Рома Зверь

Звери: история группы

© Билык Р. В., текст, 2025

© Фото из личного архива Билык Р. В.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Я литературу не очень люблю, если честно. Для меня это самый далекий вид искусства, даже опера меня с годами больше восхищает. Что-то в литературе давно меня расстроило, я не получил того откровения, тех эмоций, которых ожидал в юности. Почему-то у меня было больше надежд на писателей. Я им давал шанс, но осталась некая претензия и разочарование — хотя, может быть, больше к самому себе.

Каждому хочется увидеть себя в герое книги, иначе неинтересно читать. Первую автобиографию, «Дожди-пистолеты», я написал в 2006 году. Вторую, «Солнце за нас», — десять лет спустя. В 2025-м решил их перевыпустить, а заодно и дописать третью часть. Но мифы как жили, так и продолжают жить — книги ничего не изменили.

Никто не знает, кто я. Мы все не знаем, кто есть кто. Людям что известно? Только припевы песен «Всё, что тебя касается» и «Районы-кварталы». Нет, ок, там и куплеты тоже знают. Но это всё! А кто я такой? Кто? ТЫ знаешь? Нет. Вот и ответ на вопрос, для чего это все. Я пишу эту книгу, чтобы зафиксировать: я вот такой, я люблю это, не люблю это, это мне симпатично, а это противно. Всё так, а не как вы себе напридумали. Это документ. Любой человек всегда может взять книгу в руки: «Ага, вот человек свои мысли когда-то записал, а я их сейчас прочитаю». Это достоверно.

Я никогда не вел дневников или заметок в блокноте, потому что это палево. Это как к психологу сходить. Мне не важно, чтобы меня правильно поняли — мне важно просто показать, какой я есть. Помимо музыки во мне есть что-то еще. Я тоже хочу понять хотя бы что-то сам про себя. Я ведь сейчас это проговариваю, чего обычно никогда не делаю, а это анализ. Может, для этого я все и затеял, не знаю. Но когда я говорю об этом, вдруг появляется какой-то смысл, и я начинаю понимать, кто я, почему я поступаю так, а не иначе. Как-то все собирается — сам себя хотя бы начинаешь понимать.

«Из нас двоих я самый душный токсик», — это не шутка в песне, я правда душный. Я могу зарядить какую-то коляску-беседу и все. Уже все всё поняли, а я говорю: «Не-е-е-е, ты меня дослушай, не перебивай». — «Ром, да мы все поняли». — «Ничего вы не поняли, слушайте дальше». Я просто когда увлечен, могу долго одни и те же вещи говорить по кругу. Даже самые простые и понятные. Я, кстати, никогда не понимал, почему люди не бросают книгу и дочитывают ее, даже если им неинтересно. Но в этой, я надеюсь, вам не будет душно, и вы дочитаете.

Рома Зверь

Книга первая

«Дожди-пистолеты»

Лёха

Раньше было модно — обмен квартир. Мама моя увлекалась. Наверное, ей было прикольно переезжать из города в город, вот она все время и обменивалась. До сих пор не знаю зачем, это надо у нее спросить. Родился я в Таганроге, потом мы переехали в Дружковку, в Донецк, затем в Мариуполь, где прожили шесть лет. Там я окончил школу и проучился год в строительном. В Мариуполе у меня остался лучший друг Лёха Макаров.

Когда мне было пятнадцать лет, мы вернулись в Таганрог, такой вот круг получился. Мы возвращались втроем: мама, младший брат Паша и я. А еще у меня есть старший брат, и мы все трое — от разных отцов. У меня были не очень хорошие отношения с отцом младшего брата. Я его не любил, с ним не общался. Да и когда мы вернулись в Таганрог, мама с ним разошлась. А старший брат Эдик, когда еще учился на тракториста-комбайнера, поехал на практику в колхоз под Мариуполем, там женился и остался.

Мы ехали на автобусе. Ничего я себе такого не думал в тот момент. Вот приедем, я увижу друзей своих старых и буду с ними каждый день. Я ехал туда уже по привычке, потому что периодически приезжал в Таганрог. Я помню, что сразу пошел к Роме Иваненко, с которым мы еще в детский сад вместе ходили. А кличка у него была Иван.

— Я вернулся в Таганрог, все дела.

— Ну клево!

Они с приятелями к тому моменту начали музыкой увлекаться. Я тоже научился играть: где‐то за год до возвращения мама в Мариуполе гитару купила. До этого у меня была какая‐то убогая гитара, на которой нельзя было даже нажать струны, потому что они очень далеко от грифа были расположены. Вот мама и купила мне большую гитару «Концертная» львовского производства. Купила в магазине «Орбита», который находился рядом с моим домом на проспекте Металлургов.

— Чем занимаетесь?

— Да вот, — говорит Иван, — на гитарах бренчим.

— А я тоже умею. Типа бренчу.

— Круто! Мы тут группу создаем, будешь бас-гитаристом?

— Буду.

Дали мне гитару. Мол, покажи, как ты умеешь. Стали петь песни. Не помню какие, честно. Они посмотрели, послушали. Говорят, нечего тебе на басу играть, будешь на гитаре! А Иван стал играть на бас-гитаре. Вот так и началось наше творчество…

В доме, где жил Иван, по Итальянскому переулку, был чердак. Там мы и сделали место для репетиций. Была какая‐то стойка с тарелкой, барабан. Две акустические гитары — такие старые! В этой берлоге мы и сидели, репетировали, пили пиво. Тусили… Мы репетировали больше для себя. Песен у нас своих не было, нам интересно было понять, как это все делается. Мы брали какие‐то известные песни, начиная с «Кино», заканчивая «Алисой», и пытались воспроизвести: кто соло выучит, кто ритм подберет.

На самом деле мы еще с Лёхой в Мариуполе вовсю играли. Собирались ребята из его поселка, и мы играли разные песни. Дворовые, про Афган, Цоя, Розенбаума. Все подряд. Это было достаточно жизненным и героическим. Вино, пиво, девушки, пацаны — и мы с Лёхой в центре внимания, с двумя гитарами. Сидим, разные песни поем, здорово.

Я в Мариуполе год в строительном отучился, и к нам пришел новичок, который приехал с Урала, из города Красноуральска. Звали его Алексей. Это и был тот самый Лёха. Получилось, что он сел со мной за парту. И мы подружились. Сначала я его в гости пригласил, потом он меня. Это восьмой класс по-старому, а по-новому — девятый.

Учились на гитаре играть как все — один парень знал аккорды, показал. Я, правда, еще ходил в Мариуполе во Дворец металлургов на уроки к преподавателю. Но там надо было по нотам, мне это было неинтересно — играть Баха или Скарлатти. Поэтому я выучил аппликатуру, как ставить аккорды. По аккордам было интересно подбирать, узнавать, как и из чего песня строится. Последовательность аккордов, как пальцы надо переставлять, чтобы получалось. Перебор, бой. Вот так и учились, показывали друг другу. Если не знал какого‐то аккорда, можно было спросить у кого‐нибудь, как брать, как зажимать струны. А потом дома репетировать этот аккорд, пока не выйдет. Я все время дома сидел с гитарой. Я практически спал с ней, даже в туалет ходил. Зашел в туалет, сел. Гриф наверх, иначе она не помещалась. И так круто в туалете было играть! Там же эхо: у-у-у-у, гудела гитара. Здорово, как на концерте! Прямо как электрогитара! А Лёха играл на трубе — он учился в музыкальной школе еще в Красноуральске…

Лёха жил очень далеко, на окраине города, в поселке Горький. На трамвае нужно было минут пятьдесят ехать. И потом еще пешочком минут пятнадцать-двадцать. Это было очень далеко для города Мариуполя, который совсем не такой большой, как Москва. А я жил в районе проспекта Металлургов, около автовокзала. Там обитало несколько хулиганских авторитетов, не очень сильно криминальных, а таких… на уровне района. Поэтому меня не трогали — я, конечно же, знал, что нужно назвать несколько фамилий, кличек, чтобы от меня отстали. Такие вот были отношения.

После школы — либо к Лёхе, либо ко мне. Чаще всего ко мне, до меня было ближе. У меня был магнитофон, тогда только‐только появились такие модернизированные, под названием «Весна». Большой стоячий кассетник со встроенным микрофоном. И мы с Лёхой пели песни под гитару и записывали. Когда уезжала моя мама, мы оттягивались. Как у всех молодых людей случается праздник, когда родителей нет дома. Квартира свободна, можно делать все что хочешь — взрослая жизнь!

А мама очень часто уезжала. Она пыталась заниматься коммерцией. В Санкт-Петербурге почему‐то не было грецких орехов. Поэтому мама их покупала, ехала в Санкт-Петербург и продавала. Они там нереально дорого стоили. Мама часто уезжала с братом Пашей, и я оставался один. Мы с Лёхой брали выпить. Была такая водка в Мариуполе — «Гайдамацька», от слова «гайдамаки» — это казаки такие. Водка была разлита в бутылки, которые называли чебурашками. Не водочные, а лимонадные. Мы выпивали чуть больше половинки, а остальное выливали наутро в раковину, потому как больше не могли.

Мы не просто так бухали. Мы жарили картошку, рюмочки ставили, сервировали журнальный столик и сидели — культурно выпивали. Каждый раз мы записывали на магнитофон наши посиделки: как мы выпиваем, чокаемся, поем. Мы воображали, что у нас на этой вечеринке есть девушки. У меня была кошка Рита. И мы орали: «Эй, Ритка! Куда пошла? Иди сюда, что за дела?» Орали, хохотали, подзывали несуществующих девочек — в общем, взрослая жизнь! А потом слушали запись и смеялись над собой же. И конечно, записывали, как на гитарах играли. Это было очень кайфово, потому что из двух гитар получается музыка. Ритм-гитара играла гармонию, аккорды. А вторая — мелодию. И вместе было очень прикольно слушать. Пару раз соседи приходили ругаться, но мы просто замолкали и минут 10–15 на цыпочках ходили, чтобы не спалиться. И курили в форточку сигареты «Морэ». Такие длинные черные, в зеленой пачке, только‐только тогда появились. Ментоловые. Не было тогда никакой разницы — мужские или женские, курили все подряд. Круто! А еще мы с ним ходили под окна и собирали бычки от «Космоса», когда не было денег. Мы тогда только курить начинали. Покурим бычков больших — уау! Штырит! Голова кружится!

Лёха в то время познакомился с Юлей, с которой они впоследствии и поженились. Ну а я ни с кем особо не встречался. В доме напротив моей двенадцатиэтажки жили две сестрички. И мы со старшим братом Эдиком на пару за ними ухаживали. Эдик — за старшей, Светой, а я — за младшей, Инной. Она была очень красивая. Помню, я и Лёха за компанию воровали для них розы. Наш проспект Металлургов — две полосы движения, а посередине — аллея с розами. Немало мы с ним этих роз поотрезали! У меня тогда были коричневые штаны «бананы», в которых было много карманов. Пошиты они были из какой‐то болоньи, очень жесткой ткани. Там внизу был кармашек длинный, куда очень красиво помещался ножик. Перочинный, выкидуха. Такой — ты-дыщ-щ-щ-щ — нажимаешь на кнопочку, и вылетает лезвие. Ночью мы выходили на ту аллею. Мимо изредка проезжали «бобики» милицейские, потому что время (93–94-й годы) было неспокойное — улица на улицу, район на район. И каждый раз, когда «бобик» проезжал по проспекту, мы прятались в кусты с розами. Обкалывались шипами, все в царапинах были. И вот мы резали цветы, потом заходили к сестричкам на пятый этаж и клали под дверь. Огромную охапку. Нереальное количество роз, сколько могли унести в руках. Клали цветы и уходили…

А однажды мы с Лёхой легли на рельсы. Там проходило железнодорожное полотно. Металлургический завод недалеко от этого поселка был. Ходили составы, возили руду… И мы лежали на рельсах, девки визжали: «Дураки! Вставайте немедленно! У нас сейчас разрыв сердца будет!!!» А мы лежали на рельсах и бухали шампанское. Нам нравилось, что за нас переживают. А мы герои такие. Мы были абсолютно счастливы… Ну, мы сами, конечно, вставали. Но нам хотелось, чтобы нас подняли. Потому что мы не боимся ничего. Мы смелые ребята…

Вот так мы с Лёхой дружили, окончили девять классов средней школы. Потом я поступил в строительное училище там же, в Мариуполе, где отучился первый курс. А Лёха пошел учиться в музыкальное училище по классу трубы. Но даже когда мы поступили в разные училища, мы по-прежнему дружили. Мы все равно встречались, выпивали, играли на гитарах, приезжали к нему в район, там пацаны были. Он мне рассказывал какие‐то истории, как они там дрались. Поселок на поселок. В Мариуполе мы тогда с ним не замутили группу. Во-первых, не с кем было. Он чего‐то предлагал, у него же в музучилище много было знакомых. Но нам не до этого было. Мы просто песни играли. Даже это еще тогда плохо получалось. Гуляли, пили, учились. Мы к тому моменту еще не осмыслили, что можно группу делать. Да и сочинять я не пробовал тогда. И вот мы уехали в Таганрог, Лёха очень обижался на меня. Ради того, чтобы учиться со мной в одном училище, он, профессиональный трубач, перевелся из музыкального в строительное! «Я к тебе перешел, чтоб с тобой учиться. А ты уехал!» Но дружить мы так и не перестали. Никогда.

Амазонки

Учеба в училище — параллельная жизнь «чердачному» творчеству. В Мариуполе я поступил на первый курс строительного ПТУ. Специальность — отделочник-строитель или плиточник-отделочник, что‐то типа того. В Таганроге я перевелся в местное училище аналогичного профиля. Мы пришли с мамой, сдали документы в ПТУ-23, куда меня и приняли на второй курс.

Первое сентября. Я опоздал на торжественную линейку, на все эти праздничные дела. Прихожу в училище, занятия уже начались. Мне сказали, что я буду учиться в третьей группе. Стучусь в кабинет, открываю дверь, спрашиваю преподавателя: «Это третья группа?» Мне женщина отвечает: «Да, третья». Я смотрю на людей в аудитории и не вижу ни одного мальчика. Я растерялся. Закрыл дверь. Стою, думаю: вот глупость‐то какая! Подошел к вахтеру, спрашиваю: «Это пятнадцатый кабинет?» — «Пятнадцатый». Снова стучу, захожу: «Третья группа?» — «Да, третья». И уже все на меня с любопытством поглядывают, говорят: «Ты новенький, да?» «Да», — говорю и опять закрываю дверь. Я ничего не понимаю, я вижу в аудитории одних девушек!

В группе мариупольского училища, где я учился, были одни пацаны, и специальность наша называлась «плиточник-отделочник». А это что такое?! Как выяснилось, в Таганроге это называлось «плиточник-отделочник широкого профиля»: и маляр, и штукатур. То есть подразумевалась и отделка, и поклейка обоев. И оказалось, что по этой специальности в Таганрогском училище учатся одни девушки!

В третий раз я хлопнул дверью, стою и думаю, что теперь делать. И вдруг дверь открывается, выбегает весь этот класс, вся группа девок, и затаскивает меня в аудиторию. Кричат: «Ты к нам, ты к нам!» Я такой: «Извините, я ничего не знаю…» — «Да, к нам, к нам!» Преподаватель пытается их успокоить. А они его просто посылают: «Да иди ты! Мы щас сами во всем разберемся!» Я такой: «Да я в третью группу…» — «Это к нам! Круто, садись! Ты откуда попал?» Я сажусь за парту. Сижу и ничего не могу понять: почему одни девушки?! Я потом смирился. Правда, еще неделю не понимал, как я буду ходить по училищу. Как на меня будут смотреть пацаны? Мне это сначала не то что не понравилось, я просто был шокирован. Я-то учился среди парней, а тут одни девушки! Полная глупость, правда? Как такое может быть?

Я стеснялся всего: того, что я один среди девушек, что все училище практически смеется надо мной. Там учились, допустим, на сварщиков — на такие мужские профессии. А я же не могу им всем объяснить, что в Мариуполе со мной только пацаны учились. Как я это всему училищу мог объяснить? Никак. У меня была тридцать одна девушка в группе. А я один…

Недели через две-три они начали при мне на переменах рассказывать разные женские штуки, что с ними происходит. Я поначалу не знал, куда деться. Они просто меня не замечали, стали ко мне относиться не как к мужчине, а как к одному из этого большого женского коллектива. Меня это шокировало. Не то чтобы мне было обидно. Я все время очень удивлялся: как они могут при мне говорить разные вещи? Они между собой общались, а меня не брали в расчет. Не то чтобы они меня игнорировали, нет. Но они не относились ко мне как к мужчине. Потом уже, через год учебы, я ходил по коридорам училища, а вокруг меня все время было человек десять девушек из моей группы, и я уже был как принц или султан турецкий. Сначала все смеялись, что я учусь среди одних девчонок, а потом начали завидовать. Я шел в столовую, а вокруг одни девчонки!

Попробую их описать. Они все были разные. Были боевые, детдомовские девушки. Штук пять таких оторв. Они курили, пили, с пацанами тусили, в драках участвовали. Другие были такие, как сейчас называют, немного гламурные. Такие фифы из достаточно состоятельных семей. Они все время были очень сильно накрашены. Туши-помады. Какие‐то юбочки, кофточки. Все время какие‐то шмоточки, лаки для ногтей. В общем, типа ухоженные. Были еще совсем обычные девушки, как это и бывает. Такие незаметные серые мышки. И еще было несколько таких, которые переходили из одной тусовки в другую. Ни то ни сё. Вот такой у нас был состав разношерстный. Через год я уже ко всему этому привык.

С их стороны возникали какие‐то симпатии ко мне. Но когда их тридцать, особой конкуренции быть не могло. Для них всех я был Рома. И если одна пыталась как‐то заигрывать со мной, завязать серьезные отношения, в коллективе это сразу пресекалось. Да, они целовались со мной. Это была подростковая дружба, где все было можно. В том числе и заниматься сексом. По дружбе! По-другому и быть не могло. Потому что коллектив был достаточно мужской, как ни странно. Это были амазонки. У меня больше такого опыта не было в жизни никогда. Они были настоящей безумной стаей из шестнадцатилетних девчонок. Их боялись. И меня никто не мог обидеть. Эти девушки могли без проблем расцарапать лицо. У них парни — таганрожские дворовые авторитеты.

На 23 февраля они все вместе дарили мне один подарок. Наступало 8 Марта — и они опять мне дарили подарок, ведь я же один у них. И они прекрасно понимали, что я не мог дарить подарки каждой из тридцати одной. Поэтому подарок дарили мне. Ну что дарили… одеколон какой‐нибудь, открытку. Блок дорогих сигарет. Я помню, они в кафе отмечали 8 Марта, и я вместе с ними. Открыток не помню, но чего они мне там писали…

Потом наступила практика, и мы месяца на два-три поехали строить, отделывать какой‐то объект. Мы жили в вагончиках для строителей. Там были кухонька, раздевалка и, как в купе поезда, четыре лежачих места. Я переодевался с ними, они при мне раздевались. Я при них, они при мне. Нет, меня, конечно, возбуждало это все, но я уже не реагировал на них как на полуголых девушек. Это были просто мои боевые подруги, которые целовались со мной по пьяни, потом говорили: «Э, Ромка, да все нормально!»

Мои амазонки знали, что я играю. Я брал с собой гитару на практику в эти вагончики и играл им. Потом она мне понадобилась на чердаке, и девчонки привезли мне другую. Для амазонок я играл разные дворовые песни. Они так слушали! Бывало, что и плакали. Они меня за это все время кормили, поили. То есть вкус к популярности, надо полагать, у меня тогда еще был воспитан! Мне это очень нравилось: я играл песни про любовь, а девчонки плакали. Они все время просили меня петь. Я, конечно же, стеснялся. Будучи стеснительным молодым человеком, я не мог выпендриваться. Я не знал, как то, как это играть. Но все‐таки пел. А стеснялся я от такого количества людей, которые меня слушают. Все время был мандраж. Каждая песня — мандраж. Но я все равно пел. Иногда меня упрашивали, иногда сам играл. Но больше упрашивали… На той практике мы штукатурили девятиэтажный дом. Был обед, девчонки приносили самогон. После такого обеда штукатурилось очень плохо. Но я все равно вышел на красный диплом.

Я неплохо учился. Мне дали повышенный четвертый разряд после училища, хотя максимум при выпуске дают третий. Всего их шесть. Шестой дают по выслуге лет, когда человеку уже лет пятьдесят. А мне по выходу из училища присвоили уже четвертый. Я вообще пошел в строительный, потому что мне это нравилось. Пошел после девятого класса, не хотелось учиться одиннадцать лет — терять время. Я хотел окончить училище, после этого поступать в техникум или институт, учиться дальше. Так я получал и специальность, и среднее образование. Я подумал, что это будет разумнее — сначала в училище. Мне это нравилось: вот абсолютно голая стена, а потом она ровная, покрашенная. Мне нравилось мастерить, что‐то делать руками, преображать. Я и сейчас в Таганроге вижу дома, где я что‐то делал. Их, конечно, не так много. Обычные жилые дома, в них живут обыкновенные люди. Районы, кварталы…

К выпуску у нас образовалась группа. Мы нашли барабанщика. У нас был гитарист, я был второй гитарист, и мы нашли девушку-клавишницу. Ее звали Оля. Мы играли в основном какие‐то известные песни, начинали свои исполнять. Сначала писал Лёша Чёрный, потом песни начал писать я. В конце концов Лёша Чёрный ушел из группы — у него какие‐то дела были непонятные, все взрослели потихоньку. И я стал руководителем этого ансамбля, который носил название «Асимметрия», потому как в нем играли Лёша Чёрный и Рома Белый, то есть я, Рома Билык по кличке Белый. После того как Лёша Чёрный ушел, состав был такой: Иван на басу, я, барабанщик Зыка Сергей и клавишница Оля.

Появилась Оля вот как. Мы все искали кого‐то, кто умеет играть на фоно. И вот мама выяснила, что у ее подружки есть дочка, которая учится в музыкальной школе. Мы ее нашли, она тоже в центре жила. Пришли, послушали. Сказали: «Хочешь в группе играть?» Она такая: «В группе?» Не фифой была, но очень спокойная. Мы говорим: «Давай, давай! В группе на синтезаторе — это ведь круто!» На ионике, как тогда называли. Как у Чижа: «…и, конечно, ионика».

Я пытался с Олей роман завести, однажды мы целовались на море. Я даже песню после этого написал. Романтическую. Про море, про корабли, которые ждут какое‐то наше тепло… Уж такие я песни писал. Но что‐то у нас ничего не получилось, мы остались друзьями. Она все время была немного не здесь, не понимала, что происходит. Вся в себе, очень вялая. Не капризная, нет, а просто очень спокойная. В конце концов она покинула коллектив. Так что личной жизни у меня тогда особо и не было. Потому что все мои девочки и были этот амазонский коллектив.

Спустя несколько месяцев как я вернулся в Таганрог, мы отмечали мое шестнадцатилетие на ПМК — это сокращение от какой‐то передвижной механизированной колонны. Это был не промышленный район, а обыкновенный спальный, на выезде из города. Пятиэтажка. Окна мои выходили уже в поля. Мой дом встречает тебя первым на въезде в Таганрог со стороны Ростова. Мы переехали туда, а мой старый таганрожский двор из детства остался в центре.

Я пригласил друзей. Народу было человек десять. Конечно же, приехал Лёха из Мариуполя. Иван, все его знакомые, с которыми я уже поневоле подружился. Все они тусовали вместе, и я как бы к этой компании присоединился. И была как раз с этого двора на Итальянском девушка Юля. Шестнадцать лет. Мама куда‐то уехала, чтобы сын нормально отпраздновал. У нас была целая ночь. Мне, как это бывает, надарили какие‐то подарки ненужные, непонятные вещи. Например, набор стаканов каких‐то. Ну на фиг, а? Единственный подарок, что мне запомнился, это был блок сигарет Magna. Красная пачка такая. И мы всю ночь курили эти сигареты на балконе, после чего я эту «Магну» в жизни своей больше никогда не курил.

И вот я пытался к этой Юле как бы приставать. У нас была однокомнатная квартира, и был такой закуточек, туда вешалась занавеска, и получалась еще маленькая комнатка. Там, на кровати, я пробовал заигрывать с Юлей. Я пытался чего‐то там пощупать, поцеловаться… Ну как‐то так, по-обычному. Но в итоге с Юлей ничего не получилось. У нас с ней практически только ссоры и были. Я сейчас понимаю, что достаточно бессмысленные: я куда‐то не пришел, она не пришла… Кто‐то чего‐то сказал, я, она. Такое все — мелочи сплошные. И в конце концов мы разошлись. Ссоры не было серьезной, просто мы потом не здоровались. Скажем так, до этого мы целовались, а после — нет. В этом вся разница. Но все равно это тогда был некий статус: ты встречался с девушкой.

Рыбалка

Когда мы начали играть на чердаке, это была просто самодеятельность. Мы тусили в своей компании и бренчали для собственного удовольствия. А когда стали более профессионально заниматься, нашли репетиционную базу. Таганрог‐то небольшой город, все музыканты друг друга знали, вот нам и посоветовали одно место. База — слишком громко сказано. На самом деле это был какой‐то детский центр, клуб «Радуга» в районе, который называется Свобода. Там еще комбайновый завод рядом.

Там была комната, где играли разные ВИА. Стояли живые барабаны, «Амати» какие‐нибудь. Даже синтезатор был. Еще электрогитара, колонки. Все как у взрослых. И мы там начали репетировать. Тогда мы не думали, конечно, что будем какой‐то там супергруппой. Даже не мечтали, чтобы нас все знали. Мы просто хотели играть и чтобы у нас были свои слушатели.

Компания наша постепенно росла. Все происходило так: у меня периодически появлялась новая девушка, я ее приводил, они все сдруживались. Позднее я с ней ссорился, расставался, а она все равно оставалась в компании сама по себе. Я очень злился: «Что ты ходишь к моим друзьям?» — «А это теперь не только твои, но и мои друзья!» Некоторые девушки оставались, потом приходили уже с другими парнями. Я знакомился с ними, ни у кого претензий не было. Вот так вокруг нашей компании появлялись ребята и девушки, бывшие, не бывшие. Но мы, честно говоря, немногих пускали. Особенно ребят — третьи руки уже получались. Ладно девушка еще… тем более девушки в компании с девушками дружат. Мальчиков в компании они не делили. Мы этой компанией всегда обсуждали девчонок, которых я приводил. «Да она у тебя больная какая‐то!» — «Я знаю». — «Ну она выдала, конечно!» — «Ну да…» — «Слушай, а эта у тебя клеевая». — «Да, точно клеевая!»

После училища свободное время я проводил с Иваном. У него я дневал и ночевал. Мы каждый вечер в беседке у него собирались. Терли, в карты играли, музыку слушали. Семечки, анекдоты разные свежие, они ведь не отличаются в мире, во всех городах одинаковые. Я и сейчас‐то не помню новых, они тоже как семечки — смеешься и забываешь.

Как‐то 8 Марта мы переоделись с друзьями в женщин. Компания подобралась большая, и мы все вместе отмечали праздник у меня дома на ПМК. Решили, раз уж веселиться, так веселиться — и мы с Иваном переоделись в женское. Нас девочки нарядили, накрасили густо, нашли какой‐то парик. И нам захотелось, чтобы кто‐то это увидел, а то мы все ржем, нам прикольно, а поделиться не с кем. И мы решили выйти в таком виде из подъезда на улицу. К третьему этажу я одумался и сообразил: лучше этого не делать, потому что люди могут не понять и просто дать в лоб. Говорю: «Не, ребята, пошли назад!» А у меня ж каблуки… красавец! Мы поднимаемся по лестнице обратно на пятый этаж, домой. И тут как раз выходит мой сосед покурить. Восьмое марта, он подпитый. «Ой, девочки, а вы к кому такие красивые идете?» А я: «Да мы к Роме идем, знаете такого?» — «Ой, какие девчонки! Повезло пацану!» В общем, он так и не понял, что я и есть его сосед Рома. Он уже начал ухаживать за нами, так что мы быстренько позвонили в свою квартиру, забежали. Долго ржали. Вот так сосед в меня влюбился слегка…

Мы были старой закалки, пили портвейн. Самогон тоже был популярным напитком, мы его у бабулек покупали. С водкой. Традиция такая… Помню, мы отмечали шестнадцатилетие Ивана и забухались, напились наливкой так, что я три дня не мог выползти из его дома. И его мама держала нас с порога за шкирку: в одной руке он, в другой — я. За шкварники. И мы блевали дуэтом. Потом я упал, говорю: «Ваня, я пойду домой!» Его мама говорит: «Куда ты пойдешь? Ты видел себя в зеркало?!» А я рвался, когда они меня вдвоем держали: «Нет! Мне срочно надо домой! Меня ждет мама!» Ванина мама говорит: «Твоя мама тебя в таком виде не узнает!»

Много историй веселых было… Как‐то Иван где‐то нашел чемодан денег — советских рублей. Разные купюры: рубль, трояк, пятерка, червонец, четвертной. Целый чемодан денег, которые кто‐то не успел поменять в свое время, и эти деньги уже не ходили. Мы всю ночь сидели за круглым столом и играли в преферанс на эти деньги. Мы разделили сначала между собой, а потом на них играли. Сидели, курили. И еще у Вовкиного брата были настойки, наливки всеразличнейшие: на вишне, на малине, на дыне, на разных фруктах. В водку или спирт забрасывают фрукты и настаивают в десятилитровых баллонах. Мы сначала пили свое, потом оно закончилось. Мы облазили все шкафы, весь погреб, ничего не нашли. «Нет! — Вовчик говорит. — Точно где‐то есть!» А там, в доме, был такой проход к ванной — она была типа бассейна, вырыта и выложена плиткой. Там стоять можно было. В ванную вела дверь из коридора, мимо которой мы все время ходили. А рядом с дверью — такая кишка, где все эти баллоны с наливками и стояли! И кто‐то кричит: «Нашел! Они под носом стояли!» И мы давай оттуда сливать понемножку. В общем, мы всю ночь пили.

Баран принес пневматический пистолет, из которого шариком стрелять можно. Мы ставили пустые бутылки и по ним стреляли под утро… Мы очень много выпили этой наливки, и Вова все время кричал: «Приедет брат, он меня убьет!» А мы такие: «А давай туда воды подольем, он ничего и не заметит сразу!» — «Давай!» Потом полезли в этот бассейн. А Иван очень любит баню. Там температура была высокая — аж пар шел от воды. Помню, на стене висел градусник большой. Иван говорит: «А давай его засунем в воду!» А в воде — 80 градусов! Я кричу: «Черт! Да мы щас тут сваримся!» Вылезли мы, снова сели в преферанс играть, на бабло пачками. Очень кайфовая вечеринка была!

Таких историй было много в то время. Мы иногда выезжали на море с шашлыками, с самогоном. Пели песни под гитару. Ну, допустим, «Так вперед за цыганской звездой кочевой…» С закуской было все просто: все есть, все растет. Черешня, персики, абрикосы, грецкие орехи осенью. Идешь по улице в частном секторе мимо домиков, а на ней растут вишня, яблони, груши. Виноград лезет прямо из-за забора и сползает гроздьями по воротам. Идешь, рвешь, ешь. Ты мог пройти улицам по трем — и у тебя в руках уже здоровенный пакет с фруктами. Даже останавливаться не надо. Все есть — подножный корм. А вот с неподножным были проблемы.

У меня из параллельной группы в училище была девушка, танцовщица, занималась бальными танцами. Как‐то раз была очередная самодеятельность в училище, мы вместе все там выступали, а потом пошли на пляж: Чёрный, Иван с Наташей и эта девушка сумасшедшая. Она забежала домой, взяла бутылку самогона литровую. А тогда появились все эти «Сникерсы», «Баунти», и мы купили батончик «Натс». И на пляже этот литр самогона под один «Натс» уничтожали. У нас осталось порядком самогона, мы закопали его в песок, потому что больше не могли уже пить, типа обязательно сюда вернемся еще раз. А у нас барабанщик появился, очень хороший парень — Игорь из Тбилиси. И он чего‐то замечтался, выпивает и откусывает половину этого «Натса». И мы такие смотрим на него: «Игорь, что ты делаешь?! Мы чуть ли не по пол-орешка оттуда достаем, а ты?!» — «Ой, извините, я задумался…»

Вообще, на море мы ходили нечасто. Оно для местного жителя ничто. Это всем известный факт. Потому как к хорошему привыкают, к тому, что у тебя всегда под боком. Поэтому море для меня было таким местом, где можно было разве что развести вечером костерочек неподалеку от пляжа, бухануть и, может быть, изредка покупаться. За все лето можно раз-два побывать на море. Когда романтика всегда, романтики нет. Ты к этому привыкаешь. К красоте. И ее не замечаешь. Романтика была абсолютно в другом: бухануть, уехать куда‐нибудь, познакомиться с какой‐нибудь девушкой, поцеловаться. Что‐нибудь устроить. Найти денег. А еще замутить какой‐нибудь концерт.

В Мариуполе, когда я к Лёхе приезжал, мы ставили палатку у него во дворе, в саду. И в этой палатке пили. Нам было кайфово: костер разжигали, сосиски жарили. Его мама все время говорила: «Зайдите домой. Холодно!» А нам было классно. За романтикой мы ездили. Куда? В Танаис, например. Между Ростовом и Таганрогом есть такое древнее поселение. Там сейчас деревня, а вообще‐то там древние скифы жили. Чуть ли не амазонки. Реально. Там все время проводились раскопки, немцы приезжали, итальянцы. Летом собирались барды, художники. Все отребье, которое не хочет работать, а хочет тусить. Тогда это было круто. Мы ездили, знакомились с людьми, пили медовуху, дешевое вино. И были счастливы. Или выезжали компанией с палатками на пруд.

Море — не кайфово, а вот на рыбалку — это да. Но на нее не хватало времени. Постоянно был занят какими‐то делами. Как обычно: то деньги надо было зарабатывать, то учеба. Музыка. А рыбалка была очень редким событием. Идешь на выходных к морю на рыбзавод. С доночкой. Донка‐то это что такое? Это такой груз большой, леска и на ней крючка два-три. Ты раскручиваешь ее, забрасываешь. Без поплавка, без удилища. Она натянута, сидишь, смотришь, она дергается — клюет, и ты вытаскиваешь. Можно было наловить бычков, это рыба такая. Наловишь десятка четыре, пожаришь и ешь.

Однажды Иван, Лёша Чёрный и я, Рома Белый, решили пойти на утренний клев. Я приготовил удочки, рюкзак с едой. Мы решили собраться с вечера, пойти к бабушке Лёши Чёрного, которая жила у старого вокзала, переночевать и утром от нее уже на электричке поехать на рыбалку. Я собрался, говорю: «Мама, я поехал!» Пятое-десятое. А мама говорит: «Меня тоже сегодня не будет, так что бери обязательно ключи». «Хорошо», — говорю, а сам думаю: «Вот жалко‐то! Квартира пустая, а я на рыбалку». Но я очень люблю рыбалку, поэтому несильно расстроился. Я прихожу к Ивану: «Ну чё, давай до Чёрного, а от него к бабушке». Мы собрались, еды какой‐то набрали, шашлык: маринованное уже мясо, я сам приготовил все. И вот мы с большими рюкзаками с едой, с выпивкой, пошли. С собой удочки, донки, червяки, приманки — все, что надо. Вещи какие‐то старые, чтоб не жалко пачкать. А уже достаточно поздно, часов одиннадцать-двенадцать ночи.

Приходим на старый вокзал, где живет его бабушка. А у бабушки, надо сказать, был волшебный подвальчик. Погреб. Там у нее стояло два ящика старой водки, еще в чебурашках. На этикетках было написано «Русская водка». И пробки не завинчивающиеся были, а из алюминия, с козыречком. Как‐то она называется смешно, вроде «кепка». Старая водка, чуть ли не 1980-го года, брежневская. Мы частенько оттуда тягали эту водку. Бабушка лазала туда за соленьями, а эти ящики стояли в углу — стратегический запас. Она‐то не пила эту водку. И накануне мы были у нее, то ли помогали, то ли что, залезли в погреб и натырили этой водки. Лёша стучится типа: «Ба, это мы!» — «Какие еще мы?! Ночь на дворе, идите откуда пришли!» Он ее не предупредил, что мы придем. А может, она обиделась, что водку из погреба утащили. Короче, мы стоим и понимаем, что бабушка нас не пустит. Реально не пустит. Ночевать негде. На дворе ночь. Иван говорит: «Я домой не пойду! Что за глупость! Мы собрались, отпросились, а тут такой облом — прийти домой, лечь спать, и ничего не будет!» Ну вот и что делать?

Стояли, думали, куда идти. И я говорю: «У меня свободная квартира. Пойдем, поспим, а утром поедем на рыбалку». И мы такие радостные от старого вокзала пытаемся добраться до меня. Денег нет, троллейбусы не ходят, трамваи тоже. И мы идем пешком на край света, на ПМК. Идти достаточно долго, часа полтора-два. Мы идем по дороге, по улице Дзержинского. Такие радостные, нам прикольно. Мы в походе — в походе ко мне домой. Сейчас сядем, выпьем. По пути еще прикладываемся чуть-чуть. Так, чтобы для настроения — тонус не терять. Останавливаемся периодически возле колонок, пьем воду — запиваем водку.

И вдруг кто‐то из нас говорит: «Смотрите, троллейбус!» Мы видим какие‐то огни. Номер, естественно, неизвестно какой, но мы‐то знаем, что идти он может только в мою сторону. Мы выбегаем на дорогу, орем: «Остановите, пожалуйста!!!» Он подъезжает ближе, и мы видим большой ЗИЛ с кузовом. А на табличке, которая нам светила из темноты, написано: «Милиция». Это оказалась большая милицейская машина, на которой в кутузку отвозят. Милиция, прикинь! Мы — в кусты. Все разбежались в разные стороны. Я никого не могу найти. Машина спокойно себе проехала. Мы кое‐как собрались. Смеялись очень долго.

С горем пополам дошли до моей квартиры. Проголодались жутко, решили поесть. Пожарили шашлык на сковородке. Чёрный начал какое‐то блюдо готовить: он все, что у нас было — сыр, обрезки, какие‐то остатки чего‐то, колбасу, овощи, — покидал на вторую сковородку и засыпал сыром, соусами залил, майонезами. И назвал это блюдо «Асимметруха». Надо же было закусывать молодым организмам! Мы выпили, просидели до утра. Я помню прекрасно, у меня был магнитофон — кассетник «Весна». Чёрный тогда очень любил группу «Чайф». У него была кассета с песней «Внеплановый концерт на кухне». И вот мы эту песню на кухне, пьяные все, распевали до утра…

Рассвело. И мне все‐таки приспичило пойти на рыбалку. «Всё, встаем и идем на рыбалку!» — «Да ты на нас посмотри, чувак! Какая рыбалка?!» Но я все‐таки вытащил их из дома. «Ладно, никуда не поедем, пойдемте к ближнему морю, сядем там где‐нибудь!» А ближнее море — это северный район, там металлургический завод и море. Еще есть лодочная станция в Андреевской бухте. И там, у этой лодочной станции, мужики что‐то ловят. Тарана какого‐нибудь. И мы опять же пешком поперлись с удочками через весь город. Червяков потеряли. У нас в рюкзаке остается колбаса копченая и хлеб. Мы приходим, садимся. Пьяные-пьяные. Разматываем удочки. Червей нет. Я говорю: «А давайте на колбасу попробуем!» Я режу колбасу. Закидываем — не берет. Понимаем, что без червяков рыбалки не будет. Мы идем к мужикам. У нас осталось немного водки. Предлагаем бартер: «Мужики, давайте мы вам водки и колбасу, а вы нам червей?» Они, конечно, согласились, дали нам червей. Но у нас все равно ничего не получилось, рыба не клевала. Я, помню, там бросил удочку, в лом было тащить ее обратно.

Мы опять вернулись ко мне и легли спать. Вот так вот мы съездили на утренний клев. А! Еще один раз я на рыбалку сходил. Я ведь очень люблю рыбалку. Меня трясет, когда я подхожу к воде… Я рано утром решил пойти на рыбалку. Взял с собой донки, резинку. Резинка — это груз, резинка и леска с крючками. Как действует эта штука? Ты берешь за груз, накалываешь на крючки червяков и зашвыриваешь подальше. Все. Груз падает, крючки уходят в воду. Когда рыба клюет, ты просто тянешь за леску, резинка растягивается, ты вытаскиваешь рыбу, снимаешь с крючка, потом отпускаешь, и резинка снова оттягивает в воду всю эту конструкцию. Не надо все время забрасывать: просто вытащил, снял и отпустил. Очень удобная вещь.

Я рано утром забегаю к Ивану (он по пути на море живет), говорю: «Иван! Пойдем на рыбалку!» — «Чувак, какая рыбалка? Я сплю!» — «Ну и сиди дома, а я побежал!» И я прибегаю на рыбзавод, на стенку так называемую — это бетонные плиты в воде, уходящие вглубь. Они как бы очерчивают акваторию рыбзавода. Я прибегаю, а там сидят утренние сонные мужики. Посмотрели на парня, который так бодренько забежал. Мне же не терпится скорее забросить, что я и делаю: быстро все разматываю, насаживаю червяков на эту конструкцию, размахиваюсь и забрасываю. И эта штука летит и… улетает в море. Я забыл все соединить. У меня все улетело: в руках остался кусок резинки. Я стою и вижу: все, кабздец! Я постоял, пнул со злости банку с червями и пошел домой. Понимаешь, какая картина? Сидят мужики, а тут чувак радостный прибежал на море, зашвырнул удочку в воду, пнул банку и ушел. Мужики так посмотрели на меня: ну нормально парень порыбачил!

Я захожу опять к Ивану, говорю: «Долбаная рыбалка! Дай мне какую‐нибудь удочку!» Он такой сонный: «Что такое?» — «Да я свою, блин, выкинул!» Он мне потом рассказал: прибегает Рома такой радостный — пошли на рыбалку, убегает, прибегает через десять минут — дай удочку, я свою похерил. Рыбак, блин!

Вообще, в городе рыбалка была достаточно популярная вещь. Можно было сидеть на набережной возле яхт-клуба с удочкой и ловить бычка. Люди ходят по набережной, а ты сидишь и ловишь рыбу. Потом собрал удочку, пошел домой, накормил кошку. Не могу похвастаться каким‐то сказочным уловом. Сазана как‐то поймал на донку килограмма на полтора. Мы специально ездили на реку Миус, что впадает в Азовское море, и там ловили рыбу. На обычную удочку поплавочную я поймал рыбу под названием чехонь. Сантиметров тридцать с копейками. Она такая вытянутая, тощая, но жирная. Когда ее солишь, прямо жир течет.

Драки

Потихоньку о нашей группе «Асимметрия» стали узнавать в городе. Она уже вышла с чердака. Мы выступали на всяких самодеятельных концертах по случаю каких‐то праздников или политических мероприятий, выборов. Это поддерживал местный комитет по делам молодежи. Что играть, мы не знали, и как это делать — тоже. Я начал писать песни, когда из группы ушел Лёша Чёрный. Не было у нас с ребятами никакой конкуренции! Была просто идея, мечта играть вместе. Не было такого — сесть, прислушаться друг к другу, чтобы как‐то все зазвучало ритмичнее. Мы просто играли, кто как умел и как хотел. Что‐то из этого получалось. Лидером был я — приносил песню, мы ее кое‐как делали, я тогда не мог отследить и понять многих музыкальных вещей. Профессионализм в тех условиях не очень‐то и рос, заниматься особых возможностей не было.

В «Радуге» время было все расписано, так что чаще мы просто тусили — брали гитары и шли во Францию, так мы называли сквер в центре Таганрога. Почему мы не называли его Собачеевка или Урюпинск? Потому что Франция — это прекрасно! Богема, шарм. Там собирались неформалы — человек по пятьдесят-сто. А скверик очень маленький, открытый, с фонтанчиком. Там сходятся две главные улицы — Ленина и Греческая (раньше Интернациональная), где проститутки стояли. На пересечении этих улиц — парк Горького, а с краю — маленький скверик с фонтаном. Там все время было несколько гитар, девчонки, люди играли, пели песни. Ставили коробку для мелочи. Играли по очереди, менялись. Тусили, одним словом. На вырученные деньги брали вино и спускались к морю. Десять минут ходьбы. И там выпивали, терли, пели песни. Кто‐то с кем‐то крутил. Жгли костры. Утром расходились.

Часто туда приезжала милиция и винтила народ. Больше не по делу, а для отчетности — писали заявление о хулиганстве и просто отпускали. Все для галочки. Много было историй, когда забирали в милицию. Посидим в отделении полчасика — и на свободу с чистой совестью. Мы что‐то там подписывали типа «больше такого не повторится», и нас отпускали. Такая работа была у милиции. Меня там знали оч-ч-чень хорошо, не удивлялись новой встрече, здоровались даже. Один раз в колледж приходила бумага, но все как‐то замялось. Что такого? Ничего плохого в этом нет. Если б я украл там… Вот такой еще пример: шли мы как‐то из театра, обсуждали спектакль «Эзоп»: как этот Эзоп поступил, в чем мораль и т. п. Вдруг подъезжает милицейская машина, нас забирают. За что? Сказали, что мы громко ругаемся матом. Нас забрали, отвезли в кутузку, в отделение, написали заявление, рассказали два очень пошлых анекдота и отпустили. Вот так.

Вскоре после того случая нас вызвали с родителями в детскую комнату милиции. Меня и Ивана. Мы‐то взрослые люди практически, нам по шестнадцать-семнадцать лет. Но все равно вызвали, чтобы родители заплатили административный штраф и выслушали нотацию. И вот мы садимся в трамвай с мамами, они о чем‐то друг с другом трещат. Приезжаем, заходим в кабинет. Там сидит тетушка лет пятидесяти, такая вся правильная, в очках. Мымра. Мы сидим вчетвером напротив нее, и она начинает читать мораль: «Вы знаете, алкоголизм… все дела… а кем они вырастут? Почему не следите за своими детьми? Сегодня они ругались матом, а завтра они станут преступниками! Нужно следить за воспитанием детей! Как не стыдно!» Мы сидим, втыкаем. А напротив нас на стене висят разные агитационные плакаты типа «Мама, не пей!» И среди них один плакат здоровый: на черном фоне желтый цыпленок, а вместо лапок у него — два штопора. Мы переглянулись с Иваном, и у нас началась истерика. Мы начинаем давиться — ведь нельзя же смеяться. А мамы все поняли, тоже сидят и еле сдерживают смех, их тоже давит слегка. Мымра видит, что нам нехорошо, говорит: «Вам стыдно, ребята, да?» Ну и после этого мы, закрыв лица руками, мычим типа: «Да, да, нам так стыдно!» Она такая: «Выйдите, ребята!» Мы выбежали с диким хохотом на улицу, нам было стыдно туда возвращаться. Выходят мамы: «Что же вы делаете! Хоть бы дослушали до конца!» Мы заплатили какой‐то штраф и поехали по домам. Мама не грузила меня. Мама хорошая…

Меня вообще мало воспитывали. Мама говорила: «Это плохо, сынок, а это хорошо. А так лучше не делать». Воспитание в основном проходило на улице. Всем же понятно, что такое дружба, добро, зло. У нас была хорошая компания, мы все прекрасно понимали. А ссать в мыльницу в сортире первого в Таганроге казино — это не зло, это ребячество. Чтобы было весело, чтобы потом не выйти с ножом и кого‐нибудь не порезать. Я прекрасно понимал, что это плохо, но единственное зло я причинил умывальнику, это предмет неодушевленный. Убрать стул из-под друга — тоже не зло. Насыпать соседу в лимонад соли или перца — тоже не зло.

Бывало, в городе люди выходили с ножом. Время такое было. Ростов, все знают, криминальный город, а Таганрог — милицейский. Но разницы никакой — милиция все держит вместо банд, вместо братков, как одна большая крыша. Но даже при милиции все равно бывали случаи. Вспышки насилия. И все сразу знали, по городу говорили. Типа того порезали, этого. Но просто так тоже не резали. Задолжал кому‐то, не на ту бабу напал, не на того пацана нарвался, кого‐то обидел. Повел себя некрасиво. Просто так не резали, только психи. Это было очень редко. В основном драки.

Я не был любителем подраться. Да и люди достаточно уважительно относились, с интересом. «О, ты на гитаре играешь!» — «Играю». — «Круто! А „белый снег — серый лед” сыграешь?» Обычные человеческие понятия. Музыканта трогать нельзя — такое было правило. И оно работало. Если ты сидишь с гитарой, тебя не тронут. Потому что ты поешь песни, вокруг тебя люди, они слушают, подпевают, радуются. Это авторитет. Если ты тронешь гитариста, то двадцать человек, которые сидели вокруг, скажут: «Ты не оборзел ли?» И тебя так отделают! Музыкант — это некий статус в обществе: тебя слушают люди. Эти люди могут за тебя постоять, даже если они не друзья твои. Поэтому гитариста никогда не будут трогать, это позорно. Все равно что подойти к ним и по очереди плюнуть каждому в лицо.

С ребятами из ПМК я не конфликтовал. Да я и не знал там никого. И знакомиться не хотел, у меня были свои друзья. Противостояние было между ребятами из разных районов, мы в этом старались не участвовать. Но когда приходится драться, надо драться. Драка проходит очень быстро. Буквально один удар трубой или палкой, и все, финиш. На этом твоя драка заканчивается. «Ты дрался?» — «Дрался!» — «А что помнишь?» — «Помню один удар». Вот и вся драка. Жесткие были драки. В основном район на район. На дискотеках. Я представлял район центра. Я же года через два после возвращения в Таганрог осенью переехал в центр, на улицу Фрунзе.

На дискотеках мы не играли, там совсем другой репертуар, нас это не очень привлекало. Есть в центре города место, называется «пятак» — огороженная площадка, залитая бетоном. Там сцена, на которой стоят колонки, плюс какая‐то простая светомузыка. И крутятся песни. Вход на «пятак» стоил рублей пять. Весь город съезжается вечером на дискотеку. Все танцуют на этом «пятаке». По краям стоят лавочки. Народ сидит, курит, что‐то выпивает. Возле самого «пятака» на площади тусуются люди: встречаются, расходятся. Некоторые приезжают на дискотеку не танцевать, а драться. Типа мужики не танцуют, они приезжают просто на разборки. Для начала драки нужен очень маленький повод. Например, если ты вдруг просто подойдешь к какой‐то незнакомой девушке, начнешь общаться и вдруг окажется, что это девушка тех парней. А они в принципе используют эту девушку как приманку, для того чтобы получить повод к драке. И начинается пиздиловка. Очень серьезная.

Мы так попали только один раз, совершенно случайно. Такая атмосфера! Я стою и понимаю, что никто не танцует. Все ждут, когда начнется. Они, конечно, танцуют, но практически на пределе, в ожидании. Все ожидают удара. И так озираются по сторонам — ничего еще не началось? Не, ничего, можно танцевать. И все ждут, откуда же в этот раз начнется волна. И начинается! Один на другого: «Ты откуда?» Подтягиваются друзья, постепенно, человек двадцать-тридцать. Начинают бузить. Мочилово начинается — район на район. Потом всех выгоняют наружу, и там уже вступают зрители, ожидавшие начала. Дискотека пустеет, девочки начинают визжать: «Перестаньте!» Некоторые девочки пытаются их разнять, часть остается на танцполе.

Большая драка длится полчаса, по-разному бывает. Потом потихонечку рассасывается, люди возвращаются на «пятак» и снова танцуют. Вот такая дискотека. Дрались до крови, бывало, разбивали головы. Менты никогда не вмешивались. Они просто в конце уже приходили, забирали несколько человек: кого отправляли в больницу, кого в отделение. Мочили друг друга серьезно: кастеты, цепи, трубы. Пару раз под раздачу попадал. Было дело. Просто когда несется такая волна, ничего ж непонятно. Получаешь свое, падаешь, встаешь — о, круто, подрался. А с кем дрался, не видно, не разберешь. Волна захлестывает. Идет толпа дерущаяся, кто‐то кого‐то зовет, к тебе подбегают: «А ты чё сидишь?! Получай!» И хрясь в пятачину!

Я ходил на дискотеку не драться, а танцевать. Танцевали под песни разные — It’s My Life Доктора Албана, Скутер, потом уже рейв пошел. Попсы откровенной не было. Рядом же Ростов — город, который всегда отличался музыкальной культурой, столица электронной музыки. Оттуда много разных групп вышло.

Как народ одевался на дискотеки, я не особо помню. Парни — рубашечки всевозможные, белые, черные, с золотом, воротничок стоечкой, с цепочкой. Они на рынках продавались, тут еще цепочка на воротнике. Или просто майки, треники, кроссовки. Пытались выглядеть «правильно». Обычные черные туфли, черные брюки, черная майка. Наряжались как могли, в общем. А девочки тем более, все, что было модно. Не то чтобы с шиком: мини-юбки, кофты — побольше секса и чтобы красиво.

Вообще, чтобы попасть под раздачу, не обязательно было идти на дискотеку. Бывало так: сидим в центре, на лавочке в парке. Подходят ребята. Типа сигаретку стрельнуть: «Привет, пацаны. А вы ваще откуда? С кого? Чё делаете тут?» Сначала по-доброму. Мы говорим: «Да мы из центра, здесь живем недалеко». — «Ну пойдем отойдем, поговорить надо…» И сразу понятно, что сейчас будет. Так спокойно говорят: «Пойдем поговорим». Все! Значит, нужно либо убегать, либо идти и драться. Мы чаще пытались как‐то замять. Когда начинаешь с человеком разговаривать, можно найти каких‐то общих знакомых, Таганрог‐то — город маленький, все друг друга знают. Даже если ты с другого района, можешь назвать пару кличек авторитетов с района, который против твоего, тогда есть шанс замять ситуацию: «Брат, а ты знаешь Васю Кривого?» — «Все нормально, братан. Извини». Я лично с такими авторитетами не общался. У нас была своя дружная компания, мы занимались музыкой, в этой криминальной волне не участвовали. Но так было везде.

Когда к Лёхе в Мариуполь приезжал — тоже. Один раз мы шли с ним по району Ильича. Там проходная металлургического завода и рядом кинотеатр с тиром, мы туда часто ездили. Кто больше выбьет — вроде соревнования, прикольно. Не было такого раньше — выбьешь пять фигур и получишь игрушку. Не додумались тогда еще. И вот мы с Лёхой зашли выпить чуть-чуть в кафешку. А кафешка — пивнушка банальная на три столика. Заходит чувак, смотрит на нас долго, подходит: «Пойдемте, ребята, выйдем». Лёха говорит: «Все, мы попали, сейчас нас будут рубить. Бабло забирать…» Мы подходим к официантке, спрашиваем, есть ли черный ход. Нет. И мы понимаем, что нужно выходить.

Мы посидели, причем что заказали, так и не выпили, от нервов. Вышли. Там еще один стоял. Они взрослее нас были. Два пацана: «А чего вы у нас тут делаете?..» — «Да вот сидим…» — говорим по-мирному. А они ни с того ни с сего: «А деньги?» — «Да у нас мало денег. Мы, конечно, можем дать, но так чтобы не все. Сами понимаете…» То есть мы не нарывались. И тут один из них дает мне в лицо. Сильный удар в скулу. Такой ты-ды-щ-щ-щ с призвуком, что в кость бьется. Второй Лёхе врезал. Деньги они так у нас и не взяли. Просто вломили слегонца и ушли.

Потом мы сидели с Лёхой, выпивали. Он орал матом: «Я их найду, я приду с ребятами!» Прошло потом месяца три-четыре. И когда я в очередной раз приехал в Мариуполь, он меня встретил на автовокзале и говорит: «Ромка, я разобрался! Помнишь, к нам приходили? Я разобрался…» Он молодец, собрал своих ребят, вычислил этих чуваков — они там, оказывается, все время паслись и у пацанов, которые послабее и помоложе, отбирали деньги. Лёха приехал туда вместе со взрослыми ребятами, у него был пистолет газовый, баллончик. Он практически один их «учил», а старшие стояли и смотрели. В общем, отомстил. То есть он не бросил все это дело, типа, ну избили и избили. Нет! Он тех чуваков наказал жестко: они уже встать не могли, когда надо было срочно сваливать, потому что милиция приехала.

Настя

Все произошло очень быстро. Года полтора, не больше. В городе было несколько коллективов, которые по местным меркам были достаточно известны. Их знали человек пятьсот. Группа «Апогей» была на тот момент самой известной в Таганроге. Ее знали даже в Ростове, где она периодически выступала. Много поклонников у них было, много девочек вокруг. И мы думали: «Да! Реально крутая группа!» Но проходит год, и мы становимся не то что конкурентами, а даже круче.

Это было очень удивительно для меня. Как‐то после концерта мы с ребятами идем на пляж и слышим, как две чуть поодаль идущие девушки болтают: «А я знаю Рому Белого!» — «Круто!» — «Да, он такой…» А мы чуть ли не в метре от них идем. И я слышу их разговор, смотрю на эту девочку и понимаю, что в первый раз в жизни ее вижу. А ведь город Таганрог настолько маленький, что почти все друг друга знают. И девушек, которые знают меня, я уж точно знаю. И мне очень приятно! Я подумал, вот он — миг настоящей славы! Про меня уже байки по городу расходятся.

Парни для этого и играют на гитарах — чтобы девчонкам нравиться. А зачем играл я… Я тогда не задумывался. Просто писались песни, просто хотелось петь, выступать на сцене. Я не собирался, выйдя на сцену, завоевывать девушек, которые сидят в зале. Потому что и без этого уже было круто. Что бы ты ни пел, это уже круто. Я пел, во что‐то верил, непонятное даже мне самому. Но во что‐то верил! В дух какой‐то. В песни. О чем песня, сам не понимал. Мне было круто их петь, они что‐то несли.

В Таганроге тогда было несколько групп, и они все соревновались: кто громче зарычит, кто круче, техничнее или смешнее сыграет. Все выпендривались, показывали себя с разных сторон. А я просто пел песни. И все это время ко мне приезжал мой друг Лёха. Он очень обижался на меня, когда я из Мариуполя уехал. Я часто приезжал к нему, а он ко мне, в Таганрог. Помню, поехал к нему Новый год встречать. Говорю маме:

— Я к Лёхе, в Мариуполь.

— Будь там аккуратней!

Она же видела меня с Лёхой много раз. И знает его замечательно. И Лёхина мама знает меня прекрасно. Знают они, что эти два человека — не разлей вода.

— Надолго?

— На два дня. На три — максимум.

Отметили мы Новый год в Мариуполе и так увлеклись, что я вернулся домой только через восемь дней. Это был первый и последний запой у меня в жизни. Организм больше не позволил такого — перепил по молодости.

Лёха часто приезжал, следил за всем, что у меня происходит. Даже на некоторых концертах в Таганроге он мне подыгрывал на трубе, он же профессиональный музыкант. Кстати, эта песня, которую мы тогда играли, будет на третьем альбоме. Чуть-чуть текст видоизменен, но песня та самая. Лёха приезжал и грустил: «Круто, у тебя музыка!» А я ему: «Лёха, ну какая музыка, тут болото, никакого выхода. Ничего больше». — «Да у меня в Мариуполе вообще ничего нет, меня никто не понимает. Мы сидим с гитарами, пытаемся группу сделать, но ничего не получается». Он в заводском районе тогда жил, Мариуполь — город работящий. Там культуры такой, как в Таганроге, нет. Богемы, которая ленится и ничего не делает, тоже нет. Лёхе очень нравилось в Таганроге, он говорил: «У вас тут круто. Друзья хорошие. Цивильно. Вроде выпивают, но при этом песни поют…» В общем, он очень грустил. Он там остался, а я тут. Ему казалось, что у меня тут круто. Но я понимал, что это тоже не круто. Ненамного лучше.

Музыкальные записи у нас были, но не студийные, а с концертов. По городу они практически не ходили. У одного известного в городе музыканта был бобинный магнитофон «Ростов». И он как‐то с пульта на концерте записал выступление всех групп, в том числе и нашей. И вот по вечерам мы слушали. Приходили к нему в гости, себе переписывали. Кое‐как по нашим поклонникам разошлось, но проще было прийти и вживую послушать. Кроме этой плохой записи с концерта ничего не было. Группа «Апогей» однажды ездила записываться в Ростов на какую‐то частную студию, и у них даже вроде был свой альбом. А у нас нет, завидно немного. У них как‐то все чистенько… Мы пробовали записаться сами, забивали электронные барабаны на машинке, живых не было. Было два микрофона «Электроника» с шапочкой…

Многие музыканты Таганрога, многие творческие люди работали сторожами в школах, в каких‐то конторах. И по вечерам в этих школах народ играл на гитарах, пел. Был в городе такой парень — Дима Селегин, музыкант. Он тоже был сторожем в школе. И у него там собиралась вся так называемая таганрожская музыкальная элита, начиная с людей тридцатилетних и заканчивая нами, семнадцатилетними пацанами. Конечно, все всё друг про друга знали, кто какие песни поет, что играет. Иван одно время тоже сторожем работал. В женской консультации! Изредка по вечерам мы собирались у него на работе, до утра выпивали, играли на гитарах в холле. Читали всевозможную литературу медицинскую, спускались в подвал, смотрели женские заспиртованные органы. Ну да, не очень приятно, конечно, было, но зато очень интересно. Практически изучили всю женскую анатомию. Мы там прикалывались. Наряжались в белые халаты.

Однажды очень смешной был случай. Просто отменнейший! Мы сильно выпили и заснули в кабинете у старшей медсестры. А когда поутру проснулись, консультация уже работала. Иван меня будит: «Рома, вставай! Нам кабздец!» Тут мама его заходит: «Вы чё тут лежите, быстро уходите!» Обычно мы без проблем оттуда сливались утром. Но в тот раз консультация‐то уже работала, народ сидит в коридорах! Я говорю:

— Как будем уходить?

— Надо надеть халаты, типа мы работаем здесь — аспиранты или еще кто!

— Давай!

Мы надеваем белые халаты, которые нашли в кабинете. Выходим. А от нас перегар — просто нереальный! Молодые парни в женской консультации, блин! Мы выходим, какая‐то женщина подходит и говорит:

— А Мария Ивановна уже принимает?

А Иван такой:

— Ее еще нет.

— А вы мне не подскажете, как ее найти?

Смотрю, Иван задумался, и говорю:

— Пройдите-ка, пожалуйста, в регистратуру!

Вот так. Слава богу, до консультирования пациенток не дошло! Она еще что‐то там стала выспрашивать, я говорю: «Это в регистратуру!» И мы потихонечку, по стеночке выходим на улицу и бежим в этих халатах к Ивану домой переодеваться. Было очень смешно, ржали очень долго. Мы пытались сделать умные лица, когда выходили из консультации, но как‐то не очень у нас получалось…

В нашей музыкально-артистической среде вращались еще разные девочки. Обычно они приходили из педлицея, педучилища или института. Любили поэзию, музыкантов, художников. И все время были проблемы у пацанов, потому что они на этих девушек западали, а те нередко переходили от одного к другому. Эти девушки сильно отличались от амазонок из училища — они слушали с умным видом, интеллигентные, нормальные девчонки. Это были музы, принцессы, и при этом они могли пить из горла. Муза, которая пьет из горла, — что еще нужно музыканту для счастья? Красивая девчонка и понимает тебя по-пацански. Еще и песни слушает твои. С одной такой у меня потом был роман.

Настя… Настя… Она была тусовщицей. Музой. Она была очень нежной. Пользовалась благородной, как мне тогда казалось, репутацией. Очень красивая, добрая, позитивная. Хиппи. Хипповая герла. Была вся в косичках. Она мне очень понравилась своим поведением, легкостью. Такая кошка добрая была…

Я помню, мы лежали в траве за зданием редакции газеты «Таганрогская правда», на лугу. Там еще был такой скос к морю. Мы легли на траву и начали целоваться. И я просто обалдел. Вот… Сразу влюбился безумно. Мы гуляли, я часто приводил ее домой. Говорю: «Мам, это Настя!» А с Настей еще ее ребенок был, мальчик маленький. Мама в шоке, глаза на лоб: «Господи! Рома, что ты делаешь?!» Ну как обычно…

Настя была ненамного старше меня, ей было года двадцать два — двадцать три. Можно сказать, что первый сексуальный опыт — взрослый, который я прекрасно помню, все ощущения, все эмоции — был с ней. Она была очень красивая. Худенькая. Загорелая. Она носила сарафаны, вся была в бусах, в фенечках из бисера. Волосы темные, выжженные слегка. Лицом похожа на модель, которая играла в «Последнем герое», — Инну Гомес. Только у Насти лицо было слегка более вытянутое и очень доброе. Она на кошку была похожа. Очень романтичная девочка. Все время мурлыкала. Фыр-р-р-р-р, фыр-р-р-р-р-р-р-р-р — вот так делала на ушко. Все время улыбалась. Выгибалась… кошка! Она меня наряжала в бусы. У меня были длинные волосы, и она заплетала мне косы. Фенечки, бусы дарила. Настоящая хипповая девочка на полном позитиве. То есть вся в облаках. Мне это так нравилось. Безумно. Такая была у меня девушка…

Мы гуляли, ходили босиком по городу. Дети цветов — так это называется. Два долбоеба. Тогда я не думал, что это странно, да мне и сейчас это нравится. Можно и по Москве так походить… Потом еще был момент, когда мы пришли ко мне домой. Почему‐то никого не было. И она начала ко мне в комнате приставать. Это было что‐то. У меня в голове эта картина до сих пор! У нее была очень длинная юбка в цветочках. Блузка и юбка… И она… В общем, так и села на меня, не снимая юбки…

С Настей мы как‐то поехали выступать на стадионе в городе Новошахтинске, куда съехались музыканты из разных городов. По случаю каких‐то выборов местных. Из Таганрога ехало два автобуса, в одном как бы тусовые ребята, просто молодежь города, они были все наши знакомые. А во втором автобусе мы — музыканты. С нами ехала тяжелая металлическая группа «Сакрум». Солистом у них был парень, которого звали Кэб. Он читал жесткий рэп типа Дельфина или Red Hot Chili Peppers. Чего‐то там тараторил та-та-та-та-та. Еще от Таганрога были «Асимметрия» и баянист Суса. Такой взрослый человек: ему лет тридцать с копейками было, когда нам по девятнадцать. И он как‐то залетел в Таганрог, ему очень понравился город, как и многим заблудшим поэтам и музыкантам. Он снимал в городе квартиру, а летом уезжал на юга, на моря — играл на улице и много денег зарабатывал. Он периодически то появлялся, то исчезал… Очень хороший музыкант был. Я иногда ему говорил:

— Суса, приходи к нам на концерт, подыграешь на своей гармошке.

— Да без проблем.

— Суса, хочешь песню послушать перед концертом, которую играть будем?

— А зачем?

И он приходил, звучала абсолютно незнакомая ему песня, а он подыгрывал с лету и очень в тему, без каких‐то излишеств, как будто долго репетировал с нами перед концертом.

У нас был обычный немецкий автобус, который по городу ездит. Мы веселые, все друг друга знаем, приезжаем в город. Там на стадионе стоит сцена, на ней какой‐то аппарат. По тем временам мне это казалось очень круто! Что‐то с чем‐то! И мы за сцену заезжаем, там еще ростовские музыканты приехали. И еще какие‐то совершенно неизвестные мне «гости из Москвы», как представил ведущий концерта, — танцевальный коллектив, где дурочка поет под фонограмму, и все. Не «Иванушки» какие‐нибудь, в общем. И вот публика собралась на этом стадионе. А стадион очень старый, по двум сторонам невысокие трибуны, лавки, а остальное — забор. Стадион — не стадион. Мы вылезли из автобуса, гитары начинаем настраивать — скоро выходить играть. Ведущий выбегает к нам, кричит: «Времени не хватает, давайте играть!»

А Настя меня нарядила: всяких фенек и цветочков понавешала — на руках, на ногах. Я оказался такой… как елочка новогодняя, весь сверкал и блестел. Рубашка и брюки все бисером расшиты, на шее нереальный пучок бус разной длины. Фенек было по локоть на каждой руке, в несколько слоев. Да, я не шучу — феньки в несколько слоев. В волосы Настя мне заплела какие-то бусинки. У меня тогда волосы длинные были, так что полголовы — в бусах. Такой настоящий хиппи. Да и песни у меня были такие… немного с народным уклоном. Достаточно простые, даже не про любовь, а просто про весну, которая пришла в город, спустившись вниз по тропе. Ручейки, бабочки…

И вот мы выходим, начинаем петь. А людей немного на стадионе — человек, может быть, восемьсот или тысяча, не больше. Но по тем нашим временам это было очень много. Люди пришли, потому что скучно было в городе: с колясками, с детьми. Мужики расстелили на поле газетки, сидят, выпивают. Хотят посмотреть диковинку. Мы спели всего пять песен. Люди хлопают. Я думаю: «О, круто!» А после нас выступали металлисты из группы «Сакрум». Я спустился со сцены, радостный такой, иду к автобусу. И тут подходят два здоровых пацана. Огромные такие.

— Ну, чувак, ваще, прикольно. Чёй‐то на тебе — дребедень какая‐то?

Настя подходит, говорит:

— Ром, пойдем!

— Подожди, тут ребята спрашивают. Ребята, это бусы.

— Бля, бусы в натуре! Во даешь, красава, бля! А чё ты так вырядился? Весь в блестяшках каких‐то?

— Ну это, понимаете… — И я с чистой душой стал объяснять, что это направление в музыке, стиль хиппи. Мы за мир, мы — дети цветов. Вся фигня. Настя первая поняла, что они не врубаются, и буквально уволокла меня в автобус, когда они уже пытались снять с меня все эти бусы на память. И когда мы уезжали с поля, в нас полетели стеклянные бутылки, банки, кто‐то с кем‐то хотел драться, за нами бежали, пытались на мотоциклах догнать. В общем, чем‐то мы им не понравились…

Мы ехали ночью обратно в Таганрог часов пять-шесть, такие радостные. Вина купили, у бабок самогона взяли. Нас отсутствие успеха вообще не расстроило. Как нам казалось, мы выступили замечательно. Нам главное было выступить, и мы выступили. Когда туда ехали, конкуренты были друг другу. А на обратном пути уже наоборот: вокалист «Сакрума» уже пел под баян вместе с Сусой «Соловьи, не тревожьте солдат». Мы остановились в поле — не то колесо пробилось, не то еще что‐то. Развели костер. Допили все, что осталось. Ну и остаток времени до Таганрога спали вповалочку в автобусе. Приехали, радостные, утром. Так мы съездили в Новошахтинск. Дети цветов, короче.

Потом, помню, был какой‐то праздник. Мы гуляли, шли компанией. Догулялись до глубокой ночи. Домой идти было уже нельзя, потому что там брат, мама, завалиться ночью домой с девушкой — я такого себе не позволял! И я решил пойти с Настей на дачу. У нас была дача, даже не за городом, а в районе Русское поле. Когда мы с ПМК переехали на Фрунзе, у мамы оставались какие‐то деньги, и она купила эту дачу чуть ли не за тысячу рублей — смешные цены. Я говорю: «Настя, а пойдем на дачу!» Купили бутылку «Кавказа». Троллейбусы уже не ходили, поэтому мы целеустремленно за часик дошли пешком. А участок там — шесть соток, все в клубнике и тюльпанах. Потому что бабушка, которая маме эту дачу продала, любила тюльпаны, а клубника сама разрослась, она ж такая тварь — лезет во все стороны, все обволакивая собой. Несколько фруктовых деревьев было: вишня, черешня, слива. И домик деревянный, небольшой, похожий на бытовку. Строительный вагончик. Маленькая кухня, предбанник и комната с кроватью. Выглядит все это достаточно плохо по меркам москвичей. Двери скрипучие, на фанере обои. Какие‐то стаканчики, полочки. Все самодельное практически.

Мы, немного пьяные, пришли рано утром на дачу. А там кровать… У меня коробка стояла со старыми вещами, мы нашли простыню, постелили на кровать, а сверху еще висели занавески, как у султанов — типа полога. И мы туда завалились и у-у-у-у… все случилось даже слишком быстро… Но этот раз я запомнил. Она была настоящая кошка. Настя… очень мягкая. Мне это очень понравилось… Потом она заснула. Я встал, собрал виноград, он тоже в саду рос. Принес виноград, оставшееся вино. Вино она не стала пить, мы попили чай. Виноград тоже никто так и не стал есть почему‐то. И она говорит: «Мне пора, надо бежать».

Я ее проводил… Буквально после этого она уехала. Так же внезапно исчезла, как и появилась. Я даже ездил ее искать. Есть такой поселок Петрушино под Таганрогом, еще километров пять-семь от Русского поля. Пригород. Я ездил туда, кто‐то дал мне адрес, где она живет с ребенком. Я нашел это место, но ее там не оказалось. Мне сказали, что она уехала к родственникам, а когда вернется — неизвестно. Больше я никогда ее не видел. Никогда… Это потом я узнал, что она встречалась не только со мной. Эта девчонка, конечно, сводила с ума полгорода. И у меня с ней был роман… Я догадывался о чем‐то, но узнал только потом. Да я и не думал об этом. Как можно об этом думать, когда счастлив? Когда ты влюблен, тебе же все равно. Как можно думать, что вот она вчера была с кем‐то еще? Глупость. Ну и что? Мне‐то кайфово. И когда однажды мне друг начал про какую‐то Настю рассказывать, я говорю:

— Погоди, а это не та Настя, которая…

— Та самая, — говорит.

— У-у-у-у-у, друг! Мы с тобой повязаны теперь!

Но у меня только позитив остался, никакой ревности. К ней нельзя было относиться иначе. Может, поэтому с такой нежностью и говорю о ней? Настя… Кошка…

Песни и соседки

Учиться нотам меня как в самом начале не прикалывало, так и потом, когда «Асимметрия» перестала быть «чердачной группой». Но мне было интересно общаться с людьми, у которых есть музыкальное образование. У меня были две хорошие подруги — студентки музучилища: Ираида и Оксана. Они были моими соседками по ЖАКТу — жилищно-арендному кооперативному товариществу. Это название вида жилья. Есть частный сектор, есть многоэтажки, есть дачи. А это ЖАКТ. Выглядит оно так. Допустим, вот улица, на которой до революции жили помещики, элита города. Здания там в основном одно-двухэтажные особнячки, как маленький-маленький Питер. И у каждого дома было свое подворье, где находилась конюшня, жили прислуга, повара. Когда пришла советская власть, всех раскулачили, уплотнили, и эти постройки внутри двориков стали приспосабливать под жилье. Основной дом тоже делили на квартиры с разными входами, и все потом достраивали себе по кусочку, отгораживались. Все очень хаотично. Во дворе была колонка с водой. Это сейчас начали проводить водопровод, все удобства. А раньше в конце двора стоял туалет, один на весь двор. И все это дело называлось ЖАКТами.

В какой части дома жил я, непонятно: в дореволюционной или в новой. Мы когда туда переехали с окраины, я сам пристроил кухню, вытягивал фундамент, стены, кровлю, комнату увеличил. Вылезаю я как‐то раз на крышу своего ЖАКТа, чтобы телевизионную антенну поправить, и вижу девушку из соседнего двора. Что‐то она там на улице делает, не то воду выливает, не то окна моет. Я кричу ей: «Привет!» Она улыбнулась, и я решил зайти. Мы познакомились, потом она ко мне зашла в гости. Темные-темные волосы. Свои. Не очень длинные и не очень короткие. Худенькая. Такая девушка-кокетка. Конечно, я начал с ней любезничать. Это была Оксана, которая снимала комнату во флигеле. А вторую комнату снимала Ираида. С ней я познакомился немного раньше, на какой‐то обычной тусне. Я не знал, что она туда переезжает, и очень обрадовался, когда она моей соседкой стала.

Я приходил к девчонкам в гости, помогал по хозяйству — прибить что‐нибудь, обои поклеить, кровать починить, какой‐то марафет навести. Я ж строитель. Кровать починить. Ну а что такого? Что‐то там упало, оторвалось, сломалось у кровати. «Рома, у меня опять сломалась кровать!» — «Что ты делаешь на этой кровати, Оксанка бессовестная?» И мы тусили. Чаще всего я у них зависал. Оксана готовила какие‐то супы, я капусту тушил, чебуреки делал. Я готовил хорошо, мог делать все что угодно. Шашлыки жарили во дворе, по вечерам пели песни. Хозяйка их флигеля сдавала студентам музучилища комнаты, потому что в каждой было по пианино. Ираида была старше и училась, кажется, уже на последнем курсе. А Оксана только‐только поступила. И вот они играли на пианино и пели всякие песни. Из «Мэри Поппинс», например, — такие девичьи песенки. Однажды я приволок гитару, и она практически у них поселилась. Был момент, что я и сам как будто к ним переехал. Ночевать оставался. Дом‐то рядом.

Внешне, конечно, мне больше Оксана нравилась. Мы крутили вещи небольшие. Ну как? Невинные, так, целовались. Я не замечал, чтобы у них была какая‐то конкуренция из-за меня. Может, она и была, но я не видел этого. Или не хотел видеть. Когда Лёха приезжал из Мариуполя в Таганрог, мы с ним вдвоем запуливались во флигель. И ему Оксанка очень нравилась. Но они просто улыбались друг другу, легкий флирт…

— Ну чего, — говорю, — Оксанка‐то крутая?

— Ну да, крутая.

— Ну так давай, замути темы какие‐нибудь!

— Да я уже женат…

А Ираида приехала из Горловки, она была спокойная, уравновешенная. Скажем, барышня XIX века. Она верующая была — пела при храме в Таганроге. Но могла и веселиться без проблем, когда не было поста. Она прекрасно знала, что я НЕверующий человек. И поэтому, наверное, ей было интересно со мной общаться, помочь мне, с ее точки зрения. Она мне доказывала на всяких примерах, что бог есть. Я не отрицал этого. Но я ей говорил: «Да, но я верю в себя». У меня другая философия. Она тоже не сопротивлялась. Я уважал ее мнение, а она — мое. И мы с этим нормально жили. Она окончила музучилище по специальности «дирижер-хоровик». Оксана тоже по этой специальности училась. Две абсолютно разные девушки. Что их связывало? Да ничего.

Особых тайн у меня от них не было. Они рассказывали мне всю дребедень, связанную с их молодыми людьми. И я сижу, уши вянут, уже не могу слушать. Какая‐то ревность была дружеская: что она мне про какого‐то парня тарахтит, когда Я здесь! Хотя чего ревновать, если мы друзья? Какие могут быть претензии? Но это объяснимо. Мужчины и женщины — они же разные. Что значит — «просто друзья»? Просто друзей не бывает. Это я только сейчас понял. Тогда я не знал, что дружбы между мужчиной и женщиной не может быть. Не может и все. Два разных пола. Как бы они ни хотели дружить друг с другом — не выйдет. Они смотрят друг на друга как на объект. Ничего с этим не поделать.

Были посиделки, я брал гитару, и мы начинали петь мои песни на два голоса, на три, они же хористки. Красота такая… Слова там были примерно такие:

Веселей зима. Вьюга веселей.

Береги меня от дурных вестей.

Тогда я в первый раз услышал, как люди поют в терцию. Мне очень нравилось. Я не знал, как это делается. Но я слушал и учился на слух. Профессионально петь научиться мне не хотелось. Мне просто показали, какие возможности могут быть у голоса, у музыки. Я так, на каком‐то своем уровне, учился у Ираиды. Как строить терцию, определял на слух, не по музыкальным законам, не по нотам. Я и сейчас смогу без проблем спеть в терцию. Как гитаре учишься во дворе, так и тут привыкаешь слышать, как правильно, а как нет.

У меня вообще песни на тот момент были достаточно мечтательные. Ничего не понять. Но я верил во все, что пел. Да и сейчас верю. Я так верил, так писал, так жил. Был максимализм, высокие фразы. Мир во всем мире… Очень непонятные, абстрактные вещи, но очень позитивные. «На твоем лице капли хрусталя». Почти ничего и не помню из того своего творчества.

Я тогда не знал, зачем пишется песня, почему. Хотел что‐то писать, но не знал причину. Поэтому я просто что‐то выдумывал, какие‐то наборы слов, которые звучали под музыку. Иногда слова попадались мудреные, которые я даже не всегда понимал. Но я писал, и мне нравилось. Я не старался кому‐то подражать, писал просто околесицу. Сидел и придумывал, шлифовал. Для меня тогда была важна не идея, не посыл от себя, а именно результат как достижение цели. А цель — песня. О смысле не задумывался вообще. Нужна ли она мне, людям? Интересно было само ремесло — как пишутся песни. Мне нужно было придумать куплет, музыку и чтобы это как‐то все вместе звучало.

Я писал песни, а стихи — никогда. Это было чуть ли еще не в Мариуполе, когда я решил написать песню на чужие стихи. Дома валялась книжка какого‐то советского поэта, который про какие‐ то ромашки писал, про поля, про Родину. Я открыл стих и ради прикола придумал музыку. Просто на готовый текст сочинил мелодию. У меня было несколько песен, для которых я сначала придумал музыку, а потом под нее написал слова. Я сидел, напевал что‐то, придумывал квадрат аккордов с мелодией, которая пришла мне в голову. И бормотал какие‐то слова под эту музыку, вообще не связанные друг с другом. «Ля-ля-ля… солнце… ветер… ля-ля-ля… хочется…» — фигню какую‐то. Мне просто жутко хотелось петь. «А-а-а вьюга… снежинки… ля-ля-ля вечность…» Ерунда полная! А потом я придумал песню, которая уже немного была со смыслом, но я все равно еще ничего не понимал.

Веселей зима, вьюга веселей.

Береги меня от дурных вестей.

Я ни к кому конкретно не обращался. Просто такая песня. Типа группа «Воскресенье», там же песни тоже ни о чем. Вот такую зимнюю песню написал тогда. Лирическую, романтическую.

На твоем лице капли хрусталя.

Уходя, оставь в письме холод января…

На чердак я свои песни не приносил. Эта уже в постчердачный период была написана. А вот для той песни Ираида потом дописала куплет, который очень органично туда лег. Вышло здорово. Мы пели эту песню с ней на два голоса.

Плач озябших свеч,

Наших встреч… что‐то… та-та-та…

Типа о том, что встречи сказочные были, и оставь тепло, уходя… Припевов тогда не было, были одни куплеты.

Мама, папа

Мама хорошая. Мама стерпела все. Она много терпела — всю мою жизнь. Всю мою юность. Пыталась как‐то влиять, хотела, конечно, лучшего для сына. Но по большому счету она не особо верила в то, что у меня что‐то получится с музыкой. Ну увлекается парень — хорошо! Играет на концертах — хорошо. Ходила даже на концерты, слушала.

Приходил я домой очень поздно. Бывало, тусил по три-четыре дня на каких‐то квартирах. С кем‐то пили, играли, ездили куда‐то. Были, конечно, скандалы, потому что я часто не предупреждал ее, что не вернусь ночевать. Мобильных телефонов же тогда не было. Домашнего телефона тоже. Так что приходилось приезжать домой и говорить, что уезжаю. Не всегда получалось… В последние года два моей жизни в Таганроге она уже смирилась, что я пропадаю, что у меня своя жизнь.

Один раз я пришел домой и не смог открыть дверь сам. Решил никого не беспокоить и лег прямо на пороге. А мама утром уходила на работу и не могла открыть дверь, потому что я под ней лежал и спал. Она меня, конечно, отодвинула, сказала: «Рома, иди спать!» А я: «Да я и так сплю, все нормально». — «Иди в кровать быстро!»

Но я редко позволял себе такое. Обычно просто не приходил. А зачем приходить, если ты плохо выглядишь? Лучше где‐то прийти в себя и вернуться нормальным человеком. Да, мама волновалась. Но под конец научилась не волноваться. Она воспитывала меня, а я воспитывал ее. Так получилось. Я же гордый был. Наглый, упрямый. Я все время думал, что если мне мама что‐то советует, это плохо, это неправильно. Она ничего не понимает. Поэтому я буду жить как хочу. Если мама хотела, чтобы я поступил в медицинский институт, стал доктором, я говорил, что не хочу и никогда не буду доктором, я буду строителем.

Мама всегда хотела только хорошего для меня. Но я с ней спорил и оказывался прав в конечном счете. Она хотела, чтобы я поступил в Ростовский строительный университет. Я туда подал документы, не поступил. Хотел подать документы в наш строительный колледж, но было уже поздно. Помню, пришел домой и говорю: «Ну что, доигралась? Хотела на своем настоять? Теперь меня даже в колледж не берут! Еще один год терять?» Она пошла в колледж, дала взятку, чтоб у меня приняли документы. Так получалось, что из ее советов для меня ничего хорошего не выходило. И я понял, что нужно действовать самому.

Насчет моих отношений с девушками — то же самое. Она привыкла. Понимала, что это все несерьезно. Нет, она пыталась, конечно, ладить с ними, улыбалась, здоровалась. Хорошо, что девушка есть. Некоторые ей нравились, некоторые нет. Она привыкала к тем, с которыми я более-менее долго общался. А с другими: «Ну Рома, ну кого ты опять себе нашел! Ты посмотри внимательнее, у тебя все впереди, столько еще будет девушек!» Высказывала замечания. Например, если девушка наглая. Критиковала не по красоте, а по поведению: «А кто она? А чем занимается?» — «Мам, я не знаю кто». — «Рома, ну надо же знать! Где она живет, где учится, кто у нее родители?» В провинции так. Но она в принципе никогда не высказывала мне претензий типа: «Вот это плохая девочка, не встречайся с ней!» Она хитро подходила. Если у меня была какая‐то проблема и я начинал что‐то ей рассказывать, она говорила: «Да-да, Рома, правильно. Я тоже так думаю». Она как‐то оберегала меня. Но все‐таки не уберегла, судя по городу Новороссийску… Позже расскажу.

Я скорее с Лёхой советовался, к нему приезжал часто с девочками, показывал их. Не то чтобы мы с ним подробно их обсуждали, пацаны же немногословные. «Ну как?» — «Порядок». — «Красавец!» У пацанов все проще, чем у девчонок. Типа: «Классная у тебя девка!» — «Ну да». И я все время к Лёхе приезжал с девушками и как бы у него спрашивал: вот я с ней хочу замутить серьезно… Девушке я говорил: «У меня есть лучший друг, поехали». Если она не соглашалась ехать, я все равно ехал. «Не хочешь — не надо, это твои проблемы». Дружба была важнее. А как иначе?

Я на маму не похож, я похож на папу. Мама развелась с папой, когда мне было лет семь. Когда я учился в классе четвертом, мы вообще уехали из Таганрога. И только когда в пятнадцать вернулся, я начал видеться с отцом. Он всегда жил в Таганроге. Я стал приезжать к нему в гости. Он давал мне какие‐то деньги, рублей пять-десять, но я отказывался, говорил: «Не надо!» Вообще, когда я жил в Таганроге, я реже с ним общался, чем потом, когда уехал. Непонятно… Я его плохо знал. Они расстались с мамой, когда я маленький совсем был, а вернулся достаточно взрослым. Я не понимал, как вести себя с отцом. Вроде отец, а человек чужой.

Мы никак не притирались друг к другу. Сидели, молчали. Общения такого не было: «Привет, как дела, папа?» Мужчины же молчаливые, они же не любят тереть попусту. Поэтому все так и происходило: «Привет — привет». Сидим, смотрим телик. Несколько раз ездили с ним на рыбалку. А о чем можно говорить с ним? Да ни о чем. О чем говорить с отцом? О своей жизни? А что о ней говорить? Он не видел моей жизни, я не видел его. Чем делиться? Как можно просить совета у достаточно незнакомого человека? Он мой отец формально. Мой законный природный отец. У меня не было на него никакой обиды. Я прекрасно понимал, что многие люди разводятся, семьи распадаются. Я это видел не раз. Я понимал, что так надо. Для меня это было нормой, ничего страшного.

Моими занятиями музыкой отец не то чтобы не интересовался… Он приходил периодически на концерты, но не более того. Пришел папа: «Привет — привет, салют — салют». Не сказать, что были холодные отношения, но и не сказать, что очень теплые. Я не знал, о чем с ним говорить. Какое‐то непреодолимое стеснение было. Я же вообще стеснительный на самом деле человек. Приезжаешь к нему в гости, пьешь чай, изредка выпиваешь. Все.

— Нормально?

— Нормально. Пока.

— Возьми денег.

— Не надо.

Почему не брал? Гордый, наверное, был. А что мне брать деньги у человека? Что, как плату за то, что он все эти годы был далеко? Или в этом будет тепло отцовское? Я понимаю, что он отец, но зачем деньги? Это совесть? Да, мне очень нужны были деньги, но я их не брал. Я выходил, шел и думал: «Черт! Почему я их не взял?» Иду и думаю: «Вот мне нужны же деньги, щас бы купил себе чего‐нибудь. Что же я их не взял?!» И каждый раз, когда снова приходил и отец пытался всучить деньги, я не брал. Все время отказывался. Но как только выходишь, ты тут же понимаешь, как они нужны. Но вот как‐то не бралось…

Меня не только папа не понимал. Меня и мама не понимала. Меня никто не понимал. Я изрисовал всю свою комнату, где тогда вместе с младшим братом жил. Гуашью от потолка до стен. Я любил рисовать. Мне хотелось, чтобы все было не так, как у всех. Там в комнате до сих пор все это осталось. Солнце большое… Я рисую плохо, потому что не умею. Рисую, что получается. Поэтому у меня все было в каких‐то разводах, все залито краской. Абстракция сплошная. Все очень ярко. Красное, зеленое, синее, черное, желтое. Все, какие были краски, все использовал. Коричневую, фиолетовую. «Весна», «Ледоколы уплывают, океаны остаются», «Не ходите, дети, в Африку гулять»… Картины больного воображения Романа Виталича.

Мама нормально к этим настенным художествам относилась. Лишь бы только наркотики не употреблял и не убили бы. Время такое было, опасное. Мальчик рисует на стенах — молодец. А что? Не ворует же. Брату пофиг было, что я все стены изрисовал. Он же маленький тогда был. Может, ему и обидно было, что ему самому нельзя на стенах рисовать. Не знаю. Я сначала нарисовал на стене солнце, а потом еще стены и потолок изрисовал. Встал на стул и изрисовал. У меня как‐то от этого солнца все пошло, пошло, как‐то растянулось на всю комнату, расползлось мое творчество.

Я для себя это делал, а перед кем хвастаться? Друзья придут, посмотрят: «О, чё ты наделал‐то!» Просто было интересно все это делать. Так кайфово — кисточкой мазать, какие‐то узоры выдумывать. Сначала я нашел банку с гуашью и решил попробовать. Стены были заштукатурены, но еще без обоев. Я решил на них нарисовать чего‐нибудь — все равно можно будет обоями заклеить. Потом кончилась краска, я пошел, купил еще и продолжил. Поучиться рисовать желание у меня возникало. Пробовал портреты, фигуру человека, но ничего не получалось. А Лёха из Мариуполя очень хорошо рисовал, у него дар был. Ручкой, карандашом, краской — чем угодно рисовал. А у меня не получалось. Конечно, было обидно — смотри, он рисует хорошо, а нигде не учился. А я не умею. Зато я на гитаре играл лучше, чем он…

Лёха очень часто приезжал ко мне. Расскажу, как мы с ним строили. Собрался я пристройкой к дому заняться, как вдруг приезжает Лёха. Я говорю: «Лёха, давай помогай!» — «Давай!» Но мы же старинные друзья, с полуслова понимаем друг друга. «Давай сначала чуть-чуть отметим твой приезд!» — говорю. Сели обедать, мама говорит: «Ну вот, собрались, опять пить будете?» А мама очень спокойно ко всему относилась, по-доброму. Мы выпили, и нас, естественно, повело. Потянуло на подвиги и великие дела.

Мы строили пристройку не из кирпича, а из шлакоблоков. Это такой большой серый кирпич с дырками. И у меня уже стены было выведено где‐то метр семьдесят, нужно было выше строить. Один я не справлялся, тяжело. И тут Лёха пригодился. Говорю: «Лёха, ты вовремя! Щас мы с тобой все тут достроим в два счета!» И мы начинаем. Давай! Неси раствор! Давай, шуруй! Подавай кирпич! Подаю!!!.. И мы выстроили рядов пять… Но очень криво… У нас, конечно, был уровень, по которому мерить, отвес, все дела строительные. Но как‐то нас так покосило, что стена получилась выпуклой. Мама в шоке: «Что вы мне тут понастроили, алкоголики!» Я говорю: «Мама, я все щас исправлю, я все штукатуркой выровняю. Я ж строитель!» В общем, так стена выпуклой и осталась. Зато мы с Лёхой справились буквально за один вечер!

А еще я круто умел готовить! Девушки приходят и уходят, а кушать хочется всегда. Я не парился абсолютно, если девушка не умела. Даже в некотором роде это было прикольно. «Как, ты не умеешь готовить борщ?» Брал кастрюлю и варил сам. «Видишь, ничего сложного. Вот рыба, фаршированная гречкой, — это сложно. Чуть-чуть сложнее, но тоже ерунда!» Я, допустим, не пеку. Не умею. Я еду делаю. А кондитерствовать — это не мое. Абсолютно. Вареники леплю, а так чтобы торт какой‐то сложный забодяжить — это не ко мне.

Готовить я учился лет с пятнадцати. Не то чтобы мне интересно было, но мама на работе, а кушать хочется. Мама говорит: «Борщ в холодильнике. Картошку пожаришь, не маленький». Ну и так потихонечку. Сначала картошку почистишь, пожаришь. Потом чувствуешь, что не как у мамы, говно какое‐то. Мама приезжает, жарит картошку, и становится интересно:

— Мама, как ты готовишь картошку? Я чё‐то жарил, у меня невкусно.

— А как ты жарил?

А сам смотрю — у нее даже порезана картошка не так.

— А как ты так режешь?

— Ну смотри: берешь картофелину, и так, так…

— А! Понятно!

Второй раз попробовал — вроде лучше. А сколько масла? Когда солить: до или после? Так, потихонечку. Потом борщ. «Рома, иди помоги почисть картошку». Чищу картошку, а сам смотрю, что она делает. Зажарку, потом бульон какой‐то, капусту… Весь процесс виден, и ты просто смотришь и учишься. Раз в неделю ты видишь, как мама готовит борщ. Ну и все. Потом то же самое делаешь, когда никого нет. А вообще, создавать что‐то новое, готовое к употреблению было очень интересно для меня тогда. Да и сейчас. В строительное я пошел тоже из-за этого. Интересно было, как из чего‐то получается что‐то, чем люди потом пользуются. Или автослесарем — то же самое: ты берешь сломанную вещь, чинишь или меняешь какие‐то детали. Интересно было что‐то делать своими руками.

Да и с музыкой все по такому же принципу. Было интересно придумать что‐то свое. Потихонечку. Я сначала много чужих песен перепел, только потом понял, как строится все. То есть это сейчас я говорю, что песни могут строиться из чего‐то. А тогда я не понимал, я просто знал, что это так и так, припев, куплет. Начал замечать, что много песен однотипных, построенных по общему принципу, а по какому, понять тогда не мог. Видел, что за этим аккордом будет вот этот, а потом вот тот, потому что это определенный стиль. Я понимал, что такое мажор, минор. Ну и так потихонечку из того, что я переслушал много песен, уже мог определить. Песня играет, а я мог назвать аккорды.

Мне нравилось носить совершенно разные вещи, менять стиль. Пиджаки, спортивный костюм «Адидас». Были у меня штаны, которые я придумал сам: сделал эскиз, где и сколько карманов, нашел материал — вельвет. Мне девушка одна шила, она училась на швею. Раскроила, прострочила, примерки делала. Сам я переделывал много вещей, начиная с каких‐то маек, заканчивая куртками. Вещей было мало в продаже нормальных, магазинов фирменных не было. Был обычный вещевой рынок, где продавались спортивные костюмы, брюки черные классические, джинсы «Левис» турецкого производства. Ничего такого мне носить не хотелось, поэтому приходилось самому что‐то выдумывать.

Лучшим другом в этом деле был секонд-хенд. У нас в городе их было два — один очень хороший, там вещи были дебильные-предебильные! Я такие люблю. Например, жилетки прикольные, рубашки, майки со странными надписями, интересными рисунками. Вытертые кожаные пиджаки. У меня была майка совершенно дикого цвета. Я сам делал: брал обычную футболку и размазывал по ней хлорный отбеливатель с помощью кисточки или брызгалки. Она получалась в разводах, даже буквы можно было так писать. Безрукавка с изображением инь и ян. Была еще у меня очень смешная розовая майка, на ней нарисованы два оленя из какого‐то мультика, которые что‐то друг другу говорят. Из хенда же был и берет, рубаха с какими‐то рукавами, как у принца. Апаш называется. С воротником стоячим, с завязочками. Был у меня подаренный кем‐то самодельный ремешок из военной бляхи, чуть ли не зоновский. Весь в клепках каких‐то, рисунках.

Нет, я каким‐то модником в компании не считался. Но ведь одежда — это еще одна возможность выразить себя. Каждый одевался так, как хотел и мог. Была мода на вещи, которые продаются на рынке. Что привозили из Турции челноки, то и было. Все заражались этим. Одно время были модны черные куртки из легкого, слегка прорезиненного материала, который блестел. Все ходили в этих куртках. А до этого — свитера с вышивками. Орел какой‐нибудь — вьетнамские дела. Есть же мода провинциальная, которая никакого отношения к столичной, а уж тем более мировой не имеет. Какая‐то полутурецкая-полународная, она живет по своим законам. Если привозят на рынок какой‐то товар, то волей-неволей его начинают все носить, он начинает нравиться. «Ой, наверное, это все сейчас носят». И все покупают. Рубашки с воротничком-стоечкой. Куртки дутые. Кроссовки и спортивные штаны — обязательно. Они тоже менялись: одно время было модно, чтобы по бокам на клепках могли расстегиваться. Короче, что привозилось в город, то и модно.

А еще было модно сережку в ухе носить. Даже я проколол, когда на ПМК еще жил. Мне как раз Наташа, девушка Ивана, пробивала ухо. С какой‐то подругой. Помню, они мне долго терли одеколоном ухо, чтобы не чувствовать боли. И иглой пробили. Был жуткий треск — хрясь! Вставили серебряную с крестиком сережку. Она вскоре загноилась, мне было лень ее вертеть туда-сюда и одеколоном смачивать. Я два дня поделал все это, потом подумал: да ну ее! И она у меня заросла моментально. А так все ребята вокруг ходили с сережкой, обязательно в левом ухе. Я помню, это было очень всем важно: если в левом — нормальный пацан.

Художественное и театральное

Вгруппе «Асимметрия» мы особо не думали о том, чтобы повышать свой профессионализм. Да и как его повышать‐то было? Репетировать возможностей мало, постоянно в группе проблемы с составом: кто уйдет, кто придет. Все же стали взрослеть потихонечку, кто работать пошел, кто женился. К тому же концертов практически не было, мы играли на каких‐то хипповых тусах и вечеринках.

Была девчонка, которую каким‐то боком занесло из Хабаровска. Она жила в однокомнатной квартире, и все ходили к ней тусить. Смотрели фильмы, музыку слушали. Сидеть на полу, пить вино — круто, да? Смотрели The Doors — и концерт, и фильм… Дженис Джоплин, фильмчики, фенечки, штучки. Хипповые люди, цветочки-бабочки. Не металлисты-сатанисты-рэперы. Такие легкие люди — сидеть на крыше и пить вино, поехать в лес с палатками, играть в странные игры: сесть в круг и что‐то говорить друг другу. Природа — наше все. Девочки делали веночки из цветочков для нас, мальчиков. Коммуна чокнутых людей. Та Настя была из этой тусы. Она исчезла, а народ остался. Это была скорее околомузыкальная туса. В ней люди интересовались не только музыкой, но и книгами, фильмами, театром, живописью.

С одним приятелем я даже решил за компанию поступать в театральный. Звали его Игорь, он встречался с девушкой по прозвищу Малая. У Игоря кличка была — Люми. Он был очень веселый парень, длинные волосы, рюкзак из джинсов старых. Это сейчас появились модные фирменные рюкзаки такого типа, а тогда это был просто самодельный джинсовый рюкзак. Брючины зашил, веревку вставил, пацифик нарисовал — и красавела!

Поехали мы с Люми поступать в Новочеркасск, в филиал Ярославского драмтеатра. Мы, вообще‐то, сначала хотели поступать в Ростовский педагогический университет на худграф. Художники, блин… После училища у меня не было никаких планов учиться дальше на строителя, мне было достаточно. Глобальной идеи стать Великим Строителем у меня не было. К тому же я окунулся во всю эту творческую тусовку. Игорь сказал: «Поехали!» Ну а мне‐то что? Мы приехали, а там Ростовское художественное училище имени Грекова, люди туда поступали после художественных школ. И я рисую на уровне ребенка лет восьми. Кружочки какие‐то. Абстракция. Ракету нарисовать, заляпать ее краской — вот у меня такая картина… Мы приехали, нам поставили какие‐то предметы под натюрморт. Я так и нарисовал — все кривое, закрасил краской жирно, не поскупился. Мы сдали работы. Там сразу, часа через два, уже говорят результаты. Наших фамилий, разумеется, среди поступивших не было. Там, когда работы собирали, уже все понятно с нами было. Так мы и вышли из училища: два непризнанных художника — два красавца, феньки по локоть. Игорь говорит: «Ну и пошли вы все в жопу! Мы все равно художники! Не поняли вы ничего!»

Рядом с пригородным вокзалом в Ростове течет Дон. Мы купили какие‐то сладкие булки, лимонад «Буратино» — он тогда уже продавался в пластиковых бутылках. Вышли на набережную, сели на пирсе, свесили ноги в речку. Сожрали булки, запили «Буратино», посмотрели на воду. Потом сели в электричку и вернулись в Таганрог. И после этого Игорь говорит: «А давай поступать в театральное. Верное дело! У меня там есть знакомый, говорит, легко поступать, там же одни девушки». Нет, мы не из-за девушек поехали. Просто нетрудно поступить, когда пацанов не хватает. Надо же кому‐то играть мужские роли. «Принимают практически так! — говорит. — А потом можно в Москву перевестись!» Мы чуток поготовились. Я учил какую‐то басню, но как‐то у меня дело не шло. Я у Игоря спрашиваю: «А можно я не всю басню буду учить?» — «Да хрен с ним! Учи полбасни. Приедем, покривляемся. Споешь песню на гитаре, там таких любят!»

Мы купили билеты, сидим на вокзале, ждем поезд. И вдруг у меня начинает сильно болеть живот. Я говорю: «Чего‐то мне плохо, пойдем в медпункт». Мы приходим в медпункт, доктор кладет меня на кушеточку, осматривает: тут болит, тут болит. «Дружок, по ходу, у тебя аппендицит». Она вызывает скорую, и тут подъезжает наш поезд. Я такой: «А может, я поеду?» — «Не, чувак, давай в больницу». Меня привозят в больницу, бреют и кладут на операционный стол. Прямо сразу. Игорь говорит: «Я поеду к твоей маме сказать, что тебя в больницу забрали!» Они сразу решили мне аппендицит вырезать!

