Письма в квартал Капучино

Георгий Панкратов

© Панкратов, Г., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Об авторе

Георгий Панкратов для современной русской литературы — «темная лошадка»: вроде бы, с одной стороны, он и финалист «Дебюта», и лонг-листер «Ясной Поляны», и премией Твардовского отмечен… но с другой стороны, он как молодой партизан в стане классических (и оттого часто скучных) авторов. Пишет чаще, ярче и злее многих, не боится выглядеть парадоксальным, не паразитирует на заведомо беспроигрышных темах войн и неизлечимых болезней… За плечами у Георгия немалый и довольно жесткий журналистский опыт, который повлиял на стиль его письма. Когда я впервые прочла тексты Панкратова, сразу же вспомнила лучшие образчики «литературы факта», вышедшие из-под пера Трумена Капоте, Нормана Мейлера, Хантера Томпсона и Тома Вулфа. Это именно Вулф когда-то сказал: «Журналистика — это искусство, а современная литература — старорежимная пошлятина».

Не пошлятина, конечно, но, согласитесь, иногда золото, пурпур и никакой цыганщины налицо. Конечно, проза Панкратова — это не расследовательская история со шлейфом скандалов и улик. Но это проза, по убедительности близкая к публицистике. Герои повестей и рассказов — максимально реалистичны, лишены и толики романтики. Они знают себя и чувствуют нерв эпохи, не старясь казаться лучше, чем позволяют им обстоятельства. В них нет прекраснодушия, и за одно это их, таких местами подлых и мерзких, хочется любить.

…отдельную роль в появлении этой книги сыграла литагент автора Юлия Щербинина, чей критический талант помог соединить писателя и издателя. Хочется верить в то, что художественность со временем проснется в Панкратове и позволит силе «документа» немного сдать свои позиции в угоду силе воображения. Может быть, тогда мы получим качественно новую прозу о нашем времени, необходимую для ума холодных наблюдений и сердца радостных замет;)

Ваша Юлия Качалкина

Разлучница

Но ведь смог же когда-то, — думал Валерий. — Ведь не может же это быть зря? Смогу и теперь, — говорил он вполголоса, убеждая самого себя. — Только зачем?»

Холодным утром, не отличавшимся ни для него, ни для других жителей Москвы ничем особенным и не предвещавшим ничего хорошего или хотя бы просто интересного, Валерий ехал в обычном троллейбусе. В ту пору он трудился менеджером по рекламе в журнале. В этом журнале, впрочем, он и сейчас трудится, хотя с момента той поездки прошли годы: спроси Валерия в лоб: так сколько же минуло лет? — он растеряется и не найдет что ответить.

Теперь Валерий передвигается по городу на автомобиле, впрочем, иногда, если что-то ломается и возникает необходимость оставить машину в автосервисе, он по старой памяти пересаживается на троллейбус. В такие дни он проклинает все на свете, включая производителей автомобилей, правительство, Господа Бога, водителя троллейбуса и свою неудавшуюся жизнь.

Тогда же троллейбус был для Валерия привычным средством передвижения. Заходя в него зимой после долгих минут ожидания на остановке, он искренне радовался теплу, потирал руки и занимал место возле окна напротив средних дверей. Как правило, троллейбус был заполнен лишь наполовину, но Валерий очень редко выбирал сидячие места: боялся уснуть. К тому же и ехать ему было недолго.

Он смотрел в окно или на пассажиров троллейбуса и думал о работе — ему казалось, что, посвятив себя рекламного делу, он вступает в новый дивный мир, — представлял заключение договоров, продумывал маркетинговые планы, прорабатывал выгодные коммерческие предложения. Но иногда, в особенности под конец недели, когда он сильно уставал, или в выходной день — зачастую ему приходилось работать и без выходных вовсе — Валерий старался ни о чем не думать.

В ту пору он много пил: у Валерия было несколько друзей, приобретенных еще в незапамятные времена, когда он только-только приехал в столицу из Омской области и перебивался случайными заработками. Судьбы друзей складывались по-разному: кто-то тоже трудился менеджером, кто-то устроился на склад кладовщиком, но, так или иначе, они были людьми одного социального слоя, одного склада ума и похожих характеров, а потому очень любили собираться вместе на чьей-нибудь квартире и выпивать. Порой это случалось и в будние дни — здоровье позволяло.

Так и в то холодное утро Валерий ехал в троллейбусе и страдал от похмелья и недосыпа.

«Дотерпеть бы до середины дня, там нормально будет», — думал он.

Однако в этот момент и случилось то, что отвлекло Валерия от похмельных мыслей. Троллейбус развернулся на перекрестке и выехал на узкую двухполосную улочку, но едва покатил по ней, обрадовав засуетившихся на ближайшей остановке пассажиров, как что-то перемкнуло, и над крышей раздался грохот, похожий на гром, только не тот, что в небе, а маленький троллейбусный гром, который случается, когда от проводов отходит штанга. Пассажиры начали взволнованно перешептываться и поглядывать на часы, открылась передняя дверь, и недовольный водитель, надев перчатки, отправился поправлять штангу. А Валерий замер: внезапно открывшаяся картина поразила его воображение.

Конечно, его потряс не водитель, натягивающий провода. Сразу за ними остановился автобус, который развернулся лишь наполовину да так и стоял теперь поперек дороги: троллейбус, внезапно остановившийся впереди, не оставил места для маневра. Водитель автобуса раздраженно сигналил, хотя и понимал: произошла досадная случайность, и остается только ждать. Но и не это привлекло внимание молодого менеджера: со своего места ему был отчетливо виден салон автобуса, и там, напротив средних дверей, стояла девушка в бежевом пальто.

Она смотрела в салон троллейбуса просто ради интереса, чтобы занять себя чем-нибудь в этой тоскливой ситуации, но Валерий зацепился за ее взгляд и стал пристально наблюдать — и наблюдал он до тех пор, пока девушка не заметила его. Она взглянула сначала настороженно, затем оценивающе, а спустя еще несколько секунд в ее взгляде появилась заинтересованность. Парень показался ей приличным: одет аккуратно, как подобает офисному сотруднику: из-под расстегнутого кожаного пуховика видны пиджак с галстуком, выглядит симпатично да еще и проявляет к ней интерес. Девушка заволновалась, хотя старалась и не показать этого: она была лишена мужского внимания: не потому, что внешность не позволяла рассчитывать, а потому что не хватало времени ни на какое общение, кроме как по работе. С тех пор как она приехала в этот город, сон стал ее единственным отдыхом. «Ну и что он смотрит?» — мелькнула мысль. Но в глазах парня она увидела что-то многообещающее, гораздо большее, чем просто интерес. И потому не смогла отвести глаз.

Тем временем троллейбус вновь затарахтел, в нем заработала печка, и довольный водитель отправился в свою кабину. Картинка за окном медленно поплыла, автобус наконец развернулся, но Валерий все равно мог видеть девушку — через прозрачное стекло водительской кабины. Правда, та отвернулась, но он догадывался, о чем ее мысли, и уже понимал, что делать. На остановке он выскочил через средние двери как ошалелый и помчался в сторону автобуса. За шиворот лил дождь, Валерий мельком взглянул на мрачное небо (от поздней осени, впрочем, и не следовало ожидать подарков), перед тем как заскочить в остановившийся позади автобус и оказаться напротив нее. И вот он смотрел ей в глаза и тяжело дышал. А она придала лицу вопросительное выражение.

— Привет, это я, — сообщил он, и в этот момент оба поняли, что встреча станет судьбой. Они слышали истории о том, как совершенно незнакомые люди видятся впервые, а чувствуют, будто всю жизнь знали друг друга. И вот такая история приключилась с ними, и каждому это было понятно. Все остальное стало игрой слов, эмоций, полетом фантазии и нахлынувшего совершенно внезапно счастья.

— Вот так уж сразу и привет? — сказала девушка.

— Простые люди знакомятся по-простому, — пожал плечами Валерий.

— Да, а ты считаешь себя простым человеком?

— Ну, я, конечно, не так уж и прост, — улыбнулся он. — Но с тобой постараюсь быть проще. Ведь простота сближает.

— Да? А ты уже хочешь со мной сблизиться?

— Мы с тобой и так близки, — сказал Валерий, сам не понимая своих слов. Мысль неслась впереди него. — Нам оставалось только встретиться.

Девушка много смеялась, рассказывала ему истории из жизни, делилась планами на день, рассказывала про своих подруг и жизнь в городе Саратове, откуда она приехала. Валерий держал ее за руку, лишь изредка отпускал и отчаянно жестикулировал, в свою очередь рассказывая какую-нибудь историю. Похмелье словно рукой сняло — он и думать о нем забыл в тот самый миг, как увидел девушку.

Они вышли на одной остановке, совершенно не сговариваясь, и к тому моменту, когда прощались возле входа в бизнес-центр, где она работала — Валерию предстояло пройти еще пару перекрестков, — у них уже не было никаких сомнений, что они встретятся здесь же вечером и поедут домой: к нему ли, к ней — это было совершенно не важно. Они поедут к себе домой, а потому любые слова о взаимной симпатии, чувствах, будь они произнесены сейчас кем-нибудь из них, как и предложение быть вместе, прозвучали бы нелепо. Им и так было все понятно. Оставалось лишь представиться друг другу.

— Мария, — прошептала девушка и смущенно улыбнулась.

* * *

Жизнь Валерия обрела, по его собственному определению, смысл и динамику. Он и раньше никогда не жаловался на плохое настроение, печаль или тем более депрессию, теперь же просто светился счастьем.

— Нашел себе девушку, — говорили коллеги по работе, — молодец!

— Да еще какую красивую, — непременно восклицал каждый, кому Валерий показывал фото на экране своего смартфона.

Время полетело со сверхзвуковой скоростью: отработав положенные восемь часов в редакции, Валерий мчался к офису Марии, встречал ее, и они тут же, быстро поцеловавшись, начинали болтать о событиях на работе, делились мыслями, планировали выходные, перемежая все это словами о том, как соскучились друг по другу в течение дня. Иногда они заходили в ресторан недалеко от той самой остановки троллейбуса и пили вино до тех пор, пока не становились совсем счастливыми — Валерию, который мог раньше веселиться с друзьями всю ночь, теперь хватало двух бокалов, — и мчались домой. Они снимали квартиру неподалеку от того места, где так счастливо для них остановился троллейбус.

Ожидание транспорта, поездка, простой в пробках — все это пролетало за секунду; в разговорах и любовании друг другом они не замечали, как проходит время. Дома они смотрели какие-то дурацкие фильмы, названия и сюжеты которых не могли вспомнить уже наутро. Возможно, и потому, что редко какое кино им удавалось посмотреть до конца: близость зажигала в них искру страсти, и из этой искры, как говорили старомодные люди, возгоралось пламя. Не нажимая на паузу, они отдавались друг другу и нахлынувшему чувству.

— А секс с ней вообще божественный, — рассказывал Валерий своему другу в баре за кружкой пива. — По крайней мере, я себя чувствую богом.

Но друг скептически оценил информацию.

— Ну, и зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он.

— Не знаю. Хочется поделиться своим счастьем.

— Ну так, ты расскажи еще, в каких позах ее трахаешь.

— Не, нуты не подумай, что я хочу похвастаться, чтоб ты обзавидовался. Просто я реально счастлив. — Валерий даже рассмеялся на этих словах и вновь повторил, наслаждаясь словом: — Счастлив. Я даже не могу представить себя без нее. Это невозможно. Я? Без нее? Мне кажется, такого не было никогда в жизни.

— Смотри, — друг по-прежнему пытался вернуть его в реальность, — женщины, они коварны.

— Глупости, — отвечал ему Валерий, — она не коварна. Она даже не представляет, что такое коварство. Это милое существо из сказки. Волшебница.

— Жизнь коварна, — произнес друг, закуривая. — А жизнь — женщина.

* * *

Время летело не только в радостных минутах и разговорах о том о сем. Повседневные заботы, из которых и складывается жизнь, они всегда делили на двоих — от походов в магазин за продуктами до сбора справок, необходимых кому-то одному из них, посещения врача или внеплановой поездки куда-то. Что и говорить об отдыхе — они наугад выбирали спектакли по воскресеньям, ничего не понимая в театре, ходили в кино на громкие премьеры, иногда смотрели футбол по телевизору — неизменно вместе.

В основном же они проводили время в парках и маленьких ресторанчиках. Пожалуй, только на встречи с друзьями он ходил один — те, как прежде, любили сугубо мужскую компанию. Но эти встречи становились все реже. «Завидуют», — думал Валерий, но вслух не говорил. Его стали реже приглашать, перестали звонить без повода, чтобы просто потрепаться, а в социальных сетях некоторые даже удалили его из списка друзей. Заметив это, Валерий только ухмыльнулся: ну и ладно, все равно никакого желания встречаться вот именно с этими людьми у него не было.

Мария же вообще жила только им. У нее были подруги и родственницы в Саратове, но Валерий не помнил, чтобы она хотя бы звонила им, не говоря о поездке. Ей было хорошо с Валерием, и это «хорошо» только в начале знакомства было связано с тем, с каким старанием он ухаживает за ней; очень быстро все эти разговоры, все эти совместные походы куда-то стали неважными, отошли на второй план, а необходимым условием для хорошего настроения и даже самочувствия стало просто его присутствие рядом.

— Просто будь, — шептала она перед сном. — Просто будь.

Мария никогда не задумывалась, почему так. Валерий стал для нее новой данностью, условием жизни. Она никогда не сравнивала его с другими, не анализировала, в чем он прав, а в чем мог бы измениться к лучшему. Она готовила еду по вечерам, и для нее было счастьем просто, что он приходит и вместе с ней ужинает. Затем они совершали вечернюю прогулку между домами и все чаще продолжительно молчали, не зная, о чем говорить. Валерий пытался искать темы, но Марии было хорошо и так: она не чувствовала в молчании отчуждения, но не понимала, зачем говорить что-то лишнее, когда все и так ясно.

— Изменить… как это? — удивлялась она на работе, слушая разговоры девчонок на работе.

— Ну как, Маш, ты что, как маленькая, не понимаешь? — делано удивлялась коллега. — Ну, сводил он ее пару раз в ресторан в центре, за жизнь поговорили, посидели. Потом повез к себе. Нет, ничего, конечно, не было. Ну, чаем напоил. Сказал: чего ты думаешь, переезжай ко мне. Такое сплошь да рядом происходит. Ну а дальше-то что?

— Я все равно не понимаю: зачем? — пожала плечами Мария. — Если ты уже нашла свое счастье, зачем что-то еще искать?

То же самое она говорила и Валерию.

Сама необходимость торчать ежедневно в офисе стала ее раздражать. Если, приехав из Саратова, она возлагала большие надежды на работу и, попав в крупную компанию, радовалась, как школьница, которую позвали на районную олимпиаду, то, познакомившись с Валерием, она стала иначе смотреть на свои жизненные перспективы. И вдруг почувствовала, что тонет в ворохе бумаг, папках, факсах, звонках и рутинных обязанностях. Она вошла в столичную офисную жизнь легко: стремительно обошла других претенденток, получила первую должность, затем повышение, — но потом застряла на месте и через какое-то время вдруг осознала: развитие кончилось, ей не подняться выше. Но это осознание не породило страха, потому что рядом уже был Валерий.

— Я как в той сказке: лягушка, взбивающая сметану, помнишь? Барахталась, барахталась, чтобы не утонуть, и в конце концов взбила сметану в масло, — говорила она, прижимаясь к его плечу. — Я была довольна, что не утонула. Но теперь я со всех сторон окружена этим затвердевшим маслом и не могу пошевелиться. И самое главное, что я теперь понимаю: и не хочу шевелиться. Я не карьеристка. Пока я была одна, мне, может, хотелось сделать карьеру, но… Я хочу завести ребенка. И хочу, чтобы ты был его отцом, — говорила Мария, доверяя ему главную тайну своей жизни.

Валерий улыбался. Но в глубине души он не был уверен в том, что такая перспектива принесет ему счастье. Ему было хорошо с Марией, но это было следствием, а не причиной. Мария подчинила ему всю свою жизнь; это пугало Валерия, он и не подозревал, что любовь может быть такой. Он часто думал, отчего ему хорошо с ней, отчего он к ней так прикипел, и не находил причин. Считал, что со временем сердечные законы объяснит логика — разложит все по полочкам, как всегда и было в его жизни. Но логика на сей раз молчала, оставляя Валерия с тяжелыми вопросами наедине.

Чем они занимались, когда оставались наедине? Смотрели то, что смотрят все, у них не было приоритетов в музыке, они редко читали книги, объясняя это одной на двоих причиной — «потому что времени нет». Но время, однако, находилось на бесцельное блуждание по Интернету, рассматривание картинок в социальных сетях, просмотр топовых видеороликов, на вечера в ресторане с неизменным фотографированием друг друга, еды и интерьера, изученного вдоль и поперек.

О чем они говорили? О работе, о мультиках детства, о предыдущем любовном опыте, который стал черно-белым прошлым, о городе вокруг и о том, как порой изменяются знакомые им люди. Они планировали покупки, считали деньги, придумывали имя для ребенка и изредка заговаривали о свадьбе, соглашаясь — как в разговоре с друзьями, — что «надо бы». Но об этом они говорили. А обсуждали что?

«Где оно — то, что нас сближает?» — отчаянно думал Валерий. При этом он любил Марию и понимал, что ответ на этот вопрос, в принципе, не нужен. Стоя на троллейбусной остановке, сидя в ресторане, в кинозале или прогуливаясь в парке, он спрашивал себя, наблюдая за людьми, которые их окружали:

«А что, если они сейчас зададутся этим вопросом: что нас сближает, благодаря чему, из-за чего мы вместе? Наверное, они перестанут держаться за руки, а то и просто разойдутся».

И он сжимал руку Марии еще сильнее. А она отвечала ему улыбкой, и вопрос исчезал сам собой, растворялся в пьянящем чувстве, и хотелось жить, хотелось дышать полной грудью и думать о том, что так будет всегда.

Он знал, что нужно зарабатывать больше — денег постоянно не хватало, — и он начал выкладываться на работе так, как никогда до этого. Главный редактор, он же генеральный директор их маленького журнала, не мог не заметить рвения и повысил его до начальника отдела продаж. Так в подчинении Валерия появились два прыщавых студента, которых он начал старательно обучать. Продажи действительно повышались, росла — хоть и не так, как хотелось, — и зарплата. Когда-то Валерий мечтал о таком: стать руководителем, получить опыт управления, возглавить отдел и развиваться, развиваться, развиваться. «Возможности менеджера безграничны, — думал он, когда приехал в редакцию в свой первый рабочий день. — И ты должен завоевать мир. Если ты не хочешь завоевать мир, грош тебе цена».

Но сейчас Валерий думал по-другому: работа никакой не бой, а рутина, и даже руководящая должность — это рутина. И, получи он какую угодно должность с какими угодно функциями и полномочиями, его задача одна — чтобы Мария не голодала, чтобы дома было тепло и комфортно, чтобы она хорошо выглядела, чтобы, если она заболеет, вовремя вылечить ее. А интересно или нет — потеряло для Валерия всякое значение. Он отдавался работе с головой, но при этом не забывал ни на минуту, что настанет вечер — и все это закончится, провалится в черную дыру прошлого, и на руинах нервного, агрессивного дня они наконец-то встретятся с Марией, возьмутся за руки и пройдутся в тишине позднего вечера; может быть, будут молчать, а может, неспешно беседовать о какой-нибудь ерунде.

Как ни странно, именно такой подход к работе (выполнил свои задачи — получил деньги) принес определенные плоды: Валерий пересел на автомобиль, смог обставить квартиру — пусть и съемную — современными приборами, и уж тем более не надо было беспокоиться о том, что нечего есть. Во время вечерних прогулок они стали поговаривать об ипотеке, и однажды Валерий иронично заметил, что они снижают тон, переходя к этой теме, даже на шепот переходят.

Секс их стал медленным, размеренным — из него словно выдохлась страсть, зато влилась чувственность. Они любили друг друга подолгу, до полного изнеможения, но иногда Валерию казалось, что работа, которая, как ни крути, оказывает неизгладимое влияние на всю жизнь человека, проникла, словно ржавчина, и в эту, самую интимную сторону их жизни и привнесла в нее неведомую ранее особенность: было тяжело начать. Иногда не хотелось ему, иногда ей, порой даже обоим, но, решив, они увлекались так же, как в первые дни знакомства, и то, что они знали друг друга и доверяли друг другу, привносило в секс новые краски.

Да, жизнь летела. Валерий заметил бег времени, лишь когда наступила следующая осень. Он содрогнулся на миг, но быстро привел себя в чувство, взбодрился. Годовщину встречи они отпраздновали скромно — он подарил ей два бокала для вина, в которые тотчас и налили любимый напиток, она ему — теплый шарф.

— Осень же, — улыбнулась Мария и обняла его.

Так они долго сидели, и Валерию было тепло от того, что жизнь обрела смысл. За окном кружились листья, совсем как в день их знакомства, дул сильный ветер. «До чего же неуютно там, на улице», — поежился он.

Холодными вечерами, оставив машину на платной парковке через дорогу, Валерий смотрел, подходя к дому, в окно, где горел свет и ждала она, и вдруг ощущал — на мгновение, как будто против своей воли даже, — что его счастье — не благодаря Марии, а вместо чего-то другого, к чему тянуло, когда он оставался один. Когда такое чувство возникало, он не знал, как с ним справляться, потому что не мог понять, а к чему, собственно, его так сильно тянет, мешая ощущать себя самым счастливым человеком на Земле.

* * *

Свадьбу сыграли спустя три года после начала отношений. «Все как-то не до этого было», — объяснял счастливый Валерий коллегам. Конечно, «сыграли» — так говорят о пышном празднестве с гостями, яствами и драками, а у них все было проще: они расписались в присутствии свидетеля из числа оставшихся друзей Валерия и свидетельницы, которой согласилась стать коллега Марии. Исполнив приятные формальности, они отправились пить вино в знакомый ресторан в центре города. Было весело: их свидетели настолько понравились друг другу, что уехали «продолжать банкет» к кому-то из них, а сами они, молодожены, к этому моменту были уже настолько пьяны и расслаблены, что им хватило сил только вызвать такси и отправиться домой, чтобы сразу же лечь спать. После первой брачной ночи они терзались похмельем и головной болью и долго не могли вспомнить, что же было вчера помимо того, что они поженились.

Время летело, как в сказке или фантастическом фильме.

— Порой мне кажется, что, выбрав семейную жизнь, я запустил какой-то секретный механизм быстрого старения и умирания, — сказал Валерий за кружкой пива своему другу в одну из редких встреч. — Я вот сейчас сижу и с ужасом понимаю: мы с тобой виделись последний раз год назад и увидимся, наверное, так же не скоро. И вообще, это моя единственная встреча хоть с кем-то, кроме нее и работы. За год, понимаешь?

— А чего ты жалуешься? — спросил друг. — Да тебе все завидуют: вон какой стал, нормальный мужик, посмотреть приятно. Сам же говорил, что счастлив.

— Счастье — это, знаешь, такая вещь… — Он замолчал и даже осмотрелся вокруг, мучительно подбирая подходящее слово. — Липкая. Да, именно липкая, полусонная. Ты словно бы в каком-то желе… или в паутине, только без паука, без опасности. Тебе приятно, тепло и больше совсем ничего не нужно, ты это ни на что не променяешь. И это желе, оно не только вокруг. Как будто и в тебя кто-то сделал инъекцию такого желе, и ты сам внутри превращаешься в желе, размякаешь, расслабляешься. Время идет спокойно, размеренно: нормальное утро, нормальный вечер, нормальные выходные. Нормальный отпуск какой-нибудь. А время-то летит, испаряется. Только ты этого совсем не чувствуешь. И раз в год тебя кто-то бьет кулаком по лбу: смотри, уже год прошел. А ты успел это заметить? Нет, тебе из твоей сонной паутины кажется, что это пара дней пролетела. Вот эти магазинчики, ресторанчики, прогулочки — все это опутывает тебя сильней и сильней, но ты не хочешь сопротивляться, потому что это у тебя внутри. Да и чему сопротивляться — своему счастью, что ли? Кто ж сопротивляется своему счастью, идиот только.

— Ну а ты, конечно, не идиот, — подытожил друг.

— Ну, вроде бы нет, — согласился Валерий. — Просто я раньше не знал, что это такое — счастье, как оно ощущается, как оно… проживается, что ли. И что оно делает. Раньше я не был несчастным. Но и никогда счастлив не был. Нормально жил, так… как бы сказать…

— Ровно, — предложил друг.

— Ровно, — кивнул Валерий. — И жизнь была полна эмоций. Все было в ней, кроме счастья. Сейчас есть счастье, но нет ничего больше. — Он отхлебнул большой глоток пива. — Липкое счастье.

— Смотри, чтобы жопа не слиплась, — внезапно сказал друг.

— Чего? — переспросил Валерий.

— Да ничего. Ребенка вам заводить надо, вот что я думаю. Я когда жил со своей, мы о детях тоже подумывали. Но работа там, все дела, у родителей жили, денег еще было мало. В общем, все как у многих: такие же проблемы. И решили, что не будем. Раз откладывали, два, а потом у нас что-то разладилось. Ну и… ты помнишь.

— Угу, — кивнул Валерий. — Но у нас не разладится. Мы очень любим друг друга. При всех моих мыслях этих я ее очень люблю. И боюсь потерять, конечно. Не знаю, почему так происходит. Может, это все надуманная проблема…

— Ребенок нужен, — настаивал друг. — Рано или поздно такая проблема наступает. Такая, как у тебя, или какая-нибудь еще, но наступает. Семьи без детей разрушаются.

— Я думаю об этом, — согласился Валерий, — и Маша хочет. Просто не знаю, готов ли я.

— Так никто не знает. Если бы все так долго думали, детей бы не было. Я вот немного жалею, что не решился тогда. Деньги, условия… какая разница? Все наживное. Так что думать здесь не надо, — он улыбнулся, — надо действовать.

В отличие от Валерия, Мария не задумывалась о том, какой эпитет можно подобрать к ее счастью. Она всегда знала, как это счастье выглядит, и всю жизнь хотела именно этого. О времени она думала только в том смысле, что пора заводить ребенка, — просто потому, что чем она старше, тем тяжелее будет.

С коллегами на работе на тему о счастье она говорила мало. Но иногда они сами выводили ее на разговор. Когда в очередной раз кто-то начинал мечтать вслух о том, как бы встретить «богатого, да чтоб неженатого», непременно обращались к Марии.

— Мое счастье простое, но надежное, — отвечала Мария, не любившая сплетничать. — Муж души во мне не чает. Я могу быть уверена, что он не подведет. Он человек такой: сделал выбор однажды — выбрал меня. Мне не нужно его ревновать, проверять, удерживать. Я просто знаю, что он не изменит, и мне спокойно.

— Ты, Машка, молодец, счастливая. Ну, дай бог вам, — кивали головами девчонки и переключались на другую тему.

Но иногда и продолжали:

— Ну а что, он тебе говорил об этом — что выбрал тебя раз и навсегда?

— Нет, но я это знаю.

— Ну так проверила бы… А то знаешь, мужики, они такие. Это ж вообще мир мужчин, а мы здесь так.

— Мне не нужно ничего проверять, — заводилась Мария. — Это вы, вон, своих проверяйте. Ты, кстати, проверь свою отчетную таблицу, — перевела она разговор на другую тему, обращаясь к коллеге. — Вот что точно надо за вами проверять, так это ваши отчеты.

Но иногда перевести разговор не получалось.

— Таблица таблицей, — говорила самая упрямая из коллег, — но ты подожди…

— А что «подожди»? Обязательно лезть в личную жизнь? Что вам с того: холодно, жарко? Работали бы лучше.

— Ну так, мы и работаем. И просто так разговариваем. Как все бабы. Ты чего, ей-богу, Маш? Как не своя. Может, советом поможем. Вот смотри: а что у него есть? Вы уже сколько вместе. А что нажили? В съемной квартире живете? Что думает-то?

Мария умела смотреть исподлобья так, что возникало желание испариться. В редких случаях она этим умением пользовалась.

— Все, что нужно, у меня есть, — сказала она и тут же как-то тушевалась, завершив тихим голосом: — Кроме маленького.

— Вот, — победно восклицали девчонки. — А счастье женщины в чем? В ребеночке, конечно же. Ну так чего, когда планируете?

— Да чего вы ко мне привязались, — неуверенно отвечала Маша. — Когда-нибудь. Мы думаем об этом.

— Смотри, Мария! Пора бы уже. Сколько вы, говоришь, вместе? Три года? Уйти мужик может. Отношения надо скреплять, точно тебе говорим. Ты думаешь, что нет, а он раз — и уйдет. «Любовь живет три года» — фильм такой. Смотрела?

— Смотрела, — кивнула она и уткнулась носом в бумаги.

Мысль о ребенке давила на нее, да еще и эти расспросы на работе — как ни старайся, девчонок не изменишь, да и плохого они не хотят, в самом деле. Сама работа стала стрессовой: Мария свыклась с мыслью о том, что перспектив уже не будет, что весь карьерный путь, ей предназначенный, она уже прошла: сидит теперь в углу с орхидеями, парой мягких игрушек и фотографией любимого в рамочке, а тут вдруг бумажек прибавилось, и приходилось суетиться. Впрочем, Мария быстро нашла алгоритм, и особо напрягаться ей не приходилось. Выполняя свои обязанности, она все чаще задумывалась: «А хочет ли Валера этого ребенка?» — и сердце начинало биться быстрее. «А что, если…» Но все эти «если» она гнала прочь.

Мария стала выпивать: пусть понемногу и вроде бы хорошего вина, но каждый вечер. Тоска и сомнения одолевали ее все больше. Она все чаще задумывалась о том, что их семья неполноценна — да и можно ли вообще назвать их семьей: ведь семья — это «семь я», а у них только два, пусть и слившиеся в одно. «Маленький человек — новый член семьи — вдохнул бы в наши отношения новую жизнь, закрепил бы их навеки» — так думала Мария, допивая бокал красного. На сей раз она сидела в ресторане одна: офис Валерия переехал, и теперь муж добирался домой из отдаленного района города. Она впервые выпила одна, перед тем как ехать домой.

Валерий уже был дома, приехав с работы раньше обычного. Услышав звук открываемой двери, он в первый момент вздрогнул — в отсутствие жены просматривал порно в Интернете. Его давно заводила мысль «сходить налево», но в реальность ее воплотить было не с кем, а тратиться на проституток не хотелось. При этом его всегда останавливала мысль, что жене будет больно узнать об этом. «Я ведь действительно люблю ее, — думал он. — Как объяснить, что мне просто чертовски надоел секс? Этот однообразный секс с ней».

Ролики в Интернете позволяли Валерию разнообразить если не реальную, то хотя бы воображаемую сексуальную жизнь, на большее он пока не решался. К тому же после оргазма ему становилось противно, и первая мысль, которая приходила в голову после того, какой справлялся с дыханием и мыл руки, была о жене. «Как хорошо, — думал он, — что это все не в реальности, что удалось разрешить сексуальное напряжение таким простым, пусть и неинтересным способом и забыть о нем».

Обычно он скрывал просмотр роликов от Марии, но на этот раз к нему пришла шальная мысль. Не вставая с кресла и не прекращая своего занятия, он увеличил громкость, и из колонок, расположенных в углах комнаты, стали раздаваться характерные звуки. Громкие стоны, крики и мат (Валерий любил смотреть российские ролики, и его заводил мат, недопустимый в отношении Марии) заполнили все пространство комнаты. Валерий вдруг почувствовал себя участником оргии, где сняты все ограничения и в любую секунду может произойти что угодно. Движения его руки участились, он жадно смотрел то на экран, то на полуприкрытую дверь в комнату. Ему хотелось, чтобы жена зашла как можно скорее — мысль о том, что, появившись в комнате, она попадет в царство разврата, завела его, сделав взгляд полубезумным, — именно таким его и увидела вошедшая Мария.

— Иди сюда, — сказал он.

Выпитое в ресторане вино ударило в голову. Мария подошла к Валерию и взглянула на экран. Странное чувство, вобравшее в себя все — и удивление, и брезгливость, и стыд, и интерес, и, наконец, возбуждение, — охватило ее: она едва открыла рот, чтобы что-то сказать мужу, как тот резко схватил ее за волосы и потянул вниз, раздвигая собственные ноги. Мария послушно встала на колени и обхватила губами его член.

— Старайся, — произнес Валерий и взялся правой рукой за мышку. Промотав скучный, на его вкус, фрагмент, он остановился на том моменте, где одна девушка начинает удовлетворять совсем молоденького парня, лаская ему языком член, а другая в этот момент становится на колени сзади него, раздвигает ягодицы и устремляет язык в анус.

Валерий сделал громкость максимальной и вперился в экран. В какой-то момент он начал с силой давить на голову жены, и та, поняв, чего он хочет, заелозила языком вдоль его заднего прохода. Так продолжалось недолго, Валерий, как и парень на экране, уже потерял контроль над своим возбуждением, и ему хотелось только одного — скорее кончить. Что они и сделали, практически одновременно: парень на экране — в рот одной из девушек, а Валерий — на волосы Марии. Та взглянула на него как-то удивленно, и Валерий похлопал ее по щеке, а затем сначала убавил громкость, а после и вовсе выключил ролик.

— Молодец, сучка, — улыбнулся Валерий и отправился в ванную, где провел полчаса, переживая впечатления.

Затем он пришел на кухню. Жена сидела за столом, уставившись в одну точку, в руках — бокал вина. Волосы ее были мокрыми, видимо, она пыталась отмыть их в кухонной раковине.

— Что с тобой? — спросил Валерий.

— Какая я тебе сучка? — медленно проговорила Мария. — Ты вообще соображаешь? — Она не выдержала и расплакалась.

Валерий не нашел, что ответить, и долго молчал.

— Ты не хочешь меня больше, да? — Мария сделала большой глоток, поставила бокал на стол и пристально посмотрела на мужа: — Не хочешь? Секс со мной тебя больше не привлекает?

— А чем мы сейчас занимались? — удивился Валерий.

— Это было не со мной. — Она потрясла головой, словно не могла поверить или, наоборот, хотела забыть. — Ты не со мной занимался сексом.

— Так. Ну а с кем?

— С этими… своими…

— Ты еще скажи, что тебе не понравилось. — Валерий попытался закончить разговор.

— Нет! — закричала Мария. — Не понравилось! Не понравилось, понимаешь?! Ты использовал меня как какой-то мастурбатор, сосущую голову… Ты, ты… как будто дрочил мной! И как это может понравиться? «Соси, сучка»? Я теперь тебе сучка, так? Ты меня унизил!

— Это же секс, — устало ответил Валерий. — Я не унизил тебя при людях, я не унизил твоих достоинств, я… Я не знаю, чего еще. Но унижение во время секса — это удовольствие, от этого… Ну, возбуждаешься еще больше. — Валерию хотелось, чтобы она поняла (и так должна понимать), и хотелось скорее закончить этот разговор. — Ну, у тебя такого не бывает? Желание доминировать или, наоборот, подчиняться?

— Нет, у меня не бывает, — зло бросила Мария. — У меня все в порядке.

— Я рад за тебя, — ответил Валерий.

Она подошла к окну и долго смотрела куда-то в глубь двора, всхлипывая. Затем взяла бокал и сделала еще глоток. Валерий достал кастрюлю с борщом, налил в тарелку, поставил в микроволновку, разогрел, осторожно вытащил и, боясь расплескать, аккуратно донес до стола. Затем достал ложку, уселся за стол и принялся есть. Мария отошла от окна и тихо произнесла, не глядя на мужа:

— Надо что-то делать.

— Сядь, — коротко произнес Валерий.

Она присела за стол и налила себе еще вина. Валерий зачерпнул ложкой борщ, подул и отправил в рот.

— Давай заведем ребенка, — сказал он.

Мария молчала. Голова кружилась от выпитого, и после переживаний ее охватила какая-то странная слабость, неведомая ранее.

— Ты сказал: заведем ребенка? — словно сквозь сон переспросила она.

Валерий встал, поставил пустую тарелку в раковину, брызнул в нее моющим средством и залил водой.

— Да, — повторил он, вытирая губы полотенцем, — давай заведем ребенка.

* * *

Когда Иннокентию исполнилось семь лет, они взяли ипотеку. Новоселье совпало с днем рождения, и его отмечали в голых стенах. Посреди мешков с цементом, инструментов, банок с красками, прикрытых газетами и полиэтиленовой пленкой, поставили стол. В Новой Москве, куда они переселились, ни Мария с Валерием, ни тем более маленький Кеша не знали никого, а потому к ним приехали только коллега Марии и друг Валерия — те самые, что были когда-то свидетелями на их свадьбе. Они давно уже жили семьей — так понравились друг другу. Сними приехали двое их детей — сын и дочка.

Со дня переезда Мария с Валерием спали на кухне, на надувных матрасах. Ремонт продвигался медленно: денег у них было немного — ипотека сжирала большую часть дохода, поэтому покупать дорогие отделочные материалы и нанимать рабочих не было возможности. Все делали сами. Валерий никогда не занимался ремонтом: приходилось все изучать с нуля, читать в Интернете, по нескольку раз просматривать видеозаписи, где спецы объясняли, как справиться с ремонтом собственными силами.

Валерий больше не задумывался о природе любви и не строил никаких предположений, на чем держится его счастье. Спроси его, счастлив ли он, он не смог бы ответить так сразу: его жизнь стала простой и привычной. В ней не было никаких эмоций, кроме раздражения по утрам, если не удавалось выспаться, или относительного спокойствия, если, напротив, удавалось. На дворе стояло лето, а после него сыну предстояло пойти в первый класс.

Сын рос спокойным и рассудительным, но и тихоней его нельзя было назвать: он любил прогулки и аттракционы, играл с отцом в футбол, вполне уверенно обращаясь с мячом. От грудничковых месяцев, прорезающихся зубов, первых шагов и первых слов, от попыток самостоятельно сходить на горшок остались гигабайты видеозаписей, фотографии, заботливо расставленные в рамочках, да страница в социальной сети, которую Мария и Валерий завели сразу же после рождения Кеши и вели вместе, посвящая друзей в увлекательные подробности взросления.

— Когда-нибудь он вырастет и сменит пароль, а потом и вообще удалит меня из списка друзей, — шутил Валерий за столом. — А может, и в черный список внесет. В школе дети стесняются своих родителей, а потом всю жизнь жалеют, — сказал он и помрачнел.

Бог подарил им ребенка, но унес жизни родителей: один за другим ушли сначала отец с матерью Валерия, затем и отец Марии. Мария стала чаще общаться с мамой, ездила в Саратов, чего никогда не делала раньше, при жизни отца. «А мне без него здесь делать нечего, — говорила пожилая женщина. — Помыкаюсь немного и — к нему». Мать указывала пальцем в небо, а Марии становилось страшно: она представляла, что умрет Валерий — тсс, конечно! Но вдруг! Все мы смертны, и что тогда? Не то чтобы она не сможет выжить. Та же работа, тот же дом, ну, может, другой дом. Но что изменится? Сможет ли она жить? И как она будет жить? Она чувствовала себя маленькой песчинкой под огромным небом, на котором сияют звезды, летают кометы, неторопливо крутятся планеты, и посреди этого упорядоченного, подвластного сверхлогике Вечности хаоса составляются предписания о судьбах тех, кто ходит по Земле. Об их с Валерием судьбах.

— Ведь молодые же, почему так, — недоумевал Валерий, переживая смерть родителей. Он любил их и всегда хотел, чтобы у них все было хорошо. Теперь он сам был родителем и надеялся, что состоится как отец.

В последний год Валерию стало казаться, что у него все получается. Они с Марией пережили тяжелые времена, но сумели выстоять: в этом им помог ребенок. Правда, когда Кеша только родился, Валерий не знал, как себя вести с ним, терялся.

Он часто злился, просыпаясь от крика, и вялая ругань — дай поспать! — составляла все их общение с женой в первый год после рождения сына. Но чем старше становился Иннокентий, тем интереснее он был Валерию, тем больше его сердце к нему тянулось. Однажды он поймал себя на мысли, что спешит домой к сыну, а совсем не к его маме. Мария относилась к этому терпеливо: знала, что беспомощный младенчик — мамин, а чем старше становится — тем больше тянется к отцу, становится папиным. Кто-то в родном городе объяснил ей эту мудрость, и она запомнила.

Она любила сына и мужа. В день новоселья ее переполняла радость, она светилась улыбкой.

— Дорогие мои, — произнесла она тост. — Любимые вы мои! Просто слов нет, чтобы сказать, как я люблю вас. И это маленькое солнце, — она обняла и расцеловала Кешу, — и это большое вредное солнце, — переключилась она на мужа, послав ему воздушный поцелуй. — Я хочу выпить за вас!

Валерий снимал торжество на камеру.

— Вот, здесь у нас идет ремонт, — комментировал он. — Ремонт у нас идет полным ходом. Балкон, вон, у нас есть. Это мы только въехали. Празднуем новоселье и Кешкин день рожденья. — Он перевел камеру на себя, улыбнулся и помахал свободной рукой, затем направил ее на ребенка — А это Кешка. Кешка, скажи что-нибудь?

— Не хочу, — заупрямился Кеша.

— Кеша! — Мама изобразила строгость. — Папа просит. Мы снимаем кино про наш новый дом. И про нашу семью. Будем смотреть его потом много-много раз. Кешка повзрослеет и будет смотреть на себя маленького.

— Зачем? — удивился Кеша.

— Ну как? — растерялась мама — Кеша же любит кино?

— Любит, — утвердительно кивнул мальчик.

— Ну так что? Кеша скажет что-нибудь папе? — улыбнулась Мария.

— Скажу.

— Ну так что Кеша скажет папе?

— Папа!

— Папа, — улыбнулась Мария теперь уже Валерию.

— Ты у меня самый лучший! — выпалил ребенок. — На! — Он вытащил из нагрудного кармана рубашки конфету в красивом фантике и протянул Валерию.

Теперь уже заулыбались все.

Счастливый отец взял конфету из рук ребенка.

— Самое дорогое тебе отдает, — сказала Мария.

Валерий поснимал еще немного детей — как они возятся с подаренными игрушками.

Застолье продолжалось еще долго.

Проводив гостей до конечной остановки автобуса, они пили вино и смотрели в ночное небо из окна своей новой квартиры. Утомленный Кеша спал на большом надувном матрасе в центре комнаты — там, где стоял стол. Сами они ушли на кухню. Из осветительных приборов была только маленькая настольная лампа, дававшая холодный «офисный» свет, но им казалось, что и он греет, что этот свет — часть их бездонного счастья, бесконечного, которое будет всегда, пока жив человек на Земле.

— Молодость кончается, — отчего-то произнесла Мария, сама удивившись своим словам.

— Да ну и хрен с ней, — ответил Валерий.

Они целовались, кувыркались на надувном матрасе, кидались друг в друга маленькими плюшевыми игрушками, которые им надарили на работе.

Валерий крепко обнял жену.

— Не отпущу! Никогда тебя не отпущу, — сказал он с напускной серьезностью.

Мария приложила палец к его губам и вдруг тихо запела:

— Ты вернешься домой

По знакомой тропе

Из неведомой дали,

Ты вернешься домой,

И откроется дверь…

Валерий слушал удивленно: за все годы совместной жизни он очень редко слышал пение жены, в основном мурлыканье под нос из репертуара радиостанций.

— Почемуты никогда раньше не пела? — спросил он.

Но Мария продолжала, словно не слышала вопрос:

— И захочется верить,

Что тоска и тревога —

Все кончается там,

Где распахнуты окна

И не заперты двери,

Где грехи и ошибки —

Все прощается нам[1]

.

— Рано? — удивилась Тигра. — Мы уже спим вместе вовсю. Может, и разонравишься. Это как ты себя вести будешь.

— Два раза спали, — коротко сказал Валерий.

— Валер, — вздохнула Тигра. — Я не хочу быть любовницей. Я прекрасная любовница, но я не хочу ей быть. Я хочу быть единственной. Ты уж решай. — Она поцеловала его, взяла за руку и запустила к себе под халат. — По-моему, тут выбор очевиден.

— А что с ребенком? — спросил Валерий.

— Будешь видеться. Я что же, запрещаю?

— Ладно. — Он повернул замок и открыл входную дверь.

— Не поцелуешь?

— Не поцелую. — Вышел в подъезд и хлопнул дверью.

* * *

«Но ведь смог же когда-то, — думал Валерий. — Ведь не может же это быть зря? Смогу и теперь, — говорил он вполголоса, убеждая самого себя — Только зачем?»

Он вспоминал ту встречу в троллейбусе и не мог поверить, что все это могло быть зря.

Он никогда не сомневался, ни секунды, что это была судьбоносная встреча, что она действительно изменила его жизнь, что после той встречи не было больше «я» и «она», а было единое целое — любящая семья, и теперь он корил себя за то, что проявил слабость: встретился с незнакомкой, увлекся ею — мог же прервать переписку, просто не отвечать. Но понимал он и то, что теперь не вернуться к прежнему состоянию — к прежней домашней безмятежности, к липкому счастью, прекрасному сну.

Он смотрел на Марию и пытался отыскать в себе прежнюю любовь, вытащить ее наружу, потрясти и заставить снова работать, как севший аккумулятор, но не мог. Благодарность, привязанность, признательность — вот и все, что он испытывал к жене. Ему хотелось обнять ее и сказать: «Спасибо», — но неизменно добавив: «Дальше нам не по пути». Его новая избранница была яркой, от одного воспоминания о ней в голове как будто взрывался фейерверк эмоций и страстей. Тигра звала к себе через все расстояния, она была океаном, в который хотелось нырнуть с головой. В котором хотелось утонуть.

«Мария, конечно, серая мышка, — думал Валерий с сожалением. — Но ведь придет время, когда и Тигра станет такой. Вот что самое главное. Ведь когда ты любишь женщин — разных женщин, — ты всегда при этом будешь симпатизировать другим: какую-то случайно проводишь взглядом в магазине, какую-то одаришь комплиментом, с какой-то проживешь полжизни, а к какой-то потом уйдешь. Но все они — одно и то же. Так или иначе, ты живешь всю жизнь с одной и той же женщиной и любишь только одну. Все они — это она».

Валерий не понимал, откуда в его голове эти мысли.

«Но значит, и менять что-то нет никакого смысла. Ты будешь с той же женщиной, только в ином обличье. А секс — это обман. Это клей, который скрепляет двух разных, чужих людей, это смазка, которая помогает им притереться. Секс уходит — остаются мужская стихия и женская, а вы ничего не значите. Вы просто крючки, которыми эти стихии цепляются друг за друга. И нет никакой разницы, с каким крючком сцепишься ты, потому что важно только одно — сцепиться».

— Ты это сделал, — медленно проговорил Валерий, не замечая, что произносит это вслух. — Так зачем тебе что-то менять? Надо просто жить.

«Это будет самая большая ошибка в твоей жизни, — продолжали нестись в голове мысли, и Валерий ходил по квартире, напряженно схватившись за голову. Скоро придет Мария, и нужно будет что-то сказать ей. — Не делай этого. Нет ничего, что оправдало бы тебя. И дело здесь, конечно, не в предательстве, не в том, что она верит в любовь, а ты засомневался. Дело в том, что это бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно!»

— Ты ничего не изменишь, — вновь заговорил он вслух. — Кроме маленькой яркой вспышки в постели. И того, что создашь проблемы себе. И того, что она будет страдать. И того, что ребенок будет спрашивать, где папа. А папа будет так же продавать рекламу, так же ставить машину по вечерам на стоянку, ездить в те же командировки, только возвращаться будет в другой дом.

«Ну, в другой дом? И что? А чем плох этот? Здесь уютно, ты столько вложил в него, здесь тебя ждут и любят. А там? Все привычно. Ну, в конце концов, проститутку сними. Там таких Тигр, знаешь, сколько? Предложи жене секс втроем, предложи ей секс с проституткой, предложи ей садо-мазо, в конце концов. Ну что еще? Да все что угодно. После стольких лет совместной жизни можно, разве ж она не поймет?»

— Она не поймет, — сказал он сам себе, глядя в окно. — Она всю жизнь была уверена, что единственная. На этом держались все ее чувства, вся ее жизнь. Этим осознанием — себя как единственной — она дышала. Это и секс тоже. Для нее секс — это, конечно, измена. Да и вообще, секс — измена. И ты ей уже изменил. Нужно только признаться в этом, и все решится само. Ты подорвал основу, фундамент. Осталось только смотреть, как разрушится дом.

«И потом, это не секс, — продолжался поток мыслей; Валерий открыл холодильник, достал бутылку вина, резким движением плеснул в бокал и с наслаждением выпил. — Не секс меня тянет к Тигре. Секс — это только внешнее; те наши оболочки, которые пересекаются первыми. Ее женственность, импульсивность, агрессивность, я бы сказал, в ней бурлит жизнь, в ней кипит кровь, и она разбавляет мою, застоявшуюся, разгоняет ее. В ее дыхании какая-то невиданная сила, которую я чувствую, как только ее рот приближается к моему. Да, я делаю те же действия, я живу так же, как жил, — все эти поездки, предложения, весь этот бесконечный бесполезный треп, одна и та же еда, вино — все то же самое. Но как энергично, как радостно я это делаю, как проживаю всю ту же самую скучную жизнь — но как новую, как совершенно другую».

— Она молодая, — шептал Валерий, глядя в окно. — Совсем как Мария тогда. Но время пройдет, и ты станешь еще старше, а она — как Мария сейчас, и ты вернешься в ту же самую точку, от которой сейчас бежишь. Разве не нужно жить дальше, разве не нужно узнавать, что будет потом, а не бесконечно возвращаться к одной точке? С позиции логики то, что ты решаешь сейчас, этого вообще не должно быть… Но все ли в жизни поддается логике?

«И хочешь ли ты ей поддаваться? — спросил сам себя Валерий. — Вот что действительно главное».

В окно он увидел Марию, вынырнувшую откуда-то из-за угла и торопливо семенящую к подъезду. За руку она держала Иннокентия, тот упрямился, видимо, хотел еще погулять, но мать настаивала: домой!

«Спешат к тебе», — подумал Валерий, и внезапно ему стало не по себе. Он почувствовал тошноту, подступающую к горлу, головокружение. Где-то в груди нестерпимо заныло, ему стало стыдно и страшно одновременно. Он вылил из бутылки остатки вина и залпом допил. Немного отпустило.

— Нет, — сказал он. — Я не могу. Я не сделаю это.

То же самое он повторил и Тигре, спустя день, в телефонном разговоре.

— Я терпеливая, — проговорила она в трубку, растягивая слова. — Но твоя нерешительность меня уже настораживает.

— Я ничего не могу сделать с собой, — сказал Валерий. — Это моя семья.

— Давай встретимся через неделю, — ответила Тигра. — В том же кафе, где и в первый раз. Пойдет?

— Зачем? — еле слышно спросил Валерий.

— Ну как зачем? — рассмеялась она. — Ты меня удивляешь. Ты мне скажешь, что передумал и переезжаешь жить ко мне. Нет ничего приятней, чем услышать такую новость за бокалом хорошего вина. Ты же не хочешь испортить мне вечер, правда?

— А если хочу, — ответил он. — Тогда зачем встречаться?

— Просто посидим. Посмотрим друг на друга, — серьезно сказала она. — Пообщаемся. Все-таки это твой выбор, и мне нужно будет его принять. Но разве ты не будешь рад лишней возможности меня увидеть?

— С тобой не поспоришь, — улыбнулся он.

День закончился ужином, совместным просмотром какого-то современного, напрочь лишенного смысла фильма. Засыпая, он обнял жену и уже перед тем, как окончательно погрузиться в сон, вдруг вспомнил о Тигре, но прогнал от себя эту мысль. Проснувшись утром, поел, завел машину, отвез ребенка в школу, постоял в пробках, поговорил — ни о чем, как всегда, — с коллегами, закрылся в кабинете, провел пару телефонных переговоров, налил себе кофе и долго сидел перед монитором, то закрывая глаза, то смотря перед собой невидящим взглядом.

— Ну, как живете? — спрашивали на работе Марию.

— Да все хорошо, — улыбалась она. — Валера стал в командировки ездить, платят больше. Повышать планируют вроде. Он доволен. И я довольна.

— Командировки? — хитро прищурилась заметно постаревшая коллега. — Ты смотри, будь с этим внимательнее. Сколько вы уже вместе?

— Двенадцать лет.

— Ну вот. Опасное время, серьезно тебе говорю.

— Да что ты, — отвечала Мария. — Он любит меня так. Он домашний весь такой. Я же, когда с ним только познакомилась, все сразу поняла. Он такой всегда был: всё в дом, в семью. Даже с друзьями встречается редко, они, вон, с Кешей — лучшие друзья.

— Повезло тебе, Машка, конечно — вздохнула коллега. — Но все-таки смотри. Это ж мужчины. Как глупость какая взбредет в голову, уже не поправишь. Главное, не допустить этой глупости.

«Главное, не допустить глупости», — как заведенный повторял себе Валерий. Он смотрел то на страницу Тигры, изученную вдоль и поперек, со знакомыми, так восхищавшими его фотографиями, то на семейное фото в рамке, сделанное пару лет назад и подаренное ему Марией. Он улыбнулся, вспомнив, как трогательно она вручила ему рамку, — был какой-то маленький праздник из тех, о которых он и не знал никогда, но зато всегда помнила жена. Что-то вроде именин, дня ангела.

Он смотрел на фото в рамке, как зачарованный, и глотал кофе. Но затем все-таки перевел взгляд на монитор, на фотоальбом Тигры — бесконечная череда образов, и каждый из них притягивал взгляд, он не мог оторваться даже для того, чтобы включить просмотр следующей фотки.

— Шикарная женщина, — сказал он. И любовался ею, пока его не оторвал очередной деловой звонок.

Дни шли. Более или менее удачные попытки не думать о Тигре сменялись отчаянными мыслями о ней, он боролся с желанием немедленно позвонить ей и выпалить в трубку: «Я приеду прямо сейчас, жди». Все мысли о семье, о благодарном и нежном чувстве к Марии, которыми он питал себя в течение дня, исчезали, как ни странно, с возвращением домой. Вечерний суп, просмотр какого-нибудь очередного дурацкого, интересного одному маленькому Кеше фильма, несколько бокалов вина, не приносящих ни упоения, ни опьянения, ни какого-то чувства радости, проведенное за пустыми разговорами время перед сном и полуночная сигарета на балконе, когда жена уже засыпала. Валерию казалось, будто сам прохладный ветерок нашептывает ему: «Пора менять что-то. Тебе ведь это надоело, да?»

— Надоело. — Он выдыхал дым и судорожно обводил взглядом двор — вдруг какое-нибудь интересное происшествие или что-то такое, чего он не замечал раньше, привлечет его внимание настолько, что он увлечется зрелищем и сможет наконец-то отвлечься, не думать о своем выборе, забыть о том, что существует Тигра, что существует Мария, что существует он сам, в конце концов, и просто не думать.

«Надоело, но так надо», — думал Валерий. Он докурил сигарету и отправился в постель. Мария еще не спала.

— Ребенок на тебя жалуется, — сонно сказала она, обняв его под одеялом.

— Чего это? — отстраненно спросил Валерий.

— Говорит, папа какой-то странный стал. Не обращает на меня внимания, играть не хочет, в школу везет — молчит, если спросишь о чем — раздражается.

— Ну, просто забот много, — ответил Валерий. — А может, ему кажется. Да, скорее всего, кажется.

— Он говорит, ты никогда таким не был. И знаешь, я присмотрелась к тебе и решила — он прав. Я тоже это заметила.

— Что ты заметила? — Валерий начал раздражаться. — Ну вот что ты заметила? Ты хочешь выяснить отношения перед сном? И зачем тебе это?

— То, что ты какой-то не такой стал. Тебе твой собственный ребенок надоел? Я надоела?

— Нет, не надоели. — Он погладил ее руку.

«Сказать, не сказать? — бешено пульсировало в голове. — Сейчас, наверное, и стоит рассказать все. Вот только ночь… И ребенок спит. А завтра же дел столько».

— Мне ничего не надоело, кроме вот таких разговоров, — улыбнулся он. — Они мне надоедают всегда. Давай спать, а?

Валерий посмотрел на нее в темноте, и ему стало не по себе, даже мурашки пробежали по коже, и он поспешил закрыть глаза. «Неужели она понимает? — подумал он. — Неужели она почувствовала?»

— Ты правда еще с нами? — спросила жена.

— Правда, — ответил он. — Спи.

И только на следующий день Валерий понял, что этот короткий ночной разговор решил все. Он осознал, насколько права Мария и насколько он бессилен что-либо изменить в себе, — его сдерживало от решительного шага нежелание сделать больно жене. Но теперь, когда она засомневалась в нем, все стало гораздо легче.

«Ты просто пытаешься переложить эту ответственность на жену, — говорил он себе. — А это отвратительно. Знаешь ведь, что тебе жить с этим грузом, как с тяжелым камнем на шее».

Он понял, что больше не хочет быть с ней. Не хочет, засыпая, видеть этот взгляд, от которого мурашки. Все рухнуло именно в тот момент, когда она сказала ему: «Ты стал не такой». Ведь это было правдой.

«Она готова, — подумал Валерий. — Даже если она не хочет этого, то все равно она готова. Пусть и не понимает. Что ж, мне придется объяснить. А как по-другому? По-другому никак. Непонятно лишь, зачем было говорить: “Да, правда, я с вами”. Зачем? — корил он себя и сам себе отвечал: — Ну надо же было как-то завершить этот разговор».

Он заряжал себя, как футболист на решающий матч, как боксер на спарринг, как менеджер на главную сделку в жизни, как солдат на последний бой, как писатель на начало великого романа. Ходил по углам своего кабинета и повторял: «Я смогу, я смогу». Он колотил кулаками в стены, садился за стол и нервно стучал пальцами по крышке, затем вскакивал и начинал снова ходить взад-вперед. Ни о чем не думалось («Так я скоро и работу потеряю»), ничего не хотелось. Необходимость разрешить ситуацию занозой впилась в его сознание. «Я должен, я должен», — повторял он себе.

В какой-то момент стало противно от того, к чему он себя готовит: не к победе, не к достижению, не к решению сложной задачи, принятию вызова, а всего лишь к постыдному разговору, призванному прикрыть его слабость, которую он отчаянно пытался выдать за решительный мужской поступок.

— Но другого выхода нет, — прошептал он, глядя на фотографию в рамке, подаренную женой; они улыбались, молодые, счастливые, и смотрели на него, заросшего, нервного, растерянного, с недоумением — кто ты вообще такой? «У нас есть будущее, — словно говорили они ему. — А у тебя?»

Валерий в сердцах отвернул рамку.

— Больше не думаю ни о чем, — сказал он громко. — Решение принято.

С работы он специально приехал позже, чтобы избежать ритуала встречи, ставшего у них за долгие годы традиционным: когда Мария приходила домой позже, он встречал ее у порога, обнимал, помогал раздеться, а в лучшие годы нес ее на руках до ванной или до комнаты, расспрашивал о делах и о том, как прошел день. Не то чтобы ему было трудно повторить это действие еще один, последний раз. Но он не хотел больше окружать ее такой заботой, создавать контраст между каждодневным ритуалом и теми словами, которые он готовился произнести.

Ему повезло: Мария была в ванной. Он прошел в комнату, где играл Иннокентий.

— Пап, привет! — радостно крикнул мальчик и кинул отцу мяч.

Тот поймал и уселся на кровать; смотрел на сына и ничего не говорил.

— Пап, что с тобой? — спросил удивленный ребенок. — Играть будем?

— Ну вот что ты такой неугомонный? — тихо и как-то виновато произнес Валерий. — Поиграл бы, вон, в компьютерные игры или в приставку. Все сейчас играют.

— Пааап, — протянул Кеша. — Мама говорит, я подвижный. Чтобы было больше энергии, нужно больше кушать. А чтобы было куда ее девать, надо больше играть. С папой. — Он подбежал к отцу и обнял его. — Ну, чего ты, пап? Прекращай.

— Ничего, — отвернулся Валерий. — Ничего, просто я устал.

Он опрокинулся на кровать и долго-долго всматривался в потолок, как будто пытаясь найти там решение всех вопросов, которые так мучали его. Но, разумеется, никакого решения там не было, а были лишь небольшие трещины. «Привести бы в порядок», — подумал он машинально, но тут же вспомнил, что это без нескольких часов не его дом.

