на толстый свитер. Свитер пах пыльным мешком. На плече у Неши висел уже настоящий мешок, тоже наверняка пыльный. Тряпичная лямка истерлась по центру и доживала опасно на трех нитках. Весна потрогала нитки — сальные, подгнившие.

— Мешок сына от моей се́струшки, — объяснил Неша. — Подарок! Надо носить, пока не порвется. Нельзя бросить, нарушится магичество подарка.

Неша в своем костюме бродяги, кстати, не особо выделялся на фоне остальных пассажиров. Многие ехали в старом и растянутом, кофты в катышках, штаны в залысинах. Это Весна оделась с причудами, можно сказать. Вызывающе неношеное платье, на колготках ни стрелки. Весне стало неловко. И ей так остро, так ясно захотелось быть с сербами заодно, чтоб никто в автобусе не узнал в ней русскую туристку, а все узнали дочь Горана, внучку Дуная, принцессу балканской крови.

Соседняя бабка косила на Весну с Нешей из-за котомки размером с целое сиденье. Что ей, интересно, видно? Что они вместе? Что молодая сербская семья? Серб и его сербка едут с работы в свое горное Подбелградье? Весна вошла в образ поглубже и обняла Нешу очень естественно. Как давнего мужа. Приникла к шерстяному плечу. Можно подумать, уже тысяча и одно такое приникание в их общем с Нешей прошлом.

— Нравится свитер? Свитер от моей подружки, — сказал Неша.

У Весны участился пульс. Ревность! Весна так добросовестно поработала над образом Нешиной женщины, что этот образ, надо же, стал руководить биеньем сердца.

— Пять лет назад ей мамушка дарила свитер, а я стал делать шутки. Говорил, что очень большой свитер, тебе не лепо, давай мне. Она и дала.

Ревность отступила. Ложная тревога. «Пять лет» — значит, целую вечность тому назад, да и что такое «подружка». Девчонка из соседнего дома. Не больше, не важнее. Большая и важная — это сейчас, сегодня, и это она, Весна. Она угомонила свое сердце. Поцеловала ямочку у Неши за ухом.

— Йой. Не делай так, это есть сильное. Делай, когда мы вместе споваем, в автобусе не делай.

Старушка с котомкой что-то сказала Неше, а он засмеялся. Прочные зубы, ни пятнышка, зубы зверя — такими сырое мясо рвать или рекламировать пасту для тех, кому не хватило генетики.

— Что говорит бабушка?

— Бабушка спрашивает: твоя девушка — полячка?

Неша прихватил Весну вокруг шеи, потерся лбом о ее лоб, твердой бородой о лысую ее щеку. Пропел:

— Девушка мояяяяяяя.

* * *

На автобусной станице купили воду, хлеб и сырко. Весна жевала жадно, бесконтрольно, как дикарь. Запивала из бутылки. Крошки летели на платье, капли на шею. Вот я свинья, подумала Весна, ликуя. Неша стоял перед ней, человек с грязной от хлеба бородой, с мокрой от питья. Человек-свобода, ну и свинья немножечко.

Пошли на горку. Пальцы в пальцах. Автобусные сербы обтоптали Весне ее дымчато-серые кедики, а платье помялось из-за плотных объятий с Нешей, а лицо еще раньше помялось от ракии и об постель и опять же об Нешу — вот я свинья, подумала Весна снова. Как хорошо свинье в горах!

Свиньи плавно поднимались все выше и выше по спирали. Весна вертела головой, будто интурист в культурном центре города, где что ни здание, то повод поглядеть — хотя на Авале-то картинка была одна и та же: деревья и деревья и ни души. Менялся только масштаб, как на электронной карте, на тачскрине — как если бы кто-то его двигал к центру от краев.

— Авала есть место для весны. Весной здесь чувство как в птицах. Чистый кисик. Оксиджен. Везде теплое. Глубокий запах зеленых дней. Сегодня различное, потому что еще идет зима.

— В смысле зима? — возмутилась Весна. — 16 марта! А гора твоя вообще как будто майская.

Тогда Неша научил, что в Сербию весна приходит 21 марта, на весеннее равноденствие. Лето — второго йуня, осень — 23 септембря и зима — 22 декабря. Различный график. У Весны билет в Москву был в ночь с 20 на 21 марта. Одна весна в Белграде, то есть начиналась вместе с этим рейсом, а другая заканчивалась.

Из кустов возникла ничья собака и назначила себя собакой Весны и Неши на этом восхождении. Среднего роста молчаливый пес. Пас то есть. Пес по-сербски будет — пас. Неша встал на четвереньки и долго знакомился с пасом, шутил, теребил. Выдал ему остатки хлеба. Давай-давай, Джеки, кушай-кушай. Джеки — значит Бобик. К любой собаке можно обратиться так, если у нее нет имени, или если тебе его неоткуда узнать. Весна носила Джеки на руках, целовала в холку, фотографировала сотни раз.

— Любишь зверей. Приятно, — похвалил Неша.

Голова у Весны прошла. Мир похорошел. Мир цвел, сочился чудесами, стелился под ноги тканями самыми новенькими и мягкими. Второй день в Белграде, а вот уже у меня мужчина и собака. А с другой стороны — никакие они и не мои, они временные мои, но почему они гораздо убедительнее, чем все мое постоянное? Так рассуждала Весна, ступая по зимней Авале, которая была, в свою очередь, гораздо более весенней, чем любая гора России в ее официальной календарной весне.

Неша привел Весну к дереву с пушистыми волосами. Такое же живет в мой двор. Оно было в лесу назад 60 лет, а тогда дедушка сделал дом, и дерево так стало во дворе. Оно мне сообщает начало нового времени. Сейчас готовится к весне, я думаю.

На вершине Неша взял у Весны телефон и сделал семейное фото: Неша, Весна, Джеки, а за ними — исполинское солнце середины марта. Все они этим солнцем вымазаны.

* * *

Весна не пустила Нешу на ночь. Хорошенького понемножку. Нет, не так: к закату приключение выдохлось. Весне больше не интересно играть сербскую жену. Ей интересно, чтобы все люди и даже все джеки пропали, а сама бы она окопалась в индивидуальной комнате.

Неша не обиделся, ушел легко. Он все делал так.

— Я завтра вечером приду, и если тебя нет, я буду понимать, что тебе не угодно или ты вышла.

Весна в чистой, словно кабинет, ванне смыла всю свинью с себя. Тщательно собрала от кожи влагу длинноворсным полотенцем. Сполоснула в кухне чашки. Унесла окурки и бутылки. Хотела и постель поменять, в комод залезла, но запасной комплект не предусмотрен. Спи в том, что заслужила.

Весна возила лицом по подушке первой, по второй: унюхает ли Нешу? Неша в чистом виде отсутствовал, но была его примесь. Был то есть общий запах, купаж, как бы соединение запахов Неши и Весны, и такое хитрое, что не рассортировать, и такое здоровое, не свинское, будто двое трезвых и обвенчанных любили друг друга здесь.

Весна убрала одеяло. Посмотрела на себя на голую лежащую и увидела то же, что Неша видел вчера. Хотя — да что он там видел? Пьяный, одержимый, в темноте.

— Папа! — сказала Весна. — Ну вот полюбуйся давай, какая я блядина. Тебе стыдно? Мне — да.

Весна включила портрет Неши на телефоне. Фотографию с Авалы. Неша подмигивает Джеки, а Джеки его обняла.

— Видишь, как он на тебя похож?

Весна показывает фотку, а Горану это смешно. Можно подумать, Горану без фотографии Нешу не видно.

* * *

Весна днем сходила в зоопарк и долго не могла покинуть обезьян. Она слышала или читала, что обезьяны — вроде людей, и даже недарвинист подивится иной раз, внимая проявлениям сверхразвитой обезьяньей психики. Весну занимали лапы, в основном. Лапы-руки. Их жизнь и их осанка. Их кисти, к которым пальцы крепились точно так же, как и у самой Весны. Она была четко против Дарвина и за Бога. Но вот она следила взглядом за подвижным предплечьем шимпанзе и, скажем, несколько колебалась в своей вере. С другой стороны, почему бы Богу не изобрести обезьян спичными. Мало ли сличности на свете. Нормально. Тигры похожи на котов, волки на собак, люди на обезьян и даже, мы знаем, на свиней. У вольера с дикими свинками Весна стояла минуту и всю минуту смеялась. Сестрички. Привет!

Старый город был скучный, перенаселенный, жадный — и скоро закончился.

Весна не знала, куда себя деть. Варианты были, незнакомый же город, иди в любую сторону — всё опыт. Просто ничего уже не хотелось, кроме восьми часов вечера.

Весна зашла в магазин, купила порочные трусы для себя и непорочные хлопковые носки для Неши. Подарок. Если Неша и в этом случае будет верен культу подарка, то заносит их в пыль.

Без пяти минут шесть Весна вернулась домой и стала аккуратно ждать своего серба, сидя в новых трусах, потом лежа в новых трусах, потом уже во сне. Проснулась Весна в кромешной темноте. Вскочила. Время! Полчаса до Неши. Если он придет, конечно. Вдруг нет? Хоть бы нет. Сон сбил настройки. Весна теперь уже ни капельки Нешу не ждала. Наоборот! Ни за что на свете не надо, чтобы он опять. Весна сняла сербские трусы, надела безопасные московские — как будто это могло повлиять. Существовали тактики более верные: пусть Милица соврет, что Весна вышла, или пусть сама Весна не откроет дверь, посидит, затаив дыхание, минутку, да и освободится от гостя.

В 19.55 Весна дежурила на балконе, одетая на выход. Неша приехал на древнеюгославском автомобиле с водителем-цыганом. Это Златко! Друг! У него недавно умерла мамушка, мы ее сохранили. Это мамушкина машина, Златко пока плохо может ехать, но он учится. Садись назад, там удобное.

Сохранили мамушку! Какое замечательное изобретение слова, какой обнадеживающий глагол. Насколько глуше наше «похоронили». Похороны — в пустоту, похоронил и потерял. А в Сербии человек надежно и бережно сохраняется в земле.

Машина шла скрипуче, тяжко, со скоростью велосипеда. Сербское народное радио играло громко, нестабильно. Неша то и дело подмигивал Весне с переднего сиденья. Весна волновалась. Аборигены засунули меня в ведро и повезли, может, они меня украли?

— Куда мы едем?

— На концерт, для музыки, нечто как джипси-джаз.

Златко по-русски не мог. По-сербски тоже был молчун, или это ему при Весне неудобно? Иногда они все-таки говорили, Златко с Нешей, и Неша тут же слал запрос: ты разумеешь что-то? Весна отвечала: ни́что.

— Златко хотел видеть мою девушку. Это есть странное для него. Он три годины не видел, что я и́ду с девушкой. Теперь видит.

— И как девушка? — спросила Весна не без кокетства. — Что сообщает Златко?

— Неша има лепи жена.

Златко заулыбался в знак согласия. Зубы у него еще здоровее, чем у Неши. Весна подобрела. Златко с Нешей такие славные. На джипси-джаз ей не хотелось — цыганщина, антисанитария, хиппи тухлые. Весна следила по навигатору, как они удаляются от дома, чтобы в случае чего сбежать с концерта и самостоятельно вернуться.

* * *

Две смежные комнаты в подвале, стойка с пивопроводным краном, вольные лужицы, курят кто табак, а кто траву, пепел на бетонный пол. Нешу встречали, как брата из армии, или как лауреата с призом — свой хороший человек вернулся откуда-то победителем. Вопили: йой! Все прыгали на Нешу и хватали. Трясли за плечи. Весне тоже доставалось. Сербы ее привечали с ходу и без тени сомнения в том, что она заслуживает их любви — раз уже заслужила Нешину. Новые люди болтали с Весной по-сербски, пока Неша не встревал: Русия. Ах, Русия. Йой. Русия, привет! Здравствуйте, Бранкица, Зорица, Славица, очень приятно, Никола, Стефан и Марко. Слава вам.

Весне жилось тут как на театральной премьере, когда они еще с Алешей, одетые по-взрослому изящно и серьезно, гуляли по фойе под взглядами. Алеша ей носил шампанское, а Неша пива преподнес. Стакан гибкий, мокрый и холодный. Как рыбу держишь в пальцах, а она пульсирует, у нее полное брюхо воды. Капли текут по стенке в ладонь. Весна хлебнула — рыба похудела. Какое вкусное пиво, господи. Вкусное, как вода, и простое и надежное — как опять же вода.

Но где же джипси-джаз? А вот и он. Вдруг молодая женщина, совсем неджипси, образовалась в центре зала, а с нею трубач, аккордеонист и гитарист — и тоже все славяне. Да и джаз их джазом не был.

— Она Катарина Лазич, — сказал Неша. — Самый лучший голос Сербии для нас.

Катарина вызывала музыку из самой глубины своего вместительного тела. Пела голосом своей молодой бабушки. Пела животом. Выдающиеся косы Катарины сложены над голым лбом, лицо очищено от шумов и подсвечено лампой — видна вся его микробиомеханика. Скулы, подбородок. Весна уважала людей с красивой челюстью, то есть — с внятной. Катарина была достойна уважения, и не только в этом смысле, конечно.

Весне, которую, мы знаем, постоянно так тянуло кем-нибудь другим побыть, захотелось на сей раз в Катарину. Катарина протянула вперед, людям свои руки, а плечи, спеленатые платком, отвела чуть-чуть назад. Покачала плечами. Весна чутко вела свое тело тем же путем. Руки, плечи. Поясницу. Не пустилась в пляс, но медленно вплыла в него. Неша набрал полные ладони Весниных волос, поднял и завязал в узел на макушке. Они танцевали вместе, но не держали один другого, танцевали без рук — зато с губами, в поцелуе. Весна отпрянула подышать и обернулась. Весь подвал был Катариной, качался и кружился, как она. Никто не стоял без танца. В припеве Катарина вытянула на крещендо «йо-о-о-ой», и Весну оторвало окончательно. Из твердого мира в плазму. Кирпичик, на котором она стояла всю жизнь, лопнул, и оттуда потекло: ныряй. Весна выбросила вверх обе руки, как Катарина, как все сербы в этом зале, и ощупала воздух растопыренными пальцами.

— Ты сербская, — констатировал Неша.

* * *

Катарина через полтора часа окончила. Прошлась королевой через толпу влюбленных сербов, расточая милость и благодать. Каждого обняла. Катарина, видно, тоже была старинная Нешина знакомая. Он ей что-то сказал о Весне, Катарина покивала, как бы благословила. Катарина на голову выше, чем Неша, и на две — чем Весна. Богиня.

Весна быстренько выпила еще два пива, побежала в туалет, а там зеркало, а в зеркале — новенький. Весна смотрела с интересом на свое потеплевшее лицо, на связанные Нешей волосы, на сбежавшие из клубка отдельные прядки, в глаза себе смотрела — как окреп и уточнился их слабенький обычно цвет, как они заблестели, как очаровательно расслабились губы. Платье сбилось, освободив Весне плечо, у ворота не хватает пуговицы, подол сырой и сладкий из-за пролитого пива.

— Я сербская! — прошептала Весна.

— То, то, то, — подтвердил незнакомый серб, заглянувший в уборную по своим делам.

Неша ждал Весну, сидя на пепельном полу. Народ расходился. Пиво иссякло, музыки нет, богини нет, а на улице есть все что хочешь. Неша галантно сунул Весне самокрутку.

— Пойдем на крышу делать любовь?

* * *

На Нешину крышу путь неблизкий. Час, а то и больше. Но Весна была всесильной в эту ночь. Или даже — начиная с этой ночи. Весна себя из прилежной студентки, собранной актрисы и целенаправленной москвички раздула до хулигана, до распоследнего хиппана, до гражданина мира. Это даже ее походке сообщало новый рисунок, не говоря о смехе, взгляде, речи и прочем. Что мне предлагает город — то я возьму без раздумий. А Неша — представитель города, самый его дух, мужик — Белград. Ленка, ах, если б ты только видела его. Алеша, ха, если б ты только видел. Крыша — значит крыша. В ебенях — значит, в ебенях. Ноги сильные, воздух сулит удовольствие. Идти бы так всю жизнь.

— Знаешь, когда я начал тебя любить?

— Когда?

— Сейчас. Ты была свободна, это очень красивое.

— А вчера что, не любил?

— Нет. Поэтому делали любовь не идеально, я ничего не понял. Сегодня будет идеальное.

Весна вдруг испугалась, что Неша ее вчера, оказывается, не любил — хоть сама она вчера его не просто не любила, а пренебрегала, тяготилась. А сегодня у нее что? Любовь? Неясно. Ясно, что какой-то прекрасный приступ. Еще ясно, что раньше Весна как бы делала одолжение Неше, соглашалась ему подыграть из туристической милости, а теперь было различное. Неша стал киноковбой, исполнитель главной роли, и вот он выбрал Весну в подружки, а она поверить не могла своему счастью и изо всех сил за Нешей поспевала. Да она бы ему отдалась в ближайшем кусте, если б он попросил — герой знает, что говорит — но герой вел не в куст, а на крышу.

Крыша — это крыша дома, где Неша снимал квартиру в те далекие времена, когда еще не был бомж-факиром. Времена прошли, а ключ от крыши остался. Лезли тихонько, шпионски. Наверху Весна чуть не разревелась от красоты и простора. Крыша весь Белград давала разглядеть, все прошлое и будущее. Но Весна стеснялась плакать в присутствии веселого Неши, который полюбил ее тоже веселой и без слез.

Крыша — не пустыня. Сервированная. С диваном в центре. Это для них: на диване делать любовь. Весна прилегла первая, и она успела зарегистрировать, что диван пахнет, как свитер Неши и как его пыльный мешок и как все пыльные мешки на свете. А они с Нешей вечные свиньи в вечной пыли.

Раздеваться до конца не стали, заголились местно. Неша делал с Весной любовь, и кто знает, как это было вчера, но сегодня это было идеальное — серб не врал. Весна поняла, чем занимались все любовники, начиная с первых людей из Библии, о чем плакали все поэты, у которых такое было, а потом перестало, что вообще Бог имел в виду, когда построил нервы, кожу, органы и ткани, и одушевил. До чего хотела бы и не могла добраться самая великая порнография. О чем кричат прямо сейчас, о чем потом тоскует тело старика, что запускает жизнь и что ее отпустит навсегда. О чем помнишь перед смертью, через что себя узнал, откуда берутся дети. Весна поняла, что впервые она делает любовь.

Если б ей сказал сейчас папа-призрак, или если бы в небе пылающие строчки сказали о том, что у Неши, например, смертельная болезнь СПИД, Весна все равно бы приняла этот опыт со всеми отягчающими. Ее кровь необратимо вскипятилась. Я никогда не вернусь в Москву и в театр. Я буду вместо Москвы делать любовь на крыше, на земле, на Дунае, где угодно, потому что никогда еще не было так много смысла, никогда. Неша, видно, тоже был под воздействием колоссальных смыслов. Он даже стонал. Но не жалко, не умильно, прямо как надо он стонал — как великий пас. Как сверхджеки.

Весна, пока не стала в Сербии свиньей, уважала презервативы. Даже с легальным стратегическим Алешей они делали закупки впрок по 12 штук пачка. А тут Весна буквально с ума сходила от собственной наглости, от рисков прерванного полового акта. Защищенный секс — для слабаков. Силачи играют по-крупному, всю свою жизнь ставят — и выигрывают. Пас застонал особенно крупно. И Весна не только услышала, но и ощутила причину — акт триумфально завершен, не прерван. Весна растерялась. Она спросила Нешу: а ты что, ты все?

Неша и сам выглядел удивленным. Он извинился. Школьник такой, проказник, которому и правда жаль. Сказал: можешь пивать один таблет против ребенков. Но таблет опасный, лучше не пивай.

Весна села. Прибрала нечистую юбку. Увидела Нешу, увидела ночной дымок. Размах какой-то — рядом с которым стыдно малодушничать. Весна ответила:

— Я не буду пить таблет. Наши дети могут получиться красивыми, а могут и не получиться вовсе. Но таблет я пить не буду.

Додома шли без неловкости. Все равно говорили, жались тело к телу, не отпускали — и были близкими. Весне стучало иногда в мозг опасной телеграммой: вот были шутки, а теперь ты дошутилась. Может — теперь ребенок через девять месяцев. Ну и ладно — реагировала Весна в своем беспечном сербстве и свинстве, пускай. Я готова. Покажите мне, к чему я теперь не готова, ха-ха.

— Будем сповать на полу? — позвал Неша, — Хорошее для спины.

Повалили с кровати два одеяла, в два этажа, упали на них, с первого же раза приняли самую удачную, самую прочную позу. Образовали неуязвимую фигуру и заснули без мук, как малыши. Чувствую счастливость, что связан с тобой, спокойная будь и магическая всегда. Так завещал Неша перед сном. Весна согласна это исполнить, с ребенком ли в животе, полая ли. Так приятно спать с Нешей. Его шея пахла деревянными браслетами с ейского базара. Браслетами из можжевельника. Целебно, говорили продавщицы.

* * *

Весна проснулась и увидела, что Неша еще раньше перестал спать. Весна первым делом его поцеловала в густую грудь, давая понять и ему, и себе самой, что вчерашнее все в силе. Неша тоже дал понять: прибрал ей волосы, погладил губы пальцем.

— Я тебя снил. Между нами были проблемы в коммуникации. Ты не хотела говорить со мной во сне. Было тяжелое. Но это просто сун. Разумеешь, что хотел сказать?

Неша был необычайно задумчив и серьезен. Можно сказать — напуган. Весна улыбнулась, касаясь улыбкой Нешиной щеки.

— Почему я не хотела с тобой разговаривать?

— Не знаю точно. Но такое было. Мне надо было сказать тебе про сун, есть теория, которая скажет, что если человек второго человека снил, тогда ему надо сказать, и если что-то плохо, тогда ему извиниться. Лучше забывай и прости.

Вот еще! Забывать такое приятное. Я не забуду, Неша, что ты боялся в это утро меня обидеть и верил сну, что чтил его теорию. Так решила Весна, но с Нешей не поделилась, чтоб скорей отвлекся и прогнал свой страх.

С парадным пылом пионера и с большой отдачей Весна взялась за новый их совместный быт и в целом за роль Нешиной жены. Зарядила питательный завтрак. Не позволяла Неше трудиться даже в малости. Сама пластала жидкий сыр по булочной поверхности для Нешиного бутерброда, подносила вилку, ножик, подливала еще чайку, подкладывала помидорку, регулярно обновляла омлет — пока набитый под завязку Неша не взмолился о пощаде и не пал. Весна с неутихающей яростью ошпаривала в мойке использованную посуду. Неша хохотал с дивана над ее усердием. Весна расправилась с тарелками и без паузы запрягла стиральную машину. Всё до последнего носочка вытрясла из Нешиного вещмешка. Неша смотрел с вальяжной доброй мужской снисходительностью. Давай-давай. Стирай, позволено. Только одни носки оставь — идти по городу сегодня. Тут Весна что-то вспомнила и, как триумфальная фея, как женщина-фокусник предъявила Неше подарочные носки из бельевого магазина.

— Йой, — только и оставалось сказать Неше. — Црвен! Красные носки, йой! Девушка моя.

И немедленно напялил. Лежал такой смешной, в одних носках. Трусы же Весна не дарила.

— Девушка моя, а кто ты? Что делала в Москве? Все интересное.

Весна не без гордости нашла для Неши в интернете обложку журнала «Весне дорогу!» и продемонстрировала таким образом свои профессиональные достижения. Смоки айз. Пиджак на голое тело. Выпрямленные до неузнаваемости волосы. Ты почитай, там целая статья, хвалилась Весна, оттирая плитку от яичных брызг. Неша почитал. Покивал: йой, так ты известная. Отнял Весну от домохозяйства, раздел, сложил в кровать. Ты актерка. Известная и удобная. С тобой удобно сповать, потому что ты удобная. Удобная твоя величина. Не слишком большая, не слишком малая. Удобная — плохое слово, так говорят о мебели, поправила Весна. Ха-ха-ха. Ты мебель! Удобная и известная ты мебель бабушка. А бабушка-то почему? Неша не стал отвечать. Смеялся во весь рот. Потом, во весь же рот, целовался и любил ее без всяких объяснений.

* * *

В этот день Весна отключила телефон. Из солидарности с Нешей. Отключила и спрятала. Чтоб больше ни минуты не потратить на пустое. Чтоб ни одна фотография ради славы в инстаграме не подменяла собой живого неповторимого вида. Очень самонадеянно — копировать вид телефонной камерой. Думаешь, что унесешь? Как бы не так. Неша был первым человеком без телефона, интернета и фейсбука — человеком вне связи — которого видела Весна. Еще вчера на джипси-джазе ее ведь так и подмывало запилить двойной портрет: себя и Нешу. Пускай Алеша смотрит, какой мужик его сменил. И ведь фото сделано, и Неша, даже не пропущенный еще через фильтры, там был неотразимый славяноцыган, бог мускулистости, шальной король-огонь. И хиппи-бомжика ничто не выдавало в Неше — под мягким светом редуцировались все потертости его одежд: напротив, очень даже стильно, по-европейски лаконично выглядели и гиперсвитер, и дурацкие штаны. Но Весна не запостила. Из суеверия: ты не хвались великим, а то оно ведь мигом просечет эксплуатацию и исчезнет. А потому что нечего гордиться. Не ставь величие на полку, не фиксируй — пускай оно свободно полетает, а ты смотри и радуйся, пока дают.

Так понеслась невиртуальная семейная жизнь Неши и Весны. Весна раньше никогда не жила с мужчиной. Алеша оставался пару раз в неделю, да и она у него ночевала, но общей круглосуточной жизни — не было. С Нешей была еще какая круглосуточная.

По ночам они любили, а днем выезжали в незнакомые Весне места. На прокатных велосипедах или так. Неша раньше не показывал Белград новичкам, и ему нравилась роль старшего проводника, рассказчика этих мест. Места менялись, порядки нет. Порядки всюду были как на Авале. Везде Весна и Неша шарились такими же везучими. Везде к ним прибивалась следующая джеки, и следующая старушка принимала их за семью, и следующая гора предлагала им обзор. Неша романтически излагал для Весны дворы своего студенчества. Зажмурься и послушай это. Водил на потайную лавку под деревья. Кормил речными жареными рыбами на задворках парка. Рыбами самыми качественными и самыми дешевыми, в самом широком кафе с самым полным видом на озеро Ада Циганлия. Единственное, чего не показал пока что Неша, — свою работу факира. Свой огонь. Бензиновые шарики вращения. Как человек глотает пламя. Денежки не кончились, а настояние для пламени еще не началось — поэтому. Зачем играть с огнем, давай гулять, пока доступное.