Общий наркоз мне нельзя было делать, так как я и ел, и пил. Это когда ты два дня лежишь, ничего не ешь, тебя подготавливают, общий наркоз делают. А тут сказали: нельзя. И мне сделали просто местный наркоз. Обкололи кожу вокруг, заморозили ее, разрезали — я не почувствовал. Ощущал, что что‐то там происходит, и все. А внутренности‐то заморозить невозможно! И мне на живую резали аппендицит. Я очень сильно ругался матом. Я прямо орал. «Отпустите меня! Я же вас потом порежу всех! Что вы со мной делаете?! Как вам не жалко меня?! Да вы просто изверги! Подонки!..» Они все это слушали, понятное дело. Потом меня вывезли на каталке из операционной. Я в бреду каком‐то. Мне еще потом вкололи морфия, чтобы не так плохо было. Повезли в палату. В коридоре, как во сне, увидел маму с Игорем…

Лежал я потом три недели в больнице. Ко мне все приходили, все друзья, девочки, вся моя компания. И когда мне стало полегче, я начал потихонечку ходить, они стали собираться внизу, под окнами, на траве. За больницей был небольшой парк — трава, деревья, лавки. Там на траве они сидели с гитарами. Я изредка, раз в день, выходил к ним с палочкой, чтобы не нажимать на больную сторону. Спускался, и мы там сидели, пели песни. А потом на обходе как‐то доктор говорит: «Как чувствуешь себя?» «Да ничего, — говорю. — Выпивать можно?» «В профилактических целях коньячку грамм по тридцать в день даже полезно». И тут я говорю своим: «Девчонки! Мне можно коньяк!» Они мне принесли бутылку коньяка «Белый аист». Я лежал в палате с мужиками. У кого нога отрезана, кого только готовят к операции — хирургия, короче. Говорю: «Мужики, у меня есть бутылка коньяка!» Мы ее тут же раздавили, раз — и нету. На следующий день пришла жена одного мужичка из нашей палаты. А он ей говорит: «Слушай, мне доктор прописал коньяк в малых дозах». И она принесла ему бутылку. Мы и эту бутылочку — хлоп! Все мужики по очереди своим женам сказали: «Доктор прописал. О-бя-за-тель-но!» Так мы выпивали в больнице…

Тогда девушки постоянной у меня не было, так что приходили все подружки. Они что‐то типа шефства надо мной взяли, приносили разные нужные мелочи. У меня под койкой лежала гитара. А под окнами ребята сидели, у них тоже была одна. Короче, еще одно место тусни для нашей компании появилось. В обед, когда докторов не было, я в палате на гитаре дрынкал. Врачи не ругались, они же знали, что я типа музыкант. Бывало, вечерком медсестры заглядывали: «Рома, поиграй». И Рома играл в коридорчике… А в больнице скучно было, и мне принесли книжку. Тур Хейердал «Путешествие на „Кон-Тики“». И вот я лежал и читал, как мужики построили плот и поплыли на нем через океан. Одним из этих мужиков и был тот самый Хейердал. Мне понравилось.

Строительный колледж

Из-за операции я так никуда и не поступил после училища. Год гулял, нигде не учился. Потом захотел поступить в Строительную академию в Ростове, но понял, что там сложно, нужны деньги. И решил пойти в наш строительный колледж таганрожский. Поступив, я сообразил, что из него можно что‐нибудь полезное вытащить — для себя, для группы. Я уже первого сентября пристально смотрел на колонки и аппаратуру: что там есть и что из этого можно придумать, выжать. Там были колонки, усилитель, пара микрофонов и разломанная барабанная установка, которая где‐то на складе валялась еще с 1970-х годов, когда были ВИА и все это для них покупалось.

Я решил воспользоваться положением и потихонечку у дирекции колледжа стал выпрашивать все это, а также деньги на новую аппаратуру. Я стал профоргом — руководителем тамошней профсоюзной организации. Никто не хотел заниматься всякими бумагами, а на Рому можно было все спихнуть. Чем не комсомольский работник? Вообще‐то, я еще застал последний год существования комсомольской организации, но смысла туда вступать уже не было. Нас, конечно, предупредили: если хотите, можете вступить. Но зачем? Пионером был, а вот комсомольцем не довелось. Хотя многие поступали, вероятно, им прикольно было. А у меня были дела поважнее: то девчонка, то гитара.

Как профорг колледжа я занимался сбором членских взносов. Это матответственность, у меня и настоящая печать была. Я даже ездил в Ростов-на-Дону в областной центр строительного профсоюза — на какие‐то совещания. Защита прав студентов и все такое! Примитивные какие‐то проблемы: трудные ученики и т. п. Общественная деятельность — начиная субботниками, закачивая какими‐то конкурсами, самодеятельностью, дискотеками. Жизнь колледжа, в общем. Я всем этим рулил. Так само получилось: сначала я стал поднимать аппаратуру в колледже, смотрят — инициативный парень, ну и закрутилось.

Я вел КВН, был капитаном команды нашего колледжа. Мы придумывали шутки, открывали Первое сентября, проводили последний звонок, День учителя. Во всех праздниках, мероприятиях принимала участие моя команда. Вот так я стал профоргом, занимался общественной деятельностью. И у меня достаточно неплохо получалось, я в колледже стал авторитетом, выбил себе отдельный кабинет. Мы хранили там аппаратуру, ценные вещи, кассетники, магнитофоны, колонки. Документы профсоюзные. Мы там все время собирались, что‐то делали: стенгазеты выпускали, с кавээнщиками номера придумывали. У меня одного был ключ от этой комнаты. Многие учителя сначала очень недоверчиво к этому отнеслись, сопротивлялись. Особенно вахтеры — пускать народ в семь вечера, когда колледж уже закрыт? Я брал у директора колледжа бумагу с его подписью, специальное разрешение, добивался, чтобы нас туда пускали.

Я даже был диджеем на дискотеке колледжа. У меня было три магнитофона с компакт-дисками, я что‐то микшировал — песня заканчивается, я другой магнитофон включаю. Я не пел своих песен на мероприятиях в колледже, я понимал, что это не та аудитория, там это никому не нужно. Я пел там, где это было нужно, уместно, а в колледже просто репетировал.

Среди студенток колледжа я особой популярностью как парень-музыкант не пользовался. К тому времени у меня уже не было полноценной группы. Мы все остались друзьями, но в «Асимметрии» уже сменился состав. На тот момент я уже был скорее легендой: «О, у этого человека была группа „Асимметрия“!» Помню один случай в колледже. Подошла ко мне девушка с подколом: «Дай мне автограф. Ты станешь знаменитым, а я этот автограф продам». А я с полной уверенностью, ни капли сомнения: «Да без проблем!» И расчеркиваюсь размашисто на бумажке из тетрадки. «Храни!» — говорю. Мы посмеялись и разошлись…

Мои одногруппники были года на три меня моложе, но я все равно с ними дружил. Они знали, кто я такой, знали мою группу «Асимметрия». Но не было такого, чтобы «во, звезда пошла!» Они очень хорошо ко мне относились, уважали. Учителя тоже нормально воспринимали тот факт, что я довольно известный персонаж в городе. Они же взрослые люди. Таганрог — город маленький, но мало кто знает, что есть группы. Их не крутят по радио, не показывают по телевизору. Их как бы нет. Их знают человек пятьсот молодежи, которые увлекаются музыкой, и все. Поэтому люди знали, конечно, что есть «Асимметрия», что я репетирую, но не более того.

В колледже я попал в группу, где были две девочки, а остальные — пацаны. Студенты колледжа отличались от учеников училища, они были взрослее и, так сказать, цивилизованнее. Вокруг было больше каких‐то увлечений — можно было на дискотеку пойти, а можно в кружке позаниматься, плюс больше чертили, учились. Студенчество…

Обычный мой день начинался так. Утро. Что‐нибудь поесть. Что есть? Да какой там семейный завтрак! У меня никогда не было семейных завтраков, обедов и ужинов. Маме некогда было, я не требовал, младший брат не просил. Мама тогда работала продавцом в магазине на рынке, а до этого — таксистом, даже была автогонщиком когда‐то. Ну вот, утром чего‐то поешь, если успеваешь. Потом собираешь пакет полиэтиленовый, туда тетрадки, учебники — и подмышку. Когда было черчение, брал тубус для ватманов, но частенько без него ходил, просто чертежи в пакет засовывал. Заходишь во двор колледжа, стоишь, куришь с пацанами. Все здороваются, трут о том, что было. Я курил «Союз-Аполлон» в белой мягкой пачке. Потом идешь на первую пару, на вторую. Дальше большая перемена, идешь в столовую. Ее, кстати, при мне стали делать в колледже, потому что мы давили на руководство. До этого приходила бабушка с тележкой пирожков на большую перемену. Весь колледж высыпал во двор и покупал эти пирожки с какой‐нибудь водой сладкой. Дальше мы либо оставались на следующую пару, либо уходили на море купаться. А вечером я шел в свою компанию — к Ивану. Посидим на квартире, побренчим, попоем. Если девушка была, то с ней…

В колледже даже разборки были цивилизованнее. Если у кого‐то возникали конфликты, все ждали большую перемену. За школой стояло отдельное здание, где были актовый и спортзал, а за ним у забора было место для разборок. Выходили двое, за ними шли остальные поглазеть или морально поддержать. Из-за девчонок дрались редко, я даже не припомню такого. Поводы были разные: кто‐то кого‐то задел, что‐то сказал. «Все, за спортзалом встречаемся!» Все время были такие походы за спортзал. Народ стоит, курит на большой перемене возле туалетов. Вдруг идут двое. Проносится шепоток: «О, щас будет, щас будет!» И все идут смотреть. Все сбегались, но никто никогда не вмешивался, дрались один на один. Обычно хватало пары ударов. Лежачего бить нельзя. Девушки разбирались просто, из-за сплетен. Мне было бы неприятно, если б я узнал, что девушки из-за меня рожи друг другу бьют. Я не тщеславный в этом смысле… Из парней явных врагов у меня не было. Были люди, которых я недолюбливал, но вообще я же мирный человек. Я не любил конфликты, проблемы, разборки. Да и повода не было.

С черчением у меня все было отлично. У нас была о-о-очень хорошая преподавательница по этому предмету. Каждая строительная группа (я учился на ПГС — Строительство промышленных и гражданских сооружений) делилась на две части, и у каждой был свой преподаватель по черчению. Деление было по банальному принципу — по алфавиту: от «А» до «К» и с «М» до «Я». Поскольку моя фамилия начинается на «Б», я был в первой группе, и у нас был замечательный педагог по черчению. Анна, отчества не помню. Очень хорошая женщина, милая, добрая. В классе стояли кульманы — чертежные доски, прикрепленные к парте. И так получалось, что преподавательница никого из нас за этими кульманами не видела. Сидит впереди, что‐то там себе рассказывает, какие‐то параметры, стандарты, размеры, ГОСТы, все эти штуки, а видит только доски, из-за которых только изредка кто‐то выглядывает. Мы, конечно, этим нещадно пользовались и выпивали прямо на уроках. Она, конечно, все понимала, но была доброй, за что ей, конечно, большое спасибо. А у другой группы была совершенно жуткая мегера! Истеричка, орала на них. По-другому не бывает: если где‐то есть хороший человек, то где‐то обязательно будет плохой.

Вот еще один случай. Есть такой предмет у строителей, называется геодезия. Это когда на улице стоят те самые странные люди с какими‐то треногами и что‐то смотрят. Они измеряют площадь земли, уровень с нулевой отметки. Есть нулевой уровень — такой абсолютный ноль, который тянется с Балтийского моря. Есть такой термин строительный — репер. Мы очень смеялись, когда изучали. На домах обычно есть пятачок металлический и как бы крючок для одежды, типа носик — это и есть репер, отметка от нулевого уровня. От Балтийского моря его тянул еще Пётр Первый. И когда строительная площадка разрабатывается, смотрят, сколько там выше грунта, сколько ниже. Решают, сколько грунта нужно вывезти или добавить, чтобы правильно котлован вырыть. Это геодезия. Глазом ты эти десять сантиметров и не заметишь, а дом потом косой будет. Для этого, грубо говоря, геодезия и существует. Есть для этого два прибора: теодолит и нивелир. И вот практика, мы этими приборами что‐то измеряли. Азимуты какие‐то. Ужас! У меня по геодезии трояк был.

У нас в районе Русское поле есть улица Чехова. Там пустырь заброшенный напротив школы размером с футбольное поле. Какие‐то кусты росли, свалка стихийная, а вокруг частные дома. Мы приносили туда треноги, ставили приборы, а в них — все вверх ногами. Прикольно, смотришь на девушку — она вверх ногами, а юбка не падает. А так хочется, чтобы она упала! Но она не падала… И вот мы измеряли, все вручную. Бабушки и какие‐то прохожие все время спрашивали: «А что здесь будет строиться?» А мы все время врали им по-жесткому: «Церковь новую будем строить!» — «Ах, молодцы какие! А то у нас в районе только две церкви. Далеко приходится ездить!» Бабушкам говорили, что будем строить церковь, а людям помоложе так и заявляли: «Тут, вообще‐то, будет новый Диснейленд. Луна-парк. Очень модный. Вот иностранцы скоро приедут, мы для них площадку рассчитываем». Те радовались, велись. А мы ж строители! Все кричат — ну, настоящая стройка! Люди наивные. А мы чувствовали себя такими богами строительства. «Да, это моя работа, это мой стиль. Мне сказали — Диснейленд, я и строю». С таким видом — как настоящие работяги.

У нас был предмет в колледже, экономика производства, кажется. Я увидел преподавательницу и стал с ней как‐то заигрывать. Она была молоденькой, только пришла в колледж. Красивая девушка, круглые черты лица, нос картошкой… Ей было лет двадцать пять, а я был достаточно взрослый человек, лет девятнадцать! Группа у нас была пацанская, сплоченная. Мы ходили паровозиком на переменах, в общем, как дураки себя вели, расслабленно. Помню, на первой паре мы все говорили про завтрак — мол, кто‐то не выспался, не поел. И она: «А я тоже не успела позавтракать». А мы сразу: «А давайте мы принесем плитку, сковородку и яичницу вам пожарим!» Ну что с нас возьмешь — пацаны… И реально притащили, все сделали.

Я не помню, как к ней подкатил. Наверное, как старший в группе. Она достаточно мягко со мной общалась, но вот когда злилась, становилась агрессивной, и это мне очень нравилось. Казалось, что это проявление особого внимания к моей персоне. Наказание со стороны учительницы уже чувствуется как флирт. Однажды я отважился пригласить ее сходить вечерком в театр. Вот так взял и подошел на перемене: «Раз уж у нас с вами конфликт…» Она говорит: «Что ж, давайте, Билык, сходим». Она называла меня по фамилии и, конечно, на «вы».

Мы смотрели какой‐то чеховский спектакль в нашем же чеховском театре. Кажется, «Лес». Не, «Лес» — Островского… Стоп! Все не то! Мы комедию смотрели. Мы смотрели что‐то там «…в кровати»… или «в постели». Комедия какая‐то, я не помню названия. Я жил недалеко от театра, просто пошел в кассу и купил на ближайший спектакль два билета. Для меня совершенно не принципиально было, на какой спектакль. Не было у меня цели ее соблазнить, мне просто интересно было. В театр с учительницей! Это же главные эротические фантазии парня: стюардессы, медсестры и учительницы. Классика жанра!

Мы сходили в театр, и я вызвался проводить даму домой. «Вы где живете?» — «Я живу там‐то». — «Давайте я вас провожу». — «Давайте, Билык». А она хохочет, веселая такая, что‐то расспрашивает. Я проводил. Она пригласила к себе. Я зашел, посмотрел квартиру. Она налила чай. Я спросил: «Вы одна живете?» — «Да, одна». Мы просто попили чай и по-прежнему остались на «вы». Минут сорок посидели, и я такой: «Ну, мне пора. До свидания, спасибо за чай».

В другой раз мне что‐то по учебе надо было, реферат написать, может, и я попросил ее помочь. Ну как — повод? Просто прикольно было. Мы общались достаточно много на людях, она не ставила себя выше, типа она взрослее и умнее. Мы были на равных… А потом перешли на «ты». Как‐то просто: «Давайте перейдем на „ты“». Вроде она предложила. У меня не было необходимости скрывать наши отношения от одноклассников. Я нормально отшучивался. Мы общались, встречались. Она познакомила меня со своими друзьями. Сначала мы к ним в гости сходили, потом они к ней пришли. Эти люди нормально ко мне относились. Я ведь был достаточно взрослым человеком. Конечно же, город маленький, через третьих, четвертых знакомых знали друг друга. Они знали, кто я…

Мы стали чаще встречаться. Я приезжал к ней домой, мы смотрели кино, ходили в кафе. Потом я начал оставаться у нее дома. Не помню, кто стал инициатором. Оно ведь как‐то само происходит. Уже поздно, засиделись допоздна. Смысла уже ехать домой нет. Я остался в другой комнате. Утро, чай. Все нормально. Я сначала несколько раз так оставался, без всего такого. Она ехала на работу, а я — на учебу. Выходили вместе и ждали разные маршрутки. Но все равно в конце концов колледж начал гудеть. Языком болтать. Я не пытался никому рот закрывать, пусть говорят. Я же ничего плохого не делал. Может, у нее и были проблемы с дирекцией колледжа, но все потрещали-потрещали, да и успокоились. Нормальный парень, нормальная девушка. Ничего страшного в наших отношениях не было.

Литературный клуб

Сначала мои песни были достаточно мечтательные. Ничего не понять. Я так верил, так писал, так жил. А потом наступил день, когда я познакомился с Витей Бондаревым. Это случилось на каком‐то концерте. Помню, там были две старые колонки, усилитель допотопный, два микрофона. Мероприятие было неформальным и называлось «Снеговики не умирают», в актовом зале Дома учителя на улице Ленина. Зал — мест на триста. Выступали различные группы таганрожские, певцы под гитару, барды. «Асимметрия» там играла в усеченном составе, аппарата было мало: барабан один, две акустические гитары, два микрофона.

После концерта Витя Бондарев подошел: «О, ты прикольно поешь, давай встретимся, посидим, чего‐то придумаем». Вот так мы с ним и познакомились. Причем вот что интересно. В Таганроге, как и в любом городе нашей страны, есть улица Ленина. Это такой местный Бродвей. И с раннего вечера до поздней ночи люди ходят сначала по одной стороне улицы, потом переходят на другую сторону и идут в обратном направлении. Точно так же гуляли и мы. Можно было встретить незнакомого человека и узнать его, потому что ты видел его уже раза три, пока ходил туда-сюда.

И вот я часто видел человека, который похож на Юрия Шевчука. В косухе, кожаных джинсах, казаках. Длинные волосы, очки с квадратными стеклами. И я думал: ну и тип! Только потом, спустя полгода, я познакомился с этим типом, и им оказался Витя Бондарев. Смешно было: он тоже из той тусни, только более взрослой. Витя старше меня лет на пять, благодаря ему я узнал старшее поколение творческих людей. И вот оно как раз меня очень не любило. Не потому, что проблема поколений, нет. Это касалось, как я сейчас понимаю, обычных вещей: девочки, внимание, борзость, мечты, стремления, работа… Моторчик. Была неприязнь со стороны старших, которые до сих пор сидят в жопе. Сейчас приезжаешь в город, видишь этих людей. Ничего не изменилось! А Витя — поэт. Вместе с ним уже получились песни гораздо жестче, музыка стала тяжелее. Уже пошли песни вроде «Америки нет». Бондарев не то чтобы жесткий, но фатальный немного был, безысходный. Поэтому и песни стали тяжелее, и бусы мои исчезли.

Никакой творческой ревности к Бондареву не было. Никакой обиды. Просто мы экспериментировали, мне было интересно все новое. Мне было о-о-чень интересно на чужой текст написать музыку, и я же еще выбирал тексты. Не на все подряд писал. Что мне нравилось, на то я и сочинял музыку и пел. Я даже не думал, что это текст Вити, потому что мне казалось, будто он мой — так в него въедаешься, придумываешь музыку, начинаешь любить и просто поешь как свое. Тогда и мыслей не было таких, о ревности к чему‐то. Потому что все было кайфово делать. Кайфово было играть, кайфово петь. Сочинять, слушать, как другие что‐то сочиняют. У меня не было какого‐то разделения — мои слова, не мои. Вот человек, который врубается, общается, помогает мне. И мы делимся чем‐то. Вот он приносит тексты, а я пишу музыку. И мы что‐то делаем, пытаемся найти общий язык. Вот я читаю, понимаю, что написано как бы не об этом, а я понимаю, о чем. Мне было интересно, как у другого человека работает мысль, чтобы вот эти слова взять, так их связать, срифмовать. И так здорово получается. Вот это да! Я так не могу… Я думал, что я ТАК никогда не напишу. Так и не написал никогда. Потому что у меня голова по-другому работает.

Я научился открываться. Я могу написать очень сложный текст, который будет восприниматься как пятьсот тайных смыслов, хотя на самом деле это околесица. Я написал полную ерунду. Но этим мне совсем не хочется заниматься, неинтересно, ведь люди поймут тебя вообще не так. А хочется, чтобы понимали правильно. Важно, что ты говоришь и зачем ты это говоришь. Вот в чем смысл. А играть в кошки-мышки не хочется, это бессмысленная трата времени. Простой язык — самый сильный, он сразу доходит до человека. Я понимаю, когда ты написал двадцать, а еще лучше тридцать хороших песен, понятных, доступных, четких, у которых есть идея, цель. Вот тогда ты можешь повыпендриваться. В то время я не понимал, зачем песни пишутся, а сейчас понимаю. В чем смысл песни? Для чего она существует? Почему песни люди пишут? Почему другие люди их слушают? А когда я это понял, стало очень просто. Как барьер преодолел.

Невозможно написать хорошую песню по расчету, даже если ты умный человек. Очень тяжело открыться и заговорить тем языком, которым ты разговариваешь в жизни. Потому что на бумаге можно спрятаться всегда. Можно всех запутать, самому спрятаться за непонятными словами и сидеть тихо радоваться. Это страх. И эти люди — трусы. «Я-то знаю, что в этом слове у меня это, а в том — то, но я никому не скажу! Понимайте как хотите». А тогда зачем ты пишешь песню? Для чего? Самовыражаться не так нужно. Ты человек, ты хочешь, чтобы тебя знали, какой ты есть. Чтобы тебя любили за то, что ты такой. Обман себя, обман людей? Двойной. Невозможно стать другим человеком. Нет, можно все заменить и потом всю оставшуюся жизнь маяться — меня не так поняли. А всем уже будет неинтересно, что ты не такой, какой в песне. Потому что тебя будут воспринимать вот таким — странным, загадочным. Или наоборот — очень глупым и примитивным.

Витя работал на овощной базе в Таганроге, и я частенько приходил к нему в гости. У него было несколько дворовых собак, которые бегали по территории. Мы сидели с ним в каптерке, что‐то придумывали, общались, он меня угощал капустой или яблоками. Терки разные, что происходит, кто с кем, кто где. О музыке. Он мне начал показывать, какая музыка есть, какую он слушает, просвещал меня. Дал мне послушать кассеты Rage Against the Machine, Sonic Youth, Einsturzende Neubauten. И мы сидели в каптерке, пили чай и ходили по этой овощной базе: у него обход был, помню, раз в три часа. И мы обходили, пешочком гуляли. Он мне показывал, чего где. Где капуста, где морковка. Так мы с ним общались, песни разные придумывали. Он показывал тексты. «Вот, классная тема есть, надо придумывать». — «Круто! Давай!» И я придумывал музыку на его слова.

Мы сами пытались устраивать какие‐то мероприятия. Витя организовал литературный клуб, который находился в детской библиотеке на улице Фрунзе, рядом с моим домом. Раз в две недели, вечером в пятницу, там собирались поэты. Сначала их было человек шесть, а потом половина всей музыкальной тусы города туда пришла. Потому что делать было нечего, концертов нет, разговаривать не с кем, квартир, где можно потусить и на гитарах побренчать, мало. Поэтому все ломанулись в этот литклуб. И Витя Бондарев его вел. Они даже выпускали альманах клуба. Я тоже приходил туда, пел песни, а стихов у меня не было, я их не писал. Я писал сразу песни — играешь на гитаре, напеваешь и запоминаешь. Мне не надо записывать. Я и сейчас так запоминаю, мелодия в голове сидит. Тем более если ты ее сочинил и она доступная, без премудростей. Это же всегда просто. Она въедается в мозги, ее невозможно просто забыть. Вот так и тогда было. Просто сочинял, пел ее дома. И привыкал. Это как стих выучить наизусть, ты же его читаешь для этого много раз.

А вообще в клубе была скукотища. Стихи разбирали, Витя очень любил Бродского, читал английских поэтов 70-х годов… Там был мальчик лет одиннадцати — самый талантливый из них, хорошие стихи писал. Настоящий поэт. Был не от мира сего, но при этом очень чутко замечал какие‐то вещи. Поэт, одним словом. В конце концов стало ясно, что всем хотелось большего, чем стихи. И Витя мне говорит: «Приходи!» — «Витя, что я там буду делать?» — «Приходи, споешь несколько песен». Я пришел, спел, и так постепенно литературный клуб превратился в литературно-музыкальный. Начали приходить люди с гитарами: и древние таганрожские барды — «ах, Таганрог мой, Таганрог», и самые оторванные панки. Альтернативы клубу не было, и под конец там собиралось человек по сто пятьдесят. Все выходили курить, потому что это детская библиотека. Приезжали люди из Ростова, со всей области, из Краснодара, клуб становился известным за пределами города, легендарным. Потому что ничего другого не было. Хоть это…

В большом читальном зале убирали все столы, привозили аппаратуру, барабаны, электрогитары. Я там очень стеснялся выступать. На меня смотрят люди, чуть ли не в рот заглядывают. «Рома, спой!» — «Да не буду!» — «Давай!» — «Ну нет…» — «Хорош выпендриваться‐то!» И я садился с гитарой, минуту мог держать аккорд, чтобы начать петь. Все уже: «Ну, блин, давай уже, а!» — «Щас!» Вот, и потом начинаю петь, пою, уже все как в тумане. Главное — спеть. В конце все хлопают. «Ну и слава богу», — думаю. Тяжело… Когда ты с группой, то выходишь: «Здрасьте!», и все такие: «А-а-а-а-а-а!» А вот так просто одному выйти и спеть…

Про наш литклуб даже таганрожский Пятый канал сюжет снимал. Мы придумали какие‐то декорации. В одном зале тогда шел ремонт, стояли леса. Стены обшарпанные. И мы плюшевую игрушку без головы посадили на эти леса, фонарь поставили. Такой вот креатив. И вот снимали с Бондаревым передачу про таганрожские таланты, но это не взяли, сказали — очень мрачно. Слишком откровенно. Без этого — «ах, Таганрог мой, Таганрог, ах, как все зашибись». Мы не знали, что надо гладенько, и стали жертвами цензуры!

Деньги

Я тогда даже не думал, что можно зарабатывать музыкой на жизнь. Подозревал, что это возможно, но мне больше всего хотелось просто попробовать себя и показать людям, на что способен, а что дальше — посмотрим. В лучшем случае нам оплачивали проезд до места концерта, если он проводился в другом городе. Стипендии не хватало ни на что. Приходилось подрабатывать.

В Таганроге я ни разу не получал деньги за выступление. Мелочь, которую нам кидали в коробку, когда мы играли во Франции, — не в счет. Я все время пытался найти деньги, чтобы куда‐то с девушкой пойти. Мне казалось, что на свидание нельзя приходить без денег. Скорее всего, страх отсутствия денег и был моим главным комплексом. Все остальное — фигня, а деньги — это реальная проблема.

Все совпало. В колледже напряги, заканчивал третий курс, были проблемы с девушкой. И я решил бросить колледж. К тому моменту я уже не ходил туда недели две. Стипендия была очень маленькая, меня задолбал этот колледж. Преподаватели докапывались все время: то курсовые не принимали, то начертил что‐то неправильно. У меня к тому же еще с профсоюзной деятельностью мало времени было, чтобы заниматься учебой. И я решил забить на все и бросил колледж. Без разговоров. Я пришел и сказал: «Все, отчисляйте меня, я больше не буду учиться. Я устал». Никто мне ничего не сказал.

Я решил пойти работать. Все лето проработал на центральном рынке грузчиком, развозил воду на телеге по торговым точкам, напитки в двухлитровых пластиковых бутылках. Потом я работал продавцом аудиокассет. Были тогда пиратские торговые точки-прилавочки, где продавались левые кассеты без обложек. У меня в ассортименте было пять альбомов с обложками — типа фирменные, с фотографией, а остальные — просто с надписью на ребре например, «Ирина Аллегрова». И на принтере синим цветом напечатан список песен. У меня там был магнитофон, и каждому покупателю, который хотел послушать, я ставил кассету, перематывал. Люди слушали, покупали. Был продавцом музыки, в общем.

Еще я работал сторожем в одной конторе. Называлась она ООО «Экология», напротив центрального рынка, занималась озеленением города. Там еще трактора стояли. Я сидел в сторожке за окошком с решеткой. Замдиректора этого предприятия торговал 646-м растворителем. Он мне сказал: «Ром, тут, короче, есть растворитель. Тебе ночью постучат, сунут десять рублей, а ты просто отдашь бутылку». Я говорю: «Да без проблем!» И я заступил на дежурство. У меня были с собой магнитофон, несколько кассет любимых, гитара, кипятильник, баночка чая, картошка… Мне тогда дали послушать кассету Rage Against the Machine. Не то альбом назывался Revolver, не то песня там такая была. Я слушал в сторожке эти кассеты, писал песни. У меня была гитара. Был кипятильник. Не спать было очень легко. Потому что в то время никто не спал по ночам. Мы все тусили, чем‐то занимались. Спали до двух дня. И вот в первое же мое дежурство постучали в окошко. Я говорю: «Чё надо?» — «Как что? 646-й!» Я посмотрел по сторонам, увидел ящичек, а там растворитель. Мужик сунул мне десятку, я отдал ему бутылку, и он ушел. Так за ночь пришло человек пятнадцать. За месяц работы я понял, что можно зарабатывать деньги.

Я стал каждый вечер потихонечку приторговывать и своим растворителем. Мне было очень страшно, что меня засекут. Я покупал растворитель на рынке напротив за семь рублей, приносил на работу бутылочек пять и за ночь без проблем их продавал. Навар у меня был рублей пятнадцать за ночь. Хорошие деньги — можно было купить несколько бутылок вина, сигарет, и выпить, и закусить. Я аккуратно заходил в ворота, озирался. Во дворе какие‐то рабочие: «Рома, привет!» А у меня пакет как будто с едой, но там еще бутылки с растворителем. Я ужасно боялся, что они зазвенят. И вот я шел по двору к сторожке со своим товаром. А поутру я должен был сдавать замдиректора все деньги, которые наторговал за ночь. К утру в ящичке обычно лежало рублей двести.

По-разному деньги я тогда доставал. Мы уже в Мариуполе с Лёхой как‐то суетились, подрабатывали. Летом на молокозаводе работали, пустые бутылки складывали в ящики. Были ящики не пластмассовые, а из проволоки, и мы ставили туда бутылки. Нам молоко за это давали. И мы напивались молоком, с собой брали. Иногда вытаскивали слишком много молока, тетки в цехе говорили: «Да берите, ребята, сколько можете». Ну, берите, так берите — и мы через забор ящики с этим молоком. А потом на ближайший рынок. Коммерция тогда зарождалась, и мы бабулькам тамошним сбагривали это молоко в три раза дешевле. Они у нас с удовольствием его покупали, а нам все деньги какие‐то.

Еще была подработка — шабашки, я же строитель. Мы летом после второго курса с Валерой Крахмалюком работали. И с Василием, не помню, как его фамилия. Валерка был такой суетной, все время нам работу находил. Как‐то раз приходит и говорит: «Я тут нашел детский садик. Они просят сделать ремонт, предлагают деньги, им надо побелить, подмазать, подштукатурить». Я говорю: «Круто! Давай!» Мы достали пылесос, насадку типа пульверизатора. Закупили шпатели, мел, алебастр, раствор, песок — все, что надо. И засели в этом садике недели на три. Сначала походили по кабинетам с умным видом — надо ж сказать цену, определить объем работ. Нас пригласили к директору садика. Мы, такие деловые, ходим по помещениям, стучим шпателем по стенам: «Так, тут отвалится, здесь отвалится!» Я подцепил штукатурку, бац! Такой кусок отвалился. Директор в крик: «Ты что делаешь?!» А я ему: «Все равно бы отвалилось рано или поздно!»

Принялись мы за работу. Детсадовский плотник соорудил нам леса, которые жутко качались! Садик располагался в очень старом особняке, потолок в ужасном состоянии — аж дранка была видна. Дранка — это набивалась на деревянный потолок щепка деревянная, такие реечки крест-накрест, чтобы раствор прилипал. Вместо арматуры. Дерево и раствор — вещи несовместимые друг с другом. И вот мы потолок поколупали, все посыпалось. Говорим: «Чувак! Это другие деньги!» — «Как другие?!» — «Да ты посмотри сам! Мы, конечно, можем замазать на соплях, но дети попрыгают, и все отвалится!» В общем, мы сошлись на цене и втроем решили работать.

Приходили утром. Первая наша настоящая работа! И весь особняк — наш! Валера сразу сказал: «Надо сюда девчонок водить!» — «Валера, где мы их найдем?!» — «Найдем! Вася, у тебя есть девчонки?» Вася очень веселым человеком был. И мы начали работать над потолком. Уже и гвозди прибивали, арматура была старая, и алебастр туда засовывали, все что можно — все сваливалось на хрен. Уже отчаялись и не рады были, что взялись! На хрена надо, сейчас бы купались, тусили! Короче, решили набить беспорядочно в потолок гвоздей и опутать проволокой, чтоб с нее раствор не падал. Развели мел, банку залили в пульверизатор, но не идет — все забилось. Продуваем. Без толку! Надо цедить. Мел‐то природный, с кусочками, не как мука. Достали марлю. Валера говорит: «Марля тоже много пропускает. Нужны чулки. И где будем брать?» Мы — к мамам: «Мамы! Дайте чулок!» Мы набрали чулок. Очень много их понадобилось. Белим, белим, одним слоем мало — видны пятна штукатурки. Мы полностью были белые: волосы, одежда, лицо. Как в мультике, когда волк из «Ну, погоди!» бегал по музею. Вот мы такими были…

У нас был кипятильник, мы заваривали чай, и тогда только‐только появилась лапша одноразовая. Быстрого приготовления. Не помню, как называлась, но еще не «Доширак». Стоила она рубль восемьдесят. Тогда «Дошираком» и не пахло! Мы с таким наслаждением ее хавали! Изредка к нам приходили друзья, мы болтали, магнитофон слушали, сборник старой зарубежной эстрады, жуткое диско. Мы стояли на строительных лесах и подпевали: «Вуле ву, вуле ву, вуле ву, дансе…» Потом ходили на море купаться… Потом закончили, получили гонорар. Часть денег от гонорара за ремонт садика я отдал маме, часть оставил себе. Не было ничего романтичнее, чем прийти к друзьям и объявить: «Я сегодня угощаю!» Купить вина, закуски, шпротов, пельменей.

Я не упускал возможности заработать. Один раз даже в тюрьму загремел по глупости. На сбыте фальшивой валюты. Влип… Канун Нового года, тридцать первое число. День. Витя Бондарев, мой друг и соавтор, пришел ко мне домой — новых текстов наприносил. Мы посидели, о музыке поговорили, и я пошел его проводить. А там рядом есть треугольник, где пересекаются улицы Фрунзе и Гоголевского, водители это место Бермудами прозвали, и я там точно чуть не пропал. Подходит к нам какой‐то кавказец, говорит: «Ребята, у меня тут дойчмарки, надо поменять». Витя отвечает: «Иди да поменяй, что ты к нам пристал?» — «На рынке только один чувак меняет дойчмарки, а я с ним поссорился — денег задолжал. Если сам появлюсь, меня в порошок сотрут». Витя говорит: «Что‐то мне неохота. Рома, иди, заработаешь денег». Там было двести марок, кавказец сколько‐то обещал, не помню. И вот он показывает на какого‐то чувака и говорит:

— Он поменяет. А я тебя на остановке подожду.

Я подхожу:

— А можно дойчмарки поменять?

— А сколько?

— Двести.

— Ну заходи.

Там ларек. Я захожу, даю ему деньги, он на них долго смотрит. Неожиданно подходит второй, тоже смотрит на купюры. И вдруг достает удостоверение: «Милиция, пройдемте». — «Куда?!» — «В отделение». И меня повели… Фальшивые деньги! Я в шоке, ничего не могу понять, иду как послушный гражданин. А Витя, видать, что‐то заподозрил. Он подходит к тому чуваку и хватает его за грудки: «Где мой товарищ?!» Тот типа: «Ничего не знаю!» И тут Витя видит, как меня уводят в ментовку. Он подошел, узнал, в чем проблема, и тут же пошел рассказать моей маме. Из ментовки на рынке меня повезли в третье городское отделение милиции на допрос. Там сидел человек в штатском. Лысый, очки нелепые какие‐то. «Ну рассказывай, где взял, сколько осталось?» — «На остановке подошел какой‐то хмырь…» — и рассказал я ему всю историю. Он меня послушал, покивал головой и говорит: «Рассказывай сказки!»

Повезли меня в суд на старом вокзале. Завели. Вышла заспанная тетка, подписала бумагу. Суд был без следствия, быстрый. Дали мне десять суток. Привезли меня в следственный изолятор, посадили в камеру. Вечер. В камере сидели люди какие‐то. Камера бетонная, в углу стоит выварка. Это такая громадная жестяная кастрюля, как серое ведро. В таких раньше вываривали белье. У нас это был туалет. Рукомойничек стоял, деревянные нары в два этажа. Две большие батареи — типа отопление через все камеры проходило. Я в чем был, в том в эту камеру и сел.

Там были мужики лет по сорок, бывалые — кражи, взломы, грабежи, разбой. Мокрушников не было, таких сажали в другую контору. «Садись, — говорят. — За что?» Я говорю: «Вот такая история…» Они послушали, между собой посмеялись, типа ерунда. «Выпустят через десять суток. Успокойся!» А один сказал, что если по окончании десяти суток тебя выпустят на волю и у входа будет воронок стоять, то сразу заберут, повезут опять в суд, напишут еще десять суток — и опять в камеру. Это означает, что они не успели разобраться, концы найти. И все эти десять суток я сидел и думал, будет ли стоять воронок, когда выйду?

За взятку мама передала мне лекарства — таблетки от головной боли и температуры — и еду. Кормили там очень странно. Каждый день брали из одной камеры несколько заключенных, и они шли на кухню, откуда еду развозят по всем СИЗО. И вот они возвращались с кастрюлей, с бидоном, выгружали, и их опять закрывали в камере. А сержант уже сам раздавал. Кормили холодным супом, в нем плавало несколько картофелин, вареный лук кусочками. В общем, абсолютно безвкусные помои. Через день не пойми какая каша, плюс четвертинка хлеба. Еще кипяток давали. А в маминой передаче были сало, яйца, колбаса, сахар, соль, чай. Все сокамерники мои радовались: «О, чувак, нормально, поедим!» — «Конечно поедим!» А как же иначе — сидим в одной камере!

Очень хотелось курить. Потом, как я выяснил, мама положила много сигарет и еды, но сержант все это забрал себе, оставив продуктов по минимуму. Но несколько таблеток от головной боли все же передал. На Новый год сержант дал нам по сигарете «Прима» на человека в каждую камеру. Мы сидели, курили и радовались. Мы слышали какие‐то салюты, фейерверки… Так мы потом и Рождество встретили… Было очень холодно, и люди по очереди грелись у батарей. Спать было не на чем, очень жестко и неудобно. Там, где батарея проходила в соседнюю камеру, люди расковыряли цемент, и рука могла пролазить в соседнюю камеру. И мы все время перестукивались, у кого что есть. Есть табак — они нам. Мы им чайку. Табак заворачивали в газеты. Там я научился скручивать из газеты самокрутки.

Десять дней я так и прожил. Зарос кругом, жаргона наслушался. Например, выварка, которая стояла в углу, называлась «фаныч». Выводят меня из камеры, а я думаю: ну все, капец, сейчас воронок у входа — и по новой. Открываю дверь, жмурюсь от солнца. А там мама стоит, Витя Бондарев, Иван, все меня встречают. Я вышел, начали обниматься, целоваться, пошли домой. Я им рассказывал про свою тюремную жизнь, они смеялись, потому что я говорил на жутком языке — просто за гранью! То есть все, что меня там окружало, я мог назвать зэковским жаргонным словом. Например, скалки — это решетки. Я долго не мог отвыкнуть от этого базара…

А потом однажды ко мне зашел в гости человек, который сидел со мной в этой камере. Такой плотный взрослый мужик с усами. Цыган, кажется. Завалился с двумя размалеванными телками лет по тридцать: «Рома, привет!» Мама в шоке: «Рома, кто это???» «А это, мама, — говорю, — мой сокамерник». И он такой: «Пойдем, буханем в ресторан, я откинулся. Бабло есть!» Я как‐то смог культурно отмазаться, типа занят, чтобы не обижать человека. И он точно так же с этими девахами урулил. Вот такой Новый год.

Богема

Среди музыкальной элиты города группа «Асимметрия» не пользовалась популярностью. В каждом городе есть такая богема: поэты, художники, музыканты, барды. Тусовка людей, которая передвигается из квартиры в квартиру, чаще всего съемную. В Таганроге всегда было много иногородних, которые приезжали и оставались навсегда. Город располагал к себе и очень затягивал. Эти люди практически нигде не работали, тусили все время, жили на деньги друзей. Они занимались искусством: писали песни, стихи, книги.

Богема часто выходила на центральные улицы города или на ту же Францию, пела песни под гитару с коробкой для мелочи. Вокруг них всегда были девчонки, ребята. Но нас они не признавали. Наверное, мы не казались достойными их общества. Мы не понимали, что у них там происходит. Мы делали то, что делали. Я, конечно, участвовал в богемной жизни, просто приходил, тусовался. Пил вино, пел песни. Возможно, там какие‐то свои расклады были. К тому же у нас была конкуренция с самой известной группой Таганрога, с группой «Апогей».

Таганрог — город очень маленький. Даже если ты встретил незнакомого человека, через пять минут ты понимаешь, что он твой родственник. Это немного Одесса, только чеховская. Таганрог — один из самых волшебных городов мира. Чехова читали? Рассказы короткие? Пьесы? За 150 лет тут ничего не изменилось. Абсолютно. Все, что Чехов описывал в своих рассказах самых известных — ну, там, «Ионыч», к примеру, «Человек в футляре», — так и есть. Это чистая правда, такие люди там до сих пор и живут. Чехов — гений. Он ничего не выдумывал, просто описывал то, что видел. Чехов…

Мы с Валерой Крахмалюком снимали фильм про Таганрог для слета студентов в Москве и всерьез увлеклись Чеховым. Дом Чехова, библиотека Чехова, гимназия Чехова. Театр Чехова, куда он приходил спектакли смотреть. Короче, все — Чехова. Везде в Таганроге. Мы стали интересоваться — что он, зачем, как писал. Стали читать его рассказы смешные, пьесы. Ходили по улицам с камерой и снимали репортажи. Например, «Человек в футляре» был реальным персонажем, учителем в гимназии, только Чехов немного сгустил краски. Он потом в своих дневниках рассказал, что взял образ этого человека. Тот действительно ходил в черном, в шарфе, с зонтиком. Но он, оказывается, не был жмотом — все свои деньги завещал гимназии, где преподавал. А буквально напротив, на улице Чехова, стоит Дом архитектора, где жил доктор, с которого он взял образ Ионыча.

Мы сначала ходили, смотрели, узнавали. Потом стали его книги читать. Записки, мемуары. Когда Чехов был студентом, у него было очень мало денег. Отец его выгнал. Отец торговал сахаром, маслом подсолнечным, крупой, чаем — бакалейная лавка у него была. Только отец Чехова был слегонца крейзи. Однажды в бидон с подсолнечным маслом попала крыса, так он чуть ли не крестный ход с этим бидоном устроил, чтобы там заразы не было. После этого у него никто не покупал подсолнечное масло.

Когда Чехову хотелось есть, он приходил в столовую, брал себе чай за полкопейки и сидел с газеткой. Дожидался, что кто‐то уходит, быстренько пересаживался за освободившийся стол, закрывался газетой и доедал. Очень стеснялся, но есть‐то хотелось… Чехов очень хотел быть модным, но денег было мало. Он ходил все время в театр на спектакли. Однажды в город на гастроли приехала какая‐то итальянская оперная звезда. А наш таганрожский оперный театр, к слову, построен как мини-Ла Скала. Чехов не пропускал ни одного ее выступления и все время носил кроваво-красный галстук, точь-в‐точь цвета платья этой певицы. В общем, очень модненьким фраером он был. И когда он уехал врачом из Таганрога на Сахалин, прислал в город много книг, чтобы там сделали библиотеку, — из этого собрания и выросла городская библиотека. Местные чиновники его очень звали приехать, а он отвечал, что не приедет в Таганрог, пока там не сделают канализацию, потому что там все текло по каналам. В Таганрог Чехов так и не вернулся… Он любил и не любил свой город. Одновременно. Но больше скорее недолюбливал все‐таки. Из-за людей, что там живут. И люди эти не изменились. Живут точно такие же. Богема, блин…

Витя Бондарев был моим старшим товарищем, и мы многое пытались делать для Таганрога, для творчества. Были за идею, за искусство. Иногда он передавал какие‐то сплетни, слухи обо мне. Интриг особых не было, меня просто поливали грязью. Что это за странный парень, который в искусстве ничего не рубит? Мы, богема, искусство знаем, много книжек прочитали, пластинок прослушали, а этот — нет. Слишком простой. В другой компании его назвали бы лошком, а у них я был простаком. Кто этот самозванец? Откуда ты вылез, мальчик?!

Мне наплевать было на все. Я жил своей жизнью. А они своим тесным мирком не воспринимали меня как творческую личность. Я прекрасно понимал, что я не такой, как они. Но я уже тогда заметил, что среди людей есть конкуренция, и среди творческих — особенно. Я тогда задумался: что же они все‐таки делят, эти люди? Значит, и мне придется за это «что‐то» бороться? За что точно, я не понимал, но бороться уже начинал. Может быть, даже за этих девочек… То есть специально я девочек не уводил. Некоторые сами уходили. Одной из них и была та самая Настя.

Таганрожцы неплохие, в принципе, люди. Только вот какая‐то мелочность в них присутствует. Такое болотце. Делать ничего не надо. Лень. Языком потрепать. Я много видел провинциальных городов, но они не такие… Каждый библиотекарь считает Таганрог культурной столицей юга России. Они все такие пафосные. Пафос! Не знаю, может, потому, что там Чехов родился. Они все будто очень интеллигентные, образованные, а на деле половина просто лоботрясы и лентяи. При этом все хотят иметь деньги, это отличительная черта таганрожцев. Разморенные, еле двигаются. Там даже трамваи медленно едут! Правда-правда! Некуда спешить. При этом таганрожцы достаточно добрые люди — если постучишься во двор, тебе всегда дадут стакан воды. Но это во всех провинциальных городах… Или не во всех? Все друг про друга всё знают, трещат. Какие были чиновники при Чехове, такие и остались. Балы устраивают во дворце, симфонический оркестр сидит из десяти человек. В художественном салоне видел фото: «Хулиганов и дам с собачками просьба не беспокоить». Все в таком духе. Город потихонечку, конечно, меняется, но это никогда не исчезнет.

Я чувствую Таганрог родным. Конечно, чувствую. Особенно когда иду по местам своей боевой славы. Но спустя пару часов я погружаюсь в ту атмосферу прежней жизни, и мне становится плохо. Потому что ничего не происходит. И не произойдет, что самое страшное. Ничего. Каждый раз вечером мы собирались, выпивали, играли на гитарах, слушали музыку. Каждый день одно и то же, ничего нового. Как по схеме.

В то же время что‐то особенное в Таганроге есть, что заманивает приезжих. Судьбы у людей абсолютно разные, но они появляются в этом городе и остаются навсегда. И поневоле они находят людей из этой тусни, которые не как все. Их же очень легко найти. Мы собирались в центре города. По пятьдесят человек, сидели и пели в сквере. Было очень легко познакомиться, раз — и ты уже в компании. Ты просто приходишь на другой день туда же, а они там же сидят. Тебе говорят: «Садись, брат. Вот тебе вино». Нет никаких проблем. Но лично я всегда мечтал свалить из города. Я хотел попробовать себя.

Только мы стали там немного популярны, как я понял, что дальше ничего не будет, нет возможностей развиваться. Нужно обязательно поехать в Москву и попробовать себя там. Хотя бы попробовать, чтобы раз и навсегда убедиться, тем ли я в жизни занимаюсь или нет. У меня в голове эта идея сидела года два, но я не мог уехать, потому что должен был окончить колледж. Хотел быть уверен: если я приеду в Москву и что‐то пойдет не так, у меня будет профессия и я не потеряюсь. Но я ехал в Москву петь, а не строить. Как это будет, я не знал. Думал, приеду в Москву, посмотрю какие‐то каталоги, поузнаю, где какие продюсерские центры, и буду обращаться туда. Я так себе это представлял.

Моим приятелям было все равно. Типа: «Ну-ну, Рома, езжай». Местные не любят, когда кто‐то уезжает из города. «Давай, посмотрим, когда вернешься». Некоторые уезжали, некоторые возвращались, а многие даже не пытались.

— Ой, а этот ездил в Москву. Купил блок сигарет «Житан».

— Уау! Круто! А чего ездил‐то?

— Да он во ВГИК поступал.

— И чё, поступил?

— Нет. В следующем году опять поедет.

— Ну-ну.

Или те, что возвращались:

— Да чё тебе сказать? Москва — такой город, ничего интересного.

Люди, которые там не пригодились, не смогли себя реализовать, сразу оправдывались, типа: «Москва — говно. Мне и здесь кайфово. Меня здесь любят двадцать человек. Принесут всегда выпить, покушать. Здесь я и буду тусить. Мне здесь удобно». Потому что делать‐то ничего не надо.

Был друг у Вити Бондарева — Валера Полиенко. Он мутил с одной группой, я им тоже помогал, на гитаре подыгрывал. Коллектив назывался «Тату». А потом Валера уехал в Москву, поступил во ВГИК на режиссерский и стал писать песни для той самой группы t.A.T.u. Может быть, после нескольких поездок в Таганрог Валера и предложил им такое название? Валера иногда приезжал в Таганрог, а у нас были концерты, и он их приходил поснимать. Конечно, если сейчас посмотреть, уписаться можно.

Благодаря бондаревскому литклубу у меня появились новые поклонники, от 18 до 35. Поклонниц у меня тогда было не так уж много. Я даже не знал, как они выглядят, по большому счету. Концерты были полузапрещенные, там не до поклонниц. Как и сейчас. Я практически не вижу людей, которые приходят на концерты. Такого не было, чтобы девочки ждали у служебного входа. Так что у меня скорее были слушательницы, а не поклонницы. Одним нравился я, другим — песни. Некоторым просто нравилось, что я известный в каких‐то кругах.

Своим статусом я не пользовался. Если я видел, что человек — болван, мог поставить его на место. Я мог запросто сказать это. Вокруг было много левых, чужих людей, я очень не люблю таких. И сейчас. Для меня было очень странно, когда приходил человек: «Я из Краснодара. Там есть богатый чувак, который может записать вас на студии, вот мой телефон». Я говорю: «Спасибо, до свидания». Я брал телефон и выбрасывал его в мусор. Мне очень страшно было, я не хотел рядом с собой таких людей. Сторонних. Я не знал их. Я не хотел быть никому обязанным. Я знал, что если этот человек мне поможет, то я буду ему должен. Лучше отказать сразу.

Я не был ни от кого зависим. Хотел — приходил, хотел — уходил. У меня не было обязательств. Ни перед кем. Но не было и никакого развития, перспектив. Только амбиции. Я в Москву собирался уехать. Но даже в Москве я не собирался быть никому обязанным. Я знал, что еду делать свое дело. Как устроен шоу-бизнес, я понятия не имел. Думал, что примерно как в Таганроге: ты приезжаешь, поешь песни, тебя кто‐то замечает, ты собираешь группу единомышленников. Просишься в клуб поиграть, тебя бесплатно берут. Понравилось — зовут снова, уже в клуб побольше. Потом предложения сыграть на каком‐нибудь фестивальчике, потому что твоя музыка стала известна. Откуда мне было знать, как на самом деле?

Света

Проходит год, как я решил уйти из колледжа, а меня все еще не отчисляют, документы не присылают. Однажды является мой одногруппник Валера Крахмалюк: «Рома, там в колледже какой‐то региональный слет намечается, выбирают лучших студентов, которые потом от Госстроя поедут на Всероссийский слет в Москву. Просят написать гимн Таганрогского строительного колледжа от Южного региона». Я такой: «Да без проблем!» И написал гимн. Музыку взял из одной своей старой песни, текст сочинил про колледж, про строительство. Гимн строителей. В Краснодар съехались студенты строительных колледжей и институтов из всех городов Южного региона: Ставрополя, Краснодара, Новочеркасска, Ростова-на-Дону, Таганрога, Новороссийска. От каждого города — по три студента, которые показывали свои программы: визитную карточку, песни, конкурс на профзнания.

В нашем колледже тоже выбрали трех лучших. Но один парень заболел, и меня попросили поехать вместо него. А заодно и спеть. Я пришел к директору, она: «Так и так, очень ответственное мероприятие, надо съездить». Я такой: «Ну я ведь отчислен». — «А я тебя восстановлю, все документы оформлю. И вообще, возвращайся». Я возвращаюсь, меня восстанавливают. И от Таганрога мы едем втроем: Валера Крахмалюк, девушка Маша и я.

В Краснодаре было жюри, они выбирали команду: приехало человек тридцать, а им надо было отобрать десять самых талантливых студентов для Москвы. Из таганрожской делегации выбрали меня и Валеру. Мы возвращаемся в колледж, и директор нам сообщает: «Дорогие друзья, вы поедете в Москву на слет студентов, а после него полетите в Болгарию!» Такой у них был приз всем лучшим. Мы очень обрадовались. Принялись готовиться, начали тот самый фильм снимать про Таганрог и Чехова. У нас было два видеомагнитофона, на которых мы монтировали фильм, звук подкладывали. Такой цирк! Но мы должны были на Всероссийский слет представить материалы о Таганроге.

Команда Южного региона встретилась в Новороссийске. Мы два дня знакомились, готовились, чтобы потом в Москву на этот слет отправиться. Нам директор дала деньги и сказала купить еще какой‐то сувенир от Таганрога. Типа статуэтки Петра Первого (основателя Таганрога), чтобы в Москве подарить дирекции мероприятия. Еще командировочные выдали, деньги на билеты. Мы с Валерой поехали. И там я увидел ее…

Приятная девушка, веселая. На майке у нее был значок с ее именем — Света. Было очень удобно, потому что, когда знакомятся, трудно запомнить, как всех зовут. А у нее был значок. Какое первое впечатление… она такая… такая девушка. Есть такие девушки, они немного более хозяйственные и следят за порядком, уютом. Вот ехали мы в поезде двое суток — она сидела в купе, на голове у нее было полотенце замотано. То есть как дома: тапочки, халатик. Есть такие девушки, которые в любой ситуации чувствуют себя по-домашнему. У них есть свои любимые вещи, косметичка, какая‐то кофточка специально для поезда. Она такая… внимательная, следит за всем. Есть, конечно, люди в этом плане совершенно сумасшедшие, уже за гранью разумного: у них пять специальных пластиковых колбочек для соли, ложечка, специально в салфетку завернутая. Они чересчур педантичные. А есть приятные. Вот Света была из категории приятных. Просто у нее было все как у девочек. Девочка.

Тогда я не мог никого из компании выделить, было много людей, человек двенадцать, кажется. Я не был заводилой. Там они все общались — новороссийская команда была больше всех. От каждого города по одному-два представителя, а их было, кажется, четыре. Они как‐то свободно общались, знакомились, а я был немного в стороне. Я больше слушал, смотрел — кто, что, как. Мы все время смеялись, шутили, рассказывали истории. На гитаре играли и пели песни. Учили Гимн строителей Южного региона, приветствие, готовили визитную карточку.

Ехали мы долго, почти двое суток. Были забастовки шахтеров, поезд часто останавливался. Мы выходили на улицу с гитарой. Прикольно было, но мы волновались, что опаздываем на открытие слета. В конце концов, конечно же, опоздали. Мы приехали в Москву, а потом на электричке — в поселок. Станция называлась Полушкино, это я помню прекрасно. Мы вышли из электрички и сфотографировались у этой надписи. Там была база отдыха Госстроя России, на входе висела растяжка «Ребята, здесь будет клево!», и мы тоже под ней сфотографировались. Сразу выскочили какие‐то организаторы: «О! Южный регион! Приехали! Наконец‐то, заждались. У нас уже открытие было…»

Нас поселили, мы зашли в корпуса, быстренько помылись, переоделись. Были отдельные корпуса для мальчиков и для девочек. Шесть ребят в одной палате и сколько‐то там девчат в другой. Как в пионерлагере. Повели нас в актовый зал: «Давайте вашу программу, визитную карточку». А все ведь уже прошло накануне — открытие, поднятие флагов, начало слета. Теперь просто в актовом зале люди сидели на оргсобрании. Но так как мы опоздали, то выступили перед началом следующего дня, типа: «Здрасьте, это мы, Южный регион…» Спели гимн, все нас поддержали, хлопали. И то, что мы опоздавшие… Люди из Владивостока приехали, не опоздали, а мы вот из-за шахтеров припозднились.

Фильм о Таганроге, который мы с Валерой снимали, мы отдали организаторам, это ведь не входило в обязательную общую программу. Там работала такая организация — Российский Союз Молодежи. Они оказались достаточно хорошими массовиками-затейниками, устраивали разные прикольные игры, не детские, а забавные, с намеком на самоуправление. У нас на слете были майки с бобром. Бобер — он же строитель!

Закончился первый день. Девочки к себе, мальчики к себе. Никаких парочек сразу не было. Мы же только что приехали! Потом они в гости к ним стали ходить. К тому же вокруг было много разных людей очень интересных, со всей страны. Так весело было! Все поют, пять гитар собираются, поют на два голоса, три. Круто! Но я не был среди этих пяти гитар — не то чтобы стеснялся, но понимал, что они поют, вот и хорошо. Придет мое время, и я спою. Куда торопиться? Я знал, что я крут, чего мне лезть. Ребята пели гимны своих команд и вообще все подряд, что модно тогда было. Например, «Ляписа Трубецкого» — «Ау». «Я тебя все равно найду-у-у…» — все выли. И тогда я потихонечку начал со Светой общаться. Понравилась она мне. Я уже в поезде обратил на нее внимание; чувствую, какие‐то симпатии возникли. Там были другие, более боевые девчонки. Была такая Женя из Геленджика — своя в доску, хохотушка. А Света — нет. Она не очень‐то участвовала во всех этих делах. Может, понимала, что не поедет в Болгарию после слета. Может, ей было грустно расставаться: все поедут, а она домой? Хотя нет, грустной она не была, скорее, наоборот, веселой.

Стали потихонечку завязывать отношения, шутки, заигрывания. «Ой, а давай шампанское с клубникой вечером? Как в кино. Романтика, пойдем в лес…» Ну, шутки шутками… Мы пытались достать клубнику. А на дворе май, рановато для клубники‐то! Я зашел к ней в палату, а она говорит: «Рома, у меня кое-что есть, смотри!» И достает клубнику с шампанским. Я думаю: «Вот это да! Круто!» Остальные девчонки куда‐то ушли… Мы выпили шампанское, съели клубнику, а потом гуляли до утра… Сексом все не закончилось, да не очень‐то и хотелось по большому счету. Есть такие моменты, когда ты очень сильно в человека влюбляешься, и у тебя даже мыслей таких нет, о сексе. Это пошло, грязно. Я люблю этого человека. Как я могу притронуться к ней? На самом деле. Это благоговение. Потому что так человека любишь… Я даже никак ЭТО не представлял. Мы целовались, но у меня не было цели с ней переспать. А о чем Света думала, я не знаю, что у нее там было в голове… Откуда я могу знать?

Слет шел, все знакомились больше и больше, веселее и веселее. Неделя пролетела быстро, и наступил последний день. Все не очень‐то унывали, потому что летели в Болгарию. Света не успела сделать заграничный паспорт, поэтому возвращалась домой. Мы с Валерой тоже не успевали, но каким‐то чудом нам их выдали чуть ли не за день до отъезда. И вот торжественный спуск флага, линейка, и нас всех повезли на автобусах в Москву на экскурсию. Перед самолетом у нас было часов пять — шел дождь, ужасный холод, я простыл даже. Нас привезли и сказали: «Вот Красная площадь!» Я вижу Спасскую башню и… Так, стоп! Почему она такая маленькая?! Захожу на Красную площадь — почему она такая маленькая?! Почему все маленькое? Потом я понял: в телевизоре просто красота, там все больше, лучше и красивее. Я немножко огорчился. И вот мы гуляли по площади, по Охотному ряду. Фотографировались. Москва мне тогда до фонаря была. Я расставался с любимым человеком… Мы были все время вместе, целовались. Шампанское с клубникой… Мы ездили по Москве — два грустных человека. Я и она. Она в Новороссийск, а мы все летим в Болгарию. Вот так…

Полетели мы в Болгарию. Тогда еще можно было курить в самолетах, и после взлета все закурили. Стюардесса сказала: «Ну-ка быстро прекратите!» Реально ничего не было видно в салоне. Многие первый раз летели на самолете, и я в том числе. Круто! И страшно. Все эти «А-а-а-а-а-а…» — воздушные ямы. Меня учила какая‐то девушка, что нужно рот держать открытым. Типа она летала, она знает. Либо что‐то жевать, либо глотать, чтобы уши не закладывало. Карамельку, жвачку.

Мы прилетели, обрадовались. Золотые пески. Круто! Поселили нас в какую‐то гостиницу. Не то чтобы совсем плохая, просто от моря далековато. Но нам все было по кайфу. Я жил в номере с Валерой и Лёхой из Ростова. Мы ездили в Варну, бродили по городу, покупали сувениры, масло из лепестков роз. В море я вообще не купался, я ведь на море вырос — что оно мне? Черное море соленое. Азовское море пресное, потому что в него впадает Дон. Я в бассейне купался.

Под вечер мы брали ракию — местный алкогольный напиток. Он очень крепкий и вкусный, из слив, винограда. Нам очень нравилось. Приносили чуваки канистры пластмассовые, разливали из бочек. И вот мы пили эту ракию, а вечером спускались на дискотЭку. Танцы, ривьеры. Дискотеки возле моря, открытые, закрытые. От наших отличались тем, что там все цивильно было. Бары. Побережье. Казино. Весело! Все свои вокруг, студенты, все уже друг друга знают, и мы такой вот большой шоблой, человек сто пятьдесят, перлись на дискотеку. Под конец нашего отдыха возле нашей гостиницы висели объявления: «Дорогие русские друзья, приходите к нам на дискотеку!» Местным барам было выгодно.

О Свете я не забывал. Меня, конечно, отпускало периодически, я знал, что после Болгарии сразу помчусь к ней в гости. Мы так и договорились, что обязательно встретимся. На местных девушек мы просто смотрели, обсуждали: «Смотри, какие сиськи!» — «Ну да, прикольно!» Не более того. Но мы вообще‐то их мало видели, больше в номере зависали с гитарами. Старший руководитель в наш с Валерой номер хотел приставить людей, чтобы следили за порядком. К нам ходили все. Мы потом повесили такую надпись на двери: «Бар „Три обезьяны“: вход только с алкоголем».

А еще мы с Валерой потратили деньги, которые нам директор дала на подарок московским организаторам от Южного региона. Тогда нам дали еще денег и сказали: купите в Москве что‐нибудь похожее. А мы в Болгарии, остается два дня, все свои деньги потрачены на сувениры, дискотеки, домой алкоголя невиданного, типа джина, привезти. Такого же не было, тем более в провинции. И Валера говорит: «Давай эти деньги поделим пополам и протренькаем. Скажем, что подарок купили и подарили». По большому счету все эти кассеты и сувениры из Таганрога никому не нужны были. Вот мы эти деньги поделили и добили.

Вернулись в Таганрог. На следующий день пошли в колледж, отчитались за поездку, чеки всякие отдали, за командировку, билеты. «Ну как?» — «Все нормально, все всем понравилось». — «Хулиганили?» — «Нет, не хулиганили…» Хотя наши фамилии в Болгарии знали все! Крахмалюк! Билык! Но никаких претензий, жалоб в колледж не прислали. Все обошлось. Когда я вернулся домой, пошел с бутылкой джина к своим подругам — Ираиде и Оксане. «Девчонки, я прилетел из Болгарии!» — «Ромка, молодец!» Про Свету я им ничего тогда не рассказал. Не рассказал, что я влюбился.

Культурная жизнь

Ябыл весь на эмоциях и сразу написал Свете письмо. И она тут же ответила. Боялась, что я забыл про нее в Болгарии. Сказала, что все время слушает кассету с записью моих песен и спит в моей рубашке, которую я ей подарил. Приглашала меня с Валерой в гости. Сказала, что мама ее скептически выслушала рассказ про слет, про меня, сказав, что дружбы и любви на расстоянии не бывает.

От новороссийской команды в Болгарию ездила еще девушка по имени Ира. Вернувшись из Болгарии, она наплела Свете, как я пил всю дорогу и пытался заходы к ней делать. Никаких заходов там быть не могло. Это просто такая девушка… из тех, которые завидуют подружке из-за парня и начинают говорить про него всякие гадости. Наверное, да, я бухал. Как же тут не бухать‐то? Потом мне эта Ира письмо написала, полное выпендрежа. Я не ответил, конечно.

И началась у нас переписка со Светой. Она здоровалась так: «Привет, мой любимый пациент!», а подписывалась как «Твой лечащий врач». Я же в Москве после слета сильно простудился из-за погоды, и она меня пыталась лечить. Почта работала фигово. Когда письма запаздывали, мы друг на друга дулись, подозревали, что все — любви конец. Мы постоянно планировали приехать друг к другу в гости, но случались какие‐то глупости: я ждал, когда она мне телеграмму вышлет с «официальным приглашением» в гости, она ждала телеграмму с датой, когда я смогу приехать.

К Свете часто приезжала Ксюха из Краснодара, наша общая подруга по слету. Однажды они мне прислали письмо на двоих — вместе его написали. Вот так и было. Света шлет мне письма, я — ей. Длинные бумажные письма. Она — про свою жизнь, про учебу в Индустриальном техникуме, общественную деятельность, театральный кружок, подружек. Я о чем… о жизни своей тоже. О том, что я Ираиду замуж выдал. У нее никого не было, отец в Москве, она одна в Таганроге. И она позвала меня свидетелем на свадьбу. Я был вместо мамы, папы, всех родственников. У меня тогда волосы были длинные, сам в пиджаке, галстуке и руки в кольцах — такой вот свидетель. Отпраздновали свадьбу.

В Таганроге я продолжал заниматься музыкой. Музыкантов профессиональных практически не было, иногда нарывались на людей совершенно неадекватных. Был у нас барабанщик Зыка — из таких. Мы выступали на многодневном фестивале в ДК комбайнового завода. Там было много молодых групп, а в конце каждого дня играла более-менее известная команда — вроде хедлайнера. «Асимметрия» должна была закрывать фестиваль. Этот Зыка психанул и минут за двадцать до выступления куда‐то слился. Ему все не нравилось, все идиоты, он один знает, как надо. А сам ничего не может сделать. Но мы с ним играли, потому что не было замены. Не хватало барабанщиков, басистов, гитаристов. Все, кто играл, были взаимозаменяемы. Школ барабанных не было, гитарных тоже. В музучилище народ профессионально играл, но это был джаз. Чему могут научить в музучилище? Нотам. Но рока там нет.

Когда «Асимметрия» немного подраспалась, мы решили организовать свою творческую группу, в которую входили Дима Рябов, Витя Бондарев и я. Назвали ее «Белый шум», как радиоволны шумят. Потом на афишах по городу так и было написано: «Творческая группа „Белый шум“ представляет». Мы делали акустические концерты, электронные эксперименты, арт-перформансы. Пытались организовывать какие‐то мероприятия в городе, чтобы люди приходили, чтобы им не было скучно.

Мы были достаточно известными людьми в городе, у нас был свой слушатель, в том числе подрастающее молодое поколение, ребята, которым по шестнадцать-семнадцать лет. У нас были цены на билеты по три рубля, теми еще деньгами. Это были, конечно, символические суммы, но такие, чтобы мы могли оплатить аренду помещения, в котором проводили концерты, и еще оставалось на вино и сигареты. Бухгалтерии никакой не было, все очень просто. Есть Дом учителя на 200 мест. Зал практически всегда пуст. Кроме того, что там коммунисты проводят свои собрания, ничего не происходит. Подходишь к директору и говоришь: «Вот мы хотели бы провести концерт». — «А что это за концерт?» — «Ну мы тут тихонечко, ничего вам не попортим, акустический концерт, можно?» — «Ну можно». Вот и все.

Билеты мы печатали на ксероксе. Развешивали афиши, и обычно в день концерта все приходили и покупали билеты. Сидела бабушка в окошечке и продавала. Конечно, процентов пятьдесят проходило бесплатно, потому что это все были знакомые. Остальная половина платила за вход, посмотреть, что же там такое происходит. Изредка мы куда‐то выезжали, только без всякой организации — когда приехал, тогда и играешь. Выступали все подряд, кто‐то лучше играл, кто‐то хуже. На местные радиостанции мы не успели толком выйти, они только появлялись.

Тогда у «Асимметрии» случился концерт, на который приехал Лёха из Мариуполя. Он разучил пару наших песен на трубе и тоже с нами играл. Поскольку с гитаристами был напряг, я пригласил дружественных музыкантов. Один из них, по кличке Бугай, играл на басу. Барабанщиком был Зыка. Даже Иван пришел на концерт, мы его позвали на сцену из зала. Вот такой концерт. Лёха играл с нами только один раз и после концерта оставил трубу. Хотел ее продать, как и хороший усилитель, который для этого мне привез. Но ничего не вышло.

Потом пару раз, когда Лёха приезжал в Таганрог, мы выходили во двор, и он начинал на трубе играть. Какой‐нибудь «Турецкий марш». Это, конечно, было ужасно, он к тому моменту уже перестал заниматься. Еще, я помню, трубили весело, когда Лёха женился. Я был свидетелем у него на свадьбе. Отгуляли свадьбу и на второй день поехали к его знакомому Виталику. Он жил в центре на Кировской площади, рядом с моим проспектом Металлургов. А мы пьяные были, сделали привал на газончике, не доходя до дома Виталика. А у Лёхи зачем‐то труба была в кофре. Он кофр раскрыл и стал на трубе всякую шнягу играть, а мы с Юлей бегали, кричали прохожим: «А у нас свадьба!» И нам кидали в кофр какие‐то деньги. И вот так минут пятнадцать мы трубили, после чего пришел Виталик, и мы отправились дальше. Лёха тоже что‐то пытался мутить у себя, но ничего так и не замутилось. Мариуполь — город рабочий. Это не Таганрог со своей богемой.

Вот я Свете все свои дела и описывал. Рассказывал про концерты, передряги в колледже… Короче, про жизнь свою, а она мне — про свою.

«мой любимый будущий муж…»

Седьмое ноября, вечер. Я лежу на диване. Вдруг звонок в дверь. Открываю — стоят двое. Света с Ксюхой из Краснодара, нашей подружкой по слету. У меня шок, и первая мысль в голове: где они будут ночевать?! Что делать? Куда бечь? Они такие:

— Привет, что не пускаешь?

— Извините, извините…

— А мы решили тебе сюрприз сделать!

— Круто! — говорю, а сам не знаю, что делать.

Вышла мама:

— Здравствуйте, девочки!

Мама нормально отреагировала. Она все время была такая демократичная. Мы выпили за приезд, а потом поехали к отцу домой и почему‐то тусили там, хотя места там было меньше. Он нам там поляну накрыл. И на следующий день девчонки уехали. В тот день я сделал Свете предложение руки и сердца.

Мы ехали в трамвае… Там все и произошло. Мы обменялись кольцами. Она мне подарила колечко со змеей, я же Змея по гороскопу. Кольцо в виде змеи, обвивающей палец несколько раз. А я подарил кольцо, которое из Болгарии привез специально для Светы. Ее кольцо было женское, но я его как надел тогда, так и никогда не снимал. Света называла его «обручальное кольцо». Я не относился к этому как к какому‐то сверхважному шагу.

Впереди представлялась, конечно, свадьба! А как иначе? Просто у меня такое настроение было — «как порядочный джентльмен». Для меня не было такой проблемы, типа свадьба — это серьезно, совместная жизнь — такая ответственность, что‐то сверхъестественное. Легко. Света вскоре прислала из дома письмо: «Привет, мой любимый будущий муж!» Своих родителей она теперь называла не иначе как «твоя теща», «твой тесть». «Теща» сначала, конечно, скептически отнеслась к будущей свадьбе. Она убеждала дочь, что я никогда не откажусь от музыки ради нее. А Света подписала мне фото: «Роме от Лёлека. Я тебя люблю, хоть ты мне и не веришь. Честно». Она себя Лёлеком называла, как в мультфильме «Лёлек и Болек»…

На Рождество я поехал в Новороссийск и опять же с Ксенией. Она была как сваха. Она была подругой классной, не мешала, а как раз наоборот, с ней было удобнее. Она сглаживала какую‐то неловкость, была нашим буфером. Мне нравилось, что Ксения была рядом. И, наверное, Свете тоже. Потому что… порой не к Свете подойдешь что‐то спросишь, а к Ксюше. Она была просто нашим со Светой общим верным другом. Ксюша, конечно, знала о моих чувствах к Свете. У Светы был младший брат, совсем малой. И вот мы вчетвером гуляли: Света с братом, Ксения и я. Она показывала нам Новороссийск. Мы ходили в порт, лазали по городу. Понравился город, горы — я гор не видел до этого. Море мне тоже понравилось, оно было чистым. Порт, корабли. Круто! Акватория. Там же самая крупная естественная акватория в мире. Не искусственная, а природная.

Новороссийск расположен на холмах, на одном из них район, где стоят бывшие дачи, оборудованные под постоянное жилье. Из-за того, что все по склонам оврагов, дома там необычной архитектуры. Смотришь спереди — нормальный дом, а сзади — резко становится двухэтажным из-за скоса. А на противоположной стороне оврага — другой такой же дом других хозяев. И одна скальная порода, земли там нет, ее туда специально привозят.

В Новороссийске было очень тепло, я ходил в пиджаке. Мы жили у Светы дома, познакомились с родителями. Папа — бывший моряк, большой такой дядька. Обычный, самый простой. Мама более интеллигентная… очечки, плотная такая.

Я зашел в комнату Светы. Что тут скажешь — комната настоящей девочки. У нее висело несколько плакатов. С Мадонной, кажется, врать не буду, не помню. Зеркало, конечно, большое. Шкатулочки, где колечки, бусики. Помады, разные штучки. На шкафу тоже куча безделушек, игрушки мягкие, но их было немного. Все интересно было, везде позаглядывать, посмотреть. Она ведь тоже строителем была. Я говорю: «Ну покажи мне свои чертежи». Интересно же, как у них в колледже, конспекты там.

Вещи, гардероб — тоже прикольно: «Ой, а вот в этой майке ты была тогда‐то!» — «Да, в этой майке…» Ну да, видишь, такая ерунда, но как трогательно. У Светы были короткие юбки. Как девочка она одевалась: какие‐то кофточки, юбочки. Без какого‐то определенного стиля. Одежду не могу вспомнить, как ни странно. Почему так происходит? Не понимаю. Она рыжая была. У нее были слегка выгоревшие волосы. И зеленые глаза. Я был влюбленный…

Рождество. Мы стояли ночью на балконе второго этажа, пили шампанское, смотрели на звезды и болтали о разных вещах. Медведицу искали. Романтика за гранью. На ней тогда была короткая шуба. Не то из лисы, не то из другого зверя какого‐то. Она была такая рыже-серо-белая. Она все время в ней была… В шубе, в мини-юбке, хотя было достаточно холодно. И какая‐то маечка на ней… Что носят девочки? Топик? Вот так она ходила. Со вкусом одевалась. Скажем, гламурно по местным меркам. Достаточно пестро, необычно. У нее были зеленые тени. Зеленые-зеленые глаза…

Обязательно каблуки. Ходила на разных: и на высоких, и на низких. Она сама была не очень высокая. Причем она была даже не худенькая, в теле. Мне как раз тогда нравились более плотненькие девушки. Не толстые, нет… ну мне нравилось. Худая — тоже хорошо. Блондинка, брюнетка, крашеная — без разницы. У меня не было тогда определенного «своего» типа. Потом я уже начал задумываться, с какими девушками я был, а тогда мне было все равно. Позднее уже я опытным путем выяснил формулу моей девушки.

Света себя украшала: сережки, колечки. Были заколочки в виде бабочек, как зажим. Она забирала волосы с лица и закалывала пряди назад. Мне не очень нравилось почему‐то, но я никогда ей этого не говорил. Здорово было, когда просто распущенные волосы. А она как‐то их назад делала или по краям.

Говорили мы с ней в основном о колледже. Она в строительном училась, тоже на ПГСе (промышленно-гражданское строительство), как и я. Тоже чертила, я ей помогал. Она тоже мне что‐то подсказывала по профессии. Это как два музыканта встретятся — и давай о гитарах тереть, фиг остановишь. Так что мы о профессиональных вещах говорили частенько. Но чаще говорила она. Я не стеснялся, мне просто незачем было.

Света лишь один раз приезжала одна в Таганрог. Я повел ее в гости к Ивану в беседку, где все тусили. Познакомил с ребятами: с Иваном, Наташей, Вовчиком и другими. Они такие: «Так это то, куда ты ездишь?» Достаточно спокойно встретили ее, потому что я часто приходил в компанию с разными девушками. Типа, ну что сразу‐то лезть обниматься-целоваться, поглядим, как с ней завяжется. А Света просто посмотрела на моих товарищей. С Ираидой и Оксаной я Свету тогда так и не познакомил, как‐то не сложилось. Но они знали, что я езжу все время в Новороссийск. Говорили: «Круто, молодец, влюбился». Как девочки еще могут сказать? Света меня заочно к Оксане ревновала, даже в письме как‐то написала. Я переписал ей на память видеокассету с какой‐то нашей вечеринкой, и там я с Оксаной заигрываю. Света очень расстроилась, хотя поводов к ревности у нее было ноль. С Оксанкой мы были просто друзьями.

А потом я начал ездить к Свете очень часто. Когда раз в неделю, когда раз в две. На автобусе туда невозможно было ехать из-за гор, а на поезде часов десять. Я приезжал на выходные, ведь я тогда и учился, и работал. Ехал и все время много курил, особенно на подъезде. Я мог ночь не спать, меня колбасило. Мне представлялось, как я сейчас приеду, мы опять встретимся… Она меня встречала на вокзале несколько раз, потом я сам уже находил дорогу до ее дома. Уже выучил, как ехать и на чем… Помню, поезд подъезжал. Я выходил. Она уже стояла на перроне. Она все время разговаривала по телефону, у нее тогда уже был мобильник. Сотовый. Это был 1999 год, у нее был «Эриксон» такой квадратный, большой. Это ж порт, понятно, что там уже не проблема была мобильный достать. Кроме того, она пыталась устроиться в новороссийский «Билайн», работала на испытательном сроке, но что‐то у нее не срослось. Я часто ей звонил. Приходил на переговорный пункт и названивал ей по ночам домой и на мобильный.

Она встречала меня, мы гуляли, ходили по разным местам. Потом приходили к ней домой, родители нас встречали. Мы ездили на рынок, они нас вдвоем посылали. Там был такой магазин конфискованного алкоголя, греческого, и цены были очень низкие. И вот мы покупали алкоголь, арбузы. Маме по хозяйству: мясо, картошку… Света умела торговаться, знала, что почем. Я перед каждой поездкой собирал деньги, а там их сливал. Деньги можно было всегда потратить на что угодно: пойти в кафе, забуриться куда‐нибудь. Всю стипендию я отвозил туда, в Новороссийск.

После рынка мы возвращались домой. У них во дворе стоял стол, за которым мы по вечерам все время сидели. Светин папа работал на КамАЗе и рассказывал истории, шоферские байки. А мы сидели, слушали. «Ну, — думал я, — неплохие у меня будут родители!» Мечты… Они нормально ко мне относились. Не знаю, конечно, в качестве кого они меня воспринимали — вот молодой человек приезжает, вроде намерения серьезные. Думаю, раз посылали на рынок, значит, все‐таки дружелюбно были настроены! Теплые были отношения. Хотя Света писала мне, что проблемы с родителями у нее из-за меня все‐таки были.

Однажды мы со Светой решили встретиться в Ростове. Я туда поехал на какой‐то съезд профсоюзных деятелей от колледжа. К тому же Валера нашел там нехилую шабашку: трехкомнатную квартиру, в которой нужно было полностью сделать косметический ремонт. И мы в письмах со Светой договорились, что она ко мне приедет в Ростов. Она сказала родителям, что у нее там семинар, и обманным путем приехала ко мне на один день. Ночевали мы в этой квартире, которую ремонтировали… Тогда еще было солнечное затмение, я прекрасно помню! 1999 год.

Родители Светы узнали об обмане. Письма от меня она получала на почтовый ящик бабушки (со своим какие‐то напряги были). А я сдуру написал прямо на конверте «До встречи в Ростове» или что‐то типа того. И едва Света за порог, бабка прибежала к родителям и наябедничала. Света потом мне писала, что по возвращении из Ростова ей устроили жуткий скандал. Отец обозвал ее чуть ли не проституткой, а мать сказала, что после такого Света упала в ее глазах, раз по первому требованию сорвалась и помчалась ко мне. Но я все же думаю, что она преувеличивает.

Девочки вообще любят все преувеличивать. Поиграть в дочки-матери, точнее — в сыночки-матери. «Мой дорогой, только надевай шапку, повязывай шарфик», «Не делай ничего с собой такого, я буду переживать». Ну да, я не спорю, приятно про шарфик. Просто это бывает гипертрофированно, что ли… «Ой, я так переживаю, лишь бы ничего с собой не сделал». Что я могу такого с собой сделать? Ну то, что я пил, — да. Неадекватное поведение? Так ведь все парни в этом возрасте неадекватны. Почему‐то так принято, что вроде как мальчики — дурачки. Глупые. Могут себе навредить, напиться, упасть, подраться. Поступок плохой совершить. Ага. Я приезжаю без предупреждения, без звонков — здравствуй, Света, я приехал. Нормально. А для девочек это не очень нормально, я считаю. Девочка так не приедет, она по-другому мыслит. Она думает: а если никого дома нет? И если поедет, то всю дорогу будет думать: есть кто, нет? Париться. А мальчик и не подумает. Приедет, а там закрыто. Блин, а чё закрыто? Странно! Не подумал, что так может быть. Ну ок.

У Светиного папы была гитара. Мама расспрашивала меня про мою музыку, папа слушал мою кассету, даже на свою работу, на автобазу носил. Была одна песня про Питер и про моряков с текстом Вити Бондарева. А папа Светы очень любил Питер, учился там в мореходке, ему песня очень нравилась. Он давал мне гитару, и я ее часто пел. Уже и Света, и мама ее сидели: «Э! Опять эта песня…» Там второй куплет заканчивался такими словами: «Твой ангел, пойманный бушлатом моряка, прибитый к небесам адмиралтейской шпилькой…» Очень в стиле Бондарева. Потом я приехал в Питер, и мне сказали, что ангел не на адмиралтейском шпиле, а на Петропавловке. А на Адмиралтействе — кораблик. Но на это никто не обращал внимания. Просто красиво звучало. Однажды Светин папа подарил мне морскую звезду засушенную. Я ее привез и папе своему подарил. Не знаю, может, это он мне сказал папе передать? Не помню. Человек он хороший был.

Когда я уезжал, Света меня провожала на вокзале. Мы плакали… То есть сначала она долго плакала, а я держался, пока не сяду в поезд, я же сильный мужчина, все нормально. А заходил в тамбур и стоял, лил слезы, твою мать!!! Были такие моменты каждый раз, когда уезжал. Что‐то меня настигало…

Как‐то мы решили летом с ее друзьями пойти в поход в Абрау-Дюрсо. Мы все собрались компанией: Света, две девушки — ее подружки, я и еще один парень. И вот мы поехали на автобусе за город. Там есть два села — Абрау и Дюрсо, рядом в горах красивое озеро и недалеко знаменитый завод шампанского «Абрау-Дюрсо». И вот мы там, кажется, дня три были. У нас были рюкзаки, топоры, котелки, палатка. Магнитофон с батарейками взяли, гитару. Мне как раз пошили те мои штаны широкие, я в них приехал такой весь модный. Камуфляжку взял — штаны, куртку. И мы там тусили, выпивали, отдыхали, купались. Я с удочкой был, все чего‐то ловил, ловил. Рыба плескалась рядом, а я так ничего и не поймал. А потом мы напились и купались в озере ночью. Я голый, а они топлес. Светина подружка нас фотографировала. Мы плескались, орали…

Отношения у нас оставались платоническими. Как‐то все не удавалось. Когда я приезжал, мы спали на полу в Светиной комнате, где спал еще ее младший брат. Его клали на кровать, а мы на полу вдвоем. Круто! Матрас, одеяло. Лежим и шурыкаемся ночью. Шур-шур-шур… Когда сильно любишь, секс не так важен. Даже дотронуться до человека не сразу решаешься. Я бы не сказал, что ей вообще неинтересно было — она заигрывала, фотографию мне симпатичную прислала неглиже…

Мне как‐то ни разу не пришлось Свету защищать от кого‐то. Скорее, она меня защищала. Я как‐то напился, и она попросила двух морячков британских меня донести до такси. Мы где‐то на набережной сидели в кафе: две ее подружки, она, я и два моряка — взрослых англичанина. Столиков свободных не было, вот они и подсели к нам. Они спрашивали: «Vodka?» Я говорил: «Yes!» И бегал от нашего столика за водкой — за чекушечкой, а потом морячки стали бегать. И мы с ними стали вместе выпивать, общаться. И что‐то я так ухлестался, надо уже было уходить, я встал… и больше ничего не помню. Света наутро была очень злая, ругалась на меня. Оказывается, какой‐то из этих морячков нес меня до такси. Я слегка в себе разочаровался, огорчился. Ну мало ли, с кем не бывает. Там два взрослых мужика сидели и я, пацан. Молодого накачали… После этого я никогда так больше не напивался.

Мы очень редко бывали со Светой наедине. То с друзьями, то с родителями. А ведь когда два человека любят друг друга, им никто не нужен. Факт! Почему тогда всегда был кто‐то рядом? Не знаю… Так получалось.

Дожди-пистолеты

Роман со Светой развивался. Я постоянно приезжал. Она собиралась поступать в школу ФСБ в Ставрополе, все время мне об этом говорила. Сначала она хотела поступать в МГИМО, но мама ее отговорила — огромный конкурс. Мы много говорили о будущем: вот мы сейчас закончим колледж, что будем делать дальше? Я говорил: «Я хочу поехать в Москву. Давай вместе поедем. Уедем, будем жить вместе. Поженимся, все дела…» Но, с другой стороны, я был готов и приехать жить к ней. Построить дом. Мы даже обсуждали, где именно. Такие мечты…

Света была очень деловой, в облаках не парила. Понятно, что она неслучайно на тот слет поехала, ведь отбирали лучших представителей учебного заведения. Ее избрали президентом колледжа, она проводила КВНы, играла в студенческом театре. Потом, когда началась очередная предвыборная кампания, она предложила одному из кандидатов агитационную программу для молодежи с дискотеками по городам региона. Все это не способствовало нашим встречам, понятное дело. Но мы не переставали любить друг друга. Писали письма. Обсуждали нашу будущую свадьбу, семейную жизнь.

У меня к осени тоже начались напряги в колледже. На меня свалилась куча проблем. Жуть! К тому же «Белый шум» стал единственной силой в Таганроге, которая хоть что‐то организовывала. Кроме нас никто в городе ничем таким больше не занимался. Так получилось. Все развалилось…

Витя стал работать на радиостанции «ТВС» («Таганрогская вещательная станция»). Он познакомился с каким‐то диджеем. Как‐то раз Витя мне говорит: «Группы нет, давай он сделает кавера на песни твои, которые в Таганроге знают, и ты споешь. Плюс живая гитара с примочкой. Ты будешь играть, петь, а диджей будет всю основу играть». Сделали. И опять: «Творческая группа „Белый шум“ представляет: диджей Вадс, Рома Билык и группа „Асимметрия“…» Какое‐то техно… там еще название было специально убийственное придумано… Вспомнил! «Аппроксимация метаболизма». Что это такое, я до сих пор не знаю.

Концерт был протестом против введения платного проезда в общественном транспорте. В Таганроге до того момента был бесплатный проезд на трамвае и троллейбусе. Я учился в колледже, профработник, все дела. Поэтому директриса дала нам зал без проблем. Мы готовились, репетировали. Диджей Вадс принес свой компьютер, установил на сцене. Колоночки зарядили, гитара, примочка. Дима Рябов заранее посмотрел, пока люди не пришли. Мы расклеили афиши по городу. И часов в семь вечера все началось.

Витя очень переживал, потому что мы вдвоем все это организовали. Придут люди, не придут — все ведь уже развалилось, народ редко куда ходил. Начали потихонечку заходить зрители, садиться в кресла. Мы несколько рядов убрали и сделали небольшой танцпол. Началось шоу. Свет был таким: какой‐то серебристый шар, от которого расходились лучи, плюс еще два мигающих прожектора. Принесли ментовскую желтую мигалку, поставили на колонку. Песни в рейв-аранжировке звучали очень странно. Я пел припевы, там были проигрыши — смешные переделки песен. Голоса животных вставлены, какие‐то фразы непонятных людей. Песни мои, бондаревские. Штук двенадцать, наверное.

Концерт идет, все сидят, смотрят. А на афишах‐то было написано «Дискотека»! Прогрессивная музыка. Все сидят и ничего не могут понять. И тут Витя выскакивает, хватает микрофон и начинает орать: «Этот концерт посвящен бесплатному проезду в городе Таганроге. Да здравствуют бесплатные трамваи!» Начал какую‐то чушь нести под этот ды-дыщ. Я пою песни, Витя что‐то орет в микрофон, все пердит, шумит. Никто ничего не понимает. Потихонечку люди начинают вставать, танцевать. Под конец уже все веселились. С горем пополам закончился концерт. Все разошлись.

Со временем наши письма со Светой стали обыденными. Вот пришло письмо, все в порядке. Прочитал. А мысли все время о том, что же будет дальше? С этой ситуацией, с нами. Уже не так было с этими письмами весело, романтично. Уже не в облаках. Вот информация: что с ней произошло, что со мной. Надо было что‐то делать. Потому что мы оба закончили учиться. Что‐то должно было бы произойти.

Любви меньше не становилось, нет. Просто больше тревоги, что с этим всем делать дальше. Как можно было назвать эти отношения? Я думал: а что дальше? Вот я окончу колледж, она соберется куда‐то поступать, значит, будет продолжаться то же самое. Так ведь? Где жить, что делать? Что она думает? Как я хотел? Я хотел жить где‐то, строить дом… Не с родителями, конечно. Мне хотелось определиться. Я знал одно: я ее люблю и хочу быть с ней.

Новый 2000 год мы не смогли вместе встретить из-за ее заморочек общественных. Последнее письмо я от нее получил в декабре. Света написала, что Новый год будет встречать в Харькове, что ее кандидат прошел в Думу, что ее команда КВН выиграла… Короче, меня перестала прикалывать эта неопределенность. Я сильно расстроился — ну как же так? Я встречаю Новый год в Таганроге, и у меня рождается такая мысль: без всякого предупреждения поехать самому к ней на Рождество, забрать ее к себе. И точка.

Я надеваю костюм, белую рубашку, галстук, пальто и еду в Новороссийск. Приезжаю в канун Рождества, 6 января. С вокзала — прямо к ней домой. Открываю калитку, захожу во двор. Собака не тявкает, знает меня. Прохожу к дверям, стучу. Открывает дверь Света и с удивлением:

— Привет…

— Привет, а что так нерадостно?

— Заходи.

Мы зашли в дом. Родители типа: «Ой, Рома, здравствуй!» И какое‐то гнетущее молчание Светы. Я такой:

— А что случилось?

— Да нет, ничего.

— Но, может, все‐таки что случилось?

— Пойдем выйдем.

И вот мы выходим… И дальше я ничего не помню…

— Нам надо расставаться…

— А в чем причина?

— Да ни в чем. Все кончилось.

Я молчу…

— Чего молчишь?

— Ну ладно, хорошо, — говорю спокойно, не понимая, что происходит. — Я тогда поеду. Ты проводи меня.

А поездов нет. Там один поезд ходит и тот через день. Нельзя было в этот день купить билет. Только на следующий день вечером. Я говорю: «Наверное, пойду на автостанцию. Ты меня проводи».

И мы пошли… Я молчал. Потом… Как‐то так получилось, что она сама начала рассказывать. Я ничего не говорил. Она сама. Типа бывают такие ситуации, когда девушка начинает как‐то оправдываться. Что‐то говорить наоборот, будто никакой любви у нас не было. Просто фигня какая‐то. «Не было никакого романа у нас. У меня еще два парня здесь есть. И я с ними встречалась тайком. А все мои подруги, они тоже знали об этих моих отношениях. Ты приезжал — уезжал. Но у меня тут была своя жизнь…»

И мы идем, она чего‐то там рассказывает, а я иду и слушаю. Ничего не понимаю. Так потихонечку мы дошли до автовокзала. И каким‐то чудом буквально через десять минут отходил автобус до Краснодара. А мне было уже все равно, куда ехать, по большому счету. Просто надо было уехать. Я уже не мог находиться рядом.

Она говорит: «Вот автовокзал». Я: «Все, спасибо. До свидания». — «Все. Пока». И она уходит. Я покупаю билет до Краснодара. Вечер. Темно. Я сел в автобус, ехал часов пять или шесть. Долго ехал. Горы, перевалы. Потом у водителя сломалось колесо. Он менял колесо. В салоне темно. Я сижу, думаю. О чем, не могу понять. Потому что шок.

Приезжаю на автовокзал в Краснодаре. Звоню Грише, веселому своему знакомому по студенческому слету. Гриша и Ксюша у меня в Краснодаре были. Я ему звоню: «Гриша, привет, я в Краснодаре». Он говорит: «Щас приеду, стой на углу, никуда не ходи!» Он приезжает: «Че случилось?» Так и так. Рассказываю историю. Говорит: «Ни фига себе! Поехали до Ксюхи!» Мы еще долго стояли на автовокзале, не могли карточку какую‐то купить, чтобы позвонить ей. Попросили у какого‐то чувака мобильный. Дозвонились. Ксюха говорит: «Приезжайте, конечно». А уже раннее утро, часа четыре. Но еще темно, зимой светлеет поздно.

Мы приезжаем к Ксении. У нее частный дом, а во дворе флигель. И мы там втроем. Она достает какую‐то бутылку, закусь. Мы сидим и пьем. Ксюша спрашивает: «Как так получилось?» — «Не знаю. Ничего не знаю, я буду пить». И мы пьем. Гриша что‐то рассказывает смешное. Он такой человек — очень веселый. Одни шутки. Не помню, кто что рассказывал. Какой‐то ужас. И потом я еще целый день с ним провожу, как в тумане. Ксюша тоже такого поворота не ожидала. Она как девушка себя повела — даже в таком возрасте есть различие между пацанами и девчонками. Она повела себя как хозяйка: позаботилась обо мне, выслушала, молча спать уложила… Не помню, чтобы она высказала свое мнение по поводу случившегося. А Гриша наоборот: «Да ну ее! Зашибись! Щас тебе такую девку найдем! Блин, да у меня столько классных девок, пойдем в клуб, познакомлю! Гульнем! Все, Ксюха, давай, одевайся! Круто!.. Слушай анекдот, короче…»

И вот я с ними провожу еще день. Провожают меня на поезд до Таганрога. Приезжаю домой, подхожу к калитке. А я весь какой‐то грязный, помятый… Меня не то что валяли где‐то, просто я эти дни даже не раздевался. Белая рубашка была вся мятая, заляпанная, не помню, блевал я, нет. В общем, в таком я виде явился… Заваливаюсь домой. Звоню в дверь. Мама открывает и все понимает. Сын стоит никакой. Она говорит: «Раздевайся, ложись спать».

Я разделся и лег. Когда проснулся, мама говорит: «Как ты себя чувствуешь?» — «Нормально». — «Да ты не переживай. Все будет нормально». — «Мама! Как будет нормально?! Как?! Все очень плохо…» Она: «Сынок, ты, конечно, мне сейчас не поверишь, но у тебя будут тысячи таких». — «Мама! Как ты можешь говорить такие вещи? Какие тысячи?! Не будет больше ничего! Никогда ничего не будет!!!» Вот так закончилась поездка.

Я неделю еще ходил, ничего не понимая. Не разговаривал ни с кем. Нигде не появлялся, ни в колледже, нигде. Даже к Ираиде и Оксане не приходил. Мне не с кем было поделиться, да не особо и хотелось. Я очень злился. Хотел ли я отомстить… Хотел что‐то сделать, но не знал что. Не знал, как дальше жить. Что делать. Я не понимал, что происходит. Почему, зачем?

Я решил, раз так, то я так и буду жить. Меня не только наличие еще двух парней в ее жизни смутило… Меня вообще все смутило. А самое больное для меня было — обман. Предательство. Вот. Что значит — «не стал бороться»? Когда так говорят, значит — все. Конец. Какое там упорство? Может быть, просто мне до этого никто таких слов не говорил? Может, это ударило по моему самолюбию? Может быть, я растерялся? Наверное. Нет, у меня, конечно, бывали конфликты. Пятое-десятое. Но чтоб такое — никогда. Ни с того ни с сего.

Может, что‐то и предвещало бурю. Может, что‐то не ладилось. Но на расстоянии я этого заметить не мог. «Обручальное» кольцо, то самое, в виде змеи, я увидел дома, когда вернулся, и тут же выкинул его. Не в мусорное ведро, а положил в карман, вышел на улицу, пошел по дороге и выкинул. Кто настоящие змеи, так это ее подружки.

Когда я ехал в Краснодар на автобусе, я сидел и пытался все осмыслить. Вспоминал, как мы ездили до Красного озера, по городу гуляли. И они все веселились, улыбались. Они же знали, что я не один был у нее, как она говорит. Хотя я вообще не уверен, что это действительно было так. Но тогда зачем ей нужно было врать мне насчет каких‐то парней? Не знаю. Может, отделаться от меня? Чтобы было больнее. А может, я напрягал? Такой непонятливый был. Потому что влюбленный.

Я просто не думал, что так бывает. У меня‐то в голове совсем все другое было. И я этого просто не замечал. А скорее всего, так оно и было. Ну как любящий человек может сказать ни с того ни с сего «до свидания»? Как? Что ее могло на такое сподвигнуть? Так человек может поступить, только когда знает, что если продолжать отношения, любимому будет хуже. Но такой ситуации не было. А я искренне верил во все это. Какой я был наивный мальчик и как меня круто обломали! Неужели она не любила меня?

Света была для меня тем человеком, с которым я хотел быть. Я приезжал, встречал ее родителей и подружек, пел песни. Я думал, так надо. У нее всегда были дела какие‐то. Приходило мне время уезжать — и я уезжал. Мы расставались. Я возвращался в Таганрог, жил, собирал деньги для следующей поездки. Я все время думал о ней…

От нее приходили письма. Я писал. Что‐то себе думал, представлял, как у нас все будет, как мы окончим колледж, как мы поженимся. Как уедем и будем жить в другом городе. И все у нас будет хорошо. Как‐то так… Я же не мог ей сказать: «Не встречайся с подружками!» Такая принципиальность была только в последний раз, когда я приехал к ней и сказал: «Поехали со мной». Да, я хотел ее увезти. Я хотел, чтобы она уехала со мной в Рождество. Новый год мы не вместе встретили, так хоть Рождество. «Поехали куда угодно! Хочешь — в Таганрог, хочешь — куда. Поехали!» А она: «Нет».

Нет так нет.

О любви

Через месяц Света прислала мне письмо. В нем было написано очень много. Я плохо помню. Типа прости, извини, давай останемся друзьями. Если честно, я ничего не понял, что она хотела там сказать. Наверное, я просто не хотел даже читать. Понимать что‐то. Так… Просмотрел мельком по диагонали. Она просила что‐то ответить. Но я ей не ответил. Обидно, конечно. Значит, я такой обидчивый? А как я мог ответить? Что я мог ей сказать? Да, давай, приезжай в гости, все хорошо, будем друзьями? Нет, не мог. Я гордый слишком. Время гордость не лечит. Не во всех случаях. Может, в других каких‐то ситуациях я могу сейчас простить. Но только не это.

Я был в разлуке с человеком. Я не очень‐то хорошо ее знал, мне все время что‐то мешало. Какие‐то отношения были добрые, нормальные. Я даже не мог представить другие. Мне казалось это естественным: я приезжаю к человеку. Как есть возможность, сразу еду. Чтобы увидеть, воссоединиться с ней. Вот такая у меня была любовь. Я уверен, что если бы такая любовь случилась в Таганроге с девушкой, которая бы ко мне точно так же относилась, такой же был бы эффект. Просто здесь еще были препятствия, расстояния, письма. Разлука. Все это очень сильно повлияло. Я ехал, я думал. Мне нравились встречи, мне не нравились расставания.

Каждый раз чем ближе был момент расставания, тем становилось хуже. Мы шли к вокзалу и молчали все время. Я молчал. Она молчала. Никто из нас почему‐то не говорил, что будет потом. Каждое расставание было как будто навсегда. И неизвестно, что дальше. Я, конечно, говорил ей, что приеду в следующий раз, как только будет возможность. Она говорила: «Приезжай!» Вот так происходило.

Приезжаешь туда — уже хорошо. Как будто мой приезд уже залог того, что мы вместе. Получается, мне не пришлось ее добиваться. Я приезжал, жил у нее дома. Точно. Может, все дело в том, что романтики не было? Моя романтика была в дороге, в поездах. Во встречах и расставаниях. Я ехал всю ночь и не спал. Ни с кем не разговаривал. Не люблю говорить о своих проблемах. Я был очень закрытым человеком, да и сейчас такой, достаточно закрытый и гордый. С чего бы я это обсуждал с попутчиками? Лучше помолчу сам с собой. Лучше же повоображать, написать что‐то. На худой конец, почитать, книга хоть молчит. Очень кайфовое состояние было в поезде. Ты — путник в ночи. Ты — один. Как в кино. Стоишь в тамбуре в пальто. Волк-одиночка. Куришь, едешь неизвестно куда. Конечно, знаешь куда, но это не суть. Ты не спасаешь мир. Просто ты один, человек. У тебя есть такие‐то цели. Это очень кайфово. В этом романтика. Ты один, и все принадлежит тебе. Мир. Ты есть ты. Ты можешь делать все. Это твой мир, и ты внутри него. Вот я такой был! Я придумывал себе, как мы встретимся. Что мы будем делать. Куда пойдем. Мечтатель… Мне хотелось видеть так. Если с сексом не получалось, я не расстраивался — по большому счету не важно это было. Я этим всем горел — встречей, ожиданием, расставанием.

Когда есть конфликт в любви, тебе нравится человек, ты преодолеваешь препятствия, что‐то делаешь. Я ночью срывался. Садился в поезд. Билетов не было — подходил к проводнику, давал денег и ехал… Может, ей не очень все это нравилось — мои спонтанные приезды? А мне просто хотелось путешествовать? Сейчас вот напутешествовался…

Но если бы мне просто хотелось путешествовать, я бы к ней приезжал как к подружке. Верно? А мне хотелось именно поступков ради своей любви. Может, здесь мой эгоизм? Получается, что я все‐таки выдумал себе любовь? Бывало, мы сидели с ребятами, начинали какую‐то тему обсуждать, я вдруг вспоминал о Свете и говорил: «Ребята! Я пошел». — «Ну давай». Я заезжал домой, брал деньги какие есть. «Мама, я поехал». — «Куда, сынок?» — «Я в Новороссийск!» — «Ну езжай…» И я шел на вокзал, знал расписание поездов наизусть. Я забирался в проходящий поезд и мчался к Свете. Помню, самый популярный поезд был Санкт-Петербург — Новороссийск с остановкой в Таганроге. Я на нем чаще всего добирался.