— Без нескольких часов, — произнес он вслух.

— Что, пап? — переспросил Кеша, отрабатывая финты с мячом.

Валерий не ответил, он вслушивался в гулкий звук бьющегося о стены мяча, увлеченный смех сына, плеск в ванной. Он погружался в сон.

«Это пока что твой дом, и он может быть твоим всегда. Сейчас он — твой навсегда. Пока ты не произнес пару слов, после которых он уже никогда не будет твоим. Что может быть сильнее пары слов? — думал он, засыпая. — Такая сила…»

Спать не пришлось долго.

Ворочаясь на кровати, он услышал голос жены из коридора:

— Ребята! Ужинать? Кто хочет на ужин?

«Ее голос звучит так счастливо», — подумал Валерий, зевая.

— Сейчас, — крикнул он.

— А я не хочу, я уже поужинал, — крикнул сын и кинул в него мячом.

— Ну и ладно, — мрачно сказал Валерий. — Нам с мамой поговорить надо.

— О чем это ты собрался говорить? — спросила зашедшая в комнату жена.

— Вот сейчас и расскажу, — замялся он.

— Это что-то хорошее? Мне так не хватает хороших новостей.

— Не знаю. Не совсем, наверное, хорошее. Решать тебе.

— Да? И что же это?

— Ну, пойдем, пойдем, поужинаем. — Он взял ее за руку и повел на кухню. — Все и расскажу.

На столе стояли две тарелки с супом, от супа шел приятный пар. Голодный Валерий зажмурился от удовольствия.

— Ну так что? — Тревожный вопрос жены отвлек его от мыслей о еде.

— Ничего, — ответил он, но тут же почувствовал как будто удар током, какая-то неведомая сила прошептала: «Сейчас или никогда». — Точнее, кое-что все-таки есть. — Он постарался сделать лицо отрешенным. — Я ухожу.

— Куда ты уходишь? — рассмеялась жена. — Ты еще суп не доел.

И тут страшное осознание накрыло ее, она вжалась в стул и побледнела. Валерию стало не по себе. «Ну вот что я делаю, что ж я за человек-то», — подумал он.

— Ты что? — сказала Мария срывающимся голосом. — Правда, уходишь?

— Ухожу, — ответил Валерий честно. — Правда.

Мария смотрела на него непонимающими глазами, в которых копились слезы, но она сдерживала себя. Ее мир рушился, а Валерий сидел напротив и ел — ложка за ложкой — суп. Она уже перестала что-то видеть, в ее голове взрывались вулканы и разверзлась земля, выпуская наружу кипящий пар. Солнце померкло, и в пропитанной ядом и смертью темноте всходило новое — огромное, ледяное. Оно занимало свое место в центре Вселенной — единственный раз и навсегда.

Мария протягивала руки во тьме, как слепая, и кричала, разрывая ветер, пытаясь вырваться из поглощающего ее неизбежного мира, в котором нет времени, в котором она — единственное живое, трепещущее, страдающее существо, и новый мир поддался — его очертания стали неясными, картинка поплыла, сквозь холод и ночь стал пробиваться тусклый свет, и первым, что увидела Мария, стала люстра, отражающаяся в окне.

Она протянула руки к Валерию, и тот от неожиданности принял их и, оторвавшись от еды, начал гладить. Он не знал, что сказать. Наверное, стоило все объяснить, но он совершенно не представлял, с чего начать.

— Суп вкусный? — еле слышно спросила жена.

— Очень, — ответил Валерий. — Он у тебя всегда самый вкусный.

Она встала, медленно прошлась по кухне, подошла к раковине, включила холодную воду и подставила руки. Затем приложила к вискам, подержала немного, сделала так снова и снова. Выключила воду, подошла к окну и стала смотреть в пустоту.

— Ты сегодня поедешь?

— Да, — ответил Валерий.

— Дождь. Оставайся.

Мария приоткрыла створку, и в их тихую кухню ворвался шум дождя. А с ним и прочие звуки с улицы: шум машин, пиликанье сигнализации. Мария молчала, уткнувшись в ладони. За стеной раздался удар мяча о стену и победный крик сына. «Очередной отработал», — подумал Валерий и улыбнулся.

— А он? — спросила Мария, не шелохнувшись.

— Он мой сын, — ответил Валерий. Теперь ему оставалось дождаться, пока у Марии пройдет шок. Разговора было не избежать: им предстояло решить еще множество вопросов. В том числе, как и когда он будет видеться с сыном. Но внезапный стук в дверь разрушил все эти планы.

— Боже! — истерично закричала жена. — Кто там?

В дверь снова застучали, причем не руками, а каким-то предметом. Марии на миг показалось, что она не выдержит, у нее сейчас взорвется голова и она умрет прямо здесь, на полу кухни.

— Ну, открыл бы, уходящий! — крикнула она Валерию. — Все равно к двери идти, да ведь?

Опередив мужа, она решительно направилась к двери, с растрепанными волосами, мокрым лицом, в мятой футболке, босиком. Но она не думала о том, как выглядит, в голове бесновался пожар, и ей казалось, что она испепелит того, кто позвонил в ее — теперь только ее — квартиру, сразу же, как откроет дверь. И, сделав это, теряя остатки сознания, не имея больше никакой возможности контролировать себя, она заорала в возникшее перед ней пространство лестничной клетки, в лицо человека, стоявшего перед ней, — которого она не видела, даже не понимала, что перед ней кто-то стоит, — захлебываясь слезами, соплями, срывая голос:

— Что? Что? Что?

Испуганный Валерий выскочил в коридор, схватил жену за талию и буквально втащил обратно в квартиру. Она отбивалась, пихала его локтями, кулаками и орала:

— Уйди! Уйди к черту! Оставь меня в покое! Что вам надо? Что вам всем от меня надо?

Внезапно, потеряв все силы, утратив запал, она сникла; прислонилась к дверной коробке, безразлично глядя перед собой.

На пороге стояла пожилая женщина. Ее голова с редкими седыми волосами неестественно тряслась. Одна рука сжимала трость, другой женщина опиралась на стену. Глаза смотрели на Марию сквозь толстые очки, отчего казались огромными, даже устрашающими. Осмотрев Марию с головы до ног, женщина перевела тяжелый взгляд на Валерия.

— Вы из квартиры снизу, наверное, — сказал он.

— Да. Из квартиры снизу. — Женщина говорила медленно, чувствовалось, что речь дается ей нелегко.

— Вы знаете, — Валерий старался говорить спокойно, — мы в курсе, от вас уже несколько раз приходили. Но нам сейчас немного не до этого, у нас туг…

— У нас туг семья рушится, — истерично даже не крикнула, а скорее взвизгнула Мария и сама испугалась вырвавшихся звуков.

— Оно и понятно, — сказала женщина и закашлялась, прислонившись к стене.

Им показалось, что кашель длится бесконечно долго, изо рта женщины текли слюни, голова и руки судорожно тряслись. Это зрелище вселило в них парализующий страх — они не могли пошевелиться, отойти от двери, закрыть ее. В какой-то момент Марии показалось, что это сама смерть пришла за ней, и она содрогнулась от этой мысли, жуткой и одновременно нелепой. Она приоткрыла рот, желая что-то сказать — не важно что, главное, прервать этот кашель, — но вдруг поняла, что говорить совершенно нечего. И словно в подтверждение этих мыслей женщина прошипела, сдерживая новые приступы кашля:

— Я-то уже мертвая.

— Что вам от нас нужно? — потерял терпение Валерий.

— Потому что это не жизнь, конечно… — продолжила старуха, сделав вид, что не услышала его вопроса. — А с вашей семьей все понятно. Раньше надо было думать.

— Чего вы пришли? — Мария посмотрела на нее обезумевшим взглядом. — Чего вам еще нужно?

— Я? — спокойно ответила женщина. Кашель отпустил, и ей стало ощутимо легче. — Я пришла посмотреть.

— Ну, посмотрели? — заорала Мария. — Посмотрели, тогда проваливайте. — Она замахнулась, чтобы ударить старуху, но Валерий вовремя перехватил ее руку и крепко сжал.

— Ох, бессовестные, теперь еще и орете, — сказала женщина, тяжело опираясь на трость. — Нельзя жить только для своей семьи, — обратилась она к Валерию. — Это только так кажется, что живешь для семьи, и это тебя оправдывает, снимает все грехи. А других людей и нет будто. Но нет, другие люди есть, и есть другие семьи.

— Вы к чему, вообще, клоните? — агрессивно спросил Валерий.

— А потом выясняется, что и для своей-то семьи не жил. И нет у тебя оправдания больше. Поздно. — Она посмотрела на Марию и изобразила некое подобие улыбки: — Правда, дочка?

— Я тебе не дочка, чокнутая тварь! — закричала Мария.

Женщина ничего не ответила, развернулась и медленно зашагала по лестнице.

— Сумасшедшая! Чокнутая! — орала в исступлении Мария. — Вы все там сумасшедшие, больные. Семейка уродов! Будьте вы прокляты!

Старуха медленно — шаг за шагом — спускалась, не оборачиваясь.

— Будьте вы прокляты, прокляты, прокляты! — хрипела Мария ей вслед. — Будьте вы прокляты!

* * *

— Решил? — спросила Тигра.

Они сидели в маленьком ресторанчике, на мягких красных диванчиках друг напротив друга, вокруг были цветы. Валерию нравилось это место и все больше нравилась Тигра, которая привела его сюда во время первого свидания. На столе горели свечи, улыбчивый официант принес им шампанское, с тихим хлопком открыл и начал разливать по бокалам. Его новая женщина улыбалась, и Валерию показалось, что она никогда еще не была такой красивой. «Счастлива, — подумал он. — Хотя… почему? Она ведь еще не знает, что я отвечу. Видимо, так уверена в себе. А что, это мне даже импонирует».

— Четко вы, — сказал он официанту, наполнившему бокалы, сказал скорее для того, чтобы не молчать, понятно, что у него не было желания поговорить с ним.

— Конечно. У нас же не шаурма на вокзале. — Он подмигнул Валерию. — Приятного вечера!

Валерия словно током ударило, он проводил официанта взглядом и повернулся к Тигре:

— Откуда он знает?

— Что знает? — улыбнулась его новая избранница.

— Да так, совпадение, видимо.

— Он же официант, это его работа — все знать, — продолжила Тигра. — А вот ты уже знаешь, что мне скажешь сегодня?

Валерий поднял бокал и улыбнулся так широко, как умел. Получилось вполне естественно: ему хотелось обнять весь мир, улыбаться каждому.

— Выпьем, — сказал он.

Тигра подняла бокал и выжидающе посмотрела на него.

— За тебя, — выдохнул Валерий. — И за нас.

Раздался звон бокалов. Тигра улыбнулась, но ничего не ответила. Валерий выпил и поставил пустой бокал на стол. Его спутница лишь отхлебнула.

— За любовь пью до дна, — выпалил опьяненный Валерий.

— А я не хочу напиваться, — проговорила Тигра. — И так что же? Ты решил выбрать меня? Долго думал?

— Да, — улыбнулся Валерий. — Да и еще раз да. Конечно, я выбрал тебя! Ты просто неотразима сегодня. — Он чуть не кричал от нахлынувшего чувства. — А ты что, не рада?

— Рада, — ответила Тигра. — Конечно, я рада. — Она потянулась за сигаретой, Валерий услужливо чиркнул зажигалкой, и Тигра поблагодарила его едва заметным кивком. — Я, знаешь, и не сомневалась в том, что ты сделаешь такой выбор.

— С тобой никто не сравнится, и ты знаешь это.

— Ну, а жена? — Тигра сменила тон на участливый. — Как она восприняла такую новость? Как она вообще?

— Жена? — Валерий засмеялся, но немного нервно. — Мне кажется, она ничего не поняла поначалу. Мне очень долго пришлось убеждать ее, что это реальность. Что я действительно ухожу. И… что теперь ей надо жить как-то с этим.

— И как ты думаешь, это характеризует тебя с лучшей стороны? — спросила Тигра.

— Что? — не понял он.

— Ну, вот этот поступок. То, как ты повел себя с ней?

— Ты же знаешь… Я человек либеральных взглядов…

— Прости, забыла, — кивнула она.

— …и я считаю, что люди встречаются, расходятся. Это их дело. Что люди выбирают друг друга, живут друг с другом, но что-то может перемкнуть, измениться. Кто-то встретит другого и поймет, что с ним, другим, лучше. Ну, уйдет. А что, не имеет права? Что, должен сидеть на цепи — с нелюбимым, мучиться сам и мучить? Зачем? Лучше уйти. В конце концов, мы все взрослые. Мы вольны сами выбирать, с кем нам быть, как жить. Мы свободные люди.

Он закончил и взглянул на Тигру, ему показалось, что он как будто бы вырывается в реальность из какого-то наваждения, и он снова заулыбался. Но ее молчание насторожило его.

— Ну, теперь ты точно свободный человек, — неожиданно строго произнесла она, затушив сигарету.

— Почему? — в недоумении спросил он, словно забыв, что минуту назад сам утверждал это.

— Жену бросил, ребенка бросил, без квартиры в Москве остался, — сухо сказала Тигра. — Я так понимаю, она тебя на порог теперь не пустит. И правильно, между прочим, сделает.

— К чему ты это говоришь? — Валерий нервно рассмеялся. — Я и не собираюсь туда идти. Все, между нами все кончено. Это ее квартира теперь.

— И ее ипотека? — прищурилась Тигра.

— Ну, и ее ипотека. Наверное. А что? Какое это все имеет значение? Правда, нуты что?

— А куда ты пойдешь, интересно? — Она оперлась локтями на стол, сложив одну руку на другую, и приблизила к нему лицо.

— Куда мы пойдем, ты хочешь спросить? — сказал Валерий заигрывающим тоном. — Тебе это и так известно.

— Нет. — Тигра смотрела на него немигающим взглядом. — Я хочу спросить, куда ты пойдешь? Мне такое счастье не нужно, упаси боже.

— То есть как это не нужно? Ты о чем вообще говоришь? Что с тобой происходит?

— Снимаю маску. — Тигра на полтона повысила голос и заговорила громко и отчетливо: — Видишь всех этих людей, которые тут сидят? — Она повела головой сначала вправо, потом влево.

Валерий испуганно повернулся и обнаружил, что все присутствующие в зале смотрят в их сторону. Даже официанты собрались маленькой группой возле барной стойки и держали перед собой мобильные телефоны. По залу пронесся шепот. От неожиданности он вжался в диванчик, на котором сидел, и ошалело посмотрел на Тигру.

— Так вот, — продолжила она, — это операторы, редакторы, соведущие и прочие творческие люди, которые работают сегодня вместе со мной и помогают делать наше шоу. Моя команда профессионалов, влюбленных в свою работу. — На этих словах она улыбнулась. — Они, кстати, ведут запись. И видео-, и аудио… каждое твое слово записывается. Ребят, помашите рукой. — Валерий обернулся и увидел, как пара молодых людей возле окна действительно помахали им и заулыбались.

«Что за черт», — подумал он.

— Я тоже тебя записывала — Тигра указала пальцем на свою блузку, и Валерий заметил какую-то черную точку, на которую он, конечно, не обращал внимания. — Это микрокамера, и она фиксировала все, до мельчайших жестов. Камеры здесь вообще повсюду. Вот, например, есть и в этой чудесной дизайнерской лампе, что над нами. — Валерий поднял глаза. — Или вот в этих цветах. У официанта, который подносил нам шампанское, на кармане рубашки. И камеры, конечно, зафиксировали, как ты пришел сюда, такой самоуверенный и наглый, и как сидишь сейчас, жалкий и раздавленный. Именно таким тебя и увидят телезрители шоу «Разлучница», после того как эти профессиональные ребята сегодня ночью завершат монтаж. Ну, а это чудесное, уютное заведение — семейный бизнес моих давних друзей, одних из спонсоров нашего шоу.

— Так ты делаешь это профессионально? — тихо спросил Валерий.

— Да, — ответила Тигра. — Посмотри программу телевидения, и ты сможешь в этом убедиться. Я телеведущая и профессиональная разлучница.

— Но… Зачем? Это просто твоя работа?

— Нет, конечно. В первую очередь потому, что я женщина. Только куда тебе это понять, придурок…

После этих слов Тигра встала и, обернувшись к залу, громко произнесла:

— Друзья, а теперь поаплодируем нашему сегодняшнему герою. — Маленькое пространство ресторана буквально взорвалось от аплодисментов, и Валерий съежился. — Сейчас я приглашу сюда моих соведущих, которые в доступной и популярной форме объяснят неудавшемуся любовнику, как это нехорошо — обманывать жену на тринадцатом году совместной жизни и бросать ребенка…

Она повернулась к Валерию, пожала его вялую руку и тихо произнесла:

— Спасибо за приятный вечер.

Слева и справа от него уселись двое мужчин спортивного телосложения в строгих черных костюмах. Оба бритые наголо, один из них — в очках. На Валерия они смотрели недружелюбно. Напротив встал оператор с камерой в руках. Валерий захотел бежать без оглядки, не разбирая дороги, — лишь бы подальше отсюда, только бы все это закончилось немедленно, в ту же секунду. «Вот бы проснуться, — судорожно думал он. — Да нет, глупо, конечно. Денег им, что ли, предложить?»

— Сколько? — прошептал он, посмотрев сначала на одного, затем на другого.

Сидящий справа приобнял его своей могучей рукой, хотя дружеским жестом назвать это было сложно — скорее бойцовский захват, чтобы герой программы не смог вырваться.

— О, — произнес мужчина, — я слышу от этой свиньи первый вопрос. И этот вопрос, заметьте, не «Кто вы такие?», не «Почему я здесь оказался? Может, я совершил что-то страшное, противоестественное?», не «Где моя жена, Богом избранная, жива ли еще, успокоилась ли или плачет горькими слезами?», не «Кто я такой сам после всего этого — подлец, предатель, моральный урод, наконец?» Нет, он спрашивает: «Сколько?» Что мы ответим ему, как думаешь, друг? — кивнул он здоровяку, сидящему слева от Валерия.

— Ответим, — начал тот, — что наше государство, к сожалению, сейчас настолько оторвано от реальности, что оно не хочет решать вопросы семьи, мужской чести и верности — всего того, что на протяжении веков было отличительной чертой русских и вообще славян. Вот неинтересно ему, и все тут. А государству, как и сердцу, не прикажешь.

Сидящий справа кашлянул от неожиданности.

— Что? — недоуменно спросил сидящий слева. — Я что-то не так сказал?

— Все так, — кивнул сидящий справа.

— Ну ладно, — продолжил сидящий слева. — Поскольку мы не можем приказать государству — но это пока, конечно, в перспективе-то мы сами построим государство, которое само будет приказывать, — то мы не можем сдать тебя правоохранителям, чтобы тебя осудили и чтобы ты за твои поступки расплачивался, сидя в камере возле поганой параши.

— Мы не можем и убить тебя, — сказал сидящий справа, — потому что государство защищает таких, как ты. Хотя мне, честно сказать, этого бы очень хотелось.

— Может, камеры выключим, — обратился к залу сидящий слева, — и по-тихому его туг, это… Ублюдок же, сами видите.

Зал загудел. Валерию стало холодно, он почувствовал, как ручеек пота стекает по позвоночнику, прямо к копчику, как намокает рубашка, и ему стало тяжело дышать.

— Ребята, может, не надо? — тихо сказал он. — Отпустите меня, а? Или дайте хотя бы снять джемпер.

— Но мы не можем этого всего сделать, — разочарованно продолжил сидящий справа, сделав вид, что не слышит Валерия. — Поэтому мы просто возьмем у тебя интервью. Ты нам расскажешь, как опустился до жизни такой, мы тебя послушаем, а вместе с нами тебя послушают миллионы простых телезрителей — домохозяек и обывателей, таких же, вроде тебя, россиян. И пусть они слушают, какой ты ублюдок, и думают — если у них на это еще остались мозги, конечно, — как им самим не стать такими ублюдками и как им поступить с такими ублюдками, как ты, если встретят случайно на улице.

— Официант, — крикнул сидящий слева. — Принесите нам пива и яйца.

— Что? — переспросил официант, смеясь.

— Яйца, говорю. — Сидящий слева изобразил крайнюю степень раздражения. — Нам нужны твои яйца, — заревел он, но тут же успокоился и дружелюбным тоном продолжил: — Бутылочку светлого пива и два сырых куриных яйца, пожалуйста.

— Ваш заказ принят, — бодро отрапортовал официант.

— Ну а пока несут наш заказ, — обратился сидящий справа к Валерию, — мы поговорим на тему, как становятся такими чмошниками, как ты.

— Что я вам сделал, ребят? — беспомощно спросил Валерий. — Я такой же человек, как и вы. Я работаю на нормальной работе, руководитель отдела продаж, у меня есть деньги, я могу выбирать, как мне жить, самостоятельно, понимаете? Я взрослый человек.

— Нет, — покачал головой сидящий слева. — Ты болванчик, а не взрослый человек. Взрослый человек никогда не уйдет от любящей жены и ребенка к расфуфыренной шлюхе, которую прекрасно сыграла наша блистательная коллега. Он понимает, что, произнеся вслух согласие стать мужем, берет на себя великую ответственность, это не просто тебе какие-то игрушки. Это как клятва Гиппократа — ну, представь, что врач делал бы тебе операцию, например, на сердце… Как думаешь, есть у него сердце? — обратился он к сидящему справа. Тот пожал плечами. — Или на печени, допустим. Печень-то у него точно есть. И вдруг в середине операции врач снял бы перчатки, бросил все свои инструменты и сказал: «Да пошла она, эта клятва Гиппократа! Я свободный человек, я либеральных взглядов, я делаю что хочу». Плюнул бы на тебя и ушел. А ты доверился врачу, всё, ты уже лежишь под наркозом, тебе деваться некуда. Ну и загнулся бы там, прямо на столе у него. А? Как тебе? А почему ты думаешь, что на клятву, данную, когда женишься, можно наплевать?

Официант поставил на стол бутылку пива и огромное блюдо, на котором лежали два белых куриных яйца и листик салата.

— Ладно, хорошо, — мрачно сказал Валерий. — Я все понимаю. Но она спала со мной, вы знаете это вообще? И спала не один раз.

— Это шоу, — развел руками сидящий справа. — Ты еще не заметил, мужик? Мы делаем шоу. Это реалити, жизнь.

— Так какие же вы тогда блюстители нравов? Или как вы там себя называете? Какое право вы имеете судить?

— А мы и не судим, — неожиданно серьезно сказал сидящий слева. — Мы просто тебя презираем. Я вот, например, тебя ненавижу и хочу убить. А судить тебя будут зрители.

— Как? — усмехнулся Валерий. — Посредством эсэмэс-голосования?

— Ты пошути мне еще. — Сидящий справа ткнул его в бок. — Шутничок нашелся. Мы поборники нравственности. Мы делаем свою программу, чтобы таких уродов, как ты, стало меньше. Чтобы боялись, понимаешь? И чтобы хоть так приходили к мысли, что семья — это святое. Если своих мозгов не хватает дорубить.

— Оно понятно, что твоя жизнь испорчена, — подхватил сидящий слева. — Ни одна девушка — я имею в виду нормальную девушку, женщину — после того, как увидит это телешоу, не подойдет к тебе. А если подойдет, так только затем, чтобы плюнуть тебе в рожу. Потому твоя судьба отныне холостяцкая. Вечно жить одному. Ни жены, ни детей, будешь один-одинешенек.

— Интернет-мемы видел: Forever alone там, да, дрочеры всякие? Вот, теперь будешь такой же. Ребята, — обратился в камеру сидящий справа, — операторы или кто там. Сделайте ему потом эту рожу — Forever alone — для эфира. Да? А ему пойдет, правда? — Зал загудел одобрительным смехом. — Но это, я скажу, по заслугам. Будь наша воля, мы бы наказали тебя по-другому, правда?

— Правда, — продолжил сидящий слева. — Еду жена готовила? — обратился он к Валерию.

— Да, — уныло ответил он.

— А сам умеешь?

— Нет.

— Ну, конечно. Мы и не сомневались. Вот посмотрите на него, россияне, как такой человек может что-то уметь делать? Посмотрите и узнайте себя. И пока не поздно, опомнитесь.

— Итак, — сказал сидящий справа, — готовить ты не умеешь. Жены у тебя нет. Как ни крути, ты со всех сторон неудачник. Будешь делать себе яичницу и заливать свое горе пивом, пока у тебя не вырастет брюхо. Потому что ты неудачник, а что еще делать таким неудачникам, как ты? Только пить пиво и набивать брюхо яичницей? Не спортом же заниматься?

Зал рассмеялся.

— Занимаешься спортом, нет?

— Нет, — ответил Валерий.

— Конечно, — рассмеялся сидящий справа, — вот и помрешь дрищом. А чтобы свою новую жизнь, свой новый, так сказать, общественный статус ты мог прочувствовать прямо сейчас, осознать всю его прелесть, мы тебе поможем. Да, мы тебе поможем…

Валерий дернулся и хотел выскочить из тесных объятий сидящего справа, но у него не получилось.

— Да сиди ты, — раздраженно сказал тот и несильно ударил его кулаком в бок. — Для того чтобы ты понял, какая тебе предстоит жизнь, мы тебя прямо сейчас посвятим в нее. — Он взял открытую официантом бутылку пива и поднес ее к голове Валерия.

— Не надо, — тихо прошептал Валерий. — Дайте я уйду.

— Уйдешь, обязательно уйдешь. — Сидящий справа начал медленно поливать Валерия пивом из бутылки. — Но уйдешь посвященным. Ну, как тебе пивко? Любил пивко раньше попить?

— Я вино больше…

— Ну, вино… Вино — это ты с женой пил. Забудь. Нет жены — нет вина.

Сидящий слева взял по яйцу в каждую руку, занес над головой Валерия и со всей силы стукнул яйца друг о друга. Содержимое яиц начало расползаться по волосам, стекать на лицо, Валерий дернулся, но сидящий слева схватил его за руку. Стали подбегать люди из зала, чтобы снять Валерия на мобильный телефон. Парни в костюмах позировали на его фоне — Валерий был смешным и жалким, казалось, он сейчас расплачется.

— Ну, — довольно усмехнулся сидящий справа, — что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Я… — прошептал Валерий, дрожа от стыда. — Я просто обычный человек. Обыкновенный.

— Пошел вон, обычный человек, — злобно сказал сидящий права и сильно толкнул его, а сидящий справа поднялся, освобождая путь.

Валерию не нужно было повторять: он вскочил как ошпаренный и, не оглядываясь, под свист зала побежал к выходу из ресторана и скрылся за дверью.

— Ну, что я могу сказать? — Сидящий справа повернулся к камере, и зал затих. — Да и что тут скажешь? В общем-то, все ясно. Очередной неверный муженек, очередной взрослый человек либеральных взглядов. Персонаж типичный и ничем не примечательный. Единственное, что я могу добавить, так это то, что нам в новой России не нужны обычные люди. Обычный человек — это помойное ведро для пива и яичницы. Нам нужны сильные, мужественные, ответственные, верные, любящие мужчины, которые построят великую Россию — ту, за которую никогда не будет стыдно. — Он повернулся к сидящему слева: — Такие, как мы. Верно?

Зал зааплодировал и рассмеялся, оператор отключил камеру и стал что-то объяснять своему помощнику, публика начала разбредаться.

* * *

За самым отдаленным столиком, в затемненном углу ресторана сидела Тигра в компании стеснительного молодого человека в очках. Парень ерзал на стуле и явно чувствовал себя неуютно, не зная, как поддержать разговор.

— Вот так мы и делаем нашу передачу, — устало произнесла Тигра, оборачиваясь к нему и зевая. — Вы что-то еще хотели выяснить?

— Нет, я хотел… — замялся молодой человек. — Понимаете, это моя студенческая журналистская работа. Можно сказать, одна из первых. — Он поправил очки. — Мне действительно было очень полезно посмотреть, как вы делаете ваше шоу, так сказать, изнутри. Скажите, а кто поставляет вам героев? Или вы их как-то сами находите?

— Ну… Нам их, скажем так, заказывают.

— А кто? — изумился журналист.

— Люди. Совершенно разные. Они охотно идут на это, люди ж у нас такие, сами знаете. Кому-то, может, досадил кто, личные счеты… А мы начинаем прорабатывать человека, какие грешки водятся. Нам-то что? Нам — рейтинг.

— Кстати, — голос журналиста немного дрогнул, но он собрался, — а что вы делаете в свободное время?

— Да ничего. У меня его практически нет. Сейчас поеду, виски выпью двести грамм… — Она закрыла глаза, потом снова открыла и посмотрела на молодого человека. — Но это ненадолго. А потом снова работать.

— Слушайте. — Журналист набрал в рот воздуха и выпалил: — А давайте я вас приглашу. Я знаю, где очень хороший виски.

Ведущая оценивающе посмотрела на него, затем открыла сумочку и начала что-то искать в ней.

— А вы женаты? — спросила она.

— Нет, нет, что вы, — замахал руками журналист.

Тигра протянула ему визитку, тот взял и посмотрел недоуменно, ожидая пояснений.

— Вот женитесь, тогда и звоните. И хватит тогда в газетки пописывать, станете настоящей телезвездой.

Она встала и направилась к выходу, не простившись ни с молодым человеком, ни с кем-то еще из зала. Через несколько секунд она была уже на улице и торопливо раскрывала зонт.

Скрипка

Старик долго ждал того дня, когда пойдет дождь. Во все окна летел песок, и, когда бы он ни открыл их, мелкие песчинки засыпали подоконник, спешили в холодную кровать, на постельные принадлежности, на старые газеты, в неприличном количестве скопившиеся на прикроватной тумбочке. Долетали они и до фотографии, которая все время норовила завалиться набок. Счастливые глаза мужчины и женщины, людей пусть не молодых, но крепких, исполненных жизненных планов, смотрели с фотографии на полусгоревшую розетку, куда-то в бездну ее черных внутренностей.

Старику становилось не по себе в такие моменты; вздыхая и охая, он направлялся к тумбочке и поправлял фото. В их доме было много пыли, но фотография всегда блестела; в стекле, которое защищало от внешнего мира их счастье, ставшее кадром, отражались солнце, свет люстры и пристальные, редко мигающие и словно удивленные глаза жены, когда она подолгу смотрела на это маленькое свидетельство их прежней жизни. Куда она торопилась, куда мчалась та жизнь? В эту постель, присыпанную летним песком сквозь окно, в растрепанные ветром муниципальные газеты… Старик протирал рамку тряпкой, которая лежала тут же, на тумбочке или — в те дни, когда не подводила память, — в верхнем ящике.

— Закрой, — просила жена, и слабая рука ее делала неопределенный жест, указывая то в направлении окна, то куда-то в сторону потолка. Она почти постоянно лежала, хотя ее не мучили болезни, столь свойственные пожилому возрасту и лишающие людей радости ходьбы. Ходить она могла, но радости это не доставляло.

Заунывное лето никак не заканчивалось. Лето было для молодых, и в отношении молодости, цветущей вокруг, у старика не было никаких иллюзий. Вопреки распространенному среди подростков заблуждению, он не ненавидел молодость, не терзался завистью, не томился бессилием повернуть свою жизнь вспять.

— Я и сейчас не ближе к смерти, чем они, — говорил, кашляя, приходившему его навестить журналисту. — Любого человека отделяет от смерти секунда, и с этой секундой в запасе бродит своими тропами всякий живущий.

После таких слов он умолкал и неизбежно смотрел вперед себя, не в глаза собеседника и даже не на него вовсе, отчего тому становилось не по себе.

— И молодость есть, и есть все остальное, и все живет в равных условиях на Земле. В этом-то и состоит справедливость мира, — говорил он журналисту, чем вызывал отчаянный пьяный смех.

Журналист Аркадий Вепрь, странный знакомый старика, был алкоголиком отпетым, его профессия приучила к мысли, что справедливости в мире нет, и более того, именно поэтому, а может, и поэтому только мир по-своему справедлив. По крайней мере, он любил объяснять это профессией, возможно, оттого что так ему представлялась «отдача» от профессии журналиста еще в незрелые годы. Каких-то вершин в профессии Аркадий достичь не сумел и в свои сорок неожиданно понял, что вернулся к тому, с чего начинал когда-то, мечтая достигнуть космических высот.

Он не бывал под пулями, не раскапывал секреты, не делал сенсационных снимков «звезд», да и обычные интервью с ними брал редко. Поработал в паре городских газет, журналах о музыке и авангардном искусстве, какое-то время был главным редактором сайта. Но время шло, и статьи, переписываемые из других источников, чьих-то блогов, или просто собственные впечатления от жизни, которые он гордо именовал публицистикой, обесценились даже в его собственных глазах. Редакторы же выбирали молодых и энергичных, благо недостатка в таких кандидатах нет.

Теперь Аркадий с переменным успехом боролся с «молодыми и энергичными» на сайтах фриланса, периодически отхватывая заказы от PR-агентств и специализированных журналов. Впереди маячила пустота, и общение со стариком хоть как-то смягчало внутренний страх: во-первых, у старика пустота уже наступила, а у него еще нет. Но это слабо согревало душу. Скорее, глядя на пустоту старика, он готовился к собственной, примирялся с ней, узнавал, чего ему ждать.

Старик — а звали его Семен Иванович Французов — относился к своему приятелю скептически. Его не покидало ощущение, что зрелости журналист так и не достиг, и, встречаясь с ним, всякий раз испытывал некоторую брезгливость. Пытался побороть ее, понимая, что это единственный друг. Но не мог.

Жена его, Нина Валентиновна, журналиста не любила тоже. Но терпела, и вовсе не оттого, что старик мог — условно, но все же — назвать его другом. Лишенная общения, гостей, подруг, приятелей — всего того, что делало яркими прежние годы, — она видела в не самом приятном ей госте единственное зеркало, в котором отражалась их старческая жизнь. Не будь журналиста, их не существовало бы — о них некому было бы знать, говорить, вспоминать, — и вся та любовь, что она пронесла через жизнь, строя маленькое счастье, осталась бы незаметной.

Посвятившая жизнь одному человеку, она хотела, чтоб об этом знали, увидели, что она смогла, что она не зря когда-то так решила и ни разу не отказалась, не пожалела о своем решении. Этот итог — их бедное и не самое яркое существование на закате жизни — все-таки был счастьем. Все тяготы и невзгоды так и не отучили их говорить: «Я люблю тебя», — выходя из ванной, засыпая вместе, выполняя незатейливую и несложную просьбу другого. Остальное было скучно, других достижений не было, но быть до конца вместе — это цель, которую они поставили когда-то и которую сумели выполнить.

Семен Иванович был доволен: спокойствие и достоинство, с которым он часами смотрел во двор, провожая жизнь, на том и держалось, что он добился всего, чего захотел, а большего и не надо — он сделал жену счастливой. Правда и то, что он совсем не нуждался в «зеркале», в том, чтобы кто-то оценил, увидел, как они живут вместе. Людей, которые не интересовались его жизнью, он оставил в стародавние времена, они стерлись из памяти, ни имен их, ни лиц, ни голосов не осталось. Старик знал, что никто не интересует человека, кроме самого себя. И строил свое счастье без оглядки на тех, кто даже не слушал, что он отвечает на вопрос «Как дела?».

Нина Валентиновна подолгу смотрела на мужа и улыбалась. Он излучал спокойствие и уверенность, несмотря на больной вид. Казалось, его ничто не тревожит, ничто не могло задеть и побеспокоить. И действительно, все обстояло именно так. Впрочем, одна гнетущая мысль с некоторых пор поселилась в голове Семена Ивановича и, всплывая из мутных вод бытовых повседневных мыслей, заставляла мрачнеть. Его беспокоила смерть — но не тем первичным страхом, заложенным в каждого человека — мол, все умрут, — и не тем, какой смертью умрет он сам — по дороге к дивану или в очереди за молоком.

Старик терзался: кто уйдет раньше — он или Нина. И в редкие моменты разговора с Богом старик просил, чтобы она умерла раньше. Чтобы умерла счастливой, окруженная его заботой и скромным, на какое он способен, вниманием. Чтобы ей не было страшно оставаться одной. Она падает и подолгу не может встать, объяснял он Богу, и порой забывает, зачем куда-то направлялась, хотя только на сборы тратила пару часов. Разговоров с Богом Нина Валентиновна не слышала — старик просто стоял у окна и смотрел вдаль. Разве что мог не ответить на ее вопрос, чего в остальные минуты с ним никогда не случалось.

Семен Иванович закрыл окно. Песок, залетавший в дом, расстраивал его. А в возрасте, когда самые яркие радости, как ни крути, позади, сильнее всего ранят, как правило, мелочи. Тольятти был грязным городом, они переехали сюда, устав от столицы. Да и была квартира, оставшаяся в незапамятные времена еще от бабушки. «Живи», — приговаривала бабуля ему, тогда еще молодому, и пристально смотрела на него.

Он не выдерживал взгляда и отворачивался: так уходящая жизнь смотрит на остающуюся. «Живи», — шептал голос откуда-то с границы, и ему очень хотелось жить. В городе не было моря, не хватало воды, были только заводы и офисные центры. В их дворе стояла трансформаторная будка, несколько больших канистр для мусора и баскетбольное кольцо без сетки, приделанное к ветхому столбу посреди песчаного поля. И справа, и слева, и впереди — через поле — стояли блочные дома, такие же, как и у них, а за теми домами стояли другие, если уж не такие же точно, то очень похожие, а где-то совсем далеко, куда жена уже не дойдет одна — заблудится, — проходила дорога.

Старик любил посидеть на автобусной остановке, наблюдая за движением: мимо проносились автомобили, сновали туда-сюда охваченные бытовыми думами жители ближайших домов, а иногда царственно останавливался автобус; снисходительный водитель открывал двери и сразу жал на кнопку снова: он знал, что старику некуда ехать, а другие пассажиры на остановке появлялись редко, да и не сходил никто. Иногда старик откупоривал бутылочку пива, и липкий, вязкий день вдруг начинал бродить радостными пузырьками; неожиданно радовала мамаша с колясочкой или удачная шутка проходивших мимо старших школьников. Кто-то заговаривал с ним, спрашивал время, и старик улыбался в ответ: «Время, время…» — и кивал головой. Затем вдруг спохватывался, резким движением выставлял вперед руку и, прищуриваясь, бодро рапортовал: «Половина четвертого, или пятнадцать тридцать. Нет, даже тридцать одна». Но интересовавшийся временем прохожий уже куда-то исчезал.

«Хм», — ежился Семен Иванович, возвращаясь в свое привычное забытье. Пиво приносило больше тоски, покидало его быстро, оставляя тревожное чувство медленного отрезвления, которое было гораздо хуже ясной трезвости. День был испорчен, оставалось либо напиться, либо тяжко приходить в себя, но даже идти за алкоголем — не то чтобы пить — казалось ему бессмысленным. Напиться не удавалось: алкоголь не нравился, веселья не было, сон становился страшен и гадок. Приятное ощущение было от первого глотка пива, но только от него — единственного. А далее мозг просто погружался в какую-то мутную и вонючую жидкость, пока не тонул в ней. В этот момент у старика закрывались глаза.

Он не мог и не хотел напиваться еще и из-за жены, конечно. Когда она становилась беспомощной, в глазах стояли слезы. А какая помощь от пьяного, когда его и в лучшей форме (теперь так приходилось говорить и про такое состояние) сдувает ветер. А если, пьяный, упадет, да еще и расшибется? А станет плохо ей? Нет, он не мог такого позволить.

«Нельзя зацикливаться на одном человеке», — всплывали в памяти слова приятеля из далеких времен уже зрелости, но еще вроде как молодости. «А в чем же тогда смысл? Посвятить жизнь другому — вот единственное, что оправдывает наше существование», — интимно шептал Семен Иванович, наделяя космической важностью каждое слово. «Ну-ну», — смеялся приятель сквозь сигаретный дым. Постаревший, он иногда посматривает на Семена Ивановича с телеэкрана, если тот вдруг решает включить пыльный ящик. Иногда ему кажется, что бывший приятель осознает его правоту в том разговоре. Иногда глаза бывшего приятеля кажутся грустными. И чтобы не видеть их, он выключает экран.

А как не зацикливаться? Однажды жена действительно заблудилась в их унылом квартале. Дело было так: в одно из воскресений они собрались за продуктами. В собственном дворе магазина не было, в соседних — лишь пара павильонов, и они отправились в экспедицию, как шутя говорил старик. Деньги получали из пенсионного фонда, да иногда приходил перевод от дочери, живущей в Москве.

Дочь никогда не вспоминала о них, старик вряд ли смог бы сказать, когда видел ее в последний раз: может, десять, а может, пятнадцать лет назад, — в его возрасте прошлые годы уже перестают быть аккуратно расставленными папочками в архиве и сливаются в прямую линию, на которой все события не имеют ни дат, ни степени важности. Ее муж не был интересен Семену Ивановичу — он занимался какой-то продажей, перепродажей, арендовал и покупал что-то, посещал корпоративные курсы и сам проводил тренинги. Говорить с ним было не о чем.

Дочь занялась бизнесом, дальше этого слова старик уточнять не стал: занялась, ну и занялась, — мысленно одобрил и забыл. Дочь была совсем другой; не то что любить ее больше матери — вообще просто любить ее он так и не научился. Теперь она временами присылала сообщение на телефон Нины Валентиновны «Живы ли?», «Не изменился номер счета?» — и делала нерегулярные переводы. На эти деньги не разгуляешься, но всякий раз они были кстати.

— Так доча понимает благодарность, — ворчал Семен Иванович, надевая пальто, но про себя благодарил: ее и Бога, ведь без помощи этих двоих жизнь стала бы очень тяжкой.

— Ну а что ты хотел? Жизнь, — объясняла жена.

Встав с постели и опираясь о стену, она тяжело дышала и осматривалась по сторонам, будто оказалась в незнакомом месте. В действительности ей было больнее: в детстве и юности дочь была ее лучшей подругой, отдалилась слегка, обучаясь на последних курсах университета. А затем внезапно уехала, сначала в Европу, но вернулась в Россию.

Мать просила о встрече, плакала возле окна, а Семен Иванович уходил на кухню и там засыпал. Затем просьбы о встрече кончились, а с ними и все разговоры. Дочь исчезла, стала другим человеком, выбрала мир, о котором они никогда ничего не узнают, даже самого главного: хорошо ли ей там? Они не знали, замужем ли дочь до сих пор, или уже разведена, или уже с другим, — единственным контактом с ней были сообщения, приходившие изредка с телефона, а тот был по большей части выключен.

— Дай мне руку, — попросила жена привычным, ничего не выражающим голосом, и старик, босой и одетый в пальто, прошел через коридор ей навстречу и протянул руку. Она оперлась, чувствуя в руке силу, которой ей так не хватало, прижималась к нему все крепче. Эта сила не могла ее защитить или спасти перед лицом самого страшного, но эта сила еще была, и в руках старика она чувствовала жизнь, в то время как ее собственная сила стремительно уходила. А самое страшное уже являлось по ночам. «Забери меня! — кричала она старику сквозь сон бессвязные слова. — Верни мне!» А он закутывался в одеяло и бесконечно долго на нее смотрел.

К середине дня у Семена Ивановича разболелась голова, да и слабость дала о себе знать в самый неожиданный момент. Виски сдавливала какая-то непреодолимая и жестокая сила, перед глазами кружили пятна, все плыло — потолок, стены, тревожно качалась из стороны в сторону блеклая лампа на черном проводе, свисавшая над прихожей, как будто дело происходило не в панельном жилом доме, а на корабле при сильной качке. Старика резко затошнило, голова взорвалась совсем уж неестественной, непривычной болью, и на какое-то мгновение отнялось зрение. Он резко качнулся вправо, заваливаясь на жену, и, не желая потянуть за собой, выпустил ее руку. Но так и не смог увернуться; падая, толкнул ее, и без того потерявшую равновесие.

Это могло быть смешно, засними кто такую картину на видео: два старичка падают по дороге к входной двери. Они и сами посмеялись бы — к своим годам им удалось сохранить чувство юмора и добрую иронию друг к другу, — когда бы, падая вслед за ним, она не ударилась головой об угол тумбы. Издав какой-то — то ли хлюпающий, то ли хрипящий — звук, она потеряла сознание, да так и лежала возле тумбочки, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, в беспамятстве со стонами ворочался старик. Тусклая лампочка висела над ними неподвижно, на кривом черном проводе, и совсем не шаталась, ведь это был не корабль, а обычный панельный дом.

Сколько прошло времени, он не мог понять, да и выяснить это не было никакой возможности. Мысль бежала впереди, была сильнее физической возможности встать. Он отчетливо понимал: что-то случилось с женой. Внезапно настигшая слабость, едва возвращающееся зрение, дикая головная боль приковали его к полу, только судорожно двигалась рука, цеплялась за стену, пыталась оттолкнуться от пола, но не хватало сил.

Он окликнул ее по имени — один раз, другой, — испугавшись собственного голоса, ставшего внезапно хриплым и неестественно тихим, в то время как хотелось орать. Вдруг что-то укололо в сердце, затем еще и еще; превозмогая боль, он пытался привстать, чтобы увидеть ее, но не получалось. Через какое-то время голова бессильно упала на пол, издав глухой стук. Чтобы помочь, нужно было прийти в себя, нужно было лежать и ждать.

Старик старался дышать медленно и ровно, он чувствовал, как боль постепенно отступает, как медленно, но верно возвращаются к нему силы. Он смог ощущать что-то еще, кроме ужаса, — к нему постепенно приходили мысли. В них не было настоящего, не было комнаты, лампы, дурацкого падения, и чертовой тумбы, в конце концов, там не было. В них были неясные воспоминания, улица, которой он вспомнить никак не мог, яркое солнце, слепившее глаза, и он, Семен Иванович, без головного убора, ищущий, как укрыться. Он все глубже проваливался в какой-то мистический сон, но знал, что тот день был на самом деле.

Старик попытался приподняться, но неуклюжая попытка вновь закончилась ударом о пол.

Несговорчивая машина времени возвращала его в день, который когда-то точно был прожит, и это был один из счастливейших дней — они отмечали какую-то дату. «Сколько-то лет, как решили быть вместе», — вертелось в зудящей голове. Шли по солнечной улице в ресторан, ему чуть за сорок, ей чуть меньше сорока. Но о чем они говорили, во что были одеты, что было до этого, да и вообще когда все это было, проклятое помутнение не давало вспомнить. Там была кошка, да, там была кошка, и не одна. Кусок забора, торчащие железные прутья и залитая солнцем улица.

— Автомобиль, — прошептал старик и вновь попытался встать.

Воспоминания приходили вместе с болью, физической болью, которая снова давала о себе знать. Не те, что он хранил, не те, к которым обращался в минуты грусти или романтического — с ним случалось и такое — настроения. Не те, в которых и он, и она помнили каждое слово, каждое движение свое: целые истории, которые могли безошибочно рассказать, лишь взглянув на фотографию из альбома, только друг другу — больше было некому, — не те, а другие воспоминания, которых словно бы и не было никогда, словно бы они пришли из другого измерения, где хаотично хранятся случайности, незначительные и неброские фрагменты прожитого, моменты обыденности, где они переплетаются друг с другом настолько, что дата, время и место событий становятся категориями, лишенными всякого значения. Внезапная боль выпускала их, и тогда там появлялась молодая она. Не старуха еще…

— Мне уже под восемьдесят, а ты никогда не называл меня старухой. Надо признать: старуха и есть, — говорила она, собирая пролитый чай тряпкой. Рука дрожала, вот и разбила любимую чашку, подаренную им в наборе. — Ничего, есть еще чашечка, — шептала она. — Куда-то подевалась чашечка.

Старик-то помнил, что предпоследняя чашечка была разбита пару дней назад, ее осколки все еще лежали в мусорном ведре.

— Ну, какая же ты старуха. — Он гладил ее руку и смотрел куда-то вдаль. Но, помолчав и словно спохватившись, посмотрел на нее. — Какая же ты старуха, — повторил зачем-то.

— Ну, заладил, — осадила она.

— Нет. — Он словно нашел что сказать, подобрал нужное: — Ты всегда была моей женщиной, самой нужной мне женщиной. Когда мы познакомились, ты была молодой-молодой. — Он улыбнулся чему-то. — Хотя тебе было под сорок, но я никогда не замечал этого. Не замечаю и сейчас. — Он пожал плечами. — Твоего возраста нет. Да и я иду рядом с тобой, мы всю жизнь действительно вместе. Ну а кто знает? Мы как одно целое, мы же прожили с тобой, да? Мы не замечаем возраста друг друга, как не замечаем своего. Жизнь так устроена.

Она почему-то молчала. Тряпка давно лежала на полу, но Нина Валентиновна не думала об этом: должно быть, забыла, что подтирала лужу.

— Ну а ты что-нибудь поняла из моих слов? — произнес старик.

— В том то и дело, — с каким-то безумием посмотрела она. — Никакого возраста нет. Я не старела никогда, но раньше я не забывала. Раньше я не падала, и не болели так сильно ноги. А у тебя… вот, когда я смотрю, как ты спишь… Ты раньше не спал так. Тебе часто больно. Мы можем упасть на улице. И от этого так хочется плакать. Почему мы должны падать? Мы всю жизнь были сильные, добивались чего-то. Москву помнишь? И вот теперь мы падаем, не можем до магазина дойти. Жизнь несправедлива. Она проучила нас, а за что? Ведь не за что было. Ты знаешь свой возраст? Я — нет. Я не помню, сколько мне. У меня совсем другой возраст.

Старик лукавил. Конечно, он замечал ее возраст — так было не только сейчас, но и прежде. Время шло и ставило свои отпечатки на ее коже, уголках ее губ, груди, которая становилась все мягче, на руках, которые грубели, — казалось, именно с них начиналось старение, и именно они выдавали ее истинный возраст, когда многим ее сорок с небольшим казались тридцатью. Казалось, время меняло даже вкус поцелуя.

Он смотрел с грустью и сожалением, не на нее — любимую не меньше, чем в первые дни их совместной жизни, — но на то, что с ней делало время. Когда она, бледная, с кругами под глазами, представала его взору утром, долго и тревожно всматриваясь в зеркало в ванной комнате, он обнимал ее сзади и говорил, как она красива.

— Да что ты, — отвечал на ее сомнения. — Ты у меня самая красивая. Брось, никаких морщин я не вижу. У тебя все замечательно.

Но старость пугала его самого. Еще в начале их совместного пути, в минуты, когда ее не было рядом и она не могла увидеть, Семен Иванович и сам подолгу всматривался в зеркало — и там, где не хотел замечать наступающую старость жены, отчетливо видел свою. На лице появлялись непонятные складки, нос как будто раздался, стал большим и некрасивым, усыпанным черными точками, морщины на лбу становились все более заметными, подбородок все больше принимал форму двойного-такой подбородок, если видел у кого, казался ему уродливым с детства, — кожа щек пестрила какими-то мелкими трещинами, и, что особенно расстраивало его, на лице и шее постоянно образовывались новые родинки, а некоторые старые увеличивались и становились висячими.

— Омерзительно, — шептал он возле зеркала.

В отличие от Нины Валентиновны, он не нуждался в каких-то словах, успокоениях со стороны, для него и так вся правда была очевидна: он бодрился, но ужасно боялся старости. Видел, что наступит она не скоро, что у него гораздо больше времени, чем у нее, — мужская старость наступает намного позже женской, — но неизбежно наступит. А какой она будет, ему отчасти подсказывала жена, чей корабль первым взял курс к берегам старости и уже не мог с него свернуть.

— Бритвы, — говорил он отстраненно. Не самому себе под нос, но и не миру, тем более что рядом никого не было, — словно признавал что-то неизбежное, что не хотелось принимать, но от чего не было никакой возможности отказаться. Еще в молодости, в студенческие времена, когда, подобно многим сверстникам, увлекался стихосложением и экспериментировал в прозе (где сейчас эти тетрадки?), Семен Иванович обратил внимание на тот, казалось бы, очевидный, но игнорируемый всеми молодыми людьми факт, что люди стареют. Причем стареют не просто быстро, а ежесекундно: каждый миг своей жизни человек стареет, таков жестокий механизм старости, которая держит в тисках человека всю жизнь, пока не искромсает его.

Он даже отчетливо представлял себе сам механизм, его, если можно так выразиться, техническое устройство: как будто на голове каждого человека установлена некая конструкция, представляющая собой множество вращающихся перед лицом бритв, непрерывно кромсающих кожу. «Пока не будет стерто лицо, пока не упадет человек, искромсанный злыми бритвами, не остановятся они, и не снять человеку зловещий аппарат со своего лица, — рассказывал он концепцию в пьяных компаниях. — Бритвы искромсают самых красивых, влиятельных, респектабельных, самых естественных и позитивных, самых злых, самых добрых, рожденных больными и полных жизненных сил, бесцельных праздных гуляк и полных задумок гениев».

Справедливости ради, тогдашний студент не носился с этой идеей, выдавая ее за оригинальность, доверял ее не всем, а только избранным, как личную тайну и личную боль. У него была девушка, одна из первых красавиц на потоке, друзья завидовали, но такое положение не спасало от тяжких раздумий: порой он просыпался в холодном поту — в палатке на берегу моря, в загородном коттедже, в студенческом общежитии после веселой попойки, в постели со своей красавицей. Ему снились бритвы. Случалось это и в зрелом возрасте, в вагоне поезда, в гостинице в командировке, утром нового года в объятиях той, что дожила с ним до дней, когда жестоким бритвам осталось совсем немного работы.

Он один называл ее по имени, как будто единственный из живых, кто знал его, а значит, хранил. Берег в сердце. Имя — то, что оставалось в ней неизменным и до чего бритвам было никогда не добраться.

Он и сейчас позвал ее по имени. Было очень больно, из горла пару раз вырывался бессвязный хрип, и только. Лишь после того, как старик немного подождал и отдышался, он смог внятно произнести ее имя. Глаза смотрели на лампу, он приподнял чуть-чуть голову и увидел: лежит. Дышит ли?

Порой он чувствовал скрежет бритв перед собой. Порой они сверкали между ними во время поцелуя. Порой он говорил своей тогда еще живой матери о том, что навестит ее осенью, а лезвия бритв скрежетали: «Нет, миленький. Ты ведь знаешь все наперед. Зачем обманываешь себя?»

Он отвечал односложно, его речь сбивалась, а мать печалилась, считая его неблагодарным или невнимательным, и выходила курить на красивый балкон с цветами. И никогда не знала, что он плакал, думая о ней. Сложно сказать, жалел ли он только мать или страдал оттого, что никому из его близких никогда не вырваться из времени.

Тогдашний приятель его говорил в ресторане в центре Москвы:

— Твои бритвы — это все ерунда. Если все нормально по жизни, то нет никаких бритв. Женщины стареют, но женщин много. И потому это совсем не трагедия. Пока стареет одна женщина — тысячи созревают. А мужчина стареет тогда, когда захочет. И то, если захочет. Сечешь?

Старик давно перестал покупать журналы, но если б покупал — увидел бы его, давнего приятеля из бара, главного редактора одного из журналов для умных и слегка циничных мужчин. Впрочем, главный редактор — это было скорее хобби, нежели призвание: приятель был совладельцем фирмы, выпускавшей этот журнал, а помимо нее — самой крупной сети фитнес-центров и держателем нескольких гостиниц в разных городах страны. В его журналах не было старых женщин, но экономическая целесообразность нашептывала ему избавиться и от них — журналы тоже старели.

— Женщина существует как сосуд для наполнения мужских потребностей — от самых простых, вроде секса в туалете, до продиктованных космической сущностью человека: выносить продолжателя рода. Мужчина слишком занят в этом мире, он как руководитель в крупной компании — дает указание, обозначает, что требуется, обрисовывает первый штрих. Дальше ему некуда, его ждут тысячи дел. Так и беременность: по логике человеческого бытия мужчине просто некогда беременеть, вот он и выполняет необходимый минимум, зарождает в женщине эту тяжелую, но столь необходимую работу. А дальше она сама. И когда та рожает — один ли раз, два ли, три — и понимает, что больше рожать не сможет, от нее остается только оболочка. Она как использованный кокон, от которого освобождается маленький человек, и все — до нее больше нет никому дела. Многие женщины знают, как есть на самом деле, и им не нужны никакие слова любви. А если они и слышат таковые, то никогда не разделят всей прелести с говорящим.

Старик иногда вспоминал эти слова — они всплывали в памяти против его воли. В сущности, если у каждого человека наступает в жизни момент истины, как его многие называют, или момент главного выбора, то он случился тогда. Не в ресторане, во время разговора с приятелем, конечно, но в тот самый год, когда он особенно заметил старение жены. Их позднее знакомство не позволило ему узнать, какой она была юной, когда толпы поклонников ухаживали за ней, а она все ждала своего и отказывала. Он встретил ее, когда она отчаялась найти, почти в последний миг. Он знал, что ее молодость прошла под знаком ожидания, сгорела в этом ожидании — она верила в счастье, верила в чудо, а бритвы работали.

Пока она доверялась человеку, проходили годы, но затем, после какой-то глупости, чьего-то неудачного проступка, легко теряла доверие, а вместе с ним интерес к человеку. Она не сдавалась, как многие, не соглашалась на тех, кто «почти подходит» или «пусть лучше будет, лишь бы не остаться одной». Она совсем не боялась быть одна, но верила в счастье так, как, казалось ему, невозможно верить. И он, пораженный, захотел дать ей счастье, подарить его. Это могло быть только делом жизни, иного счастья ей было не нужно.

— И вот… Эта верность, о которой много говорят, за которую сейчас медали дают, — объяснял он однажды журналисту Аркадию, засидевшемуся у него на кухне, когда жена уже спала, пригубив вина и выпив чаю с медом. — Это не то же, что любовь. Совсем не то же. Любовь никуда не исчезнет. Влюбляются раз и на всю жизнь на самом деле многие. Но что такое верность? Разве это то, что, кроме своей единственной, ты не замечаешь никого на свете? Что для тебя нет других женщин, кроме нее? Что секс с ней так же хорош, как и пять лет назад, наконец? Это сейчас я о сексе думаю не особо…

Старик не понимал и сам, зачем рассказывал все это журналисту — человеку, не слишком хорошо ему знакомому, даже порой в разговорах с женой именуемому не иначе как «собутыльник». Но какую-то мысль хотел донести миру в надежде, что журналист расскажет кому-нибудь еще, и эта жизненная тайна, которая вовсе, конечно, не тайна, его маленькое жизненное дело не пропадет, а будет услышано кем-то. Может, он куда-то напишет, черт его знает, он же журналист. Прищуриваясь, старик смотрел на собеседника и морщился, вспоминая пару статей, которые ему довелось прочесть. «Ну, хоть послушает, ладно», — вздыхал про себя.

— Но когда твоя любимая стареет, а любовь нет… И ты полон сил, и тебе постоянно встречаются женщины, ты пересекаешься с ними по работе, они улыбаются тебе в транспорте и в магазине, они пишут тебе, твои бывшие, нет-нет да и звонят и предлагают ни к чему не обязывающую встречу в кафе. А бывает, что и молодые подруги жены предлагают себя — без намеков, вот так, в открытую. Помню, к нам в гости пришла одна такая подруга, коллега ее. Она была ох как ничего. — Семен Иванович даже прищурился, вспоминая приятный момент из жизни. — Но я сказал себе — стоп. Она прямо в комнате, пока моя на кухне вынимала что-то из печи, сказала, что хочет, и желательно прямо сейчас. Да, мы выпили тогда немало, конечно. Она и к себе звала на следующий день, приезжай, говорила… Но мы все свели в шутку…

В те годы, когда их московскую квартиру навещали такие гостьи, Семен Иванович часто мучился от мыслей об измене. Он очень скоро понял — причем именно в отношениях с ней, ибо до нее никогда не имел ни на кого из своих женщин серьезных планов, — что любовь и секс живут где-то рядом, но одно не зависит от другого. Его любовь была величиной постоянной, даже больше — с годами, прожитыми вместе, она крепла, становилась все сильнее, проникала в жизнь его так глубоко — казалось, на клеточном уровне, — что начала составлять суть этой жизни, сама стала ею.

Гуляния в парке, походы в кино и по магазинам, вечерний просмотр телевизора и чтение вслух газет, предвкушение путевки в санаторий и пролистывание альбома с фотографиями холодной зимой — все эти простые вещи, как он их называл, человеческие радости, лишь больше укрепляли его в том, что он не ошибся однажды с выбором, что ему хорошо и комфортно с ней рядом, а главное — ее счастливые глаза наполняли его сердце трепетом, а жизнь — смыслом и важностью.