Весна нашла единственную не ветхую красивую рубаху среди одежды, постиранной в тот первый день союза. Неша приоделся. Ушли в Белград красивые. Сидели в горном баре в Земуне. Ели шарана. Весна даже пожалела, что отреклась от инстаграма. Но ничего, терпимо, пусть. Весна, не отпуская Нешиной руки, плевала на тарелку рыбные кости, макала в масло хлеб, болтала про свою театральную учебу, спектакли и Москву. Неша спросил:

— Когда окончаешь?

Весна напряглась. Вопрос о будущем, а будущее такое трудное для нашей молодой семьи. Через два месяца окончание учебы, Неша, но потом сразу же другое — еще дела. Репетиции. Творчество.

— А не хочешь путешествовать со мной на концу учения?

— Хочу! — сказала Весна и не обманула.

— Как ты думала на путешествии делать что-то? Пока я куша́ю огонь. Умеешь ли играть на бонге?

Весна не умела.

— Умеешь ли аккордеон, гитару, танец? Или делать вместе нечто как акройога? Но важно, что тебе не будет скучно, и у тебя будет обязательность.

Весна не стала комментировать, а ее и не заставляли, ура.

— Будет угодно путешествовать с тобой. Чувствую.

День шел. Шла семейная жизнь. Белград оборачивался знакомым городом. Неша и Весна любились. Пиво пилось. Неша рыгал и подолгу сидел в туалете. Может, он героинщик и колется? Или кокаинист? Нет, кокаин — дорого. Хотя и героин не дешев. Весна гнала сомнения прочь. Прочь бабушку.

Неша периодически возвращал Весну к беседе о совместных странствиях.

— Когда ты окончишь с учебом, можно продумать уехать куда-то или встретиться в мире и вместе будем.

Весна хватала Нешуза поясницу. Приучала себя предельно строго к реальности этого тела и одновременно пряталась в ней от ответа. Откладывала ответ. Весна раз в сутки все-таки включала телефон — поговорить с мамой, увидеть, кто искал. В один из дней Весну искал помреж. Она перезвонила. Помреж сказал: ну я поздравляю! Ждем постановку по мотивам Феллини: «Восемь с половиной», вольная интерпретация, режиссерская фантазия, и ты та самая любовь и нимфа Мастроянни. Та призрачная. Мы можем на тебя рассчитывать в апреле? Ты нагуляешься? Будет фурор!

— Будет интересно, инспиративно! Маленькая Весна снова путешествует через мир, вторая часть счастья, — говорил Неша.

Весне приходилось непросто. Ее проверенная жизнь конфликтовала с ее новеньким счастьем.

— Почему трагическая сейчас? — спрашивал Неша.

Да так, отмахивалась Весна. Не знаю, как делать дальше. Не думай о будущем еще, давай настоящее, советовал Неша, не понимая либо скрывая, что понял, насколько его приглашение точное.

* * *

Весна улучила момент и соскайпилась с Ленкой. Я встретила факира, у нас роман. Кого-кого ты встретила? Человека, который ест огонь и делает любовь на крыше. И, Ленка, он мужик, все как ты хотела, могучие руки, особая наглая стать. Прикинь. Он меня поднимает этими руками и трахает на весу, прикинь. Это ок, но про факира не пойму, говорила Ленка из далекой, из непредставимой слепой Москвы. Работа! Пропитанные бензином объекты, поджег и вращаешь, все просто. Я, правда, не видела сама. Но я испытала такое! Такое! Фотку, фотку! — приказала Ленка. Весна полистала и нашла наиболее крупного Нешу. Мужик, напечатала Ленка, мужик! Разреши ему всё! Ленка, да я же от него могу быть беременна, какой разреши. Он в меня кончил в самой перспективной для залета позе, между прочим. Хо! Кончил, ну дела. А какой был день, опасный, безопасный? Подсчитали. День максимальной безопасности. Иные девицы, еще более лихие, чем Весна в Белграде, только его и ждут, чтоб всё-всё позволить мужчине. Не парься, сказала Ленка. Но анализы сдай потом, мало ли где сгорал твой факир до тебя.

* * *

Неша читал книжку. Обнаженный, как обычно, лежал, читал. Весна приревновала. Легла рядом. Неша стащил у нее телефон, поискал нечто на Ютубе.

— Это первая песня о любви, которую я услышал, когда был мальчиком.

Песня выслушана. Бодрая. Покажи-ка текст, потребовала Весна. Пойму со словарем.

— Верно, верно. Учай язык. Ты же сербская, ты Весна Савич, стыдно не разуметь. Я же разумею твой — стыдись, учай.

Любовь — это поле зеленой пшеницы, перевела Весна. Любовь — это когда Йованка любит Тито. То, то, то. Любовь — это рыба, которая быстро плывет. Любовь — это прикасаться к любимому существу.

Неша поставил Весне «удовлетворительно» за перевод. Не везде права, но суть ты уловила.

— Самое важное, ты знаешь через песню, что любовь такое есть. Любовь есть, когда нйчто не серьезно.

Амбиции проснулись, и Весна обучалась — изо всех сил. Сканировала русско-сербский электронный речник, неслась, разгоряченная, через дефиниции. Поискала «скучаю по тебе». Вариантов несколько.

— Неша! — позвала. — В чем разница между садьивати и цамити?

— Цамити есть тяжелое. Это как болезное настоянье, долго. А досадьивати се есть можно один час, два, один день.

— Еще есть недостайао.

— Недостайес ми есть скучаю для тебя. Недостайао ми твое руки.

Весна посмотрела, как будет «можжевельник».

— Клека! Так называется растение, которым пахнет твоя кожа.

— Кожа пахнет, наверно, потому, что я жил в лесу вместе с клеком. А можно и вчера мы пили ракию из клека.

— Нет, нет, не из-за ракии, это у тебя всегда.

Неша призадумался, а Весна ждет какой-нибудь ответ. Как интересно, что он скажет, как распорядится словом. Неша дотянулся до ее руки, пожал.

— С тобой тихую музыку слушать желаю.

Стихи. Поэт. Южнославянский автор. Весна задумалась: а так бы она любила Нешу, говори он с ней на ломаном английском или на безупречном русском? Язык Неши был всегда неготовый, рождался на глазах. Был антипошлым, чистым — от штампа, от автоматизма. Неша не воспроизводил, а производил язык — каждый раз. Жаль, сам не понимал, как это дивно. Жаль, что нельзя полюбоваться вместе.

* * *

Пока Неша о чем-то говорил так долго и бойко сторожу Старо Гробле, Весна держала своего факира за рукав на счастье. За пустой локоть широкого свитера. Преданно, но деликатно, чтобы даже сам факир не заметил обузы. Шел дождь мельчайшего помола, тихие черточки, слабенькие, почти обезвоженные. Невидимые на светлом небе. Капли не тучные, а облачные. Уроки сербского впрок не пошли: Весна вылавливала только самые общие слова и междометия: то, то, то. Если совсем отвлечься от языка и обстоятельств, то по интонации, добрососедской, вальяжной, можно предположить, что разговор — о погоде. Вот только вчера думаю: где дожди, когда придут? А они и пришли. Надолго, интересно? Да зачем надолго, видишь, какой он хилый, не жилец. То, то, то.

Но нет, они не говорили — «дождь идет», эти два слова Весна запомнила. Киша пада. Весна подставила под кишу цветы ириса, купленные с утра на рынке. Она хотела дать за них сколько просят, но Неша влез и выторговал тридцатипроцентную скидку. Сторож чему-то развеселился, потряс по-дедовски Нешу за плечо и ушел к себе в каптерку. Неша подмигнул. Щас будет нам журнал. Минутку. Дед поищет. Весна сама не заметила, как Нешино магичество стало для нее данностью, фактом мироустройства. Неша как Нео, хоть и категорически из другого мира, из доиндустриального, а не пост-, — он избранный. Он откроет любую дверь, изящно взломав замок булавкой, а лучше — телепатически определив место, где спрятан ключ, а еще лучше — с первого взгляда влюбив в себя обладателя этого ключа: пожалуйста, Неша, возьми и иди. Он добудет все, что хочет — воду или вино или пиво никшичко темное или ракию дуня. Он отыщет самую чуткую косточку на затылке, косточку с одиноким нервом, который с самого рождения Весны ждал, пока его найдут и погладят так. Он избежит смерти, земля не сбросит его — Неша такой легкий, что она просто не чувствует его на своем теле, она даже не смогла бы определить, в какой точке пространства жертва находится в этот миг. Вот Неша и не жертва. Жертвы те, кто от страха покинуть планету впиваются в нее изо всех сил, их-то она хорошо слышит и давно поймала.

Педагог по сцендвижению как-то между делом обозвал Весну виктимной. Есть ли противоположное название для человека — который не привлекает возмездие, а отвлекает его? Неша — тот человек. Пока держишь его за рукав, ты в безопасности: все страшное максимально далеко от Неши, а значит, и от тебя, пока ты максимально к Неше близко. Самое безопасное то есть — делать с Нешей любовь.

Сторож принес тетрадку. Книгу учета сохраненных за 1993 год. Фамилии и адреса на кладбище. Неша и Весна нашли септембар, а в септембаре фамилию Савич. Неша оживился: так ты — Савич! А я — Васич. Слично. А знаешь, была такая актерка Соня Савич? Сейчас понятно: ты на нее похожа. Посмотри у себя в интернете Сонины фотки.

— Потом, — сказала Весна. — Сперва давай смотреть могилу. Как будет у вас могила? Тайник?

— Гроб, — ответил Неша.

— А гроб тогда как?

— Мртвацки сандук.

Гроб Горана Савича, в который больше десяти лет тому назад поместили его сундук мертвеца, был маленький, без памятника. Каменная планка с цифрами. Портрета нет. Если бы был портрет — вот, наверно, Неша удивился бы, что человек под землей так на него похож. Весна разложила ирисы полукружном.

— Твой о́тац счастливый, — поздравил Неша. — Это очень хорошее гробле, тут редко сохраняют. Повезло.

Весна стояла над могилой в затяжной попытке духовного сосредоточения. Она надеялась, что, когда придет к папе, что-то особенное проникнет в нее и эта очная встреча даст ей еще больше, чем давали заочные, опосредованные нейронами. Но на сердце было пусто до неловкости, хотя ум не пустовал, ум-то понял, что Весна пришла к отцу, но она гораздо ближе к нему подходила, оказывается, одна, в Москве, из темноты перед сном.

Весна достала телефон и загуглила актрису Соню Савич. Посыпались картинки. Истощенная женщина в упадке красоты и здоровья, поломанная старая ворона. Нет, нет, не то! Тут она уже бабушка и сторчавшаяся, ищи молодую. Молодая Соня и впрямь напоминала Весну.

— Все имает свою связанность, — провозгласил Неша.

Легко сказать — имает. И что это значит? Что следует из того, что Неша похож на Горана, а Весна на Соню? Зачем люди повторяются? Какой тайный смысл? Как читать такое сообщение от мертвых тем, кто жив сейчас?

— Пойдем домой, — сказала Весна.

А Неша и рад. А и не пойти домой — тоже был бы рад. По-всякому хорошо. Идет, свистит. У ворот помахал сторожу, как родному. Весна честно обняла Нешу, обеими руками, нестерпимо в нем нуждаясь и не умаляя важности этих объятий. Прошептала на выдохе: Неша, чудесный мой, мой дорогой. Неша ее физически поддержал, но текст исправил: Неша не твой, а всегда свободный! Весна вспыхнула. Вспомнила свою гордость и принялась оправдываться. Но ты же говоришь «девушка моя», вот и я сказала. Весна предпочла бы прекратить разговор, но Неша был настроен и вещал. Каждый человек только один, и это первое — человеку важно чувствовать свою особенность. Разумеешь?

Ты с ним полегче, сказала Ленка Весне в скайп в ответ на поступившую жалобу. Они такое не любят. Не дави на парня — убежит. А если не буду давить — не убежит? Да ты сама скоро убежишь в Москву. Или что? Или поедешь с ним по миру играть на бонгах, пока он мутит файер-шоу?

* * *

На предпоследний день Весна и Неша отправились в лес Звездара. Неша там когда-то жил в общаге рядом. День заявил о себе как холодный, и Весна за это ухватилась, чтобы надеть напрасно висящую шубу. Вышла в беззащитном трепетном платье с шубой поверх. Неша посмеялся. В Звездаре неудобно оказалось идти в шубе через кустарник. Ветки вспарывали натуральный мех. Ветер его путал. Неша — игнорировал: лез мимо меха рукой к телу.

Всё обошли, весь детский футбол увидели, все сербские выходные пикники. Место, где Неша-студент таился и читал учебник, отмахиваясь от веток. Повалялись на лужке. Неша разулся, вытянулся, пошевелил пальцами в красных носках.

— Твои но́ски пахнут хорошо все время и невозможно быть грязное. Я буду тебе дать премию для твои но́ски.

Проголодались, один старик поджарил им сосиски. Приняли никшичко, тут же сдали бутылки. В автобусе Весна первым делом избавилась от шубы. Выебон не оправдался. Это надо признать. Хорошо или плохо, что мужчина не видит тщательно подобранную твою шкурку? Что ты всегда теперь ему голая. И если голая понравилась, то шкурка не спасет, хотя и не повредит. Минус инструмент. Декор не катит никакой. Да пусть, пусть.

Неша дремал в правом кресле. Весна, как всегда, смотрела на Нешу, как в окно, не уставая. И вдруг устала. Осудила его профиль. Не самый лучший. То ли лоб, то ли нос не отсюда. Нет гармонии. Жидкие ресницы, кожа грубой выделки. И свитер все-таки чудовищный. Свалялся ворот. Грязный цвет. Не шерсть, а соты для личинок моли. Возможно ли ей рядом с этим свитером надолго? А с этим профилем? Неша засопел во сне. Весне стало тускло. Смысл ушел. Минуту назад был, а больше нет: оторвался, как тромб. Хотелось просто взять и убежать, выскочить на остановке, пока спит Неша. Найти укрытие, перетерпеть денек, а там и самолет домой. Дома все продолжится хорошо. Безопасные дни не пустят ребенка. Москва не пустит балканщину эту всю. Заживем на свежую башку лучше прежнего. А сейчас — сейчас это ведь не жизнь. Весна просто в Диснейленде. Лезет на электрические горки без намерения жить там всегда.

Весна посмотрела на Нешу с жалостью. Будет ли она скучать по нему, и если да, то каким конкретно сербским словом — досадьивати, цамити или недостайао? Бедный, бедный Неша. Отправит завтра ночью свою дорогую и затоскует навеки. А дорогая достанется Москве и москвичам, спектаклю в честь Феллини. Неша выспался, заговорил.

— Идем для Нового Белграда, я там стану кушать пламень. Денежки кончаются, пора.

Весна сочувственно погладила Нешу по щеке. Он еще не знает, что Весна его покинет, а Весна знала. Вылезли из автобуса. Проводили взглядом. Весна лениво повела плечами. Волосы побросала слева направо. Неша смотрел как-то странно.

— Что? — спросила Весна голосом хозяйки.

— Шубка где твоя?

Ой. Шубка же в автобусе! И кошелек во внутреннем ее кармане. Весна заметалась: что делать? Догонять? В полицию?

— Сербские воры проворные, — сказал Неша. — Нйчто не полезно. Забывай.

Весна села на корточки. Еще один тромб оторвался только что. В назидание. Как кара за распутство. Хотела пошалить бесплатно? Ну уж нет. Держи потерю.

— Зачем тебе шубка? — успокаивал Неша. — А если будет холодно, даю тебе что-то мое.

— Мне мама подарила. На двадцать лет, — всхлипнула Весна.

— Теперь ушло. Дарила мамушка, забрала жизнь. Нормальное.

— Там все мои деньги!

— Зачем тебе денежки? Я буду получать за шоу. Будет все.

Безутешная Весна и невозмутимый Неша пришли на площадь. Он разложил свой инвентарь, бензин в бутылке, приблуды на несгораемых жилах, факела. Снял всю одежду сверху. Голый торс. Мешок открыт, расправлен — приглашение для зрителей: кидайте денежки. Весна отошла в сторонку: типа я не с ним.

— Йой, — помахал Неша. — Смотри, как делаю искусство!

Интересно, это долго? Час? Подуло с неба. Весне стало зябко, но не так, чтоб превозмочь брезгливость и поднять с асфальта убогий Нешин свитерок. Неша зажег две кругленькие штучки, завертел. А Весну ведь всегда бесили эти парни-файербольщики. Они торчали одно время на Арбате летом, и Весна старалась побыстрее проскочить зону их влияния. Ей совсем не нравились все эти пассы голыми руками, все это полыхание с дымком. Неша не такой противный. Есть, есть обаяние. Сноровка. Прохожие бросали евро и динары. Дети залипали на подольше. Совались ближе. Не сводили с Неши своих доверчивых улыбок. Кто-то делал видео на телефон. Весна не хотела в кадр и воровато двигалась под камерами, ускользая. Неша наконец завершил номер огнеглотанием. Комично вылупил глаза и медленно проник горящим факелом в свое неубиваемое горло. Рот закрылся. Глаза вернулись. Люди аплодировали. За полчаса Неша заработал 30 евро. Евро в минуту-достойно. Весна посмотрела время. Она теперь часто его смотрела, ведя обратный отсчет: 32 часа до отъезда, 31… Неша подошел, довольный, потянул к себе. Пахнуло паленым. Спичками. Терпи, сказала себе Весна, скоро все.

* * *

На светофоре встретили пару — девушку с дредами, сложенными в высокий стог, и зеленоволосото тощего парня в татуировках. Наркоманы, подумала Весна. Наркоманы несли большие коробки. Неша кинулся приветствовать.

— Они Джорджи и Вишня! Соседи! Вместе живем в нечто вроде сквот.

Беседа завязалась оживленная. То, то, то. Весна сходила в интернет, лайкнула пару фоток. Подумав, незаметно сфоткала коробочников и разместила с геотэгом New Belgrade. Подписала: «Ситуация». Тут же — Ленкин коммент: беги оттуда, детка! Реплайнем-ка: уже бегу.

Но события развивались неудачно для Весны. Неша хотел идти в свой сквот. Какие-то особо симпатичные для Неши хиппи туда приедут в этот вечер. Будет вечеринка. Пиво, пение, гитарка. Там и заночуем. Весна, предвидя многие часы отвращения, брела покорно рядом с Нешей, Джорджи, Вишней к ним в дыру. Можно было, пожалуй, сказаться больной, поехать к Милице, но Весна почему-то решила стоически претерпевать мучение. Искупать вину. Вину — за то, что кончилась любовь. Не молчи, болтай, потребовала Весна. Держись непринужденно, радуй Нешу напоследок. Весна взяла его под руку.

— А что в коробках?

— Грибы. Они выращивают, продавают и так живут.

Точно — наркоманы. Неша угадал идею. Уточнил:

— Грибы для кухни, не для трип.

Сквот — в бывшей фабрике. Ароматические палочки, этнические тряпки, барабаны, руны, гамаки. На плитке джезва. На полу на коврике бородачи залипли в йоге. Девица с голой грудью и льняной пеленкой вокруг бедер вяжет ожерелье. Мужик-пузан с курчавыми руками дует в дудку размером с водосточную трубу. Пиздец.

— Вот моя постель!

Гнездо из хлама. Клубок из барахла. Взбитый секонд-хенд. Заройся и сповай, дыши несвежим. Добро пожаловать в мой мир, дорогая. Весна получала от происходящего сложное мазохистское удовлетворение. Все верно: Нешин мир к ней повернулся отвратительной, правдивой, повседневной стороной. Магичество растаяло. Материя явилась. Такие ваши перспективы с Нешей. Вот ради чего ты собиралась, дура, бросить все. Любуйся и скажи спасибо, что прозрела.

Неша указал на дядьку с дудкой: мой близкий друг, как брат. Душан. Ну, Душан, ну и что? Когда-то я давно ймал одну подружку, три годины, и мы любились с Душаном втроем. Если долго относишься с кем-то, теряем силу, все одинаковое, нужно еще впечатления. Разумеешь, что хотел сказать? Весна поперхнулась матэ. Ты что же, к групповому сексу с Душаном меня призываешь? Не сразу, не сейчас, сейчас у нас новое, но в будущем, как через год, через два годины, можно различное быть. Людям надо экспериментировать над своей любовью, тогда любовь не умирает. Ну, нет, Неша. Через год, через два — это ты размахнулся. Любовь уже умершая, а ты не видишь. Моя любовь умерла, и я ее сохранила.

— Я многого о тебе не знаю, — сказала Весна сухо.

Неше хоть бы что, смеется. Смейся, смейся.

— Йой. Ты стала серьезная сейчас. Убирай серьезность. Помнишь, что сказала песня? Любовь возможна, только когда люди несерьезны.

Хиппи покурили, попели, побормотали свои непонятные байки. Весна уснула в тряпках, не дождавшись Неши, а когда он тоже лег, ничто в ней не отозвалось сквозь сон. Она спала, как будто спит одна.

* * *

Днем Весна сочинила, как избавиться от Неши. Сказала: нужно погулять одной, подумать, вспомнить папу. Ты ближе к ночи приходи, простимся, а потом проводишь.

На самом деле гулять ей не хотелось. Весна окопалась дома. Сидела на балконе. Лежала на кровати. Плакала чуть-чуть. Без Неши было плохо так же, как и с Нешей. Может, испугалась? Может, изощренная самозащита от любви?

Весна пригласила Горана. Горан здесь, он слушает.

— Пап, я же обманываю Нешу, я не поеду с ним по миру. Он опять меня снил сегодня, как будто я уехала тайно, пока он спал. Страшный сун. Правдивый сун.

Папа был на стороне Весны, а и на стороне Неши — тоже, одно другому не мешало для Горана. Папа сказал, Нешу нельзя обмануть. Невозможно. У Неши нет понятия «обман», у Неши все судьба — как будет, так и ладно.

Неша пришел около двенадцати. Весна сразу же, с порога сказалась сонной. Давай поспим, осталось пять часов до выхода. Неша не расстроен. Отлучился в душ, пришел помытым и уснул за две минуты. Весне не спалось. Лежала час, два, три. Последняя ночь. Завтра все будет различно. Неша спал на боку, согнув в колене волосатую ногу. Весна поедала Нешу взглядом. Как если бы ей предстояло потом по памяти восстановить это тело с нуля, слепить Нешу, как Бог лепил первого человека, тоже о ком-то вспоминая. Опять случилась квантовая физика: Неша окончил спать и уставился на Весну. Погладил за ключицу. Пригласил любиться. Весна вцепилась в Нешу, как пассажир мотобайка в водителя, чтобы не сорваться на скорости. Ехали быстро, мчались так, что уши закладывало. Мчались к обрыву, упали дружно, пучина поглотила их обоих. Неша не спрыгнул в последний момент с байка, падал до конца.

Весна вскочила, оттолкнула Нешу.

— Ты что, опять?

Неша растерянно моргал.

— Ты что творишь?

— Ты говорила, у нас будут красивые дети. Я понял, что ты хочешь сделать детей. Говорила, не хочу кушать таблет.

Весна покачала головой. Закрыла руками глаза. По Ленке и по науке, сегодня был день антибезопасный. Тревожный самый день и самый вероятный для зачатия.

— Я думал, это любовь, — сказал Неша. — Но сейчас я вижу твои глаза и так узнал, что сделал неправильное.

* * *

Весна молчала всю дорогу до аэропорта, а Неша не умолкал ни на секунду — дружески о чем-то тер с таксистом. Таксист в итоге, естественно, не взял с них денег. Аэропорт еще спал. Разобранные кафетерии, пустые стойки, темные экраны над ними. Жили только два табло, прилетов и улетов. Последним Неша зачитался, стоял, водил глазами, очень увлеченно. Вон мой рейс, сказала Весна. Стойка номер пять — Москва. Подожди-ка. Я нечто думаю. Что? Думаю пойти для Италии сейчас.

Весна в ужасе посмотрела на Нешу. Он уже считал свои денежки. Прикидывал, хватит ли на билет. Весна не выдержала.

— Зачем в Италию?

— Очень долго в Сербии. Время идти для новой страны.

— Почему бы тебе в таком случае не пойти со мной в Москву? — Она старалась говорить спокойно, не обнаруживая претензии.

— Нет, не в Русию. Так чувствую. А можно и в Русию, но на концу лета, не знаю.

— Может быть, ты хочешь, чтоб я поехала с тобой в Италию? Раз для Москвы не время.

— Я не хочу.

У Весны словно самолет упал. Упал — и ничего ей не оставил, только ненависть и ужас. И самолюбие.

— Ты говорил, угодно — путешествовать со мной. Ты говорил так!

— Я говорил, но через время я увидел недовольное. Ты не любила сквот, ты хочешь все удобное, не как мое. Ты любишь шубу, интернет, понятность.

Для Весны стало все как конкурс, как вступительный экзамен. Она обняла Нешуза пояс. Сказала вкрадчиво и ласково, терапевтически.

— Ты погоди. Тебе же хорошо со мной? Ведь хорошо?

— Мне угодно рядом с тобой, но это не есть весь смысл моей жизни, и мне надо еще экспериментировать и кушать впечатления. А сейчас у меня такое настояние и дорога. И не хочу наоборот своего сердца в жизни делать еще.

Весна под самым неотразимым углом разместила свое лицо в пространстве. Смотри же на меня, смотри и узнавай, что этого терять нельзя, что я прекрасна, и не отрекайся. Но Неша продолжал:

— Я не споваю в домах все время, у меня рюкзак, но самое важное, что у меня ответственность только для меня. А когда вместе люди путешествуют, тогда надо ждать, договариваться, а это потеряется много время, и не можно делать, что чувствуешь.

Весна села на дежурный металлический стульчик и наконец-то заплакала. Сделала, что чувствовала — согласно внутреннему закону Неши.

— Йой, — огорчился Неша.

— Ты меня не любишь?

— Я люблю тебя, но это не так, как ты бы хотела тебя любить.

— А как бы я хотела? Больно ты знаешь!

— Я ощущал, что я тебя люблю на один способ, а увидел, что у тебя есть идея любви на второй, и временем это показалось, что есть так. Сейчас ясно.

Весна как будто спектакль играла. Мелодраматический. И это явно финальная часть, третий акт, без пяти минут конец, сейчас еще пара реплик с обеих сторон, и публика помчится в гардероб разбирать пальто, сдавать бинокли. Весна приняла волевое режиссерское решение не томить аудиторию. Она прекратила дискуссию, не повела ее на следующий виток.

— Очень жаль, — сказала Весна.

— Это есть жалкое. Да.

А на мутантском русско-сербском вышло ведь точнее, подумала Весна. Не жаль, а жалкое. Жалкая развязка.

* * *

Весна ввязалась в такую роковую войну, что самолет ее не пугал совершенно. Ее уничтоженное сердце летело еще выше, чем самолет Сербских авиалиний. От страха авиакатастрофы Весну хранил теперь особый, попирающий смерть снобизм человека, который уже погиб. Она с легким раздражением поглядывала на девушку справа, которая все шарила под сиденьем в поисках спасжилета, крутила регулятор персональной воздушной струи, глотала воду стакан за стаканом, цеплялась за перила кресла, закатывала глаза, белела, обмирала под тугим ремнем.