Срывало меня, и я улепетывал… Тяжело ей, наверное, было. Приезжал, не предупреждая. Хоть у нее и мобильник был, но я как‐то думал, что человек всегда рад тебя видеть, любимый человек… Она никогда так ко мне не срывалась. У нее же все время были какие‐то дела… Я даже никогда не задумывался…

Я вернулся в Таганрог. Я рвал и метал, устроил жесткий террор девушкам. Всем. Доходило до того, что я знакомился с девушкой на улице, получал все, что мне нужно, а на следующий день знакомился с новой и при этом видел, как по другой стороне улицы идет моя вчерашняя… И так происходило до того момента, пока я не понял, что меня все это достало. Тогда я как‐то поспокойнее стал. Не потому, что девушки закончились. Просто я понял, что все это бессмысленно. И глупо. Легче мне не станет. Это бессмысленная месть, тем более невинным людям. Я понял, что так нельзя делать, все это как‐то устаканилось. Мой друг Лёха опять же иногда приезжал ко мне или я к нему.

А сначала меня несло жестко — направо, налево. Не как отношения парня и девушки, просто ночь секса — и до свидания. А так — по жесткачу. Я даже не пудрил девушкам мозги. Они сами шли ко мне в руки. Это вовсе не зависело от того, что меня в городе знали, просто такой тип девушек.

Я тогда думал, что любовь закончилась. Поэтому какие могут быть ко мне претензии и вопросы? Никаких. Я могу делать что хочу. Такая месть. Не знаю, кому и зачем, но она была. Такое чувство, что все бабы — бляди. Может, и были среди них те, кто серьезно смотрел на отношения. Но мне было все равно. Казалось, что все они предатели. Чего я буду переживать о них? Они мне претензий не предъявляли, а если и случалось, я их тут же от себя отсекал. Я не хочу сказать, что полгорода перетрахал. Просто в тот момент попадались такие девушки, и я не принимал их всерьез.

Я долго еще не был готов к серьезным отношениям. Их вообще не было, как и романтики. Другое у меня восприятие было, я вел себя как подонок. Такое все было мутное. Помню, встречался с девушкой, какие‐то отношения были, но при этом мог встречаться еще с одной, с двумя. И что выгорало, то выгорало. Вот так. У меня не было одной — чем больше, тем лучше. Я понимал, что я свободный парень и могу делать все что угодно. Я был ничей. Я понимал, что эти романы ни к чему не приведут. Есть секс — хорошо. Нет — до свидания, мне некогда. Я искал контакта какого‐то, не мог быть один. Мне было холодно.

В ту пору многие музыканты в Таганроге бегали в общагу пединститута, это было самым злачным местом. Я никогда там не был. Но ребята говорили, что там очень голодные девчонки, их много и они все хотят и любят. Какой‐то полный разврат. Почему я туда не дошел? Потому что для меня это было слишком. Я не могу так. Я все‐таки оставался романтиком.

Со Светой я никого не сравнивал, все девушки разные. И все по-разному происходит. В этот раз хорошо, в другой не очень. Эта хуже, эта лучше. Эта стесняется, а эта — нет. Это разный опыт, но это не звездочки на фюзеляже за сбитого противника. Я ведь очень стеснительный человек, я не мог просто подойти и сказать: «Эй, подруга, а ну, давай раздевайся». У меня все было культурно. Если девушка не подавала сигналов, я не мог идти на это. Нахрапом брать — это не мое.

Лезет девушка целоваться, ты заводишься, начинаешь дальше руками действовать, а она: «Нет, я не такая». И ты говоришь: «Ну ладно, не такая, значит, не такая». Она сразу: «Ой, ты что, обиделся?» И опять лезет целоваться. А я так понимал: когда лезет целоваться, значит, пора. Она: «Нет!» Тогда не лезь ко мне! Я объяснял, что если человек начинает очень крепко целоваться, для меня это сигнал того, что можно действовать дальше. Но для некоторых девушек это не было никаким сигналом. Для них это был просто роман поцелуев.

На таганрожских девушек влияли и воспитание, и городские нравы. Если ты где‐то лажанешься, об этом будет говорить весь город. В большом городе ты можешь пройтись с девушкой по проспекту, а потом уехать в свой район, и никто об этом никогда не узнает. Маленький город держит в рамках. В принципе, это неплохо. Я никогда так не делал: не даешь, значит, до свидания. Ну не хочешь, недотрога, ну и ладно. Выходит, остался голый секс. Которого не хватало, я же был достаточно взрослый молодой человек. Со Светой было все иначе. Когда кого‐то любишь, его уважаешь. Твои внутренние установки не позволяют тебе многое — например, изменять. Просто реально стыдно это делать. Потому что любишь.

Мужчины же немного другие. Все время есть какой‐то соблазн, но ты не вкладываешь в него измену. Это просто какое‐то чувство, физическое, легкое. Но мне тогда даже такое не приходило в голову, потому что был человек, в которого я влюблен. И все другие девушки тут же отпадали. Они и не девушки были, просто прохожие, с которыми можно поулыбаться, при встрече в щечку чмокнуть. Безобидно. Потому что я целиком бы ТАМ. И мозгами, и телом, и душой.

Когда нет любви, все свободно! Тело и душа. Что угодно, пожалуйста! Но при этом ты тоже переживаешь. Ты не как животное передвигаешься по городу в поисках жертвы. Но такого огня, желания нет. Что‐то холодное работает, расчетливое. Ты даже не задумываешься о любви. Формально целуешься, формально занимаешься сексом, формально расстаешься, встречаешься. Тебе это может даже нравиться, но все как‐то притуплено, приглушено.

Если я видел, что девушка ко мне не просто липнет, а влюблена, я задумывался. Тогда я вел себя аккуратней, потому как не хотел давать повод человеку надеяться на что‐то. Я все время пытался объяснить, что это просто секс и за этим ничего нет. Я давал знать, показывал, объяснял своими поступками. Но ведь есть девушки, которые готовы на такие отношения? Я видел, что одна девушка любит меня, горит мной. И мне было очень неловко. Я старался не видеться с ней и давал понять, что ее чувства не взаимны. Не для того, чтобы ее унизить или оскорбить. Но я при каждой встрече показывал ей, что не ее люблю. Я вообще никогда в той своей жизни не говорил, что люблю. Просто так не говорил…

Я даже искусственно слегонца отталкивал от себя. Тем самым объясняя, что мне приятно, конечно, с ней спать, обнимать, целовать. Но дальше это ни к чему не приведет. Хотя у нее, может, в голове другие какие‐то были планы, мечты. Я не мог ее обманывать. Я же видел, что человек реально меня любит. Сохнет. И при любом моем капризе она тут же появляется. Это что‐то ведь значит, правильно? Я редко пользовался этим. И только потому, что мне было очень одиноко.

К Свете, наверное, у меня были более взрослые чувства. Я рос. Я планировал. Я мечтал. Все было тверже, объемней. Например, с Настей я ни о чем вообще не думал. Мне просто было кайфово. Было легко. Это нельзя назвать любовью. Это была Великая Влюбленность. Но не любовь. А со Светой была любовь… И предательство. А это очень серьезно. Меня до этого никто не предавал. Для меня нет разницы между предательством и изменой. Это одно и то же. Не важно, как тебе человек об этом говорит, главное — суть: «Я еще встречалась с несколькими, и вообще, ты мне не нужен. И все у нас было не по-настоящему. Лучше тебе уехать».

Для меня это было самое страшное, что можно было услышать в тот момент. Когда тебе говорят, что ты не нужен, что все было шуткой. «Все мои улыбки, все отношения с тобой, поцелуи, все твои надежды — все было неправдой. Я тебя просто обманула». Когда человек говорит тебе это в лицо и идет провожать тебя до автовокзала — это страшно. Реально страшно. Ты ничего не можешь поделать. Ничего не можешь сказать человеку. Это реальный шок. Так было тогда. А сейчас как было бы? Я не знаю. Лучше не возвращаться. Потому что это глупо… Я очень верил в ту любовь.

Бриллиантовый волос

Япотихонечку приходил в себя. Я понимал, конечно, что все впереди, что обязательно еще произойдет со мной что‐то хорошее. Но в другом. Я другие цели ставил перед собой.

Внутренне я уже собирался уезжать. Мне нужно было плотно заняться учебой, потому что я много пропустил. Помимо того, что я часто ездил к Свете, я еще занимался и общественной деятельностью. Мне, конечно, делали поблажки всевозможные, но диплом все‐таки нужно было защищать. Я углубился в учебу, в мысли о Москве: как я там буду, что. С Витей Бондаревым мы встречались часто, писали песни, придумывали акции, концерты.

Музыка моя стала жестче, гораздо жестче. Появилась какая‐то щетина. Ярая. Может быть, я не замечал ее в текстах, но уже выявил для себя. Мне нравилось быть очень жестким человеком. Начиная с пения, заканчивая поведением. Я стал носить «жесткую» одежду, более близкую к панку. Некая небрежность появилась. Я осознал, что мало кто меня понимает, да и вряд ли когда‐либо понимал. Значит, я могу быть кем угодно. Я это использовал: от романтика до полного подонка. Надевал футболки, красил их гуашью, обливался водой и смотрел, что получится. Так и ходил потом, плюс у меня были синие или зеленые волосы — обычной зеленкой красил. То есть полный протест. Зеленка долго отмывалась от головы. На солнце особенно хорошо была видна на волосах. Бриллиантовых. Была у нас такая песня на текст Бондарева:

Бриллиантовой зеленью выкрасить волос,

Пустить папиросой в толстого Фрица.

Бриллиантовый волос на морозе искрится,

Ничего не случилось,

Ничего не случится.

Раскачали качели веселые дети,

На коленях порвались буржуйские джинсы,

Бриллиантовый волос на морозе искрится.

Ничего не случилось,

Ничего не случится.

А дальше:

Просто плачет зима ледовитой картечью,

Просто падают снегом замерзшие птицы.

Бриллиантовый волос на солнце искрится,

Ничего не случилось,

Ничего не случится.

В общем, такие были жесткие песни. Я ушел в альтернативу таганрожскую. Музыка была тяжеловата и немного странновата. Мы экспериментировали. Говорят, когда все хорошо — нет вдохновения, а когда все фигово — пишутся хорошие песни. Это вранье. Иначе стоит вопрос: готов ли ты об этом рассказать или нет? Если да, пишутся песни. Если нет и пытаешься это скрыть, спрятаться за какими‐то словами, то начинаешь петь вообще о другом. Потому что тебе стыдно, тебе больно. Тебе не хочется об этом вспоминать, думать. Поэтому у всех разные песни и получаются. Кто‐то говорит: «Да, когда мне плохо, я пишу хорошие песни». На самом деле он не об этом пишет, абсолютно о другом. Себя обманывает. Поэтому тут не важно, хорошо тебе или плохо.

Я недавно осознал: главное — понять, что ты хочешь сказать людям. Если хочешь, надо сделать это обязательно. Даже если ты думаешь, что тебя не поймут. Или тебе стыдно будет. Главное — сказать это, потому что постоянно врать невозможно. Это ж каким надо быть фантазером и профессионалом, чтобы придумать историю. Нафантазировать себя в голове. Можно ДОфантазировать, ДОпридумывать, как бы ты хотел, как ты мечтал, как представлял. А так чтоб целиком — невозможно.

Я не посвящал песен ни конкретно Свете, ни ее предательству. У меня это плохо получилось бы. Я вообще не знал тогда, как посвятить песню девушке. Можно написать какой угодно текст и сказать, что это посвящено определенному человеку. Но это не будет правдой. Ясно, что не надо вставлять в песню слова «Света», «Новороссийск». Но все равно ты должен писать и думать о человеке. О каких‐то эмоциях, а не о бриллиантовом волосе. А я не мог так выразить идею на бумаге. Не по-пацански. Чё я буду? Я-то знаю, что я люблю, что я буду сопли пускать, писать на бумаге непонятные слова. Просто спеть серенаду под окном — всегда пожалуйста. А писать о том, что со мной происходит в реале, мне тогда было неинтересно. Не понтово. Не круто. Круто было писать о чем‐то непонятном, что не со мной, что далеко. Белый снег, синий лед — вот такое. Символизм? Не какая‐то бытовая фигня, а что‐то великое и непонятое. А вот что великое — никто не понимал, но все ходили и думали: круто, да. Это теперь я научился быть откровенным, а тогда, значит, был символистом, да?

Я стал меньше общаться с людьми. Дома сидел, ходил к Ивану, он ведь меня знает с детского сада. Разным. С волосами, в бусах, с цветочками. Потом оборванного, в выжженной хлоркой и аммиаком майке, с зелеными волосами. Потом в каких‐то непонятных одеждах, нереальных. В порванных цепях, обмотанного чем‐то, в безумных очках. Ужас! Он меня разным видел, поэтому, когда я приходил, он никак не реагировал. Он понимал, что я разный, но в душе остаюсь простым человеком. Он же друг мой. Я менялся все время, но мы всегда находили общий язык. Ходили, гуляли по-прежнему.

Жесткость моя началась с приходом Бондарева, а после разрыва со Светой выросла. А еще такой момент — группа «Асимметрия» распалась, ушла та хиппозная эпоха, когда были волосы, хождение босиком, расшитые маечки, бусы. Кто‐то женился, кто‐то уехал. Я понимал, что остался один. Я разочаровался в музыке. Даже не в музыке, а в группах, где все товарищи. Я понял, что я один и нельзя позволять никому вмешиваться в свое творчество.

Я понял, что никто не разделяет мое ощущение мира, как вижу его я сам. Я понял, что я — это я. Я — это центр. Все. И кому‐то отдавать свой центр — это глупо. Этого нельзя делать. И я начал как‐то потихонечку сам действовать. Вдруг оказалось, что это возможно. Раньше я не представлял себе такого. Что я — это я. Мне казалось, что я — это я и еще минимум четыре человека, без которых меня нет. А оказалось, что и без них я есть. Когда я остался один, мне ничего не оставалось, как понять это. Потому что один я — это тоже я. И я не исчез никуда. Не пропал.

Я просто менялся. Чем дольше я жил, тем больше приходил к тому, что мир не такой, как мне казалось. Когда ты специально выпендриваешься и стремишься выделиться, быть не таким, как все, требуешь к себе любви, получается обман. Каждый человек требует к себе любви. Я сам не знал, что мне нужна любовь. Я чувствовал, хотел этого, но я не мог осознать. Противоречие было внутри меня. Я хотел всех посылать, сам мало что давал. Но нельзя, ничего не отдавая людям, требовать от них любви. Хотя бы понимания, уважения, ощущения нужности. Я со временем начал понимать, что хочу жить среди людей. Значит, я должен понять, что происходит со мной и с ними.

Так я начал потихонечку стричь волосы. То есть мое юношество, мой максимализм стал понемногу проходить. Мои идеалы начали меняться… Мне нужно было окончить колледж. Один раз я его уже бросал, и бросать второй было просто глупо, надо было доучиваться. Я погрузился в другую действительность. Надо было заняться дипломом, практикой. Защита — это три листа ватмана размером А1, разрез дома. План этажей, кровля, технико-экономические показатели. Геодезия, план фундамента — полная разработка проекта. Например, надо построить коттедж двухэтажный. Или пятиэтажку. Тебе дают какие‐то параметры, и ты, исходя из них, должен все рассчитать: сколько плит перекрытия, какая толщина стен. Все это надо начертить, чтобы люди могли построить. Плюс планы завоза материалов, использования строительных машин, иначе ничего работать не будет. На защите тебя могут остановить и задать любой вопрос. Формулы-шмормулы, какова ширина кирпича? Сколько его нужно? Какой марки цемент нужен для фундамента? Себестоимость, сколько человеко-дней на такой‐то процесс. Мне тогда это было интересно, хоть я и знал, что, едва получив диплом, свалю в Москву.

Мы, конечно, понимали, что никогда по нашим проектам ничего не построят, но все равно было прикольно. Мы собирались, готовились, друг другу что‐то объясняли, помогали. Идешь по городу, смотришь на дома и все знаешь: вот это репер, это нулевой уровень, а это никакой не подвальный этаж, а цокольный. Вот это несущая стена, а тут шов плохо сделали. Куда ни пойди, тебя везде окружает строительство. Очень кайфово. И мы, молодые специалисты, идем и гордимся. Ребята, ну мы же с вами все знаем! Все вокруг твое, все родное. Ты знаешь, как любой дом выглядит в разрезе.

Весной мы строили дом, студенты — почти разнорабочие. Мы не ходили с умным видом и чертежами, не указывали, куда какой бригаде надо. Нам этого не разрешали, нас использовали как разнорабочих, которые и кирпичи кладут, и штукатурят, и разгружают, такелажем занимаются. Кирпичи привозили прямо с завода, практически горячие, надо было работать в перчатках, чтобы не обжечься. Мы эти кирпичи разгружали — выстраивались в длинную цепочку, кирпичи по ней летят очень быстро. Ловишь и передаешь не глядя, на автомате. Если кто зазевается, кирпич прямо в грудак прилететь может. Когда нам скучно становилось, мы играли в такую игру: первый постепенно начинал ускоряться, разгонять по всей цепочке, пока кто‐нибудь не собьется. «Твою мать!!!» — кого‐то накроет. Не заметишь, как тебе в лицо летит кирпич, и ты отмахиваешься от него… Вот так мы развлекались.

А однажды мы монтировали оконную перемычку. Вот окно, над ним беленькая плиточка лежит — это оконная железобетонная перемычка. Она нужна для того, чтобы дальше строить уже второй этаж. И вот мы монтировали эту перемычку, стояли на стене второго этажа. Нам нужно было поднять на веревках два ведра с раствором — перемычка‐то кладется на раствор. И когда я поднимал, видать, веревка перетерлась, и силой отдачи меня так отбросило, что я полетел спиной плашмя вниз — бах! Не знаю, как я себе ни голову, ни хребет не сломал! Ко мне еще не успели подбежать, как я начал ругаться. Я даже не понял ничего. Ко мне побледневший прораб подбежал, типа: «Все-все, нормально, иди домой!» А то! Конечно, несоблюдение правил техники безопасности! Если что, ему бы такое устроили! Ну а пацаны тоже молодцы, говорят: «А мы все не будем работать — уже конец рабочего дня!» И мы вместе пошли отмечать мое второе рождение.

Так я утешался после Светы. Иван сразу мне сказал: «Ну и зашибись! Чего‐то она мне сразу не понравилась!», что‐то такое: «Ты, конечно, меня извини, но она какая‐то странная!»

У нас всегда на что‐то была мода. Например, тогда началась мода на бильярд. У нас открылось самое первое казино на улице Ленина, это бывший ресторан «Баку». И там устроили казино. Стояли два карточных стола, таких задрипанных-задрипанных. И русский бильярд, стола три-четыре. Мы постоянно ходили играть в бильярд. Бильярдные столы стояли в отдельной комнате, мы туда заваливались. Свои напитки было приносить, конечно, нельзя, но мы проносили. Я играл очень плохо. А вот Костя, двоюродный брат Ивана, молодой парень, шустрый такой хулиган, он очень хорошо играл. Нас всех делал, естественно. И как‐то мы пришли в казино, принесли что‐то с собой, выпили. А там, как в старых ресторанах, есть такие витражи на окнах. И я смотрю, Иван открыл эту, как мне спьяну показалось, дверь. Там еще шторы висели, гардины огромные, которые все закрывают. Я — сигарету в зубы и «на балкон». Покурить. «Я тоже пойду на балкон», — говорю. «Рома! Какой балкон?!» А я «выхожу» и… падаю вниз. Там был просто такой приступочек у окна, и я прямо шагнул со второго этажа вниз. Хорошо, что там был козырек над крыльцом! Я на этот шифер бахнулся — р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-рух, ба-бах, блин! — и покатился, но зацепился. Слава богу, не скатился совсем. Все подорвались к окну: «Рома, ты куда? Ты где?» Там же темно. А я такой: «Я здесь! На балконе…» В общем, я спустился с крыши, вошел в казино. Нормально так рухнул, царапинами отделался, ничего не сломал, лицо не разбил. Когда в пустоту падаешь, ничего не понимаешь… Все долго смеялись.

Досвидос

Когда мы с Лёхой еще в школе учились, мы сфотографировались на площади перед драмтеатром в Мариуполе. Там все время стоит фотограф. Как в старые времена — древний штатив, все дела. У нас с ним были две черно-белые фотографии. Хорошего качества, как раньше были. Прошло время, я свою потерял, а у него осталась, пожелтела от времени, постарела. И мы решили сфотографироваться снова. Мы проходили по площади, увидели того же самого фотографа, с тем же старым фотоаппаратом на штативе, с тем же старым плюшевым мишкой, та же самая бейсболка на нем была, темно-синяя с кривым американским орлом. Абсолютно тот же человек. И мы сфотографировались — пять лет спустя. Это был, кажется, мой последний приезд в Мариуполь. Предпоследний…

Таганрог. Мы у одной девушки, Тани, дома тусим. Звонок — мама. Беру трубку, она говорит: «Лёша умер. Приезжай домой».

Приезжаю. Мама в слезах. «Вот, пришла телеграмма». Я не знаю, что делать. Попытался найти какие‐то темные вещи, ничего подходящего не было. Темно-серая рубаха с короткими рукавами, да темные брюки — это мне мама нацепила, я сам ничего не понимал… «Мама, я поехал». Она проводила меня, и я поехал с Таней в Мариуполь. Автобусы рейсовые уже не ходили. На автовокзале есть таксисты-частники, которые возят народ. До Мариуполя 120 километров. Мама дала мне телеграмму, сказала, что с ней нам будет легче пройти границу с Украиной, потому что по таким поводам пропускают быстрее. Таня буквально довезла меня до Мариуполя, потому что я ничего не понимал.

Лёха Макаров. Друг мой лучший. Повесился. Я не знаю почему. Я ехал в Мариуполь в полном оцепенении. Такого, чтобы ехать и мысленно прокручивать, как кинопленку, нашу с Лёхой жизнь, не было. Какие бы это были кинокадры? Что бы я мог вспоминать… Может, наш поход с классом? Мы поехали после девятого класса в поход. Тогда все расходились по училищам, а несколько самых «умных» продолжали доучиваться в школе. Софья Михайловна, наша классная руководительница и учительница французского языка, не желала больше с нами никуда ехать после предыдущего похода, где мы очень сильно напились. Она сказала: «Никогда больше в жизни!» И мы решили сами, как уже взрослые люди, самоорганизоваться и поехать.

Было лето. Мы собрались, взяли гитары, рюкзаки, надели пионерские галстуки. Тогда уже пионерию отменили, но мы по привычке повязали галстуки. И мы поехали в Великоанадольский лес, на электричке это минут тридцать от Мариуполя в сторону Донецка. Мариуполь ведь на море стоит. Были девочки из класса, подружки каких‐то знакомых парней. Мы набрали всего — тогда был модный спирт в литровых банках. Литровая закупоренная банка с железной крышкой. На банке была белая этикетка, на которой красными буквами, как на принтере, было напечатано: «Спирт питьевой. 96 %». Мы взяли шесть или семь таких банок, тушенку, картошку сырую. И поехали. Сели в электричку. Гитары, рюкзаки…

Приехали в лес, разбили палатки. Зашли достаточно глубоко, там такие узенькие тропиночки для егерей были. Пока разводили костер, развели и спирт. Выпили. Ну, девочки так, не очень пили. Постелили клеенку на землю, потом покрывало, застелили поляну. У кого чего было готово к употреблению — открыли. Потом начали готовить еду. Котелок, все дела. И поняли, что у нас очень мало воды и надо куда‐то идти за ней. Кто‐то сказал, что здесь неподалеку, если идти по тропинке вглубь леса, есть какая‐то база отдыха или пионерский лагерь.

Мы решили туда сходить. Нас набралось человек семь смельчаков, которые взяли фляги и пошли. Тогда не было больших пластиковых канистр, как для бензина. Мы взяли фляги, банку спирта, сигареты, водички и пошли. Мы с Лёхой были в этой группе и нашли лагерь. Приняли еще и стали уже совсем готовенькими. Выходим на поляну: там строения, корпуса и дискотека. Такая картина: пьяные подростки-девятиклассники выходят из леса и заруливают через забор на эту дискотеку. А там такой плац! Два двухэтажных кирпичных корпуса и еще маленькие подсобные постройки. Жалкие четыре лампочки горят. И дети маленькие, класс шестой. Ну, девочки‐то, конечно, выглядели круче, чем мальчики. И мы так аккуратно, чтобы никто нас не попалил, сели на лавочку с краешку.

Сидим. На нас камуфляжные фуфайки и галстуки висят на каждом. Сидим на лавочке, пытаемся вырубить воды. А никто не хочет, потому что всем интересна дискотека. И вот у одного чувака из наших вываливается банка спирта, которая закрыта уже капроновой крышкой (железную сорвали, закрыли капроновой). Стук о землю, все поворачиваются, смотрят вниз, а она не разбивается, а просто катится к танцующим детям. А мы провожаем ее взглядом. Видим, как люди по сторонам тоже смотрят на эту банку, и понимаем: надо срочно валить. Мы хватаем эту банку и дергаем к чертовой матери. Обосрались, что сейчас взрослые придут, нас поймают, еще в милицию, не дай бог, сдадут. Тем временем стемнело, это жесткач был — заходишь в лес, а там еще темнее. Узкая тропинка, мы идем и не видим НИЧЕГО.

Мы понимаем, что сейчас заблудимся. Что делать? Надо стоять, ждать рассвета. Не, никакого рассвета! Нас ждут ребята! Телефонов еще нет. И тут у Лёхи появляется мысль сделать факелы. Мы снимаем носки, находим палки и зажигалки, натягиваем носки на палки, обливаем спиртом и поджигаем. Видим дорожку и бежим. Бежим, пока горит свет. Факелы догорают, мы останавливаемся, снимаем носки, поджигаем, бежим дальше. Закончились носки, мы поняли, что нужно майки жечь, фуфайку потрошить ватную. В итоге мы намотали на палки то, что никто не пожалел. И побежали.

Потом все потухло. У нас кончился спирт, и мы понимаем — все, пиздарики! Мы начинаем в лесу орать во всю мощь, рычать. И вдруг где‐то вдалеке слышим крики, смотрим по сторонам. Тут кто‐то из наших кричит: «Я вижу огонь!» Реально. Мы смотрим, а там действительно огонь, светлое пятнышко колышется. Мы от радости ломанулись туда — а темно, ничего не видно. Мы через сучья, падаем, смеемся, бежим дальше. А еще страшно сзади кому‐то остаться, потому что сзади — лес. И мы напролом, наперегонки несемся к этому огоньку. Добегаем, а там нас встречают девочки, ребята, которые остались.

Это была встреча на Эльбе! Мы обнимались, целовались, танцевали, пили этот спирт, радовались, что нашлись. А мы с Лёхой, как грамотные люди, понимали, что все запасы сожрут без нас, и под каким‐то деревом, недалеко от наших палаток, заныкали банку тушенки, хлеб и рыбную консерву. И вот мы наутро с Лёхой встали, думаем — пора заначку доставать. Подходим к дереву, там все вытоптано, и видим одну ямку. Наш продукт раскурочен! Видать, кто‐то из ребят видел, как мы это закапывали. Мы долго ругались и пытались выяснить, кто нашу заначку раскрошил. Но в любом случае мы ехали только на одну ночь, поэтому уже собрались и пошли на станцию. Она была разбитая, старая, без потолка. Ни кассиров, ничего. Зато колодец был — мы налили воды, кто‐то достал банку тушенки, сожрали. Там еще у станции росла вишня дикая, все начали обдирать эту дикую вишню…

Вот что‐то такое я мог про Лёху вспомнить. Но не вспоминал. Я был в прострации, даже на границе ничего не мог сказать. Таня за меня все показывала, что было нужно. Я не верил. Я понимал, что это не шутка, так не шутят. Но я не мог понять. С чего?

Мы приехали в Мариуполь. Подхожу к дому, калитке… А поселок Горький небольшой. Там все друг друга знают. Меня увидели, предупредили Лёхину маму. И буквально метров за пятнадцать выходит тетя Фая. Идет ко мне… Я смотрю на нее и думаю, что сейчас она мне что‐то скажет хорошее, типа: «Мало ли у него была причина так сказать. Просто чтобы тебя отпустили к нему…» Мысли такие были. Я сам не верил в это, но… Она идет, а я смотрю на нее и думаю: вот сейчас она должна мне что‐то сказать. А она подошла, ничего не сказала, только обняла меня, повисла и стала плакать. И вот тогда я понял: все, пиздец. Я ее схватил, довел до дома. Там были друзья, много знакомых. Лёхина жена Юля, соседи. И все на меня как‐то так смотрели… Они знали, что я его лучший друг. Они знали, что мы с Лёхой все время были: я к нему, он ко мне. Мы друг для друга были семьями, даже заменяли подчас матерей друг другу. Самые что ни на есть лучшие друзья.

Мы зашли во двор. Меня Юля, его жена, обняла, типа заходи. И мы заходим в дом. Проходим в комнату. Она меня подводит… и я вижу гроб. В нем Лёха. И я — все, окончательно поверил. Я увидел шов после вскрытия. Там, где ямочка между ключицами… и я вижу — там зашито. Подошли все женщины: Юля, мама Лёхи, соседки, Таня. Плачут, что‐то говорят мне, а я ничего не слышу. Я посмотрел на это и вышел во двор. Сел на ступеньки. Сижу. Подошел Лёха Белый, сосед его, тоже кличка была Белый. Еще один пацан знакомый. И вот они начали рассказывать — пацаны же проще гораздо, даже в таких ситуациях. Женщины плачут сразу…

Белый говорил, что Лёха крепко пил последнее время. Потом со всеми поссорился, никого к себе не подпускал сутки. Жестко бухал. Очень. «Потом я решил к нему зайти, — говорит (он сосед через забор с ним). — Захожу, а он висит на сливе». Есть такая проволока, замотанная в пластик, гибкая. И он висит на этой проволоке, на сливе, и табуретка валяется. В саду. Там, где мы палатку с ним ставили. «Я его быстро снимать, а уже никаких признаков жизни нет». Они не могут ничего понять, что произошло, спрашивают у меня, что случилось. В общем, они мне по-мужски объяснили ситуацию. Что произошло. «Мы пришли — он висит». Какое‐то оправдание, типа мы не виноваты. Они мне объяснили, вот так было, мы пришли, а он — все.

Лёха оставил записку. Тетя Фая дала ее мне прочесть. Записка была очень плохо написана — кровью на обратной стороне фотографии. Я не помню, кто был на ней изображен, а написано было что‐то вроде: «Я всех ненавижу. Единственный человек, которого я люблю, — это Рома». Что‐то типа «всех ненавижу, Рома, привет»… Я ее не забрал, она осталась у его мамы. Она ничего никому не отдала. Мне только несколько личных вещей Лёхиных — рубашку, она у меня до сих пор в Москве дома лежит. Еще у меня труба его осталась, которую я так и не продал, она у нас на студии лежит. Когда я уезжал из Таганрога в Москву, я оставил свою гитару дома, потому что не было места в сумке. Решил ее потом перевезти, а вот трубу взял с собой. С ней и приехал в Москву. Не знаю зачем. Мой лучший друг.

У Лёхи были конфликты с собой, его жизнь его не устраивала, потому что он был творческим человеком. Он рисовал хорошо, играл на гитаре, на трубе. Песни писал. Ему хотелось какого‐то творчества. И я ему говорил: «Давай уедем вместе в Москву!» А он: «Да как я уеду, у меня жена, ребенок…» Он повесился, когда у него уже ребенок был.

На поминках меня алкоголь не брал совсем. Я очень много пил, но это мне абсолютно не помогало. Я сидел совершенно трезвый. Мне казалось, что все к смерти относятся очень легко. Он же был мой самый лучший друг! А эти люди недостаточно скорбят, недостаточно хорошо относятся к этому человеку. Я сидел, смотрел на них и думал, что они все недостойны тут быть. Мне было очень неприятно все это видеть, и на другой день я уехал. Я сказал, что никогда больше не приеду в Мариуполь, здесь мне делать больше нечего. Я это всем сказал. И уехал. А в Таганроге меня, конечно, мама поддержала. Мама — это ж мама. После этого у меня глаз покосился, сейчас даже заметно. Нервы.

Может, я мало говорил с Лёхой, может, не убедил его в чем‐то, в каких‐то совместных планах. Я собирался ехать за своей мечтой, а он останется, не сможет. Он так и говорил все время. А я отвечал, что нужно ехать, нужно всегда идти к своей мечте. Ну и что, что родился ребенок? Ничего страшного… Я видел, что у Лёхи не все хорошо в семье, он не очень любит свою жену…

Эта смерть — поворотный момент для меня. Я не могу этого понять до конца. Это же мой друг. Винить я его не могу, а виню. Двоякая ситуация. Я не согласен с ним, а спорить‐то уже нельзя. Его нет. Как можно спорить с тем, кого нет? А хочется. Потому что я не последний человек в его жизни. Поэтому хочется что‐то объяснить ему, а уже невозможно…

Лёха в последнее время был очень злой. Я его не понимал. Отчасти понимал, потому и предлагал уехать в Москву вместе. Но он был агрессивным, как‐то злобно настроен даже ко мне. История со Светой тогда уже подостыла немного, а вот то, что друга моего Лёхи больше нет, — это был край.

В отношении дружбы для меня ничего не изменилось с тех пор. Просто тогда было больше времени — можно было жить, ничего не делать и общаться. Спорить о чем‐то, делиться чем‐то. Сейчас просто меньше времени, но ценности остались прежние. Меня друзья не предавали — видимо, я сделал правильный выбор, ведь друзей выбирают. Друзей выбирают. Это ведь не открытие? Вокруг меня были люди, которые могли стать моими друзьями при прочих равных условиях. Если мне было легко с человеком, я на него ставил, и получалось так, что с ним я больше общался, дружил. Но это ж сразу видно, когда человек подходит тебе: ты понимаешь, у вас общие цели, ценности. Ты к нему тянешься. А он — к тебе.

Приятелей у меня было много, а друзей очень мало. После отъезда в Москву все стало на свои места. Все оказалось правильным по части друзей. Кто был просто приятелями — ими и остались, а кто мне нравился, в ком я был уверен — остались друзьями. Без ошибки.

Потом я защитил диплом. Был выпускной бал во дворце Алфераки — жил такой греческий купец когда‐то в Таганроге. У него был дворец, который впоследствии стал краеведческим музеем. А когда перестройка пришла, коммерция, его опять сделали дворцом, где проходят светские рауты с какими‐то виолончелистами. Вот в этом дворце мы, выпускники колледжей, проводили торжественную часть выпускного вечера — вручение дипломов. Я организовывал все это мероприятие, был его ведущим, под моим руководством программу вечера писали.

Нам вручили дипломы, и мы поехали в кафе, вечеринку в котором организовывал тоже я. Мы там посидели, отметили, потом пошли к морю на набережную. Там были жесткие разборки, беспредел. Меня никто не трогал. Даже из других колледжей. Не потому что я был сильным — я сильным не был, — просто пользовался уважением. Изредка шальной подходил какой‐то, но тут же этого человека оттаскивали, чтобы от меня отстал.

На следующее утро я решил сразу уезжать. У меня был на руках диплом. Я себе давно сказал: будет диплом — сразу поеду. Ночью я завалился к маме: «Мама, я уезжаю утром. Помогай — билетов нет». А у меня мама раньше работала на рынке и знала всех челноков, расписание автобусов из Таганрога в Москву, на вещевой рынок в Лужниках. «Хорошо, сынок».

Я собрал сумку, и она меня проводила. Я сел в рейсовый автобус и поехал. Все. Мама знала, что я собираюсь уезжать, что это все серьезно. Она даже была рада, что я уезжаю. Она же видела, что происходит у меня в Таганроге. Она понимала, что если сын останется, он будет маяться, а в Москве, может, что‐то получится. Она не очень‐то верила, что я стану музыкантом или артистом. Она даже была согласна, что я буду просто работать где‐то в строительстве, чтобы я просто попробовал себя. И она со своим благословением утром посадила меня на этот рейсовый автобус, который ехал в «Лужники».

У меня был только телефон Валеры Полиенко и адрес двоюродной сестры Наташи. Мама позвонила ей и сказала, что Рома едет. В кармане у меня было рублей семьсот, по меркам Таганрога на эти деньги я мог прожить примерно месяц. Я сам копил, еще мама добавила, чего‐то сунула перед отъездом, как это обычно бывает.

Уезжать было не страшно. Наоборот. Надо было уезжать, пора. Я еще за год до окончания колледжа созрел, понимал, что здесь ничего не будет путного. А попробовать проверить, нужен я или нет, могу или нет, надо было. У меня была даже такая мысль, что если я приеду в Москву и у меня ничего не получится, я хоть буду спокоен. У меня была цель — писать песни, играть и петь их людям. Но я прекрасно понимал, что сразу ничего не получится, хоть и очень надеялся на это. Я ехал петь песни. Изначально.

Я хотел стать известным человеком, но я не представлял себя в будущем таким, какой я сейчас. Я видел себя менее заметным человеком. Я мечтал о меньшем. Я никогда не думал, что буду музыкантом такого уровня. Другие картины были в голове. Я думал, буду работать, буду нормальным музыкантом.

Я уехал, потому что не осталось ничего. Ни друзей, ни любимых. Все позади. Никаких обязательств. «В Москву! В Москву!» Я себе не представлял, что буду там делать, но все это меня подтолкнуло. Группы нет. Есть один я. У меня никого нет. Что делать дальше? Куда? В Москву! И я с чистой совестью просто слился.

Досвидос! Всё.

Послесловие

Когда группа «Звери» была в туре, мы доехали до Новороссийска. Ребята сразу на площадку поехали, а я на местное «Наше радио», на интервью. Выхожу с радиостанции, меня встречает какой‐то человек: «Мы из Краснодара, там у вас не успели автограф взять. Помогаем проводить ваши концерты, распишитесь». Я расписался, а женщина, которая с ним была, говорит:

— Кстати, Света вам передавала привет.

— Какая Света?

— У вас же была здесь девушка Света. Она сейчас работает в этой компании. Привет вам передавала.

Я говорю:

— Спасибо.

Сразу после этого я решил все‐таки съездить к ней домой. И мы с водителем поехали искать тот дом. Я начал объяснять, а сам не помню названия улиц. Помню, что‐то там Октябрьская, надо ехать далеко на гору, где частный сектор на оврагах стоит. Я нашел эту дорогу, которая вела вверх. Но ощущений не было никаких. Просто узнавал места: вот знакомый дом, а вот магазин, в который мы ходили, а это конечная остановка автобуса. Я ехал и думал: «А что я туда еду?»

Мы поднялись наверх, и водитель говорит: «Куда дальше?» — «Не знаю. Ты спускайся, и будем искать». Там очень крутые склоны, узкие проезды. Дорога не асфальтированная, даже не щебень, а крупные камни. А мы на здоровенном «Мерседесе». Я говорю: «Не проедем!» А он: «Да проедем, проедем!» С горем пополам спускались, поднимались, искали… У людей спрашивали, где живет такая‐то семья. Никто не знал таких. А я не мог вспомнить, где конкретно был их дом. Я же тогда пешком ходил.

Мы все объездили. Искали минут сорок, там очень много переулков, маленьких и узких подъемов, спусков. В общем, так и не нашли. Надо было уже ехать на площадку. Я плюнул на все, и мы уехали. В принципе, мне уже было достаточно. Если бы нашел их дом, зашел бы с добрым чувством. Типа: «Здравствуй, Света! Спасибо тебе за все, что ты для меня не сделала…»

Я приехал на площадку, мы отыграли концерт. Я был уверен, что она придет. Сначала пытался глазами ее найти, посматривал в зал. Потом плюнул на это дело. «Дожди-пистолеты» спел нормально, без посвящений. Просто пел и думал: «Вот так вот. Круто. Вот она сейчас в зале и слушает…» Но спел я с удовольствием, злорадства не было, просто чувство удовлетворения и легкой обиды. Я с таким лицом вышел на сцену! Фредди Меркьюри отдыхает! Такая внутренняя неотразимость! И колоссальное спокойствие. Гордость. Не пафос, нет. Красота!

Концерт закончился, всем все понравилось. Подошел ко мне наш тур-менеджер Максим. Обычно он передает какие‐то письма, игрушки. И вот он протягивает мне фотографию и коробочку. Я смотрю на фотографию — а там я и Света. И тут я окончательно понял, что она была на концерте.

В коробочке было кольцо, которое я привез из Болгарии и ей подарил. На коробочке было написано: «Это твой первый и последний подарок. Я тебе его возвращаю». И на обороте фотографии тоже что‐то было написано. Какие‐то числа, даты. Быстрым почерком. Что‐то: «Я думаю, что…», но ручка уже, видимо, не работала, что‐то выдавлено на глянце, я не смог разобрать. Я спрашиваю у Макса: «А кто тебе передал?» — «Охранник». — «Ты можешь его позвать?» Макс приводит охранника. Спрашиваю: «Кто передал?» — «Девушка. Сказала, что ничего не ждет, и ушла». Значит, она все отдала и скрылась…

Кольцо — обыкновенная стекляшка. Я не знаю, какую мораль можно вынести из всей этой истории. Я потом чего‐то подумал… Все‐таки хорошо, что так все случилось. Вообще хорошо, что с людьми что‐то происходит — хорошее, плохое, то, что трогает. Со мной вот так случилось. Просто задумываешься о том, что тебя беспокоит внутри, чем ты живешь. Какие‐то чувства есть, ты вспоминаешь.

Я хотел увидеться с ней, конечно. Не знаю, может быть, и лучше, что не увидел. Все осталось так же интересно, как было раньше. По крайней мере, негатив ушел. Вроде отпустило. Я спокойно уже отношусь. Я на нее не злюсь. Хотя выяснить кое-что еще надо было. Истинные причины. Но я думаю, еще узнаю. Думаю, все еще не закончилось…

Книга вторая

«Солнце за нас»

Автобиография

Моя первая автобиография вышла в 2006 году. В «Интерфаксе» была пресс-конференция. Собрались различные издания. Мои фотки с приложенной к лицу обложкой вышли везде. Задавали одни и те же вопросы: зачем книга? О чем? Агрессивных вопросов не было, а так, с издевочкой: ты же песни пишешь, чего это ты за книгу взялся? Книги должны литераторы писать, тебе не кажется? Тем более не в таком молодом возрасте — биографию не рановато ли? Что я мог им ответить? «Нет, не рановато».

А потом было общение с читателями в центральных книжных магазинах Москвы. Я приезжал, встречался, раздавал автографы. В основном это, конечно, были автограф-сессии. Столик, микрофончик, книги стопочкой. Люди собираются. По громкой связи в магазине объявляют: «Здравствуйте! Сегодня у нас в гостях Рома Зверь, автор книги „Дожди-пистолеты“. Задавайте вопросы, получайте автографы!»

Потом, когда мы гастролировали по разным городам, договаривались с местными книжными магазинами об автограф-сессиях: Челябинск, Ставрополь, даже Ессентуки. Там происходило все то же самое. К тому моменту книгу уже многие прочитали, поэтому вопросов стало больше. В основном о личной жизни: «А правда ли говорят, что…?»; «А когда будет вторая книга?» Все стесняются, не знают, что спросить. Немеют, стоят, смотрят. Я говорю: «Чего молчите? Неужели не о чем спросить? Давайте, не стесняйтесь, задавайте вопросы, отвечу на любой — по книге, не по книге». Только тогда люди просыпались, и начиналось какое‐то общение. До этого же момента все просто стоят, молчат и фотографируют. Ощущение немножечко как в зоопарке по ту сторону клетки.

В общем, оказалась достаточно муторным занятием эта писательская промодеятельность, будто высасывают из тебя все соки. У меня никогда не было столько автограф-сессий, как с выходом автобиографии. Тяжело, когда у тебя подряд четыре концерта и перед каждым общение с поклонниками. Еще непросто людям объяснить, что это автограф-сессия, а не фотосессия. Все же просят сфотографироваться вместе. Ты видишь огромную толпу людей, которая с книжками стоит к тебе на подпись, и уговариваешь: «Ребята, если мы будем сейчас фотографироваться, то не успеем всем подписать книги». Перед началом встречи мы объясняли: убедительная просьба не подходить сбоку, не фотографировать, не занимать время. Никакой реакции. Всем было все равно: они слушали объявление, но делали наоборот. Меня это очень угнетало. Бывало, что останавливались и еще раз объявляли, в третий раз, в десятый — ноль эмоций. Все хотят не только автограф, но и фото, желательно несколько.

Почему, когда собирается больше ста пятидесяти человек, этот коллективный организм становится неуправляемым? А когда подходят по одному, и ты с ними общаешься, все нормальные. Так тяжело находиться в этом. Ты сидишь на стуле, и он ходит под тобой ходуном, толпа напирает и двигает его к стене, прижимая тебя к ней. И непонятно, что будет дальше. Это не страшно, это неприятно. И плюс еще, конечно, ошибка организаторов, что не могут наладить эту систему раздачи автографов: чтобы все спокойненько подходили с одной стороны, протягивали книгу, получали автограф и уходили в другую сторону. Мы пытались это организовать, но не всегда получалось. Потому что работники магазина тоже хотели получить автограф. И владельцы магазина, и персонал, и поклонники, и охрана — все берут книги и шмыг к столу. Я говорю: «Ребята, ну вы же здесь работаете, мы потом с вами в подсобное помещение пройдем, и я всем распишусь, когда здесь рассосется». Но те под влиянием эффекта толпы тоже ломились к столу.

Рецензии я не читал, мне неинтересно. Как разошлась моя книга — это уже другой вопрос. Для меня важно, что сами читатели об этом расскажут. А то, что напишут люди, которые находятся возле своих печатных станков, абсолютно не волнует. Книгу я написал для людей, а не для рецензий. Так же как и альбомы мы выпускаем для людей, а не для оценок мнимых критиков. Читатели рассказывали, что понравилось, что нет, когда мы приезжали на гастроли, на нашем форуме в интернете. Мне этого хватает. Люди в регионах — журналисты, радиодиджеи, те, кто имеет возможность со мной перетереть, — говорили: «Круто, легко читается». Говорили, что очень четко описано время, эпоха 90-х: «У нас в городе происходило то же самое». Кто‐то про смешные моменты говорил, кто‐то про грустные. Но для всех это было узнавание себя и времени. «Новый провинциальный роман», — говорили критики. Наверное, так и есть: я рассказал о провинциальной жизни обычного человека. Можно и проще назвать: «Жизнь провинциального человека». Таганрог — провинция, это никакое не открытие.

Я думаю, что моя книга тронула своей простотой. Она заключалась в том, чтобы сесть и спокойно рассказать о себе. Мне не нужно было говорить мудрено, привирать, приукрашивать. Удивить какой‐то высокой литературой, конструктором Lego из слов я никого не собирался. Читатель должен был увидеть жизнь человека. И увидел. Идея книги появилась, наверное, осенью 2004-го. Инициатором был Витя Бондарев: «Давай я напишу книгу о тебе, о том, как ты жил в Таганроге». Он написал небольшое литературное произведение, которое нельзя назвать биографией в полном смысле этого слова. Получилось более художественно, чем информативно, с какими‐то отступлениями, образами и так далее. Я прочел, но даже сам ничего не понял.

Потом появилась мысль сделать биографию из трех частей: Витя бы написал про Таганрог, Саша изложил бы свою историю нашего знакомства, а я рассказал бы об одном и о другом. Но вскоре стало ясно, что это тоже неправильный ход — будет еще запутаннее. Тогда мы решили разделить на жизнь до Москвы и на жизнь в Москве, а рассказывать обо всем должен только я. Иначе у всех будет свое мнение, и получатся совершенно разные книги. Вот так сложно прийти к такой простой идее — самому рассказать о себе.

Мы определились, но идея зависла из-за нехватки времени. Возник вопрос: если мне писать книгу, то как я ее буду писать? Сидеть и печатать? Наговаривать на диктофон? Если немного попрактиковаться, я уверенно буду печатать. Но когда ты начинаешь печатать, мысли твои теряются. Мысль‐то гораздо быстрее пальцев. Наговаривать на диктофон, а потом опять же самому сидеть и расшифровывать? Нанять для этого занятия мы никого не могли, мы никому не доверяем. Разве была у нас уверенность, что эти записи не «уплывут» куда‐нибудь в прессу? Мы уперлись в проблему. Нам нужен был человек, которому мы доверяем, который никуда эту информацию не отдаст.

От этой книги требовались внятность, точность, содержательность, она не предполагала какой‐то образности, поэтичности. Да и себя я знаю лучше всех. Поэтому я писал автобиографию сам. Но мне нужен был человек, который бы задавал вопросы. Для меня проще кому‐то рассказывать, чем самому себе. Это вообще какая‐то глупость — сидеть и себе самому о себе вещать. Так и с ума можно сойти. И вот мы встречались, говорили в разных местах, иногда выпивали. Пытались вспомнить, восстановить какие‐то моменты жизни. Где‐то у нас не получалось, были какие‐то нескладушки. Мы потихонечку память мою тормошили, фотографии рассматривали, даже по моей одежде можно было вспомнить какие‐то моменты.

С текстом я ознакомился, когда все было написано, перед самой версткой, чтобы утвердить, все ли в порядке, можно ли печатать. Эту пачку листов формата А4 я прочел дома дня за два. И мне все понравилось, даже немного неожиданным показалось, что я смог так откровенничать. И как будто совесть немножко дернулась — а надо ли было? Стыд, стеснение. В книге таких моментов много, но и читатель на них реагирует точно так же. Здесь все сходится и не может не сходиться. Это трогало при прочтении меня, а впоследствии трогало и людей. И серьезные моменты, и не очень. Например, эпизод с рыбалкой многим запомнился, он же такой кинематографичный: бери и снимай короткий метр минут на десять. Про Свету линия любовная многим нравится, потому что почти у всех было в жизни такое предательство.

Я немного знаю о реакции на книгу ее героев. Со Светой я больше так и не встретился. Да и незачем. Это сродни встрече с одноклассниками. А из знакомых таганрожских я мало с кем виделся. Но, судя по всему, никто особо не обломался, нормальная реакция была у всех друзей и знакомых: «Молодец, все, конечно, круто ты описал, но как ты мог забыть рассказать про тот случай?!» У каждого же свое представление о тех событиях. Но обид ни у кого не было. Даже наш товарищ с «Жигулями», которого я в книге называю по его кликухе Бараном, и тот не обиделся (его, кстати, тоже Ромой зовут), даже он был рад, что о нем написали. Обижаться‐то не на что, нет ни к кому претензий, никакой злобы.

Это было еще и как некое очищение. Ты что‐то эмоционально рассказываешь, снова как бы переживаешь те события, параллельно вспоминаешь что‐то сопутствующее этому сюжету, какие‐то детали. И становится легче. Тебя как бы отпускает. Вспомнил, проанализировал, улыбнулся или поплакал, и все хорошо, до свидания. От болезненных воспоминаний о Свете я избавился. Так ты внутри это держишь, перевариваешь в пятисотый раз, а тут рассказал — и свободен. Это как приходят люди к священнику на исповедь. Так и здесь ты рассказываешь человеку, он слушает. Я тоже кое-что утаил. Иначе любой психолог мог бы взять эту книгу и изучить меня: вот, господа студенты, мы видим перед нами такую‐то личность, давайте-ка разберемся до конца, что повлияло на изменения психические в ней… Что‐то я, конечно, оставил за кадром. А потом взялся за вторую часть книги. Вот она.

Москва

Май 2000 года. Выгребся я из автобуса. Суета, солнце светит, люди свои сумки вытаскивают — все приехали на рынок в «Лужниках», он был прямо на стадионе. Мы договорились встретиться с двоюродной сестрой Наташей на станции метро «Спортивная». Наташа пообещала: «Я тебя встречу возле метро у входа». Смотрю, все идут в одну сторону — к метро, наверное? Я за ними. Действительно, вышел к метро. А сестры нет.

Жду-жду, решил позвонить. Через карточку в автомате, откуда у меня мобильник в те времена? Пока разобрался, где карточку купить, пока пришел в себя от толпы и поездки, прошло немало времени. И вот звоню.

— Рома, ты приехал?!

— Да, стою у «Спортивной».

— Но я тебя не вижу! Ты у какого выхода?

И тут до меня вдруг доходит, что у метро бывает два выхода. Откуда я знал, что такое возможно? Ладно, пошел искать другой, там мы и встретились и поехали до «Щукинской», где Наташа жила в съемной квартире. Как дела, ля-ля тополя. Разговор шел больше про ее дела, о себе мне говорить не хотелось.

От метро до дома добрались пешком, зашли в квартиру. Наташа говорит:

— Бросай сумку, проходи на кухню. Есть будешь? А чаю?

И вдруг выходит здоровенный мужик. Здоро`во, типа. И каким‐то грустным этот мужик мне сразу показался.

— Давай выпьем за приезд?

— Ну давай!

Так я познакомился с Сергеем, Наташиным гражданским мужем.

— Ну и чё, что будешь делать?

— Поживу у вас месяц, может, два, пока работу не найду.

Нормальный Сергей мужик, не возражал. Он работал в автосервисе, ремонтировал машины. А Наташа была официанткой в сети ресторанов быстрого питания «Елки-палки».

Я расселился, мне все объяснили, дали карту города. На следующий день они ушли на работу, а я остался дома один. На полу в комнате валялась книга «Вся Москва», толстый телефонный справочник. И я в нем принялся искать какие‐нибудь продюсерские центры, что‐нибудь связанное с искусством: «Отдых», «Концерты», «Кафе», «Рестораны»… Я набирал номер, и когда абонент отвечал, говорил: «Здравствуйте, я вот пишу песни, пою, хотел бы вам показать свои работы». Мне вежливо отвечали: «Перезвоните через неделю, сейчас никого нет».

Так прошло дня два-три. У меня был телефон Валеры Полиенко, который мне дал в Таганроге Витя Бондарев, мой соавтор песен. И я решил позвонить Валере.

— Алло, Валера, привет, это Рома из Таганрога. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Я в Москве.

— В гости приехал?

— Да нет, я насовсем.

— Здо́рово! Надо встретиться, давай через недельку созвонимся.

Я повесил трубку, а сам такой думаю: почему через недельку‐то? Неужели столько дел у Валеры? У нас в Таганроге принято так: если встретимся, значит, вечером. Ладно, я подожду. Продолжил обзвон по справочнику, съездил в город погулять.

Метро меня, конечно, поразило — куда же они все летят? Все эти переходы… Сначала очень тяжело было понять, запомнить, как оно устроено. Что такое «первый вагон», «последний вагон»? Это потом я уже разобрался, когда, назначая встречу, мне говорили: «Встречаемся у первого вагона в центр».

Собачке на «Площади революции» нос не тер, но видел, как многие это делали. Ох уж эта городская мифология! Конечно, я поехал на Красную площадь, зашел в «Охотный ряд». Вспомнил Свету… Мы же тогда, кроме «Охотного ряда» и Красной площади, ничего здесь не успели посмотреть. Не возникло у меня каких‐то прям эмоций, вспомнилось и вспомнилось: вот я опять здесь. Здорово! Без негатива, голова‐то уже совсем другим забита. Вокруг что‐то происходит, и от этого кайфово — люди, Москва, Кремль… То, как люди везде носятся, мне, конечно, бросалось в глаза. Я стоял, а все куда‐то бежали мимо. Интересно…

Опять же, карточку куда вставлять в этом турникете? Для начала ее нужно купить. Я видел, как люди подходят к кассе и говорят: «На десять». Что это значит? Оказалось, на десять поездок. Метро стоило пять рублей. Денег у меня c собой из Таганрога было немного, всего рублей семьсот. Я думал, вот куплю сейчас карточку на десять поездок — и нет пятидесяти рублей.

По городу идешь, лето, жарко, хочется пить. Воды или пива. Сигареты опять же. После Красной площади я поехал на Чистые пруды, видел их по телевизору: бульвар, решетка кованая, как будто набережная. Мне казалось, там будут большие пруды, и у меня был шок, когда я увидел просто лужу! Реально. Правда? Вот это оно и есть? Я очень сильно удивился, немного огорчился. Так и не понял, почему это место называют прудами.

Прошло несколько дней. Вскоре меня стала останавливать милиция — по моему лицу было видно, что я приезжий. «Здравствуйте, ваши документы». Я показывал. «А где регистрация?» Так было несколько раз, а потом мне сделали регистрацию. Наташа сразу сказала: «Заплатим деньги, и у тебя будет бумажка на три месяца». После этого проблем уже не возникало, конфликтов с милицией не было. А до этого пару раз забирали, сидел в отделении. Но мне было не привыкать.

В Москве у меня появилась первая татуировка. У Наташиного гражданского мужа был друг Вова. Он делал татуировки. У него имелся детский альбом с листочками А4, и там были разные эскизы — например, корабли-парусники. И я что‐то зацепился за этот его блокнотик, стал рассматривать рисунки. Вова рассказал, что все они означают. Менты, допустим, не любят кошачьих — типа ненавижу ментов, я тигр, лев. Если попадешься им с такой татуировкой, а она к тому же еще и с оскалом, тебе несдобровать. Вова знает, незадолго до того откинулся. Колоритная персона — весь в татуировках, в перстнях, в змеях вокруг рук, ноги тоже все наколоты. Про свое тюремное приключение в Таганроге я им не рассказывал. Вова говорит:

— Что, хочешь татуировку?

— Думаю, да, наверное.

— Давай сделаю!

Они такие парни веселые.

— Давай мы во всю спину тебе купола щас набьем, — шутят так.

— А если больно?

— Да нормально!

Я полистал альбомчик, нашел аиста небольшого и какой‐то тоненький браслетик.

— Мне вот это нравится.

— Ты чё?! Эта бабская маленькая татуировочка?! Давай тебе вот эту сделаем! — и тычет пальцем в здоровенный такой обод.

— Черт с вами, давайте.

Он сел, срисовал картинку из альбома на тетрадный листочек. Сейчас, говорит, мылом к тебе приклеим. Намылили чуть-чуть с водичкой, чтобы эта бумажка к руке прилипла. И стал Вова поверх бумажки бить мне по контуру самодельной машинкой. В ней была заточенная гитарная струна вместо иглы. Для дезинфекции водкой все протер. Больно, но не так чтобы очень.

Получился контур, и Вова начал заполнять его чернилами, зарисовывать. Вышло прикольно. Татуировка поболела какое‐то время, я за ней ухаживал, Вова дал мне мазь. Он оставил у Серёги свою машинку, и я потом стал тренироваться бить сам. Решил попробовать на ноге. Нарисовал какой‐то узор, сначала несколько штрихов, потом ручкой дорисовывал гелевой. А дальше сидел и бил. Потом у Вовы спрашивал: «Ну как, нормально?» — «Нормально. А тут светловато, нужно затемнить». Мне просто было интересно, как рисует эта машинка, как она действует, трудно ли ею управлять. Место тут на ноге чувствительное, но другого‐то нет, чтоб удобно было. Тем более не видно под штаниной. Волосы пришлось сбрить.

А потом я познакомился с настоящей московской поэтессой. Витя Бондарев дал мне ее номер телефона. Звали ее Светлана, он учился с ней на заочном отделении Литинститута имени Горького. Сказал: «Если будет время, встретишься, она интересный человек, поболтаешь, передашь от меня привет». Думаю, дай-ка ей позвоню! Ну скучно же.

Мы договорились с ней встретиться где‐то на улице возле какого‐то памятника. Я увидел очень худенькую девушку. Длинные курчавые волосы по жопу. Тонкие черты лица. Московская поэтесса! «А как там Витя?.. А ты друг его?.. А что ты тут делаешь?.. Ой, да ты песни поешь!.. А я вот тоже стихи пишу…» И пригласила меня в гости на дачу.

Свете было лет двадцать. Очень общительная. Ее родители работали в префектуре Ярославского района. Ее папа был там начальником какого‐то детского клуба — кружки, бальные танцы, эстрада. Ну и мама в той же области. Интеллигентные люди. Была еще у Светы младшая сестра лет пятнадцати-шестнадцати. Дача у них за городом в сторону Балашихи по Горьковскому шоссе. Я поехал к ним в гости. Познакомился со всеми и подумал: наверное, это и есть такая нормальная московская семья, прикольно.

— Вот, это Роман.

— О, здравствуйте! А вы откуда?

— Я из Таганрога.

— Это же родина Чехова! Что вы делаете в Москве?

— Я приехал строить жизнь, петь песни.

— О!..

Папа Светы играл на гитаре бардовские песни и еще сам писал юморные. Я стал часто к ним в гости ездить. Мне же больше не с кем было общаться. Сначала у нас со Светой были только дружеские отношения. Но потом однажды это случилось. Внезапно. Просто ей было одиноко, не было молодого человека. Я тоже ничем никому не был обязан, никого не любил. Почему бы и нет? Это же приятно. Потребность была у нас, наверное. После этого мы общались точно так же, как если бы ничего не произошло. Без вопросов.

Мы все время шутили, когда я приезжал к ней на дачу. Она жила там вместе с сестрой. Иногда я оставался ночевать. И вот они сидят на одной кровати, хохочут, а я на другой. Вечером пожарили шашлык, я пел Свете свои песни. Ну как она их могла оценить? Она же такая… воздушная поэтесса. «Ах, как все это интересно…» Света читала мне свои стихи, тоже играла на гитаре, пела со своей сестричкой дуэтом веселые полубардовские песенки, немного дворовые. С этими девчонками было весело…

Еще до знакомства со Светой я начал искать работу — деньги кончились через две недели после приезда в Москву. Я звонил во всеразличные строительные конторы по объявлениям «Требуются штукатуры, плиточники». Мне отвечали: «Берите паспорт, трудовую книжку, диплом и приезжайте на собеседование».

Однажды я приехал в какое‐то место за Павелецким вокзалом, пришел по указанному адресу. Подворотня, железная дверь без звонка. Я стал барабанить. Мне открыли: что надо? Говорю, по объявлению. Зашел. Там в небольшое помещение набилось много взрослых мужиков. За столом сидит тетка и спрашивает меня:

— Ты кто?

— Я по объявлению.

— Профессия?

— Отделочник, техник-технолог. Могу прорабом работать.

— Регистрация есть? Жить на площадке. Зарплата такая‐то, но от работы все зависит. Трудовая не нужна. Диплом не нужен.

Сразу было понятно, что это какой‐то развод. Я все дипломы привез с собой из Таганрога, предполагая, что сразу с музыкой у меня не получится, поэтому можно пока и в строительстве поработать. Месяц я не мог найти никакой работы. Я ходил по этим конторам, 230 долларов — самая большая зарплата, которую они предлагали. Наташкин Серёга объяснил, что на работу устраиваться надо только через знакомых, потому что везде обман: месяц проработаешь, а тебе не заплатят. Ты уйдешь и будешь в другой такой же шарашке работать, и когда придет время расчета, опять останешься без денег. Так они и живут, а люди бесплатно на них вкалывают. Развод!

Приехал я как‐то в очередной раз на дачу к Свете, и она мне рассказала, как опаздывала на работу и поймала машину. За рулем оказался интеллигентный мужичок, сказал, работает в строительстве.

— И тут я вспоминаю, что ты ищешь работу! — восклицает Света. — И я ему говорю, что у меня есть молодой человек, закончил недавно строительный колледж и никак не может в приличное место устроиться. Он сказал, пусть приходит, может, возьмем, — и протягивает бумажку с его телефоном.

Я позвонил этому человеку, оказалось, он начальник какой‐то стройки. Приезжай, говорит, Пречистенка, 19. Я приехал, пообщался с прорабом:

— Умеешь работать?

— Вот диплом.

— Мне твои дипломы не нужны. Умеешь плитку класть? А красить? Тогда приступай. Зарплата 250 долларов. Приезжаешь в восемь, уезжаешь в семь. Перерыв на обед. Вот здесь раздевалка.

Это была не стройка, а реставрация Музея искусств Зураба Церетели на Пречистенке. Там внутри помещение восстанавливали, красили, белили, заделывали трещины. Во дворе были какие‐то подсобные помещения, которые объединили, накрыли стеклянной крышей, устроили зимний сад.

Меня определили в бригаду отделочников. Пришел я в первый день на работу. Раздевалка была оборудована в подвальном помещении, потолки со сводами. Стояли нары в несколько ярусов. Там жили приезжие рабочие из Чувашии. В основном отделкой занимались женщины, но у них, конечно, была своя раздевалка. Кроме чувашей там работали люди из Подмосковья, которые приезжали утром, а вечером возвращались домой. Помню, один чувак на электричке из города Чехова приезжал. Был еще один парень из Москвы, немного больной, инвалид детства, кто‐то пристроил его туда работать. Но он был добрый, хороший пацан, просто с отставанием в умственном развитии.

Приняли меня нормально — я ведь достаточно замкнутый человек, не зашел к ним в раздевалку «О, привет, чуваки! Я буду тут работать. С вами будет круто!» и анекдоты не стал травить. Я не такой. Я молчал. Работа — работа. Когда наступал обеденный перерыв, инициатива исходила от них: «Садись к нам!» Я благодарил и все. Подмосковные приезжают со своей едой — термосы, картошечка-котлетки. А местные готовят прямо там. У них стояла плитка электрическая, были кипятильники, кастрюли. Они закупали картошку, лук: хранилось это здесь же, в раздевалке.

Сам Церетели часто приезжал на площадку. Взрослый полный седой мужик, говорил с акцентом. Он ходил с прорабами, архитекторами и смотрел, что и как движется, поправлял, если что‐то не так. За ним интересно было наблюдать. Тот самый художник Церетели! Обычный интерес поглазеть.

Все это время я жил у сестры, спал на диване. Квартира у них была однокомнатная. Но я еще постоянно тусил у Светы на даче, поэтому не очень сильно Наташу с Серёгой напрягал. К тому же она видела, что я устроился на работу. На фоне Вовы, который был в тюремных наколках и слушал блатную музыку, я выглядел целеустремленным человеком. Тем более я играл на гитаре. Бывало, вечерком Серёга скажет: «Ромчик, а спой-ка мне „Снова утки летят“ Розенбаума». Он очень любил, когда я пел песни.

Я долго не мог встретиться с Полиенко. Я ему звонил: сначала у него телефон не работал, потом он говорил, что не может, все у него дела какие‐то были. И так месяца два. Наконец мы встретились на Чистых прудах, возле памятника этому… кто там стоит? Грибоедов? Стою у памятника, жду. Вижу лысого человека в очках с бутылкой вина и девушкой — чуть ли не Бонни и Клайд.

— Здоро`во!

— Здоро`во, Валера!

— Ну чё, давай выпьем? Реально приехал сюда насовсем? А чем будешь заниматься?

— Я пока устроился на стройку, а потом группу здесь соберу, буду петь, может, по клубам каким‐нибудь выступать.

— Прикольно. Щас в гости к кому‐нибудь поедем.

Мы куда‐то съездили, попили вина. Через неделю встретились снова, но уже вдвоем, и Валера говорит:

— А поехали в гости к одному чуваку интересному?

Мы сели в такси и поехали к «интересному чуваку». Приехали в незнакомый мне московский район, подошли к какому‐то дому. Зашли с черного входа, по лесенке спустились вниз, постучались. Дверь открыл плотный человек в очках с пирсингом на нижней губе. Широкие штаны, вязаная кофта, а на голове квадратная этническая шапочка, на ногах ботинки на толстенной подошве, с рогами. Это был Саша Войтинский, и это была его студия. У Валеры стиль общения очень импульсивный, он меня так представил: «Это!.. мой товарищ!.. из провинции!.. приехал петь песни, блин! Покорять Москву на хрен!» Они что‐то на свою тему затерли, наверное, которая с «Тату» была связана. Саша как продюсер, а Валера для них писал тексты. Сидят, беседуют. Войтинский возмущается: «Да нафиг мне это надо! Надо чем‐то другим заниматься, интересным». Я сидел, молча слушая их терки, и мне казалось — вот люди! Они занимаются настоящим шоу-бизнесом, что‐то придумывают, какие‐то планы строят…

А еще я тогда впервые увидел музыкальную студию. Это была небольшая комнатка с отгороженной аппаратной с окошком и плюс еще закуток, где стоят столик, чайничек, печеничко. Стены все обклеены против шума панелями в дырочках. Я увидел там гитары. На подставке стояла акустика, рядом электрическая. А на стенах висело много других инструментов. Дудочки мексиканские, на которых индейцы играют, какие‐то погремушки, гонги, колокольчики, домры, бубенцы, трубы — вся эта этническая ерунда. Ну и компьютер, пульт, клавиши. До этого я только на картинках или в кино такие студии видел. И тут Саша меня спрашивает:

— Ты правда песни пишешь?

— Ну да.

— Можешь сейчас спеть?

— А зачем?

— Просто интересно.

— Могу.

— Вот тебе гитара, вот микрофон, пой.

Вообще‐то, я привез с собой видеозапись концерта и аудиокассету с тремя или четырьмя песнями. Мы записали на концерте, хорошо получилось. Это демо я отдал Полиенко при первой же встрече. Конечно, он его где‐то сразу же похерил. Мне не было обидно.

Я сел перед микрофоном и спел несколько песен, которые пел в Таганроге. Одну за другой: «Америки нет», «Снегурочка, кури весну» и «Бриллиантовый волос на морозе искрится» про буржуев в потертых джинсах. Во мне какая‐то неловкость была — как сумел, так и спел. Потом оказалось, что Саша все это записал. Я смотрю, они там о чем‐то за стеклом разговаривают. Обо мне, наверное, думаю… Было уже поздно, я стал собираться домой, Саша спрашивает:

— У тебя деньги есть?

Я как‐то замялся. Он протягивает мне сто пятьдесят рублей:

— Ты где живешь?

— На «Щукинской».

— Поймаешь машину, этого хватит.

Я попрощался с ними и ушел, но на «Щукинскую» не поехал. Был конец лета, август, и я решил махнуть на дачу к Свете. Студия была на Окружном проезде, а я знал, что он выходит на шоссе Энтузиастов, а там и до Горьковского рукой подать. Я подумал: дойду быстренько пешочком налегке, а сто пятьдесят рублей — нормальные деньги, я лучше на них пивка куплю. Переночую на даче у Светы, а утром на работу поеду…

Вскоре начался сильный дождь. А я все шел и шел. Пиздец как долго шел, несколько часов, наверное. Я полностью промок. Но так и не дошел. Я был уже где‐то на МКАД, когда остановилась какая‐то «Нива». Мужик спросил: «Ты куда?» Я назвал адрес. Он посмотрел на меня как на идиота, предложил подвезти. «Да я мокрый весь! Я вам весь салон испачкаю!» — «Садись!» И он довез меня по трассе прямо до поворота к Светиной даче.

Я мокрый, замерзший, с размокшими сигаретами в карманах, пришел и стучусь. Долго не открывали. Потом Света открыла: «Ты чего в три часа ночи?!» — «Да вот, так получилось…» В общем, сэкономил я эти деньги, мать их! Откуда я мог знать, что так далеко идти! Мне‐то казалось, что все рядом. Я же привык, что в Таганроге максимум минут за сорок можно куда хочешь дойти… Кошмар!

Фантазёры

Прошло довольно много времени с тех пор, как мы съездили к Войтинскому. Как‐то звонит мне Валера:

— Слушай, надо встретиться. Приедешь к Саше? Дорогу помнишь?

Мы встретились: Саша, Валера и я. Валера говорит:

— У нас тут родилась идея: делать музыкальный проект с тобой. Я буду тексты писать, Саша — музыку, а ты будешь петь.

Меня совсем не покоробило, что я буду петь не свои песни. Мне просто очень хотелось что‐то делать. Мне было приятно, что нашлась компания людей, с которыми это возможно. Я же прекрасно понимал, что никто из них не продюсер. Но я видел гитары, барабаны нормальные, микшерский пульт. Круто же песню записать, пусть и не мою! Здорово! Полиенко говорит:

— Надо недели две, чтобы я текст написал. А потом мы тебя поселим в отдельную квартиру.

Я сказал сестре, что скоро съеду. Я так ждал, чтобы прошли поскорее эти недели! Я очень хотел переехать куда‐то, чтобы жить одному и заниматься музыкой. И вот наконец‐то это свершилось. Мы поехали с Сашей снимать мне квартиру. У него была красная BMW, на которой он страшно гонял. Когда я в первый раз сел к нему в машину, я очень испугался. «Да ты не переживай, все нормально, никто пока не погиб!» — он так шутил.

Мы приехали снимать квартиру на Хабаровской улице. Это там, где заканчивается Щёлковское шоссе, рядом с поворотом на МКАД. Район называется Гольяново. Однокомнатная квартира стоила 170 долларов в месяц. Дверь открыли хозяин с женой, стали задавать вопросы: а кто здесь будет жить? Москвич ли? Саша говорит:

— Я — москвич. Я ручаюсь за парня, который будет жить. Он музыкант и будет жить один.

— О, музыкант…

Нам показали квартиру: комнату, кухню, ванную с туалетом. Все было такое раздолбанное! Но мне это было абсолютно не важно. Я радовался, что у меня будет свой дом. «Да-да, подходит, подходит!» — я согласился, не особо рассматривая. Они извинились, что в люстре не было лампочек, предложили еще раз взглянуть при свете дня, но я не настаивал: «Нет, все отлично!» Мне лишь бы только съехать от сестры побыстрее и одному жить. Подписали договор, заплатили деньги. Саша заплатил. Я перебрался туда на следующий же день.

Утром, когда я, радостный, приехал туда с вещами, открыл уже своими ключами дверь, увидел комнату и, конечно, чуть-чуть разочаровался. Обои были жуткие: половина от стены отошла, затертые, грязные, особенно возле дивана. У выключателя вообще все было черное, видимо, перегорало неоднократно. Старый черно-белый телевизор, диван полуразвалившийся — за гранью. Все было настолько раздолбанным… Но это было не важно.

Пришел электрик, починил свет. Я весь день наводил порядок: окна вымыл, отдраил ванную, туалет, кухню. Убрался в комнате, расставил свои какие‐то книжечки (я несколько с собой привез из Таганрога, одна из них Ремарка, кажется, была). Еще фотографии повесил, CD-диски на веревочках, несколько картинок и пару рамок, которые я склеил из обрезков плинтусов с работы. Надо же как‐то украшать свое жилище! А еще мне выделили магнитофон — бумбокс, в который сверху вставляется диск. Потом я отправился на улицу и прочесал местность, изучал, где какие магазины, где еду можно покупать, сигареты.

Наступил вечер, надо было ложиться спать. Какое‐то постельное белье у меня было — сестра Наташа дала. Я постелил, выключил свет и лег. А через какое‐то время услышал странный хруст в комнате. Что‐то трещало, шуршало, двигалось. Думаю, что за хрень?! Я включил свет… И увидел, как под эти самые обои, отходящие от стены, стали залезать тараканы. Их было столько! За батареями, за плинтусами, в шкафах… Я, конечно, видел днем несколько штук на кухне, но не мог предположить, что их столько в комнате! Все же знают, как мужчины полы моют: посередине протер, а что там под диваном творится — нафиг отодвигать? На следующий день Саша привез всевозможные баллоны с жидкостью против тараканов, какие‐то химикаты, мелки. И я сдуру стал брызгать этим на все вокруг, уничтожать врагов. И только потом понял, что наделал: спать я там не мог — этими химикатами воняло нечеловечески. Вся квартира в ядах! Сколько я ни проветривал, раскрыв окна и двери, все без толку.

Саша вообще был очень такой… Не то что заботливый, а переживающий за все. Меня очень удивляло, как он ко всему относился чересчур эмоционально. Даже с тараканами этими — привез целую гору всяких средств. Или, допустим, если нет у меня кастрюли или чайника, он привозит гору кастрюль и чайников. Он всегда все делал максимально. Поначалу, когда мы с ним только познакомились, он, конечно, мне не очень понравился. Он шутил. Была эта московская неискренность. Немножечко цинизма. Он постоянно задавал вопросы, будто не знает чего‐то. Меня это сильно раздражало. Чего он до меня докапывается? И еще эти его очки, интеллигент какой‐то, а сам с этими косичками, ботинками. Персонаж, короче. А потом, когда мы уже разговорились, все встало на свои места. Встретились московская размеренность и зрелость с таганрожской безудержностью и молодостью.

Постепенно я обжился. Даже начал рисовать. Купил себе в соседнем канцелярском магазине гуашь, акварель, кисточки, бумагу. Притащил все это домой: буду творить! Рисовал ахинею всякую. Узорчики абстрактные, разводы, разноцветную рябь. Потом нарисовал картину «Ледоколы». Ледоколы исчезают, океаны остаются… побеждают. Побеждают сильные люди и сильные чувства. А капитаны, которые рвутся куда‐то, пытаются покорять, они исчезнут все. Рисую я не очень, но кораблик нарисовать смогу. Всего картин я нарисовал штук десять. Тут еще что важно: ты хочешь нарисовать дорогу какую‐нибудь, машину, девушку или застолье, а навыков нет. Поэтому рисуешь какие‐то абстрактные вещи. Вся квартира была в этих красках. Рисунки я приклеивал прямо к стенам.

Какое‐то время я еще работал на стройке, а потом наступил момент, когда появились тексты, музыка и надо было уже записывать песни. И вот Саша говорит:

— Надо тебе заканчивать работать на стройке. Мы взяли в долг у одного товарища под этот музыкальный проект, и у нас есть деньги на твое содержание.

Было десять тысяч долларов под наш проект. На меня — примерно долларов 300 в месяц: 170 на оплату квартиры и 130 на жизнь. На еду приходилось рублей по 60 в день. На моей улице Хабаровской был рыбный магазин «Океан», а вдоль него тянулся рынок, не такой цивилизованный, не крытый, а просто лотки. Там, конечно, стояли бабушки с капустой, огурчиками. Азербайджанцы продавали фрукты. Окорочками замороженными торговали с машин. Вот там я и покупал все продукты, потому что на рынке было дешевле, чем в магазине или супермаркете. Я выдумывал, что буду сегодня есть. Так рассчитывал, чтобы хватило денег на еду на месяц. И мне хватало. Иногда я варил борщ и растягивал его дня на три. Но чаще всего я покупал рыбные консервы в этом «Океане»: я очень любил морскую капусту, покупал ее в банках и ел. Мне не хотелось тратить время на приготовление пищи, а хотелось ездить в студию и все время работать.

Один я в город выезжал очень редко. По дороге на студию или обратно я любил гулять в парке Сокольники, наблюдать за людьми — кто с кем как общается. Кто‐то на аттракционах катается, кто‐то сахарную вату ест. В «Трамвае» она присутствует. Я хотел, чтобы ко мне кто‐нибудь подошел, пообщался, заговорил. Мне хотелось с кем‐нибудь познакомиться, потому что, кроме Саши, Полиенко и еще человек трех, я никого тогда не видел. Мне не хватало общения, хотелось побыть в обществе. А вдруг какое‐то знакомство? И я приезжал в Сокольники. Они мне были известны с детства: я читал книжку про то, как Ленин приехал к каким‐то детям в Сокольники. У меня слово «Сокольники» связано почему‐то с иголками. Да еще и рассказ тот назывался «Дети и елка». Так что была и какая‐то праздничная ассоциация.

Я все время проезжал мимо на трамвае — хромом, потому что трамваи, когда едут, качаются, неровно идут, как бы прихрамывая. Иногда я выезжал из дома часа за три, чтобы погулять в Сокольниках. Там стояли агрегаты, которые делали сахарную вату. Я своими глазами видел, как «тает и течет сахарная вата». А еще там был прокат, где было можно взять самокат. «Сладкий лимонад» — это просто газировка обычная, ее пролили, вот и «липнут самокаты». Такие моменты бывают, когда на миг все пространство замирает, как в «Матрице»… Трамвай, который тебя везет до Сокольников от Подбельского. Одиночество жуткое. Нет уж, я не буду старым. Не буду!

А еще в Сокольниках был шахматный клуб. Прямо под открытым небом стоят столики и рядом будочка, где выдают доски, шахматы или шашки. Мужички, а то и деды в кепочках за столиками — классика московская, как я ее видел в старом кино. Сидят, в шахматы играют, а вокруг ходят люди, наблюдают, обсуждают, подсказывают, советуются. Кто‐то что‐то записывает. Часы у них такие специальные на столах, когда делаешь ход и на кнопочку нажимаешь. Мне так понравилась эта атмосфера! Сначала я просто смотрел. А потом мне предложили сыграть. Какой‐то мужик подошел:

— Интересно?

— Ага, интересно. А вы тоже играете?

— Играю. А давайте с вами сыграем, молодой человек?

Я сел за столик перед шахматной доской и будто вошел в какую‐то роль. Окунулся в этот мир, где люди говорят «молодой человек», «партеечка», «не будете ли вы так любезны?» Старые взрослые фразы, которые молодежь никогда не употребляет. И я в шутку для себя, а для него всерьез тоже перешел на этот язык, и мы так мило с ним беседовали. Его звали Аркадий, отчества я не запомнил. Мы сидели, курили, играли в шахматы. Я сразу его предупредил, что играю плохо. На что он улыбнулся: «Шахматы — игра такая, не обязательно играть хорошо». Меня играть научили ребята в школе, показали, как пешка ходит, ферзь, какие‐то основные ходы, защиты, стандартные классические формы и так далее. Сидели мы с этим Аркадием, играли и общались на местные темы.

— Я тут уже давно играю.

— И что тут поменялось?

— Да не очень‐то и поменялось. Главное, что клуб этот у нас остался. Понастроили тут разного, а вот раньше…

И начал молодость свою вспоминать, танцплощадки, свидания — все в таком роде, как он в Сокольниках тусил. О каких‐то мелочах говорили: вот, обещали послезавтра дождь… А я так втянулся в разговор: сижу, солнце светит, листья на деревьях зеленые, мужики аккуратненько разливают из фляжечек в стаканчики, все цивилизованно, мусор убирают. У кого‐то бутербродики с собой, термос с чайком. Так мило сидят, играют в шахматы, трут о своем. Кстати, женщины тоже там бывали. Лет от тридцати. Приходили и молодые пары. Смотришь, парень с девушкой сидят и в шашки режутся. Но основная масса — более взрослые люди, пожилые.

Я думал: вот это и есть, наверное, настоящая Москва. Вот такие они — московские люди: спокойные, добрые коренные москвичи. Они собираются в своем парке Сокольники и проводят здесь свободное время. И я подключился к этой хорошей доброй компании. Интересно послушать, как люди жили когда‐то в Москве, что они делают сейчас. Если с этими персонажами пообщаться по душам, можно много узнать интересного. Вроде ничего тебе такого не говорят и не грузят своими воспоминаниями или проблемами, тебе комфортно — вот это удивило. Никто не плачется, власть не ругает.

После Сокольников я приезжаю в студию — а Саши нет. У него всегда были еще дела. Мы договаривались встретиться, допустим, в восемь вечера. А он опаздывает. Полчаса, час. Я сижу под козырьком, если дождь или снег. Пишу песни в блокнот, сочиняю что‐то для себя. У меня тогда и в мыслях не было что‐то писать для этой работы. Это же грамотные люди, один пишет тексты нормальные, другой музыку. Что я‐то буду лезть? Я буду петь. Но вот как петь, я и не понимал. Так или эдак… Какие краски добавить? Как все это исполнить?

Песни были в разных стилях: какой‐то полурэп, электронный панк. Слова не то чтобы странные, но жесткие, замудреные. Саша и Валера мне объясняли: а давай сейчас грустно попробуешь, а теперь с ухмылкой. Сейчас нагло. Сейчас расслабленно. Теперь без ухмылки, серьезно. Вот песня «Фабрика грез» — она о чем? Песня напичкана информацией, но какой — понять невозможно. Слишком много недосказанного. Все вскользь, поверхностно. Я это чувствую. Но такие песни мне нравятся, они прикольные, потому что непонятные.

Я пытался делать так, как делал в Таганроге с песнями на слова Бондарева, то есть представлял, что это мой текст. Только здесь это не срабатывало. В Таганроге я пел и пел, не особо заморачиваясь, а теперь задачи были уже другие. Мы искали. Это была Москва. Мне не до того было, чтобы вписываться в текст. Слова и слова. Их нужно спеть. Мне казалось это все каким‐то авангардом. Я пытался это воспроизвести. Воспроизводил. Саша говорит: «Нет, все, конечно, понятно, только надо по-другому. Давай с другой интонацией!» Меня они мучили: надо мягче, а теперь надо жестче. А еще как?.. Но это было интересно.

Я стоял перед микрофоном в студии и пел по десять, двенадцать часов подряд. В перерывах курил, а потом снова возвращался к микрофону. В паузах молчал. Я вообще иногда надолго замолкаю. Это меня так клинит. Когда даже и не конфликт, просто идет обсуждение, а у меня в голове все по-другому, и я не согласен, но сказать не могу. Мне не дается такое: «Я не хочу говорить на эту тему». Я просто выключаюсь, замолкаю и сижу. В такие молчаливые моменты я думаю, как неправильно все развивается. И вроде уже хочется заговорить, а я все равно молчу. Такой думаю: ну сколько я еще буду молчать? Но что‐то меня держит. Спрашивают: что молчишь? А я не отвечаю. Потом проходило время, и я отходил. Вот так замыкало. Это еще в детстве началось. Мама говорила: «Губы надул и сидит!»

Мы работали в студии втроем несколько месяцев. Мы пробовали все. Миллион вариантов и красок! Но ничего не выходило из этого. Может, оно и получалось неплохо, но чувствовалось, что это не то. Наверное, потому, что я сам не понимал, о чем пою. Наступил момент, когда стало ясно: надо с этим завязывать. Но я Саше сказал: «В Таганрог не вернусь».

Мы встретились вечером на студии и до утра с Валерой пели «Капитаны, океаны». Саша это записал. Так, для истории. Оба орали страшно, напились же. Всю ночь проколбасились. Ледоколы исчезают, капитаны остаются. Все в тумане. А потом я достал из кармана листок А4: «Я песню написал». Положил перед собой этот листочек и стал петь: «Мы встретимся с тобою у первого подъезда…» Почему‐то эта фраза про подъезд Сашу зацепила…

А как я ее написал? Я сидел один в квартире. В холоде. Вокруг тараканы. Я смотрел на вид за окошком: там ездили машины и больше ничего. Мне не то чтобы хотелось свою жизнь раскрасить, я просто очень люблю придумывать. Я же не хочу, чтобы в песне было бухло, машины и тараканы. Пусть бухло и машины, но не тараканы, а девушка. И я начал чуть-чуть фантазировать. У меня подъезд остался, но появились текила, мартини, магазины… Это про белый костюм Остапа Бендера, чтобы все смотрели на нас. Мы пойдем гулять, грабанем магаз. Ведь мы же пара гангстеров. Бонни и Клайд! Романтика жесткая. Галстук для тебя надену. Мы понтуемся с тобой, у нас свадьба…

Я допел, вышел к ребятам. Валера говорит: «Все нормально. Молодец. Я больше вроде как не нужен. Я ухожу с проекта…» После того как Валера отстранился от проекта, Саша мне сказал: «Пиши сам, пиши о том, что с тобой происходит». И я стал писать. О том, чтобы взять мои таганрожские песни, вопрос не стоял — чего возвращаться к прошлому‐то? Я просто стал писать новое, как писалось.

Я не старался как‐то ассимилироваться в Москве. В общении с Сашей часто чувствовал себя как провинциал. Однажды мы решили встретиться не на студии, а где‐то в городе. В ресторане. Мы встретились в «Амбаре» на Земляном Валу. Он‐то туда ходил с открытия, а для меня все это было дико. Ну не дико, а так… типа «о, московский ресторан!». Саша говорит: «Вот меню, заказывай». Я заказал форель. У нас на юге она не водится. Мне принесли форель, и я ее ел. Для Войтинского это был просто ресторан, для меня — нечто! А он там встречался с людьми, говорил о делах… Вся эта «атмосфэра» была достаточно прикольной. У Саши тогда была маленькая модная Nokia: красивый телефон с маленькими кнопочками. Мне тоже такой хотелось.

Домой в Таганрог я тогда ездил, но очень редко. За какими‐то вещами, ну и просто маму проведать. В один из приездов в Таганрог я забрал трубу Лёхи, потом на студию Саше ее отвез. Я бы и чаще ездил, но денег на эти поездки не было. Собираюсь ехать, говорю Саше:

— Саша, я хочу домой съездить.

— Надо взять билет на самолет и полететь.

— Это дорого, лучше на поезде.

— На самолете же быстрее!

— Понятно, что быстрее, но денег‐то нет.

Мама спрашивала, чем я занимаюсь в Москве, я рассказывал. Переживала за меня: молодец, продолжай, ты там смотри посерьезнее, поаккуратней. Но как мама может знать, что такое музыка? Не важно, чем бы я занимался, — она в любом случае переживала бы за то, что я делаю, строительство это или музыка. Если бы я ей сказал, что стал прорабом на стройке, начальником отдела или что песню записал и, может, ее на радио возьмут, она бы одинаково за меня радовалась. Не то чтобы она не верила. Я и сам не верил. Нет же такой цели — стать звездой. Я занимался этим всем, потому что было интересно. Потому что это творчество. Были, конечно, мысли «хорошо бы…», но чтобы так заморачиваться, идти к этому, стремиться — такого не было.

Фабрика грёз

Япросто писал песни, и мы с Сашей их записывали, сидели вдвоем над аранжировками. Вел процесс он. Саша забивал барабаны. Примитивно совсем, без сбивок, без остановок. Просто как подложку. Я играл на басу. Потом Саша говорил: «Все! Отдай, у тебя плохо получается!» Сам брал в руки бас-гитару и начинал наигрывать. «Саша, у тебя тут плохо выходит, дай я сам это место сыграю, а ты вот то». Мы записывали, потом резали, множили… «Давай теперь гитару!» Я брал гитару, и мы записывали ее партию. «Теперь, Саш, давай стринги, клавиши, какой‐нибудь фон…» Он быстро чего‐то там наигрывал — так появлялась некая картинка. Потом я пропевал свой вокал. А дальше мы думали, делать ли где‐то какую‐нибудь вставку, проигрыш или не стоит, может, какое музыкальное украшательство или эксперимент.

Однажды мы сидели на студии и беседовали. Я рассказывал историю про Свету из Новороссийска. Саша незаметно включил диктофон, положил его в нишу под столом. Мы говорили часа два-три, я рассказал все как было: как познакомились, как все развивалось, как я приезжал, какие знакомые общие были, в какие места ходили, о чем вместе думали… А он взял и все это записал, порезал и склеил — получился небольшой монолог, который он вставил в песню «Дожди-пистолеты». Без моего ведома. Я как‐то приезжаю в студию, он говорит: «Я сделал вставку, вещичку кое‐какую» — и включает мне запись.

— Саш, ты чё сделал такое? Это же моя история.

— А что, тебе жалко? У тебя же все это было?

— Было.

— Жалко людям рассказать? Мне ведь рассказал.

— В принципе, нет.

— Ты чего‐то стесняешься?

— Нет.

— Ну вот и все.

С «Маленькой „с“» тоже была история. Мы долго ее сводили. Я сидел-сидел, слушал-слушал… А потом в каком‐то порыве схватил Сашин диктофон, забежал в туалет и начал на него надиктовывать. «Алло! Алло! Мне тебя не слышно…» Мне в этот момент представилась ситуация прямо по тексту. «Алло, не отвечали… мы быстро исчезали… алло…» Вообще, у меня часто бывает, когда одновременно возникает в голове столько ассоциаций и все они сплетаются. В тот момент мне почему‐то вспомнилась песня Высоцкого: «Девушка, здравствуйте!.. Семьдесят вторая! Жду, дыханье затая! Быть не может, повторите, я уверен — дома! А, вот уже ответили… Ну здравствуй, это я!» И мне почему‐то представилось — пурга, я стою в старой телефонной будке, кричу: «Алло! Алло! Мне плохо слышно!» Вроде я куда‐то улетаю, а на том конце провода девушка, и я кричу ей: «Не переживай, мы обязательно скоро встретимся!» И вот я стою в туалете, как дурак, и на диктофон записываю это. Со стороны могло показаться, что я в бреду, а я был весь в той героической атмосфере.

Записав это, как будто бы спокойный, я захожу в студию, а сам думаю: что я сейчас Саше скажу? Как объясню, что я в туалете делал, зачем орал, что это было? Как объяснить состояние, в котором все это может наговорить на диктофон абсолютно трезвый человек? «Саш, я вот тут такую штуку записал. Хорошо бы в проигрыш вставить, вот файлик, только не слушай кусками, давай целиком». Мы придумали проигрыш, гитару записали, подложили монолог и только тогда проиграли. Получилось здорово: появился позитив, такая легкость и романтика, искренняя и беззащитная.

Экспериментировали мы с Сашей жестко. Для нашего дела даже проституток приглашали… Так, секундочку! Не надо вот этих вот осуждающих глаз! Я все объясню. Мы записывали «Просто такую сильную любовь», в которой ближе к концу есть проигрыш: тут-ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Там должны были звучать слова: «Ты такой хороший». Наподобие как в «Для тебя»: «А ты всегда будешь меня любить?» И мы задумались: кто же это может произнести лучше всех? Решили, что это должны быть проститутки. Те, что на улице стоят. Мы поехали на Садовое: они стояли там в районе Сухаревской площади. Сняли ночную бабочку, заплатили деньги, повезли в студию. Она‐то думала, что ее наняли по назначению. Приехали. Она спрашивает:

— Что делать будем?

— Вы должны встать перед микрофоном и сказать вот эту фразу.

— Что мне нужно сделать?!

— Мы не будем с вами заниматься сексом, вы за эти деньги просто скажите фразу вот в этот микрофон.

Она микрофона боялась больше, чем члена. Долго не могла ничего из себя выдавить. Тогда я понял, что проститутки — это не актрисы. У нас в архиве остались файлы, где эту фразу говорят продажные женщины. Разные. После записи мы с ними прощались.

«Делай, что захочешь, и не будет стыдно». Так начинаются «Пингвины». С ними мы тоже повеселились, вставили голоса из мультика «Простоквашино». Матроскин кричит там: «Ура-а-а!» И еще вот это: «Тук-тук. Я почтальон Печкин, принес газету с заметкой про вашего мальчика». Мы сделали это, чтобы подчеркнуть состояние героя — он немножечко в бреду. От любви, от происходящего. Такое душевное расстройство. Оттого и «санитары-суки».

Как‐то я написал и принес Саше на студию «Быть добрее». Спел под гитару, как обычно. Саша ее записал и говорит:

— Прикольно, но какая‐то это бардовщина вроде?

— Что родилось, то родилось.

— Давай-ка на клавишах каких‐нибудь смешных попробуем.

Он умеет на клавишах играть, поэтому все время их везде вставляет. Хорошо, сделали клавиши, я спел. Послушали — опять не то, не прет. Мы же с диктофонами забавлялись, ерундой всякой занимались, какие‐то звучки прописывали. Самодеятельность на любителя… У Саши была такая смешная программа, которая ускоряет звук. Он предложил попробовать. Мы так ржали! Мы не могли даже дослушать куплет до конца, Войтинский нажимал на паузу и по полу ползал от смеха. Потом мы успокаивались, он снова включал — и мы опять на пол. Может, я пел и серьезно, но когда это ускорялось, слушать спокойно было нельзя. Саша задумался: «Что будем с этим делать? Вот мы ржем, а дальше‐то что? Может, так и оставим?» Так и оставили.

Но не все было так легко и задорно. Мы долго мучились с «Фабрикой грёз». Я пел ее бесконечное количество раз. Потом начал не петь, а орать. Потом нежно и вкрадчиво, как угодно. Я искал краски. Но в конце концов мы с Сашей поняли, что ее невозможно спеть целиком никогда, с одной эмоцией. Песня очень противоречива. Было проще ее склеить из разных кусочков — разных состояний, подобрать разные эмоции и собрать по частям это чудовище. Потому что «Фабрика грёз» — это песня-монстр. «Фабрика грёз» — это не один Голливуд, это шире. Гигантская бурлящая индустрия. Мы придумали историю, в которой я больной, сумасшедший человек, влюбляюсь в телеведущую, сбегаю из дурдома. В городе начинаются беспорядки, погромы. Я иду по улице, прохожу мимо магазина бытовой техники, а там телевизоры в разбитой витрине, все охвачено огнем. И я «спасаю» телевизор, в котором ее лицо. Вот это то, что происходит в нашем обществе.

Запись в студии — это тоже преодоление себя: тяжело стоять в маленькой комнатушке перед микрофоном в пустоте. Бывают моменты, когда ты совсем ничего не можешь. Тогда ты прибегаешь к каким‐то актерским способностям. А иногда тебя настолько прет, что невозможно остановиться. Башню срывает, когда что‐то не получается: «Гребаный крот! Достало меня это!!!» И тебя уже выворачивает наизнанку. В конце «Фабрики грёз» я реально блевал.

Иногда надо чем‐то себя стимулировать, какими‐то мыслями о просвете. И мы делали паузы, Саша писал на доске маркером цифры — количество наших будущих концертов: «Смотри-ка, если их будет столько, мы сможем заработать и расплатиться с долгами!» Такое мечтательство, фантазии, когда ты отсоединяешься от реальности. И на доске вдруг — раз! Вырисовывается красивая картина. И ты уже видишь себя на концерте: большая сцена, крутые барабаны, комбики, гитары, зал набит людьми, и ты играешь для них…

Ну ладно, что тут у нас? Давай вокал наложим?.. Возвращение в реальность. А реальность такова: хотим мы того или нет — это все равно бизнес, не совсем развлечение. Это вложение денег. Их же откуда‐то надо брать? Потом, если будут концерты, будут гонорары. Содержание группы, участники которой должны получать зарплату. Мы примерно представляли, насколько хорошо должно быть, чтобы это дело окупилось хотя бы минимально. Чтобы у нас с каждым годом не рос долг. И вот когда мы уставали работать, мы рисовали на доске цифры и мечтали.

Мы с Сашей с самого начала сотрудничества решили сразу все финансовые отношения между нами выяснить и как‐то закрепить на бумаге. Что мы сделали? Мы написали какие‐то права и обязанности друг перед другом. Что будет, если так‐то, а что будет, если так‐то. Как будет распределяться прибыль, потому что Саша был научен опытом. Он же взрослый человек и прекрасно понимал, что если сейчас этого не сделать, потом могут возникнуть вопросы. А мне это не было интересно, казалось такой хренью. Да потом что‐то поделим, сейчас‐то нечего! Но когда приходит «потом», ты говоришь, что больше сделал. И начинаются ссоры, дележ. Поэтому Саша мудро поступил и предложил с самого начала, когда еще ничего нет, все расписать.

Классика, обычный договор на пять лет. Прибыль с концертов, сколько музыкантам, звукорежиссеру… остальная сумма делится между Билыком Р. В. и Войтинским А. С. 50 на 50. Саша — предоставление студии, аранжировки, аппаратуры, выпуск видеоклипов, я — предоставление материала, текстов и музыки. Распределение прибыли после погашения долгов. Мы проговорили, написали, распечатали, посмотрели. Да ну его, может, не будем подписывать? Нет, не будем. Нам показалось, что если мы подпишем эти бумаги и заверим у нотариуса, то это будет как‐то нечестно. Что‐то нам в этой процедуре не нравилось. Как будто брачный контракт между супругами. И договор у нас остался устным.

А девушки у меня тогда не было. Ну как… Бывали такие не романы даже, а знакомства, как удовлетворение каких‐то личных запросов. Такое легкое. А что я? Я не против, я одинокий. Конечно же, находились девушки, которым тоже, может быть, не хватало этого. Которые все время глазками стреляют. Расставляют «капканы». Те самые. А я был нормальный мужчина, еще и музыкант перспективный, начинающий. Поэтому случались некие отношения, без претензий. Да — да, нет — нет… Иногда, конечно, там проскальзывало такое, потому что девушка же не может быть до конца прагматичной. Где‐то внутри все равно теплится какая‐то надежда: а вдруг? Поэтому «такси везет куда‐то». Было такое время — такси, маршрутки, звонки на домашний телефон, мобильного‐то нет. Ну что, может, встретимся? Замутим что‐нибудь? А ты смотришь в кошелек и думаешь: «Господи! Куда ж встречаться‐то, денег нет, тоже джентльмен!» И начинаешь намекать, что денег нет и идти куда‐то без них невозможно. А она совершенно спокойно: «Да я щас приеду, все сама привезу!»

Когда влюблен, тебе все равно, есть деньги или их нет. Ты мчишься, летишь! Когда ты влюблен, тебе не важны такие мелочи, как проезд, какие‐то бытовые детали и подробности. А в этих отношениях было все более прагматично: «Ну, кто купит водку?» И при этом все достаточно естественно. То есть это люди, которые не скрывают подобные мелочи, не стесняются о них говорить. Такие раскованные, более реальные девушки. Приземленные — так про них говорят. Даже не деньги их интересуют, а больше секс, чтобы без этого «я тебя люблю, я скучаю».

Такую сразу видно, она всем своим видом показывает: «Чувак! У меня претензий нет». И у меня тоже претензий не было. Такие отношения происходят между мужчиной и женщиной не по любви, а для удобства. Ставятся такие капканчики: она вроде бы не может сама подойти и сказать: «Пойдем с тобой переспим». Кто ж такое в лоб говорит? Даже тут свои прелюдии имеются. Она пробует, она в поиске, она активно ищет, и у нее много «капканов» — не ты один. Может, в глубине души она понимает, что это не жизнь, поэтому оправдывается перед подружкой: годы идут, а всего же хочется.

Войтинскому «Капканы» очень не нравятся: «Ну что это такое? Откуда такая неоправданная агрессия, жестокость, Рома?» Ты ставишь втихаря капканы на баранов. Такого не бывает! Никто не ставит капканы на баранов, их ставят на волков, на медведей… Но на меня их ставили, конечно. Я ходил по улицам, знакомился с девушками у метро. Я потом понял, что это не совсем хорошие девушки.

Однажды вечером я ехал на троллейбусе на свою Хабаровскую улицу. Я стоял в конце троллейбуса у заднего окна в левом углу, в таком месте, где, когда дверь открывается, за ней такой закуток образуется. Чуть поодаль стояла девушка. Белые крашеные волосы, кожаная куртка. Она тоже зашла на «Щёлковской». Был час пик, люди толкались, на остановках массово входили-выходили. Чем ближе было к Хабаровской, тем более пустым становился троллейбус. Мы ехали и все время переглядывались. Мне было приятно, что она на меня смотрит. И вот моя остановка, я начинаю выходить — смотрю, она тоже выходит. Думаю, дай-ка наберусь смелости и подойду. А я очень стеснительный, я никогда так не поступаю.

— Прикольно, мы тут с вами ехали весь маршрут вместе до одной и той же остановки. Это судьба! Я живу вон в том доме.

— А я вот в этом, — она махнула рукой в сторону дома через дорогу и дальше идет, как бы к себе домой, но в одну сторону со мной.

И вот переход через дорогу. Я предлагаю:

— А не хотите ли выпить чего‐нибудь, посидеть на улице? Если у вас есть время, конечно.

Она согласилась, я очень удивился. У меня до этого никогда так легко не получалось знакомиться. Честное слово! Чтобы раз — и человек тебе не отказал. Я очень обрадовался. Как раз в этом доме напротив был круглосуточный магазин. Я купил пива и джин‐тоник. Я, конечно, у нее спросил:

— Что вы хотите?

— Ну, пива.

— Где будем пить? Вот мой дом, хотите ко мне подняться? Если нет, можем во дворе посидеть…

— Конечно, хочу.

Мы пришли ко мне и… пропустили два последующих дня. После этого я никогда ее больше не видел. Она просто оделась, собралась и исчезла. Я безрезультатно пытался до нее дозвониться, я же не могу так. Зачем мне такое надо? Как‐то неудобно. Что это вообще такое было? Тем более человек напротив живет. Оказалось, что ей нормально. Есть такие женщины, которые как мужчины. Это не плохо, это просто бывает. Многим такое нравится, мечта мужчины! Чтобы без всяких претензий, без предъяв. Обычно же как бывает? Они начинают названивать: «Может, сходим куда‐нибудь?» А ты чувствуешь, что все это было зря, тебе приходится оправдываться, от тебя каких‐то отношений требуют…

Но это не про капканы, я не почувствовал, что она воспользовалась мной, поставив на меня «капкан». Ей просто нужен был кто‐то. Было одиночество. Она передохнула, а потом так же одиноко пошла дальше. Это было как вспышка. Я так и не узнал, как ее зовут. Не спросил, потому что знал, что не запомню никогда. Я знал это уже тогда, на протяжении тех двух дней, которые с ней провел. В том‐то и дело, что любая одинокая девушка хочет не просто секса, она ждет продолжения, взаимоотношений, семьи. Вдруг, может, что‐то получится с этим человеком. Так же все мыслят? А тут такое равнодушие к отношениям было! Как спокойно зашла в квартиру, так спокойно и вышла, с теми же самыми эмоциями.