С сексом же было иначе. Не искушенная в нем и не проявлявшая активности, Нина любила секс, но не умела заниматься им. Она получала наслаждение в простых позах и была на седьмом небе от счастья: ей было этого достаточно. Она и не подозревала даже, как скоро ее спутнику жизни надоел этот рутинный секс. Семену, которого женщины сами просили провести с ними ночь, не просто было легко изменить ей — ему этого очень хотелось. С некоторых пор совместной жизни измена стала идеей фикс, молоденькие девушки манили своим возрастом, кто неопытностью, кто, напротив, рано проснувшейся похотью, женщины старше — разнообразием.

Порой, даже обнявшись с ней, он чувствовал головокружение оттого, сколько вокруг женщин, и хотел буквально каждую, в его голове рождалось безумие, когда он представлял, что творил бы в постели с ними, какой бы это был неописуемый разврат. Едва успокоив свои грязные, но столь будоражащие воображение мысли, он отчетливо понимал, что в них общего, во всех этих встречных, случайных женщинах, к которым его так тянет: в каждой из них было главное, что возбуждало его сильнее всех фантазий, уже само по себе, — это была не она. Не его любимая.

Занимаясь с ней сексом, он представлял себе их — запомнившиеся лица и фигуры из трамваев, с пляжа, из магазина, подсмотренные в кино. Особенно любил ее подруг, приходивших к ним в дом или приглашавших в гости. Вспоминал кого-то из своих бывших, представлял проституток, фантазировал на тему лесбийского секса и доминирования женщин друг над дружкой, — в его голове находилось место любым картинам, кроме единственной — реальности, в которой он, здесь и сейчас, был с ней. Он перестал смотреть на жену, закрывал глаза, его движения становились порывистыми, резкими и однообразными, но она все равно ничего не понимала, и, когда он, изможденный, падал на нее или рядом с нею, она целовала его и благодарила.

Удивительно красивая от природы, Нина становилась еще прекраснее, приобретала будто бы волшебный, ангельский вид — только раскрасневшегося, с растрепанными волосами ангела. Ей было хорошо, она была восхищена совершенно искренне — он дарил ей настроение, дарил жизненную радость, удовольствие чувствовать себя желанной. «Как секс преображает женщин», — не уставал изумляться Семен Иванович на протяжении всей своей жизни.

— Конечно, она не знала. Ну как я мог рассказать об этом, как бы прозвучало: ты знаешь, я в постели представляю не тебя, а Юлию, например? Ей было бы больно, она никогда не сомневалась во мне, в моих чувствах, а радость секса для нее была радостью чувств. К тому же она бы поняла это неправильно — как мою измену. А это не была моя измена. Я никогда не хотел, чтобы так было. Я представлял, что мы будем вечно, с первого дня знакомства. Но вмешалась тупая физика. А как это еще назвать? Не я хотел ей изменять, не мои чувства, не мой мозг — сама природа. Она бы перестала доверять мне, это раз, и перестала бы сама получать наслаждение — два. Этого было достаточно, чтобы скрывать от нее истину. Но то, что она получала взамен, как компенсацию за незнание этого обмана, было в несколько раз лучше. Мои фантазии распаляли меня, и да, я был не с ней, но все равно был с ней — такой вот парадокс. И она была счастлива, говорила, что у нас идеальный секс, что у нее ни с кем не было так, как со мной. И знаешь, что? Я действительно был хорош! Я делал это ради нее и в конечном счете оказался прав. А если бы я открыл ей глаза? Кому было бы лучше?

— Ты так и не изменил ей? — ухмыльнулся захмелевший журналист.

— Я понял одно: от верности кайфа больше. Верность — это тяжелый, чуть ли не физический труд. Это не розовая идиллия и не вынужденная необходимость. Это работа над собой здорового взрослого человека в мире возможностей и соблазнов, чуть ли не ежедневное самоотречение. Ты добровольно отказываешь себе в том, чего у тебя никогда, ни в какой жизни больше не будет, а ты можешь это взять здесь и сейчас. На такое надо решиться. — Старик любил эту мысль и здесь делал продолжительную паузу, во время которой журналист Аркадий мог, например, посетить туалет. — Конечно, важно то, чтобы той, кому ты верен, это было нужно. Иначе просто нет смысла. Но верность — это чувство высшего порядка, если бы я изменил ей хоть раз, я променял бы высший смысл на радость нескольких часов, а вся последующая жизнь была бы омрачена этими часами. Для нее в моей верности было счастье, ощущение того, что жизнь именно такая, какую она хотела, о какой мечтала, конечно, что все было не зря. Подарить другому человеку эту жизнь или просто трахнуть какую-нибудь изголодавшуюся шлюху? Нет, это навсегда наложит отпечаток на семью, на отношения. Сейчас я вижу: жена прожила свою жизнь счастливо, и она сейчас счастлива. В том числе и потому, что я когда-то решил быть верным, в то время как меньше всего этого хотелось.

Семен Иванович и сам не заметил, как начал называть ее женой. Хотя они так и не поженились и прожили все свои годы в так называемом гражданском браке. Оглядываясь назад, не понимали и сами, почему так получилось: вроде их любовь должна была стать браком — единственным и на всю жизнь, — а не стала. С другой стороны, если есть любовь, зачем ей какой-то брак? Они не планировали свадьбу, не мечтали о ней, не копили и не думали, кого пригласить, — все проще: они, видимо, забыли о ней. Им было все и так понятно: будут вместе, что бы ни случилось. Однажды сказали друг другу: «У нас всегда все будет хорошо», — и этот день можно было бы считать днем свадьбы, когда бы их обоих на закате лет не стала подводить память.

Сделав свой выбор однажды — быть верным, — старик гордился им всю жизнь. Гордился и сейчас, даже если на улице встречал совсем молоденьких красоток, и в нем… нет, не просыпались, но ворочались, как во сне, отголоски тех давних лет, когда он делал выбор между женой и такими же, как они. Уходящая жизнь казалась ему цельной, все задачи были поставлены, и все задачи были выполнены. «Должно быть, стоило поставить себе еще несколько задач?» — думал он иногда. Но быстро охладевал к этой мысли.

Удивительно, что, когда старость наступила, Семен Иванович перестал ее бояться. Все стало очевидно, просто, вся жизнь, в которой он бешено искал смысл в юности, подкапывался к смыслу в зрелом возрасте и надеялся найти в пятьдесят, стала ясной и простой. Полная целей, маленьких и больших, переживаний, серьезных и несерьезных, очарований и разочарований, она стала единой, безэмоциональной — стала тем, чем никогда не была, но чем он очень хотел ее чувствовать — просто жизнью. И кроме этого «просто», у нее не было иных характеристик.

Картина солнечного дня, который отчего-то упорно всплывал в памяти, постепенно восстанавливалась и заполняла собой все сознание, даже ту его часть, что отвечала за связь с реальностью, в данный момент — на холодном полу под лампой. Сюжеты из давнего прошлого приходят в старости хаотично и избирательно — и, как убедился старик за последние несколько лет жизни, против воли. Силясь вспомнить какую-нибудь дату, прекрасный момент их совместной жизни, теплую встречу с последними из друзей — тех, что остались там, в столице, — он не мог этого сделать: картина событий рушилась, так и не успев построиться, а тут — пожалуйста! — некоторые воспоминания не просто приходили — врывались в голову, терзали его привычные дни, не давая помыслить ни о чем другом. Их нельзя было выбрать, пролистать, как фотоальбом, и остановить взгляд на самой красочной карточке: воспоминания сами выбирали — и себя, и время своего появления, — а порой приходили и к ней, и к нему одновременно. «Мы же одно», — говорила она, и старик кивал.

Но что пришло к ней сейчас, он не мог знать. Сам же видел наконец всю улицу: одна из маленьких столичных улочек, какие сохранились еще, но в которые незнающему человеку можно забрести лишь случайно. Им повезло — они жили неподалеку, в старом, но ладном двухэтажном доме, окруженном зеленью — яблочными, ореховыми деревьями, кустами, названий которых он никогда не знал, но на которых иногда появлялись ягоды.

Единственным зданием выше их дома во всех видимых окрестностях была городская больница — впрочем, и ее громадиной не назовешь: современное, но со вкусом построенное здание в пять этажей, возле которого был разбит сад с аллеями, скамеечками, вечерними фонарями и даже небольшим фонтаном. Территория больницы была окружена забором, который граничил с их маленьким двором. Выходя из подъезда или просто выглянув в окно, они всегда могли увидеть нервно курящих и вздыхающих посетителей, терзаемых вопросом: «Ну как?» — и мысленной надеждой: «Лишь бы все было в порядке», мам с маленькими детьми или серьезных статных мужчин, обнимающих за плечи седовласых женщин; встречались там и врачи в своих белых халатах, терпеливо объяснявшие что-то нетерпеливым родственникам. Вот и сейчас он их отчетливо увидел, прикрыв в своих воспоминаниях калитку и выйдя на прогулку по их «двухэтажной» улице.

Они спешили в ресторан отметить очередную годовщину совместной жизни — того дня, когда сказали друг другу главные слова, решив быть вместе. Даже сейчас он пытался вспомнить, что это за дата, что за день, месяц, и не мог. Но было солнечно и жарко, значит, лето, а ведь именно летом происходит все самое лучшее.

Они спешили к маленькому мосту, которым заканчивалась их короткая и уютная улочка, — впереди он видел детей, перебегающих через дорогу, выгуливающую бульдога женщину в безразмерных солнцезащитных очках. Слева от них стоял потрепанный временем ржавый ларек, где они, страдая от недостатка времени, чтобы дойти до магазина, покупали хлеб, колбасу и сладкое печенье. А справа, где заканчивался больничный забор, был совсем уж ветхий дом на три квартиры. В одной из них жил дед — тогда им казалось, древнее некуда, видавший такие времена, которых и не существовало вовсе.

Он отчетливо увидел этого старика, всплывшего в памяти спустя столько лет, мог разглядеть, во что тот был одет, — казалось, какие-то несуразные мешки, но, конечно же, просто старая рубашка и потертые джинсы; старик сидел на огромном гнилом пне возле дома и пристально смотрел на них. Ей было всегда не по себе, когда они встречали сидящего старика, она прижималась к мужу и шептала: «Почему он на нас так смотрит?»

Семену же был любопытен этот старик, он не считал, что в его взгляде есть угроза, осуждение или хотя бы неприязнь. Наблюдая за ним, оценивая его пристальный взгляд, он делал вывод, что старик провожает жизнь. Его изумил этот взгляд лишь в первый раз, и он быстро привык к нему.

— Старик провожает жизнь, и он жадно впивается взглядом во все, что видит вокруг, — объяснял он жене. — А видит он очень мало — только тех, кто проходит по этой улице, вот и вся его жизнь. Дед понимает, что ему недолго осталось наблюдать эту жизнь, и поэтому взгляд его так жаден.

— Сам ты жаден, — пожала плечами она и забыла о старике.

Но в тот день от молчаливого, на дистанции контакта со стариком их оторвали кошки. Самые обычные кошки, которые плодились на территории больницы в огромном, каком-то даже неприличном для медицинского учреждения количестве. Кошки были настолько обычны, что даже они, неравнодушные к ним и державшие дома одну, проходили мимо, не останавливаясь поглядеть на их игры.

Семен смотрел на маленькую улочку, любуясь ее перспективой, и наслаждался жизнью, а вернее, простой и приятной формой, которую та приняла с тех пор, как они с Ниной стали жить вместе. За тем мостом, которым кончалась улица, открывалась настоящая Москва — большая и шумная, с ветром, скоростью, людскими потоками, силой трения между людьми в магазинах, очередях, учреждениях, с домами, рвавшимися ввысь, с рекламными баннерами, нависающими над головами и вселяющими страх своими размерами и непрочностью конструкции. И сейчас они шли в тот мир с радостью, что нечасто бывало: шли в большой мир отмечать свое маленькое счастье.

Вдруг Нина резко схватила его за плечо, и он не успел еще вырваться из своих мыслей, задать привычный в таких случаях вопрос — что-то случилось, любимая? — как увидел омерзительного вида человека, стоявшего в двух метрах от них.

— Что? — только и выговорил Семен.

Омерзительный человек тыкал каким-то толстым металлическим прутом в нос кошке, ощетинившейся и тихо, почти неслышно шипевшей. Навскидку человеку было лет двадцать, и все в его виде говорило, что он дебил, — не в том развлекательном смысле, который используют в дружеских разговорах, а в самом натуральном, прямом.

Рот человека был открыт, гниющие зубы — напоказ, с губ стекала слюна — по подбородку и дальше, на оголенную грудь (цвета помоев майка была порвана в нескольких местах), глаза впились в кошку, не замечая ничего вокруг, рука бешено двигалась взад-вперед, а затем застывала. Человек выжидающе смотрел на кошку — и прут резко двигался вперед, в то время как рот издавал дикий протяжный звук. Дополняли образ брюки, обрезанные до колена, и резиновые сапоги.

Прут в его руках внушал опасение: сам дебил был очевидным слабаком, на землю его завалил бы и тот, кто о драках лишь читал или смотрел фильмы, но вот тяжелая железяка могла проломить голову не только кошке, но и человеку. К тому же толстый прут был заострен, и этот странный малый норовил проткнуть глаз кошке или попасть ей острым концом прямо в шипящий рот.

Дебил настолько поразил Семена, что он и не смотрел на кошку.

— Котята, — шепнула Нина, наверное, единственное, что в тот момент смогла выговорить.

Он перевел взгляд вниз, к забору, и увидел — действительно, несколько маленьких котят испуганно жались к кошке. «Всё понимают», — только и успел подумать он, как парень ударил кошку сбоку по голове и выкрикнул что-то невразумительное, вроде победного клича. Животное отскочило, ошарашенное болью, но тут же подбежало назад, к котятам.

Дебил залился диким смехом и вновь принялся вертеть прутом. Котята его явно не интересовали, но было видно, как страшно кошке, у которой даже отнялся дар ее кошачьей речи, и она давно убежала бы — нелепый человек с железной палкой никогда не догонит юркую кошку, — нырнула в подвал, и ее как не бывало, рядом эти маленькие существа.

«Они ведь тоже боятся за кошку, — подумал Семен. — И жмутся к ней не от страха за себя, а именно от страха за нее».

— Эй! — наконец выкрикнул он.

Дебил обернулся к нему и убрал прут из-под носа кошки. Нахлынувшее омерзение не оставило в Семене места страху, и он медленно, как-то устало произнес:

— А ну иди отсюда.

Тот развернулся покорно и, даже не глядя на кошку, отправился прочь — в сторону дома, где жил старик с пронзительным взглядом.

— Прут выкинь, — добавил Семен вслед.

Орудие жестокой игры упало на асфальт и громко брякнуло. Звук напугал кошку не меньше, чем страшный человек, и она в окружении котят засеменила вдоль забора, в сторону ворот на территорию больницы.

— Ну, пойдем, — сказал он Нине, и они молча пошли к мосту.

Семен Иванович угрюмо смотрел в угол, уже не пытаясь встать, воспоминания пригвоздили его к полу, он замер, даже рукой не мог пошевелить.

Казалось, там, за мостом, небо заволокло тучами и готов был вот-вот разразиться дождь. Дед, сидевший на пне, не отрывал от них взгляда, он смотрел, как они приближались, — и каждому казалось, что смотрит он именно на него, — как они проходят мимо, и повернул голову, когда они начали отдаляться.

— Ну что вам надо? — не выдержала Нина и, вернувшись назад, вплотную подошла к деду, но тот даже не шелохнулся. Ему было неинтересно вступать в разговоры. — Вы что, это все видели? — Она почти кричала.

— Дед все видит, — мрачно сказал Семен, взял ее за руку и быстро повел за собой.

В ресторане было не уйти от разговора о том, что случилось. Семен хотел, чтобы все образумилось, чтобы не омрачали праздник ненужные мысли, но ему и самому было не по себе, хотя он успокаивал, как мог, свою возлюбленную. Выпив пару бокалов, она вернулась к пережитому и, как он ни отговаривал, разнервничалась. Была она совсем не в праздничном настроении, не желала и слышать о том, для чего они, собственно, сюда пришли.

— Нет, дай мне сказать. Ты видел кошку? Видел, какая она маленькая и беззащитная?

— Прошу тебя, не начинай. — Семен взял ее за руку и осмотрелся по сторонам. «Зачем? — вдруг подумал он. — Зачем я осматриваюсь? Какая разница, кто что увидит или подумает? Ну, разнервничалась женщина».

— Да нет, я не о том, что кошка и мне ее жалко. Хотя это, конечно, тоже, и это в первую очередь. Но ты видел, как она защищала котят? Ей было страшно, но она готова была умереть, погибнуть. Ведь она же понимала, что у нее против этой палки и этого… зверя, против него, да, никаких шансов. Понимаешь, никаких? Она просто выгуливала своих котят в летний день, и ситуация обернулось таким вот образом. Хотя ничто не предвещало. И ты думаешь, что? Она надеялась, что своим телом защитит их, своей жертвой, своим вот этим шипением. Нет, это же совершенно невозможно! — Нина размахивала руками, не зная, куда их деть. — Кошка умерла бы, забитая железной палкой, ну, или, раненная, лежала бы возле забора, а он бы расправился и с котятами, если б захотел. А он захотел бы. Мог бы убить их, мог бы утащить, мог бы прогнать.

— В мире много зла. — Семен попытался отделаться дежурной фразой. — Зачем нам с тобой сейчас об этом думать — что он еще мог бы? Мы отогнали его, значит, сделали маленькое доброе дело. — Он попробовал пошутить. — Мы молодцы. — Он развел руками и откинулся в кресле.

— Да, но это зло совершенно бессмысленное, оно не оправдано ничем не только нравственно, но и практически, логически, не знаю, как еще. Этот человек, эта мразь… Он даже вряд ли получал от этого удовольствие. Так, чтобы было чем занять время.

— Он вряд ли понимал, что делает. Он же идиот.

— Вот. Понимаешь, в каком виде приходит зло? Есть вот эта кошка, мать, она живет и каждый день делает что-то, бегает там, кормит их, отдыхает на солнце. Это маленькая жизнь в большом мире. Но ее так легко растоптать, разрушить просто по чьей-нибудь прихоти, и от нее ничего не останется. И следа.

— Ладно. — Он поднял бокал. — Давай выпьем за то, чтобы с нашей жизнью так не случилось.

— Мы, люди, так же уязвимы. Все в мире уязвимо против абсолютного зла. Вот так живешь, строишь планы, любишь, копишь деньги на квартиру, лечишься у доктора в доме напротив, ужинаешь, уставший, стелешь постель. А в какой-то момент в тебя тыкают палкой, просто ради того, чтобы провести время. У тебя могут отнять любимого, ребенка.

— Да откуда у тебя такие мысли? — Он начал заводиться.

— Это очевидно. Почти что все в мире живет до тех пор, пока не попадает в поле зрения абсолютного зла. Кроме тех, кто и есть это зло. Мы же абсолютно беззащитны — со всеми деньгами, законами, системами безопасности. Кто захочет — разрушит нашу жизнь в секунду. Главное — не попасться ему на глаза.

— Так, стоп. По-моему, я знаю одного такого, от чьего взгляда мы точно не отвертимся. И в чьем поле зрения мы постоянно.

— Тот дед?

— Нет, что ты… Хотя какая-то правда в твоих словах есть. — Он взял паузу. — Это время. Вот перед кем мы абсолютно беззащитны и кто уж точно не оставит от нас и следа. А мы его сейчас теряем. Отводим на разговоры о том, что нас совсем не касается, сидим как два идиота и делаем вид, что постигли суть мироздания. Уныние, между прочим, смертный грех. В то время как сегодня наш праздник, и лично меня не волнует ничего больше.

Убедившись в том, что любимая замолчала, он начал заготовленный заранее тост. Не то чтобы он не ценил спонтанное выражение чувств, но красоту слова все-таки предпочитал экспромту, который всегда выходил неказистым.

Она смотрела на него пристально, как будто что-то хотела сказать, но вдруг поняла: не надо. Слушала ли она его? Он улыбался, смотрел в ее глаза, но они были так же неподвижны, как будто видели в этот момент что-то другое, да и сама она пребывала не здесь.

— Вставай! — громко и отчетливо произнес он, сам не поняв кому — то ли ей, лежащей без движения, то ли своему слабому и немощному телу, с которым было сложно смириться сильному мужчине, каким он всегда себя считал.

Что-то проснулось в нем, какая-то неведомая для его лет, давно забытая мощь, и он не встал даже — резко вскочил с пола и сразу же прислонился к стене, чтобы не упасть. В голове что-то стрельнуло, потом снова, но слабее. Он увидел ее, лежащую на полу; зрение вернулось, старик вновь чувствовал себя живым, чувствовал силы стоять и двигаться. Пошевелил рукой, затем сделал шаг, еще один и еще — и вот он стоял, ни на что не опираясь. Он засмеялся заливистым, громким смехом, на мгновение забыв и о ней, и о пришедшем только что внезапном воспоминании, смеялся от легкости, оттого, что все не закончилось, что он не умер на полу, и только в этот миг осознал, что в коридоре стало темно.

Дневного света, проникавшего из кухни и незакрытой спальни, было достаточно, чтобы ориентироваться в пространстве: видеть предметы мебели и лежащего на полу человека, — но лампа, которую они не меняли, наверное, с самого въезда в эту квартиру, погасла. Теперь черный провод, свисавший с потолка, казался безжизненным и бесполезным. Старик нагнулся, посмотрел на жену пристально, затем присел на корточки возле нее — уже не опасаясь, что не сможет встать, — взял ее за руку и принялся прощупывать пульс.

— Ты заменишь лампу? — спросил слабый голос.

— Да заменю, конечно, — устало ответил он. — Купим вон… в магазине. — И только сейчас до него начало доходить, что она очнулась, что ему не мерещится, что это действительно говорит она.

Он стал покрывать поцелуями ее дряблые щеки, она повернулась и ответила тем же.

— Со мной все хорошо. Просто я старая. Помоги мне встать.

Она, похоже, не знала или забыла, пролежав некоторое время без сознания, что он тоже падал, потому и не спрашивала ни о чем. Старик проводил ее в ванную, помог умыться, сходил к холодильнику, достал лед и приложил к виску. Так и сидел некоторое время.

— Спасибо, — сказала она. — Сейчас пойдем в магазин. И надо лампочку заменить.

— Да помню я, помню.

— А что еще? Посмотри, у нас хлеб есть, на кухне?

— Есть, был там.

— Вот славно. Погода как?

— Какая может быть погода? Никакой погоды. Ты что, не знаешь этот город? Пыль и дерьмо — вот тебе вся погода.

— Ну, холодно там или нет? Дождь, может, собирается?

— Да ничего там не собирается, — ворчал он. — Давай вот ты собирайся лучше.

— Деньги-то взял? — Нина Валентиновна посмотрела на него строго и пристально. — Карту магазина не забудь. Сумку нашу.

— Ладно, ладно. — Он вышел из ванной.

— Ужас, — причитала она, глядя в зеркало, открывала какие-то баночки, набирала немного крема и мазала им лицо.

— Ужас, — шептал старик, глядя в окно.

На часах была половина четвертого, он помнил, что сегодня должен был прийти журналист, но встречаться с ним почему-то не хотелось. С утра не покидало странное ощущение: очень хотелось побыть вдвоем, закутаться с женой в одеяло или пить чай и смотреть в окно, закрыться от всех и всего, смотреть друг на друга и, может быть, вспоминать что-то. Не то, что приходит против воли, а то, что так сладко вспомнить вдвоем — из тех давних дней, когда жизнь казалась чудесной. Но договор, как помнил старик из детства, дороже денег. Как отменить его? Сказать, что у них дела? Но какие дела могут быть у престарелой пары, кроме как сидеть дома и смотреть в окно? Не поверит. Пусть уж приходит.

— Ужас, — повторил старик.

За окном столбом поднималась пыль, ветер трепал деревья, случайные люди старались закрыть лицо, отворачивались, ускоряли шаг, чтобы скорее попасть домой. Только трое мальчишек, на вид младшие школьники, бегали по двору туда-сюда, словно и не было ветра. Они смеялись и кидались друг в друга листьями, останавливались, договаривались о чем-то, отчаянно жестикулируя, менялись ролями, и вот тот, кого преследовали только что, уже догонял бывшего преследователя и что-то кричал тому вдогонку. Игра приносила детям такую радость, что, если бы хлынул дождь, грянул гром и засверкали молнии, это не оторвало бы их от веселой беготни.

Старик не заметил, что Нина Валентиновна стоит рядом и тоже смотрит во двор.

— Пришла вот твоя… — не стала договаривать она, но, кажется, была довольна.

«Ничего не болит, слава богу», — подумал про себя Семен Иванович.

— Человек уходит из этого мира, — начал он, — так и не отыскав ответа: зачем здесь был. Делал что-то, возился, да и все. Не заметил, как время прошло. Главное — чем-то занять себя. А понять, как это все, почему здесь…

— Ну вот, ты опять начинаешь.

— Чего начинаешь? — Он повернулся к ней в недоумении.

— Заунывные речи свои.

— А чего ж они заунывные? Посмотри на детей: они рады. Они нашли себе не худшее занятие.

— Ну а ты как провел время? Ты рад?

— Я свое время занял тобой. Пусть и не всю жизнь, и до тебя что-то было, но мне сейчас кажется, что всю. Я никогда не жалел, что так сложилось. Да и не сложилось: мы сами сложили.

— Скоро этот твой подойдет? — Она прислонилась к плечу старика и заглянула в его глаза. — А еще хотел встретить. Может, не придет? Ветром его сдует, а? — И она улыбнулась игриво, как в незапамятные годы, когда, пользуясь любой свободной минуткой, они сразу бежали в постель.

Поход в магазин уже несколько лет был для них целым предприятием. Нуждались они в малом и потому ходили туда редко. Все необходимое умещалось в большой сумке, купленной тоже в незапамятные времена. Ходили они медленно, но все же любая прогулка доставляла им несказанное удовольствие — как выход в большой мир, который, правда, заканчивался теперь автобусной остановкой. Ехать куда-то они не решались, да и не было никакого практического смысла, а ведь именно практический смысл стал в их возрасте определяющим в принятии каких-то решений. В подъезде она трогательно поправила ему потрепанный берет, как в те годы, когда они «выходили в свет»: счастливая красавица беспокоилась о том, чтобы ее мужчина выглядел лучшим. «Ничего не изменилось, только наши тела постарели», — звенел в голове старика ее голос, и он грустно улыбался.

— Чего? — тревожно всмотрелась она в улыбку.

— Да ничего, ничего, пойдем.

Он взял ее за локоть, и они пошли. Привычка держать ее за локоть появилась в старости, но они никогда не придавали этому значения: влюбленные шли, обнявшись; равные в семье — держась за руки; стариками — поддерживая друг друга. Наверное, так и должно быть, иначе почему они не замечали? На нем были джинсовая, аккуратно выглаженная рубашка и темно-зеленые брюки, на ногах — в крупную сеточку летние туфли какого-то непонятного цвета. Она — в легком плаще цвета охры и шляпке с нелепым искусственным цветком. Их стиль каждый встречный прохожий, бросивший на них взгляд, мог бы назвать приглаженной бедностью, но ощущали ли они сами, что бедны? Должно быть, да, и в разговорах это признавали, но если задумывались, то не находили ответа: на что бы им потребовались деньги? Вот так, чтоб вдруг и много?

А взгляд на них бросали многие: необычное в них действительно было — но не в одежде, не в поведении, да и не в них самих, наверное, а, видимо, в том спокойствии, которое выражала пара, в той стойкости, с которой их любовь встретила старость, молчаливом достоинстве и отрешенности от всего окружающего. В мире не было ничего, кроме них двоих, — это знали и она, и он, хоть и не произносили вслух, как часто делали тогда, в начале совместной жизни. Бросали взгляд романтически настроенные парочки, школьницы, одинокие пенсионеры и мужики «под пятьдесят», женщины, еще не нашедшие спутника жизни, молодые семьи с детьми. Лица прохожих часто озарялись улыбкой, и Нина Валентиновна иногда улыбалась в ответ тем, кто ей тоже нравился.

Но случалось, что на них бросали и недобрые взгляды: сидевшие на лавках и металлических оградках детской площадки наркоманы или просто люди неопределенного возраста с тусклыми лицами, воняющие, как говорила Нина Валентиновна, «всеми вонями» мира. Другие, напротив, ничем не воняли, одеты были скромно, но взгляды их были тяжелы, и они порой демонстрировали одиноким прохожим агрессивные жесты. Иногда такие набивались в подъезд, и старику, придерживающему любимую, приходилось просить их расступиться, чтобы пройти; его просьбу они исполняли неохотно и подолгу мрачно смотрели им вслед. Однажды он пытался разнять драку, но чуть не оказался избитым сам; сказал: «Бог с вами, ненормальные» — и отправился домой. Их район, хоть и не на отшибе города, все же считался неблагополучным. Не считался благополучным и весь Тольятти, но все же они жили здесь.

Нине Валентиновне вдруг стало плохо. «Не могу идти», — она остановилась отдышаться и прислонилась к стене возле входа в магазин. Голова ее как-то неестественно тряслась, глаза долго смотрели вниз, а затем она закрыла их и продолжала так стоять, не говоря ничего. Прохожие подходили ближе, но, видя, что старик рядом, не бросит ее, шли по своим делам.

— Да что ж ты стоишь, дурень? Делай же что-нибудь, — пристала к Семену Ивановичу какая-то женщина.

— Сейчас пройдет, — мягко ответил он.

— Да что пройдет? Вызывай «скорую»! — не отступала та.

Нина Валентиновна с трудом подняла голову и открыла глаза, полные слез.

— Пройдет, — спокойно сказала она. — Идите, женщина.

— Ну, как знаете. Умные все такие.

— Не могу туда идти, — проговорила Нина Валентиновна. — Мне все чаще почему-то плохо… Не знаю, голова кружится и тошнит, почему так?

— Все уже прошло, — ответил старик. — Давай зайдем. Купим, что надо, быстро.

— Нет, нет! — Она замахала руками. — Иди один. А я вот тут посижу.

— С тобой ничего не случится?

Она села на лавочку неподалеку от входа, сняла шляпку и начала обмахивать себя, как веером.

— Все хорошо. Здесь так пахнет цветами. Что это за цветы?

Старик плохо разбирался в цветах. «Мой самый красивый цветок — ты», — говорил он ей. Они оба любили сирень и дарили друг другу веточки, но сейчас был не сезон.

Он ходил между рядами и думал вовсе не о цветах. Он злился: «За что ей так? Она же такая сердечная, такая добрая, а какая была красивая». Набирая в тележку хлеб, помидоры и всякие крупы, он производил впечатление благостного пенсионера, у которого все хорошо. Но это было не так.

«А если я умру первым? Что же она делать будет? Кто будет успокаивать и говорить, что все в порядке? И делать вид, что так и есть, что это правда? Что я смогу сделать для нее еще? Только уйти после нее — это единственное, что осталось сделать».

— Что? — переспросила молоденькая девушка-кассир.

— А, — встрепенулся старик. — Ничего. Какую вы сумму назвали?

Выйдя на улицу, Семен Иванович обнаружил самое страшное, что только мог предположить, пока отсутствовал: жены не было на скамейке.

* * *

— Ты помнишь это? — спросил он.

— Как потерялась-то? Да. Я пошла за цветами. Они очень вкусно пахли. Запах цветов уведет на край света.

— Мы и так на краю света. Сколько я передумал, — проворчал старик, отходя от окна.

Он взял со стола металлический чайник, подошел к раковине и открыл кран. Шумно полилась вода. Жена присела на табурет и смотрела то на него, то в окно.

— Цветы особенно пахнут сейчас, в старости. И особенно ярки цвета. Помнишь, мы думали, что все будет черно-белым.

— Это, знаешь ли, у кого как. Есть люди, — проговорил он, ставя чайник на огонь.

— Я говорю про нас с тобой. Какие еще люди?

— Я, конечно, надеюсь, что ты больше никогда не потеряешься, — сказал он со всей серьезностью, подсев рядом. — Мы обещали друг другу никогда не теряться, ты должна помнить.

— Да как тут запомнишь. Тут скоро, как меня зовут, и то не вспомню.

— Это точно. Ты и не вспомнила.

— Расскажи, как ты меня нашел.

— Я спросил у прохожих, у одного, второго — молодые там стояли: куда пошла женщина? Какая, говорят, женщина? Красивая, говорю. Самая. Жена, говорю, моя. Они говорят: ну, разве ж мы смотрим? А один такой: старик, какая тебе жена, чего ты? Да, люди, конечно… — Он помолчал. — Я обошел дворы, до остановки дошел, вот он, наш край света. Думаю, нет там тебя, значит, нужно дома искать. А потом думаю: дома? А почему ты пошла домой? Как? Зачем? Телефоны же зря не берем с собой, сколько тебе говорил. А ты все: мы вместе все время. Вместе, да вот не вместе.

— Так, ты ворчать будешь или рассказывать?

— А что там рассказывать? Просто ходил по дворам, думаю: не могла ж ты исчезнуть. Значит, заблудилась.

— А может, украли меня?

— Украли… Я тебя давным-давно украл. За кошкой какой пошла, может быть, ну, или за цветами…

— За цветами пошла. Мне сказала одна женщина, там, на скамейке, что чудесные цветы растут в соседнем дворе. Она даже сказала, как они называются. Дай-ка вспомню. Ну, они, правда же, красивые? Красные такие, огромные, а пахнут как!

— Красивые. Только когда я нашел тебя, ты плакала. Я подошел, а ты сидела на какой-то перевернутой выброшенной тумбе. В этих цветах, да. И плакала.

— Я заблудилась.

— Ты не сразу узнала меня даже. Так смотрела долго-долго, я уже думаю: что такое? Потом обняла. Ты говорила: я заблудилась, прости меня, мне очень страшно.

— Я посмотрела на цветы и пошла обратно. Думаю, как же так — ты ждешь, не опоздать бы. И пошла непонятно куда. Там был двор, еще один, потом еще один двор, и нигде не было того, с магазином. У меня голова кружится, как я вспоминаю эти дворы, и все одинаковые. Ужас. Я не знаю, как бы я выбралась. В каком-то дворе я увидела снова цветы и вот… разрыдалась.

— А почему ты меня не узнала?

— В какой-то момент я вообще забыла про магазин и про то, что искала тебя. Это было странное чувство: я вообще не понимала, где я и что происходит. Странный мир, в котором есть только то, что здесь и сейчас, вокруг меня. Я и вокруг. Я не помнила себя вообще, ни прошлого, ни будущего. Такое детское, знаешь? Помнишь, нам говорили, что старики как дети?

Он налил чай и снова подошел к окну, держа в руках кружку, от которой шел теплый пар.

— В этом странном мире может и потемнеть. Да и обязательно потемнеет. И ты останешься там одна, в цветах. И куда ты пойдешь?

— Это проходит. Потом все возвращается. Мне так страшно было, я не знала, что делать.

— Больше не отходи от меня. Будем теперь только вместе. Иначе зачем я тебе? Буду рассказывать, кто ты и где живешь.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Ты мне чаю налил?

— Налью сейчас, — смутился старик. — Забыл.

Она рассмеялась:

— Ну ладно тебе, я сама налью. Чайник под рукой, не беспокойся.

— Шея болит, — пожаловался он. — Чего-то вошло уже в норму. Каждый день — одно и то же, просыпаешься, походишь чуть-чуть — разболится, и так до самого вечера, пока не уснешь.

— Ну, ты гимнастику-то делаешь?

— Так, иногда. Да что мне эта гимнастика? Толку…

— Ну что за дела, — строго сказала она. — Так, быстро садись.

— Да чего ты? Чай вот допью.

— Допьешь, допьешь. Давай усаживайся.

Она встала и приобняла его, настойчиво глядя в глаза:

— Вот, место тебе освободила.

Старик сел, поставил чашку на стол и отчего-то даже улыбнулся.

— Готов, — сказал он.

Она взяла его за шею сзади, упираясь руками в подбородок:

— Сделай глубокий вдох. Так… — Старик вдохнул. — А теперь выдох.

На выдохе она начала тянуть его голову на себя, прижимая к своей груди. Ему было не очень приятно, но он терпел.

— Вдох. — сказала она. — Теперь выдох. Вдох… Теперь выдох.

Постепенно боль если не прошла, то успокоилась. Семен Иванович прижал ее руку к своим губам и несколько раз поцеловал. Потом потянулся к чашке.

— А теперь сам, — сказала она. — Да не остынет твой чай, не беспокойся.

— Уже остыл.

— Делай, что говорю. Вытягивай шею.

Старик потянул голову вверх, напряжение в шейных позвонках возросло, затем он расслабился, и напряжение пропало. Сделав глубокий вдох, он снова принялся вытягивать шею.

— Так, молодец, молодец, — хвалила она. — Тянись к солнышку. Умничка, тянись к солнышку. Все у тебя перестанет болеть. Обязательно перестанет.

Она погладила старика по голове. За окном и впрямь появилось солнце. Пробегавшая по своим делам туча исчезла, и теперь небо было ясным. И даже ветер успокоился, и песок не мело по всему двору. Наступила прекрасная погода, такая редкая для этого города.

— Ты молодец, — шептала жена.

Журналист заявился позже намеченного, перед встречей успел где-то напиться и выглядел слишком помятым. Икая, полез с порога обниматься:

— Ну как жизнь, старики?

— Какие ж мы тебе старики? — изобразила она возмущение. — Мы еще вон какие молодые! Сегодня зарядку делали.

— Ну, вы какие молодцы, — расплылся тот в отвратительной ухмылке, выдающей сильное опьянение.

Тем, что Аркадий пришел пьяный, Нина Валентиновна была действительно возмущена.

— Будь моя воля, он бы вообще перестал сюда хаживать, — шептала она на кухне, взяв старика за руку. — Ну что теперь делать? Пусть уж посидит.

— Ты знаешь, мы спать с женой рано ложимся, — сказал Семен Иванович, выходя в коридор.

— Понимаю, понимаю. Вот и вам я успел надоесть, — тараторил пьяный журналист, неуместно кивая.

— А чего нахлестался-то? — спросил старик, когда они уже сидели в комнате, куда еле донесли вдвоем — один пьяный, другой слабосильный — раскладной стол. Теперь на нем стояла початая бутылка водки и была разложена скромная закуска: сыр, маринованные грибы и копченая колбаса. Журналист смотрел мутным взглядом, и старику показалось, что разговор в этот вечер вообще не получится.

На госте была красная футболка с изображением неизвестного старику бородатого лица, какая-то цепь с болтавшейся на ней непонятной фигурой, белые, но довольно грязные джинсы с зауженным низом, часы на ярко-оранжевом пластиковом ремешке. На носках отчетливо виднелась дыра, а в коридоре стояли потрепанные черные кеды с кружочками и незатейливыми геометрическими фигурками. «Сорок лет мужику, — подумал старик. — Человек творческой профессии…» Нина Валентиновна и вовсе всегда смотрела на гостя, как на диковинного зверя, но в последние разы, когда журналист стал приходить пьяным, любопытство начало сменяться брезгливостью.

— А, издержки профессии, — отмахнулся тот.

— Не в профессии дело, — возразил старик. — Хотя… Я потому и оставил вашу профессию, чтобы со всем этим не связываться.

— Врете, дядя, — обычно журналист не позволял себе панибратства, но тут понесло, — вы, помню, говорили, что журналистика сама вас выставила вон.

— Ты меня ни хрена не слушаешь. А говорил, опыту научиться какому-то хочешь. Брешешь, собутыльник тебе нужен. Впрочем, и мне иногда. Про твою журналистику я говорил тебе не раз: никакой журналистики нет. Точнее, есть, но это никакая не профессия.

— Ну, конечно, конечно, не профессия. Вы просто не добились ничегошеньки в ней. Вот и не профессия.

— Мил человек, а чего там можно добиться? Лбом об стену там можно добиться. Я приходил в первые редакции с таким воодушевлением, мне казалось, что я могу изменить мир. Мне казалось, что журналист — это такой человек, который делает мир лучше. Он видит то, чего не видят другие, и показывает это тем, кто почему-то этого не знает. Я думал, что для журналиста нет идеалов, кроме правды, и нет большего удовольствия, чем тексты и публикации. Но я увидел, что там такие же люди, как и те, которых я встречал на складах, в магазинах, в офисах — там, где приходилось работать в студенчестве. Только с гонором, а так — ленивые и жадные. Все удовольствия — пожрать да поржать. Никому не интересна никакая правда, никто не хочет ни в чем копаться, что-то выяснять, никому ни до чего нет дела. Все отрабатывают свой маленький заказ: продвигают издание, повышают узнаваемость, быстрей других перепечатывают новости из информационных агентств. А в свободное время ржут друг над другом и над людьми, которые хоть что-то умеют делать.

— А журналисты, по-вашему, ничего не умеют делать?

— А что они умеют? Единственное, для чего нужен, по-моему, журналист, — это помогать людям друг друга понимать. Все наши люди чудовищно разобщены, это сейчас я смотрю на все эти вещи, как во двор с балкона, а тогда… Каждый человек формирует вокруг себя такой герметичный мирок, собирает людей близких взглядов, и они начинают молиться своим иконам, трындеть на свои бесконечные однообразные темы — лишь бы доказать, что я, мол, тоже в теме, я, мол, тоже понимаю, я тоже читал, тоже видел. Бесконечное, унылое топтание на месте. И ненависть к тем, кто не читал, не видел. Весь окружающий мир — за бортом. И я думал тогда, что журналист — человек, который должен строить мостики между этими людьми, между их замкнутыми группками. Потому что он знает все точки зрения, все мнения, все события, он видит всю картину целиком. И он понимает, что тот человек прав в этом, другой — еще в чем-нибудь, третий — в том, о чем первые двое даже не догадываются. И журналист помогает им слышать друг друга, а без этого нельзя двигаться вперед.

— Ах, милая моя, я не люблю тебя. Ты не умеешь двигаться вперед, — запел журналист.

— Ну, в общем… — Старик замялся, но решил, раз уж начал, продолжить: — Там такие же люди, каждый варится в собственном соку, и каждый тянет одеяло на себя. Живут банальной жизнью, глупыми интересами. Даром что журналисты. Кому и чем они помогли? Носятся с раздутым самомнением, с дешевым мирком и набором банальностей, которые выдают за новизну и свежесть взгляда. Каждый уперся в свою точку зрения, в свой комплект представлений о жизни, каждый дышит ненавистью к людям. Непонимание и твердолобость, нежелание ничего менять, никого слышать. Такая журналистика меня, конечно, выставила вон. Но к тому моменту, когда она меня выставила, я уже скопил денег на малый бизнес и занялся им. Мы с женой открыли маленький ресторанчик и приносили пользу влюбленным парочкам, которые хотели где-то поговорить по душам, сказать друг другу главные слова. А вашей журналистике я сам сказал: катись к черту. Они издеваются над любовью, потому что не знают, как любить, как это делается.

Журналист икал и косился на стопку: налили довольно давно, но старик разговорился. Воспользовавшись паузой, он взял стопку в руку.

— Вы напрасно. Чувство юмора — это лучшее чувство. Это самое вообще важное и ценное качество человека. Все можно простить, если есть чувство юмора, и как тяжело с человеком, если у него нет этого чувства.

— Да? — Старик посмотрел на него пристально, затем тоже взял стопку со стола и, не чокаясь, опрокинул. — И чем же оно ценное?

— Оно помогает людям выживать. — Журналист не стал медлить и последовал примеру хозяина: опрокинул стопку и, поморщившись, откусил добрую половину огурца.

— Не надо, — сказал старик, — не надо просто создавать вокруг себя такую атмосферу, чтобы приходилось выживать. Это самое простое решение, но почему-то никто не хочет его принимать. Особенно в вашей журналистской среде, где кипят склоки и каждый считает себя на ступень эволюции выше другого. Но этот террариум смешон: пока серьезные и молчаливые люди переделывают мир, вы занимаетесь своей игрушечной борьбой, карикатурным соревнованием — кто кого уделает, кто кого перешутит, переострословит. Вы забыли, что вы для людей, что вы — в помощь им. Вы все на свете забыли.

— Нет. Юмор помогает жить всем людям, просто он у каждого свой. Свой у офисного работника, у врача, у пожарного, у нас он такой.

— Я тоже люблю добрую шутку, мы любим с женой посмеяться. — Старик повернулся к Нине Валентиновне, и та ласково улыбнулась. — Если б еще не болели так…. Но, вообще, если смотреть на мир здраво, а не сходить с ума, то чувство юмора не может быть главным. Человек приходит в этот мир не поржать. Жизнь — это не хиханьки-хаханьки, не шуточки, не подкольчики, понимаешь? И врач ржет над своим юмором, да. Но при этом он лечит! И понимает, что он в этом мире не для того, чтобы ржать. Он свое дело знает. И пожарный. Ты хороший пример привел. А вы, журналисты, свое дело знаете? Вы забыли его.

— Ну а чем мы должны заниматься, по-вашему?

— Работать. Все на свете есть работа: это не просто статейку там написал или какую-то бесполезную дрянь продал — самая бессмысленная из работ. Построить отношения — работа, сохранить отношения — работа, семья, дети — это тяжелый труд. Без него не было бы семей, не было бы таких, как мы, стариков. Проблема только одна: не все работают на своем месте.

— Это вы опять на меня намекаете?

— Нет, что ты, молодой человек! — При этих словах сорокалетний журналист ухмыльнулся. — Это я в общем. Вот, например, как должно быть в мире и как в нем, наверное, было когда-то: человек хочет работать кузнецом — он приходит к кузнецу и говорит: хочу быть твоим учеником, передай мне знания. И тот передает, потому что служит делу, а дело должно продолжаться. Также строитель, химик какой-нибудь, астроном. Сейчас же мир устроен так, что кто угодно может получить какое угодно образование. Ну, гипотетически. Профессор отучил толпу неизвестных людей и удалился. И ему наплевать на дело — он ничему не служит, и толпе наплевать — она ничему не хочет служить. Врач может заработать? Пойду врачом. Юрист? Юристом. Какие-то непонятные специальности выбрали. У них нет к этому тяги, их не влечет сила. А кто-то идет работать в офис менеджером, хотя хотел бы стать, например, писателем. А потому что выжить надо. Или грузчиком, а хотел бы стать театральным артистом. Потому что надо выживать, надо есть, пить, квартиры обустраивать — все не на своих местах. Вот что печально.

— Вы и сами, наверное, хотели быть писателем?

— Нет. Зачем мне? Не о чем писать. Да и какой прок от книжки? Напишу я ее, поставят ее на полку, подойдет красивая девушка, прочитает мою книжку, позвонит в издательство, узнает, как меня найти. Ну, это все «допустим». — Старик закрыл глаза, представляя. — И пригласит на встречу. Мы встретимся с ней в кафешке, посидим, выпьем вина или кофе, и она признается мне в любви. А у меня уже есть любовь, — он обернулся к жене, — мне ничего не надо. И уйдет эта девушка ни с чем. Так зачем мне писать было книжку?

— Ну, вы романтик, дедушка! — рассмеялся журналист.

— К тому же зачем самому-то писать? Один вроде обещал про меня написать, не помнишь кто? Вот где та статья, о которой ты говорил? Прочитаю ли я когда-нибудь, каким журналисты меня видят?

— Да говорил я вам, — гость замялся, — редактор наш — человек такой: сама не знает никогда, чего хочет… Ну, была, когда я с ней работал… Говорит: историю любви надо, День семьи скоро, то да се. Сделаем тематический материал. Нужны пожилые пары, которые долго живут вместе. Ну, я же рассказывал все? Ну а там это, как она вас нашла, не знаю. Список дала, говорит — пройдись, пообщайся.

— Ну да, а потом статья ей не понравилась.

— Да не статья ей не понравилась, а, говорит, обычная история, банальная совсем. Ничего, говорит, фееричного, никаких эмоций.

— А может, статья ей не понравилась? — прищурился Семен Иванович.

— Да не статья ей не понравилась, жизнь ей ваша не понравилась, — возмутился гость.

— Жизнь не понравилась, — процедил старик. — А нам вот она понравилась. — И он снова повернулся он к жене: — Правда ведь?

— Правда, правда. Может, я чайку вам сделаю? А то хватит пить, время уже.

— Да ладно, — махнул рукой старик. — Еще водочки выпьем. Немножко. Человек вон историю нашей любви написать хотел, о как! Редактор не дала. Ну, ничего, в Москве вон вообще тем таких нет: старики какие-то, пары семейные. Провинциальная журналистика. Что у вас, писать больше не о чем? — Старик попытался изобразить возмущение.

— Ищем, — икнул журналист. — Работаем.

— Да. Вот и мы работали. — Старик погрузился в воспоминания. — Тянули свой ресторанчик и потихоньку старели. Если бы не эти новые дурацкие законы… Да и сил нет уже, да и передать некому было. Тоскую я по нему… Вот продали, теперь отдыхаем.

— Небось не все денежки прокутили? — хитро спросил Аркадий.

— Ничего мы не кутили. — Семен Иванович не хотел рассказывать, что денег, полученных с продажи бизнеса, давно никаких нет, да и работали они в последнее время в убыток. Из бывшего журналиста получился никакой бизнесмен. Повезло, что ресторан вообще удалось продать, с такими-то долгами, которые накопились к концу их деятельности. — Ну а ты-то на что скопил?

— Я коплю нематериальное.

— Ты копишь себе цирроз печени и язву желудка. А это вещи, знаешь, еще какие материальные. Как материализуются, так средств не хватит их опять, — старик усмехнулся, — в область нематериального переводить. Подумай об этом.

— Подумай об этом, — устало и как-то неосознанно повторил журналист. По его виду можно было сказать, что человеку очень хочется спать.

— Ну так, а где напился-то? — спросил старик.

— На митинге был.

— А, — старик слышал, когда включал ненадолго ТВ на кухне, что сегодня в центре собирались человек тридцать, и вроде как всех разогнала полиция.

Мог бы и догадаться, что журналист там. В последнее время митинги проходили часто, чуть ли не каждую неделю, их то жестко разгоняли, то, наоборот, давали выступить. Для маленького города это было непривычно. Когда бастовал АвтоВАЗ, выходили тысячи, но нынешние митинги никакого отношения к АвтоВАЗу не имели. Всегда приезжала толпа журналистов, которых было больше, чем самих митингующих, часто они сливались, и было не понять, где журналисты, а где протест. «Ты понимаешь?» — спрашивал старик, отрываясь от экрана. «Нет», — отвечала жена.

— Ну, так и что, на митингах теперь принято пить? Или по пьяни устраивать митинг?

— Напились мы после, — сказал журналист. — На митингах никто не пьет. Судьбу страны никто не решает пьяным.

— Так там судьбу страны решают, — удивился старик. — А я и не знал. Ну а чего они хотят, ты выяснил?

— Я уже говорил вам, дедушка. И хотят не они, а мы. Я не как журналист туда ходил. А сам по себе. Ну, в смысле, как гражданин.

— И что же вы хотите?

— Мы хотим изменений в стране. Мы хотим, чтоб началась нормальная жизнь. Чтобы тот, кто сидит у власти, не сидел там еще столько же лет, чтобы дали дорогу молодым, энергичным, чтобы светлые головы могли рулить государством, вместо этих мракобесов. Чтобы настал рассвет над страной. Чтобы шансон не звучал по радио. Чтобы люди учились жить, а не бесцельно сидели, уставившись в ящик. Чтобы те, кто чувствует себя людьми, кто умеет думать хоть сколько-нибудь, не были бы в этой стране презираемы. — Аркадий громко икнул. — Чтобы элитой общества была ее настоящая элита, а не эти… с мигалками. Чтобы полиция нас не трогала. Мы хотим собираться — и будем собираться. И никто нам не запретит. Никто, — он плеснул еще водки в стопку, но не рассчитал и залил стол. — Ой, извините. Вы же согласны со мной, все туг присутствующие? — С трудом выговорив последнее слово, он посмотрел на Семена Ивановича, на Нину Валентиновну, потом опять на Семена Ивановича.

Тот выждал паузу, подумав, что речь продолжится. Но этого не случилось.

— Так это что, вы, все тридцать человек, таких убеждений придерживаетесь?

— Какие тридцать? — не понял журналист.

— Ну а сколько вас, тридцать пять выходят? Или сорок? — спросил старик.

— В Москве выходят тысячи, десятки тысяч. Вы же там жили, должны знать.

— Так там и людей на порядок больше живет. Все равно это капля в море. Пусть даже с теми тридцатью, что здесь.

— Там их постоянно больше, — затараторил журналист. — Их больше с каждым днем, потому что люди просыпаются, люди хотят жить, хотят думать, хотят чувствовать. Там все больше людей, скоро так будет и здесь. Хватит спячки. Никто за нас не постоит, ну а Москва — это ж сердце, там все начинается.

— Хм, подожди, — остановил его старик. — Хочешь, я скажу, где сердце? Оно совсем не в Москве. Когда я еще жил там, мне тоже казалось — первое время, — что это сердце. Причем такое, которое пламенный мотор. Но движение еще не подразумевает цели. Это может быть просто мельтешение, колебание. Как броуновское. Движение в Москве — оно у каждого свое, как и сама Москва у каждого своя. Но движение там вовсе не означает, что оно и весь организм двигает. Движение есть, а организм стоит на месте. От этого движения устаешь. И, устав от него, я однажды пришел в православный храм и с тех пор ходил туда всю жизнь. Пока, вот, тяжело ходить не стало. Мы вместе даже иногда ходили. — Он кивнул на жену.

— И к чему же вы клоните?

— А к тому, что сердце России — оно там. Оно не в одном каком-то месте, тем более таком, как наша Москва. Ему невозможно быть в одном месте, потому что наше сердце — это Бог. А Бог — Он может быть только везде. И где бы ты ни зашел в храм, ты попадаешь в сердце.

— Молиться — это не для меня. Свободный человек не станет молиться. Если я перед кем и грешен, так только перед самим собой.

— А молиться необязательно. Тебя никто не заставляет. Ты заходишь в храм — и тебе хорошо. Тебе светло, ты понимаешь, о чем речь? Тебе светло от присутствия Бога, от радости, которую Он дарует тебе, от того, что живешь. И тебе хочется говорить, говорить перед иконой, но не просить для себя, а благодарить Бога. За жизнь на земле и за свет. И когда ты закроешь дверь храма, пусть в центре Москвы, — и ты побежишь потом по своим делам, — или в какой-нибудь глухой деревне морозным зимним вечером, когда тебе и идти-то больше некуда, ты понимаешь, что сердце России — это не какой-нибудь город, не какая-нибудь площадь, а тот самый храм, в котором ты только что был. И креститься будешь, благодаря Бога за то, что побывал здесь. Да, православный храм.

— Удивляюсь вам, дедушка, — пробормотал Аркадий. — Свободному человеку это не нужно, у свободного человека одно сердце — свое. И весь мир лежит перед ним: действуй! Мир ждет, чего решит свободный человек. Сердце России — это думающие, мыслящие и переживающие люди.

— Выходит, не все люди такие? Не знал, — улыбнулся старик. — Ну а ты, свободно мыслящий, чего не заявишь никак миру о своем решении? А то он уже заждался.

— А у меня есть все, что мне нужно, — развел руками журналист. — К тому же мы живем в оккупированной стране. — Он приблизился к уху старика, заставив того немного отодвинуться. — Законы не соблюдаются — раз, свободы слова нет — два, чиновники все захватили — три, — объяснил он на пальцах. — Нужна революция, — заключил журналист.

Старик откинулся на спинку стула и крепко задумался.

— Знаешь, — сказал он, — вот в этом городе, где сейчас твои тридцать человек задумали революцию, я вырос и провел молодость. Ну, некоторую ее часть. Я жил не здесь, конечно, этого района не было же. Мы жили с родителями в центре, неподалеку от тех мест, где вы собираетесь, ну, если обогнуть пару улиц. Я помнил там каждый двор, каждый закуточек — знал все потайные ходы, как пролезть через какую-нибудь стену, как попасть в закрытый дворик, где какие тайны есть — для ребенка, конечно. Там росли всякие интересные деревья, какие-то низкие кусты с ягодками, названия которых я не знал. Там пахло жизнью, прелестью, молодостью. Потом, когда я жил уже в Москве, этот дом расселили, и бабушке досталась эта квартира здесь, а родители купили себе жилье в другом городе. И когда я приехал сюда уже на старости…

— Когда мы вместе приехали, — поправила его жена.

— Когда мы вместе приехали, я прошелся по тем улочкам детства, заглянул во дворики, увидел снова все старые лестницы… — Казалось, он мог бы заплакать, но собрался и бодро продолжил: — Все деревья вырубили, половину лестницы, по которой я бегал ребенком, снесли к чертовой матери, моего дома не было уже — вместо него высился забор, такой, что невозможно было разглядеть, что за ним построили. Уцелевшие старые дома выглядели так плохо… Их белые стены сияли в детстве, они так были красивы летом, если б ты видел! Сейчас они почти разрушены. И все исписаны — да так неумело — вот этим словом: революция, revolution. Исписали лестницу, исписали асфальт — непонятно уже чем, да и ладно. Они хотят изменить что-то, а губят красоту? И тогда я понял, глядя на это все: революция — это то, что уничтожает мои любимые улицы, скверы, срубает деревья и закатывает их в асфальт, сносит аккуратные дома и исписывает все вокруг грязными, бездарными надписями. Вот такая она, революция. Она убивает мое детство. Поэтому я не хочу ее.

Гость изменился во взгляде и был теперь как будто ошарашенным. Словно протрезвел немного, слушая старика, и смотрел на него с непониманием, даже презрением.

— Мы за бескровную революцию. Мы ничего не собираемся убивать, — медленно проговорил он. — И тем более никого. Но так дальше жить нельзя. А такая позиция, как у вас, — это позиция закомплексованного, живущего в собственных воспоминаниях человека, боящегося сделать шаг вперед.

— Миленький мой, сколько мне лет? Какой шаг вперед? В моем случае шаг вперед — это шаг в могилу. А насчет закомплексованных я вот что тебе скажу. Закомплексованным может быть тот, кто не хочет выставлять себя напоказ. Вот вы, все такие подчеркнуто раскомплексованные, вы кичитесь этим: я как хочу, так и веду себя, где угодно и с кем угодно, просто потому что я так хочу. Вы любите эпатаж, любите пафос, любите, как мне говорили часто, перформанс. Встречал я таких людей раньше, не тебя одного. Вот как ты одет: подчеркнуто ярко; как ты ведешь себя: вызывающе ярко; что пишешь: какие-то яркие слова. А что, твоя жизнь — яркая? А много ли яркости в тебе самом?

— А помнишь, как мы танцевали? — неожиданно вступила в разговор Нина Валентиновна.

— Ну да, — улыбнулся старик.

— Мы были на каком-то мероприятии, где, в общем, народу было полно. — Она ухватила Семена Ивановича за локоть, но смотрела на журналиста, так как рассказывала ему. — И там танцевали все, это было что-то по работе…

— Да, меня пригласили. Ну, и жену заодно…

— И я выпила еще, а танцевать никогда не умела, да и в толпе такой как развернешься? Мы сидели за столом, у нас остался бокал вина и море вишневого сока, я помню, мы пили, обнимались и слушали.

— Мы закрыли глаза, — подхватил старик, — и представляли, как мы танцуем. Как мы одни на берегу большого моря, нет, океана даже, и как вокруг только песок и волны, и нет никаких людей, и есть музыка. Этот танец был красивее, чем все их танцы, и чувственнее, в нем была страсть, в нем было единение. В нем была вечность. И мы любили друг друга в этом безумном танце, мы растворялись друг в друге.

— Да уж, действительно безумный танец, — осоловело смотрел на них журналист. — Сидя за столом на корпоративе.

— Ничего он не понимает, — устало проговорила Нина Валентиновна и поднялась из-за стола. — Ладно, я, пожалуй, прилягу. — Она поцеловала мужа в щеку и, не торопясь, пошла в другую комнату.

— Вы уж меня извините, — завелся Аркадий. — Но это и есть овощная позиция. Это овощи так рассуждают: пока вокруг идет большая жизнь, мы фантазируем, будто у нас все хорошо. Мы сидим и ничего не делаем, и представляем, что у нас все лучше, чем у тех, кто что-то пытается делать. Мол, у нас чувств больше, мол, мы глубже. Потому мы не поднимем задницу со стула, а будем смотреть, как разваливается страна.