Авиалайнер зло набирал высоту. Давай-давай. Ха-ха. Давай до самого огненного ада. Они взлетали в черноту, в предельно плоский цвет, в мир, где нет теней, а значит, и объема. Весна закрыла глаза. Там тоже было все черно — как в иллюминаторе, как в подземном гробе, как во чреве.

Весна теперь уже не сомневалась, что везет ребенка Неши. Вот она, самая главная межсудебная рифма, вот самое значительное совпадение, самая роковая сличность, ради которой ей и побрасывали на подходе разные сличности поменьше. Мама Весны родила от серба Весну, а сама Весна родит от серба еще кого-нибудь. И совершенно неудивительно, что Весне, как и маме, будет в этот день 24 года. И тем более ясно, почему Неша пророчил, что 24-летняя Весна все поймет.

Но Весне было пока что 23, и ее ребенок еще не появился на свет, и, видимо, поэтому она в конкретные минуты полета из Белграда в Москву, понимала — что, но не понимала — зачем? Зачем это судьбе? О чем она с нами разговаривает через эти неслучайные города, через эти неслучайные встречи, через эту неслучайную любовь? Зачем я судьбе? Ладно, решила Весна, помучившись некоторое время, я отказываюсь гадать, я просто поживу без ответа. А разгадывает пусть та следующая девушка, похожая на меня, которая будет жить, когда я умру, — после, вместо.

Когда Весна открыла глаза, ее ослепило утро. Мир вылупился и разложил вокруг самолета свои детские мультипликационные облака и подсветил их солнышком — вкрадчиво, лирично, робко. Без черной поддержки за бортом Весне уже труднее было упиваться своей безупречной жестокостью. Жестокость стремительно теряла позиции. Весну перепрошивали солнечные лучи, клетку за клеткой — лучи солнца уже не сербского, еще не русского, а верховного космического, лучи звезды. В Весну мягко проникал смысл, тек живой водичкой по лучевой трубке через все тело, начиная с макушки, и накапливался в животе.

Весна представила себе своего ребенка, девочку или мальчика. Сербика или сербицу. Мужкареца или девойчицу. Оливковые глаза, как у обоих, волосы кудрявые, как у Весны, черные, как у Неши. Ребенок был красивый. Весна думала о его крови, какая она древняя и горячая, родная и неизвестная. Ей так любопытно, так важно стало увидеть младенца, движимого этой кровью. Как далекую страну, которую начал любить задолго до того, как увидел, и не сам начал любить — а это любовь начала в тебе: ее когда-то вложили в вещество твоего сознания, и очень давно, возможно, гораздо раньше, чем это сознание обзавелось скафандром. Еще до обретения тела. Весна думала о предстоящей встрече спокойно и вместе с тем нетерпеливо — ей бы хотелось получить дитя скорее. Завтра. Сейчас. Пилот начал снижение. Девица в соседнем кресле опять засокращалась, и Весна особенно отчетливо ощутила на этом нервномагнитном фоне собственную психическую стабильность и победу. Это был самый первый раз в ее жизни.

* * *

В Москве уже гораздо хуже получалось держать баланс. Самолет был нулевая зона, зеро, дарил плюсы к абстрактному мышлению, склонял к просветлению. Дома, на земле, все было убийственно конкретно. Весна ходила теми же маршрутами, из маминой квартиры в театр и назад. Ездила в метро. Ждала маршрутку. Листала вешалки с платьями в шкафу. Все было то же, все были теми же. И только у Весны было новое обстоятельство, которое не пускало ее в прежнюю систему. Возвышенные спасительные мысли уступили место практичным. Горизонт мышления сузился. От панорамы, от парения через века, все схлопнулось в точку, жалкую, как окончание их с Нешей романа. Весна смотрела в эту единственную точку и леденела.

Если отбросить философию и рассуждать здраво, то вот она приехала и понесла от случайного серба. Мать-одиночка. Молодая дура-мать. Так сейчас никто не делает в Москве! Все обычно или совсем не рожают, или с классным мужем. И что же театр? Что карьера? Ее снимут с роли? Вместо того чтобы блистать на сцене, подавая надежды все большие и большие, она будет только тем, что ест младенец и кому он плачет? Что останется от Весны, когда младенец насытится и подрастет, и кто будет нуждаться тогда в ее возвращении, и что такое будет она сама? Вдруг — безобразная, как Соня Савич после героина?

Весна никому не рассказала, даже Ленке, особенно Ленке. Помочь бы та не помогла, а вот навредить — легко. И маме говорить не стала. Только Неша знает, да и то, может, уже и не знает — забыл. Весне предстояло продержаться две недели, чтоб понять наверняка. Вдруг нет? Вдруг пронесло? Вероятность существовала, хотя Весна не верила в свое волшебное спасение ни секунды. Но и без веры можно как-то жить. Весна и жила. По ночам смотрела сложные сны, в которых все превращались во всех. Днями — репетировала «Восемь с половиной». Всё. Папа к ней не ходил, потому что был мертвым, а стало быть, проницательным человеком, и знал: Весна не хочет его сейчас видеть.

Через две недели Весна проснулась утром и немедленно получила новость: ребенка нет. Сходила в теплый душ, взяла из зазеркального шкафа прокладки и разрыдалась. Весна, сидя в ванне, истекала кровью и слезами, всей жиденькой душой. Судьба, которая не покидала ее все эти долгие дни, вдруг отлетела, бросила. Пренебрегла. Судьбе наскучило быть тут, судьбе не интересно. Живи обычно, живи нормально свои посильные события. Я прекращаю бомбежку. Я отменяю большую историю. Тебе это рано. Не по силам. У Весны даже разболелась голова от плача. Сосудики с болью лопались в глазах. Пустой бессмысленный живот ее тоже болел — тупой, не героической болью.

Когда вечером позвонил Неша, у Весны уже ничего не болело. Она увидела чужие цифры, иностранные коды и сразу поняла, кто звонит, хоть и удивилась.

— Поздравляю тебя от жаркой Италии. Думал об тебя прошедший день. Как ты? Что есть новое?

— Детей у нас не будет, — ответила Весна по делу.

— А это я знаю сам через телепатию.

Весна улыбнулась. Ей нравилось слышать Нешин залихватский голос. Это не было жалкое — было приятное.

— В каком ты городе?

— Сейчас в Генуе, пошел для Испании, но медленно. Кушаю пламень через день, гуляю, работаю что сердце хочет. Погледаю море.

Весна ничего не говорила — выслушивала Нешу, как моноспектакль по радио. Представляла себе поочередно: огонь, сердце, море.

— Хочешь в море ехать? Но я не знаю, это можно будет сложно между нами, я бы хотел нормально относиться с тобой, дружиться. Нам возможно дружиться?

— Я не могу сейчас на море, Неша, нет. Нет времени.

— А и у меня нет время. Быстро мне идет время, не знаю, где я его потеряю. Готовлю себя для свободы. Несколько дней кушаю только фрукты и салат.

— Давай-давай, — сказала Весна, как Неша сам все время говорил.

— Между нами все хорошее?

— Что телепатия тебе говорит?

— Йой, — засмеялся Неша, — Говорит хорошее. До свидания, Весна. Иду читать что-то и спать. Грлим тетада исто. Никогда не знаешь, можно скоро вместе попьем чай.

Весна пошла на кухню, заварила себе китайский зеленый, села пить. Голова не забыла утренних рыданий и оставалась воспаленной по инерции. Какой-то странный внутричерепной температурный режим, как после бани. Вернулась мамушка с работы.

— Ты что, ты плакала?

Весне неохота уже шифроваться: плакала, ага.

— Мальчик? Полюбила мальчика? Или все Алеша? Весна взяла телефон. Сейчас будет эффектный выход. Гвоздь программы. Покажем маме второго Горана.

— Это Неша. Господин Ненад Васич из Белграда. Мама смотрела на фотографию. Весна сняла Нешу сверху вниз, как он лежит, раскинув руки, на придунайских камушках. Мама большим и указательным расширила Нешино лицо, так, что весь Дунай вместе с берегом уехал за границы кадра. Поднесла экранчик поближе к глазам. Весна ждала. Мама, наверно, утратила дар речи — шок.

— Поразительно, — сказала наконец. — Вроде типичный серб, и папа твой серб сербом, а ничего общего. Все различное. Абсолютно все.

Фрагменты речи (две театральные новеллы)

Это не может продолжаться (невыносимо)

На сцене А и Б.

А. Люди и так болтливы, а уж если у них любовь…

Б. Тогда их просто не заткнуть.

А. Тогда они сами сплошной язык.

Б. Язык во рту у кого?

А. У него. Но не во рту, конечно.

Б. Влюбленные говорят, когда думают. Говорят, когда пишут. Говорят, когда говорят.

А. Влюбленные хотят найти точное слово для своей любви.

Б. На самом деле они хотят, чтобы точное слово не нашлось никогда, потому что после этого любовь кончится.

А. Зато точное слово останется в книге или кинофильме. Или просто в памяти, если человек не творческий.

Б. Если бы все люди были нетворческими, мы бы ничего не знали о чужой любви. Зато каждый знал бы все о своей.

А. Одна девушка, обычная, нетворческая, бросила парня за то, что он прокомментировал на Фейсбуке фотографию своей бывшей. «Тебе идет море» — вот что он написал.

Б. Казалось бы, ничего такого.

А. Просто ее, девушки, фотографии он не комментировал никогда. Он вообще был чужд сантиментов. Для такого человека реплика про море — очень важный речевой акт. Девушка проявила проницательность и считала все-все смыслы и подтексты.

Б. Даже те, которых автор не закладывал.

А. Я должна сказать, что социальные сети дают нам богатый материал для интерпретаций.

Б. А также для ложных трактовок и неточных переводов с языка на язык.

А. Лучше всего, конечно, когда люди говорят на одном языке.

Б. Но так не бывает! Поэтому чтоб не питать иллюзий, лучше всего, конечно, завести себе иностранку и любить со словарем.

А. Так бывает! Просто обычно люди, говорящие на одном языке, не влюбляются друг в друга, а просто дружат или вступают в брак.

Б. Или можно еще найти глухонемую женщину или просто очень глупую, которая станет лопотать без всякого смысла. Или отрезать себе ухо, как Ван Гог.

А. Философ Мамардашвили писал, что истина открывается не в умных беседах, а через желание и боль.

Б. А желание и боль могут произойти от самой ничтожной женщины.

А. И чем она глупее, чем меньше бит информации в ее речи, чем скуднее и вульгарнее язык, тем меньше в ваших отношениях ума. И тем больше сердца, через которое ты узнаешь и мир, и других, и себя.

Загорается экран. Титр: Лев Семенович и Катя.

Как только А и Б начинают говорить, на экране появляется трансляция зарисовок из жизни Льва Семеновича и Кати.

А. Со Львом Семеновичем приключилась беда.

Б. Он полюбил Катю.

А. В принципе, любить Катю не беда, только если ты не Лев Семенович, отец семейства и редактор оппозиционного СМИ.

Б. А Катя — журналистка из желтой прессы, молодая, наглая, вот с таким ртом.

А. Лев Семенович людей, подобных Кате, мысленно расстреливал всю жизнь.

Б. Лев Семенович тонко чувствовал русский язык и мог бы стать романистом.

А. А Катя была сущая пошлячка, просто девка с рынка.

Б. Такой уж мезальянс. Сердцу не прикажешь.

А. У Льва Семеновича были принципы и гражданская позиция.

Б. А Катя мало того что проникала в реанимацию с диктофоном и звонила вдовам знаменитых артистов в день похорон, так еще и писала заказные статьи о политиках.

А. И каким чудовищным слогом!

Б. Короче, он потерял голову.

А. Лев Семенович и Катя встречались в ресторанах и отелях, друзьям и коллегам он ничего не рассказывал, но это был, как говорится, секрет Полишинеля.

Б. Тем более что Кате было смешно и лестно, поэтому она болтала разные намеки.

А. А однажды Оленька, супруга Льва Семеновича, узнала про Катю и закатила ему скандал.

Б. Ну, не скандал, так, интеллигентный плач. Оленька, в отличие от Кати, была умница и тактичный человек, под стать мужу.

А. Лев Семенович понял, что сейчас или никогда.

Б. Он решил бросить семью ради Кати.

А. У него и раньше бывали романы, с женщинами лучше Кати и даже лучше Оленьки, но вариант с рокировкой не рассматривался.

Б. А теперь сорокалетний Лев Семенович вдруг оказался готов совершить поступок.

А. Он назначил Кате встречу в маленьком баре, который она так любила.

Затемнение.

Бар. Катя и Лев Семенович сидят за столиком и смотрят друг на друга. Катя вульгарная брюнета с формами. Лев Семенович — интеллигент. Мы их уже только что видели в немом кино.

КАТЯ (через столик тянется ко Льву Семеновичу и треплет ему волосы). Ты такой клевый все-таки…

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Выпьешь что-нибудь? Может, вина?

КАТЯ. Слушай, нет. Алкоголь — это много калорий. У меня смотри, что творится (прихватывает себя за бока и за живот, демонстрируя жировые отложения), я решила вообще не бухать какое-то время.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. А я выпью. Мне уже поздно сокрушаться.

КАТЯ. Для мужчины внешность не главное.

ОФИЦИАНТ (подходит). Вы готовы сделать заказ?

КАТЯ. Скажите, а вот салату вас, Гран Гурмэ — в нем что?

ОФИЦИАНТ. Перепелиные яйца, помидоры черри, руккола…

КАТЯ. Давайте тогда это Гурмэ и зеленый чай. Чай сразу.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Мне как обычно, сотку.

Официант уходит.

КАТЯ. Спорим, у него большой член.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Даже спорить не буду, Катя.

КАТЯ (смеется). Блин, ты все-таки симпатяга (пододвигается к нему вместе со стулом, обнимает за шею, фотографирует на айфон, Лев Семенович морщится, смотрит в сторону). Да не буду я нигде выкладывать, просто для памяти (фотография сделана, Катя отодвигается обратно).

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я вот все пытаюсь понять, где мой коньяк? (у Льва Семеновича звонит телефон, он смотрит на экран).

КАТЯ (громким шепотом, заговорщицки). Она?

Лев Семенович отрицательно мотает головой, отходит в сторону, чтобы поговорить. Официант приносит чай и коньяк.

КАТЯ (наблюдая за тем, как он наливает ей из чайника в чашку). У вас руки такие красивые (бросив взгляд на беджик). Костя. Длинные пальцы.

ОФИЦИАНТ. Не жалуюсь.

КАТЯ (хохочет). Хочу вот пошлый вопрос спросить, но не буду.

Возвращается Лев Семенович. Официант уходит.

КАТЯ. Что-то рано она сегодня начала тебя палить. Шести еще нет.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я же сказал — это не она.

КАТЯ.А кто?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ (выпивает коньяк, залпом полпорции). Катя. Это не может продолжаться.

КАТЯ (смотрит на него с интересом). Ага. То есть все, ты решил стать хорошим.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. В некотором смысле.

КАТЯ. Круто. Ты меня бросаешь. Ничего себе.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я развожусь.

КАТЯ. Лева, ты спятил?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я сегодня скажу Оле, что мы расстаемся.

КАТЯ. Это прямо из-за меня или из-за чего?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Да, конечно.

КАТЯ. Ты меня, что ли, любишь?

Лев Семенович грустно усмехается, смотрит в сторону.

КАТЯ. Пиздец.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Ты, я вижу, слегка не готова к такому повороту событий.

КАТЯ. Левушка. Блин. Ну это же подвиг — быть твоей женой. Ты же гениальный. Оля просто героиня вообще, что кучу лет с тобой прожила.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Оля молодец.

Официант приносит Кате салат.

ОФИЦИАНТ. Гран Гурмэ.

КАТЯ (кокетливо). Гран мерси.

ОФИЦИАНТ. Что-нибудь еще?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Музыку потише сделайте.

КАТЯ. Нет, наоборот, сделайте погромче, мы будем танцевать.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Девушка заблуждается, не будем.

Официант уходит.

КАТЯ. Спорим, он меня послушает? (музыка начинает звучать громче, Катя встает, приглашает Льва Семеновича на танец). Ну!

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Катя, я не танцую.

КАТЯ. Ну, один разочек. Ну, мишка. Мы чего только с тобой не вытворяли, а не танцевали ни разу.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Ладно. Балаган так балаган.

Лев Семенович неловко поднимает свое тело со стула, они с Катей танцуют.

КАТЯ. Ты реально хочешь быть со мной?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я разве недостаточно ясно выразился?

КАТЯ. Но почему? Я же тупая. Все твои друзья говорят.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Они не знают, какая ты на самом деле.

КАТЯ. А какая я?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Не тупая.

КАТЯ. Ты умеешь сделать женщине приятное. Поговори еще слов.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я устал. Я не хочу разговаривать. Я просто тебя хочу.

КАТЯ. А я хочу есть, прямо дико уже.

Катя и Лев Семенович садятся обратно за стол. Катя с аппетитом поглощает салат.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Я так и не понял твою реакцию.

КАТЯ (жуя). Да что тут понимать. Просто не разводись — и все.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Выходи за меня замуж, Катя.

КАТЯ (откладывая вилку). Слушай, да не хочу я быть твоей женой! Чем тебе Оля не угодила?

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. При чем тут Оля.

КАТЯ (серьезно, выдержав театральную паузу). Я отвечаю отказом.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ (помолчав). Принимается.

КАТЯ. Это разрыв? Все или ничего?

Лев Семенович молча выпивает остатки коньяка. Машет рукой официанту, просит счет.

КАТЯ. Скажи по-нормальному, мы и трахаться теперь не будем? Имей в виду тогда, что это для тебя будет непросто. Ты будешь много дрочить и вспоминать меня. Подумай, прежде чем с бухты-барахты…

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Катя, пожалуйста, молчи. Просто ешь салат, а я буду смотреть.

Катя хищно ухмыляется и начинает есть салат руками, запихивая себе в рот листья рукколы. Официант приносит чек. Лев Семенович расплачивается, встает.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ. Пока, Катя.

Затемнение.

На сцене А и Б.

Б. Но все закончилось хорошо! Лев Семенович подарил Оленьке две гортензии и один рододендрон для ее домашней оранжереи, и она забыла думать о Кате.

А. Лев Семенович тоже в целом забыл, хоть и читал до самой смерти Катин безграмотный твиттер, ощущая смутное волнение в груди.

«И блистали звезды» (воспоминание)

На сцене А и Б.

А. Влюбленные — немножко фашисты в языке.

Б. Они карают любимого человека за косноязычие?

А. Нет, они карают за лень.

Б. Когда второй ленится разговаривать о своей любви?

А. Ну что ты, когда просто молчат, это еще ничего, может, они в голове у себя разговаривают, а вот когда говорят не то…

Б. Один мальчик сказал одной девочке: ты в этом платье, как корова, а она за это его полюбила еще больше.

А. Один мальчик сказал одной девочке: ты такая хорошая, а она его за это полюбила еще меньше.

Б. Это парадокс?

А. Это просто он всем так говорил: маме, секретарше, глупой Вальке. Она обиделась, что он не хочет найти для нее уникального слова. Что оно в нем не родится.

Б. Штамп — это очень обидно, да.

А. Самые Гитлеры считают, что «я тебя люблю» — тоже штамп.

Б. Конечно, можно и потоньше сработать.

А. Но кто любит первый раз, тот никогда не Гитлер.

Б. Поэтому если хочешь говорить о своей любви просто, демократично, ищи новенького человека.

А. Или, наоборот, старенького. У него уже снова посттоталитарный театр. Ему охота знать, а не интерпретировать.

Б. Надо бы обнулить все штампы. Чтобы снова можно было без стеснения говорить женщине про звезды. Рифмовать «любовь и кровь».

А. Люди смотрят голливудское кино и фыркают: мол, люди так не разговаривают. Мол, лично я иначе сказал бы.

Б. Ну вот, например, как можно умирающему возлюбленному сказать: «Нет! Только не это! Не покидай меня!»?

А. Но ведь это они просто не были в голливудских ситуациях. Не влюблялись в гангстеров, не плакали в окопе на санитаркиной груди.

Б. Когда люди плачут, они плачут молча, то есть вообще не пользуются речью. Максимум, мычат междометия между всхлипами.

А. Речь все равно пробьется, и она будет сама не своя. Просто у человека голова в критических ситуациях не работает, не может сочинять, поэтому приходится говорить не думая, говорить словами, которые кто-то уже сочинил до тебя.

Б. Развитая языковая личность или промолчит, убоявшись пошлого слова, или на пределе возможностей изобретет не пошлое. Уникальное. Великое. Это подвиг и торжество человека говорящего.

А. Любые слова становится великим в великих обстоятельствах.

Б. Некоторые слова становятся великими спустя великое время.

А. Время очень хорошо помогает людям сочинять афоризмы о былой любви.

Б. Слово, которое она обронила много лет назад, спустя время кажется пророческим. Памятник из бронзы. Гром среди ясного неба.

А. Это слово потерялось тогда среди множества других, а теперь-то его хорошо видно. На расстоянии.

Б. Теперь это буквально эпиграф к вашему роману. Эпиграфы так и надо сочинять, в последнюю очередь — когда литературный труд уже целиком готов и отлежался.

А. Некоторые талантливые люди сразу угадывают эпиграфы. Прямо в момент говорения прикидывают: ага-а, когда-нибудь я вспомню это клеверное поле, и его волосы, раздуваемые ветром, и как он ловко сказал: «Ты цветок, а я — комбайн».

Б. Если копить такие афоризмы всю жизнь, можно под старость издать цитатник. Тайную грамоту. Письмо в бутылке для потомков.

А. Еще есть важный жанр — флешбэки. Реконструкции. Мушкетеры двадцать лет спустя.

Б. Перед такой встречей заранее придумываешь, кто что скажет, как у вас пойдет. Диалоги, ремарки — все надо сочинить, вплоть до детали.

А. И, конечно же, все пойдет не так.

Б. Речевое поведение-то с годами меняется, а у тебя в голове она все еще разговаривает как десять лет назад. То есть ты ведешь виртуальную беседу якобы со своей любовью, а на самом деле с ботом, которого сам же и написал.

Загорается экран. Титр: Родион и Еретик

Как только А и Б начинают говорить, на экране появляется фоновая трансляция зарисовок из жизни Родиона и Сони.

А. Соня и Родион встречались жутко давно, когда им было по семнадцать лет.

Б. Соне семнадцать, а Родиону двадцать.

А. Роман протекал красиво. Они занимались сексом в подъездах и на кладбищах. Гуляли по железнодорожным путям и оврагам. Слушали рок-музыку.

Б. Ноль мещанства.

А. Потом Соня бросила Родиона и уехала на учебу в Московский университет.

Б. А Родион устроился в фирму установщиком окон.

А. Соня бросила Родиона не просто так, а из принципа. За то, что он ей изменил.

Б. Родион очень удивился, потому что никто его раньше не бросал первым из девушек.

А. Сколько я себя помню, телки сами падали передо мной на спину и раздвигали ноги — так говорил двадцатилетний Родион.

Б. Родион нашел себе новую любовь, дикарку Розу, они классно дрались табуретками.

А. Но Роза не понимала его внутренний мир, как Соня, поэтому, несмотря на табуретки, пришлось Розу выгнать.

Б. После Розы наступила тихая Света из деревни. Они с Родионом очень быстро поженились, и он с горя запил.

А. Родион ушел из фирмы с окнами и стал безработным. Жили они на маленькое жалованье Светы, трудящейся пекарем в булочной. Иногда Родион по старой памяти звал к себе Розу, пока Света была на смене.

Б. И тут приехала из Москвы Соня. Дипломированный юрист и даже кандидат наук.

А. Конечно, Родион ей позвонил.

Б. И, конечно, Соня этого ждала.

А. Прошло долгих семь лет, она знала разных мужчин и за последнего, удачного, даже собиралась замуж. Но именно Родион был для нее роковой любовью всей жизни.

Б. Родион назначил встречу у дома, на крышу которого они с юной Соней часто лазали, когда у них была любовь.

А. Стояла лютая зима, минус очень много градусов.

Б. Соня пришла нарядная.

А. Родион пришел пьяный.

Б. Родион окинул Соню долгим взглядом и полез вверх по пожарной лестнице.

А. Соня колебалась, но знала, что последует за ним.

Б. Лестница была старая, ржавая, она внезапно открепилась от стены, и Родион упал как бы со второго этажа.

А. И в довершение всего какая-то вывеска упала следом за Родионом и рассекла ему голову. Как в Санта-Барбаре просто, когда на Мэри, жену Мэйсона, свалилась железная буква-убийца.

Б. Соня подумала, что Родиона тоже убило. Она помчалась к нему.

На экране появляется Родион, лежащий на снегу, и склонившаяся над ним Соня, внезапно включается звук, мы слышим шумы.

РОДИОН (хрипло). Еретик!

Видео останавливается, как будто кто-то нажал на паузу.

А. Еретик — это был никнейм Сони на неформальной тусовке.

Б. И Родион никогда не звал ее Соня, а только Еретик, до сих пор.

А. Соня поразилась: насколько неуместно в такой критической ситуации прозвучало это детское прозвище.

Б. Хорошо еще, что Соня придумала себе имя Еретик, ее лучшую подружку Таисию, например, звали Антихрист.

Затемнение.

На сцене лежит травмированный Родион, рядом с ним Соня. Оба в той же зимней одежде, в которой мы только что видели их в клипе.

СОНЯ (звонит кому-то с мобильного). Але, Вася? Вася, по какому телефону звонить спасателям? Да не в «скорую», спасателям, как 911, «скорая» тут не проедет через гаражи.

РОДИОН. Еретик, не оставляй меня.

СОНЯ (свободной рукой гладит его по голове). Вася, я тебя прошу, вызови, пожалуйста, у меня батарейка садится. Тут нет адреса. Это пустырь, где горка, за школой… Скажи, что человек разбился. Упал с крыши. Живой. Потом расскажу… (телефон выключается).

РОДИОН. Еретик…

СОНЯ суетится, снимает с себя шарф, подкладывает под поясницу Родиону, там, где зазор между курткой и штанами, чистит голую полоску тела от снега.

СОНЯ. Пошевели руками (шевелит). Ногами (шевелит).

РОДИОН. Ты ведь не уйдешь?

СОНЯ. Где у тебя болит? (молча закрывает глаза). Не спи! Только не спи! (тормошит его). Сейчас спасатели приедут. Они скоро приедут. Доктора!

Соня замечает, что голые ладони Родиона лежат в снегу. Она берет его руки, греет, растирает, потом пытается натянуть свои маленькие варежки на его огромные лапы. Соня садится на корточки в снег, кладет голову Родиона себе на колени.