Рома зверь и группа «Звери»

Когда мы с Сашей начали записывать песни, мы не задумывались о том, как это все будет называться, под каким именем мне выступать. Но когда речь зашла о том, чтобы снять клип, пришлось что‐то с этим решать.

Появилось предложение назвать просто по имени — Рома. Саша говорил, что так правильно. А я не соглашался: какой, на фиг, Рома? Ерунда какая‐то. Есть певицы Лизы, Светы, но у нас‐то группа должна быть. А ее надо называть как‐то. Что такое «Рома»? Каким‐то образом всплыло «Звери». Лично мне по большому счету не очень было важно название. Понятно, что это должно быть одно слово, чтобы емко. Два слова — уже не очень. Ладно, пусть будут «Звери»… А потом началось! Так, группа у нас «Звери», а солист у нас кто? Рома — кто? Саша говорит:

— Рома Зверь.

— Почему? Ужас какой‐то. Это странно.

— Ром, если группа «Звери», то ты кто тогда? Ты — Рома Зверь. Такой псевдоним.

— Очень странный псевдоним, Саша!

Логика у него была железная, но меня что‐то в этом ломало. Совсем уж такая простота. Замечательно! Группа «Деревья» и Рома Дерево. Группа «Слоны» и Рома Слон. Группа «Перфораторы» и Рома Перфоратор. Так до бесконечности можно было прикалываться. Какая‐то незатейливость получалась. Ладно, говорю, хрен с ним, буду Ромой Зверем. У меня были легкие сомнения, потому что название очень агрессивное. Но в итоге я решил, что ничего плохого в этом нет, потому что музыка коллектива будет сильнее, чем его название. Слово приобретает для тебя уже не тот смысл, к которому ты привык. Ты теперь связываешь его с творчеством группы, с ее изображением, стилем. Короче, мы пришли к выводу, что это не так страшно, если группа будет называться «Звери».

Тогда же появился Миша Врубель. Его отец, известный художник Дмитрий Врубель, — друг Войтинского, с которым они по молодости отжигали. Саша предложил Мише нам помогать, участвовать в нашем деле. Молодой худой смуглый лысый парень. Большой оригинал. Он все время читал какие‐то книги и, видимо, под их воздействием решал, что ему делать. «Я буду режиссером!» Потом проходило время, и он предлагал: «А давай сделаем проект с космонавтами?» Миша ходил по городу в пижаме с каким‐то милым рисунком — не то вишенки, не то облачка. А на ногах тапочки-собачки. Когда пришла зима, стало понятно, что тапочки у него будут намокать. И он поверх этих собачек надевал полиэтиленовые бахилы. Но бахилы у него рвались, и тапки промокали. И тогда он купил себе ботинки Swear в «Обуви XXI века» — они не как «гринды», а более здоровые, внешне напоминают кроссовки, но такие мощные, как ласты с подошвами, жуть. И он ходил в пижаме и в этих шузах.

Миша был распиздяй. Он мог потерять деньги. Оставить где‐то автомобиль и забыть где. Однажды у Войтинского сломалась машина, и он на время купил за пять тысяч долларов «Чероки». Такой старый красный ящик, квадратный-квадратный. Мы на нем некоторое время ездили. А потом, когда машину починили, «Чероки» остался не у дел, и Врубель на нем ездил. В один из дней машина у Миши сломалась, и он оставил ее где‐то на дороге, на Волгоградском проспекте, и ушел. Ну и «Чероки» потом пропал. По версии Врубеля, его кто‐то забрал. Мы все время шутили: ну, конечно, небось, машину продал, а деньги забрал, ага, конечно, сломалась она у него… Или стоит на даче под брезентом! После этого я написал песню «Красный „Чероки“» на блатной мотив: «Я на красном „Чероки“ отмотаю все сроки». Я в отношении тех, с кем работаю, серьезно настроен. Поэтому если я вижу, что человек с чем‐то не справляется, лепит косяк за косяком, думаю: а зачем он нужен? А Саша, наоборот, пытается воспитывать, давать шансы. Мы с ним как добрый и злой полицейские. Саша добрый, а я злой.

Саша очень хотел снимать. Он писал музыку для рекламы и потихонечку начал режиссировать рекламные ролики. Как‐то раз он говорит: «Хочешь посмотреть, как снимается реклама? Тогда приезжай на площадь Маяковского, я там буду снимать ролик для пива „Бочкарёв“». Я приехал, мне было очень интересно посмотреть на этот процесс. А Саша тогда хотел уже не рекламу снимать, а кино или хотя бы видеоклип: «Давай снимать клип на „Для тебя“! Давай придумаем сценарий». И мы стали придумывать сценарий. Войтинский по своей рекламной работе познакомился с Романом Непомнящим, который писал сценарии для роликов. Мы часто встречались вчетвером — я, Сергеич, Непомнящий и Врубель, — сидели и тупили, в основном в «Амбаре».

В итоге сюжет получился такой: молодой человек и девушка решили ограбить ювелирный, для чего нарядились в жениха и невесту. Вообще‐то, они любили друг друга, решили на самом деле пожениться, ограбить магазин, уехать и жить счастливо. Такие смелые люди. Но не получилось у них, потому что милиция приехала. Потому что не бывает счастливого конца, когда ты действительно сильно любишь. Большая любовь всегда заканчивается плохо. Она не может закончиться счастливо. Значит, неправда. В жизни так не бывает. Всегда приходит конец чему‐то прекрасному и лучшему.

Параллельно с созданием сценария мы стали думать, как я должен выглядеть в клипе, во что одет. Подумали: может, какого‐нибудь стилиста позвать? Мы же слышали, что на клипах работают стилисты. Нам посоветовали обратиться к девушке по имени Наташа Уколова. Мы встретились с ней, и она дала гениальный совет: «Для успеха вам надо загореть, подкачаться и исправить акцент». Она ушла, а мы сидим с Сашей и молчим, думаем. «Чё‐то я не верю в эту хрень. Не хочу я быть накачанным и загорелым. Саш, по-моему, хрень какая‐то?» — «Мне тоже так кажется». При этом она за свои услуги брала какие‐то деньги: типа могу заняться вами, молодой человек, и тогда вы станете знаменитым. В общем, мы поняли, что нам стилист никакой не нужен, разберемся сами. Мы догадывались, что не в этом дело. Просто из-за того, что мы не профессионалы, а любители, нам казалось, что там, в шоу-бизнесе, есть люди, которые точно знают, как надо действовать, чтобы достичь успеха. Это как в любую новую для себя сферу приходишь: а можно я тут постою, посмотрю, послушаю, что за волшебство у вас тут творится?

Когда сюжет клипа был придуман, мы уже рассматривали все детально, пытались рисовать раскадровку. Рисовать никто не умел, это делал Непомнящий, он схематично рисовал огурцы. Я не знаю, откуда это выражение, может, из кино? Мы стали искать локейшн — место, где будем снимать. Оказалось большой проблемой найти в центре Москвы нешумную улицу, чтобы не перекрывать движение. И в конечном счете нашли. Я нашел! Летом Саша купил себе велик, но сам на нем не ездил, как и не пользовался всеми этими безделушками, которые покупал ради интереса, а я их потом юзал. Я попросил велик: «Сергеич, дай велик покататься!» И я на том велике ездил по центру, искал подходящее место: чтобы была спокойная улица, можно было снимать с одной стороны, с другой чтобы был дом с широкими витринами, похожий на магазин. В идеале чтобы там шел ремонт — мы бы заплатили денег, заняли помещение на два дня, побили витрины, вставили новые, и все.

Сначала мне понравилось одно место в Гнездниковском переулке. Но там был рядом банк, нам сказали, что его служба безопасности снимать не даст. Мы рассматривали еще какие‐то точки: где‐то на 9-й Парковой, на Сиреневом бульваре. Но там было много деревьев, выглядело, как будто это не город совсем. В итоге я нашел место на Знаменке. Это бывший военторг. Рядом тихий Кисловский переулок. Дом был весь в лесах, на первом этаже большие витрины — идеально!

Мы сняли это помещение, наняли декоратора, какого‐то молодого армянина. Его и других специалистов мы нашли через компанию «Даго», которая базировалась на Киностудии имени Горького. Работали на съемках клипа в основном не киношники, а рекламщики. Декоратор сделал вывеску, оформил интерьер, сделал стеллажи, витрины. Мы накупили бижутерии, разложили ее по красивым коробочкам. У нас была мысль снимать в настоящем ювелирном, мы объехали все магазины в центре и поняли, что никто нам не позволит устраивать стрельбу в помещении, а если и позволит, это будет очень дорого. Мы и так практически покупали все, в аренду не брали, как это принято на съемках клипа. Откуда нам было знать? Рекламные люди, к которым Саша относился, всегда все покупают: бюджеты там другие.

Мне костюм купили в универмаге «Москва» на Ленинском проспекте, мы и в другие магазины заезжали, но там было либо совершенно не то, либо безумно дорого. «Волгу» нашли по объявлению. Аренда магазина, декорации стоили безумных денег, а еще охранники, ОМОН. Сам по себе ОМОН был не очень дорогой, но вот все вкупе стоило очень много. Плюс свет, аренда камер, пленка. Друзья работали бесплатно: например, оператор Сергей Трофимов, одноклассник Войтинского.

Главную героиню мы нашли на улице, хотя искали и в актерских базах. Искали долго. Мы хотели ее видеть практически такой, какой она и предстает в клипе. Молодая симпатичная девушка, немного подросток, но при этом раскрепощенная. Не лирическая героиня, а настоящая боевая подруга. У них с главным героем любовь, и они заодно. Это девушка, которая может пойти и ограбить ювелирный магазин со своим парнем. Не каждая на такое способна. Вот примерно такую девушку мы и искали.

Проводили пробы в одном из павильонов на студии Горького. Пригласили отобранных девушек — профессиональных актрис, непрофессиональных — и дали в руки пистолет. Воспроизвели сцену, где герои грабят магазин. Нам надо было, чтобы они орали, были агрессивными… Пробы шли, а мы смотрели и ржали. Они так нелепо выглядели с оружием, совсем не могли кричать. Все они были очень женственные, делали странные жесты, глупо размахивали пистолетами, робко кричали какую‐то ерунду: «Ой, лежать всем, всем лежать, я же вам сказала!» У одной совсем не выходило кричать, мы ее подбадривали: «Давай агрессивно! Ругайся матом! Типа у тебя истерика». И она трясла пистолетом над головой, крича: «Лежать, хуйня! Лежать, хуйня!» Почему именно «хуйня»? Что это за слово вообще?

Мы столкнулись с большой проблемой и тогда начали устраивать стихийные кастинги, как мы их назвали: ездили по дискотекам, клубам. В «Пропаганду», например. Да мы и клубов‐то никаких не знали. Нам сказали, какие есть, вот мы их и объезжали, но очень скоро поняли, что и там все безмазово, потому что, даже если кто‐то и подходил по образу, связываться с нами попросту боялись. Подходят такие дурачки — один круглый, лысый и с пирсингом, другой худющий Врубель и третий я, паренек довольно странный.

Потом мы переключились на стрип-клубы и искали там. В Divas, допустим. Там же девушки без комплексов? Но они все оказались такими… не с той полочки общественной, короче. Может, им и было наше предложение интересно, но у них приоритеты другие: нужно деньги зарабатывать, устраивать свою личную жизнь, и все это искусство их не очень вдохновляло. И тогда мы начали просто ходить по улицам, бывать в каких‐то тусовых местах, где люди обычно встречаются.

Однажды пришли на Пушкинскую площадь и увидели там темненькую смазливую девушку, которая в итоге и снялась в клипе. У Даши была короткая стрижка, широкие пацанские штаны. Стоит в компании ребят и девчонок, болтает, смеется. Молодежь, короче. Я Саше и Врубелю говорю: «О, смотрите, какая прикольная!» Мы постояли, понаблюдали за ней издалека. Думаем, кто подойдет к ней. Врубель вызвался: «Давай я, Сергеич!» Я говорю: «Идите вместе, только смотрите не спугните!» Они пошли и быстро вернулись понурые: «Нет, не позвонит она нам! Сказала: „Мне это неинтересно“ — и засмеялась». Однако они все‐таки смогли всучить ей номер телефона: типа если вдруг передумаешь — позвони. «Не позвоню!» — сказала она, но бумажку с телефоном взяла и позвонила на следующий день. Мы‐то потом поняли, что ей просто в компании сразу согласиться было непонтово!

Она пришла на пробы. Отлично! То что надо: раскрепощенная. А потом мы поехали покупать ей свадебное платье, фату, туфли — что там еще надо для свадьбы? Купили в салоне на «Щёлковской». Я даже не думал про клип: вот хочу героиню видеть в кадре в таком‐то образе. Пришли в салон как пара, которая приехала за нарядом для невесты на собственную свадьбу. Ходим, смотрим, выбираем. Жду, пока она наденет платье. Потом стою, любуюсь, что‐то поправляю. Нас, наверное, так там и воспринимали. Интересно примерить на себя такой образ. Это как жизнь прожить, которой у тебя не было. Клево, когда у тебя две жизни одновременно — в два раза больше живешь.

А еще у нас было оружие — как в песне поется, два кольта, две беретты. Такая сила! Оружие вообще хорошая вещь в определенных ситуациях: или просто когда у тебя в кармане, или за поясом. Такое ощущение, что ты, бля, мужик! Это так же, как надеваешь костюм и тотчас меняешься, ведь нельзя же сидеть, развалившись, в костюме, правда? То же самое и с пистолетом. Когда он у тебя есть, ты чувствуешь себя героем. Мы долго репетировали, как красиво выхватывать оружие, посмотрели несколько фильмов.

И вот настал съемочный день. 11 сентября. Когда приступили, началась небольшая паника, потому что Саша не до конца понимал, что делать дальше. В общем, полклипа было импровизацией, мы лишь примерно знали, что за чем идет, так как не было у нас профессиональной раскадровки, кроме каляк-маляк в виде огурцов. Когда снимали эпизод со стрельбой ОМОНа, примчались какие‐то органы типа охраны Кремля: какого хера тут происходит? А у нас ОМОН стреляет холостыми из автоматов. Только дым летит на Воздвиженку! Ну да, это правительственная трасса, а что такого? У нас было разрешение, кстати.

Клип смонтировали. Закадровый текст произношу не я. Это голос Миши Врубеля. «Для тебя» — первый клип группы «Звери», и Войтинский очень переживал, как меня воспримут. Если буду говорить я, то мой южный акцент может разрушить образ. Это как в рекламе — за кадром говорят практически одни и те же дикторы, потому что существуют некие стандарты. Вот вместо меня Миша и произнес те несколько фраз. Врубель же отвез кассету на MTV. Так как мы никого не знали, он просто оставил ее на проходной с просьбой передать программному директору. Как ни странно, клип взяли в ротацию, но крутили крайне редко. Опять наступила какая‐то пауза.

Заинтересованные глазки

Уменя бывает такая полоса… Я могу сам с собой дружить, находиться в странном состоянии. Это когда тебя творчески прет, ты думаешь слишком о многом, размышляешь, представляешь. Я часто ходил один по городу, у меня никого не было. И мне не хватало какой‐то жизни. Где‐то общения, где‐то действа. Саша был часто занят рекламой, своими семейными делами, а я больше ни с кем, кроме него, и не общался. Это, конечно, очень хорошо сказывалось на творчестве, но иногда я срывался. Стресс большой, когда один на один с самим собой.

Иногда меня заносило в разные места. Как‐то я позвонил Саше, больше было некому, и сказал: «Поедем кататься на троллейбусе!» Я даже завел этот троллейбус, но понял, что не смогу на нем далеко уехать. Войтинский много видел моих причуд. Он приехал и забрал меня с Лесной улицы. Там троллейбусы стояли в ряд, недалеко от самого парка. Много их там было…

Алкоголь, конечно, добавляет остроты, безбашенности легкой. Пьяному море по колено, правильно? Саша практически не пьет. Пару раз мы с ним сидели за бутылкой, потом разъезжались, я возвращался домой, заходил в магазин… Меня несло, мне нужно было продолжить, но ведь никого нет. Бывало, выходил и гулял по городу, мне хотелось хотя бы поговорить… Бродил один, что тоже интересно. Идешь себе по городу, а у тебя фляжечка с собой, идешь и отпиваешь. Вроде понимаешь, что все как‐то невесело, но все равно здорово! Ты идешь и думаешь: а ну и хер! Я один, и здорово мне! И никто не нужен! Такое самоутешение. Но была в этом и красота какая‐то. Как тоска есенинская. Бывало, в милицию забирали, если без документов, но не за дебош.

Когда было тепло, я катался на велосипеде. Брал с собой воду, плеер и уезжал на весь день. Я ездил по городу, где‐нибудь останавливался, покупал себе хот-дог, сидел на лавочке в парке. Мимо шли прохожие, и я представлял себе, как они думают: «Вот нормальный парень на велике, наверное, отдохнуть присел». Игра такая с самим собой. Потом ехал дальше, видел других велосипедистов. О, они все тоже куда‐то едут! К людям мне хотелось. Я крутил педали, а в моей голове вертелись тысячи картинок. В ней же все время все меняется, обновляется. Бесконечно движущаяся загадочная масса внутри. Картинки манят. Особенно когда один идешь, такое можно себе напредставлять! Думать о себе и обо всем другом. Вот есть я — и все остальное. И это все взаимодействует. Я и это «всё». Деревья, собаки, таксисты, прохожие, девушки, мужчины, объявления на столбах, дома — это все вместе с рельсами и проводами трамвая единое целое. И я часть мира. Все от меня идет. Через меня. Я — основа. То есть главный персонаж — это я. То, что ты видишь, — это кино, и ты внутри него. Ты двигаешься в нем, ты видишь собаку, и в голову лезут какие‐то сюжеты: это твой друг, он такой же, как ты. И ты движешься дальше, к остановке подходит трамвай, люди мимо идут, машины. И ты думаешь: все это твое! Ты свернул за угол и увидел женскую тень. Вот и романтика пошла! И так хочется еще больше ее нахапать — ощущений, эмоций… Девушка у меня появилась позже.

Однажды мы пришли с Сашей в «Амбар» — там у него была встреча с сотрудниками из кинокомпании «Даго», той самой, которая помогала нам снимать и монтировать клип «Для тебя». Среди них была Оля. Оля Куренкова. Она работала помощником продюсера проектов. Я спросил у Саши, что это за девушка. Он сразу все понял и стал подкалывать: «Ну началось! Все, творчества никакого не будет, семейная жизнь… Да ладно, я тебя прекрасно понимаю, хорошая девушка». — «Сергеич, ну чё ты сразу начинаешь! Мне просто интересно…»

Я поехал провожать Олю домой. Она жила на метро «Бабушкинская». Мы остановились у подъезда. Я спросил, на каком этаже она живет. Сказала, на девятом. Она вошла в подъезд, дверь закрылась. Я отошел от дома и долго смотрел на окна девятого этажа, ожидая, в каком из них загорится свет. Свет загорелся, и я смотрел в то окно еще минут двадцать. Мне казалось, она должна сейчас выглянуть… ну не знаю, а вдруг я там стою? Мне так не хотелось оттуда уходить. Конечно, она так и не выглянула. Я поехал домой в чувствах.

А потом у нас завязался роман. Я позвонил, мы начали встречаться, а потом я переехал к ней, и мы стали жить вдвоем. Как‐то так получилось, что я к ней, а не она ко мне. Я снимал квартиру. Она тоже. Мы виделись часто: ходили вместе в кино, ужинали. Я все время провожал ее, и так получалось, что проще было бы жить вдвоем, в одной квартире, чтобы туда-сюда не ездить. Удобнее было вместе. У нее уже было все более обжито, чем у меня, поэтому к ней. Там рядом был Северный рынок. Более цивилизованный, нежели у меня на Хабаровской, крытый.

Оля — первая девушка, с которой я вместе начал жить. Гражданский брак фактически. Вели домашнее хозяйство, но я же привыкший к этому делу — совместному быту. Кто посуду будет мыть, такого вопроса не стояло. Я мыл, она мыла. Кто как мог. Не было у нас бытовых заморочек. Я по привычке все время оставлял свои вещи где попало. Как любой мужчина. И брал их там же. Так и было: стояло в комнате кресло, которое было завалено вещами: моими, ее. Но это нормально. Это же такая одежда, которую таскаешь все время. Бывает, залезаешь в одну вещь и ходишь в ней постоянно, и прятать ее в шкаф бессмысленно, потому что утром снова наденешь. Стиркой я не занимался. Я посуду мыл, готовил.

Как я ухаживал за Олей? Цветы дарил, какие‐то подарки. В магазин пойти, какую‐то шмотку ей купить. Кофточку, ботинки, маечку… не знаю. Сережки подарил как‐то. Золотые. Я их купил в Таганроге. У нее должен был быть день рождения, и я решил чуть ли не впервые в жизни на свой страх и риск купить для девушки какое‐то украшение. Страх, потому что я в украшениях не силен. И вкус ее до конца мне не был понятен. Ну я как‐то подумал: вот эти, наверное, было бы неплохо. Взял и купил. Понравились, угадал.

Оля из Подмосковья. Она что‐то там читала, музыку любую слушала. Предпочтений каких‐то не было, больше к современной — от Стинга до Шакиры. Она хорошо знала английский, училась в каком‐то ин. язе. Оля устроилась в «Даго» сначала переводить, а потом уже стала работать ассистентом продюсера. Разницы у нас в воспитании я особой не чувствовал. Она такая… совсем уж девочка. Во всем. В разговоре, в чувствах, эмоциях. Совсем нежная, совсем безобидная. Чуть-чуть ребенок. При этом она знает, что нужно делать дела. И переживает по всяким мелочам. Семью свою очень любит, выезжает на выходные домой к родителям в Подмосковье. Я тоже ездил с ней. Папа у нее работал в Москве в какой‐то фирме, мама не помню где. Есть у нее младшая сестра. Так как я был музыкантом начинающим, они интересовались, спрашивали. Я и в Таганрог с ней ездил. Моя мама хорошо к ней отнеслась, сказала: «Милая девочка».

Я очень хорошо помню один момент. Как‐то вечером она пришла с работы, я вернулся со студии. Мы легли спать, и вдруг она спрашивает:

— Ром, а как ты песни пишешь? Как у тебя это получается?

— Знаешь, Оль, бывает, осеняет, и поплыли. Обычно… Прости, пожалуйста!

Я встаю с кровати и иду на кухню, беру ручку и записываю текст. Бывает, осеняет, и поплыли. Обычно выбираешь: или — или… Прямая, два зеленых светофора… И тебе уже не страшно… твою любовь покажут в телебашне… метро, Кольцевая… Я пишу «Кольцевую».

Я запомнил это прекрасно, потому что Оля спросила, и в тот самый момент, когда я стал отвечать, в моей голове одновременно родилась строчка, а из нее вышла сразу целая песня. Я вернулся в комнату.

— Ром, а что случилось?

— Я песню написал, Оля. Вот так это и происходит.

Она ничего не поняла, конечно же. Такой это странный процесс. Просто, бывает, осеняет… осеняет, и поплыли! Поехали! Кольцевая метро потому, что через кольцо насквозь все другие ветки проходят. Есть места, до которых нельзя добраться иначе, только через кольцо. Все говорят — на кольце, есть Кольцевая автодорога. Есть просто кольцо — как знак, очень сильный, всем понятный. А еще можно сесть на Кольцевой и бесконечно пускаться по кругу. Песня почему‐то грустная получилась, хотя отношения с Олей были тогда нормальными. Но я же говорю, что это от меня не зависит.

Я фантазирую. У меня какие состояния, какие ощущения внутри были, я так и писал. Плюс какие‐то небольшие выдумки. Хотя выдумкой это трудно назвать. Это было что‐то идеализированное, красивее, чем есть на самом деле. Чтобы не обыденность эта… Как тогда, когда я ездил на поезде в Новороссийск: «Я герой, я еду в ночь». То же самое в песнях. Я хотел бы видеть жизнь одной, а она другая. А хотелось, чтобы белый костюм, белые туфли и идти по набережной. Сука, красиво! Я мечтал об этом всю жизнь — представлял такую легкость, свободу. Остап Бендер и Рио-де-Жанейро. Вот так и в песнях у меня случается мечтательный перебор. Есть такое выражение — «одежда на вырост». Вот и у меня песни на вырост.

У Оли работа достаточно креативная. Английский язык, понятно, вся эта канитель… Но это меня не смущало, нормально. Я-то песни писал, тоже творческая личность. Оле нравилось, что я сочиняю, ей было интересно. Если я играл на гитаре, она не мешала, уходила из комнаты. Я ей не показывал новые песни. Конечно, она была одним из первых слушателей. Но так, чтобы я написал и ей сыграл — нет, такого не было. Я писал песню, мы записывали ее на студии, делали черновичок, и тогда я приносил ее Оле: вот песня. Она радовалась. Когда ей какая‐то нравилась больше, она слушала ее все время. Сначала я приносил черновик, потом второй черновик, потом чистовик, и она уже потихоньку начинала въезжать: этот вариант лучше, а та версия нравится больше, эта меньше, а вот в этой что‐то еще заиграло. Она начала понимать, что к чему. Если каждый день находиться в такой обстановке, волей-неволей начнешь… Она не оценивала, просто слушала те песни, которые ей больше нравились. Все‐таки каждый человек — это фокус-группа. Понятно, что это субъективное мнение, потому что Оля со мной живет, мы близкие люди. Я просто смотрел на ее реакцию. Оля ничего никогда не высказывала по поводу моего творчества, она просто слушала. А я пытался понять, почему именно эти песни ей больше нравятся. И находил ответ, можно было догадаться.

Олин след можно найти во многих текстах. «Заинтересованные глазки» — это как я ее провожал первый раз. Когда стоял возле ее дома, увидел какое‐то кафе напротив, чебуречную практически. Там была вывеска, на которой было написано «Кафе» огоньками бегущими и какое‐то еще украшение из этих лампочек. В кафе напротив бегут по кругу огоньки, и ты не против. Давай, смелее подходи. Стрела из лука, сквозные жаркие сердца. И прямо в руки любовь на алых парусах. Когда глаза‐то заинтересованные бывают? Как в Одессе говорят — «у меня к этому человеку есть интерес».

Оля подарила мне на день рождения блокнот для записи песен. Из какого‐то дизайнерского магазина, вроде «Брюссельские штучки» назывался: красивую черную пепельницу и черный блокнот. Он как тетрадка, только поуже чуть-чуть, на пружинках. К обложке приклеен какой‐то материал типа сукна шершавого. В него я и стал записывать. Вдохновение… У тебя роман с девушкой. Ты окрылен. Что‐то выдумываешь, пишешь.

Требуются музыканты

После того как вышел первый клип, мы опомнились: о, нас по телевизору показывают! Что делать? Надо срочно альбом писать! А есть песни? Какие были тогда песни, такие и писали. Одним нам с Сашей было уже не справиться, и мы стали задумываться о том, чтобы пригласить сессионных музыкантов. Например, «Камикадзе» мы записывали с живыми музыкантами. У Войтинского был такой знакомый Кильдей, гитарист «Морального кодекса» Николай Кильдеев. Саша часто его привлекал к записи музыки для рекламы. «Коля, слушай, посоветуй, с кем барабаны пописать?» — спрашивал он у Кильдея. В итоге у нас играли разные люди — барабанщик Леонида Агутина, скажем.

Процесс такой: музыканты нам чего‐то записывают, а мы потом сидим в студии с Сашей и режем. Мы же не знали, как надо вести себя с сессионными музыкантами, они ведь профессионалы: если говорят надо так, значит, так и надо. А потом проходит время, и мы понимаем, что нам хотелось иначе. Начинаем сами что‐то делать, какие‐то сбивочки на барабанах, брейки, остановки. Запишем и тоже режем. Вот такими вещами мы занимались, потому что не было у нас коллектива сплоченного, с которым могли делать все сообща.

Сессионные музыканты стоили денег, но не запредельно. В стране неплохих музыкантов много, и они не очень богатые люди, хотя людям так не кажется со стороны. Платишь человеку четыреста долларов, он тебе все записывает и уходит. Там работы‐то на два-три часа. Даже если он где‐то неровно сыграл, можно взять ровный кусок и его размножить. Как в том анекдоте про запись концерта Рахманинова — сыграй гамму, а я потом нарежу и склею. Шутки шутками, но на самом деле так проще бывает сделать, нежели от начала до конца идеально записать те же барабаны. Человеческий фактор: раз — сбился, раз — палочка зацепилась. Человек же не машина!

Мы тогда поняли, что копаться в звуке и искать какой‐то свой неповторимый саунд невозможно. Он в текстах, в подаче существует. Нам говорили: это лучшие люди. Мы думали, в этом загвоздка: если они сейчас сыграют, песня будет звучать хорошо. Но в конце концов поняли, что это как раз не главное. Было все — пятьсот аранжировок, работа с кучей музыкантов, понимание разного качества этого звучания — пленка, компьютер. Мы думали, это играет какую‐то роль. Но когда начали сводить треки, поняли, что суть песни‐то не меняется.

Однажды приходит к Войтинскому Кильдей и говорит:

— Слушай, у меня есть товарищ, он интересуется группой «Звери», на MTV крутится их клип «Для тебя». Ты не знаешь, кто это?

Саша говорит:

— Это мы, дай ему наши контакты.

Этим товарищем оказался Алексей Козин из звукозаписывающей компании CD Land, который никак не мог нас найти. Мы же были не из этой тусни. Он хотел с нами сотрудничать. Козин позвонил нам, предложил встретиться. Мы поехали на встречу. С настоящим рекорд-лейблом! Думаем, наконец‐то на нас обратили внимание! Может, купят у нас альбом, выпустят его, денег дадут, и мы сможем расплатиться с долгами, и если что‐то останется, снять еще один клип.

Несколько раз мы с Лёшей встречались, показали ему демозаписи песен. Он говорит:

— Давайте выпускать альбом.

Мы с Сашей стали обсуждать, сколько денег за него потребовать.

— Давай придумаем сумму.

— А какую, Саш?

— Надо такую, чтобы долги раздать. Тыщ пятьдесят. Ну а как? Альбом, рекорд-лейбл!

— Ладно, давай такую скажем.

— Не, не заплатят! Надо сказать больше. Чтобы они потом поторговались и снизили до нормальной.

И уехал Саша на встречу с Козиным. Возвращается грустный:

— В общем, ничего нам они не дадут.

— Как ничего?!

— А вот так.

Их условия были такие: мы записываем альбом, показываем, они делают так, чтобы песни взяли на радио в ротацию, плюс помогут снять клип, презентация пластинки, то-сё. В общей сложности выходило тыщ пятнадцать-двадцать. Козина можно понять, группа‐то молодая, неизвестная, риски…

Подписав контракт с CD Land, мы начали думать, где брать музыкантов, кто будет у нас играть. Мы не знали этот рынок, как на него выйти, поэтому просто разместили на музыкальных сайтах объявление: «В молодую начинающую группу требуются музыканты… Телефон такой‐то». Приглашать друзей из Таганрога я не стал. Некоторые из них уже женились, обзавелись детьми, нормальной работой. Половина разъехалась.

Я знал, что в Москву переехала группа «Сакрум». Я нашел контакты через сестру их гитариста, которая работала в библиотеке в Таганроге, созвонился и через него пригласил Вову, барабанщика «Сакрума». А по объявлению в интернете нашли бас-гитариста Андрея Густова, гитариста Вову Хоружия, клавишника Кирилла Антоненко. И был еще я. В таком составе «Звери» впервые вышли на сцену. И было это «Нашествие 2002» в Раменском.

На «Нашествие» мы попали потому, что к тому моменту уже чем‐то начал заниматься Козин. Хотя я слышал версию, что продюсер фестиваля Дмитрий Гройсман где‐то услышал наше демо и решил пригласить молодую группу на фестиваль. До этого мы, конечно, отправляли музыкальный материал на «Наше радио», лично Михаилу Козыреву письма писали. Ноль реакции и эмоций. И все‐таки какой‐то всплеск, шорох пошел после первого клипа. Позже нам поступали некие предложения, в частности от Real Records, «Мистерии звука», но на тот момент мы уже были связаны с CD Land.

Как новичкам нам предложили исполнить на «Нашествии» аж две песни. И мы начали готовиться к выступлению, решили сыграть «Для тебя» (ее хоть кто‐то знал по MTV) и «Камикадзе», которую мы хотя бы чуть-чуть подрепетировали. Состав‐то у нас не то что несыгранный был, люди вообще друг дружку не знали. Решили «Камикадзе». Вроде заводная. Заводная же? Народная? Как раз для фестиваля.

Мы начали думать, что будем делать — не просто же выйти на сцену, сыграть две песни и уйти. Решили, что у нас во время исполнения «Камикадзе» по подиуму будут ходить модели. Почему модели? Мне очень нравятся девочки. Но мы не подумали об одном: «Нашествие» — фестиваль мальчишеский, и даже если девочки там и есть, то они наполовину мальчики, пацанистые девочки, не принцессы. Мы не учли, что модели для этого мероприятия — это слишком гламурно. Странновато! Не ведьмы на метлах, не байкерши на мотоциклах… На поле грязь по колено, а тут девочки длинноногие на каблуках и в платьицах. Но нам так захотелось. Если добровольно, значит, ты довольна. Нам казалось, что на «Камикадзе» должны появиться именно модели и пройти по сцене как по подиуму, сцена же была таким языком сделана. А в конце песни, когда девушки уходили, у нас из этого круга, где подъемник, должна была резиновая баба в одежде взлететь на воздушных шариках и взорваться.

Мы долго выбирали резиновую женщину. Сначала нам с Сашей было стыдно зайти в секс-шоп, потом привыкли. Когда мы впервые отправились в магазин, нам стало интересно, что это вообще такое? Волей-неволей обращаешь внимание на все эти смазки, вибраторы, какие‐то игрушки и думаешь: а зачем это надо? Это как ты заходишь в супермаркет купить сигарет и начинаешь брать все подряд. Зачем? Ты разве за этим пришел? Мы решили для начала купить одну куклу и надуть — просто посмотреть, как она функционирует.

Заходим в секс-шоп и говорим: «Нам нужна резиновая женщина». А нас спрашивают: «А какая женщина нужна? Есть такие, такие и такие». Мы интересуемся: в чем разница? Почему одна стоит три тысячи рублей, другая восемь, а третья — пятнадцать? «Ну эта простая, эта на батарейках, здесь вибрация, а тут какие‐то сокращения». Такие премудрости. Кто‐то из них разговаривал, у одной парик дорогой был и лицо натуралистичное. У дешевых вообще резиновые физиономии, а на голове клочья. Мы купили несколько. Ну мальчики же! Ничего в этом нет такого страшного, хоть и затратно. Надули в студии, посмотрели, увидели этот рот ужасный. Все эти отверстия обследовали. Дело не дошло до прямого использования, нет.

Потом мы отыскали через интернет человека с газовым баллоном и шариками, чтобы поднять женщину в воздух. Еще мы нашли на Киностудии имени Горького пиротехников, объяснили им, что нам нужно: чтобы баба резиновая поднялась на воздушных шариках вверх и там взорвалась. Мы порепетировали у них на базе: приехали, начали надувать шарики, привязывать их к ее голове: десять, двадцать, сорок штук… К ней уже были подсоединены проводки с довольно тяжелым зарядом, а она все не поднимается. Пиротехники сказали, что она должна взлететь на высоту пять метров, чтобы не задеть осколочками и горящей резиной публику у сцены. Но она никак не хотела взлетать.

Тогда пиротехники облегчили заряды. Говорят, ее просто порвет, она сдуется, дыму поддадим, блестки какие‐нибудь пустим — красиво! А ее саму решили надуть гелием. В конце концов она у нас начала потихонечку взлетать. О, взлетает, взлетает! Мы ее подталкиваем… Ну что, давай взрывать? Давай! Бу-у-ух! Все разлетается, шарики улетают в небо, она падает. Смотрим — вроде работает. Хорошо. Давайте сделаем репетицию в Раменском перед выступлением.

Мы приехали на «Нашествие» загодя: в это время на сцене шли саундчеки участников фестиваля. К тому месту, где мы должны были ее запускать, доступа у нас не оказалось — там что‐то еще монтировалось. И мы в сторонке напротив сцены рядом с пультом поставили баллон с гелием, шарики, пиротехники ей в то самое отверстие все необходимое для взрыва напихали, мы ее надули, заклеили… с пультиком стоим, начинаем запускать. А там же поле — пространство открытое, дует ветер. И она не вверх взлетала, а стала двигаться параллельно земле на высоте метров двух. Эти шары никак не могли ее поднять, и она как‐то стелилась с торчащими наружу проводками. А мы гонялись за ней. Если бы упустили, там уже не триста долларов прощай, а гораздо больше! Там же шарики, заряды, шнуры… Люди, которые устанавливали сцену, технический персонал, музыканты, у которых был в тот момент саундчек, — все они наблюдали такую картину: бегают долбоебы за резиновой бабой, у которой между ног торчат провода. В какой‐то момент она наконец‐то взлетает. Мы все радостно кричим. Усатый пиротехник командует: «Давай!» И тут раздается «бу-у-у-ух!» И все начинают на нас орать: «Вы что там делаете?!» Чего-чего… Готовимся! Кто‐то на нас начал гавкать, мы в ответ — тоже мне, какие важные, мешаем, видите ли, им! Отстаньте, мы репетируем!

В общем, кое‐как она взлетела, мы поняли, как примерно будет. Я во время выступления должен был под конец песни выйти на подиум, подойти к ней, обнять, а потом отпустить, а когда я уходил со сцены, она должна была взорваться в воздухе. В принципе, так и произошло: я успел отойти, и она, правда, так и не взлетев, рванула. Потом мне рассказали про реакцию Гройсмана: «Неразбериха какая‐то в начале второго дня, выступление „Зверей“ — смотрю, девочки-модели по подиуму ходят, пока с кем‐то заговорил и отвлекся, поворачиваюсь, а одна девочка взрывается. Я думаю: все, мне пиздец! „Нашествию“ — пиздец! А меня — в тюрьму! „Звери“ взорвали модель на сцене».

Ощущений особенных во время выступления на сцене у меня не было, потому что я очень переживал за резиновую женщину. Переживал, правильно ли пройдут модели, ведь мы с ними репетировали в маленьком помещении, где они занимаются дефиле, — небольшом зале аэробики без подиума. Мы ставили им песню и говорили: «На первом куплете вы выходите, проходите туда и уходите». Нарисовали им, как будет выглядеть сцена. Сумеют ли они правильно выйти, пройти и уйти? Взлетит ли резиновая женщина?

Я даже не успел попереживать за само выступление. В тот момент меня даже публика не очень интересовала. Я так увлекся этим действом — как мы отрепетировали с ребятами, как мы это сыграем, все ли включено, — что мне совсем было не до людей. Я их не видел, хоть и смотрел на них. Потом, на «Для тебя», я уже немного расслабился, смотрел на публику, по сторонам. У меня в голове уже была мысль: «Баба взорвалась, все хорошо, и я больше за это не переживаю!» И все закончилось настолько быстро, как‐то — а-а-а-ах! — и все! Мне очень не хотелось уходить.

Мы спустились со сцены и быстрым шагом пошли к машине. Там была ограда, уже за полем. Машины были припаркованы далеко от сцены. С краешку стояли люди, и когда артисты выходили через дырку, у всех брали автографы. Когда я выходил, кто‐то начал кричать: «Распишись! Распишись!» Там были полуголые люди с банданами на голове, пара девушек. И я с сигаретой в зубах стал расписываться. Двумя буквами РЗ. У меня были красные волосы, штаны из какого‐то меха. А Сергеич надел юбку, ботинки с шипами. То есть мы пришли на маскарад, на карнавал. Нам это все было прикольно. Хотелось красиво выйти. Мы же пришли на праздник музыки, где много людей. Мы этого ничего не видели никогда.

Мы снимали все на две кинокамеры, хотели запечатлеть это, потому что мало ли, вдруг в будущем ничего не будет, а это останется как память. Поэтому мы подготовились: сняли происходящее на кино. Сами мы не хотели, чтобы это бросалось в глаза. Но оно, конечно же, бросалось. Идет артист с крашеными волосами, в штанах пушистых, за ним — лысый человек в юбке, с пирсингом на подбородке и красными косичками на затылке, а перед ними кинокамера. Кино! Пленка настоящая! Выглядело очень дико. «Кто это?!» — читался вопрос в глазах у окружающих. Мне же было не очень уютно в этот момент: стоят люди, журналисты пытаются спросить о чем‐то. Было страшно находиться в этой массе людей, не по себе. И я защищался, делая вид, что мне абсолютно все равно. Очень агрессивно я был тогда настроен. А на самом деле мне хотелось поскорее оттуда уйти.

Все очень быстро происходит. Вот стою я — испуганный человек из провинции, который впервые вышел на большую сцену, и эта сцена — «Нашествие». Борзо, говорят, вышел. А другого выбора и не оставалось. Какая у нас с Сашей идея? Философия? Выбора нет, надо только бороться и быть борзыми, иначе никак. У нас это и есть наша защита. Мы крутые, мы всех порвем! Кто тут? Мы тоже можем! Дай я встану в этот ряд! Этот хилый, встану в другой! Куда мне встать? Я Сашу задрачивал — когда мы уже будем концерты играть?! Когда я уже выйду на сцену? Я хочу!

Понятно, что я там весь такой серьезный за сценой, пружина недовольная, автографы кому‐то даю. А эти люди даже не знают, кто я. Я такой небрежный, с сигаретой. Это я приготовился к игре. Я — звезда. Я готов. Не то что звезда, я — артист! Со сцены вышел и теперь даю автографы. Хотя я до этого не давал никогда.

Сразу же после выступления в Раменском мы уехали, решили отпраздновать в кафе на Семёновской в полуподвале дома, где расположен кинотеатр «Родина». В чем играли на «Нашествии», в том и поехали. Обсуждали, как и что прошло. Были перевозбужденные, подпили, конечно. И вдруг Вова из группы «Сакрум» начинает расспрашивать меня:

— Слушай, Рома, а точно за это выступление деньги музыкантам не платили?

— Точно.

— Не, я просто так спросил, не обижайся!

— Точно, ты чего? Мы же сами сейчас не можем платить, и никто за это выступление никаких денег не получал.

Этими вопросами он меня обломал. И мы расстались.

После этого мы стали искать барабанщика. Как известно, музыканты из разных городов приезжают в Москву, кто‐то у кого‐то останавливается, узнает, где есть работа, в какой группе можно поиграть, где хоть чуть-чуть платят. Нам сказали: есть барабанщик, зовут Михаил Краев, приехал с Урала. Ну хорошо, говорим, пусть приходит Михаил Краев. Пришел Миша, поиграл. Нам понравилось, неплохо. Давай, Миша, будешь нашим барабанщиком. Не было такого: этот неплох, но давайте еще кого‐нибудь послушаем. Пришел человек, понравился, ну и пусть себе играет. Кто против?

Потом появился звукорежиссер Лёша Мартынов. Его, кажется, Вова Хоружий привел. Лёша до этого сам играл в какой‐то металлической группе, ходил с такими патлами. Подстригся и перешел к нам звукорежиссером. А Кирилл Антоненко просто первый отозвался на объявление. Мы встречали всех соискателей возле метро «Семёновская» и везли на студию, чтобы они сами не плутали. Врубель забил с Кириллом по телефону стрелку:

— Прослушивание будет такого‐то числа, встретим на «Семёновской», отвезем в студию.

— А как я тебя узнаю, как ты выглядишь?

— Я буду на костылях.

Миша тогда ногу сломал: пьяный был, прыгнул с моста. Мы встретили Кирилла, привезли на студию, дали старый Rolland XP-30, включили пару песен в минусовке, попросили поиграть, поимпровизировать. Он сидел, играл и улыбался. Мы послушали — смотри какой молодец! Схватывает все на лету, мыслит аккордами, мелодию еще какую‐то сверху накладывает. А ведь совсем молодой парень, учится в Институте экономики и права. Спрашиваем: «Будешь играть в группе?» — «Буду!» И больше клавишника не искали.

Вместе с Кириллом на студию приехал и Густов Андрей, бас-гитарист, он нам тоже понравился. Не было никакого жесткого кастинга: годится — не годится. Я-то не сильно разбираюсь в качестве игры. Я слышу: играет человек уверенно, драйвово, ровно, прикольно, интересно, ну и клево — а какая разница, какой он басист или барабанщик? Оказалось, это и хорошо, что нет у меня каких‐то заскоков музыкантских. И коллектив сыгрался, стал звучать так, как нужно. Когда все близко познакомились, начали слушать друг дружку, тогда все встало на свои места. Так что в принципе из любых музыкантов, если они в первую очередь хорошие люди, человечные, можно сделать группу.

Просто такая сильная любовь

Мы решили снимать клип на «Просто такую сильную любовь». К сожалению, многие люди не поняли ее смысл. Восприняли ее просто как песню про любовь с небольшой издевочкой. «Выпускные кончатся минетом». Какая же это провокация? Это жизнь, обычные выпускные. Некоторые кончаются минетом, некоторые дракой, а некоторые бантиками, втоптанными в грязь. Никуда не деться — до свидания, детство. Все разъезжаются кто куда. И что делать? Бухать и отрываться! Нормально. Может, кто и трезвым на выпускном был, а кто‐то, может, подрался с директором школы. Некоторых и убивали на выпускных — я же говорю, у кого как бывает. Может быть, кто‐то не знал, что выпускные заканчиваются минетом? Простите меня, конечно, но у меня в жизни было так. И ничего с этим не поделаешь. Для меня это важное событие — выпускной.

«Минет» — это нормальное слово. Жестко, но я хочу оправдать эти строчки. Все очень просто. Многие люди, особенно артисты, известные люди, они говорят одно, а в жизни делают абсолютно другое. Я в песнях такой, какой в жизни, в жизни‐то я даже бываю мягче и честнее. А в некоторых песнях у меня есть фантазии, которые в реальности я себе не могу позволить. Я-то прекрасно знаю, что сделал в жизни хорошего и плохого. И слово «минет» я себе могу позволить даже в реале. Это не страшно, это жизнь. Общественная мораль здесь вообще ни при чем. Что вообще такое эта общественная мораль? Договоренность между людьми вести себя определенным образом в определенных обстоятельствах. Нельзя при старших ругаться матом? Нельзя в общественных местах заниматься сексом? Вот это мораль, я ее признаю. Но минеты на выпускном — это возможно. Это не запрещено. Это присутствует в жизни практически каждого. Не минеты, так драки. Мне просто за такие вещи очень спокойно, а есть то, что другим кажется более безобидным, а мне за это стыдно. Девушке пальто забыл подать, например…

Была идея снимать на Пушкинской у памятника, но технически это было нереально. Мы искали по кадру подходящее место, где мой герой встречает ту девушку с парнем. Где должна была случиться эта любовь с первого взгляда. Красные Ворота оказались идеальным местом, компактным, нам не требовалось занимать проезжую часть, да и пешеходную огородили не много. Людей там мало ходит. Три лавочки, памятник Лермонтову, маленький скверик, пара дорожек, троллейбусная остановка. По сценарию девушка должна была убегать, и она бежала у нас вниз, к высотке гостиницы «Ленинград» рядом с площадью Трех вокзалов. Мы присмотрелись в перспективе со всех сторон. Высотка министерства, Садовое кольцо и эта хрень — ракушка противоположного выхода из метро. Красота!

Мы очень тщательно все продумывали, как в игровом мини-кино: характеры, сюжет, предыстория. Тут не должно быть ошибок. Не может быть случайного человека, одетого в случайную одежду. И случайного поведения там быть не должно. Чтобы у человека, который смотрит клип, не возник вопрос: «А почему так?»

Главный герой — это, конечно, другой парень, это не я. Я — это я. Я играл молодого человека, который просто так сильно влюбился в девушку, которую случайно увидел на улице. С первого взгляда. Клип достаточно… тонкий и немножечко нереалистичный по одной простой причине: в жизни, если девушка идет по улице с парнем, это значит запрет, табу — подходить к ней нельзя, она занята. Что мы сделали? Мы придумали эту нереальную ситуацию. Не потому, что мы хотели нарушить общественную мораль. Это же преступление против морали, да? У нас же от любви все плясалось. Если ты так сильно влюбился, тебе не важно, с кем этот человек. И ты должен бороться за любовь, пробовать, не стесняться, быть смелее. Конечно, так не надо поступать, но тут такое… возвышенное.

Мой герой идет на поступок — на сильную любовь. Она настолько сильная, что ему не важно, кто с этой девушкой. Он ничего, кроме нее, не видит. И драться с ее парнем он не будет, потому что морального права не имеет. Он понимает, что поступает плохо, но ничего с собой не может поделать. Он должен обратить на себя ее внимание: «Я, может быть, не хуже, за тобой выбор. Он или я». А у того пацана нормальная реакция — двинуть в репу. Он и двигает. Один раз, второй. Девушка, естественно, говорит: «Стоп! Хватит!» Но тот продолжает. Она уже своего парня оттаскивает: «Что ты делаешь?!» Он ничего плохого‐то не сделал. Ну подошел, подарил цветок. А тот уже на нее не обращает внимания, вошел во вкус, ее отталкивает. И она решает: «Раз так, пошли вы в жопу оба». Наш герой получил в харю, но за дело, это плата за такое поведение. Он ее догоняет в кафе, дарит ей цветок, она плачет, не понимает, что происходит. В конце все‐таки какая‐то надежда во взгляде есть. И это, скорее всего, хеппи-энд.

На этом клипе с нами впервые работал стилист — Галя Смирнская. Такая милая, чуть странная девушка. Сама одевается немного кукольно, ходит в каких‐то детских лаковых туфлях, а в волосах — странные аксессуары. Но делает она все достаточно легко и талантливо. Какую‐то одежду она брала в аренду, что‐то мы покупали сами, и это осело у меня, например куртка вельветовая и олимпийка адидасовская. Актерам Галя тоже точные вещи подобрала.

Актрису на роль девушки искали через актерские базы, задав необходимые параметры. Она должна быть от 18 до 23 лет, соответствовать образу неагрессивной милой девушки, без каких‐то явных отличий. Просто девушка, обычная прическа, обычное пальто. Среднестатистическая: не красавица и не уродина. Чтобы у человека, который смотрит клип, не возникало вопросов, почему она такая. Обзванивали всех, кто более или менее подходил на эти роли, приглашали на пробы, разыгрывали сценки в паре, будут ли герои вместе смотреться. Не то чтобы мы нашли их быстро, просто когда у тебя есть дата съемок, ты уже все наметил, бригада съемочная заряжена, ты должен вовремя кого‐то найти в любом случае. Вот ты идешь на рынок купить апельсинов, не нашлось того, что хотелось, — ладно, куплю те, что больше нравятся. Так же и здесь. У тебя нет ни времени, ни сил, ни средств. Поехать в другой город и найти то, что на полпроцента приблизит тебя к образу, который ты придумал? Нет, ты выбираешь наиболее близкий к идеалу вариант из имеющихся. Тут интуиция тебе может подсказать. Она нас не подвела: эта девушка отыграла все, что требовалось, достаточно естественно. Сначала удивление, потом возмущение, гнев и слезы. Что‐то не получалось, как по Станиславскому — не верю, и все тут. Не бывает же такого, чтобы актер устраивал тебя до конца. Я тоже не идеал. Где‐то мы что‐то дожали, попытались подворовать — «случайные» удачи, когда камеру «забывают» выключить.

Пока искали парня, тоже помучились. Мы проводили кастинг, но все были какие‐то ненастоящие. Мы хотели найти молодого человека чуть-чуть мажористого, но в то же время не особо богатого, простого такого пацана. Этот парень учился во ВГИКе. Он немного как Есенин, но не деревенский, обычный. У него была такая хулиганистая манера не смотреть на человека, которого сейчас ударит. Стоит, не смотрит в лицо, потом — хоп! — ударил! И снова не смотрит. Это очень яркая деталь. Он принес это с собой. Жизнь — лучшая актриса, ничего не надо больше выдумывать.

Драку мы очень долго репетировали с Сергеичем в студии на Соколиной Горе. Сначала мы узнали, есть ли в России постановщики драк, каскадеры. Выяснилось, что их практически нет. Нам сказали: есть во Франции. Я говорю: «Какая Франция! Какой постановщик! Сергеич, давай щас наберем фильмов с драками, посмотрим, как это монтируется на стоп-кадре, как достигается эффект реальной драки». Я предложил взять «Бойцовский клуб», знал, что там много бьют в лицо — как раз то, что нам нужно. И мы, сидя в студии с видеомагнитофончиком и теликом, на замедленной съемке покадрово смотрели. Как летит рука. Опа! Рука еще не долетела, кадр отрезался. И потом с другой стороны, с затылка человека, которого бьют, потом мы видим его лицо, он отворачивается, и рука проходит как бы насквозь. Опять склейка. Показывается уже с другой стороны замах, и потом сразу же кадр, в котором крупным планом лицо упавшего на пол. И все это смонтировано быстро. Получается ощущение сильного удара. Реально. Бух и все! Склеено всего лишь из трех-четырех кусков. Так вот как это делается!

Мы решили попробовать сами. На видеокамеру снимал Врубель, а Саша меня типа бил. Пару раз я пропустил и получил по морде, остался с синяками. Мы снимали с одной точки, потом то же самое с другой, потом с третьей. И потом мы резали, подставляли, монтировали. Смотрим: хм, что‐то получается. Вот так, при помощи «Бойцовского клуба» мы сами, без всяких там французских постановщиков, не доверяя никому, выполнили эту работу. Вообще, в любом деле лучше разбираться самому, изучать, как что делается.

Для клипа мы отдельно сняли музыкальный трек. В работе над клипом «Для тебя» мы столкнулись с одной проблемой: главный герой в кадре не отождествляется с голосом, который эту песню поет. Нет человека с микрофоном. Зритель, который смотрит клип неизвестной группы, мог решить, что я — просто играющий главную роль актер. Надо обязательно было показывать артиста, поющего песню, то есть меня. Музыкальный трек снимали в одном из павильонов ВГИКа, он был совсем уж убитый, без ничего, только сетки висели какие‐то. Мы поставили туда старые барабаны, привезли инструменты, поставили два комбика, микрофоны… Как вести себя в треке, было непонятно. Да и как снимать? Оператор большое кино снимал, рекламу. То есть мы все делали методом тыка. Понятно, что нужно лицо снять крупно, средне, общий план, сбоку. Прыжки какие‐то. Никто мне не говорил рубиться или смирно стоять, все это чистая импровизация. Как мы себя с ребятами чувствовали тогда, так себя и вели. Просто саундтрек — это вещь, приближенная к концерту. Здесь выпендриваться сильно не надо. Это больше работа оператора и монтажера, нежели артиста. Человек просто естественно поет в камеру.

Оператор Сергей Трофимов — очень спокойный и рассудительный человек, в очках, с бородой. Ему всегда надо докопаться до мелочей. Он все должен знать. Он капризный в профессиональном плане: если на площадке какой‐то фонарик чуть-чуть сдвинут, что в принципе никто не заметит, он никогда не скажет «Мотор!», пока все не будет исправлено. Желтую розу выбрал он. Потому что поздняя осень, листьев на деревьях нет, все серое. Должно быть что‐то яркое. Красное, сказал, очень плохо. Желтого не хватало ему в кадре. А вообще он очень добрый, немножечко рассеянный, чуть-чуть неуклюжий и очень талантливый, гений.

Альтернативы «Просто такой сильной любви» у нас не было — песен было мало. Был «Трамвай». Саша где‐то откопал видео 60-х годов, снятое на кинопленку 8 миллиметров. Домашняя съемка каких‐то школьников. Кадры, как они ходят в деревенскую школу. Шапки-ушанки, пальто с ремнями. Кидают камни с насыпи в товарный поезд. С горки съезжают. Девчонки смеются. Такая грусть… Мы с Сергеичем любим поговорить, он же философ: «Видишь, какое детство. Эти мальчики и девочки, кто они сейчас? Кто‐то в тюрьме, кто‐то умер, кто‐то женился. Кто‐то растолстел, кто‐то бандит, кто‐то министр, кто‐то чертежник. Дети… Но их время прошло. Где этот смех задорный?»

Мы подложили фонограмму под видеозапись, ничего не монтируя. Весь «Трамвай» под эти кадры. То они по травке скачут, то по снегу, кто‐то курит сидит — подростки же. Девочки в шапочках с помпонами. И так все это органично сложилось.

— Вот бы такое видео выпустить!

— Не поймет никто, Саш.

— Поймут человек тридцать.

— Тяжело это смотреть. Зачем людей грузить?

Мы и сами загрузились, думаем: да, блин, какая красота! Мы прекрасно понимали, что такое обречено.

Клип «Просто такая сильная любовь» долго не брали на MTV. Дело не в какой‐то пропаганде жестокости, не в крови. Насилия же там нет. Кровь — это последствие, а главное, почему эта кровь течет, почему человек бьет другого. Если в кадре люди стреляют из пистолета и грабят — это же не пропаганда насилия? Главное, ради чего и почему они это делают. Если просто так — тогда, конечно, это глупо и бессмысленно. Дело в том, что я очень много курил в кадре, вот американское руководство MTV и напряглось. Мы немного вырезали — просто сил уже не было, надоело, так долго монтировали. И они в конце концов взяли клип в ротацию.

«Просто такую сильную любовь» уже немного крутили на «Нашем радио», на MTV показывали клип, пару раз «Для тебя» попадала в «Неформат» на «Русском радио». Потихоньку Лёша Козин стал устраивать нам концерты. Сначала мы отлично выступили в Москве. Самые первые концерты у нас были в клубе «Республика Beefeater» на Никольской и в «Бункере» на Тверской.

В Beefeater очень маленькая, низкая сцена, ты стоишь почти на одном уровне со зрителями, и трубы нависают прямо над головой — если будешь прыгать, обязательно ударишься. Мы пришли, настроились кое‐как. Гримерки там как таковой нет, рядом с кухней комнатка вместо нее. Мы сидим, ждем выступления. Люди стали собираться, к началу концерта клуб был полностью забит. Нам пришлось идти с охраной через людей в зале — другой возможности попасть на сцену там просто не было предусмотрено. Мы начали играть, все танцевали как сумасшедшие. Было очень жарко, из-за этого с нависающих труб под потолком начал капать конденсат, под конец уже чуть ли не дождь. Вся сцена мокрая. Мы, люди, все мокрые. В таком угаре доиграли и так же через зрителей пошли обратно со сцены. А рядом кто‐то хватается: «Эй! Постой!»

Публика кайфовая. У меня не было такого отношения — московская, не московская. Я даже в тот момент переживал больше не за реакцию людей в зале, а за само выступление. За то, чтобы все работало, всем было слышно, что я пою. Промоутеры везде эту кухню знают. Если идет слух, что группа в Москве собрала клуб, ее по телику показали, они начинают интересоваться: а приглашу-ка я их к себе в клуб, заплачу небольшие деньги, риск минимальный, посмотрю, придут люди или нет. Так мы потихонечку стали ездить по городам, играть по небольшим ДК, в некоторых городах в ночных клубах, где обычно выступают все приезжие рок-группы. Заведения на выступлениях «Зверей» были забиты. Промоутеры быстро прочухали, что к чему. На самом деле нужно было всего‐то удачных концертов пять, чтобы пошли предложения со всей страны. Раз группа собирает, надо ее приглашать.

С Олей мы ссорились нечасто и по каким‐то мелочам, не было у нас глобальных проблем на почве чего‐то серьезного. А потом произошла самая главная ссора. Из-за того, что я остался на ночь у Дарьи, которая у нас занималась прессой. Да, я остался у нее, но без последствий — вообще, там были и другие люди. Пресс-атташе Дарья могла рассказать Оле, что… ну не знаю что. Женщины умеют сделать вид, сказать намеком специально, наверное, чтобы поддеть друг друга. Даша снимала квартиру на метро «Алексеевская», и мы после концертов у нее часто тусили. Она и на гастроли с нами ездила. После концертов или репетиций мы часто у нее собирались, обсуждали, придумывали какие‐то вещи, общались. И Олю это уже начинало чуть-чуть напрягать. Она вообще, как мне кажется, недолюбливала Дашу, а Даша ее. Это недовольство накапливалось, накапливалось… А потом я остался у Даши ночевать. И еще кто‐то остался, кажется.

Я приехал домой утром, Оля устроила скандал. Я обиделся. Мы поссорились. Даша, может, ей позвонила, чтобы Оля поревновала и засомневалась в чем‐то. Но реального повода я не давал. Все достаточно глупо вышло. Я был на взводе, мне не хотелось ничего никому доказывать, объяснять, оправдываться. Раз так, все, до свидания! Такие дела… Потом успокоились. Я даже вернулся. Но отношения стали уже абсолютно не те. Было тяжело. Через неделю я сказал, что ухожу.

Я не знаю, прошла любовь или нет. Просто я не могу, когда мне не доверяют, когда отношения уже нарушены после первой ссоры, когда появились какие‐то недоговорки. Тяжело жить с человеком, который тебе не верит. Ты все время в напряге, думаешь: а если я сейчас пойду туда, мне нужно что‐то сказать? А поверят ли мне? Как‐то все стало формально. Мне были некомфортны такие недоверительные отношения. И я сам выступил инициатором разрыва. Мы еще какое‐то время виделись, потом уже совсем отдалились. Теперь, может, раз в полгода по телефону говорим.

— Как дела?

— Я машину купила.

— Молодец.

— Думаю уйти из «Даго», а все говорят, это плохо.

— Уходи, правильно, тебе надо развиваться.

Мне не хотелось ничего никому объяснять. Мне казалось это унизительным. Я не должен оправдываться. Ну наговорили тебе про человека, ну и что, в это можно так легко поверить? Она могла бы спросить у меня самого. Меня это обидело. И я это запомнил.

Я не могу точно сказать, отразилась ли эта ситуация с Олей на творчестве, возможно, все это есть в «Районах-кварталах». «Уйти красиво» и не важно куда. Уйти как пацан, без претензий. Расставаться нужно красиво. Я хочу, как в первый раз. И поэтому пока. Я хочу любить. По-настоящему. Не хочу каких‐то «все остыло», но при этом продолжать жить с человеком. Хотя бы и гражданским браком или даже просто встречаться. А многие люди зачем‐то продолжают, вместо того чтобы двигаться дальше. Вот поэтому нужно уходить красиво. Без нытья, без ссор, достойно. Нельзя бить девушек и что‐то у них отнимать.

Я видел на примере взрослых людей, Сашиных знакомых, как они расходятся с женами, с девушками, они все оставляют. Потому что они мужчины. Может, про эту ситуацию еще «Напитки покрепче». Это тоже о расставании. Я написал ее в дороге, когда ездил на студию уже на «Электрозаводской». У меня тогда с Ольгой все не очень уже было. И из меня поперло это «не очень хорошее»… «Холостые папиросы» беспонтово курить — не поможет. Поэтому и напитки покрепче, слова покороче. Когда не хочешь разговаривать — бухаешь. Так проще, так легче, стираются ночи, звонки без ответа, слова и улыбки. И вот он, итог. Вчерашнее лето — смешная ошибка. Все это, конечно, я не продумывал, просто взял и написал.

Расставшись с Олей, я от нее съехал. И пока я искал себе новое место жительства, поселился в квартире Сашиного отчима Виталия Александровича на 9-й Парковой. Это была квартира взрослого мужчины, чувствовалось, что хозяин — московский интеллигент. Переехав туда, я как будто попал в другой мир. Там было много книг, на стенах висели картины, на полу лежали красивые ковры, стояла лампа с абажуром, чуть ли не кресло-качалка, пледом диван накрыт, какие‐то статуэтки… Все такое аккуратное, интеллигентское, взрослое.

Мне было очень интересно находиться в этом новом для меня состоянии. Потому что я всегда в шутку — не в шутку мечтал оказаться именно в таком своем будущем — взрослом, зрелом. У камина, в кресле-качалке. Не старость, нет, а чтобы плед, виски вкусный, сигарка. И полено в камине потрескивает. Для меня это как белый костюм с яхтой. Такая атмосфера супердомашняя, супервкусная, благородная. Чуть-чуть от Шерлока Холмса — эта ливановская тема в меня вселяла какую‐то легкую уверенность. Что‐то английское, слегка чопорное. Меня почему‐то тянуло к таким декорациям. Если бы меня спросили, где ты хочешь очутиться, я бы сказал, что именно в таком месте. Не в каком‐нибудь хайтековском кресле космонавта на 23-м этаже нью-йоркского небоскреба, а в кресле у камина, чтобы сидеть и рассматривать книги. Там было все, начиная с медицинских справочников и заканчивая классикой зарубежной и русской. Тургенев, Толстой, Достоевский. Я не читал, я полистывал. Раз! — и еще какую‐то книжечку обнаружил для себя. Два! — открыл, почитал.

Эта атмосфера не то что вдохновляла на творчество, просто когда ты один, тебе гораздо легче им заниматься. Прямо напротив дома был универмаг «Первомайский», а к нему прилегал «Перекресток». И я там скуплялся. «Скуплялся» — это слово какое‐то… Покупал. У нас на юге это называется «скупляться» — покупать, скупать товары потребления. Шопингом, короче, я занимался, покупал еду.

Голод

Презентацию для прессы нашего первого альбома «Голод» мы провели в клубе «Шестнадцать тонн». Кто‐то сказал, что там делают презентации все группы, это, типа, то что нужно, это круто, это cool. Нам сказали, мы и пошли, а что? Мы‐то не знаем, что, где и как делается. Ни клубов не знали, ни людей. Договорились, оплатили выпивку, там же еще фуршет был для журналистов. Была пресс-конференция, камера MTV что‐то снимала. Задавали вопросы.

— Вот у вас вышел альбом. Почему «Голод»?

— «Голод» — хорошее слово.

— А вы готовились к презентации?

— Нет, мы готовились к выступлению.

Они же всегда всем задают одни и те же вопросы. «Голод» — потому что «Звери» голодные. Слово емкое, но это не важно, «звери» и «голод» — вроде все сходится на уровне ассоциативном… Я надел фрак: пресс-атташе Даша с Врубелем договорились где‐то и взяли напрокат. На ногах — яркие кеды. Смешно. Как часть декорации. Сцена — она же волшебная. Театральная, эстрадная — неважно. Там можно практически все, как и в кино. Сцена позволяет тебе надеть вещи, которые ты не можешь надеть в реальной жизни, говорить то, что глупо говорить вне ее. Поэтому нам захотелось, чтобы на сцене было не так, как в жизни, чуть-чуть по-другому, более интересно.

Мы сыграли «Для тебя», «Кольцевую», «Просто такую сильную любовь». Выступили и все. После я вышел в зал, какие‐то люди что‐то спрашивают. Ко мне подходят Даша с подругой своей с СТС и еще какая‐то девушка с фотокамерой. Подруга говорит: «Это Аня, фотограф, она всех снимает — и „Мумий Тролля“, и Земфиру. Вам с ней нужно фотосессию сделать». В общем, начала рекламировать. А мы уже спешим, уходим:

— Конечно, посотрудничаем! Маня, да?

— Я — Аня!

— Ладно, будешь Маней.

Так мы познакомились с фотографом Анной Макаревич, нашей Маней — веселым человеком с фотоаппаратом и ближайшим другом группы «Звери».

Я позже понял, что «Голод» выстрелил, именно на гастролях. И узнал я об этом не из прессы, не от журналистов, которые пишут рецензии. Это я увидел на концертах, когда заметил, что люди поют со мной каждую песню. А ведь кроме двух вещей, на которые были сняты клипы, никто ничего не знал. Альбом разошелся по сарафанному радио, а не по «Нашему». Толчок, конечно, был дан, чтобы хоть как‐то заявить населению, что есть такая группа. А дальше хотите — не хотите. Жесткого навязывания не было. Но когда я увидел, что люди знают все песни из альбома и хором их поют, очень обрадовался. И тогда я понял, что любая песня может крутиться на радио или на любую можно снять клип, если она все равно известна людям. Тут встал вопрос: на какую композицию тогда снимать клип? Я почувствовал, что открылось больше возможностей, появилось больше свободы. А от этого и сомнений: если эта песня все‐таки очень сложная, наверное, надо взять попроще?

Все время лили дожди. Поздно вечером, после студии, Саша подвозил меня до 9-й Парковой, потому что метро уже не работало. И мы еще долго сидели в машине и обсуждали, на какую песню снимать видео. Стоит ли брать «Дожди-пистолеты»? Стоит ли идти по этому пути, который не гарантирует успеха, или пойти по проторенной дорожке, снять на что‐то вроде «Просто такой сильной любви»? Дождь, дворники машины шуршат… Такое состояние героическое — решение принимаем, договариваемся. Поговорим, поговорим, потом сидим, молчим и думаем. Однажды кончилось тем, что мы оба заснули в машине…

Вообще‐то, текст в песне «Дожди-пистолеты» не мой, а Валеры Полиенко, один из тех десяти, которые он написал для нашего проекта в самом начале. Точнее, наполовину не мой, потому что я его немного переписал под себя. «От Versace эксклюзив» — это, понятно, он. «Губы тают на губах» — мое. «Паровоз мой на веревках» — тоже мое, это путешествие в Новороссийск к Свете. Мальчик тащит за собой этот паровоз на веревке, был настоящий паровоз, а потом оказался игрушечным. «Стеклянная остановка» находится на Стромынке, метро «Сокольники». Когда я ехал на студию на 41-й маршрутке, проезжал мимо нее и видел, как «разлетаются, звеня, мимо сердца, мимо, мимо капли летнего дождя по витринам, по витринам». Это вода на стеклах остановки.

Заглавие — это Полиенко. Но у него смысл песни был другой — дожди, пистолеты, манекены вокруг. Вообще не про любовь. Нельзя же было так все взять и рассказать. Конечно, можно было потом оправдаться: я всю эту историю просто выдумал. Но там настолько все естественно прозвучало, причем еще и из-за моего южного акцента люди восприняли мой монолог как реальную историю. Людей ведь очень трудно обмануть. Они же все чувствуют. И Саша оказался прав, прикольно получилось с этой вставкой. Но все равно, когда я это слушаю, мне немножко неловко. Будто взяли и обезоружили меня. Да, это революционная вещь, я просто охуел, когда Саша вставил мой монолог в песню. Если бы это начитал актер, ничего бы не получилось, фальшь была бы слышна. А тут простой человек, да еще и жаргон у него южный. «Да ты гонишь!»

Был страх — рассказать о себе не с помощью рифмы, а монологом из жизни. У меня тогда даже температура поднялась от эмоций. Этот мой монолог и оказался идеей песни, я понимаю, почему она нравится людям — у человека, который ее слушает, тоже поднимается температура, он вспоминает свое. И этот эффект нельзя вызвать искусственно, к счастью. Люди на концертах ждут, когда монолог оборвется, и я заору: «ЛЮБО-О-ОВЬ!!!» Саша честно говорит, что этого не понимает — надо говорить по существу, а чего кричать‐то?

В итоге мы все‐таки решили снимать клип на «Дожди-пистолеты» в виде музыкального трека, потому что история уже рассказана в самой песне. У клипа аудиосюжет, это устный кинематограф. Ничего больше не надо, иначе будет отвлекать. Человек просто стоит на сцене и рассказывает, что с ним происходит.

Одежду нам снова помогала выбрать стилист Галя Смирнская. Мы съездили с ней в секонд-хенд и купили белую рубашку и шорты. Она увидела их: «О, прикольненько!» Так все легко решает. Я говорю: «Галя, ну я в шортах… Как‐то странно, нет?» — «Да нормально! Примерь, посмотрим. Прикольно: лето, дождь, улица. Ты в белых шортах и в белой рубашке с коротеньким рукавом. Нормально». И ребят так же одели в какие‐то полухендовские вещи.

Мы думали, как снимать. Раз песня у нас «Дожди-пистолеты», мы должны быть под дождем, ничего плохого в этом нет, это не банально, это правильно. Пусть все заливает дождем. Красиво, героизм! А вот как показать мой монолог? Нельзя же, чтобы я смотрел в камеру и наговаривал. Это будет пошло, глупо, бессмысленно. А что тогда показывать? Мы решили просто поставить рапид, сделать замедление. Сначала мы сняли для этого куска крупно мое лицо. Капельки медленно стекают по щекам, закрытые глаза, я погрузился в мысли… А потом резко — ЛЮБОВЬ!!!!!!

Мы отсняли и увидели на мониторе мое синее от холода лицо, которое не спасет ни одна цветокоррекция. Причем клип мы загнали в такие холодные цвета, что я выглядел как труп. Да еще и крупным планом! А у меня к тому же лицо не совсем пропорциональное, асимметричное. Если посмотреть на мои глаза — один выше другого! В общем, так оставлять было нельзя. Тогда мы сняли еще рапидик: люди смотрят, вода течет, ветер дует. И родилась идея пустить расшифровку моего монолога поверх изображения. Он был записан на диктофон, качество записи было очень плохое. Мы попытались вытянуть по частотам, чтобы речь была более внятной, разборчивой, но это не сильно улучшило ситуацию. И появилась прекрасная идея пустить синхронно моему голосу субтитры с тающими словами, плюс карта маршрута «Краснодар — Новороссийск». Но это никакая не фишка, это просто для того, чтобы люди точно могли разобрать мои слова.

Место на Гольяновских прудах нашел я. Нам нужен был жилой микрорайон с какой‐то площадкой. Думали с баскетбольной найти, как обычно во дворах бывает. Но там места очень мало. И когда мы начали искать натуру, я тут же вспомнил, что рядом с моим домом было пространство у пруда, за которым стоят многоэтажки. Нам фактически нужны были только дома для бэкграунда, но там был еще и пруд, и сцена, которая стоит до сих пор для самодеятельности — рубись сколько хочешь! Все, проблема с локейшеном тут же отпала. Но появилась другая головная боль: как поливать водой в кадре, какая будет погода? В итоге были поливальные машины, водовозы — несколько цистерн с водой. От них тянулись шланги, был распылитель; когда давали воду под давлением, бил фонтан, это походило на дождь. Плюс большие вентиляторы, которые дули, и вся вода лилась на сцену. Есть такой киношный эффект — когда дождь волнами идет и создает ливень и порывистый ветер.

Вода была очень холодная. Еще был май, кажись. Мы встретились с активистами нашего фан-клуба и попросили разместить на своем сайте информацию о съемках, чтобы пришли фанаты. Но мы очень переживали, что не придут или их будет недостаточно для картинки, поэтому взяли на всякий случай человек сто массовки. Но фанатов пришло довольно много, массовка слилась с ними, как одна дружная семья. Если тебя пять часов подряд поливают холодной водой, вольно-невольно сроднишься. Когда время работы у массовки закончилось, они все равно остались и тусили с фанатами.

На площадке работала милиция — ее нанимают в таких случаях. Но она же всегда плохо работает, поэтому какие‐то моменты все время происходили — это же неуправляемая штука. Приходили на площадку люди: «А чего у вас тут? Концерт? А почему водой поливают?» С «раёна» пришли чисто конкретные пацаны гольяновские, стояли и смотрели испепеляюще на все происходящее. Много желающих просто поглазеть, зевак. Начинается хаос, камера не может проехать или не дают осветителям оттащить свет, работа парализуется. Мы в конце концов уже перестали внимание на этих «гостей» обращать — путь тусят, нам бы только работать.

Одна девочка утопила в пруду какую‐то деталь от крана, на котором перемещалась камера. Она проходила, где ходить нельзя, смахнула эту штуковину ногой в воду. А без нее кран теряет шестьдесят процентов своей функциональности. Эта деталь нужна, чтобы то ли его переместить на другую позицию, то ли разобрать банально. Техник, отвечавший за кран, говорит: «Давай лезь в воду! Ты уронила, ты и ищи! Иначе я тебя живой отсюда не выпущу!» — «Я не полезу, там глубоко!» Тогда он кинул клич в народ: кто хочет десять баксов, ныряйте в пруд и доставайте. И какая‐то девчонка полезла в воду, долго искала, но так и не нашла ту железочку.

Камера, стоп! Свет перемещается на другую точку, и на площадке начинается хаос — все расползаются в разные стороны. Кто идет в вагончик за бутербродами с чайком, чтобы пожрать скорее. Кто курить. Всех надо гонять, потому что все моментально расслабляются. Пока пять человек работают, десять стоят, массовка ходит… И когда все уже установили, начинается: «А где этот? Где тот? Где массовка?» Собралась. Забыли что‐то настроить. Стали настраивать. Массовка — что? Расползлась! Когда все снова собрались, выясняется, что надо буквально на пять метров переместиться. А это еще минут сорок, а то и час. Обычно все держит в руках помощник режиссера или директор клипа. Наступил момент, когда поклонники и массовка перестали слушать и режиссера, и его помощника. Все уже просто потеряли интерес к громко агитирующим их людям. Тогда рупор взял я. О, Рома! Давайте слушать его!

На площадке нужно очень жестко с людьми, не только с массовкой, со всеми: со световиками, с техниками, с постановщиками. Когда нет диктатора, все разваливается. Всем нужен командир, который орет. Но на фанатов же ты так орать не будешь, ведь они пришли тебя поддержать. Поэтому просто какое‐то общение, автографы, конечно. Они мокрые стоят все как цуцики. Им холодно. Мы пытались их как‐то подбадривать, ставили им наш альбом, они пели, мы поили их чаями, алкоголем, что могли, делали. Вроде все терпели. Молодцы! Никто же из них не предполагал, что так все растянется. Они думали, придут, будет весело, все будут плясать. А потом, когда прошло пять часов, все уже попритухли. Я бегал с рупором орал: «Соберитесь, тряпки! Еще чуть-чуть осталось! Давай!»

Короче, съемка — это очень сложно. А еще когда ты знаешь, как должно быть, как задумано, ты не только за это переживаешь, а еще и за работу нанятых людей, начиная со световиков и заканчивая гримерами. Потому что для них это какая‐то повседневная вещь, рутина. «Вот я пришла на работу, щас отработаю сменку, получу денежку и пойду домой». А для тебя‐то это событие! Для тебя это все: твои деньги, силы, идея, песня. Это твой клип. И конечно, ты за это переживаешь и хочешь удавить кого‐нибудь, если кто‐то что‐то не то делает, либо что‐то не успевает, либо работает плохо. Конечно, ты весь в напряжении, срываешься и орешь. Наверное, поэтому мы от души били инструменты. Били свое, то, что практически уже не использовалось: барабаны, клавишные, гитары, колонки.

Я не знаю, кто конкретно предложил это все расхерачить в кадре. Состояние позволяет, песня располагает — крик, ор, угар. Мы брали инструменты с мыслью о том, что после съемок их уж больше не будет в живых. Было кайфово… Не так чтобы: приготовьтесь, по моей команде бьем! Все естественно. Инструменты у нас еще до этого момента были на грани разлома, моя гитара была уже фактически без грифа — он держался на соплях. Когда снимали первый припев, где я подпрыгиваю, у меня гитара соскочила, упала и треснула, колки отломились. И я уже старался держать ее остаток съемок так, чтобы она не развалилась в руках — запасной‐то не было. А эту мы купили накануне за сто пятьдесят долларов специально для съемок, чтобы не жалко было ее там убить. В основном это были Сашины инструменты. Весело было, били их от чистого сердца, рубились как надо. У Кирюхи все руки были в кровище — так он по клавишам фигачил, пришлось после съемок бинтовать ему руки. Насчет техники безопасности — все ок, заземление было.

Это был единственный день, когда светило солнце, которое нам было не нужно. Мы так надеялись на этот дождь — вот была бы экономия! Но мы снимали, и целый день светило солнце. А им управлять очень тяжело, оно ведь тупо бьет в лицо и все. Его нужно закрывать экранами, чтобы оно не лезло в кадр. И как только мы закончили съемки, как только поливальные машины уехали, ливануло так! С грозой, со всеми делами бабахануло. Так обидно, сука!

Всё, что тебя касается

Унас наконец‐то начались гастроли, ну и гастрольная романтика. Но рассказывать мне особо нечего. Немного их было… Мы стали больше ездить, больше общаться друг с другом. В какой‐то момент я начал понимать, что мы не совсем подходим друг другу с музыкантами. Им нужна стабильность, а мне нужно все: свобода и творчество. Вове Хоружему было тридцать шесть лет, когда он пришел в «Звери». Просто он выглядит очень молодо и еще всем этим горит. Он любит играть. Вова работал в музыкальном магазине AT Trade. Из-за гастролей он думал уходить, а у него там была очень хорошая должность. Ему было тяжело совмещать. Он не мог определиться, чем заниматься, — от гастролей денег немного, но он очень любит музыку, он хороший музыкант, в драйве. Я видел, что он и Андрей мечутся между двух огней — между «Зверями» и другими своими делами. Нужно было что‐то решать…

Группу покинули и Володя, и Андрей. Володя остался работать в AT Trade — никаких претензий у меня к нему нет, у нас были просто легкие расхождения. Чувствовался дискомфорт: он взрослый человек, а я очень молодой, мне было стыдно ему сказать: «Володя, давай ты здесь сыграешь так». Но я понимал, что мне необходимо это говорить. Потому что, если я промолчу, в коллективе будет развал, все будут играть что хотят. Но все время говорить такие вещи старшему человеку я не мог, трудно командовать для блага коллектива.

Осенью, спустя полгода после выпуска дебютной пластинки, встал вопрос о поиске гитариста и бас-гитариста. Я поручил звукорежиссеру Лёше Мартынову и клавишнику Кириллу Антоненко найти музыкантов. «Звери» писали второй альбом на студии FM Division на метро «Пионерская». Я был занят подготовкой к съемкам нового клипа, поэтому времени на это у меня не было, и я дал им задание: в интернете повесить объяву, по знакомым, по друзьям поискать музыкантов и устроить кастинг, чтобы найти нужных нам людей. На студию приходили люди, Кирилл с Лёшей их прослушивали. Время от времени я интересовался, какие результаты. Ребята мне рассказывали и ржали. Такой цирк! Группа‐то была уже достаточно известная, у нас уже было три клипа, концерты. И начали на прослушивания приходить кто ни попадя. Умеющие играть люди, не умеющие, дебилы, больные — разные. В основном приходили те, которые ничего не умеют, но из-за того, что они купили себе гитару и научились паре аккордов, чувствуют себя музыкантами. Это нормально. Приходили люди, что‐то там бренчали мимо нот, говорили: «Подождите, я щас еще сыграю, лучше!» Лёша и Кирилл отслушали огромное количество кандидатов. Приходили также известные музыканты из других коллективов, но с ними не срослось по другим причинам.

И в конце концов они нашли бас-гитариста Костю Лабецкого и какого‐то гитариста, тоже родом из Новосибирска, который сыграл с нами пару концертов на гастролях. Он слишком много курил травы, и такое отношение к жизни, как у него, я не приемлю. После этих двух концертов на выезде я сразу все понял, но не стал ничего говорить Саше. А буквально по прилете мы снимали клип на «Всё, что тебя касается», и этот гитарист снимался вместе со всеми музыкантами. Когда мы все отсняли, я все‐таки Саше сообщил, что хочу уволить гитариста. Войтинский говорит: «Что же ты раньше не сказал?! Он у нас в кадре! Давай его вырезать». Мы постарались его максимально убрать из монтажа, но в клипе он все равно остался на нескольких планах.

К Косте у меня претензий не было, он был техничный, дисциплинированный, скромный тихий парень. Ну разойдется, может, думаю, притремся. А насчет того гитариста сразу все поняли: это кабздец, нельзя демонстрировать полное неуважение к группе. Он сам себе на уме, не человек коллектива. В нем чувствовалась такая надменность — я все знаю, я наученный жизнью. Миша Краев говорил: «Я вообще боюсь его!» Нес тот случайный парень какие‐то вещи странные, был немного повернутым, как выяснилось. Очень темный человек.

Лёха с Кириллом продолжили поиски гитариста. Наконец говорят:

— Мы нашли гитариста, он клево играет! Но есть одна проблема: он немного полный, небритый, какой‐то волосатый.

(Да, думаю, как‐то не очень приятно видеть рядом на сцене полного, небритого…)

— И он немного взрословатый типа. Не очень опрятный. Не то что неопрятный — мужик. Просто небритый, полный.

— Нда-а-а-а… А играет как?

— А играет вообще отлично!

Я встретился с этим «полным и небритым». Это был Максим Леонов. Он поиграл. Круто! Надо брать! А у нас буквально через пару дней намечалась не то телесъемка, не то фотосессия. Он ушел, я Лёше с Кириллом говорю:

— Ребят, вы скажите ему, пожалуйста, чтобы он побрился, подстригся хотя бы немного покороче, что он такой кучерявый…

— А чё мы‐то должны?

— Вы же его на кастинге отобрали, сказали: неплохо, приходи, ты принят. Сидели там как короли какие‐то. Вот теперь ему и скажите. А я не буду.

Они и сказали ему в таком тоне: «Ну ты, типа, нам подходишь. Только не то чтобы у нас имидж группы особенный, молодежный. Но хорошо бы тебе побриться и подстричься». Когда они составляли объявление о поиске гитариста, указывали в требованиях к кандидатам: «Модно одеваться». Шутники! Сказали Максиму побриться и подстричься для смены имиджа. Мы же все были коротко стриженные, кроме Кирилла — ему можно, он такой принц. Мы его так называем, потому что он вальяжный, чуть манерный. У него в каком‐то городе на гастролях был номер с кроватью с огромным балдахином, который у султанов бывает или у принцев. Мы завалились к нему и увидели картину: Кирилл возлежит в трусах под этим балдахином и телевизор смотрит — вылитый принц! После этого к нему приклеилось: «Ну чё, принц, развалился? Пойдем пить!»

А Миша — Пчелка, он показывал нам как‐то далай-ламу: стоит, корчит рожу, глаза в кучу, язык высунул. Мы говорим: «Миша, это на пчелку больше похоже». Он обижается: «Какая пчелка?! Это лама!» Но реально похож на пчелу… Короче говоря, Макс побрился, подстригся и действительно стал выглядеть как такой полненький паренек. Вот другое дело!

После жестких «Дождей-пистолетов» мы решили снимать видео на что‐то легкое и уже из второго альбома, над которым работали, — на «Всё, что тебя касается». А еще она отличается от «Дождей» тем, что там нет моей истории, эта песня — чистая фантазия. То есть не было никакой девочки в ботинках с маленьким телефоном, которая учится в школе и еще не проходила по физике законы Ома. Это же класс восьмой, наверное? Я же фэнтези не пишу. Может, меня какая‐то девчонка, выходящая из троллейбуса, и вдохновила, но у меня это в голове даже не отложилось. Я только помню, как шел под железнодорожным мостом перед «Красносельской», если ехать к Сокольникам, и там у меня в голове родились какие‐то строчки. Эта тематика песни «Восьмиклассница» Виктора Цоя — «мамина помада, сапоги старшей сестры, мне легко с тобой, а ты гордишься мной…» И вообще, это песня про любовь, а не про секс. И между нами любовь — это точно. Нет, я не буду отрицать, что есть любовь без секса. Но секс и любовь — это две неразделимые вещи. Платоническая любовь — это уж совсем как‐то… Оно, может, и кайфово, но у нас же есть и тело, и мозг, который отвечает за чувства. Некоторые называют это душой.

В карманах медленно тают конфеты… Это когда у тебя в кармане шоколадка сладкая, нагревается и тает, слиплась вся… ты ее раскрываешь, а она уже потекла… Да, конфеты у меня много где присутствуют. Потому что конфеты — это прекрасно. Конфеты — это, во-первых, из детства. Конфета — это штучка в оберточке. Есть конфеты, у которых ты знаешь, какая начинка. А есть миллион конфет, которых ты еще не попробовал. И сама вот эта субстанция — конфета — несет в себе больший смысл, чем «сладость». Это все время улыбка. Поэтому я использую так часто это слово. Конфета — только позитив и никакого злого умысла.

Идея клипа «Всё, что тебя касается» — наше коллективное творчество. Сначала у нас с Сашей была задумка: молодой человек собирается на свидание, когда у него с его девушкой все только начинается, это самая первая стадия отношений, букетно-конфетная. Чтобы девушка одевалась параллельно с парнем, придумал уже сценарист Рома Непомнящий. Я предложил: «Я буду одеваться, выбирать себе одежду, в которой пойти на свидание». Непомнящий подхватил: «Она тоже должна параллельно одеваться». А Саша закончил тему: «Точно! Он к ней приходит, и они начинают раздеваться». Так мы и сочиняем клипы.

Сюжетную часть клипа снимали на «Юго-Западной», в трехкомнатной квартире у каких‐то знакомых. Эти люди попросили немного денег за аренду, потому что им надо было во время съемок где‐то жить. У них же там все было в проводах, в лампах, в людях. Все топчутся… А музыкальный трек мы снимали в школе на «Алексеевской», потому что там был очень красивый спортивный зал с большими окнами, да и тема такая школьная. Девочки за окном местные, они сами там учатся. Ситуация: идут уроки, они узнали, что приехала группа «Звери», увидели меня, пошел слух… Короче, вся школа не учится, все под окнами тусят.

Ничего не надо придумывать. Никаких декоративных вещей, модных, эстетских. Какие‐то дорогие машины, странные люди, чтобы что‐то падало сверху в кадре — зачем? Это неправильно. Задача клипа — поддержать песню. Чтобы человек без звука мог посмотреть видео, и ему все про нее стало понятно. Он включил звук, а там то же самое, все ясно. Сама жизнь подсказывает сюжеты. Так и в этом случае: мы поставили художникам задачу, объяснили, как примерно должны выглядеть комнаты мальчика и девочки. Ведь это же разные существа. У парня все стены залеплены плакатами — от Пинк до Мадонны и t.A.T.u., потому что обои — это подляк! Можно было завесить какими‐то банками пивными, пачками из-под сигарет (я сам когда‐то коллекционировал). Но плакаты — это проще всего. А у девочки все так аккуратненько, все стены белые, хотя плакат на стене у девчонки — это нормально. Просто наша героиня сама по себе такая аккуратная. А парень — противоположность, у него беспорядок. Мы вообще хотели ему на стену велосипед повесить, глобус куда‐нибудь воткнуть. Что у меня в комнате было в таком возрасте? Велик, скейт, гитара и, конечно, полный бардак.

Кастинг был безумно длинный. Непомнящий в самом начале сказал нам, что у него есть на примете очень красивая девушка, она должна подойти. Мы посмотрели ее в какой‐то рекламе, она там красила губы перед зеркалом — как раз то, что надо. Сняли пробы на DVD, все получилось, нам понравилось. Но потом мы все же решили провести кастинг, без него несолидно как‐то. Видимо, чтобы удостовериться, что Настя Цветаева — самая лучшая. В итоге никакой другой альтернативы так и не нашли, потратив кучу денег и времени, вернулись к ее кандидатуре. Нам нужна была такая девушка, как она: что‐то там себе думает, мечтает, чуть-чуть кокетка, романтичная. Оказывается, она приходила к нам на кастинг в «Просто такую сильную любовь», но мы ее не взяли. Всему свое время.

Девочка… Оделась, перед зеркалом вертится, конечно же, глаза мазюкает, губы красит — это классика. Мы спрашиваем:

— Настя, а как девочки красятся?

— Ну вот так…

— Вот это ты и будешь делать, ничего сверхъестественного не выдумывай.

Не надо головой трясти, смотреть на часы: типа, ой, скоро придет. Как люди живут, так и надо делать в кино. Хорошее кино то, в котором ты узнаешь себя.

Подбирали одежду для героя так же, как я подбирал бы ее сам. Что надевают на свидание? Костюм, конечно. Или, может, просто джинсы с рубашкой? А если сверху куртку? Потом, когда человек запаривается, он начинает надевать все без разбора, даже спортивный костюм. Ты переживаешь, нервничаешь. Идет шиза, когда не знаешь уже, что делать, и надеваешь все подряд и смотришь, чё‐как. Часто же напяливают вещи брата старшего или родителей? Так и я в клипе надеваю тот дурацкий голубой костюм. Самое несуразное — это бежевая кофточка с вырезом. Я как дебил в ней был, конечно. Хороший такой, настоящий получился дебил. А надо ведь было хотя бы чуть-чуть со вкусом. Сам бы я джинсы надел… Хотя я все люблю и в костюме могу припереться.

У меня самый любимый кадр — когда я задираю руки кверху. Гениально! Сам смотрю и ржу. Это моя находка: когда стоишь, поднимаешь руки, чтобы понять, как рукава, не коротки ли, как костюм сидит в плечах, не жмет ли. Еще у нас человек просто стоит перед зеркалом и натягивает трусы. Цветаева тоже, кстати. Мы не хотели никакую обнаженку показывать. Взяли просто с запасом попы кусок. Для меня вообще в этом ничего такого нет. Я даже не обратил внимания.

Мы запороли кучу пленки, потому что долго ржали с Цветаевой, просто не могли остановиться. Я должен был стоять с совершенно серьезным лицом в той сцене, когда звоню в дверь, она открывает. И у нас пауза. Я должен смотреть на нее пристально, но когда Настя открывала, я все время ржал, потому что смотреть на нее иначе было невозможно. Уже и Серёжа Трофимов, и Саша Войтинский, и осветители, и все службы — все не могут, люди нервничают. Пленка уходит, время уходит. А я реально не могу остановиться, взять себя в руки и сыграть с серьезным лицом. Я просил всех уйти, чтобы Цветаева вышла из кадра…

Эротическая сцена далась тяжело. Но ты же понимаешь, что это условность и что любая сцена, даже любовная, — она не любовная сцена из жизни, а просто съемка. Тебе только сказали целоваться или стрелять. Ты же не думаешь о том, что в этот момент происходит секс или стрельба. Это игра. Так что с Настей мы просто веселились, баловались, валялись.

Я вообще люблю целоваться.

Районы-кварталы

Дорогой человек! Я хочу, чтобы ты послушал эту пластинку и понял каждую песню. А если нет, то это моя ошибка и моя вина, где‐то я дал слабинку. Я хочу, чтобы люди, которые будут слушать наш второй альбом, поняли, как мне было тяжело не то чтобы не исписаться, а оправдать аванс их любви. Хочется, чтобы они вошли в мою ситуацию, поняли, что происходит со мной. Ведь я же мутирую, меняюсь. О чем я думаю, ложась спать, — в голове такой ужас творится, не дай бог никому! Страшно. Хотелось, чтобы слушатели чуть-чуть это учитывали, капельку понимали. Я верю в то, что это возможно — понять человека, послушав его песни. Я слушаю, представляю, что с ним происходит, я ему сопереживаю. Над нашими песнями незачем долго задумываться, все и так почти прямым текстом написано.

Мы записали «Районы-кварталы» на студии FM Division. Наш звукорежиссер Лёша Мартынов там работал еще до нас и предложил писаться там. Не сказать, что студия оказалась прямо супер как‐то оснащена — достаточно скромно, но там почасовая оплата и вообще гораздо дешевле, чем, например, на «Мосфильме». У нас денег особо не было. Каждый человек выбирает для себя что‐то более оптимальное, да? Чувствовать себя раскованно, валяться на диване, пребывать в атмосфере студийной на «Мосфильме» было невозможно — это же все‐таки государственное место, там все не по-домашнему, вечно надо какие‐то пропуска заказывать, много чего мы там не знали, что как коммутируется. А так как Лёша сам работал на этой FM Division, он все там прекрасно знал, у него все было под рукой. И там было комфортно. Был диванчик, на котором Кирилл все время спал. Мы работали достаточно плотно: записали альбом в течение полутора месяцев. Пока писались барабаны, клавиши могли вздремнуть. Все происходило очень быстро, времени до релиза оставалось мало, мы зачем‐то его так запланировали.

Иногда, садясь за запись песни, мы даже толком не знали, какая будет аранжировка. Делали черновики, и некоторые из них сразу же превращались в запись для альбома. Я приносил на запись песни, которые ребята вообще до того не слышали. Однажды я принес «Любу» на студию: «Лёш, давай я щас сяду, ты мне включишь микрофоны, гитарку, и я быстренько запишу, а потом с ребятами посмотрим». Я сел. А за стеклом Костян ходит, улыбается. Костя, не улыбайся! Я записал этот черновичок, показал ребятам — ладно, потом решим по аранжировке. Мы занялись другими песнями для альбома, а про эту подзабыли. И потом настал момент, Лёша говорит: «У нас же есть еще „Люба“, надо что‐то с ней придумать». Мы послушали мою запись. И я говорю: «Нечего с ней делать‐то. Клево звучит. Давай так оставим?»

Позднее мы, конечно, постебались. Критики же любят копаться в музыке — а какой у вас саунд? Просто тошнит от этого. Если человек сделал что‐то свободно, от души, чего копаться‐то? И мы им втирали: песня «Люба» записана при помощи новейших технологий, оптических волокон, проводов, которые лазерно что‐то там воспроизводят. И никто не среагировал на шутку — все подумали, что так оно и есть. Что это доказывает? Что всем все равно. Какая, нахрен, разница, что за инструменты и микрофоны использовались в записи? Зачем тогда ехать в Лондон? Все эти «мы сводим альбом в Австралии», «мы мастерим в Германии»? Если в песне нет жизни, ты хоть в Лондоне, хоть в Калуге своди, разницы не будет ни-ка-кой. Потому что в основе песни должна лежать идея, исполнение должно быть достаточно душевным.

Есть, конечно, некий предел уровня качества звучания. Но этого достаточно. Тем более что все сейчас слушают mp3. Я не против дорогой студии, просто многим кажется, что самое главное происходит в ней: копаются в мелочах, а слона не замечают, гавкают со своей Моськой на слона. Но я‐то знаю, кто слон. Я — слон! Поэтому идеи пригласить известного саундпродюсера у нас не возникало. Мы отдали трек «Районы-кварталы» одному человеку, в звукорежиссерских кругах в России он считается богом. Мы между собой зовем его Глыба. Потому что типа мастер. И когда он отдал нам сведенную песню, мы чуть не обоссались от смеха. Такого говна мы никогда не слышали! В итоге свел Мартынов, более-менее получилась. Нет профессионалов в этом деле. Есть узкоспециализированные в определенных стилях мастера.

«Голод» мы делали с Сашей вдвоем, а от записи «Районов-кварталов» он самоотстранился, потому что у нас была уже группа: началась работа с коллективом, с музыкантами. Он приезжал пару раз на нашу репбазу на Измайловском острове, а потом все доверил мне. Теперь это было моим делом. Но его вклад, конечно же, присутствует. В «Южной ночи» мы все подпевали и хлопали в припеве — «девочки-мальчики танцуем…» Веселые, трезвые. Почему‐то на полу указатель с названием улицы «Земляной Вал» валялся. А до этого мы девочек приглашали записывать бэки, они маленькие еще были, лет тринадцати. Саша через каких‐то знакомых нашел школьный хор, в песне звучат детские голоса.

Вообще, мы хотели назвать альбом «О любви». Потом подумали: а что, неясно, что ли, и так? Какое‐то масло масляное. Откуда эти песни? А они из районов и кварталов. Мы гастролируем по городам, видим эти самые районы, кварталы. Это песни из подъездов. Вино, расклады, бандиты, хулиганы, домашние ребята, девчонки из высоток… Вот оттуда эти песни родом. Туда они и ушли. Они на дискотеке, в плеере. Песня живет своей жизнью, тебе уже не принадлежит. И ты вдруг начинаешь видеть ее с другой стороны, уже с общественной. Сидишь в такси, в пробке, слышишь свою песню в соседней машине — вот она живет среди людей. И они ее по-своему понимают. В «Молниях», допустим, «доза фантик черный бантик», «приз под крышкой». Под какой крышкой? Тут вроде о смерти, может, крышка гроба? Тем более «лед в лодыжке». Ну что, умер человек, «закрывайте, не скучайте». А это приз под крышкой колы. И таких примеров море. «Молнии вверх» — олимпийку застегиваю, холодно, вечер.

Презентацию для прессы мы сделали в клубе «Ленинград». Мне она до этого приснилась. Как будто мы с ребятами поем песню «Игра в себя» на сцене без инструментов. Игра в себя — игра в нас, в музыкантов. Мы никогда не пьем перед выступлением. Но я это во сне увидел. Мы сначала решили порепетировать, но бросили — такое отрепетировать нельзя. В шоу-бизнесе ведь все что‐нибудь придумывают, эти фишки так называемые. А фишка «Зверей» в том, что мы ничего не придумываем. Любого человека взять: он по-своему говорит, улыбается, имеет свое мнение на некоторые вещи — это и есть фишка человека. Мы тут с ребятами обсуждали недавно. Вот как ты визуально себе представляешь неделю? Правильно, школьный дневник! Разворот, поделенный на шесть дней. А где воскресенье‐то у тебя? Оно всегда где‐то отдельно. Всегда! И я пою про такие же простые вещи. Я говорю, что у меня на съемках клипа член встал, а журналисты мне: «Вы это специально выдумали, чтобы имидж поддержать!» Нет, говорю, просто встал и все. «Ясно-ясно, это у вас фишка такая!..»

В общем, на презентации все случилось так, как я увидел в том сне: мы изображали, что поем и играем под фонограмму, набухались по-настоящему, я собирался дать пизды какому‐то журналисту… Для людей мы представили «Районы-кварталы» на «Горбушке», устроили автограф-сессию и сыграли несколько песен. Туда приехал Юра Цейтлин, президент CD Land. Мы играли, а он стоял внизу и пел вместе с нами «Дожди-пистолеты» очень громко. Он искренне и наивно, как ребенок, радовался. Когда все закончилось, Юра говорил: «Такой звук! Клево, мощно играли! Давайте купим этот аппарат?!» А наш звукорежиссер Лёша говорит, что звук был не очень, аппарат убитый по техническим параметрам. Но Юра был на таком эмоциональном подъеме, что захотел купить эти колонки, порталы и усилители, чтобы мы в дальнейшем этим пользовались. Видимо, Юра таким образом хотел сохранить то настроение от концерта.

А потом мы взяли «Лужники». Малую спортивную арену. Мандраж начался ближе к концерту из-за того, что мы можем не успеть что‐то отрепетировать, я не смогу быстро одежду придумать для себя. Я всегда думаю, в чем выйду на сцену. Я не могу надеть на концерт старую майку, в которой был на саундчеке. Только если какая‐то запара, забыл, не нашел, не успел. Для «Лужников» у меня было костюма четыре приготовлено. В проигрышах между музыкальными блоками я переодевался. Два часа играть в насмерть промокшей майке, когда по лицу течет, в глаза заливает — ничего не видишь, самому неприятно. А уж перед таким количеством людей! Это все равно что парень к девчонке придет на свидание в грязных вещах.

Мы все расписали: очередность песен, что будет происходить в паузах, чтобы не было никаких прогибов и провисов. Мы ведь до этого никогда не играли два альбома сразу. Мне надо было распределить свои силы так, чтобы осталось на последнюю песню. А потом можно умереть. Кайф немного обламывался, потому что ты все равно переживаешь за какие‐то технические проблемы: а вдруг сейчас что‐то отключится, не сработает? Фейерверк какой‐нибудь или еще что‐то?

Странное ощущение: я выхожу и чувствую, что все на меня смотрят и ждут от меня песен. Не эмоций, не какого‐то состояния, а песен. И я от этого очень сильно завожусь. И такой момент: если я пою песню под гитару двум-трем людям, я могу перепеть, если что‐то слажалось, а здесь нет такой возможности, поэтому я, сам того не замечая, выкладываюсь абсолютно полностью, хочу я этого или нет, устал я или не очень. Вышел на сцену, и такой… даже не стресс, а состояние возбуждения. Ничего не надо принимать. Выходишь, и тебя настолько рвет, потому что ты видишь, что и люди в зале уже готовы разрываться. И все зависит только от тебя. Какой темп им сейчас задашь, так и будет, такой и кайф получишь. Но скоро ты поймешь, что этим процессом уже не управляешь практически. Ты такой взмыленный, угорелый. Тебя так распирает и несет, что только бы хватило на два часа. Это как тумблер — щелк, и все. Ты можешь за сценой все что угодно делать: переживать, спать, анекдоты рассказывать, отжиматься, подбадривать себя, не подбадривать. Но ты выходишь, и что бы ты ни делал до этого момента, тебя выбрасывает в другое состояние — и это чудо. Ты уже другой.