— Да я же не о стране, — сказал старик.

— А я о стране! — крикнул и сам испугался своего голоса журналист. — Я о стране. Сейчас нельзя думать о чем-то другом, совесть не позволяет. Сейчас всё о стране, все мысли должны быть и действия. Нельзя быть разлагающимся овощем, который голосует за лидера нации этого, черт бы его побрал, вашего… Нельзя возле телевизора жизнь просиживать да детство свое вспоминать. Нельзя быть такими же овощами, как эти… — он судорожно подбирал слова, — как это быдло.

— А что еще нельзя? Расскажи мне, — спросил старик, вставая.

— Нельзя так наплевательски относиться к будущему страны. Это и ваша страна, и вам тоже в ней жить. Неужели вам все равно? Ведь вы не даете нам взять власть, в частности, вы.

— Вы — дети, которые никогда не повзрослеют. Какая вам, к черту, власть? Обожжетесь, — мрачно сказал старик. — А мы, вот, с женой, почему мы должны быть с вами? — Он настойчиво указывал журналисту на дверь и часы; тот хлопнул последнюю рюмку, тоже встал и, пошатываясь, наконец отправился в коридор. — Вы нас считаете за овощей. Мы для вас никто, и наше детство, и наша любовь, и наши заботы — этого всего для вас нет. Вы не знаете, что мы существуем. Да, мы живем друг другом, друг для друга, и всю жизнь прожили так. Кто еще проживет для нас, ты? Для нее проживешь ты? — Он указал на дверь, где жена хлопотала над кроватью. — Или ваши митинги, или ваши молодые, сверкающие улыбками кандидаты? Они плюют в нас, хамят нам. У нас своя жизнь, а вы не признаете наше право на нее, не считаетесь с нами. О чем может быть разговор?

— Вы же нормальные вроде люди, — бормотал журналист, натягивая кеды. — Разве вас не унижает, как вы живете, что делается вокруг? Как вас это может устраивать? Никаких прав человека, никакой свободы слова…

— Какая свобода слова? — пожал плечами старик. — У меня никто ничего не отнимает. Все, что я хотел говорить, я всегда говорил. Всю жизнь.

— Тогда и я вам скажу, на прощание, — собрался с мыслями Аркадий. — Вы дураки. Хотя и образцовая семья. Заслуженные люди! Не знаю, где редактор откопала вас, динозавров! Я общался с вами, как с равными, как с нормальными людьми. Любовь у них! Ничего вы не нажили, а главное — мозгов. Вот вы говорили, что проблема в том, что не все на своем месте. Нет, главная проблема в том, что в стране таких людей полно, как вы. Пока есть вы, не будет никаких перемен. Но ничего, ночь пройдет! — Журналист усмехнулся, махнул рукой и вышел в подъезд.

Старик смотрел на него, ищущего кнопку лифта. «Не уснул бы тут, в подъезде», — промелькнула мысль.

— Тебе сорок лет, и ты никому не нужен, кроме пригревших тебя одиноких стариков. Тебе и нужны перемены, нам — нет.

Журналист не смотрел на него.

— Ночь пройдет, наступит утро ясное, — разгоряченный, пел он. — Солнце взойде-оо-т.

Старик закрыл дверь.

— Зачем он нас обидел? — спросила Нина Валентиновна.

Они лежали в полутьме, светила луна. Семен Иванович оставил дверь в комнату приоткрытой, и было слышно, как кто-то за стенкой пытается играть на скрипке.

— Мы уже не раз так говорили. Просто ты спала, — сказал старик. — Он никого не обижает. Ну, думает так человек, пусть думает. Лишь бы не повесился.

Скрипка за стеной издала особенно протяжный звук, а затем полилась грустная мелодия. Старик посмотрел на часы: без двадцати десять.

— Тебе нравится эта мелодия? — зачем-то спросила жена, кивнув в сторону двери.

— Мне не нравится, что она так поздно играет. Мне, как любому старику, хочется покоя.

— Это точно. Тем более после такого беспокойного гостя. Но красивая же мелодия. Играет здорово. Скажи?

— Ты знаешь, — он повернулся к ней, и теперь они лежали нос к носу, — там живет девочка, лет десяти, мама все ее этой скрипкой мучает. А мы каждый день слушаем. Я их пару раз видел, когда без тебя ходил. И играть она совсем не умеет, да и не научится никогда. Потому что не хочет.

— Ну и ладно. Важно ведь не как, а что. Правильно? Если мне нравится, как она играет, значит, это не зря?

Звук скрипки то прерывался — были слышны чьи-то голоса, — то с новой силой возникал — первое время даже громче, — потом затихал, и было еле слышно.

— Спи, — он погладил ее по щеке и укрыл одеялом. — Милая моя, дорогая.

«Живем мы хорошо, — вспомнил старик отчего-то, как рассказывал журналисту о них во время первой встречи, еще за чашкой чая. Тот сидел с блокнотом и аккуратно записывал, трезвый еще. — Мы довольны своей жизнью и наслаждаемся ею. Наверное, потому, что все, что надо, у нас есть. Вот только… Если б дочь не присылала деньги, наверное, было б трудно. Подумай сам: пенсий наших, вместе взятых, хватает, вот чтобы квартиру оплатить, ну, и на скромную еду. А если лекарства купить, то уже тяжело. Плохо, что у нас так старики живут. Посмотришь на такую жизнь и думаешь: где справедливость?»

«Ну, справедливость вообще сложное философское понятие, его можно интерпретировать по-разному, — заключил журналист. — Все зависит от угла зрения. Никто ведь еще не придумал универсального определения справедливости».

«Нет, — покачал головой старик. — Справедливость — это вполне конкретный термин. И у него может быть только одно значение, все остальное — ложь, чтобы прикрыть несправедливость. Вот нам с женой показывают по телевизору: выходят с цветными флагами, гримасничают на улицах — чего хотят? Оказывается, ориентация у них другая. Требуют защитить, требуют признать. Ну да, может, где-то их и ущемляют, возможно такое, конечно. Но они не умирают с голоду, не умирают оттого, что к ним не приезжает “скорая”. Мы сколько прожили, ни одного… ну, такого, как они, не видели, вот сложилось так, а стариков, считающих копейки возле хлебного прилавка, видим каждый день. Проблемы нужно решать последовательно, — сказал он тогда. — Ты заходи к нам в гости, ты парень интересный, я расскажу тебе еще про справедливость».

— Нуты и мразь, — внезапно процедил Семен Иванович и испугался, взглянул на жену.

Она уже крепко спала, положив руку под подушку, и, конечно, не слышала его слов. Не услышала и странный шум из коридора, который привлек внимание и насторожил старика. Как будто кто-то тихо открыл дверь, стараясь быть незаметным, а потом столь же тихо прикрыл ее за собой. «Померещилось? — с тревогой подумал он. — Надо бы встать глянуть».

Присел на кровати и стал елозить босой ногой по полу, нащупывая тапки. И тут отчетливо понял: в квартире кто-то есть. Неведомый гость уже не скрывал своего присутствия: раздался топот, кто-то прошел на кухню и так же, с топотом, вернулся. Сердце старика бешено заколотилось, он поднялся и чуть не упал снова: голова кружилась, слабость не давала сделать шаг.

— Давай туда, — раздался гулкий голос в коридоре, и немедленно ответил каким-то нечленораздельным звуком, междометием второй голос.

Их там двое… Старик снова мельком взглянул на спящую жену: она ничего не слышала, лишь размеренно дышала. Собрав все силы, он ринулся в коридор.

— Не работает, твою мать, — раздалась громкая ругань, а затем еще несколько грязных слов.

Старик увидел человека, щелкающего выключателем, а рядом с ним еще одного, уже заметившего его появление. «Так и забыл купить лампу…» — подумалось запоздало.

Надвигавшегося на него человека он не успел разглядеть. В темноте было непонятно, как выглядят незваные гости, во что одеты. Старик ощутил резкий удар в живот и, когда уже начал сгибаться, в голову каким-то тяжелым металлическим предметом. Он упал на колени, и нападавший скользнул мимо него в комнату. Второй, проходя, ударил его ногой в лицо, затем еще раз, и старик упал на пол.

— Туда, — указал первый голос из спальни, и второй прошел в зал. Борясь с наступавшим на него мраком, Семен Иванович услышал, как открываются ящики, шкафы, вываливаются вещи. В зале с грохотом разбилась ваза, и только после этого проснулась Нина.

— Вы кто? — спросила она.

Старик поднялся, опираясь на тумбу и, шатаясь, пошел в сторону спальни. Он понял, что ничего не видит, и еще — что его сейчас вырвет. На пороге в спальню это и случилось. Вместе с рвотой из глаз хлынули слезы. «Грабители», — подумал он.

Человек схватил нож, отчего-то лежавший на трюмо, рядом с тремя тысячами рублей — всеми деньгами, что были в квартире, — приблизился к Нине Валентиновне и несколько раз ударил. Старик увидел, как хлынула кровь, но ему, согнутому пополам, было не преодолеть свое состояние, он упал и снова пытался встать. Она окрикнула его по имени — два раза, отчаянно, громко:

— Миленький! Спаси меня, пожалуйста!

Грабитель схватил ее за волосы, и несколько резких ударов ножом, последовавших за этим, успокоили ее окончательно. Она свалилась с кровати, издав неестественное, страшное хрипение, а старик отчаянно, как зверь, закричал.

— Где деньги? — услышал он голос за спиной и только сейчас понял, что к горлу приставлен нож, а самого его держат крепкие объятия, из которых уже никогда не получится выбраться.

Он не понимал вопроса, он не знал, что ответить этому голосу, и не мог ничего ответить — после крика уже не было сил, да и добавить к нему было нечего. Темнота поглотила его, и не было ни кровати, ни мертвого тела жены, ни окна с едва различимой за мутными облаками бледной луной. Потом стало очень больно, и никакое движение уже не представлялось возможным. Он еще слышал какие-то голоса, шумы, но они все отдалялись и отдалялись, а там, где лежал он, лишь становилось горячо и липко, но нельзя было выбраться из этого, можно было только закрыть глаза.

— И неужели вы ничего не слышали в тот вечер? — Аккуратный молодой следователь сидел за белоснежным столом в светлой комнате и смотрел в глаза красивой, немного усталой и оттого казавшейся печальной блондинке. «А он интересный, — подумала она и бросила взгляд на его руку. — И кольца нет».

— Вы знаете, мы ничего не слышали. У нас девочка играла на скрипке. Машенька! — крикнула она. — Иди познакомься с дядей. А вы знаете что, — улыбнулась она, — не желаете кофе?

Лунный кот

«Радость моя! Безмятежная, добрая, всепонимающая!

Я приехал. Хрустел снегом — он здесь уже давно, не то что у нас, — пока шел к своему жилищу, и вовсю улыбался: наверное, на свете нет ничего прекраснее чувства новой жизни. Зарождающейся в твоем сердце, в эти самые минуты, когда ты выходишь с вокзала, садишься в первый попавшийся транспорт и едешь смотреть город. Такой ли он, каким тебе представлялся? А затем перекусываешь в какой-нибудь случайной кафешке на конечной. Смотришь на время и понимаешь, что остался еще час-другой до осмотра новой квартиры — жилища, которое должно стать твоим другом, твоей защитой в этом новом, еще не изведанном городе, жилища, куда ты будешь возвращаться ежевечерне и проживать самые тяжелые мгновения своей жизни, — наедине с самим собой, своими мыслями. Наверное, тебе это знакомо. Ты ведь тоже, ангел мой, возвращаешься.

И вот думаешь о том, что остается час-другой, и заказываешь водки — обязательно сто граммов, не больше. И огурчик соленый, лучше к водочке еще никто ничего не придумал. Да и зачем придумывать еще что-то, когда все придумано. Лучше бы придумывали, как людям жить на Земле, не страдая. Выпиваешь, закусываешь, морщишься от удовольствия, кивком благодаришь усталую женщину возле прилавка. И выходишь на холод, в куртке нараспашку, с этим неизменным, стершимся до дыр портфелем в одной руке и шапкой — в другой. Вдыхаешь этого… не воздуха даже, а первого мороза поздней осени — и города.

Ты делаешь в новом городе свой первый настоящий вдох, ты заявляешь ему: я приехал. Что будет дальше? Пока не знает никто. Жизнь начинается. Подходишь к ближайшему печатному киоску и просишь карту города. Холодными руками раскрываешь и ищешь в списке улиц ту единственную, как в списке людей — свою суженую. Спрашиваешь людей на остановке: как до нее добраться? И едешь.

Вот так и я приехал. Конечно, дом мой не в самом центре — здесь, как и везде, наверное, в центре понастроили таких домов, на которые и глаза-то поднять боишься, проходя мимо. А уж задуматься о том, чтобы жить там… Но вокруг, в примыкающих к этому новострою райончиках, еще сохранились — да и не сказать, чтобы в малых количествах, — деревянные домишки из одного или двух этажей. В каких-то больше удобств, в каких-то меньше, а какие-то и вовсе без них. Но я как увидел их — сразу влюбился. Мне главное — чтобы было тепло. Так и сказал в объявлении: чтоб мог, придя домой, согреться. А остальное меня волнует мало.

Приехал и иду, топчу снег своими тяжелыми ботинками, а он хрустит и сверкает весь, как новогодний сахарный крендель, — не знаю, поймешь ли ты, видела ли такие? Но вот в моем детстве их было полно. Надо же, ничего не было, а сахарные кренделя были. Сижу и усмехаюсь тут, пока пишу тебе эту весточку. Вот жизнь-то была, любопытная штука. И снег такой, знаешь, пушистый, совсем как в том твоем письме, — это именно он, который ты любишь. Который стелется хлопьями, укутывает, убаюкивает, ложится на ладони, на волосы, завораживает. И совершенно нет ветра. Ей-богу, если такая погода здесь будет все время, я быстро полюблю этот город! Романтика ведь, светлые надежды…

А то я с погодой в последнее время не в ладах. Удивительное дело, никогда не думал, что стану человеком, который будет ворчать на погоду: мол, дождь ему не так, снег ему не эдак… Всегда считал таких людей бессмысленными брюзгами. А сам-то далеко ли ушел? Раньше мне было совершенно наплевать, какое время года, я говорил так: главное — не то, что на улице, главное — то, что у тебя в душе. Теперь я понимаю: главное все-таки то, что на улице. Оттуда и то, что в душе. Это старость? Или одиночество? Когда наступает тяжелая зима, мне становится плохо, я представляю, сколько хмурых, беспросветных дней впереди, как будет холодно, грязно, неуютно везде, куда бы ты ни направился.

Сколько тяжелых и мрачных раздумий несет с собой эта зима, и все сложнее и сложнее проживать ее; кажется, что она все суровее, все дольше с каждым годом. В моей легкой и романтичной юности я мнил себя поэтом, а поэт обязан любить осень. Это же пища поэта — тоска, увядание, грустные размышления.

А теперь я с каждым годом все сильней влюбляюсь в лето: только в нем жизнь, все остальное создано, лишь чтобы ждать лета. Ну а зима… Она бывает красива моментами. Выходишь во двор, а там падает этот пушистый снег, небо все в звездах, кто-то слепил снеговика, и тот стоит посреди двора, с ведром на голове, и смотрит на тебя. И все замирает, ты стоишь и думаешь: как жизнь прекрасна! Но это какая-то пара минут, но не месяцы же!

Вообще, любопытно, что мы так много говорим о погоде. Никто, по-моему, так обстоятельно не обсуждает ее, как мы в наших письмах. А мне это нравится! Ни с кем так не хотелось обсуждать погоду, как с тобой, хрустальная моя. Сколько живого интереса к этой, казалось бы, безвыигрышной теме. И вправду, какое влияние оказывает погода на человеческую жизнь. Это ж немыслимо…

Так вот, живу я в двухэтажном доме теперь. Деревянном. Местечко тихое, перекресток двух маленьких, еле заметных на карте улиц. Комната большая, светлая, два окна на одну сторону и еще одно — на другую. Батареи, конечно. Нет душа и ванны, да и горячей воды тоже нет. Но все это так, пустяки. Неподалеку есть старая баня, я уже выяснил, там дешево вроде и чисто. Буду ходить туда. Всяко лучше, чем в типовой многоэтажке. Да и дешевле. Хозяйка — женщина, кажется, за пятьдесят. У нее такой колоритный говор, ты бы услышала — наверное, рассмеялась бы. Она говорит:

— Ну, плати первого числа каждого месяца, не буду тебя беспокоить. — И смотрит на меня так косо: — Деньги-то есть?

Да, говорю, есть немного. У меня самого, говорю, квартира сдается. В самом лучшем городе Земли. Так она аж ахнула:

— Ах, вы оттуда. Ну, тогда все ясно. Я, — говорит, — спокойна. Ну а сами-то чем занимаетесь? — говорит.

А я… Ну что мне ответить? Я простой учитель литературы, объясняю. Мне сорок лет.

— А сюда зачем приехал? — выпытывает она.

А зачем? Не знаю ведь сам, зачем приехал. В одном гороскопе прочитал когда-то, что „в поисках счастья может объездить полмира”. Так что ты права в своей догадке, конечно. Да и могла ли быть иная причина? А ты ведь веришь в гороскопы, помню, ты писала. Что они сулят тебе теперь?

Квартира эта — единственная моя возможность хоть как-то пожить. Все едут в мой родной город, а я — в обратном направлении. Если где-то убывает, ведь должно и прибывать, правда? Да и родным его уже давно не назовешь, если вспомнить, каким смыслом невольно наполняется сердце всякий раз, когда произносишь слово „родные”. Ну вот как ты у меня родная, например. За время нашей переписки ты стала мне близка настолько, что ты уже частичка сердца моего, неотделимая, ставшая мной. А мой город?

Он это сердце только режет. Он ускользает от меня, не дает любить его таким, каким когда-то мне полюбился. Он совсем другой, он хохочет в лицо мне, когда я, безутешный, пытаюсь найти в нем черты того, милого. В котором прошло мое детство, которому я обещал быть верным. Я постиг немногое в жизни, и детей, учеников своих, стремился научить тому немногому, что нужно сохранить в этом городе, чтобы хоть как-то оставаться человеком. Но им не нужно и это… У них совсем другие учителя, и они учат их жить в этом городе. Научили бы и меня, да поздно. Что я, в церковь пойду плясать? Или яйца гвоздем приколачивать?

Они забрали у меня мой город и живут в нем своей жизнью. Ну а я… Я, знаешь, прости меня за бесцеремонность, могу прийти на самую главную площадь, встать, чтоб меня все видели, расстегнуть ширинку, ну и… Ты меня поняла, наверное. Только сначала журналистам напишу, чтоб знали: ожидается политический перформанс.

Родная, я в этот же день стану самым честным, самым принципиальным человеком в городе. У меня интервью будут брать, на меня равняться. Чувственные барышни со старших курсов университетов будут писать про меня проникновенные речи. А многие захотят переспать со мной — ну а что? Я серьезно. Вот, только так и можно здесь стать креативным человеком. Но подумал: я не честный, я не креативный. Я — серый, я, в конце концов, рабочий. А что? Чем не протест, во времена, когда все ненавидят и презирают рабочих, заявить, бросить им: да, я рабочий. Учитель ведь рабочая профессия. Интеллигенция забивает гвозди в яйца. Интеллигенция в костюмах хомячков ходит. Какое отношение я имею к интеллигенции? Да никакого. Гори она огнем, эта интеллигенция.

И конечно, нужно уезжать. Ведь этот город рабочих не любит. А стране они, знаешь, как нужны! А что ты видишь в нем? Чего хочешь? Эх, бросила бы писать свои весточки и отправилась сюда, ко мне. Здесь хорошо! Я обещаю тебе, здесь все будет хорошо.

Но так и вижу, как ты смеешься: сколько людей рвутся в этот огромный город, делают все, на что только хватает сил, чтобы попасть сюда, зацепиться хоть за окраину, хоть за съемный угол в коридоре, хоть за конечную станцию пригородной электрички, а он уже родился в нем и бежит отсюда. Чудак-человек. Но не я один бегу. Ты же читаешь, как и я, все эти ленты. Ты видишь, что происходит такое, что хочется бежать безоглядно, закрыв руками уши.

Все эти „новые умные”, со своей стильной небритостью, велосипедами, гаджетами, непременными разноцветными кедами на босу ногу и презрением к алкоголю, едут на острова, в экзотические государства, лежат там под пальмами и пишут свои гневные заметки про кровавые репрессии на родине. Хоть бы они все уехали, что ли, — чуточку легче бы стало дышать. А я туда не поеду. Что я там не видел? Я всю жизнь читал Достоевского и Максима Горького. А от них не уедешь. Весь мой дауншифтинг — здесь, на автобусных конечных в незнакомом городе, в тишине чужого часового пояса. Россия — единственная страна в мире для меня, ничего другого у меня нет.

Здесь еще чувствую, как мое сердце бьется, и здесь у меня пока получается надеяться.

Жаль, я не очень люблю детей, тем более новых, да и людей вообще. Но я люблю литературу, и эта любовь помогает мне учить их. Я просто не знаю, куда себя деть еще — с этой своей литературой. Кем еще работать? Так думал и раньше: на кого еще учиться? Что же я буду думать дальше…

Прости, что делюсь всеми этими печалями. Кто, как не ты, поймет их? А не поймет, так хотя бы прочтет и ответит. Например, что ничего не поняла. Я рад любому твоему ответу. Я привязался к тебе так, как некоторые говорят „привязался к жизни”. Не понимаю смысла этого выражения. Как можно привязаться к жизни? Бред какой-то. Пока ты живешь, ты и так привязан к ней, ты рождаешься привязанным к жизни. Что же представляют собой те, кто „не привязан”? Но когда получаю конверт с новой весточкой от тебя, я, кажется, начинаю понимать значение этих слов, которое не объяснить другими. Твои письма привязывают меня к жизни, ты привязываешь меня к ней. Только помни, что у меня теперь новый адрес, прошу тебя.

Ах да, забыл: напротив моего дома стоит церковь. Каждое утро здесь бьют колокола, так что жить я буду в какой-то степени, как у Христа за пазухой. Встану, помолюсь, выпью кофе. И на работу. Я пока еще не был в школе, но смотрел по карте: здесь их несколько, поблизости к моему дому. Должны взять: что у них, учителей литературы много? Вот уж не поверю.

Целую ладони твои. Жду весточки.

Ваня».

День первый

Упаковав письмо (или, как он называл, весточку) в конверт, Иван Матвеевич аккуратно запечатал его, прижал к сердцу и закрыл глаза. Затем положил конверт на письменный стол и подошел к окну — большому и широкому, с массивным подоконником. Посмотрел на него, провел по нему рукой — вроде чистый, — уселся и начал рассматривать происходящее на улице. Бородатый мужике пакетом, набитым каким-то тряпьем, подгонял усталую собаку, две девочки в одинаковых розовых куртках и белых шапках, смеясь, перебегали дорогу — хотя необходимости торопиться никакой не было, автомобили здесь проезжали редко. Крепкий парень в кожаной куртке, на вид еще совсем молодой, орал непотребности в трубку мобильного телефона. «Вот кого ты будешь учить», — промелькнула в голове грустная мысль, и он встал, прошелся несколько раз по комнате и вновь вернулся к конверту. Взял лежащую рядом ручку и написал в углу конверта, там, где адрес, только немного ниже, несколько цифр. Затем достал телефон и набрал все те же цифры в SMS. Подумав, отправил. Прошел на кухню, открыл дверцу холодильника и достал бутылку с водкой.

— Местная, нижегородская, — пробормотал он, осматривая бутылку. — Вот и попробую. — Плеснул водку в стакан и выпил не закусывая.

Из окна кухни открывался вид на забор — видимо, по соседству с домом намечалась большая стройка, но она еще не началась, а забором обнести успели.

— Уныло, — морщась от водки, произнес Иван Матвеевич. — Но ничего, мне ж не на кухне жить. — И он как-то глупо хихикнул.

Водка подняла ему настроение и добавила, как это часто бывает, активности, желания что-то делать — собственно, ради этого он ее и пил. Через пару минут учитель уже выходил из подъезда и, сжимая в руке конверт, бодро перепрыгивал лужи и грязь: асфальтированного тротуара перед домом не было, и, чтобы выйти на дорогу, нужно было постараться.

— Что ж тут будет, когда дождь пойдет, — беззлобно ворчал он.

Преодолев грязь, учитель посмотрел в небо, чтобы узнать, не собирается ли взаправду пойти дождь, и тут же обомлел. О небе пришлось забыть: из углового окна соседнего дома на него смотрел, и смотрел совсем не добрым взглядом бритый парень, а может быть, и мужик. Он был раздет по пояс или вовсе раздет — этого нельзя было увидеть, глядя снизу на третий этаж. Но даже с такого расстояния учитель мог убедиться, что парень здоров, как медведь, весит вдвое больше него и при случае сможет убить одним ударом: руки его огромны.

Парень смотрел на него в упор, не отрываясь, рот искривлен то ли усмешкой, то ли злобной гримасой, и, дождавшись, когда учитель, смущенный, отвел взгляд и сделал вид, будто и не видел его, крикнул на всю их тихую улицу:

— Эй!

Повинуясь голосу, Иван Матвеевич поднял голову, но туг же снова отвел взгляд.

— Ты зачем сюда приехал?

— Нельзя реагировать, нельзя, — бурчал себе под нос, внезапно протрезвев и ускорив шаг, учитель.

Для пущей, как ему казалось, убедительности он посмотрел на свои наручные часы. Но тут же осознал, каким нелепым вышло действие: парень захохотал, да так, что не мог остановиться. Смех его был угрожающим: он раскатывался как гром на внезапно потемневшем над учителем небе. И в этом смехе Иван Матвеевич слышал отчетливо: встречу на улице — просто убью, даже спрашивать ничего не стану. Все, что нужно, уже спросил. А ответ? Да зачем он, и так все ясно. Бродячий пес приехал не к тому хозяину, не знал, кто всем здесь заправляет.

Учитель шел по середине улицы, самой что ни на есть типичной для этого города — по таким, должно быть, бродил молодой Горький, — окруженный слева и справа маленькими покосившимися домами; он уже исчез из зоны видимости парня, а смех все еще громыхал над ним. Ему казалось, что этот смех схватил его за горло и больше не отпустит никогда. Учителю стало страшно, и он захотел бежать. Но тут забили в колокола служители церкви, приглашая всех жаждущих спасения на вечернюю службу, и громогласный бой заглушил казавшийся дьявольским смех.

— Бог со мной, — прошептал Иван Матвеевич. — Бог не даст мне пропасть.

Но, надеясь на Бога, он все-таки решил поискать и другие способы защиты. Первым и самым простым был звонок хозяйке квартиры. Узнав причину, а также услышав панику и обреченность в голосе нового квартиранта, женщина рассмеялась:

— Так это ж Витька. Он дурной. Башку ему года три назад проломили. Я скажу, чтоб тебя не трогали. Но здесь, конечно, он авторитет — а сложно ли, одни деды да бабки вокруг живут. Нормальные люди отсюда едут. Ну, ты извини, конечно. Это я не о тебе. — Учитель не помнил, когда они перешли на «ты», но ситуация заставила смолчать. — Скажу, не боись. Будешь родственник мой. Только не откуда ты приехал, упаси Господь. Из Ленинграда, например. Ну, или придумай сам, ты городов, наверное, много знаешь.

Последние слова не обнадеживали — из них было ясно, что учителю не избежать личного общения с Витькой. А поэтому во вторую очередь он решил разжиться оружием. Эта идея, конечно, не могла прийти ему в голову сама по себе, но в поисках еды и возможности отправить все-таки письмо он забрел в большой торговый центр в самом центре Нижнего, где, как ему представлялось, все это должно было быть. Да и водочки не помешало бы хлопнуть после такого стресса. Или хотя бы пивка. Однако вместо опьянения Иван Матвеевич был второй раз за сегодняшний день отрезвлен. Копаясь в своих мыслях и бормоча что-то неразборчивое, он обнаружил себя между высоких стеклянных рядов с пистолетами и сам ахнул от неожиданности.

Навстречу ему шел улыбчивый консультант, начиная традиционный для таких ситуаций разговор:

— Вам что-то подсказать? Заинтересовались?

— Ой, нет, что вы, — смутился учитель, косо поглядывая на пистолеты. — Хотя…

Он вспомнил обнаженный торс Витьки, его смех, несущийся по улице, и слова хозяйки, что придется что-то «объяснить».

— Мне нужно будет человеку объяснить… — пробормотал учитель.

— Простите, что?

— Нет, нет, это я так… Но вообще интересно у вас тут, интересно.

— Для объяснений, — улыбнулся продавец, начиная соображать, с кем имеет дело, — наши пистолеты не подойдут. Они для игр, спортивных соревнований… Ну, вы, должно быть, знаете.

— Да, да, конечно, — поспешил согласиться учитель, снял свои толстые очки и начал протирать их платком, благодаря чему полностью перестал видеть консультанта. — То есть стрелять ими бесполезно?

— Абсолютно, — подтвердил продавец. — Никакого эффекта это не произведет. Разве что недоумение.

— Хорошо, — проговорил Иван Матвеевич, надевая очки. — Мне нужно для самозащиты, знаете.

— Для самозащиты — вежливая, интеллигентная улыбка.

— Что вы сказали? — теперь уже не понял учитель.

— Шучу, конечно. Пройдемте со мной. — Продавец ухватил его за локоть. — Травматическими пистолетами, как вы, наверное, уже догадались, мы не торгуем. Но обратите внимание на эти ножи. Очень много вариантов складных ножей, на любой вкус, от очень известных марок до авторских работ, сделаны с настоящей любовью, в единственном экземпляре.

— Ножи? С любовью? — переспросил учитель.

— Да, — ответил консультант. — Только я вам их, скорее всего, не продам. Вы вызываете у меня подозрение. — Эти толстые, вопиюще старомодные очки, какой-то нелепый портфель, куртка болотного цвета… Он оглядел Ивана Матвеевича с ног до головы. — Вы похожи на какого-то маньяка, ей-богу. Вот вы чем занимаетесь по жизни?

— Я? — Учителю стало неуютно. — Я преподаватель литературы. Да, простой преподаватель литературы.

— Тогда тем более, — покачал головой продавец. — Что может быть опаснее вооруженного преподавателя литературы?

— Да много что, если честно, — оживился Иван Матвеевич. Он хотел было рассказать ему о своем страхе, но спохватился и выпалил: — Знаете, что. Продайте мне его, пожалуйста, а я уж как-нибудь разберусь.

— Ну и какой же нож вам приглянулся, преподаватель литературы? — спросил продавец.

— Этот. — Он ткнул пальцем в первый попавшийся нож.

— Неплохой выбор, — произнес продавец, доставая нож. — Клинок листовидной формы, восемьдесят миллиметров, толщиной три с половиной. Полуторная заточка, цельнометаллическая рукоятка симметричной формы. Верхний выступ, как вы видите, служит удобным упором для руки, а также им удобно открывать бутылки. — Тут он подмигнул учителю. — А вам это наверняка пригодится.

— Тяжелый? — спросил учитель.

— Несмотря на цельнометаллическую конструкцию и повышенную прочность клинка и замка, нож весит всего 150 граммов, что вполне приемлемо для повседневного ношения, согласитесь?

— Соглашусь, — вздохнул учитель, доставая кошелек. Хотя он, конечно, мало что понял из этой короткой речи продавца.

— Ну так, признавайтесь, преподаватель литературы, — сказал продавец, пробивая чек, — что вы собрались им делать?

— Цветы срезать, — почему-то ответил Иван Матвеевич и сам удивился собственным словам.

Ему вдруг вспомнилось, как во времена школьной молодости он прогуливался по парку со свой первой возлюбленной — девица была старше на несколько лет и уже обучалась в университете, — прогуливался с маленьким складным ножиком в кармане, который ему подарил кто-то из родственников. Его переполняли чувства, и, проходя мимо клумбы, он вдруг решил сделать своей спутнице подарок. С радостным криком он забрался в самый центр клумбы и начал срезать цветы, пока не набрал приличный, на его взгляд, букет. Прохожие с удивлением смотрели на молодого человека, а девица ругалась и призывала прекратить.

— Дурак ты, — сказала она в сердцах, — не можешь купить букет, так хотя бы не кривляйся.

Отдала ему букет и зашагала прочь, и больше будущий учитель никогда ее не видел. Тогда он с горя выбросил ножик, который посчитал причиной всех несчастий, в ту же урну, что и срезанные цветы, символически расставаясь с прошлым.

— Спасибо, — коротко сказал Иван Матвеевич и положил нож в карман.

— Удачи, — ответил продавец.

Покинув пределы магазина пистолетов и ножей, учитель начал было погружаться в собственные мысли, как он привык это делать, но увидел автомат для приема платежей.

— Хм, интересно, может тут? — пробормотал он, нагнулся над экраном автомата и начал рассматривать значки и логотипы. — Не то, не то… МТС, «Мегафон». Так, а это что? Вот! Вест, вест… Тьфу ты. Вест — это же запад. Не могли даже это, исконно русское слово, не испоганить. Черти… — Тем не менее он обрадовался и начал судорожно копаться в кошельке, извлек оттуда несколько мятых купюр и дрожащей рукой вставил в отверстие для приема денег. И по внешним признакам, и по внутренним ощущениям ему было пора выпить. — Тлетворное влияние Запада, — проворчал он и сам же посмеялся над собственными словами.

— Вот теперь все хорошо, — сказал сам себе, отходя от автомата, и повертел головой в поисках алкогольного маркета или хотя бы магазина «Продукты». Но в разные стороны от него уходили казавшиеся бесконечными ряды брендовой одежды и дорогой косметики, и даже на карте торгового центра, которую он изучал в течение минут пятнадцати, ни одного магазина, где хотя бы гипотетически мог продаваться алкоголь, не обнаружилось.

Закончив изучение карты, учитель вдруг обратил внимание, что его правая рука находится в кармане, крепко схватив нож. Это осознание словно ударило током, он разжал пальцы, выпустил нож и резко выдернул руку из кармана.

Уже на выходе из торгового центра Иван Матвеевич обнаружил синий почтовый ящик и с удовлетворением опустил в него письмо. Первый день в новом городе был прожит не зря. Сделаны все запланированные дела, и еще оставалось время, чтобы попить водки в одиночестве и подумать о смысле — а то и бесполезности, все зависело от количества выпитого, — своего существования. Он присел на лавочку неподалеку от церкви, как будто специально утонувшую в ветвях массивных деревьев и щедро осыпанную сухими листьями, чтобы встретить здесь вечер, но вспомнил о Витьке и тревожно оглянулся. Нет, лавочка не была видна из того дома, но учитель рассудил, что рисковать не стоит, хлебнул из горла водки и отправился домой.

День второй

Уснуть на новом месте было тяжело. Всю ночь учитель ворочался, просыпался, тревожно всматривался в тишину, вставал, бродил по комнате и вновь ложился.

— Сон алкоголика, — бормотал он, закутываясь в одеяло, но через пару минут сбрасывая его. В какой-то момент он решил подойти к окну, взглянуть на укутанные ночью купола церкви и несколько раз перекреститься. Вроде бы полегчало.

Под утро Ивану Матвеевичу приснился странный сон. Как будто он стоит в коридоре какой-то незнакомой квартиры, затопленной водой. Воды было выше чем по колено, и странная, понятная только во сне логика подсказывала, что вода прибывает. Навстречу ему вышел мужчина в домашнем халате и аккуратных очках с позолоченной оправой. У него были редкие усики и жиденькая бородка, он вышел из комнаты, заглянуть в которую Ивану Матвеевичу никак не удавалось, и направился, преодолевая сопротивление воды, в его сторону. Мужчина не смотрел на него и, лишь когда подошел практически вплотную, поднял свой взгляд, и Иван Матвеевич невольно отшатнулся.

— Стой, дурак, — прошептал он себе, — здесь же вода.

Во взгляде мужчины не было ничего страшного, не было даже удивительного. Обыкновенный взгляд человека, достигшего возраста тридцати лет. В нем отражался каким-то холодным огоньком груз знаний о жизни, накопленных за годы молодости, смешанный с усталостью и надеждами, что предстоящие годы от тридцати до сорока — это и есть настоящая жизнь во всей ее полноте. Что все эти знания, которые вызывали раньше тревогу, сейчас начнут приносить прибыль: страдания сменятся удовольствиями, беспокойства — уверенностью и уютом. Во взгляде читалось свершившееся буквально вчера расставание с иллюзиями, и радость от этого расставания, и чувство очищения, и ожидание того, что в жизни теперь будет меньше смысла, но больше счастья. Иной человек просто отметил бы, что взгляд был открытым, спокойным и доброжелательным, но Ивану Матвеевичу хватило доли секунды, чтобы прочесть в нем все. Мужчина напомнил учителю его самого — только лет десять назад. Иван Матвеевич, конечно, знал то, что незнакомцу еще только предстояло выяснить: и последующие десять лет не принесут ему успокоения, а разница лишь в том, что по прошествии этих лет уже не будет надежды. Правда, будет другая. Но ее бы незнакомец все равно не понял, да и рано было понимать. Учитель жил от надежды к надежде, он знал, о чем речь.

— Как замечательно, что вы приехали, — сказал мужчина, протягивая руку.

После этих слов ни о каком сне можно было не мечтать. Словно ужаленный, Иван Матвеевич подскочил на кровати и потянулся к бутылке, предусмотрительно оставленной на полу. На этот раз он непредусмотрительно отхлебнул больше, чем обычно, и чуть не поперхнулся. Проснувшись окончательно, подошел к окну и долго всматривался в тишину улицы, стены церкви напротив и забор перед ней, мусор, подгоняемый ветром. Медленно рассветало.

Иван Матвеевич постоял немного возле одного окна и подошел к другому. Оттуда открывался другой вид: на худые заборы, которые скрывали покосившиеся деревянные развалюхи. Хотя, что там было скрывать: бедность и уныние живущих там людей не скроешь. Доживающих, подумал учитель. Отчего-то ему казалось, что в таких развалюшках могут жить только старики, такие же дряхлые, как их дома.

В здоровом и сознательном возрасте ни один человек не мог бы приехать сюда и поселиться здесь добровольно. Кроме него — эта мысль согревала учителя, нашептывала о его какой-никакой, а все-таки уникальности, оригинальности: ему сорок лет, а он все еще живет наперекор правилам однообразного мира. А может, грела и вовсе не мысль, а водка, которая уже мягко обволакивала его живот и мозг. «Надо же в школу идти, знакомиться…» — проскочила мутная мысль. Он открыл форточку, чтобы впустить в квартиру свежий утренний воздух.

В новом жилище учителя, неприхотливого и непритязательного человека, напрягало только одно. Да и то напрягало время от времени — когда он хотел взглянуть в окно в сторону деревянных домишек. Пристройка к его дому, закрывавшая практически половину широкого окна. Смотреть на подгнивающее дерево, а также грязь, скапливающуюся в проеме между стеклом и стеной пристройки, и редких, но все же вызывающих неприязнь насекомых ему не хотелось. Но приходилось, так или иначе. «Зачем ее построили? — икая, думал учитель. — Сарай, что ли, какой-то? И кто им пользуется?» Да, по внешнему виду пристройка напоминала именно старый сарай. Ветхая дверь была заперта на ржавый замок — глядя на него, учитель сделал вывод, что туда давно не заглядывали. Получится ли открыть этот замок, если он такой ржавый? Да и вообще, к чему было ставить этот дурацкий сарай вплотную к стене дома, тем более к окну?

— Тебе-то что? — устало сказал Иван Матвеевич и бросил взгляд на конверт, лежавший на подоконнике. Это была весточка, полученная еще до отъезда. Он зачитал ее до дыр в дороге, несколько раз перечитал на новом месте, вертел в руках, даже сидя в туалете. Наверное, он знал текст уже наизусть, но, увидев конверт снова, не смог удержаться, раскрыл и извлек заветный лист. Письмо было напечатано, хотя свои он писал всегда от руки.

— Пока она еще напишет, — вздохнул учитель и приступил к чтению.

«Дорогой мой! — обращалась к нему собеседница. — Наверное, ты поступаешь правильно. Понять твою логику для такого человека, как я, видимо, невозможно. Что поделаешь, я приземленная. Мне нужен город-комфорт, мне нужны отношения без заморочек. Мне нужна возможность жить и чувствовать, что живешь. А сегодня это, наверное, есть только здесь. Я не знаю, что нужно для того, чтобы уехать отсюда, как вообще нужно думать и как понимать жизнь. Вас — тех, кто родился здесь, — не понять. Вы всё видите с какой-то другой стороны, и ты не единственный в этом смысле, а “один из”.

Пусть тебе и приятно, когда я признаю твою уникальность, но она совсем не в том, что ты не видишь в упор прелесть Москвы. Да и не в том, что ты ищешь счастья. Счастья ищут все, каждый человек только этим и занят — постоянно ищет счастья. Вот и я пишу это письмо, а сама думаю о своем счастье: когда оно настанет и каким оно — главное — будет. Если в поисках своего счастья ты уезжаешь за тридевять земель, то как тебя можно судить? Ради счастья можно делать все.

У тебя понятная, честная и благородная профессия: учить детей. Но она, конечно, требует самоотречения. Что может она принести тебе, тем более в сорок лет, а тем более в провинции? Я помню свою учительницу литературы. Она учила нас понимать друг друга, видеть людей и их намерения. Она любила книги, да, но мне кажется, литературу нельзя преподавать как любовь к книгам. Литература — это мотивация людей, это то, что движет их поступками, учит, чего ожидать в той, большой жизни, куда тебя выставит однажды, как на мороз, школа.

У нас была такая игра: класс разделялся на футуристов, символистов и кто там еще был, не помню. В футуристы пошли “прогрессивные” парни и креативные девочки. Они и сами писали стихи, играли в группах, ходили по клубам и употребляли наркотики. В общем, элита, творческая интеллигенция. Сами нарисовали какие-то плакаты, перемешивали Маяковского и Хлебникова с собственными произведениями, кричали что-то, были разодеты в длинные шарфы.

Их мало кто слушал. Когда в школе были субботники и все убирали мусор и помогали сажать деревца, футуристы стояли рядом, засунув руки в карманы, и, щурясь, наблюдали за снующим “пролетариатом”. Они наотрез отказались работать руками и смеялись в лицо учителю. “Интеллигенция, мля”, — говорили про них наши рабочие парни. Символистами, а точнее, символистками стали романтичные девочки, которые сами писали стихи, но другие — про дым из-под ресниц, про кровь-любовь и “ты с другою ходишь”. Многие из них были по-настоящему красивы, но, признаться, глупы.

Наверное, они и сами понимали это. До настоящих поэтов-символистов им было далеко, но их это и не волновало: нам наплевать, какой там ямб, говорили они, мы чувствуем сердцем: “Этот стих про меня”. Ну а в третью группу (как же их звали, этих?., ну, ты знаешь) пошли все те, кто сейчас стал “офисным планктоном”, — все скучные, серые мыши, некрасивые девочки, ботаники и мальчики, которым откровенно поэзия была побоку, и им просто нужно было куда-то примкнуть. А мне никакая из этих групп не нравилась, да и стихи не особо нравились. Я выбрала Есенина. Не за его поэзию, а за его жизнь. Когда подошла моя очередь выступать, я сказала: “Представляю Сергея Есенина, который ни с кем из вас не водился, и будь он сейчас здесь, а не я, он бы тоже не примкнул бы ни к одной кучке, а выступал отдельно. Кучки бессильны, а личность — всесильна”.

Может, я тогда неверно понимала Есенина, но для меня идеалом так и остался тот, виртуальный Есенин. К сожалению, я не такая. Я знаю, чего хочу, — да, я недавно здесь, но я не буду же всю жизнь писать эти весточки! — знаю, что не взорву мир, не стану посреди толпы и не крикну, что вот она я, что вы мне не нравитесь и я вас всех сделаю ценой своего таланта и железной воли. Нет, я это не смогу, потому что знаю: ни таланта, ни чудовищной воли у меня нет. Но из того, на что способна, я выжму максимум. Мне не нужен для этого мужчина — да, ты, наверное, расстроишься, ты же подкатываешь ко мне. Ты пишешь неплохо, но что с того? Ты разве Есенин?

А мне дороже всего в жизни свобода. Свобода — это способность дышать, когда ты это умеешь, у тебя не отнять это умение. Ты никогда не сможешь полюбить что-то другое, если ты влюблен в свободу. Я здесь немножко завидую тебе: у тебя свободы в избытке. Вот так бросить все, уехать в глубокую провинцию, начать полностью новую жизнь может, наверное, только абсолютно свободный человек. Ты больше свободен.

Я сижу в этом городе и пишу письма, а по вечерам думаю о будущем и смотрю в окно двора. Там вспыхивают и гаснут фары, и возвращаются домой те, кто уже стал здесь своим, — возвращаются улыбаясь. А утром снова пишу. И потом, задумываясь о тебе снова, я перестаю завидовать твоей свободе. Знаешь почему? Она непродуктивна. Тебе не хватает силы. Атам, где есть свобода, сила обязательна. Свобода без силы — это просто болтание в проруби. Извини уж. Я тебе этого не желаю. Я просто говорю, как есть. Из-за моей прямолинейности от меня уходил не один мужчина. Но мне моя прямолинейность дороже — я так и говорила.

Тебе нужно обрести силу, иначе что твоя свобода? Сюда, в этот город, едут сильные, а кто едет отсюда? Сила, свобода и счастье — вот что здесь главное. Огромный город живет этим. Если ты уезжаешь отсюда — значит, тебе не хватает свободы, не хватает силы, не хватает счастья. Я знаю, что ты несчастлив, как ни скрывай это, иначе зачем бы ты писал мне? Ты несчастлив потому, что тебе не хватает условий. Ты пишешь, что все перетерпишь. Терпение, переживание невзгод — это не сила. Сила — это нетерпение. Когда ты не можешь смириться с тем, как живешь, и ломаешь свою жизнь, взрываешь свою жизнь, как бомба, и создаешь новую реальность.

Скажу по секрету, хотя ты наверняка это где-то слышал: мужчинам, способным на это, и достаются такие женщины, как я. Скорее так: именно таким мужчинам вообще достаются женщины. И даже — считай, что я шепчу тебе на ушко, по секрету, — ты можешь быть учителем литературы. А ты то спрашиваешь, красивая ли я, то просишь фоточку, то отвешиваешь необязательные комплименты — зачем, если ты даже не видел меня? Но я отвечу: да, я красивая. Если тебе действительно это так важно знать, если ты не хочешь получать весточки от некрасивой женщины и тратить свое время на них. Скажу тебе больше: я как раз такая, о которых пишут в Интернете, — тебе покажется глупым, ну и ладно, — меня трудно найти, легко потерять, но невозможно забыть».

На этих словах учитель поморщился. «Все-таки вот это писать было необязательно», — подумал он.

«Знаю, — как будто ответила его собеседница. — Но что поделаешь, если в этой банальной и такой популярной форме выражено, собственно, все, что надо. Зачем придумывать что-то еще?

Учи мужчин понимать женщин, а женщин — понимать мужчин. Учи понимать, в какой стороне искать счастье, и учи искать дорогу к нему, а если дороги нет — так прокладывать ее. Да и учись потихоньку сам, хотя как-то странно мне, незнакомке, объяснять это взрослому серьезному человеку. Просто пойми: а зачем вообще нужна твоя литература, не за этим'?

Отвечаю на твой последний вопрос. Писать конечно же буду. Сообщи новый адрес — и нет проблем. Просто, может, письмо будет идти дольше. Ну а так — все то же самое.

Хочу, чтоб у тебя все было хорошо. Такой неуверенный, запутавшийся, но ты все-таки симпатичен мне. Да и жизнь тебя сейчас будет проверять: готовься к стрессам и неожиданностям. На новом месте всегда так. Будет непросто. Так что тебе понадобится удача, которой тебе и желаю.

Обнимаю тебя».

Некоторое время Иван Матвеевич ошалело смотрел на последнюю строчку и не мог оторваться от нее. В голове как будто что-то перемкнуло. Он вдруг понял, что ответил ей так, как будто вообще не читал письма. Что ей с того, что он закусывал огурчиком, все эти «совершенные мгновения».

— Я отвечал не ей, а на свое, как будто и не видел, что она пишет, — тихо сказал он вслух.

Водка ударила в голову, и он принялся искать бумагу, переворошил содержимое шкафов, пару собственных, еще не разобранных сумок, с которыми приехал, но бумаги нигде не оказалось. Зато оставалась водка, и учитель, терзаемый осознанием неправильного ответа, решил допить ее до конца.

— Не пойду сегодня в школу, — сказал он вслух, делая акцент на каждом слове, и тут же пьяно рассмеялся двусмысленности сказанного. — Слишком много событий за одно короткое утро.

Через час он ехал в автобусе, обозревая из окна Нижний Новгород. Увиденное не производило впечатления. Город был небогат, центр стоял в запустении — исторические здания то тут, то там были обнесены заборами, но никакого ремонта за ними не наблюдалось, скорее это была подготовка к сносу. Даже набережная не производила впечатления: река в городе как будто существовала отдельно, не нужная никому.

К берегам были пришвартованы какие-то обшарпанные катерки: похоже, в свой последний рейс они выходили многие годы назад. Спуск к реке с обоих берегов был завален мусором, да и в самой воде его хватало. Отъезжая от центра, автобус заворачивал в квартал старых, потрепанных жизнью деревянных домов вроде тех, на которые он смотрел из окна и в одном из которых сам теперь жил, а дальше начинались унылые массивы спальных районов: многоэтажки, сетевые универсамы, уродливые стеклянные торговые ряды, склады, обитые сайдингом, огороженные платные парковки и ржавые, оставшиеся еще с советских времен низенькие гаражи.

«Может, я сел не на тот автобус?» — думал учитель и выпрыгнул из задних дверей за пару остановок до конечной, не желая продолжать маршрут. Его уже мутило от водки, и чувствовал он себя неважнецки. Желания пить больше не было, на смену пришло резкое и непреодолимое желание спать. Он прислонился к какому-то гаражу, осмотрелся по сторонам, не идет ли кто — люди были, но вдалеке, — и сунул два пальца в рот. Выпитое утром и съеденное предыдущим вечером, смешавшись в сплошной вонючий поток, устремилось наружу, заливая стену гаража и ботинки Ивана Матвеевича, и без того грязные.

«На свободу», — почему-то подумал он. Ему хотелось отвлечься, не концентрировать внимание на том, что он делает — это же так скверно, — но не получалось. Прочищая желудок, сложно думать о чем-то другом. Отплевываясь и тихо ругаясь, учитель побрел на остановку, чтобы сесть на другой автобус и снова отправиться в центр. Светило солнце, день был в самом разгаре.

«Тепло», — сказал Иван Матвеевич радостно, а люди на остановке брезгливо смотрели и отворачивались от него. Какая-то мамаша схватила за руку дочку-подростка и строго сказала: «Отойди от пьяницы». «Интересно, — подумал он, присаживаясь на освободившуюся железную лавку. — Что бы она сказала, узнав, что я приехал учить ее дочь?» А дальше этой мысли ему думать не хотелось, да и не моглось: сначала он уронил голову набок, на собственное плечо, а затем и всем телом плюхнулся на лавку и прекратил что-либо слышать, видеть и понимать. И так до самого вечера.

Когда он очнулся, было уже темно. Смутно разглядев людей, отшатнувшихся от его ожившего тела, он вскочил, поднял из лужи портфель и, бормоча «Извините, извините», поспешил покинуть остановку. «Всё потом, сначала выпить», — судорожно думал учитель. В первом попавшемся магазине, как ни странно, не оказалось водки. Он взял две банки самого крепкого и самого дешевого пива; одну выпил несколькими глотками, не отходя от магазина, вторую же только открыл, отхлебнул немного и поплелся к автобусам.

Прохладным вечером да после банки крепкого пива поездка в автобусе казалась прекрасным приключением, которое он предвкушал, выбирая маршрут. Изо рта текла слюна, толстые очки как-то странно покосились на одну сторону, от безнадежно испачканной одежды попахивало. В какой-то момент Иван Матвеевич стал сам себе противен, но сделал еще пару глотков пива, и ощущение прошло.

Подошедший автобус приветливо приглашал войти внутрь, погреться в тепле, полюбоваться видами города, расположившись на любом удобном месте: ярко освещенный салон был пуст. Спустя какую-то пару остановок сюда набьются люди, но он успеет выбрать себе место. Впрочем, что тут выбирать: конечно, это будет место за кабиной водителя, переднее, его любимое.

Учитель плюхнулся на сиденье, улыбнулся и устремил взгляд в окно. В окне он увидел собственное отражение и отражение салона автобуса, во тьме было невозможно рассмотреть, где сейчас проезжает автобус, но что-то подсказывало учителю, что там нет ничего интересного. А когда будет, ему об этом объявит водитель. «Смешно? — подумал учитель и внезапно начал икать. — Еще как. А вот ехать бы и ехать на первом сиденье полупустого вечернего автобуса, в легком опьянении после одной бутылки пива, по городам и деревенькам, переулочкам и площадям. Так бы и всю жизнь». От наслаждения, которое ему принесла эта нехитрая мысль, он даже зажмурился. Но объявление, сделанное водителем, заставило его вздрогнуть: «Кладбище».

«Неудивительно, что никто не заходит, — пробормотал стремительно пьянеющий учитель и снова взглянул в окно. Автобус действительно проезжал мимо кладбища, за невысоким забором виднелись темные кресты. Иван Матвеевич сделал большой глоток пива, и его вновь потянуло на мысли: «Наверняка обычное кладбище. На могильных плитах лица одухотворенные, смотрящие куда-то вдаль или внутрь себя. Либо полет мысли, либо самокопание. Сколько я таких видел. Никогда — крайние формы эмоций: недовольство или радостный смех. А на деле? Была такая тетка лет пятидесяти, начальница какого-нибудь небольшого отдела, жрала мясо и жирными руками переключала каналы. Была любительницей “Смехопанорамы” Петросяна. А фотография взята двадцатилетней давности, когда она позировала подруге, впервые приехав в Ленинград. „Мы помним тебя такой”, — мысль остановилась, и оставалось бесконечно прокручивать в сознании последнюю фразу: „Мы помним тебя такой”».

Учитель обратил внимание, что автобус давно проехал кладбище, а за время раздумий в салоне появилось приличное количество народу. Возле стояли женщины неопределенного возраста и периодически неодобрительно косились на него, а в особенности на его пиво. Ему они тоже не нравились. Изображая на лице брезгливость, он отвернулся к окну.

— Уступи место ребеночку, — сурово сказала одна из женщин.

Иван Матвеевич снова повернул голову и действительно увидел маленького мальчика. Мальчик был совсем маленький, но учитель не умел определять возраст таких маленьких детей: казалось, ребенок только научился стоять не падая, и вот уже стоит в переполненном автобусе. «Общение с маленькими детьми — это наука, талант, призвание, — подумал Иван Матвеевич. — Оно недоступно людям, отягощенным раздумьями о судьбах мира». Но вслух сказал: «Да, конечно». Мама посадила ребенка на сиденье и встала рядом с ним, оттолкнув учителя и даже не сказав ему спасибо. Но сам мальчик не отрывал от учителя глаз — настолько долго, что тому стало не по себе. Иван Матвеевич сделал последние глотки пива и положил опустошенную емкость в карман.

«Когда маленький ребенок смотрит вам в глаза, он знает о вас все, — думал он. — Он знает, куда вы едете. Он знает, что вы делали 19 ноября 2005 года. Он знает, какой след в истории мира оставите именно вы. Все ваши сильные и слабые стороны, потаенные мечты и невысказанные терзания. Он вас, и, прочитав, отворачивается — вы больше не интересны ему, он больше не взглянет на вас».

Так и произошло. «Прочитав» учителя, мальчик отвел взгляд и оживленно заговорил о чем-то с мамой. Ивану Матвеевичу сделалось совсем неуютно, да и пиво закончилось, и он подошел к двери. Автобус остановился, но дверь не спешила открываться. «Через переднюю не выходим», — крикнул водитель. «Тьфу ты», — выругался учитель и, расталкивая женщин, поспешил к средним дверям автобуса и успел выскочить, когда они уже закрывались. Проводил автобус взглядом и начал осматриваться, где же он вышел. Напротив, через дорогу, похоже, простирался большой парк — по крайней мере, учитель не видел, где бы он заканчивался. В нескольких шагах от него — магазин «Продукты». То, что надо.

«В России если есть два выхода из чего-нибудь или два входа куда-нибудь, и один обязательно закрыт, — мысленно возмутился учитель. — Две двери в поликлинике, два подземных перехода к метро. Если по каким-то причинам невозможно закрыть полностью, объявляется режим: до 20 часов, к примеру. Только в будние дни. А передняя дверь в автобусе? Чем таким отличается она от задней, что добиться ее открытия можно лишь упрашиванием водителя, а то и скандалом с ним, а то и вовсе никак?» Он вспомнил злобное лицо водителя, и у него окончательно испортилось настроение.

Восстановилось оно не скоро. Проблуждав по парку и поразмышляв о своей странной жизни, подчиняющейся каким-то непонятным законам, Иван Матвеевич даже начал говорить вслух, вспоминая собеседницу, которой писал письма, и ее ответ. Ему захотелось плакать. «Если бы не переписка с ней, эти весточки, наверное, вообще бы не выжил, — думал он. — Все, что держит меня на плаву».

Переписка завязалась полгода назад, и хотя они жили с собеседницей в одном городе, они так и не встретились. На его многочисленные предложения она никогда не отвечала, но охотно писала о чем угодно: о свой жизни, в том числе личной, о детских воспоминаниях, о фантазиях, надеждах и чаяниях, о впечатлениях от музыки, кино и даже иногда книг, а главное — читала его послания и, как часто казалось учителю, даже понимала его. Этого было достаточно для того, чтобы считать себя влюбленным. Но об этом он пока не мог написать, ведь это была тайна. Его переезд в Нижний Новгород не помешает общению, уверяла она, уточняя тут же: «Милому, ни к чему не обязывающему общению». Вот только учитель все равно волновался.

«Для чего я здесь? Какая польза мне от этого? — вопрошал Иван Матвеевич в бездонную черноту парка. За тягостными размышлениями он и не заметил, как наступила ночь. — Учить? Но я не хочу. Не люблю. Не умею. Просто надо. Да и чему учить-то, боже? Чему учить?» Такие мысли выдавали в нем последнюю степень опьянения, и частично учитель понимал это сам.

— Надо выбираться из парка, — прошептал он и достал из кармана бутылку с водкой, купленную возле остановки.

Где-то вдалеке он заметил тени: несколько человек шли компанией, еще двое — поодиночке. Они шли по разным дорогам и в разные стороны, заметил учитель. Один из силуэтов направлялся, похоже, в его сторону. Учитель отхлебнул водки. «Может, чудо какое случится? Чего возвращаться домой? Погуляю еще. Что там делать?»

И вдруг он увидел в отдалении, посередине парковой дорожки, по которой шла в его сторону непонятная тень, огромный сияющий цветок высотой с человеческий рост. От неожиданности учитель выронил из рук бутылку, и осколки разлетелись возле его ног. Мир вокруг двоился, троился, даже четверился, как наверняка сказал бы учитель; ему казалось, что все сейчас перевернется вверх дном, и только цветок был отчетливо виден.

Едва учитель отводил взгляд от цветка, как его туг же тошнило, кружилась голова и отказывали ноги, и тогда он впивался глазами в цветок, и ему вновь становилось хорошо. Явление цветка в мутной алкогольной ночи потрясало воображение — он был как высочайшего качества голограмма, не имел ничего общего с реальностью, но при этом был абсолютно реальный. Точнее, даже сверхреальный: он был ярче действительности, четче, тельнее. Но это было совершенно невозможно, это что-то из другой жизни, понял учитель. Мертвенная, недостижимая, идеальная красота. А главное — чувство, которое она вызывала. Это было чувство невыносимости. Необходимо было немедленно ощутить цветок, слиться с ним, впитать в себя его природу, стать ею.

Он начал понемногу приближаться к цветку, а рука сама собой потянулась в карман.

Идти было легко, с каждым шагом он словно пружинил, отрывался от земли — вот, еще немного, и он взлетит. Дорога к цветку казалась единственно возможной, его ноги просто не шли в другую сторону. Становясь все ближе, цветок раскрывался, играл новыми красками и опенками. Приблизившись к цветку вплотную, Иван Матвеевич ощутил его дыхание — оно было ледяным.