РОДИОН. Я останусь инвалидом, а ты уйдешь от меня.

СОНЯ. Что ты мелешь, дурак.

РОДИОН. Просто будь со мной, Еретик.

СОНЯ. Все хорошо, врачи приедут. У тебя спину, да, больно? Можешь перевернуться?

Родион пытается поменять положение, но не может. Громко стонет от боли.

РОДИОН. Пиздец как больно.

У Родиона в кармане звонит телефон, он тянется к нему, но не может достать. Тогда достает Соня, смотрит на экран. Мелодия звонка — очень громкий хардкор, невозможно слушать долго.

СОНЯ. Это Света.

Родион рвется, превозмогая боль, к телефону, мычит что-то, мотает головой.

СОНЯ. Я не буду брать трубку, да? Просто не буду, сейчас перестанет.

Родион успокаивается. Телефон перестает звонить. Соня убирает его к себе в карман.

РОДИОН. Больно.

СОНЯ (строго). Терпи. Ты же умеешь. Помнишь, тебе Иисус ребра сломал? Ты же сильный. Ты гордый. Терпи!

РОДИОН. Еретик, ты меня любишь?

Соня целует его в лоб.

РОДИОН. Тикает внутри, тик-тик. Пульсирует. Я взорвусь.

СОНЯ. Где больно? Просто скажи!

РОДИОН. Везде. Я весь — боль.

СОНЯ. Не надо себя жалеть. Терпи! Будь злым!

Слышно, как подъезжает машина с мигалкой, останавливается.

СОНЯ. Я сейчас вернусь. Врачи приехали! Я встречу врачей!

РОДИОН. Не уходи…

СОНЯ (на бегу). Сюда! Мы здесь!

Навстречу Соне спешат двое спасателей с носилками.

РОДИОН. Еретик, спой мне песню про Черного менестреля. Спой в последний раз.

Спасатели проверяют пульс Родина, щупают его. Соня беспорядочно ходит вокруг них.

СОНЯ. Он упал с лестницы, вот с этой.

ПЕРВЫЙ СПАСАТЕЛЬ. На спину упал?

СОНЯ. Не знаю, наверно. Родион, ты как упал?

РОДИОН. Ни в чем больше нет смысла. Еретик, спой (поет): «Как по лезвию бритвы годы, пальцы в кровь по звенящим струнам…».

ВТОРОЙ СПАСАТЕЛЬ. Парень, где болит у тебя? Тут больно?

Родион неопределенно шарит рукой в области левого бока.

ПЕРВЫЙ СПАСАТЕЛЬ (подставляя носилки). Приподняться можешь?

Второй спасатель пытается приподнять Родиона, тот стонет от боли, ничего не получается. Второй спасатель кладет Родиона на снег.

СОНЯ (шепотом, первому спасателю). Что-то с позвоночником, да?

ПЕРВЫЙ СПАСАТЕЛЬ (игнорируя Соню, второму спасателю). Давай, ты за плечи, а я за ноги.

Спасатели поднимают Родиона и кладут на носилки. Из-за гаражей появляется милиционер.

МИЛИЦИОНЕР. Живой?

РОДИОН. Еретик, я всегда буду любить тебя.

Милиционер подходит к Соне.

МИЛИЦИОНЕР. Это ты, что ли, Еретик?

Спасатели начинают аккуратно и медленно нести Родиона в сторону машины. Соня идет вровень.

СОНЯ (спасателям). А вы в какую больницу его? Я с вами поеду, можно?

МИЛИЦИОНЕР. Ну-ну-ну, ты известно куда сейчас поедешь, в участок со мной поедешь.

СОНЯ.Зачем?

МИЛИЦИОНЕР. Объяснительную писать, зачем.

У Сони в кармане звонит родионовский мобильник. Она поспешно достает его и сует в руку Родиону.

РОДИОН. Прощай, Еретик. Ты так и не спела.

СОНЯ. Я позвоню тебе, я к тебе приеду.

РОДИОН. Прощай.

Спасатели окончательно уносят Родиона за гаражи. Соня смотрит им вслед с болью в лице. Милиционер достает папочку, ручку, что-то записывает.

МИЛИЦИОНЕР. Вы сатанисты, да?

СОНЯ. Нет, просто дураки мы.

МИЛИЦИОНЕР. Наркоманы?

СОНЯ. Вы понимаете, бывают еще просто дураки.

МИЛИЦИОНЕР (убирает папочку). Просто так даже мухи не ебутся, все… это, как его, — все обусловлено.

СОНЯ. Давайте скорее поедем к вам в милицию и сделаем все, что надо.

МИЛИЦИОНЕР. Вот! Именно! Делать надо то, что надо. А что не надо делать, того делать не надо.

С крыши прыгать и хребет ломать — это вот он погорячился, дурак-то твой.

СОНЯ. Он не прыгал, он случайно.

МИЛИЦИОНЕР. За случайно бьют отчаянно.

Милиционер идет по направлению к гаражам, жестом приглашая Соню следовать за ним. Соня следует.

Затемнение.

На сцене А и Б.

Б. Но все закончилось хорошо! Соня вернулась в Москву, а Родион поправился от перелома ребер и подал на развод. Снова устроился в фирму окон и дослужился к пенсии до бригадира. Больше они никогда не виделись и не разговаривали живьем, а только в мыслях.

А. Соня навсегда гордилась тем, что прожила свою жизнь не напрасно. Она ведь стала единственной женщиной, у которой на руках умирал Родион, а такую связь уже не разорвать и не переплюнуть.

Петрович

— У меня отношения с женатым мужчиной.

Она это произнесла на усилии, как пароль: теперь-то, мол, Уманская смекнет, какой тут важный случай, какое нешуточное испытание судьба швырнула в эту душу. Но Уманской, наоборот, стало скучно.

Всё идут и идут со своими адюльтерами. Жены идут, любовницы. Мужчины не идут — и то лишь потому, что Уманская обслуживает только дам. А стоит снять ограничение — обязательно припрутся и будут точно так же мять неверные ладони, сидя в этом кресле: кого мне выбрать, уважаемая Елена? Старую свою женщину или новую? Или скажите лучше, как бы так сделать, чтоб никого не выбирать и жить полной, двойной жизнью?

Клиентка Аня была незнакомая. Клиентка, да — Уманская избегала слова «пациентка», она ведь и сама была не доктор, а так, профессиональный эмпат. Аня пришла в первый раз, и ей непонятно, какие правила. Вот она выступила — теперь, наверное, Уманская выступит в ответ?

— Расскажите об этих отношениях.

Аня принялась рассказывать издалека и с большой эмоциональной охотой. Как любимое кино. Жила свои драгоценные минуты повторно, еще разок. Да многие за этим и приходят: не «помогите!», а «послушайте!» — как я была счастлива, как я была несчастна. Самое лучшее — в ответ на всю поэму воскликнуть: «Ах, это потрясающе, я никогда не слышала ничего подобного!». Тогда клиентка, поверив, что неповторима, уйдет из кабинета в радости и полноте. Уйдет и не вернется, потому что одному человеку одну историю можно рассказать только один раз.

* * *

Уманская кивала, демонстрировала включенность, хоть на самом деле включена была не в текст, который напевала Аня, а в исполнительницу. Это называлось — «читать клиента». Ане двадцать шесть — то не в самой Ане прочитано, а в ее анкете. На вид — поменьше. Архитектура лица, как у детей. Летучие волосы до шеи. Краски все чистые и тоже информируют о юности. Ротик морковного цвета. Сливочная кожа. Глаза — крыжовник, зеленое зерно. Все свежее, и все съедобное. Но было в Ане еще кое-что, кроме приятной физической новизны, а именно: приоткрытое для драмы сердце.

Такая Аня — просто вызов для мужчины, который захотел себе роман. С ней и лютики топтать в утреннем тумане полевом, и по бульвару ее вести в кромешную метель — о, вечно прощальная красота момента! О, мимолетность! Писать ей ночью смс: не спишь? А как, наверное, чудесно — нечаянно обидеть Аню, а потом терзаться, умолять: прости.

Есть и другие женские типы, подходящие, чтоб с ними кому-то изменять, но Аня — тип явно романтический. Тот самый тип, когда в пакете, помимо наслаждения, и боль, а боль возвышает человека. У человека, таким образом, не только секс, ему еще и высоко живется.

— Сколько вашему партнеру? Сорок плюс?

— Сорок минус два, — поправила Аня.

Естественно, не юный. Не юные — они же главные охотники за высотой. Двадцатилетним без надобности, у этих — вся брюшная полость надута чем-то беспокойным, вроде гелия, и тащит тело вверх. Летают сами по себе. Им наоборот — хоть недельку бы пожить надежно, без болтанки.

Зато во втором отделении жизни люди часто обнаруживают, что неподъемны, и тоскуют. Изводятся, хотят обратно в карусель. Но никто не прилетает за ними, кроме ночных комариков. Экзистенция не порождает острой боли, а только тупую: там посвербило, тут потянуло, постылые будни хроника. Методы борьбы против тупости за остроту — известны. Хочешь душераздирающего — бери свою душу и раздирай. Или не сам, или пригласи человека одаренного. Есть же такие — истязатели от Бога.

Это не про Аню, конечно. Она наоборот — приносит свое хорошенькое сердце на окровавленной тарелке. И если ты, 38-летний женатый человек-мужчина, не можешь не принять такой невыразимо прекрасный подарок, а, приняв, становишься мучителем и людоедом — чем не повод для самоистязания и поэзии?

* * *

Итак, Петр Петрович у Ани — третий год. Они коллеги. Какие все занятые люди, подумала Уманская, кошмар! Каждый третий случай — офисный. Все почему-то друг друга обретают на работе. Нет бы случайно шел куда-то или где-то пил или в маршрутке себя вез — и бац! — чужой. Чужой, который встрянет в твою жизнь без всяких предпосылок, то есть чудом.

Петр Петрович — хозяин магазина, Аня менеджер-продажник, но не просто. Не холодильными установками торгует, а музыкальными инструментами. Роялями и скрипками, лютнями и флейтами, но больше гитарами, конечно.

Несмотря на то, что роман Петровича и Ани — служебный, то есть, казалось бы, им открываются большие перспективы для регулярных встреч, оправданных совместным делом, — любовники виделись раз в неделю. Петр Петрович редко появлялся на работе, руководил дистанционно. Шесть дней Аня чудовищно скучала по нему, страдала, даже злилась, а в день седьмой — прощала всё.

— А вы его зачем по имени-отчеству? Ирония или субординация?

— Не знаю. Просто так красиво: Петр Петрович.

Было в Аниной любви что-то от Красного Креста, от скорой помощи, от волонтерства. Ей мнилось, что Петрович — умирающий солдат и его надлежит эвакуировать. Бедный, бедный Петрович, изжеванный в кашу собственной женой, простившийся с будущим, приговоренный преждевременно к старению и смерти. Другое дело — с Аней. Он бы мигом забыл об аритмии, апатии, Москве. Он, под нежным Аниным давлением, устремился бы навстречу остальной невиданной планете — Европе, Азии. Планета ждет Петровича — ждет, как невеста, трепеща покровами. Ждет — калорийной Грецией, пиратской Португалией, изощренной Францией, неунывающим Индийским океаном.

— У них есть дети?

— Нет! — сказала Аня, торжествуя. — Ни ребенка, ни котенка, ни щенка. Вдвоем в трехкомнатной квартире. В разных спальнях.

— Вы обсуждали развод? Устанавливали сроки?

— Какие сроки?

— К примеру: еще полгода отношений и решаем. Да или нет.

Аня смутилась и стала Анечкой. Наверно, Анечка-то и встречалась с Петром Петровичем.

— Мне как-то неудобно навязываться. Спрашивать: а ты разведешься? Если он меня любит и если он захочет разводиться, то так и сделает. А если нет и нет, то и нет.

— Как вы считаете, а зачем Петр Петрович живет со своей женой? Поймите правильно, я на вашей стороне, но я знаю, по опыту — что если люди долго вместе, то это неслучайно. В этом что-то есть. Некая ценность. Некая уникальная близость.

Анечка не сразу ответила, поискала в голове.

— Конечно. Близость, да. Но я так думаю, что чувство вины главным образом. Или страх, страх тоже. Бросить женщину на произвол судьбы, в тридцать пять лет! Что ее ждет? Лишь одиночество?

Тридцатипятилетняя Уманская снисходительно покивала. Анечка решила свою мысль развить:

— С другой стороны, всякое бывает. Вдруг она тоже встретит свою любовь? Почему бы нет? Она не страшная, нормальная.

Достала телефон с картинками.

— Вот! Это они вместе. Вот что вы можете сказать по фотографии? Они подходят? Они пара?

Уманская приняла из Анечкиных рук документ, взглянула. Похожие, как все супруги. Удивительно: бывает, южный, всюду черный человек женится на бледной северной девице, а десять лет спустя — там рифмы, откуда ни возьмись. Происходит, видимо, обоюдная настройка черт. Люди невольно подгоняют друг под друга детали внешности. Кости, мыщцы, кожа — все день за днем ползет, крадется. Неумолимо и незаметно. Вот Петрович — рыжий бородатый жук. Квадратный, коренастый. Курит трубку. С виду — не пассионарный, а, наоборот, фланелевый такой мужчина. Его супруга — вытянутая, тоненькая. Петрович — куб, супруга — луч. Высокая посадка скул, глубокая посадка глаз — два карих кратера. И все-таки, биологически далекие изначально, структуры двух этих лиц уже примялись, сблизились. Заслужили одно и то же выражение. Петрович смотрел устало и внимательно, с прищуром — как и та, что делила с ним и этот кадр, и дом, и биографию.

Уманская ее сразу узнала. Жена Петра Петровича не раз сидела здесь, на месте Анечки, и докладывала о своих проблемах. Полина Зубова, старинная клиентка.

* * *

Когда пять лет назад Уманская готовилась открыть свое бюро, когда она сняла этот кабинет на Покровке, одиннадцать квадратов, и сделала там простой, интеллигентный ремонт, — встал вопрос о самопрезентации. Что будет на табличке? Что увидят люди, когда придут? Уманская перебирала варианты. Колебалась. В результате на табличке — с тех самых пор и по сей день — такое: Елена Уманская / ваш собеседник. Она чуть было не склонилась к версии «ваш камертон», но вовремя одумалась. Какой еще камертон? Нравственный, что ли?

Московский рынок аудита жизни и душеспасения изрядно развит. Есть психотерапевты — для серьезных и дотошных. Есть психологи — для тех, кто хочет легче. Есть коучи — для прагматичных. Есть духовники — для религиозных. Есть экстрасенсы — для отчаянных. Для мистиков различных видов есть мастера раскладки карт Таро, есть хироманты, есть даже маги-чаеведы, которые поят тебя черным байховым, и пока ты пьешь — вещают о судьбе. Чай что-то проясняет там, на сакральной глубине желудка. Визуализирует. Чай — как контрастное вещество, а чаевед — томограф.

Уманская заняла отдельную нишу. Можно сказать, авторскую. Ваш собеседник. Как проницательная подруга, только платная. Ее задача — узнавать истории и реагировать. К Уманской шли те женщины, которых пугала психотерапия — а что, вдруг прав был классик в своих сомнениях, вдруг после всех манипуляций над психикой вместе с демонами будут изгнаны и ангелы? К Уманской шли все одинокие и неуверенные, лишенные той самой проницательной подруги, собеседника с таблички. Торговля женской дружбой спорилась. Клиент стремился в кабинет. Уманская даже не рекламировала свои услуги, ей хватало сарафана. И, конечно, слава пришла не просто так. Уманская, сама не понимая, продавала женщинам не дружбу — Нормальность. Себя.

Она была нормальной с детства. Тетки говорили: какой ребенок! Любо-дорого! Общительный, но не докучливый, чувствительный, но не истеричный. Здоровый сон, здоровый аппетит. В школе на физре Уманская стояла ровно в центре — самый средний рост, не раздражающий.

Но мало сказать, что Лена Уманская демонстрировала норму по всем фронтам. Она была нормальной еще и в том смысле, что была странной. Ни тени странности, ни капли.

Одна, допустим, девочка в их классе, Ирина, — рисовала лошадей на парте во время всех уроков. Когда парта заканчивалась, меняла место. Это было странно.

Другая, Наташка, — дружила с вымышленным Богом, он жил с ней в комнате. В стеклянной лампе, в желтом абажуре. Наташка включала Бога, ложилась на пол и смотрела снизу вверх — прямо в электрические божественные очи. Довольно скоро Бог являлся в виде пятен перед глазами — цветных, как бензин, пролитый в лужу, и подвижных, как вирусы под микроскопом. Когда об этих опытах стало известно в классе, все смеялись.

А мальчик Сева был до странности рассеянным. Однажды его вызвали к доске решать химический пример. Пока Сева решал, скрипя мелком, Тамара Павловна, чтобы не терять время, рассказывала классу о поведении кислот.

— Ну что, закончил? — спросила наконец.

Закончил, да. Учительница обернулась к Севе. Вместо формул, белых и сухих, на доске блестело влажное пятно. Как корова языком. Не поняла. Так ты решил? Решил. И где решение? Я стер.

Уманская, в отличие от Севы, Наташки, Ирины, не чудила. Категорически. Не витала в облаках, не делала и не говорила ничего дурацкого. Над ней никто не потешался. Ей не завидовали. К ней не ревновали. Потому что, будучи нормальной и не странной, Уманская была не выдающейся.

Она нормально перенесла свой переходный возраст. Без проблем сменила детскую норму на юношескую. Ни перепадов настроения, ни прыщей, ни стыдных приключений. Уманская во всем интуитивно соблюдала меру. Взять хотя бы алкоголь. Полкласса перед дискотекой убиралось водкой на верандах близлежащего детсада, а потом блевало в муках. Полкласса — опять же, в муках, только в муках своего занудства, сидело насухую в столовой, расчищенной под танцы, вдоль неровной синей стенки и скучало. Уманская же аккуратно и с пользой выпивала два стаканчика вина, не примыкая ни к алкашам, ни к трезвенникам. Аналогично — и с другими вредными привычками. Уманская не сторонилась запрещенных опытов, но и не ныряла с головой. Так, трогала водичку пальцем. Это всех устраивало, такая репутация — лучшая из возможных. Не слыть задротом, но и оторвой тоже нет. Оторвы пахли дешевым табаком, от пальцев и до самых детских губ, оторвы кашляли, плевали дымом. Задроты — шарахались от сигарет в таком священном ужасе, как будто им хватило бы единственной затяжки для дедушкиного рака легких. Уманская могла свободно выкурить треть сигаретки, впышак — а потом без сожалений избавиться от длинного, богатого еще окурка и забыть про курево на много-много дискотек.

В четырнадцать Уманская поцеловалась. Не по пьяни, не по игре в бутылочку, не в карты на желание, не на спор, а со своим легальным парнем. В девятнадцать — переспала. Парень был другой, но тоже закрепленный за Уманской. Менять парней — нормально. Главное — не слишком часто. Уманская и не частила. Коля — первый школьный поцелуй, Валера — первый секс в университете, Серега — первый муж и первый папа первой дочери.

Уманская училась на инженера садово-паркового строительства. Осваивала пространственную норму, норму зеленых насаждений и отлично справлялась с организацией ландшафта. Все учебные проекты получались стройными и сбалансированными. В сочиненных студенткой Леной садах и парках всегда было не пусто и не тесно. Всем хотелось в этот сад к Уманской — потому что все, к чему она прикасалась, сулило покой, порядок и благополучие. Диплом ей дали красный. Но, проработав по специальности несколько лет, Уманская решила, что прикасаться к человеческим историям — гораздо интереснее, чем к любым садам.

* * *

Она, естественно, не поделилась с Аней тайным знанием о жене Петровича.

Сказала:

— Похоже, вы с Петром Петровичем — гармоничная пара. Каждый что-то получает от этой связи. Но постепенно ваше, Аня, недовольство будет нарастать, и однажды вы заговорите. Через полгода, через год. Могли бы заговорить и завтра, но не станете: вам жаль нарушить мир, вам хочется еще пожить. Ну так и поживите.

Аня ушла в хорошем настроении. Приятно ведь, когда тебе разрешили пожить еще. Уманская закрыла дверь и обратилась к журналу: на какое там число записана Полина? На завтра. Близко. Вот был бы номер, если бы они столкнулись с Аней, как соседние клиентки!

Пошла к большому зеркалу, надела пуховик, задрапировала плечи шарфом. Уманская умела стоять у отражения подолгу и не придирчиво, а умиротворенно. Ей просто нравилось ее лицо. Она не хотела себе другое: ни разу в жизни, ни в каком возрасте. Чистый лоб, нейтральные черты. Не раскатывающая очевидца в лепешку великая красота, а удобная миловидность. Все, все молодцы. И кожа молодец, что не накопила морщины, и волосы — умнички, растут так часто, лежат так ладно.

Домой доехала без пробок, что, в общем, тоже типично для Уманской. Машины расступались перед ней, ландшафт был ей послушен — то ли из уважения к ее специальности, а то ли просто не хотел расстраивать такого человека.

Прямо в той высотке, где жила Уманская, но не со стороны подъездов, а со стороны проспекта существовал один бесстыжий экомагазин. Она туда зашла — не по любви, а по пути. От каждой позиции прямо веяло самонадеянностью. Жидкость для мытья фруктов и овощей, жидкость для мытья яиц, рукотворное яблочное повидло и авторские пельмени из молоденького кролика со шпинатом. Уманской нужен был творог и только. Быстро забрала его и встала в очередь.

— В Ашане вот стоим, не возмущаемся! — говорила военная кассирша, ритмично облучая пистолетом штрихкоды. — А я же не могу быстрей компьютера!

Никто, в общем-то, и не возмущался. Стояли смирно. Но кассирша запустила оборону на опережение. Как бы предвосхищая вероятную агрессию. Уманская обезоружила обороняющуюся женщину своим покоем. Уманская смотрела ласково, надежно, мирно и никуда не торопилась.

— Творожок девятипроцентный у вас. И все?

— Все, да, — заверила Уманская, достойная, как королева-мать, и тем расслабила всю очередь.

Как славно — наблюдать незлого человека, не догоняющего и не опаздывающего. Сказка!

— Вы извините, что так медленно сегодня. Но в Ашане-то еще гораздо дольше, сами понимаете.

— Я понимаю. Мы же видим — вы не виноваты.

Уманская так грациозно завернула творожок в пакет и так легко покинула пространство экомагазина, что еще минут на пять там сохранилось деликатное и уважительное отношение — всех ко всем.

Муж Серега с порога поцеловал Уманскую — холодненькую, зимнюю. Пес Ганс запрыгал, обнял лапами за пояс: гуляем! Ну, пошли. Специальный сумеречный ошейник мигал, как фонарик у велосипедиста. Сообщал о местонахождении животного — коров снабжают бубенцами, а лайку вот можно обвесить лампочками. Ганс бегал, тормошил сугроб. Пускал под небо пыль из снега. Уманская стояла в стороне, следила издали: красивая хозяйка красивого животного. Серега улучил момент и хулигански вышвырнул ее на снежный холмик. Уманская вопила, Серега хохотал, а Ганс залез ей на живот — сообразил, что началась игра. Прохожий, да любой, наверно, шел и думал: повезло. Как хорошо быть этой женщиной!

Уманская вышла за Серегу не поздно и не рано, в двадцать пять. Муж веселый, определившийся. Айтишник, но не из мифов, не очкарик-аутист, а в самый раз. Женаты десять лет, но не устали. Есть ребенок Янка, готовятся второго. И все так вовремя, все так без фанатизма. Уманская искала иногда проблемы или тайны в безднах своей нормы — и не находила.

* * *

Полина Зубова, жена Петра Петровича, любовника Анечки, была трудная клиентка. Потому что безутешная. С трагическим мировосприятием. Боялась смерти и ждала ее всегда. Спала прерывисто, с антрактами. Три часа поспит — проснется с учащенным пульсом, полежит, все проклянет — провалится еще минут на триста. Встанет, как побитая.

Полине тридцать шесть — практически ровесница Уманской. Домохозяйка. Лишний вес отсутствует. Лицо приятное. Иди и живи!

Но Полина не шла принципиально. Уманская сердилась на нее — за самоедство, за нытье, за беспричинную тоску. За отсутствие прогресса: что бы ей ни предлагали, Полина оставалась верна себе и своему страданию.

— Устройтесь на работу, — говорила Уманская. — Будет меньше времени на грусть.

— Я все забыла, весь университет. У меня же недержание памяти. Я ничего не помню дольше суток.

— Устройтесь на такую работу, где длинная память не нужна.

— Кем? Уборщицей?

— Ну хорошо. Займитесь спортом или творчеством. Пробежки, йога, курсы живописи. Танцы…

Полина тогда посмотрела на Уманскую, как на автора циничной шутки. Как на очень черного юмориста. Какие танцы? Я едва жива. У меня нет сил. Я выключена из розетки, батарейка тает на глазах.

Полине нужен был, конечно, настоящий психотерапевт. Не собеседник — врач. Таблетки-антидепрессанты. Уманской даже хотелось подсказать: уйди, забудь меня, я тебе не помогу. Но Полина помнила, ходила. Три года, в среднем — раз в несколько недель. И никогда не заговаривала о своей семейной жизни. Полинин муж как будто существовал за пределами ее проблемного поля. Уманская спросила как-то: а вы делитесь с супругом? Он помогает вам бороться с вашим экзистенциальным ужасом? Мой муж — хороший человек, ответила Полина. Без него я бы вообще погибла. Сказала так — и принялась привычно развивать тему погибели.

Сегодня Уманская впервые ждала Полину с нетерпением. Прикидывала, как бы вывести ее на разговор о муже. Но выводить и не пришлось. Полина первая сказала:

— Мой муж мне изменяет.

Ага. Вот это поворот! Напрасно Аня думает, что их с Петровичем роман секретный!

— Мой муж встречается со своей первой любовью. Мы пятнадцать лет женаты, и все это время.

И снова поворот. Не Аня. Не треугольник, а квадрат. Три женщины на одного Петровича.

Полина сидела очень прямо. Она была как балерина — статная и жилистая, с покатыми плечами, с рельефными ключицами. Прическа тоже из балета. Прямой пробор. Протяжные матовые волосы закатаны в шайбочку на затылке. Жизель. Уже почившая, с голубоватой кожей. Жизель после предательства и после смерти.

— Вы уверены?

— Я видела их письма. Это недостойно — читать чужие письма? Ловить кого-то? Стыдно, да?

— Не стыдно. Но и не мудро. Письма ведь написаны не для вас, там свои законы, своя внутренняя мифология, своя игра — не ваша. Делите на два все, что обнаружили.

— Я разделила.

Полина, Петр Петрович и его любовница Надежда учились вместе в институте. На первом курсе Петя с Надей замутили, а на втором — как замутили, так и перестали. У Нади начался другой, а у Пети — Полина. На третьем курсе все переженились. А на пятом — случился ренессанс Надежды в судьбе Петровича, и об этом ренессансе Полине стало известно лишь теперь.