В зале темно, мы даже попросили включить свет, очень интересно было наблюдать публику, кто как стоит, смотрит. Кто‐то плачет, кто‐то танцует в угаре. Кто‐то пьяный. Я заглядывал им в глаза, ведь мы играем для них. Второй альбом еще не все переварили, очень приятно, когда люди стоят, вслушиваются. Кто‐то начинает сразу врубаться, прыгать, а кто‐то стоит сосредоточенный. Ну да, больше подростков, я их старше. Ну и что? Я молодой в душе! Я не буду старым. Никто не хочет умирать. А старость — это смерть. Я не изображаю из себя подростка, не играю. Я просто так не умею. Искренне обманывать — в этом талант актера. Театр — это своего рода обманчик. Когда видишь, как актер плачет на сцене, он лишь играет свою роль. А мое самое великое актерство — быть на сцене тем, кто я есть.

В «Лужниках» было круто. Аншлаг. Всем понравилось. Но только не прессе. В «Коммерсанте» вышла рецензия Барабанова, она называлась «„Звери“ дали прирост поголовья». Восемь тысяч человек назвали поголовьем, то есть скотом. Саша тогда очень обиделся. Незадолго до концерта он дал ему интервью, Барабанов все хотел, чтобы тот признался, что «Звери» — придуманный проект, быдляк, а он, Войтинский, великий манипулятор.

Почему‐то Артемий Троицкий тоже сильно «Зверей» невзлюбил, что‐то типа: «Провинциальный пэтэушник с акцентом, ему у станка стоять». Да и музыканты не приняли нас в свою тусовку. Это было очень прикольно: получилось, что, куда ни ткнись, все против. Мы оказались в одиночестве. Но это сыграло нам на пользу. Было бы наоборот — мы зашли, мы свои, нас все любят, облизывают, как Земфиру в свое время, — все! Здравствуй, деградация! А так нам не дают расслабиться. Эти говорят: ты не наш. Те говорят: ты чужой. Попса и рок. Ничего другого же нет. Только продвинутые знают, что Лагутенко — это рокапопс, а не хрен пойми что‐то мяукающее. Шевчук только орет: попса! Люди так и относятся: есть рок-музыка честная и есть попса эстрадная, западло.

Мы играем вживую на инструментах, у нас на концертах полный угар — да, поэтому мы рок-группа. На любую группу, которую начинают активно крутить на радиостанциях, тут же начинают зубы скалить — вот опопсели. Но популярность — не признак попсы. Попса — это некачественная музыка, а поп-музыка — хорошая вещь, если сделана добротно. Не тыц-тыц-тыц на «ямашке», не «я люблю тебя, а ты меня нет, я скучаю». А все эти упреки «опопсели» — это элементарная зависть. Что с критиков взять? Появляется песня, которая всем нравится, и тут же начинают обсирать. Сначала ты задыхаешься, так тебе обидно. Но потом приходишь на свой следующий концерт и видишь, что там действительно все хорошо.

Ни один нормальный человек не подойдет к тебе на улице или в магазине, не скажет: «Чувак, у тебя музыка примитивная». Нет такого — музыка примитивная. Люди либо любят сердцем, либо не любят. «Мне твоя песня помогла в трудную минуту. Я был одинок, пришел на концерт и встретил там девушку, и теперь мы женаты, у нас дети, я счастлив». Какая рецензия мне это даст?

Про «Зверей» никто ничего не знал, поэтому мое общение с прессой началось со стандартных вопросов: кто вы, что вы, какие планы? Мое отношение к журналистам начало меняться, когда я заметил, что мои интервью в напечатанном виде выглядят совершенно не так, как я говорил. Я с человеком общался по душам, а он, может, не поверил, не почувствовал. Ему все равно. Он робот. И все, что я ни скажу, будет переписано стандартно, как нужно изданию. Вот это меня сильно поразило. Я не мог понять: как же так? Мы сидели, он мне улыбался, вроде кивал головой: да-да, у нас с тобой разговор на тему музыки и не только. А потом я читаю статью и вижу, что человека будто подменили: кто‐то взял и все перековеркал. Меня это расстраивало. Безумно.

Мы не сразу узнали, что интервью надо заверять, а с изданиями официально подписывать договор. Сейчас уже поздно. Желтая пресса настолько вклинилась, пошел поток недостоверной информации, начался полный хаос, когда от тебя уже ничего не зависит. Все писали все что угодно, на основе каких‐то сплетен, шуток, выдумок. И поэтому Кант… Это был очень жесткий перебор. Нелепейший. Я не мочился на могилу Иммануила Канта в Калининграде. Мы приехали туда на гастроли, кажется, выступали в «Вагонке». Перед концертом у нас было свободное время, мы решили устроить экскурсию по городу. Приехали к костелу, там за оградой могила Канта. Нам рассказали историю храма, кто его строил — оказалось, немцы. И кто‐то из нас пошутил: «А, типа фашисты!» Без всякой задней мысли. Это очевидный факт, что у нас в стране после Отечественной войны вошло в обиход называть немцев гансами, фрицами, фашистами, при этом не вкладывая в это никакого негативного смысла. Мы походили, посмотрели на костел, на могилу. Ссать охота. А куда? Ушли в какую‐то сторону подальше, нашли кусты. Ну не на могилу же Канта! А потом вышла статья про фашистов и про то, что «Звери» обоссали могилу великого философа.

Дело в том, что с нами были еще две девушки: читательница местной «Комсомолки», которая выиграла приз — день с группой «Звери», и журналистка издания. Сначала хотелось этой журналистке дать в пятак, как бы грубо это ни звучало. Либо поджопника. Потому что если девочка позволяет себе такое писать, значит, это уже не девочка. Она стопудово уже не понимает человеческого разговора. И слова «мораль» для нее не существует. Остается что? Физическая расправа. Тут воспитывать словом уже поздно. Как‐то на подобные публикации реагировать бесполезно. Поэтому журналисты чувствуют себя абсолютно вольно и могут писать гадости дальше. В девяносто девяти процентах случаев им ничего за это не будет. Поругаются, позлятся и успокоятся. А денежку‐то они зарабатывают потихонечку. Был какой‐то там суд, газету обязали опубликовать опровержение. Но кто эту писульку мелкими буковками будет читать? Это и не важно было, потому что новость‐то уже работала.

В какой‐то момент я понял, чего они хотят, почему так вопросы строят. Я сам им неинтересен. Вообще. Они ко мне никак не относятся — ничего личного, я лишь расходный материал. Я сейчас что‐нибудь скажу, а они перефразируют, облепят чем‐то, придумают жареный фактик. Я стал поступать с ними так же: они для меня никто. Мне они не нужны. Нет такой необходимости увидеть себя на обложке, прочитать о себе в журнале. Я делал свою работу, записывал песни, снимались клипы, были концерты. И было очень обидно, когда я делал хороший большой концерт, выпускал альбом, но почему‐то все музыкальные критики и журналисты это обходили стороной и писали о людях, чье творчество привлекает гораздо меньше людей, чем «Звери». Нас игнорируют как явление, событие. Даже в изданиях, которые рекламируют концерты, пишут обо всех, кроме «Зверей», хотя мы собираем очень много людей. Предвзятое отношение: эта группа для народа, значит, мы не будем о ней писать. Это не для нашего круга. Мы будем рассказывать о каких‐то неизвестных музыкантах. Эстетство, тусня! Хотя по массовости события, по привлечению людей, не только публики и музыкантов, но и по рекламодателям и площадкам — мы круче. Наши концерты в десятки раз глобальнее, но о них никогда ничего не пишут, как будто группы «Звери» не существует.

Обложка «ОМа» не показатель. Если бы они меня напечатали на два года раньше, вот это было бы для меня событием, признанием в этой тусне. Но оно мне было уже не очень нужно. Я просто не мог понять, как люди могут закрыться в своем мире и не наблюдать за тем, что творится вокруг. Я видел подобное в Таганроге — эту богему, как она живет, что делает. В Москве столкнулся с тем же самым, только на более глобальном уровне. Они пропагандируют культуру, которая даже им непонятна до конца.

Когда «ОМ» решил поставить меня на обложку, я не удивился их предложению снять меня по пояс голым. Я отказался. И все, на что я мог пойти, — это открыть плечи. Они сказали: «Нам нужны голые плечи, не больше». Я им уже тогда не доверял. Я расстегнул рубашку, стянул ее с плеч, и она просто висела чуть ниже. Они сняли, скадрировали под обложку, обтравили ужасно, изуродовали лицо. Но самое страшное, что они выложили в Сеть ту фотографию, где я со спущенной рубашкой. Я вообще не понимаю этих людей. У меня вообще нет к ним никакого отношения. Единственное, что я могу им сказать: сходите куда‐нибудь, хотя бы в церковь.

Культурный обмен

После «Лужников» мы отправились в первый тур. 26 городов. Не знаю, откуда брались силы, чтобы не умереть на сцене. Наверное, от мысли, что завтра будет следующий концерт, придется выходить и снова умирать. Именно это и держит. Ну и ребята. С Максом мы дольше притирались: он сначала молчал, практически не пил. Он действительно очень хорошо играл, был спокойным, интеллигентным, и мы думали, что все так и дальше пойдет. Но потом убедились, что Максим все‐таки умеет жечь и отрываться, веселиться, как и мы. И когда поняли, все вообще пошло отлично. Мы его прозвали академиком, деканом, профессором.

— Профессор, это зачет?

— Это пять!

— Вот вам зачетка!

Все мы сыгрались, спелись. Приходилось жить в двухместных номерах. Меня чаще старались поселить в одноместный, но бывало и с кем‐то, когда как. Тяжело, конечно, мужчинам вместе в быту. Один курит в номере, другой нет. Этот в туалете сидит долго, а тебе туда тоже надо. Такое дело, интимные вещи. Но все компенсировалось весельем и угаром.

Нас пригласили в круиз на теплоходе по Волге в рамках Года немецкой культуры в России. Это была очень жесткая поездка на корабле — двенадцать городов. Собралось много разношерстных музыкантов. Был немецкий симфонический оркестр не то из Дюссельдорфа, не то из Кёльна, какой‐то джазовый ансамбль, «Звери» и немецкая современная типа молодежная группа «Меллоу Марк» — полуфанковые хип-хоперы, раста, черти какие‐то. И этот ковчег плыл по Волге, заходя в Чебоксары, Самару, Нижний Новгород, Тверь… в Астрахани у нас все закончилось.

Теплоход приходил в город. Концерт на площади, концерт в филармонии. Любовь Казарновская с оркестром и джаз в филармонии, ну а молодежная программа на открытой площадке: немцы открывают, «Звери» закрывают. А вечером все возвращаются на этот кораблик и плывут всю ночь до следующего города. Мы там очень сильно веселились в рамках этого «культурного обмена».

Атмосферу праздника, конечно, задавали Костян с Кириллом. На корабле в кают-компании стояли барабанчики, колоночки, и мы играли там, хорошо разгоряченные. Это единственный случай, когда мы все были пьяными. Когда у Миши вместо стойки под барабанами стоял стул. Развлекали себя как могли, придумывали игры всевозможные. Кто круче сфотографируется голым на унитазе. Миша сидел в ванной и обливался водой в самой нелепой позе. Еще играли в шпионов: ходили за бутылкой к соседям. Опять же, популярная у «Зверей» игра в «доживи до завтрака»: побеждает тот, кто пропил всю ночь до утра и смог пойти на завтрак, приз — стакан водки.

Костя задружился с каким‐то немцем. Они пили вдвоем, Костя угощал его чесноком. Тот, видать, оказался тоже оторванным. Они оба дожили до завтрака и там делали следующее: смешивали масло, джем, яйца, кашу — все, что на завтрак дают, — плюс пиво, водку, чеснок… и кто круче выпьет это месиво. Костян пил через нос с помощью трубочки. Потом они всю эту жижу залили в булку, и Костян положил себе в нагрудный карман. И немецкому другу своему такую же сделал. Потом они сдавили эти булочки, и это дерьмище полилось по рубашкам… панк-рок! Но все смешно и по-доброму. Люди в ресторане, правда, шарахались в сторону. Но понимали, что это музыканты и они добрые, они не буянят, а просто так развлекаются. Мы и не буянили там особо. Просто очень необычно находиться в таком замкнутом пространстве долгое время, когда вокруг одни музыканты. Причем классических музыкантов было гораздо больше, и они тоже участвовали!

В каком‐то городе одного немца увезли на скорой — у него случилась белая горячка, он начал кусать людей. Ну духовики, понятно, больше всех пили. Так исторически сложилось, наверное. На корабле из напитков были только водка и пиво «Старый мельник». В начале я еще сам купил на корабль коньяк, но он быстро закончился. И все немцы и русские, включая русских организаторов и немецких гостей, в баре были равны. Рашен пиво? Водка оранж? Круто, давай! Так и развлекались, но вечером на концерте играли, конечно, трезвые…

Там я подумал вот о чем… О том, что пройдет тур и я уеду в какой‐нибудь небольшой город. Чтобы не было этих расписаний, графиков на каждый день. Чтобы мог взять и вдруг поехать на рыбалку. Или познакомиться с кем‐то и остаться у этого человека ночевать. Может, поработать на заводе или на стройку пойти, я же строитель. Вот о чем я думал, когда неслись эти туровые дни. Я мечтал, что спрячусь и мой номер и имейл будут знать только два человека, которые их никому не дадут. В этих размышлениях меня привлекало еще и то, что о себе таким образом можно много нового узнать: насколько я свободен в сознании.

Я человек стеснительный. Когда узнают, просят автограф, я немного смущаюсь. Я не то что боюсь людей, но понимаю головой, что можно вести себя как‐то более непринужденно, расслабленно. Мне же многое простят. И люди готовы именно к этому: чтобы я себя так вел. Но я не могу: тушуюсь и молчу. Я-то не отношусь к себе как к известному человеку. Я отношусь к себе как к себе.

Трудно привыкнуть, я не готов к славе. Есть куча моментов, когда можно воспользоваться именем и лицом, но я никогда этого не делал и не буду делать. Даже при разговоре с человеком, который подходит и что‐то предлагает, выражает свои чувства, ты все равно стесняешься. В этот момент ты не думаешь, что тебя показывают по ТВ, у тебя миллион концертов и поклонников. Когда мне признаются в любви, я чувствую неловкость, как будто это незаслуженно, будто они принимают меня за другого. А может, так оно и есть? Они меня капельку с кем‐то путают?

Я легко замечаю, когда человек берет автограф из-за того, что лицо знакомое, а когда он действительно любит мое творчество. Сразу видно воспитание человека. Один может сказать: «Пойдем выпьем!», а другой скажет: «Прошу прощения!», возьмет автограф, извинится пятьсот раз и уйдет, чтобы не напрягать. Некоторые могут подождать, когда сидишь в ресторане. Они обязательно дождутся, когда я выйду в туалет или на улицу, и только тогда подойдут. А некоторые бесцеремонно могут вломиться, когда ты засовываешь вилку в рот, и сказать: «Здорово, чувак!» Но в любом случае мне не по себе, мне хочется закрыться. Когда мне начинают петь дифирамбы, я краснею.

Езжу на метро, как обычно, на репетиции, на встречи, концерты с «Преображенки». Там в подземном переходе музыкальный ларек: когда я спускаюсь в переход, все время слышу свои песни. Очень странное чувство — с одной стороны, радостно внутри, а с другой — смущение и комплексы по этому поводу. Как так? Вот иду я, а вот мой голос звучит. И меня люди видят. Это какой‐то двойной удар для человека. Бывает стыдно чуть-чуть. Хотя я писал песни для людей, но пластинка — это что‐то интимное. А тут на весь переход орет моя песня, и ее слышат даже те люди, которым по барабану «Звери». А ее нужно слушать. В моем представлении она не может просто так играть фоном в переходе. Моя песня звучит, а все куда‐то бегут, рядом шаурму продают, воздушные шарики, носки.

Иногда меня дергали за рукав. И мне было неловко даже не из-за того человека, который дергал, а из-за людей, которые смотрели вокруг. Когда рядом кто‐то начинает орать — вот это самое ужасное. Рома Зверь! «Звери»! Я понимал: всё, жопа! Все начинали оборачиваться, искать глазами, где я. И я просил этого чувака:

— Пожалуйста, не надо кричать.

— Дай автограф!

— Лучше отойдем в сторонку, и я распишусь.

Чтобы тихонечко. Чтобы не привлекать к себе внимания. Но все уже начали оборачиваться. Это напоминает толпу женщин возле метро, рассматривающих колготки или кофточки на прилавке. Суют деньги: дайте мне! И все проходящие мимо зеваки реагируют: «О! Какой‐то ажиотаж! Может, и мне туда? Чё дают?» То есть такой развод. А еще есть люди, которые других прохожих останавливают: «Смотри! Это же Рома Зверь!» То есть ему настолько важно, что он стоит рядом со мной и я ему расписываюсь, что он начинает абсолютно посторонним людям орать на все метро: «Вы чё, дураки, не видите? Это же Рома Зверь!»

Я жил на «Преображенке». Есть много причин, почему не переезжал. Каждый переезд влечет за собой какие‐то действия. Запариться, найти агента, посмотреть варианты, заплатить деньги, переехать со всеми шмотками и прочим барахлом на новое место. А зачем? А куда? Не было проблемы жить комфортнее или снимать квартиру получше и побольше. Меня все устраивало. Я не проводил там много времени. У меня на полу лежал матрас, на котором я спал. Самый обычный, не тоненький, как на раскладушку раньше клали, а широкий. Кухня была. Средства для записи музыкальных зарисовок: диктофон плюс бобинная «Награ». Мне был не нужен какой‐то ламинат или белые стены. Либо две комнаты. Машины стиральной не было, это да. Но я как‐то справлялся с этим. Я стирал вещи у Саши Войтинского: собирал их и ехал к нему. Майки, носки, нижнее белье стирал вручную. Тазик в ванной — быстренько прополоснул, и все. Мысль про домработницу вообще не посещала. С одной стороны, это чужой человек, ты ему не то что не доверяешь, просто это создало бы мне больше проблем, нежели решило. Одна обуза. Мне проще всю домашнюю работу делать самому, чем договариваться, когда человек придет убирать, стирать и мыть.

А «Звери» тем временем радовались наградам. Премии МУЗ-ТВ, например. «Лучшая рок-группа», понятно! У нас все награждения отмечались именно так — обычное пьянство на базе или поблизости в ресторане. «Тарелку» обмывали в «Амбаре» на Земляном. Поехали, обмоем? Поехали! Кто мог, тот ехал. И мы там пили водку, перемешанную с перцем халапеньо и еще с какой‐то ерундой — назывался коктейль «Мертвая голова». Мы пили эту «Мертвую голову», и она нас бодрила.

А в ноябре мы поехали в Рим на церемонию вручения European Music Awards MTV. Мы первые, кто стал артистом года Russian Music Awards, и поехали от России получать приз. Такой делегацией: я, Кирилл Антоненко, от канала поехала ведущая Тутта Ларсен, а от CD Land пресс-атташе Аня Ефимова. Я сказал тогда Тутте: «Смотри! Ты идешь с рок-звездой!» Ржали всю дорогу, подкалывали друг дружку… В общем, получили мы эту награду. С нами в гримерке тусила еще шведская группа The Hives. Забавно, мне понравилось. Duran Duran живые ходят. Посмотрели, как настоящее шоу делается, как работают музыканты, разные службы. Все отлажено. Мы же там не играли. Выступали только большие звезды типа Гвен Стефани. А победители из разных стран только выходили и получали статуэтки. Их даже отдельно снимали — прогоняли выход за наградой, а потом вклеивали в монтаж. Так что это была просто клевая тусовка. Это же MTV. Вау! Европа! И вообще мой первый выезд за границу, не считая Болгарии.

Рим меня покорил архитектурой, памятниками, насколько я мог оценить в таком состоянии. Походили немного пешочком, все же рядышком. Пошли на вечеринку. На следующий день улетать. Погуляли ночью. Просто прикольно: я в другой стране и получаю какую‐то награду. У меня есть возможность посмотреть на Рим. Здорово, круто! Как будто тебя взяли в космос прокатиться. Хочешь полететь на Марс? Хочу! Садись! Я — в Риме, офигеть. Давай нажремся? Давай! Лимончелло? Давай лимончеллу! Что там еще есть, пицца? Дайте что‐нибудь пожрать. Смотри, костюмы Canali, уау!.. Здрасте, мы лучшие российские артисты! Было весело, мы так угорели на концерте Franz Ferdinand, плясали, махали головами…

Ну и, конечно, «Золотой граммофон». Получилось так, что в этот день у нас был концерт в «Олимпийском». Мы вышли на сцену в майках с олимпийскими кольцами, по-быстрому получили награду и понеслись на площадку. Решили нанять сопровождение — ГАИ с мигалками, чтобы не опоздать к началу. Вообще было так… дергано. Граммофон… «Олимпийский»…

Я его вообще себе не представлял. Каждая группа мечтает собрать его. Когда весной мы вышли после концерта из Малой спортивной арены «Лужников», кто‐то из ребят прикололся: «Ну чё? Следующий концерт в Олимпийском?» И все заржали: «Да по-любому!» А теперь декабрь, мы несемся из Кремля в сторону проспекта Мира на сольник в «Олимпийском». Не слишком ли быстро?

Для нас и «Лужники»-то были наглостью, все произошло очень стремительно. «Олимпийский» — это статус. И если артист собирается там играть, всем понятно, что придет тысяч десять-пятнадцать. Вопрос стоял только в том, будет аншлаг или нет. И даже это не важно, потому что если человек играл в «Олимпийском», это уже круто. Это как вес взять в тяжелой атлетике. Возьмет — не возьмет. Иногда бывало, что не брали. Для нас это тоже было вызовом, а для журналистов и тусовки как развлечение: соберут — не соберут. О площадке говорили как о каком‐то мериле. Перед началом у Войтинского началась легкая паранойя: минут за десять он заходит в зал и видит много свободных мест. Его вывод: это конкуренты специально перекупили билеты, чтобы никто не пришел. Да просто вечер, пробки, Москва — понятно, что народ долго собирался.

Началось с небольшой лажи: в интро не совпал звук, видео и мы. Все разъехалось. И нам пришлось по-другому вступать. Первым в сет-листе был «Камикадзе». Он сам по себе хорош для фееричного начала шоу. Есть песни, которые не годятся для этой роли — открывать концерт или закрывать. «Камикадзе» — ударная песня. А давайте придумаем что‐нибудь — разоденемся как‐нибудь? А как? Фраки надевали? Прикольно же? Фраки, кеды, гитары — ирония. Переодевался я не так много в течение шоу. Я не для того пою. Но если в сценарии прописано какое‐то музыкальное вступление, которое позволяет уйти со сцены, отдышаться и переодеться, то почему бы и нет?

У нас был список композиций: на какой песне у нас что зажигается, когда кто выходит, когда фейерверк. Был задник: город, фонарики, многоэтажки — районы-кварталы. И внизу граффити. Делали «номера». Звучит как самодеятельность, как капустник в пионерлагере — а теперь номер от третьего отряда! На «Фабрике грёз» у нас были унитазы, как у Pink Floyd молотки. Выходили люди в противогазах, кидали туалетную бумагу. А я поднимался на телескопическом подъемнике, который был задрапирован красной тканью, подо мной росла тумба как трибуна. Такая вот аллегория.

На «Просто такую сильную любовь» мы не переоделись, а разделись. Ленточки выпускника — весь сценический костюм. Мы же поп-панк, как нас критики назвали. Я не возражаю: «Звери» же ближе к поп-панку, чем группа «Сплин»? Просто захотелось похулиганить, немного развлечься. Парни разделись, молодцы! А что я? Может, я не успел, может, нервничал. А может, я и не собирался раздеваться? Мне было неудобно, потому что я потом начинал следующую песню — там была пауза, а в тишине одеваться не с руки. А так я в штанах и могу дальше петь, быстро накинул на себя рубашку и пошел. Это не отмазка, так все и было. Цветы, которые я раздавал на «Для тебя», мы заготовили заранее. Цветы, конфеты. Обычно нам дарят цветы, а тут наоборот, ты их раздаешь — приятно.

Не было никаких пафосных мыслей в моей голове. У меня было лишь желание все отыграть хорошо, не сбиться, не слажать. Не упасть. Чтобы элементарно все функционировало, ничего не выключилось. Мы снимали концерт на видео, надо было еще и на камеры работать. Нам режиссер-постановщик съемки говорил, куда надо выходить, куда отходить, на какой песне, определил точки. Обычно, когда концерты такие большие снимают, они по настроению, по исполнению всегда хуже обыкновенных. Потому что это лишний стресс, и внимание, энергия не туда уходят. Ты не расслабляешься, не занимаешься тем, чем должен, ты все время думаешь: а хорошо ли я выгляжу? А куда я должен сейчас повернуться? Удовольствие я получил лишь от того, что ничего особо не слажалось. И хорошо — уже достижение. Нет, конечно, мы радовались. После концерта поехали на студию и пили.

Тот концерт я не так себе рисовал в голове. Но с чем‐то приходится мириться. Ты все время находишь компромисс, стараешься чего‐то не замечать. Всегда после концерта остается такое послевкусие — хотелось бы сделать лучше. Ты отдаешь во время выступления все, а потом думаешь, что могло быть иначе. Удовлетворения от самого мероприятия не наступает. Это же финал, а финал — это всегда грустно. Точка. Отыграли и забыли. Слава богу. Идем дальше! Хорошо, что это все закончилось…

На следующий день после «Олимпийского» мы приехали с Войтинским на Воробьёвы горы. Стояли и смотрели на Большую спортивную арену «Лужников». Саша говорит:

— Ну что, в следующем году здесь?

Я говорю:

— Давай.

Мы посмеялись, выпили и задумались.

Фанаты

Однажды меня забанили на собственном же фан-сайте! Я как‐то зашел к ним на форум, полазил — мне было интересно мнение поклонников по поводу концертов, клипов. Что‐то меня там порадовало, что‐то, конечно же, удивило. Когда люди не владеют информацией, они начинают что‐то додумывать, многое там обросло кучей легенд. Мне было так смешно все это читать!

Я зарегистрировался, зашел на форум под ником BRV (Bilyk Roman Vitalyevich) и в какой‐то из тем написал: «Здравствуйте! Я Рома. Вот вы меня обсуждаете, а все не совсем так». И какая была реакция? Правильно! «Слышь, чувак, иди ты в задницу! Тут таких „Ром“ столько, что запарили уже. Чем докажешь?!» Все начали меня жестко посылать. Ладно, говорю, не верите — как хотите, и не надо, доказывать ничего не собираюсь, потому что я — это я. И тут модератор меня забанил! Я же с интернет-жизнью только начал знакомиться ближе, все эти выражения — «бан», «модер», «приват» и так далее — для меня темный лес. Я спрашивал, что такое флуд, а все смеялись — дурачка, что ли, строишь из себя, парень, кто ты вообще такой? Забанили на неделю.

Меня это крайне разозлило, и я сказал нашему клавишнику Кириллу, который был знаком с администратором сайта: «Позвони этим людям и скажи, что человек под именем BRV — это я, пусть разбанят меня немедленно! Я очень зол». И на следующий день я захожу на форум, а там сообщение от администратора: «Рома, извини, таких лже-зверей заходит миллион, мы действительно не знали». Но даже после того, как меня разбанили и администратор подтвердил, что я и есть настоящий Рома Зверь, многие не верили на протяжении еще месяцев трех.

Постепенно у меня сформировался виртуальный круг знакомых, мы с ними общались по-доброму на разные темы, я отвечал на их вопросы, а другие их стебали — вы общаетесь с самозванцем! Потом уже создали на форуме отдельную тему для общения со мной, и все уже наконец‐то поняли, что я — это я. Все хотели пообщаться в реале. А почему нет? И я предложил: давайте где‐нибудь встретимся за городом, устроим пикник с шашлыками. Многие не поверили и не поехали, а те, кто поверил, не пожалели.

Они выбирали место. Меня спросили, что я хочу, я попросил, чтобы рядом была речка, чтобы можно было развести костер. Они нашли место где‐то в ближнем Подмосковье, куда ходит речная «Комета». На фан-сайте повесили адрес и карту, как добраться. Они приплыли на этой «Комете», мы приехали с Сашей, Кириллом и Лёхой на машине, чуть припоздали. Вначале все смотрели и молчали, стеснялись. Я говорю: «Чего сидите? Давайте шашлыки жарить! Я привез мясо!» Мы привезли мясо, бухло, они чего‐то тоже попривозили, все как надо. Девочки давай сразу готовить. Я пожарил шашлык, постепенно все разошлись, давай общаться, фоткаться, ля-ля‐тополя… Потом они выкладывали отчеты на сайт о том, как прошла встреча форума и группы. Приехало человек пятнадцать-двадцать, приглашали всех, но кто‐то не смог, многие же в других городах живут. Хотя кто‐то из Питера был. Им немного завидовали, а у некоторых из тех, кто побывал на встрече, проявилось что‐то вроде звездной болезни — от приобщения к группе. Но это нормально, это бывает.

В общем, на сайте все было достаточно спокойно, чинно, с уважением друг к дружке, по установленным ими правилам. Здоровая атмосфера. У людей более зрелое отношение к группе и друг к другу. Не то что творилось в самом начале, когда эти фан-клубы только‐только зарождались.

Я наблюдал за этим со стороны. Интересно же понять, кто они — первые поклонники. Одни сделали сайт, и другие сделали тоже. Одни были более агрессивными: рок и все такое. А вторые — просто спокойные, на первый взгляд милые девушки. В какой‐то момент и воинствующие, и спокойные принялись делить между собой статус: кто будет называться официальным фан-клубом «Зверей»? Все хотели получать какую‐то информацию, доступ к группе, иметь какие‐то привилегии и быть единственными. В процессе этой борьбы они разделились: те, что агрессивнее, назвали себя «хищники», а другие — «травоядные».

Мы хотели все наладить, встречались с лидерами этих группировок — самыми инициативными и ярыми. Они хотели группу «Звери», чтобы быть рядом все время, чтобы все внимание было именно им. Это еще и девушки в основном, и вот они делят парней. «А почему это они с вами должны встречаться? Мы же больше делаем, чем они!» — «А мы зато первые сделали сайт!» Типичные девчачьи разборки. Они решали, кто будет любимой женой, если уж совсем коротко.

На нас они выходили очень просто — приходили на запись телепередач, на концерты и говорили: «У нас фан-клуб, распишись для девушек из других городов, мы им отправим по почте». Или: «Давайте мы будем вывешивать новости о группе и анонсы концертов». А мы начинающие, нам поддержка нужна. Но меня эти войны задолбали достаточно быстро. Это были уже не фан-клубы, а отдельные люди, которые хотели внимания и какой‐то власти над другими: «Я президент фан-клуба. Я организую встречу с группой, на которую придут только те, кто нравится мне». Когда я это понял, мне стало абсолютно неинтересно. Сыграли личные качества этих людей. Мы предлагали им объединиться, делать общее дело, но они не хотели, начинали мозги пудрить, наговаривать друг на дружку глупости и гадости. Женский разговор я вообще не могу понять. Это темный лес. Я-то к фан-клубу относился как к некой общественной работе. Я же очень ее люблю.

Фан-клуб — это хорошая идея: мы встречаемся, обсуждаем, что‐то придумываем. Мы делимся новостями, они выкладывают их на сайте. Это сотрудничество. Но я обломался и был сильно разочарован. Я думал, это серьезное дело, а оказалось, что просто возня. Так некрасиво! Знаете, когда девушки дерутся? Очень неприятно смотреть, аж противно. Пару раз я видел такое в жизни. Хуже зрелища не было. За волосы — убого и стыдно. Президентши фан-клубов не дрались, но эти оскорбления, поливание грязью, словечки, шушуканье… Мы с Сашей сидели на встрече с ними и думали: в каком говне мы оказались! Я слушал ругань девушек, которые делят меня… И я закрыл эту тему.

Фанаты вычисляли, где я живу. Это было нетрудно: я ехал с концерта домой на Преображенку, а они садились в машину и сопровождали меня до места. Когда я выходил из клуба, они уже «заряженные» сидели в авто. Я человек доверчивый. Иногда меня просили: «Можешь со мной пообщаться, поговорить, прогуляться, встретиться?» Бывало так, что и встречался. Но потом я понимал, что сделал ошибку. Я-то соглашался не потому, что был влюблен в эту девушку, а оттого, что у меня есть свободное время, почему бы им не поделиться, если человеку приятно? Мне‐то не жалко. А это лишь усугубляло ситуацию.

Иногда я встречался с поклонниками с форума — это были абсолютно нормальные люди, без претензий, без требований. Действительно можно было встретиться, попить кофе, поговорить, обменяться фотками и разъехаться. Поинтересоваться, что с учебой, что с работой, какие планы, потрещать на разные темы, и все. Но было несколько неаккуратных встреч. В каждом человеке хочу видеть нормального, но иногда ошибаюсь. Ты хочешь, чтобы все было хорошо, невинно, по-доброму. «Пять минут, мне больше не надо». Но ситуация становилось бредовой: «Это ты же хотела пообщаться? Давай ты мне расскажешь о себе, а я тебя послушаю. Спроси меня, что тебе интересно. Я же тебя в первый раз вижу и не знаю, о чем тебя спрашивать». И сразу же, моментально начинаются претензии: «А что ты молчишь? А что ты какой‐то странный? Нет, ты не уходи! Почему ты так смотришь?» Будто я обязан чем‐то, а я хотел просто человеку сделать приятное, потратил время. Но зря.

Бывало, сидишь дома, стучатся в дверь. Открываешь, сидят. А выходить‐то надо, хотя бы в магазин или по делам куда‐то поехать. Но так не хочется выходить, думаешь: сейчас же опять начнется. Это пытка! «Рома, я тебя люблю! Рома, подожди, стой! Не уходи». Обычно стайкой тусуют в подъезде. Бывало, что одна, но чаще компанией. Стучатся. Откроешь: что нужно? Распишешься? Распишусь. Расписываешься, закрываешь. Стучатся. Что еще нужно? А выйди, поговорим. У меня нет настроения. Закрываю. Начинают громко стучать. И уже претензии: дашь палец — по локоть откусят. Многие думают, если человек известный, он робот — не спит, не ест, все время должен всем все делать. В основном это были школьницы и студентки, первый курс. Лет шестнадцать-восемнадцать.

Фотографии и автографы нужны людям для того, чтобы в компании при случае показать друзьям, знакомым. Чтобы продемонстрировать как бы свою причастность к явлению, о котором знает вся страна. Это нормально. Я тоже фотографируюсь с известными людьми не задумываясь. Так же люди ходят в кино. Выходит мировая премьера, и ты идешь на этот фильм, потому что знаешь: его смотрит весь мир. И если ты его посмотришь, станешь частью мира. Человеку же хочется быть в обществе и быть причастным к каким‐то ярким, важным вещам. Не важно — картина, музыка, человек, кино. Поэтому все мы стремимся к людям, которые обладают известностью, популярностью.

Я знаю: фанаты продают мои фото — черт с ними, но продают и номер телефона, правда, это уже не фанаты. Фанат никогда не продаст номер телефона своего кумира. Вот в моем подъезде сидели девочки сутками в ожидании автографа. Этот факт никак не влиял на мою личную жизнь — ее и не было как таковой: чтобы была девушка и я с ней жил. Совсем безумных среди тех, кто меня караулил, я не видел. Иногда ночевали, приходили-уходили. Сидели на подоконничках и пили пивко, расписывали стены. Правда, убирали за собой, бардака не было. Соседи не возмущались.

В квартире рядом жили два брата, они тоже снимали жилье. Достаточно взрослые люди, веселые: «Ты Рома, мы тебя по телеку видели, заходи к нам, пивка попьем, потусим!» А в то время у меня на площадке все время околачивались две девчонки: то шариками мою лестничную клетку украсят, то в дверь конфет напихают. Позитивные хохотушки, в принципе, ничего им от меня не надо было. Видать, сексу, наверное, они были такие, слегка развратные… По взгляду, разговору и поведению видно, когда девушка не прочь. Бывают с такими огромными глазами: «О, Рома!» Понятно, что она даже подумать о таком не может. Я для нее бог, а как можно с богом? А некоторые нормально: видят, я мальчишка хороший, популярный, интересный — мало ли что! И вот сидели они, сидели на подоконнике, а потом куда‐то сгинули. Однажды мне нужно было зайти к соседям, к тем ребятам. У нас был спаренный телефон — это когда номера разные, а линия одна, и если в одной квартире трубка не лежит, то из другой позвонить невозможно. Ребята открывают: «О, заходи! Как дела? А у нас тут твои девчонки в гостях!» И тут я вижу у них тех самых хохотушек. Опа! Привет — привет! Парни проверили телефон, я пошел к себе. Я выхожу, и такое чувство… Как же так?! Ох, гадины! Я вот он, а они с этими! Это ж надо! Продажные девки! Ничего святого! Я, кстати, потом спросил у ребят, где они с ними познакомились. А они такие: «Это же поклонницы твои. Ты не подумай, мы не подонки, чтобы пользоваться». Ладно, говорю, вы с ними поаккуратнее, а то они могут обнаглеть.

Эта популярность, мать ее! Каждая улыбалась мне, но я не знал, она улыбалась мне или тому человеку из телевизора. Неужели как парня меня уже нельзя рассматривать? Это меня грузило. Мне постоянно казалось, что все вокруг хотят мной воспользоваться. А потом я понял: я из телевизора и просто я — две неразделимые части, одно целое. Поэтому меня и любят. Ну и прекрасно. Я соединился в своем сознании из этих двух частей. До этого мне казалось, что вот я, пацан, и любить должны пацана. Но пацана и любят, потому что он в телевизоре. Но чтобы он там появился, должен существовать этот человек в реальной жизни. И если любят пацана в телевизоре, значит, любят и меня, просто пацана. Пазл сложился. Я перестал париться. И все наладилось.

Марина

На следующий день после концерта в «Лужниках» Аня Ефимова назначила интервью с журналисткой из питерской газеты «Смена» в кинотеатре «5 Звезд» на «Павелецкой». Недавно открылся, модное место. Я пришел с похмелья. С нами была победительница конкурса, которая выиграла билет на концерт и обед со мной. Разговор за обедом не клеился, и поэтому я был рад компании журналисток. Две девушки: журналистка Лера и фотограф Марина. Девушку-фотографа я запомнил плохо — высокая, блондинка, волосы собраны в хвост. Она щелкала меня, а затем сидела, ковырялась в камере — думаю, пусть себе ковыряется, значит, профессионал, может, диафрагму выставляет или еще что. По ней было видно, что она немного нервничает. Я в это время отвечал на вопросы и пил воду.

Через неделю мы выступали в питерском «Юбилейном». Тогда «Звери» в первый раз взяли с собой массажиста. У нас после выступлений болели мышцы, у Миши Врубеля появилась идея пригласить специалиста. Он откопал где‐то полупрофессиональную медсестру, которая тут же начала, как мамочка, нас обхаживать. Тетя лет за тридцать всем там рассказала, что у меня больная спина, я весь разваливаюсь, мне нужен уход, шерстяные носки… Врубель умел устроить праздник в коллективе!

К тому моменту в газете вышло то самое интервью со мной. Это был хороший повод прийти на наше выступление. Девушки зашли в гримерку. Журналистка отдала мне газету, сидим, общаемся с ней, и вдруг она говорит:

— Ром, все круто, но наступило время признаний. У меня проблема: мой фотограф влюбилась. Видимо, я теперь всю дорогу у тебя интервью брать буду. Годами!

— Какой фотограф? — я сначала даже не понял, о ком она.

Она ткнула пальцем в Марину, и тут я впервые обратил внимание на эту красивую девушку.

— Приходите через час на ужин! Я предупрежу менеджмент.

Мы поехали всей большой компанией в ресторан у Петропавловской крепости на дебаркадере. Наверху был огромный банкетный зал, и мы там всем здоровым своим колхозом сидели: группа, промоутеры, организаторы из «Еврошоу». В какой‐то момент пришли Лера и Марина, и я был им рад.

К сожалению, мы уезжали достаточно быстро после концерта, даже не ночевали. Пообщались, обменялись телефонами — я, может, приеду, и мы обязательно встретимся, нормально посидим. Журналистка дала мне свою визитку, на обратной стороне написав ручкой Маринин номер, я засунул карточку в задний карман джинсов. Мы уехали из Питера и продолжили тур.

«Звери» уехали на Дальний Восток на гастроли. Мы обменивались с Мариной эсэмэсками, флиртовали. Я писал, что скоро обязательно вернусь, что так получилось — у меня тур. Но я обязательно приеду в гости. Нам обоим хотелось встретиться, и мы писали друг другу сообщения. Не имело значения, что именно, в такой ситуации важно не что тебе пишут, главное — то, что ты получаешь эту эсэмэску и с наслаждением читаешь эти самые обычные слова. Ведь сейчас они для тебя крайне необычны. Даже если тебе человек пишет просто «Привет!» и все — о, мне написали «привет»! Доброе утро! Тут же отвечу!

А потом я потерял телефон. Все, связь потеряна! Я купил новый, и симку тоже, но восстановить контакты не удалось. Но вот во что я верю — есть судьба и карма, теряется у тебя телефон или нет. То, что твое, будет твоим. В любом случае. Связь с Мариной оборвалась, а потом через какое‐то время я случайно нашел карточку с телефоном. Решил постирать джинсы и в заднем кармане наткнулся на пустую пачку сигарет, а там, под целлофановой оберткой, нашел ту самую визитку с телефоном Марины. И сразу же набрал. Она пригласила к себе на день рождения в Питер 5 мая. Но у «Зверей» был концерт в Великом Новгороде. У меня была дырка в один день между концертами в Новгороде и Пскове, и я отправился к Марине в Питер.

Я приехал утром на такси: было недешево, но я мог себе это позволить. На стиральную машину не было, а на такси к девушке — пожалуйста. Я купил литровую бутылку рома «Капитан Морган» темно-коричневого, пацанского. Он только тогда появился, и мы с группой любили его попивать. Насчет шампанского я что‐то не подумал… Колу мы купили уже в отеле, чтобы ром запивать. У нас больше ничего не было. Такое утро.

Мы зашли. Номер для курящих. Тяжелые толстые шторы, через брешь между ними солнце заглядывает внутрь. Пропахший сигаретным дымом гобеленовый номер в коричнево-серых тонах. На журнальном столике стояла бутылка «Моргана», кола в стеклянных бутылках. Мне было неудобно, потому что девушка. Мало ли чего подумает? Может, секс сразу… Я не планировал! Я мечтал! Я представлял себе ее, думал, хорошо было бы. Но если нет, я вообще не расстроюсь. Но было все иначе.

Давай выпьем? Давай выпьем. За встречу, за ее прошедший день рождения. Мы этого «Моргана» с утра заглотнули… Погуляли по городу, болтали обо всем — бывает такое чувство, как будто человека всю жизнь знаешь… Во время этой встречи мы впервые поцеловались. А остальное как в тумане, я к тому же накануне не спал всю ночь. Помню номер гостиницы «Октябрьская», «Моргана» для храбрости, кровать, солнечные улицы Петербурга, набережную канала Грибоедова и ее руку в моей. Это все. Я уехал.

Наши отношения развивались стремительно. Марина доучивалась в институте, ей нужно было сдать еще один экзамен. Она приехала на выходные ко мне в Москву, а осталась со мной на месяц. Практически сразу слиняли с ней в Крым. У меня не было загранпаспорта. Мы подумали, куда можем с ней съездить вдвоем попутешествовать? И я сказал: только не за границу. Марину это очень удивило. Мы приехали в Симферополь. К нам подошел таксист:

— Куда ехать?

— Нам в Коктебель.

— 50 долларов.

— Нормально. Поехали.

А тогда 350 долларов в месяц стоило квартиру снять. Седьмая часть — дорога. Недешево, конечно, но и не так прям дорого, чтобы рейсовый автобус ждать. Мы сели в такси, поехали, а на середине дороги водитель нам говорит, что 50 долларов стоит только одно посадочное место. И мы приезжаем и платим ему 200 долларов. Развели нас с Мариной. А мы доверчивые люди, неконфликтные. Он меня не узнал, не в этом дело. Обыкновенный лохотрон: выходит влюбленная парочка из вокзала, за 50 поехали, не торгуясь. Марина пыталась возмущаться, но я сказал: надо забить и забыть об этом.

Вот и эллинг мы сняли за какие‐то безумные деньги: в сутки платили тоже около 50 долларов. Эллинг — это такой домик на воде, на первом этаже стоит лодка или яхточка: у кого что, на рельсах прямо в воду съезжает, а на втором этаже спальня, кухня, душ. Что‐то вроде дачи на воде.

Был в разгаре чемпионат Европы по футболу. В финале играли Греция и Португалия. И мы ходили смотреть игру в местный спорт-бар — кафе с телевизором. Мы забронировали столик, на нем стояла бутылка серебряной «Ольмеки», какие‐то закуски. Мы пили текилу и болели за португальцев, а все остальные посетители в этом кафе болели почему‐то за греков. А чего за них болеть? Они случайно попали в финал, никогда греки в футбол особо сильно не играли. За греков, потому что православные, что ли? А мы за португальцев, конечно. Луиш Фигу! Такие футболисты легендарные! Но португальцы проиграли. Все вскакивали, когда «нашим» гол забивали, радовались, а мы нет. Люди меня узнавали: когда матч закончился, просили сфотографироваться, дать автограф. А мы уже с Мариной полбутылки «Ольмеки»-то за поражение Португалии убили. Я говорю: «Вы за кого болели? За Португалию? Не врите, все вы здесь болели за Грецию, так что не надо гнать!»

Но какого‐то повального узнавания меня не было. Это же Крым. Большинство местных вообще никого не знают. Какая им группа «Звери»? Да мне и не до того было, я был очень сильно занят Мариной. Один случай был забавный, когда мы поплыли на кораблике смотреть на Золотые ворота. Мы скромненько сели с краешка, чтобы нас не видели. Экскурсию вел какой‐то парень: «Вот сейчас мы проплываем мимо скал: если посмотрите направо, вы увидите на скале профиль Пушкина, а на голове у него как будто бы маленькая шапочка». Мы с Мариной слушали эту чушь и ржали. «А сейчас мы подплываем к Кара-Дагу. Мы остановимся, и вы сможете искупаться… А сейчас давайте поаплодируем: на нашем корабле плывет лидер группы „Звери“ Рома Зверь». А вокруг сидят наши люди — тети и дяди толстые с бутылкой водки, колбаской в пакетике, нарезанными помидорчиками-огурчиками. Все начинают оборачиваться — а кто это? Но все равно все хлопают. Я сижу весь красный, Марине тоже неудобно. Я не люблю таких вещей, когда начинают внимание обращать, пальцем тыкать. В быту это ужасная вещь. А тут еще и с лодки‐то деться некуда.

Мы делали все, что можно было делать в Коктебеле, любое развлечение, все пробовали. Мы плавали на корабликах, мы ходили на лошадях в горы с бодунища жуткого, мы ловили рыбу, мы играли в игровые автоматы на набережной. Покупали с рук вареных раков, стояли на причале и ели их. Я показывал Марине все, что знаю, умею и вообще что может быть. Разве что в караоке не пели — я же певец, для меня это всегда было жутким моветоном.

А еще я сломал там руку. Мы играли на набережной в «закинь баскетбольный мячик в кольцо». Я кинул мячик, он отскочил и поскакал по асфальту. Я побежал за ним и поскользнулся на луже. Лужа была старая, дно покрылось зеленым налетом ила, она зацвела и стала скользкой. Вот я и хряпнулся прямо в нее, сломал кисть. Конечно, нетрезвый был. Ну а как? Секс и алкоголь — мы этим только и занимались. Отдыхали, в общем. Романтика! Короче, наутро у меня очень сильно распухла рука, мы решили ехать на такси в больницу в Феодосию. Взяли с собой две бутылки белого и по пути туда одну раздавили. Приехали в больницу. А она такая советская, полный хаос. Вышел доктор: «Садитесь в очередь, ждите, медсестра сделает вам гипсовую накладку». — «Доктор, у меня такая ситуация…» — и даю ему сто гривен. За такие деньги он мне сам все сделал — рентген, гипс, шину. Оказалось, треснула косточка, сказали походить в гипсе. Ну не прямо как в «Бриллиантовой руке», полегче, конечно. Мы с Мариной вторую бутылочку после наложения гипса закинули и поехали обратно в Коктебель.

После отпуска я должен был ехать на съемки в передаче «Форт Боярд», позвонил Ефимовой: «Аня, я руку сломал в Коктебеле. Надо отказываться». — «Отказываться нельзя, ты уже в команде. Тебе будут давать задания, где не нужна физическая сила». В итоге мне всю дорогу давали такие задания: то пауков на лицо ползать положат, то руку другую скажут к змеям засунуть, то пошлют загадки у старцев отгадывать. Я прятал сломанную кисть, потому что французы не допустили бы человека с переломом. Для этого мне в Москве перед поездкой гипс сняли и перебинтовали жестким бинтом.

Мы вернулись из Крыма, Марина поехала защищать диплом в Питер, а я — в Москву. Я еще не понимал тогда, насколько у нас все серьезно. Мне было просто очень комфортно с ней. Я был влюблен. Все так прекрасно. Но серьезно о чем‐то я не задумывался, хоть мы и стали жить вместе, сначала на Преображенке, потом переехали на Смоленку. У меня было очень непонятное время, мы ссорились. Все новое было. Слишком много всего вокруг, ничего не помещалось в голове. Ни о чем нельзя было с уверенностью что‐то сказать. Вихрь, ураган. Эта популярность свалилась из ниоткуда. Понятно, конечно, откуда. Но просто вокруг царил такой хаос! Как шло, так и шло, я не успевал подумать: а что будет дальше? За что хваталось, то и хваталось, зацепиться бы за что‐нибудь. Я вот так и цеплялся, и за людей тоже. Потому что уносило, выносило в разные стороны. Загулы, жестокие попойки, оргии. Гастроли, люди, путешествия. Тут и там какие‐то обязательства. Радиостанции с телеканалами напирают.

Первый канал практически не глядя взял у нас «Снегопад» для отборочного конкурса на Евровидение. Им нужна была песня, которая еще нигде не звучала. А у меня таких не было вообще. Единственной песней, которая более-менее на репетициях была сыграна и имела законченную форму, был лишь «Снегопад». Думаю, дадим-ка им этот трек с гитаркой раздолбайской, они же все равно не пропустят такое, а мы от них по-хорошему отмажемся. А они возьми да и согласись! Первый канал тебе говорит: дайте любую песню. Любую! Это же круто, сколько людей ее услышит! Я потом подумал, что надо было что‐нибудь еще жестче им дать, жаль, не было на тот момент.

Вот так все вокруг и бурлило. Этим надо то, другим это. Давай, парень, с нами! Я просто не понимал, что творится. Все говорили разное, все чего‐то хотели от меня. Моя жизнь была похожа на игрушку, когда ты шарик оттягиваешь на пружинке, отпускаешь, и он мечется во все стороны — бум-бум-бум! Пятьсот баллов, ни фига себе! В другую сторону — бац! Тысяча! Понятно, я с Мариной ссорился на почве многого. Наверное, мало внимания ей уделял или обидел чем‐то. Она стала первой девушкой, с которой я начал жить вместе после Оли. До Марины были только какие‐то хаотичные связи, которым я не придавал большого значения. А с Мариной стало все серьезно.

Она познакомилась со «Зверями», когда у нас уже были стабильные отношения. Я официально, можно сказать, представил ее ребятам: это моя девушка. Марина с нами поездила чуть-чуть по гастролям — и все, хватит. Она понасмотрелась на многое, когда у нас дома случались вечеринки. Однажды утром в туалете за бачком унитаза она обнаружила бутылочку пивка. Видимо, кто‐то из гостей предусмотрительно спрятал себе на утро поправить здоровье… Наверное, ей что‐то могло не нравиться в ребятах, но так как она хорошо воспитана, этого не показывала.

Родители Маринины поначалу отнеслись к нашим с ней отношениям недоверчиво. У них классическая семья. Папа, мама, две дочери — Марина и Света. У меня в семье все было иначе. Моя первая встреча с ее отцом, Олегом, хорошо повлияла на его отношение ко мне, и после этого у нас не было никаких разговоров о будущем. Я в очередной раз приехал в Питер.

— Рома, надо тебя познакомить с родителями. Как мы это сделаем?

— Я могу прийти в гости.

Для меня это было такой игрой — как в фильме «За двумя зайцами». Эпизод, когда герой Олега Борисова с цветком в петлице приходил свататься к родителям Прони Прокоповны. Само сватовство как действо очень кинематографичное. Короче, это произошло вечером, мы собирались с Мариной пойти погулять. Она предложила: «Давай ты за мной заедешь, я уже буду готова. Родители будут знать, что мы идем гулять. Ты поднимешься и познакомишься».

Я поднялся. Дверь открыл ее отец. И я сказал фразу, после которой у нас не было больше никаких вопросов: «Здравствуйте! Меня зовут Роман. Вы не могли бы отпустить вашу дочь со мной погулять сегодня вечером?» Я спросил разрешения, и это подействовало на Олега, будто я попросил у него благословения. Видать, для отца это очень важно, чтобы именно у него молодой человек спрашивал разрешения. И этим я невольно его подкупил. А мама у Марины веселая, жизнерадостная оптимистка, у нее вообще не было никаких вопросов ко мне. Мы с ней быстро подружились. Я не знаю, было ли у ее родителей сомнение из-за того, что я артист. Наверное, было. Ненадежный, ветреный, пьет, наверное, — музыкант же. Даже если и так, но ведь жизнь дочери, ее счастье — это ее личное дело. Время все расставило по своим местам.

Марина многое терпела. Бывало, мы ехали из тура, чувствовали, что не допили в поезде, и вместе с Кириллом и Мартыновым припирались к нам домой продолжать. И вот ситуация: Марина открывает дверь, вваливается эта пьяная шобла. Возлияние алкоголя, песни, споры, ругань, летящие из окна гитары. Я выбрасывал, а зачем — не скажу, пьяный был. Это тяга к уничтожению, агрессия. Силушку, дурь надо во что‐то выплеснуть. Плюс еще то, что мы известные: я звезда, идите в баню, если кому‐то не нравится. Марина устала и в один прекрасный момент сказала: «Я уезжаю».

Она собиралась, но не успела. Я изменился.

Было 27 мая, вечер. Мы ехали с Войтинским по Садовому кольцу, говорили о Марине, обо всем, что со мной происходит и что я думаю делать дальше. И Саша говорит:

— Так сделай предложение, женись! Ты ведь любишь ее?

— Точно! Надо сделать предложение.

— Тогда поехали прямо сейчас, чего откладывать?

Поехали за цветами. Остановились на кольце, недоезжая до Смоленки, купили розы. Много красных роз. Выбора там особого не было. А я всегда любил большие букеты, большие формы. Либо один цветочек, либо уж целую охапку. Мы сгребли эти розы в палатке, я говорю: «Саш, будешь свидетелем?» — «Да, я тебя поддержу, конечно». Было часов одиннадцать. Подходим с Сашей к двери, я звоню. Марина открывает.

— Что‐то случилось?

— Ничего не случилось. Выходи за меня замуж!

Она такая: «Ох, заходите, ребята…» Саша захихикал: «Молодцы! Я поехал, вы тут сами без меня».

Кольца Марина выбрала и себе, и мне. Привела меня в какой‐то магазин, чтобы я примерил. Подошли к витрине, есть такие варианты… Жених вместе с шафером полетели за костюмами в Милан. Мы с Сашей купили мне костюм Canali и зачем‐то пальто, которое мне было очень велико. 700 евро за костюм — я себе таких дорогих вещей никогда до этого не покупал. Да мне вообще было без разницы, что за марка.

Я рассказывал, как в начале наших отношений с Мариной вино покупал? Подхожу к полке, спрашиваю, хочет она красное или белое. Красное — хорошо, беру первую попавшуюся бутылку и иду к кассе. Марина в удивлении: «Даже не будешь выбирать?» — «А чё выбирать, оно все одинаковое». Так что костюм как костюм. Глубокого темно-серого цвета с холодным синеватым отливом. Померил… Надо так надо. Странное ощущение. Ты не граф, каждое утро надевающий галстук. И не чиновник, не сотрудник банка. Понятно, что некомфортно, непривычно. Смотрю на себя в зеркало в примерочной: на голове прическа взлохмаченная с ирокезом, а сам в костюме и подшофе. И думаю: «Блин! Роман Витальевич! Что это? Вам бы причесаться хотя бы!» У Марины платье было очень элегантное. Я не мог надеть джинсы. Почему‐то мы не додумались меня тоже одеть в Ларису Погорецкую. Это питерский дизайнер, ее дочь Саша была Марининой свидетельницей на свадьбе.

27 июня мы расписались в Санкт-Петербурге, место выбрала Марина. Мы скрывали. Ведь вокруг меня был большой ажиотаж, все всё хотели обо мне знать. Все устроить вызвался опять же Врубель. Он запретил всем гостям брать фотоаппараты на торжество. Мы наняли охрану из «Альфы». Такие меры предосторожности, чтобы ни один папарацци не проник, никто не узнал об этом.

После свадьбы я повесил этот костюм в шкаф и больше никогда не надевал. Зато с Мариной исполнилась моя мечта — про белый костюм. Мы с ней поехали в Испанию. Недалеко от Барселоны жили в какой‐то трешке совсем экономно. Неподалеку был парк развлечений с безумными каруселями. А в другую сторону — городок Таррагона. Там в витрине какого‐то магазина я увидел белый костюм и закричал: «Он мне нужен!» А Марина, модница, все продумала и в отпуск взяла красивое белое платье, не то Chanel, не то Versace в греческом стиле, как туника. Я говорю: «Этот белый костюм точно должен к твоему наряду подойти». Мы зашли и купили костюм, а он оказался из очень легкой ткани, просвечивал так, что были видны мои черные трусы. Купили мне еще белые лаковые туфли. Ну для образа! Я же не буду в костюме и тапках, правда? Еще рубашку малиновую и галстук. А я загорелый был, с сигарой — вылитый латиноамериканский мафиози.

Мы и карнавальные костюмы купили в соседнем магазине. Я был пират, Марина — пастушка, а наши друзья — тоже пират и женщина-кошка. Вот ржака, мы так угорали! В маленьких городках в Европе после десяти вечера все ложатся спать. А мы гуляли вчетвером по пустынным улочкам в этих костюмах, курили и пили шампанское. Было беззаботно и легко.

Первый год после свадьбы мы вообще о детях не думали. Не было их в планах. Потому что мы переезжали с одной съемной квартиры на другую. Не до этого, самим бы понять, как быть. Марина все хотела работать, ей нужно было после модельной работы и окончания института куда‐то устраиваться. Была у нее такая мания пойти куда‐то работать — надо было почему‐то ей очень. Она устраивалась в какие‐то компании. Я мог спонтанно приехать и забрать ее с собой на гастроли. Она говорит: «У нас завтра выставка, а у меня ключи от нашего павильона в „Крокусе“». — «Не поедешь — обижусь!» Шантажировал: или я, или работа. Она, конечно, меня выбирала, писала заявление об уходе.

Мне просто казалось, что она, скажем так, может поискать себя. Тем более что ей представилась такая возможность: не работать, пробовать себя, пользоваться этим финансовым ресурсом для экспериментов, познания, что может помочь открыть в себе то, что ей интересно, то, чем она хотела бы заниматься. Поэтому я был против ее неинтересных менеджерских работ. Она тратила время и силы на кого‐то, вместо того чтобы тратить их на себя и на меня. Я ревновал. Я не хотел, чтобы она работала в каком‐то офисе менеджером. Бред!

Эти мои переживания слышны в песне «Рома, извини». Вся та ситуация описана: нам не хватало времени друг на друга, потому что своей карьерой занимался не только я, но и она пыталась заниматься своей. Там даже немножко злобненько по тексту, так жизнь такая и есть. У нас, как и у героев песни, реальные эмоции, а в подобной ситуации они всегда жесткие. Очень искренне там все, поэтому отклик был у людей. Я помню, мама одной моей знакомой, женщина лет сорока, спросила меня: «Ром, хорошая песня. А как звали ту девушку, которая все летала, делами своими занималась, а ты ей потом сказал, что сам теперь занят?»

Я желал, чтобы Марина проводила время со мной, а не на работе. Но при этом я хотел, чтобы она что‐то для себя нашла. Любое ее начинание я поддерживал: я с тобой, буду помогать, вперед! Марина занялась «Звери» и семьей.

С собой наедине

Мы выпустили третий альбом «Когда Мы Вместе, Никто Не Круче» весной 2006 года. Он гораздо более роковый, чем первый: и по звуку, и по жесткости текстов. Это же очевидно, да? А многие поклонники говорят: первый альбом — самый роковый. Но ничего там рокового нет. Там компьютерные барабаны и бас-гитары за триста долларов. Они реагируют на идею песен, а не на музыку или даже слова. Больше песен про любовь стало. А о чем еще писать? Изредка задумываешься еще о других темах, но они преходящие. Это как новости посмотрел — о, как все плохо! Что же у нас такое творится, ай-яй-яй. Ладно, надо пойти на свидание… Поэтому в основном песни у нас про отношения между людьми.

Я редко смотрю телевизор, меня нечасто в социальные темы затаскивает. Но бывает. Допустим, «Свобода» — песня сатирическая о просирании времени. Куплеты здесь бытовые, с людей списанные — с друзей, приятелей, часто же ходили в гости друг к дружке, на гастролях бывали на квартирах у людей. Быт виден сразу, это же классика: мама стирает, папа в туалете курит, тапочки-собачки, телевизор орет, на плите жрачка дымится. Все, деградация! И так изо дня в день. У меня в черновиках были строчки: «Все одно и то же, все одни и те же». Рутина. Я не осуждаю, эта бытовуха — часть жизни, от которой нужно избавиться, вырваться на свободу. Иначе так можно до конца своих дней прожить. Ты хотя бы выйди на улицу, до вокзала пройдись, будь посмелее. Мало ли что интересного может случиться с тобой?

Или «Киборг-убийца». К вопросу, что песни стали другими — эта была написана давным-давно, еще в самом начале, когда я приносил Войтинскому песни и пел их в студии на Соколиной Горе. Саша их архивировал, а недавно он достал эту запись — смотри, какая у тебя хорошая песня есть. Давай-ка запишем! «Киборг-убийца» — просто смешное словосочетание из мультиков. Там были киборги, роботы-трансформеры, терминаторы. Я и себя немного идентифицировал с киборгом, когда писал эту песню. Она ведь о том, что в каждом из нас сидит он, этот потребитель. Где‐то внутри. Может быть, я, может быть, ты. У меня в черновиках была строчка «Киборг-убийца спит с твоей мамой», но я решил, что это уже чересчур. Киборг в этой песне воплощает человека бытового, каждый день выполняющего одни и те же заученные движения. Живет он обыденно, тупо, не понимая, что происходит вокруг. Поэтому‐то он и убийца. Ведь он убивает, пресекает все то новое, что могло бы с ним произойти. Такой человек, как робот, все делает на автомате: ходит на вечеринки, моет посуду, в холодильнике порядок наводит… Кто у нас был киборгом в кино? Шварценеггер? Смысл этой песни: люди, не будьте роботами! Будьте живыми!

Но про любовь пишется, конечно, больше. Раньше я не мог позволить себе такие вещи, как, например, в «Наедине»: «Бери меня, бери себе». Трудно сказать почему. Это было одно из тех знакомств случайных, когда ты встречаешь человека и у вас в первый же вечер секс. Любовь, которая не требует ухаживаний, при этом без явного хотения тела, физического желания. Это очень нежно, романтично. Все настолько естественно, само собой, и ты ни грамма не стесняешься. Вы едва знакомы, но при этом так хорошо понимаете друг друга. Два одиночества встретились и — бах! Мгновенная вспышка, которая потихонечку угаснет, и вскоре каждый из вас пойдет дальше сам по себе. Но сейчас вы пребываете в этом очень приятном состоянии, в котором секс не ради секса. Это не любовь, но и не животный инстинкт. А что тогда? Мимолетное виденье. Умиротворение. Какая‐то интеллектуальная «Камасутра».

Я смутно помню эту девушку. Помню легкие полупрозрачные шторы — как они называются? Тюль? А за окном огоньки машин и рекламы, в комнате приглушенный свет. Я стою у окна и курю. Она подходит сзади и кладет голову мне на плечо, и мы стоим и втыкаем вдвоем в окно на эти огоньки. А дальше все без суеты, без лишних слов — легкая нирвана. Главное, не опошлить это нечто прекрасное словами вроде «может быть, когда‐нибудь мы с тобой встретимся снова». Потому что этого «снова» не будет никогда. Ведь это была встреча двух людей, которые подходят больше всего друг другу именно в этом месте и только в данный момент. Абсолютное совпадение. И только.

А вдохновение может и от чужих переживаний прийти. «Я влюбилась в парня, а он улыбнулся моей подружке, и я теперь жить не хочу». Мне такие письма до сих пор приходят от поклонниц. Я же взрослее их, мне двадцать девять, а им по шестнадцать, просят совета. Отсюда «Не беда» выросла. Пишут так трагично, как будто у них жизнь остановилась, хотя это пустяк. Я понимаю это со своей колокольни, хотя узнаю в этом себя самого. И я пытаюсь помочь, объяснить доступным им языком, основываясь на своих прошлых ощущениях и опыте. Хотя бы и в виде такой песни. Лично я не прыгал из окошек, я просто убивался, как мальчик.

Кстати, «Солнечный зайчик» — тоже ведь тема такая… про минутки слабости. Это Преображенка. Там на полу даже не паркет был (дорого, видать, для хозяев было), а паркетная доска елочкой выложена, как в хрущевках. Мастикой столько раз крытая-перекрытая. Вот я на ней и лежал. У всех людей бывают депрессии, и мне казалось, что все очень плохо, никто меня не любит, никто не понимает. Запредельное одиночество, жуткое-жуткое. Скукотища, даже поговорить не с кем, а ведь иногда очень хочется. А солнечный зайчик — это что‐то светлое, тебе в такие моменты недоступное. Он будто у тебя просит прощения, что ты пребываешь в таком состоянии — состоянии неудовлетворенности жизнью. Ведь кто‐то же должен ответить за это? Когда человек сам не может справиться, он начинает искать виновного, тем самым жалея себя. И тебя жалеет этот лучик света. А потом он неожиданно исчезает. Бывает, часто лежишь в кровати и долго не можешь уснуть, в голове крутятся мысли. Вроде ты чего‐то хочешь — выйти на улицу, пойти к кому‐то, но не к кому. И ты думаешь, как бы сейчас заснуть побыстрее. Как будто утром ты проснешься и что‐то изменится…

Невозможно все время быть первым. И надо быть очень сильным человеком, безумно сильным, чтобы отказаться от всего лишнего, погрузить себя в творчество и потом с новой силой загореться и быть любимым миллионами, хоть это и не цель. Тебе нужно все время быть в напряжении, но кроме этого ты должен еще что‐то делать, писать песни, а не шариться по вечеринкам. Отношения между публикой и артистом — как брак. Артист и публика — это жена и муж. Невозможно артисту все время быть невестой, вечно привлекательной, желанной. Через несколько лет к невесте привыкаешь.

У О’Генри есть рассказ, в котором муж возвращается как‐то домой и находит записку от жены: она уехала к больной маме. Он в горе, мечтает, чтобы она вернулась, жалеет, что не проводил вечера с ней, а играл с друзьями в бильярд. Жена неожиданно возвращается, муж счастлив и на радостях идет играть с друзьями. То же самое народ и артист. Чтобы оставаться интересным публике, артист должен уходить, потом возвращаться. И возвращаться, конечно же, с новым материалом. Но новых песен не будет, если ты будешь все время вариться в этом котле: гастроли — съемки — интервью. Вот ты написал хорошую песню. Публика тебя отблагодарила гонораром за концерт, тиражом пластинок. Ты эти деньги потратил, попутешествовал, купил машину, квартиру, занялся финансами — своим благополучием. Деньги кончились. Надо ехать на гастроли, зарабатывать, меня же любят. А с чем ехать? Нельзя же с одной песней ездить двадцать лет.

Чем больше всяких премий и наград, чем больше денег, тем больше ты отдаляешься от слушателя. У тебя теперь другой круг общения, ты говоришь об абсолютно других вещах: не о житейских, не о человеческих. Ты начинаешь думать о каких‐то формах, о роли искусства, о звуках, о приборах, которые позволяют тебе их записать. Тебе скучно становится говорить на простом языке, ты хочешь говорить на более сложном, который недоступен среднестатистическому слушателю. Ты изменился, а народ — нет. Ты тратишь больше времени на светскую жизнь, на интервью, чем посвящаешь творчеству, но ведь только благодаря ему ты все это и имеешь. Замкнутый круг. Что делать? Уходить в творческий отпуск. Жить среди людей. Убрать мишуру всю эту. Не ходить на телеканалы, не ходить на тусовки, не встречаться с людьми, которые неизвестно чего от тебя хотят. Бродить по городу, знакомиться с простыми людьми, наблюдать за жизнью, которая проистекает вокруг тебя. У меня так получится. У меня будут новые ощущения. Мне будет прекрасно уже оттого, что я буду сидеть один в квартире и никто мне не будет звонить. Мне нужно быть с самим собой наедине.

Моя задача достаточно проста и одновременно сложна. Мне необходимо писать песни. Как я это делаю, где я это делаю — абсолютно не важно. Хоть на Луне. Все. Самое главное — это материал. Без песен не выйдет альбом. Не будет ничего. Поэтому песня — это самое главное, что есть вообще. Самый смысл.

Я начал пробовать какие‐то варианты, как можно себя в это состояние погрузить. Что нужно? Одиночество. Как мы его создадим? Я должен жить один. Но я же живу с супругой. Значит, нужно уехать в другой город и в этой творческой командировке поработать, погрузить себя в другую среду. И я уехал. С собой у меня были гитара, ноутбук и чемодан с вещами. Я всем сказал, что в начале года меня не будет, еще весной 2006-го, как вышел альбом. Задолго до отъезда, потому что у нас все расписано на год вперед. Есть график, и ты точно знаешь, когда и где окажешься. Меня никто не должен трогать какое‐то время.

Я не был уверен, что если попаду в другую обстановку, это поможет написанию песен. Но это нужно было сделать все равно. Если ты дома, даже если откладываешь все дела, все равно что‐то всплывает. Просто отключить телефон — не вариант. Даже если я буду сидеть дома один и отключу телефон, то неделю просижу, а потом не сдержусь и поеду на студию. Когда что‐то рядом, тяжело избежать этого искушения. И, скорее всего, я плюну на этот собственный запрет, да ну на фиг! Организм требует общения, какого‐то движения, работы.

Подмосковье не катит — слишком близко, сел в машину и приехал. И чтобы не возникало желания вернуться, с кем‐то встретиться, надо уехать далеко. Если на тебя нахлынет «а не слетать бы домой», много пройдет времени: надо купить билет, добраться до аэропорта, и, скорее всего, тебе перехочется. Я улетел в другой город, снял квартиру. Мой товарищ мне говорил: «Рома, тебе нужно недельку потусить, чтобы у тебя впечатлений накопилось. А то так ты приедешь, сядешь — и что напишешь? Отдохни сначала, а потом запрешься для творчества своего». Я был согласен: нельзя же так — приеду, сяду один и буду ждать вдохновения. Глупость какая! Одному достаточно тяжело.

Потом я понял, насколько. Было тяжело даже в магазин сходить. Я стеснялся. Дома сидишь: нет сигарет, ну и бог с ними. Выходить даже не очень хотелось. Потому что февраль, холодно, в магазин спуститься — а вдруг кто‐то узнает? Даже не то что узнает. Просто вечер… дома спокойней. Был какой‐то страх, когда один. Легкий. Или как быть: вызвать такси или поймать машину на улице? Я не люблю такие проблемные вещи, которых у меня уже давно не было. Когда ты один, а тебе нужно пойти в магазин, купить сковородку. Нужно найти обменник. Всеразличные мелочи.

Когда приехала Марина меня навестить, друг потащил нас в местный модный клуб рядом с детским кукольным театром. И там какие‐то бандиты пригласили нас на дачу жарить шашлыки. Была ночь глухая. Мы ехали в их огромной машине, играла группа «Кино». Я громко подпевал Виктору Цою. Мы заехали в супермаркет, купили все недостающее для шашлыков… А утром мы проснулись с Мариной на втором этаже загородного дома на красной кровати в виде сердца. Мы спустились в легком ужасе вниз и увидели картину: на первом этаже за огромным столом сидят те самые мужики из клуба, рядом какие‐то женщины приносят еду, подливают им водку. Классическая бандитская хаза — прямо как из «Место встречи изменить нельзя». Собаки во дворе тявкают. Мужики не ложились спать. Сидят по пояс голые, все в татуировках зоновских, кто‐то по телефону дела разруливает. Они с понятиями, еще с теми, старыми: ты должен отвечать за слова и, если пообещал, должен сделать. Такое благородство, как у бандитов прежних времен — как дети, играющие в эти игры. Мужики видят нас: «Проснулись? Завтракать будете?» Марина мне тихонько говорит на ухо: «Ром, надо уезжать отсюда, пока не поздно». Мы отказались, они отвезли нас обратно в город. Нормальные нам бандиты попались, не злые…

Еще я ходил на «Агату Кристи». Я позвонил в Москву, попросил, чтобы меня на площадке встретил их директор и провел за кулисы, в гримерку. Конечно, все мне удивились, я же еще отрастил бороду. До этого у меня никогда не было возможности не бриться месяц, мне было интересно посмотреть, как я буду выглядеть. Можно, конечно, на компьютере пририсовать и посмотреть, но это уже не то. Концерт «Агаты» был в середине февраля, так что я пришел к ним уже довольно бородатым. Я зашел в гримерку, поблагодарил за приглашение. И вот им уже надо на сцену, все выходят из гримерки. Братья Самойловы мне жалуются:

— У нас все время такая проблема: мы почему‐то после концерта не можем попасть в гримерку. Потому что ключ у директора, а он все время не успевает вернуться перед нами или вообще забывает, а мы стоим под дверью.

— Да у нас то же самое! Давайте ключ будет у меня. Когда вы отыграете, у вас стопудово будет открыта дверь!

Я предложил им свою помощь, потому что сам знаю, каково это, стоять у гримерки после концерта, когда она, сука, закрыта. Даже если она десять или пять секунд закрыта, ты все равно стоишь и материшься. На этот раз у «Агаты Кристи» было все о’кей: они пришли с биса, а гримерка открыта.

Но я не только тусовался, я там работал, писал. Я засел за творчество как раз где‐то через неделю после приезда, когда уже немного находился, насмотрелся, насиделся в ресторанах, облазил центр, обустроил быт. Купил какие‐то сковородки, прочую утварь, нужную для дома. Какие‐то скребочки — я не знаю, как это называется? Которыми еду переворачивают на сковородке? Вот, их купил и там по мелочи: туалетной бумаги, бытовую химию, салфеточки, ершики — всю эту ерунду. Колонки купил для компьютера, чтобы не через наушники музыку слушать.

Набил холодильник. Конечно же, многое из еды пропадало. Вроде бы купил только необходимое. А потом раз — вечером ужинать в ресторанчик, а с утра можно на завтрак в кафешку сходить. Оно же кайфово. Утречком прошелся, сел один. Кофе дымится. Яишенка с беконом, круассанчик, сок. Это как в детстве у меня была мечта такая: прийти утром в ресторан. Утром, конечно же, круче. Вечер в ресторане предполагает тусню. А утром ты сидишь задумчивый, перед тобой на столике блокнот, ты его открываешь и как бы хочешь что‐то записать, но тут подходит официант: «Еще кофе?» Смотришь на людей в окошко. Легкий снежок пошел. А ты сидишь и думаешь: «Да… Я писатель, поэт… Я тут пишу… Черпаю, понимаешь, вдохновение». Вот такое состояние было. Ты один, и голова твоя освобождается от общения с другими людьми. Ты начинаешь думать о своем, о происходящем. И обратиться тебе не к кому, кроме как к себе самому. И начинается потихоньку вот это, то, что называют вдохновением или музой. Потихонечку тебя начинает распирать.

Но в основном такое все‐таки происходило в квартире. Потому что в ресторане, опять же, люди. К тебе подходит официант и начинает спрашивать либо какая‐то музыка отвлекает. А дома ты сел, у тебя все есть в холодильнике, включая лед, водку и «Ред Булл». Полный джентльменский набор и закусь всеразличная. И ты сидишь дома. Ну раз залез в интернет, два, телек посмотрел. Все надоело. И что делать? А вот она, гитара. Ты садишься и начинаешь что‐то писать, мурлыкать себе под нос. Особенно когда темнело… вообще такая тоска! Тут и начиналось творчество… Это не то что тоска по чему‐то конкретному. Просто ты один. Ты опять как в кино. Это как я в поезде ночью ехал к Свете… Так и тут: ты сидишь один, никого нет. Бухло есть. Это не алкоголизм, когда один пьешь. Просто бывает, распирает очень сильно. Особенно когда пишется, ты сидишь с бутылкой, куришь… и оно приходит. Так, что сделать? С кем поделиться? Начинаешь дергаться. Выходишь на улицу — там люди. Вернулся. Что‐то дописал. Потом все это записываешь в компьютер чистовичком.

Я сам писал новые песни, а еще связывался с Витей Бондаревым, он присылал какой‐нибудь текст, и если мне нравилось несколько фраз, может, больше, я брал их, писал куплеты. Про жесткую любовь. Грустную. Любовь как борьбу. Связывался с ребятами из группы по скайпу или просто по почте отсылал им в студию эти черновики, записанные под гитару. Они делали аранжировки, высылали мне. Я напевал голос, отправлял им. Так происходила работа на расстоянии.

А под конец я написал очень лирическую акустическую песню. Она оказалась самой цельной и внятной, с грустным настроением. Я собрал в кучу все свои впечатления, всех барышень, с которыми там виделся. Мы тусили, но без интима, мне это было не очень интересно. Я, по правде сказать, не думаю, что они так уж обламывались на этот счет. Но одной из них больше в песне. Мы просто общались. И вроде бы призрак романа какого‐то витает в воздухе. А я прекрасно же понимаю, чем все кончится. Мне неинтересно. Я там играл — не играл. Она там чего‐то строила — не строила. Ресторан, прогулялись, о чем‐то поговорили. Задумчивое и достаточно взрослое отношение к происходящему. Поэтому я в тексте где‐то цинично, где‐то нет, но все от души и с пониманием того, что происходит.

Я часто знакомился с разными людьми. Приходим с одной компанией куда‐то, а потом передвигаемся с одной квартиры в другую, из одного клуба в другой, из одного ресторана в третий. Обычный тусовый процесс, когда ты знакомишься со всеми, в процессе общения находишь с кем‐то что‐то общее, кто‐то от компании отваливается, кто‐то приклеивается. Кто‐то начинает с тобой заигрывать из женского пола, что‐то думать себе. Эта ночь никогда не закончится…

Да и не девушки меня вдохновили, а больше сама ситуация, обстановка. Общаясь с ними, я понимаю, чего они хотят, чего ищут. На что надеются, как живут. Что им важно, что нет. Что для них смешно, а что не очень. Как и кого бы они хотели видеть рядом с собой, а кто есть у них сейчас. Вот эти проблемы отражены в песне. Я не могу сказать имена и фамилии этих девушек. Одну я вообще видел раза два, наверное. Но когда я писал «Говори», она почему‐то в ней отпечаталась, видать, что‐то такое сделала, что меня зацепило. Ты смотрела в окно, а я просто пел. «Говори» — это песня-рассуждение длиною в одну ночь.

Бунт на корабле

Мы выросли. Мы мощно потусили нашей компанией — я, Костя, Макс, Кирилл, Миша и Лёша Мартынов. Четыре года подряд у нас был жесткий угар — тех гастролей, которые остаются в памяти музыкантов, к которым пришел успех. Под конец тура мы возвращались из Риги на поезде. И мы, видать, подустали, друг другу поднадоели. У всех стали возникать вопросы…

В самом начале, когда мы начали гастролировать, всем было весело и мало кто думал о деньгах. Состав подобрался такой, что это было не главное, всем хотелось поездить по стране, поиграть, почувствовать себя артистами. В этом было больше романтики… Дальше все закрутилось, понеслось, туры по 25–28 концертов в месяц. Это крайне тяжело. И настало время, когда налет этой романтики испарился, осталась голая тяжелая работа.

Произошел какой‐то надлом: после рижского концерта мы сели в поезд, и началось выяснение отношений. Мы сильно выпили, я смутно помню, как это происходило. Я пытался поговорить с Максом, он, наверное, был пьян не так сильно, как я, и решил со мной в таком состоянии не общаться. Это меня взбесило, завело — как так, ты не хочешь со мной говорить?! Я знал, что ходят какие‐то разговоры: давайте поднимем нам зарплату… кому‐то все, а нам ничего… мы тут ездим, ездим… Такой легкий бунт. А меня не слишком интересовали финансы, этими вещами всегда больше занимался Саша, позднее Козин. Я мог быть просто не в курсе. Да, собственно говоря, от меня и не требовали, мне не предъявляли претензий напрямую. Может, боялись, что выгонят, не знаю.

У нас коллектив набранный, мы ведь не с детства играли в одной группе. Понятно, что мы не шиковали и не валялись на шелковых диванах, обмазанные черной икрой, но, очевидно, какие‐то разговоры уже шли, потому что все видели, что группа популярна, ездит по гастролям. Наверное, чего‐то хотелось. Я-то, в принципе, никогда не был против уйти в повышение и улучшение жизни, я стараюсь, исходя из реалий, конечно. Потому что говорить: «А в Лондоне или Майами артисты получают столько» глупо, мы в России живем.

Мы повздорили в поезде, и я выгнал Максима. И все начали впрягаться, потому как все происходило по полупьяной лавке. И мне так надоело то, что они не телятся и сказать мне боятся, жмутся, что‐то за спиной трут. Я говорю: «Идите все в жопу! Не хочу с вами играть». А Костя с Кириллом — легкие люди и восприняли это спокойно: пора, видать. Миша никуда не ушел, да и не собирался.

Вернулся Макс. Но не сразу. Мы начали искать гитариста, а также клавишника и басиста. Кирилл и Костя еще какое‐то время доигрывали. Мы даже несколько раз выступали без гитариста, потому что в графике были забиты концерты. Мы прописали партии гитары и как‐то играли без гитариста. Соло не было у нас, только на клавишах. Так прошло несколько выступлений, а потом мы нашли гитариста из Новосибирска, знакомого Кости. Тимофей снял все партии, играл с нами два концерта, но потом мы поняли, что он не то чтобы слабоват, но по сравнению с Максом, конечно, не то. Макс был лучше всех, кого мы видели. А время идет, гастроли и все остальное. И произошло то, о чем я узнал уже только post factum: Мартынов сам позвонил Максу и за большой гонорар предложил работать дальше в коллективе. Но меня он об этом не предупредил. Сказал потом: «Я договорился, Макс согласен за такую зарплату играть». Меня это возмутило. Я думаю: это же очень много и странно, что Макс будет получать больше, чем остальные музыканты. Но так уж сложилось, Макс остался.

Потом, когда мы отошли уже от ссоры в поезде, в принципе, все могли вернуться. Но Костя и Кирилл восприняли ту ситуацию так: значит, будем заниматься чем‐то другим. Помимо группы «Звери» у них были свои увлечения: Кирилл работал диджеем, а Костя доучился до летчика и занимается до сих пор любимым делом. Мы поддерживаем теплые отношения.

Я могу иногда на кого‐то сорваться на съемках, если сильно устал. На «Брюнетках и блондинках» было. Но это был единственный раз, когда я выпил на площадке. Короче, заклинило меня там. Сами виноваты, оставили меня одного. Это первый клип, в котором мне уже буквально доверили процесс съемки. Мы заканчивали съемки музыкального трека, Серёжа Трофимов с Войтинским перешли в другой павильон, где снимали сцены на дискотеке. Они пошли ставить свет, камеру, строить массовку, с актрисами репетировать. А я в это время со свободным выставленным светом, со вторым оператором снимал куски трека, которые были необходимы для монтажа.

Они ушли, а я командовал съемкой. Прикольно, но сильно переживаешь, ответственности много. Плюс еще такое чувство присутствует… Вот есть оператор, осветители, все эти люди с приборами. И вроде как неудобно ими командовать. Что я им скажу? Встань сюда, встань туда? Они же знают, с какой точки лучше снимать, как вот этот кусок лучше снять — крупно? С какого ракурса? Гриф снять снизу или взять чуть повыше, где‐то покрупнее… И я немножечко сначала робел: «А давайте, может быть, сейчас вот этот вот кусочек снимем?» Потом смотрю в монитор — я не хочу так! Мне не нравится. Тогда я начинал пересиливать себя: «Нет, давайте так! Снимаем отсюда. Опять не то. А вот это похоже, прекрасно! Дальше! Сейчас мы залезем наверх, снимем оттуда крупно руку. А потом отъедем, потому что здесь у нас пауза. На ней мы отвернемся, и будет круто».

Я-то знаю, чего не хватает для монтажа, мы же не первый клип снимаем. Какие кусочки нужны, чтобы можно было хорошо все склеить. Потому что просто чередование — кадр средний, крупный — это скучно. Хочется какого‐то движения, смазок таких крупных. Вот пальцы играют на басу. Можно в лоб снять, а можно откуда‐нибудь сбоку. И на заднем плане чтобы было еще яркое пятно какое‐нибудь — допустим, барабанщик… Так, потихонечку уже пошло… И самое удивительное, когда проявили пленочку, посмотрели все это дело на перегоне, и как раз те моменты, где я руководил, получились именно так, как я себе представлял. А остальное как‐то вяло.

Клубнику придумала жизнь. Или я? Это самый демократичный фрукт — клубника. Плюс существует еще такая любовно-романтическая составляющая. Хотя я до сих пор не понимаю, что такого эротического в слове «клубничка»? Почему не персик, не вишенка? Чем вишенка хуже клубнички? Но народ решил, что клубничка — это эротично.

У нас по сценарию молодой человек видит девушку на дискотеке в людном месте. И он решается подойти. Страшно, а что делать, если понравилась очень? Подходит и говорит: «Не хотите ли потанцевать?» — «Нет, не хочу». А как девушка скажет «хочу»?! Такого же не бывает. Тогда он не теряется и спрашивает: «А чего хочется?» Она уже заинтересовалась и говорит то, что первое в голову пришло, — клубники. Сказать «арбуз» как‐то глупо — как бы я с этим арбузом носился по городу? А клубника всегда есть: и зимой, и летом. Кстати, Света принесла на наше первое свидание клубнику… Правда, замороженную. Прекрасно, пусть будет, все в работу! У меня же из молодости, из детства остались в памяти какие‐то мечты, признаки счастья, радости, успеха, как белый костюм! И клубника оттуда тоже.

Рыжая — это модель по имени Маша. Она из Питера, снимается в рекламе. Сниматься у нас должна была другая девушка: не рыжая, шатенка. У нас были концерты на юге, я был в Ессентуках, когда мне прислали ролики с отобранными на кастинге актрисами, чтобы я утвердил кого‐то. Я посмотрел, позвонил Саше и сказал, что мне нравятся первая и пятая. Пятая была как раз рыжая Маша, а первая — другая девушка, шатенка с прямыми волосами, очень обаятельная, милая. Ее образ полностью подходил для нашего клипа. Но буквально в последний момент, когда уже позвонили этой девочке, чтобы она приезжала (она тоже не из Москвы), мы все переиграли. Марина заметила, что девушка очень молоденькая. Лицо у нее было очень детское. А это могло бы выглядеть достаточно пошло, потому что я‐то уже не мальчик. Типа развращение малолетних. Я поделился своими сомнениями с Сашей, он пожал плечами: «Юная, да. Не знаю, мне нравится». — «Саша, тебе нравятся молоденькие девочки, это понятно, но у нас же клип». И мы в отказ: звоните ей сейчас же, извиняйтесь, говорите, что не подходит. Пусть подрастет, в следующем клипе обязательно снимем. И мы пригласили запасной вариант: рыжую Машу. Ее нашли через агентство, но тот кастинг среди поклонниц, который мы устраивали задолго до того на нашем сайте, даром не прошел.

В первоначальном варианте сценария у нас должно было быть много разных барышень, причем из разных социальных групп, с разными интересами, что раскрывалось бы с помощью одежды, внешнего вида. Сразу же различаешь, кто перед тобой: девушка-гот, гламурная особа или просто богатая, студентка или какая‐нибудь танцовщица r’n’b — кепочка, гольфики-чулочки… Нам прислали штук 500 анкет. Наши поклонницы — нормальные девушки, студентки, достаточно простые, интересующиеся чем‐то — от музыки до каких‐то наук и коллекционирования. Самые обычные люди, которые вокруг нас. В принципе, по тем фотографиям и данным можно было составить собирательный образ поклонницы группы «Звери». Но в итоге мы отказались от этой идеи, так как не справились бы технически, и придумали другой сценарий, более простой, но интересный.

Чтобы мой герой был военным, придумал сценарист Рома Непомнящий. История довольно комичная: военному сказали достать клубники, он: «Есть! Так точно! Найду любым способом». Этот парень не гламурный, не модный, не гопник, который девчонок на дискотеке задирает. Он где‐то принц, а где‐то вояка, который все воспринимает чересчур серьезно. Вот он в отгуле, в отпуске или вернулся на гражданку, пришел на дискотеку посмотреть, что там творится. Конечно, он хочет любви.

Моряка предложил я, потому что у него форма красивая, более благородная, праздничная, в отличие, скажем, от пехоты или ракетчиков. Море, моряк, красота, белая рубашка… Я же вообще люблю наряжаться во всякие вещи — это как игра. Если я одет строго, даже элегантно, значит, и веду себя строго и благородно. Если я вдрызг разодет во что‐то художественно порванное, цепи висят, то я, конечно, панк. Одежда очень воодушевляет. Как ты одет, так себя и ведешь, сам того не замечая. Невозможно сидеть в костюме развалившись и чесаться. Ты раз — и спинку сразу выпрямил. Два — и рукавчик поправил. Когда на тебе в клипе военная форма, красивые погоны, ты чувствуешь себя человеком организованным, серьезным. В одной сцене на мне белый парадный китель адмирала, и чувствовал я себя в нем странно — возраст‐то у меня, прямо скажем, далеко не адмиральский. Ну как может человек в двадцать девять лет стать адмиралом? Зачем это нужно — другая история. Эта сцена не из жизни. Это мечта, фантазия. Когда он, прибежав в клуб, роняет клубнику, в песне наступает пауза, как бы стоп-кадр, и мы видим его мечту: звучит вальс, она — в шикарном белом платье, он — конечно же, адмирал! Кортик, все дела! Он не может быть в такой момент в форменной рубашке, а она в своей дискотечной кофточке. Это же мечта! Ах, как могло бы быть…

Мы хотели снимать эту сцену в Большом колонном зале, но у нас не хватило ни времени, ни средств. Но мы выкрутились и получилось по-другому, а-ля «Чикаго» — контровой свет, дым. Вот почему мой герой в кителе адмиральском оказался. Не потому что «хочу быть», а потому что мечта. Китель брали на киностудии «Мосфильм», как и рубашку — она оказалась со съемок фильма «72 метра» про подводную лодку, на ней была бирка с фамилией «Башаров»: мы рубашку немного ушили, а то смотрелась мешком. Обувь я взял свою — обычные черные классические туфли, они хорошо смотрелись, и не скажешь, что это не ботинки моряка. Это итальянские туфли с деревянной подошвой, и я, конечно же, при беге отбил себе об асфальт все пятки за первые два часа съемок, после чего уже бегать в них я не мог, ходить не мог, потянул сухожилия. Дальше я бегал в кроссовках, когда камера не брала общий план. А потом и в кроссовках уже не смог. Всего не предугадаешь.

Твой папа — Рома Зверь

21февраля 2008 года я стал отцом. У нас родилась Оля. Марина хотела назвать ее Зоя. Я был против. Я сразу сказал: «Будет Оля, всё». Не могу объяснить почему. Есть вещи необъяснимые. Ты их говоришь или делаешь, не зная, почему так надо, но ты уверен, что должно быть только так. Просто Оля.

Произошли хорошие изменения, мы были готовы. Мы хотели ребенка. Нет, был какой‐то страх, понятно. Что теперь будет? Но так, чтобы сильные переживания — их не было. Мы ждали, готовились. Как у всех это бывает. Нам помогали, мы справились. В первый раз тяжело, оно же тебе непонятно. Ты ведь ни разу не видел, не делал этого никогда. А все новое всегда пугает. Поэтому и нас пугали некоторые вещи, но потом мы поняли, что в принципе ничего страшного в этом нет.

Внутри, конечно, были переживания: вместо того чтобы мне быть дома с любимой, я тут на гастролях. Но это же нормально, это работа моя. Так должно быть, и с этим ничего нельзя поделать. Конечно, если совсем все было бы плохо и Марине была бы нужна помощь моя, я бы отменил все концерты. Но такой необходимости не было. Я разгребал график, старался находиться больше дома. На время родов я все концерты отменил: мы распланировали таким образом, чтобы я не пропустил самую ответственную дату.

Страшно не было… Захватывающе. С легким волнением. Вот, это новое что‐то. Не просто мы живем вместе. У нас будут дети. Мы будем их вместе воспитывать. Это навсегда. А как оно будет? Какая она будет? Только на следующий день после родов я приехал в больницу и увидел дочь и маму. Марина мне написала: все нормально, родилась девочка, приезжай за нами тогда‐то. Я сразу же всем своим написал: «Ребята, я стал папой, вечером встречаемся в „Амбаре“ на Земляном, будем отмечать». Мы собрались, я всех угощал. Я ходил по залу и всем кричал: «Я — папа! Я — отец! Я — батя! У меня родилась дочка, и я назвал ее Ольгой. Ольга Романовна. Княжна моя!» Подливали и чокались. Я всех обнимал, целовал и был счастливым и пьяным.

Я забрал Марину с Олей домой. Ну ребенок и ребенок. Для меня нет такого понятия «красивая» для новорожденного. Она же новорожденная — что‐то маленькое, опухшее. Вынули ее из конверта — да, твое. А красивая, некрасивая — я не понимаю. У меня не было никаких трясущихся рук. Спокойно. Уверенно. Ты это видишь в первый раз, поэтому необычно. Тихо, смиренно радуешься. Я вообще в этом не разбираюсь: похожа — непохожа. Потом уже, когда ребенок чуть-чуть подрос, про него уже начали говорить: «Ой, смотрите, уши папины, рот мамин, глаза бабушкины, губы и подбородок дедушкины». Я сам не обращаю на это внимания: если мне говорят, замечаю. А так специально проводить анализ — у меня мозг почему‐то под такое не заточен.

С моим отцом мы редко общаемся, по мере необходимости. Мы с ним очень похожи как внешне, так и внутренне. Нам не надо созваниваться раз в неделю, потому что мы отец и сын. Я его просто люблю. Он меня тоже. Мы это знаем, и это не надо озвучивать. Это и так нам двоим понятно. У меня отец вообще мало говорит, и я мало тоже. Мы вместе молчим. Я могу приехать к нему на рыбалку.

— Привет, как добрался?

— Хорошо.

— Ну что, когда поедем?

— Давай вечерком.

Едем в машине, молчим. Приехали. Ловим.

— О, клюет! Хорошая рыба! Что, поехали обратно?

— Поехали.

— Что будем есть?

— Да что‐нибудь придумаем.

Вернулись домой. Поужинали.

— Спокойной ночи?

— Спокойной ночи.

Выключаем свет.

Утро.

— Ну что, батя, я поехал?

— Да, поезжай.

Вот так мы и общаемся. Хотя я не уверен, что у него от меня есть какие‐то секреты.

— Пап, где ты с мамой познакомился?

— В Донецке. Когда приехал на шахту в Горловку работать.

Вот и поговорили. Со стороны может показаться, что это прохладные отношения. Но это неправда. Мы просто так общаемся. Нас обоих это устраивает, без претензий и обид. Нет у нас недоговорок, которые бывают между отцами и детьми. Я уверен, он вообще не задумывался, зачем я в свое время отправился в Москву. Уехал и уехал, молодец. Значит, надо было — какие могут быть вопросы? Есть отцы, которые пилят, но это не мой случай. Он, конечно, рад тому, что я стал тем, кем стал. Следит за мной. Собирает информацию. Марина что‐то выкладывает в Сети, он это собирает, делает коллажи из фотографий. Раньше, когда были плакатики, кассеты, папа их собирал. У него собрался большой архив. Все, что где‐либо появляется, он собирает. Следит, где мы, что мы. И молчит… Я думаю, для него не очень важна сама музыка. Я ни разу не слышал, чтобы он напевал что‐то из «Зверей». Мама слушает. А отец ни разу не сказал, какая песня хорошая, какая не очень. Он просто радуется по-отцовски в целом, что у сына так все хорошо сложилось.

Папа живет в Астраханской области, там, где Волга впадает в Каспий. Он недавно построил новый дом: старый совсем кривой был. Я ему начертил проект, ну так, схематично, объяснил, что, где и как должно быть, где перегородки, где ванная, кухня, комнаты. Говорю: «Подойдет тебе такая планировка?» — «Да пойдет, отлично! Мужикам отдам, бригаде строителей». В материалы я не лез, я же не знаю про них сейчас ничего. Имею представление, что из чего делается, что нужно, чтобы стены обшить, допустим, или кровлю сделать. Что в строительном магазине конкретной местности есть, из того дом и будешь строить.

Когда дом отца был готов, мне нужно было съездить, посмотреть, что и как. Я взял с собой Олю. А она же у меня рыбак! У нее сходства волнами проявляются — то в маму, то в папу. Оля любит собирать грибы (в них она уже разбирается) и ловить рыбу. Такую большую рыбу она до этого еще никогда не ловила. Окуня, щуку — это тебе не плотва какая‐то по двести граммов. Она и судаков по четыре килограмма вылавливала — такую штуковину не вытащить одной, мы ей с папой помогали.

Еще до отъезда, в Питере, я научил дочь держать спиннинг, показал, как она будет вытягивать разные породы рыб. Мы рыбачили до этого на Тенерифе. Но там совершенно другая рыбалка: ты на катере идешь и ловишь какого‐нибудь небольшого тунца. Оле такая не нравится — укачивает, да и скучно. Потому что ловишь не ты, а лодка. Никто ей не даст удочку в руки, чтобы она покрутила. Она очень тогда огорчилась, сказала, что это не рыбалка.

Или мы там ловили прямо с пирса маленькую рыбешку. Купили лесочку, маленькое грузило, крючочки и на хлеб ловили. Забрасываем, видим, как подплывает стая этих рыбок. Достаем, смотрим, отпускаем. Оле больше нравится, когда она сама достает рыбку. Поэтому я и взял ее на Волгу — там спиннинги, удочки, донки! За эту поездку в три дня она, конечно, круто там отожгла — с утра до вечера на рыбалке, вся грязная, вся в костре! Мамы нет рядом — угар! Коровы пасутся, в огороде ходи, вырывай что хочешь — свеклу, клубнику, укроп метровый. Воля! Она же никогда не видела такого. И конечно, рыбалка! На блесну! Мы ходили на окуня и щуку, а это хищные рыбы, червяки разве что на леща какого‐нибудь годятся. Я забрасывал спиннинг в нужное место, а она выкручивала. Бах! Есть поклевка, Оля, крути! А-а-а-а! Да, сейчас!.. Приезжаем домой, дедушка жарит пойманную Олей рыбу, все едят. А что, жалко? Мы же вытаскиваем ее не для развлечения. Если для развлечения, то выпускаем обратно в воду. Лишнего не берем. В азарт Оля может войти, тогда пропадет пара рыбешек. Кошкам отдаем, собакам. Их много в тех местах, чем‐то надо кормить.

Я стараюсь показать ей, как в жизни бывает. У нее будет свой собственный путь, и я приму любой. Мне вообще начихать, какой там будет у ребенка путь. Моя цель — научить. Мне интересно этим заниматься, наблюдать за развитием этого процесса. Дети же не для того, чтобы «надо их вырастить, а потом все как бы… Уф! Справились!» Я дам ей свободу, насколько смогу, все зависит от ситуации — какая ситуация, такая и свобода. Выбор точно дам. А выбор и есть свобода. Мы уже сейчас даем ей выбор принимать решения, лишь объясняя, как бывает в жизни. Что такое зависть, предательство, ревность, подлость, невоспитанность. Она сталкивается с этими явлениями и не понимает, почему люди себя так ведут. Она нам описывает ситуацию, а мы раскладываем по полочкам, объясняем, как это называется среди людей. Так, допустим, подловато делать, а вот это здоровый юмор.

Оля не так давно стала понимать, кто я. Когда ей в школе стали говорить: «Твой папа — Рома Зверь». Мама говорит дочке: вот у тебя папа артист, музыкант, поет песни. Откуда ребенок знает, что это такое? Если бы ей сказали, у тебя папа — токарь шестого разряда, на заводе работает, это было бы то же самое. Вот когда уже побывала на концертах, тогда Оля начала понимать, что папа артист. Концерты ее впечатлили. У нее есть любимые песни «Зверей». Ей нравятся «страшные», где очень много шумов, пугающих звуков. Хоррор типа «Фабрики грёз» или «Молний». А для «Пингвинов» она написала свой вариант текста, что‐то про кроликов… Розовые кролики больше не вернутся. Розовые кролики больше не смеются. «Районы-кварталы» она не слушает… Она у меня не принцесса, а свой парень, дружбан, молодец. У нее тоже все очень четко: дружба — это дружба. Каждое такое понятие для нее очень важно.

Расфокус

Залило нашу студию на «Аэропорту». Все промокло, все пропало. Затопило. Реально все похерилось: компьютеры, инструменты. Все, что на полу стояло. Это же подвал, там постоянно трубы прорывает, заливает. Многое пришлось восстанавливать, но что‐то не смогли. После такого мы решили оттуда съезжать. Это помещение уже было не привести в порядок. Мы переехали на улицу Гастелло, на «Электрозаводскую», там в бомбоубежище обосновались. Музыканты как по подвалам шкерились, так и шкерятся. Ничего не меняется в этом мире.

Много чего было уничтожено: записи, которые были в компьютере, «уплыли» безвозвратно. Но большой ценности в самих записях не было, что стоит сесть да переписать? Без проблем! Поэтому никто не горюет об этом. Да, записывал в определенном состоянии, его не воспроизвести, в любом случае песня будет другая. Она бесконечная. И поэтому не имеет никакого смысла переживать. Было и сплыло. У тебя может быть множество вариантов, записанных в разных состояниях, сыгранных по-разному. Это процесс. Любую песню можно восстановить, она же в голове живет. Как может потеряться песня? Если ты рэпер и пишешь по пятьдесят листов в день, забыл их в метро, тогда да, потеря. Но я‐то не пишу столько, у меня все хранится в голове. Существует, поет и играет. Я не могу потерять даже один-единственный звук.

Я вот сейчас смотрю на некоторые свои тексты и думаю: как я это мог сделать? Все время кажется, что никогда не сможешь написать в будущем такие песни, которые ты уже создал. Первый альбом выпустили, вышел второй. Я думал, что никогда уже не напишу таких песен, как в первом, что второй альбом в чем‐то хуже. Третий альбом записали, смотрю, какие хорошие песни на втором. Сейчас делаю четвертый, смотрю на третий и понимаю, что и там все отлично. Но внутри кажется, что из меня что‐то уходит. Что та старая песня лучше новой. Потом проходит какое‐то время, она, как вино, настаивается, и ты понимаешь: а ведь нормальные песни ты все‐таки пишешь. Зря ты на них думал, когда их написал, что они какие‐то неискренние, что не удовлетворяют тебя.