Цветок светился, но свет его, яркий вблизи, не проникал в кромешную ночь вокруг — он не был ее частью, но и ночь не могла изменить ничего в нем. В сиянии цветка, казалось, сошлись все цвета, возможные на Земле. Учитель сделал несколько резких движений рукой, но схватить цветок было невозможно — он не был материален и теперь рассыпался на глазах на миллионы светящихся осколков, напоминающих хрустальные.

— Не уходи, — крикнул Иван Матвеевич. — Дыши.

Рассыпаясь, цветок стал окрашиваться алым. Его длинные лепестки словно колыхались на ветру, но, конечно, это был обман — никакого ветра не было. Казалось, что все они сейчас из последних сил тянутся к учителю, стремясь обвить его, но тоже не могли: сил у цветка не хватало, он стремительно покидал реальность ночного парка, а учитель не мог заставить себя сделать еще один шаг навстречу — что-то мешало, как будто между ним и цветком стояла непреодолимая стена. Но в этом последнем движении цветка он увидел угрозу и резко отпрянул.

Цветок вспыхнул, и на миг показалось, что, кроме этого яркого света, в мире больше ничего не существует, что он и есть мир, и уже был один свет, а не было никакого цветка. «Агония», — понял учитель и растворился в свете. Посмотрел на себя и ужаснулся: теперь весь он состоял из плотной черной жидкости. Учитель попытался пошевелить рукой, но она разбрызгивала в разные стороны черные капли. «Я растекаюсь», — прошептал ошеломленно. Маленькие брызги разлетались во все стороны от него и исчезали в ослепительном белом вакууме. Его становилась все меньше: абсолютный свет поглощал черного человека, Иван Матвеевич заметался в панике, он смотрел вниз, направо, налево, вверх — и нигде не мог найти себя. Его не было. Ничего не было. Все исчезло.

Очнулся он на холодной и мокрой земле, ничего не понимая. Над ним было тревожно-синее небо, рядом с ним — камни, комья земли и невзрачные маленькие кустики. «Предрассветное», — подумал учитель, не понимая, кто он, почему он здесь и что с ним было. Кряхтя и охая, приподнял сначала голову, затем и сам приподнялся на локтях.

Он лежал на берегу реки, позади него мрачной стеной высились черные деревья. Иван Матвеевич обхватил голову руками и в этот момент понял, что весь мокрый — и голова, и руки, и куртка, и брюки. Ботинки были полны воды. Как он не заледенел здесь? Ведь так холодно, снег же был, где он? Растаял? А сам он? Ведь сам же он тоже таял? Что с ним теперь? В какой он реальности? В какой приехал город? Кто вообще он сам? Зачем был в воде? Отмывался? Но от чего?

— Боже, — только и хватило сил прошептать, и он снова рухнул на землю.

Тело дрожало от переохлаждения. В сознание стали возвращаться автобусы, на них можно отсюда уехать, где-то там, правда совершенно неясно где, существовал его дом. И туда мог довезти автобус. Только нужно вспомнить, где он. Найти этот автобус. Небо над головой становилось светлее, и оттого еще тяжелей в голове. Казалось, она не выдержит этого неба, которое сейчас рухнет вниз и раздавит его, со всеми автобусами, домами и отчаянными попытками понять, почему он здесь оказался.

— Допился… — Иван Матвеевич вспомнил еще кое-что важное.

День третий

Редкому прохожему, путь которого пролегал тихим вечером мимо дома напротив церкви, стоило бы поторопиться; торопясь по своим делам, он мог бы и не заглянуть ненароком в окно. Но любопытство людей всегда берет верх над скукой. Когда идешь мимо низких и широких окон первых этажей, невозможно удержаться от соблазна посмотреть, что за ними: как обставлена квартира, что за люди живут. И что бы ждало такого любопытного, реши он бросить взгляд в угловую квартиру темного дома? Его ждали бы мертвые, ничего не выражающие глаза тощего, неподвижного человека. Прохожий непременно отпрянул бы, увидев их, и, может, даже поскользнулся на замерзшей грязи и сломал ногу. Лежал бы и кричал, прося о помощи, пока ему не помогли бы встать и не отправили в травмпункт, и с тех пор его жизнь пошла бы совсем иначе, ведь мы знаем, и мелочи способны менять судьбу. А мертвые глаза странного человека так и смотрели бы вперед себя — вроде на него, поскользнувшегося, а вроде и куда-то далеко, поверх него, куда-то, что не здесь.

Но прохожих не было. К вечеру нового дня резко похолодало, на улице кружил ветер и шел мокрый снег. Поздняя осень заканчивалась, и начиналась настоящая зима. «Хорошо, что это было не вчера, — словно робот, чеканил слова Иван Матвеевич. — Я бы умер».

Ему было плохо: по всей вероятности, поднялась высокая температура, но измерить ее было нечем, да и, как считал учитель, незачем. Лекарств в его новом доме тоже не наблюдалось.

Он бросил взгляд на письмо, оставленное на подоконнике.

— Была бы ты здесь, — срывающимся голосом сказал он. — Ты помогла бы мне. Мы бы пили чай с медом или лимоном. И смотрели бы на метель. Это лучше всяких фильмов. В конце концов, есть лишь один фильм — это наша жизнь. Ее и будем смотреть.

Он прислушался: по крыше маленькой пристройки бил град. Зима вступала в свои права прямо на его глазах: это ли не лихой поворот сюжета? Это ли не высокая драматургия?

Иван Матвеевич произвел чудовищное усилие над собой, чтобы оторваться от окна, и прошел на кухню. Открывал дверцы всех шкафов, заглядывал под столы, даже открыл духовку старой плиты, но нигде не нашел ни чашек, ни чайника.

— Остается водка, — мрачно проговорил он.

Вернувшись в комнату, бросил взгляд на куртку:

каким-то непостижимым образом, не приходя в сознание, он успел развесить ее на батарее. Однако куртка еще не высохла, конечно. Обрывки вчерашнего путешествия понемногу всплывали в памяти, но он гнал их от себя, не желая вспоминать. Болело сердце, и руки тряслись. Учитель начал судорожно думать, в чем он пойдет. В одной из неразобранных сумок лежала легкая осенняя ветровка.

— Нужен нож. — Он вспомнил, что на улице темно, а город незнакомый, дома неблагополучные.

Рука потянулась в карман мокрой куртки, но в этот момент в окно что-то громко ударило. От страха учитель аж пригнулся, но понял, что ничего ему не угрожает, и подошел к окну.

Снежок. Обыкновенный снежок, запущенный кем-то в его окно. Расплющенный, он сползал по стеклу под тяжестью собственного веса. Лишь крупицы снега остались припечатанными к гладкой поверхности. Запущенный кем-то. Иван Матвеевич задумался: кем? Всмотрелся в темноту: похоже, град успокоился, и теперь на улице шел обычный снег — но как его было много! Плотная стена снега не давала рассмотреть, что там происходит снаружи. Где-то напротив он мог рассмотреть стену церкви. И все. И стояла полная тишина. Никого не было.

После снежка — а может, и от непривычной для его последних дней трезвости — учителю стало не по себе. Он схватил ветровку, наспех нацепил ее, сунул в карман схваченные со стола мятые банкноты, взял портфель и обулся в стоящие под батареей — конечно, насквозь промокшие — ботинки. Других у него не было.

Опасения Ивана Матвеевича оказались напрасными: он добрался до магазина без приключений, только очень замерз. Бродил между рядами, заставленными бутылками, и вслушивался в незатейливые слова звучавшей в торговом зале песни. Казалось, что песня играет не из неведомо где установленного радиоприемника, а из коробок с консервными банками, деревянных ящиков, тележек, на которых грузчики выкатывают в зал товары, из бутылок с пивом и упаковок с соком; что песней этой пропитано все вокруг в этом магазине — и ряды, и стеллажи, и ценники, и вся продукция, и воздух, которым здесь все дышат.

Музыка словно из далекого прошлого лилась, и учителю вдруг показалось, что звук выцветший. Как выцветает старая фотография, пролежавшая долгие годы в пыльном альбоме, точно так же выцветает и звук. А когда выцветет, звучит так, как выглядит фотокарточка, сделанная в годы молодости мамы, на фоне модных инстаграммных снимков ее школьников-детей. И не потому, что появилось много новой, качественной музыки, а просто потому, что прошло время. Потому что выцветает все.

Лунный, лунный, лунный кот

Свет из лужи пьет и пьет.

Все темней в моем окне,

Лунный, лунный, лунный кот,

Сердце, сердце ждет и ждет,

Но уже давно понятно мне…

— Вам что-то подсказать? — вырвала учителя из мира мыслей улыбчивая девушка-консультант.

— Да, — пробормотал он. — Подскажите мне… — И повернулся к ней. — Если ты видишь огромный, с человеческий рост цветок, нереально красивый, на фоне выцветающего мира, то что это может значить?

Девушка растерялась, но умело скрыла эмоцию.

— Вы знаете, — улыбнулась она, — это вам лучше спросить в отделе цветов. Вот сейчас повернете направо…

— Нет, — оборвал он ее и схватил с полки бутылку. — Водка мне объяснит.

Конечно, водка ничего не объяснила. Она хороший слушатель, но совершенно не рассказчик. Разумеется, если пьешь в одиночестве. Ивану Матвеевичу нравилось выпивать одному, но не отказался бы он и от собеседника. Однако предложить в лоб первому встречному выпить мешала, как он думал, интеллигентность. А сам по себе Нижний Новгород собутыльников ему не предоставлял. Зато помимо своей воли (есть ли воля у городов? — таким вопросом учитель еще не задавался) Нижний становился ему собутыльником. Взглянув на часы в магазине — было что-то около девяти, — учитель решил, что вполне еще может прогуляться по городу. И разумеется, выпить.

Было удивительно и неприятно признавать, но город успел надоесть ему за эти дни. Все автобусы стремились в центр или, по крайней мере, проезжали его. Центр был маленьким и выглядел серо. Возможно, для молодежи здесь существовали какие-то развлечения, как, очевидно, существовали они и для богатых: практически в каждом доме находились двери, уводившие непонятно куда, но вывески или не говорили учителю ни о чем, или просто отсутствовали.

Конечно, была пара современных торговых центров, где проводил выходные местный немногочисленный middle-класс. Были уютные кафешки для влюбленных парочек, спорт— и стриптиз-бары для шумных компаний. Был даже рок-клуб, куда, впрочем, ходили все, даже те, кто рок ненавидит, потому что зачастую идти было больше некуда. Были и кинотеатры. Вот только развлечений для одинокого стареющего учителя, приехавшего сюда непонятно зачем, в городе не находилось.

Едва Иван Матвеевич подумал об этом, как увидел крохотную неказистую дверь. Дверь казалась придавленной большим сетевым рестораном с одной стороны и магазином модной одежды — с другой. Над дней висела неказистая вывеска: «Честная игра».

Сперва он подумал, что это букмекерская контора, — там ему, конечно, было делать нечего, ведь он даже правил, по которым гол засчитывается, никогда не знал. Но, присмотревшись, понял, что это обыкновенный пункт продажи лотерейных билетов. Постояв немного возле входа и отхлебнув пару раз водки, учитель решил войти — тем более, он едва не замерз, а ног так и вовсе не чувствовал.

Стены комнатушки были увешаны длинными списками огромных, двадцатизначных номеров и рекламными плакатами: «Зацепи удачу», «Получи квартиру в центре», «Сорви джекпот и начни новую жизнь».

Устроители лотерей не особо задумывались над рекламной подачей своей продукции — все слоганы были одинаковы и взывали к потребителю напрямую, в максимально доступной форме объясняя ему, что и зачем нужно делать. Возле маленького окошка толпились четверо мужчин неопределенного возраста — не пенсионеры еще, но и не юноши. «Как я, наверное», — подумал учитель. Они напряженно слюнявили лотерейные билеты, скребли по ним монеткой или вскрывали маленькие запечатанные конвертики — в зависимости от того, как была устроена та или иная лотерея. Иван Матвеевич достал из кармана мелочь, дождался своей очереди и высыпал перед продавщицей — аккуратной и строгой пожилой женщиной. Та удивленно вскинула брови.

— Дайте мне какую-нибудь.

— Молодой человек, — возмутилась продавщица, — говорите конкретнее. Здесь собираются люди, которые знают, чего хотят.

Учителю показалось, что она издевается.

— Я хочу выиграть, — сказал он. — Это возможно?

— В мире нет невозможного, молодой человек, — ответила продавщица, поняв, что самостоятельно этот посетитель не определится. — Вот взять хотя бы лотерею «Цветок удачи». — Она многозначительно взглянула на учителя и протянула ему билет.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— У цветка семь лепестков, как вы видите. Каждый из них можно стирать. — Продавщица указала ему ногтем на места, где нужно будет повозить монеткой. — Лепестки совершенно разные, у каждого свой цвет: желтый, зеленый, розовый, фиолетовый. Ну и так далее, — не стала она продолжать. — Но некоторые попадаются два раза. В этом случае вы получаете в качестве утешения новый, точь-в-точь такой же лотерейный билет. Ну, а иногда случается и три одинаковых лепестка. Вот это уже настоящая удача. В случае такого совпадения вас ждет крупная денежная сумма. Ее вы можете посмотреть на обороте. Не стану произносить, у меня от нее дух захватывает. — Учитель перевернул лотерейный билет и промолчал, а продавщица продолжила: — Выигрывают здесь, конечно, редко. Да и стоит она… У нас, в общем, это самая дорогая лотерея. Можно сказать, выбор элиты играющей публики. — Учителю снова показалось, что она усмехнулась. — Но зато если уж выиграете, так выиграете.

Учитель замешкался.

— Берите, — подытожила продавщица. — Ваших денег здесь хватает.

— Спасибо, — ответил он, взял билет и отошел от окошка.

В углу стоял небольшой стол, учитель вклинился между сосредоточенных мужчин, достал монетку и начал стирать напыление с лепестков. Красный, зеленый, желтый, синий, черный… Хм, засомневался учитель, а бывают ли черные лепестки у цветков? И вдруг его что-то кольнуло в сердце: а у того были? Вроде бы нет. Наверное, выиграть в эту лотерею такие же шансы, как найти черный лепесток у цветка. Красный! Снова красный! Ну надо же, оживился он. А что, если вдруг? В голове понеслись шальные мысли: «А что, если я выиграю? Стану богат, какая тогда будет разница, кто я, где я? Сразу же напишу ей! Точно, я сразу же напишу ей!» Он зажмурился и быстро стер последний лепесток. Затаив дыхание, открыл глаза и… Лепесток оказался оранжевым. Его ждал утешительный билет.

Словно вынырнув из временного помешательства, Иван Матвеевич посмотрел вокруг. Все также разговаривала с кем-то бабушка-продавщица, все те же висели рекламы и таблицы на стенах, все с той же сосредоточенностью елозили монетками по своим билетам незнакомые мужчины. «Может, с кем из них забухать? — невесело подумал учитель. — И повод будет: проиграются ведь. Хотя нет, о чем они способны думать, кроме лотерей?» И тут он заметил главное изменение, которое произошло в пункте продаж, пока он возился со своим цветком.

Пришли девушки. Иван Матвеевич даже отказался поверить своим глазам, но это было так: слева от него вместо тучного мужика с кипой лотерейных билетов сидели, по всей видимости, студентки — учитель оценил их как очень красивых. Девушки сияли молодостью, они были закутаны в белые шарфики, а головы покрывали стильные, видимо дизайнерские, шапочки. Одна была в пальто, другая одета в модный пуховик с какими-то странными картинками и непонятными, ничего не означающими надписями.

Учитель опустил глаза и увидел, что вторая девушка в очень короткой юбке, несмотря на мороз. Девушки заметили взгляд учителя и повернулись к нему, замолчав. В руках каждая из них держала по лотерейному билету. Он понял, что нужно что-то сказать.

— Вы меня извините, — начал он. — Просто это так неожиданно — увидеть вас здесь. У меня возникло ощущение чего-то нереального, какого-то сбоя в программе. — Он попытался пошутить и неожиданно вспомнил необъяснимый голографический цветок на фоне черной ночи. По телу пробежала дрожь.

— И что же? — почти хором спросили девушки.

— Ну, вы, здесь… среди этого всего, играющие в лотерею… Такие все… — Он замялся. — Ну, это как если бы я увидел вас в пивной.

— А, — кивнула одна из девушек. — Так мы и в пивной были.

— Да, — подтвердила вторая. — Мы только что оттуда.

Учитель перестал что-либо понимать.

— Мы изучаем городское дно, — сказала первая. — Исследуем, так сказать, его жизнь, как микробы.

— Ватно-марлевые повязки только забыли надеть, — добавила вторая, и обе засмеялись.

— А не помешало бы, — оглядывая помещение, резюмировала первая. Ее взгляд остановился на учителе. — Вот вы что выиграли?

— Я? Ничего, — ответил учитель.

— А зачем вы вообще играете?

— Я не играю, — сказал учитель. — Я вообще зашел сюда погреться. Я, наверное, первый раз в жизни купил билет лотерейный.

— Ну да, первый, — недоверчиво сказала одна из девушек, оглядывая его с головы до ног. — Небось ботинки новые хотите выиграть?

— Послушайте… — начал Иван Матвеевич.

— Нет, ну мы же видели, как вы стирали. Что вы хотели выиграть? Деньги? Много денег? — прищурилась девушка. — А зачем вам они?

— Да мне незачем, — ответил учитель честно. — Я вообще не знаю, зачем мне деньги. У меня все, что нужно, есть.

— Кроме ботинок, — усмехнулась вторая девушка. — Мы вас сфоткаем, можно? — Она достала мобильный телефон. — Вы нам можете сказать, как вас зовут?

— А вам зачем? — спросил учитель. — Познакомиться хотите?

Девушка искренне засмеялась:

— Мы журналисты. Корреспонденты, точнее. Меня зовут Полина, а ее — Кристина.

— Иван Матвеевич, — представился учитель.

— Иван Матвеевич, ну надо же, как мило! А мы репортаж делаем о том, какие в городе существуют низовые развлечения. Кого они привлекают и почему.

— А почему вы думаете, что это развлечение дна? Тут спокойно, светло, тихо… — Он не нашел что добавить.

— Именно, — ответила девушка. — Посмотрите на эти рекламы! На кого они рассчитаны?

— Да, я тоже подумал об этом. — Учитель оживился.

— Эти рекламы не могут привлечь кого-то сами по себе, да они и не рассчитаны на привлечение аудитории. Нужно упасть на дно жизни, чтобы заинтересоваться ими. Тогда и сам к ним придешь. И заинтересуешься.

— Послушайте, ну какие вы журналистки? — сказал учитель. — Вы же ничего не понимаете. Я человек с высшим образованием.

— Я думаю, тут все с высшим образованием, — сказала Полина.

— В пивной тоже, — добавила Кристина.

— Журналисты должны уметь слушать, а не говорить. Не давить на собеседника, не унижать его, а проявлять к нему внимание… А вы сразу — дно. Кто ж с вами говорить будет?

— Ничего, говорят, — улыбнулась Полина. — Вот вы ж говорите.

— Всё, — учитель встал, — больше не говорю.

Он с удивлением отметил, что, кроме него, девушек и продавщицы, в помещении больше никого не было. Все разошлись.

— Дайте еще билетик, — сказал в окошко. — У меня два красных.

— А вы по политическим взглядам кто? — не унималась Полина.

— Ну как кто… — Он оторопел и понял, что никогда особо и не задумывался над этим вопросом. Жил и жил, и как-то ему обыкновенно жилось без политических взглядов. Он вспомнил последние события в городе, который покинул, истерики на площадях, шествия в клоунских костюмах, и ему стало противно. В конце концов, не за них же он. Он уехал оттуда, чтоб их не видеть. Неужели и здесь теперь та же повестка? Они бы, эти девушки, точно с радостью прошлись бы маршем под радужным флагом. — А вы зачем это спрашиваете?

— Исследование проводим, — протянула Кристина. — Сравниваем.

— Я никогда особо не любил политику, — признался Иван Матвеевич.

— А все-таки? Если подумать? Каков он, средний потребитель лотерей? — допрашивала Полина.

— Наверное, социалист, — устало произнес учитель и начал быстро стирать лепестки, один за другим: зеленый, оранжевый, желтый, белый, фиолетовый, розовый….

— А почему? — спросила Полина.

— При социализме любви было больше. — Он стер последний лепесток и с досады произнес вслух: — Синий…

Затем резко наклонился к девушкам — те аж отпрянули — и, поочередно глядя в глаза каждой, произнес монолог:

— Вообще, социализм — это только потому, что я не знаю, как назвать иначе то общество, в котором я хотел бы жить. Сейчас власть у менеджеров. А я представляю себе менеджера в государстве врачей, например, или учителей. Тоскующего о своей корпоративной культуре, мечтающего устроиться хотя бы продавцом, кормящегося по кухням друзей — таких же одиноких неудачников с кучей файлов, папок, договоров и печатей под подушкой. Врачи не дадут ему работы, учителя — не дадут. Я мечтаю увидеть его слезы отчаяния… в этом мире, где он никогда не будет интересен.

Последовало многозначительное молчание. Похоже, разговор зашел в тупик, да учитель и не хотел продолжать — сверкнув глазами, развернулся и вышел на улицу.

Его обдало морозом. Он достал из портфеля водку и сделал пару добрых глотков. Последний был не самым удачным — резко затошнило. Он нагнулся, зачерпнул ладонью снега и набил рот. Снег растворился, и он проглотил холодную воду. Стало немного легче. «Вот кого учить придется, — подумал он мрачно. — Таких вот журналисток будущих. Надо идти домой. А то допьюсь до нового цветка. И высыпаться».

Но дойти до дома не получилось. Пока учитель шел от остановки, он изрядно опьянел, запутался и начал блуждать среди деревянных домов в поисках выхода на свою улицу, пытаясь найти что-то знакомое, какое-нибудь место, где уже проходил. В момент, когда казалось, что сейчас он просто упадет посередине незнакомой безлюдной улицы, учитель увидел купола храма. И немедленно перекрестился.

Теперь он знал, куда идти, — медленно, шатаясь, дом за домом осиливал тяжелый путь. Пересек перекресток и понял: осталось еще несколько домов; вон тот, последний, уже виден из его окна — именно там, как казалось учителю, живут престарелые пенсионеры, которых он ни разу не видел. А возле этого дома останется только перейти дорогу и доплестись до своего.

Иван Матвеевич зашагал бодрее, обрадованный этими мыслями, как вдруг увидел слева от себя человека. Даже вскрикнул от неожиданности и страха: в темноте силуэт не сразу получилось рассмотреть.

Человек смотрел на него из окна дома, мимо которого он намеревался быстро пройти. Хотя в привычном понимании это нельзя было назвать окном — не было в нем ни стекла, ни даже рам, которые бы свидетельствовали о том, что здесь когда-то было окно. Нет, это был просто проем в кирпичной стене, зияющая дыра. Иван Матвеевич почувствовал ползущий по спине холод: показалось, что это никакой не человек, а сам дом смотрит на него своими пустыми глазницами. И верно, по соседству с одним пустым окном зияло и второе. Но человек действительно был — виден по пояс, весь заросший, густая борода не позволяла рассмотреть лицо и оценить возраст и уж тем более намерения; длиной борода была до груди, волосы неопрятно торчали во все стороны.

«Бомж», — подумал Иван Матвеевич.

— Дай закурить, — произнес человек.

Учитель курил редко, но иногда хотелось. Сигареты и зажигалку носил в портфеле. Он решил откликнуться на просьбу, достал пачку и протянул сигарету. Человек вставил сигарету в рот и продолжил стоять, молча глядя на учителя.

— Ах да, — догадался Иван Матвеевич и протянул зажигалку.

Огонек осветил на несколько секунд лицо, и Иван Матвеевич подумал, что если этот человек и бомж, то, по крайней мере, очень странный. Лицо не было грязным, на нем не стояла печать алкоголизма, как у большинства бездомных, — напротив, оно излучало какую-то одухотворенность и стойкость.

Волосы на голове действительно выглядели растрепанно, но грязными не были, а вот борода была ухожена и, можно даже сказать, красива. На человеке была какая-то непонятная одежда, похожая на рясу (священник?), но, опять же, совсем не напоминала тряпье, в котором ходили бомжи. Учитель вдруг подумал, что о таких людях писал здесь Максим Горький: да, точно, в его ранних рассказах полно подобных персонажей. И самое главное — в человеке чувствовалась какая-то странная, неестественная для всей этой ситуации сила.

— Добро, — почему-то сказал человек, затянувшись и возвращая ему зажигалку.

А Иван Матвеевич вдруг понял: он не хочет, чтобы это странное знакомство, эта начавшаяся история сейчас и закончились. Природное любопытство и страх одинокой скуки, помноженные на изрядное количество выпитого, отодвинули в сознании все здравые смыслы.

— Вы тут живете? — только и сумел спросить он.

— Да, — ответил человек спокойным голосом. — Заходи.

Иван Матвеевич обогнул дом и, перед тем как зайти, присмотрелся к окнам. С этой стороны они были застеклены, как и на втором этаже. Правда, кое-где треснуты и даже разбиты. Свет не горел нигде, и нельзя было понять: то ли уже поздно и жители просто спят, то ли этих жителей — за исключением странного незнакомца, к которому он идет в гости, — нет. Ко второму этажу был пристроен балкон — в отличие от самого дома, деревянный, опиравшийся на прогнившие подпорки до самой земли. Казалось, в любой момент он рухнет. Например, когда учитель войдет в дом.

Но этого не случилось. Иван Матвеевич прошел по мрачному коридору, заваленному мусором и битыми стеклами, и прошел в открытую дверь. Теперь он мог увидеть, как жил незнакомец: слева располагалась та самая комната с зияющими глазницами, откуда его заприметил странный этот человек. На деревянных стенах виднелись остатки обоев, в дальнем от окон углу валялся прожженный матрас.

Учитель посмотрел направо: человек зажег толстую свечу и поставил на стол. Можно было рассмотреть окно — не только застекленное, но и утепленное ватой и газетами, — посуду и столовые приборы на столе, иконы, книги.

Войдя, он увидел раковину, а под ней — десятки пустых банок разных размеров, хлеб и овощи, лежащие прямо на полу. И тем не менее учитель ощутил совершенно необъяснимое чувство спокойствия и уюта, какого давно не испытывал нигде — ни в новом доме, ни в покинутом мегаполисе. Ну, разве что в детстве, когда была жива мама.

Он присел на один из двух табуретов, приставленных к столу, и вздохнул:

— Это ваша кухня?

— Это мой дом.

Человек непонятно откуда достал старый термос и поставил на стол.

— Я набираю днем чаю на рынке. К ночи уже, конечно, остывает. Термос худой. — Он открыл термос и заглянул внутрь. — Но пока еще тепленький. Будешь?

Иван Матвеевич посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Чай? — переспросил он.

— Чай.

— Да ну его. Чай — это вообще какая-то пошлость.

— Да что ты, — спокойно сказал человек, и учитель заметил, что он крепок и широк в плечах. Всем своим видом он излучал здоровье, что было абсолютно недостижимо для сознания. Несмотря на это, было видно, что человек немолод: ему точно лет за пятьдесят. А то и больше.

Учитель вспомнил, как с утра искал чай, и отчего-то махнул рукой.

— Для меня вообще чай — какой-то удивительный символ пошлости, — заплетающимся голосом произнес он. — Я с трудом представляю себе людей, которые ходят друг к дружке в гости «на чай», причем подразумевают именно это. А бывает так: выпьют литр водки, поорут, покуролесят, а потом приходит хозяйка и наливает чаю, откуда-то появляется торт. Мол, пора трезветь и рассаживаться по местам. И в такие минуты всегда звучит: «Давайте пить чай». От этой фразы так и веет смертной скукой.

— Странные рассуждения, — сказал человек.

— Я-то думал: хорошо хоть с кем-то можно выпить, — продолжил учитель и, не теряя надежды, достал бутылку и поставил на стол. — А вы что, кроме чая, ничего не пьете?

— Чай развивает духовность, — монотонно ответил человек. — А это, — он указал на бутылку, — духовность губит.

— Похоже, что духовно я уже умер, — картинно сказал учитель.

— Духовно ты и не рождался, — спокойно ответил человек, налил себе чаю в чашку и принялся неторопливо отхлебывать.

— Послушайте, — занервничал Иван Матвеевич. Он явно понял, что без бутылки разговор не получится. — Вы что, из этих, что ли, «Россия для трезвых»?

— Не понял.

— Ну, молодчики такие. Бьют тех, кто выпивает.

— Ну, я никого не бил, конечно, — ответил человек. — Я ведь сильный, зачем мне кого-то бить? Вот и тебя не буду. — Он усмехнулся. — Так что сиди себе, не гоню. Хочешь — пей, хочешь — спи. Я вообще никого не бью. После одного случая.

— А вы вообще кто? — Учитель вспомнил о главном вопросе, терзавшем его. — Почему вы живете здесь?

— Почему да почему, — пожал плечами тот. — У человека должен быть свой дом. Вот у тебя есть?

— Да, — быстро ответил учитель. — Вон он, напротив церкви.

— Нет, — покачал головой человек. — Это не твой дом.

— Откуда вы знаете? — проговорил учитель. — Да, я не местный, я из Москвы приехал. Что, это сразу видно?

Человек никак не отреагировал на заявление.

— Я знаю, чей это дом, — сказал он. — Это ты не знаешь.

Учитель выпил водки. Ему почему-то стало страшно и хотелось уйти.

— А почему вы меня позвали?

— Ты мне его напомнил.

— Кого?

— Мне подожгли дом, — медленно проговорил человек. — Я выскочил сонный… Это вообще было чудо, что я засиделся на кухне да здесь и заснул. Так вот, когда я выскочил, он стоял и наблюдал, как горит дом, и хохотал…. А на втором этаже жили дети, по счастью, их не было в тот день, но я и не знал. Я обезумел, побежал на него, несколько раз ударил… И все. Нет человека. — Он помолчал и добавил: — Я не хотел, конечно.

— А дом? — спросил Иван Матвеевич.

— Что — дом? Как видишь, стоит. Пострадал, конечно. Наверху еще некоторое время жили, пристройку себе сделали… Потом не выдержали и уехали.

— А вы чего не уехали?

— Я тоже уехал, — мрачно сказал человек. — В места не столь отдаленные. А возвращаться мне некуда больше. На работу не брали с тех пор. С такой-то строкой в биографии.

— И кем вы работали?

— Я-то? — переспросил человек. — Учитель я.

Повисла пауза.

— Серьезно?

— Да. А чему вы так удивляетесь? Не похож?

Иван Матвеевич вдруг резко почувствовал, что ему пора идти. Он встал, и ноги сами, помимо воли, понесли его к выходу. Вернее, так: он смотрел на незнакомца каким-то диким взглядом и, боясь повернуться к нему спиной, попятился назад.

— Ты уходишь? — спокойно сказал человек. — Давай я тебя провожу.

Он взял со стола свечу и подошел к двери.

— Прошу, следуй за мной, — сказал он Ивану Матвеевичу.

И тот поплелся следом, а большой человек освещал ему путь.

«Надо успокоиться, — думал Иван Матвеевич. — Надо что-то сказать».

— А как вас зовут? — спросил, понимая, что наверняка забудет имя сразу же, да и неинтересно оно ему. Все, чего ему хотелось, — больше никогда не видеть этого странного человека.

— Конский Хвост, — ответил тот, выходя на улицу.

— Что? — учитель подумал, что ослышался.

— Фамилия такая, — усмехнулся незнакомец. — По паспорту. Иван Семеныч Конский Хвост.

— Так не бывает, — замотал головой учитель. — Не бывает таких фамилий.

— Ну что вы? — ласково проговорил незнакомец и протянул ему руку. — Разве вы первый день живете? Бывает все.

День четвертый

«Радость моя! Удивительная и прекрасная!

Понимаю, что время идет слишком медленно: пока ты прочитаешь мое письмо, пока подумаешь, что ответить, пока ответ будет добираться до меня, думается, пройдет вечность. И всю эту вечность я буду скучать по тебе и ждать такой милой мне весточки. Без нее жизнь не кажется жизнью. У меня здесь старый почтовый ящик — огромный такой, деревянный. На каждую квартиру свой.

Я заглядываю в него ежедневно с надеждой, и пусть говорит разум, что просто невозможно отвечать так быстро, его не хочется слушать: надежда — она не от разума. Вообще, все самое сказочное и удивительное в жизни неразумно, его не объяснить резонами, не просчитать по времени, но именно его так хочется и ждется! Как если бы мы обменивались нашими посланиями, прикрепляя их к лапкам голубей. Влетал бы к тебе в окошко голубчик, а ко мне — голубушка, и ворковали бы: “Вот ваша весточка”. А мы бы гладили их и принимались за волнующее чтение, давая отдых птичке перед долгой дорогой обратно.

Но это все мечты. А ты — я помню — любишь реальность. Реалистка, эгоистка, оптимистка — говорила ты. Прекрасным девушкам это простительно. Но я никогда не пойму этого — жить моментом, жить настоящим.

Мир не может жить настоящим, потому что, если бы он жил только настоящим, все развалилось бы. У него не было бы будущего, а значит, нечему становиться прошлым. А когда нет прошлого, нечего вспомнить, и это самое страшное для такого человека, как я. Я вздрагиваю, когда слышу Carpe diem — живи настоящим, а слышу я это везде. Никого ничего не интересует, кроме настоящего. И никому невозможно понять, что настоящего нет чисто физически, что секунда — не самая малая единица времени, что оно неостановимо. И прошлое становится будущим сразу же, и одновременно будущее становится прошлым. Никакого настоящего нет.

Почему я это пишу тебе? С тех пор как приехал сюда, я перестал ощущать даже иллюзию настоящего. Перестал понимать, что происходит. Я попал в какое-то бесконечное прошлое, да, и это не мое прошлое, это прошлое, которое мне предстоит впитать в себя, чтобы жить здесь, — оно должно стать и моим тоже. Я и раньше утверждал, что время в провинции отстает на целые годы — где на два, где на пять, где на все десять, — но здесь… Здесь случилось что-то другое. И никак не понять, с чем это случилось — с городом или с моей жизнью.

Сегодня был в школе. Мне сказали, что я не подхожу. А кто им нужен, если не аккуратный и честный учитель литературы, приехавший из центра мироздания. Шучу, конечно, но ты, чем черт не шутит, может, и оценишь эту шутку. Я знаю свой предмет и знаю этих всех школьничков как облупленных — я их вижу насквозь. Это разве не опыт работы? А там стоит в цветах такая дама, высокомерная, совсем не напоминающая учителя. Скорее президента какой-нибудь частной фирмы, или какого-нибудь риелтора, или просто чью-то холеную жену, и говорит мне, такая: “Вот, взгляните за окно” И что? — смотрю, не понимаю. “Посмотрите, кругом новые дома. Красивые дворики, все огороженные, видите? Автомобили на парковках видите? Современные магазины, современные люди. Теперь понимаете?” Нет, говорю, не понимаю. У нас, отвечает, благополучные люди живут. Так что и учителей мы ищем благополучных, до свидания.

Конечно, я выпил вчера водки. Но у меня, знаешь, были причины. Да и потом, не собираюсь же я детей пьяным учить. Странные люди. Хотя предмет у меня такой… Специфический. От него так и хочется напиться. Как трудовику, но тому хоть весело.

Я знаю, что ты скажешь: “Не приняли на работу — так радуйся свободе”. Я помню, что ты понимаешь свободу как радость ничего не делать. Carpe diem, как ни крути, и твоя философия, и только в тебе мне, пожалуй, она нравится. Пугающая. Потому что — сейчас в этом признаться страшнее, чем в самом страшном грехе, но я признаюсь — свобода для меня никогда не была ценностью. И в этом мне не сойтись с миром. Ведь грехов больше нет, как, впрочем, нет и запретов, нет обязательств — это все отменила свобода. А я ищу, как отменить свободу. Да все не нахожу.

Напротив, все самое ценное для меня — это то, что лишает свободы. Что избавляет хоть на мгновенье от ее гнета, ведь, в конце концов, высшая радость на свете — радость любви, радость семьи — это высшая же несвобода. Мне хочется зависеть от другого человека, от его существования, от его счастья. Мне хочется жить ради кого-то другого, и это прекрасная несвобода, хочется посвятить себя кому-то. Литература — это тоже несвобода, а какая уж несвобода — служенье ей! Пусть даже в роли скромного преподавателя. Но ты посвящаешь часть своей жизни чему-то, отдаешь себя этому — и свободы становится меньше. Зато появляется счастье. Хочется жить. А сейчас я свободен и оттого страдаю. И оттого мне столько лет уже не найти себе места.

Но я не жалуюсь. Перетерплю. И беседа в этой школе — все, конечно, ерунда. Мало ли школ в городе. Да и вообще, меня ничего не страшит. Вот ты писала, терпение, мол, это не сила. А что же тогда? Я как гибкое деревце — смотришь, неказистое на фоне векового дуба. Ветер начинается — и деревце качается во все стороны, ветви его трепещут, ствол нагибается до самой земли, а дуб стоит — ему хоть бы что. Кажется: какой стойкий дуб, он вызывает восхищение, а трясущееся деревце — только жалость. Но вот ветер усиливается, еще и еще, и превращается в ураган. И дуб вырывает с корнем, и валится он, к чертовой матери, на землю. А деревце оказывается живучее: да, оно тряслось от малейшего ветра, боялось, клонилось к земле, но держалось. И выстояло. А дуб был просто уничтожен. В миг, без восхищения, без сожаления — просто устранен.

Терпение — высшая сила, и подвластна, скажу тебе по секрету, очень и очень немногим. Я буду ждать, пока моя свобода кончится и наступит свет. Я в плену у своей свободы. Я мог бы жить в комнате, представляющей собой бесконечно опускающийся лифт».

Иван Матвеевич встал и начал расхаживать по комнате, обдумывая, нужна ли последняя фраза: обязательно ли ей вообще это читать? Была середина дня. На улице вновь посветлело, да и холода отошли. Он понял, что больше не хочет писать письмо. Но все же вернулся и добавил:

«Я видел цветок необычный, в парке. Была ночь, и я шел по черным аллеям — настроение нахлынуло такое: погулять, подумать. И вдруг увидел его. Это что-то невероятное, знаешь. Ты никогда, наверное, не видела такого. Да и никто не мог его видеть. Я, если честно, так до сих пор и не знаю, был он или не было его. Мое тело словно парализовало: я приблизился вплотную и все смотрел, смотрел и не мог пошевелиться — вообще не чувствовал себя, как будто я бесплотный дух. Бывает же.

Помню, ты мне писала — мол, я “человек со странностями”. Но если я видел его, значит, он был? Или это мне мерещится от водки? Вряд ли, я ж не алкоголик. В меру пьющий человек.

Если б ты знала, как был красив тот цветок! Будь это возможным, срезал бы и подарил тебе! Я, кстати, нож купил, ты знаешь? Небольшая, а приятная покупка. В незнакомом провинциальном городе он может пригодиться. Хотя, по чесноку, я вообще не представляю себя с ножом. Только напугать кого… А ударить разве смогу? Конечно нет, думаю, но в тревожные минуты он меня успокаивает. Его присутствие. Я даже не достаю его никогда, но знаю, что он есть — и мне спокойно.

Так мне спокойно и оттого, что знаю: есть ты. Пусть тебя нет в том значении, о котором мечтают все люди, — что ни говорили бы, как бы действиями своими ни пытались это опровергать, — но ты есть хотя бы в этих строчках, что я читаю с такой любовью и восхищением. В моем сердце загорается хлипкий огонек — он тоже совсем маленький, его пламя колышется, трепещет, как подбитая птица в руках охотника, но не гаснет. Он тоже знает, что терпение — великая сила. А ты говоришь, нет.

Вот ты говоришь, есть личная жизнь и есть, мол, какая-то другая. А что, есть неличная жизнь? По-моему, личная жизнь — это и есть вся жизнь. И лукавят те, кто говорит иначе. Если у человека удалась жизнь — значит, удалась личная жизнь. И наоборот. Все несчастья и страдания отличной жизни, потому что не складывается она. А так бы хотелось».

На этих словах Иван Матвеевич вскочил и, искривив лицо в злобной гримасе, швырнул ручку куда-то в потолок. Она отскочила и — в полете — разделилась на две части.

— Сломал, — горько сказал учитель и сел, обхватив голову руками.

Его злоба была недолгой. Он понял, что ушел в письме куда-то не туда, что оно получается занудным, некрасивым: никакого полета мысли, никакой романтики, ничего. Одна сплошная тоска. Почему он так и не привык печатать письма на ноутбуке? Было бы проще: несколько правок, и дело с концом — точь-в-точь как редактор с этой повестью. Которая, кажется, тоже зашла не туда.

— Ну какая личная жизнь? — стонал учитель. — Теперь переписывать все письмо.

Ему стало понятно: сегодня больше не напишется ни строчки. Голова разрывалась на части: он уже успел проснуться, съездить на другой конец города, посетить школу, вернуться обратно, сочинить почти что целое письмо. А еще ни разу не выпил. И даже не купил алкоголь в магазине. В какую-то секунду у него возникло ощущение, что он вот-вот лишится сил, произойдет помутнение сознания, он перестанет видеть, слышать и понимать окружающий мир и упадет замертво, разбив за секунду до гибели нос.

Хотелось схватить огромный шприц — как те, что он видел в застекленных шкафчиках врачей-отоларингологов, — и сделать укол водки прямо в мозг, проколов черепную коробку и туг же успокоив боль. Иссушенная поверхность мозга, похожая на потрескавшуюся от жары и долгой засухи землю где-нибудь в южных регионах, запузырится, забурлит, словно дрожжи, и от нее пойдет пар, как от раскаленных камней, на которые прыснули долгожданной воды. Водки! Необходим укол водки!

Но — странно! — он не спешил пить. Ночью ему приснился сон. Мужчина с редкими усиками шел к нему, с трудом преодолевая воду. Покосившиеся стены помещения, казалось, вот-вот рухнут, и они будут погребены здесь навсегда, а где здесь — этого учитель совершенно не мог понять. Окон в помещении не было вовсе, и тусклый свет давали лишь качавшиеся под потолком лампочки на толстых черных проводах. Вода прибывала, и мужчина сопротивлялся ей из последних сил: порой это было непросто, он останавливался и тяжело дышал, но затем снова продолжал свой путь.

Учителю было страшно, он не мог пошевелиться, руки и ноги не двигались, но он ощущал холод воды и страх — им был пропитан воздух. Страх умереть, страх того, что его затопит сейчас, а он, беспомощный, не сумеет выбраться. Страх того, что не выдержат стены. Страх того, что кто-то набросится на него сзади, ведь он не может даже повернуться. Но главный страх вселял идущий к нему человек.

— Что вы хотите? — в панике крикнул учитель. — Что вам нужно?

Мужчина наконец подошел к нему и доброжелательно улыбнулся. Учитель выдохнул и на какое-то мгновение расслабился: лицо этого человека было ему почему-то симпатично. Он понял, что может довериться ему, что незнакомец не причинит зла. Тот протянул к нему открытые ладони, и лицо его вдруг озарилось яркими бликами.

Иван Матвеевич опустил взгляд и увидел, что незнакомец держит в руках пылающий всеми возможными красками цветок. В точности такой же, как тот, что он встретил в парке. Только маленький, умещающийся в руках. Теперь учитель понял, почему не может пошевелиться, и бросил вопросительный взгляд на мужчину с редкими усами.

— Держите, — произнес мужчина. — Ну, держите же скорее. Я разрешаю.

Он протянул ему цветок, и учитель, не соображая, что делает, механически протянул руку. Он вдруг понял, что не контролирует свои движения.

Человек переложил цветок в его руку, улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

Учитель долго думал над сном и понял, что больше нельзя пить. Не то чтобы он связывал содержание сна с тем фактом, что в последнее время употребляет слишком много алкоголя. Напротив, ему стало ясно, что эти сны, как и произошедшие с ним за последнее время события, зашли слишком далеко, что он совершенно не так представлял себе начало новой жизни в незнакомом городе. И если он не перестанет пить, то не сможет разгадать содержание снов и — как ему очень хотелось — избавиться от них. Впервые за свои сорок лет он вспомнил Христа. Ощущение того, что жизнь катится в тартарары, не покидало его в огромном городе. Он приехал сюда, чтобы вытащить себя за волосы, чтобы дать жизни еще один шанс, чтобы она пошла медленнее и у него хватило времени разобраться в себе и пустить ее в нужное русло. Однако этого не произошло, напротив, жизнь стала неуправляемой и даже опасной. Как казалось Ивану Матвеевичу, пока только для него самого.

Но разобраться в происходящем становилось с каждым днем все труднее. Определенно, пить было нельзя. Вторгшиеся в искалеченное, полуразрушенное алкоголем и неразрешенными вопросами сознание утренние колокола определили главную задачу дня: необходимо было пойти в церковь. Сейчас, так и не дописав письмо и окончательно убедив себя в том, что эту задачу стоит отложить на ближайшее будущее — ну, или хотя бы для начала дождаться ее ответа, — он поспешно нацепил старую, проверенную куртку, застегнулся на все пуговицы и, словно спохватившись о чем-то, решил сунуть руку в карман — там ли нож?

«Зачем мне нож в церкви?» — пронеслась мысль, показавшаяся ему разумной. Но в этот самый момент забили колокола, да так громко, что истощенный алкогольной интоксикацией мозг едва не самоуничтожился. Бомм, бомм! — размеренно гремели колокола, приглашая честной люд на вечернюю службу, и учитель закрыл уши ладонями, чтобы хоть немного приглушить звук: избавиться от него было невозможно. «Хочешь молиться Богу — и закрываешь уши от колоколов», — мысленно укорил он сам себя, но ничего не мог поделать: слышать звон было выше его сил.

Как только звон закончился, учитель поспешно вышел в подъезд и принялся дрожащими руками вставлять ключ в замок. Проходившая мимо незнакомая женщина, на вид за пятьдесят, проворчала:

— Опять за бутылкой собрался? Соседушка новый… — И, вздохнув, стала подниматься по лестнице.

«Откуда они узнают? — мрачно подумал Иван Матвеевич. — Не шумлю же. Да, можно было приехать и как-то по-другому, но…» С этими мыслями он и выскочил на мороз.

Церковь сияла какой-то подлинной, настоящей красотой, учитель даже остановился, пораженный, и залюбовался куполами. Почему же не обращал внимания раньше?

Отношения учителя с Богом на протяжении жизни можно охарактеризовать коротко: их не было. Сейчас же, не имея даже малейших представлений о том, как нужно молиться и вообще вести себя в церкви, он, тем не менее, имел кое-какие соображения по поводу предстоящего общения с Ним.

— Не нужно только ничего просить, — шепнул он сам себе. — В храмы ходят воздавать хвалы Создателю, а не клянчить у Него чего-то для себя.

На этих словах он вдохнул поглубже, натянул на глаза шапку и двинулся в сторону церкви. Однако прекрасно понимал, что идет к Господу не просто так, не по велению сердца, не потому, что о Нем вспомнил, а потому что ему потребовалась защита, помощь. Смутно представлял, какая и от чего, но уже отдавал себе отчет в том, что без нее не обойтись.

Перед входом в храм Иван Матвеевич трижды перекрестился и тихо произнес: «Позволь, Господи, побыть в доме Твоем». Он рассчитывал, что здесь, в районе, где так мало жителей, едва ли найдутся те, кто посещает церковь, но был сильно удивлен, увидев, что вся она заполнена людьми. Нельзя сказать, что он обрадовался этому — ему хотелось общения с Богом в более спокойной обстановке, — но стал с интересом разглядывать людей. Большинство прихожан были молодыми — женщины в возрасте молодых мам, мужчины под тридцать.

Одна из девушек прошла совсем рядом с ним, держа в руках свечку, и учитель проводил ее долгим взглядом: девушка была настоящей красавицей, причем в самом современном понимании красоты — как раз из тех, что снимаются для глянца, активно участвуют в конкурсах типа «девушка паблика», выкладывают в Инстаграм фото еды и занимаются прочими свойственными молодым красавицам благоглупостями. «Ты же в церкви, — шепнул учителю внутренний голос. — Здесь нет красавиц. Ты пришел сюда не девушек разглядывать».

В церкви было очень уютно и радостно. Учитель отметил это с большим удивлением, ему всегда казалось, что ходить сюда — скучнейшее занятие. Интеллектуалы в огромном городе из числа его знакомых, а тем более в виртуальном пространстве вовсю издевались над церковью и теми, кто ее посещает: «Это же настоящее быдло, православие головного мозга», — говорили они.

Презирать церковь, священников и прихожан было признаком хорошего тона в огромном городе, если, конечно, ты претендовал на то, чтобы называться интеллектуальным человеком. Но он уехал от них далеко и больше ничем им не был обязан, он смотрел вокруг себя и не видел быдла. Мужской хор пел торжественные песни: наверное, был какой-то церковный праздник из числа не самых значимых — тех, о которых известно только верующим, постоянным прихожанам.

Иван Матвеевич закрыл глаза и ощутил тепло, обволакивавшее с ног до головы. «Господи! — только и мог он произнести. — Господи!» Не понимал, что нужно говорить, разве рассказывать о себе, о том, как он запутался? Но это совершенно не нужно, ведь Богу известно все, что ему нужно, и лучшее, что можно делать в церкви, — молчать, смиренно склонив голову.

Хор стих, и учителю послышался какой-то шум: все вокруг пришло в движение. Он открыл глаза и увидел, что люди впереди него становятся на колени. Только некоторые, самые стойкие, руководствуясь, наверное, своей гордостью или нежеланием запачкаться, стояли, окруженные со всех сторон коленопреклоненными прихожанами. «Демонстрировать в церкви гордость или брезгливость — что может быть противнее?» — подумал учитель, глядя на них с недоумением, и тоже встал на колени.

Священник прочитал короткую молитву, и все поднялись. Учитель увидел, что народ поворачивается лицом к священнику, как будто окружает его, а тот, взмахивая кадилом, читает молитвы и осеняет крестом стоящих перед ним. Затем люди расступаются, и священник проходит дальше, «другому уголку церкви, к другим иконам и другим людям, и совершает молитву там. Когда другие крестились, учитель крестился сам. Но он вдруг почувствовал, что совершать коллективные действия ему надоело, что он хоть и чувствует трепет по отношению к происходящему, но вместе с тем испытывает острое желание уединиться.

Как только священник завершил обход, Иван Матвеевич отправился туда, где продают свечи, и купил две среднего размера.

— Можно же во время службы ставить? — на всякий случай спросил он.

Служительница храма молча закивала. Учитель отправился к ближайшей иконе — это оказалась икона Богородицы. Ему было немного неуютно оттого, что вокруг много людей, что рядом стоит женщина, терпеливо ожидая своей очереди подойти к иконе. «Церковь — это же единение с народом. Где еще народ может быть един сегодня, как не в церкви? Это же радость — служение Господу, почему ты так раздражен?» — говорил он себе. Да, он все понимал, но тяжело было произносить что-то, пусть даже думать, стоя перед иконой, когда рядом были другие люди. Невозможно было сосредоточиться. Понял, что не хочет единения с другими, он не к ним сюда пришел, а к Богу. Интересно, думает ли так здесь каждый?

— Пресвятая Богородица, благодарю тебя за жизнь, — прошептал Иван Матвеевич скороговоркой. — Благослови всех хороших людей на Земле, благослови жизнь, избавь от страданий.

Он вдруг подумал, что Богородица «не отвечает» за жизнь на Земле, она родила Иисуса Христа, а вовсе не весь род человеческий. Но можно было помолиться Ей о рождении всего хорошего, что существует на Земле, о рождении новых людей, которые, конечно, будут праведны и чисты. Учитель улыбнулся, сам не понимая отчего, и тут же удивился: он давно не улыбался простой искренней улыбкой. Все больше разочарованно, саркастически.

— Спасибо Тебе за улыбку, — произнес он и отошел от иконы. Было похоже, что служба закончилась: народ расходился, кто-то так же, как он, ставил свечки перед иконами, кто-то просто стоял, думая о своем. Учитель растерянно смотрел по сторонам, и взгляд его упал на интересную, как ему показалось, икону. Он подошел ближе, чтобы рассмотреть ее.

«Таких икон я никогда не видел», — подумал он. На ней была изображена другая икона Богородицы, точь-в-точь как та, перед которой он поставил свечу, а перед ней молящийся человек. Человек стоял на коленях и с благодарностью — или мольбой? — смотрел на лик Богородицы.

«Это же как я только что», — поразился учитель. Он понял, что нужно поставить свечку здесь. Молящихся возле этой иконы не было, да и никто из окружающих, похоже, не думал подходить к ней. Учитель не знал ни названия, ни значения иконы, не знал, как молиться ей, — он чувствовал лишь, что ему нужна эта икона, необходима, словно воздух. Что, стоя перед ней, он чувствует себя намного легче. Ему спокойно. Ему хорошо. Он неотрывно смотрел на икону, а в голове не рождалось ни одного слова, не появлялось ни одной мысли.

«Тебе нужно пойти туда», — вдруг услышал он громкий, не терпящий возражений голос.

Учитель вздрогнул и осмотрелся по сторонам, словно вор. Было понятно, что голос звучит только в его голове. «Ты же хотел этого», — промелькнула мысль.

— Куда? — испуганно шепнул. Кто говорит с ним? Богородица? Икона? Но как такое может быть? Он сходит с ума?

«Где ты был вчера. — Голос звенел и заполнял все пространство внутри его головы, переливался в ней, как жидкость в колышущемся сосуде. Ивану Матвеевичу стало страшно, но вместе с тем он не мог ослушаться. — К тому человеку».

Учитель вспомнил Конского Хвоста и почему-то действительно почувствовал непреодолимое желание увидеть его.

«Как так?» — подумал учитель. — Вчера я не хотел этого, боялся. Зачем?»

«Это большой и сильный человек, — продолжил голос. — Он подскажет тебе, что делать. Как избавиться от греха. Не упусти его, он знающий».

— И как бросить пить? — спросил учитель. — Поможет? Мне ведь нельзя больше пить. Мучаюсь, умираю.

«Иди к нему, — повторил голос. — Он учитель».

— Да, и я учитель, — зачем-то смущенно произнес Иван Матвеевич.

Голос не ответил. «Сеанс волшебства окончен», — с горечью подумал он. Свеча горела перед ним, а человек на иконе по-прежнему молился Богородице. Учитель понял, что можно идти. Он теперь знает, что делать. «Нет, это не я пошел в церковь, это церковь призвала меня, — осенило его. — Потому что нужно было поговорить, сказать».

— Благодарю тебя, Господи, — произнес возле дверей храма, перекрестился трижды и вышел.

На улице был вечер: то ли учитель провел так много времени в церкви, то ли действительно темнота стала наступать по-зимнему быстро и рано. Часов Иван Матвеевич не носил, да и не помнил, во сколько вышел из дому. Он еще раз взглянул на храм Божий, и в голове вновь понеслись мысли.

Ему было хорошо — забытое, отравленное прожитыми годами чувство. Он теперь знал, что делать. Просто пройти по улице, несколько неторопливых шагов по искрящемуся снегу. Он, наверное, так и смотрит в окно. Может, ему известно, что учитель вернется? Кто он вообще такой, Конский Хвост, что за личность? Интересно, ходит ли он в церковь?

«Надо испросить благословения, — подумал и сам же рассмеялся: нет, эта мысль была глупой. — Но как-то же нужно объяснить свое появление. Зачем-то же я пришел. Не рассказывать же, что икона нашептала… Он, как-никак, свой, — подумал учитель, — мы — люди одной профессии. Может, подскажет, как быть. Куда в этом городе обратиться? Где хорошие школы? Куда меня примут? Я же совсем один здесь. — Он вздохнул. — Совсем один. А этот человек столько пережил… и выстоял, да еще и не пьет… Вот что нужно спросить у него перво-наперво: как бросить пить?»

За этим внутренним диалогом он и не заметил, как дошел до дома вчерашнего знакомого. Окна все так же зияли пустотой, навевая тревожное чувство, но из них никто не выглядывал. «Наверное, на кухне сидит», — подумал учитель и направился ко входу в дом. Стремительно проскочив пристройку, грозившую обрушиться, он нервно выдохнул — живой! — и, топча осколки и гниющий мусор, начал медленно подниматься по лестнице. В доме царила тишина, но дверь, ведущая в жилище Конского Хвоста, была приоткрыта.

«Интересно, закрывается ли она вообще? — нервно подумал учитель. — Значит ли это, что он дома? Или, может быть, там кто-то другой?» Он почувствовал, что лоб покрывается холодным потом. Ему только и надо-то — увидеть этого человека, выпить с ним чаю, уже наплевав на то, пошлость ли это. В конце концов, люди же все пьют чай. Попросить совета — и только. Он не хотел никаких приключений.

Иван Матвеевич приоткрыл дверь и остановился на пороге, посмотрел сначала налево, потом направо. Вторая, внутренняя дверь, которая вела на кухню вчерашнего знакомого, была приоткрыта. Сердце бешено заколотилось: значит, дома! Сейчас он войдет и что скажет? Как поведет себя вчерашний знакомый, как его встретит?

Осторожно открыв дверь на кухню, он, кашлянув, спросил:

— Есть кто-нибудь?

Потом он прошел на кухню. Человека, который здесь проживал, не было, но учитель обнаружил следы его присутствия: свеча, стоявшая на столе, была потушена совсем недавно. В воздухе еще чувствовался ее запах, а застывший на ней воск был еще мягким. Он дотронулся до него, затем до стоявшей рядом чашки с чаем. Чашка была теплой, пили из нее недавно. Значит, вчерашний знакомый где-то здесь. Или вышел? Но на улице учитель его не видел. Может, был настолько погружен в свои мысли? Или Конский Хвост просто играет с ним, зная, что он пришел? Может такое быть или нет? — судорожно думал учитель.

Вдруг он вспомнил про матрас, валявшийся в углу пустой сгоревшей комнаты, откуда, словно два глаза, смотрели на прохожих пустые окна. Но прохожих сейчас мало. По спине пробежал холодок. Вот войдет он туда, и улица будет смотреть на него, ищущего в жутковатом этом помещении странного человека, пустыми и равнодушными глазами.

А может, он курит там? Поборов себя, он побежал в пустую комнату. Но Конского Хвоста там не было.

Вместо него увидел цветок. Точь-в-точь такой же, как в парке, только крупнее или… Или только показалось?

Иван Матвеевич почувствовал, как весь покрывается потом, ему не хватало воздуха, он судорожно сглатывал слюну. Цветок был божествен, от него невозможно было оторвать взгляд. И в то же время в нем было что-то такое… Кажется, учитель начал понимать, и внезапная догадка, сверкнувшая в сознании, ужаснула его, прежде чем он потерял способность вообще что-то думать.

Рука потянулась к карману, он смотрел и смотрел на цветок. Казалось, минула целая вечность, пока сознание не покинуло его окончательно. И мир прекратил свое существование, и наступила тишина.

День пятый

— Ну и чего вы от меня хотите? К чему все эти пространные рассуждения о греховности больших городов, об испорченности молодежи и так далее? Если хотите знать, наш город тоже немаленький. Вам приходило в голову хотя бы выяснить что-нибудь о городе, в который вы приехали? Какая у нас численность населения хотя бы? Не приходило. В советское время мы вообще претендовали на звание третьей столицы.

— Многие претендовали, — хмыкнул Иван Матвеевич.

— Многие претендовали, да не многие соответствовали. Вот как в нашем с вами случае. Вы претендуете на место учителя литературы, понимаете: ли-те-ра-ту-ры! А выглядите так, что я бы и учителем труда вас не взяла. Впрочем, что вы знаете о труде? Не уверена, что вы смогли бы детей чему-нибудь научить.

Он стоял в кабинете на последнем этаже очередной районной школы, в которую решил наведаться в поисках работы. Этот очередной кабинет тоже был обставлен по-деловому и больше напоминал переговорную какого-нибудь крупного пиар-агентства, чем рабочее место директора школы. Впрочем, и сама директор — дама лет тридцати пяти в вызывающе красном платье — была представительницей именно того типа женщин, которых учитель боялся (возможно, потому, что испытывал тайную и неразделенную страсть?): бизнесвумен, деловая леди.