— Зачем же он на вас женился?

— Влюбился? — предположила Полина.

— Влюбился, а через год что, разлюбил?

— Ну да. Или это я влюбилась так сильно, что он не смог пройти мимо. Я очень хорошо его любила.

— Но почему он не вернулся к своей подруге окончательно? Зачем остался? Или она его любила плохо, в отличие от вас?

— Она ведь тоже вышла замуж. Родила детей — тому, за кого вышла. Поздно было что-то менять.

Полина посмотрела на Уманскую сверкающими от боли глазами. Она переживала бенефис. Если раньше ей можно было инкриминировать раздувание несчастья на ровном месте, то сейчас, в эту минуту она была в своем законном праве жертвы.

— Никогда не поздно что-то менять, — авторитетно заявила Уманская, хоть сама ни разу ничего не поменяла в своей жизни, просто не нужно было, сразу получалось хорошо. — Он знает, что вы в курсе? Вы с ним говорили?

— Нет. И не собираюсь.

Уманская поняла, что Полине не нужны советы. Решения. Она пришла просто так — предъявить свою историю, чтоб кто-то любовался.

— Вы не думали завести ребенка?

— Мы не занимаемся сексом. К тому же я не хочу детей.

Беги, Петрович, беги, подумала Уманская. Беги хотя бы к Ане для начала, а там видно будет. Муж-многостаночник все больше занимал ее воображение. Зачем он живет с Полиной, интересно? Зачем ему две остальные бабы? В смысле — зачем конкретно? Что он получает там и там?

— Полина! А давайте так. Далеко мы думать не будем, подумаем поближе. Сходите в парикмахерскую, купите платье и езжайте отдыхать. На две недели минимум. И заведите там любовника — ну, по возможности.

— Ответить обманом на обман? Грехом на грех? Вы правда считаете, что от этого кому-то станет лучше?

— Не кому-то — вам.

— Вы не правы.

Да что ж ты будешь делать!

— Ладно. Роман вычеркиваем. Стрижка, платье, отпуск. Без шалостей.

— Платье?

— Да! Сделайте себе маленький подарок. Порадуйтесь! Расслабьтесь!

— Вам кажется, мне есть за что себя наградить? Я ужасный человек. Никчемный. Плохая, скучная жена. Вампир. Суккуб.

— «Суккуб». А говорите, нету секса.

— Ну вот такой суккуб. Какой уж есть, — Полина встала, подошла к окну, заламывая руки балерины. — Со мной так трудно жить. Мне и самой-то трудно, а другим? Страшно подумать… Какое платье, господи?

Это что? Это суицидальные мысли? Уманская напряглась, но Полина уловила ее тревогу и немедленно опротестовала.

— Нет-нет, я не собираюсь вешаться, топиться, прыгать под электропоезд. Это же так нескромно, так нагло. Нет. Я собираюсь дотерпеть свою жизнь до конца.

— Чем вам помочь? — вздохнула Уманская. — Что я могу для вас сделать?

— Расскажите мне о нем, — ответила Полина, поразмыслив. — Что он за человек. Я дам телефон. Позвоните ему, пригласите. Только не выдавайте меня! Если он поймет, что я узнала про Надежду, это будет для него большой удар. Он меня так бережет от боли.

* * *

Серега-муж играл в космическую стратегию онлайн, захватывал чьи-то выгодные звезды, переговаривался по громкой связи с союзниками. Дочь Янка хохотала мультику в планшет. Уманская под этот уютный шум сидела на Фейсбуке и анализировала Петра Петровича.

Первым делом нашла у него в друзьях Надежду, легендарную. И, к несчастью, она производила приятное впечатление. К несчастью — потому что Уманская была на стороне своих клиенток, и лучше бы соперница, о которой Полина знала, а Аня нет, оказалась мерзкой, бледной. Уступающей двум этим разным, но не чужим Уманской соискательницам.

Надежда выкладывала фото мужа и детей, но без нажима, нечасто. Семейные портреты перебивались жизнерадостными отчетами — где была, что видела. Пейзажами из путешествий. Грамотными селфи. И, в отличие от обесточенной Полины, она ходила и на йогу, и на курсы живописи, и даже в школу верховой езды. Петрович лайкал все-все-все посты Надежды. Как будто он на договоре и обязался ставить метку под каждым чихом. Наверняка Полина тоже это видела, бедняжка.

Аккаунт самого Петровича был лысоват. Раз в пару месяцев запостит очередной рояль и подпишет: смотрите, какой парень у нас. Любое редкое выступление Петровича поощрялось лайком Надежды. Видимо, их договор — двухсторонний. Что бы ни случилось, как бы мир ни загнивал, наше лайканье на брудершафт — пребудет нерушимо.

Уманская перебрала немногочисленные фотографии с Петровичем. Пыталась прозреть его сущность — через случайную позу, через взгляд — и не могла. Клиент не читался. Точнее, транслировал нечто, решительно не совпадающее с тем, что знала Уманская. Петрович был настолько не похож на полигамного самца, ведущего тройную игру, что проще заподозрить в безумии окружающих его женщин: Аню, Полину, Надежду. Хотя Надежда как раз ни на чем таком и не настаивала — жила себе в виртуальной дали интернета. Благополучная жена, мать и наездница.

Надо бы позвонить Петровичу, назначить встречу — как просила Полина. Но Уманской почему-то не хотелось, она откладывала звонок. В шесть вечера решила сделать это в восемь, опомнилась в одиннадцатом часу — неудобно, поздно. Да и все равно на завтра уже полная запись, и Петровича элементарно некуда поставить.

После шпионажа на Фейсбуке Уманская себя почувствовала странно. То есть — странной. Той женщиной, которой она ни разу раньше не была. А ведь для кого-то это норма жизни, привычка — отслеживать поступки мужа в соцсетях, ежедневно мониторить странички потенциальных или фактических любовниц, листать враждебные миры — как свежую прессу. Уманская не ревновала. Ей ни разу за десять лет не показалось, что Серега кем-то увлечен. Наверное, люди от рождения бывают блудливыми либо не блудливыми, и Уманская с Серегой — не то чтобы так эффективно борются с искушениями, а просто в силу своей природы живут без них.

* * *

День начался смешно. Одна клиентка призналась, что ее преследует образ предельно жирного мужчины. Хочу отдаться жирному! Так и сказала. И даже присмотрела толстенького на работе. Ну конечно — на работе. Больше нету мест!

— Что делать? Он настолько жирный, что не верит в мой интерес как женщины. А если поверит, то свяжет это с жирностью и решит, что я больная. Извращенка. Я извращенка или нет?

— Ну что вы! Вы свободны в своих фантазиях! — ответила лишенная фантазий Уманская. — Все нормально.

Другая женщина пришла с любовью тоже к женщине. Раз уж Уманская — носитель нормы, то пусть рассудит, насколько преступно или заурядно это чувство.

— Нормально, — сказала Уманская. — Вы кого-то полюбили, он оказался не мужчиной, а как вы. Бывает. Я вас поздравляю. Кто любит — тот и прав.

Последняя клиентка — тинейджер. Малышка-школьница, обеспокоенная тем, что все вокруг по кому-то сохнут, и в классе, и в литературе, которую они проходят, а у нее — голяк. Ни разу не влюблялась. Не понимает, как это. А вчера им задали сочинение на тему «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?..» по мотивам «Мастера и Маргариты», и это школьницу добило. Уманская даже растерялась. Как примирить человека не с чувствами, а с их отсутствием? Как утешить девочку? Как объяснить, что пустота — это нормально, если сам не веришь в тезис?

— Я тоже не влюблялась до пятнадцати лет, — соврала Уманская. — У каждого свой ритм. Не думайте об этом, как о проблеме. Забудьте! Вы совершенно нормальная.

Пустота малышки передалась Уманской. После работы она бесцельно ездила по центру, ждала, пока отпустит, — чтоб не ехать к Янке и Сереге пустой. Сколько у людей всего! Как много драм, ничтожных и подлинных, прошло через Уманскую за годы бесед. Как много с нами разного творится! Точнее — с ними. Не с ней. Уманская пыталась вспомнить, когда в последний раз она была в смятении, в треморе, в панике от наступающего выбора — и не могла. А в первый раз — когда? Такое вообще было?

Ей вдруг захотелось выпить. Она чуть-чуть помечтала о баре через окно машины, но назло влечению зашла в другую дверь — в аптеку. Променяла выпивку на витамины. Зима, время помогать иммунитету, а не испытывать его спиртным. В аптеке, как всегда, полно народу. Все дружно лечатся. Бабули цедят мелочь. Красавицы высматривают крем. Суровый дядька злится, что нету нашатырки. Мужик в пальто купил презервативы — по карточке. Система висла. Нет связи с банком. Очередь роптала — вся, за исключением Уманской, конечно. Ну почему, почему вы такие жадные и такие злые? — думала она. У человека праздник, секс. Человек заботится о себе и о партнерше. Выбирает барьерную контрацепцию. Чек, стрекоча, пополз из терминала. Ура! Покупатель стал свободен. Сунул карту в кошелек. Обернулся. Петрович!

Точно, он. Рыжие усы, широкий лоб. Когда аптечная дверь захлопнулась за ним, Уманская совершила нечто неожиданное. Как не сама. Она выскочила из очереди и устремилась следом.

На улице мело. Заваливало город мокрыми тяжелыми комочками. Они цеплялись к волосам, к одежде — как репейник. Уманская отряхнула ресницы. Заметалась: где он? Где мой Петрович? Петрович не сбежал. Ловил машину. Расстегнутый, вальяжный. Уманская проникла в свою серенькую «шкоду». Включила дворники. Она была в большом волнении. Преследование, саспенс! Все глупо, если разобраться. Ну, доведет она Петровича до некоего адреса, может, до отеля, а может, до дома Ани или Надежды, а то и до их с Полиной семейного гнезда. Доведет — а дальше? Результат охоты — какой? Но поглощенная процессом Уманская пока не думала о результате.

Петрович сел в девятку и поехал навстречу своим тайным планам. Уманская не отставала. Деревья на бульварах светились Новым годом и Рождеством. Радио тоже настаивало на магии и шансе. Озвучивало эту нелепую погоню мелодическим минором, который брал за сердце, но скоро отпускал — переходя в мажор.

Девятка свернула во дворы. Припарковалась рядом с наглой вывеской. Караоке «Шляпа» — прочла Уманская. Над розовым неоновым курсивом из гибких, розовых же трубок умельцы выложили эту шляпу. Цилиндр с бантиком. Петрович скрылся в шляпном королевстве. Уманская уже выключила двигатель и приготовилась идти, но позвонил Серега. Она зависла. Что сказать?

— Мы немножко гуляем с Галей, не теряй.

— Ну наконец-то! — обрадовался Серега. — Гуляйте хорошо. Попей вина.

— Уже! — ответила Уманская.

И поразилась: зачем я соврала? Что я скрываю? Что трезвая? Что отлучилась по работе? Петрович — это же работа.

* * *

В «Шляпе» царил удобный красный свет. Льстящий человеку. Все под ним получше, чем на самом деле. Петрович не один, с ним женщина. Не Аня, не Надежда и, уж конечно, не Полина.

Виду спутницы Петровича был экстравагантный. Во-первых, она как будто не совсем в одежде сидела, а в костюме Белоснежки. Сапоги-ботфорты, белые колготки, а все, что выше, — кружевное и слоистое. Тело под костюмом казалось довольно-таки удачным, но Белоснежку подводило лицо, навсегда испорченное длинным острым носом. Все остальное на лице она нарисовала: черным жирным и алым жирным. Когда четвертая женщина Петровича смеялась, излишки пудры отставали от кожи и летели на свободу, под потолок.

Уманская заняла позицию за стойкой. Отсюда все отлично видно — все-все петровичевские шашни. Видно, но не слышно. Все-таки «Шляпа» — караоке. Место не для тишины. Смешные девочки в пять ртов тянули Аллегрову. Уманская взяла себе коктейль. Петрович с дамой лопали не то вискарь, не то коньяк. Уманская сидела к ним спиной и, как продвинутый шпион, подсматривала их досуг в зеркальной секции над баром. Сама она там отражалась тоже — такая нежная, такая натуральная блондинка. Такая трезвая и чужая на этом празднике «Шляпы».

Странное место выбрал Петрович. Вопиюще вульгарное. Место-дешевка. Не может же он не понимать? Он, культурный человек и образованный. Властелин роялей. Но место выбирают не обязательно буквально. Бывает выбор не всерьез, а ироничный. Из постмодернистских соображений. Больше треша! Чем хуже, тем лучше! Уманская такое осуждала. Ей казалось — высокомерие и барство. Однажды подружка Галя, та самая, с которой она якобы и в эти минуты употребляла вино, водила в рюмочную. Образцовый бюджетный стояк. Задрипанное ретро. Половина зала — титульная публика с района, а половина — хипстеры. И те, и те жуют прохладное яйцо под майонезом, сосиску под горчицей. Глушат водочку из пластика, портвейн и жигулевское. Уманской там сделалось неловко. Вот честные ребята-синяки, а вот мажоры. Вот тру, а вот зеваки. Любители экзотики. Эстеты, тоже мне. Бытовой постмодернизм — удел пресыщенных. Следствие избытка. Так дочка Гали, пятилетняя принцесса, утомленная икрой, периодически волновала свои рецепторы дошираком.

Коктейль был мощный. Или это Уманская слаба? Отвыкла выпивать. Плюс такой тяжелый день.

— Вам повторить?

— А повторите.

Мужчина в костюме-тройке зычно выл Газманова. Офицеры, офицеры. Петрович гладил ногу Белоснежки. Уманская пьянела. Барменша бухнула об стойку толстой папкой.

— Мужчина — вон, за дальним столиком, у двери, видно? — он вам дарит песню. Выбирайте.

Дядька помахал. Седой, почтенный, при свитере. На барда похож. Уманская хотела отказаться, но потом подумала — а чего? Спою. Открыла папку, ознакомилась с репертуаром. Каждая страничка в отдельном липком файле. Исполнители по алфавиту. Уманская ворошила караоке-библиотеку. Выбор был большой. Рок, поп, шансон в ассортименте. Уманская отважилась на один романс. Ей дали потный микрофон. Она запела слишком тихо. Барменша по ходу консультировала: вы ближе, ближе ко рту его. У Уманской был слух, а вот голоса не было. В смысле-децибелов. Слабенькие связки. Но если микрофон поближе, то и ничего. Приятно. Колыбельно. Спонсор песни прослезился. Женщины «Шляпы» задумались о своем. Даже сам Петрович бросил петтинг на минутку и посмотрел на исполнительницу. Они встретились взглядами в зеркале. Уманская вдруг оробела. Как если бы Петрович ее настиг.

* * *

Полпервого. Уманская — в говно. Все стало трудным, даже непосильным. Написала смс Сереге: закругляемся, зовем такси. Написала, а вот такси не позвала. Стрельнула у барменши сигаретку. Она вообще-то не курила, но ей отчетливо хотелось — здесь и сейчас — вдохнуть и выдохнуть густое, горькое.

На морозе мир стал куда более внятным. Через стеклянную дверь Уманской было видно всю «Шляпу», включая Петровича. Он как раз о чем-то ссорился с носатой, а та обиженно вертелась, отталкивая его руки. Петрович терпеливо заходил на следующий круг. Верил, видимо, что гроза минует. Но нет, как бы не так! Белоснежка вскочила, оправила короткие и пышные подолы, схватила шубку и устремилась к выходу. Петрович не вмешался, не бросился вдогонку. Уманская едва успела отскочить, как Белоснежка вырвалась на волю. Промчалась метров пять на острых каблуках и замерла. То ли не знала, куда ей дальше, то ли утомилась а, может быть, она ждала Петровича. Давала ему дополнительное время — заплатить по счету, надеть пальто и уж тогда вмешаться в ее побег.

Белоснежка стояла под снегом и под фонарем, задрав изящный подбородок. В новом, ярком свете Уманская узнала, что ей лет сорок. Петрович все не шел, а Белоснежка плакала. Пудра абсорбировала слезы. В Уманской пробудилось профессиональное сочувствие. Хотелось подойти, обнять лохматые от шубы плечи: не плачьте, девушка, все ведь нормально. Я ваш собеседник.

* * *

Веселье в «Шляпе» продолжалось. Всем наплевать, что где-то там, за стенами берлоги, где нет никакого пира, а есть только Москва в декабре, — идет через сугробы Белоснежка. Идет — ломая шпильки, теряя силы и телесное тепло, обветривая грустный нос.

Петрович заказал еще коньяк. Вот будет смешно, если он сейчас позвонит, допустим, Ане! Одна подружка сорвалась — заменим на другую. Уманская решила подождать минут хотя бы десять. Еще коктейль? Давайте. И счет. Барменша хитро улыбнулась. Вас угостили. Вон, мужчина. Уманская послушно пошла взглядом за ее рукой и увидела Петровича. Он тут же пересел за бар.

— Привет.

Блин, блин. Уманская приняла необычайно трезвый, скучный вид — так ей казалось. Взмахнула светлой челкой. Разложила пальцы с акцентом на кольцо.

— Не стоило за меня платить.

— Да ладно, не переживайте.

Зря Уманская старалась что-то сообщить Петровичу телодвижениями. Он не смотрел. Сидел как будто бы не с ней, а только с коньяком. Чудесно пах одеколоном. Славно морщил лоб. Густые волосы, густые брови, густая борода.

— Да, вечер не задался, — признал Петрович. — А кто же виноват? Во-первых, виноват коньяк.

— В чем?

— Завтра я умру. Умру на целый день. Я, видите ли, старый и больной, пора переходить на здоровые напитки. На водку, например.

— Коньяк — во-первых, а во-вторых — кто провинился?

— Бабы. Ба-бы!

Петрович развернул свой стул к Уманской. Чокнулся коньяком о коктейль, как для тоста.

— Пора переходить на здоровых баб.

* * *

Бухать с Петровичем — ужасно весело. Он прирожденный собутыльник. И шутит так смешно, и сам смешной — сам по себе. Уманская устала хохотать. Раз в полчаса ему звонили. Петрович извинялся и отходил. Ха-ха, а я знаю, кто тебе звонит, думала Уманская. В смысле, всех тебе звонящих — я знаю. Хотя не факт: вдруг там еще две-три-четыре девочки в запасе?

— Теперь уж точно по последней, ладно?

Уманская кивнула. Коктейлем больше, коктейлем меньше. Не помру.

— Ты… Ты знаешь, что. Ты же нормальная. Такая ты не странная. Прямо веет от тебя таким… психическим благополучием. Спасибо.

Они молча допили. Все сказано, и обо всем пошучено — что еще-то?

— Пойдем? — спросил Петрович.

Вышли в зиму. А вышли б в лето — угадали бы рассвет. Влепились бы в самое первое солнце. За неимением солнца Уманская уставилась на целую луну. Наверное, у самых трепетных клиенток сегодня обострение. Бессонница. Наверное, и Полина не спит. Мотается по всем трем комнатам, томится: с кем же муж? С Надеждой или без Надежды? Двор был некрасивый, Уманскую это не устраивало, и она пыталась при помощи своей развитой фантазии ландшафтного дизайнера наделить его хотя бы каплей красоты. Например, если смотреть строго на фонарь, под которым ревела Белоснежка, то очень даже ничего.

Петрович взял Уманскую за голову и поцеловал. Технично — она и пикнуть не успела. Коктейль ее замедлил до такой степени, что каждую идею очень долго приходилось воплощать. Идею сделать шаг. Идею крикнуть. Идею помахать рукой. Идею оттолкнуть нахала. Хотя была ли та идея — оттолкнуть? Поцелуй Петровича забрал Уманскую полностью. Организовал вокруг себя все ее тело. Уманская не просто так стояла под напором чьих-то твердых губ, она целовалась. И ни за что не хотела первой закончить поцелуй, потому что больше ничего не будет, больше она ничего себе не позволит — так пусть это единственное, чего уже не отменить и не искупить, продлится очень, очень долго. Петрович отстранился. Взял ее за руку. Пошли пошатываясь. Уманская решила засчитать интимное хождение под снегом как постскриптум. Шлейф от поцелуя. Инерцию. Что уж: прогуляемся теперь.

На перекрестке Петрович остановил машину. Уманская себе сказала: вот сейчас, сейчас переключу режим и попрощаюсь. Петрович назвал адрес, что-то на Кутузовском. Уманской надо совершенно не туда, а на восток. Петрович взял ее коленку. Уманская уткнулась в крепко сбитое, обтянутое драпом предплечье и задремала.

* * *

В «Лав Отеле» их, по-видимому, ждали. «Лав Отель», о господи. Какой же стыд!

— Я звонил, бронировал. На фамилию Зубов.

И даже не скрывается! Все без псевдонимов, все по-честному. Вот интересно, он бронировал еще для Белоснежки или потом? Администратор, бледный хмурый мальчик, положил перед Петровичем бумагу. Заполняйте. На час, на два? На три.

«Лав Отель» стоял тихий-тихий, сонный, без признаков любви — как будто никто им больше не прельстился в эту ночь. Хотя ночь-то закончилась. Пять утра. Не прайм-тайм. Все, кому нужно было, уже совершили тайные лав-встречи и уехали домой к супругам и детишкам.

Комната номер два на минус первом этаже, комната без окон встречала их трехспальным ложем под лоснящейся накидкой, телевизором и дармовым шампанским. Бутылка с ленточкой на тумбочке. Комплимент от заведения. Игристое полусладкое. Петрович вскрыл и выпил из горла. Поморщился.

Верхний свет был безжалостный, как прожектор. Торшеры или ночники не предусмотрены — просчет. Но Петрович знает выход. Включил без звука телик и оставил его единственным светящимся объектом. Уманская догадалась, что это не спонтанный ход, а давно придуманная и проверенная Петровичем система подсветки секса. Проверенный отель. Уманская сидела на кровати — тоже, надо думать, не чужой Петровичу. Нога на ногу, не разуваясь. С ботинок капало в ковер.

— Я замужем, — предостерегла Уманская. — А ты наверняка женат.

Это прозвучало как кокетство — мол, я сейчас немножко поломаюсь для успокоения совести, а ты меня уговори.

— Да. Ну и что? Все всем изменяют.

— И твоя жена — тебе?

— Нет, — ответил Петрович. — Моя жена — сумасшедшая.

Он снял пальто и скрылся в совмещенном санузле. Включил душ. То ли моется, а то ли просто фон, заглушка — чтобы Петровичу отлить, как джентльмену, неочевидно.

Уманская вскочила. Всё стало ясно: убегай отсюда. Она и убежала — по коричневому коридору, мимо тусклых и разлапистых, порочных бра.

Парень на ресепшене дремал, опав лицом на стойку.

Дома Уманская проглотила шесть таблеток активированного угля и литр воды. Помыла тело полностью и голову зачем-то. Благоухающая жасминовым мылом и шампунем с кондиционером, в свежайшем из халатов, она вошла к мужу.

В спальне было снежно. Балкон открыт — Серега презирал стоячий воздух. Круглый год они так и спали — на ветру. При плюсе и при минусе — всегда. Серега сгреб одеяло без остатка, пришлось будить.

— И где мы шляемся? — спросил Серега хрипло. — По мужикам?

Уманская засунула замерзший нос в Серегину подмышку. Вот удивительно: а как они приходят к своим мужьям и женам, они — те, кто довел дело до конца, кто, в отличие от Уманской, не соскочил?

С утра за чаем она посмеялась вместе с мужем о своем распутном поведении, оделась, взяла такси до «Шляпы» — вернуть машину. Села в выстуженный за длинную ночь салон, включила печку и позвонила Петровичу.

— Добрый день, меня зовут Елена Уманская, я работаю с вашей женой…

— Моя жена не работает.

— Я оказываю вашей жене психологическую помощь.

— Так.

— Мне нужно с вами встретиться.

* * *

Петрович не воспользовался гардеробом и ввалился в кабинет все в том же ночном пальто. Похмелье наставило Петровичу синяков под глаза, дневной свет его состарил, а в остальном гость Уманской был в точности такой же, как и в «Шляпе», как и в отеле. Сел в единственное кресло, поздоровался.

— Привет.

Уманская и не надеялась, что Петрович грохнется с порога в обморок или картинно схватится за голову. Но на микроудивление, на поднятую бровь, на сдержанный смешок она все-таки рассчитывала.

— Соскучилась?

А вдруг вообще Петрович ее обыграл? Вдруг он и во время телефонного разговора, и раньше, в момент знакомства, прекрасно знал, с кем имеет дело?

— Петр, вы…

Он засмеялся на Петра.

— Что?

— Смотрел я тут один позорный русский сериал. Кстати сказать, про будни психотерапевтов. Так вот. Там все герои друг с другом очень строго: Александр, Николай, Степан. Светлана! — говорит девица подружке своей. Светлана! Как ты думаешь, мне переспать с Александром или не переспать?

— Переспала?

— Не знаю, выключил. Но даже если и дала ему, то все равно не перешла на Сашку, сто процентов. Так и говорила: Александр! Тебе понравилось?

В рыжей бороде Петровича плавали седые волосы. Они казались даже не седыми — грязными, испачканными в пепле. Но маловероятно, что Петрович возил лицом по костровищу: значит, седина. Зачем я думаю об этой бороде? Какое в жопу костровище? Уманская была взволнована, потому что, на самом деле, не разработала никакой убийственной программы. Она надеялась на конфуз Петровича, на его растерянность, которая придаст ей сил и заодно подскажет направление беседы. Но Петрович не доставил ей такого удовольствия. Сидел уверенно, будто за барной стойкой «Шляпы». Сейчас закажет сотку.

— Петр. Давайте будем честными. Договорились? Все равно вам от меня уже нечего скрывать.

— Это почему?

— Потому что я уже и так знаю слишком много.

— Да брось ты. Что ты знаешь?

— Я вам предлагаю сделку. Я ничего не расскажу ни одной из ваших женщин — ни Ане, ни Надежде, ни Полине — а вы мне за это расскажете все, что представляет для меня исследовательский интерес.

Петрович достал табак и трубочку, начал неспешно забивать. Уманская его не остановила. Наоборот, дружелюбно распахнула форточку: курите, ради Бога. Стоя к форточке лицом, к Петровичу задом, Уманская распереживалась. Она умышленно надела лучшее свое платье, в котором ее красота стабильна под любым углом обзора. Петрович, если смотрел, то видел сейчас красоту — это точно. Откуда тогда переживание? О чем оно? И о чем был утром пристальный выбор платья? Петрович чиркнул спичкой, раскурил.

— Что же ты исследуешь?

— Неверность, — быстро ответила Уманская. — Полигамность. Мотивации человека изменяющего.

— Ненавижу, когда меня шантажируют, — сказал Петрович. — Сразу на хуй хочется послать.