Ты можешь оценить собственную песню по прошествии времени, как бы со стороны, не как автор, а как обычный человек. Ты ее отдал людям — все, это уже не твое! Она твоя, когда ты ее сочиняешь дома, записываешь в студии. Ты к ней очень ревностно относишься, ведь только ты знаешь, что это такое. А когда ты отдаешь ее слушателям, ты начинаешь относиться к ней иначе — не твое это уже детище, общественное, принадлежащее людям. Это их жизненные события происходят в ней, с их пониманием. Ты чувствуешь это, когда твоя песня доносится из проносящейся мимо машины.

Это, сука, творчество, оно какое‐то запутанное. Ты вроде чего‐то пишешь, а по какой причине — понять до конца никогда не можешь. Это нужно психолога вызывать и копаться, что за внутренние процессы за всем этим стоят. Можно только предполагать, а утверждать, что именно послужило причиной, что повлияло на написание, невозможно. Иногда это может быть очень конкретный образ, конкретная картинка, но чаще я не могу понять, откуда что взялось.

О ком песня «Дальше»? Но я и сам не знаю. Это какое‐то зашифрованное послание человеку, обращение к какой‐то девушке. Наверное, к Марине отчасти. Я обращаюсь к человеку, говорю, что мне дальше надо двигаться, «но песни пишутся тебе по привычке». «Но» — расставание. Неизвестно, что будет дальше, — «если придумаешь, напиши мне». А пока «мне нужно вперед». Мне все надоело… И все справедливо. Это всегда какой‐то поиск себя. Какие‐то неоправданные надежды, ты вроде бы со всеми, и все хорошо, а все равно как‐то получается, что один. Кто‐то тебя не понимает, кого‐то ты не хочешь сам подпускать. А любовь же должна быть вечной. Но я понимаю, что такого не бывает.

Хорошо бы умереть за что‐то большое и светлое. Вот об этом «Дельфины», это текст Бондарева, но не суть. Только вот за любовь вообще никто не умирает. Кто умер за любовь? Ромео и Джульетта? А сейчас кто? Любовь поменяла свой смысл. Теперь любовь — это уважение друг друга, помощь друг другу, копание друг в друге, ты моя половинка — весь этот поверхностный кал. Это вроде того, когда люди пишут цитаты известных людей. Никто не понимает смысла любви. Все пытаются найти ей объяснение и научиться с ней справляться.

А я за такую любовь, чтобы ни намека не было на то, что она может исчезнуть. Либо что нужно ее оберегать, делать что‐то для этого. Потому что любовь должна быть просто любовью. Чтобы ты не переживал, не трясся. Это вещь, в которой ты не то что уверен, а ты даже мысли не допускаешь, что с ней что‐то может случиться. Чтобы всегда находиться в этом крайне уверенном состоянии. Когда ты только‐только влюбился, у тебя период эйфории, но ты все равно постоянно думаешь, что это прекрасное может закончиться. Эта мысль тебя пугает, она тебя валит с ног. Как будто ты уже заранее эту любовь проводил и готов ее потерять. Какая‐то безысходность. Фатальность. А хочется, чтобы не было этой фатальности. И ты все время мечешься, беспокоишься. Страх того, что это твое чувство исчезнет, — вот что самое ужасное.

Ты не можешь любить вечно. А это раздражает. Ты любишь человека. Но потом эта любовь стихает. Она присутствует, но все спокойно. И все нормально. Ты не готов к другой любви. Ты ее боишься, стесняешься, не можешь себе позволить. Ты не допускаешь мысли, что вдруг появится человек, которого ты будешь любить еще больше. Да бог с ним потерять! Самое грустное, что ты знаешь: это возможное новое, скорее всего, превратится в точно такое же старое. И ты думаешь: а зачем мне что‐то менять в своей жизни? И возникает мысль: от добра добра не ищут. И вот мучения начинаются — что делать? Ты вроде бы готов любить, жаждешь чего‐то сногсшибательного, но понимаешь, что оно тоже сойдет на нет. И какой тогда смысл? Организм твой не хочет переживаний, ему комфортно и так. Он не хочет, чтобы было плохо. Но с точки зрения творчества это полезно. Вот и думай, что дальше! Чем тебе жертвовать: хорошим и любимым человеком или творчеством? Не бывает идеально. Так и есть. Не бывает идеальных… Мы с тобою неслучайно, неслучайно ты и я. Просто если люди вместе, значит, они вместе по каким‐то причинам. А требовать от человека какого‐то идеального отношения к себе бессмысленно, ведь все мы неидеальны. В этом и вся суть.

Этот альбом заканчивается песней «Пока» — это прощание, завершение. Мы прощались с теми «Зверями», которые звучали изо всех утюгов, с песнями веселыми. Я прощался со всем этим: когда‐нибудь кто‐нибудь услышит в своем телефоне песню «Следя за тем, как я уйду из моды». Я понимал, что это неизбежно, и к этому двигался целенаправленно. Посыл такой: дальше будет что‐то другое, но только не это. Потому что надо остановиться, с этим закончить. Когда мы прочухали, как этот музыкальный мир у нас устроен, я понял, что мне неинтересно в нем жить. Он не совсем честный, он неправдивый, неискренний, что для меня неприемлемо. Мне не хотелось участвовать в «Золотых граммофонах», каких‐то вечеринках, сборищах чуждых мне людей, тусовках. Из-за того, что наши песни были доступны и понятны всем, «Звери» потихонечку приобрели статус суперпоп-группы.

Это было не совсем то, что я хотел рассказать людям. Это лишь одна сторона моего творчества, которая раскрылась ярким пышным букетом. Понятно, по каким причинам — потому что все было сделано правильно, начиная песнями, заканчивая видеорядом. Все в десятку. Но дальше продолжать так мне уже неинтересно. Хочется показать людям то, что было, но никто не замечал, кроме фанатов. Такие песни, как «Фабрика грёз» или «Трамвай». Все же знают «Зверей» по песням «Всё, что тебя касается» или «До скорой встречи». Поэтому на обложке четвертого альбома написано, что мы двигаемся дальше, оставляя все, что было, позади… И я действительно не знал, что будет дальше.

Нас пригласили играть на премии Russian Music Awards MTV. Мы согласились. Первый раз она прошла в 2004 году, мы там победили. Тогда в руководящем составе канала присутствовали американцы, первые церемонии были нормальные. Но с уходом Линды Дженсен начался спад в организации, в качестве постановки шоу. Не тянули они уже. А потом стало вообще все очень плохо, но нас уговорили там сыграть. Мы были номинированы как группа года, победили, кажется, «Серебро». Но не пофиг ли? Нам вообще не стоило под это подписываться.

Режиссер говорит: «А давайте сделаем попурри из хитов „Зверей“, снимем все круто, придумаем сценарий». В итоге что? Опять со звуком и остальной организацией получилась полная жопа. К тому же они вообще отменили номинацию «Рок-группа». Нет такого жанра. Макс наклеил техническим скотчем на гитаре стикер «No more rock RMA». А в конце нашего выступления он ее, конечно же, разбил на сцене. Не жалко, он старенькую взял. Он захотел ее разбить и разбил. Наше выступление просто должно было так закончиться. Так все и случилось.

Мне все надоело. Статьи, журналы, интервью. Эфир телепрограммы «Утро». Гостевой эфир «Русского радио». Двадцать концертов в месяц. Я решил забить на все и понять, что мне делать дальше. Захотелось уйти… не в искусство, а в настоящее искусство. Я хотел окунуться в более глубокие, серьезные вещи и познакомиться с людьми, которые этим занимаются — чем‐то загадочным, притягательным. Те, что не на виду, но для меня почему‐то авторитеты. Мне хотелось понять, как они живут, что делают. Меня привлекали не определенные люди, а сама среда. Я хотел посмотреть, кто сейчас в этой творческой среде обитает. Не только в музыкальной, но и в театре, в кинематографе, живописи, фотографии. Прежде всего в фотографии.

Мое увлечение ею началось задолго до этого ухода. Саша Войтинский всегда интересовался техническими новинками, он же вечно молодой у нас. Как‐то раз Саша принес новый цифровой зеркальный фотик. Фантастика какая‐то! Он мне так понравился. Хочу такой же, хочу фотографировать, хотя бы попробовать, что это такое. Я ведь был знаком с этим явлением с обратной стороны: меня много снимали для разных журналов. А тут решил попробовать сам. И понеслось! Фотоаппараты различные, цифровые, аналоговые…

Изучал сам, к небожителям никаким не ходил. У меня были знакомые фотографы, что‐то я узнавал от них. Допустим, Лёша Никишин познакомил меня с «Лейкой». У нас с ним была как‐то съемка, а я на тот момент уже увлекся фотографией и приперся к нему со своим «Хассельбладом». Он глянул, говорит: «Круто, молодец!» Я думаю: вот есть же люди понимающие! А не эти, которые ходят и на свое цифровое говно фоткают. Вот тот человек, с которым можно поговорить о чем‐то сокровенном, интересном, о чем мало кто догадывается. Меня почему‐то привлекала эта среда, где можно было узнать нечто тайное, почти что сакральное. Люди искусства — это же небольшой круг. И попасть в него сложно, просто так ты туда не зайдешь: здрасьте, я Рома, ну-ка покажите, как у вас все устроено и чем вы тут живете… Лёша мне говорит:

— Я покажу тебе другую камеру, посмотри, вот это Leica M7.

— И чего?

— Здесь есть встроенный экспонометр, что очень важно.

На тот момент эти слова я уже знал, я же занимался самообразованием, книжки читал по фотоискусству. Тем более мы с Мариной много путешествовали по Европе, посещали галереи и выставки, я знакомился с классиками европейской фотографии, начиная с Анри Картье-Брессона и заканчивая Робером Дуано. Так что я уже немного понимал, что к чему. Лёша говорит: «„Лейка“ — суперкамера, удобная, маленькая, в путешествие с „Хассельбладом“ не поедешь, он огромный». Он дал мне посмотреть эту «Лейку», мне понравилось… Когда есть деньги, ты можешь позволить себе многое. А не так, что, не имея возможности купить какую‐нибудь камеру, клянчишь ее у кого она есть. У меня таких проблем не было. Я просто покупал ВСЁ. Всё, что мне было нужно.

Я брал фотоаппарат, заряжал, фотографировал, проявлял, сканировал. У меня был блокнот, где я фиксировал то, что получалось. Так как в некоторых камерах не было встроенного экспонометра, нужно было все выставлять в ручном режиме. Я отщелкивал пленку в разных режимах, с разной диафрагмой, выдержкой, а потом проявлял и смотрел, что получается: где засвечено, на каком показателе изображение начинает смазываться. Исследовал методом научного тыка. И по каждому кадру делал пометки в блокноте, фиксируя положение диафрагмы и выдержки. Тридцать шесть кадров на пленке, и каждый из них был прописан. Закрываешь диафрагму — пространство резкости у тебя увеличивается, открываешь — оно уменьшается. Здесь еще есть фокус, а тут его уже нет. Волшебство!

Мне очень нравилась черно-белая фотография, настолько, что я даже цветную пленку и не покупал. Практиковался я в Москве днем или вечером, когда была возможность. Специально на фотоохоту не выходил. Иногда бродишь по городу по своим делам, замечаешь что‐то интересное. О, смотри, как здорово! Несколько слоев афиш наклеенных, разорванных лоскутами — получается причудливый коллаж из лиц и букв, иногда очень страшный. Если было время, я брал камеру и возвращался туда фотографировать. Или, допустим, автобусная остановка, где сидят бомжи пьяные. Она уже сама по себе интересный объект для съемки.

Такой проблемы, чтобы я на улице снимал, а меня кто‐то узнал, не возникало. Я больше фотографировал в Европе. Расцвет моего познания фотоискусства как раз пришелся на мои европейские путешествия. Я ездил туда специально, чтобы снимать. Во-первых, там не дергают. Кроме того, мне тогда казалось, что у нас нечего снимать — ни архитектуры особенной, ни персонажей на улицах. Да и времени здесь всегда мало. Поэтому, когда я уезжал отдыхать в Таиланд или на Бали, в Париж или Амстердам, я всегда брал с собой фотоаппарат и там снимал людей, архитектуру. Там никто тебе не помешает и плохого слова не скажет. У нас же фотографировать достаточно опасно — могут и накостылять, выгнать и уж точно будут косо смотреть. Меня никогда ниоткуда не выгоняли с камерой. Я скромный человек и по складу характера своего не могу залезть человеку в душу, держу дистанцию. Иногда стесняюсь не то что исподтишка, а внаглую выставить кадр. В Европе я спокойно мог себе это позволить, потому что никто не обращал никакого внимания — там культура у людей другая.

Потом я уже немного обвыкся, понял, что такое репортажная фотография. Она меня больше всего увлекает. И я начал уже спокойно снимать и здесь. Но люди все равно косо смотрят, это неприятно. Будто ты воруешь у кого‐то душу через фотографию, как папуасы какие‐нибудь думают. Конфликты мне не нужны. Поэтому я фотографировал чаще спящих на лавках пьяных бомжей, которые тебе слова не скажут. Их можно. А потом я понял, что не надо бегать по городу в поисках чего‐то сверхъестественного. Интересное находится здесь и сейчас, где ты есть, тебе нужно лишь сесть и дождаться кадра.

Я прочел несколько хороших интервью со знаменитыми фотографами репортажной съемки, в которых они говорили то же самое. Я старался выбрать хорошую точку, которая мне нравится, например кафе, где из окна видно улицу, как солнце садится… Вот ты выставил кадр, туда попал человек, он тебя чем‐то заинтересовал, ты делаешь снимок. Всё! Он будет прекрасен. В студию меня не тянуло, меня больше привлекали люди на улице… Постепенно я начал увлекаться разными видами искусств, и это меня затянуло на какое‐то время.

Картина маслом

Однажды я смотрел канал «Культура». В новостях был сюжет о выставке молодых художников, очень талантливых. Там был анонс, где пройдет эта выставка, в которой принимал участие в том числе и молодой художник Владимир Семенский. Показали несколько его работ. Прикольная живопись, необычная. Такие крупные мазки. Не то что классика академическая — Шишкин, Левитан. Все умеют рисовать натюрморты с цветочками. Каждый второй из тех, кто умеет рисовать, может так же. Для этого не нужно никаких уникальных способностей — все равно что рисовать по клеточкам. А здесь я увидел что‐то необычное.

Я запомнил фамилию и вбил в поиск на «Яндексе», нашел несколько работ этого художника. Мне очень понравилось. Думаю, как же мне с ним познакомиться? Что же мне, письмо написать: «Здравствуйте, я Рома Зверь, мне нравятся ваши работы»? И что? Глупо. Но других‐то вариантов нет. Я нашел сайт, где был электронный адрес для обратной связи, причем не с самим Володей, а с Машей Семенской, его женой. Она его антрепренер. Маша — тоже художник, но отвечает и за организационные вопросы. Потому что Володя оказался совсем уж таким творческим ребенком, далеким от прозаических вещей.

Все‐таки я решил написать. Раз мне понравилось, мало ли, может, человек захочет со мной встретиться? Мне хотелось посмотреть его работы живьем. А вдруг пригласит к себе в мастерскую? И я написал письмо на адрес Маши: «Здравствуйте, я увидел работы Володи в интернете. Мне они очень понравились. Было бы интересно их увидеть». И все, подпись «Рома Зверь». Ну ведь мне надо было хоть как‐то подписаться? За что‐то зацепиться, все‐таки имя иногда дает плюсы и привилегии, которых нет у других людей. А известное лицо работает. Бывает хорошо, а бывает и плохо. Но в этом случае оно сработало удачно.

Дней через пять я получил ответ в два предложения: «Здравствуйте, Рома! Мне очень приятно, что вам нравятся мои работы». Всё. И всё?! Я думаю, вот блин, так грубо отшили! Не хотят меня пускать в искусство! Но через неделю я получил второе письмо от Володи, в котором он пригласил меня на свою выставку. Я ответил: «Спасибо, конечно, приду!» Я пришел на выставку, и мы познакомились.

Конечно, они там были все ошарашены. Этот мир художников — он простой, маленький. Он вообще о другом. А тут пришла звезда из телевизора, которая стадионы собирает: «Вы Володя? А я Роман». — «Очень приятно. Вот мои работы, смотрите». Я не думал, что они такие большие. Володины работы огромные. У тех нескольких картин, фотографии которых я нашел в интернете, не был указан реальный размер. А там полотна были просто гигантские — два на три метра! Они меня поразили. Такой масштаб, такие мазки! Не вот эти — пикселями и точечками выписанные лепесточки. Тут я увидел, точнее, представил себе размер кисти. Такой масштаб! Вблизи это выглядит как хаос, мазня. Отходишь — картина, произведение. Цвет, тень, фактура… потрясающе!

После открытия выставки Володя пригласил меня: «Мы хотим отметить, собираемся к нашему товарищу-художнику в мастерскую. Если хочешь, присоединяйся». Еще бы, хочу! А я же взял с собой «Хассельблад». Можно в мастерской поснимать? Мне разрешили, я достал камеру, и все такие: «О-о-о-о-о-о-о-о!» И тут я подумал: вот родные люди! Они меня понимают! Они хоть и не фотографы, но знают, что это крутая вещь, не какой‐то там «Никон» с «Кэноном», а настоящая аналоговая камера. Врубаются! Меня это, конечно, подкупило. Вот они, люди искусства, и я среди них. Не то чтобы я там тихо сидел в уголочке.

Володе не очень нравилось сниматься, но он позволил мне поснимать картины, я сделал несколько кадров. Мы пообщались. Но общение было довольно скованным. Володя привел Рому Зверя! Как он вообще попал сюда?! Такой вопрос читался на лицах художников. Что он здесь делает? Ему же надо в телевизоре петь… Таким образом я познакомился со многими художниками и с живописью вообще. Советской, постсоветской. Это ведь такая цепочка: начинаешь с одного, продолжаешь другим, все потом смешивается и лепится одно к другому. Раз тебе интересно, ты в это погружаешься.

Володя подарил мне буклет выставки, одна из картин в нем называлась «Вакханка», и она мне очень понравилась. Я спросил, можно ли ее посмотреть живьем, на что Володя мне ответил:

— «Вакханка»? Так я продал ее уже.

Тут меня осенило: а что, тут еще и покупать можно? Картины можно покупать?!

— И ты их продаешь?!

— Конечно! Я же художник, я продаю свои картины, я на это живу. Я же больше ничего другого не умею делать, только рисовать. Это мой хлеб.

Потом мы еще встречались, ходили вместе уже на выставку его жены Маши Семенской. Я познакомился с другими художниками, с людьми, которые около художников тусят, — искусствоведы, меценаты, галерейщики. «Реджина», Крокин. Сам господин Крокин… Частично тусу художественную, какой‐то ее пласт, я узнал. Я туда зашел, и мне было интересно. С Володей мы стали друзьями. Мы часто беседовали об искусстве, о том, как художники делают что‐то новое, как они общаются, как переваривают информацию, во что она превращается. Он интересовался, как это происходит в музыке.

— А вы, музыканты, встречаетесь? Обмениваетесь идеями?

— Нет.

— Правда?

— Может, кто‐то встречается на «Золотом граммофоне».

Они обнимутся, чмокнутся, поделятся контактами нужных людей. Эта золотограммофонская туса так живет. Они же живут не за счет гастрольного кассового заработка, а за счет связей. Туса, связи, мы свои. Мы друг дружке помогаем. А в рок-музыке нет такого понятия, как помощь. Дружат просто личность с личностью и всё.

И вот мы с Володей часто общались на тему искусства, каким оно должно быть и где общее между изобразительным искусством и музыкой, фотографией, поэзией. Где общий знаменатель? Почему эта картина крутая и эта песня тоже, а та картина никакая и песня так себе. Мы искали эти точки, общий смысл. И мы, конечно, его нашли. И достаточно быстро. Оказалось, все просто: это искренность. Я и раньше, может, подсознательно это чувствовал. И Володя знал тоже, просто с музыкой не был связан. Мы сошлись на одном и том же: самое главное в искусстве — это искренность и открытость. Надо раздеваться. Это самое сложное — оголиться и показать себя, какой ты есть. Не прикрываться какой‐то формой, а быть искренним. Потому что именно искренность всегда работает в любом виде искусства.

А еще мы вместе рисовали. Когда я в первый раз приехал в гости к Семенским, они предложили:

— Давай порисуем вместе.

— Но я не умею рисовать.

— То, что у тебя нет академического образования, — это ничего не значит. Рисовать умеют все. Просто все думают, что художник — тот, кто учился, а на самом деле это не так.

И я начал рисовать. Сначала это была какая‐то мазня. Мы рисовали вместе. Володя говорил: «Ты начинаешь, я заканчиваю». Так и рисовали. И когда я делал первые штрихи, он поглядывал на Машу, Маша на него, и они оценивали, чем я отличаюсь, насколько экспрессивно я рисую, кто я: минималист, реалист, наивнист. Им было интересно, как я провожу линию, рисую лицо, цветок, воду, небо… Это же тоже почерк. Если в песнях я такой, то и в живописи примерно тот же. Но это, конечно, совершенно иное занятие. Мне было интересно, и я начал этим потихонечку увлекаться.

Так как мы с Мариной часто проводили время в Париже, а она очень любит посещать музеи, у нас появился общий интерес. Она меня поддержала, практически заново открыла для меня театр, балет. Вот так я начал знакомиться с искусством мировым — что было, что есть сейчас. Кто главный, кто нет. Кто крут. Мне очень хотелось все это знать. Потому что я, видать, наелся массовой культуры, лицом которой я, собственно говоря, и был.

Я стал чувствовать, что новые увлечения влияют и на мое творчество. Я перестал писать простые песни. Голова моя начала по-другому работать, и я стал по-другому анализировать. Этот процесс стал чуть-чуть глубже. Мне хотелось подумать, поискать красоту во фразах, нотах, в их воспроизведении. Я стал слушать больше музыки. Раньше я слушал ее очень мало. Не было такой необходимости. Что писалось, то и писалось. У меня, наверное, есть какой‐то талант, я самоучка.

В мае мы играли акустическую программу во МХАТе Горького два вечера подряд. У всех акустика была, и у меня она должна быть. Рано или поздно все садятся за акустические инструменты. Это естественная потребность. Другое звучание песен. Есть такая культура. Нет такой культуры под бласт-бит электронных жестких бочек или баян сыграть концерт, а под акустику есть. Хотя баян у нас в этой программе присутствовал как акустический инструмент. Причем не электроаккордеон, а баян! С нами работал Рушан Аюпов, который, кстати, с Гариком Сукачёвым играет. Электробаян — это большая редкость. Великолепно звучит, круто.

Мы выбрали песни, которые нам с ребятами хотелось бы поиграть в акустике, и сделали для них новые аранжировки. Поэтому у нас появились струнные, дудки, баян, перкуссия и женские бэки. Такое у нас было звучание. Но смысл песен от этого глобально измениться никак не может. Меняется лишь подача. Ну а как это возможно? Это если ты сделал кавер с другой подачей, красками, из грустной песни сделал веселую или наоборот? Мы так не делали. У нас если веселая песня, мы ее и оставили веселой. Можно сыграть ее в другом стиле. Но нельзя делать из грустной песни веселую. Это глупость.

Вот, допустим, «Брюнетки и блондинки». Веселая? Можно сыграть как блатной шансон, но она все равно останется веселой, она не может быть грустной. Мы пересматривали аранжировки, но не коверкали смысл. «Дожди-пистолеты» такими и остались, только появилась другая эстетика. «Просто такая сильная любовь» забойная, но неожиданно хорошо легла в танго. Это стилизация. Но разве она стала грустной? Это кавер, переработка. Ироничная вариация. Песня не потеряла смысл. Хоть самую серьезную, самую грустную музыку напиши. Но когда ты поешь «выпускные кончатся минетом» — какая тут серьезка, о чем грустить? Хочешь, чтобы она стала другой? Поменяй слова! Мы лишь сделали на некоторые песни дружеские шаржи.

Аранжировками мы занимались вместе с ребятами на репетициях. Сначала определили, какие песни можно сыграть в акустике. Какие песни сыграть нельзя, но мы все же хотим. Глупо играть тех же «Брюнеток и блондинок» на акустике — ту-ду-ду-ду! Будет странно и смешно. Она же такая вся жужжащая. Тогда как? Сделать другую аранжировку. Сделали. Не пошло? Да вроде нет… Составили список, стали думать, какой инструмент больше подойдет к той или иной песне — струнные, духовые, баян, перкуссия. Потом уже встречались с приглашенными музыкантами и репетировали. Такой был процесс.

А после акустики, летом 2009 года, я ездил в Крым к друзьям-художникам на Фиолент. Такое словосочетание прекрасное — «друзья-художники», правда? Володя и Маша Семенские, Миша Новокщённый, Александр Воцмуш — там их целая деревня, поселение, бывшее садовое товарищество, которое называется «Муссон». Туда много приезжает людей из этой тусовки — галерейщики, художники, их друзья‐товарищи. Володя с Машей давно купили себе домик и летом там живут. Вот и меня пригласили:

— Приезжай в гости, отдохнешь, порисуем.

— А где я там жить буду?

— У нас есть соседка тетя Алла, она всегда сдает домик нашим друзьям.

И я поселился в этом домике у тети Аллы, дамы в возрасте. Не знаю, кто какие домики там снимал, но этот был типичный южный домик с удобствами на улице — деревянным туалетом. Тетя Алла устроила некую лаунж-зону за домом на участке с растущими фруктовыми деревьями, цветами. Там она сделала небольшой фонтанчик, выложенный голубой плиткой. Фонтанчик был с моторчиком — действительно водичка капает, электрический шнур в воде… Старое кресло под навесиком. А еще там была прекрасная ванная «комната» на улице среди деревьев, недалеко от туалета, к которой вела тропиночка. Старая ванна, бак с водой, умывальник, зеркало на дереве висит. Рядом с ванной кафелем выложено, а вокруг земля. Такая интересная жуть. Я даже это фотографировал.

Сам домик двухэтажный, но небольшой, с маленьким балкончиком. А соседом через забор у меня был Миша Новокщённый. Эти два участка расположены на краю скалы. Они стоят прямо над обрывом в море. Это, скажем так, первая линия. И с моего балкона открывался вид на море — красота неземная. Здорово, когда тебе ничто не загораживает панораму.

Утречком я заходил к Мише. Он собирался очень долго. Он все делает долго, такого склада человек — все забывает, теряет, он больше, чем другие, рассеян, где‐то в метафизике своей обитает. Это все знают и все улыбаются. И вот я заходил к Мише, и пока это все раскочегарится, я рассматривал его работы, инструменты. Надо же чем‐то себя занять в паузу — скучно ничего не делать.

Гитару я с собой не брал. А зачем она мне там? Я же рисовать туда ехал. У меня была установка: я еду в Крым к художникам, смотреть, как они живут и творят, а еще их фотографировать (взял с собой «Хассельблад», «Лейку» и цифровик). Собственно говоря, этим я там и занимался — привез потом много интересных фотографий.

В основном мы рисовали. А еще ходили на море, плавали с Мишей на Тигровый камень, где водятся мидии. В ластах и масках мы доплывали к этому месту — оно недалеко от берега, метрах в 200–250. Рвали этих мидий, потом дома я их чистил, готовил в вине по-нормандски. А Миша, не чистя, просто кидал на гриль — раскрывай и ешь.

Вечерами устраивали пленэры, писали с натуры. С моделей и предметов. Играли в такие вещи, как «дорисуй»: ты начинаешь, другой продолжает, третий заканчивает. Смотрели кино. Пили вино. Так и проводили дни. Ну и, конечно, творчество быта: я захотел украсить участок тети Аллы светом. Мы чуть ли не через день ездили в Севастополь в строительный торговый центр. Там я покупал разные лампочки и светящиеся шнуры, переноски и всякую хрень для иллюминации — все это барахло. Мы каждый раз выходили с доверху нагруженной тележкой, а ребята у входа смотрели на меня сочувствующе — ну, может, надо ему, почему нет? И я вечерами украшал светом территорию. А то выходишь из дома и темно, жуть! Ничего не видно, где там туалет. Поэтому я все там оформил, украсил деревья светящимися шнурами, по земле их проложил, дорожки разметил…

Потом украшать у тети Аллы стало уже нечего, и я перекинулся на Мишин участок. Купил огромный диско-шар. У Миши шашлычница на улице стоит: небольшой навесик, а под ним мангальная печка. Там у него висела просто лампочка. Я говорю: «Давай сюда повесим диско-шар, он будет крутиться, и на участке станет красиво». И мы снова поехали в город, купили диско-шар, а еще софт-бокс — это что‐то вроде тряпки, которая рассеивает мягкий свет. В фотостудиях стоят такие. Я купил какой‐то недорогой софт-бокс. Он и освещал красиво, и фоткаться можно было. Я сделал фотосессию ванны тети Аллы с диско-шаром… Ну скучно же все время рисовать, бухать, фотографировать и сидеть на пляже. Тете Алле все очень понравилось. Но Миша потом половину декора забрал себе на участок, у него там очень красиво — персики, елочки. Он любит копаться в земле, покупает разные растения, пихточки, следит за всем. Он потом этими световыми причиндалами очень красиво украсил свою беседочку.

Еще мы расписывали Мише забор. Я рисовал какие‐то веселые каракули. А потом мы рисовали кто что хочет, чтобы украсить наш импровизированный диско-бар — Мишину мангальную. Я изобразил что‐то с едой в стиле итальянских плакатов 50-х годов. Красные выцветшие цвета. Бутылка вина и стейк. И надпись «Фиолентпродукт». Повесили это творение Мише в мангальную. Мы все время развлекались. Допустим, ребята садились с натуры рисовать девушку, а я ходил и фоткал этот процесс, сам не рисовал, больше наблюдал за ними, я‐то не художник.

Это крымское путешествие дало мне больше какой‐то свободы, чем навыков рисования. Я получил информацию, которая мне могла бы пригодиться. Мне было интересно там все. Особенно наши долгие разговоры с Володей на темы творчества, в целом искусства. Каждый раз эти беседы приводили нас к слову «искренность». Ее нельзя никак оценить. Искусство — это способность вызывать ответные чувства. А чем ты можешь вызвать чувство? Либо шоком, либо искренностью, когда ты говоришь с кем‐то о себе. Это не полотно и не песня с тобой говорит, а художник или автор. Не надо это разделять.

Авторы, как и художники, бывают так себе, бывают хорошие, бывают гении. У всех великих творцов, если взглянуть на историю изобразительного искусства или музыки, есть то, о чем мы вели эти бесконечные ночные беседы в Крыму. Без этого ничего невозможно. Человек может иметь скверный характер, он даже может быть извращенцем или психически больным, но он будет творить, потому что ему это надо делать. Он не может это делать неискренне. Даже то, что Моцарт писал на заказ так легко, левой ногой, он делал искренне. А кто‐то в муках сидит и что‐то рожает. Но это уже не важно, это лишь технология.

Сейчас искусство шагнуло дальше полотна. Художник задает направление развития человечества вообще — всего того, что происходит с людьми. Это он показывает им новые грани и новые возможности. Это он определяет — не президент, не токарь, не пекарь, а художник придумывает то, чем будет жить человечество в будущем. Это серьезный вопрос, который больше относится не к искусству и даже не к политике, а вообще к мироустройству. Потому что художники — это те, которые знают больше и воплощают эти знания в реальность. И они, конечно, влияют на все.

Волшебный мир

Мы идем на лодке по океану. Сейшельские острова. Над моей головой огромное, огромное небо. Оно все светится. Млечный Путь. Туманности. Очень красиво. Жутко красиво. Я никогда не видел столько звезд. Когда нет никакого светоотражения и ничто не мешает их наблюдать. Никогда не видел такого неба. Просто фантастика. И рыбы летучие, которые выпрыгивают из воды и летят. Волшебный мир. Хотя чего там — даже под воду не спускался, в космос не улетел. Внутри только восторг. И как бы все это запомнить? Вместить в свою память это нечто необъятное. Угла зрения не хватает, чтобы рассмотреть это небо. У женщин, может, еще и хватит, а у мужчин нет.

Легкое покачивание. Штиль. Я трезвый… Работать мне тогда не хотелось вообще. Ничего не хотелось: ни писать песни, ни выступать. Ни фига. Хотелось отдыхать. Заниматься другими вещами: ходить по музеям, кататься на велосипеде, фотографировать… Жить для близких. Готовить еду, в конце концов. Выпить водки, половить рыбу. Что угодно. Только не работать. Я находил радость в других вещах: когда я в первый раз встал на доску без помощи инструктора и учителя и поехал на хорошей уже волне. Я понял, что могу теперь САМ. Я не боюсь! Я бог! Я стоял и всем махал: вы видели?!! Я спрыгнул, вернулся на берег и все еще спрашивал: нет, ну вы видели? Я один поехал, без инструктора! И мне хлопали все сёрферы вокруг.

Мы много путешествовали с Мариной, решили посмотреть, что за остров такой — Бали. Слышали отзывы разные: кому‐то нравится, кому‐то вообще нет. Потом мы поняли, в чем суть этого места. Кто стоит на доске, увлекается йогой, тому там кайфово. А те, кто любит пляжный отдых «все включено», — это вообще не их остров. Им в Турцию или Таиланд дорога, но не на Бали точно.

Мы приехали, увидели волны и больше ничего. Сняли виллу, в придачу к которой нам дали кучу рекламных проспектов и рассказали, что есть на острове, куда можно поехать и чем заняться, что посмотреть. Среди проспектов оказалась реклама русской серф-школы TakeOff. Мы решили попробовать. Думаешь, круто — встал и поехал. Страшно стало немного позже. Мы пришли на урок, познакомились с ребятами. Сначала на берегу прошли теорию. Потом зашли в воду, и нас в пенке покатали. Нормально, весело, вроде неплохо. Потом уже подальше пошли. Начали уже отталкиваться, вставать.

Воды я не боюсь, но плавать по-взрослому научился недавно. Раньше незачем было. Я ходил заниматься в спортклуб, иногда плавал в бассейне, у меня спина больная, нужно ее расслаблять. Но плавал я там, как все бабушки в чепчиках — руками от себя отгребал, вертикально столбиком. Я вообще не любил плавать, потому что уставал быстро, а уставал из-за отсутствия техники. Там меня все время доставал тренер: «Роман, а вы не хотите научиться правильно плавать?» Я рявкал в ответ: «Нет! У меня нет времени!» Так продолжалось долго. Я лежал на воде, расслабляя спину. Но он все равно подходил и подходил. Молодец! Потому что однажды я сдался: «Ладно, черт с тобой! Давай попробуем разок!» И он довольно быстро меня научил. А тут еще и серфинг, как раз пригодилось.

Волна… Это преодоление себя. Та, что раньше казалась огромной, сейчас кажется не такой уж и страшной. А вначале я думал, что обоссусь от страха, даже отгребал иногда от волн. Мой инструктор Ваня говорит: «Нам нужно добраться вон в ту точку… Стой! Ты куда?!» — «Не, я лучше тут поплаваю, посмотрю». Реально страшно. Я все время отплывал от мощных сетов — это когда приходит одна большая волна за другой. Все кричат: «Аут!» Это значит нужно уходить в океан, чтобы тебя не накрыло. И я все время в этом ауте сидел, потому что очково. Но постепенно мне стало спокойнее, улыбка на лице: думаешь, вот небольшая волна, и чего ты боялся? Нормально. Но в самом начале она казалась чем‐то невероятно огромным.

Дело в том, что ты же сначала лежишь на доске, не стоишь. Когда стоишь на досочке, аккуратненько съезжаешь, смотришь: два метра волна, ничего страшного. Плавно идет, ты проехал потихонечку. А теперь ляг и посмотри на эту штуку двухметровую. Очень страшно! Нужно найти место, чтобы хорошо стартануть, нужно быть на самом пике, иначе волна тебя накроет, перевернет или пройдет мимо, и ты не успеешь на нее встать. То есть тебе нужно подогнаться под волну в место, где самый пик ее обрушения. И я, даже зная, что нахожусь в правильной позиции, все равно отгребал назад и выходил за аут.

Страшно было: «Нет-нет, не поеду!» Вот это самое прикольное — преодолевать. Потом уже думаешь: ну и чего там страшного было? И так все время. Выходишь с ребятами на берег и счастлив, что все живы. Это адреналин. В моей жизни его достаточно, мотоциклы я не вожу, с крыш не прыгаю, паркуром и бейсджампингом не занимаюсь. Только серфинг. Раньше такие же ощущения приносили аттракционы, когда летишь на какой‐нибудь гусенице в луна-парке. Но это другое, это отдыхательно-развлекательное, а серфинг — это спорт.

Затыки в работе бывали и раньше, и тогда я уезжал в творческий отпуск. За новыми эмоциями, впечатлениями, информацией — за вдохновением. На этот раз я уехал в Париж на месяц. Снимал там квартиру у знакомых, иногда тусил вместе с нашей подругой Сарой, ходил с ней в бистро, но большую часть времени я сидел на чердаке в центре квартала Марэ, пил вино, бренчал на гитаре и курил.

Изредка я тусил там с русскими знакомыми. А когда один, я был крайне скромным и тихим, меня было незаметно в городе. Гуляя по Парижу в одиночестве, я иногда даже стеснялся зайти в магазин и купить сигарет, пообедать в ресторане, который мне понравился. Обычное стеснение. Там, где я с местными был немного знаком, вот туда я и приходил поесть или что‐то купить. Может, отчасти это и языковой барьер, но ведь всегда можно жестами все объяснить. Дело в какой‐то моей интровертности. Стремно подойти и чего‐то спросить, узнать цену. Даже до таких мелочей доходило: что‐то понравилось в витрине, а зайти и спросить не решаюсь — ладно, обойдусь. И дальше пошел. Я не такой: «Эй, девочки парижские! А не хотите ли с русским парнем вечерком откушать на набережной шампанского?» Я просто ходил, смотрел, представлял себе что‐то, думал. Мне бы и хотелось с кем‐то пообщаться, но было не с кем.

До этого я, конечно, бывал в Париже. В первый раз, когда мы приехали туда с концертом. От организаторов нам помогала девушка Рената, она родом из Риги, в свое время перебралась в Париж. Привезти-отвезти, транспорт, поселение в гостиницу — обычная работа администратора. Помню, после концерта она привозила нам пиво на своем мотороллере. А вообще Рената работала в парфюмерном бутике в квартале Марэ, его хозяин родом из Москвы. Лёша — настоящий профессионал своего дела, разбирается во всех тонкостях, знает современных парфюмеров, а не тех, чьи духи лежат в duty free. Он сотрудничает больше с мастерами, у которых есть свои маленькие предприятия, которые делают свои нишевые ароматы, изредка работая по приглашению больших домов. Скажем так, парфюмерия от кутюр. У меня несколько ароматов. Допустим, есть такой парфюмер Оливье Дюрбано, он создал коллекцию с ароматами камней. У меня есть «Турмалин» и еще какой‐то очень тяжелый. Запах, конечно, сильная вещь, что тут говорить!

Так как Рената работала в этом магазине, я зашел туда и познакомился с Сарой. Она парижанка, француженка, которая очень хорошо говорит по-русски, изучала язык в институте. Тогда ей было лет семнадцать. Потом начала работать в модных домах, начиная с Yves Saint Laurent и заканчивая Lanvin, — она владеет русским, а русских клиентов в Париже много. Я пригласил ее к нам на концерт, мы подружились. Позднее, когда приезжали с Мариной на День музыки, тусили все вместе. Но это уже было в последующие приезды во Францию. Сара, кстати, приезжала к нам в гости в Москву. У нас бывали веселые посиделки с шампанским, мы долго учили ее произносить русское «ы», в конце концов научили. Сы-ы-ы-ы-ыр! А у нее все время какой‐то си-и-и-ир получался. Сара, какой сир?!

А тогда это был мой первый раз в Париже. Впечатления — хорошие. Эйфелева башня торчит отовсюду. Елисейские Поля, Риволи, Лувр, Нотр-Дам, Монмартр… Мы с ребятами, конечно, все обошли, сходили в кабаре Crazy Horse. Картинка совпала с ожиданиями. Разочарования не было. Поэтому в Париж мы стали ездить часто, раза три в год.

Когда я решил провести там творческий отпуск, я обратился к Саре: «Давай найдем мне квартиру в Марэ, где‐нибудь недалеко от бутика». Оказалось, что как раз в тот момент Рената, которая поблизости снимает жилье, на какое‐то время уезжает, и ее квартира будет пустовать. Там я поселился на этот месяц. И расслабился. Иногда было лень даже спуститься за едой. Как? Очень просто: сидишь в квартире, пьешь вино, играешь на гитаре. Просто пойти и купить еду лень, а уж в ресторан пойти — тем более. Заказать пиццу — не мой вариант, я и в Москве таким не занимаюсь. Ничем не питался, шампанским. Нет, я питался…

Я жил в очень старом еврейском квартальчике еще 1300-х каких‐то годов. Там на углу улицы Рози и еще какой‐то улочки есть две лавочки, где делают самый вкусный фалафель на свете. Два заведения друг против друга на одном пятачке. Местные знают, что, если хочешь съесть вкусный фалафель или шоарму (они так шаурму называют), надо идти туда. Там всегда стоит целая очередь, а на выходных человек до пятидесяти бывает. Очень вкусно! Стоит пять евро. Я выглядывал в окно, смотрел, есть ли очередь. Если народу было мало, спускался, брал этот фалафель и поднимался обратно в квартиру.

Когда мне было скучно, я шел в парфюмерный бутик и глазел там на происходящее. Туда приезжала с учебы Сара, мы начинали отмечать. А вечером закрывался магазин, приходило много местных русских, и мы всей компанией шли ужинать или просто выпивать на набережной Сены с видом на Нотр-Дам. Конечно, я там не просыхал. Но когда находишься в регионе, где делают алкогольный напиток, ты просто не можешь его не употреблять. И переносится это гораздо легче. Если бы я пил столько шампанского в Москве, я бы точно умер. А там другой воздух, другая вода, другая еда. Поэтому наутро голова особо не болела. Чудесно! Ты выпиваешь бокал белого винца за обедом, и уже через два часа никакого хмеля нет, можно пропустить еще стаканчик. Что мы и делали: начинали часа в два-три дня, а к двенадцати ночи расползались, бывало и позже, по-разному, смотря какие компании собирались. В основном были девочки.

К Лёше в бутик часто приезжают сами парфюмеры, чтобы представить свои новые коллекции. Они рассказывают о своих ароматах, гости пьют шампанское. Так что у меня была возможность наблюдать за очень известными мастерами. Ну и вообще за разными интересными людьми. Допустим, Гальяно мог зайти. Гальяно как Гальяно, ходил по бутику, искал свечку, которая пахла бы, как старые книги. Наверное, что‐то нашел. Ничего такого блистательного в этом не ощущалось. Понятно, Париж. Было не буднично, но естественно и красиво. Это просто иная культура, очень старая. И ты сам хочешь выглядеть органично в этой среде. Хочешь ходить в такой же одежде, так же непринужденно сидеть на набережной и спокойно пить вино с багетом или клубникой, потому что никакая полиция к тебе не подойдет, ни у кого даже не возникнет вопроса. Ты впитываешь это в себя и впитываешься в это сам. Расслабляешься и тем самым что‐то приобретаешь, начинаешь понимать, как живет другой народ, о чем там шутят, какой быт…

В бутик приходили и русские экспаты. Среди них был прекрасный человек по имени Саша: он хорошо готовил, у него была своя поваренная книга, он великолепно разбирался во французской кухне. Знал такие соусы, которые даже не все французы знают. Настоящий фанат кулинарии. Саша рассказал мне несколько рецептов французских блюд, и я их там у себя в квартире готовил. В основном по рецептам с вином. Ну там соусы разные. Для соуса ведь немного надо, стаканчик. Пока готовишь, бутылочку и выпиваешь. Но ведь так готовят все нормальные люди, правда?

В Париже я впервые попробовал луковый суп. Я ненавижу лук. Но все едят этот суп, и я понимаю, что, видимо, в этом есть что‐то такое, что заставляет людей есть этот чертов луковый суп. В принципе, я ем любые первые блюда, борщи например, я употребляю бульон и другие ингредиенты, а лук просто откладываю. Поэтому я предположил, что легко смогу съесть гренку с сыром и запить бульончиком, что я и сделал. Мне очень понравилось. Но лук я по-прежнему не ем.

Я немного учил французский в начальных классах, потом переехал в другой город, там французский не преподавали. Английскому меня тоже не захотели учить, сказали, с тобой все понятно, поздно. Есть учителя, которые плюют на свои обязанности. Поэтому французский был у меня только первые три класса. С Сарой мы учили друг друга: я объяснял ей смысл каких‐то русских слов, оборотов, которые она в институте никогда бы не услышала. А она учила меня необходимым фразам в быту. Как заказать белого вина в ресторане? Je voudrais du vin blanc, s’il vous plaît, monsieur.

Из Марэ я практически не выходил, никаких прогулок бессмысленных не было. Мне и Марэ хватало всегда — там есть всё, и всё это рядом. Переходишь Риволи, метро Сен-Поль и попадаешь на остров. А там тоже всё есть. Кабаре, где можно музыку вечером послушать. Время от времени мы приезжали в другие районы Парижа, ведь так много ресторанов и хочется разной еды. Либо я ехал в какие‐нибудь особенные места. Допустим, захотелось посетить кладбище Пер-Лашез. Съездил, посмотрел, побродил, пофоткал. Или на Монмартр, где все вангоги жили, погулять по тем квартальчикам. Словом, отдельные вылазки у меня случались. Есть у меня в Марэ любимое место — набережная Орлеан, остров Сен-Луи. Там неподалеку продают самое вкусное мороженое в Париже. Мы приходили вечером на набережную, когда она вся усеяна людьми. Сидят, ноги свесили и винишко попивают. У меня куча фотографий отсюда. Отличный вид на Нотр-Дам. Самое прикольное место в городе.

Так что мой творческий отпуск в Париже был то уединением, то общением и погружением в другую культуру. Новых песен я там так и не написал, может, наброски делал. Но припомнить их я не могу. Мне кажется, «Никуда не надо» написана под впечатлением от моей парижской жизни. А иначе откуда такая песня могла у меня взяться?

В Париже я прожил, наверное, месяц. Этого времени оказалось достаточно. Надо было возвращаться в Москву, к работе. Тем более я понимал, что особо творчество там не идет. И чего тогда ждать? Надо дальше что‐то делать. Париж я пофоткал, потусить — потусил, на гитаре побренчать — побренчал. Все, хватит.

Но я не могу работать дома. Когда‐то в самом начале мог. Сейчас мне нужно даже не творческое путешествие, а творческая точка, где можно остаться одному. Это проблема концентрации. Даже если тебе что‐то приходит в голову, открывается связь, ты не можешь ее зафиксировать, потому что ты занят приготовлением пищи, просмотром утренних новостей. Я не могу переключаться из состояния в состояние, в этом доме я живу другой жизнью. Она все равно меня переключает обратно в эту реальность, и я уже не думаю о том, что можно что‐то записать. И тогда я уходил в мастерскую, когда она была. Мастерская на Николоямской улице рядом с домом. Дело в том, что в какой‐то момент у меня настал кризис: я не понимал, из-за чего. Что делать дальше?

У меня не было рабочего места. Может, я и уезжал в эти творческие отпуска, чтобы побыть одному, чтобы никто не отвлекал. Кажется, это Марина проявила инициативу: «А чего ты себе не купишь квартиру небольшую и не сделаешь себе там мастерскую, чтобы не ездить по каким‐то местам? Сидел бы там и работал». Это была прекрасная идея — как я сам раньше до этого не додумался?! И я купил квартиру недалеко от дома: так повезло, прямо рядом. Неплохая, светлая, двухкомнатная. Там я и сделал мастерскую.

В одной комнате я оборудовал фотостудию, где разместил свои фотоаппараты, натянул задник-фон, поставил мольберт, купил краски. Там я рисовал, там мы смотрели кино на большом экране. А во второй комнате у меня была музыкальная студия: гитара, микрофон, компьютер с музыкальным софтом, колонки — оптимальный минимум профессионального студийного оборудования. Я сделал звукоизоляцию. Ремонт, конечно, рабочие делали, но я им объяснял, что и как мне нужно, следил за исполнением. Стены были голые — действительно мастерская. Там я и работал.

Но даже находясь в мастерской, я нуждался в паре часов, чтобы настроиться, выйти из бытового состояния. Я мог ходить целыми днями по комнате, ничего не делая. Пока не пристроюсь в какой‐то угол, не почувствую, что здесь можно работать, открыть блокнот… Я долго открывал блокноты в разных комнатах. Сидел, тупил, ничего не делал. Попью кофе, посмотрю на фотоаппараты, порисую, включу компьютер. Возьму гитару, повешу на место. Похожу, подумаю. Кто‐то придет… Туда приходили брать интервью — мастерская служила мне еще и офисом. Я решал там дела. Нужно подписать документ — мастерская.

Даже там я не мог уединиться настолько, чтобы хотя бы один день никто ни разу меня не дернул, не пришел ко мне в гости. Частенько приходила Оля, и мы с ней рисовали. У нее неплохо получалось. Надо просто много рисовать, это же практика обычная. Мы освоили цветовую гамму — каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Я показывал, как можно рисовать, какие есть способы. Мы все время с ней творим. Мы срисовываем. Мы рисуем из головы. Мы смешиваем краски. Оля сама может рисовать все что угодно. Я могу что‐то добавить или закончить ее рисунок, а она — мой. Я начинаю, она продолжает. Мы играем в такие игры. Оля раньше рисовала много животных, сейчас и абстракции всякие любит. Наивнизм такой детский. Он у нее естественный, поэтому то, что она делает, нельзя назвать этим термином. Это и есть детский рисунок. Но она уже может беспредметку делать, понимая, что она рисует, а не просто какие‐то закорючки.

Мы рисуем на холстах. Она никогда у нас не рисовала на обоях. Зачем, если у папы в мастерской весь пол застелен бумагой? Точнее, фоном, как в фотостудиях. Я растянул этот ролл-ап, получился холст размером четыре на три метра. И вот она этот пол полностью разрисовывала чем угодно, всем, что знает. А в мастерской же есть все: краски, кисти, мастихины, холсты — пожалуйста, рисуй. Когда ты в ограниченных пространствах работаешь и у тебя мало места, есть только маленький холстик и гуашка, пи-пи-пи акварелькой по бумажечке — это все, что тебе можно. Хотя так тоже прикольно. Но хорошо, когда ты понимаешь, какими объемами можешь рисовать, какие краски смешивать, как поверх одной краски наложить другую и что из этого получится.

Вот в Испании как‐то идем после рыбалки и видим художественный магазин. Я их очень люблю, и Оля тоже. Мы заходим, покупаем какие‐то кисточки, аэрозоли прикольные, которые меняют цвет. Интересные гаджеты, которыми можно рисовать. Фломастеры по керамике — кружку, тарелку дома потом разрисовали. А просто на бумаге карандашом рисовать — это скучно… Оле нравилось в мастерской, потому что много всего и можно все размазывать — размах огромный, рисуй что хочешь и где хочешь. Она часто говорила мне: «Давай пойдем порисуем!» Оля достаточно быстро рисует, экспрессивно. Поэтому ее можно назвать экспрессионистом. А еще она заканчивает свои работы в очень неожиданных местах, в которых я, допустим, или какой‐то художник не закончил бы никогда. А она рисует, рисует, потом — раз! — и все! Я говорю: «Оля, смотри, какой кусок у тебя пустой, тут вообще ничего нет». — «Все, эта работа закончена! Давай другой лист!» А когда я рисую, часто порчу свои работы. Мне хочется сделать здесь и сейчас, быстро, тоже экспрессивно. Но я могу испортить, вместо того чтобы отойти, постоять, посмотреть и подумать. В конце концов закрашиваю все к чертовой матери, и у меня получается загрунтованный холст — либо белый, либо черный.

Никому не прощай

Явообще максимально ограничиваю общение с людьми. Наверное, чему‐то в ущерб, но мне так удобнее. Мне же хочется о хорошем думать, верно? И когда я с ними не сталкиваюсь, я о них думаю хорошо. И мне от этого спокойнее живется, увереннее. Но когда все же приходится общаться, я вступаю в конфликт, мне начинает очень многое в людях не нравиться. Мне не нравится культура общения людей между собой, точнее, бескультурье. Сталкиваюсь с этим в магазине. На улице. В банке. В ресторане. В гостинице. В кинотеатре. Я чаще в музеи и театры хожу, там пока все хорошо…

Есть много вещей, которые мне не нравятся, но я не хочу ничего доказывать и бороться, тратить свои силы. Меня расстраивает низкий уровень понимания себя в обществе у нашего среднестатистического человека, его нежелание что‐то сделать для улучшения жизни вообще. Я с таким человеком могу столкнуться, допустим, в каком‐нибудь госучреждении, куда пришел за справкой для ребенка. И тут же происходит конфликт. Потому что они сидят и «никого не трогают», а я пришел их трогать. Но я всего лишь прошу то, что положено. Но их реакция: «Нет, чёй‐то так просто? У нас тут иначе заведено. Ишь ты! Решил тут сейчас все перестроить! Реформатор, что ли? Гайдар?» И плюс еще лицо мое известное. Сразу говорят: зазнался, звездная болезнь, смотрите, что себе позволяет… Но что‐то должно же измениться когда‐нибудь?

Вообще, не бывает тупиков безвыходных. Революцией ты ничего не решишь. Это в головах революция должна произойти. Я не верю в какой‐то особый русский путь: наш человек такой, и это не изменить. О чем говорит русская культура? Примеры русской культуры где? Здрасьте — Чайковский! Давай спросим, кто слушал Петра Ильича и может отличить второй фортепианный концерт от первого? Это наша культура? Достоевский с Гоголем, Пушкин с Толстым? Это бывает только в школе, когда человек вообще не понимает, что он читает. Зачем? Вопрос!

Вот как много вопросов у меня к этому миру. Но, наверное, так и должно быть сейчас. Как и то, что мне это не нравится, не вдохновляет. А вдохновляет какое‐то движение, результат. Это и радует — когда ты видишь изменения. И хочется быть полезным своим творчеством. У «Зверей» никогда не было социальных текстов, мои песни про любовь. Ну и что, что я вырос? Любовь‐то осталась. Пусть людей, кроме любви, волнует куча проблем, меня тоже. Но петь надо о том, что ты хочешь, что тебе приятно. Про социальное мне пока просто не хочется. Это то, что параллельно идет. Я наблюдаю, участвую, но не пишу об этом.

Да, рок — протест. Рок-н-ролл — это музыка. Достаточно подвижная, танцевальная, зажигательная. Чтобы молодежь танцевала, крутила частями тела — вот это рок-н-ролл. Все, что сопутствует ему, — это другая история. А история русского рока и история российской музыкальной культуры — третья. Это только мое мнение. Я ни на что не претендую, я эту фазу прошел — медные трубы. У меня был тяжелый период. Точнее, я его сам пропустил, а Марина заметила.

Это происходило после «Олимпийского» и чуть дальше, в течение нескольких лет. Сейчас вроде не жалуюсь. Но тогда, она мне рассказывала, я часто мог загнаться в быту: «Я звезда, типа не трогайте меня, я прав и лучше знаю!» Так я мог сказать и Марине. Она дословно мне мои «выступления» не пересказывала, но я примерно могу догадаться, как мерзко это выглядело со стороны. В каком‐то пьяном угаре я легко мог что‐то ляпнуть. Про какой‐то успех, про особенный статус. Но я этого не помню, пьяный был в такие моменты. Мне за это очень стыдно и перед Мариной, и перед другими людьми, кто на себе испытал мои загоны. Теперь я, конечно, не позволяю себе подобного. Я считаю, что хорошо справился с медными трубами. Но это я так думаю, а ведь кто‐то может не согласиться?

Сейчас я стыжусь вещей, которых люди даже не думают стыдиться. Допустим, если я сижу в самолете, а мой сосед грубо разговаривает со стюардессой. Не я хамлю, но почему‐то стыдно становится мне. Это вроде бы безвредный повод, но не для меня. К некоторым вещам я отношусь гипертрофированно, с перебором. Мне почему‐то все время страшно опозориться. А как опозориться, даже непонятно. Как можно сейчас опозориться? Чтобы сфотографировали голым с другой женщиной? Но если это произошло и фотка сделана, значит, был какой‐то посыл?

Я не хотел, чтобы мое лицо было на обложке нового альбома. Не было уже такой необходимости его рекламировать. Да и слишком примитивно — и так понятно, что это «Звери». Мне больше не хотелось делать цветные классические обложки с изображением группы. Это напоминало мне аляпистые CD-сборники типа «Все хиты этого лета». Сколько у нас ни было фотосессий, всегда так: у музыкантов странное выражение лица, каждый смотрит кто куда. Я решил, пусть «Музы» будут вообще без лиц. Белый квадрат с двумя словами: «ЗВЕРИ МУЗЫ». Это связано еще и с моим увлечением фотографией и изобразительным искусством. Самым простым решением было ЧБ, графика. Концепт придумал я, а потом подбирались шрифты и компоновка, чтобы оформление было нейтральным, но при этом со вкусом. Можно ведь было написать и жирными большими черными буквами во весь желтый квадратик, да? Так пишут обычно на уличных афишах.

Музы… Музы накрывают меня, я накрываю муз. Нет, накрываю не как ладонью бабочку, а в значении настигаю, одолеваю. Они накрывают меня, а я даю обратку: они меня — я их. Музы приходят, уходят, а я остаюсь. Ты все равно остаешься тем, кто ты есть, ты — то, что заложено в тебе изначально. Надеюсь, «что ты понимаешь меня», зачем «мы уходим на дно» — уходим с экранов цветных мониторов, от того, чем когда‐то были «Звери».

Фраза «Солнце за нас» — это Бондарев. А моя идея такая: когда ты не играешь в игры с совестью своей (а в моем понимании совесть — это и есть бог), когда ты уверен в том, что ты делаешь, в своей правоте, тогда не важно, кто против, пусть даже все. И даже если в итоге окажешься неправ, это нормально — это жизнь. Если человек искренне верит во что‐то, он уже победитель, считай. Смысл в том, что не важно, кто и что тебе говорит, не важно, кто с тобой за, пусть даже никого не будет — ничего страшного. Солнца в моих песнях действительно много. Это же свет. Солнце светит ярко, луна — нет, звезды где‐то мерцают и падают. А солнце вот здесь, рядом с тобой. Я — солнечный человек.

«Кнопки» — очень древняя песня. Это какой‐то бой с тенью у меня. Я все время с женской тенью борюсь. Вот и здесь все тот же бой, только уже конкретный, контактный. «Хочу тебя»… я не перестал писать «песни самца», как Войтинский предрекал. И «Мики» такой же. Это о собирательном образе девочки-тинейджера, которая грезит о каком‐то волшебном принце. Где насобирал… На гастролях, видимо. Но я‐то для такого уже старый. Поэтому «я согласен все это слушать, как ты напеваешь эти песенки в душе. Ты любишь музыку электронную. А мне непонятно, что в ней прикольного…» Но? «У тебя на маечке злобный Микки-Маус. Он сегодня будет валяться у твоей кровати…»

А вот эти строчки — «Вместе с сигаретами, вместе с телефоном, фантиками, кольцами и моим бурбоном…» — почему‐то у меня ассоциируются с Майком Науменко, с таким легким донжуанством, был в этом такой свежий понт. Как «Прощай, детка, детка, прощай!»? Моя сладкая N… Таких легких песен стало меньше. Сейчас все другое. Нет в этом необходимости. Было бы хуже, если бы я писал сейчас только такое. Это говорило бы о моем неразвитии, о топтании на месте. Мне нужен вызов, вызов как реакция. Поэтому «Никому». Это не мой текст, Вити Бондарева, но его слова подошли под мое состояние: «Никому не прощай, нас никто не прощает».

Я открытый и добродушный человек, легко все принимаю, что мне говорят, я людям верю. Поэтому я не хочу с ними общаться, они врут все время. Я хочу быть с теми, с кем у меня даже мысли не возникало бы, что мне говорят неправду. Я просто не хочу быть обманутым. Мне это приносит большую боль.

Когда‐то я мог приехать к Саше Войтинскому. На тот момент мы были очень близки, интересны друг другу. Мы делали общее дело без оглядки. В таких условиях люди хочешь не хочешь подружатся. Я и сейчас могу ночью к Саше приехать и сказать: «Меня осенило». Это относится к творчеству, но переживания и есть часть творчества, причем неотъемлемая. Вся наша жизнь — творчество, и ты в ней художник. Так что мой гипотетический приезд к Войтинскому — тоже творчество. Это то, что происходит со мной и влияет на конечный продукт моего творчества. И то, что может быть толчком для создания этого продукта — неважно, песня ли это, фотография, фильм, картина. Где‐то ты это осознаешь, где‐то неосознанно творишь, но в конечном счете это все творчество. Все подчинено ему. Для меня приемлемо такое определение: жизнь есть творчество. А кто‐то считает, жизнь — это тяжелый труд. Или развлечение, любовь, продолжение рода — что угодно. Просто в моем понимании жизнь есть твой творческий путь — что сделал, то сделал.

Друг ли я кому‐то сам — интересный вопрос. Возможно, друг, но сам того не понимаю. Я просто не могу не доверять людям. Любое обращение за помощью, за сотрудничеством, за разговором — пофиг за чем, любой контакт со мной — я всегда отношусь к человеку как к себе. Я принимаю его равнозначным себе, для меня он нормальный, хороший человек. А потом, когда начинает что‐то происходить или не происходить, я понимаю, насколько он хороший или плохой.

Тяжело за других говорить. Тут за себя иногда не можешь сказать ничего. Но как они меня видят, мне жутко интересно было бы узнать. Как воспринимают близкие люди, соратники, друзья‐товарищи? Какой я для них? Я только примерно могу представлять, а для объективной картины они сами должны рассказать, кто я для них, какого я цвета, какие ассоциации со мной возникают, за что любят, каков мой портрет их глазами? Может, человек занял у меня денег и годами не отдает. Вот он считает меня другом, потому что я терплю и не прошу вернуть. А он для меня уже не друг — вот такой парадокс.

«Звери» для меня в основном соратники. Когда ты много времени проводишь с человеком, вы получаете с ним общий опыт. Исходя из этого общего опыта мы можем называть себя друзьями, но в целом мы коллеги. У нас есть субординация, свои увлечения, взгляды на жизнь, мировоззрение, заморочки. Мы не встречаемся в свободное от работы время. Дни рождения отмечаем иногда вместе.

Отсутствие друга для меня не такая большая проблема. Просто мне часто бывает одиноко. Мне хочется поговорить с кем‐нибудь, кто понимал бы меня и разделял мои позиции по поводу всего. Хотелось бы побольше разговоров о творчестве, искусстве. Это и есть жизнь. Не хватает общения с такими людьми, которые вдохновляют и дают тебе информацию, толчок, заставляют думать, придумывать что‐то новое.

Я заметил, что люди из поп-музыки добрее рок-тусовки. Это видно даже по радиостанциям. На гастролях перед концертами мы ездим по эфирам. Допустим, информационный спонсор концерта «Европа плюс». Заходим где‐нибудь в Ростове-на-Дону в их офис: девочки-секретарши улыбчивые, кофе — чаёк — печеничко. Светлое помещение, стены красивыми плакатами украшены, все бегают, работают. А теперь «Наше радио»: обычно мрачный подвал, а даже если и не подвал, то всегда угрюмость, везде прокурено, никто тебя не встречает, никому ты не нужен. Сидит какой‐нибудь ведущий и самовыражается. Нажимает на кнопку, включает, выключает. Больше никого. Его все достало. Он великий, а ему приходится тут работать, потому что приехала группа «Звери» и нужно эфир провести. Когда на «Европу плюс» приезжаешь невыспавшийся, они тебя сами подбадривают, ты чувствуешь, как у тебя и настроение, и состояние улучшаются. А «Наше радио» как будто бы соки из тебя пьют.

Было время, когда мы еще ходили на «Золотые граммофоны». Однажды было шоу в Ледовом, в Питере. «Звери» делили гримерку с братьями Кристовскими. Это был единственный случай, когда мы были пьяными на мероприятии. Правда, мы там и не играли. В чем сошли с поезда из Москвы, в том и вышли на сцену за наградой. Я в пальто, Костян в пуховике и с чемоданом кожаным. И вот мы под фонограмму весело походили пьяные по сцене. Не то что пьяные, просто я сказал: «Ребят, давайте сейчас выйдем на сцену, а потом уже выпьем спокойно в гримерке». Ну и выпили…

В итоге Макс Леонов разливал водку по полу, ему башку немного снесло: он мазался жидким мылом из рукомойников, показывал некий стриптиз — безобидные наши развлечения, которые абсолютно никому не приносят ущерба. Музыканты из Uma2rman тогда быстро нашли общий язык с музыкантами «Зверей» и бухали вместе, а вот у братьев Кристовских, видать, тогда было не такое настроение. Сидят, бормочут типа: «Хватит пить, а то в переходе играть будете». К Марине с вопросами докапывались: «Девушка, вы кто, что вы делаете в гримерке?»

Зато потом мы с Кристовскими хорошо задружились, какой‐то Новый год праздновали все вместе в Красноярске на гастролях. Мы попросили предоставить нам в гостинице холл — у них там стояли колонки, микшерский пульт, усилитель. Кристовские притащили гитару, я свою, взяли два микрофона и все вместе пели. Я подыгрывал Вове, Вова — мне. Все передавали друг другу гитары… А потом, когда нужно было уже ехать в аэропорт, нас забрали прямо из холла, где мы тусили до самого утра. Отличный был Новый год у «Зверей» и Uma2rman.

Кинокадры

СЛерой Германикой я познакомился давно, когда она снимала «Все умрут, а я останусь». Она обратилась за помощью к Войтинскому — ей нужно было получить разрешение использовать песню группы «Звери» в своем фильме. Тот посмотрел фильм и ответил Лере отказом. Ему не понравилась картина. Он сам тогда отходил от музыки, был начинающим режиссером, а тут режиссер Лера Германика, с дредами бегает девка, просит песню для своего фильма. А он же пожил, академик рекламы, прочел ей лекцию о ее же кино.

Лера поняла, что здесь ничего не светит, и решила выйти на меня. Я попросил показать хотя бы отрывки, где будет использоваться моя песня. Я посмотрел: «Классный фильм, берите!» Я не думаю, что Саша обиделся на то, что я предоставил ей право использовать трек после его отказа. Это же моя песня, мое решение. Мы даже не говорили с Сашей о Лере долгое время. Он года четыре от нее шарахался. Я говорю: «Саш, да нормальная она!» А он: «Фу!» и смотрел презрительно.

Познакомился я с Лерой уже год спустя, после премьеры фильма. Когда ее картина неожиданно стала получать призы на кинофестивалях и все заговорили о Валерии Гай Германике. Во-первых, она хотела со мной познакомиться, а во-вторых, что‐нибудь замутить вместе в качестве промо, чтобы я сыграл на премьере. Из серии: вот кино и его режиссер, а вот саундтрек и его автор.

И вот мы с ней встретились. Я подарил ей свою книгу, она подарила мне свой фильм, который я целиком к тому моменту еще не видел. Я посмотрел и, как бы это сказать… немного прифигел. Абсолютно другой эффект оказался, нежели от тех отрывков. Нет, я ни в коем случае не пожалел, просто я понял, в каком контексте она взяла именно «Районы-кварталы». Никто бы не стал танцевать под другую песню, а под эту плясали все. Я понял, что она взяла мой трек не потому, что я сам такой рок-звезда, не для привлечения дополнительного внимания. А чтобы в кадре у нее все выглядело естественно. Только поэтому. Люди отказывались у нее плясать на съемках под H.I.M., или что там еще было популярно на тот момент? В этой сцене на дискотеке они расслаблялись и начинали естественно жить в кадре именно под «Районы». И Лере было все равно, чье это творчество — Ромы Зверя или дяди Васи. Она как режиссер сделала выбор. Моя песня была для нее всего лишь инструментом.

С Лерой мы стали общаться на почве какого‐то взаимного интереса друг к другу. Она тогда была в поиске, скажем так. Она только входила в этот мир шоу-бизнеса. И ей нужно было все. А тут Рома Зверь. Германика же гречку ела в подворотне, как я в свое время — ни денег, ничего. Ей во что бы то ни стало нужно было найти выход на этот мир известных людей, связей, денег. Надо было имя свое зарабатывать. Тем более что тогда фильм пошел по фестивалям, о ней заговорили. И Лера нашла во мне какую‐то опору, друга. Положилась на меня и все время со мной шла. Я помогал ей всем, чем мог.

Проблемы с любовью опять же… Она же тогда любовь очень искала, мужика. Она хотела найти себе парня-музыканта, чтобы жить с ним и любить его. Поэтому она решила знакомиться с музыкантами. Познакомилась практически со всем русским роком. Я ей говорил: «Лера, ты не там ищешь!» Я пытался ей объяснить почему, но было невозможно. Она мучилась, страдала: «Рома, что мне делать, он опять пьяный, я не могу тянуть это все. Я его люблю, а он, скотина, не понимает, опять нажрался, вокруг него тараканы, пауки и мухи, спаси меня, приезжай!» Или сама заваливается пьяная в соплях и плачет: «Меня не любит никто, все скоты!» Я был ей как подруга рядом во время этих походов в поисках мужчины, любви, тепла обычного. Ее никто не любил, не воспринимал как женщину. Да она и выглядела тогда достаточно странно и вела себя так же. Подростковая фигня — эй, ты чё, дебил, бля, козел! А мне прикольно, я люблю таких, для меня женщины — друзья самые настоящие. С ними здорово!

Когда у нас случались загулы и она на кого‐то наезжала, мне нередко казалось, что сейчас мне наваляют. Потому что я с ней и, значит, должен отвечать за ее слова. Реально было очково, уже порой жилы тряслись, думаю, все, надо сейчас «розочку» бить и сваливать отсюда. Но все это проглатывали и просто млели от недоумения от такой ее резкости, и прокатывало. Но патовые моменты случались, я сидел и думал: «Лера, ну что же ты делаешь! Зачем?» Вроде неплохой человек, а она его с говном смешивает. А все сидят и не знают, что делать. С одной стороны, это очень прикольно, у нас же все лживые и двуличные, никто никому никогда не скажет такого в лицо. Даже если это правда. Все друг другу улыбаются, а потом за глаза говорят: «Да он же говно полное!» А она прямым текстом выдавала — это, видать, всех возмущало, но никто не мог ничего с этим поделать. Может, кто‐то и обижался. Но она жестко троллила, оскорбляла людей. И меня оскорбляла. А как же!

«Ты мой мальчик, малыш, ты мой плюсик. Такой позитивный, хороший. Ты плюсик, Ромочка». Меня это не особо трогало, потому что я и без нее знаю — плюсик. Я понимал, что она меня троллит и мы можем друг другу говорить все что угодно, потому что у нас очень теплые, близкие отношения, и со мной это не особо работало. Она знала меня как человека, ей было важно иметь такого друга. Потому что я, как ни крути, действительно плюсик и умею дружить, люблю это делать и готов помочь в любую секунду. У нас не было такого, чтобы: «Ой, я сейчас занят». Если у нее была проблема, она могла мне позвонить и сказать: «Рома, мне плохо, приезжай». И я приезжал. И она приезжала. Такая была дружба.

Однажды после очередной попойки в «Жан-Жаке» мы приехали ко мне домой. Было достаточно поздно. Что‐то там пили. Она мне плакалась, что все не так и все не то. Я говорю: «Лера, давай я тебя пофоткаю». Я зарядил фотоаппарат, она чего‐то мне там параллельно рассказывала, я отщелкал пару пленок. Просто мне хотелось ее запечатлеть именно такой, какой она была в тот вечер, сделать портреты. Она была расслабленная, пьяная, возлежала на диване… Утром она проснулась в гостиной, я говорю: «Лера, у меня сегодня премия МУЗ-ТВ». А она такая: «О! Я очень хочу пойти, я никогда там не была! Можно мне с тобой?» Я подумал почему бы и нет? Пошли! Она в чем была, в той одежде и пошла. Она просто не снимала ее с прошлого дня.

А в холодильнике стояло шампанское. Был примерно час после полудня. Мы бухнули на старые дрожжи и стали собираться на премию в «Олимпийский». Я нарядился в какой‐то пиджачок… Перед мероприятием мы заехали в магазин, где купили еще две бутылочки просекко по 375 мл, небольшие, чтобы было удобно с собой носить. К шести часам вечера приехали вместе на ковровую дорожку. Там были «Звери», которые несколько офигели, увидев нас таких: «О, Лера!» А еще с нами был Моня, Лерин пес. Он с нами ночевал — Германика же с собакой не расставалась. Прямо перед дорожкой мы выпили еще одну бутылочку. И там уже были с ней совершенно косые. Два таких теплых персонажа. Это был единственный раз в жизни, когда я выступал на сцене пьяным. «Звери» играли попурри на премии МУЗ-ТВ. Я даже слова в «Дождях-пистолетах» забыл. Я был настолько угашенный, что Макс мне даже медиатор дал — свой собственный я выронил из рук и даже не заметил. Но это все Германика. Это все она!

Как‐то я Леру провожал после очередной вечеринки, поехал к ней домой на «Аэропорт». Я смотрю из окна машины: «Лер, что‐то странно, у меня тут студия была недалеко… О, мы туда поворачиваем. Это же прямо здесь!» Оказалось, ее пятиэтажка стояла рядом через дворик с детской площадкой. И она жила прямо напротив нашего подвала, который впоследствии затопило. Но мы ни разу с ней так и не столкнулись, не знались еще тогда. Но постоянно бывали в одном и том же месте. У меня так в жизни бывает, что я часто возвращаюсь в одни и те же места, но по другим причинам. Вот это тот самый счастливый случай, я — лаки!

У меня тогда не было минимум двух лет, чтобы пойти учиться во ВГИК или на Высшие режиссерские курсы, меня бы оттуда выгнали за плохую посещаемость. Потому что все же гастроли, работа. Как я мог пойти на дневное отделение к кому‐то в мастерскую? Обучение киноискусству — серьезное занятие, а для меня это было все‐таки как хобби. Да и, если честно, я не собирался становиться режиссером. Мне просто было интересно, и я решил этому посвятить часть своего времени. Посмотреть, потяну ли я, дано ли мне. Если дано — здорово, я бы этим позанимался. Если нет — значит, буду заниматься чем‐то еще.

Меня учила Германика, преподавала мне частным образом. Но репетитор из нее, конечно, вялый, так себе. Она ничего не объясняла, только говорила: «Посмотри это, это и это. Вот тебе задание, сделаешь — приходи». А я ничего не понимал, делал не то, приходил, и она возмущалась. Это я сейчас понимаю. Для нее это элементарные вещи, все равно что я бы ее обучал написанию песен. Хотя и такое бывало. Она что‐то писала, приносила мне.

— Лер, ну это не песня, это какое‐то вольное изложение мыслей.

— Нет! Ты ничего не понимаешь!

— Лера, это правда не песня, это какая‐то декламация под музыкальное сопровождение. Ты просто читаешь под музыку стих.

Мы друг друга обогатили. Конечно, она меня научила многому, открыла глаза на многие вещи. Вообще на кино, на режиссуру. Теперь я прекрасно понимаю, каким будет мое кино, если я буду снимать. Кино же делается по определенным законам. Это портрет человека, который его создает.

Сценарному мастерству я тоже учился частным образом у Тимура Газиева и других мастеров, которых мне посоветовала Лера и которые могли бы преподавать мне теорию с практикой по индивидуальному плану.

Я все время тыкаюсь в разных направлениях, пытаясь понять, где бы я еще мог сделать что‐то нужное и ценное для людей, помимо музыки. Может, что‐то талантливое. С режиссурой оказалось не очень, у меня анимационное мышление. Но даже то, что я извлек какую‐то информацию благодаря своему интересу, это уже хорошо. Я разбираюсь в себе, узнаю свои сильные и слабые стороны, думаю, где могу что‐то сделать, в каком направлении развиваться, а куда мне лучше не лезть. И вообще, я же не режиссер. Я музыкант. В музыке я как рыба в воде, она для меня проста и доступна. Я ее не боюсь. В кино меня пугают количество людей, волокита, продюсеры, деньги, ответственность, долгий производственный процесс. В музыке все просто: мысль пришла, ты ее — раз! — и записал, песня готова. Я гораздо быстрее получаю результат, когда все зависит только от меня. Хотя бывает, что одно другому не мешает — вон, Гарик Иванович Сукачёв и кино снимает, и песни поет. И нормально.

Германика, конечно, очень хитро поступила: попросила у меня одну песню для своего сериала, а потом сказала, что я должен спродюсировать все ее «Майские ленты» полностью. Сначала Лере понадобилось, чтобы я написал или дал какую‐нибудь готовую новую композицию. Собственно говоря, «Облако из папирос» потом вошла в наш альбом «Один на один». Я подумал: почему бы и нет? У меня была заготовка. Германика прислала мне материал одной из серий: «Вот на этот эпизод нужна песня». Я начал копаться в блокнотах, вспомнил, что у меня есть подходящий набросок с припевом, и оформил его в песню.

У Бондарева был стих со словами «Тебе огни Нью-Йорка, мне дым папирос». Меня это очень вдохновило. Тебе весь мир, а мне облака из папирос — надеюсь, все честно. А потом написались куплеты. Я не выдумывал ничего специально. Просто смотрел картинку, понимал, о чем идет речь, что хотел сказать режиссер, искал, что у меня есть, что бы могло подойти по состоянию. Я в жизни не написал ни одной строчки специально на заказ. Я так не умею. Я могу подставить то, что примерно похоже, и доработать. Германике трек подошел, она попросила сделать ей еще «пару звуков» для оформления. Я сделал. А потом она говорит:

— В общем, вот четыре серии, надо все сделать.

— Лера, подожди, мы так не договаривались. Это большая работа, я не подписывался под такое.

— Ничего не знаю. Работай давай, это круто, тебе это надо!

— Мне? Зачем?

— Вот посмотришь! Помоги мне!

— Ну что ты мне не сказала раньше? Это же ответственное задание, я серьезно отношусь к работе. Мне надо сесть, думать, писать…

— Вот садись, думай и пиши. Я на тебя надеюсь.

Вот таким образом я впрягся в работу, растянувшуюся примерно на полгода. Звуков в аудиоряде сериала достаточно. Диалоги озвучены какими‐то эффектами, колокольчиками, звучками. Они подбирались в специализированных звуковых банках, библиотеках. Их можно купить отдельно, еще они бывают прошиты в музыкальных программах типа Pro Tools — в нем есть несколько секвенсеров, синтезаторов, которые моделируют любые звуки.

А еще я приглашал домой арфистку, чтобы она записала трек, потому что режиссеру нужно было, чтобы в сцене с рестораном звучала арфа — богато и роскошно. Я предложил Германике гитарку, такую легкую михалковщину, но она ни в какую: «Это цыганщина, а мне нужна арфа, чтобы звучало дорого». О’кей, мы нашли арфистку, записали с ней несколько композиций. Я показал ей фрагменты сериала, чтобы она понимала, какая должна быть музыка, и она сыграла какие‐то классические произведения, дублей пять-шесть. Получилось что‐то ненавязчивое, не быстрое и не медленное, лаунж, как будто на заднем плане что‐то мурлыкает. Я из этого кое-что выбрал и отправил Лере на утверждение, она сказала «гуд». Таким образом мы и работали: она присылала мне куски материала, где требовалось звуковое оформление, и объясняла, допустим: «Здесь хочу, чтобы звук наподобие открывающейся шкатулки, загадочный…» В общем, мне понравилось.

Вообще, у меня часто просят песни для фильмов. У нас же «Районы-кварталы» — рекордсмен, звучит в таком количестве фильмов и сериалов, а отказано в использовании было еще больше. Это приносит какие‐то деньги. Платят кто сколько может. Вот недавно ТНТ для какого‐то сериала про молодежь попросили «Каменные джунгли». Зашли ко мне через мою хорошую знакомую Аню Куксо: «У нас мало денег, не мог бы ты нам ее дать для роликов?» Говорю, присылайте трейлер, посмотрю, если говно, не разрешу. Я к этому отношусь очень трепетно. Меня ни за какие деньги не уговорить. Я посмотрел трейлер, мне понравилось, ничего не ломало, и я дал разрешение.

«Звери» лучшие

Мой творческий отпуск закончился. Мы с ребятами уехали в Питер и занялись записью нашего сборника на студии «Добролёт». Сначала хотели назвать его незамысловато — The Best, а потом за три недели до даты презентации альбома придумали: «Давайте как в номинации про лучшую рок-группу — „Звери“. Лучшие». Этот альбом не просто компиляция песен из разных альбомов. Мы выбрали 25 композиций и записали их в новом звучании, максимально приближенном к тому, как мы играем вживую на концертах. Здесь эффектов нет, мы все играем руками без добавления чего‐либо вроде электронных барабанов, синтезированных звуков и прочего. Обычно у нас они присутствуют: и шумы, и сложные цифровые заморочки, фильтры. Но для бэста все специально было сыграно с одним звуком.

Обложку оформляли мои друзья — художники Володя и Маша Семенские. Они занимались каллиграфией: вписывали тушью в квадрат слова, опускали бумагу в воду, тушь растекалась, лист доставали на просушку. И так много, много раз. А потом из вариантов тридцати удачных мы выбрали один самый лучший. У меня остался весь рабочий материал — целая кипа листов. На презентации мы их в рамочках дарили людям. Так что все эти размытия не на компьютере сделаны. На фотографиях внутри буклета — да, а на обложке вручную.

Красный цвет уже добавили потом, сначала у нас все было монохромное. У «Зверей» всегда присутствовало это цветовое сочетание — красно-бело-черное. Альбом «„Звери“. Лучшие» можно повесить на холодильник, в его обложку вшиты магниты — это была коллективная идея. Самым сложным было найти фабрику, где вручную согласятся вклеивать фрагмент пленки. Люди покупают этот альбом не только как сувенир, но и для использования по прямому назначению — послушать, не все ведь знают, что появились какие‐то новые варианты песен, другой звук. Несмотря на то что все можно послушать онлайн, все равно есть какая‐то магия от физического носителя — тактильно ощутить альбом очень приятно. Вещь! Нам было важно, чтобы эту пластинку можно было почитать, пощупать, прикоснуться, положить на полочку. Ну или на холодильник повесить.

«Звери» — зрелая, популярная группа, в которую пришли профессиональные музыканты, знающие свое дело, играющие не хуже предшественников. Если прежним составом мы больше брали задором, тин-роком — когда Кирилл больше прыгал за клавишами, нежели на них играл, — то с приходом Лёши Любчика и Славы Зарубова стали, скажем так, взрослее. Кстати, Лёшу нам посоветовал себе на замену Костя Лабецкий: он вернулся домой в Новосибирск, исполнил свою мечту — стал летчиком малой авиации. А Слава Зарубов на тот момент поиграл с «7Б», с Марой. Он нам понравился, и мы его забрали себе вместо Кирилла. Тот после ухода занялся тем, чем и без нас занимался, он же диджей.

Мы выросли, подзакоптились, остепенились. Качало нас мощно и в этом составе тоже. Постепенно начался уход от алкоголя, плавный, но не полный отказ от него или ограничение по состоянию здоровья. Просто нам стало понятно, что надо притормозить, потому что шатало жестоко, головы срывало. Лёха Любчик, когда выпивал, переставал себя контролировать, поэтому он перестал пить совсем. У него оказалась сильная воля.

Я в коллективе и автор, и исполнитель, и инвестор, и работодатель. Получается, что я — главный. Это негласно, просто понятно всем. Уже исходя из этого, все как‐то адаптируются и принимают некие правила совместной работы. Например, на концерте мы всегда трезвые. Выпить можете, но напиваться нельзя. После концерта что угодно. Иначе это же подстава: мы все выходим работать, а тут такое здрасьте! Это правило для нас святое. Даже если, допустим, один выпил чуть-чуть, а другой это заметил, то не молчит, высказывает ему: «Ты в следующий раз поаккуратнее, эта херня никому не нужна». У нас такое невозможно, чтобы кто‐то нажрался, его унесли, а техник подменил.

У музыкантов особый склад ума, поэтому понять их очень сложно. Большинство считают, что их инструмент самый нужный и чем больше нот они сыграют, тем круче. Это первый признак музыканта. Некоторые музыканты хотят занять собой все пространство, кто‐то знает, что может сыграть миллиард нот в секунду и делает это, а кто‐то понимает, что он это может, но в данный момент это не требуется, в этой песне их нужно всего лишь пять. Кто‐то понимает, а кому‐то говорят. Мы только сейчас приходим к какому‐то общению, которое должно быть в коллективе. Мне бы хотелось, чтобы группа жила внутри, это очень важно для творчества.

Чужие стихи я беру только для того, чтобы свое разбавить. Когда все смешивалось в кучу — Бондарев, я и Полиенко, — было интересно, много красок, как насыщенный коктейль. А когда пишу только я, получается некий чистый напиток. У Полиенко своеобразный текстовой слог. Странновато-задиристый, смелый, задорный, панк-рокерский, озорной. Я тоже озорной, но меня больше тянет в бытовую романтику. Когда выпью, я озорной. А что такое озорной? Это человек, который любит веселиться и делать людям приятное.

Я не завидую, я радуюсь удаче. «Клятвы» — какой красивый текст, особенно второй куплет: «…и быть прозрачной во всех секундочках любви. И обещаньях». Фантастика — написать такое. Молодец, конечно, Валера, завидую, но по-доброму. Мне вообще непонятно, как можно конкурировать с кем‐то, если ты цельный человек со своей вселенной. Можно только порадоваться какой‐то строчке интересной, которая хорошо вписалась, соответствует моему внутреннему миру. Это круто, это радость, а не зависть. В музыке, может быть, какая‐то белая зависть посещает, но не в поэзии. А если кто‐то завидует мне, значит, все хорошо у меня. Но я от таких людей стараюсь держаться подальше. К сожалению, иногда только со временем можешь разглядеть подобное в человеке. Зачем с таким общаться? Так и до убийства недалеко. Как Моцарт и Сальери! Мне аж страшно стало — чтобы я общался с человеком, который завидует мне! Бежать надо от него, бежать, бежать скорее! Зависть — страшная вещь.

В альбоме «Один на один», кроме Валериных и моих текстов, есть, конечно, и Вити Бондарева. Он постоянно пишет и присылает мне стихи, я что‐то выбираю. Если что‐то дергает, цепляет, я из этого текста начинаю делать что‐то свое. Обычно он присылает текст по имейлу. Если я молчу и не отвечаю, значит, нет. Если у меня сразу же не происходит обратной реакции, то ничего не получится, не сработает. Разумеется, это вовсе не значит, что я считаю стихотворение плохим и оно мне не нравится само по себе. Просто не годится для песни. Дело в том, что стихотворения Витя пишет куда более складно, чем тексты. Иногда он мне присылает не стихи, а тексты. Это его видение песен. Он думает: вот на этот текст Рома может написать хорошую музыку и будет хит. А это неправильный подход, поэтому на большую часть присланных Витей текстов я никак не реагирую, не цепляет. А цепляет, когда он присылает поэзию. Но как только он заходит на мою территорию, тут же становится посредственным и неинтересным. Удивительная вещь, правда?

Песни «Зверей» всегда были искренними, может, в начале более простыми и односложными, без слоев, в чем нас упрекали тогда. Но не без глубины — она заключается только в искренности. Бондарев гораздо спокойнее относится к тому, как я переделываю его тексты под себя. Это и есть творческий процесс: ты берешь текст и отсекаешь лишнее — так скульптор высекает новую статую из чужого изваяния. Поэт мне принес медведя, а я сделал из него косулю.

Сам для себя ты гораздо лучше чувствуешь, чем кто бы то ни было. Даже самый близкий человек никогда не будет тебя понимать так же хорошо, как ты себя сам. Я иногда смотрю на свои старые песни и обалдеваю — как это все писалось? Я анализирую некоторые из них сейчас, думаю, как красиво! Это как же надо было свободно и открыто мыслить, быть ничем не зажатым. Вот летит рифма, я ее ловлю и засовываю в свой голодный желудок. Но она там не умирает, живет. Вот она вылетела изо рта и полетела дальше вместе с песней…

В Таганроге у нас был литературный «Клуб-96», я там не читал стихи, но пел и знакомился с поэзией. И вот спустя годы мы решили делать «Стихи на салфетке» — формат литературного вечера. Камерный такой формат. Читает Витя, читаю я, иногда я пою, а Слава Зарубов играет на клавишах. Позднее мы выложили видео на одну из песен, «Смена караула», в нашем паблике в «ВК» с соответствующим предупреждением — я просил людей не шэрить ее самостоятельно. В этой песне есть мат, а я в целом против мата со сцены: некрасиво и необоснованно ругаться во время концерта. Но в этой песне я абсолютно искренне пою, и эти слова в припеве там не звучат как матерщина.

Многие люди решили, что эта песня про службу в армии, но это очень поверхностное заключение. Я вижу в этом тексте одиночество творческой личности. Я и есть этот солдат. Он застрял один на посту своем. И ни горя, ни страха не осталось. Смены караула не предвидится. Тебя никто не заменит. А где‐то есть на свете звезды мюзик-холла… Это не вразрез. Это часть меня, и она очень печальна сама по себе, печальна и безысходна. Жить и петь людям об этом мне не очень хочется. Мне бы хотелось видеть в зале людей, которым я помогаю. Чтобы они от моих песен становились лучше, добрее. Чтобы они светлели. В этом назначение музыки. И такое творчество делает их светлее тоже, но, если я ударюсь в «Смену караула», в эту творческую безысходку одиночества, будет меньше пользы от моей работы.

В рамках «Стихов на салфетке» я могу показать, чем еще я живу, какая еще есть во мне сторона, которую вы не знаете. Не потому что я ее скрываю, а потому что особо она никого не волнует. Это никому не надо. Об этом‐то и песня: на фиг никому не нужен этот солдат, на посту стоящий. Я не хочу находиться в состоянии, в котором я ною со смурью своей — пожалейте меня, посочувствуйте. Типа смотрите, какой мир жестокий. Но иногда оно меня посещает.

А после «Стихов на салфетке» в Питере я подрался. Мы гуляли с Витей и Митей (мой товарищ петербургский и друг детства Марины), я просился в бар гостиницы «Европа», но нас не пускали, и мы пошли на Думскую. Зацепились с кем‐то языками, и в результате я получил в пятак. Потом парень, с которым мы поцапались, написал в соцсети, что подрался с Ромой Зверем. Так родился второй куплет песни «Я молодец».

Вообще‐то, с годами мне все больше и больше становится плевать на многое, что раньше меня раздражало. На хамство мне плевать уже, я спокоен. Я чаще мирюсь с несовершенством этого мира, понимая, что некоторые вещи неизбежны, один в поле не воин и лучше поберечь силы для хороших и добрых дел, чем распылять желчь и бороться с этими неуловимыми мельницами. Но иногда бывает, находит. Негативная энергия должна выходить, вот она и вышла в виде легкого кулачного боя. Дали в пятак, утром болел нос. Ничего в этом нет постыдного. Небольшая драка, сам ведь виноват, правильно? Как на том советском плакате лозунг: «Выпил, ругался, сломал деревцо — стыдно смотреть людям в лицо!» Утром мне тоже было стыдновато: видать, голова у меня отключилась, и я зажег. А когда мне написали в интернете эти «бойцы», мне стало уже смешно. Один чувак прислал фотку, на которой со мной обнимается: «Извини, чувак, не признал!» А другой у себя написал: «Я вчера пиздился с Ромой Зверем!» У людей остались эмоции, они этот эпизод запомнят на всю жизнь.

А с Сашей Войтинским мы не расставались, просто не общались несколько лет. Он ушел в кино, я остался в музыке. Мы изредка встречались, даже обсуждали какие‐то сценарии для клипов «Зверей». Саша говорил: «Да-да-да, надо снимать», но занимался в конце концов своим кино. На «Клятвах» мы снова сошлись. Ему реально казалось, что я не нуждаюсь в его помощи: если Рома учится на режиссера, значит, он сам будет все снимать и поддержка ему уже не нужна. А я просто не мог решиться снимать один, мне с Войтинским спокойней работать. Я боюсь этой режиссуры, у меня все еще есть эта неуверенность: правильно я делаю или нет? Мне все время кажется: а вдруг оператор лучше меня представляет себе картинку? А что, если сценарий недокручен? Остаются опасения, что кто‐то понимает, как надо воплощать замысел, лучше меня. На самом деле я все хорошо понимаю. Просто до недавнего времени я не был готов всю ответственность взять на себя. А вот с Сашей снова поработал и понял: можно и надо брать. Я готов.

Когда Саша ушел окончательно в кино и был занят своей новой работой, а я отказался от прежней музыки и решил заняться другим, наши пути разошлись. Он не понимал, зачем я отдаляюсь от того, что приносит деньги. Мы изредка встречались. «О, как много фотоаппаратов у тебя! Картины? Увлекаешься живописью, значит… — Он как бы посмеивался чуть-чуть. — Ты теперь совсем ушел в искусство». Он почему‐то так ревностно относился к тому, чем я стал заниматься, к тому, что мне действительно было интересно в моем новом окружении.

— Зачем, чувак? Ведь все же есть. Пожалуйста, ходи в свои галереи, но что ты забросил музыку? Вот у тебя хорошая песня, давай ее раскрутим?

— Я хочу вот эту.

— Так она же не хитовая, ее никто не возьмет на радио.

— Мне плевать, я хочу, чтобы ее люди услышали. И на нее хочу снять клип.

— Да, я знаю, куда ты клонишь. Ты хочешь уйти от привычного, односложного.

— Саш, я экспериментирую. Тебе интересно снимать «Джунгли»? А мне интересно с художниками говорить о нонконформистах 80-х годов.

— Да ну тебя! Давай снимать клип!

И вот так мы «снимали» с Сашей клип лет шесть. В итоге ни одного, пока не случились «Клятвы». Когда Саша вернулся спустя столько лет, он сказал мне: «Как же я мог не замечать, что мы так разошлись, отдалились друг от друга? Я вообще забыл про вас». Какое счастье, что мы снова друг о друге вспомнили и снова можем говорить, говорить.

На тот момент, когда Саша еще не вернулся, а нам надо было снимать клип на «Клятвы», мы начали поиск профессионалов, которые могли бы со мной работать в команде. Одному страшно, неуверенно, да и просто невозможно. Ты можешь сам выполнять роль сценариста и иногда с позиции оператора вносить свой вклад, так как ты придумываешь и видишь картинку в своей голове: какой свет должен быть, цвет, объем, состояние. Но слишком многое зависит от команды, которая должна тебя понимать.

Мы стали интересоваться у знакомых, у нас было несколько кандидатов. Было непросто — специалистов у нас мало, и они при деле. В итоге моим вторым режиссером стала Надя Илюкевич, которая работала какое‐то время у Германики на проекте. Надя достаточно долго работает в кино и в принципе знает всех, начиная с режиссеров и операторов, заканчивая визажистами и реквизиторами, она могла меня сориентировать. Плюс она оказалась близким мне по духу, по своему устройству человеком, по своему отношению к разным вещам — к работе, к дружбе и так далее. Нам повезло, что мы с ней сошлись, но это естественно, ведь люди притягивают себе подобных, находят тех, с кем они могут жить, общаться.

В кино есть такая интересная вещь: там каждый отвечает только за свой участок работы и больше ничего другого никогда не делает. Это очень киношное явление, с которым я столкнулся, знакомясь с этим миром. У них все очень жестко — обед по расписанию. У операторов есть своя гильдия, свой профсоюз, и они не могут работать за деньги меньше минимальной ставки… А Надя больше, чем второй режиссер: она живет кино и верит в людей. А еще она очень трудолюбива. Она не понтуется, а работает. Она смогла собрать такую команду, которая могла воплотить определенный замысел.

Зоя

Ябыл в туре, «Звери» ехали в Уфу, когда я узнал, что Марина беременна. На радостях мы устроили в автобусе жуткое бухалово. Потом мы остановились, я бегал в снегу: жарко! Мне было все равно, будет второй ребенок мальчиком или девочкой, но даже подсознательно девочку больше хотелось. Сначала на УЗИ нам объявили, что будет мальчик, я подумал: закономерно! И месяц, а то и полтора мы жили с мыслью, что у нас будет сын.

Мы думали, как назовем, но придумать имя так и не смогли. Даже не спорили, просто думали, как назвать, чтобы всем было хорошо. Еще же нужно, чтобы имя удачно сочеталось с отчеством, чтобы было созвучно, красиво. И вот Марина как‐то вернулась с УЗИ и сказала: «Они ошиблись, будет девочка». Нам сразу полегчало, поэтому с выбором женского имени проблемы не было. Марине очень нравилось имя Зоя, она даже Олю хотела назвать так, но я тогда настоял, а она обмолвилась, что, если когда‐то родится еще одна девочка, хотела бы назвать ее Зоей. Так и вышло.

Зоя Романовна у нас родилась 9 июля 2015 года. С появлением второй дочери я стал аккуратнее. Бывают моменты, когда в голову лезут страшные мысли, лишь бы ничего не случилось плохого, боишься, что это все кончится, разрушится. Не все же от тебя зависит, живешь в этом нервяке: лишь бы пронесло, не случилась авария, ничего не упало, не сломалось. Со стороны это не очень заметно, оно внутри меня как паранойя.

На меня очень повлияла смерть Миши Горшенёва из «КиШа», хотя я его близко не знал. Мы как‐то играли в Питере, ко мне за кулисы пришла жена Андрея Князя, Агата Нигровская, с Мишиными вдовой и дочерью. И когда я фотографировался с его дочкой, мне пришла в голову мысль: как же так? Жил человек, талантливый, творческий. И вот себя фактически убил. Я не хочу его винить, это его выбор. Я смотрел на его дочь, и мне было не по себе. Он не увидит, как она растет. Елки-палки! Ради чего все? Теперь его нет. Многие вещи нельзя изменить, и у каждого свой путь. Но ведь он мог сделать что‐то еще. И вот это «сделать что‐то еще», наверное, помогает многим людям не закончить свою жизнь раньше…

Марина работала художником на клипе «Прогулки», и Зою мы оставили под присмотром ее родителей. «Прогулки» — ироничная, легкая песня, в которой мы гуляем и подкидываем монетки на удачу, а остальные людишки сидят в своих клеточках. В «Прогулках» я сделал простую, доступную, комфортную музыку, не слишком подходящую к такому тексту. Изначально музыка была другой, больше хулиганской, как три блатных аккорда. Но я ее переписал.

«Прогулки» не совсем про любовь. Они о том, что «открыли клетки» и «никто не вышел». Символизм этого текста мне понятен. Клетки — это квартиры. Никто же не выходит сейчас гулять за полночь, все по домам сидят. А эти двое гуляют по ночному городу. На альбоме, на иллюстрации к «Прогулкам» изображены не то мишки, не то котики — звери, в общем. Парочка — он и она. Думаю, я на мишку все же больше похож.

Эта прогулка как призыв: выходите из клеток! Ночь прекрасна, вас ждут романтика, приключения, чудеса, авантюры, поцелуи… А «кидать монетки» — это символ возможностей и случайного выбора, провидения. Ты кидаешь монетку в никуда, не понимая, что произойдет: куда она прилетит, выпадет орел или решка, или вдруг она на ребро встанет. Или найдешь ли ты вообще эту монетку, когда подкинешь ее вверх? Ты подбросил и не видишь ее, а она там крутится, и только потом слышишь ее удар о землю — дзынь!..

«Прогулки» — это даже не история, а идея: я слушаю песню, и в моей голове представляются картинки без какой‐то сюжетной линии. Я постарался свои фантазии на тему, о чем поется в песне, оформить в виде кино. Когда есть идея, все остальное — дело техники. Во-первых, есть второй режиссер. Есть раскадровщики, которые распишут, с какой стороны, кто откуда выходит. Оператор, которому ты говоришь: «Я хочу, чтобы картинка была, скажем, как у Хичкока в таком‐то кино». Художнику говоришь: «Мой герой — бандит, только одень его не как лоха, а как прикольного, настоящего бандита».

Сценарии строятся все одинаково — трехактная система, как в пьесах у Чехова. Ты просто заполняешь собой все эти ячейки. В «Прогулках» я конкретно героев не видел, важны не они сами, а настроение. Я просто представлял людей, которые гуляют по городу, и больше никого нет. Только они и город. Конкретные действия в кадре придумывали все по чуть-чуть.

Мне хотелось, чтобы в клипе обязательно присутствовал кто‐то из Питера. Если просто по Питеру будут гулять приезжие, как‐то это уже чересчур, да? Должны быть и местные. Стали думать: кто есть в Питере? Договорились с друзьями… Кстати, мама одноклассницы Марины — известный питерский дизайнер Лариса Погорецкая. Мы давно у нее одеваемся. А поскольку история «Прогулок» подразумевает нечто красивое, стилизованное и элегантное, гармоничное архитектуре города, мы одели всех героев в Погорецкую.

Второй парой стали Лера Германика с Вадиком, с которым я до того момента не был знаком, мы с Мариной не были у них на свадьбе. Ну а третьей парой были мы. Все сошлось. Я поместил героев в красивые точки Санкт-Петербурга. Где в городе романтика? На крышах? Хорошо, есть. По каналам покататься на лодке? Рассвет на Стрелке встретить? Классика жанра. Только эти герои, без посторонних. Как будто город принадлежит только им. Мы огораживали съемочную площадку. Кроме того, я заранее искал места, где меньше скопления людей. Перед Исаакиевским собором не расчистишь пространство.

Я неоднократно бродил по центру и вечером, и ночью, смотрел, как дома подсвечены. Песня вообще‐то про «прогулки по ночному городу». Моей задачей было не показать достопримечательности, а передать его атмосферу. Наши персонажи — не главные герои, а просто люди, которые гуляют по городу, болтают, целуются, пьют шампанское. Они лишь проводники этой атмосферы. Поэтому никаких сверхзадач перед актерами я не ставил. Больше говорил, куда нужно смотреть, каким боком повернуться — в основном технические вещи.

Допустим, Леру с Вадимом снимали с крана. Бывало, то камера не туда улетит, то Лера отойдет с нужной точки, откуда нужно кидать монетки в Чижика-Пыжика. И только когда мы сели в лодку, отплыли и начали пить шампанское, смотреть на город, тогда все немного расслабились. И все ракурсы были хороши.

Нам повезло с погодой: до и после съемок шел дождь. Но нам достались две шикарнейшие ночи — теплые, безветренные, самые лучшие за все это лето в Питере. А в остальном было довольно нервно, даже по кадрам с бэкстейджа видно, какое напряженное у меня лицо. Я ведь бросил курить, но на съемках в Питере выкурил несколько табачин, потому что понервничал. А так ведь нельзя на съемках ни пить, ни курить. Не хочу быть больше режиссером!

Страха нет

Яочень давно ничего не писал сам. Может, полгода или больше. А тут июль, я один дома. Все уехали на дачу в Репино. И тут ко мне постучался некто я, не Роман Виталич, не рок-звезда.

— Тук-тук, можно к вам?

— Заходите, чего надо?

— Вот серенаду хочу, чтоб ты сочинил. Как будто поешь ее девушке, стоящей на балконе.

— Давай напишу!

И это происходило так легко и быстро, получалась даже не песня, а какое‐то размышление на тему. Из-за того, что, видать, я не запаривался, она написалась разом, без творческих мук. За два дня. В первый день я написал два куплета, остановился, потому что уже не шло, а на следующий дописал третий. Она рождалась так же стремительно, как «Люба». Это даже не рождение было, а онлайн-воспроизведение легкой мысли… Так, подъезд, серенада, окно, у нее день рождения, вокруг люди, на меня никто не обращает внимания и… раз, два, три — написалась. Готово, получите!

Это мои фантазии, но с картинками из жизни. Невозможно же так написать из головы: «Вот нужный этаж, два налево, и вот они». О чем речь идет? Об окнах, это же серенада! А еще мне Оля как‐то прочитала «Ромео и Джульетту» и сказала, что очень хочет, чтобы ей какой‐нибудь мальчик спел под окном, стоя на колене. Меня, наверное, это зацепило, и я написал «Серенаду» — она же сама по себе подразумевает стояние под окнами. Уже дочь становится моим вдохновением, и меня это радует.