«Они все в этом городе такие», — удивленно подумал Иван Матвеевич. Вообще-то, директриса нравилась учителю, и от этого ему еще сложнее было подбирать слова, презентовать себя. В какой-то момент ему вовсе захотелось выбежать из кабинета, настолько стало страшно. То, что собеседование провалено, было очевидно, дальнейшее пребывание здесь — не более чем спектакль, доигрывать который их обоих заставляли правила этикета. Его изрядно трясло: второй день без алкоголя оказался куда более тяжелым, чем первый, и Иван Матвеевич успокаивал себя мыслью, что школа — последняя на сегодня и, едва он выйдет за пределы этого заведения, тут же выпьет бутылочку пива, чтобы подлечить бедные нервы и подумать: а дальше-то что?

— Что вы думаете о детях? — спросила вдруг женщина.

Вопрос поставил его в тупик: о детях он никогда не думал — думал-то лишь о предмете, об авторах и книгах: они согревали ему душу и успокаивали. Он выбрал профессию учителя вовсе не потому, что хотел чему-то учить детей, а потому, что, кроме литературы, толком ничего не знал в жизни.

— Дети? Я думаю, дети — это прежде всего протест, — выпалил Иван Матвеевич, а затем решил подтвердить свои слова, уверенно добавив: — Да, здесь я убежден. Дети — это протест.

— Разве? — натужно улыбнулась директор.

— Да, это протест против предыдущих поколений. Вы знаете, я много думал об этом, ну и опыт, опять же, немалый подсказывает… — Он поправил очки и почувствовал, что покрывается холодным потом. — Это протест против предыдущих поколений.

— И чего же хочет этот… протест? Ради чего он?

— А он самодостаточен, — ответил учитель. — Я наблюдал за школьниками и понял, что их протест… Они отстаивают не истинность своих ценностей, а саму их противоположность, противопоставление предыдущим. Поэтому наша история обречена на повторения: разнузданность сменяет воздержанность, войны — мирную жизнь, строительство — разрушения и так далее.

— Это какая же история, позвольте узнать?

— Наша история, история человечества. Вообще, я уверен… — учитель замялся, но все-таки решил продолжить, — что протестом, или противопоставлением, нынешнему времени может быть все самое светлое и красивое. Я буду умирать в те годы, когда только захочется жить.

— М-да, — разочарованно произнесла директор, — то есть вы недовольны временем. А значит, недовольны жизнью. И как вы думаете, чему может научить детей недовольный жизнью учитель? Неудовлетворенный жизнью учитель? — Она посмотрела на Ивана Матвеевича каким-то хищным взглядом, и он поежился от очевидной двусмысленности ее слов. — Детей нужно учить любить жизнь, это первая задача любого педагога.

— Вы знаете, взгляды на профессию у всех разные, — промямлил учитель.

— На профессию, — усмехнулась директор. — Я смотрю, у вас на все свои взгляды.

— Это разве плохо?

— Смотря какие взгляды. Хорошо, когда взгляды хорошие, и плохо — когда плохие.

Наступила пауза. Учителю вдруг захотелось поинтересоваться, каким образом женщина стала директором школы, но он заставил себя промолчать.

— Вот вы знаток истории человечества, я смотрю. И сами не вышли из протестного возраста. Сколько вам лет, говорите?

— Сорок, — тихо сказал учитель.

— Вы похожи на маньяка, — сказала директор. — Зачем вы из Москвы приехали? Я видела вас на остановке автобуса. Такое, знаете, чудо трудно не запомнить. — Она засмеялась. — Никак уж не думала, что мы сможем еще раз встретиться… в другой ситуации. Тем более в такой!

Она попыталась изобразить на лице шок — получилось смешно. Однако Иван Матвеевичу было не до смеха. Он дрожал и думал о переписке с прекрасной незнакомкой, в которую был заочно влюблен. «Скоро она пришлет весточку, скоро все будет хорошо, — думал он. — А сейчас уходи отсюда. Дослушай, откланяйся и уходи. Школ полно еще».

— Профессиональное сообщество учителей, если вы знаете, интересуется жизнью друг друга, — донеслось до его слуха. — Где что происходит, достижения, новые лица… — Она внимательно посмотрела на него. — Может, в столице и не все знают друг друга, но у нас… Уверяю вас, по крайней мере директора — практически все знакомы. Да ведь иначе и быть не может. — Она всплеснула руками. — Школа — это динамично развивающаяся структура, это активная, энергичная жизнь, это обмен опытом, мнениями. Разве может быть по-другому при такой-то жесткой конкуренции, в тяжелых условиях, в которые поставлено современное среднее образование? Не мне вам объяснять. Вы, наверное, думали, что, раз вы из Москвы приехали, в нашей серой, дремучей дыре все будут разрывать вас на части: учите у нас, нет, лучше у нас… и так далее, да? — Она подошла к Ивану Матвеевичу вплотную, и он вжался в мягкую спинку кресла. — Вы ошиблись.

— Может быть, это вы ошиблись, — сглатывая слюну, произнес он. — Я хороший педагог, я знаю предмет.

— Хороший педагог, — директриса рассмеялась, — на дороге не валяется. В буквальном смысле, если говорить о вас. Я обязательно расскажу о таком вот странном учителе на всех форумах — в век Интернета, поверьте, о своей репутации нужно заботиться лучше, чем это делаете вы. Да и вообще… расскажу всем знакомым о вас. Чтобы не брали ни в коем случае. Нет, лично я против вас ничего не имею… Просто вы не нужны в профессии, это я говорю вам честно. Вы не просто бесполезны, вы опасны для школы. Чему вы приехали учить наших ребят? Валяться на остановке в луже собственной рвоты? — Она посмотрела на учителя с презрением.

— Ну, выпил, — ответил тот. — С кем не бывает?

— Мой вам совет, — сказала директор. — Идите работать грузчиком. Вот там вы сможете вести такие разговоры на собеседовании. Только не в школу, умоляю вас.

— Почему? — механически произнес учитель.

— Потому что в нашем городе вас в школу даже разнорабочим не возьмут. — Она вздохнула и зачем-то добавила: — Ну вот скажите: зачем вы так пьете?

— Водка чудесным способом помогает мне оставаться собой, — сказал учитель и глупо усмехнулся; собеседование теперь уж точно завершилось, можно было идти.

— Идите, — усталым голосом произнесла директор, подтвердив его мысли. — Чудесный образ…

Иван Матвеевич молчал. Ему хотелось произнести что-то напоследок, то ли чтобы оправдаться — но было ли это возможным? — то ли чтобы просто завершить разговор, но он не знал, какие найти слова. Не мог же он рассказать директору школы, что сегодня очнулся дома, напрочь лишенный памяти, и вообще не представляет, что было вчера, почему он был весь мокрый, как будто пытался мыться, отстирывался от чего-то всю ночь.

Он не мог найти всему этому объяснения, и от этого ему было страшно. Он мечтал приступить скорее к работе, чтобы лишиться этого страха, от которого некуда было бежать ни в четырех стенах съемной квартиры, ни на незнакомых улицах города. Теперь, отвергнутый и столь сурово наказанный этой красивой женщиной, он оставался со своим страхом один на один.

Внезапная вспышка злобы породила шальную мыслью «А что, если?..» Он вспомнил, что в кармане лежит нож, и если ему уже нечего делать в профессии, то и терять, соответственно, нечего. Он даже потянулся к карману, но осознание нелепости этой внезапной идеи взяло верх: он одернул руку и испуганно взглянул на женщину.

Та начинала раздражаться:

— Вас нужно проводить? Вы забыли дорогу? Не помните, как здесь оказались?

Последние слова заставили Ивана Матвеевича горько усмехнуться. Он встал и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. На улице шел снег, и учитель, подняв голову, долго смотрел на небо — туда, где этот снег рождался.

— Красиво, — пробормотал он.

Ему не хотелось ни пива, ни водки, ни думать о чем-либо. Некоторое время он просто шел по незнакомым улицам — не понимая куда. Пока не оказался дома.

В пустой комнате ему вдруг стало жутко, захотелось выть, лезть на стены, биться о них головой. Но, конечно, он не стал делать ничего из перечисленного.

«Почему ты не отвечаешь? — сцепив зубы, думал Иван Матвеевич. — Сколько же ждать твоей весточки? Неужели что-то случилось? Что-то изменилось? Что?»

Пять дней всего прошло, что ты хочешь, успокаивал он сам себя. Она работает в столице, в крупной компании, ей столько всего нужно написать за целый день, помимо письма тебе, и все срочное, все неотложное. Она крутится как белка в колесе.

— Не стыдно упрекать ее? — спросил сам себя учитель.

И все-таки в голове теплилась надежда, что их переписка была чем-то особенным. Что не могла она после всего, что писала ему, после всех его признаний в конце концов, не ответить ему, не торопиться с ответом, ведь их переписка… вовсе не то, что ее работа, не обязанность, а веление души, отдых для нее, израненной, и радость, конечно. Неужели она не захочет написать ему? Да нет же, нет, это невозможно… Учитель обхватил голову руками и застыл. Хотя какой он, к черту, учитель? Так, забулдыга, бродяга. Мечтал о прекрасной даме, очнулся — а тебе сорок лет. И никакой прекрасной дамы уже не будет, никогда, никогда.

— Литература меня сгубила, — прошептал Иван Матвеевич.

Протяжный звонок в дверь заставил его вздрогнуть. В последние дни он вообще сделался пугливым и сейчас, после всех этих злоключений, не ждал ничего хорошего. В любую минуту может произойти неприятность, думал он. И, преодолевая расстояние до двери, за которой его ждало неведомое, был уверен, что неприятности продолжаются.

Однако даже внутренне готовый ко всему, пусть и самому худшему, он просто не мог не удивиться, когда отворил дверь. От удивления он даже рот открыл, пытаясь что-то сказать, но любые слова были бы бессмысленны. На пороге стояли две девушки-журналистки, знакомые ему по посещению лотерейного пункта продаж.

— Здрасьте, — неуверенно сказала одна из них. Вроде бы это была Полина.

— Как вы меня нашли? — Иван Матвеевич даже головой потряс в надежде, что наваждение пройдет.

— А мы вас и не искали. — Девушки переглянулись. — Правда-правда! — Казалось, они были удивлены не меньше. — Это какое-то недоразумение.

— Да, — мрачно сказал учитель. — Нынче вся жизнь недоразумение.

— Вообще, мы искали квартиру четыре, — сказала Кристина.

— Да-да, четвертую квартиру, — подтвердила Полина.

— И что же, вы не можете найти в доме нужную квартиру? Так спросите жильцов.

— Вот мы и спрашиваем, — усмехнулась девушка. — У меня вообще такое впечатление, что вы нас преследуете.

— Помилуйте, — удивился учитель. — Это я вас преследую? Может, это я позвонил вам домой и спрашиваю, где здесь какая-то квартира?

— Мы видели вас сегодня в школе, — выпалила Кристина.

— В школе? — переспросил учитель. — Так вы что, школьницы, что ли? А говорили, журналистки.

— А школьницы — это лучшие журналистки, — усмехнулась Полина.

— Правда-правда, — заверила Кристина. — А вы что у нас в школе делали? Разнорабочим приходили устраиваться? — Девушки засмеялись.

— С инспекцией приходил, — зачем-то брякнул учитель. — Проверял вашего директора на вшивость.

Девушки хотели что-то ответить, но их внимание переключилось на спускавшуюся по лестнице женщину. Она тяжело дышала и смотрела то на них, то на учителя. Тот ее сразу узнал, а узнав, захотел немедленно закрыть дверь. Но было неудобно перед гостьями. Да и интересно, что произойдет дальше.

— Вы не знаете, где здесь квартира четыре? — нетерпеливо крикнула Полина.

— Нет здесь такой квартиры, — пробормотала женщина.

Иван Матвеевич взглянул на номер своей квартиры — восемь, затем, на всякий случай, на номера квартир напротив — пять и шесть соответственно. Все правильно, подумал он, рядом квартира семь, все как всегда. Но где же в таком случае четвертая? Ведь у него же первый подъезд. Да, все верно. В задумчивости он начал поглаживать подбородок. Почему он никогда не замечал этой загадки? «Вам приходило в голову выяснить что-нибудь о городе, в который вы приехали?» — почему-то вспомнились слова директора.

— Девочки, — тяжелый голос женщины вырвал его из раздумий. — Вы бы с этим, — она показала на учителя, — не водились. Пьянь та еще!

— Ну, зачем так? — взмолился учитель. — Мы ведь с вами совсем не знакомы.

— И слава богу! — почти вскричала женщина. — Знакомиться я с ним еще буду. И вам, девочки, не советую. Алкаш, пьяница! Ужас.

— Да уже вся школа в курсе, — насмешливо проговорила Кристина, покосившись на учителя. — Ладно, мы никому не скажем. — Ее голос принял заговорщические интонации. — Если вы нам скажете, где четвертая квартира, — обратилась она к нему.

— Да нет здесь такой квартиры, не ищите, девочки. — Женщина хлопнула дверью подъезда.

— Странные у вас здесь все… — задумчиво произнесла Полина. — Ладно, пойдем отсюда.

— У вас кровь, — внезапно сказала Кристина учителю.

Тот вздрогнул и почувствовал, как медленно холодеет спина. Будь в подъезде чуточку светлее, можно было бы увидеть, что он побледнел.

— Вы, похоже, убили кого-то. Труп хоть не забыли спрятать? — насмешливо спросила девушка. — А то мы ведь журналистки, начнем раскапывать.

— Да, — поддержала ее Полина. — Работа у нас такая — раскапывать… Трупы.

— Эй, вы чего? — Ивану Матвеевичу вдруг стало необъяснимо страшно. Он почувствовал, что может прямо сейчас, в эту минуту, потерять сознание, и быстрей схватился за дверную коробку. На миг в глазах помутнело, окружающий мир исчез, и в тумане, пришедшем на смену, промелькнуло улыбающееся лицо. Усатое лицо тридцатилетнего человека. А может, только показалось. Иван Матвеевич помотал головой вправо-влево, чтобы скорее избавиться от наваждения.

— Чего головой трясете? — донесся до него голос Полины. — У вас капля прямо на носу. Сейчас упадет. Большая. — Девушка сделала испуганные глаза.

— Давление, наверное, — пробормотал учитель и поднес палец к носу. На палец упала большая капля, казавшаяся в сумерках подъезда зловеще черной.

Девушка посмотрела на Ивана Матвеевича, затем на его палец, развернулась и коротко сказала подруге:

— Пойдем.

Проводив их взглядом, он закрыл входную дверь на два замка, какое-то время постоял, прислушиваясь, тяжело вздохнул и поплелся на кухню. По привычке открыл холодильник, но вспомнил, что водку не покупал, и вздохнул еще раз.

— Нет, пить нельзя, — пробормотал он, направляясь в комнату. Но церковные колокола оторвали его от мыслей об алкоголе.

Бомм, бомм — размеренно звонил колокол, и в этом звуке не было никакой суеты, никакого движения, никакого действия вообще. Колокол звонил так, будто только он один и существует, ему не было дела ни до чего, да и что это всё могло значить в сравнении с тем, что он звонит, что он есть?

Каждый удар колокола пробуждал в голове учителя жуткую боль — она не стала бы легче, даже если бы он заткнул уши. Звук раздавался словно внутри головы, переливался в ее замкнутом пространстве, отскакивал, словно упругий мячик, от стенок черепа и, приобретая ускорение, стремился прямо к мозгу. Но учитель знал, что причина боли — не колокол: она рождена им самим, и стоит лишь услышать колокол, настроиться на него, как звон причинять боль, превратится в самую прекрасную и величественную из музык… нет, не так даже: он станет единственной из музык, которая несет успокоение и понимание того, что делать дальше. Совсем как в тот день, когда он решил посетить церковь.

«Конский Хвост, — вспомнил учитель. — Я так и не увидел его. Так и не поговорил. А он ведь тоже учитель, сидит взаперти в этом странном доме. Что с ним случилось?»

Он подбежал к окну и жадно уставился в ту его половину, что не была закрыта пристройкой. От пристройки веяло холодом, она вызывала какой-то почти физически ощутимый внутренний дискомфорт. Хотелось, чтобы она исчезла, — непонятно как, но исчезла, просто чтобы ее не было, чтобы она не заслоняла собой Божий мир. Мир, в котором звонят колокола и люди собираются возле церкви.

Правда, кое-кто из людей возле церкви вел себя не совсем обычно, и учитель, уткнувшись носом в стекло, пытался рассмотреть, что происходит. Колокольный звон заглушал крики, но казалось, они были слышны: у женщины на перекрестке случилась истерика, две других пытались поддержать ее, но она то падала, то вставала, то воздевала руки к небу; и она то бросалась в сторону церкви, то, наоборот, от нее. Должно быть, в ее состоянии она сама себя не слышит, не понимает, что вокруг, подумал учитель. Отчаянье сталкивает человека с какой-то абсолютной пустотой. Он это знал. Так что же случилось?

— Убили! — донесся до его слуха истошный вопль, едва смолкли колокола. — Убили! Убили!

Женщина рыдала, окружающие не знали, как ей помочь, поэтому делали какие-то непонятные жесты руками, ходили вокруг, пытались взять ее за руку, но она отталкивала всех. Прохожие останавливались, но многие шли дальше — кто в церковь, кто по своим делам. Наверное, думали, что бесноватая.

Присмотревшись, учитель признал в ней соседку, которая назвала его алкоголиком. Он покачал головой, удивившись, однако не испытал никакого чувства удовлетворения оттого, что столь неприятному ему человеку плохо. Правда, и жалости он не испытал.

Ему вдруг захотелось выяснить, в чем дело. Что послужило причиной такого странного поведения женщины, которая казалась непробиваемой, железной?

Он быстро нацепил куртку, за какие-то доли секунды проскочил лестничный пролет и, громко хлопнув дверью, выбежал на улицу. Кто-то позвал священника, надеясь, вероятно, что именно он сможет помочь женщине или хотя бы успокоить ее. Но священник также не решался подойти.

Приближаясь к толпе, Иван Матвеевич понял, что ему совсем худо, что ноги буквально отказываются идти; каждый шаг отнимал силы, которые казались последними, но нет — всякий раз находились силы и на следующий шаг.

— Что случилось? — крикнул он, и люди, окружившие женщину, отшатнулись. Глаза его выглядели безумными. К тому же его тут никто не знал. Кто он такой, что осмеливается вот так врываться в толпу и кричать, выясняя что-то? Он ее родственник, друг? На худой конец, полицейский?

— Убили!!! — завопила женщина, глядя ему в глаза, но как будто не узнавая его.

— Кого? — непонимающе спросил учитель. Но соседка уже забыла про него. Села на асфальт посреди дороги и уставилась куда-то перед собой.

— Какой-то Иван Семенович, — тихим голосом заговорила с учителем одна из женщин — худенькая, в платочке, невзрачная, на вид лет сорока. Она явно собиралась в церковь, но остановилась помочь. — Вон в том доме. — Женщина указала рукой в сторону хорошо знакомого учителю здания, возле которого он остановился ночью угостить незнакомого ему человека сигаретой. — Вы его не знали?

Учитель отпрянул от нее, как от привидения. Ему показалось, что сейчас он точно упадет в обморок. Ему даже захотелось этого — упасть в обморок. «Только бы все это кончилось. Навсегда, навсегда», — стучало в висках.

— Я заходил к нему, — прошептал он. — Его не было дома.

— Это все он, — истошно завопила женщина на асфальте, и Ивана Матвеевича пронзил ледяной страх. Но, дернувшись в ее сторону, он понял, что соседка указывает вовсе не на него, а в сторону его квартиры. «Странно, — подумал он. — Я же здесь. Значит, она не про меня, и слава богу». Страх отступил.

«И действительно, при чем здесь я? — думал учитель. — Но тогда почему она указывает на мои окна?»

— Это все он! — продолжала вопить женщина, тыча пальцем.

Учитель всмотрелся в это казавшееся безумным движение и вдруг понял, что ошибся в своей догадке. Ему казалось, что женщина указывает на окна его квартиры, но это было не так. Она указывала на пристройку.

День шестой

— Ну, давайте же быстрее! — в сердцах воскликнул кто-то за его спиной, и учитель оглянулся. За ним стояла молодая девушка с кипой разноцветных пакетов в руках: по всей видимости, шопинг удался, и для удачного завершения похода в торговый центр ей оставалась самая малость: оплатить телефон. Ну, или Интернет, или провести еще какие-то операции, связанные со вставкой купюр в купюроприемник.

— Пожалуйста, проходите, — растерянно сказал учитель и отошел от банкомата, заняв очередь за девушкой. События последних дней произвели в сознании эффект разорвавшейся бомбы: теперь сознание нужно было воссоздавать с нуля, пока же учитель лишь смотрел впереди себя тяжелым, опустошенным взглядом. Он пытался вспомнить, что ему здесь нужно, как он вообще здесь оказался.

Девушка, стоявшая впереди, была блондинкой, обладала стройной фигурой, длинными ногами и явно принадлежала к тому типу женщин, на который и ориентированы в первую очередь подобные торговые центры. В глянцевых журналах и на страницах социальных сетей таких называют «ухоженными». Значит, есть кому ухаживать, с грустью подумал учитель и пошатнулся. Желание напиться не покидало его ни на секунду, но к неуютной трезвости отныне добавилась какая-то всепоглощающая слабость: учителю казалось, что неведомая сила напрочь лишила его жизненной энергии. Как осень лишает листья соков, отрывая их от деревьев, так и учитель оказался оторван от своей привычной жизни, от представлений о ней — простых, пусть и не слишком оптимистичных, зато понятных, родных. Теперь же он совершенно не знал, что делать. Почва была выбита из-под ног, и оставалось только взлететь. Или бесконечно падать.

В какой-то момент Ивану Матвеевичу действительно показалось, что он сейчас упадет. Его резко качнуло вперед, и он задел стоявшую перед ним девушку. Та обернулась и посмотрела на него выразительным взглядом, старательно имитирующим недоумение. Он отвел глаза: девушка давила на него своей сексуальностью, своей кричащей красотой. Даже помыслить о том, чтобы завести отношения с девушкой, которая бы так свежо, современно и стильно выглядела, учитель боялся. Среди его учениц-старшеклассниц встречались такие — и с каждым годом их становилось все больше. Правда, они были моложе, они еще созревали.

Оказываясь рядом с такими девушками, Иван Матвеевич просто терялся: ему хотелось исчезнуть, он совершенно не знал, что делать. Волшебный мир литературы рассыпался в прах, отступал перед силой, превосходящей его в немыслимое количество раз, — вечной, фундаментальной силой красоты женского тела, из которой рождается всё, на которой стоит жизнь во всем ее многообразии, в том числе и — где-то на обочине, как малая и далеко не главная составляющая, — казавшийся незыблемым мир литературы.

Иван Матвеевич отступал перед этой силой, осознавая сердцем: литература, которой он отдал жизнь (не как яркий представитель, а лишь как рядовой служитель), даже в высшем своем проявлении — это автономный мир, гетто с иллюзорной претензией на независимость, над которым возвышаются до небес небоскребы другой жизни. Истинной, первозданной. А девушка с надутыми губками, взглядом, пытающимся изобразить удивление, и разноцветными брендовыми пакетиками в руках — лишь форма, которую приняла эта сила на данном этапе истории, в котором довелось — посчастливилось — жить учителю.

Это ощущение Иван Матвеевич прожил за секунду — оно было ему хорошо знакомо и не имело никакого отношения к мыслям и раздумьям. Это было физическое, животное ощущение отступления перед превосходящей силой. И лишь когда девушка отвернулась от него, так и не сказав ни слова, он снова осмелился бросить на нее взгляд. Заметил, что у девушки длинная изящная кисть, на аккуратных пальцах — красивые кольца, но не обручальные, и не помолвочные тоже — на безымянном кольца не было. «Какая разница?» — подумал учитель, и только в этот момент отвлекся от любования женской рукой.

Увиденное заставило его вздрогнуть от удивления. Она выбрала на экране — среди разноцветных кнопок и соревнующихся в яркости и кричащей креативности логотипов разных компаний — что-то до боли знакомое. Настолько, что учитель действительно почувствовал боль — ту самую, внутреннюю, которая, как говорят, «в душе», хотя никто не знает, что это такое. Ту самую, которая всегда сопровождала его, когда и он сам, вот так же стоя возле терминала, оплачивал эту же услугу.

Девушка закончила манипуляции, взяла красивой рукой чек и не глядя закинула в один из своих цветных пакетов. Она уже собиралась отойти, но наткнулась на удивленный взгляд учителя.

— Что вы на меня так смотрите? — спросила она.

— Простите, — растерялся Иван Матвеевич, — я просто увидел, что вы оплачиваете… Ну, не специально, конечно… Это… просто так получилось. Я не подсматривал, честно.

Объяснения заставили ее улыбнуться, и он удивился вновь, заметив в улыбке что-то искреннее и теплое. Ему почему-то казалось, что улыбка на лице этой девушки может появиться только на снимке, предназначенном для Инстаграма.

— Ну и что? — сказала девушка.

— Нет, просто это так удивительно. Ну, вы… — Учитель выразительно осмотрел девушку с головы до ног и в третий раз удивился: теперь уже сам себе. — И эта услуга. Зачем она вам?

— Затем же, зачем и вам, — на этот раз девушка выглядела по-настоящему изумленной, — ведь всем это нужно, не так ли? Или вы считаете, что вы особенный?

— Ну, нет, — смутился учитель. — В этом смысле нет.

— Все пользуются, — заключила девушка. — Потому и перебои. Клиентов очень много, не справляются. Я думаю, эта услуга скоро захватит мир.

Она посмотрела на него как будто выжидающе, но учитель ничего не ответил. Он уже водил пальцем по сенсорной панели терминала, глубоко погруженный в свои мысли. «Все пользуются… Захватит мир… Клиентов много…. Это невозможно, я думал… Я хотел верить… Нет, клиентов много, конечно… Но ведь я же…» Поглощенный потоком сумбурных мыслей, он не заметил, как его собеседница растворилась в толпе и исчезла навсегда из его жизни.

Иван Матвеевич нажимал на кнопки и бормотал что-то невразумительное. Сторонний человек мог бы удивиться такому поведению, сам же учитель был настолько погружен в себя, что просто не обратил бы внимания ни на какого стороннего человека.

— Со счетом все в порядке, — произнес он вслух. — Ладно, оплачу еще. На всякий случай.

Он достал пару смятых купюр и, приговаривая что-то вроде «давай, вот так, хорошо», отправил их одну за другой в купюроприемник. Удовлетворенный, отошел от банкомата и, собираясь уже покинуть торговый центр, вдруг снова вспомнил о выпивке.

«А что, — подумал он. — В школу завтра не надо. — И в который раз усмехнулся очевидной двусмысленности. — Будем пить».

Мысль о том, что он сдался, возникла, но сразу же уступила радости предвкушения. Взял несколько бутылок пива, особо не выбирая, положил в портфель, но, чуть подумав, извлек одну и откупорил возле кассы. Домой решил идти пешком.

Было холодно, но снег не шел и не дул ветер. На город медленно наступал вечер, люди вокруг суетились, набивая собой трамваи и заполняя перекрестки в ожидании зеленого света. Пройтись по улицам не спеша, отхлебывая из горла алкоголь, оказалось истинным наслаждением. Страдания отступили, горькие мысли о неопределенном будущем сменялись примиряющей уверенностью: «Все наладится» — и раздумья о страшном настоящем уже не так пугали.

«Ну, буду продавать чаи и кофе, — думал Иван Матвеевич. — Мне все равно. Оно и к лучшему: надоело учительство. Осточертело. Может, она и права, директорша».

И вдруг, улыбаясь, на удивление встречным прохожим, своей нечаянной радости, Иван Матвеевич впервые за день подумал о Конском Хвосте. Ощутил эту мысль в виде укола: она заставила его вынырнуть из обволакивающего алкогольного уюта в привычный мир переживаний и тревог. Теперь, чтобы заглушить их, требовалось больше алкоголя.

«Ничего, — подумал учитель, — куплю вечером водки. Торопиться уже некуда».

Но мысль об убитом знакомом не отпускала. Кто он такой, этот Конский Хвост? Кому и зачем понадобилось его убивать? Не поделил что-то с алкоголиками, которые могли наведаться в его дом в поисках ночлежки? У него были какие-то тайные враги? И почему по нему так убивалась эта женщина предпенсионного возраста? Кто она ему? Конский Хвост ведь не рассказывал про нее учителю. Хотя… Про что он вообще рассказывал? Они разве были друзьями? Так, человек попросил закурить. Случайно встретился на пути.

— Случайно встретился на пути, — задумчиво повторил Иван Матвеевич. — И ушел с пути.

Он вспомнил, как заходил к нему, но не застал дома.

— Интересно. Если б мы тогда встретились, был бы он жив?

Цветок. Вспомнил про цветок. Почему он увидел его в доме этого странного человека? А что было дальше?.. Он долго, очень долго любовался цветком. Казалось, это длилось вечно. А может, это и длилось вечно? Только вечность кончилась, и настало что-то другое? Когда кончилась вечность, он открыл глаза на кровати в своей квартире. У него болела голова, но он сразу смог вспомнить, пил накануне или нет. А что-то он не мог вспомнить до сих пор.

«Как же его убили? — подумал учитель. — Застрелили, повесили, просто избили до смерти? Как это вообще возможно? Такой огромный, сильный человек. Почему он не сумел справиться со своим врагом? Или врагами? А может, он просто лежал мертвый и умер сам. А истеричка подумала, что его убили. Преувеличивает значимость события?»

Так или иначе, Иван Матвеевич приближался к дому. В очередной раз вынырнув из раздумий, чтобы вдохнуть реальности — например, осмотреться по сторонам, перед тем как дорогу перейти, — он понял, что ему предстоит пройти мимо окон-глазниц. Это заставило его остановиться, отдышаться и несколькими крупными глотками допить из бутылки.

Приблизившись к дому, он осторожно заглянул в пустые окна, но, ничего не увидев там, кроме темноты, дошел до угла и с опаской посмотрел в сторону входа. Показалось, что вот сейчас навстречу выйдет сам Конский Хвост, невредимый, бодрый, пышущий здоровьем, протянет ему руку и расскажет, что же все-таки случилось. Внезапно Иван Матвеевич почувствовал, как не хватает ему этого человека — этой глыбы, скалы в тревожных и мутных водах действительности, которые стремительно становились все страшнее и страшнее, грозя затянуть на черное дно.

Он вздрогнул. Разумеется, Конский Хвост не мог выйти навстречу, потому что умер. Иван Матвеевич увидел наспех сколоченный дешевый гроб, поставленный нижним своим основанием в пакет с надписью IKEA. Он протер глаза: настолько странной и далекой от реальности показалась ему эта картина. Гроб стоял аккурат рядом с дверью и будто подпирал собой деревянную пристройку, обрушения которой он так боялся. Но это тоже была иллюзия.

«Интересно, кто купил ему гроб? — подумал учитель. — Кто у него был, кроме этой женщины. Да и она… Кто она ему?»

Медленно пятясь назад, он отошел от дома, не в силах — или боясь — отвести от него взгляд. Казалось, страшный дом этот протянет невидимые руки — или щупальца — и затянет его внутрь, а там, в темноте, переварит, словно гигантский паук из страшилок, вместе с битыми бутылками и прогнившими от сырости и вони обрывками старых газет.

Колокола церкви, начавшие зазывать прихожан на очередную службу, словно вырвали его из первобытного страха; он облегченно вздохнул и торопливой походкой направился в сторону собственного дома.

Через пару минут Иван Матвеевич сидел на кровати и откупоривал оставшуюся бутылку пива. На нее он возлагал большие надежды: вот сейчас, думал он, пиво снимет все тягостные мысли, накопленные за день, и ему удастся уснуть, ну а там — новый день, и, что бы в нем ни случилось, надежда на этот день всегда будет оставаться той силой, что помогает человеку жить дальше, не теряя при этом рассудка от безысходности и пустоты. Ведь даже для тех, чьи жизни давно лишены чего-то нового, всегда существует следующий день.

Однако учитель напрасно надеялся, что этот день настанет так скоро. Едва он закрыл глаза, чтобы отдаться волнам спокойствия и умиротворения, как услышал за окном какие-то шорохи и голоса, показавшиеся ему знакомыми. Поставив бутылку с пивом на пол, он подошел к окну и увидел девочек-журналисток в компании тучного человека в потрепанном старом пальто, в черной шляпе и с портфелем. Девочки дергали дверцу, ведущую в пристройку, и что-то объясняли тучному человеку. Тот кивал.

— Это еще кто? — поморщился Иван Матвеевич.

Увидев его, школьницы засмеялись и жестами стали звать к себе. Глядя на них и пытаясь разобрать голоса, которые почему-то становились все дальше, учитель понял, что неизведанное опять пришло за ним, что выйдет он сейчас или допьет пиво и укроется под одеялом в своей квартире, это ничего не изменит. Ему вдруг стало отчетливо ясно, что с некоторых пор он стал частью каких-то событий, которые развиваются сами по себе, независимо от его воли и выбора, и в которых он играет случайную, далеко не главную роль. И, охваченный этими событиями, он не может теперь просто так, без потерь, выйти из игры. Что станет этой потерей — жизнь? Разум?

Учитель почувствовал, как всем телом начинает дрожать. Бурное течение несло его к водовороту, и не имело совершенно никакого значения, умеет ли — и хочет ли — он плавать.

Но он мог узнать — или хотя бы попытаться выяснить, — что же происходит. На этот вопрос у него не было не только ответа — даже предположений. Быть может, эти странные девочки и есть разгадка? Нет, запираться в квартире нельзя, решил учитель, накинул ставшую совсем измятой и грязной куртку, наспех обулся и вышел на улицу.

— Что вам здесь нужно? — спросил он у собравшихся, не здороваясь и не представляясь.

— А вы, простите, кто? — подчеркнуто вежливо спросил человек с портфелем.

— Да это местный алкоголик, он бредит, — засмеялась Кристина.

— Открывайте же скорее, нам холодно, — пританцовывая на месте, сказала Полина.

— Что вы себе позволяете? — сорвался учитель. — Я здесь живу. Вы приходите сюда и хотите провести какие-то махинации. Я хочу знать какие.

Человек с портфелем смотрел на него с недоумением и даже легким ужасом, он совершенно не знал, что сказать.

— Успокойтесь, — примиряюще сказала Полина. — Я же говорила, что мы журналистки. Мы идем в четвертую квартиру.

— Вы здесь недавно поселились? — спросил, тяжело дыша, человек с портфелем. Он производил впечатление мелкого чиновника — наверное, самого мелкого из всех возможных, мелкого настолько, что ему пришлось тащиться с двумя вредными девчонками по первому их требованию.

Иван Матвеевич почувствовал симпатию к этому человеку, ему вообще всегда нравились люди подобного плана. Нравились не за какие-то достоинства, а сами по себе, вопреки тому, какие они. Он был убежден, что за косноязычием и специфической речью, лишенной эмоций и переживаний, скрывается бездна лирических чувств, страданий о неразделенной любви и бессонных ночей, вдохновленных прекрасными незнакомками. Что в портфеле у таких людей обязательно должна быть бутылка портвейна и — у некоторых-даже томик романтических стихов. Что, приходя на свои рабочие места по утрам, перед тем как начать разгребать бумаги, они закрывают глаза и вспоминают своих жен и дочерей, а если их нет, то просто прекрасных женщин, и готовы отдать за них жизнь. Только такую жизнь, как у них, нельзя отдать, просто судьба выбрала их однажды, и решать мелкие коммунальные вопросы, отвечать на запросы журналистов и заполнять бесконечные отчеты о благоустройстве вверенных территорий им предстоит до конца дней своих. И они честно занимаются своим делом, пусть и дышат тяжело от постоянной сидячей работы, пусть и протирают лоб платком на жаре и укутываются в прохудившиеся пальто в самом начале зимы.

Иными словами, когда учитель смотрел на такого человека, он видел любовь и внутреннее благородство. Ему хотелось говорить и говорить по душам — о той, другой, настоящей жизни, узнать его мир, который был — черт возьми — интереснее однообразных миров музыкантов, поэтов и всех бесконечных бездельников, с которыми сводила его, как человека интеллигентной профессии, прежняя столичная жизнь. Вот оно — настоящее искусство: жить так, чтобы скрыть себя полностью, чтобы от себя не осталось ничего, ни намека даже, и только в редкие вечерние часы за чаем в свете тусклой лампы раскрываться той, что сумела увидеть в тебе то, чего ты сам о себе не знаешь. Глядя на человека с портфелем, учитель улыбнулся даже какой-то светлой улыбкой.

— Так вы, наверное, не в курсе, — продолжил человек. — Да, да, вы, наверное, думаете, что проживаете на первом этаже. Однако это, так сказать, немного не так. Вы видите, что ваш этаж, он находится, так сказать, выше, чем расположен обычно первый этаж у дома. К тому же, если вы могли заметить, линия вашего этажа не ровная, а несколько кривая: вот, видите, дальнее окно находится ниже, ближние окна — они, так сказать, выше. Но, находясь у себя дома, вы этого всего не ощущаете, правильно? Вы ходите по ровному полу, он не наклонен, дом не аварийный, так сказать, он не рушится. Но все почему? Дом старый. С этим вы, наверное, спорить не станете. В общем, было время, конечно, когда этот дом был новым, так сказать, все старое когда-то было новым, — неожиданно заметил человек. — И вот когда этот дом был еще новым, он, в общем, был больше. Иными словами, он превышал свое нынешнее состояние в количественном отношении ровно на один этаж.

— То есть как это? — переспросил Иван Матвеевич.

— В вашем доме сейчас три этажа, а было четыре. Здесь простая арифметика. — Человек с портфелем мелко засмеялся. — Четыре минус один получается три. В свое время, дай бог памяти, лет тридцать назад, на глубине проводились работы. Метрополитен, так сказать, прокладывали. Согласно тогдашнему плану строительства линии вот где-то здесь и должен был пролегать тоннель. Метро у нас в городе, как вы, наверное, знаете, не очень глубокого заложения. — Учитель не знал. Он вообще не знал, что в городе есть метрополитен. А человек с портфелем тараторил: — И видимо, какая-то ошибка вышла то ли у строителей, то ли у проектировщиков, потом разбирались долго, но тоннель, прямо скажем так, обвалился. И первый этаж ушел под землю. Впоследствии о строительстве метро здесь забыли, о случае старались много не писать, не говорить, вы ж сами понимаете, но вообще случай не единичный, я бы сказал. Да, я бы сказал, не удивляйтесь. У нас при строительстве магистралей дома сползали с обрыва, да, было и такое. Жертв, конечно, не было, но уходили дома под землю, и первые, и кое-где вторые даже этажи. Ну а жильцов расселяли, само собой. Уезжали в новенькие квартиры со всеми удобствами — надо сказать, всем бы еще так везло.

Человек с портфелем опять засмеялся, только на сей раз как-то грустно. Учитель же повернулся к девушкам, требуя продолжения объяснений.

— Но один из жильцов не захотел покидать свою квартиру и жил долгое время в заточении, — произнесла Полина. — Он практически не покидал свое жилище, но для того, чтобы он все-таки мог выбраться, если такая надобность возникала, и сделали эту пристройку.

— То есть там что, спуск вниз? — спросил Иван Матвеевич.

— Да, совершенно верно, — весело подтвердила девушка.

— И кто же там жил?

— Писатель Ракитский, человек большого таланта, не оцененного, как это часто бывает, современниками, — серьезно произнесла Полина. — Возможно, потому, что он сам не особо стремился ко всему этому — славе, известности — и считал необходимым просто писать, не задаваясь вопросом, что будет дальше.

— Вечно терзаемый неразделенной любовью, он тяготился неудачами в чувственной сфере и в последние годы жизни считал для себя единственно верным спрятаться от внешнего мира в квартирке, внезапно ставшей подвалом, и исступленно писать. Квартиру периодически затапливало, но Ракитского не пугало и это, и потому изредка приходившим социальным работникам он указывал на дверь, — сказала Кристина.

— Это она уже цитирует свою будущую статью, — рассмеялась ее подруга.

— Не слышал о таком писателе, — мрачно произнес учитель.

— Еще бы, — усмехнулась девушка. — О нем даже в нашем городе мало кто слышал. А из нашего поколения — так и вообще единицы. Но есть вдохновленные барышни, которые передают по рукам какие-то распечатки, доставшиеся, наверное, еще от мам. Таких же романтично настроенных девочек, но из другого времени.

— Вы не поверите, но у него до сих пор есть поклонницы, — сказала Кристина. — Это у человека, который умер много лет назад. До сих пор пытаются найти место, где он жил. Но преуспели в этом только мы.

— Заставили меня, представляете, — заговорил человек с портфелем, — тащиться сюда по такому холоду, чтобы их запустить в этот подвал, так сказать. Я бы отказал, для нашего учреждения это, в целом, обычная практика, но звонили из редакции, просили. Городская, понимаете, газета. И что там может быть интересного? — пожал он плечами.

— Так вы тоже его поклонницы? — растерянно спросил учитель.

— Мы журналистки, — ответила Кристина. — А вы нам не верили. Мы напишем статью про загадочного писателя, будоражившего неокрепшие умы. Неординарного человека со странной жизнью. Городская легенда, как ни крути, пусть и известная в слишком узких кругах. Вы знаете, — она посмотрела на учителя пристально, — о нем вообще, по-моему, еще никто не писал.

— Мы натуры не сентиментальные, — продолжила Полина. — Как вы, наверное, поняли. Мы его даже не читали. Но мы бы хотели найти рукописи. Возможно, они прольют свет на то, как он жил в последние годы и почему, скажем так, выбрал именно такую жизнь. Ходят слухи, что под конец жизни он писал какое-то бесконечное письмо, адресованное неизвестной женщине. Он называл его, кажется, «весточкой». Отрывки из его начала до сих пор гуляют по партам, но Ракитский задумывал что-то серьезное, дело всей своей жизни. И однажды, когда вышел из своего подземелья и отправился по каким-то делам, что случалось очень редко, он был убит. При очень странных, надо сказать, обстоятельствах.

— Вы сказали весточка? — словно не поверив своим ушам, переспросил учитель.

— Ну да, — ответила девушка. — Что вы так удивляетесь? — Она жестом пригласила человека с портфелем к двери: мол, пора открывать замок. Тот начал торопливо вставлять ключ в замочную скважину.

— Заржавел, зараза, — ворчал человек.

— Мне бы тоже почитать, — шепотом сказал Иван Матвеевич.

— Нате вот, почитайте. — Полина сунула в руки учителю какую-то мятую газету и отвернулась от него.

— Да, у них разрешение, — проговорил человек с портфелем. — А у вас нет.

Замок поддался, и вот уже ветхая дверь открылась, приглашая отважных журналисток шагнуть в темноту. Резко пахнуло сыростью, так что учитель вынужден был зажать нос.

— Ладно, черт с вами, — проворчал он. — И с вашим разрешением.

Взглянув напоследок на девушек, учитель отправился домой. А те уже забыли о нем, доставая фонарик и переглядываясь: кто сделает первый шаг?

Вернувшись в квартиру, Иван Матвеевич почувствовал себя одиноко. Подобно плотно засевшей занозе, снова заныла мысль, почему она не отвечает. Он не смог усидеть на кровати и принялся расхаживать по комнате, нервно кусая губы и почесывая то ухо, то нос.

Учитель мог бы рассказать ей о том, что здесь происходит, но окончательно запутался сам, да и о чем рассказывать? Как его отказались принимать в школы? Как он погружается в запои от отчаяния? Как знакомится со школьницами в пункте продаж и те поднимают его на смех?

Нет! Хочется написать совершенно о другом. Хочется позвать ее к себе, чтобы начать новую жизнь, вырваться из бесконечной паутины писем, хочется обнять ее, обнять, успокоить: все будет размеренно, ровно, мы будем дышать в унисон и, возвращаясь друг к другу, прижиматься к теплым щекам, целовать руки, а все остальное сложится, все остальное устроится, как дом, взятый в ипотеку, на принципах долевого строительства, — почему нельзя так же построить личное счастье, создать семью? Потому что он не мог сделать даже первый взнос.

— Ну что я ей? Какой-то чудак, — бормотал учитель. — Дурак, не нашедший собственного счастья. Так разве с ним можно найти совместное? Да и имею ли я право говорить ей о любви?

И что писать ей? Все уже сказано — десятки раз, в разных письмах, примечаниях, постскриптумах, приписках на полях, которые он так любил, потому что мысль текла, чувства кипели, а он уже вроде бы попрощался. А тут — забыл сказать что-то важное. Но важно ли это ей? Что для нее изменят все эти слова от незнакомца, который не знает, как она выглядит? Любить — значит заявлять о себе. Исписывать в отчаянии бумагу не значит любить. «Любовь-деятельное чувство», — прочитал учитель где-то.

«Что написать ей, кроме повторения слов? Бесконечного повторения пройденного, методичного, монотонного повторения. Как мантры, как заклинания. Просто приди, просто будь, просто ответь. Я тебя не знаю, но я тебя жду. Я тебя не видел, но ты прекрасней всех. Я сейчас пьян как свинья, но если бы ты была рядом… Что останется, если из твоих писем убрать это? Ничего. Пустые листы. Тебе больше сказать ей нечего».

Учитель снова сел на кровать, почувствовав опустошение.

«А ведь именно так оно и работает, — поразила его внезапная догадка. — Именно на этом и держится, только за счет этого и существует. Так для всех, для каждого. Без исключений».

Он схватил телефонную трубку и машинально нажал подряд несколько кнопок. Долго молчал, затем стал нервничать, ходить по комнате, рассматривать узоры на обоях, передразнивать — или же просто машинально повторять — услышанное в трубке:

— Очень важен… Ответ в течение… минут… Оцените качество. Какое качество? Вы это называете качеством? — Он нервно рассмеялся и впился глазами в часы, как деловой человек, счет времени которого идет на секунды и медлительность операторов может сломать ему жизнь. Но он не был деловым человеком, а жизнь, как казалось ему последние годы, и без того сломана. Собственно, будь это не так, он не набирал бы сейчас номер.

— Да, — бодро вскрикнул учитель, услышав ответ в трубке. — Я хочу знать, почему она не отвечает. Когда она может ответить?

— Назовите ваш номер и город, — произнес подчеркнуто вежливый голос в трубке.

Он быстро проговорил какие-то цифры и добавил:

— Там указана Москва, но я переехал.

— Вы указывали об этом в ответе?

— Да, это само собой, конечно. Она же должна все знать. Я в Горьком… Тьфу ты, в Нижнем Новгороде.

— Минутку подождите, — раздался какой-то треск. — Спасибо за ожидание. Уточните, пожалуйста, когда вы получили последнюю весточку?

— Так это… — Учитель начал вспоминать. — Шесть дней назад я приехал… и в дороге еще читал… А получил… Получил перед самым отъездом. Получается, это… Неделю назад.

— Сейчас проверю информацию, — сказали в трубке. — Спасибо за ожидание.

«Что можно проверить за какую-то секунду?» — недоуменно подумал учитель.

— К сожалению, вы получили отказ. Дальнейшее пользование нашими услугами в качестве клиента сервиса «Весточка» заблокировано.

Иван Матвеевич почувствовал боль в сердце. Эта боль не была сродни уколу, который, бывало, поражал его в самый неподходящий момент, напротив, она была довольно слабой, ноющей, но не прекращалась — и не прекратится теперь долго, понял учитель, а будет лишь нарастать, все сильнее заявляя о себе; он и вправду схватился за сердце, поверив в ее реальность. Но верить в реальность ответа оператора еще отказывался, хотя все уже понимал. Учитель был ознакомлен с условиями, когда подписывал договор.

— И как это… — растерянно проговорил он в трубку. — Что я могу сделать, чтобы разблокировать?

— К сожалению, ваш отказ персональный, — произнес бесстрастный оператор. — Правила пользования сервисом «Весточка» таковы, что клиент может сменить закрепленную за ним собеседницу по собственному желанию или в связи с переездом в другой город, как в вашем случае, но если отказ персональный, то есть конкретная собеседница отказывается работать по вашему направлению, это приравнивается к отказу компании предоставлять вам обслуживание по нашему сервису.

«Персональный отказ», — стучали в висках учителя странные слова.

— Но почему? — выдавил он из себя.

— Понимаю ваш интерес, — ответил оператор. — Обычно собеседницы не отказываются от ведения клиента без видимых на то причин. Причина должна быть веской и обоснованной, заявление рассматривается руководителями отдела и утверждается ими или отклоняется. Но причины, обозначенные в заявлении собеседницы, согласно правилам компании, остаются информацией для внутреннего пользования.

Иван Матвеевич молчал. Вокруг него ничего не существовало, он находился один в идеально пустом мире.

— Вам чем-нибудь еще помочь? — сказал оператор.

— Помочь? — переспросил учитель. — Вы издеваетесь?

Он со злобой швырнул телефон в дальний угол комнаты. Мыслей не было. Он просто стоял на полу, и глаза его были куда-то устремлены, но они никуда не смотрели. Должно было пройти время, чтобы начать соображать, вернуться в реальность, жить. И тут его посетило видение: усатый молодой человек из снов стоял напротив и улыбался. Учитель не пошевелился: его теперь мало что удивляло и мало что заботило. Мутное сознание рождает образы, подумал он. И человек из сна был одним из них. А может?

— Ракитский? — спросил учитель у призрака. — Или как там тебя?

Призрак был неподвижен и молчалив. Учитель покачал головой: действительно, какого ответа он ждет от видения? От образа, который существует только в нем самом? Но так ли это? Бросил взгляд на окно, за которым все так же была открыта дверь в подземелье, а обитатель его — вот он, стоял здесь, перед ним. «Сосед зашел в гости», — обреченно подумал учитель.

Он стремительно понимал все: логика событий, случившихся с ним после приезда в город, становилась стройной, обретала твердую конструкцию, обрастала, как скелет мясом, причинно-следственными связями и событийными цепочками. Глядя на призрака, учитель чувствовал, как к нему приходит ясность, как она укутывает его теплым туманом, проникает внутрь и становится его естеством, — и эта ясность была чудовищна. В то же время он понимал, что его дальнейшее существование вне ее невозможно. Оставалось выяснить лишь несколько вопросов, главный из которых был таков: почему именно он, Иван Матвеевич, простой учитель из Москвы, оказался в центре этой чудовищной логики, почему она вся завязана на нем? А спасение? Его учитель искать не собирался: спасения не было.

Призрак переместился к столу и стоял, словно ожидая чего-то. Учитель заметил газету, ту самую, что ему дала журналистка возле входа в подвал, ту самую, что он небрежно бросил на стол, перед тем как совершить звонок.

— Что мне делать? — растерянно спросил учитель, как будто призраки должны знать ответы лучше, чем люди. Но призрак не ответил, конечно. Ведь его не было. Учитель растерянно осмотрелся по сторонам и понял, что он один в комнате.

Он подошел к столу. Видение позволило отвлечься, пережить внезапную утрату. И хотя сердце еще ныло, а в голове не унималась мысль: «Почему же она так?», ее вытесняли другие, тяжелые и страшные думы.

Учитель взял в руки газету.

— Местная… — Он никогда не встречал раньше таких газет. — И что же, это здесь они работают? Любопытно, — усмехнулся. — Провинциальная пресса.

Он развернул газету, чтобы осмотреть первую полосу, и даже чуть прищурился. Но первый же заголовок ошпарил его как кипяток.

— Смерть в парке «Швейцария», — падающим голосом произнес учитель. — Расследование продолжается… Всем, кто видел… Да что же в этом городе творится, — в сердцах произнес он. — В районе двенадцати ночи… шла через парк домой… Зверски убита… Найдена в луже крови… случайно оказавшимися неподалеку прохожими ранним утром… Весь город ищет… Кто мог находиться в парке в это время… видел что-то подозрительное… может обратиться… Стоп, — крикнул учитель. Он отбросил газету и принялся вспоминать, а вспомнив, подошел к окну и уставился в него. Опасения подтвердились: он был в городском парке именно в ту ночь, именно в то время.

— Но я ничего не видел. Я видел только цветок. Самый красивый в мире, — произнес он, растягивая каждый слог. — Только цветок.

За окном пошел густой снег: он валил целыми хлопьями, образуя в воздухе красивые узоры, и проходившая мимо их дома девочка остановила свою молодую маму для того, чтобы, сняв варежки, ловить снежинки в ладони и затем подносить к лицу, внимательно рассматривать и дуть на них изо всех сил.

— Я грею снег, — радовалась девочка, прыгая на месте.

— Зачем ты греешь снег? — спрашивала слегка уставшая мама, которой, конечно, очень хотелось домой.

— Ему холодно, — протянула девочка, удивившись непониманию.

Снег сыпал на ее непокрытую голову, сверкал в золотистых волосах, и мама, заботливо стряхнув снежинки, натянула на голову девочки капюшончик, потом, взяв за руку, сказала доброжелательно, но твердо:

— Пойдем домой, а? Нас там ждут.

Она подняла взгляд на высокое окно дома и увидела учителя. Тот совсем не смотрел на женщину, но ей стало отчего-то не по себе, и она, крепче схватив руку девочки, ускорила шаг.

Дверь в пристройку все еще была открыта. Человека с портфелем не было поблизости — значит, он или внизу, или ушел к себе в контору. И в самом деле, какой ему смысл ждать, пока капризные девчонки будут искать рукописи никому не нужного писателя? А сами они? Наверняка еще там… Или дверь не смогли закрыть и так бросили. Там же замок был ржавый, вспомнил учитель. В любом случае, дверь была открыта.

Прогремел колокол, в очередной раз приглашая прихожан на службу. Учитель уже привык к этому звону, но от первого удара ему всякий раз становилось не по себе. Он поспешно натянул куртку, еще раз выглянул в окно, как будто желая убедиться в том, что дверь действительно открыта, и поспешил на улицу. Но едва выскочил из подъезда, как его окликнул знакомый голос — настолько громкий, что заглушал даже бой церковных колоколов.

— Эй, — крикнул голос на всю улицу, и учитель почему-то сразу понял, что это обращено к нему.

Он обернулся и увидел в раскрытом окне соседнего дома знакомую фигуру. Голый торс крепкого, накачанного мужика, которого учитель так ни разу и не встретил на улице. Это был Витя — ведь так, кажется, его называла хозяйка квартиры?

— Уже уезжаешь? — крикнул Витя и расхохотался.

Учитель поежился — одновременно от холода и от этого дикого смеха, казавшегося зловещим.

— Уезжаю не уезжаю, твое какое дело, — проворчал он себе под нос и заторопился в сторону пристройки. Но даже когда остановился возле двери, смех не стихал.

Колокола отзвонили свое, и слух учителя остался один на один с этим смехом.

— Это невыносимо, — проговорил он. — Это какой-то ад. Господи, — взглянул он в отчаянии на церковь. — Я приехал в какой-то ад.

Времени на раздумья не оставалось. Ему нужно было нырнуть вниз — туда, в эту сырую пустоту, — ступить на лестницу и пробежаться по ней или, наоборот, осторожно спуститься, а там уже будь что будет. Только бы не слышать этот смех, пробирающий все нутро, рвущий изнутри душу.

Учитель выбрал второй вариант — все-таки он всегда был осторожным человеком. Медленно, шаг за шагом, он спускался, исследуя каждую ступеньку. Шел в неизведанное, нереальное, совершенно не понимая, чего ему ожидать и к чему быть готовым. На всякий случай, наверное, ко всему. Не слышно ли девочек? Шелеста страниц, шагов, веселых разговоров? Человека с портфелем? Его тяжелого дыхания? Его бесконечного «так сказать»? Нет, подземелье встречало тишиной. А шум льющейся воды? Там ведь что-то затапливало? Учитель прислушался: тихо.

«А этого… — подумал он. — Ракитского вроде… Не слышно его?»

Ракитского, умершего много лет назад, в подвале не было.

Спустившись до конца по лестнице и едва заглянув внутрь, чтобы оценить, насколько большое пространство ему предстоит исследовать, Иван Матвеевич вздрогнул от ужаса: он увидел цветок.

— Ну как же я… — только и успел проговорить и почувствовал, как отнимаются руки, ноги, как он перестает чувствовать собственное тело и управлять им. — Нельзя, нельзя, — шептал он.

Цветок был больше, чем те, что он видел раньше, и сиял так, что учитель потерял способность видеть что-то еще. Ему захотелось упасть на колени и плакать, рыдать, биться об пол от восхищения цветком, от его недостижимости. Ужас отступил, больше не было никакого ужаса, ни даже страха или просто волнения, как не было и ничего другого на свете. Цветок заполнял собой все, мир вокруг становился цветком, а цветок — миром. И учитель больше не чувствовал себя, не знал, не понимал, что существует, он был этой частью — счастливой частью прекрасного. Он был цветком.

День седьмой

Наверное, он утонул бы, если бы вовремя не открыл глаза. В далеком детстве, когда смерть еще казалась чем-то непонятным и практически невозможным, мама говорила ему, что утонуть можно и в ванной, и даже в луже.

«Упадешь, потеряешь сознание, и всё», — звенел в сознании Ивана Матвеевича непонятно почему вспомнившийся голос матери. С каждым словом голос становился все тише, и учитель, словно пытаясь догнать, не отпустить его, поднял голову и стал тянуть куда-то вверх, откуда, как ему казалось, голос и звучал.

«Или просто уснешь, а вода затечет в нос, много ли надо… Береги себя, будь внимательным…»

Голос матери совсем исчез, но учитель уже поднялся на локтях и начал осматриваться: он действительно лежал в воде — она заполняла весь этот грязный и мрачный подвал. Его окружали стены и двери, и лишь одна из них была приоткрыта — учитель узнал ее и криво усмехнулся. Из-за двери струился мягкий, теплый свет.

— Мама, — отчаянно прошептал он. — Мамочка, что же со мной случилось?

Ему хотелось, чтобы там, за этой дверью, оказалась его мать, чей голос разбудил его, не дал умереть, чтобы она вышла к нему, протянула руку. Но он знал, что там совсем не она, да и невозможно это — ей там оказаться. А был ли возможен голос? А возможно ли вообще все, что происходит с ним? Что окружает его? Он застонал. Хотелось снова упасть в воду и больше никогда уже ничего не видеть.

Медленно проплывали, огибая его продрогшее тело, старые черно-белые фотографии в разбитых стеклянных рамках — сплошь молодые женские лица, вырезки из старых газет, листы с рукописным текстом. Учитель выхватил из мирного течения один из листов и всмотрелся. Букв было не разобрать, только синие пятна, да и сам лист расползался в руке на куски, которые падали в воду. Он прижал лист к лицу, протер им щеки, лоб, затем смял в руке и отбросил от себя липкий комок.

Дверь заскрипела, и учитель, испугавшись, устремил на нее свой взгляд. В проеме возникла знакомая фигура: молодой мужчина лет тридцати с редкими усами. Писатель Ракитский, как рассказали учителю девушки-журналистки. Что с ними сейчас? Зачем им нужно было идти сюда? Учитель решил не подниматься: сидя в воде, он смиренно ожидал своей участи.

Молодой человек приблизился к нему, но руки подавать не стал. На этот раз он не улыбался, но и не был агрессивен: в его взгляде Иван Матвеевич не прочитал злых намерений. Смотрел на странного человека снизу вверх и тяжело дышал.

Писатель молчал, казалось, выжидая чего-то.

— Школьницы тоже? — чуть слышно спросил учитель.

Ракитский кивнул.

— Но зачем?

— Обо мне не надо писать. — Мужчина впервые улыбнулся. — Я не заслужил такой популярности. Да и тем, кто обо мне прочитает… — он выдержал паузу, — Не позавидуешь.

— А в парке? — обреченно произнес учитель.

— Я проверял тебя. Сможешь ли? Войдет ли в тебя сила? Подходишь ли ты. Ошибиться было нельзя.

— А если бы не подошел? — зачем-то спросил учитель.

Ракитский не ответил. В тишине, до этого прерываемой лишь журчанием воды и их разговором, раздался дикий хохот — и учитель сразу же узнал: конечно, это полубезумный Витя, главный его страх. Даже сейчас он задрожал, услышав его. Хотя было понятно: этот смех — обман, он звучал ниоткуда, звучал в голове у учителя, заставляя ее испытывать боль.

— Хватит, — крикнул учитель, и смех тотчас прекратился.

Он обхватил голову руками и простонал:

— То есть главным был тот, в заброшенном доме? Он был целью?

Писатель кивнул.