Уманской стало так стыдно и так страшно, как будто ее уже послали на хуй, и это только начало возмездия. Петрович передвинул свое кресло поближе. Погладил собеседника по голове.

— Но ты хорошая. Я тебя прощаю. Давай поступим так. Чтобы никто не остался униженным, я не поведусь на твой шантаж, но исключительно по доброй воле, по дружбе отвечу на, допустим, три вопроса. Валяй!

Вопросов, сказать по правде, не было. Уманская могла бы уже и интроспекцией заняться. Поговорить сама себе про мотивации человека изменяющего. Измена, как известно, сначала происходит в мыслях, и этого достаточно, чтобы ее засчитать, а уж чтобы порассуждать на тему — и подавно. Уманской то есть уже было о чем поведать небесному суду. Дорогой небесный суд, Петрович меня соблазнил прямо на рабочем месте. Я ничего не сделала, но я подумала — всё. Всё. Она дернула виском, выпрямилась и отсела. Взглянула на соблазнителя как можно суше.

— Зачем вы встречаетесь с Надеждой? Сколько уже… Лет пятнадцать?

Петрович потерял к Уманской интерес, занялся погасшей трубкой. Пожал плечами.

— Должны же быть какие-то традиции.

Уманская вспомнила о своем даре читать клиента. Вот — клиент. Бери да и читай. Там все написано. С тех пор как я полюбил одногруппницу Надю, так я ее и люблю — сказали глаза Петровича. Видишь ли, Елена, любовь не перестает. Ты кого-то любишь, ты думаешь о нем, ты его помнишь — и это одно и то же. На таком расстоянии времени главные глаголы объединяются. Невозможно отличить «люблю» от «помню», а «помню» от «думаю». Так вот, я думаю Надю всегда. Спать нам с ней уже не обязательно, конечно, а я и не злоупотребляю. Раз в пару месяцев, по старой памяти, без особой страсти. Страсть исчезает примерно в тот же момент, когда объединяются глаголы. Но я хочу видеть Надю, а не только помнить, потому что любой конец любой истории мне напоминает о смерти. А длящаяся история напоминает мне о жизни. Все ясно, миленький Петрович. Боитесь смерти. Это у вас с Полиной семейное.

— А Надежде вы зачем?

— Я клевый.

Потратила второй вопрос довольно-таки бездарно. Ну и пускай. Все равно ответы не в тексте, который говорит Петрович. Так зачем Надежда не покидает своего школьного Петровича? Надежда — женщина тридцати шести-семи-восьми лет, а это значит, что ее отношения со смертью еще не начались. Зато ей может быть приятно, что Петрович ее любил когда-то молодой, а теперь она уже не такая молодая, а он все равно.

Уманская могла спросить в последний раз. Про Аню либо про Полину. Но Аню мы уже читали в Ане, а Полину — хоть зачитайся, не поймешь, она живет на иностранном языке.

— А Белоснежка?

— Кто?

— Вчерашняя, из «Шляпы».

— О, Нинка лучшая. Я ее не люблю, и она меня не любит, но очень исполнительная.

У Уманской перед глазами возникла памятная композиция: фонарь — нос — подлинные слезы.

— Ошибаетесь. Она вас любит.

Петровичу вдруг стало любопытно: и что у этой бабы в голове? У этой ровненькой и чистой, нормальной бабы, которая явилась и допрашивает. Как ненормальная.

— Да ты все знаешь, я смотрю. Все про всех. А ты знаешь, чего бы мне хотелось?

— Не умирать, — ответила Уманская и тут же исправилась. — Ой, то есть забывать, что умирать придется. При помощи Надежды, Ани, Нинки и немножечко Полины.

Петрович резко встал и вышел из кабинета, чем-то пошумел с той стороны двери. Вернулся — с табличкой ваш собеседник в руках.

— То есть вот этой вот хуйней. С тобой. Занимается моя жена? — Петрович то ли правда злился, то ли издевался. — Ваш собеседник. Интересно: ты, значит, за деньги разговариваешь с женщинами. И я тоже разговариваю с женщинами — регулярно! — а плату не беру. Как так?

Он сел обратно в кресло, отложил табличку. Продолжил совершенно близко к Уманской.

— Есть эти… инженеры душ, есть врачи. Это я могу понять. А ты кто? Ты шарлатанка. Ты бабка у подъезда. Ваш собеседник. С тобой же ничего не происходит, да? Ты же как порнушку просто смотришь? Ты хочешь — и не делаешь. А я хочу — и делаю. Вся разница.

Уманская прошла сквозь кабинет, отдавая себе отчет в каждой секунде существования собственного тела. Прямо и плавно прошла, старательно, маняще. Склонилась над кофеваркой — платье тонкой беззащитной пленкой покрывало спину. Изящные лопатки, ровный позвоночник. Уманская дарила Петровичу момент, чтоб он в два прыжка — и к ней. Застал бы якобы врасплох. Резко, требовательно развернул и впился бы ей в рот, как после «Шляпы». А она бы возмутилась, так горячо, и оттолкнула, и выгнала. Вот о чем мечтала Уманская, заряжая капсулу в кофейный автомат.

Послышались шаги, вот только Петрович шел не к привлекательному собеседнику, а к выходу. Уманская обернулась. Он был уже в дверях. Она сказала с неопределенной интонацией:

— Вы вернетесь.

— Спрашиваешь или утверждаешь?

— Утверждаю. Вы пальто забыли.

Это была старая шутка, с бородой. Автоштамп. Раз в месяц какой-нибудь клиент норовил уйти, оставив верхнюю одежду в кресле. И Уманская вступала с отработанным пророчеством: «Вы вернетесь».

Петрович забрал пальто и вышел. Кофе лился в чашку, кофе пах и испарялся, смешиваясь с табачным дымом, поглощая этот дым, расправляясь с остатками присутствия Петровича. Уманская вернулась за стол. Кофе не взяла — зачем теперь? Да он и раньше был не нужен. Настала пустота, как после той неспособной на любовь старшеклассницы. Хорошо, что сегодня больше никто не придет. Плохо, что придут завтра. Но это нескоро.

Уманская сидела в прострации, покинутая даже собственными мыслями, теребила шариковую ручку и сама не заметила, как нарисовала синей пастой на белой столешнице свою первую лошадь.

Фрау

После большого дождя вода победила дороги Ваниного города.

Ливневая канализация опять не справилась — об этом сегодня не без злорадства напишут местные газеты. И обязательно пошутят про Венецию. Но там, в итальянской лагуне, у них просто такая ежегодная традиция, инициированная морем, а тут, на Урале, — ни моря, ни традиций, а одно сплошное унижение. Халатность коммунальных служб.

Вода, впрочем, не хотела никого унизить своей природной мощью. Она просто упала с неба и оформилась в потоки — полтора метра вширь и тридцать сантиметров вглубь. При каждом тротуаре был теперь такой поток. Всегда и везде красиво — поток, но эти были бестолковые, эти даже детям не годились под запуск корабликов, потому что текли там, где ездят машины.

Люди у светофора ждали зеленый и собирались с духом перед форсированием канала — иначе на другую сторону дороги не попасть. Ваня был готов войти в поток свободно, без суеты. Он круглый год носил высокие ботинки на толстой прорезиненной подошве. Снаряжение не должно подводить мужчину. Женщину снаряжение подводит всегда.

Незнакомая Ване маленькая фрау копошилась у края воды. На ногах у фрау были мелкие затейливые ремешки, часто обвивавшие щиколотку. Ваня не понимал, есть под стопой подошва или фрау стоит босая. Как только красненький человек позеленел, Ваня взял фрау на руки и перенес через поток. Очень быстро, она даже пискнуть не успела, а Ваня не успел проверить подошвы, потому что потратил короткое время с фрау на руках, чтобы заглянуть ей в глаза. Она оказалась похожа на молодую повариху из столовки, где Ваня обедал каждый день. Повариха готовила щедрые багровые борщи и куриные котлеты в подливе, может, и еще что готовила — Ваня не знал, он брал всегда одно и то же. Было бы неплохо на этой поварихе жениться, думал иногда Ваня. Правда, она не красивая, средняя, но это ничего, с лица воду не пить. Маленькая фрау, очутившись на земле, неуверенно взглянула на Ваню и пошла в своих ремешках вперед по асфальту. Асфальт дальше лежал уже проходимый: с дождем внутри, но без слоя воды поверх.

Ваня свернул направо и о фрау сразу забыл.

* * *

Вовка стоял на рыболовецкой витрине, Димон — на ножах, а Ваня — на спецодежде. Еще Ваня одновременно стоял над Илюхой и Андрюшей и над всем складом — как заместитель директора магазина «Медведь». Кассира Надюху никто Надюхой не звал. Люди из «Медведя» придумали ей другое, родное имя — Колян.

— Колян, иди фонарики сочти, — сказал Ваня.

Она без вопросов и без промедления ушла исполнять. Колян — братишка и солдат, точный и немногословный. Было бы неплохо жениться на Коляне, прикинул Ваня как-то раз, наблюдая за ее безупречным трудовым поведением на инвентаризации. Неплохо и очень надежно. Но все-таки уж слишком мало фрау в ней. Не носит платьев и умеет разводить костер. Зачем тогда Ваня, если она сама способна жечь костры?

— Че, мужики, может, откроем сезон? — позвал Вовка. — Люди-то уже вовсю на удочку щеклею таскают, на!

— Где? — мгновенно отреагировал Ваня.

— На Тулве, на!

Решили — чего тянуть? День отработаем, и прямо из «Медведя» — на электрон.

* * *

Электрички нелюбимы людьми, только если везут их туда, куда эти люди не хотят. Например, на работу или с работы каждый день. Ваню электрички всегда перемещали в счастливое время и место. В деревню или на рыбалку. Поэтому стоило Ване забраться по крутым заплеванным ступеням в тамбур и вдохнуть стабильный, честный запах пота, сигарет и еще чего-то сладкого, биологического, — как сердце сокровенно замирало.

Весь годовой календарь у Вани был организован рыбалкой. Осень приходила к Ване, когда в «Медведь» тянулись мужики за снастью на щуку и, перебирая блесны, болтали — кто куда готовится сорваться: одни в Сибирь, другие — на севера. Зима начиналась для Вани с первым крепким льдом. Весна — с последним. А лето — лето начиналось прямо сейчас, с Вовкиного призыва.

Ваня потрогал краешек своей штормовки. Он ее берег для передачи потомкам. Чтоб будущий Ванин сын надел эту штормовку, встретил в ней ветер, молнию и гром, промок, как мышь, и обрадовался этому мужскому приключению, как когда-то сам маленький Ваня.

Ваниного сына будут звать по деду Степаном — и никак иначе. Степан Иваныч встретит примерно шестую свою зиму, и Ваня скажет: пора! Упакует сына в защитное термобелье и в синтепоновый комбез — у них в «Медведе» как раз бывают детские. В электричке Иваныч полезет головой в окно, и Ваня его не остановит. Встанет рядом, подстрахует, но не запретит, нет. Ваня и сам с детства любил ехать, высунув башку на движущийся воздух, и, хотя понимал, что это грубое нарушение техники безопасности, делал так всегда. На речке, на льду Иваныч с первого же раза проявит себя как урожденный рыбак. Согласится на любой мороз, на сугробы по колено, на озябшие красные руки, на купание в болоте из ледовой крошки. Он все почувствует, увидит и услышит. Они вместе — отец и сын, бок о бок — отползут по льду назад, услышав, как рядом треснуло. Лед будет качаться, а под ним, то есть под ними, — метров семь и мощное течение. Ваня и его Иваныч ничего не испугаются и ни разу не заплачут, а только засмеются от счастья — когда где-то там, в речном тоннеле, в черной лунке все-таки клюнет шустрый полосатый окунек.

* * *

Димон с Катюшей пока что не наделали детей, а вот Светка Вовкина со дня на день родит. Ваня Вовке завидовал по семейной линии. В смысле, без ревности: любовался и хотел себе такое же.

Вовка много раз уже рассказывал, как замутил со Светкой. Как выпьет — обязательно расскажет. Но Ваня не уставал, слушал очень благодарно. Вот и сейчас: душистой ночью, сытый от ухи, согретый водочкой, Вовка зарядил свою пластинку у костра. Романтик коллекшн.

— Я ж ее до армии не замечал, на! Да она вот такая бегала девчонка, две косички торчали в разные стороны, маленькая. А с армии пришел, смотрю — ни хрена себе. ТА-КА-Я! Я говорю: это кто? А мне Артем: это вот та-то та-то. Я говорю: надо забрать, на! Мне двадцать, ей четырнадцать — и все. Она у меня как игрушка была в машине.

Светкин папа-мент был против Вовки, потому что Вовка в детстве был то ли бандит, то ли хулиган. Об этом он как раз не особо распространялся. Это уже не романтик коллекшн, а темная сторона силы.

— На дне молодежи мы туда-сюда че-то разговорились. Я говорю: мое — и все, блин. Изначально. Все, говорю, моя будешь, говорю, на! А она такая: не буду! Сначала. А потом: я не знаю. Потом: мне папа голову оторвет. Я говорю: как бы я папе голову не оторвал!

Вовка засмеялся. Он всегда смеялся в этом месте. Почему бы и нет? Конец-то счастливый, все головы остались целы, Вовка завязал со своим бандитизмом, а Светка вышла за него замуж. Ваня к ней относился тепло. Ване даже разок приснилась, что Светка не Вовкина жена, а его. Когда проснулся — испугался сам себя и своего предательства. Да просто Светка — фрау первый сорт. Где надо хозяйственная, где надо беззащитная. Профессия опять же есть, и какая! Анестезистка! И к рыбалке с охотой Светка очень лояльная. Пока не забеременела — ездила с Вовкой по лесам, и в избах ночевала, и в палатках. Очень хотела увидеть живого медведя.

— Увидела, на! — эту байку Вовка тоже любил. — Остолбенела. Белая, как мешок с бетончиком. Побежала, машину пробежала, до дороги прям втопила. Догнал — услышал о себе много нового.

У Вовки и Светки долго не получалось сделать мелкого. Вовка злился, лютовал, ругал жену. Орал: это все колготки капроновые! Носила их в мороз, к коленкам примерзали, на! В машину садилась, а я отдирал. А сейчас — больницы, трата денег, на!

Вот Ваня бы никогда не стал кричать на свою фрау. Особенно — на фрау жену. А Вовка — во-первых, резкий и шальной, а во-вторых — не понимает своего счастья. Слишком рано получил.

Костер почти закончился, и водка тоже. Пора укладываться. У Вовки зазвонил мобильник.

— Але, — сказал вальяжно. — Але…

И новым, следующим голосом:

— Как-так — родила?

Димон и Ваня оживились. Стали корчить радостные рожи. Но Вовка, наоборот, нахмурился:

— Че? Че ты сказала? УЗИ же ставило, что пацан будет!

Димон не выдержал и прыснул. Девка! Девка! Ване было не смешно. Ему хотелось вырвать у Вовки трубку и наговорить родившей Светке доброты. Поправить грубость мужа. Но муж и сам смекнул, взял себя в руки.

— Ладно. Хрен с ним. Баба — значит баба. Воспитаем, — откашлялся. — Я тебя люблю, мелюзга. С утра приеду.

Вовка спрятал телефон и закурил. Прикончил заключительную стопку. Принял поздравления от мужиков. И высказался:

— Блять! Я ж говорил ей, я предупреждал: девчонка будет — в помойном ведре утоплю, на!

Чадолюбивый и фраулюбивый Ваня не выдержал:

— Вот ты мудила.

* * *

Мужики рубанулись, а Ваня не сумел. Так бывает: не удается спать, потому что чувствуешь всеми легкими — за тонкой тряпочкой палатки происходит невыразимо важное, происходит и зовет. Ваня устремился на зов. Пошел на реку, раздвигая коленями крапиву, а руками — ивняк. Сел перед водой и перед наступающим рассветом, как в пустом кинотеатре с безграничным экраном и с 4D.

Каждый раз в момент столкновения с красотой Ваня думал о рыцарях. О героях, о подвигах, о странствиях, о прекрасных дамах и о кодексе чести. Своего первого рыцаря Ваня встретил в двенадцать лет. Взял случайно книжку в библиотеке — и перед ним встал лучший мир. Мир, до которого реальность в целом не дотягивала, и лишь иногда — например, как сейчас, когда встает солнце — они совпадали. Невозможно знать о рыцарях и не быть одним из них. Возможно, то есть, но так обидно, так больно. Ваня принял рыцарство. Занялся самообразованием, прочел все письменные свидетельства, все рыцарские правила — и зажил по канону. Посещал кружок фехтования на мечах. Был благородным. Хотя — Ваня был благородным и раньше. Как будто чувствовал, что ему предстоит.

Хотелось музыки. Ваня нашарил телефон в кармане, поставил песню. Не рыцарей, но казаков, которые тоже, в общем, близко — те, настоящие, убитые и закопанные, из «Тихого Дона». Ваня эту длинную книгу уважал не меньше «Тиля Уленшпигеля».

Казаки запели:

Когда мы были на войне,

когда мы были на войне,

там каждый думал о своей

любимой или о жене.

Ваня спрятал телефон в осоку, чтобы не помнить об источнике звука, о том, что — современность, технологии. Сделал вид, что музыка снизошла с небес. Солнышко было уже не внизу — повыше Вани. Трава получила цвет почти дневной. И тут — из-за освещения и из-за песни Ваня вспомнил фрау Марию.

* * *

Первая любовь явилась студенту Сельхозакадемии Ивану Полевичко в первый день учебы, на первой лекции. Любовь сидела у окна — случайно ли угадав, нарочно ли определив лучший свет в аудитории. Ваня разглядывал крошечное розовое ухо, вьющуюся прядку за ним, вздернутый носик. Преподаватель устроил перекличку — называл подряд фамилии. Любовь отозвалась на «Кромберг». Немецкая! Наверняка потомок некоторых рыцарей!

Ваня посмотрел на перемене списки, Кромберг звали Маша. Мария. Имя над всей христианской историей, географией и литературой. Имя — цивилизация. Марией могли наречь прекрасную даму европейского рыцаря, а могли — уральскую новорожденную девочку в конце двадцатого века.

Ваня вернулся с пар домой, взял новую, чистейшую тетрадку сорок восемь листов и записал:

В тот день, когда солнце светило всеми своими лучами, не утаив ни одного, когда птицы, почуяв приближение великой любви человека и человека, трепетали крыльями в этих лучах, когда небеса замерли, чтобы Они могли лучше друг друга слышать, — Он повстречал Ее. Волосы Ее были цвета золотого поля в поре, поля, готового к сенокосу, глаза Ее не взялся бы описать ни один себялюбивый придворный поэт, настолько они были прекрасны — серые и полноводные, словно могучая северная река. И не было в ней богопротивной гордости за такую красоту, а одна лишь только девичья кротость.

Она Мария, а он Иван. А вместе они как цветы Иван-да-Марья, марьянник дубравный, melampyrum nemorosum. Судьба.

Ваня начал ухаживать сразу, не желая упускать ни одной драгоценной минуты их с Марией жизней. На второй день занятий он принес своей фрау фиолетово-желтый букет того самого дубравного марьянника. Заодно и познакомились — во время вручения. Я Маша — сказала Мария. Очень приятно, Мария, а я — Иван. Ой, только не зови меня Марией, ненавижу. Ваня не послушался, и это был первый и последний раз, когда он пошел против воли священной фрау.

Мария вслед за цветами получала приглашения в кафе и на чертово колесо, в лес и на речной трамвайчик. Еще, по счастью, Мария оказалась слабенькой в учебе, и Ваня ей всевозможно помогал. Через месяц дружбы с применением букетов Ваня решил, что можно уже перейти к большому и бескомпромиссному рыцарству. Один хороший друг работал с лошадьми на ипподроме и, когда Ваня попросил, — не отказал. Другой хороший друг увлекался исторической реконструкцией — и тоже проявил отзывчивость. Дал погонять доспехи.

Весь в стальных блестящих латах, в тщательно воссозданном образце ранней миланской брони, Ваня въехал во двор Сельскохозяйственной академии верхом на белом коне. Мария шла вдоль корпуса в окружении подруг. Рыцарь на лошади средь бела дня — это было мощно. А конкретно для фрау Марии — даже слишком. Это было странно, стыдно и неуместно. Мария сделала вид, что умалишенный всадник — не к ней. Ускорила шаг. Но Мария — пешая, а Ваня — конный, у него преимущество. Конечно, он догнал. В одной руке — букет, в другой — меч. Наверное, Мария не узнала меня в шлеме, догадался Ваня. Поднял забрало. И обратился к своей прекрасной даме голосом:

— Мария!

Девчонки, обрамляющие фрау, захихикали. Толкнули ее в бок. Машка, за тобой! Мария, бледная от гнева, резко повернулась к Ване:

— Ты больной?

Он спешился. Не очень ловко — навыка-то нет. Но не упал! Вытянул вперед руку с букетом. Мария ее оттолкнула и побежала. Быстро-быстро, как легкоатлетка. Подруги Марии бросились в погоню: Маша! Маша! А Ваня так и стоял памятником неизвестному рыцарю еще сколько-то минут. Даже руку, приносящую прекрасной даме цветы, не сразу сообразил опустить.

С этого дня фрау Мария шарахалась от Вани, как от чумного. Чума — да, было такое заболевание в Средние века, немало рыцарей полегло, но Ваня-то здоров. Мария дала понять: не трогай и не предлагай, я не буду твоей никогда. Ваня думал, что все пять лет учебы ему предстоят адские муки. Приготовился к страданиям. Видеть фрау Марию на каждой паре и не обладать и, больше того, каждой клеточкой чувствовать ее презрение. Но Мария, не проучившись в Сельхозке и года, вышла замуж, родила и ушла в академ. Ушла — и не вернулась, потому что была от природы очень способной к зачатию, и за первым ребенком последовал второй, а за вторым — третий. Ваня умел выбрать себе здоровую, перспективную фрау — вот и Мария была такой. Жаль, что эти фрау, начиная с Марии, его не выбирали никогда.

В день бракосочетания Марии Ваня сделал в своей тетрадке последнюю запись.

В самую темную, кромешную ночь, которой боялись даже бесстрашные и хищные лесные звери, в ночь, когда земля рыдала, потому что погибла любовь, когда рыдали небеса, потому что даже их бесконечное величие не помогло той любви, Она покинула Его. Она уходила навеки, а Он целовал Ее следы. И чем дальше Она становилась от Него, тем больше замерзало Его сердце. И когда Она наконец полностью скрылась вдали, за горизонтом, Его сердце обратилось в лед и навсегда утратило способность любить.

Тетрадь закончилась. Ваня ее закрыл и сделал надпись на обложке — озаглавил свою историю:

ЛЕДЯНАЯ СКАЗКА.

Сказка была правдивой. Ваня никого не любил уже целых десять лет. Но он мечтал, он прилагал все усилия, чтобы разрушить древнее (ну ладно, давнее) проклятье.

* * *

Ваня купил в гастрономе киевский торт с вызывающе богатыми кремовыми розами на макушке и понес его Вере Борисовне на день рождения. Вера Борисовна была знаменитая школьная библиотекарша. Это она ему выдавала все книги о рыцарях и записывала в формуляр их благородные названия. Вера Борисовна жила по соседству, и Ваня никогда не переставал с ней дружить, как и многие другие действующие либо бывшие ученики Ваниной школы. Вера Борисовна — звезда и всеобщий любимец.

Сегодня у Веры Борисовны в гостях находились сразу две молодые, детородного возраста фрау. Тоже из выпускниц, но, видимо, учились попозже Вани — он их не знал. Фрау Кристина и фрау Елена. У фрау Кристины улыбка артистки и стриженые блестящие волосы, но Ваня видел, что приличная, не вертихвостка какая-нибудь. А у фрау Елены — добрые глаза. Она могла бы родить много детей и ласково их воспитать. Кормить досыта.

Саня вспомнил, что сам не прокормлен. Принялся есть салаты и горячее одновременно, закусывал вместо хлеба пирожком и мощно двигал челюстью — по-солдатски. Он думал только о еде в этот момент, слушал, как она хрустит во рту, шумно сглатывал, чтобы она летела дальше по пищеводу. Фрау Кристина поглядывала на Саню — украдкой и изумленно, она, наверное, никогда не видела, чтобы так сильно ели. Фрау Елена — нет, она-то видела.

— Черный или зеленый? — спросила Вера Борисовна сперва у фрау Кристины.

— А зеленый какой? Не с жасмином?

— С жасмином.

— Тогда мне с жасмином.

Фрау Кристина будет зеленый чай, фрау Натали — черный: что ж, этого и следовало ожидать. Ваня вдруг взял Кристинину кружку, прямо у нее из-под носа, поднес к лицу, вдохнул ноздрями.

— Сеном пахнет.

Фрау Кристина легко засмеялась: динь-динь. Так смеются феи и еще фрау Кристина. Ваня нахмурил брови:

— Как так? Это из сена?

— Это из сухой травы и цветов, — сказала фрау Кристина.

— Ну я и говорю — из сена.

Ваня не стал рисковать и вместо непонятного сена взял себе черного цейлонского. Обе фрау обсуждали с Верой Борисовной какой-то театральный спектакль, виденный всеми, кроме Вани.

— Из Прудникова, конечно, получился великий Паратов! — сказала фрау Кристина с интеллектуальным жаром. — Хоть они его и одели, как клоуна. У него такие штаны, я не знаю, как из подкладочной ткани, и широкие — прямо шаровары. При чем тут купеческая Россия?

— Может, это такой ход? — предположила Вера Борисовна.

— Может, это концепт? — предположила фрау Елена.

— Концепт! — фрау Кристина опять засмеялась, динь-динь. — Попандопулас и слов-то таких не знает.

Ваня тоже не знал.

— А кто такой Попандопулас? Он еврей?

Все расхохотались, Ваня насторожился. Фрау Кристина объяснила:

— Попандопулас — художник и мудак.

Ваня в этот момент одновременно смутился и залюбовался смелой фрау, а Вера Борисовна залюбовалась Ваней — за то, что у него каждое слово в простоте. Ей хотелось, чтобы все люди тоже любовались Ваней, а сам он чтобы не испытывал неловкости от пребывания в чужом материале:

— Это мы просто, Ванечка, ходили в выходные на «Бесприданницу».

— Знаю «Бесприданницу», — часто закивал Ваня. — Там одна молодая фрау умерла за любовь.

В этот раз засмеялась одна только фрау Кристина:

— Это была русская девушка, Лариса.

— Да, молодая русская фрау.

Фрау Кристина спросила, сделав серьезное лицо:

— А что ты еще читал, кроме Островского?

— Я в детстве читать не любил. Решил, не мое это. А потом стал. Очень сильно прямо. И до сих пор. Сейчас читаю «Видение о Петре Пахаре». Каждый вечер по десять страниц.

— Это что, фантастика?

— Это пятнадцатый век, — выступила Вера Борисовна за Ваню и против фрау Кристины.