«Настя» совершенно другая, ух! Настя, Настя, стена стеной. В стену головой. Когда завершал свое путешествие таганрожское, я встречался с одной девушкой. Она была взрослее, конечно, чем все мы. Звали ее Настя. Та самая, о которой я рассказывал в первой книге. Настя была такой нежной кошкой, что все ее помнят. Текст очень старый на самом деле. О том, что так все сильно, что готов биться в стену головой. Настя, Настя… Это юношеская эротическая мечта. Мы как‐то общались с Валерой и вспомнили эту Настю:

— Да-да, такая была.

— Помним, помним.

— И ты тоже?!

— И я…

Вот этот самый момент «и ты тоже» прекрасен.

А главное, у всех только хорошие воспоминания. Фантастические. И вот посвящение человеку… Мне было лет девятнадцать. Взрослый, но я поздно созрел, скажем так. Я же стеснительный парень. Для меня все это было очень сложно. Если бы не инициатива женщин, девушек, то ничего бы и не было… Настя была немного нимфоманка. Я не помню, в первый раз или нет, мужчины могут этого не помнить. Если мне это так запомнилось, то, может быть, и первая. Пусть будет тогда Настя. Если меня до сих пор греет это яркое и светлое воспоминание, наверное, этот человек и был для меня первым. Повезло Насте, если о ней пишут книги, до сих пор стихи посвящают и песни? Где сейчас эта Настя? Мы не знаем. Она была открытым, добрым человеком, могла обнять тебя, маленького мальчика, погладить, приласкать… Вот сейчас уже никто не приласкает. Все только смотрят восторженно и с тревогой — что он еще отколет? Но это правильно, это субординация.

«Муха» — в новенькой киноленте муха на липкой ленте… Это о том, что все мы хотим блистать в лучах прожекторов, чтобы нас фотографировали, любили, мы были нужными как можно большему количеству людей. Я уверен, что это надо всем, за исключением редких единиц, которым все равно. А большинству хочется, чтобы их похвалили, заметили, сказали какую‐то приятность. Попасть на большой экран, чтобы тебе аплодировали. Особенно у актрис это хорошо проявляется. Но не только. Если раньше такой возможности не было и обсуждать было нечего, то сейчас, если захотеть и поднапрячься, в принципе, этого можно добиться с помощью соцсетей.

В этом альбоме только одна песня, написанная вместе с Бондаревым. Это «Корабли». Витя прислал мне текст, первый куплет меня зацепил, и мы решили поиграть в своеобразный пинг-понг: я отсылал Вите свои варианты продолжения, он мне свои. Я прислал ему второй куплет («Черные самолетики…»), а он начал кидать последний («Солнечное сплетение…»). Он хотел, чтобы третий куплет заканчивался на таком же приеме, как первые два. Я для тебя многое — ты для меня все. Ты без меня справишься — я без тебя нет. И там у него тоже было что‐то типа: «Я для тебя это, ты для меня то‐то». Мне показалось, слишком много будет этих противопоставлений. Это хорошо сработало два раза, и если мы еще раз повторим, то исчезнет эффект. Мне хотелось закончить чем‐то другим. И Витя, кажется, предложил: «Это тебе нравится. Это меня убьет». А я подытожил: «Все корабли отправятся с летчиками под лед». Никто не победит в такой ситуации. Мне хватает эротики и не хватает любви. Что здесь непонятного? Мне хватает тела, но не хватает души. Эротики достаточно, а любви мало. Вот и все. Если эротику заменить словом «порнография», будет то же самое.

Эротика — это антоним любви. Мне не хватает любви и хватает эротики, любви — как чувства, а эротики — как физического удовлетворения. Все хотели здесь видеть припев. Саша послушал песню, она ему очень понравилась. «Но только припева не хватает», — сказал. А я доказывал всем им, что здесь никакой припев не-ну-жен! Его здесь и нет. Его роль играет проигрыш. В конце каждого куплета — некое подытоживание, оно и есть смысл песни. А на проигрыше человек отдыхает и переваривает услышанное в куплете.

Меня так удивило, что для поклонников в альбоме стали любимыми именно «Корабли». Я, в принципе, понимал, что они неплохие, но не предполагал, что на них так среагируют — очень тепло, искренне и трогательно. Кроме «Серенады», в альбоме еще две песни с моим собственным текстом. Одну из них я написал года три назад («Ты так прекрасна»), а другую («Пацифиста») — прошлой зимой, когда пластинка была уже практически готова. Хотя «Ты так прекрасна» я тоже «обновил» не так давно, около года назад. Я написал еще один куплет, он в песне второй.

Если подобрать простые-простые слова, то все, что между нами, объясняется простым словом «роман». Это еще и как игра со словами: «роман» — «Роман». «Битая посуда», «сломанный диван» — это веселье вечернее. Больше бились бутылки да стаканы. И диван там же, в гостинице, скорее всего, там дело было. «На Цветном и на Каретном» — это воспоминания больше. Я сам путаюсь, кому посвящена и о ком написана эта песня, если честно. Тут настолько смешались фантазия с реальностью, что уже нельзя сказать однозначно.

А «Пацифист» совершенно другой. Написан был в связи с многочисленными вопросами людей, которые задаются все время. Наступила точка кипения, и родилась эта песня. Глупые вопросы из соцсетей, из жизни, при встрече. Попались подряд, наверное, несколько странных людей с такими вопросами. Это люди, которые не в курсе ничего. Это очень удивляло, раздражало и бесило. Ну и прорвалось.

Изначально у меня не было представления о том, как оформлять пластинку. Предыдущая «Один на один» не выходила на физическом носителе. Но поклонникам все же важно пощупать, унести с собой что‐то с концерта. Потрогать, понюхать. Появилось название, смысл которого надо было воплотить на обложке диска. Неплохое название для альбома — «Страха нет». Но где‐то он все‐таки есть. А хочется, чтобы его совсем не было. Наоборотка такая. Оно, может, и страшно, а нам все равно, не боимся мы волка и сову. Пусть нам страшно, но мы все равно косим трын-траву. В том смысле, что нам не страшно сделать что‐то новое или не очень, будет ли это популярно, непонятно, как вообще к этому отнесутся люди. Но это наш путь, и мы не боимся. Страха нет.

Когда я задумался об оформлении, не было идеи иллюстрировать каждую песню. Была мысль сделать какую‐нибудь обложку и буклетик с текстами. Мы даже отсняли здесь на студии кое-что. На обложке мне виделся кричащий человек, у которого глаза и рот заклеены черными плашками. И надпись: «„Звери“. Страха нет». Но когда я это сделал, увидел, что получилась очень страшная, агрессивная картинка с жуткой фотографией. Это никуда не годилось.

И мне тут же пришел в голову Воцмуш и мысль о том, чтобы иллюстрировать каждую песню и какую‐то картинку взять на обложку альбома. Воцмуш — хороший акварелист. К тому же он все время делает зарисовки, дружеские шаржи на своих друзей: и на Мишу Новокрещённого, и на Машу с Володей Семенских — на всю эту компанию фиолентовскую. У него очень много работ, на которых изображены карикатурные персонажи, и все они легко узнаваемы. И рисует он достаточно быстро.

Я позвонил Маше Семенской, чтобы взять его контакты: «Мне нужно срочно оформить альбом. Ты думаешь, Воцмуш сможет?» — «А вот он только и сможет», — ответила она. Мы встретились в «Жан-Жаке» на Таганке, вместе с ним была его подруга Даша Рыбина, тоже художница. Просто Воцмуш крутой, с именем, а Даша пока нет, такая девочка. Муза. Я принес тексты. Сначала я показал именно тексты — песни сразу послушать не дал. Музыка ведь очень сильный фактор, который меняет все. Мы посидели, обсудили, как, в каком стиле будем работать, что бы мы хотели увидеть в итоге. Это было что‐то обоюдное, такой пинг-понг из идей.

— Вот текст «Элвиса». Попробуй его визуализировать. Что ты видишь сам? Как можно это оформить?

— Ну здесь зацепимся за это… А какие должны быть цвета?

— Классика: черный, красный и белый.

Он тут же к какой‐то песне сделал легкую зарисовку карандашом. Отлично, примерно в таком легком стиле и требовалось. И чтобы это не было прямым визуальным повторением текста, скорее ассоциацией. Он показал, какие у него есть еще картинки, я ткнул пальцем, что было бы прикольно. Важным моментом было то, что нужно было соблюсти формат квадрата, то есть обложки диска.

На следующий день после встречи я отправил им песни, а два дня спустя они уже пришли с готовыми работами. Даша ничего не рисовала, она работала музой. Собственно говоря, это она и есть на обложке. И на иллюстрации к «Ты так прекрасна» (эта картинка у них уже была до того) тоже изображена она. То, что это чужая девушка, меня нисколько не обламывало, это же образ. Мне понравилось, как все это сделано. Воцмуш очень талантлив и делает все достаточно быстро. Они выполнили работу всего за два дня, потому что улетали на два месяца в Таиланд. Я был в полном восторге.

С картинкой к «Мухе» все понятно: это «Оскар». У нее так руки сложены, будто она благодарственную речь произносит. А эти трое «Оскары» и есть. Воцмуш прочел текст, и у него сразу же родилась ассоциация с Голливудом, а потом этот «Оскар» у нас всплыл в виде клипа. Выходит, это точное попадание, если идею независимо друг от друга прочитало несколько человек.

«Страха нет» — отсылка к известной картине Делакруа. Потому что это революция. У кого‐то, может, кровавая, а у меня бархатная. На картинке к «Элвису» Пресли присутствует как символ, Элвис же большой, поэтому он тут как будто бы на огромных ходулях, и при этом у него маленькая голова. Он тут и не человек, а словно сотканный из человеческих представлений о нем образ. На рисунке к «Насте» Воцмуш нарисовал меня с гитарой в подъезде у двери со звоночком. Картинка к «Кораблям» — это спасение человека. На самолете девочка сидит и спасает его, кидая вниз к лодке ленты. Это в песне борьба как война идет, а нарисовано спасение. Меня бы смущало, если бы самолет бомбил лодку. «Снегурочка» — супер! Под ней как бы волк, а вроде и мотоцикл. Она у нас соврэмэнная — на мотоцикле, в шлеме. С сигареткой поди, да? За уши вцепилась и несется вперед.

На картинке к «Серенаде» изображен не совсем я. У гитары гриф, где колки, изогнут и розетка в виде сердечка, это больше испанская тема. И бородка у него под стать. Это испанский кабальеро, который поет серенаду своей возлюбленной, точнее, ее портрету на стене.

На рисунке к «Пацифисту» запертый чертик — это тот, кто сидит внутри тебя. Я — это и чертик, и тот, кто его запер. Что же мешает выйти наружу? Законы морали, общества. Если он все же вырвется, в принципе, ничего страшного не произойдет. Просто всем вокруг станет не так комфортно, а кто‐то будет послан. Я-то не стараюсь его там держать, держу дверцу открытой, а там уж сам решай, выходить или нет. Иногда выходит.

Вот недавно был случай. Трансляцию концерта «Алые паруса», в котором мы принимаем участие, делает петербургский Пятый канал. Они сообщили: «Мы будем снимать первые пять песен из вашего выступления, хотели бы, чтобы это были „Всё, что тебя касается“, „Южная ночь“, „Районы-кварталы“, „Дожди-пистолеты“ и „До скорой встречи“». Первые пять песен, а мы играем шестнадцать. Ответ очевиден: это невозможно! Если бы мы играли всего пять песен, мне было бы все равно, в каком порядке. А так должна быть какая‐то драматургия, развитие. Я сказал «нет». Но они настаивали.

Интересно, а другому хэдлайнеру вы тоже будете диктовать сыграть все хиты в самом начале? Они сказали, что в прошлом году уломали одну рок-звезду. Но нашего директора не проведешь! Она позвонила директору той рок-звезды с этим вопросом, на что он ответил: «Да щас же! Посылайте их!» И это даже не выпускание чертика-пацифиста, это просто защита. Когда они в очередной раз позвонили, я сказал, что готов по громкой связи им все высказать: если они еще раз обратятся со своими дурацкими вопросами, мы вообще не приедем на их «Алые паруса» и деньги не вернем — и не надо врать, будто кто-то пошел на их условия.

Гроза

Пожалуй, стоит начать с наших гастролей осени 2015 года. Уже тогда в моей голове были мысли, что что‐то идет не так. Это «не так» проявлялось больше в отношении музыкантов к работе. Больше всех меня беспокоил Максим Леонов. Нервно и судорожно находиться в коллективе, где кто‐то начинает как бы сходить с ума. Выражалось это в таком слегка старческом слабоумии: его раздражало все. Например, свет на сцене.

Максу было нельзя мигать на концерте, везде должен был быть ровный свет. Мы поменяли светотехника, но лучше не стало. После каждого концерта заходил разговор о комфорте больше для Макса, потому что ни у кого таких проблем не было. А если и были, то незначительные. И тогда появилась мысль сделать свет, который будет прописан в специальной программе под каждую песню. До того мы работали в ручном режиме освещения, это было не всегда удобно, потому что в разных городах разная техническая оснащенность площадок. Мы перешли на новый свет, стало гораздо комфортнее. Но не Максу.

Было несколько стремных концертов, когда все выходили и просто отбывали свое время на сцене. Я это все видел. Зимой, когда мы заканчивали работу над альбомом, шло его сведение и готовился свет для презентации, мы собрались здесь, на студии, и я всем объявил: дальше так работать нельзя.

Практику проведения собраний мы ввели год назад для того, чтобы можно было обсуждать и решать какие‐то проблемы, вопросы. Но все эти собрания были больше для меня и для директора группы. Все приходили на них как на какую‐то группу продленного дня. И никто ничего не говорил. Вообще безынициативно. И я тогда, по прошествии тех ну совсем никаких концертов, сказал ребятам, что надо что‐то с этим делать. Никакой реакции не последовало. Кто‐то опять затянул старую песню про свет… Но было понятно, что дело не в свете, а в самом отношении к работе.

И вот состоялось то решающее собрание. На нем я озвучил, что нельзя пить перед концертом. Это правило уже давно нарушалось, и мы с директором отчаялись общаться с музыкантами вежливо. Я человек достаточно мягкий, я не могу сказать этим дядям: так, чуваки, хватит, трали-вали… Но в какой‐то момент мне пришлось, потому что ситуация была уже на грани.

У нас разные были периоды. Когда мы только отделались от Козина и стали независимой группой со своим директором, нам стало полегче дышать, мы начали оформляться в самостоятельную единицу, не зависящую вообще ни от кого. Мы приняли решение поднять всем зарплаты, потому что, будучи справедливыми людьми, хотели, чтобы все было справедливо. Но… Это никому не нужно. Потому что твою справедливость воспринимают за слабость, и тебя начинают использовать.

На том решающем собрании я сказал: «Я буду обновляться до нуля. Вы думайте, хотите ли вы играть в этой группе на таких условиях». Никакой особой ответной реакции не последовало. Никто толком ничего не сказал. Но я видел, что они были ошарашены, когда я сказал, что хочу обнулиться и перейти со всеми на новый способ общения. Мы договорились, что доигрываем до «Алых парусов» 25 июня в Питере вне зависимости от того, уходят они или остаются, а дальше они принимают решение. Я им еще раз подтвердил: у вас приоритет — если захотите работать по новому договору в коллективе, вы будете работать. Мы даже не открывали кастинг — незачем, мне нужно было сначала получить ответ от них.

Прошел месяц. Мы назначили собрание по поводу новой системы, может, у кого‐то появились дополнения к договору, что‐то в нем не устраивает. Обсудить суммы ставок и так далее. Мы все собрались на студии.

— Ну что, договор почитали? Что скажете?

— Нас не устраивает договор.

— А что конкретно не устраивает?

— Это договор для людей с улицы. А мы что, люди с улицы?

Любчик там что‐то высчитал: «Я вот получал столько‐то денег, а при новых условиях неизвестно, сколько буду получать, выходит — меньше». То есть они даже не поняли, что вопрос так не стоит: будешь ты меньше или больше зарабатывать. Вопрос заключался в том, будешь ли ты вообще работать в группе или нет. И они хором вчетвером говорят «нет».

Я беру со стола договор: «А что конкретно не устраивает? Может, поговорим?» — «Нет». Ну нет — значит, нет. Пауза, все сидят, молчат. Я стою и думаю: вот это да, не ожидал, что все. Легкое шоковое состояние в тишине. Директор их как будто бы вытягивает: «Ребят, ну давайте говорить, обсуждать, искать компромиссы». Но в ответ тишина. Никто не знает, что говорить, за что зацепиться.

Я говорю: «Если вы решили, хорошо, пусть будет так». И они тут же встают и уходят все вчетвером. Директор тоже уходит из офиса через какое‐то время и встречает их у ларька, где они стоят и пьют пиво, вместо того чтобы говорить с нами. Наверное, они стояли там, думая: вот так мы их круто нагнули, все ушли, Рома стопудово щас сломается и нам лучше условия предоставит. Это был саботаж, непонятно кем организованный. Из всей группы новый контракт принял только Слава Зарубов, который любит «Зверей» и любит свою работу гораздо больше, чем деньги и дележки. Слава был готов меняться, брать себя в руки и начинать в старой группе с чистого листа. И я ему за это благодарен.

Последний наш концерт в таком составе был 18 июня 2016 года в Зеленом театре. На сцене я чувствовал себя очень угрюмо… не то что угрюмо, а странно. Сильный ливень начался еще до концерта. Я переживал за все: ну как же так, почему такая непруха? Почему чертов дождь именно в этот день? Ведь завтра же стопудово его не будет. Я надеялся, нас пронесет, но не пронесло, и мы попали в самый угар, отхватили по полной. Я стоял и думал: вот люди бедные, мокрые, как бы все не сгорело окончательно, как бы не отрубился звук. А что там по картинке у операторов выходит? Люди все с зонтами, пакетами, картинки хорошей не будет, наверное. В общем, в голове у меня первую половину концерта была одна мысль: ну не повезло! Поэтому я был достаточно скован и сдержан, пребывал в стрессовом состоянии.

Но потом стало меньше лить, люди закрыли зонты и начали скакать, особенно наш фан-клуб, который стоял справа от меня, если смотреть на сцену. Это меня как‐то воодушевило, и стало веселее. И в конце концов я понял: если случилось все так, то надо радоваться, что хотя бы так. Люди, вон, радуются, что ж ты не радуешься? И я тоже начал радоваться происходящему. Меня чуть-чуть попустило, смотрю, все вроде бы работает, лампочки горят, люди поют. Значит, все нормально, надо расслабиться и получать удовольствие вместе со всеми.

Это наш второй концерт в Зеленом театре. В прошлом году, примерно в это же время, мы сделали первый, тогда людям понравилось, и мы решили повторить, только с большим масштабом в плане света, звука и подготовки в целом. Готовились все потихонечку. Не сказать чтобы прямо угорали — умирали. В принципе, как было запланировано, так и получилось, не считая того, что концерт был украшен дождем. Мы успели отчекаться до его начала. А потом ливануло очень сильно.

Дождь шел очень долго, из-за него мы никак не могли начать. Было непонятно, что делать: вода заливала приборы, инструменты. А закончить выступление мы должны были не позднее 10:20 вечера. Оттягивание начала концерта по причине осадков — это нормально, но возникала другая проблема: если мы будем ждать окончания дождя, то можем и не начать вовсе. Поэтому было принято решение выходить на сцену и играть. Что будет, то будет.

Мы решили снимать этот концерт, потому что давно уже этого не делали. Зеленый театр — это открытая площадка, повеселее закрытой будет для съемки. Есть небо, которое меняется с приходом темноты. Поэтому я решил снимать здесь. Хотя я вообще любой московский концерт не понимаю. Ни на одном я не смог полностью расслабиться и чувствовать себя комфортно. В Питере у нас нет летних концертов, да и открытой площадки там нет. Ледовый, что ли, опять снимать зимой? Мы это уже делали в СКК в 2007-м. Закрытый зал — не очень. Дело не в самой площадке, все равно это всегда нервозная обстановка, когда ведется запись выступления, это отвлекает. Да бог с ней, со съемкой, к этому я более-менее привык. Просто сама публика в Москве очень разная, ведь приезжают люди из разных городов. И вообще, нет какой‐то единой, монолитной культуры города. Это видно на концертах. Хотя, может, мне так кажется?

Если говорить исходя из эффектности кадра, то под дождем все, конечно, красивее. Но некрасиво людям: холодно, мокро. И нам некомфортно, потому что все залито водой и непонятно, где и когда что‐то может сгореть, жбякнуть, ударить кого‐нибудь током. Подиум мокрый, бегать по нему нельзя, можно поскользнуться. Страшно мне не было. Было обидно. Мне‐то бояться нечего: у меня радиомикрофон, гитары на радиосистеме. А у ребят гитары на проводах. У них было больше риска. Когда выходишь, уже как‐то не до страха.

Стоя на сцене Зеленого театра, я отдавал себе отчет, что в таком виде это последний концерт «Зверей». Эмоций особенных от этого факта не испытывал. Я уже успокоился и во время выступления не думал об этом. В принципе, мне было уже все равно: я‐то с этим пожил какое‐то время, решение принято. Последний концерт с этими ребятами, ну и что? Последний для них. У меня впереди еще много концертов.

Настоящее

Я — человек, Роман Витальевич Билык, зарегистрирован по адресу… женат, имею двоих детей и т. д. Это моя первая личность. Вторая какая? Правильно, рок-звезда, это прекрасный образ. Выходя на сцену, я прямо чувствую, что я рок-звезда. Столько людей поет мои песни, супер! Тут даже вживаться не надо, ты вышел, и ты есть. Но как только я спускаюсь со сцены, становлюсь другим. А вот третий — это тот, что в мечтах и фантазиях. Какой‐то романтик, слегка извращенец, странноватый тип, который может вдруг что‐то непонятное начать говорить. Никто его не видит, кроме меня, да и я нечасто. О нем даже никто не знает — вот я о нем рассказал, теперь будут знать.

Этот третий живет со мной всегда. Это он фантазирует, пишет те песни прекрасные и романтические. Строит все эти формы поэтические, рассказывает истории — кто как кого заметил, каким взглядом проводил, что же случилось дальше и почему это стало возможным. Как это происходит? Это даже я объяснить не могу. Мне‐то финал никогда не известен, а значит, его и нет, получается? Душа бессмертна. Смерть, конечно, прекрасная вещь — сильна, как и любовь. Но даже сильные эмоции со временем притупляются. А все эти предательства, зависть… Как‐то очень гнусно, но мелочно было. Может, они происходили просто по глупости этих людей, которые их совершали?

Что бы я мог сказать себе самому образца 2000 года… Если этот чувак стал таким? Правильно делаешь, молодец, спасибо тебе! Вперед! Это все, что я сказал бы тогдашнему себе с позиции своих лет. Это все миф про кризис среднего возраста. Человек родился, и начался у него кризис. Он живет в кризисе с рождения. Один сплошной кризис — младенческий, подростковый, старческий…

Все же еще будет. Оно станет настоящим и моментально станет прошлым. Потому что нет ни настоящего, ни прошлого, ни будущего.

Нет прошлого нет будущего просто

Нет ничего нет даже папирос ты

вдыхаешь пахнущий сиренью воздух

чтоб чем‐нибудь наполнить пустоту

она — абстрактна скрип калош мотив но

реальной пустоты еще противней

нет прошлого следы сдирают ливни

метаморфозы Геростраты ртуть

нет прошлого следы сдирают воды

опровергая ложь метеосводок

зрачки витрин что фотопленка «Кодак»

запечатлели странный профиль так

пялиться в раскрашенные стекла

удел для одиноких кашель коклюш

калоши облака мечом Дамокла

сравните с одиночеством туфта!

Нет ничего! нет будущего! завтра —

не существует это словно завтрак

духовной пищей анонимен автор

сентенции: нет прошлого — нет будущего.

Есть — сегодня. Профиль

анфас в зрачках витрин исчезнет… Пофиг!

как говорится: «близость катастрофы

естественна…»

дышите

На

сирень!

Есть только ты… это стихотворение Бондарева.

Я не скучающий по прошлому человек. Я вообще ни по чему не скучаю практически. Иногда скучаю по каким‐то запахам, ощущениям. Я не скучаю, а вспоминаю. Что угодно! Начиная с запаха водки и заканчивая ароматом духов на шее одногруппницы, которые пахнут так сладко. Запахи и картинки всплывают в моей памяти. Ты думаешь: неужели это когда‐то было со мной? Было, ведь ты это помнишь. Столько всего стирается из памяти безвозвратно, а эти вещи остаются. Значит, это, наверное, важно.

В моем мире большинство живет для других людей. И лишь меньшинство — для себя. Это злые люди, которых мало. Роман Виталич идеалист? Да, я такой. Я мечтаю. Я все время мечтаю обо всем, что происходит. Все что ни возьми, все можно «обмечтать». Допустим, сегодня утром я подмечтывал, как бы нам сделать хорошую цветокоррекцию видеоклипа. Это утилитарно, но я так мечтаю, для меня мечта — это цель, а цель — мечта.

В глобальном понимании я ни о чем не мечтаю. О чем можно мечтать глобально? О новом пальто, как тот персонаж из фильма «Курьер»? Я мечтаю понятными мечтами. Билеты вот купил на самолет, теперь нужно выбрать красивый отель — вернусь, запишем новую песню, снимем клип… А пятнадцать лет назад я мечтал иметь семью, детей. И петь. Мечты сбылись: я и пою, и семью имею. Тогда я ее представлял себе картинкой из счастливой рекламно-обложечной жизни. Мой прежний образ жизни, мягко скажем, не способствовал. Но это уже заслуга женщины. Пока мужчина в бою и в угаре, направляй его потихоньку куда надо. Будь мудрее.

Мечта… Я бы хотел открыть какое‐нибудь заведение, где можно было бы послушать музыку и поесть. Раз в неделю я приходил бы туда на кухню и сам готовил борщ для посетителей. Большую такую кастрюлю. Все бы ели и нахваливали: «Какой вкусный борщ у тебя, Роман Виталич!» А я бы им: «Давайте я вам налью добавки!» Такой хозяин на кухне. Никакого передничка, я буду в красивом шефском фирменном фартуке с пуговичками, а на голове вместо поварского колпака кепка или бейсболка. Такая у меня мечта типа белого костюма Бендера, но только без той потребности в шике, в признании. Белый костюм — это атрибут какой? Сладкой жизни. А поваром на кухне быть — это не сладкая жизнь, разве что кондитером.

Я романтик. Я прагматичный романтик. Мне нравится в работе соблюдать пунктуальность, иметь четкие, определяющие эту работу рамки. Я никогда не опаздываю. Для меня это ужасно. С чем это можно сравнить? Как будто ты в школу опоздал не на пять минут, а на двадцать пять, при этом еще и сменку забыл дома, стоишь перед дверью и думаешь: ну чё уже заходить‐то? Голяк! Метаться куда? Только смеяться будут. А так пришел на второй урок, сказал: «Ой! Там такое дома было! Извините, не мог. Я принесу от мамы записку обязательно. Завтра».

Может, это возраст или еще что‐то, иногда я чувствую, когда начинаю нудить. Я вижу по реакции окружающих людей, когда они капельку начинают грузиться. Со мной это случается редко, просто иногда я могу человеку что‐то настолько увлеченно рассказать, что зайти могу далеко. Наверное, поэтому я чаще всего молчу и слушаю. Я слабо чувствую возраст. Разве что когда смотрю на себя в зеркало в ванной. Марина купила мне крем, надо мазать все эти места на лице. Стою, мажу и только тогда вспоминаю о возрасте. Но так мне 23. Не больше. Просто опыта прибавилось, но я не чувствую, что мне скоро будет 40. Эта цифра меня не пугает. Но когда я возвращаюсь в реальный мир этих дат и цифр, он как‐то не склеивается с тем, что у меня внутри. И от этого происходит конфликт. Удивление — ты отстаешь или опережаешь?

Я чувствую эту большую разницу между своим биологическим и внутренним возрастом. Но я об этом вспоминаю лишь тогда, когда слышу: «Роман Витальевич, когда мне было шесть лет, я с мамой слушала вашу музыку». И в этот момент я понимаю, что я какой‐то дядька. Но какой же я дядька? Я парень! Паренек! Парнишка…

Это не я старею. Это мое тело, но я‐то нет. Я набираюсь опыта, мудрости. Жизненный опыт не связан со старостью, с той, биологической. Ты либо его набираешься, либо нет. Тебе может быть 70 лет, а ты тупой, как бревно, как Буратино, и интеллект твой на 15 лет максимум тянет.

Старости внутри у меня нет. Ее не может быть. Физически я чувствую, что желудок мой ослаб, у меня гастрит, я хожу в клинику, глотаю этот шланг, чтобы провериться, нет ли у меня каких‐то там заболеваний. Теперь ем кашки на завтрак, и шампанское мне нельзя, отпил свое. Мое отношение к этому? Я дожил до этих лет!

Я боюсь заболеть и умереть раньше времени и незапланированно. Внезапно. Херак — и все, умер. Я запланировал некоторые дела, которые я хочу сделать и посмотреть, во что это выльется. А дальше уж как получится. Да и природа уже все сама запланировала — в каком возрасте у нас мужчины умирают? В семьдесят? Восемьдесят? Конечно, всегда есть возможность умереть раньше. Но самой смерти я не боюсь. Если я буду умирать, пусть и не окруженный внуками, а просто сделавшим все свои дела человеком, я отойду в мир иной счастливо. С мыслью о том, что я прожил охуительную жизнь. Я самый счастливый умирающий на этой планете. Так оно и будет. Главное — дотянуть. Боли я не боюсь, я приготовлюсь. Страшна внезапность. Когда тебе говорят: все, чувак, время вышло, труба зовет. Вот этого не хочется, будет обидно, это меня страшит. А саму смерть я даже очень хорошо себе могу представить: как‐нибудь с шампанским, в белой постели. Это что‐то такое хорошее, светлое, как облако…

Интересно, что там будет потом. Ты умер, но осталась от тебя память, информация, которая может существовать и без тебя. Она не может исчезнуть, если ее можно использовать. Твое тело — это всего лишь тело, а то, что внутри тебя — многие называют это какой‐то там искрой божественной, — не денется никуда. У меня было много моментов, когда я мог бы умереть внезапно, начиная с падения ведра цемента со стены на стройке и заканчивая плаванием в океане в месте, где на следующий день такого же пловца съела акула. Как объяснить? Пронесло. Это меня и пугает, что проносит все время. Это и есть паранойя. Я боюсь, что не доживу до прекрасной старости и не умру как нормальный человек.

Живи быстро — умри молодым? Я и так быстро живу. Сколько буду жить, я буду жить быстро и хорошо. И красиво. А когда стану стареньким, даже больше себе позволю, может. Будет самое время испытать новые ощущения. Все их испытали в 25 лет, а я — в 65. Ничего себе фантазия, да? Я буду старикашкой, развратным обязательно. Сухим, поджарым, хорошим, молчаливым. И загадочным. От молчания моего энергия так и будет бить во все стороны. Я в старости все смогу делать. Проблема лишь одна — освободить свою голову, себя. Дело не в каком‐то ведь физическом движении, не в кинетике и не в статике.

Буду говорить молодому поколению: «Знаете эту песенку? Я тот самый человек, который ее написал. Именно я. Нет, я не буду ее вам петь, сами где‐нибудь ее послушайте…» Такое детское тщеславие? Только не раньше бы умереть. И все вы тоже будете бабушками и дедушками со своими татуировками и пирсингом, мы всем им еще покажем, этим, неопытным… Только растущие дети дают тебе информацию, что ты не ребенок, а отец. Это моя сегодняшняя роль, которую я прекрасно выполняю.

У меня со временем меньше стало нервяков, я меньше стал делать каких‐то вещей очень экспрессивных и резких. Мне не нравится уныние, которое иногда посещает совершенно неожиданно. Ну и, как всегда, лезут в голову мысли: наверное, я мало сегодня чего‐то сделал, видать, это у меня не очень хорошо получается. И так далее. Недовольство собой, когда не хочется вообще ничего делать. Хочется закончить все, плюнуть. А потом вздрагиваешь: что это за мысли такие? Как можно на все плюнуть? И какая может всему этому быть альтернатива?

Бродяжничество — вот единственная альтернатива для меня. Возьму и брошу все, только фотокамеры с собой возьму и какие‐то необходимые вещи вроде палатки, спальника. И в путь. Куда угодно! На Алтай, в Среднюю Азию, Южную Америку, Австралию — все равно, только не в Европу, я там был везде — чего по ней путешествовать? Побыть отшельником. Побыть одному. Я все время пытаюсь побыть один. Хочется послать всех к черту или самого себя послать. Так и сделаю, вот только детей надо вырастить. А потом отправиться посмотреть этот мир, пока он еще существует, и проводить время, общаясь с собой и со случайными людьми, которые сразу же исчезнут из моей жизни. Это моя возможная дальнейшая жизнь. А невозможная — это конторку какую‐нибудь открыть, свой маленький бизнес, чтобы он мне приносил денежку, а в это время я буду учить детей играть на гитаре. Нет! Не будет этого! Никаких конторок, никаких уроков игры на гитарке!

У меня тоже нервы порой сдают. Когда что‐то не выходит, я могу разорвать этот предмет в клочья, могу даже повредить свои конечности в агрессии. Поэтому я в последнее время мало делаю что‐то руками, понимая, что могут быть последствия от моей злобы. Она же и вернется ко мне. Как буддист какой‐то. Я все пережил, переварил, понял, как я сам смогу с этим справиться, адаптировал это. Я нашел форму существования, где будет комфортно и мне, и миру. Моя золотая середина. Это не значит, что я прям спокойный стал, меня очень многие вещи раздражают, если что — я первый в бой. Меня очень легко завести по-прежнему. Я все еще довольно агрессивный. Чё нет, когда да!

Без страсти нельзя никуда. Без нее ты милый эстрадный певец, который никому не интересен. Ты посредственен без греховного огня. Без него ты не горишь. Но он не твоя заслуга: просто кому‐то это дается, кому‐то нет. Он может в тебе затаиваться. У меня он есть, он не дремлет, я его контролирую. Ведь у меня есть опыт, который меня и учит, и лечит. И есть люди, некоторые из них остались в прошлом, и я благодарен им за то, что они были, и есть люди и семья, которая рядом, люди, которые за меня и со мной.

Я жду вопроса: «И что это было с тобой?» А это была история жизни со счастливым концом. Это хеппи-энд. Самый настоящий. И оттого, что он такой настоящий, не по себе. Если что‐то смущает, значит, все хорошо. Наверное, это и есть история успеха. Но бой‐то продолжается. Это хеппи-энд только для данной точки времени. Круто, когда герой приходит к цели. Ты дочитаешь книгу, а история продолжится. Как поет один паренек:

— Все только начинается!

Книга третья

«С чистого листа»

Шоу

Далеко на острове Занзибар есть Каменный город — Стоун Таун. Он весь покрашен белым, охраняется ЮНЕСКО. Там все очень необычно: арабская крепость, старые персидские бани тысяча-бородатого года, смесь африканской, индийской и европейской культур. Колорит прям, я люблю такое. И там же стоит маленький угловой домик. Это главная местная достопримечательность, все хотят прикоснуться. Нас туда пустила толстая такая негритянка — мы ей дали денег, она куда‐то их под платье себе запрятала, и, пожалуйста, трогайте экспонаты руками. В этом домике родился Фредди Меркьюри, он там жил до восьми лет, а потом переехал в Панчгани, в Индию, где уже и стал тем, кем стал. В Занзибаре местные долго не хотели делать этот музей, но деньги, видимо, победили. Да и вообще мусульмане там не такие, как в Афганистане или Ираке, они помягче, поспокойнее, не воинствующие. Африка — жарко, океан, банан висит, манго упало: откуда агрессия, зачем?

Когда я выхожу на сцену, я чувствую себя Фредди Меркьюри. Это нужно воспринимать с иронией, разумеется, но на концерте я превращаюсь в человека, которого все любят и обожают. И это дает абсолютно другую энергию, ты становишься другим персонажем на это время. Рома Зверь на сцене и Рома в жизни сильно отличаются друг от друга. На сцене я превращаюсь в рок-звезду — это человек, который орет в микрофон, излучает секс бесконечный, драйв и красоту. Это я. Если люди приходят на твои концерты, каким бы ты ни был, значит, ты им нужен, ты им чем‐то помогаешь, они тебе доверяют. Это твоя публика, твой мир — значит, ты такой.

Каждый раз перед выходом на сцену я переживаю, готовлюсь — это чувство я даже не могу объяснить, но оно есть всегда. Это и волнение, чтобы все прошло хорошо, и сердце иначе стучит. Все потому, что там другая среда, она очень эмоционально агрессивная, и ты хочешь не хочешь, а начинаешь тоже агрессивнее себя вести. Потому что все эти тысячи чего‐то от тебя ждут, ты всем должен сейчас что‐то выдать. Не Васю, не Петю, не Машу они ждут, а именно тебя. Ты должен выйти на сцену, и все скажут тебе: «Эй!», и ты им такой в ответ: «Э-э-й!», и вот тут главное не обосраться. А потом все уже, ты сказал, посмотрел, привык — и началась работа.

Я вижу реакцию первых рядов, и иногда это меня отвлекает. Особенно на больших концертах. Нельзя сужаться до одного человека, не надо смотреть на одного, плачет ли он, разрывается от эмоций или выглядит так необычно, что цепляет. Ты не наедине с ним находишься, у тебя таких — целый стадион. И если ты стоишь и смотришь в одни глаза, ты ничего не успеешь, у тебя другая миссия. Там у каждого в зале есть своя история, свои два интересных глаза, в которых можно многое прочитать и наблюдать весь концерт, и это будет просто наслаждением, изучением человека и сильными эмоциями, переживаниями. Но ты не можешь этого делать, ведь как же тогда другие? Ты стоишь на сцене перед тысячами, ты собьешься, если будешь думать об одном человеке. Лучше пойди тогда с ним и поговори в баре, если он так тебе интересен. А на концерте это выбивает. А еще, не дай бог, драка начнется или, даже страшнее, — женская драка! Это самое ужасное, я этого не хочу видеть никогда. Если вдруг вижу в зале какую‐то заварушку, я отворачиваюсь, закрываю глаза. Хотя приходилось не раз мне останавливать концерт из-за драки в каких‐то клубах — там ор, крик, у тебя перед лицом машут кулаками, невозможно игнорировать.

Иногда хочется на большом концерте спуститься, оказаться поближе к людям, пощупать. Потому что так ты отдален от них, работаешь на дистанции, а тут песня позволяет подойти, есть время. Ты точно знаешь, что у тебя есть медленная песня, и ты можешь сделать людям приятно и попеть вместе тихо, когда не все инструменты гремят, а под пианинку спокойно. «Напитки покрепче» — единственная песня, на которой я спускаюсь к людям. Пока других нет. Их можно, конечно, вставить в программу, но это уже будет тогда хождение по залу российских артистов эстрады, как они спускаются — я с детства это помню — в сидячие залы, и идут по рядам собирают цветы, это целое шоу. Но людям‐то приятно, я же понимаю, что они пришли на концерт, а еще и дотронулись до меня: вот я, рядом, стою пою вместе с ними в микрофон, я живой, я настоящий, я не под фонограмму пою, от меня не пахнет алкоголем, у меня не шары дикие горят вместо глаз. Я обычный человек, стою перед ними какой есть. Вот он я, и мы поем вместе — хотя бы только с этим первым рядом.

Сам я на чужих концертах так близко не пробивался, обычно сижу далеко. Несмотря на то что я играю много лет свои концерты и знаю, как все устроено, я могу наслаждаться концертами других артистов, кайфовать. Как и с кино: если фильм хороший, я ни о чем не думаю. Ну бывает иногда: раз — ухо по музыке отреагировало или раз — тут по монтажу заметил что‐то, по игре, по сценарию или костюмам. Я могу отвлечься и обращать внимание на рабочие детали, но если ничего из этого меня не раздражает — значит, фильм точно классный. Так же и на крутых концертах, где я не обращаю ни на что внимания, а просто «А-а-а-а, класс!» Rammstein может играть, Red Hot Chili Peppers, The Kooks, Деймон Албарн, Пол Маккартни — все класс. Всегда круто, когда люди хорошо умеют играть живьем, ты сразу погружаешься в отрыв. Я обычно езжу на большой европейский фестиваль один, давно уже, и слушаю там всех подряд за четыре дня. Не буду говорить, какой именно фестиваль, зачем мне там хвост!

Когда уходишь со сцены на своем концерте — это всё, спектакль окончен. Ты садишься в гримерку, там никого нет, и ты, сука, уставший очень, мокрый, сидишь и только стены вокруг. Всё, кончилось кино. Надо возвращаться в свое тело. Это ритуал, там все живет по своим законам. Для меня этот момент — скорее облегчение, я не жалею, что все кончилось, потому что знаю, что это будет опять. Сейчас кончилось — и хорошо. Вот и новый слоган, кстати!

Недавно вышел фильм «Всё, что тебя касается». Это игровая картина, где рассказана история девушки Маши, которая узнала, что у нее есть отец, и поехала его искать на большой концерт группы «Звери», потому что ее родители познакомились на таком же концерте восемнадцать лет назад. Машу воспитывала мама и не говорила ей, что папа жив. И вот это роуд-муви о том, как девочка ищет своего папу. Мы участвуем там как группа «Звери», на концерте которой люди встречаются, влюбляются, женятся. В фильме звучит много наших песен. Кино вообще часто берет музыку за основу: музыкальное выражение очень мощное и может вытянуть целую сцену. Нам предложили этот сценарий, спросили разрешения использовать наши песни и снять концерт. Я почитал, и на уровне идеи мне понравилось. Меня спросили, кто мог бы такое снять, и я ответил: конечно, Саша Войтинский. Они обратились к Саше и все сняли довольно оперативно, все сложилось. Появилась эта история в апреле 2024 года, а уже в августе, когда у нас был концерт в «Лужниках», его и сняли. Наши зрители не знали, что на концерте будет съемка фильма. Главная героиня приходит на концерт с плакатом «Ищу папу», я вызываю ее на сцену, и там случается хэппи-энд.

Если бы реально на нашем концерте я увидел девочку с таким плакатом, я бы так и сделал — вытащил ее на сцену и спросил, в чем дело. Сейчас у нас и правда тако-о-е начнется на концертах! Уже все стоят с плакатами: «Хочу фото!», «Привет!», «Посмотри на меня!» Они же поняли, что если поднять плакат, тебя могут позвать на сцену. Вот и изгаляются, стараются, кто что пишет. В Ростове, например, девушки стояли с огромными листами: «Рома, извини, у меня есть муж, но я очень хочу с тобой фотку!» Но это прикольно, мне нравится. Движуха! Ты реально можешь получить фотку с кумиром, если напишешь плакат и его заметят, — это же здорово. Я бы и сам так сделал.

Большой концерт — это действительно праздник, такого в жизни не бывает. Человек с большой энергией специально выходит на сцену и дарит всем такую радость, что все тут же заражаются этим. Во время концерта мы все становимся немножко Фредди. Очень заразительный он человек был, как и Мик Джаггер. Но Мик живой и бегает еще, старичок, поэтому мы по-другому к нему относимся, а Фредди уже нет, и мы не знаем, каким бы он сейчас был? И мы все скучаем — я уж точно, — и мне жаль, что я уже не смогу увидеть этого человека на сцене. И оттого, что ты не можешь это почувствовать, ты продолжаешь об этом думать, тебе обидно за себя, жалко, что ты обделен этим.

Зато у меня есть ковер Фредди Меркьюри. Пару лет назад его гражданская жена, Мэри Остин, которой он завещал свой лондонский дом и все, что в нем было, решила все продать. Так на аукцион «Сотбис» попали вещи Фредди, которые хранились там после его смерти все тридцать лет — наброски песен, призы, пластинки, личные вещи, одежда, предметы искусства. Гитары, рояль. Я ей благодарен за это, и в аукционе участвовали все — и музеи, и коллекционеры, и фанаты. Мы тоже зарегистрировались, очень сложно было, там свои правила.

Я люблю ковры, поэтому я его с удовольствием приобрел, не лишь бы что урвать. Я подумал, что ковер — это классно, он из дома рок-звезды, а там были веселые вечеринки постоянно, и не факт, что ковер был в химчистке, так что, скорее всего, там и виски, и волосы Элтона, и хер его знает, что еще осталось. А еще я купил плеер Фредди, первый портативный CD-проигрыватель, который выпустила компания Sony в 1982 году. Он же очень любил разные новинки, поэтому у него и из альбома в альбом Queen менялся звук. Появлялись новые синтезаторы, драм-машины, и он тут же начинал все использовать.

Три дня шел аукцион, было очень много лотов. Там рубилово было за очень интимные вещи, просто истерика. Например, за серебряную расческу для усов! Ну сколько она может стоить? Ее купили за пятьсот тысяч фунтов стерлингов!!! Потому что усы Фредди. Но пятьсот тысяч! Плюс еще процентов двадцать аукционного дома, вот и считай. Это был последний лот последнего дня. Была настоящая битва за эту расческу, я сидел и офигевал. Или еще набор фляжек — он же водочку пил, не бренди, не вискарь, а именно водку, как чистую, так и коктейльчики. Но не будешь же ты эту фляжку теперь использовать, он к ней губами прикасался и вообще… И там было много таких спорных лотов — майки его с вырезом, кроссовки-боксерки «Адидас» высокие на шнурках, все костюмы из клипов, он же любил наряжаться, вплоть до мантии с короной. Все эти вещи разлетелись по всему миру.

Пожалуй, из таких памятных артефактов у меня в коллекции больше ничего нет… Пенсне Чехова — их же в Таганроге полно валяется, он их надевал и выбрасывал, они одноразовые были. Шучу!!! Есть книжка с автографом Фаины Раневской. Я собираю автографы на виниле тех музыкантов, которые любимы с детства. У меня есть подписанные пластинки Эдиты Станиславовны Пьехи, Аллы Пугачёвой, Александра Зацепина и Валерия Яковлевича Леонтьева. Такой у меня набор. Маленькие приятные вещи, чисто мои, теплые. Но я не сам их брал, это для меня подписывали. При мне только Алла Борисовна расписалась, когда в «Гоголь-центре» был концерт «Наша Алла», праздновали ее юбилей. «Звери» там тоже участвовали, и я взял ее автограф на память, на конвертике виниловой пластинки.

Я думаю, что люди создают себе кумира потому, что сами не могут такими быть, а хотели бы. Резкий скачок от никого до всего — он ведь далеко не со всеми случается, но при этом достаточно одинаково происходит. Это всегда испытание. Как вообще так получается, складывается: почему одни взлетают, другие нет? Я лично не спрашивал себя впрямую, почему так, но часто ловил себя на мысли, что вот этот человек, с которым я работал, никогда не станет звездой. Нет и всё тут, не хватает ему какого‐то элемента. Но определить его сложно, ты просто постоянно какие‐то мелочи подсматриваешь в жизни и понимаешь: «Ага, и вот это, значит, важно. И еще вот это тоже, оказывается…» Бывает, человек говорит: «А, да у меня песни классные, а у вас всех — ерунда!» Это просто отмазка. Такие люди имеют в виду: «На его месте должен был быть я, но мне просто не повезло». Типа потому что у меня нет денег, а ТАМ всё за деньги и через постель, а я не тако-о-о-й. Да чушь. Все мы разные, кому какой достался набор черт характера и особенностей, с тем и надо работать, но без нескольких вещей точно ни у кого ничего не получится.

Во-первых, нужно обязательно любить то, чем ты занимаешься, не оценивая: «А сколько мне за это заплатят?» Когда задаешь вопрос такой — всё, до свидания. Это и привет популярным блогерам, которые теперь песни поют вместо певцов, жуть.

Во-вторых, необходимо быть искренним в том, что ты говоришь. Надо заниматься своим делом, не смотреть по сторонам, не быть завистливым. Зависть только забирает силы. Да, кто‐то тебя вдохновляет, кто‐то реально круче тебя, но у тебя‐то есть только ты. Как только начинаешь сравнивать себя с другими, становишься слабым. Есть белая зависть, это нормально, когда ты смотришь, офигеваешь и понимаешь: да, я никогда не стану Фредди Меркьюри. Но это и неплохо, потому что я — Рома Зверь.

В-третьих, обязательно нужны мозги. Человек с мозгами, но без таланта, скорее станет звездой, чем талантливый, но без мозгов. Ты должен адекватно понимать, когда пальцы растопыривать, а когда заткнуться и внимательно слушать, учиться, делать выводы, спрашивать, интересоваться, а не кричать: «Я все знаю и я самый офигенный тут артист!» Так не бывает, это не так все работает. Нехватка одной маленькой составляющей, легкой мудрости, умения не болтать лишнего — и все, человек не может стать звездой, хотя все остальное у него для этого есть. Я это понял, когда несколько лет назад сам искал секрет успеха и помогал молодым музыкантам. Для одной девочки из Воронежа написал песню «Сердце», а одному парню помогал тоже с песнями, клипами, но не срослось. В какой‐то момент я понял, что просто трачу свое время, и это ни к чему не приведет. Больше я ничего про них не слышал.

В-четвертых, и в самых главных, нужны дисциплина и трудолюбие. Это мощные качества, которые должны быть в человеке, чтобы чего‐то добиться. Надо уметь терпеть, ждать, тяжело трудиться, потому что не все сразу выстреливает. Если бы Чехов не усаживал себя за стол, потому что ему надо было на что‐то жить, а просто рассуждал типа «хочу — пишу, не хочу — не пишу», то мы бы, может, и половины его произведений не увидели. Надо любить свое дело, любить трудиться. Писать книги, музыку играть, создавать. Посвящать этому много времени, развивать в себе. Я вот смог так себя настроить, что мое «надо» стало моим «хочу». Я не могу искусственно заставить появиться песню, но я заставляю себя доделывать то, что уже пришло. Это очень тяжело, ну очень! Вот родился припев, и тебе нужно дописать куплеты, а ты думаешь:

— А-а-а-а, я не хочу! Я хочу лениться, а не вот это все! Я не хочу страдать, мучиться, подбирать эти слова, опять эти слова, эти буквы, не хочу-у-у, не буду-у-у!

Но я говорю себе:

— НАДО, Ром.

И сажусь делать.

Иногда бывают случаи, когда я написал припев десять-двенадцать лет назад, а песня выходит только сейчас. А еще бывает — я вот уже даже к такому пришел в своем развитии, правда, не знаю, это прогресс или регресс, — что я давно написал припев, а теперь выяснил, что куплеты к нему написать невозможно. Просто потому, что сам этот припев — уже законченная форма, как цитата или выражение. Ему дальнейшие объяснения не нужны, их просто даже не представить. Я мучился лет десять! Это был припев с мелодией, я все пробовал написать туда куплет — и так и этак, возвращался очень часто к этой истории. А потом, когда пару лет назад мы в Питере писали альбом «На синем трамвае», я понял, что этому припеву не нужны куплеты никакие. И я выпустил просто такую песню, она называется «12 дня». Там одна строчка — она и есть вся песня. Микеланджело отсекал все лишнее, а я вот просто не приклеил ничего лишнего. Получается, что и не надо было. Это не значит, что я ленивый совсем чувак, который не может дописать песню, — я же пробовал, честно! Это она сама не дописывается. Это законченное произведение, которое положено на мелодию. Это тоже эксперимент, а эксперименты — это хорошо. Я старался, но ничего не получилось, что есть, то есть. У песен тоже есть свой характер.

Заставлять себя приходится, но это тяжело еще и потому, что ты уже сказал все, что хотел. Больше нечего говорить. Иногда уже не хочется даже искать новые формы и говорить иначе, потому что ты знаешь, что в одной песне уже очень хорошо все передал и уже нет смысла повторять. Задом наперед можно спеть или на голове ходить, но это больше уже про спорт: а ну-ка, как я еще могу? Самое пошлое, на мой взгляд, — это сделать программу с симфоническим оркестром, это прям все, это нельзя!

В старой песне ты ничего не можешь уже изменить. Типа прошло двадцать лет, я не хочу это петь и слушать, там все устарело, все долго, скучно, смешно, криво, неправильно — куча аргументов, сделаю-ка я кавер сам на себя. Вот только это нафиг никому не надо, потому что все любят ту старую версию и полюбили ее именно за то, какой она была. То, как ты сейчас это можешь вкусно сделать, никого уже не волнует. Поэтому музыканты этим не занимаются. Какое‐то событие из прошлого — расставание, встреча, разочарование — уже поработало, я отдал его людям в песне, и у меня нет желания снова туда лезть. Это неблагодарный труд, это как Илья Репин прибегал в Третьяковку картины дорисовывать свои без конца. Мне тоже не все нравится в том, как записаны наши альбомы. Проходит время, и мне кажется, что это наивно, а это откровенно плохо. Да, я знаю, но что теперь — стирать и переписывать? Какой в этом смысл? Чтобы показать кому‐то, что ты лучше, что ты стал другим?

Ты живешь, развиваешься, и у тебя происходит смена ценностей, смещаются векторы, появляются новые важные вещи. Может, уже не такие широкие, мощные и крупные, но что‐то более сложное, сотканное, тонкое, необъяснимое, неуловимое, что трудно донести до большого количества людей, которые понимают простые формы и точные высказывания. Типа не вокруг да около, а поточнее скажи, что ты чувствуешь, не надо мне моросить, покажи, в чем твоя проблема, что с тобой не так, что там у тебя произошло? Говори. И вот мы все так говорим друг другу:

— Вот у меня так!

— Блин, понимаю тебя, братан, у меня так же было…

Это разговор. А когда ты начинаешь: «Ой, да вы не поймете», начинаешь закрываться и отдаляться, маскироваться, тогда непонятен смысл. Получаются бредятина и диссонанс. Ты хочешь, чтобы тебя поняли, чтобы тебя любили, а за что тебя любить, если ты не говоришь? Ты скажи, не мычи. Ты можешь написать книгу, можешь ее переиздать, кстати, но что в ней будет? Никто не любит описания природы на пять страниц: давайте честно, кому это надо?! Красиво, да, но дальше‐то что? Где событие? Где я себя узнаю, где обо МНЕ написано? Не о тополях, а обо мне, где? Поэтому люди так любят песни, где поется про них, а не про тополя. Но что же делать, если ты, как художник, хочешь писать про тополя? Это конфликт. Ты им про тополя, а они тебе: «Нет, мы не хотим, нам неинтересно. Про нас есть чего‐нибудь?» Нет коннекта.

Я лично в этой ситуации продолжу петь про «тополя». Я всегда пишу для людей, для меня это естественно. То, что я пишу для себя, никому не надо, и никто это никогда не услышит. Это обычно остается без формы, недоделанное. Даже близким не показываю. На мой взгляд, это недостойно. Время — это энергия, нельзя тратить ее на пустоту ради себя одного. Это разговор с самим собой, это не должно быть песней. Это чисто я. Это очень нескромно. И никому это не надо, как в таганрожской поговорке: «Кого ебёт чужое горе?» Никого. Хотя допускаю, что иногда срабатывает иначе. Именно поэтому, когда в «Дождях-пистолетах» звучит мой личный монолог, который просто записан под столом на диктофон, он выстреливает. Без этого рассказа песня была бы очень скучна, потому что там непонятные слова — паровоз какой‐то на веревках, кто его куда тащит? Любовь зарядила что? Дожди-пистолеты… Редкий человек может понять такие намеки. А мой монолог сразу всё раскрывает.

Многим, кто добился большого успеха, кажется, что это теперь навсегда. И что больше ничего делать‐то и не надо, все готово. Но это очень большая ошибка. Надо продолжать работать, иначе ты сам не заметишь, как твоя телега остановится. Хотя это тоже неплохо, это выбор каждого человека — я вот тоже, когда мы были популярными, просто решил избавиться от этого. Большой успех мешает, пользы особой не приносит, только расхолаживает и говорит: «Всё, сиди, не дергайся, ты всего достиг». Я тогда понял, что это не очень‐то здраво и надо что‐то менять, расставлять свои приоритеты, понять, что мне важнее. Штука в том, что, когда ты поднимаешься наверх, надо осознавать, что скоро ступенечки закончатся и надо будет спускаться.

Сейчас я мало пишу. Но мне хватает. Лет пять назад был такой момент, когда я сказал себе: «Ну всё, Рома, хватит. Ну вот что пишешь, издаешь — молодец, но это всё». А потом вдруг раз и опять: «А-а-а-а, оно приходит ко мне, стучится!» Обычно у меня слова и музыка вместе приходят. В одной хорошей фразе уже есть музыка, там заложены ритм, настроение, рисунок, это нельзя ломать, это готовая жесткая скрутка. Это надо чувствовать. Некоторые художники — Кандинский, Лентулов — пытались нарисовать музыку, выразить музыкальное произведение на холсте, мыслили ритмично. Стихотворение — оно и есть уже музыка, особенно когда Бродский свое читает, повышая интонации, замедляясь, и потом все умерли в конце — это кода, финал, точка, всё. И я очень не люблю, когда музыканты берут стихи, особенно известные, и пишут на них музыку. Не надо! Я бы никогда не стал выпускать тексты песен как сборник стихов.

Иногда идея приходит клубком, но чаще рождается из одной фразы, которая просто выскакивает из тебя, из разговоров. Или это какой‐то поступок, желание. Оттуда начинает все расти, как кристалл. Это происходит крайне быстро всегда у меня, минут за двадцать можно написать песню. А бывает, что и час, два или три… Причем и раньше так было. Потом остается только выбрать, чем станет эта песня, куда она пойдет.

Многие говорят, что я счастливчик, — я и сам себя могу так назвать. Мне везет во многом. Но на самом деле я много работаю для этого. И вот пойди пойми правильно мои слова, когда я хожу и говорю: «Да-да, я счастливчик, мне везет, у меня все сбылось, как в сказке». Многие же так и думают. И это так и есть, но я при этом не на печи лежал, а работал, делал все сам для этой сказки.

Мир

Яприехал в первый раз в Москву в 2000 году и даже не знал, что у метро может быть два выхода. Стою на «Спортивной», у «Лужников» тогда был рынок. Челноки продавали там шмотки из Турции в больших клетчатых баулах. Сюда и моя мама приезжала на автобусе, покупала вещи и продавала их потом на рынке в Таганроге. Сейчас в магазинах 500 % накрутка, а тогда могла быть и тысяча — все хотели выглядеть модно. Шарфики какие‐то, костюмы спортивные, где в слове Adidas одна буква была наоборот написана — Adibas. Так ведь и до сих пор делают. Мы когда‐то с Мариной хотели сделать свою первую коллекцию одежды, еще не «Звери» мерч, а намек на капсульную коллекцию, как сейчас это называют. И вот Марина в Турции заказывала ткани и видела там название марки Dolce&Gabbana — «Да-адан и Га-аган». Это было давно, но до сих пор можно купить там эти бренды в турецком варианте.

Сейчас у меня с Москвой нормальные отношения. Когда давно живешь в городе, участвуешь в его жизни, ты уже имеешь право его любить и ненавидеть. Бесит Москва своим квартирным вопросом, но так всегда было. Много приезжих, которые испортили москвичей. Я вот недавно в Африке был и видел, как вдоль дороги одного заповедника живут племена масаи. Так вот там, где бывает много туристов, они очень испорченные люди. Алчные, очень хамски к тебе относятся, ничего для тебя не делают, впаривают шлак за безумные деньги, очень неприветливо, просто на отвали. И я подумал: раньше приезжал туда белый человек и выменивал у туземцев золото на какие‐то бусины и безделушки. А сейчас наоборот — приезжает белый человек, отдает кучу денег, часы свои может снять, и покупает себе бестолковые фенечки из бисера за безумные деньги. Всё наоборот перевернулось, смешно. А там, где не проходил белый человек, они по-прежнему нормально живут, без этих рыночных отношений. Точно так же происходит и с Москвой.

Клоповник на Хабаровской, мой первый московский адрес, никуда не делся, он, скорее всего, там и есть в том же виде. Второй мой дом был на Преображенской площади. Еще я немного возле Первомайской перекантовался, потом была Таганка, была еще жуткая квартира на первом этаже на Старом Арбате, откуда мы быстро сбежали. Дальше были Плющиха, Пречистенка, еще пара мест, и прямо сейчас я тоже ищу новую квартиру, потому что в старой уже не так нравится жить. Хочется поспокойнее район, поуютнее. Но в Москве очень сложно найти жилье, покупать — цена завышена, а снимать — хозяева так избалованы спросом, что это кошмар. Мы пока так ничего и не можем себе найти.

У меня есть призрачная мечта купить какой‐то дом. Уже лет пять. И я не покупаю, потому что понимаю: это бессмысленно. Я почему‐то все время об этом думаю… Видимо, у меня не устроен вопрос с жилплощадью, какая‐то важная часть жизни пустует, и мне хочется это как‐то решить. Я думаю о каком‐то месте, а о каком именно, даже не знаю, потому что все время смотрю разные города и страны. Я понимаю, что это может быть просто какой‐то мой способ релакса, надежды, мечты… Хотя вроде это не мечта, ведь мечта — это когда ты не можешь, но хочешь. А тут ты можешь, но, получается, не хочешь или не понимаешь, что именно. Сложный вопрос, и все время находишься в каком‐то выборе — о, может, вот это? Да нет, зачем… А вот если так? А зачем, такое же похожее у тебя было или есть. Видимо, не сварилось еще что‐то внутри у меня; оно варится, но пока не готово, поэтому и непонятно, куда это девать.

Я люблю в Москве Пречистенскую набережную, от Крымского моста в сторону храма Христа Спасителя, а напротив Третьяковская галерея и парк «Музеон». Если подниматься вверх, там есть старенькие переулочки, правда, при Лужкове все перерыли, но там действительно уже была разруха и развалины. Понастроили теперь элитного жилья, в котором никто не живет, но место там хорошее. И вот ты идешь от набережной вверх до Остоженки, дальше на Пречистенку и потом по переулкам выходишь к Старому Арбату. Я еще люблю Гоголевский бульвар и Волхонку, где Пушкинский музей, — просто там очень приятно ходить пешком. Приходишь на остров «Красный Октябрь», и ты уже в Замоскворечье. Есть простор, чтобы пройтись спокойно, что для Москвы редкость, и мне нравится этот обзор, где глаз может отдыхать, видеть далекий большой горизонт. Перспектива там большая — на Кремль. Вот она, вся Москва-а-а! Мне нравится это место, там много воздуха. В других районах все сильно зажато домами, причем разными. Прикол Москвы в том, что она все время надстраивает что‐то свое — каждая эпоха, каждое поколение, и в этом красота города, он очень динамично развивается, меняется. Это прям заметно, в этом и есть суть Москвы. Поэтому здесь всегда будет тяжело найти идеальное жилье — все слишком быстро меняется. Мы ищем для себя квартиру. Лужковские дома 2000-х уже все устарели, хотя им всего‐то двадцать пять лет. При этом смотришь какой‐нибудь домик 1905 года, и он классный.

В моем родном Таганроге есть за что глазу зацепиться, но жалко, что все разваливается. А с другой стороны, ну что ж, значит, такова судьба. Ничто не вечно, все тлен. Можно было бы еще много сохранить и на сто, и на двести лет. Климат ведь еще тоже влияет: если там никто не живет, природа это быстро разрушит. А если в Италии стоит пустой каменный дом, хоть пятьсот лет — ему ничего не сделается. Ну крыша, может, сгниет, и все, а дом выстоит… Я бы хотел оставить место, куда люди могли бы потом приходить. Только не на могилу! Шучу, конечно, это грустно… Но мне бы правда хотелось сделать в Таганроге музей какой‐то или культурный центр, куда люди могли бы прийти и что‐то новое узнать, провести хорошо время, познакомиться с разнообразным искусством. У нас страна централизованная, но даже в крупных городах есть дефицит пространств, которые что‐то людям сообщают об искусстве. Я не имею в виду краеведческий музей или частную коллекцию советских игрушек — это тоже хорошо, это история, которую нужно сохранять, но я бы хотел говорить о современном искусстве.

Мы смотрели уже помещение в Таганроге, подо что — пока непонятно, эта идея еще не сформирована. Однобоко не хочется подходить к вопросу: «Я люблю живопись, поэтому вот смотрите на мои любимые картины». Это классно, но люди‐то тут при чем? Вопрос, что людям действительно нужно — а как это определять? Как это будет воспринято публикой? Коллекция — это больше твой фан, твоя любовь, а вот что реально можно сделать, я пока не придумал. Спрос будет, я уверен, в Таганроге публика культурная, там большой Радиотехнический университет, образованные ребята и девчата. Но в городе мало всего и очень скучно — я же помню, как было раньше, когда я там жил, так вот и сейчас ничего не поменялось. Как и при Чехове, все очень похоже, только самого Антона Палыча не хватает за поворотом. И от этого грустно. И ничего с этим не поделаешь. Я-то уверен, что я там что‐то сделаю, даже если это не будет нужно людям, но сделаю обязательно.

В мире есть города, с которыми у меня особенные отношения. Это Париж, Санкт-Петербург, Рим и Амстердам. Все они вдохновляют и приносят мне удовольствие, провоцируют на какие‐то творческие элементы, кусочки, из которых потом рождаются песни. Я всегда ездил туда сам по себе, чаще в творческий отпуск — это когда берешь гитару, диктофон и проводишь в их компании несколько дней или недель. Я всегда снимал квартиру, а не отель, потому что в этом есть свой особый характер, шарм. Ты выбираешь район, обстановку и живешь среди шкафов, столов и вещей реального человека. В гостинице все безлико и одинаково, тебя встречают дежурные тапочки и халат, а в квартире ты будто обитаешь в чьей‐то другой жизни, можешь себя представить местным, попритворяться, поиграть в это. Вот я вышел из дома, спустился, нашел какой‐то магазин, где можно купить еду и вино, дальше шаг за шагом узнал свой район, потом соседний, и так постепенно весь город. Это вроде бы мелочи, но у тебя начинает по-другому работать голова, рождаются новые маршруты, новые повороты, впечатления. Плюс, когда ты один, ты можешь весь день молчать, и это очень хорошо, ОЧЕНЬ. Так проще заметить что‐то новое.

Я не чувствую себя одиноким, когда молчу или нахожусь без компании. Я специально не считал, но мне кажется, что я мог бы много времени провести просто так наедине с самим собой. Год могу, наверное, или даже два. Я не пробовал, но я бы хотел — это всё мечты. Больше месяца мне пока не удавалось одному побыть, не могу себе позволить. Иногда смотришь на истории людей, которые уезжали куда‐то очень далеко и оставались там одни, позволяли себе долгие путешествия на полгода или год, и сильно хочется тоже так! Хотя бы попробовать. Но для этого нужно какое‐то событие, цель, намерение. Пока есть только желание, и это неспроста. Значит, скорее всего, однажды я смогу это сделать.

Время самоизоляции во время пандемии COVID-19 было достаточно серьезным испытанием. До этого мы, люди, не сталкивались с подобным, чтобы всех прям взяли и посадили по домам. Это экстремальная ситуация, тяжелая, кто‐то выдержал, кто‐то нет, к сожалению. Многие семьи распались. Особого страха я внутри себя не помню, я спокойно относился, тем более когда начали вакцины делать. Хотя с прививками тоже было страшновато: кто‐то делал, кто‐то боялся, побочные эффекты могут быть, осложнение. Стремновато, никто ж не знает до конца, какой эффект будет, что вообще происходит. Но я сильно себе голову этими страхами не загружал. И так страшно жить, так еще этой паники не хватало — думал, как будет, так и будет.

В Москве устроили совсем жопу с правилами карантина, поэтому мы с женой и детьми уехали за город, успели арендовать дом в Подмосковье и жили там три месяца… или полгода… или даже год?! Я не помню, время странно шло, но мы там долго жили, больше полугода точно, пока не сняли ограничения. Загородное лето там провели, я на улице все время готовил еду на огне, мы все растолстели чуть-чуть, но было классно. Классно, потому что это что‐то новое. Обстоятельства были неприятными и страшными, но в них был один большой плюс — нечто новое, неизбежное, возможность провести несколько месяцев в другой атмосфере, никуда не спешить. Поэтому каждый день у меня был костер, сад с цветами, с разными животными. Я спасал кошку с дерева, фотографировал пчел, шмелей. Птицы летают, бадминтон с детьми, мангал. Все то, чего я никогда не смог бы себе позволить в обычной жизни, в обычном режиме. А тут такая вынужденная возможность, делать‐то больше нечего как бы. Значит, надо так пожить, и мы так и сделали. Сами мы себе такого не разрешаем, потому что делу время, а потехе час. Нельзя так много отдыхать. Нет, можно, конечно, но жалко столько времени отдавать на мангал!

«„Звери“ на карантине» родились тогда же. Все оказались заперты у себя, концертов нет, деятельность остановилась, мир на ушах. Никто не знает, что делать, а главное, когда все это закончится. Мы с группой приняли такое решение: а почему бы нам все равно не играть вместе, пусть каждый записывает свою партию, потом мы склеиваем это все, и у нас получаются наши же песни, но сыгранные в домашних условиях. Первое карантинное видео мы сняли на песню «Всё, что тебя касается», опубликовали. Выглядело прекрасно, делать было нечего, и мы решили продолжать. А потом мы увлеклись, придумали название «„Звери“ на карантине» и записали по домам целых двадцать шесть песен.

Без вынужденной ситуации я лично не могу себе представить, чтобы я переехал жить в другую страну. Если у тебя там есть цель или работа, еще ладно, а так просто идея переезжать в абсолютно другой менталитет лишена смысла и логики. Они же там католики, протестанты и вообще уже мусульмане в основном. Зачем я там? Это как «Хочу быть собакой!» Ну что я там забыл? Что мне там делать? Я собака или медведь для них, а они для меня лягушки. Мы ведь адаптируемся к тому, что нас окружает с рождения, привыкаем к этому. А когда сталкиваемся с другим миром, начинаются вопросы и конфликты. И это не категории «хорошо» или «плохо», просто все по-разному живут. Тибетские монахи сидят в горах и вообще о нас всех не думают. Медитируют и летают среди всех этих планет, пока мы пытаемся объяснить свое предназначение. В каждой культуре свои герои, штуки, правила, и ты там диковинка, ты не нужен.

Мы все воспитаны разными культурами. Это гарантия одиночества. Вот представьте: выбросили вас в другую среду, где вас не понимают, не любят, зачем такое? Это ведь жопа. Что может быть хуже? Плюс ты еще ни слова не понимаешь, о чем они говорят. Это же огромный стресс, а человек не любит стрессовать. Он любит отдыхать, получать удовольствие, а тут — ах, что‐то мне скучно живется, поеду-ка я к аборигенам, буду суахили учить. Такие люди есть, я не спорю, но их мало.

Русского мужика все боятся: бородатый, рядом медведь, водка, топор и калашников. Это непонятно никому. Для иностранцев Россия — это неизведанная территория, где происходит нечто полумистическое, не все там просто. Вот Испания — там все понятно: коррида, вино, красивый брюнет топает каблуком. А русский мужик — это тайна, а неизведанное всегда страшно. Да еще и холодно. Им никогда не объяснить, что мы живем на большой территории, где есть медведи, и если умирает мама-медведица, медвежата прибиваются к людям. Женщина убежит от медвежонка. Кто его заберет? Мужик. Поэтому мужчины у нас живут чуть меньше, чем женщины, и выглядят угрюмыми и недобрыми. Хотя, с другой стороны, та же Англия тоже разная: есть рабочий класс, английские шахтеры, которые пьют пиво чем дешевле, тем лучше, и выглядят они очень похожими на русского мужика. Копия. Но когда мы поднимаемся на другой социально-культурный уровень, там уже начинаются различия.

В 2018 году мы поехали на Каннский кинофестиваль с фильмом «Лето» Кирилла Семёновича Серебренникова. Это был первый опыт — приехать в Европу не только как турист или музыкант, а как актер и автор саундтрека. Очень необычно все было, и чувствовал я себя там, конечно, слегка инородно — большой европейский фестиваль, теплая Франция, в жюри сидит Кейт Бланшетт, которая, посмотрев «Лето», сказала: «Ой, а почему же эти ребята не борются за свободу?» Она не врубилась просто, это другая культура, она не могла понять, что в тех условиях просто нельзя было протестовать. Но приз за «Лучший саундтрек» нам, однако, дали, и это было большим подарком.

Режиссер сам выбирал песни для саундтрека, каждая искалась под задачу, под кадр. Мы не делали лишнюю работу, записывая все наследие Майка и Цоя. Но потом Серебренникова арестовали и увезли прямо со съемочной площадки в следственный комитет. Фильм остановился на середине. Было снято процентов шестьдесят, и по всем законам жанра такие фильмы редко доснимают. Кирилл уже сидел под домашним арестом, а фильм, по русской традиции, мы всё же доделывали, всему вопреки. Это для отдельной книги целая история. Кино начало по-другому монтироваться, возник главный вопрос — как выкручиваться, поэтому в саундтреке появились еще несколько песен: две Майка, плюс, кажется, Passenger Игги Попа и одна песня Цоя, когда они на крыше там: «Мое настроение зависит от количества вы-ы-ы-ыпитого пива».

«Моё настроение», да. Мы очень долго с Кириллом над этой музыкой работали, потому что песня неизвестная, она не издана была, а так, буквально под одну гитару записана. И мы никак не могли сделать ей аранжировку, потому что Кирилл говорил: «Вот они выходят на крышу в кадре, и хочется такого праздничного состояния, полета, чтобы оно раскрылось!» Ну и мы бахнули туда оркестровку, с трубами со всеми, ту-ду-ду-у-ун! Он говорит: «Нет, что‐то не то, ребят. Празднично, но не туда». Мы тогда давай по-другому, но опять не то. Потом он говорит: «Ребята! — а они, „Звери“, все сидели в студии, — вот вам песня, сыграйте ее просто как‐нибудь». Они сыграли ее просто от души, и Кирилл говорит: «Вот! Это же то что нужно!» Так это «Звери», мы просто так играем. Было очень смешно, что мы долго искали аранжировку, а она всегда была здесь, в группе «Звери». Мы сыграли песню Цоя просто как свою.

Когда я выходил на сцену в роли Майка Науменко, режиссер мне не ставил никакую задачу. И я тогда понял его идею взять на эту роль не актера, а музыканта — просто музыкант на сцене смотрится естественно. Он знает, что делает, ему не надо объяснять, как нужно стоять на сцене, как петь, как двигаться. На читку я пришел в шикарной шляпе, с бантом, как выпендрежник… Говорят, Кирилл так и сказал: «Рок-звезду должна играть рок-звезда». Кстати, Пётр Погодаев, который был голосом Цоя, присутствовал всегда на съемках, пел, был с нами на площадке. И только в конце фильма он мне признался, что не понял, кто я такой. Он все время думал, что Майка играет просто какой‐то парень, актер похожий. Это комплимент, конечно. Он только в конце очухался, когда мы уже поехали в Канны: «Так ты же Рома Зверь?!» Было смешно.

В конце смены я не выходил из Майка, потому что я в него даже не заходил. Зачем? У меня нет проблемы найти образ человека, который пытается песню написать. Я и сам такой. И вообще, мне там не до этого было — страшно, блин, ужас! Кино, столько людей вокруг, режиссер, актеры. Я — Майк Науменко, тут Виктор Цой, и я ему рассказываю, как ему петь, как ему жить! Я! Парень из Таганрога! «Старичок, не злись. Мы оба знаем, как это может звучать… Если тебе не нравится, как звучит твой альбом, то это красивая проблема». Это же сюрреализм какой‐то. Мне было жутко радостно, что происходят такие чудеса.

Цой у нас был сложно сотканным персонажем. Если Майк — это один я, и пою, и играю, и говорю, то Цоя переозвучивал Денис Клявер из группы «Чай вдвоем», пел за него парень из Якутии Пётр Погодаев, в кадре был корейский актер Тео Ю, а на гитаре за Цоя играл гитарист «Зверей» Герман Осипов. Четырехголовый международный персонаж у нас получился. Очень сложный. Мы сначала пытались найти русского Цоя, но не нашли. Было много актеров, внешне очень похожих на него, но этого было мало, они не тянули. Все сошлось, только когда мы нашли корейца немецкого происхождения, который живет в Европе и на русском не говорит.

Виктор Цой — он ведь такой персонаж, как будто прилетел к нам из другого, непонятного мира. У него и внешность такая — не нос картошкой, и разрез глаз другой. Он для нас некий пришелец, который поет свои прекрасные песни. Так это и было на самом деле. Поэтому Цой в фильме не может быть просто русским корейцем, это сразу выглядит плоско, комично. Это пародия. А как только находится актер без груза вот этого всего «Цой жив!», который начинает на русском, чужом для себя языке, учить песни «Кино», пытаться с нуля брать его аккорды, в нем появляются эти правда и чистота.

Зайти в чужую культуру — это еще позволить себе нужно, обладать какими‐то редкими качествами, это точно не для всех. Мы сейчас с Мариной смотрели документальный фильм Коли Картозии про Бродского, называется «Бродский не поэт». И там есть намек, что, мол, Бродский непростой парень, он на самом деле очень хотел, чтобы его выдворили из страны, он любил ту жизнь за границей. Даже в хронике, в кадрах видно, как он кайфует там. И он же никогда больше не приехал в Питер. Он ждал всю жизнь этого признания: того, что ему дали Нобелевку в 47 лет, он самый молодой ее получил, и весь этот Нью-Йорк, преподавание в университетах, лекции… Вот он сидит напротив Капитолия в библиотеке, на работе. Потом по Венециям гуляет, там женщины его разные, римская любовь, венецианская любовь, трали-вали, и прям видно, что он от всего этого кайфует. И страдания я, если честно, там не заметил вообще. Да, он горевал по родине и страдал еще по любви неразделенной, но для поэта это же вообще святое: не пострадаешь — не напишешь. Любой поэт внутри страдает, ему не надо для этого уезжать никуда.

Нет, понятно, что несправедливо все, что Бродского считали тунеядцем, тут система, режим, совок — все понятно. Я без претензий. Просто видно, как он, сука, кайфует, что он такой известный, нужный, важный, как он рассуждает на тему всего. А как он в США начал продвигать поэзию? Он собрал лучших американских поэтов, и тут же в метро появились брошюрки, в супермаркетах, отели DoubleTree согласились, чтобы у них в тумбочках рядом с Библией лежал сборник стихов разных поэтов. Бродский топил за то, что поэзия — она для всех: машинистов, дворников, слесарей, а не только для элиты. Как бы. Пытался популяризировать поэзию — это прикольно, конечно, очень необычно все это смотрится для советского гражданина в Америке.

Бродский — редкий счастливчик, избранный. Такое вознаграждение далеко не всем поэтам дано, чтобы их так чествовали при жизни. Это большая редкость, и ему это удалось. В прогулках по Венеции с его дружком по учебе Евгением Рейном — кстати, Витя Бондарев, автор многих текстов «Зверей», учился у Рейна в Московском литературном институте имени Кой-кого — круг замкнулся. А Кой-кто, то есть Горький, тоже не очень страдал за границей, на своей вилле в Сорренто. Они там все очень любили Италию. После развала Советского Союза Бродский приезжает в Рим и говорит:

— Так, ну мне надо помещение, чтобы все просто приезжали сюда, как раньше, — наши академики, писатели, философы, чтобы русский дом был. Вот, пожалуй, мне это здание в центре нравится!

А итальянцы ему:

— Извините, Иосиф Александрович, это мы как бы не можем отдать. Это дом посла…

Вот такой размах был у поэта — этот дом хочу, берем! Авантюрист еще тот. В «Прогулках с Бродским» такие сцены есть, которые выдают его с потрохами. Сидят они с Рейном за столиком в кафе «Флориан» на площади Сан-Марко. Это старейшее кафе в Венеции, там все сидели в свое время — Байрон, Ницше, Гёте, Моне, Хемингуэй, Казанова, Чаплин. Набережная неисцелимых, все дела. Они пьют кофе и у них налито — у Бродского граппа, а у Рейна коньяк. И Рейн говорит: «А это что?» А Бродский ему: «Ах, да это граппа, граппа». И тут же непринужденно, на итальянском: «Due espresso e due grappa per favore!» Рейн сидит офигевший, из совка приехал, смотрит на все это из-под густых бровей, а тот выпендривается перед ним: мол, смотри, Женька!.. Ой, ну какой же понтовик понторылый! Он прям радуется — увидел друга, сам же приехать на родину уже не может, пересилить себя. Хотя он очень тяжело переживал развал совка…

Бродский единственный, кто пробился сквозь толщу всего, он правильные вещи говорил: в поколении должен быть один большой поэт, один музыкант, один писатель. Вот мы знаем Пушкина, а сколько там их было вокруг, мы помним хоть одного? Нет, ноль, хотя наверняка тоже были талантливые ребята. Так же с Бродским. Тот же Рейн писал абсолютно такие же стихи, ну очень похожие, но только его никто не знает, а Бродского знают все. Сработало еще и то, что он говнистый был. Рейн‐то все стерпел-смолчал, а Бродский шел против системы, а кого вышвыривают, того сразу на знамена и поднимают. Все, кто сбежал, получили свои награды, премии, ордена, гранты. Потому что как получается? Из стана врага убегает человек — ага, вот сейчас мы его всему миру будем показывать. Смотрите, какая плохая страна, что все гениальные люди оттуда бегут — Барышников, Нуриев… Опять же, они сразу стали известны на весь мир. Это достаточно простая схема: чтобы стать на Западе своим, нужно просто обосрать свою страну. Вот и всё. Но вот современные бегуны слишком преувеличивают свою важность, они говорят: «Мы — серебряный век, мы последний пароход интеллигенции». Живут сейчас все где‐то под Ригой, в Черногории, Сербии. Скитаются.

Есть такие фильмы, где от одного плевка вся судьба земного шара меняется. Человек же додумался до таких миров, пространств, «Матрицы». Может быть, это так и работает? Просто так вообще ничего не случается, я в это не верю. Бывает, конечно, что человек в лотерею выиграл, но ведь он для этого билет купил. Значит, сначала был его поступок, вера, а уж потом удача. Удача — понятие очень относительное. Если человек просто жопу от дивана оторвал и уехал в другой город, это можно назвать удачей? Или это его мощный характер? Может, характер и есть удача? Всё невозможно проанализировать, всегда есть случайные факторы времени, места, ситуации. И где‐то между всем этим — ты.

Эго

Взлет «Зверей» произошел слишком стремительно. Быстро. И после него я уже шел обратно с горы, в откат. Тогда, в моменте, всего было так много, что я просто ничего не понимал. У серферов есть выражение «бич-брейк» — это когда ты уже совсем близко к берегу, и вдруг сзади поднимается большая волна, которая просто схлопывает тебя, вбивает в песок со всего маху, сплющивает. Это очень неприятная вещь. И это похоже на то, что происходило на пике «Зверей». Тебя оглушает. Ты ничего не понимаешь. Играть по двадцать восемь концертов в месяц — ты ничего не видишь, не соображаешь, это безумие. Просто «А-а-а-а-а, помогите!!!» Страшно, оно же несется на полной скорости.

Когда появляется всеобщая любовь, она быстро перерастает в безумие, и ты вдруг почему‐то нужен сразу всем. То был никому-никому не нужен, а тут раз — и всем! Это очень странно. Сумасшествие, бред. И только когда волна начинает откатываться, постепенно приходит понимание, что же с тобой произошло. Тут же еще вопрос: может, это ты сам откатываешься? Либо тебя уносит до конца, и потом ты встаешь, отряхиваешься и смотришь по сторонам. В моем случае мы откатывались сами, уходили оттуда. Иначе эта волна расплющила бы меня, с ней ничего не сделать. В серфе нужно подождать, пока сет из мощных волн пройдет, причем последняя обычно самая мощная, и только тогда зайти с доской в воду. Иначе ты не сможешь переплыть. Как в фильме с Томом Хэнксом «Изгой», когда он переплывал и считал: «Вот эта последняя…» Ее нужно пропустить, чтобы выгрести, иначе она тебя просто раздавит, и у тебя ничего не получится.

Среди поклонников всегда еще есть процент очень восприимчивых людей, сильно подверженных всему, что ты делаешь. Им не важно в принципе, что именно ты делаешь, — они всегда будут искать в этом еще какой‐то смысл, увлекаться этим гораздо сильнее даже, чем ты сам. Они как сталкеры, бывают маниакальными: ходят, ждут, пытаются связаться, фантазируют. Иногда это реально пугает, потому что это нездоровое поведение. Каждого человека должен интересовать в первую очередь он сам, а тут налицо полная зависимость от другой личности. Мне бы не хотелось оказаться ни с одной из сторон, это жуть.

Тогда, на пике «Зверей», я просто очень от всего устал. Я понимал, что это вот так устроено здесь, в российском шоу-бизнесе. Мы же из ниоткуда пришли с Сашей Войтинским. Я из Таганрога, где песни какие‐то пел, даже сам тексты не писал особо. Мне тогда и в голову не приходило самому сделать песню. Мои тексты были подростковыми, наивными, очень простыми. Саша рекламой занимался. За два-три года мы поняли, как все устроено и надо ли оно нам. Я лично понял, что ТАК мне точно не надо, и сделал шаг в сторону. Я вообще всегда иду вперед, мне было просто не по пути с этой системой шоу-бизнеса, где для того чтобы быть все время на виду, ты должен позориться, и не важно, есть у тебя принципы или нет. Я так не могу. И дело не в том, что хорошо, а что плохо, просто у меня другой характер. Многие артисты долго остаются на виду не за счет музыки. Но когда ты автор, у тебя должны быть и свой стиль, и убеждения, и ценности. Если ты написал что‐то, что достигло внимания людей, стало известным, ты уже получаешь некий статус ответственности. И тебе уже не должны быть интересны предложения просто мелькнуть где‐то лицом — важно само высказывание.

У нас вышел альбом «Музы» в 2011 году, и там прямо на вкладке было послание, что мы двигаемся вперед, что было, то было, мы идем дальше и не знаем, будете ли вы с нами, дорогие друзья. Вот тогда и началось мое движение в другую сторону. Для нас и поклонников это было сигналом о том, что группа дальше продолжает свое путешествие и изучение. Мы чуть поменяли вектор, подкрутили скорости. Притом процессом популярности уже не важно было управлять, да и не нужно, ведь по-настоящему тревожит другое — а куда ты вообще собрался? Слава — это очень скучная и утомляющая вещь на самом деле. Она приходит и уходит. Хоп — ты нужен всем, хоп — вдруг никому. Нельзя позволять себе реагировать на это, ты должен заниматься только своим делом. Если будешь обращать внимание на успех, навеки погрязнешь в этой гонке. Если тебе важнее быть на виду — ладно, ты такой и есть; значит, это главное в тебе, а не творчество. Нужно любить не себя в искусстве, а искусство в себе.

Когда мы снимали фильм «Лето», большинство реальных участников тех событий отказались участвовать и консультировать, как тогда все было, что они пели, что носили, кого любили, куда ездили, почем брали портвешок. По разным своим причинам отказались: страх, неизвестность, непонимание. Ревность. Сценарий в первой версии был другим, там еще были родители Цоя, мама с папой, современников было больше. Когда к одному из них обратились, он сказал: «Нет, все было не так, это не Майк нашел Цоя, а я». Потом их первый звукорежиссер питерский, Андрей Тропилло, тоже подключился, мол, это я там главный герой. Все начали тянуть одеяло и уходить в отрицалово: «Вы ничего не понимаете, не так все было, ничего я не буду рассказывать, и вообще, кто вы такие».

А фильм оказался вообще не про Цоя. Там абсолютно другая история. Идея фильма достаточно проста. Он о дружбе, о любви. О настоящей дружбе очень сложных людей — это дружба не токаря с пекарем, это музыканты, они враги. Это два конкурента больших, причем один уже признанный, который играет рок-н-ролл, слушает Лу Рида, переводит тексты. Первый русский рок-н-ролл — это ведь Майк Науменко, он его адаптировал. И тут приходит молодой неизвестный чувак, который просит какой‐то помощи: «А посмотри мои тексты?» Потому что это действительно так и было: Витя приходил к Майку и делился своими новыми идеями, песнями, потому что хотел найти некую поддержку, респект. И тот ему помогает. Это тонкий вопрос… У Майка и молодого Цоя была творческая ревность, но фильм о другом: о том, что даже при конкуренции эти ребята могли найти в себе мужество, честь и достоинство вести себя как подобает джентльмену. Фильм о настоящей дружбе и настоящей любви. О творчестве. По словам режиссера, это кино про второго, без которого не было бы первого.

Творчество — это вообще эмоциональные качели. Момент, когда ты находишься в созидании, можно назвать маниакальной эйфорией. Безумной, непонятной, потому что ты никак не можешь объяснить этот процесс. А когда он проходит, ты попадаешь в депрессию, потому что все позади: оно родилось, люди это признали, оценили, похлопали и разошлись. Это тяжелый момент, и чтобы дальше продолжать, нужно садиться и каждый раз начинать все заново: преодолевать пустоту, закручивать труд, талант; делать так, чтобы вдохновение снизошло.

Я не могу управлять написанием песен. Да, я должен это делать, ведь есть отдельно композиторы, есть отдельно поэты, а есть всё вместе, буквы с нотами. Вот я, получается, поэт-песенник. Нелепое какое название… Но это не значит, что я такой: «О, пойду-ка я напишу песню!» У меня нет ни графика, ни прогноза, будет ли песня написана. Это нестыковка — я занимаюсь написанием песен, но у меня нет задачи их писать. Они как‐то пишутся, но у меня нет рычага, чтобы влиять на этот процесс. Я могу контролировать свой труд, люблю сесть и поработать, но станет это песней или нет, зависит не от меня.

Раньше я боялся, что больше ничего не напишу, но потом перестал даже думать об этом — это бессмысленная фобия. Если даже ничего больше не произойдет в творчестве, ты от этого хуже не станешь. Нельзя гения с собой совмещать, это и есть главная ошибка. Если ты примеряешь на себя эту роль и сживаешься с ней, тогда начинаешь винить себя, принимать все на свой счет: это Я исписался, это Я неталантлив, это Я ничего больше не могу. А когда отделяешь себя от гения, легче принимать неудачи. Это не ты виноват, что у тебя ничего не получается, это просто гений не пришел к тебе. Все очень просто, но очень важно. Правда, Пикассо и Дали приравняли себя к гению, они заявили: «Я — художник, я — бог, что бы я ни делал, это гениально». Они сделали из себя мощные бренды, счастливо дожили почти до ста лет и упивались этой игрой. Плюнь, чихни — весь мир тебя любит и рукоплещет! Красота. Но все же это безумие, стёб, исключение.

Я для себя научился отделять и признавать, что гений и я — это разные вещи. Гений может не прийти, и это не моя проблема, это вообще не в моей власти. Можно только создать атмосферу для такого гостя. Алкоголь был всегда. Но надо понимать, что это не помогает тебе писать хорошие песни. Он только расслабляет и помогает выдержать все то, чего ты даже не понимаешь, но пропускаешь через себя. Оно на тебя валится, и ты должен каким‐то образом разбавить это в себе, чтобы не умереть от всего счастья творчества. Эта броня разрушает твой физический организм, но защищает разум, помогает не сойти с ума. Отчасти это объясняет, почему настоящие творцы так быстро сгорают.

Искусство не обязательно требует жертв, я думаю. Это люди сами себе придумывают мифы, кто там чем пожертвовал ради шедевра. Так им интереснее воспринимать шедевры. Я не думаю, что творцы, которые что‐то создают, в широком смысле слова художники, чем‐то сознательно жертвуют. Другое дело, что вся их жизнь — одна сплошная жертва, публика это так воспринимает: «О, этот положил всю жизнь, чтобы написать этот холст! А этот — книгу». Горький, Толстой или Достоевский — каждый страдал, мучился, писал. Но кто‐то еще и в казино играл, кто‐то женщин любил, а кто‐то — итальянскую одежду. Я не думаю, что художник всерьез задумывается о жертвенности. Он живет немного в другом измерении, и для него то, что для всех представляется чем‐то важным и весомым, может быть ничем, просто смехом. Он вообще не будет врубаться, о чем речь идет. Мне кажется, что когда мы разбираем великих, мы слишком серьезно к ним относимся. Не надо так. Не надо делать из них бетонные памятники с каменным лицом. Чехов нам об этом говорил постоянно, он сам был настоящим рок-н-ролльщиком. Для меня он самый живой и понятный человек в литературе, за что ему большое спасибо.

Нельзя серьезно говорить об искусстве и твоей роли в этой каше, тут не обойтись без иронии. Надо понимать, что талант есть далеко не у всех. Людям хотелось бы думать, что каждый талантлив по-своему, но это опять срабатывает эго, вездесущее «Я». Человеку сложно с ним договориться. Вот в чем фокус популярности соцсетей? Ты заходишь, а там ве для тебя сделано. Ты лайкнул котика — и к тебе тут же пришли котики всех мастей. Ты сказал слово — тебе создали целую среду, в которой тебе комфортно, ты там главный. У тебя в руках весь мир! Ты — король! На этом зависимость и держится — эгоизм, «Я». Мы всегда хотим и гонимся за этим идеалом, не зная, что это такое, потому что для каждого он разный. Соцсети придумали враги. Они тебе рассказывают, что вот ТАК идеально. Эта сумочка хорошая, этот мейкап модный — и все это мгновенно вызывает у человека зависть огромную, злобу, неуверенность в себе. Поэтому соцсети — зло. А люди доверчивы, все мы очень слабые, легко ведемся. Тебя могут не понимать даже в родной семье, а тут вдруг находится некий портал, где есть люди, и они могут рассказать тебе, какой ты прекрасный и чудесный. Как секта.

У меня личная страница жива только во «ВКонтакте», все остальные соцсети я закрыл, я ими не пользуюсь. «ВК» остался окном для информации, потому что иногда хочется поделиться с людьми фотографией или событием. Просто чтобы люди знали, что я тут. Быть первоисточником своих же новостей. Иметь связь с миром. Хотя на самом деле все и так знают, что происходит. Это только кажется, что без соцсетей человеку будет сложно жить. Но это же обман. На трагедии маленького человека все и работает — миру вообще безразлично, есть ты в нем или нет, а в сетях появляется иллюзия, что ты важен, и ты кричишь: «Я есть! Я вот он! Меня зовут Вася Петров, я из Нижнекамска!» Или из Нью-Йорка, Момбасы, не важно. Вот моя запись на стене. Я обратил на себя ваше внимание. Раньше так в лифте писали.

Сегодня люди не нужны друг другу, в этом вся проблема. Мы все равнодушны. Это миф, что мы любим друг друга, хотим видеть друг друга. Я лично не хочу никого видеть. Зачем мне другой человек? Просто из-за того, что цивилизация развивалась и мы договорились не говорить в лицо друг другу гадости и не бить дубиной сразу по голове? По большому счету так все и осталось. Ничего не поменялось за тысячи лет. Мы радостно убиваем друг друга и при этом улыбаемся. Лицемерие зашкаливает. Мы привыкли к этому — вроде нельзя взять и кого‐то оскорбить ни за что, а на самом деле так все и происходит.

У Льва Николаевича Толстого в Красной Поляне я видел прекрасную надпись: «Самая большая беда в том, что ни у кого никогда ни на что нет времени». Если все подытожить прекрасным русским писателем, так ведь и выходит. Если бы это время мы находили, человечество счастливо бы жило без проблем, а так нет: «Извини, у меня нет на тебя времени, потому что мне надо свою жизнь ЖИТЬ». Она у всех одна, своя собственная, все ее очень любят и ценят. И все хотят ее прожить как можно лучше. Настолько, что даже не обращают внимания на близких. Не слышат их, не понимают — некогда им просто. «Иди ты уже со своими уроками, ребенок!» Или: «Мама, и ты отстань от меня, ты меня полжизни мучила!» Отстаньте все от меня. При этом каждый человек хочет, чтобы его увидели, узнали. Нас миллиарды. Мне лично лучше одному, я тогда за себя могу хоть как‐то отвечать. А с другой стороны, мы долго не можем одни, даже если хочется. Поэтому вырывать себя из общества и помещать отдельно в вакуум тоже странно. Мы существа коллективные, стадные, и соцсети это доказали. Зато мы теперь знаем, кто мы такие. Это же большой прорыв, революция в сознании. Итальянцы, перуанцы, монголы, индусы — вот он, мир, его устройство, вот он, человек. Не было у человечества еще таких возможностей для глобального эксперимента. Куда заведет он нас — другой вопрос.

Я сам прекрасно понимаю, зачем я живу. Мой смысл жизни ничем не отличается, он у всех людей одинаковый: «Увидьте меня! Я есть! Я ЕСТЬ!». Я как и все хочу показать, что я существую. У меня есть имя, фамилия, место рождения, паспорт, руки-ноги — я есть. В этом и весь смысл. Ради этого мы всё и городим. Все мы просто хотим любви и внимания. Любви и внимания. А безразличие — это очень серьезное оружие, мощное. Когда к тебе никак не относятся, это убивает медленно, но точно. Поэтому все хотят, чтобы было к ним хоть какое-то отношение, иногда даже плохое лучше, чем никакого.

Психотерапию я не понимаю, мне кажется, это обман какой-то. Есть случаи, когда реально надо человеку помочь, если он психически болен. А так, я считаю, надо самим выгребать. Я не хожу ни на какую терапию и рад этому. Сам факт того, что ты не можешь сам себе или своим близким озвучить какую-то проблему, а несешь ее к незнакомому человеку — это пиздец для меня, я не понимаю этого. Срабатывает иллюзия, что чужому типа проще все рассказать, как случайному попутчику? Но нафиг это нужно, сидеть душу выворачивать какому-то чуваку левому. Делиться чем-то самым важным с кем-то чужим для меня дикость.

Многие люди думают, что все очень сложно, поэтому без подсказки со стороны им как будто не разобраться, нужна какая‐то умная тетя-доктор. Она возьмет за них ответственность за их жизнь и состояние, разберется с их бардаком. А простых причин они не замечают. А ты просто делай нормально, живи по-человечески для начала, и все будет у тебя хорошо. И вот такой человек приходит к психологу и говорит: «У меня проблема, доктор, помогите мне». А доктор смотрит на него и думает: «Блин, да ты же просто мудак». Но разве скажет об этом доктор? Конечно, нет. Начнет городить там целую теорию, все усложнять.

Я лично не вижу таких проблем у себя внутри, которые сам бы не мог решить. Такого не бывает. Все жили до нас тысячелетиями, без психологов нормально разбирались. Не надо слишком широко смотреть, надо научиться узко видеть. Под ноги себе посмотри, там столько всего валяется — удивишься. А то все пытаются расширить свои взгляды, выйти за рамки понимания, чакры свои энергетические промыть, каналы — это же чушь полная. И психологи такой же обман, на мой взгляд. Причем даже не доктор тебя обманывает, а ты сам приходишь и за деньги обманываться рад. «Скажите мне за деньги, какой я офигенный, помогите либо пожалейте меня», — вот что люди делают. Просто идут и за денежку просят, чтобы кто‐то их пожалел. Ты получаешь внимание за деньги, тебя хоть кто‐то слушает, потому что близким все равно. Это реально печально. И если есть такой спрос на психологов, значит, у нас большие проблемы в обществе. Надо начинать с себя: я сам про себя могу сказать, что я охуенный друг. Таких бы друзей всем. Как друг я в постоянном наличии. Это самое главное.

Рефлексия и самокопание — это мощные штуки. Иногда так хочется пожалеть себя, поностальгировать. Очень хочется. Потому что никто же тебя не знает. В этом‐то и беда. Люди не знают друг друга, даже близкие, которые живут вместе много лет. Потому что мы редко можем позволить себе настолько открыться и говорить о вещах, которые тебя действительно тревожат. Все равно ты скрываешь их, носишь в себе. По разным причинам: может, жалко близкого человека, зачем грузить его еще и этим. Или страшно самому. Причин много, они разные, и по-настоящему только ты сам себя можешь пожалеть, но это опасно. Не надо этой лопатой слишком глубоко в себя рыть — не знаешь, что откопаешь. Поэтому я стараюсь не придавать такого большого значения рефлексии. Все не так серьезно, как кажется. В конечном счете это всего лишь твои мысли. Они не могут быть для других людей чем‐то серьезным и нужным. Никому это вообще не важно — может быть, даже тебе самому. Поэтому не надо слишком серьезно относиться к себе, своей миссии, значимости, своему месту в мире. Прям утрировано добавлять иронии, чуть лучше с перебором, только чтобы не умереть уж в этой своей серьезности.

Сергей Прокофьев писал в своих дневниках: «Жизнь не задевает меня глубоко, а скользит слегка по поверхности, я не мечтатель». Я легко могу себе это представить. У всех разный порог любви, чувствительности ко всему. Мечтать — это витать в облаках, а я предпочитаю делать. Видеть результат своего труда. Помимо волшебства у нас всегда есть реальный мир, который ты создаешь своими руками и мыслями, и, как по мне, это интереснее любой фантазии. Твоя работа круче, чем мечта. Ты сам можешь сотворить кучу мечт не только себе, но и другим людям. Зачем плугом зарываться, мол, эх, сейчас как взвалю на себя весь груз и с серьезной мордой пойду всем рассказывать, как я понял жизнь и судьбу. Все самые глупые дела делаются с серьезным лицом.

Интровертное одиночество всегда со мной. Это хоть и безысходное, но вполне позитивное чувство. Оно про жизнь, а не про смерть. Мы же никуда смерть не денем, хоть и не думаем о ней постоянно. Мы живем без ежесекундного понимания смерти, не отдаем себе в этом отчета, иначе от страха померли бы уже давно. Как только ты осознаешь, что есть вещи, на которые невозможно повлиять, хочешь или нет, они в любом случае произойдут, рано или поздно, это прибивает тебя. Но иногда это полезно осознавать, чтобы отталкиваться от чего‐то. Лет через тридцать-шестьдесят тебе придет конец, и ты не увидишь, что будет дальше. И что теперь с этим делать? Надо ли что‐то оставлять после себя, прогнозировать по времени, сколько осталось, чтобы успеть сделать что‐то важное? План на остаток жизни примерно понятен, а вот дальше — неизвестно что. Скорее всего, ничего. Ты уйдешь и уже не увидишь, что будет в этом мире без тебя, а оно будет точно. Ты должен либо смириться с этим и успокоиться, либо предпринять нечто такое, чтобы оставить после себя свет. В этом и есть смысл жизни человека. Мы ведь не знаем, будет ли нам все равно из того, другого мира, что тут о нас думают живые. А вдруг мы будем оттуда наблюдать за тем, как тут все осталось, но уже без права что‐то изменить? Вот в чем проблема смерти, так почему бы не подумать о ней? Надо как раз о ней думать, потому что у нас только две вещи, в которых можно не сомневаться, — это рождение и смерть. Единственное, что мы знаем о жизни наверняка, так это то, что после нее мы умираем. Всё. И делай что хочешь с этим! Есть у тебя временной отрезок, условно век, сто лет, больше нет. Крутись.

Вообще, есть ли жизнь после смерти или нет, мне не так важно. В любом случае для меня имеет значение, что останется здесь после меня. Я верю, что сознание существует, и мы не знаем, что происходит с ним после смерти. Сама мысль о том, что ты уже сейчас знаешь, что люди после твоей смерти будут помнить о тебе благодаря твоим делам, уже успокаивает. Ты становишься бессмертным, смерть тебя не пугает. Ты становишься спокойнее. А вот когда дальше ничего нет, тогда это очень страшно. Осознавать, что всё — выключат тебя, и наступит полное забвение. Вот это жопа, это страшное ощущение. А пока остается память о тебе, информация существует, и ты существуешь.

Я думаю, что главное наследие человека — это его творчество. Это чистый ты. Почему египтяне строили пирамиды? Они так побеждали смерть. Тебя давно нет, а тебя все еще помнят, о тебе говорят. Цифровое бессмертие с аватаркой сейчас каждый может себе создать, но это не то. Надо заслужить, чтобы тебя помнили люди из разных поколений, сквозь время. Мне важно, как меня будут вспоминать. Чтобы добрым словом вспоминали хоть иногда, нужно хорошее что‐то сделать. Колодец вырыть, школу построить. Я пока еще ничего, кроме песен, не оставил. Песни, конечно, полезны и нужны людям, больше скажу — мне самому без людей они были бы не нужны, в этом нет смысла. Чувство нужности сильно влияет на человека, на его возможность что‐то создавать. Поэтому да, творчество — главный след человека. Дети тоже, но это уже не совсем ты, это еще кто‐то. Они просто передают твою информацию дальше, и это тоже относится к твоему бессмертию.