— Мститель чертов… — Учитель был в отчаянии. — Но ведь я… Я не смог бы. Откуда у меня такие силы? Это было невозможно…

— Ты просто смотрел на цветок, — произнес писатель. — Я все сделал за тебя.

— И что теперь? Кто еще на очереди? — закричал учитель. — Что будет теперь со мной? Я всегда буду подвластен этой силе?

— Нет, — спокойно произнес учитель. — Она тебя покинула. Покину тебя и я.

— Значит… Ты просто меня использовал? Меня, незнакомого человека, приехавшего в незнакомый город? Почему? Какая связь?

— Использовал, — согласился писатель. — Но у меня не было других вариантов. Меня же нет. — Он улыбнулся. — Меня убили.

— Зачем это все было нужно?

Мужчина пожал плечами:

— Это было нужно ради любви. Как и все остальное на свете. Все нужно ради любви: любое действие, любое слово.

— Значит, и я нужен был ради любви? — зло усмехнулся учитель. — Но теперь-то что? Я предоставлен сам себе? Моя жизнь разбита, все, понимаешь, все сломано. Что теперь со мной будет? Я даже без защиты этой твоей… силы. Я — это теперь снова я. Просто я. Но только после всего этого… — он не мог подобрать слова, — урагана.

Учителя трясло, именно теперь ему стало по-настоящему страшно.

— И что? — продолжил он. — Я выполнил для тебя все? А чем ты отблагодарил меня? Чем помог? Ты даже не поинтересовался, кто я, что со мной происходит.

— А цветок — не благодарность? — спокойно спросил писатель. — Что ты видел в своей жизни прекраснее?

Учитель не знал. Он почувствовал, что ему не хватает воздуха, и начал бешено колотить руками по воде, а затем упал и погрузил голову в воду: здесь было тихо и холодно. Он открыл глаза и увидел черноту: вода не пропускала света, в ней совершенно ничего нельзя было разглядеть. Крик вырывался наружу, словно само отчаяние. Само бездонное одиночество завладевало им, и он терял остатки себя и становился безумен.

— Ааа, — взвыл учитель. — Ааа!

Он вынырнул из воды, но Ракитского больше не было рядом. Не было и коридора, стен, дверей, мягкого света из комнаты — ничего этого больше не было. Ни фотографий в разбитых рамках, ни обрывков газет, ни рукописей. Не было и самой воды. Иван Матвеевич лежал на полу своей комнаты. То ли упал с кровати, то ли так и лежал здесь все время. Сколько этого времени прошло? Что сейчас? Ночь? В комнате было светло. Он вскочил, бледный от ужаса, и помчался на кухню, ударяясь об углы мебели, дверные коробки и стены, шатаясь, как смертельно раненный перед последним падением. Резко дернув дверцу холодильника, не глядя схватил бутылку, открыл и вылил содержимое в горло. Как здесь оказалась недопитая водка — он не помнил, но благодарил всех богов за то, что даровали ее.

Водка согревала замерзшее тело изнутри и возвращала способность мыслить. Только страх никуда не уходил: нужно было срочно что-то делать. Что именно делать, Иван Матвеевич совершенно не знал и метался по кухне, как в ловушке. Собственно, так оно и было — он действительно находился в ловушке. Выбраться из нее теперь не представлялось возможным. Но вдруг, вдруг, схлопнувшись над ним, перемешав явь и сны, вплетя его в цепочку не поддающихся логике и разумному осмыслению страшных событий, — вдруг она так же нелогично, иррационально подскажет ему выход, вытолкнет из себя, отторгнет, как инородное тело, которым, собственно, он в ней и был изначально. Существует надежда, а значит…

Значит, нужно бежать. Иван Матвеевич только сейчас заметил, что исчезла его привычная куртка, да и вообще вся одежда, в которой обыкновенно ходил. Охватившие его страх и отчаяние парализовали все мысли, убили в нем все, кроме самих себя, но сейчас, окончательно проснувшись и ощутив дикий холод, он с ужасом понял, что весь мокрый, и на полу — там, где очнулся после зловещего сна, — лужи грязной воды. Он закрыл глаза в надежде, что видение исчезнет, но на сей раз все было по-настоящему.

— Это же только сон… — шептал он. — Там была вода, во сне. Откуда она здесь?

Словно электрический ток, пронзила внезапная мысль: он уже просыпался в воде. Он уже просыпался весь мокрый и находил разбросанную по квартире мокрую одежду. Иван Матвеевич хлопнул себя по лбу, пораженный догадкой: как же раньше он не думал об этом, не видел связи?

— Это что же получается? — говорил, он шагая по комнате. — После прогулки в парке я очнулся у реки… После похода к Конскому Хвосту… Но неужели? Неужели это все по-настоящему?

При этой мысли им овладел безумный, животный страх. Он уже не мог держать себя в руках и не мог соображать, что делает. Как был, в мокрых трусах, с запахом водки изо рта и диким взглядом, выскочил из квартиры, забыв про ключи и оставив нараспашку дверь. Тревожно качалась подвешенная к потолку коридорная лампа, которую он задел, торопясь на улицу.

Улица встретила его вихрем. Мокрый снег бил в лицо, целился в глаза, окружал: казалось, ледяные стрелы целятся в него отовсюду, даже из самой земли. Разглядеть ничего невозможно, и даже церковь за снежной пеленой оставалась странным, расплывчатым силуэтом, бесконечно далеким, а может, и вовсе не реальным. Он забежал в пристройку, как забегает продрогший прохожий в павильон автобусной остановки, и отдышался.

— Спокойней… — говорил он себе. — Спокойней. Нужно быть готовым ко всему. Сейчас ты попадешь в мир настоящей литературы, учитель. — Он сделал первый шаг по лестнице. — Что ты о ней знал раньше? Ничего, кроме своих учебников. Сейчас ты узнаешь все.

Сделав второй шаг по лестнице, Иван Матвеевич остолбенел: он увидел нож.

Нож лежал прямо на лестнице, у него под ногами, и от близости этого предмета закружилась голова. Он нагнулся и, пытаясь не потерять равновесия, взял его в руку. Надежды таяли: зловещая судьба подала ему первый, но отчетливый знак — нож был измазан кровью. Человек интеллигентный, он так и не достал нож из своего кармана со дня покупки: кажется, хотел посмотреть на него, но отвлекали другие мысли. И вот теперь, найденный на лестнице, ведущей в подвал, нож сам отвлекал его от мыслей. И верно, теперь больше не о чем думать — только о том, как спастись.

Не выпуская ножа из рук, учитель заглянул внутрь подвального этажа и понял, что уже был здесь. Именно так выглядела обитель мертвого писателя Ракитского в его снах: все тот же длинный коридор, все те же запертые двери. Вода, залившая пол, по щиколотки. Запах сырости и страха. Но было и то, что отличало эту реальность от виденного во сне. В полутьме учитель не понял сразу, что это: к его ногам прибило мокрую бесформенную тряпку, и, нагнувшись, он узнал в ней свою куртку, а неподалеку медленно вращались в воде его брюки и раскисшие ботинки. Он поднял куртку из воды и, присмотревшись, отбросил в страхе обратно: куртка была пропитана кровью, с нее стекала темная вода. И даже запах не оставлял сомнений: здесь было пролито много крови. И если он хочет дойти до квартиры писателя Ракитского, ему придется идти по крови, — ведь вода, смешанная с кровью, уже перестает быть обычной водой?

От запаха учителя натурально затошнило. Он прошел несколько шагов, и его вырвало в воду. Как и во сне, по ней проплывали обрывки бумаг и старые фотографии — портреты незнакомых девушек и женщин, видимо, современниц Ракитского. Учитель не стал рассматривать фотографии, его внимание привлекло другое. Он выхватил из воды листок с каким-то рисунком и не поверил своим глазам. На бумаге был изображен цветок. Старательно выведенный обычной шариковой ручкой, местами сильно размытый и покрытый грязью, он все же напоминал тот самый цветок, который он уже видел.

Ему невозможно было дать названия, потому что в обычной жизни учитель никогда не встречал похожих цветов, да и цветами, признаться, интересовался мало. Но не было никаких сомнений: перед ним изображение того самого цветка, который поражал его волю, делал его рабом — как это теперь выяснялось — чужой и страшной игры. Кто рисовал этот цветок? Ракитский? И плод ли он воображения странного писателя? Или чьего-то еще? Или этот цветок действительно был, и, может, даже сам Ракитский — его порождение, а не наоборот? Может, он где-то здесь?

Иван Матвеевич выхватил другой листок бумаги из воды и не ошибся в своем предположении: на нем тоже был изображен цветок. Он сделал несколько быстрых шагов, с шумом разбрызгивая воду во все стороны, и увидел, как много листов плавает вокруг него, — стоило ли сомневаться, что он увидит на каждом из них? Его окатило новой волной страха: цветок окружил его, один, мистический, величественный, всеобъемлющий, он вдруг распался на десятки, сотни — сколько их здесь? — маленьких и совершенно непонятных частиц, каждая из которых, тем не менее, и есть тот самый цветок. Но только проекция, изображение. А что, если в каждом из них — часть силы того цветка? Что, если они не отпустят учителя? И он никогда не выберется наружу?

Только сейчас Иван Матвеевич заметил, что дверь в конце коридора приоткрыта и из нее струится свет. Но это был не тот мягкий свет, что он видел во сне, а свет неживой, холодный. Похожий на свет карманного фонарика, только мощного, догадался он. Нужно идти туда, понял Иван Матвеевич: медлить было нельзя. Ведь он пришел в гости к писателю Ракитскому. Все остальное — просто черная вода, в которой плавает кровавая одежда.

Найдет ли он за дверью самого писателя, привычно улыбающегося в свои усы, или обнаружит пустую затопленную комнату, или увидит цветок и опять потеряет себя, или там ничего не будет, за дверью, только брошенная затопленная комната? Учителю было все равно. Нет, конечно, ему было очень страшно, но обреченность, с которой он думал теперь о своем будущем, глушила даже страх.

Иван Матвеевич толкнул рукой дверь, и, чего он никак не ожидал, она не отворилась, а, отделившись от дверного проема, с грохотом рухнула в воду, окатив его, испуганного человека. Он с отвращением отлепил от своего тела листок бумаги с рисунком и отшвырнул от себя, а затем, глубоко вдохнув, сделал решительный шаг в комнату.

И сразу же понял, что его худшие опасения подтвердились. На полу, практически утонув в воде, лежали тела девушек-журналисток, изуродованные до неузнаваемости. Казалось, что их били, кололи, резали до исступления, желая не просто убить, а уничтожить, стереть из жизни, — резали уже мертвых.

«Зачем? — молниями носились в голове одни и те же мысли. — Зачем это все?»

Кровь сливалась с водой, вокруг тел все было красным, запах крови и смерти окутал его, живого, и он поспешил заткнуть нос и перешагнуть через лежащие тела. Иван Матвеевич с опаской поглядывал на торчащую из воды изрезанную руку девушки — должно быть, она до последнего пыталась защититься от смертельного орудия единственным доступным ей способом и, даже теряя силы, не оставляла своих попыток. «Вдруг схватит, — думал учитель, — и утащит к чертовой матери в воду. Вот это будет финал».

— Это я… Это я убил их. Потом пытался отмыться, потом понял, что не получится, и… И как-то добрался домой.

Он закрыл глаза, словно пытаясь оградиться от наступающего ужаса, но ужас разрастался изнутри, сжигал его, как язык пламени, и уже не имело никакого значения, видят ли что-то глаза. Это был конец.

— Вдруг это не я?.. — успокаивал себя учитель. — Вдруг это кто-то другой? Я же просто видел цветок. Я не мог ничего делать. Меня отвлекали.

В углу комнаты, возле криво заколоченного какими-то досками окна, стоял стол, на котором и был источник света — фонарик, принесенный кем-то из школьниц. «Кто положил его сюда? — тихо спросил себя Иван Матвеевич. — Они, перед тем как… Я, уходя? Или кто-то другой, кто-то третий?»

Кто-то третий — это писатель Ракитский, понимал учитель. Его присутствие здесь ощущалось во всем. На столе стояли свечи, при которых, видимо, обитатель этой комнаты творил, и на нем же — да и везде вокруг: на маленьком стуле, приставленном к столу, одноместном полусгнившем диване, расположенном рядом, на полках шкафа напротив и, конечно, в воде — повсюду лежали рукописи, где-то аккуратно сложенные, где-то разбросанные хаотично, где-то скомканные или опаленные огнем. Учитель поразился, сколько, оказывается, было написано этим человеком. Но вода уничтожила практически все, склеив аккуратные стопки в мокрый кирпич, а тонкие листы обратив в расплывающуюся жижу, стерев изображения, превратив в бесформенные пятна буквы, уничтожив все, над чем работал этот одержимый человек.

Напрасный труд… Учитель смотрел с жалостью; всю свою жизнь он был убежден, что текст вечен, что написанное не исчезает, что слово не может быть напрасным. И вот теперь он стоял посреди невообразимого, ирреального пространства, которое всем своим существованием насмехалось над ним, опровергало нехитрое устройство его жизни.

Пытаясь отвлечься от этой мысли, учитель судорожно осматривал комнату в поисках хоть какой-то уцелевшей бумажки — он хотел зацепиться за написанное, понять, кто был, черт побери, писатель Ракитский, зачем он торчал здесь, что писал, для кого, а может, и выяснить, если совсем повезет… На этом его мысль оборвалась.

На стене, прямо над рабочим столом писателя, он заметил большую фотографию и, схватив фонарик, осветил ее. Молодая женщина, слегка наклонив голову и иронично улыбаясь, смотрела на него совершенно живым, не фотографическим взглядом. Казалось, сейчас она вырвется за пределы сковывающих ее рамок, вся яркая, дышащая безграничной свободой, и толики такой учителю не снилась… и… что она сделает с ним, интересно? Что она вообще будет делать здесь, когда черно-белый двухмерный выцветший мир фотографии реальнее, чем все вокруг, чем эти смятые рисунки, стол со свечами, мертвые тела у входа, он, отчаявшийся, никому не нужный учитель литературы сорока лет, очарованный страшным цветком, и, наконец, реальнее, чем вода, разрушавшая по капле это последнее пристанище.

Иван Матвеевич посветил фонариком в сторону потолка: его предположение оказалось верным. Вода прибывала — где тоненькой струйкой, где ручейком вдоль стены, где каплей в минуту, — она растворяла, переваривала этот дом. Начав с писателя, она конечно же закончит им, учителем, — а не им, так воспоминаниями о нем. Но все это не главное, нервно думал Иван Матвеевич, главное — лицо женщины казалось ему очень знакомым. Направив свет фонаря себе в лицо, как делают на допросах для того, чтобы человек вспомнил важную информацию, он сам усмехнулся своей идее.

— Какая ерунда, — проворчал. — Когда он здесь жил, лет тридцать назад?

Он начал вспоминать тех немногих женщин, с которыми был знаком или даже дружил, но все понапрасну, потому что они были одного с ним возраста или хотя бы одного поколения, а то и младше — его ученицы, — и вдруг заметил что-то странное в уголке портрета. Он подошел вплотную к столу и вытянул шею, силясь рассмотреть, что это. Завороженный фотографией, учитель не заметил, что в рамке, оказывается, не было стекла — лишь небольшой осколок в правом нижнем углу каким-то чудом сохранился, и за ним было что-то спрятано. Может быть, это что-то и не давало осколку выпасть, держало его. Может быть, это именно то…

Иван Матвеевич судорожно протянул руку, быстро выхватил листок и отскочил: боялся портрета. Боялся до дрожи: ему показалось, что женщина с фотографии отнимет его добычу, поразит его молнией, пригвоздит к стене, превратит в камень. Осколок стекла, как последний зуб у старика, ждущего смерти, откололся от ослабевшей рамки и, со звоном ударившись об стол, разлетелся на несколько совсем уж незаметных осколков, о судьбе которых никто и никогда не узнает. Как и о судьбе учителя, которому осталось сделать только одно — осмотреть свою таинственную находку.

Это был обыкновенный лист. Старый пожелтевший лист бумаги, каких вокруг было несметное количество, какие окружали все вокруг, включая учителя и мертвые тела, какие жили здесь, ибо больше живых здесь не было. Этот лист отличало от тысяч прочих только одно обстоятельство. Но это обстоятельство решало все: лист был чудом спасен от воды, не был тронут ею, он казался единственным, что в этой комнате было сухим. Учитель спешно развернул его, и добродушное усатое лицо молодого писателя на миг всплыло в памяти — и погасло.

«Я никогда не был свободен, — читал учитель тихо, не торопясь. — Более того, я никогда не жаждал свободы, я всегда избегал ее. Люди, которые окружали меня, возводили свободу в культ, ставили во главу угла всех своих ценностей, стремлений, пытались строить на ее фундаменте свои жизни, свое понимание мира. Но, как правило, на этом свобода и заканчивалась: когда я спрашивал их, что для вас свобода, они не могли объяснить. Она была в их глазах некоей абсолютной величиной, константой. Ослепленные ею, они не могли ее видеть, как наркоманы, которые не могут оторваться от солнца и слепнут, когда становится слишком поздно что-то понимать. А многие не понимают и потом. Они твердили что-то про государство, про поганых богатых, которые всегда мешают им жить, хотя сами никогда не были бедны, и про нищих, чья суетливая, в меру своей необходимости, жизнь, проводимая в поисках, как прокормить своих детей и любимых, вызывала у них презрение. Их песни, их праздники, их маленькие радости и скорби — все это вызывало ненависть у тех, кто называл себя свободными. Вызывали ту же ненависть и утехи богатых, их отдых, стиль речи, манера одежды, вообще само существование и тех и других не давало свободным жить.

Мы не овощи, твердили они свое заклинание, мы не рабы. Хорошо, устало говорил я, не рабы. Объясните мне, где ваша свобода, если и богатые, и бедные лишают вас равновесия, выбивают вам свободу из-под ног. Не такая, значит, и свобода. Не свободней ли человек, сделавший выбор в пользу тех или других, принявший выбор и следующий правилам игры, живущий для чего-то ради? Что вы построите на своей свободе, во что ее конвертируете? Они отвечали оскорблениями, ведь были свободны и в выражениях тоже. А я всегда знал и говорил им: ваша свобода — это свобода не сделавших выбор. Тех, кто никогда не узнает, зачем его выплюнули на этот свет, а потом растерли плевок. Умирая, он сможет вспомнить только то, что был свободным. Но так и не поймет, в чем это заключалось, что вообще это было.

Когда мне говорят о свободе — я смеюсь. Вы дышите воздухом — вы не свободны от воздуха, вы пьете воду — не свободны от воды, вы смотрите на небо — вы не свободны от неба, вы любуетесь цветком — вы несвободны от цветка. — На этом месте Иван Матвеевич вздрогнул. — О какой свободе вы говорите, когда вы не свободны от жизни? Свобода приносит страдания людям, сеет презрение и вражду, несет в мир войны и разрушения, в конце концов, просто мешает вам развиваться — по-настоящему свободному не нужно ничего, кроме того, чтобы кто-то другой платил за его свободу. Этот другой будет обеспечивать свободному жизнь и при этом мешать ему жить. Настоящая свобода несовместима со счастьем, она есть прямая противоположность ему, потому что счастье — это заполненность, а свобода — абсолютная пустота.

Я искал заполненности всю свою жизнь. Простое человеческое счастье — это уже несвобода. Когда говорят о зависимости от курения, алкоголя, подразумевают чувство счастья, невозможное для многих без этих средств. Но чем отличается от этого счастья какое-то другое? Счастье любить, например. Или счастье писать.

Я выбрал для себя и то и другое — вот две зависимости, на алтарь которых я положил свою жизнь. И никогда не жалел об этом. И в эти тяжелые дни, когда живу, отказавшись от света, затворником, я преисполнен чувства простой благодарности жизни — за то, что дала мне этот выбор: стать зависимым от них. Не нужно навязывать этот выбор другим: если ты писатель — у тебя нет задачи гоняться за славой, искать себе признания, твоя задача — писать. Ты зависим от своего слова, а не от чужих слов. Если ты влюблен, твоя задача — любить.

Всю свою жизнь я люблю одну и ту же женщину. Нет, дело здесь не в том, что я, родившись, знал о ней, что ждал ее всю жизнь, что никого не видел в мире, кроме нее одной. Хотя — парадокс! — и именно в этом тоже. Ведь все дело в том, что на самом деле она не одна. Меня предавали, в размеренное романтичное течение дней вклинивались обстоятельства непреодолимой силы, разлучавшие нас. Это было разное, от переездов до банальных измен, это все было как у людей, в общем. Ведь как у людей — это лучшее, что может быть с человеком, что бы там ни говорили свободные. Зависеть от любви — в жизни нет состояния выше, точнее. Это абсолют.

Я любил всю жизнь одну женщину, потому что все женщины были ею. Принужденный искать в толпе новую свою отраду, свою возлюбленную, свет своих очей, я всегда находил ее, непременно — ту же самую, только спрятавшуюся в другом теле, в другом лице. В мире есть только две любви — мужчина любит женщину, женщина любит мужчину. Если ты понимаешь это, ты преклоняешься перед этой великой силой, присягаешь ей на верность, подключаешься к ней. Что нужно дальше от тебя? Просто любить.

Женщина может быть в тысяче лиц, в разных повадках, манерах одеваться, говорить, разных предпочтениях, вкусах, возрастах и, наконец, телах, но при этом быть одной — во всех одновременно. И ты ищешь ее и находишь, и это прекрасно. И встречая других, понимаешь порой — эта тоже она, и эта — она, и эта. И ты любишь ее, и ты от нее зависим, ты несвободен ею, и тот, кто освободит тебя, бросит тебя в пустоту, в безвременье, в разреженный воздух, в небытие. Потому что, если, любя, ты обретешь свободу, тебе станет нечем дышать. Ведь исчезает не только она, исчезают и те, кто она, тоже. И найдешь или нет — до того как закончится твой путь, — это самый страшный вопрос для того, кто зависимостью жизни выбрал любовь.

Со мной это случилось. В лице моей избранницы возлюбленная женщина отвернулась от меня и выбрала — не силу, не зависимость, не чувство, а простую удобную жизнь. Она смеялась над своим новым мужчиной: Конский Хвост, говорит, ну что за фамилия, ей-богу, — она была откровенна, она думала, я просто писатель, раскрепощенный, как принято, человек. Она не знала, что говорит с Любовью в моем лице. Что говорит с силой. Да, признавалась она, влюбленный писатель — это чудесный опыт жизни, но хочется и хлеба, и семьи. И просто чего-то более понятного, спокойного. Я мог выразить ее мысли сам, но дал ей выговориться.

Мне понятно то, что она говорит, и она права. Но Конский Хвост — ну, черт возьми, смешно, — он не был силой, он не присягал Любви. Он не понимал, что есть Женщина всей жизни, осколок которой случайно и грубо достался ему — ни за что. Да и он не особо желал, просто был не против: в доме не скучно, хозяйство вести есть кому, он приехал же из деревни, образование получил, раздулся от важности — учителем стал, детей учит. А мне не нравятся учителя, ему бы самому поучиться — да хоть у меня, к примеру. Но сегодня она у него — ушла, сочтя наш разговор исчерпанным, и отправилась сразу к нему. О, эта прямолинейность женщин, это отсутствие минимальной рефлексии: как же ей хочется, чтобы было удобно скорее! Кто знал, что люблю ее всю жизнь, а встречу в своем же доме. А потом, когда жизнь только станет жизнью, через пару домов появится чертов ублюдок и разрушит мой мир, чтобы построить свой дом.

Нет, этого не получится. Когда-нибудь она пожалеет и будет приходить сюда. Потому что этот дом снова станет для нее единственным — дом писателя, романтика, который ее любит и ради нее готов на все. Я не понимал, что означает эта фраза, казавшаяся мне дешевой, а вот сегодня понимаю: пойду и подожгу его дом. Он отстроит себе новый, ничего, он же из деревни, ему не привыкать, и найдет себе кого-нибудь еще. Ну а слабак — так свалит. Тем лучше, не поедешь же ты к нему в глушь, первая красавица центра? Я за него не переживаю. Я не хочу, чтобы они были вместе. Моя женщина не для него. Кем бы она ни была. Она вернется сюда, в этот дом. Он ничем не хуже — здесь тепло, нет лишнего назойливого света, здесь торопиться неуда, только жить, погружаясь друг в друга, растворяясь друг в друге. Вот только вода…

Знаешь, радость моя, мне порою кажется, что это слезы. Я даже проверяю их на вкус: соленые, горькие — всё, как полагается. Я ведь плачу здесь каждый день без тебя. Пишу и плачу, вспоминаю тебя и плачу, смотрю на твою фотографию, как на икону, — да что там, именно на икону, у меня ведь нет другой религии, кроме любви к тебе, да и колоколов отсюда не слышно. Ничто не напоминает, что, кроме тебя, есть какой-то еще Бог. Но если он есть, он будет сегодня со мной. Иначе здесь все затопит слезами. Времени больше нет».

Инкарнация мстителя — вот ты кто, пронзило Ивана Матвеевича. И он в страхе поднял взгляд на портрет: глаза женщины изменились, казалось, они испепелят его, да и само лицо приобрело совершенно другой вид — было теперь передернуто страшной гримасой, сочетавшей ненависть и боль. Учитель с ужасом уставился на фотографию, первый импульс был — бежать, но он почему-то не стал. Ведь даже если она проклинала его, какая разница — проклятьем больше, проклятьем меньше.

Он теперь знает всё — и, черт возьми, не каждый учитель литературы может этим похвастать.

Годы как стрелки закрутились вокруг лица на портрете, зашуршала бумага, сворачиваясь по углам и покрываясь трещинами, разваливалась на глазах, превращаясь в гнилую труху, старая рамка, и нескованное больше ничем изображение полетело на стол, а с него — и в воду. Но Иван Матвеевич уже успел вспомнить, где видел ту, чей портрет через пару минут набухнет и отправится на дно, положив конец всей истории. Она шла вниз по лестнице, не оборачиваясь. Она заливалась слезами у церкви. Она кричала нечеловечески, обернувшись в сторону пристройки: «Это он!»

— Поганый алкаш, — крикнула женщина. — Приедут же, сволочи чертовы!

Иван Матвеевич хотел что-то ответить, он выронил из рук прочитанный листок — тот плавно опустился в воду и, намокая, поплыл в одному ему ведомом направлении. Поправил очки, собираясь с мыслями, но другой крик помешал ему. Большой и тревожный свет влился в комнату, являя мертвые тела взору ворвавшихся людей.

— Стоять на месте, — крикнул один из них.

— Что вы от меня хотите? — Сама вселенская усталость говорила голосом учителя. Он увидел людей в форме, людей с оружием; издалека, словно из другого измерения, пробивались, крепли, становились все громче новые голоса. Дом окружен, понял учитель, да и куда отсюда бежать?

— Сейчас узнаешь, мерзавец. Сейчас ты все узнаешь.

Солнечным днем в столичный хлебный магазин стояла очередь. Был обеденный перерыв: с двух до трех или что-то вроде того. Молодая мама в весеннем платьице и в очках держала за руку утомленного мальчика — маленького сына. Кто-то стоял, попивая газировку и протирая платком вспотевший лоб, кто-то громко ругал работников магазина, кто-то разговаривал в телефонной будке рядом. Чтобы скоротать время, они играли в города.

— Адлер, — улыбалась мама, видимо что-то вспоминая.

— Ростов-на-Дону, — грозно ответил мальчик.

— Ульяновск, — поморщилась мама.

— К… к… — замешкался мальчик и вдруг вспомнил станцию под Ленинградом, куда они однажды ездили отдыхать: Комарово.

— Вань, — мама вяло изобразила обиду, — это не город, так нельзя.

— Ишь ты какой, — вступила в их игру какая-то старушка. — В очках, такой умный, настырный, серьезный… Учителем, наверное, станет.

Мать посмотрела снисходительно — она ужасно не любила всех этих бабушек, которые от нечего делать лезут не в свои дела. А Комарово… Ну, бог с ним, с этим Комарово, — ребенок же.

— Оренбург, — сказала она.

— Горький, — ответил мальчик и как-то загадочно улыбнулся. Его увлекал этот странный город с таким необычным названием. Под раскаленным солнцем в очереди за хлебом красивая и одинокая мама напряженно пыталась вспомнить город на «Й».

Современные притчи

Спешил. В последние месяцы это было привычное для него состояние. Худой, под два метра ростом, в брючках и рубашечке, купленных пару лет назад в дешевом магазине, рассекал большими шагами по улицам Москвы, вытирая рукой лоб, — наступила аномальная для столицы жара. А ведь каких-то две недели назад были метели. «Эдак скоро ни весны, ни осени не будет, — ворчал он про себя. — Отменят». В чем-то он был прав: если не насчет осени, так применительно к весне — уж точно.

Хотел было купить воды, но вспомнил, что денег осталось совсем мало — какие-то копейки на метро, а от станции до дома уже пешком — ничего, лишний час на воздухе, полезно. Но вот жену и ребенка такая экономия не спасет, чего уж там. Нужны совсем другие деньги, нужны хоть какие-то деньги.

Как нетрудно догадаться по бедственному положению, мужчина был писателем. Одним из тех, кого, по меткому выражению Сиорана, «одолевают демоны литературы» и кто ничегошеньки с этим не может поделать. Хотя тридцать лет уже, и стоило определиться окончательно: завязывать с этим занятием, к чертовой матери, чтобы спасти хоть остаток жизни — сколько, интересно, там? — ведь столько радости вокруг, зачем сознательно выбирать несчастье и уныние? Которое к тому же смертный грех.

Но не получалось: все остальные занятия казались ему тошнотворными. Он все ждал, что наступит счастливое время, когда он возьмет в руки толстую книгу, на которой будут красоваться его имя и фамилия — Максим Андреев. Что станет с ним дальше, не представлял, не загадывая так далеко, но все чаще приходил к выводу: публикация книги ничего не изменит в его жизни. Ничего ему не принесет. Ребенок будет так же хотеть есть, денег все так же не будет, но на полке станет пылиться книга. Это ли прекрасная мечта? Стоит ли она жизни, проведенной на нервах, на изломе, в постоянных поисках пропитания? Набор букв на бумажных страницах.

Конечно, писал он не только книги — подрабатывал фрилансом на новостях, рекламных статейках — «продающих текстах» (как он ненавидел это сочетание слов!), в журналах и на интернет-сайтах: готовил статьи, репортажи. Но все это время от времени, непостоянно. Статью могли не принять, текст признать не слишком «продающим», а на «заполнении сайтов» так и вовсе кидали, не отвечая на письма и звонки. Бывало, что СМИ, для которых Максим писал, закрывались, и редакторы, виновато извиняясь, говорили: «Сами третий месяц работаем за идею». Он за идею работать не мог, тем более что и идеи никакой не было — за все эти задания он принимался скрепя сердце, ведь они отвлекали от книги. «Шел бы уже грузчиком, — предлагала жена, — и деньги будут, и время писать». Но грузчиком он не мог: сын интеллигентных, пусть и бедных родителей-врачей не хотел «опускаться», зарабатывая физическим трудом, да и контингент, по его мнению, там был «не тот».

А когда не было денег и возможности заработать их — не писалась и книга. Все мысли были о другом. «Как найти подработку, как найти подработку?» — шептал он, днями и ночами копаясь в Интернете. Наконец то, что он искал, вышло на него само. Давнишний приятель, с которым не общались еще с институтских времен, написал ему в личку, что ищет райтера. И вот райтер, нашагавшись по раскаленной Москве, сидел напротив приятеля в ресторане.

— Извини, если опоздал немного, — выпалил Максим и поправил очки. Отдышаться бы…

— Ты же там писал чего-то, — с ходу заявил приятель. — И сейчас, наверное, пишешь?

— Да, бывает, пишу, — кивнул Максим. Он ждал, что приятель попросит официанта принести воды, но тот заказал коньяк и тарелку с сырами.

— Ну, давай, — сказал приятель, поднимая рюмку, когда коньяк принесли.

— Без запивона? — безнадежно спросил Максим.

— Запивон — это для лошья, — важно ответил приятель и опрокинул в себя спиртное.

Максим пригубил, как положено, подержал во рту, процедил и проглотил с удовольствием. Как же давно он не пил коньяк! Ощущение тепла и спокойствия обволакивало его изнутри, но по своему опыту он знал, что ощущение это ложное. И в целом вообще не свойственное писателю.

— Как дела-то? — доверительно спросил Максим. Он знал, что приятель работает на телевидении, и догадывался, что предложение будет связано именно с ТВ. Сюжеты он еще не писал, но ведь попробовать никогда не поздно. Только бы не развлекательные сериалы, лелеял он надежду, — там, где требовалось рассмешить кого-нибудь, он был бессилен.

— Да чего тебе мои дела? — отмахнулся приятель. — Давай к делу. Программу мы делаем новую. Не знаю, конечно, как пойдет. «Современные притчи» называется.

— Современные притчи? — переспросил Максим.

— Ну, это рабочее название. Я говорю, программа еще не вышла. Но мы на нее ставим.

— А ты там кто, редактор? — загорелся Максим.

Он уже представлял, что сейчас ему предложат должность на телевидении; каждый день он будет прощаться с женой и ездить в Останкино — ну, или куда там? — целовать ее и говорить: «Вот теперь-то мы заживем». А пересчитывая зарплату, не будет верить своим глазам: куда ж все девать-то? О реальной работе на телевидении Максим имел весьма смутное представление.

— Какой, на хрен, редактор, — отмахнулся приятель. — Продюсер я. Уже, знаешь, сколько программ запустил. Для меня это деньги. Причем деньги, старик, немалые. Но и потерять в деньгах я могу. Если программа не покатит. Поэтому для меня жизненно важно, понимаешь, — он ударил себя в грудь, хлопнул коньяку и закусил сыром, — чтобы программа покатила.

Услышав названия пары программ, запущенных им на ТВ, Максим впечатлился: да, это было успешно. Интересно, сколько же лично он сможет получать, если новая программа выйдет на такой же уровень?

— Мне они нравились, кстати. Особенно…

— Да дерьмо, — жуя, перебил его приятель. — Но что поделаешь. — Он картинно развел руками, выпучил глаза и смешным голосом запел: — Любит наш народ всякое говно-о-о… Такое уж у нас население, — подвел итог.

— По всему вижу, ты народ наш не жалуешь, — сказал Максим, делая следующий глоток коньяка.

— А чего ж его жаловать-то? Ты его, что ль, жалуешь? Никакой думающий человек… — Приятель прервался и вдруг почти закричал: — Да народ наш сам себя не жалует, чего ж кому-то еще его жаловать.

— А хоть о чем программа? — Максим не захотел развивать тему.

— Мне все равно, о чем программа, лишь бы бабки были. — Собеседник Максима снова хлопнул коньяка и громко выдохнул. — Такие дела. Тебе ведь тоже бабки нужны?

— Ну да, — признался Максим, — нужны. Но мне бы знать, что от меня потребуется.

— Притчи, я ж говорю, — устало сказал приятель. — Слушай, так не хочется объяснять туфту всю эту. Да и времени нет. Давай так. Наша задача — растрогать, разжалобить зрителя. К таким программам народ прикипает. Потому что все живут дерьмово, и вот когда это еще по телевизору показывают — все это смотрят. Самим легче жить становится, чуешь?

Максим не чуял, но кивнул.

— Короче, придумай сам. Знаешь, всякие женские истории с трагическим финалом, которые бабы так любят — сопли распустят и сидят. У нас, знаешь, конечно, не женские истории, но надо так, чтоб всех цепляло: и подростков-девочек, и вот таких, как ты, интеллигентов.

— Придумывать притчи? — спросил Максим.

— Ну да, короткий сюжет. Мы его ставим, бюджет есть. Ну, конечно, если у тебя не голливудский блокбастер. Дуры рыдают, а мы деньги считаем. Сделай так, чтобы дуры расплакались. Плачу за каждый сюжет. Приносишь сюда, у меня тут офис, в этом ресторане, — рассмеялся он и кивнул на ноутбук. — Сижу, работаю, звоню. Встречаюсь с разными… Коньяк вот пью.

— Ладно, — сказал Максим. — Попробую. А почему я? Что, желающих мало?

— Ну, ты ж еще в универе что-то писал. Все про какие-то несчастья. Да и сам ты такой… несчастный был. Бабы тебе не давали. Я подумал: у тебя получится.

— Спасибо, — сказал райтер, хотя и отметил про себя, что комплимент сомнительный.

— Ну так что? — спросил приятель. — Чего сидим? За коньяк я расплачусь, не беспокойся.

Ванюша

Во дворе уже темнело. Пацаны лет по тринадцать столпились у футбольных ворот. Самый высокий из ребят собирался пробить пенальти. Он курил сигарету.

— Ванюша, — обратился он к вратарю, — ну чё, хоть один поймаешь? — спросил и заржал.

Ванюша дрожал в своих воротах и не отвечал.

— Да хрен он поймает, — с видом знатока футбольного дела произнес Вадик. — Из него вратарь, как из меня… — Он задумался, как закончить фразу, да так и замолк.

— Заткнись, ты, урод! — заорал Ванюша. Нервы не выдерживали напряжения, обида жгла глаза, но слезы надо было сдержать.

— Пацан, твою мать! — Вадик демонстративно отвернулся. — Футболист.

Неподалеку сидел парнишка в футболке команды «Манчестер Юнайтед», на вид восьмиклассник, и что-то чертил маркером на листе фанеры, приделанном к дереву. Там красовались следующие записи:

Почетная доска матчей сезона

2.11 Милан — Манчестер 0:6

3.11 МЮ-МЮ2 15:13

5.11 Наши — школа 59 18:15

И с какими-то лохами 8:3 (уяб), но играли хорошо.

Посреди доски красным маркером было выведено некультурное слово:

* * *

Парнишка в футболке «Манчестера» продолжал исписывать доску:

6.11 Мы не играли

7.11 МЮ — лохи из соседнего двора 11:4

8.11 МЮ — Славка, Витька, Ушастый, Макс, Толян, Димон, Чех 5:5, по пенальти 3:0

И наконец:

11.11 Финал. Мы — все лохи района

Немного подумав, пацан в футболке «Манчестера» решил исправить двусмысленность и, зачеркнув, дописал внизу:

Мы против всех лохов района

Затем развернулся и громко крикнул:

— Э, а какой счет-то был?

— Чего? — откликнулся кто-то из парней.

— Ну, в финале-то.

— Шесть: ноль, чего не помнишь, придурок?

Пацан процедил сквозь зубы:

— Сам придурок. — И аккуратно дописал:

6:0

И, немного подумав, добавил:

Отымели.

Наконец раздался звук удара по мячу. Удар был сильный, в левый угол. Вратарь Ванюша, уповая на удачу, прыгнул вправо еще до того, как мяч сдвинулся с места.

Гол.

Ванюша долго не решался встать. Он так и лежал в воротах, ожидая своей участи. Пацан в футболке «МЮ» подписал внизу таблицы:

Ваня лох, он сасет у всех, он пидараз

К нему подошел Вовка:

— Дурак, твою мать.

— А чего?

— Да ничё. Сам ты пидараз.

Он взял маркер и исправил ошибки.

— Ну чё, «жопы», «жопы»!

Сашка бегал вокруг ворот и веселился. Ванюша уже стоял, нагнувшись, в воротах.

Первую «жопу» пробивал Вадик.

— Может, не надо, — пискнул Ванюша, стараясь успеть до удара. — Я тебе сегу…

(На этом месте Максим остановился, подумал и исправил «сегу» на «плэху», подразумевая Play Station. Пока рассказ пылился в старой забытой папке, прогресс не стоял на месте.)

— …дам поиграть.

— Пошел ты, — ответил Вадик и залепил такую смачную «жопу», что Ванюша упал и, уткнувшись лицом в землю, начал стонать.

Все стали живо обсуждать удар.

— Во, нормально ты ему прямо в жопень, — завопил Юрка.

— А ты б не ржал. Ты у меня в следующей игре постоишь.

Юрка сразу помрачнел.

Ванюша, кряхтя, поднялся.

— Ребят, может, не стоит, а? — жалостливо произнес он, с надеждой глядя на Коляна, своего друга, как он считал.

— Становись давай, — буркнул Колян; в его глазах не было ни капли понимания.

Второй удар оказался больнее первого. Вовка был точен.

— Молодец, молодец, — похвалил его Колян. — Не зря в «Смене» играешь.

Третьим пробивающим был Леха. Ванюша, не выдержав, выбежал из ворот, но Леха саданул по мячу, и тот попал прямо в лицо. Ванюша с криком упал, из носа потекли струйки крови.

Все вокруг смеялись.

— Стоял бы в воротах, не было б ничего. А то зассал, — презрительно сказал Леха. — Мне, что ль, «жопы» никогда не пробивали? Живой же.

— Вот именно, — подтвердил кто-то из ребят.

— Вставай, — крикнул Вадик.

Ванюша оторвал от земли заплаканное окровавленное лицо и пристально посмотрел на Вадика.

— Суки вы все, — прохрипел он.

— А за суку ответишь! — раздраженно сказал Вадик и пнул лежащего Ванюшу в бок — правда, несильно.

Подошел Колян, помог Ванюше подняться.

— Ладно, пойдем, — сказал он.

Они жили в одном подъезде, и им, понятно, было по пути.

Никто особо не возражал, чтобы Ванюша ушел, хотя наказание еще не закончилось. Было уже темно. Все хотели есть. Но, расходясь, каждый считал нужным сказать Ванюше что-то обидное.

— Пидорас, ссыкло, твою мать.

А Вадик плюнул ему в лицо.

Ванюша не ответил, только растер плевок. Но, отойдя подальше, крикнул:

— Суки вы все, а не люди!

Никто не ответил.

По дороге Ваня и Коля разговорились.

— Ну и что ты, — сказал Колян. — Ты б сразу смотался, что ли, если так всего этого боишься.

— Ага. — Ваня вытирал кровь и слезы с лица. — Уважать же не будут.

— А теперь будут, — хохотнул Колян.

Перед самым подъездом Ваня задумался.

— А ты… Ты что же смолчал? — тихо спросил он. — Сам-то ты кто?

— Ты чего это? — нахмурился Колян. — Опупел, что ль?

— Да разве ж ты друг, — сказал Ванюша.

Резкий удар по лицу на минуту оглушил его, и он снова беззвучно заплакал.

— Ссыкло, — зло проговорил Колян, нажимая кнопку лифта. — Дерьмо ты, а не пацан.

Он зашел в лифт, и двери закрылись, а Ванюша остался на площадке.

Постояв немного, он снова вышел на улицу. Кое-где еще не растаял снег. Ванюша набрал его в ладони и умылся. Затем поплелся домой пешком по лестнице. Родители встретили его приветливо, сразу пригласили к чаю с пирожками, которые наготовила бабушка.

Он сел в теплое кресло и улыбнулся. Ему было снова хорошо.

— Ну как сыграли-то? — поинтересовалась мама.

— Да ну его, этот футбол, — заважничал Ванюша. — В жизни есть вещи и поинтереснее.

Ночью дул сильный ветер. Ванюша долго не мог заснуть, а когда наконец-то смог, приснилось ему, как забивает он победный гол на чемпионате мира.

* * *

Эту историю Максим Андреев написал давно, еще учась в институте. С тех пор он и забыл про нее, так как считал слабой. Но когда зашла речь о «слезливых историях», почему-то вспомнил. Признаться, он хотел обойтись «малой кровью»: когда пытаешься что-то написать, а рядом ребенок орет от голода, ни одна муза тебя не посетит.

Сам он не знал, смог бы расплакаться над этой историей. Реальная жизнь была жестче. Но в этом рассказе было все: и бесчеловечность, и жестокость, и непонимание, и отсутствие сострадания, и даже великая мечта, которую человек не теряет, даже когда находится в тяжелой жизненной ситуации. Но чего-то, видимо, в этой истории не было, а чего — знал только заказчик, давнишний институтский приятель Максима.

— Ну, нет, это не то, — капризно сказал он, прочитав распечатку, на которую жена выгребла Максиму последнюю мелочь из кошелька.

— Да как не то? — с отчаянием в голосе возразил тот. — Такая история разжалобит любого.

— Ну, не скажи. Меня же не разжалобила.

«Тебя-то, сука, разжалобишь», — подумал Максим и сверкнул очками.

— Слушай, бери эту, — настойчиво произнес он, вспомнив голодный плач ребенка. — Других нет, а тебе эфир надо делать.

— А я никуда не тороплюсь. — Заказчик достал сигару и прикурил, жестом предложив затянуться и Максиму. Тот отказался. — Как хочешь.

— И экранизировать легко, — продолжил Максим. — В любом дворе пацанов набрал — и снял туг же.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся заказчик. — Не жалеешь ты своих персонажей… Ведь кому-то больно будет.

— Ничего, — нетерпеливо сказал Максим. — Это двор, обычная история.

Приятель посмотрел на него пристальным тяжелым взглядом, и Максиму стало не по себе.

— В общем, нет. — Таков был вердикт. — Да и какая это притча? В притче должно быть иносказание, из нее каждый должен сделать вывод — раз и навсегда. Чтобы жизнь людей изменилась, чтоб они, так сказать, очистились. А из твоей истории какой можно сделать вывод? То, что «жопы», это больно?

— Ну да, — ответил Максим.

— Короче, думай еще.

Максим встал и уже собрался идти, как вдруг вспомнил о самом главном. На самом-то деле он продумывал этот вопрос в течение всего разговора, но выдавить его из себя оказалось нелегко:

— Слушай, может, аванс?

— Какой аванс? Нажрешься, встанешь с такой головой, — заказчик изобразил руками квадратную голову с похмелья, — и ничего не напишешь.

— У меня жена, — тихо сказал Максим, — ребенок. Понимаешь? Да и самому что-то есть надо.

— Иди уже, — махнул рукой заказчик. — Сытый работник — не работник. Знаешь пословицу?

«Поговорку, придурок», — подумал Максим.

«Ну ладно, — думал он дома, сидя за письменным столом. — Не нравятся тебе дети, попробуем взрослых. Отношения двоих — это же классика, это интересно всем. Попробуй не возьми только. Дуры рыдать будут».

Он посидел немного возле ноутбука, вставил беруши, протер ладонью экран от пыли и начал писать.

Они и море

Сцена в темноте (вечер). 2/3 сцены занимает искусственное возвышение, изображающее причал. На нем хаотично разбросаны камни. На больших камнях сидят двое, повернувшись спиной к зрителю. Рядом с ними большая спортивная сумка. Свет падает на актеров, не освещая причала полностью. Звуковое сопровождение: плеск воды, шум моря, крик чаек.

Она. Почему море сегодня так беспокойно?

Он. Оно живое. Оно что-то чувствует.

Она. Оно похоже на мою душу сейчас. Я не могу понять, что я чувствую.

Он. Ко мне?

Она (вздыхая). Вообще. Ко всему. Ну, и к тебе, конечно, тоже.

Он. Это тяжело. Завтра мы не увидимся. Ты хоть можешь представить, что мы никогда-никогда больше не встретимся. Не посидим вот так у моря, не поговорим по душам, не пройдемся по ночному берегу. Молчишь? А я вот не могу.

Она. Это изменится.

Он. Тебе легко говорить.

Она. Ты думаешь, мне легко?

Он. Я не знаю. (Закуривает электронную сигарету.)

Она. Тебе безразлично?

Он. Ну, что… Ну что ты все время как-то неправильно… Ну, я не знаю. Я же не говорил такого.

Она. Прости. Это море вызывает у меня тревогу.

Он. Тревогу вызывает будущее, которого ты не знаешь.

Она. А у тебя?

Он. Что у меня?

Она. У тебя оно вызывает тревогу?

Он. Нет. Скорее светлую печаль.

Она. Почему?

Он. А догадайся.

Некоторое время оба молчат.

Она. Почему ты молчишь?

Он. А ты?

Она. Дурацкий у нас разговор. (Смеется.) Что же ты даже не посмотришь на меня?

Он. Я не могу. Я тебя навсегда запомнил.

Она. Не говори «навсегда».

Он. Говорю, что хочу. Время утекает от нас, и мы не сможем все это вернуть когда-нибудь. Зачем скрывать друг от друга что-то сейчас?

Она. Ты пишешь золотыми буквами в моем сердце…

Он. …свое последнее послание.

Она. Когда совсем стемнеет…

Он. …и луна заблестит на водной глади…

Она. …и нас коснется своей мягкой ладонью ночь…

Он. …у твоих ног в комок совьется южный ветер…

Она. …и заиграют трубы звезд на небесах…

Он. …и полетят они, чтоб на твои ресницы падать…

Она. …в твоих глазах бесшумный призрак отразится…

Он. …мечты, не суждено которой сбыться. (закуривает электронную сигарету.)

Некоторое время оба молчат.

Она. Я не верю. Я не хочу верить в это. (лицо руками.) Но… ведь это же невозможно. Это так тяжело…

Он. Я понимаю тебя. Ты столько помогала. Собственно, мне в жизни ничего не надо было, лишь приходить сюда по вечерам и смотреть с тобой на море. И говорить всякий бред, лишь бы ты слушала. А еще лучше слушать тебя. Высшее счастье, дарованное мне небесами. Моя светлая.

Она (усмехаясь). Скажи еще, что ты любишь меня.

Он (тихо). Нет, не скажу. Ты ведь знаешь, что любви между нами не было. Ты никогда не могла бы полюбить меня… Да и я…

Она (очень тихо). Это правда. Я не любила тебя.

Он. И правильно. То, что было… нет, то, что было и останется между нами, это выше любви.

Звучит одно-, двухсекундный инструментальный фрагмент из песни «Дружба»: «И наша нежность…»

Он. Может быть, это судьба.

Она. А я вообще не думаю о судьбе.

Он. Ну и верно, не думай. Она сама о тебе подумает.

Она. Как это странно. Миллионы людей не задумываются обо всем этом, просто живут… как, как… (Подбирает слова, потом говорит резко.) Но они счастливы!

Он. Зато мы — свободны.

Она. Нет… (Качает головой.) Я думаю, это они — свободны. А мы — нет, мы не свободны.

Молчат.

Она (продолжает). У них свои истины. А я… Я хочу проснуться в другом мире, другим человеком. Я теряю себя. Пустота. Передо мной большая пустота.

Он. Окунись в пустоту.

Она. Зачем?

Он. Тебе станет легче. О тебе ведь думаю.

Она. Признаться, я тоже думаю сейчас… о себе.

Он (спокойно). И прекрасно! Думай о себе. Это правильно. Все думают о себе.

Она. Нет. Ты думаешь обо мне.

Он. Прислушайся.

Где-то вдали играет флейта, очень тихо — невозможно понять, откуда доносится звук.

Она. Флейта… Слышу! Тебе нравится?

Он (улыбаясь). Ты прелесть. Ты научила меня радоваться вещам, которым я никогда не умел радоваться. А ведь… А ведь они действительно прекрасны.

Она (неожиданно). А мне не нравится.

Он. Как же?

Она. Нет, музыка прекрасна. Но это музыка волнения, тревоги… Беспокойства, предчувствия конца, что ли.

Он (задумчиво). Даже так… А я и не думал об этом. Просто слушал. Не нужно наделять музыку смыслами.

Она (оглядываясь по сторонам). Мы здесь одни. Мы… и наши мысли.

Он. Да. Одни в целом мире.

Она. Одни в своем мире.

Он. Точнее, в своих мирах.

Она. Нет, нет (качает головой), в своем мире, в нашем мире.

Он. Мы. Как это странно звучит — мы. Дико и странно. Разве такое бывает — мы?

Она. Бывает.

Он (шепчет). Мы.

Она. И море.

Он. Мы и море.

Она. Мы и море.

Он обнимает ее, она кладет ему голову на плечо. Так они сидят, а ночь… Уже ночь.

Он. Пора.

Она (встает). Пойдем.

Они медленно проходят к концу причала, обрывающемуся у моря.

Он. Мне так хочется что-нибудь сказать тебе, но я не знаю, что бы ты хотела слышать.

Она. Ничего. Честно, ничего. Молчи.

Он. Тебе все тревожно?

Она. Да. Я не смогу разобраться в себе… Мне… Мне даже страшно.

Он. Не надо. Ну, не надо же. Я всегда с тобой. Я всегда буду рядом с тобой, моя…

Она. Светлая?

Он. Моя светлая.

Она. Посмотри, как бьются волны о причал! Ведь они же знают, что не пробьют его, не сдвинут с места, не нарушат его покой. Почему же они бьются, на что надеются?

Он. Это жизнь. Ты говоришь о нашей жизни.

Она (глядя ему в глаза). И они будут? Они будут биться?

Он (не смотря на нее). Стой! (Отталкивает ее и сам отшатывается.) Стой, мне не по себе.

Она. Сядь!

Он садится на краю причала.

Она. Покури.

Он. Что ты? Как?

Она. Разве в этой сцене курение не оправдано?

Он (смеется, показывает электронную сигарету, напевает). Села батарейка… Иди сюда. Просто иди сюда.

Она (садится рядом). Ну что?

Он. Знаешь. Мне тоже тяжело расставаться с тобой, но не надо затягивать эту пьесу. Мы ведь здесь не главные герои. (Подходит к сумке, достает из нее тяжелую гирю, ставит рядом с собой.)

Она (торопливо). Да, да, да.

Он (медленно встает, подходит к краю причала). Вот и все. Так я себе это и представлял. Далекое, милое море. А ты видишь вон те огни?

Она. Это корабли.

Он. Нет. Это чьи-то умершие надежды. Они не найдут себе пристанища. Они тоже тут — навсегда.

Она (копается в сумке, достает толстую и прочную веревку). Иди сюда.

Он (смыкает за спиной руки, хватая ладонями локти). Да (шепчет). Да, да.

Она (связывает его руки). Тебе не больно?

Он. Нет.

Она. Главное, чтоб не больно. Скажи, если будет. Ну вот… готово.

Она подходит к сумке, достает еще одну веревку. Затем идет к нему, нагибается и начинает связывать ноги.

Он. Лодки… (Оживляется.) Смотри, лодки-лодочки. (Дальше нараспев.) Лодочки, лодочки, мне бы рюмку водочки, да на вас бы, лодочки, уплыть бы далеко, вот моя кручина, коктейль из вин и сплина, он может стать и «молотовым», если с коньяком, знал бы перед первым вздохом своим нервным, сказал бы: подождите! я не хочу туда, — но что теперь печалиться, лодочки качаются, и над ними лампочкой горит моя звезда…

Она (испуганно). Ты что… Стихи сочинять начал? Вот уж не думала.

Он. Не слушай меня… Я просто начинаю бредить.

Она. Ну вот, готово. (Встает.) Тебе тревожно? (Выделяет это слово интонацией.)

Он. Нет, мне непонятно. Это как-то очень странно. Не знаю. Я ведь спешу. Ты извини меня, пора прощаться.

Она кладет ему руки на плечи и осторожно целует, чуть касаясь губ. Затем берет еще одну веревку и привязывает один ее конец к гире. Другой конец просовывает между его ноги привязывает к сковывающему ноги веревочному кольцу.

Она (шепотом). Теперь готово все.

Он. Ты будешь меня помнить?

Она. Я буду тебя помнить.

Он. И я буду тебя помнить. Я так хотел бы с тобой остаться, но мне надо, понимаешь? Меня ждут.

Она. Я все понимаю. Дела… Я все помню, что ты говорил.

Он. Ну, что… Проводи меня.

Она (осторожно подталкивая его). Совсем чуть-чуть. Вот, все, ты на краю. (Нагибается и подталкивает гирю к краю причала.)

Он. Какая глубина?

Она. Метров восемь.

Он. Посмотри на горизонт. Нет, потом, после всего… Там зажжется новый огонек. Назови его моим именем. Приходи сюда ночью, если хочешь. Он всегда будет светить для тебя.

Она. Я приду, я приду, верь мне.

Он. Я так хочу, чтоб у тебя все было хорошо. (Затем говорит совсем тихо.) Ну ладно, давай… (Закрывает глаза.)

Она. Ты весь дрожишь…

Он. Давай!

Она. Разве я могу?

Он. Да. Ну же!

Она толкает гирю с края причала. Гиря летит в воду, увлекая за собой и его. Он падает и устремляется на глубину. Она закрывает лицо руками и с минуту так стоит. Затем, не глядя в воду, быстро уходите причала, растворяясь во мраке южной ночи.

Перечитав текст наутро, Максим Андреев понял, что чего-то в нем не хватает. Он спешно набрал заказчика и затараторил в трубку:

— Слушай, я опоздаю, мне тут доделать надо.

— Да хоть вообще не приходи, — спокойно ответил тот и сбросил звонок.

— Как же я раньше-то не подумал, — ворчал Максим. — Вот дурак. Она же не может просто так уйти, это же… Это же реализм.

— Эй, — закричала жена с кухни. — Потише там можешь?

— Могу, могу, конечно могу. — Он боялся потерять мысль и, едва открылся файл, принялся судорожно дописывать.

«Она закрывает лицо руками и с минуту так стоит...»

Максим выделил следующую, финальную фразу и удалил ее.

«Внезапно раздается звонок…» — начал писать он. Некоторое время посидел в раздумьях и потом, словно его прорвало, бешено застучал по клавиатуре:

«Раздается звонок. Она берет трубку и отвечает, глядя на успокоившуюся гладь воды».

Она. Да, дорогой. Слушаю. Ну, конечно, конечно, ждала. Как я могу не ждать твоего звонка? Почему задержалась? Ну, были тут кое-какие дела. Ой, знаешь, совсем не важные. Ну, встретимся — расскажу. Но честно, совсем ничего интересного. Ты же знаешь, я люблю только тебя. Ты у меня такой, ррр! Ну, давай, ну, давай, скоро встретимся. Ага, целую».

«А фраза-то последняя была нелишней», — подумал Максим и расстроился оттого, что удалил ее.

Пришлось восстанавливать по памяти, и надо сказать, у него получилось. По крайней мере, без потери смысла.

«Она разворачивается и, не глядя больше на воду, поспешно уходит прочь, растворяясь в непроглядной черноте южной ночи».

— Ну как, дописал? — спросила жена, когда он обувался у порога; она вышла проводить его.

— Да, я решил изменить финал, — ответил Максим. — Она оказалась не такой уж романтичной. Не такой уж и честной.

— Полная творческая свобода, — рассмеялась жена. — Дуры-то, главное, растрогаются?

— Надеюсь.

— Вот только я жаль, что не дура. — Жена прекратила смеяться. — Меня это все не трогает. А вот он, — она махнула рукой в сторону маленькой кроватки, где спал их годовалый сын, — он трогает.

И вот, вспоминая эти слова, Максим сидел на скамейке в каком-то маленьком сквере в центре Москвы. «Возвращаться ли вообще теперь домой? А что, если?.. Нет и еще раз нет», — гнал он от себя лишние мысли.

— Свобода творчества, блин, — горько усмехнулся вслух.

Как и жену, заказчика тоже не тронул сюжет. И сколько ни пытался райтер доказать, что это легко экранизировать, что уж кому-кому, а подросткам точно понравится («Еще будут друг другу на стены слать»), заказчик его не услышал. Он отклонил сочинение Максима, не особо беспокоясь о том, чтобы объяснить причины:

— Ну, вкус у меня такой. Вот это — невкусно.

Максима передернуло: когда при нем говорили о тексте «вкусный», ему всегда хотелось блевать. Этой дурацкой «вкуснотой» его и так перекормили рекламщики и пиарщики, да и владельцы интернет-магазинов, те еще идиоты.

«Что ж тебя устроит-то? — думал Максим. — Дома жрать уже нечего, ребенку год всего, и никто не поможет, никто не займет…» Какое, к черту, творчество? Он написал бы что угодно, лишь бы приняли.

В метро он натолкнулся на пару среднего возраста, обоим под сорок, по всей видимости, муж и жена. Стояли, прислонившись к колонне, и мужчине, как показалось Максиму, было плохо. Он тяжело дышал, смотрел куда-то перед собой и как-то странно трясся. Жена то ли гладила его, то ли пыталась сделать массаж сердца.

— Держись, пожалуйста, держись, — шептала она, а рядом грохотали поезда, сновали туда-сюда люди, искали, где выход в город, а где переход.

Максим остановился и всмотрелся: может, помочь? Может, вызвать «скорую»? Но женщина, заметив его взгляд, посмотрела на него с настолько неожиданной агрессией, что Максим аж попятился. Ему захотелось слиться с толпой, провалиться под землю, под поезд, исчезнуть, лишь бы исправить свою ошибку. Хотя какую ошибку? Он ведь просто хотел помочь. Всего-то.