Фрау Елена сказала:

— Чудесная вещь. Я тоже ее очень люблю.

* * *

У фрау Елены было красивое, мягкое, как еловый лапник, отчество. Ваня сразу заподозрил эту мягкость отчества и потому спросил. Она ответила — Михайловна. И Ваня стал звать ее про себя Еленой Михайловной вместо фрау Елены, но это, конечно, не умаляло прекрасной фрау в ней.

Ваня много думал о Елене Михайловне. Думал — разным: умотанным после рыбалки, сосредоточенным на перебирании прорезиненной обуви после приемки, согретым после чая с малиновым вареньем. Добрые глаза! — вспоминал Ваня и лыбился. Было бы неплохо на ней жениться.

Ваня и Елена Михайловна состояли в переписке через интернет. Ваня и раньше любил интернет, был благодарен ему за то, что все можно найти и поглядеть, а тут новая радость: спрашивать у Елены Михайловны, как идут дела. Дел у Елены Михайловны всегда много. Каждый день она работала в архиве, принимала и выдавала заказы, а вечером — писала кандидатскую диссертацию по истории Древней Руси. Что-то там про половцев. Лучше бы она, конечно, специализировалась на европейском Средневековье или хотя бы Советском Союзе — Ваня смог бы соответствовать в беседе. Но хоть он и не соответствовал половцам, Елена Михайловна, даже такая занятая, Ване отвечала приветливо.

— Здравствуй, Лена. Я пришел сейчас домой и решил тебе написать.

— Привет, Ванечка.

— У тебя, наверное, большая занятость.

— Ничего, терпимо.

— Я тут подумал, что в свободное от работы время хотел бы посетить пару или даже больше разных культурных мероприятий в нашем городе, нутам выставки всякие, памятники, концерты, а то че-то живу как медведь, нихера не развиваюсь культурно и нигде не бываю. Я бы новые боты и джинсы для такого дела надел бы даже.

— Можем сходить в пятницу на балет.

— А это какое число?

— Девятое.

— Блин, не выйдет тогда. Девятого вечером у нас на работе Димон за отпуск проставляется.

Елена Михайловна прислала Ване шарик с улыбкой вместо текста. Она рада, или ей смешно?

— А еще балет будет? В другие дни?

— Конечно, Ванечка, сколько угодно балета.

* * *

До балета дело так и не дошло, но Ваня договорился с Еленой Михайловной о вечернем пломбире в кафе «Пингвин».

Ваня всю жизнь был за раздельное питание. Ему нравилось, чтобы в блинной — только блины, в пельменной — пельмени, в пирожковой — пирожки, а в кафе-мороженом — мороженое. «Пингвин» существовал в городе с незапамятных времен. В 1992 году пятилетнего Ваню туда привел старший брат на первую стипендию. Мороженщица в синем фартуке складывала в трехногую железную миску шарики, а потом поливала их чем хочешь. Ваня показал пальцем на клюквенное варенье и на жидкий шоколад, а потом не удержался и попросил еще ореховую крошку. То, что получилось, Ваня ел очень вдумчиво и неспешно, заполняя чайную ложечку лишь на треть. Когда все было кончено, он облизал языком вазочку из металла, в которой помещалось мороженое, и понял, что у нее есть свой самостоятельный манящий вкус.

Современные буржуйские сети вроде Баскин Роббинс Ваня презирал. Ему было отвратительно слово «топпинг», его раздражала говорящая розовая ложка и молчаливые, но оттого не менее вульгарные пластмассовые стаканчики. Хорошо, что хотя бы родной «Пингвин» не пошел на поводу у западной моды и поменялась в нем только мороженщица. Предыдущая, наверное, ушла на пенсию, но преемница была достойная — румяная и витальная. Может, дочь? Может, у них династия пингвинов?

Елена Михайловна «Пингвин» оценила, взяла целых три шарика. Ваня порадовался, что у нее такой хороший аппетит. Глядел во все глаза, не моргая, как фрау ест. Фрау это смутило. Почему ты так смотришь? Очень красиво, ответил Ваня.

Разговаривать им было трудно. Елена Михайловна долго обдумывала каждую Ванину реплику, как будто он иностранец, а она нетвердо знает его язык. Вот, например, скажет Ваня: хочу пятеро детей, а ты? А Елена Михайловна зависнет, помолчит и молвит: а почему ты спрашиваешь? А Ваня скажет: я ищу жену. А она опять на паузе.

Ваня проводил Елену Михайловну от «Пингвина» до дома. Она, стесняясь, махнула ручкой:

— Ну, ты пиши. Сходим на балет, действительно.

Чмокнула в щеку и ускользнула в подъезд. Ваня сутки не умывался после этого.

* * *

У Вани было мало одежды и почти вся — оборонного типа. Ветронепродуваемая, влагоотталкивающая, термоизолирующая. Теперь он собирался на праздник и не мог сообразить, что надеть, чтобы не выглядеть изолированно. Это вчера Ване внезапно позвонила фрау Кристина и позвала на день рождения. Интеллигентная, похожая на актрису драматического театра фрау зовет Ваню выйти в люди, а Ваня не понимает, зачем и в чем идти. Так и не понял до самого выхода, напялил школьный шерстяной свитер с ромбиками и чистые слежавшиеся джинсы.

Поздравить фрау Кристину в темное кафе с серебряными столиками пришли в основном тоже фрау. Ваня оказался среди них единственный мужчина, не считая унылого сокурсника Леонида. Фрау Кристина была самая красивая, в мерцающем платье, в мерцающих туфельках, даже щеки у нее мерцали, сразу выдавая в ней непростого человека. Ваня сидел по левую руку от фрау Кристины, и когда она вставала, чтобы сказать тост, оказывалась вровень с ним — стоящий Ваня был на полметра выше.

— Друзья! Мне теперь 25 лет, я девушка совсем уже взрослая, и надеюсь, что наконец-то начнется настоящая жизнь. Ура же!

Как она молода, подумал 29-летний Ваня.

Фрау на десять голосов тоненько болтали о театре, об общих знакомых и еще о «телочках» как о ненавидимом правящем классе.

— Как же меня бесят телочки! — говорила одна маленькая рыжая не сдобная. — Кривляющиеся, тупые телочки. А самые мерзкие среди них те, которые строят из себя духовных. Есть у меня одна такая, очень любит говорить про экзистенциальный ужас. Где-то услышала и повторяет!

Ваня подумал, что надо будет спросить потом у фрау Кристины, а лучше у Веры Борисовны, что значит — «экзистенциальный».

Вечер кончился не поздно, до полуночи. Фрау разъезжались на такси. Леонид не разъезжался, маячил. Фрау Кристина сказала Ване:

— Хочу пешком! Такая чудная погода! Проводишь?

Они пошли, и Леонид исчез. Наступало лето. Тепло! Но фрау Кристина наглядно поежилась, взяла Ваню под руку — как бы согреться. Ваня на всякий случай молчал. Боялся напугать. Он уже усвоил, что никакие фрау не любят его слов и действий. Фрау Кристина молчала тоже. Было бы неплохо на ней жениться, подумал Ваня. Неболтливая. Красивая. Такая же красивая, как Мария. От этой, последней своей мысли Ваня ошалел. Он раньше никогда не признавал чужую фрау ровней Марии. Ни Елену Михайловну, ни остальных.

Фрау Кристина остановилась напротив своего подъезда и спросила:

— Поведешь меня гулять на следующей неделе?

* * *

Ваня захотел ей показать все самое любимое. Все то, в чем он специалист. Поэтому гулять поехали в леса. Ваня расшифровывал для фрау Кристины любое дерево, любую ямку. Вот здесь подрались бурозубки. Скорее всего, две, то есть один на один. Бурозубки обыкновенные, лесные. Семейство землеройковых. А как они выглядят? Молодая особь — бурая, отсюда и название. Особь зрелая — темнее, почти черная. А по форме? Бурозубки как мышки, только мордочка другая — морковкой, сильно суженная к носу.

— А долго живет бурозубка? — спрашивала фрау Кристина из вежливости.

— Года два.

— Давай заведем! Они смогут в квартире?

— Ха! А чего бы не смочь? Лишь бы жрать давали!

— Они хищники? — испугалась фрау.

— Ну как. Червяка дождевого могут спороть, улитку. Многоножку!

Фрау Кристина сдалась: не бывать бурозубкам вместо домашних питомцев.

Зашли на пригорок — увидели бошки деревьев. Листья на бошках мелко дрожали.

— Когда дует ветер, листья показывают свою серебряную сторону, — без выражения, почти машинально отметил Ваня. — А если бы ветер не дул, мы бы и не знали, что у листьев есть серебряная сторона.

Фрау Кристина тут же начала придумывать, что бы такое оригинальное ответить в тон Ване, но он вдруг сорвался с места и побежал куда-то. Фрау растерялась. Она просто не знала тогда, что все, что Ваня говорит, он говорит не кому-то, а вообще, и потому не нуждается в сторонней реакции. Ваню надо просто слушать — если, конечно, он счел возможным сказать что-то при тебе.

Ваня обнял одиноко стоящий тополь. Сказал подоспевшей фрау Кристине:

— Это дерево — хранитель. Я определил. Он тут живет и смотрит, чтобы все было в порядке.

Фрау Кристина подумала тогда, что Ваня — тоже хранитель. Живет себе и следит за порядком. Как минимум — за ее, Кристининым.

— Я замерзла, — сказала она виновато.

Пока ехали в автобусе из леса в город, фрау Кристина обдумывала Ваню. Рассматривала и обдумывала. Высокий, худой, немножко несуразный. Руки-ноги длинные. Зато — глаза. Прекрасные и голубые. Большие, чистые, совсем мальчишечьи, распахнутые во все разом и ни во что конкретно.

Зашли в кафе. Фрау Кристина взяла голый американо без молока. Ваня — полукилограммовый мясной пирог и два стакана чая с лимоном и сахаром.

— Скоро зима, — заметил Ваня, отправляя в рот очередной кусок. — Надо много питаться, копить жир. Почему ты не питаешься? В тебе еле-еле душа держится. Поэтому ты бледна и печальна.

Фрау Кристина вовсе не считала себя бледной, печальной и недостаточно упитанной, о чем и отчиталась тут же Ване. Он не впечатлился:

— Женщина должна быть дородной. Когда у меня будет жена, я буду кормить ее пять раз в день.

Тут Ваня взглянул на фрау с такой заботой и перспективой, что она, как миленькая, схватила кусок пирога.

— Надо по калориям считать, чтобы хватало, — продолжил Ваня. — Мы вот в Сельхозке составляли рационы для коров и свиней, там каждая калория считалась.

— Ха! Для женщин и детей там не было же нормы?

— Ну так-то да, но я понял смысл. Главное — жрать.

— Стану толстой, тоже вредно.

— А просто надо физнагрузку давать пациенту, тогда все в порядке. Мясо пополам с салом будет расти.

Фрау Кристина расхохоталась так, что чуть не выплюнула обратно все калории.

* * *

Ваня думал написать Елене Михайловне — хоть что-то. Что у него любовь. Другая фрау. Но ведь он никуда и не успел Елену Михайловну позвать. Ни в какое будущее. Не совершено такое действие, которое рыцарь должен отменить — теперь, когда обрел иную даму. Но на сердце у Вани было неспокойно. Вдруг он автор пассивной и невольной подлости?

Ваня не успел до конца прожить свое сомнение, так прожить, чтобы понять — потому что фрау Кристина взялась за своего рыцаря очень крепко. Они встречались каждый день. Кино и театр. Променады, ресторации. В одной из рестораций, в японской, — неловко вышло. Сначала Ваня облажался с палками-васаби-имбирем. Фрау Кристине в такое поверить сложно, но Ваня раньше никогда не заходил к японцам. Азия его не интересовала — поэтому. А вторая лажа была такая: какой-то черт в обтягивающих джинсах немужского цвета толкнул фрау Кристину локтем по пути в уборную. Ваня вскочил. Кровь залила его глаза. Он поднял невоспитанного пидора над полом, держась за ткань рубашки — пидорской, конечно, — и экономно, двумя словами научил, как жить. Фрау Кристина всполошилась. Прыгала вокруг. Гордилась и стеснялась. Суши-охранники им мягко предложили доесть японскую еду скорее и удалиться.

— Нельзя так, Ваня, — говорила фрау Кристина уже на улице, вдали от азиатчины. — Ты был как тигр, а надо было — как человек.

— Прости, — сказал ей Ваня. — Я защищал.

Фрау Кристина остановилась. Такая низенькая рядом с ним. Как кустик. Ваня не понял: чего стоим-то? Надо качественнее извиниться? Фрау Кристина закрыла глазки, вытянула губки снизу вверх. Ваня обалдел. И он ее поцеловал. И обалдел еще поглубже, чем до этого.

Фрау Кристина привела его домой. В прихожей долго мучилась с застежкой от сандалии, а Ваня ей помог. Присел, как паж, в ногах — и выручил.

— Квартира не моя, снимаю, — сказала фрау Кристина, как бы извиняясь. — В своей я все, все, все устрою по-другому. Когда-нибудь….

Ваня был в восторге. Так много признаков фрау Кристины в отдельно взятом месте. Дышать — не надышаться. Смотреть — не насмотреться. И книги. И все изящное, очень изящное.

— А ты актриса, да? Или художница? Ты творческая?

Фрау Кристина не могла, увы, ответить утвердительно. Она работала личным помощником у одной бизнес-телочки. Начальница фрау Кристины была всего лишь на четыре года ее старше, но обладала многими ресурсами. Телочка-мажор. Вульгарная, необразованная. Физкультурный факультет против истфака фрау Кристины — ну что это? Историк прислуживает физруку — нормально?

— Давай пить чай! — придумал Ваня, чтобы не слушать больше про мерзких баб, третирующих фрау.

Фрау Кристина проворно и элегантно — короче, виртуозно налила ему чайку. Ваня пил. Спасибо. Я доволен. Ваня проверил время: позднее. Через тридцать минут полночь, пора и честь знать — а то фрау Кристина черт знает что подумает. Ваня встал. Ну, я пойду. Фрау Кристина не пустила. Она его опять поцеловала. И как-то вышло так — но Ваня не сам, так просто вышло — что между ними приключилась ночь любви.

Он не был девственником. Без года тридцать лет — какая девственность? Ваня знал трех женщин или четырех, противно вспоминать. Но эта ночь любви с фрау Кристиной — такая странная. Те другие женщины молчали либо выли — в общем, они не распоряжались. Только реагировали. А фрау Кристина, как тренер, велела Ване то и это и даже такое, о чем неопытный по части порно Ваня и не подозревал. Но Ване, в общем, было все равно, что они делают. Его интересовала близость. Да и не интересовала — поглощала, забирала целиком. Близость. И любовь. Ваня впервые ею занимался с той, которую любил.

— Ты моя родина, — сказал Ваня фрау Кристине, когда они уже бездельничали после всего.

— А ты будешь таким, каким я попрошу? — спросила фрау Кристина.

— Да.

Фрау Кристина наградила Ваню поцелуем в лоб и через минуту осталась в одиночестве — Ваня уснул.

* * *

Ей стало совершенно ясно, что она не полюбит Ваню. Ни через месяц, ни через год. Но фрау Кристине необходим хороший мужчина, и она согласна потерпеть. Вот Тимура она любила, и что из этого вышло? Ничего. Потому что Тимур — плохой. Он дьявол.

Фрау Кристина опять взглянула на спящего и потому удобного для изучения Ваню, как бы прицениваясь. Если его подстричь иначе, убрать эту гопническую челку из трех волосинок, то, в общем, ничего, пригодно. Переодеть. Вкус — воспитать. Манеры, навыки — привить. Есть суши Ваня научился, а значит, освоит с помощью Кристины и остальное. А с речью, интересно, можно что-нибудь поделать? Наверное, в той же мере, в которой можно что-нибудь поделать с Ваниным мышлением. Трудно. Но посмотрим. Если что — попрошу его поменьше разговаривать.

В Тимуре фрау Кристина не тронула бы ни одной его характерной черты, ничего бы не стала редактировать, потому что после правок Тимур стал бы уже не Тимур. Да, собственно, он бы ей и не позволил. Он бы рассмеялся ей в лицо. Что ты сказала? Сменить парфюм? Ты охуела?

Красота Тимура была резкая, крупная, татарская. Фрау Кристину буквально с ног сбивало. Она никогда не видела — ни до, ни после — так мощно вылепленных лиц, таких огромных глаз такого цвета. Тимур ходил в качалку, следил за мышцами и иногда просил проверить — на глаз, со стороны: симметрично ли все наросло? Справа и слева — одинаково? Тимур бухал и часто дрался — находил кого-нибудь на улице. Тимур водил машину, раз в полгода разбивал. Тимур любил потрахаться и был тщеславен в этом смысле (как, впрочем, и во всех других возможных смыслах). Спрашивал: ну как? Понравилось? Спрашивал по несколько раз за ночь. Тимур был чудовищно необразован, читал фантастику и детективы, смотрел дурацкие боевики и не пойми что слушал. Но ему прощалось: за породу, за харизму. Будучи быком, быком с дворовым прошлым, быком без высшего образования, Тимур, тем не менее, умел себя подать. В том, как он двигался и говорил, была невероятная и очень привлекательная — для всех без исключения — убедительность. Фрау Кристина лопалась от гордости, когда шла рядом с ним по улице или когда они сидели вместе в баре. Все телочки завидовали фрау Кристине.

В свои тридцать пять лет Тимур ни разу не был женат. И не планировал. Детей — тем более. Идея семьи ему казалась отвратительной. Фрау Кристину это ранило. Ничуть не меньше ее ранило тимуровское блядство. Он не заводил романов, все самки были одноразовые. Тимуру нравилось изменять фрау Кристине в открытую. Он не прятался, давал возможность себя поймать на лжи, а иногда и сам, специально, с наслаждением рассказывал: вот, склеил бабу.

Фрау Кристины хватило на два года. Когда она попросила Тимура исчезнуть, он не поверил. Ломился пьяный к ней в квартиру, чуть не выбил дверь. Потом обиделся и пропал, но раз в месяц звонил ей пьяный, с матом и с признанием в любви. Фрау Кристина стала включать на телефоне авиарежим — с вечера и до утра. Днем Тимур, как и все вампиры, был не активен.

Истерзанная, растоптанная, кровоточащая фрау Кристина решила, что больше никогда не свяжется с мучителем. И даже — с мучителем меньшего масштаба, чем Тимур. Ей нужен был святой. Она искала ангела. А Ваня — сущий ангел. Или юродивый. Поди разбери этих посланников Бога, кто есть кто.

* * *

Ваня зажил счастливо, потому что видел свою фрау каждый день. Она его воспитывала. Учила. Делала более культурным. Фрау Кристина и Ваня за две недели поссорились только раз. Из-за Елены Михайловны.

Ваня слушал в комнате музыку с компа, а фрау Кристина готовила на кухне обед. И тут Елена Михайловна написала в чат:

— Ванечка, привет!

Он помедлил, но решил, что ничего страшного, и вступил с Еленой Михайловной в дружескую переписку.

— Здравствуй, Лена.

— Что ты делаешь?

— Я музыку включил.

— Какую?

— Набери в Яндексе «старое радио», я сейчас вот слушаю, до того здорово!

Елене Михайловне явно хотелось пообщаться в этот вечер. Она поблагодарила Ваню за радио и начала расспрашивать про любимые фильмы и книжки.

— Любимый фильм — «Холодное лето 53-го». «Иди и смотри». «Зеркало для героя». А книга — Бондарев, «Горячий снег». «Иди и смотри» — это про партизан в Белоруссии.

— А из зарубежного?

— Да нет таких.

— А как же твоя европейская тема? Как же рыцари? Как же легенда о Тиле?

— Так «Легенда о Тиле» — это наш фильм, тоже хороший очень. Вот его посмотри. Я тут еще «Брестскую крепость» зазырил, про наших героев, которые ее защищали.

— Понравилось? Какие-то противоречивые были отзывы о нем.

— Понравилось, конечно! Там же про войну, про подвиг человеческий!

Елена Михайловна замолчала. Наверное, задумалась о подвиге. Ваня написал:

— А ты что делаешь, Лена? Как у тебя дела?

— Я за грибами собираюсь в лес.

— Пошли уже? Да ладно!

— Лисичек — полно!

— Зыбо.

— Что-что? — Елена Михайловна опять прислала Ване улыбку.

— Зыбо — значит круто. Надо в интернете скачать грибной календарь.

Вдруг у Вани за спиной, как гриб после дождя, выросла фрау Кристина.

— Это что такое? — спросила. — Что здесь происходит?

— Так ничего. Вот, Лена написала.

— И часто тебе пишет Лена?

— Нет. Обычно я писал. Она-то в первый раз.

Какой придурок, господи. Вообще не соображает! Фрау Кристина сердито села на диван. Ваня — к ней. Обнял. Потыкался башкой.

— Ты чего! Любимая!

— Ваня, — сказала фрау Кристина по возможности нежно. — Тебе нельзя общаться с Леной. Ни в чате, ни по телефону, ни тем более живьем.

— А почему?

— Она очень плохой человек. Хитрый и подлый. Развратный. Понимаешь?

— Развратный? Это как это? Как шлюха, что ли?

— Да. Как шлюха. И она задумала тебя соблазнить. Но она не знает, что теперь есть я. Не учла этого маленького момента — что я раскрою ее тайный замысел.

Ваня растерянно моргал.

— Я думал, вы подружки.

— Нет, — ответила фрау Кристина, — ты ошибаешься. У меня нет подружек. И у тебя их быть не должно. Никаких. Это ясно?

Это было ясно.

* * *

Через месяц фрау Кристина пригласила Ваню в гости к своей маме. Ваня волновался, а фрау Кристина — еще больше, но не из-за страха, что маме не понравится ее жених. Фрау Кристина не ждала одобрения. Она вела Ваню домой, чтобы предъявить свою сложившуюся личную жизнь и свою женскую победу. Она шла похвастаться. Она шла сказать: видишь, мама, я — не ты. У меня все будет хорошо. Семья и муж, который не предаст. По Ване сразу видно — не предаст.

Фрау Кристина вспомнила тот единственный раз, когда Тимур и мама встретились. Фрау Кристина боялась, что мама Тимуру не понравится. Что он увидит, какая эта мама смешная и жалкая, увидит то, что видела всегда и сама фрау Кристина своим безжалостным взглядом. Она сидела как на иголках. И на каждое мамино слово выступала с опровержением или с издевкой или с отвратительной снисходительностью — чтоб Тимур понимал, какие они разные. Да даже не разные — а прямо противоположные. Кристина никогда не превратится в свою маму, даже через двадцать лет. Когда Тимур ушел, мама расплакалась. Кристину накрыло таким стыдом, который невозможно искупить, а и жить с ним дальше невозможно. Иди и прыгай из окна — без вариантов. Но Кристина была не настолько принципиальная, и вместо справедливого самоубийства она просто села рядом с мамой и зарыдала. Общие слезы их сблизили, и поскольку мама именно смерть их близости и оплакивала, — скоро успокоилась. Прости меня, сказала Кристина, мамочка, прости. Это ты меня прости, что я такая ничтожная мать. Нет, ты замечательная!

О том, как мама выглядит в Ваниных глазах, фрау Кристина не думала ни секунды. Во-первых, она была уверена, что Ваня автоматически полюбит все, что вписано в ее, Кристинин мир. А во-вторых, ей было наплевать.

Ваня держался молодцом. Искренне хвалил ватрушки (жирные!), блюдца (советские!) и даже бумажные салфетки (мягонькие!). После чая он деловито прикрутил отставшую дверцу кухонного шкафчика, потом занялся водопроводным краном, а когда с ремонтом было покончено, фрау Кристина непринужденно, как владычица, сказала:

— Вань, посмотри еще, там выключатель в комнате шумит.

Ваня четко, как запрограммированный надело робот — но не из компьютерной игры или кино, а из душевной книжки издательства «Детская литература», как Мойдодыр, а не как Терминатор — пошел по команде фрау заниматься электричеством.

Мама посмотрела на фрау Кристину, обомлев. Молча покачала головой: чудо! чудо! Пригласила дочь к совместному переживанию.

— Мам, а можно еще чаю? — спросила фрау Кристина очень буднично, как будто никакого чуда не произошло.

* * *

Однажды, двадцать лет назад, тетя Катя с маминой работы пришла к ним по какой-то там необходимости, увидела стул с разъехавшимися ножками, инвалидный шпингалет, истекающий водой бачок. Сказала:

— Уууу, сразу видно — нет в доме мужика.

Фрау Кристину это оскорбило. Сначала оскорбило, потом озадачило. В общем, она вдруг начала фиксироваться на их рассыпающемся без мужика доме. И постоянно находила доказательства. Надо что-то делать, конечно. Надо мужика.

Кристине шел седьмой год, когда декабрьской ночью у них прорвало трубу. Мама бессмысленно носилась по квартире с мокрой тряпкой, причитала, плакала и ничего не могла поделать. Вместо того чтоб обратиться в аварийную службу, она обращалась только к Богу. Кричала наверх: за что, Господи? Фрау Кристина, по щиколотку в воде — холодной, к счастью, а не в кипятке (Бог был не так уж и жесток, не самую страшную трубу продырявил) пошла в комнату с телефоном. Взяла лежащий рядом толстый справочник и без труда в нем отыскала номер аварийки. Приехали усатые сантехники. Один совсем юный, и усы не коренные, а молочные, намеком, а другой — усатый по-настоящему, взрослый и главный. Игорь Серафимович. Он был блестящий трубяной хирург. Фрау Кристина стояла тихо-тихо, не дыша, и наблюдала за операцией. Игорь Серафимович сказал, что течь теперь не будет, но для надежности и длинного безоблачного будущего все трубы лучше поменять. Мама стояла в пегом халате поверх ночнушки и лепетала благодарности. Да что вы, да не стоит, отмахивался Игорь Серафимович, дайте тряпку, помогу вам затереть. Крошка фрау Кристина быстро оценила мизансцену: вот миленькая, трепетная мама, вот дом, а вот мужик. Пусть Игорь Серафимович поселится у них, и тогда ни одна труба больше не посмеет, ни одна тетя Катя, ни ребята в классе — никто. Фрау Кристина сделала шаг вперед и с безнаказанным детским кокетством обвилась вокруг большой ноги сантехника. Засмеялась. Показала ему свои приятные щечки. Игорь Серафимович поддержал игру и нарочно поднял ногу вместе с фрау Кристиной.

— Кристина! — сказала мама испуганно. — Не мешай дяде!

— Все в порядке, — заверил дядя и подхватил фрау Кристину на руки.

Вот так-то, мамочка. Ты ничего нам не испортишь! Игорь Серафимович станет наш мужик! Первым делом фрау Кристина, не выпуская жертву из ручонок, инициировала повторный мужской визит. Сказала преувеличенно по-детски, растягивая гласные:

— Вы ведь придете к нам и сделаете новенькую хорошую трубу? А то мне страшно спать. Пожа-а-а-луйста!