Род

Мой дед однажды по пьяни своему соседу в голову топор всадил. Их дома напротив стояли, они сорок лет вместе закладывали за воротник, и тут мой дед психанул и метнул в него топором. Потом в СИЗО сидел год, а ему уже к семидесяти годам было. Товарищ выжил, написал: «Претензий не имею». Дед вышел на свободу, и они продолжили. Это был отец мамы, дедушка Боря. Двух немцев он еще вилами заколол, когда в оккупации Горловка была. Вот такой у меня сумасшедший дед был. Я его боялся до ужаса. Безумный, но прикольный. Не злой, но лютый прям — трех пальцев не было на одной руке. Он на лесопилке работал, потом составлял вагоны — в Горловке там железнодорожный узел, сортировочная станция. Уважаемый человек был мой дед, но очень взрывной.

«Эй, Ромка, иди вишню собирай!» — кричал мне. Два ведра вишни собрал — всё, неси на рынок, бабкам сдавай за три рубля. Бабки там сидели уже продавали вовсю. Приносили мы деду назад пустые ведра:

— Вот, дед!

— Молодцы! А деньги где?

— Вот деньги, дед!

— Ну всё, Ромка, молодец. Оставь себе.

Дед очень был справедливый и хороший, но просто с характером. Мог матом покрыть. «Ах ты подлюка!» — любимое слово у него было. И в телевизор бутылкой швырял, а там Горбачёв сидит. И вот моя мама в него, своего папу, темпераментом пошла. А я — в своего отца. Хотя у меня тоже мамино иногда приходит, но по прошествии времени я понимаю, что я больше в папу.

Отец тихий и спокойный мужик, лишнего словца не скажет, будет больше с рыбами общаться, чем с людьми. И я его прекрасно понимаю, потому что мама — это ураган, и ему было очень тяжело сойтись характерами с таким человеком. А я отца не трогал, понимал, что я и сам отчасти такой. Тоже могу закрыться, и не трогайте меня, пожалуйста. Хотя я могу быть и рыбой, и ураганом, все по силе и по месту. Если ты уже начинаешь грубить и это не к месту, надо искать помощь в себе или в близких. Но пока нет у меня таких перекосов серьезных.

Я не думал, все ли я правильно сделал в отношениях с отцом. Я просто что мог сделать — сделал. Хотелось отцу видеть свою жизнь — я помог ему, насколько смог, и не лез в его жизнь, что тоже, наверное, хорошо. Потому что моя мама очень лезла в жизнь отца, и тот в последние десять лет жизни просто сбежал от нее, хоть и развелся с ней сорок лет назад! Когда мне было семь лет, они уже не жили вместе. Потом я вырос, уехал в Москву, возвращаюсь в Таганрог: мама-папа, а они не видятся. И мама его все подбивала: «Ну давай уже вместе». А он: «Не-не, оставь меня в покое». И вот ему пришлось просто сбежать. Он уехал туда, куда хотел всю жизнь — на рыбалку. У меня ведь отец рыбак. Я люблю рыбалку, но не так, а он любил ее даже больше, чем семью, наверное. Ну, видимо, из-за проблем в его семье, с родителями, у него не получилось и свою сохранить.

Отец умер три года назад, 8 марта 2022 года — подарок всем женщинам. Мы так и не стали с ним больше общаться. Он молчун и я молчун, что мы будем говорить друг другу? Я пробовал пару раз про родственников наших больше узнать, про бабушку. Я ее помнил, а вот дедушку по папиной линии — нет, потому что там какая‐то мутная история была во время войны, и папин отец просто не хотел ее рассказывать. У его мамы еще двое детей было, разные отцы, и это какие‐то семейные проблемы, родовые. У него на отца обида была, он не то исчез, не то погиб на войне, непонятно.

Папа сам из Винницкой области, а мама из Воронежской. Во время оккупации мамина семья переехала в Горловку, под Донецк, и туда приехал мой папа работать на шахту. Там они и познакомились. Но он мне просто ничего не рассказывал. У него брат есть, который живет в Донецке, и этот дядя Володя гораздо общительнее моего отца. Но все, что он смог рассказать о нашей семье, я и так знаю, а о своих тайнах отец не говорил даже с братом. Видать, просто не хотел. И я так ничего и не слышал от него. А о чем еще нам говорить? Бывает, что ты не общаешься с отцом и матерью, но они все равно для тебя родные. А бывает и наоборот — вроде всё дают, родные и хорошие люди, а эмоций ты к ним не испытываешь. Я не знаю, почему так. Может, перекормили тебя, есть же избалованные дети. А некоторые недодали, а ребенок их все равно любит, благодарит за все. Тут все от человека зависит.

Родители — это те люди, которые формируют тебя, нравится тебе это или нет. Как они с тобой говорили, как вели себя, какую музыку тебе поставили, какой фильм включили, повели в музей или не повели — ты в этом не виноват, но это все на тебя повлияло. Это несправедливо, на мой взгляд, но что поделать… Это сакральные внутрисемейные вещи, с них все и начинается, любое произведение. Кино, картина, роман — это все про семью. Потому что оттуда весь мир наш и есть, из наших отцов и матерей. Потом мы сами ими становимся, если становимся. Учим детей жить, как умеем, продолжаем род и передаем эту энергию дальше.

Моей старшей дочке Оле семнадцать лет, она уже почти взрослый человек. Матерком я с ней говорю уже, мы приближаемся к какому‐то общему знаменателю. Она уже три года живет в бординге, в школе, далеко от нас. И за это время она сильно повзрослела. Мы всё понимаем — она наш малыш, так всегда и будет. Но я с ней говорю как со взрослым человеком.

С младшей Зоей пока иначе, ей еще рано говорить, что нет на свете Дедушки Мороза. Придет время, и она об это узнает сама. Я не могу вспомнить, до какого возраста я сам верил в него, он к нам приходил по пожарной лестнице. На Новый год в детском саду я был котом или тигром, у нас были маски прикольные, их шили родители, не пластмассовые, а из папье-маше, и оклеивали их мехом и пушком. Маска закрывала нос, а сверху ушки торчали. Мы еще ходили обычно с мамой на городскую елку в Таганроге, а там давали набор — три конфеты шоколадные, мандаринка, а остальное карамельки невкусные.

Для своих детей я всегда наряжался Дедом Морозом. Менял голос, басил так, что дочки меня не узнавали. Потом я уходил, быстро переодевался и такой — оп, вот и я! Они такие: «К нам тут Дедушка Мороз приходил, папа! Где ты был, ты все пропустил!» Я такой: «О-о-о-о, блин, ну как же я его не застал, как обидно-обидно». Это весело, да. Детей обманывать. Причем когда дети росли, мы отмечали Новый год часто на Тенерифе, а там очень тепло. И вот мы отвезли туда весь этот новогодний костюм, бороду, халат красный. У нас там есть гараж, где хранятся елочные игрушки, елка и костюм Деда Мороза.

Как для отца для меня самое сложное — это не кричать на детей. Это очень трудно. Но я делаю в этом успехи. Чтобы сдерживаться, я начинаю вспоминать, как это травмирует детей. Я начал задумываться об этом, когда заметил их реакцию на крик — настоящий страх. Иногда невольно проецируешь на себя своих родителей. Вспоминаешь, как тебя воспитывали, как относились. Вот меня, например, заставляли есть суп с вареным луком, а мне плохо от него, но мама говорила: «Ешь!» А теперь вот у меня дочка тоже не ест вареный лук, но я же ее не заставляю. Просто не кладу лук в суп. И конечно, возникают мысли: а почему моя мама не могла для меня выловить этот чертов вареный лук? Положить в бульон целую луковку и вытащить потом из кастрюли, когда она отварится? Я так делаю, и всё. Зачем он должен там плавать, эти ошметки вонючего вареного лука, фу! Вот так я иногда вспоминаю маму недобрым словом. Вспоминаю, как меня воспитывали, били меня, наказывали разными способами. Мама, конечно, всыпать могла как следует, ну а как иначе? У нее три пацана было, надо как‐то держать их.

Я был примерным, хорошим мальчиком. Я не шалил, не был хулиганом. Не поджигал ничего, не бегал с палкой, не обижал никого, не играл в футбол глобусом, честное слово. Даже и припомнить нечего — так бы я сейчас сразу хвастанул: а вот я зарядил в глаз училке по химии, кислоту разлил, сжег кошку. Но нет! Потом уже, в Мариуполе, когда мы подростками были, кидали в костер патроны, карбид жгли. Брали флакон от лака для волос «Прелесть», делали дырку в нем и клали внутрь кусочек карбида. Если туда плюнуть, он начинал шипеть, потому что когда на карбид попадает вода, он выделяет газ. Потом зажигалку подносишь — и БУМ! Опасная очень штука. А еще взрыв-пакеты делали: брали гайки, болты, целую жменьку. Плюс нужно было совместить два порошка — наточить алюминий и магний. Магний мы доставали из авиационных колес, стачивали их. В Таганроге, в Авиационном техникуме, стоял старый истребитель, и вот его колеса все пацаны сточили к чертовой матери. Еще серебрянка какая‐то продавалась на рынке, селитра, в ней вымачивали бумагу, и она потом горела быстро, мы фитили из нее делали. И все это мы смешивали, изолентой плотной заматывали, и тогда оставалось только с большой силой ударить пакет об стену, чтобы искра от болтов изнутри подожгла всю смесь и она взорвалась. Бахали очень сильно такие взрыв-пакеты. На моем веку никого вроде не травмировало, хотя, бывало, гайки в голову прилетали, и кому‐то, да, даже пальцы отхватывало.

Меня всегда берегла какая‐то внутренняя осторожность. Как и всех подростков 90-х, меня в Таганроге воспитала улица. Какие попались друзья, туда ты и пойдешь. Мне повезло не спиться — вот и вся радость от Таганрога. При этом там не было так уж криминально и опасно, это был абсолютно красный город, весь под советской милицией. Бандиты были, конечно, и группировки разбирались, но этого всего куда больше было в Ростове-на-Дону. Ростовские пацаны иногда приезжали в Таганрог — дискотеки, вечеринки, клубы. Такая была молодость, немножко опасная, потому что тогда хаос был настоящий. На нас внезапно вылилась свобода — казалось, что можно все. Вот и началось кто на что горазд.

Что мы вообще помним из детства? Где это лежит в голове? Сложно бывает найти, достать, да и ни к чему это в обычной жизни. Очень мало остается, мы забываем детство, остаются только отрывочки. Самые яркие, шоковые моменты, которые часто связаны с потрясениями — криками, насилием, несправедливостью какой‐то. Либо, наоборот, с очень классной, веселой штукой — о, батя с рыбалки принес во-о-от такую метровую рыбу!!! Конечно, ты это запомнишь на всю жизнь. Весь двор сбежался — никто не видел такую огромную рыбу никогда, праздник! Вот и все, что мы помним про детство. Все же стирается, к сожалению. А может, и к счастью.

В шесть лет я пошел в школу, в девять уехал из Таганрога в Донецк. Мне там не очень нравилось. Я уехал из родного города, из своей школы, от своих друзей. Тут меня потащили в чужую школу, чужой город, какую‐то другую квартиру, бред какой‐то. Потом херак, через год мы переезжаем в Мариуполь, потому что маме в Донецке не понравилось жить. Опять другая школа, другая квартира, люди, заново приживаться. Мне было сложно. Друзей еще искать. Приходит вот новичок в седьмой класс, а выпускаться через год уже детям. И кто ты? Изгой. Находишь там хоть кого‐то, кто будет с тобой дружить… Не очень‐то это весело, менять школы и все время переезжать. Хотя везде были какие‐то свои прекрасные моменты, но не такие веселые, как в Таганроге, куда я снова вернулся только в пятнадцать лет.

До девяти лет у меня было детство классным, солнечным, теплым, веселым. Я жил прямо напротив школы, нужно было просто перейти дорогу, мой двор упирался в окна моего первого класса. И вот дети идут на линейку, я выбегаю из дома, тут же сразу школа… Для меня это хорошие воспоминания. Во втором классе мне предложили в школе сразу две секции: бальные танцы и тяжелую атлетику. Я выбрал тяжелую атлетику. Потому что тренер, Валерий Иванович, помню прекрасно, как его зовут, видать, был хитрее, чем тренер по бальным танцам, и ему я был нужнее. Он меня уболтал: мол, давай-ка, Ромка, лучше иди ко мне штангу поднимать, чем попой на паркете вилять, не пацанское это дело. И я пошел на тяжелую атлетику, два года проходил. Это было прекрасно, потому что тренер выводил нас пару раз в неделю на пляж, как на урок физкультуры. Это всегда был последний урок, после него мы еще прогуливались по городскому пляжу, а потом шли пить чай с сушками. А еще он возил нас плавать — мы садились на трамвай и ехали в бассейн «Дельфин». И вот мы шли по берегу, а он говорит:

— Дети, вы не просто идите, а песочек ногами шуршите.

— Валерий Иваныч, а зачем?

— Вы так монетки найдете. Мы соберем их, купим сушек, конфет и будем с вами чай пить.

И все очень любили физкультуру с Валерием Иванычем на пляже, потому что это счастье было для детей. Куда лучше, чем сидеть в душном спортзале со шведскими стенками и вонючими матами — они кожаные были, старые и пахли на жаре просто жутко! Нам за счастье было всей толпой пойти пошуршать ногами по песку. И находили же мелочь! По три копейки, по две, по пятнадцать. Тогда же советское время было, на эту мелочь можно было нормально купить чего‐то. Если у тебя пятьдесят копеек в кармане, ты вообще бог. На двадцать копеек можно было питаться весь день.

У меня был товарищ, Рома Иваненко, с которым мы позднее начали на чердаке вместе играть в нашей первой музыкальной группе. Мы с ним с садика дружили, потом в одну школу пошли. Помню, однажды мы с Ромой сидели в классе, а учительница наша, Лидия… Михална, кажется, по фамилии Доля, смотрит на нас и говорит:

— Билык Рома и Рома Иваненко, а ну-ка подойдите ко мне!

Мы подходим, она говорит:

— А что это вы такие лохматые?

Мы смотрим друг на друга, не понимаем:

— Вчера были нормальные, а сегодня лохматые?

— Да, мальчики, у вас неопрятные стрижки. Вот вам пятьдесят копеек, прямо сейчас тихонько выходите из школы и идите в парикмахерскую стричься.

Мы такие шепотом: «Ни фига себе!» И все такие с задних парт сразу: «А я? А я? Я тоже лохматый, я тоже хочу стричься!» Но она только нас двоих с Ромой отпустила. И мы пошли.

Нам по восемь лет, шагаем одни в парикмахерскую на улице Ленина. Нас там постригли, а на сдачу мы купили себе мороженого! Я любое мороженое тогда любил, потому что его было не так много, к нам не доезжало московское и ленинградское, типа сахарных трубочек и эскимо в шоколаде. У нас были простые вафельные стаканчики, с шапочкой и круглой бумажкой сверху. Стоили они по десять копеек — обычно был белый пломбир, но иногда привозили и шоколадное. А еще это ведь юг, поэтому всегда было плодово-ягодное мороженое в бумажном стаканчике за три копейки… Мы с Ромой тогда прогуляли еще один урок — сказали, что очередь была.

Не помню, чтобы я о чем‐то особенно мечтал в детстве. Была возможность и конфеты купить, и шоколад, мне всего хватало. Я даже не помню, дарили ли мне подарки в детстве. Все конфеты, игрушки, желания как‐то не отложились в памяти. Видимо, это не так важно было для меня. Виниловые пластинки в детстве у меня были только те, что и у всех, что продавались в магазинах: София Ротару, группа «Весёлые ребята», какие‐то народные сборники, Александр Розенбаум, Высоцкого несколько пластинок. Была серия «Зарубежная эстрада», где названия писали на обложке русскими буквами — «Роллинг Стоунз», «Блэк Сэбэт», «Битлз» и еще кто‐то. И еще какие‐то советские сборники типа «Дорогим женщинам», про любовь к 8 Марта. В Советском Союзе так работала схема: фирма «Мелодия» от каждой социалистической республики — Белоруссии, Узбекистана, Молдавии, Латвии — издавала своего артиста и продавала по всему совку. Сказок музыкальных у меня не было… Вот в Санкт-Петербурге у моей супруги в детстве они были, даже был канал какой‐то свой питерский со сказками. А у нас в Таганроге бедновато с этим было, и телевидения своего не было. Были разве что сказки типа «Али-Баба и сорок разбойников», но мы тогда подросли уже, проскочили мимо.

Фотографий из детства у меня осталось мало, всего штук пятнадцать, хотя мамин архив весь у меня. У нас в семье не было фотоаппарата, и чтобы сделать общие семейные фотографии, нужно было идти в фотосалон. Сейчас, конечно, с этим гораздо проще. В нашей с Мариной семье фотографий очень много, они стали накапливаться после того, как мы поженились, стали путешествовать. Я их напечатал, купил альбом, потратил время, вклеил их туда. Получился толстый большой фотоальбом. Я уже давно так не делал, пора покупать новый, потому что прошло много лет, надо печатать свежие фотографии. Но такие альбомы должны быть в семье, ты иногда натыкаешься на них, открываешь и говоришь: «Посмотри, какие мы здесь…» Песня «Зверей» «Посмотри» как раз об этом.

Глубоко в свой род мне не так уж важно копать. Я знаю родню до дедушки, который папа мамы. И прабабушка Нюся еще, по маминой линии, но я ее плохо помню. Вот когда мне нечем будет заняться, я, может быть, начну изучать. Просто сейчас мой тесть, Олег, начал в этом копаться, и он жуть как замучил уже всю свою семью. Вчера буквально слышу разговор Марины: «Папа, я не пойду в этот архив! Приезжай сам и сходи, отстань от меня, у меня нет времени на это! Я не пойду туда, я никого там не знаю, я боюсь этих людей!» А папа очень хочет, чтобы Марина пошла в архив московский и что‐то там для него узнала. Сам он в Питере живет, узнаёт там про своих предков и всем рассказывает, кого он в очередном походе в архив нашел. Узнал, например, что какой‐то его дед служил в охране Николая II, был казаком с польскими корнями. А я не хочу никого мучить этими расспросами. Какая разница? Что с того, если я узнаю, что у меня прадедушка воевал в Первой мировой? Или прабабушка бежала куда‐то во время революции? Мне от этого ни тепло, ни холодно. А ведь может еще, не дай бог, наткнешься на какого‐нибудь предка совсем нехорошего, и грустно станет тебе: «Фу, блин, я потомок вот этого мудака!» Может, он людей расстреливал — да нафиг мне оно надо? Все же думают, что у них в роду сплошные принцы, графы, дворяне, бароны и князья, а вот нет, мы все из лаптей вышли, пролетарии мы все. Остальных расстреляли, либо сбежали они все. Может, и есть еще где‐то голубые крови, но не думаю, что это мои.

Я думаю, что нельзя человека поменять: мы рождаемся уже с неким набором, генным коктейлем из хромосом, которые достались от предков. Ты, может, никогда не видел своего деда или прадеда, но ты просто копия его: и тембр голоса, и цвет волос, и походка. Это же удивительно. Это с человеком всегда остается, это нельзя поменять. Остальное можно — воспитание и образование. Эти две вещи формируют тебя всю жизнь. До глубокой старости можно образовываться и воспитываться, шлифовать свое отношение к миру. Как ты к нему относишься? Почему ты злишься на него или, наоборот, снисходительно и по-доброму, с любовью смотришь? Это же все твое развитие. Преобразование.

Вся твоя жизнь, все, что происходит с тобой, все наше движение — это один большой урок. Жизнь ставит задачи, подсказывает ситуации, ты проходил их один раз — не понял, тогда еще раз проходишь, опять и опять, и если не можешь изменить ситуацию, тогда измени к ней отношение. До этого нужно дойти, это не так просто, как выяснилось. Вот все мы знаем заповеди — не убей, не укради, — но почему‐то так не живем. Почему? Простой вопрос, а ответа нет. И учиться жить нормально — это сложно и тяжело, многие людьми так и не становятся. Проживают жизнь и умирают непонятно кем. Мне бы не хотелось так. Это единственный урок, который я могу извлечь на данный момент: всегда, когда ты говоришь «Я всё понял» или «Я всё знаю», знай, что это не так. Потому что все понять и сделать невозможно. Я просто перестал зарекаться.

Бог

Меня крестили в детстве, бабушка давала имена мне и старшему брату, но я всего этого не помню, конечно. Православная культура мне ближе любой другой. Я себя называю православный итсист. Религия же разная у всех, а вера одна. У каждого свой бог, и у меня он свой. Итсист — от слова it, «это». Это такое направление, когда ты не причисляешь себя к какой‐то известной религии, но при этом не отрицаешь, что есть нечто большее, чем твой разум и понимание происходящего. Что‐то умнее, сильнее. Что‐то высшее — какое‐то «ит». Я это признаю, потому что, глядя на устройство мира, понимаю, что это не может работать само по себе, это в любом случае чудо. Кто‐то называет это чудо Иисусом, кто‐то — Буддой, кто‐то — Мухаммедом. А я не знаю, как назвать его, знаю только, что оно есть. А так как я живу на территории православия и христианства, я ближе к этим ценностям, я так воспитан.

От чего мы отталкиваемся, относительно чего судим людей, как понимаем, что хорошо, а что плохо? Где добро, а где зло? Как понять, что это — слишком большое зло, а это — всего лишь маленькое злишко, и оно ладно, нормально. У всех эта амплитуда разная. Мы судим людей по их поступкам, по деяниям, у нас нет другой нравственной шкалы. Вот что ты сделал, то ты и есть, тут все просто. Как у того мемного чувака, идущего к реке, который в своем сознании так преисполнился от слияния с бесконечным вечным, что уже ничего не ищет. Это прям документ эпохи, не просто же так он стал таким популярным и на него кучу каверов уже сделали. Все он там говорит по существу, хоть и немножко сумасшедший, но на самом деле это абсолютно верные вещи — «покой, умиротворение и гармония». В каждой шутке есть только доля шутки.

У каждого свой путь. Иди по нему, никто тебе не мешает, но и ты не мешай людям. Чего ты от других хочешь? Чтобы тебя любили? А ты сам сначала полюби. В Библии все это написано давно. Простые вещи, но почему это так плохо нам объясняется, я не понимаю. Человек делает все наоборот. Как? Почему? Вот здесь уже не складывается. Мы рождаемся чистыми, так почему же не наполняемся красотой, добром, сопереживанием, всеми светлыми чувствами, заповедями — не убий, не укради, не пожелай чужого. Неужели нам об этом никто не рассказывает? Почему человек такой? А, ну да, это Ветхий завет, Каин Авеля звезданул кирпичом по голове, а эти двое, Адам с Евой, вообще согрешили, яблоко откусили и теперь всем конец, мы грешные и смертные. А так жили бы с богами… Но нет. Безысходка. Мы с ней уже рождаемся. Мы рождаемся, чтобы умереть. Но за этот маленький кусочек времени у нас есть возможность где‐то зацепиться за вечность. Ради этого мы делаем все что угодно. Страшные вещи некоторые делают, чтобы зацепиться. Чтобы хоть плохим, но их потом вспоминали. Казалось бы, можно не цепляться, а просто жить в моменте, сколько дано. Но нет! Здесь конфликт, который у меня расшифровать не получается. На бумаге одно, а на деле все по-другому работает. И не братья мы, оказывается, друг другу, и никому мы не нужны.

Мне кажется, по-настоящему сильных людей очень мало. Сильный человек — тот, который может создавать свою судьбу и судьбу окружающих людей, принимать решения, управлять, менять. Сильный человек умеет себя собрать после падений и предательств. Сильных людей мало, потому что такие правила мироустройства. Это математика, в которой я не силен, но, если будет слишком много сильных людей, что‐то в мире перевернется. Себя я не могу отнести к сильным. Иногда да, иногда нет. Но больше все‐таки нет. Я сам себе никогда не скажу: «Рома, ты сильный человек». Кто‐то со стороны, может, и скажет такое, и он имеет на это полное право. Каждый пляшет от своей картины мира, и для кого‐то ты, даже ничего такого не сделав, сильный человек. Но сам я так не могу сказать, потому что это не так, я‐то себя знаю. Все люди живые, и я знаю собственные слабости, которые мне не нравятся. Но надо как‐то договариваться с ними каждый день. Без внутреннего конфликта было бы скучно.

Вот уныние — один из смертных грехов, и, наверное, умение выйти из него — это одно из качеств сильного человека. Не позволить себе надолго отворачиваться от жизни, пребывать в этой тоске. Но совсем без уныния тоже никуда, оно обязательно приходит ко всем. Ко мне уныние тоже захаживает, главное, неглубоко в него погружаться. Надо с улыбкой идти. Смех и радость мы приносим людям, да?

Всегда должно быть что‐то впереди, как у ослика морковка. Лозунг какой‐то. Пусть даже ты не веришь в него, главное — надеяться. Это самое важное. Впереди обязательно должна быть какая‐то надежда, не может быть в конце все плохо. Ты не знаешь, что именно, но обязательно что‐то будет, с этой надеждой и надо шагать по жизни. А иначе всё, можно сильно разочароваться в жизни, не любить людей, не любить себя, понимать, что жизнь — боль, что она напрасна, никакого смысла в ней нет. И это, скорее всего, правда. Но с такой правдой жить очень тяжело.

С возрастом ты перестаешь верить в хорошее, светлое, доброе, потому что за годы жизни тебя кинули миллион раз, и вера твоя в людей, во все светлое и прекрасное тает и тает. Она может практически растаять. Но должна быть обязательно надежда. Моя морковка — это абстрактная вера в будущее. Нужна сила убеждения, чтобы убедить самого себя, ведь больше никто тебя не убедит. Счастье, когда рядом есть люди, которые могут поддержать и подсказать, иногда даже без слов, просто пониманием. Это очень важно. Но тянуть себя надо самому.

Я не хочу говорить с собой. Не надо заниматься этой ерундой, надо жить, радоваться и делать хорошие вещи. Не надо копаться: кто я, что я, зачем. Нет, это, может, и хорошо бы узнать, но ни к чему не приведет. Даже если ты узнаешь правду, толку‐то от нее? Что изменится в этом мире? Что конкретно ты в нем изменишь? С этого надо начинать. Вот ТЫ что хочешь кому‐то рассказать, объяснить? Как всем нам жить и стать счастливыми? Все мы разные люди и никогда счастливо жить не будем. Да и счастье у всех разное. Мое собственное вот такое, какое есть… Я живу — это и есть счастье. Оно в том, что я могу думать, рассуждать, осознавать себя кем‐то. Не как ослик, который видит себя в зеркале и не понимает, что это вообще такое, а как человек с сознанием. Ты приходишь в мир пустым и впитываешь то, что тебя окружает. Что тебя наполняет, то ты и есть. Потом растешь, сам в себя уже все накидываешь и этим становишься. Вот это все и есть твое оригинальное счастье, ни у кого больше такого нет. У каждого оно свое. При этом мое счастье совпадает с представлением большинства людей о нем. Просто оно другое, и я не могу его объяснить. То же самое, что у всех, только моими глазами.

Каждый от рождения имеет свою оригинальную форму, как сосуд. Ты ее сам не знаешь, она тебе может в жизни помочь, а может помешать. Бывает обычная форма, как у всех, ничем не примечательная, а бывает редкая, уникальная. Уродливая или красивая. У каждого своя. Бывает, смотришь на сосуды, все одинаковые, и вдруг раз — ух ты, какой‐то кривой, непохожий, сразу в глаза бросается! Так и люди. Талант делает эту форму особенной. Иногда человек выходит за свои пределы, рамки. Это больше относится к художникам в широком смысле, творцам, которые просто из мысли и представления создают нечто материальное. Этот фокус божественного Создателя и есть талант, одаренность, дар. И конечно, не у всех он есть. Он как лотерея: кому‐то достался, кому‐то нет. Человек и тут пытается все осознать, просчитать, но достается тебе столько, сколько ты можешь вынести, каждому по силам.

Создатель — это нечто божественное. Без новизны художник становится ремесленником, рисовальщиком, он просто копирует. Все мы хотим приблизиться к Богу, почувствовать это сопричастие к созиданию. Ты что‐то сотворил — оно, может, и было уже когда‐то, но все вдруг говорят, что это ты придумал, и тебе приятно. Даже словами не объяснить, какое это прекрасное чувство. Творческие люди всю жизнь свою кладут на эти весы — повезет или нет, получится или нет. Остальные могут на заводе поработать, плюнуть, в курьеры уйти, поискать, где полегче. А эти бьются всю жизнь, рисуют, только чтобы пришло к ним это признание. А ко многим так и не приходит. К некоторым не успевает, приходит только после смерти. Это прям самое страшное, что может быть, наверное, когда ты бился всю жизнь, никому не нужно это было, ни одной твоей картины не купили, и только когда ты помер, все такие: «А-а-а-а, какой великий художник пропал! Браво, маэстро!» И скупили все твои полотна. Только ты этого уже не видишь. Как обидно! Ужасно. Мне кажется, что те художники, которые не прославились при жизни, самые святые. Их Бог специально уберег от медных труб, от славы, чтобы они были абсолютно чистыми творцами, которые умерли в забвении. У них не было другой причины творить, кроме творчества как такового. Творцу ведь необходимо сочувствие публики. «Я с тобой разделяю то, что ты сейчас поёшь, я пою твои слова, я тебе со-чувствую», — это самое важное для исполнителя. Не знаю, честно, продолжал бы я писать песни без этого со-чувствия людей. Наверное, нет.

Может быть, за нас все давно предрешено. Может быть, наоборот, каждый сам отвечает за свою судьбу. Как знать? Иногда мы пытаемся найти метафору в религиозном толковании, но ведь это тоже человек все придумал, чтобы как‐то себя успокоить, объяснить все. Религия — только один из способов уложить все в голове. А иначе можно ведь с ума сойти, потому что не понимаешь, кто ты?! Ты человек, ходишь по этой планете, которая летит хер знает где, хер знает куда, и что там дальше, никто вообще не знает. И не узнает никогда. Сгинет это все однажды, а что дальше будет — непонятно. Как все это можно себе объяснить? Столько всего параллельно может существовать без нашего ведома. И среди всего этого — Бог. Значит, так и будем жить — он все создал, на все воля Божья. Как будто вся ответственность на нем. Ну а как ее брать на себя, если даже не знаешь, кто ты и что ты?

О чувстве вины я стараюсь не думать, это мой способ с ним справляться. Стыдно бывает, конечно, но зачем грызть себя? Случилось и случилось. Если тебе стыдно, это уже хорошо. Молодец, есть совесть, но глубже не надо поедать себя. Не надо этого всего: какой я скотина, тупица, что же я наделал — это ситуацию не исправит уже. Я не думаю, что лично несу какую‐то супервину за что‐то. По большому счету, если даже хорошенько задуматься, у меня нет к себе каких‐то серьезных претензий, конфликтов, чтобы я прям винил себя за что‐либо. По-крупному я нигде не накосячил в жизни. Скорее всего, потому, что мне страшно.

По той же причине я и не употребляю наркотики — просто боюсь. Вот пойди объясни кому — кто поверит? Ты, Рома Зверь, и не пробовал? Пиздец. Я не пробовал, потому что страшно. Это самое простое и логичное объяснение. Ты человек, ты разумное существо, которое умеет мыслить. Ты можешь предугадать, просчитать будущее. Тебе мозги для этого даны — Богом, Создателем, Вселенной, — чтобы ты осознал: «Ага, если я сейчас это съем, со мной будет полный трэш». И у меня не укладывается в голове, что люди это выбирают для себя.

Я очень аккуратный и боящийся человек, страшусь многих вещей, реально. Не то чтобы я какое‐то ссыкло трусливое, нет, но мне страшно по-человечески, скажем так. Я зависимостей боюсь, которые приведут к необратимым процессам, к преждевременному краху. Боюсь, что плохое случится с близкими — себя самого не так жалко, как остаться без тех, кого любишь. Сам‐то умер, и тебе уже пофиг, а вот им без тебя — жопа. Тяжелое испытание. Но тоже надо понимать, что впереди это всех ждет, и надо готовиться просто к этому потихоньку. Смириться, принять. Я самой смерти не боюсь, меня страшит переход.

Я вот сегодня только думал: по большому‐то счету человеку и не надо жить сто лет, целый век, достаточно и меньше. Пятидесяти-шестидесяти лет хватает с головой, ты все можешь сделать, миссию свою выполнить. Но это если мерить делами, а если радостью жизни, то, конечно, чем больше, тем лучше, я только за! Человеческая жизнь неспроста такой протяженности, потому что за этот период ты успеваешь сделать все. Потом идут повторения. Ты начинаешь повторяться с рождения своих детей. С этого момента идет вторая половина жизни. Сейчас, конечно, и в космос можно в шестьдесят лет полететь, но в целом после определенного возраста все уже вторично.

Ты уже пробовал шампанское, а другого шампанского нет. Ты попробовал виски, пиво — и чешское, и немецкое, и советское. Открытий для тебя в этом мире все меньше и меньше. Поэтому люди с возрастом путешествуют, ведь все объехать сложно. Ты продолжаешь исследовать, а информация — это новый опыт. Путешествия обогащают нас лучше, чем книги и искусство. Путешествия — это и есть образование. Только так ты можешь понять, как на самом деле живут люди, потому что в каждой стране есть своя пропаганда, свой колпак, где говорят, что у всех вокруг плохо, а у нас хорошо, это абсолютно нормальная вещь. И не выходя из дома, живя в одной стране, ты никогда не сможешь понять, как живут другие. Это нужно видеть своими глазами, чувствовать собственной кожей. Чувство неизведанного: все впервые, ты первопроходец, это как раз то самое шампанское, которое ты уже попробовал, но вкус и газики другие. Это жизнь. Горы, льды, океан, подводный мир — что угодно, чего твой глаз еще не видел. Тут у тебя травы и болота, тут казино все в огнях, ты как будто все время находишься в новой книге, фильме, картине, песне.

В зрелом возрасте многие интересуются, что же дальше будет, в другом мире, есть ли он вообще? Кому‐то даже не терпится туда попасть уж скорее, потому что здесь‐то уже сделано все и скучно жить. Грустно, когда твое поколение исчезло, а ты один остался — ни друзей уже, ни родных, и никому ты нахер не нужен. Чего тогда ждать? Мы же тупеем все. Ничего хорошего и умного не происходит, споры не прекращаются, никто не собирается думать о ближнем, никакого альтруизма нет. Никаких прав нет, никакой толерантности, это все неправда. Все мы думаем только о себе, вот и все. И где все мыслители, философы, что вы придумали? Ничего. Ничего хорошего не происходит, только хуже становится. Вы объясните человеку, для чего он борется, тогда он будет жить. А когда у человека не остается ни надежды, ни веры, ему понятен исход, зачем ему мучиться? Мы все умрем, вот такой веселый финал. Мне кажется, так и надо назвать книгу: «Пока я не помер!»

Все летит с бешеной скоростью, непонятно, куда и зачем. Мы этого не знаем. Тысячи лет гадаем, а все равно не знаем. Что‐то неизбежно уходит от нас, перестает быть важным — люди, события, чувства, воспоминания… Даже не надо думать, почему это происходит. Тут не надо искать смысла, потому что его нет, это все случайность. От любого твоего действия будет последствие, но фишка в том, что оно будет и от бездействия. Просто эти последствия разные, но ни одно ни другое ты не предугадаешь, так что не стоит себе забивать голову. Вопрос «А как могло бы быть» может свести с ума, его не надо себе задавать. У нас есть только одна версия развития событий, мы ею хоть как‐то управляем, и в ней многое зависит от нас.

Лучшее, что человек может испытать в жизни, — это любовь. Все мы, когда влюбляемся, становимся сумасшедшими немного, не в себе. Нас переполняет радость. Когда любишь в человеке все, становишься слеп, вдохновлен, ты в эйфории. Это все описано в книгах, показано в фильмах, рассказано в песнях, выражено в танце. Любовь у всех одинакова, это феномен и волшебное чувство. Мы ведь все понимаем: это — любовь, а это — нет. Это видно сразу, мне кажется, это чувствуется. А вот восприятие любви у всех разное, это да. На бескорыстное, настоящее чувство способны очень редкие люди. Просто они немножко другие, для большинства они ебобо. Мы их так и называем — святые, юродивые. Смотри, мол, что творит! На мой взгляд, лучше вообще не любить, чем любить без взаимности. Зачем оно мне надо, целовать камни? Я так не хочу. А кто‐то может и до смерти любить, страстно, радикально и фатально. В любом случае в любви, конечно, больше необъяснимого и божественного, чем рационального. Из любви рождаются дети, ты даешь новую жизнь, ты как бог.

Любовь — это и есть Бог, выходит так.

Арт

У меня есть теща, и мы ее воспитываем. Все двадцать лет, что мы знакомы. Окультуриваем как можем. Она в чем‐то большая молодец — и книги читает, и на балет ходит, а о чем‐то ей приходится постоянно напоминать — например, что не надо агрессивно к чему‐то относиться. Если ты не разбираешься в чем‐то, не надо говорить, что это отстой. Мы как с ребенком с ней иногда. Это старшее поколение, они если что пропустили, то закрываются и говорят: «Мне этого не надо, я этого не понимаю, мне это ваше неинтересно, отстаньте все от меня и выключите это говно наконец». Так что у нас год за годом идет серьезнейшая работа!

Мы все читаем и слушаем, чтобы найти отражение себя. Если мы не видим себя в этой музыке, стихотворении, кино, книге, нам становится неинтересно. Есть, конечно, еще искусственные способы лоббирования, ротация — если тебе двадцать раз в день ставят одну и ту же мелодию, то видишь ты в ней себя или нет, все равно начнешь ее напевать. А что‐то сразу само залетает. Это попадание в массу и показывает, какие мы, люди.

Большинство не думают о вечном, глобальном, сложном. Им это просто не нужно, живут себе и живут. Не ищут ответы на философские вопросы, не разгадывают символы и метафоры. Не потому что народ тупой, а потому что живет он в простом, быстром мире, где потребляется простое, быстрое искусство, которое легко доступно. А параллельно существует элитарное искусство — балет, опера, — и его понимают далеко не все. Нужно, чтобы ты слушал это в детстве или пусть позднее, но к этому привык, научился понимать, чтобы кто‐то тебе привил эту культуру. А когда у тебя мама, извините, ткачиха, а папа — токарь, откуда ты услышишь оперу или увидишь балет? А ткачей, водителей, токарей, строителей и продавцов гораздо больше, чем певцов, танцоров и композиторов.

Балет и опера — это для избранных и богатых, что сразу отсеивает девяносто пять процентов народа. Всё. Артистов, которые хорошо могут выступать, тоже мало. У меня младшая дочь занимается балетом, и это очень тяжело, я вижу. Это жуткий труд: чтобы просто красиво встать на ногу, повернуться, нужно часами заниматься растяжкой. Это только кажется — ну балет, ну что они там, ноги задирают и все. Но это правда очень тяжелый труд, не каждый выдерживает. Плюс еще очень мало школ, где есть хорошие учителя. При этом залы в театрах забиты, но билет ты купишь только за большие деньги. Нет денег — это искусство не для тебя. Будешь биться, блин, за этого «Щелкунчика» на Новый год, чтобы просто побывать в Большом театре — это искусственный ажиотаж на один спектакль. Билет стоит пятьдесят тысяч, и все хотят пойти: это статус, традиция, обязательно надо выложить фотки — «Вот, я был на „Щелкунчике“ в Большом», все, отметился.

Живопись и музыка быстрее всего доходят до человека, у них очень низкий порог восприятия, в отличие от литературы и театрального искусства, которые требуют концентрации, внимания, времени, чтобы погрузиться. Я думаю, что картины и песни человек может воспринимать без подготовки. Он сам определит, готов ли к этому, например к современной агрессивной живописи, которая разрушает вообще все. Просто подходишь к картине и — о, блин, я тут ничего не понимаю. Все, иди дальше. Это называется скоростью обратной реакции на произведение. Больше ничего такого нет, только живопись и музыка. Даже архитектуру и скульптуру ты должен обойти, там и сям посмотреть, а что там внутри, а что с другой стороны. Тут Венера, а сзади, может, у нее хвост или копыта, тогда сразу смысл другой. А музыка сразу открыта всем, ты слышишь голос, три-четыре звука и сразу можешь понять, нравится ли тебе это или «Фу, выключи это говно дискотечное». Есть, конечно, сложные произведения, симфонии, там нужно дослушивать до конца, но все равно смысл понятен, звук в тебя сразу проникает и погружает в определенное состояние.

Мы получаем от искусства примерно одинаковые эмоции, от любого его вида. Я разве каких‐то других не знаю эмоций? Они ограниченны: радость, грусть, злость, обида, тревога. Это как ноты, как краски — их немного, они смешиваются и дают что‐то еще. Но база одна: красный — страсть, зеленый — спокойствие, желтый — шизофрения немного, синий — холод, зима, минус. Больше нет других инструментов. Можно перевернуть, конечно, музыку, вон уже и математикой, цифрами записывали ее, все делали. Но если я не знаком с шотландским фолком 1830 года, он мне и нафиг не нужен, потому что я слышал те же ноты у Боба Дилана.

С литературой точно так же. Нет тех историй и проблем, которых мы бы еще не знали. Нет таких писателей, которые бы мне встретились, и я бы упал в экстазе. Не верю, что они существуют. Мы все уже знаем, это кажется только, что мы ничего не понимаем о жизни, а вот есть где‐то умный писатель, который своей книгой нам глаза откроет. Писатель этот мне может дать что‐то, чего нет в музыке или живописи? Не думаю. Так что я лучше получу то же самое в другом виде искусства и пойду дальше. Два великих драматурга у нас есть — Чехов и Шекспир. Мне нравятся их пьесы, я лучше не читал и не видел.

То, что мы видим в искусстве, это и есть наша реальность, из чего мы все состоим. Из всех этих произведений, музыки, литературы, живописи, это все мы и есть. Просто каждый выбирает для себя тот вид искусства, в котором ему эти эмоции понятнее. Я лично воспринимаю через звук и визуально. Песня — это короткий формат, три-пять минут, это не месяц на книгу. Я очень люблю кино, фотографию, живопись — для меня это очень быстрый обмен и наполнение.

Картины лично я коллекционирую для удовольствия. Я никогда не куплю картину, которая мне не нравится, даже если она представляет художественную ценность. Есть люди, которые инвестируют в искусство и собирают все, что потом можно будет продать, а я из другого разряда коллекционер — собираю только то, что люблю, считаю для себя важным, красивым. Во многие музеи мира я ехал специально, чтобы посмотреть работы великих художников. Все мне надо было увидеть своими глазами, начиная от импрессионистов в музее Орсе в Париже и заканчивая… а пока вообще не заканчивая. По-настоящему великих произведений в мире не так много, если были бы еще, мы бы о них знали. Этого не спрятать. У Микеланджело скульптуры все разбросаны по разным музеям, больше всего в Риме, во Флоренции, что‐то есть в Бельгии, в Штатах. У меня не было определенного желания, типа хочу увидеть работу Джакометти, или Мону Лизу, или Давида. Просто в каждом музее есть что‐то удивительное. Когда ты с детства видел репродукцию, а потом видишь картину живьем, это ведь целое открытие, очень важное, уникальное, и этого больше не будет. Только один раз такое можно пережить. Это событие очень нужное. При этом я даже не могу назвать самые любимые работы, но, например, мне всегда очень радостно от встречи с Боттичелли в галерее Уффици: его «Весна»… я могу долго любоваться. Не откажусь никогда. А от какого‐нибудь де Кунинга или Фрэнсиса Бэкона я могу отказаться легко, да даже от Леонардо да Винчи — спокойно могу обойтись без него.

История создания картины — это не то, что ты сразу получаешь от работы. Это уже вторичная информация, как необязательное углубление, без которого вполне можно наслаждаться работой. Легенда может даже помешать — она открывает еще какие‐то ракурсы, помогает по-другому относиться к этой картине, мыслить, а это не нужно. Если ты хочешь — пожалуйста. Но не обязательно знать, как написана песня и о чем в ней поется на английском, чтобы любить ее и понимать. Многие вещи доходят до тебя через музыку без всякого перевода. Так же и про картины, на мой взгляд. Это классно в передаче «Что? Где? Когда?» ввернуть какой‐то интересный факт, с кого там художник это лицо срисовал, — ах ж ты хитрец какой, ах какой жук, все непросто! Это для умников и умниц.

Есть такое простое правило: если нужно объяснять, то не нужно объяснять. Это касается и моих песен. Если кому‐то непонятна моя песня, то и объяснять не надо. Если есть интересная история создания песни, тогда я могу ею поделиться. Или спрятан ребус внутри, который все рано или поздно разгадают, как в «Жозефине Павловне» например. Спросишь у соседа, забьешь в поисковике и выяснишь, кем она приходилась Чехову. Это забавно, но это не мой секрет. А есть песни, в которых ты шифруешь свои личные наблюдения, ощущения, и это невозможно никому объяснить. Как я объясню человеку, что такое «паровоз мой на веревках»? Никак. Это по-другому работает. Если песни сами не доходят до тебя, значит, тебе и не надо, не твое просто, и всё. Меня спрашивают: «А что вы там имели в виду?» Вот именно, это Я имел в виду, а вас это не должно касаться. Вам же чем‐то понравилась эта песня? Вот тогда вы мне и объясните, про что она. Ты же мне не объясняешь, за что ты любишь песню, это твои истории внутри, ты свое представляешь, я тут ни при чем.

Недавно я пришел в подкаст на Первый канал, и мне говорит ведущий, Костя Михайлов: «Рома, у меня к тебе претензия: твоя песня „Не легче“ недораскрыта, мне там чего‐то не хватило». Я говорю: «Да чувак, ты там вообще все не то себе придумал! Эта песня была написана смотри как: я иду по Ростову, гуляю с фотиком, вижу разваливающийся нахер дом, и на его стене написано: „Никому не легче“. Я это фоткаю, отсылаю Вите Бондареву: „Смотри, какое граффити офигенное!“ Он отвечает: „Да, прикольно“. И через полдня присылает мне текст „Никому не легче“. Я его редактирую, меняю куплет, пишу музыку, мы раскатываем это в песню. Всё!» И Костя такой: «О, Рома, ну ты меня расстроил». Он искренне огорчился. Но я никого не наёбывал. Просто песня от души была сделана, поэтому он и не смог отличить, личная это моя история или вот со стены списана. Он как слушатель дофантазировал там своего собственного смысла. Это живой пример: каждый ведь думает, что песня о нем, попадает именно в его чувства. А она вообще может быть о чем угодно, и часто, кстати, лучше этого не знать.

Я понимаю слушателя: я ведь говорю с ним, позволяю заглянуть в себя, приглашаю его как будто, ведь я ему пою. Я и сам, когда слушаю чужую музыку, проецирую ее на себя — я там главный герой. Поет человек про что‐то свое, что он идет, ему холодно, он любит пиво, а его нет, и девушка его бросила, а я думаю: блин, да это же я иду! Я! Так же и с книгами — это я герой! И с кино — это обо мне снимают! Мозг наш устроен так, что мы сразу становимся тем, что нам показывают, начинаем примерять: а вот таким я хотел бы быть? Не, таким не хотел бы. А вот этот правда на меня похож герой? Гадкий, но хороший, жалко его. Ты выбираешь себе героя, решаешь, кто ты в этой истории, привязываешь себя к нему, и поэтому художественное произведение так тебя трогает. Печальная лирика может вылечить тебя через грусть и тоску, неразделенные чувства, у нас ведь много таких ситуаций в жизни. Искусство помогает справиться, говорит, что не только у тебя так, но и у других, ты не переживай, ты не один.

В этом году в Музее современного искусства «Эрарта» проходит моя фотовыставка «Привиделось». Это наш второй проект с ними, первый был года четыре назад… А, нет, в 2017 году. Это же восемь лет уже прошло, твою же мать! Время летит. Тогда мы просто делали ретроспективу работ, которые у меня накопились лет за пять увлечения фотографией. Там было все подряд — черно-белая фотография аналоговая, цветная цифровая, все в жанре репортажа в основном. Это король жанра. Потом такая же выставка была в Москве, на «Красном Октябре», называлась «Моменты». Мы сделали еще фотокнигу небольшую, красивую, всего двести экземпляров, все номерные и подписанные, с любовью. И эту же выставку мы прокатили потом в Екатеринбурге, в галерее «Главный проспект». В этот раз в «Эрарте» тоже мой репортаж, но все работы в этот раз объединяет некое существо, без него вряд ли бы они могли оказаться все в одной выставке. Всего около семидесяти работ.

Когда твои фотографии висят на выставке, в этом есть некая интимность, но дозволенная, которую ты можешь себе разрешить. Люди через твою фотографию узнают тебя еще больше, ты становишься для них понятнее. Ведь фотография, ракурс — это часть тебя, ты делаешь кадр так, потому что именно так видишь. Ты вот такой. Тебе это нравится, ты бы никогда не сфоткал то, что тебе не нравится, какой в этом смысл? В этом есть некая близость, но я не против, пусть люди смотрят, получают какие‐то эмоции. Хорошие, я надеюсь. Вот некоторые фотографии я не покажу, конечно, никогда и никому! Хотя они художественно очень даже привлекательны, но их содержание не для всех.

Фотография, как сказал один из известных мастеров, начинается, когда ты сделал двадцать-тридцать тысяч фотографий. Когда ты всего уже нащелкался, начинаешь понимать, надо ли опять расчехлять камеру и зачем. У меня разные цели, чтобы фотографировать. Где‐то просто документировать, снимать репортаж. Где‐то нужно догонять кадр, где‐то ждать, чтобы к этим проводам птичка прилетела. Все зависит от идеи. Вот я купил букет красивый, принес домой — конечно, я возьму макрообъектив и сделаю крупно кусок лепестка. Вот есть у меня акулка в океане, огни встречных машин из окна гастрольного автобуса, болото с отражениями деревьев. Заброшенная церковь, технологичный город Роттердам. Чайки, которые сидят на опоре моста во Флоренции через реку Арно. Там такая вода удивительного цвета, как у Тибра в Риме — будто зеленая с молоком. У средневековых мостов были опоры зубцом, чтобы при наводнении рассекать бревна и прочую ерунду. Эти чайки, кстати, были заглавной фотографией для моей первой выставки.

У меня были и другие темы, но они на выставку не тянут, это больше интерьерная фотография, которую можно повесить дома или в галерее. Это макро, художественная фотография, там все за счет приемов. Например, пейзаж на широкий угол 2х2, распечатываешь такую фотографию и наслаждаешься. У меня есть особенно любимые кадры, на них океан: разные его виды, линии неба с водой, отражения. Раньше, до пандемии, я проводил много времени летом у океана. У нас есть небольшая дача на Тенерифе, это Канарские острова. Журналисты написали, что у меня там вилла. Мне это так понравилось! Но на самом деле никакой там виллы у меня нет, это просто небольшой домик, который скромно стоит на улице рядом с другими. Но, главное, океан там совсем близко, и я каждый вечер мог себе позволить выходить на берег и смотреть на горизонт, на скалы. Это ведь вулканический остров, поэтому там очень классно круглый год, не смотришь — зима или лето, просто приезжаешь и наслаждаешься.

Макросъемкой я снимаю все, что имеет некий рисунок, оттенок, текстуру, пластику. Все, что может быть интересно для глаза. Это может быть камень, особенно красиво выглядят минералы. Я специально даже ездил в город Апатиты, там есть классный музей минералов, и я там с фотоаппаратом провел часа четыре, фотографируя камни с разных сторон. Нужно было найти законченную композицию в кадре, интересный фрагмент камня, он ведь не везде красивый. Здесь у него торчат кристаллы, тут они грязные, некрасиво, а тут, наоборот, одно прерывается, другое начинается — они везде разные. В этом хаосе нужно найти какой‐то рисунок, идею, мысль. Поэтому я там так долго провозился. У меня есть несколько напечатанных снимков камней…

Для фотографии очень важно быть напечатанной, не в цифровом виде жить, а на бумаге. Сам я не печатаю, это некачественно будет, непрофессионально. Снимать на пленку — это да, могу, так же как на телефон или цифровую камеру. Такое правило есть: не важно, что ты фотографируешь, — важно, ЧТО ты фотографируешь. А вот печатать нужно отдавать в лабораторию, где есть хорошие принтеры, лазерные или струйные, плюс сканер для пленки с большим разрешением. А еще нужно бумагу выбрать, она же такая разная, начиная с того, что есть матовая и глянцевая, между ними много градаций, плюс акварельная, супергладкая, а можно еще акрилом сверху запечатать, и тогда у тебя появляются объем, глубина на фотографии. Очень много деталей, тонкостей, особенно в цветокоррекции, ты можешь из одной фотографии достать два абсолютно разных настроения, один и тот же цветок сделать холодным и колючим или теплым, прекрасным и притягательным. В работе с цветом у тебя миллион возможностей, это и хорошо, и плохо, потому что ты можешь закопаться совсем, как в библиотеке звука, — ты ищешь звук какого‐нибудь органа, а их бесконечно много, и все хорошие, какой выбрать? Так и здесь.

Самое сложное — это дойти до лаборатории, потому тут же главный вопрос такой: зачем ты печатаешь фотографии? Чтобы дома повесить или подарить кому‐то? Продать, может быть? Ты же понимаешь, что все фотографии не сможешь распечатать, и вот что с ними делать? Ладно, ты печатаешь семейные фотографии и бытовые, которые можно объединить в альбом и подарить детям, тут понятно. А остальные кадры? Зачем они на бумаге, если у тебя есть хранилище цифровое, соцсети, плюс еще облачный сервис с папками. Нет необходимости печатать, мы делимся просто фотками, пересылаем их друг другу.

Я устал фотографировать ни для чего. Так много уже фотографий, даже внуки мои это не разгребут никогда. А еще целый кожаный чемодан с негативами где‐то стоит — никаких шансов, что я когда‐нибудь к ним вернусь. Зачем это надо? Другое дело, когда есть цель. Вот в Нижнем Новгороде будет первая российская фото-ярмарка «Контур». Это очень классное событие, историческое, я ему очень рад. До этого у нас не было официальной ярмарки, куда можно было бы прийти, посмотреть на фотографии, выбрать, купить. И я участвую, и у меня офигительно большой стенд будет! Мы всех там просто покорим. Мне так интересно — что будут продавать? Мне интересно все: что люди будут покупать, что не будут, как видят рынок галеристы, как его воспринимают коллекционеры. Меня самого вдохновляет чужое творчество, но мне это далеко не всегда необходимо, чтобы творить самому. Я художник! А художник может обидеть каждого. Шучу.

Сейчас я все‐таки меньше фотографирую, больше рисую. Очень много занимаюсь живописью — холст, акрил. Увлекаюсь абстракцией. Пока никому не показываю, потому что все в виде экспериментов и какого‐то поиска. Это просто исследование разных техник, как будто бы часть фотографии, часть музыки отпечатываются на холсте. В современной живописи тоже есть свои технологии, которые я очень люблю. Мне интересно все, что появляется новое, интересное в изобразительном искусстве — материалы, пасты, присадки для красок. Либо медиумы, которые растворяют краску так, чтобы одна проникала в другую и растекалась. Спиртовые чернила есть, ими тоже рисуют люди. Все это позволяет получать абсолютно другой эффект. Тем более у меня много друзей художников, и мы обсуждаем материалы. Вот недавно Володя Семенский мне сказал, что появились ойл-стики, такие карандаши из масла. Масло ведь всегда было в каком виде? Жидковатое, в тюбиках. А тут карандаш-стик из затвердевшего масла, и ты можешь им делать то, чего не получится кистью — она не может сделать беспрерывный клубок твоей руки, как Пикассо, например, рисовал голубя или быка одним карандашом. Ойл-стики появились относительно недавно, и я сказал: «Володя, буду в Европе — привезу». Привез. И вот уже смотрю, у него следующая выставка. Спрашиваю: «Володя, это ты вот этими карандашами?» — «Да». Вот так искусство и материализуется.

Прикольно, когда появляется новая возможность выразить что‐то. Все уже нарисовали черный квадрат: и маслом, и акрилом, и углем, и, блин, бананами жареными, чем угодно. А тут у тебя в руках новый материал, который дает возможность сделать то же самое, но иначе. Цветок все уже рисовали, а теперь ты его изобразил новой, современной технологией. Та же надпись на заборе, но другим способом. Это же прикольно? Прикольно, я считаю, поэтому у меня так много экспериментов. Например, у меня есть холсты, на которых отпечатаны растения острова Тенерифе — листья пальмы и другие. Я сначала раскладываю на ровной поверхности разные растения, делаю из них композицию. Потом засыпаю это сухим пигментом и сверху накрываю холстом, который прокрашен белым или желтым свежим акрилом, чтобы он впитал пигмент. Сверху доской или фанерой придавливаю и притаптываю хорошенько, чтобы везде пропечатался рисунок. Несколько таких панно я привез в Москву. Они большого формата; я бы их никогда не смог сделать в московской квартире.

В Москве зато у меня есть мастерская для больших работ, а в квартире я беру маленький холст, 50х50, и сижу рисую квадратики разного цвета. Сейчас у меня цикл супрематизм, посвящение разным художникам. Например, Владимиру Немухину. Или Ольге Потаповой, ее циклу «Кристаллы». Она была женой Евгения Кропивницкого, художника и поэта. Там же репрессии были, у них сын сидел в лагерях. Она долго не рисовала, была хранительницей Лианозовской группы. А когда ей стукнуло лет пятьдесят-шестьдесят, с нее все обязанности слетели, и она начала писать. Есть у меня и просто беспредметные работы, это может быть и Лисицкий, и Малевич, и Чашник. Лучизм, лентуловщина. Это все смешанная техника. К детскому рисунку я вряд ли когда‐нибудь приду… это очень сложно. Это только великие мастера так могут. А я не художник, я просто скромный волшебник.

Самоучители я никогда не читаю, сам до всего дохожу. Вместо книги культовых фотографов я лучше возьму камеру и сам поснимаю. Или поговорю с художником, для меня это полезнее, чем статьи искусствоведов, — зачем множить чужие мнения? Просто когда мне что‐то нравится, я полностью погружаюсь в это. Мне кажется, мужчина вообще однозадачное существо, поэтому среди творцов их больше. Мужчина прост, у него нет такой логики и прагматизма, как у женщины. Он больше как ребенок, фантазер, поэтому ему легче творить. Он открыт, он беззащитнее женщины, что не отменяет его обязанностей и ответственности. Но когда мужчина по уши в творчестве, он может в одной рубашке неделю ходить, пока жена уже не подойдет и не скажет: «Все, снимай давай». Мужчине все равно, потому что он погружен в действие, в работу, у него есть цель, и он обязан добиться этой цели. Иначе он не мужик. А у женщины все наоборот: у нее нет цели одной, у нее их много — и красивое платье купить, и в музей сходить, и дети опять же, и заботы — а еще за этим посмотреть, который мужик, он же не додумается сам рубаху поменять.

Все зависит от удовольствия: если ты его получаешь от своего занятия — ты идешь дальше. Результат не так уж важен, главное процесс. Есть вещи, про которые ты сразу понимаешь, что тебе это не надо, неинтересно, не волочёшь ты, и все тогда, не стоит копаться глубоко. Это абсолютно нормально, мы же не должны все любить. Наверное, для меня есть какое‐то еще ремесло, которое меня ждет впереди, но я пока не знаю, что это. Как один художник, который жил и творил всю жизнь, чтобы под конец сказать: «Наконец‐то я научился рисовать как ребенок».

Век

Мы уже три года снимаем документальное кино про группу «Звери». Оно складывается из нашего образа жизни, творческого пути, времени съемок. Я сорежиссер этого фильма и сразу понимал, что это будет медленно. Потому что хороший документальный фильм нельзя снять быстро, там должно что‐то успеть случиться естественным образом. Либо ты сидишь в кресле и рассказываешь на камеру, как все было, — что вообще не является документальным фильмом в моем понимании. Ну или пускаешь какие‐то нарезки хроник, старых видео, что тоже не то. Нам было интересно наметить темы, исследовать их в фильме, найти какие‐то ответы. Например, что происходит с группой и автором спустя двадцать лет? Почему он не может написать такой же популярный хит? Мы изучаем музыку и жизнь человека, их взаимное влияние. Почему, как, что срабатывает? Что главное, какая цель у музыки, есть ли она вообще? Для чего она нужна? Что происходит, когда вся страна поет одну песню, и эта песня — твоя?

Остановиться снимать док очень сложно, но сам жанр позволяет этого не делать, ты имеешь полное право — и даже должен — снимать до последнего, вплоть до премьеры фильма. Нужно снимать, как ты идешь на премьеру фильма, и в этот же фильм это вставлять в конце, онлайн, здесь и сейчас, до последнего. Это ведь документ, твой фильм вышел! Ты работал над ним долго, он родился, и это обязательно нужно задокументировать. И вот мы вчера попробовали имитировать это на премьере художественного кино «Всё, что тебя касается». Я остановился перед сценой кинотеатра с камерой, мы с режиссером сказали друг другу: «С премьерой!», и дальше мимо прошла вся съемочная группа, очень большая команда. Все улыбались, желали удачи, и потом я сам тоже поднялся на сцену. Это спонтанно получилось, я не хотел первым выходить, решил лучше закрыть эту демонстрацию. Это ведь премьера? Премьера. Но зритель, когда будет смотреть документальный фильм, не будет знать, что именно это за премьера. Если только тут сейчас не прочитает. А так мы ему не скажем! Потом он сам поймет. Пошутим так.

За три года, что мы снимаем док, это уже вторая премьера художественного фильма. Первый был с Женей Григорьевым, режиссером нашего документального. Он снял художественный — «Сломя голову» — и пригласил меня сыграть маленькую роль и поработать композитором. Фильм тоже еще не вышел, там с прокатом вопрос, потому что авторское кино может долго где‐то болтаться, не попадать в сетку кинотеатров. Еще рекламировать надо фильм, это важно. Сложный процесс!

Документальный фильм про группу «Звери» мы собирались выпустить осенью 2024 года, потом весной 2025-го, потом поняли, что не успеваем. Решили отложить на осень, а вот сейчас, когда пришла весна, мы понимаем, что и осенью его не выпустим. В кинопроизводстве есть такое время буферное, когда ты должен параллельно делать сам фильм и еще трейлер, чтобы презентовать его на фестивалях и прокатчикам в кинотеатры. Есть такие питчинги, когда приходят владельцы кинотеатров и смотрят трейлеры фильмов, которые им предлагают на следующий год. Если что понравилось, они их закупают. Такая вот ярмарка. То же самое с документальным кино, поэтому нам нужно сделать трейлер и заявлять его везде — от фестивалей до онлайн-платформ, — чтобы выбрать, кому отдавать.

Снято у нас сейчас очень много материала, около четырехсот часов, и теперь главное этот жемчуг вылавливать весь из раковин, шуршать. Выбирать, что войдет в фильм, очень трудно, но у режиссера есть большая доска, и там расписаны все снятые сцены, основные сюжеты. Он собирает все большими жирными кусками, а потом начинает обтесывать. Вот, например, висит бумажечка-напоминалка — это мы поехали в Питер писать альбом «На синем трамвае». Потом поездка в Таганрог, гастроли, разговор с группой, размышления вслух, беседа с кем‐то еще. Синие истории в кино не войдут, вычистим, это никому не нужно. Но это тоже жизнь… Напряга не было, что тебя снимают постоянно, мы привыкли к камере как к части происходящего. Жизнь не спрятать, все видно, играть ничего не нужно. Человеку тяжело скрыться в мелочах, он весь как на ладони, проявляется в самых простых вещах — в разговоре ни о чем, простых движениях, действиях бытовых. Сразу видно, кто он такой.

Документальный фильм — это красота. Есть особенно удачные моменты, которые остались на пленке. Например, когда мы в Таганроге запускали огромный поплавок. Решили сделать такой арт-объект для горожан. Наметили запуск на один день, но у меня тогда не было сил. Я себя чувствовал очень плохо. А все уже готовы были, привезли на берег поплавок. Ребята из группы меня будят: «Рома, пойдем, пора поплавок запускать в воду!» А там дождь, погода пасмурная, октябрь, пять утра, мне плохо, и я говорю: «Не, я не пойду никуда. Идите сами, куда хотите, я не встану!» Они: «Как так, Рома? Мы же снимаем, всё привезли уже!» А я им: «Не, я вас подготовил, теперь дальше без меня». А режиссер наш, Женя, на радостях выпил уже, он же думал, что мы сейчас запустим поплавок, и как бы всё, можно будет сразу отметить. Поплавок не поплыл, а Женя уже выпил.

В общем, в назначенный день мы не смогли его запустить, и слава богу! Потому что на следующее утро была такая красивая погода, я был просто счастлив! Думал: «Как классно, что мне вчера было плохо». Я впервые радовался, что мне было плохо, потому что на следующий день кадр получился просто волшебный. Я в гидрокостюме заходил в воду, чтобы установить этот поплавок. От берега далеко отошел, но Таганрогский залив весь мелкий, по грудь, а когда отлив, так и вообще по колено. Прохладно было, гладь воды ровная, зеркало-тарелочка. Накануне было сыро, некрасиво, серо, а тут прямо солнце вставало, рассвет, как в пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». И я был очень рад, потому что по кадру это было превосходно! Это если по картинке говорить, а по содержанию были тоже свои удачи.

Я рад, что мы сняли, как записывали альбом «На синем трамвае» в Питере, это было очень весело. Если этого не показать, никто вообще не поймет, что такое студия, потому что объяснить это на пальцах крайне тяжело. Нужно видеть, как происходит процесс записи, что это не просто микрофон, колонка, железка, барабан, и ты все пишешь в какой‐то компьютер. Это не так. Это большая сложная история, и главное, чем отличаются студии друг от друга, — это звукорежиссеры. Поэтому, когда люди едут куда‐то за тридевять земель писаться, они едут не к железкам модным, а к человеку, саунд-продюсеру. Аппаратура везде примерно одинаковая, у кого‐то чуть дешевле, у кого‐то дороже. Это как с фотоаппаратами — не важно, насколько навороченный он у тебя, важно, что ты в него видишь. Поэтому без разницы, сколько стоит твой микрофон — сто долларов или десять тысяч долларов, главное, что ты в него поешь, о чем ты говоришь.

Вот этот микрофон стоит сто пятьдесят долларов. Им можно вот так делать. (Роняет микрофон на пол.) Потому что это Shure-58. (Снова роняет.) Самая неубиваемая модель микрофона. (Снова роняет.) Все концерты рокерские играются с такими микрофонами. Их можно ронять — им все равно. (Опять роняет.) Им реально похер. Можно в такой Шур петь в студии, что и делают бедные андеграундные группы, рок-поп и рэперы. А можно петь в большой, дорогой, ламповый микрофон — да, у него посочнее звук, да, у него качество записи гораздо лучше, диапазон, тембрально все слышно, но вот в чем штука: люди, когда слушают потом эту музыку, сжатую в своих наушниках и телефонах, никогда не услышат разницы. Вот это обидно и несправедливо. Ты пишешь в микрофон за десятку тысяч долларов, снимаешь крутую студию, у тебя железки дорогущие, качество звука просто фееричное, а потом iTunes затачивает звук так, что получается одинаковое мыло. И неважно, получается, что ты слушаешь и как это записывали. Вот жопа, на мой взгляд!

Все стриминги сжимают звук. Есть такой формат wav, можно в нем слушать, сейчас многие даже на Яндекс размещают в хорошем качестве записи. Мне кажется, на это появляется спрос, потому что люди устали уже от мыла, и пошло какое‐то развитие в обратную сторону. Слава богу, наследство осталось виниловое, это классный носитель, и еще непонятно, что экологичнее: виниловая пластинка или ваш цифровой стриминг, который поглощает очень много энергии. Мне кажется, стриминг вреднее, чем пластинка, выпущенная один раз, которая потом служит тебе десятилетиями, если ты хорошо с ней обходишься. Я люблю слушать музыку на виниловых пластинках спокойно. Это же безумие, что в интернете сейчас мало кто уже слушает песни целиком, только отрывки в рилсах, часто даже не зная, откуда они. Я бы не хотел, чтобы люди гоняли мой отрывок, а саму песню никогда в жизни бы и не узнали. Это ведь жуть, прям как в сериале «Черное зеркало».

Все долго упрощалось, дошло до предела, до точки. У Кандинского есть фраза: «Царство точки беспредельно». Из точки все разрастается, и в нее же все сжимается. Это начало сингулярности и конец ее. Это как кот Шрёдингера: он и живой, и мертвый одновременно. Дойдя до точки, люди сейчас начали усложнять. Мы уперлись, иначе дальше уже будет просто шлак сыпаться в уши. Все сократилось до секунд уже — все ролики, смешные и несмешные, клипы, музыка, танец. Все сжалось, как энергия перед взрывом: еще чуть-чуть и ничего не останется. Хотелось бы, чтобы в клочья разорвало уже к чертовой матери все. Чтобы что‐то появилось новое, давайте куда‐нибудь уже перескочим.

Раньше, в середине ХХ века, Джон Леннон думал, что музыка изменит мир. У них тогда была эта идея, надежда. Сейчас этого уже нет. Давайте все разрушим, что‐нибудь новое придумаем, как русские авангардисты первой волны. Они отменили все. Сказали: «Мы все поняли, мы знаем про Рубенса все, идите с ним в жопу, мы будем делать по-своему». Они здорово преуспели в этом. Это был некий апогей, когда искусство взяло на себя всю ответственность за воспитание, мировоззрение и вектор развития человечества. Но долго это не удержалось, потому что человек по природе своей с изъянами. Все наши пороки и мешают утопии стать реальностью. При этом человек без изъянов уже и неинтересен, потому что он нереален — это уже Бог.

В наши дни, мне кажется, все потеряно, и искусство тоже. Есть у меня такое ощущение от современности, что раньше люди все время работали и никогда не отдыхали, а тут им дали возможность отдохнуть, и все сразу стали детьми безмозглыми. Как будто никто никогда и не был взрослым. Легли на диван, уперлись в телефоны и заказали доставку еды. Уровень жизни стал настолько проще и комфортнее, что даже из своей норки выходить не нужно. Человек доволен жизнью, весь мир у него на ладони, и при этом его хата с краю — он ни за что не готов отвечать. Поэтому и искусство уже бессильно — как оно может управлять и влиять? Никак, всё. Процветает только потребление. Время высвобождается, но его не тратят на творчество, потому что это тяжело. Время тратят на то, что быстро, легко, удобно, весело, вкусно, задорно. Думать и делать уже никому не хочется, даже молодым. «Чего вы от меня хотите? Я простой парень, хочу развлекаться и тусить с девочками, идите в жопу со своим миром, своими художниками, философами, не грузите меня. Я хочу только есть, трахаться, смотреть „Тик Ток“, это весело!» И я с этим согласен, это весело, блин! Особенно в их возрасте. Иными словами, если бы я родился на тридцать лет позже, не было бы никакого Ромы Зверя. Я бы сейчас стримил где‐то, развлекался и смотрел рилсы.

Сейчас во всем мире кризис музыкальный, музыка в тяжелом положении. Приехала она в свои заданные точки, причем давно, и ничего не придумывается нового. Все направления исчерпаны. Сколько величайшая группа The Beatles дала музыке, разным стилям, от металла до поп-музыки, но даже оттуда уже все, что выросло, давно отцвело и осыпалось. Это как нельзя бесконечно ускорять ритм, он однажды просто исчезнет, превратится в ровную полосу — пи-и-и-и… Это уже сигнал, чтобы остановиться.

Я не знаю, можно ли как‐то кардинально изменить образ рок-группы. Но вот играли же ритм-секции и гитары, это был рок, а потом раз — и появился Джек Уайт, который тот же кантри играет, только без бас-гитары. И все думают: «О-о-о-о, это прикольно, новое!» Но на самом деле это тоже старое. А потом уже за ним пошли все — Royal Blood, мол, мы можем вдвоем играть, барабанщик и басист, который дублирует электрогитару. Или Keane: они убрали гитару вообще, и клавишник ее заменил; они на электронном рояле ставят примочку овердрайв, и у них как будто перегруженная гитара играет. Даже уже второй, новый Led Zeppelin появился — Greta Van Fleet, и это ужасно.

Американская культура — это вообще отдельная история, там правит доллар. Они умеют веселить народ. У нас же нет культуры массовой поп-индустрии, в этом наше большое отличие. У нас либо очень серьезное, академическое, высокое искусство, как балет, на который нужно всю жизнь положить, либо другая крайность — поп-шлак, балаган и цыгане. А вот чего‐то между нам как будто бы не ухватить. Мы к другому привыкли. При этом мировая культура смешивается, сегодня одинаковые дудочки можно услышать и на альбоме Леди Гаги, и у какого‐нибудь казахского диджея. Все потому, что есть общие программы, музыкальные редакторы, где ты можешь использовать струнные, гитары, барабаны, биты, все уже семплами записано — в миноре, мажоре, кварты, квинты, все формы, фразы, отрезки. Просто бери и лепи по аккордам любую песню.

Это культура МС, рэперов, они первыми начали брать старые биты из диско и фанка 60–70-х годов и сэмплировать их, на чем потом строилось много новой музыки. Те же The Prodigy очень много использовали сэмплов из диско и фанка, там целый список. Это старая практика, прикольная и интересная, и ее корни растут из бедноты. У тебя нет денег записать свой бит на барабанах в студии, ты берешь готовый отрезочек, склеиваешь его, чистишь, и — оп! — у тебя уже свой биточек есть, под него можешь и начитать что‐то. Так и конструируешь из чужого свое. Мы с Войтинским именно так и делали в самом начале, когда еще не было группы «Звери». Мы наняли сессионного барабанщика и записали с ним две песни — «Просто такая сильная любовь» и «Южная ночь» а потом вырезали бочку, малый барабан, хэт и тарелочки какие‐то. Из этого всего мы клеили барабанные партии еще для двух песен, не помню уже каких. Это как из одних и тех же бусин разные фенечки плести.

Сегодня я гораздо свободнее в творчестве. Я могу позволить себе роскошь говорить о том, что для меня важно, как хочу и когда мне это кажется уместным. «Фолк» — это первый альбом группы «Звери», который родился в абсолютно новом порядке. Обычно у нас пишутся песни сначала, а потом, когда набирается их штук пятнадцать, ты смотришь — ага, пора сделать альбом. Подбираешь песни, которые могут объединиться по настроению, краскам, всей истории. Складываешь их поштучно в одну корзинку, как сборник рассказов. И только после этого я придумывал название альбома, по какой‐то песне или фразе, лейтмотиву, общему шампуру, на котором можно сделать весь этот люля-кебаб. Но «Фолк» появился наоборот — сначала было слово, идея.

Название альбома появилось раньше, чем песни. Я Бондареву сказал: «Витя, у меня есть вот такая идея: назвать альбом „Фолк“ и собрать туда песни, которые мы напишем с тобой». Я ему объяснил концепцию. Фолк — это же народная музыка, а она всегда разная: классическая народная, дворовая, деревенская, эстрадно-народная или вообще американское кантри 40-х годов. Фолк-джаз, фолк-рок, модерн-фолк — миллион жанров, которые связаны именно с фольклором. Мы с Витей сели писать песни и просто засунули в этот альбом все, что в своем мире представляем фолком. Это первый такой опыт, и он сработал, хорошо сработал, на мой взгляд. Оказалось, что это интересно людям, они тепло отреагировали. Это пример того, когда ты уже думаешь: «Не могу, не хочу!», а оно вдруг — раз! — и через другое состояние выходит. Здесь получилось через ностальгию, мыслишки о прошлом. На обложке «Фолка» — моя бабушка Муся, Маруся, жена того самого дедушки Бори с топором. Она, я помню, была очень певучей. Всегда пела на застольях что‐то народное, фольклорное. На фото она держит на руках мою маму, это они в Горловке, 1955 год.

Рок

Весь рок-н-ролл начался с песен о любви. С того момента, когда слова поэтов слились с нотами, с музыкой. До этого у классической музыки была ограниченная функция — ее заказывали богатые люди, и не было понятия песни, которая объясняла бы чувства. Саша Войтинский вообще говорил, что музыки нет, ее просто не существует. Вот брачная песнь соловья — это музыка, она нужна только для того, чтобы привлекать к себе внимание птичек и размножаться. Музыку нельзя воспринимать отдельно, это только состояние, а вот песня — уже высказывание. Музыка помогает словам донести смысл, вместе с ней они все заполняют звуком. Это, конечно, великое изобретение — положить слова на музыкально-ритмический лад, сделать из стихов песню. Супероткрытие ХХ века — песня, рок-песня. Вот в песне «Дожди-пистолеты» самая главная музыка — это тот самый монолог.

Музыка — это большая кисть, очень мощная, но написать что‐то новое очень сложно. По большому счету нот всего семь, кто‐то скажет девять, но это не важно абсолютно. Все крутится одинаково: слова одни и те же, ноты одни и те же, но ЧЕЛОВЕК другой. Вот в этом и весь фокус. Это и есть чудо — одинаковые слова и ноты каждый человек сложит по-своему: и тот, кто сочиняет, и тот, кто поет, и тот, кто слушает. Поэтому так популярны каверы, даже целые кавер-шоу, куда люди приходят петь чужие песни. Ты вроде эту песню миллиард раз слышал, а тут выходит другой человек, один из, тут любого ткни — и будет все по-разному звучать. В этом чудо и заключается.

Одни слова: «Я тебя люблю». Пять нот в них получается, можно семь засунуть. Будет всего вариантов двести, как можно спеть. На самом деле ученые уже выяснили, что базовых композиций всего около тридцати — самых известных вариантов гармонии и мелодии, которые воспроизводят авторы. Точно так же ведь и с красками у художников, и со словами у писателей.

В песне «С чистого листа» как все написано, так оно и есть. «Я всегда сжигал наброски, чтобы не спалить себя» — это о страхе показать свои слабости, желании скрыть их. «Не спалить» в смысле «не выдать», тут еще игра слов, шутка: сжигал — спалил. Не показать уязвимость свою, песня именно об этом, а еще о том, как сложно при помощи стихотворения, текста выразить свои чувства к человеку. Потому что ты ограничен словами, уже одним глаголом «люблю» — больше вариантов и нет. Другие слова уже обозначают другое: обожаю, боготворю, что там еще? Люблю. Всё. И тебе приходится при помощи этих слов выразить все те чувства, которые ты испытываешь, а это всегда очень сложно. Об этом и песня — как объяснить свою любовь к тебе, какими словами? Это всегда проблема. Это большие муки творчества, назовем так. Все слова уже использованы тысячи раз, ты и сам уже написал классные песни на эту тему, а теперь вот еще напиши, попробуй. Как? Чувства есть, а слов уже нет. И это очень тяжело, потому песня так и начинается: «С чистого листа начинай сначала». Каждый раз надо начинать заново, в этом смысл творчества. Вот теперь опять надо признаться в любви. Как это сделать?

Песня — это откровение. Это то, что должно разрывать тебя, а не просто гладить ладошкой. Песни могут направить человека, помочь ему увидеть, услышать что‐то, но вот могут ли они поменять его? Не знаю. Песни — как ворота, открытые двери в большой мир, где ты еще никогда не был. На этом их сила, равно как и живописи, театра и литературы, заканчивается, дальше уже должен ты сам шагать, решать, делать. Не садиться в кресло, чтобы смотреть на открывшуюся картину мира, любоваться типа «Я все понял», а идти дальше — там много интересного, ты главное иди. Все будет меняться, оно разное, и когда ты начинаешь чем‐то увлекаться, копаться в чем‐то, это и есть твой путь, в котором ты учишься, приобретаешь опыт, не стоишь на месте, не любуешься одной картиной. В этом движении и есть твое развитие. Ты проходишь весь этот путь, приближаешься к своей цели. Оп! Моя цель — понять, как устроен мотор, всё, я иду.

Я до сих пор не нашел никого, с кем я говорил бы на одном языке — по тексту и музыке. Поэтому я и не люблю ни дуэты, ни какие‐то совместные проекты, я избегаю этого. Мне не нравится это, потому что никто меня не понимает, все разные музыканты, абсолютно. Состав группы «Звери» подбирался годами, чтобы людей устраивало определенное положение дел. Некоторые группы играют одним составом со школы, но у нас не так. Нас можно назвать и группой «Звери», и «Рома Зверь и музыканты». Это не значит, что я бью себя кулаком в грудь и говорю, что мы прям группа The Beatles, все пишем текст и музыку. Это не так, конечно же, но на самом деле одному даже проще. У тех же The Beatles, зная их историю, было все тяжело, и протянули они недолго, хоть и так плодовито. Им очень трудно было договориться — все мощные композиторы, особенно Пол и Джон, а еще недооцененный Джордж, который просто загас на их фоне и только после распада группы отдал все, что было у него. Вот вопрос: надо ли оно мне?

Сейчас в группе ситуация, которая всем комфортна, всем подходит. Слава Зарубов, клавишник, почти с самого начала с нами. Остальные ребята не так давно, хотя, блин, тоже уже лет десять. Гера, Валя… Бас-гитарист самый молодой у нас. Всем удобно и это приятно, не хочется, чтобы в группе были официальные рабочие отношения. Они у нас дружеские, насколько это возможно. У нас в коллективе есть ряд правил, свои традиции, система. Например, если мы записываем альбом, я приношу песни, и ребята придумывают аранжировки. Концерты обсуждаем вместе, предлагаем каждый свое, с художником по свету рисуем вместе свет для концертов, все вместе делаем. Я бы назвал это дорогим удовольствием, не в смысле всех содержать как работодатель, а в том, что мы можем себе позволить многое. Я имею в виду в работе, в гастрольной жизни мы находимся в очень комфортном состоянии и среде. У нас нет тех проблем, которые бывают у многих групп, типа ссор или «Я хочу больше работать, а я хочу меньше работать». У нас есть баланс, договоренность. Просто мы осознанно выбрали для себя такой вариант.

На меня лично не надо давить ни в коем случае. В моей жизни и нет человека, который мог бы и должен был на меня давить. Я сам распределяю свои обязанности. То, чем я занимаюсь, не требует чужого контроля или ограничения по времени. Никто мне не пишет: «Роман, а где же новый альбом? А ну-ка, давно не было ваших новых песен». Я стараюсь распределяться правильно, стараюсь о себе заботиться. Знаю, что я недоедаю и недосыпаю, бывает какое‐то недооцененное состояние, будто что‐то недодал себе. Или, бывает, про райдер кто‐то скажет: «Как так, Рома, у тебя этого нет? У всех есть, а у тебя нет. Как ты обходишься?» Это обычно про фигню всякую типа белого полотенца или носков запасных. Ну нахера мне носки? Если у тебя есть в райдере носки, значит ты кто? Засранец. Даже если ты ноги промочил, у тебя почему в чемодане нет своих носков? Почему тебе кто‐то должен их бежать покупать? Это же очень личная вещь.

А бывают еще и трусы в райдере. Я в такие моменты думаю: «Блин, откуда в тебе столько этой наглости, уверенности, охуевшести? Ты ничего не сделал, ну ничего откровенно, пыль. Просто временная пыль. А ведешь себя как царь и бог». Может, потому человека и раздувает через меру, ему хочется себе самому доказать, что он крутой. Не знаю. Я просто к этому болезненно и трепетно отношусь, потому что сам не могу так. Это насколько ты тогда ущербный, что так себя ведешь? Это некая компенсация или что? Что ты пытаешься этим сказать? Или уж гулять так гулять, потому что знаешь, что через год-два тебя забудут? Может, такое время, скорость, такой понт должен быть, что вот так хочу и всё! Я тут даже не буду говорить об общих патологиях общества: оскорбить людей, которые тебя обслуживают, — это вообще дно. Это просто невоспитанность.

Ок, мы и дошли до главной темы. Вот тут люди и скажут: «Ага, ну наконец‐то, не зря книгу читал». Итак, параметры идеальных трусов Ромы Зверя: чтобы нигде не давило и не жало, это главное. Резиночка может быть неширокой, только чтобы не сдавливала нижнюю часть живота. А еще бывают резинки внизу, сужение, вот там редко давит, но всё же. Так что с трусами не так все просто, я вам скажу. Я сам‐то себе трусы купить не могу правильные, это сложно, а тут поручать кому‐то — ну уж нет. Зато делюсь тут интимными подробностями нижнего белья… Цвет я предпочитаю черный, как и вообще в одежде. Черных трусов и носков у меня больше всего, хоть это и не отменяет цветного белья. Оно есть, только один к десяти, если в процентном соотношении. Например, для белых летних брюк должны быть белые трусы. А под красные штиблеты нужны красные носки. И зеленые, и розовые, и фиолетовые — все эти носки у меня есть. Просто жизнь такая, что ты не успеваешь носить цветные вещи. И я себя иногда прям заставляю, особенно летом, менять одежду. Одежда ведь очень важна для людей. Вместе с ней ты примеряешь другое состояние, образ. Одежда, мода — это отдельный язык. Поэтому мы увлекаемся модой, а может, нас специально ею увлекают, но это уже другой вопрос — маркетинга и рабства, когда девушки гонятся за сумками, которые не достать. А так, когда просто надеваешь светлую одежду, ты и чувствуешь себя светлее. И заметнее. В черной, наоборот, сливаешься с массой.

В моем гардеробе много вещей, я редко что‐то выкидываю, и это всегда что‐то базовое, обычное. А вот красивые костюмы, от Вивьен Вествуд например, я не могу выбросить никак. Но при этом некоторые и не надевал ни разу, случая не было. Они висят годами, скучают, жалко. Но меня просто радует, что они есть. Одежда должна быть к месту, она не может менять правила игры, иначе уже кукушка поедет. Ты можешь иногда, если скучно или с похмелья, когда летом вина попил сильно, а утром стало грустно, порадовать себя нарядами, которые в нормальном состоянии ни за что бы не надел. А так ты отвлекаешься — «Господи, я выгляжу как мудак!», — зато голова уже не так сильно болит. Сейчас у меня таких похмельных утр уже нет, я так весело и задорно больше не пью, поэтому и не наряжаюсь с утра. А раньше, бывало, встаешь и — эх, надену-ка юбку! Специальные мужские юбки у меня есть. И даже колготки мужские есть, с черепами. Я модник! Есть у меня такие вещи в гардеробе, которых ни у кого не было. Не перья, конечно, как у Киркорова, поскромнее, но не хуже. Много шляп у меня, цилиндр есть, котелок. Но, увы, их я тоже не ношу. Это если ехать в Рим или Париж, фартануть, там и обстановка располагает, можешь себе позволить вырядиться. А в Москве нужно быть сумасшедшим, чтобы к себе так привлекать внимание. Мало того что ты Рома Зверь, да еще и в перьях! Это всё. Я люблю наряжаться, но мишенью быть не хочу… Можно идти в простом дождевике, а можно с большим зонтом с красивой изящной ручкой, с серебряной собачкой — у меня есть такие. Но это не в нашей культуре. В Лондоне это было бы уместно, но нельзя чужие коды просто перетащить в нашу действительность.

Раньше я носил кольца и браслеты, много. «Кольца и брасле-е-е-еты, юбки и жакеты». В молодости были фенечки, а потом я стал известным и мог себе позволить украшения от Goti, извините, а это очень дорого, но красиво, блин. У меня до сих пор есть шкатулочка, где лежат все эти цацки, но я перестал носить это все. Мешает. Отвлекает. Начинаю думать, как это не потерять, куда положить, когда лягу спать. Особенно когда не дома. А дома тем более — зачем? Раньше хотелось, раньше же как было? Когда ты никому не известен, хочется всеми способами себя показать, чтобы заметили. Хотите, волосы в зеленый цвет покрашу? Перья себе воткну? Блестки? Все что угодно, только увидьте меня. Это же все блестит, привлекает внимание, смотрите! У меня даже пистолет висел на шее, я как рэпер был, только лучше — украшения были очень элегантные, от хороших дизайнеров. А когда тебя увидели, уже нет в этом необходимости. Она естественным образом должна отпасть — да, это красиво, но уже не нужно, задача выполнена, спасибо. По какому‐то поводу можно чуть оттенить прикид, но не более. Вот прямо сейчас у меня написано на свитере: «Рождение, смерть», а между ними, посередине — «Что тут происходит?!»

Раньше мне было важно, что скажут про меня люди, а сейчас нет, и это с возрастом нормально. Не один философ нас учил тому, что мнение других постепенно перестает играть роль в твоих собственных оценках. В первых двух книгах я говорил, что один из самых моих больших страхов — это опозориться. Он остался, но как будто перерос в другое состояние. Раньше я владел меньшей информацией и небольшим опытом, боялся опростоволоситься, выглядеть непрофессиональным, недостойным. С возрастом ты понимаешь, что лучше иногда промолчать, чем говорить что‐либо, и самому не вестись на слова. Молчание — золото, краткость — сестра таланта. С этими лозунгами я и шагаю по жизни. Зачем говорить много? Это ведь вода, мусор, пена. Другое дело — спор, разговор должен быть богатым.

Отношения с людьми тоже могут удивить спустя годы. Иногда предают те, на кого ты и подумать не мог. Тут случается что угодно, люди непредсказуемы. Ты можешь сойти с ума реально, никто от такого не застрахован. Плюс зависть — человек вроде молчал-молчал, а потом оказался завистливой гнидой. А вот в обратную сторону, в хорошую, меня люди уже не удивят, наверное. Фарш невозможно прокрутить назад, и мясо из котлет не восстановишь. И пустяки, и большие предательства все равно будут происходить, просто с годами схема меняется, надо учиться не давать людям аванса. Интуиция уже подсказывает мне быть потрезвее в доверии к людям. Я же всегда думал о других, как о себе, и когда знакомился с новым человеком, измерял его по себе. Для меня лично это большая проблема. Я говорю с человеком откровенно, я не играю. Я сразу какой есть. Это во мне осталось, но опыт уже мне говорит: «Ром, ты поаккуратней, ты же знаешь, что бывает всякое».

Потихонечку я научился делать и наоборот — изначально думать о человеке хуже. И тогда в ноль выходит! Я просто не задираю планку, не позволяю себе слишком доверять. Я иной раз специально говорю себе: «Ух, это вот говно человек, стопудово». А потом смотрю — вроде нет, и сразу так хорошо становится. То есть если он правда окажется говном, я просто не испытаю очередного разочарования, а если хорошим, то я еще и в плюсе. При этом раньше, да и сейчас могу с человеком сразу быть открытым, ничего не таить, общаться как с другом, не лицемерить, интриги подковерные не плести. Я этого всего не умею, поэтому, когда люди со мной так поступают, меня это очень сильно расстраивает. Я же думал, что он как я, а оказалось — нет. Поэтому теперь уже, когда новые люди появляются, я просто даю им время раскрыться, а потом уже делаю выводы. Заранее всех хорошими я уже не считаю. Это как будто я надел защитную линзу, хоть какой‐то фильтр, чтобы себя сберечь. Невозможно иначе.

Человек с годами черствеет, я вообще не люблю людей, я мизантроп. Так было не всегда. В молодости, когда я писал песни про бабочки-цветочки, как мы будем с тобой бегать по полям, хипповал, я относился по-другому к людям: больше было доверия, веры в человеческое, в доброту, альтруизм, безвозмездность всего происходящего — жизни, любви, красоты. Теперь я понял, что да, такие люди действительно есть, но как же их мало! Я уже теперь не идеалист, как думал раньше. Скорее перфекционист. Я очень упрямый, у меня есть принципы, которые всегда со мной. Даже если я понимаю: «Блин, Рома, ну это же не так важно, тут ведь можно найти компромисс», я все равно рогами упираюсь. Я люблю, чтобы дело было сделано хорошо до конца, четко, точно и по-моему. Поэтому я бодаюсь и с кинематографистами, и с музыкантами, когда мы делаем что‐то общее, но их потолок хорошего упирается в мой уровень среднего.

Слову «нет» я учусь до сих пор. Раньше мне совсем сложно было отказывать, а с годами жизнь бьет тебя, снова и снова, и ты учишься. Исходя из количества ударов, твое «нет» становится тверже. Сложно сказать, на что я чаще опираюсь в своем выборе по жизни — на интуицию или здравый смысл. Иногда поздно понимаю, что нужно было все‐таки себя послушать, зря не поверил интуиции, она редко подводит. Она дает сигнал — подумай, подожди! Закрадывается что‐то, а ты отмахиваешься — да ладно, мне померещилось. А оно не померещилось, оно родилось. Если эта мысль появилась в голове, она что‐то значит, это не просто так. Самое сложное — отличить здоровую логику от каких‐то нарушений, можно легко запутаться и заблудиться в этом. Еще не надо забывать про «Я», оно всегда работает, хочет себя защитить и оправдать. Эгоизм, страх — они тоже управляют нами. Сам я часто пропускаю внутренний голос мимо ушей, а потом думаю: «Блин, Рома, ну ты же задумался, почему не доверился себе?» Сейчас чаще уже просто опыт срабатывает: мол, ага, это уже бывало, примерно вот так, и сейчас тот же самый алгоритм.

Не могу сказать точно, стал ли я с возрастом равнодушнее и злее. Это качели, и меня, как и всех, мотает. Не понимаю. С одной стороны, я знаю, за что злюсь, и вроде правильно делаю. А с другой стороны, смотрю на себя и думаю: ну и что ты, что тебе от этой злости? Злость же разрушает. Она не помогает. Людей вообще сложно изменить, их надо принимать, но все‐таки бороться с какими‐то недостатками. Не сдаваться. Я и сам готов меняться. Главное, чтобы изменения шли через любовь, без нее никак не получится. Без любви все просто издевательство. Единственное, что точно нельзя изменить, — это прошлое. Не надо думать, что оно могло быть лучше — не могло, оно уже случилось. Прошлое — это путь; если ты останавливаешься и анализируешь его, то в этот момент не живешь, не двигаешься. У всех это происходит по-разному: кто‐то вспомнил прошлое, всплакнул и опрокинул стакан с другом, кто‐то сидит и книгу пишет, как он в яму упал в девять лет и травму получил, а кто‐то всю жизнь поет о разбитом сердце своем.

Насчет той моей истории со Светой из Новороссийска — прошло время и уже понятно, что это не так уж важно сейчас. Это было так давно, совсем в другой жизни. Думать о ней — все равно что жалеть, что тебе уже не восемнадцать лет. Поэтому дело здесь не в том, отрастил я себе панцирь или нет, а в том, что та жизнь давно прошла, и разбираться, почему в ней так случилось, бессмысленно. Но, с другой стороны, именно из-за того, что ты не понимаешь, почему так произошло, это лежит вопросом внутри. Не могу сказать, что я прям переживаю из-за этой истории, вспоминаю, пытаюсь найти ответы, представить, как могло бы быть. Я принял это. И даже рад этому, как и всему другому, что произошло со мной. Ведь могло быть еще хуже, все мы в определенном возрасте проходим разные большие эмоциональные испытания. И первая любовь, первые предательства — это очень мощные вещи, которые запоминаются и остаются с нами до конца наших дней. Как мы относимся к ним, уже другой вопрос. Я отношусь спокойно. Было и было. Это опыт. И он со мной. Благодаря этой истории появилась песня «Дожди-пистолеты», это большой плюс.

Некоторые люди не справляются с испытаниями. Многие вообще суицидом заканчивают или боль с ними остается надолго, они травматично из нее выходят. У меня еще все достаточно лайтово произошло, ничего фатального. Меня это не сломало, и да, я до сих пор романтичный и вдохновенный юноша! Возможно, я даже рад, что все так произошло у нас со Светой, потому что это было мощным пинком последним: пора, Рома, тебе уже уехать из Таганрога. Это была юношеская красивая история, я писал девушке романтические письма, садился в ночной поезд и ехал к ней, хотя мне уже не шестнадцать лет‐то было, я был взрослым опытным мальчиком, двадцать один год.

Я даже не могу сказать, что эти чувства действительно были такими большими. Может, мне просто так хотелось? И я сам себе придумал важность, нужность, необратимость этой любви, чуть-чуть создал себе такую красивую историю, чтобы мне было за что самого себя пожалеть, чтобы была драма, конфликт. Я не знаю. Но если не та история, тогда что в моей жизни, в молодости, было самым запоминающимся? Больше ничего. Значит, это.

У меня классная жизнь. Я вкусил всё, что можно. Всё есть, всё по силам. Просто со временем всё это становится уже не так нужно. В этом‐то и трагедия человека, когда по молодости ему нужно одно, он этого добивается всеми силами, а в старости выясняется, что это не так уж и важно. Если бы молодость знала, а старость могла… В начале ты думаешь, что ты очень важен, а в конце понимаешь, что вовсе и нет. С чужих слов в это не поверить, только свой опыт учит. Мы ведь все проходим путь, и в нем заключается весь смысл. Меняются идеалы, вера. А без пути это невозможно понять, каждый свое должен пройти.

Так получается, что автобиографию я выпускаю раз в десять лет. Еще через десять лет мне уже будет много… под шестьдесят. Что же я буду делать? Я буду петь песни, обязательно, без этого никуда. Может, буду рисовать. Фотографировать буду, но очень мало, потому что уже я потерял интерес к этому, разочаровался. Рыбачить перестал, но лет через десять, может, снова начну. Всё же волнами приходит и уходит. Музыка мне не наскучила, потому что она незаменимый механизм, на нем все и стоит. «Звери» занимают процентов тридцать от меня, точно не больше половины. Так всегда примерно и было.

Я бы хотел себя представить не пишущим песни, теоретически. В какую сторону меня тогда потянет, интересно? Но так не будет, наверное. Я пока не остановлюсь. Я не мечтаю о том времени, когда смогу сесть в шезлонге и вытянуть ножки на пенсии. Это ж помереть сразу можно! Мне хочется одного, а как случится, угадать нельзя. Но в этом и есть вся прелесть — тебе неизвестно, как оно будет и будет ли вообще. Может быть очень плохо, а ведь может и невероятно хорошо. Оттого, что ты не знаешь, надежда на хорошее тебя радует. Это и есть та самая морковка, с которой надо шагать вперед.

С братом Эдиком, 1982 год

Таганрог, детский сад «Тополёк», 1981 год

Таганрог, Лермонтовский переулок 5, первый адрес проживания в Таганроге

Итальянский переулок в Таганроге, 1993 год

Чердак. Первая реп. база на Итальянском переулке, Таганрог, 1993 год

Мариуполь, мой друг Лёха посередине, 1992 год

Это дедушка Боря, рядом с ним бабушка Муся, сверху слева моя мама и сверху справа моя тётя Валя

Город Горловка, 1980 год

Мама, автогонки в Таганроге, 1983 год

Детский сад «Тополёк», 1981 год

Мариуполь, 1991 год

Слет студентов-строителей, Краснодар, 1991 год

Итальянский переулок, беседка Ромы Иваненко, 1996 год

Волгоград, 2000 год

Таганрог, выпускной, 2000 год

Новороссийск, 1998 год

Слет студентов-строителей, Москва, 1998 год

С мамой на Фрунзе, 48, в Таганроге, 2000 год

Мариуполь, Лёха слева, 2000 год

Таганрог, 1996 год

Лёха, Мариуполь, 2000 год

Таганрог, Домик Чехова, 2003 год

На студии в Москве, запись альбома «Голод», 2001 год

Группа «Ассиметрия», Таганрог, 1996 год

Бабушка Муся, Таганрог

С братом Эдиком и папой. Год, когда вышли «Районы-кварталы»

Художница рисовала, я шел мимо и сказал, что это я. Сфоткались

Презентация альбома «Голод», 2003 год

Тоже презентация альбома «Голод», 2003 год

Гастроли, 2005 год

Альтемьевск, ноябрь 2004 год

Гастроли, 2004 год

Съемки клипа «Всё, что тебя касается», 2003 год

Съемки клипа «Южная ночь», Одесса, 2004 год

Минск, 2009 год

Концерт в «Олимпийском», декабрь 2004 год

«Лужники», 2004 год

«Лужники», 2024 год (фотограф Алексей Махов)

Премия МУЗ-ТВ, 2004 год

Премия MTV, 2004 год

Съемки клипа «Напитки покрепче», 2004 год

Съемки клипа «Рома, извини», 2005 год

Съемки клипа «До скорой встречи», 2005 год

Фото для обложки переиздания первой книги (фотограф Анна Макаревич)

Фото для обложки второй книги (фотограф Алексей Корзов)

Гастроли, 2006 год

Лондон запись альбома «Дальше», студия Lovingstown, 2008 год

Съемки клипа «Брюнетки и Блондинки», 2007 год

Съемки клипа «Брюнетки и Блондинки», 2007 год

Гастроли Красноярск, 2007 год

Норильский концерт, 2007 год

Съемки клипа «Я с тобой», 2008 год

Студия «Мосфильм». Запись песни «Говори»

Мосфильм, запись альбома «Музы»

Москва, 2012 год (фотограф Алексей Никишин)

Группа «Звери», 2013 год (фотограф Алексей Никишин)

Амстердам, 2010 год

Первый сёрфинг на Бали, 2010 год

С Мариной на Бали, 2012 год

Свадьба, Санкт-Петербург, 27 июня 2005 год

С Мариной, Рим, 2009 год

С Мариной, Париж, 2013 год

Съемки клипа «Прогулки», 2015 год

Съемки клипа «Прогулки», 2015 год

Съемки клипа «Муха», 2016 год

Съемки клипа «Страха нет», 2016 год

Акустика в Москве, 2017 год (фотограф Анна Макаревич)

Акустика в Москве, 2021 год (фотограф Дмитрий Бубонец)

Лондон, 2016 год (фотограф Наталья Ильина)

Автопортрет в Красноярске, 2016 год

Рыбалка в Житном, 2016 год

Суздаль, Зоя, 2023 год

С папой в Житном, Астраханская область, 2016 год

Съемки клипа «Страха нет», 2016 год

Съемки фильма «Лето», 2017 год

Съемки фильма «Лето», 2017 год

Сан-Франциско, 2019 год (фотограф Наталья Ильина)

Канны, 2018 год

Канны, 2018 год

Канны, 2018 год

С Германом в Каннах

Сан-Франциско, 2019 год

Мой день рождения в 11.12 GALLERY в Москве, 2021 год

С дочерью Олей, Тенерифе, 2021 год

С дочерью Олей, Тенерифе, 2015 год

Отпуск на Маврикии, 2023 год

Рим, 2020 год

Флоренция, 2023 год (фотограф Марина Королева)

С Витей Бондаревым в Таганроге на Фрунзе, 48, 2005 год

Поплавок, Таганрог, 2024 год

С Витей Бондаревым в Таганроге, 2024 год

Амстердам, Париж, Лондон

Марина, Ольга, Зоя

«Лужники», 2024 год (Алексей Махов)

Content

Рома Зверь
Звери: история группы

Предисловие

Книга первая «Дожди-пистолеты»

Лёха

Амазонки

Рыбалка

Драки

Настя

Песни и соседки

Мама, папа

Художественное и театральное

Строительный колледж

Литературный клуб

Деньги

Богема

Света

Культурная жизнь

«мой любимый будущий муж…»

Дожди-пистолеты

О любви

Бриллиантовый волос

Досвидос

Послесловие

Книга вторая «Солнце за нас»

Автобиография

Москва

Фантазёры

Фабрика грёз

Рома зверь и группа «Звери»

Заинтересованные глазки

Требуются музыканты

Просто такая сильная любовь

Голод

Всё, что тебя касается

Районы-кварталы

Культурный обмен

Фанаты

Марина

С собой наедине

Бунт на корабле

Твой папа — Рома Зверь

Расфокус

Картина маслом

Волшебный мир

Никому не прощай

Кинокадры

«Звери» лучшие

Зоя

Страха нет

Гроза

Настоящее

Книга третья «С чистого листа»

Шоу

Мир

Эго

Род

Бог

Арт

Век

Рок