Конечно, Игорь Серафимович пришел. В тот день фрау Кристина взялась за маму с раннего утра. Велела стряпать пироги, крутить на плойке локоны и надевать то бархатное платье, в котором мама ходила только в театр. Мать, хоть и уступала фрау Кристине в проницательности, но идиоткой не была. Сообразила, к чему ее склоняют.

— Он так тебе понравился?

— Да! А тебе?

— Ну… Я думаю, что Игорь Серафимович хороший человек.

— И симпатичный!

— Симпатичный, — вздохнула поверженная мама. — Но нельзя же так настойчиво, так явно…

— Можно, — сказала фрау Кристина жестко, почти свирепо. — Нужно.

Игорь Серафимович демонтировал обе жуткие, чернущие трубы и поставил на их место гладенькие светлые. По настоянию фрау Кристины для обеда накрыли не кухонный стол, а праздничный стол-книжку, раскладной — в гостиной. И посуду вытащили из серванта, не из шкафа над раковиной. Приборы серебряные — из коробочки. Неуместно нарядная мама ерзала за неуместно праздничным столом. Игорь Серафимович жевал пироги трех видов: с мясом, с рыбой, с яблоком. Фрау Кристина подливала ему чай. Чего-то не хватало. Музыки! Фрау Кристина вспорхнула, полетела, заправила магнитофон кассетой. Ив Монтан. Французское и явно о любви.

— У вас сегодня день рождения? — спросил у мамы их будущий мужик.

Фрау Кристина пришла на помощь:

— Нет! У нас всегда такое. Мы очень хорошие хозяйки с мамой. И красиво одеваемся, и едим!

Мать спряталась на кухню мыть посуду, а фрау Кристина ковала, пока горячо. Обрушила на Игоря Серафимовича сперва свою коллекцию стеклышек, затем коллекцию календариков и, наконец, мощнейший козырь — большой конструктор, из которого можно построить целый город. Пока Игорь Серафимович увлеченно возводил стены с башенками, фрау Кристина следила за его руками и думала: оставайся, и все это будет твоим. Мне ничего не жалко для тебя, для мужика. За игрой удалось выяснить многое — в частности, что Игорь Серафимович холост и бездетен, ему тридцать пять лет, а маме — тридцать, значит, она достаточно молодая для него. Когда мама заглянула в детскую, ей сообщили, что в субботу они все втроем пойдут гулять на набережную.

На прогулке фрау Кристина проявила все свои актерские способности, всеми гранями обаяния поиграла. То она пела Аллу Пугачеву, то танцевала польку, то рассказывала школьные стихи и анекдоты из двора — от некоторых мать краснела. Игорь Серафимович был, безусловно, покорен. Подстрелил ей мишку в тире. В конце прогулки фрау Кристина спохватилась, что за все три часа мама и Игорь Серафимович так толком и не поговорили. Ну почему мама такая скучная! Как же она понравится нашему мужику, если она все время молчит и смотрит вниз?

— А куда, а куда мы пойдем на следующей неделе? — ворковала фрау Кристина, повиснув на шее у Игоря Серафимовича.

— Надо будет созвониться, — ответил он не очень внятно.

И они с мамой обменялись номерами. Бумажку с телефоном фрау Кристина забрала себе — потеряешь еще.

Она еле дотерпела до среды, а в четверг пристала к маме по дороге в школу.

— Ты не звонила Игорю Серафимовичу?

— Нет.

— Сегодня позвони.

— Нет, — сказала мать с несвойственной ей твердостью.

— Я сказала: позвони! — красненькая от ярости фрау Кристина остановилась и топнула ножкой. — Сегодня же! Сейчас!

— Заткнись.

Фрау Кристина от неожиданности заткнулась и опять стала телесного цвета. Мама очень редко кричала на нее, а уж такими грубыми словами — и вовсе никогда. Дитя пустило одинокую слезу, но это не произвело эффекта.

— И никогда больше не говори мне про своего Игоря Серафимовича. Тебе ясно?

Вплоть до воскресенья фрау Кристина дежурила у телефона, боялась пропустить звонок. Боялась, что дурацкая мама сама ответит и откажет их мужику в прогулке. Но он не позвонил. Фрау Кристина не раз снимала трубку, предварительно расправив на столе клочок бумаги с номером, и даже принималась набирать, крутила диск, но на последней цифре бросала. Прошло недели две. Неутомимый мозг фрау Кристины рождал все новые и новые стратегии, рождал и убивал, рождал и убивал. Один раз она хотела испортить новую трубу, чтобы новый потоп вынудил маму позвать Игоря Серафимовича, но отказалась от этой затеи. Почувствовала, что толку все равно не выйдет. Труба будет другая, а их с мамой жизнь — та же самая. Без всякого мужика.

* * *

Ваня вел фрау Кристину от мамы домой. Фрау Кристина думала о том, как другой мужчина, не Ваня, а взрослый и курящий Тимур, вел ее под руку по этой же аллее, а в конце аллеи ждал автомобиль, алый, как паруса. Так хорошо у фрау Кристины получилось себя с Тимуром вспомнить, так слаженно и точно поднялись по ее приказу все чувственные приметы того момента, все тени и объемы, что Ваня ей внезапно помешал. Он шел молча и не близко, не впритык, но держал за руку, и хоть не ерзал ладонью, все равно это сбивало. Ванино прикосновение было шум, который мешал фрау Кристине слышать прекрасную музыку ее прошлого. Сладкое многоголосье рушилось. Зря, получалось, продуваемые ветрами липы и высокое, полое небо образовали ей сегодня редчайшую из акустик.

Но было бы несправедливо теперь пенять Ване на то, что он отвлекает ее, она же сама так устроила, чтобы держать его за руку. Фрау Кристина остановилась и обняла Ваню. Припала к его порядочной груди. Спаси меня, спаси меня, пожалуйста. Ваня стоял и спасал.

* * *

Без пяти минут восемь. Колян уже закрывала кассу, когда в «Медведь» вошла фрау Кристина. Вани в зале не было, он отлучился на склад. Димон развел руками и вежливой печалью перекрыл на лице восторг по поводу окончания рабочего дня.

— Девушка, а мы все, приходите завтра. С девяти.

Но фрау Кристина и не думала покидать помещение, спокойно осматривалась. Потрогала указательным пальцем нож из булата, модель «Клык». К клиентке устремился галантный Вовка.

— Молодому человеку смотрите? Или… себе?

Вот графиня, надо же. Стоит среди стальных опасных лезвий в тончайшем сарафанчике в ромашку. С такими тонкими запястьями стоит, что рукоять ножа «Ворон» — и то пошире. Чудеса. Как если бы в лесу Урала между сосен выросло кокосовое дерево. Хотя нет: пальма — грубо, не изящно. Что там постройнее из экзотики — кипарис? Колян взглянула на чужую бабу с антипатией. А баба наконец заговорила:

— Я к Ване Полевичко.

Ваня, видимо, сердцем почувствовал, что время выйти. Увидел свою милую и улыбнулся максимально широко. Настолько широко, что прямо сверх человеческих возможностей. Эта громадная, рот рвущая улыбка придавала Ваниной физиономии болезненный вид. К тому же он улыбался слишком долго. Можно решить, что у парня заклинило обе челюсти. Фрау Кристина подошла, приобняла и поцеловала, чтобы изгнать смутивший всех оскал.

— Вовка! — крикнул Ваня в тишине. — Димон! Колян! Это же моя Кристина!

В следующие пять минут его Кристина необратимо расположила к себе всех сотрудников «Медведя». Одна Колян держалась. А Вовка и Димон — поплыли, как при виде десятикилограммовой щуки. Прикажи им фрау Кристина очистить полки от охотничье-рыболовецкой пакости и насадить повсюду стеклянные флакончики с духами, шкатулки с пудрой и золотистые заколки для волос — они бы без раздумий повиновались. Они бы отодрали вывеску «Медведь» и завели бы новую, с моднейшим шрифтом из микрозвездочек: «Малая Медведица».

Фрау Кристину с Ваней всё любили и любили на прощание, не хотели отпускать. Димон звал в гости на пельмени, Вовка — на рыбалку в воскресенье. Конечно, о, конечно, приветливо кивала фрау Кристина. Пельмени! Всенепременно. Кетчуп с майонезом у вас есть или нам принести? Ха-ха, Кристиночка! У нас с Катюхой майонез трех видов, включая оливковый и особый, и кетчуп — двух. Ой, ну тогда я спокойна. Созвонимся и отведаем все ваше изобилие. Простились, слава Богу. Фрау Кристина незаметно отерла слюни Вовки со щеки. Свернули за угол. Ваня сказал, сияя:

— Ты так понравилась парням! Они свои ребята, такие, верные очень, они мне не завидуют. Но так-то, на самом деле, завидуют.

И опять заулыбался дебильно, полным ртом.

— Что за рыбалка в выходные? Ты не говорил.

— Обычная.

Фрау Кристина поджала губы.

— Давай ты не поедешь?

— А! Ты что-то уже выдумала на воскресенье?

— Нет. Я хочу сказать — вообще.

— В плане?

— В плане — никогда не будешь ездить с этими колхозниками на их народный промысел.

— В плане — народный промысел? Народный промысел — это же типа роспись по подносам, кружева, чугунное литье.

— Мне похуй, — сказала фрау Кристина, поразив Ваню своей речевой эмансипированностью.

— В плане — колхозники?

— План, Ваня, у меня такой. Ты избавляешься от дурного пельменного влияния Димона, Вована и особенно Коляна по имени Надя, — фрау Кристина прильнула к Ване, чтобы напомнить, насколько это приятно. — Ты провел с ними достаточно времени. Потратил на них значительную часть своей жизни. Но теперь у тебя новый период — он называется семья. У нас ведь будет с тобой семья, правильно?

— Да!

— Ну вот. Ты же не хочешь обкрадывать свою семью? Ты же не хочешь тратить бесценные часы на посторонних? Жизнь — одна. Семья — одна. Димонов — много.

Как же — много? Димонов мало, подумал Ваня. По совокупности в школе, в институте и так, вокруг, было всего три Димона, и два из трех — не те. По сути — Димон единственный. Один такой друган Димон. Но Ваня не решился озвучить эту личную статистику фрау Кристине. Шел как конь, кивая в шаг высокой головой.

* * *

Фрау Кристина металась по Ваниной кухне и методично разрушала все. Разрушала — предварительно запаяв свои ранимые пальцы в перчатки. Первой погибла клеенка. Высококачественная прочная клеенка, для которой неизвестный, но талантливый художник специально изобрел фон цвета беж и калиновые кисти — каждая в отдельном ромбе. Фрау Кристина смяла все-все ромбики и ягоды в неповоротливый и угловатый твердый ком. Вышвырнула в прихожую. Туда же полетели: волосатый веник, металлический совок, щербатые кастрюльки лысьвенского завода, пластмассовая хлебница, основные фиолетовые занавески и вспомогательные тюлевые, сушилка для тарелок.

Но когда фрау Кристина схватилась за подстаканники, этого Ваня уже не мог снести.

— За что? — взмолился. — Я, знаешь, у какой бабули их купил на металлорынке? Вот такая бабуля! Настоящая старинная! И подстаканники такие же. Я год охотился!

— Пожалуй, — смилостивилась фрау. — Да, Ванечка, ты прав. Винтажная посуда — почему бы нет? Если мы зачистим весь твой стариковский советский ад, то эти подстаканники — вполне. Вполне себе нестыдные. Все ведь зависит от контекста, понимаешь?

Помимо подстаканников, ему удалось отвоевать прямоугольные, мухоморовые — красные в белый горох — жестянки для хранения сыпучих масс: «чай», «кофе», «сахар», «соль» и три «крупы». И все.

То ли освободив, а то ли оккупировав кухню, фрау Кристина перебросила силы в спальню. Развернула целый штаб на плоскости кровати. Сложила в тематические кучки все Ванины рубашки-футболки-свитера, штаны и джинсы. На сей раз голыми руками без перчаток фрау Кристина ощупывала ткань и расправляла тряпочку за тряпочкой. Оценивала форму. Крой. Немножко объясняла по ходу:

— Вань, это девяностые.

Или:

— Вань, это селянство.

Или:

— Дедушкино, Вань.

* * *

Настала ранняя зима. Фрау Кристина, хоть и разладила весь быт у Вани дома, но переезжать не торопилась. Далекий генетический отец дистанционно оплатил ей аренду на целый год. То есть: пока в телевизоре не заиграют гимн, пока не выступят куранты с президентом — до самого первого января Ваня и фрау Кристина будут не сожительствовать, а встречаться.

Шестнадцатого декабря они встречались в парке у запечатанного до весны фонтана. Ваня сунул своей фрау пухленький пакет. Подарок! Фрау развернула, скривилась.

— Надень.

— Ты совсем уже!

— Хороший собачий пояс. Он из шерсти собаки.

— Вот именно. Песий валик какой-то.

— Ты вся продрогла, ты захвораешь.

— Это для бабулек просто, я не знаю.

Ваня смотрел ей не в глаза, а в губы. Летом эти губы были даже не вишневые, светлее — клубничные, а теперь как жимолость, lonicera. Они двигались так резко, так ритмично, так беспощадно, что Ваня сдался и зажмурился. И вот, как был, с надежно сомкнутыми веками, он развернулся и побежал. Спортивно, на приличной скорости. От сквера имени Дзержинского и до самой улицы Вавилова. Но не весь маршрут вслепую, конечно. Метров через двести, когда фигурка фрау стала уже достаточно далекой и неявной, Ваня решился посмотреть на мир.

Ваня заснул счастливым от своего спонтанного протеста. А до того на лоджии нашлась нетронутая фрау эмалированная миска с букетом незабудок на боку. Ваня срочно порубал в нее салат помидоры-огурцы. Сгонял в магаз за майонезом. Заправил, все спорол до дна и миску облизал — как ту из-под мороженого в «Пингвине». Ради чувства абсолютной свободы он назначил себе любимую музыку для сна — чтобы уйти не в тишине, а под нее. Сперва заиграла «Песня о тревожной молодости», потом дважды Высоцкий — «Баллада о коротком счастье» и «Он не вернулся из боя». Под «Случайный вальс» Утесова Ваня уснул.

Ровно в восемь, на полчаса опередив будильник, Ваня вскочил в кромешном ужасе. О, что же он натворил! Ладно бы бухой — так ведь по трезваку обидел фрау. А фрау не просто обиделась, она оскорбилась. Трубку не брала. На сообщения не отвечала. И так настроила свою страничку в интернете, что Ване ничего не видно.

Провинился — искупи. Завоюй обратно ту, которую утратил по глупости своей, по глухоте, по недостойной рыцаря гордыне. В обед Ваня вместо столовки отправился в Сбербанк и мужественно снял с книжки все до копейки деньги, которые копил на мотоцикл — пятнадцать тысяч двести пятьдесят один тридцать. Он все продумал. Завтра вечером в Парке Горького их с фрау Кристиной будут ждать узорчатые сани и два здоровеньких коня в упряжке. А молчаливый щеголеватый кучер Армен выдаст даме муфту и меховое покрывало на ноги.

Ваня отправил фрау Кристине смс — прошение о встрече в урочный час вблизи от парка. Ответа не было весь день, весь вечер и всю ночь. А утром все же высветилось короткое: я не приду. Ваня как раз закончил помогать клиенту «Медведя» с выбором удочки — и получил. Посерев лицом, вызвал сокровенный номер фрау. Не взяла, сбросила. Напечатала опять: я не приду никогда.

Ваня осмотрел последовательно Вовку, Димона, Коляна. Выбрал Димона. Им с Катюхой может понадобиться это вдохновение. Может, ровно этих сказочных саней и не хватает паре Димон — Катюха — для первенца. Ваня таинственно вложил Димону в руку мятую квитанцию.

— Подарок. Двухчасовая лошадиная прогулка под снегом.

Димон, понятно, обалдел.

— Сегодня в восемь тридцать. Не проеби.

— Ванек.

Ванек обнял Димона, как бы сообщая, делегируя ему всю нежность, которая не пригодится фрау. В восемь часов ровно, в минуту закрытия «Медведя», она вдруг позвонила.

— Ну как ты? Ты, надеюсь, все осознал? Все понял? — спросила фрау Кристина как ни в чем не бывало.

— Да.

— Мы могли бы обсудить, что именно ты понял. В принципе, можно и у парка через полчаса, как ты просил.

Ваня плечом прижимал трубку к уху, а глазом следил за обладателем романической квитанции Димоном, который в эти самые минуты давал своей Катюхе финальные указания: у парка, через полчаса, увидишь, что произойдет.

— Утро вечера мудренее, — сказал Ваня фрау. — Давай, зайду перед работой?

— Это очень рано. Я буду спать.

— Тогда вместо работы я зайду.

— Зайди.

— Ты дождешься завтра, точно?

— Ну, — фрау непонятно усмехнулась. — Ну, допустим.

Ты родимая, да ты дождись меня, прочитал Ваня на память, как солдатскую молитву, и я приду, я приду и тебя обойму, если я не погибну в бою, в тот тяжелый час за рабочий класс, за всю страну.

* * *

Новый год отмечали вдвоем. Без конкурентов. Ванина квартира стояла скромная, нагая. Она как бы говорила: вы сделали со мной все, что хотели — и у вас не может быть теперь ко мне вопросов, а только к себе. Елка моргала лаконичной, сдержанной гирляндой и выражала только красоту. Выкрашенные белой краской стены кухни не выражали ничего. Фрау Кристина обратила к Ване круглые блестящие глаза. Доверительно чокнулась шампанским. Дизайнерские свечи, привнесенные фрау, многозначительно освещали им стол переговоров.

— Мне пора иметь детей. Весной у нас будет свадьба.

Ваня ничего не ответил фрау Кристине, потому что она ведь и не спрашивала. Он только смотрел на нее, занятый тем, что помещал сказанное внутрь себя, и улыбался олигофренски, так, как она не любила.

— Надо готовиться, осталось мало времени.

— Я готов.

— Нет, не готов. Ты еще не знаешь новых правил. Скажи, например, у тебя есть ум?

Ваня кивнул четыре раза.

— Больше его у тебя не должно быть. Ум есть у меня, и для нашей семьи не надо еще ума.

— Почему?

— Ты не будешь больше спрашивать почему, это и есть ненужное проявление твоего ума — спрашивать. Потому, что я так сказала. Твоя прекрасная дама. Фрау Кристина. Ты ведь помнишь кодекс?

— А как я буду помнить кодекс без ума?

— Будешь. Кодексы для того и нужны, чтобы иметь возможность прожить правильную, счастливую жизнь, в которой ум не участвует.

Ваня стал искать ум в себе: где начинается, где заканчивается, чтобы прикинуть, как это — если без него. Но никакого ума Ваня не нашел, а нашел только облачко, которое пухло внутри, облачко пара, в его капельках хаотически рассредоточивалось все то, что и было Ваней. Нельзя было достать одну ненужную фрау Кристине капельку, а остальные не тронуть, Ваня не знал даже, где что лежит.

— Я не могу вынуть ум. Я думаю, у меня его нет.

* * *

Февраль заставляет людей волноваться, волновался и Ваня. Говоря по-книжному, февраль — исчадие зимы, прощальный белый костер во все небо. А февральское небо высокое — как летом, снова видно далеко вверх. Мир с горизонтом это совсем не то же самое, что без. Ваня стоял посреди лютой ледяной площади, был строгий градус, минус очень-очень много — и минус вычищал, дистиллировал воздух.

Такой предельный мороз организовывает тело и собирает сердце, как органная музыка. Ваня держал спину особенно прямой сегодня, уходил в вертикаль. И умиленно улыбался, глядя, как солнце трогает стены гаражей и возвращает им краску — вон тот гараж малиновый, а этот розовый. Всю зиму никто не глядел на них и не видел в них цвета, а теперь солнце их погладило. Такая стужа, и такая нежность, — надо же: малиновый, розовый, — подумал Ваня. Бог знает свое дело.

Ваня никогда не просил себе у природы весны как послабления. Он был за то время года, которое сейчас удобнее природе, и согласен был мерзнуть или потеть, сколько понадобится. Иногда что-то сбивалось в глобальном климате, и, например, зима запаздывала. Деревья стояли без листьев, готовые, мерзли, земля уже застыла, а снег все не шел. И тогда Ваня чувствовал что-то вроде досады, ему жаль было лысых бессмысленных деревьев, которые ждали, как дураки. У деревьев, как и у людей, мало прав на Земле, но могилу они должны всякий раз получать в срок. Неправильно, когда ты умер, а за тобой никто не приходит. Хуже мертвого незакопанного разве что закопанный живой.

До свадьбы оставалось две недели.

* * *

Фрау Кристина все-таки проявила величие души и пригласила Елену Михайловну на девичник. Всего было семь девиц, включая основную. Пили крафтовое пиво, бургером закусывали. Фрау контролировала фотографирование. Подвергала то, что получилось у подруг, цензуре. От этого вечера должно остаться лишь прекрасное.

Немножко захмелев, фрау Кристина поймала Елену Михайловну у бара и спросила:

— Ты как вообще? Ты одобряешь? Хороший Ваня муж?

— Лучше не бывает, — ответила Елена Михайловна и почему-то прижала руки к груди.

Не для того ли, чтоб фрау Кристина лишний раз подумала о том, что грудь подруги превосходит ее собственную компактную?

— Так, так. То есть ты сама как бы не прочь — теоретически…

— Что не прочь?

— Стать Ваниной женой, да?

Две фрау смотрели друг на друга будто в первый раз. А Ленка-тварь опять зашевелила сиськами — демонстративно, под видом учащенного дыхания, или что там еще может быть у этих, у грудастых.

Елена Михайловна, презренная, ибо неспособная даже на честный разговор, вдруг развернулась, схватила сумочку-да и какую, боже, с сердечками из псевдодрагметаллов — и скрылась. Избегать ответственности — вот как это называется. Давать трусиху — вот как. Дура. Слабачка.

Оставшиеся невинные женщины-подружки постепенно развеселили фрау Кристину, дали ей забыть о вероломной Елене Михайловне — пусть мастурбирует там на своих половцев в одиночестве, которое заслужила. У некоторых, увы, половецкая жизнь, а у некоторых, ура, половая. Подружки славили фрау Кристину и — заочно — Ваню. Спасибо, Ваня, что ты как настоящий мужчина из Красной книги, что ты рыцарь в пострыцарские времена, что тебе достало вкуса выбрать именно фрау Кристину, а не какую-нибудь там бесславную повариху.

Фрау Кристина явилась домой на рогах. Она даже не знала, был ли альтернативный праздник у Вани — какой-то там мальчишник с применением майонезных рыбаков. Ее это мало волновало. Фрау заленилась искать ключи и позвонила в звонок. Ей не открыли. Пришлось самой. В дальних комнатах горел свет. Играла дебильная военная музыка. Значит, дома, но спит?

— Вань! — заорала фрау. — Вань?

Ваня вышел с густо-красными враждебными глазами. Стоял, смотрел — опасно, непонятно. Фрау Кристина присела на лавочку, вытянула ноги с сапогами.

— Вань, разуй.

— Где Ледяная Сказка?

Он на нее смотрел, как будущий убийца. Где моя сказка, сука ёбанная? Где зеленая тетрадь? Отвечай, пизда! Вот так смотрел.

— Что?

— Где Ледяная Сказка?

— Вань, я не понимаю.

— Ты тетрадку выкинула?

Фрау Кристина кивнула.

— Тетрадку зеленого цвета, да?

Да. Да. Что скажешь тут — ну, да, да, да.

— Пошла нахуй отсюда.

Фрау Кристина приосанилась:

— Здесь мои вещи.

— Завтра заберешь. Послезавтра. Потом. Уебывай.

Она как-то все поняла и не стала защищаться. Вышла сначала на площадку, потом на улицу к подъезду. Пожалела, что не курит. Как верно было бы ей выкурить одну, и только уж потом уйти совсем. Фрау Кристина достала телефон и позвонила Елене Михайловне. Пока шли гудки — настоящие, а нелукавые выгодные слезы возникли в глубинах этих глаз.

— Ленка! — сказала по-честному плачущая фрау Кристина. — Ленка! Блин.

* * *

Она надеялась, что Ваня каждую минуту ей будет напоминать всем своим видом о том, что их расставание — закономерное. Что — мезальянс. Но Ваня открыл дверь в незнакомой и некриминальной толстовке. Он не улыбался и не хмурился, смог нечто среднее. Приданое упаковал не в клетчатые китайские пакеты, а в благородные коробки из картона.

— Коробки классные, — робко похвалила фрау Кристина.

— Со склада подтянул.

Он пригласил ее на кухню. Стол был обернут опять в клеенку, но теперь клеенка не в ягоду, а в грушу — спелую, бескомпромиссно желтую. На одной из груш стояла, топтала ее в грудь бутылка мартини. Любимый алкоголь фрау Кристины — Ваня знал. Рядом — два фужера. Шампанских таких. Категорически не под этот напиток, но кого волнует? В кастрюльке таял лед. Фрау Кристина смиренно села на табурет. Ваня налил: ей и себе. Подцепил обычной вилкой ледышку для дамы.

— Я всем сердцем сожалею, что наша любовь не получилась, — честно сказал Ваня.

Как красиво, как недоступно — что у него слова и дело идут вместе, без противоречия, подумала фрау Кристина. Кроме Вани, она не знала никого, кто способен на такое совпадение. Он был единственный.

— Ваня…

— Кристина! Выпей свой любимый напиток, возьми бутылку и уйди.

* * *

Фрау Кристина долго носила мартини по городу и доносила до того, что надо идти к маме. Прийти и произнести самое простое: мам, давай напьемся против мужиков. Ты была права. Ты гениально сражалась — против сантехников с усами, против соседа Николая, против того, кто в гастрономе стоял на мясе. Ты всегда была права! Вот с тобой-то я и напьюсь прощальным вермутом.

С каждым шагом фрау Кристина все набирала и набирала силу. Вот уже она, зверски сильная, достигла цели и звонит в единственную на свете всепрощающую дверь, за которой непредставима подлость. Мать открыла, несколько обескураженная.

— Ты что?

— Мне плохо.

Мама обняла:

— Что, что?

— Да…

Фрау Кристина прошла через коридор на кухню и увидела мужчину. Мужчина сидел. Смотрел на нее как на приз капитал-шоу «Поле чудес», не меньше.

— Не узнаешь? — спросил мужчина приветливо.

— Трубу прорвало, — объяснила мама, смущаясь. — А Игорь Серафимович знал, что с ней сделать.

Content

Веселые истории о панике

Об авторе

Жанна

Закладки 2011

2012

2013

2014

Йой

Фрагменты речи (две театральные новеллы) Это не может продолжаться (невыносимо)

«И блистали звезды» (воспоминание)

Петрович

Фрау