— Двое против всего, — думал Максим. — Любовь, она такая.

Дома Максим долго сидел перед открытым файлом — пустым. Пил чай глоток за глотком и мечтал, чтобы хоть что-то пришло в голову. Подумал с грустью о своих писательских амбициях, о том, как мечтал «схватить удачу за хвост», въехать в другой мир — на мастерстве, на таланте. Конечно, не сияющий золотом мир, но спокойный и достойный, в котором не голодают жена и ребенок.

Он приехал в Москву из Красноярского края, из мест, где всегда холодно, где тяжело и депрессивно, где даже вставать по утрам — подвиг. Приехал учиться, и первое время тоже было нечего есть. Он снимал угол где-то в районе «Севастопольской» и мечтал о том, что все когда-нибудь изменится. Он был полон сил и решимости — все пройти, все преодолеть, но стать тем, кем он должен стать.

Вспомнив все это, он открыл неприметную папку в углу рабочего стола и в ней — среди сотен документов — нашел тот, который написал в те дни. Максим никогда не открывал его с тех пор и даже сейчас опасался. Но неожиданная идея заставила сделать это — а вдруг получится сюжет?

Программная

Есть города, в которых нет метрополитена. Есть города, в которых нет университетов, футбольных стадионов и местного телевидения. Есть города, в которых вообще нет новостей. Есть города, в которых нет моря. Есть даже такие, где неба нет. Есть города, в которых нет проблем. И есть города, в которых нет тебя. Хотя вот он ты — сворачиваешь в тихий переулок с пакетом из квартального супермаркета, пиная осенние листья и вспоминая услышанную случайно мелодию.

Я приехал из такого города, убежав от былой любви, остановившей свой выбор на ком-то другом. Но я не знал, что и они приехали сюда. Я увидел их в первый же день, в первые часы своего пребывания здесь. Когда узнал, что она вышла замуж, и — дурак! — узнал за кого, помню, долго мялся в близлежащем магазине, выбирая между 1 и 0,7. «Какого количества водки хватит, чтобы заглушить горе?» — помню, хотел спросить продавщицу. Передумал: у всех свое горе, к чему приставать со своим? Возьми вот ее — продавщицей работает. Чем не горе?

Друг выгонял меня полвечера, затем и весь вечер, полночи еще затем. Я смеялся и сыпал ругательствами, предлагая ему непристойные вещи и прогулки к ужасным местам, и как бил, как хлестал ветер возвращавшегося меня домой… И вот теперь: в многомиллионном мегаполисе из вагона метро я вижу их направляющимися в этот вагон, и вот двери закрываются, и они не успевают. Я вижу их впервые вместе. Я еду до «Цветного бульвара», я пересаживаюсь и еду на юг. И на «Серпуховской» вижу их вместе. Только уже не впервые.

Таким нехитрым способом я узнаю, что с серой ветки на зеленую, с одной ли пересадкой или через кольцевую, — расстояние примерно одинаковое. Эта информация пригодится. Они заходят в соседний вагон, и я имею счастье понаблюдать за этой парой еще несколько минут. Они едут в компактное, семейное Бутово; я — в одинокое, злое Чертаново. Я говорил ей, что буду любить ее вечно.

Я виноват перед вечностью. Странно, произойди это в городе, где мы жили и где мы прощались, я не выдержал бы. Здесь я не удивился даже. Конечно, тому есть и другая, еще одна печальная причина; но другие причины есть у всего, и ведь что-то ты должен почувствовать, обращаюсь я внутрь себя. Любопытство: заметит ли? Даже этого нет. Москва все стирает, все упрощает. Она не видит в этом трагедии, не видит события даже. И я — глазами ее — не вижу. Я зеваю, прикрыв рот рукой. Дурацкая привычка из моего города. Закрой за мной дверь, машинист, я ухожу.

Меня бросала девушка, уходя от меня к лучшему другу. Я бросал друга, уходя к случайной девушке. Любовь всей моей жизни вышла замуж за другого. У меня же все, похоже, было в этой жизни, твою мать.

Я смотрю на эти гигантских масштабов улицы, на тысячи окон под черным беззвездным небом и говорю себе: боже! Здесь каждый хочет быть счастлив. В каждой ячейке, в каждом окошечке, в каждом вагончике, автомобильчике — каждый, что ни говорил бы, ни делал, ни думал, мечтает здесь об одном: быть счастливым. Зачем ты приехал сюда?

«Мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть». Мне это больше не нравится. Мне это давно уже не нравится. Да и не нравилось никогда. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью. И только потом уже сдохнуть.

Да, я умею писать, говорю я себе. Ну а дальше, дальше-то что? Ты хочешь изменить здесь жизнь, ты хочешь кому-то помочь, что-то улучшить, что-то придумать, ты мечтаешь донести до людей священный огонь правды, ты жаждешь пробуждать прекрасное в сердцах? Ты хочешь стать великим писателем? Непревзойденным журналистом? Ау, берет меня под руку, вкрадчиво шепчет Москва. Нет же, нет и еще раз нет. Я не мечтаю. Я отмечтал свое. Я хочу, чтобы та единственная, что будет со мной, была самой счастливой. Чтобы она никогда не сомневалась во мне. Чтобы она была любимой — каждую секунду этой жизни, каждый миг. Чтобы она была навсегда, чтобы она умерла в моих объятиях.

Верность — основа жизни. Одно слово, в котором помещается все. Существует ли еще что-то, кроме него? Мне не нужно других слов, я их не знаю. Я не жду, я не надеюсь, я не тороплюсь. И страшный свет впереди, далекий и страшный свет.

Я буду здесь счастлив, я не знаю, как те, во всех окнах, но я — буду. Я и лучше, и хуже. Я не хочу знать почему. Не хочу интересоваться. Ни у кого нет права быть счастливым. Никто не достоин. Но я просто буду — и точка. И все.

Зачем это сбитое повествование, для кого оно? Резонный вопрос. Это просто посыл в информационное поле. Я чищу заржавевшую антенну для приема сигналов из космоса и нашептываю вкрадчиво Москве-чудеснице в ее холодное октябрьское ухо: здравствуй, говорю, это я.

Максим закрыл файл. «Нет, — это его не тронет, — подумал он. — Хотя он, наверное, сам такое писал. А не писал, так думал. Ведь каждый, кто приезжает, думает. Решает: а зачем?»

— А трогает ли это меня самого? — прошептал он. — Ведь в принципе все, чего я хотел…

Да, он ведь хотел именно этого. А сейчас ему нечего есть. Не история ли это для слезливой передачи? Для дур?

— Нет, — ответил он сам себе, — не история. — И внезапно понял, что ему захотелось плакать. И не просто захотелось — он даже начал плакать. Но вовсе не собственное произведение так резало глаза Максиму — дело было в другом.

Он встал и быстрым шагом отправился на кухню.

Жена резала лук.

— Слушай, — сказал Максим, протирая глаза. — Ты бы хоть дверь закрыла.

— Зачем? — спросила жена.

— Ну а чего ты вообще решила лук резать?

— Так у нас, кроме лука, жрать нечего, — ответила она и нервно рассмеялась.

— Точно, — пробормотал Максим. — Точно.

— Еще бы ты спорил, — сказала жена.

— Да нет. Я не об этом. Я о другом. — И, посчитав, что объяснил достаточно, он убежал в комнату и закрылся там.

Что оставалось делать жене? Только пожать плечами.

Слезы

Ну так слушай. Был такой чувак один, типа, очень крутой, и все дела, ну, царь он был, что ли, какой страны, хрен упомнишь. Но такой, бедной достаточно. Что называется, третьего мира. Ну так вот, и приказал он другому чуваку, типа, лоху полнейшему, подданному страны этой, ну, бедняку какому-то, на… В общем, ударила моча в голову человеку — с жиру уже бесится, ну, все как в сказке просто. И сказал он ему, типа, такую вещь:

— Не сносить тебе головы, если за три дня не заставишь меня заплакать.

Да и не просто так, знаешь, слезу пустить, а нормально так разреветься навзрыд, чтобы сопли текли.

У чела-то все есть, не ведает он, что такое горе, вот в чем фишка.

Ну, тот офигел, бедняк-то, но, как водится, он умный был и, думу подумав крепкую всю ночь, приперся наутро во дворец. К повелителю, значит. Ну, и спрашивает у того:

— А видик-то у тебя есть?

Тот: ну да, ну да, все дела. Бедняк наш врубает ему диск, а там запись, значит: в ихней стране самый бедный квартал, наверное. Дома такие убогие — из картона и фанер, вокруг кучи дерьма, люди в язвах ходят, все убогие, и один мальчонка лет десяти — просто скелет, обтянутый кожей. Весь абсолютно голый, весь в ранах каких-то и волдырях. И вот на фоне общего стона он шепчет так слабо и чуть слышно:

— Кушать… Дайте кушать. Не ел десять дней. Умираю.

И падает на колени, и валяется там, в грязи и говне, и шепчет это прохожим. Но прохожим самим жрать нечего, и они идут себе мимо, бормоча под нос невнятные ругательства.

Отчаявшись, мальчонка кидается на землю, цепляется за ноги прохожих. И туг один какой-то хрен в рваной футболке и засранных шортах говорит ему:

— Встань, я дам тебе поесть.

Мальчонка быстро поднимается, преданно глядя в глаза доброму человеку. А тот говорит ему — мол, протяни руку. Ну, мальчонка протягивает. И этот хрен высмаркивается себе на палец, и такая жирная сине-желтая сопля с его пальца свисает. И он трясет пальцем над протянутой рукой несчастного, и сопля падает на эту израненную, измученную болезнями и насекомыми руку. Хрен смеется так безумно и убегает. А мальчонка слизывает соплю с ладони и шепчет:

— Жить, жить.

Вот так натурально посасывает соплю у себя во рту и все шепчет как заведенный:

— Жить, жить.

Запись заканчивается. Лох смотрит на крутого чувака в надежде, но крутой чувак сидит с ничего не выражающим лицом и доедает банан.

— А зачем ему жить-то? — задает резонный вопрос крутой чувак.

— Ну… — мнется лох.

— В общем, так, — говорит крутой чувак. — У тебя еще есть два дня, понял?

Ну, тот понял. Чего ж туг непонятного?

Долго маялся лох, какая же тема ближе душе повелителя. И решил поведать тому трагедию души человеческой.

Приходит он на второй день во дворец, садится и рассказывает: полюбили, мол, мужчина и женщина друг друга, ходили, там, вместе гулять — в леса, на реки, озера, друг другу стихи читали, ни разу не спали, и все дела. В общем, через два года решили пожениться. Видео не было, на сей раз фотки показал.

Так вот, расставались они ночью темной в какой-то глухомани мухосранской, и напали вдруг три здоровых чувака на них. А парень и зассал. Был он физически слаб — не всем же быть сильными, — и, мля, его отпинали по полной. Пока он валялся, поймали его бабу и втроем ее отымели. До смерти. А потом тот встал и пошел искать ее. Но нашел только изуродованный труп. Тут же на месте он с собой и покончил, повесившись на ближайшем суку.

Лох закончил, с надеждой глядя на повелителя. Но повелитель лишь молвил:

— Он верно все сделал. А зачем им было жить?

Холодный пот прошиб лоха. Еще бы: оставалось ему жить один день, если ничего не придумает. Всю ночь, ясен пень, не спал он и все думушку свою крепкую, значит, думал. А наутро пошел и опять видео, значит, сделал, на диск записал и с собой понес.

Дрожа от ужаса, пришел он во дворец на третий день. Ну, крутой чувак сидит, как всегда, бананы жрет.

Стал ему опять лох видео крутить. А там все горести человеческие, какие возможны только.

Вот идет война. Все горит и взрывается. Люди безумны. Бросив оружие, они бегают под пулями и снарядами, ища спасения. Кому-то оторвало ноги взрывом. Он орет нечеловеческим голосом, но всем насрать — своих проблем до жопы. Кому-то отрезают живьем руки, головы. Вся земля пропитана старой кровью и залита новой. А кровь все льется и льется на нее.

Вот заснят теракт в далекой России. Подорван высотный дом. Искалеченные люди стонут, моля о помощи. Безногая мать, теряя силы, пытается доползти к завалу — а там еще огонь — и шепчет:

— Верка моя, Верочка, доченька! Господи, Господи, только бы, только бы…

Камера показывает ее безумные глаза, на них печать ужаса. В них отражается огонь, в них догорает надежда.

Истекая кровью, она бессильно роняет голову на землю. Сил не хватит.

— Господи, только бы! Только бы…

А вокруг стонут, орут и шепчут. И всем насрать на всех — горе у каждого, но оно не общее, оно у каждого одно, свое.

Запись обрывается на чьем-то отчаянном крике.

Но повелитель безнадежно спокоен:

— И что? Зачем им всем жить действительно?

— Но как… как… — шепчет лох.

— А зачем жить тебе? — вопрошает повелитель. — Уговор помнишь?

Тут уже и стражники мчатся, но…

— Стой! — кричит лох и достает из кармана огромную луковицу. — Давай свою золотую тарелку!

От неожиданности повелитель сразу же отдает лоху свое блюдо, а тот как выкинет на пол остатки дорогих яств, как схватит обыкновенный нож с обеденного стола повелителя, да как начнет резать луковицу! А та, зараза, сочная, жидкость и жмых стекают в блюдо, а он знай себе нарезает луковицу мелкими кусочками да искоса так смотрит на повелителя. И тут — о чудо! — его глаза заблестели! А лох все режет свой лук, все быстрее и быстрее. И когда вся луковица изрезана на мелкие кусочки, которые плавают в собственном соку, испускающем едкие испарения, тогда лох кидает нож на пол, хватает золотое блюдо и в несколько быстрых шагов настигает повелителя. Ничего не видя от рези в глазах, он хватает повелителя за волосы и прижимает золотую тарелку к его лицу. Тот отчаянно вырывается, но лох тоже не дурак, хоть и лох, — он не пускает повелителя, крепко держа его голову. Тут подбегают стражники и оттаскивают его. Блюдо падает, и повелитель рыдает, трясет головой и остервенело размазывает куски лука по лицу. Глаза его полны слез. Он трет глаза руками и орет:

— Воды мне! Воды!

Тотчас ему приносят золотой таз, наполненный водой.

А он все ревет и ревет и никак не может, бедный, остановиться.

* * *

— Ну да… — Заказчик держал в руках распечатку и не знал, что ответить. — Это про то, что все несправедливо в мире?

— Вроде как, — неуверенно сказал Максим. — В том числе и про это.

— Это хорошо, — рассмеялся заказчик. — Наш зритель любит, когда про несправедливость. Он же считает себя обделенным, наш зритель. — Затянулся сигаретой и вновь вчитался в распечатанные страницы. Сегодня, как казалось Максиму, он выпил больше коньяку, чем обычно. Оно и неудивительно: был вечер, заказчик производил впечатление совсем уж расслабленного и безразличного ко всему. «Может, сегодня примет», — в надежде подумал Максим.

— Ну, а чего, — произнес он, набравшись смелости. — Я вообще за справедливость.

— За справедливость, говоришь? — Заказчик посмотрел на него пристально. — Может, ты еще за Путина?

— А если и за Путина? — ответил Максим и тут же осекся: сейчас же все правильные и интеллигентные люди против, и за такое признание его запросто могут выгнать из ресторана, швырнув вдогонку недочитанную рукопись, а в худшем случае и прочитать какую-нибудь лекцию о совести, которая что-то там «не позволяет». Только считать деньги позволяет, а больше ничего.

Но этого не случилось. Заказчик достал из кошелька пять тысяч рублей и положил их на стол:

— Ладно, дерьмо, конечно. Но возьму.

С твердым намерением никогда в жизни больше не видеть своего бывшего приятеля — и какая разница, снимут ли какой-нибудь сюжет по его притче или нет? — Максим зашагал по Москве, зажав в руке пятитысячную банкноту — как бы не отнял кто, — дошел до входа в метро и торопливо спустился вниз. Всего каких-то десять станций — и он у себя в районе. Пусть ни фонарей здесь, ни поздних автобусов — разве это все важно, когда его произведение только что приняли, его оценили и дали пять тысяч рублей.

Он накормит ребенка, он купит жене туфли — а то ведь совсем прохудились — и картошки, килограммов десять картошки, это сразу же, завтра. Обязательно. И даже хватит на бутылочку вина, чтобы отметить с родной своей маленькую творческую победу.

Шел домой, озираясь. Оставалось перейти дорогу, и вот там, за ней — по тропкам узеньким еще через пару дворов, — его дом. Только б не отняли, только б не напали… Жизнь снова налаживалась, а значит, он не так уж и бездарен, не так бесполезен в этом мире, он может своим умом, своей фантазией, своим умением складывать истории из слов — кормить семью, зарабатывать деньги. Значит, есть оно — будущее. Есть смысл бороться, писать. Жить.

Только надо бы зайти в магазин, купить еды. А то ведь совсем ничего дома. Он посмотрел на часы: половина двенадцатого, уже давно настало время отморозков. Но ему было все равно — он заработал свои деньги, заработал их сам, и ни одна сила в мире, казалось, не была способна сейчас оспорить это, забрать их. Он заработал их кровью, он оторвал их у мира. И уже ничто не помешает ему купить продуктов и детского питания — хотя бы на эту ночь, а там — завтра — они уже сходят вместе, и жена выберет все, что ей нравится, все, что необходимо. Это будет прекрасный день. Но пока…

Максим засмотрелся на троллейбус — пока он ждал зеленого сигнала светофора, тот пересек перекресток, подъехал к остановке, пустой, без пассажиров, открыл двери, постоял немного, но желающих сесть в него не было, и троллейбус отправился дальше. В черной ночи — освещенный пустой салон, отправляющийся в никуда. Романтичный, сентиментальный Максим смотрел завороженно и думал: мог бы сесть в этот троллейбус, там, на конечной, и сейчас из него выходил бы. Но прошел пешком за то же время, да еще сэкономил тридцать рублей. Все это настраивало на позитивную волну; скоро он увидит жену, скажет ей, что заработал, скажет, что писательство — это все-таки не напрасный труд, что он не только убивает человека, а иногда дает и пожить, вдохнуть разреженного воздуха творческой свободы… от которого рвет на части, но которым хочется дышать — еще и еще, полной грудью, всем естеством своим…

Красивый троллейбус, словно прогулочный катер от пристани в беззаботном южном городе, неспешно отплывал от остановки, и Максим засмотрелся на него, залюбовался. Ну надо же, какой красивый, думал он, в непроглядной ночи светлый островок уюта, спокойствия, тишины, отплывающий, улетающий вдаль. Островок счастья.

Он шагнул на проезжую часть, начав думать какую-то новую мысль. Что, мол, заживем вот, расскажу про троллейбус жене, пусть будет он нам всем примером — мы будем такой же территорией счастья, островком спокойствия, островком блаженства в той непроглядной ночи, где заказчики, где их программы, где «вкусные тексты», где «продающие тексты», где нечего есть. Этот троллейбус — мы.

Максим забыл: помимо троллейбуса, есть и другие участники движения. Что могло бы напомнить ему об этом? Наверное, теперь уже ничего. Наверное, теперь уже все бессмысленно. А другие участники что? Они просто ехали, куда им надо. Они не знали, что рассеянный писатель засмотрелся на красивый троллейбус. Они думали — он успеет. Или отойдет назад. А может, вовсе ничего не думали. И не сбавляли скорость.

Но дорога на всех одна. Максим лежал на ней, самый счастливый, и черная лужа растекалась под его головой. И в руке он сжимал гонорар — пять тысяч рублей. А завтра его опознает жена: документы лежали в кармане. Она не будет смотреть передачу «Современные притчи». Потому что эта передача никогда не выйдет. Какие-то причины на это есть, но мы никогда их не узнаем.

Да и бог с ними, правда ведь?

* * *

Молодой человек в сером пальто зашел в вагон на одной из почти что конечных станций.

— Осторожно, двери закрываются, — бесцветно произнес ответственный за объявление остановок и назвал следующую, которая тотчас забылась молодым человеком в сером пальто. Он инстинктивно направился в сторону трехместных сидений, расположенных напротив, туда, где меньше людей, где безопаснее.

Но встать между этих сидений, опершись спиной на дверь между вагонами, как он любил, не удалось — это пространство уже было занято. Странный человек средних лет в очках и с портфелем стоял там, уткнувшись носом в книгу, и не замечал ничего вокруг.

За окном потянулись толстые провода, временами прерываясь или, словно какая-нибудь синусоида на графике, подскакивая вверх и открывая на доли секунд взору какой-нибудь потайной коридорчик; изредка вспыхивали и гасли мелкие фонарики; смотреть туда было неинтересно, и молодой человек в сером пальто бросил взгляд на читающего.

— «Письма в квартал Капучино», — произнес он название книги, почему-то вслух.

Читающий вдруг отпустил ее, и книга выпала из рук. Неотрывным, полным тревоги взглядом он смотрел на молодого человека в сером пальто. Казалось, его нервы вот-вот не выдержат, и он сорвется с места, бросится бежать куда глаза глядят и куда позволяет пространство вагона, забыв о книге и расталкивая пассажиров. И молодой человек в сером пальто окажется первым на его пути. От этой мысли стало неуютно, и с языка словно сам собой, без участия воли и разума, выпал вопрос:

— Почему вы на меня так смотрите?

— Этот поезд, — проговорил незнакомец, страшно закатывая глаза, и молодой человек почувствовал, как холодеет спина и мерзко течет под пальто струйка пота, — никогда не ходил с такой скоростью.

Молодой человек обернулся к окну: все, что он раньше мог видеть там, превратилось в сплошной серый фон, а стука колес уже не было слышно, вместо него нарастал какой-то странный гул, от которого закладывало уши.

— В метро вообще невозможна такая скорость, — вернул его в реальность страшный голос.

Молодой человек в сером пальто обернулся и впился глазами в застывшие пустые белки стоявшего напротив незнакомца.

Спальный район

Роман с «камнем»

«Доброе утро» говорить бесполезно. Утро не может быть добрым — потому что это утро, как не могут быть добрыми люди — просто потому, что это люди.

— Спишь до одиннадцати, а я сортиры драю… Все себя жалеешь… А ты хоть раз подумал о матери? А? Ты хоть раз подумал о матери? Что она сортиры драит, а не ты, что она стирает трусы, что она носки стирает, футболки, брюки, что она жрать готовит? Ты, бестолочь! Что у тебя с институтом, что у тебя с институтом, а?

Образ из сна постепенно развеивался. Приходила злость. Приходило сознание, что и этот паршивый день будет прожит зря. Каждый день, каждый его день, каждый божий день начинался так, но этот, именно этот день будет хуже всех — кроме завтрашнего, конечно.

У него на балконе стояла бутылка пива. Но до нее еще надо дожить: дорога к ясности измерялась тяжкими исканиями — маршрутом, полным опасностей и просто неприятностей, — ведь, прежде чем пить пиво с утра, необходимо хотя бы почистить зубы. Почистить зубы, быть проклятым за ничегонеделание, быть проклятым за ничегонехотение — пока он дойдет до ванной, — за праздность и паразитизм на теле пышущего здоровьем общества, пышущей здоровьем ячейки. Огрызнуться, промолчать ли — один хрен, это ничего не значило на карте мира, ничего не решало в плоскости настоящего и будущего, а вот бутылка пива — та, что ждала его, лирического героя этой повести, на балконе, — решала все. Она умела не задавать вопросов, а в некоторых случаях она умела решать их, даже не зная, в чем их суть.

Мать была права — в свои двадцать три года он был ничем и никем. И все же мать была не права — она думала, что все изменится. Но лирический герой не может измениться. В определении «лирический герой» главное слово «лирический», а вовсе не «герой». Он имеет ко всем остальным типам героев такое же отношение, как анатомический театр ко всем остальным театрам, как речной трамвай ко всем остальным трамваям, как муравьиный лев ко всем остальным львам.

Даже перестав быть героем, а может, даже и никогда не быв им, он останется лирическим. На всю оставшуюся жизнь. Лирический герой не может измениться, даже желая — всей душой желая этого. Тот, кто не пьет по утрам пиво, всю ночь мерзшее на балконе в ожидании его мертвенно-бледных губ, может называться героем, но вряд ли — лирическим.

Время пришло, и внезапно выяснилось, что скука осталась единственным чувством, единственным ощущением и единственной мыслью, оставшейся в нем и не отпускающей его никуда. Словно на поводке у этой скуки, с неумолимостью введенного наркоза, время уносило год за годом его лучших друзей. Люди отдалялись, люди исчезали, люди предавали. Последний такой, теряясь сам, прихватил с собой и единственную его — лирического героя — любовь. Любимую. Каждый год он терял друга. Каждый год по частям уносило время и его жалкие координаты в этой жизни. Звонок другу. Эта подсказка еще осталась. Этот год должен унести и ее. К двадцати трем годам жизни у него остался единственный друг.

Справедливости и еще чего-нибудь ради стоит отметить, что это не был друг по интересам, не был друг в беде, не был друг по несчастью — это был друг по скуке, это был еще один представитель потерянного поколения, появившегося в этот грешный мир на заре эпохи перемен.

Стоило настроить музыку, поймать какую-нибудь «волну»: так как собственной «волны» у него не было, приходилось заполнять ее музыкальными. Выход на улицу без плеера казался апокалипсисом — и откровением, и концом света одновременно. Песни депрессивного характера, повествующие о лузерах различного рода, приносили ему наслаждение, помогали прийти в себя и заняться какими-нибудь делами. Например, «пробить камня» — так в его окружении называли твердое грязное вещество, от которого можно было откалывать кусочки, плющить, а затем курить их. Не себе — кому-нибудь «пробить камня», ибо наркоманчиков-неудачничков, к тому же еще каналов не знающих, звонящих ему исключительно по этому поводу, было предостаточно. Порой уже хотелось вместо «алло» отвечать «сколько», ибо так осточертели эти бесполезные вопросы «как дела» и «чё поделываешь». Лучше в лоб — «камень». Пару единиц. Через час. О’кей. Но хреновы бездельники все равно одинаково изображали радость и даже немного длящееся оживление, заслышав его голос, впрочем, и он отвечал им тем же. Причина ясна как пыль — раскуриться нефиговым «камнем» за чужой счет, да еще и пива поставят, да еще и какой-никакой беседой угостят. Просто мороз и солнце, день чудесный какой-то. Чем ты живешь, мой друг прелестный? Куда ты смотришь, милый друг?

Две «плюшки» — маленькие раздавленные кусочки «камня» — он вдруг случайно, бросив взгляд на всякий хлам, обнаружил на столе. Решение было принято незамедлительно — не отрывая от них взгляда, резким движением открыл верхний ящичек и достал готовый уже «батл» — пластиковую бутылку с проделанной в ней дыркой. Раскурил. Немедленно, пореволюционному, агрессивно, настойчиво и без лишних душевных колебаний типа «ай-ой» раскурил. «Камень» оказался добротным, плотным, за самую душу берущим и бальзамом сердце укутывающим. Забальзамировался, значит. Как Ленин, революционер.

— Теперь чё? Ну и вопро-о-о-с! [Зевает.]

Внезапно Юрий Антонов, уже почти закончивший свои стенания про золотую лестницу, стал ему неприятен, еще секунда — и просто отвратен, невыносим. Молот бьет по Юрию Антонову, рассыпая его в прах. Portishead следующие в плейлисте. Прокатит. Вот и информационный повод: накурился «камня». Немного терзаемый выкриками с кухни: «А тряпка? Где тряпка, что в ванной висела?» [ «Съел, съел я ее!»], — слух все-таки настраивается на волну ни к чему не обязывающей музычки, а глазки, глазенки-то уже роются, копаются в Интернете сахарном, в Интернете интригующем. Уже первый барьер пройден: «Ксюша Собчак сосет у осла (85 Мб)» — не интересно, даже если в самом деле так, и он уже проверяет почту, тут-то рассказывать, впрочем, нечего, — и вот он на каком-то научно-развлекательном портале, читает про робота, управляющего тараканами, при этом даже по форме к таракану совсем не близкого. «Не фига себе! Охренеть!» — его реакция. Он торопливо чешет яйца и ковыряет в носу.

* * *

На сайтах знакомств под «камнем» неинтересно. На сайтах знакомств не интересно вообще. Тоска по ушедшим временам, когда люди еще верили в счастье. Сбоку, там, где появляются новички сайта, он видит японку в каком-то своем, хрен разобрать недалекому пацану с окраины, японском головном уборе. Ей пятьдесят пять лет, она улыбается, и там, где у всех написано приветствие (короткая фразочка типа «Как насчет пососать сегодня вечером», или «Вылижу ноги элитной госпоже», или «Мальчики без тачки — женятся на прачке»), у нее написано несложно так: «Давайте пить чай». И эта японка дороже ему стала всех девочек, и верящих в счастье, и не верящих в счастье, и «принимающих тяжелые», и «не пьющих вообще». Он даже хотел написать ей, но передумал. Что он ей напишет? Что искал ее всю жизнь?

А между тем уже монотонно подкатывают к горлу мысли о Дарье Звездной, и хочется лететь от них на крыльях ночи, на крыльях «камня». Но они сильнее. Потому что они честные.

Дарья Звездная бросила его, ушла к тому самому, предпоследнему, другу. В порывах самоуничтожения он ловил себя на горькой мысли: и поделом, как еще могла поступить эта обаятельная, красивая девушка, когда он так живет и ничего особо не хочет менять? Но он гнал и мысль эту, и порывы.

Вспомнился один из первых раздоров с восемнадцати [тогда еще] летней девочкой. [Летней девочкой, хмм…] Лежа в постели, они слушали подряд всю музыку, доносившуюся из компьютера, и он любил ее, и она любила его. Играла странная песня — «Формула успеха» Василия Шумова, а она работала в call-центре тогда и смеялась, представляя, как поставит своим менеджерам (манагерам, говаривала Звездная) на работе.

Любую «тему» можно рассматривать на разных уровнях понимания — и он полагал тогда, что Шумов высмеивает Систему, заставляющую людей так жить, но она — она видела глубже. Она полагала, что высмеивается-то как раз не Система, делающая человека маленьким, а сам маленький человек в его взгляде на Систему, к которому «обращается» Шумов, то есть сам слушатель песни, наивно думающий, что в ней высмеивается Система. Ну, то есть он, лирический герой. Такое у нее было шумовидение. А ему нравилось свое. Из-за этого ругались недолго, а может, вообще не ругались, просто она как-то начинала понимать, что его мир, мир, в котором живет он, это некий Лузерленд. Одно ему, миру этому, название. А она уже совсем по-другому все видит, другим дышит воздухом.

Как бы хотелось быть с тобой, Дарья Звездная, моему лирическому герою! Первое, что бы он сделал, если бы ты вернулась, — надавал бы по жопе ремнем. Но как по мне, возвращаться к нему не стоит. Ты и сама знаешь, и он — не меньше тебя.

* * *

Как прекрасен квартал Капучино! Как он далеко от его дома, это же через весь город, над ним радуга, над ним дождик, над его заводами — облачка. В нем автобус проезжает одну и ту же остановку по два раза — за один рейс. И никогда не поймешь, куда он сейчас поедет. В нем есть перекресток, над ним чужие созвездия, а он один такой в мире. Там можно сесть только на трамвай или на автобус — их остановки далеко друг от друга, приходится через две дороги бежать. А она смотрит в окошко за этим бегом и пыхтением и пьет жасминовый чай. Дарья Звездная жила в квартале Капучино, лучшем месте во Вселенной; там играют латинские ритмы, там танцуют ножи ночами, создавая свой боди-арт, там шагают колонны повстанцев, боевые песни поют, и разводят костры, и рисуют свои пентаграммы, и пляшут дикие танцы, возводя руки к Небесам. И она идет среди этого, маленькая, готичная, элегантная. И все ей вослед присвистывают, и хвалы воздают ВДВ, и слушают драм-энд-бэйсы, при свечах на дороги деля. И она заходит в квартиру, улыбается, жмет на курок.

Тогда выстрел был точным. Рана жива до сих пор. Квартал Капучино опасен, он может вскружить тебя в хлопьях безумного острого снега, поднять над землей высоко, поднять над дворами и пьянками, плевками и универсамами — и бросить нещадно оземь. На перекресток тот. В квартале Капучино живут лучшие девушки на свете, холодно-неотразимые, и выстрелы их точнее, чем у «отцов» в Counter Strike.

На этом же перекрестке, презрев вкус последнего поцелуя, запив его джином и тоником — короче, дешевым пойлом, — он в бессилии сел на скамейку, и было кошмарно холодно, и температура была под сорок. «Вот, твою мать, вот говно», — думал он. Это все сказки, что после прощания с любимыми мы идем и думаем, как в романтических фильмах, нечто такое, грустное и возвышенное, вроде: «Я люблю тебя, и жизнь мне теперь не нужна без тебя, ведь лишь для тебя одной жил, и что делать теперь, как вернуть… Почему, зачем ты ушла? В чем же моя ошибка?..»

Нет — мы это потом напишем, мы это при случае скажем, но думается только одно: «Гребаное говно! Твою мать!!!» А в фильмах в такие моменты еще и музло играет нежное, пронзительное, тонкое. И ты сидишь, и мурашки по коже идут. Ни хрена! Никакой музыки нет! Где она в этот момент играет? Из каких динамиков, колонок, наушников? Но ничего этого рядом нет! Или это символизирует то, что творится в душе у персонажа? Ну да, конечно, как же еще иначе? А хоть бы один идиот догадался показать момент прощания без музыки — таким, какой он есть. Спросите моего лирического героя! НИКАКОЙ музыки не играет. Ты целуешь ее, едешь в лифте, пьешь алкоголь дешевый, садишься напротив ее окна — не к тому, чтоб она это видела, — просто не можешь дальше идти. Не плачешь. Но тебе очень, очень херово. Ты жрешь шаурму — а она не лезет в горло, тебе звонят друзья — а ты не берешь трубку. Ты пьешь и не думаешь — не думаешь вообще НИЧЕГО.

А потом он пытался забыться. Помнится случай. В квартале Капучино у крашеной Ани была вторая квартира. Там дед умирал от рака, желтый весь, как мумия Ильича. А пьяная бабушка, доброе, отчаявшееся сердце, предлагала разведенный спирт, под действием которого была и сама, и грудь ее вываливалась временами, и она прикрывала ее вновь, не извиняясь.

Герой оставался лирическим и в этом циничном болоте, до тех пор пока не раздел свою новую девушку, — да, он встречался с ней. И тело ее, такое неплохое под одеждами, совсем его не возбуждало. Причем член стоял, но мысль о том, чтоб трахаться, оказалась настолько противной, что он начал сводить все ласки на нет, максимально пытаясь сократить время их «туда сведения», и все. Он устал, ему хотелось спать, курить. Благо, Анечка его, душечка, ни черта не понимала в сексе и, похоже, не хотела понимать. Ей было немного обидно, но что он мог сделать.

Ему хотелось лирики, он же лирический, мой герой. В Анюте лирики не было. В ней вообще не было ничего. Они повздорили впервые, когда она заявила как-то вечером, что не различает вкуса и пива, и сигарет, и ей вообще абсолютно насрать, что курить и пить, лишь бы делать это. Если бы «будь моей девушкой» к тому моменту уже не было сказано, оно бы не было сказано никогда. Да и сказанное оказалось быстро забыто.

Но это было все в квартале Капучино, под пристальнейшим взглядом Перуна — деревянного истукана на холме. Его уже нет, на месте том огромный гипермаркет «Хоккей». И ему перед ним стыдно, моему лирическому герою. Поэтому он не бывает больше там, в этом квартале, хотя и рвется всей душой туда. Опаздывать на последний поезд, останавливать, стоя на рельсах, последний трамвай, как было тогда, со Звездной. Именно ведь это он хотел возобновить, прожить этим хоть чуть-чуть снова, там, в этом «раковом корпусе», бог им всем судья.

* * *

А вечером лирический герой пошел гулять и нажрался пивом. Ему похорошело, и он начал уже думать о том, что впереди у него тысяча свершений, что жизнь совсем скоро станет не такой, а гораздо-гораздо лучше, что, может быть, он будет заниматься музыкой и станет музыкантом хоть куда. Что тексты его песен девочки будут записывать в тетрадки, и класть их под подушку по ночам, и, засыпая, омывать слезами. А он будет трахать их и не любить, трахать и не любить.

Он проделал в пластиковой бутылке дырку и просунул туда сигарету, на которой дымился кусочек хорошо знакомого «камня» — в последний месяц, после ухода Звездной, они курили такой каждый месяц. Рядом сидел друг, и друг подскочил вдруг.

— Сейчас, — сказал друг, — по щщам будем огребать.

Перспектива получения по щщам всегда ошеломляла лирического героя, тихого и интеллигентного по сути и красивого душой. Но пора получать по щщам неизменно приходит к каждому обитателю спального района. Получить по щщам может здесь кто угодно и по абсолютно разным причинам, основная из которых — без причины вовсе. Было около двух часов ночи, рядом сидел его друг, «камень» уже был ни к чему — «камнем» никого не удивишь. По щщам получать придется. А может, еще обойдется?

Шестеро вышли из-за угла, парни в спортивных костюмах, кроссовочках, с бритыми бошками, со скучающими — нет, не наглыми, не агрессивными даже, суровыми — это да, конечно, но в целом — со скучающими рожами. «Жопа! Гребаное говно! Кал!» — презрев свою лиричность, задумался лирический герой. Как похожи эти мысли на те, когда он прощался с девушкой, одни и те же ведь мысли. Как похожи на те мысли, когда он не сдал экзамен, когда задержали зарплату, когда кончалось последнее пиво, а тусовка еще продолжалась, когда прекрасная дама липла, убитая «дубасом» и таблетками, к его приятелю, а не к нему, когда «просирала» Россия Японии, когда… Как же, в сущности, одинаковы мысли человека, как скучны и однообразны они. И как дурно ему становилось, когда он, такой — ему хотелось верить — интересный и умный, осознавал вдруг, что мыслит в жизни всего двумя категориями: «х*ево» и «ох*енно», что отношение ко всему он формулирует исключительно этими двумя эпитетами, ведь весь район его, весь его Спальный район мыслит исключительно так. Ох*енно — подобно х*ю, х*ево — подобно х*ю. В принципе, все подобно х*ю. Все одинаково. Все так одинаково, все.

В какой-то момент он и сам стал подобен х*ю. Он ох*ел.

Пацаны уже подошли вплотную. Его друг сидел.

— Пацаны, сигарета есть?

— Давай сразу весь расклад.

Пацаны переглядываются. Дают расклад.

— Ну, короче, вы же здесь сидите потому, что вам делать не хрен?

Так и было.

— И нам делать не хрен. Мы будем вас щас мочить. Будем гасить вас жестко и без вопросов. Нас шестеро, вас двое, а потому мы по-любому отхреначим вас. Если особо не будете сопротивляться, попинаем и уйдем. Если будете драться — нормально, это будет интересней и кайфовей, но загасим тогда вас конкретно. Если будете убегать — догоним и убьем на хрен.

Ржут.

— Шутка. Никто никого не убивает, это все фигня. Почки отбиваем, калечим, на районе какие дела еще, но убить — это не, на хрен, сами понимаете. У вас бабки есть?

Бабок было немного, еще мобильник, плеер — по штуке у каждого, херня какая-то, ну и «камень», само собой.

— Я те объясняю, нам твои трубки на х*й не нужны. Я хочу дать по щщам. Нормально подраться. Опускать на что-то не будем, опускаем просто так. А бабки если есть, скинемся потом и побухаем, перетрем, лады?

Нормальный пацан в эту тему врубается сразу и, если не ищет ее ночью по каким-то причинам, то не особо обламывается, если находит. Но наш герой — лирический, он в принципе конкретно обосрался. И решил, что убегать надо по-любому, так как в драке он не силен, и друг, если есть мозги, тоже свалит — в другую сторону, и будет прав. Что он и выразил в коротком слове «сматываем», получая первый удар в табло. Быстро свалить не случилось, пришлось для начала огрести и в живот, и по лицу дважды, еще несколько раз он заслонился или увернулся. А после чего свалил, забив, кстати, на друга, ведь дружба в сущности — туфта. Каждый человек рождается одиноким. И одиноким же — умирает.

* * *

Печальная эта история оправдала длительный сон лирического героя и последующие три дня раздумий, проведенные в употреблении наркотиков и алкоголя. На работу — он временами подхалтуривал мерчендайзером в гипермаркете «Хоккей» — было решено не идти. Расхаживая по Спальному району под, в сущности, клубным наркотиком — «диском», он ощутил чувствительную разницу между собой плюс своим другом и остальными наркоманчиками. Под действием употребляемого им нередко вещества большинство наркоманчиков посещают клубы, где занимаются тем, что «клеят теток», танцуют и без устали трындят. Под воздействием того же наркотика его привлекало исключительно третье, да и то не всегда. Если у других наркотики — это сопровождение кайфа, то у него же, как, впрочем, и у его друга, наркотики — это источник кайфа. Причем, похоже, единственный.

Он посмотрел на своего друга испуганно, поразившись собственному открытию. Друг ржал, глядя на его ошарашенную рожу. «Отрываемся», — посмеивался над ним друг. Наш лирический герой с невероятным ужасом пришел к мысли, что то, чем он занимается сейчас, это действительно можно назвать словом ОТРЫВАЕТСЯ. Применительно к нему.

Он грязен, он удолбан, он пьет вонючий алкогольный коктейль, «убирается», он шагает космической походкой у подножия «заброшен», долгостроя и современных жилых комплексов с гаснущими друг за другом окнами, он жалок, но очень доволен. Практически, он счастлив. Он видит свое отражение в луже и плюет в него, что вызывает новый приступ хохота у его друга, он достает член и начинает ссать. Он напевает что-то вроде «мне плевать… ведь это их дерьмо… это их проблемы… а мне все равно». Он ссыт в лужу, матерится и поет. Он ОТРЫВАЕТСЯ.

А ведь он когда-то читал Сартра, читал Гессе, читал Солженицына, да потом забросил, читал, читал, читал… Любил Сорокина — этого не забрасывал, восхищался «Властелином колец», Леонида Андреева так вообще когда-то считал любимым автором, Бэнкс, Курт Воннегут до сих пор в его библиотеке — точнее, в том, что от нее осталось: все раздал или потерял, а новые давно уж не покупал. С тех пор как бросила Дарья и он попробовал «камень».

Но что может быть лучше, что может быть лучше этого — почему он этого раньше не знал? Он чувствует энергию спального района, этот ветер подхватывает его, он шепчет ему в ухо свои ледяные, тяжелые слова: «Шли на хрен! На хрен шли это все!!!»Он хочет восхищаться красотой, но у него нет на это денег. Деньги — это средство восхищения красотой. Мысли «убратого» человека сменяются быстро, и вот он уже снова здесь, он восхищается здесь, он живет здесь — в спальном районе. Он ссыт здесь и сейчас.

Он смотрит на собак. Собачья стая у ларька состоит из особей десяти, наверное, и крепких, и достаточно больных, он смотрит на них и видит Истину.

Четыре собаки, с каждой стороны по две, несутся за проезжающим автомобилем, облаивают его, пытаются остановить. Одна бежит непосредственно перед машиной, отступает, но и наступает тоже, хотя ей все равно приходится отступить. Две мелкие шавки пробегают вдоль дороги, мимо лирического нашего героя и его непутевого друга, одна бежит далеко впереди и временами оглядывается назад, чтобы если какая х**ня впереди, дать знать своим, а если фигня со своими — бежать им на помощь. И одна — дозорная, остается там, где их «штаб», там, где их «база», чтобы фигни не случилось прям на месте.

Какой там, к черту, Солженицын! Какой Варлам Шаламов! Посмотри, посмотри же, как эти суки живут! Самая крутая — бежит перед машиной, она же кидает предъявы, бойцы атакуют ее по бокам и злобно матерятся. Те, что бегут вдоль, — на всякий случай, чтоб враги — люди, которые в машине, — знали, что их много, и оценивали силы свои здраво. Лоховская, на хрен ни к чему не годная старая лайка, сторожит притон, и еще одна дрянь бежит и смотрит, что впереди, чтобы тоже быть при деле, если чё.

Гребаный мир! Сучий гребаный мир! Друг ржет, глядя на них, он тоже «просек всю тему», но он не «просек» в ней главного — ее трагичности, ее ужаса. «Где я живу? Почему я живу здесь? Для чего? Неужели все так устроено, неужели все это ТАК? Это же те, что нас вчера отметелили, это гопники, настоящие гопники, только собаки. Собаки, люди, всякая другая фигня — всё живет так, всё только так и умеет жить. Спальный район — это просто такой организм, он охватывает всё, здесь всё живет одинаково, и ты — лишь его часть».

Он бы взял сейчас ствол и выстрелил бы в башку каждой из них, каждой мрази, каждой сволочи. Но только что это изменит? Это сделает спальный район твоими руками, и сделает то же и с тобой. И это тоже не изменит ничего. «Да и ствола у меня нет», — устало подумал лирический герой. Вот так у него начались «загоны».

Дальнейшее время он провел в грустном аристократическом молчании, успокоившись тем, что он все ж таки интеллигент. Хоть и в прошлом. Хоть и люмпен. «Аристократия помойки», — вспомнилось ему.

«Да ты посмотри на них, всех вокруг, — возвращал его к жизни друг. — Они же все развлекаются так. Бухают пиво у ларьков, наруливают “спид” полночи, нюхают его вот здесь же, в этих же парадках, и стоят, курят, в окно смотрят».

Так что все это ерунда, успокаивал себя лирический герой. Все так живут. Мутят, рулят, решают. Рулят, решают, мутят.

— Зайдем к Хакеру, а? Делать-то не фиг.

Собаки.

* * *

Дарья Звездная называла сок — сокик. Она называла цветы — цветоки. Она шептала ему во мраке ночи, что он красивый, — она действительно думала так. При свете маленькой лампы она раздевалась догола в его комнатке, залезала на стул и танцевала — нет, так нельзя сказать даже: ритмично двигалась, медленно и возбуждающе, перед окном.

Он обнимал ее ноги, она слегка раздвигала их, и он устремлялся тотчас меж ними и целовал ее. А потом они стояли рядом, они вместе смотрели на звезды и слушали «Мумий Тролля», пока проклятые буржуи со своей программой уплотнительной застройки не построили прямо напротив грязный, уродливый дом, заслонивший собой все небо. И кажется, что вот они и стояли так, понимая друг друга, прикасаясь друг к другу чуть заметно, торжественно и легко, а этот дом все строился и строился. И ее вкус, едва ощутимый, еще таял, перекатывался на языке.

А потом звезд не стало. И она не стояла уже у окна, словно плыла куда-то, медленно и трагично, как в кокаине вся. И он уже не целовал ее так. Она ведь Звездная, она — оттуда, там ее звездная хижина. Там ее сердце, в звездном хрустальном ларце.

Она называла его «Монечка», и это не было вовсе от имени, она всегда была нелогичной, ей просто понравилось так. Она очень красивая, Дарья Звездная. Вы поверьте, пацаны, моему лирическому герою. Здесь не найти такую. Такая красота случается не часто. Еще реже, чем пришествие Христа.

* * *

— В сущности, мы все уже мертвецы. Мы давно уже умерли и ходим вот так, шалтаемся-болтаемся, мертвые, и от нас воняет. — Его друг затронул любимую свою и их общую тему, когда говорить им становилось уже совсем не о чем.

— Ну да, наверное, — лирическому герою уже не хотелось всего этого, на сегодня он пресытился «мертвой темой», да и клонило в сон. Времени было полтретьего, а они сидели на ступеньках в подъезде и можно было б добавить еще — смотрели на звезды, если б это так было. Но только не было так.

«Мы все какие-то Маленькие принцы. Я, и он, и каждый из нас», — внезапно подумалось лирическому герою, и от этой мысли он зевнул. Друг же — пьяный, но живучий, хотя и мертвец давно. Он вещает о «людях огня», которые прыгают через огонь в каком-то африканском племени.

— Я вообще «Дискавери» часто смотрю. Там бывают интересные программки, — подытоживает он.

Лирического же героя одолевают другие мысли: разговоры о «людях огня», как ему кажется, верный признак конца тусовки. Тем более такой, которая бы лучше не начиналась. «Героин, кокаин, кокаин, героин» — вертятся в башке героя странные и лишние слова.

— Ладно, пойду я, — решается он высказать свою гражданскую позицию.

Для друга этот расклад неприемлем, он сидит на ступеньке с тупым взглядом уже третий час, но уходить домой по снегу и морозу ему совсем не улыбается, нажратому к тому же. Идти и думать о своей неудавшейся… хм-м… неудающейся, сохраним оптимизм, жизни. Лирический герой же в этот момент вспоминает, что ему двадцать три года, эта мысль подбрасывает его вверх со ступеньки и заставляет суетиться по направлению к лифтам. Он резко осознает, что с куда большим удовольствием провел бы эти бесполезные часы в компании милой девушки или хотя бы кого-нибудь, с кем можно поговорить о стихах, музыке, неразделенной любви и человеческой боли. А здесь он уже с полчаса молчит. Бывает такое — сидят они и молчат. Минут по десять молчат, плюются, скучают, а не расходятся. Потому что одному совсем хреново. Но в данном случае — хочется спать.

— Ну, не уходи, пожалуйста, давай потусуемся еще минут десять, — тоном маленького нытика уговаривает друг. — Ну, хотя бы покурим по сигаретке, а?

Ладно, покурим. Помолчим, разойдемся, подумаем. Чтобы встретиться завтра вновь.

С некоторых пор в их жизни появилась Златовласка. Возможно, завтра придет и она. Она затрагивает сердце лирического героя, но он с первого дня запретил себе думать о ней так. И более не парится по этому поводу. А вот друг парится, и это очень видно. Он гладит ей жопу и ржет, потому что в момент, когда девушке гладишь жопу, нельзя, нелогично молчать. Ей нравится это все, она добрая и красивая. Про нее нельзя сказать «телка» и тем более что покрепче. Почему-то нельзя. У друга не было девушки, никогда. Если они будут вместе, это будет неплохо, думает лирический герой сквозь плотный табачный дым и улыбается чему-то своему. Вот только он тогда останется один.

«Ну, не уходи, пожалуйста, не оставляй меня одного!» — слышит он сквозь закрывающиеся двери.

* * *

Знает ли мой, с некоторой натяжкой, уважаемый читатель, что же такое одиночество? Будем полагать, что знает, ибо сумасшедшее время, в которое выпало всем нам считать свои годы, наделяет этим знанием всех нормальных людей. Одиночество — это когда идешь в сортир не оттого, что очень хочется, а оттого, что заняться-то больше и нечем.

Вот так и наш лирический герой, не обладая средствами, чтобы убить время с помощью хотя бы алкоголя, оставался с очередного утра перед выбором — продолжить ли валяться на диване в надежде на какое-то событие, которое, возможно, озарит его своей слепящей перспективой спустя час, а может, два, а то и день… посетить ли туалет — есть все же радость в самом акте избавленья от гнетущей тяжести в организме, благо в ней недостатка не бывает, или помыться в ванной, заодно и подрочить.

Лирический герой не мог определиться уже час, все это время он ковырял в носу зубочисткой, взывая к чувствительности собственного носа (он вспоминал прочитанное где-то: «Чиханье — это маленький оргазм»), но вот и нос уже чувствительность утратил, и злое солнце било прям через стекло, и перспективы никакой не появлялось. А сперма в ванной так похожа на какого-то жука, она паршивой кляксой опускается в горячие, медлительные воды, и эта клейкая, плотная, белая клякса — нате пожалуйста, меняет формы, кружится в вальсе каком-то своем, все ближе к воронке и ближе, она все меняет формы, вот у нее будто щупальца отросли или ноги уродливые такие, некие ноги-лапы, как у паука с огромным брюхом или иного какого тараканья; и вот эта сущность, эта плотность, эта лирического нашего героя очередная упущенная возможность, еще один холостой выстрел — вот она скрывается в воронке, унося с собой пять минут жизни, потраченные на ее рождение, и еще одну — убитую за разглядыванием ее.

Собственно, об этом он сейчас мучительно раздумывал. Процесс онанизма давно утратил в его голове какую-то привязку к сексу, свойственную таковому в принципе. Голую бабу или еще какую ситуацию, степень примитивности которой была всегда в прямой зависимости от степени примитивности мышления самого лирического героя в соответствующий действию период времени, было необходимо представить для того лишь, чтобы член изволил встать, и только.

Сам же член воспринимался как отросток, и не более. Отросток лишний, в повседневной жизни иногда мешающий, но раз уж он есть и, подобно носу, способен посылать организму импульсы удовольствия — почему бы его временами и не потеребить. Сам же выброс — момент, который и считается кульминационным во всем этом нехитром развлечении, — стоял в сознании лирического героя в одном ряду с эйфорией, вызываемой столь любимыми им и его другом «камнем», диском и порошком, то есть классифицировался как «приход». Как trip. И соответственно, он мог быть bad или good.

В момент этот сакральный, вышеупомянутый, сознанье его было напрочь недоступно ни образам теток, ни всяким развратным фантазиям — оно было занято или воспоминанием любимой песни, момента фильма, гола футболиста, или же просто красивым и сильным воспоминанием о когда-то увиденном и произошедшем. Да, онанизм — это такой вот недолгий приход, когда недоступен какой-то другой. Иной раз, дроча и моргая глазами, он думал внезапно: а что же я делаю? а зачем? в чем же смысл? — и резко, с неприязнью переставал. Зевал сидел, за зубочистку принимался.

Он помнил Дарью Звездную во всех подробностях ее, но никогда, ни разу — на нее, как это говорится. То есть думая о ней. Те воспоминанья рождали стихи, терзания, слезы, они наполняли бокалы, стаканы, лились из горла, делились пластиковыми карточками на «дорожки», стремились в самое сердце по венам, по венам, по венам. И летели года, как качались вагоны — месяца и минуты, секунды и дни, — с тех пор как они стали равнозначными, как «камни», — какой-то больше или меньше, ну и что?

«Добро пожаловать, добро пожаловать!» — кричали механические голоса на крымской площади, они зазывали проверить вес, проверить рост, и Дарья смеялась, передразнивая, вспоминая их потом в огромном городе, в своем квартале. И затем волны, красивые, черные волны, ночные огни едва различимой бухты и холод на пристани, объятья, объятья, объятья, истории, кошки, мурчащие где-то в ногах (у них была рыба — у них было пиво), у них была Любовь. Добро пожаловать, добро пожаловать. И во дворе с охраной, где не было страшно ночью болтать о любви, впервые на свете — посреди Космоса, на стыке двух маленьких, неподеленных миров, глядя в глаза, — признаваясь себе, она «сохраняла игру»:

— Это лучшее лето в моей жизни.

Фонтаны взрывались из-под самой земли, разноцветные, во все стороны били, и прорезались цветы из безжизненных тысячи лет валунов. И наутро было солнце — не такое, как сегодня, не такое, как сейчас.

— Я красивая? — вопрошала, слегка надув щеки, Дарья утренняя.

Он смеялся и называл ее хомячком. Или грушкой. Они познакомились первого января (вы разве не верите в Деда Мороза?). И были вместе, пока она не предпочла его обществу — общество потребления. Оставив ему район, бросив ему район в лицо, отвернувшись от него, уверенно шагнув в ночь, и, когда он, лишенный ощущенья ее ног в своих объятьях, открыл глаза и посмотрел наверх, он не ее лицо уже увидел, пускай кричащее: «Ты больше мне не нужен» (в оригинале: «Ты же больной на всю голову, дорогой мой, это же полная лажа, ну да, расстаемся, делов-то, смотри на меня и делай как я»), а девяти-, двенадцатиэтажки, заборы, краны, и магазины, магазины, магазины, и людей, которые вываливались из подъездов во двор, прямо во двор, на скамейку, и ночь — беспросветную ночь — над всем этим, над всеми головами и домами. И он уже не видел, как она уходила, он лежал на асфальте. «Пацан, чё с тобой?» — орали ему. Добро пожаловать. Добро пожаловать.

* * *

— Ну и до каких пор это все будет продолжаться?

Конечно, не для литературы, не для искусства описание таких семейных сцен, а для какого-нибудь сериала, для телевизора, но важность этой сцены велика.

— И сколько ты намерен так вот жить?

Мать опустила голову и закурила сигарету, крепкий «Честерфильд». Литература здесь советует взять отступленье и описать всю обстановку в доме, какую-нибудь мысль или воспоминанье, и после описалово ругни включить уже на полную катушку. Однако ж примем сторону лирического героя, вот кто уж жаждет о скорейшем окончании этой сцены, да и какая обстановка, смилуйтесь: в описании ее не может быть никакого интереса. Только грязь, да серость, да пустоты, да тлеющие искорки в сердцах. Какая обстановка? Панельный дом на окраине, вот мать и сын, две разных жизни, две внезапные тишины.

— Я не знаю, мам. Я не хочу, как они.

— А как ты хочешь?

— Я хочу, как Высоцкий. Или как Эдик Лимонов. Как великие люди.

Механическая тишина. Вспомните угол комнаты — далекие кадры из детства.

— А если тебе не дано? Не всем же дано? Кто ты такой? Никто.

— Я хочу, как они.

— Да и кто они такие? Один — наркоман, алкоголик, другой — фашист, идиот.

— Кто, по-твоему, лучшие? Твои соседи по даче? Марина Аркадьевна, Антон Владиславович? Кто? Тетя Света, ее дочка Люда? Газпром-сити, мечты сбываются? [И не сбываются…]

— Девочке столько же лет, как и тебе, а она машину покупает за восемьдесят тыщ баксов […а все хорошее]. Квартира в Москве, работа в крупной компании […и ееесть Газпром] — все есть у человека. А у тебя что?

— Это не работа, это рабство. Как она может воспринимать людей? Только как клиентов, или наемных рабочих, или официантов, быстрых и улыбчивых. Ее несчастные дети [Ну, слукавил. -Авт.], несчастные купленные мужья?

— А это все не твое дело.

— Не мое. Я и не хочу знать всю эту грязь. Ради этого стоит жить? Ради этого ты рекомендуешь?

— Ради этого, ради этого, конечно (срываясь на крик). Ради чего же еще?

— Дожил до двадцати пяти, накопил на тачку, дожил до тридцати, накопил на два квадратных метра, ипотека, старость, смерть, да?

— Все люди так живут. — Мать так же внезапно успокоилась, как и завелась, и теперь лишь устало разводила руками. — Ты понимаешь, все люди так живут! Все. И потому они счастливы, и потому ты несчастен. И потому у тебя никого нет. Одни друзья-наркоманы, одни алкоголики, одни шатания по району, по улицам. Ты приходишь домой в пять утра и потом целый день не спишь! Разве такого мы хотели сына, разве об этом мечтали, когда рожали тебя? Мы думали, сейчас у тебя будет нормальная работа.

— Не знаю… Я никогда не буду таким, как вы. Наверное… — он задумался, — а может быть, и буду. Но не сейчас.

— Тебе нужно только понять это, и тогда ты будешь счастлив. Сын, ты же пойми, я твоя единственная мать, единственная. Я желаю тебе только счастья, я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я знаю, мам. Я не хочу быть счастливым.

— Чего же ты хочешь?

— Посмотри на себя. Ты находишься дома с утра до вечера, целый день, каждый день. Тебя не интересует ничего, кроме стирки и мытья, мытья и стирки. Грязно, чисто — вот все понятия, которыми ты оперируешь. Сегодня было чисто, а завтра стало грязно. Когда вы ходили в театр в последний раз, когда ты читала книжку какую-нибудь?

— Кто будет трусы стирать, кто будет полы драить, если все по театрам будут ходить, книжки читать будут, скажи мне, а? — Мать опять начала заводиться.

— Я против трусов, — твердо сказал лирический герой. — Я всегда буду против трусов — за театры. Я хочу, чтобы мир изменился. Чтобы он стал другим. Чтобы в нем не было людей, живущих бытом. Чтобы в нем не было таких условий.

— Что ж ты для этого сделаешь, дорогой мой? — насмешливо сказала мать. — И кстати, сам-то когда был в театре?

Лирический герой глубоко вдохнул и выпалил:

— Мам, дай сто рублей на вечер. Сегодня пойду.

* * *

И вечер заиграл за окном троллейбуса, и дули ветра, и где-то там Дарья Звездная со своим новым бойфрендом, красивым и статным, плыла, а он сел в это транспортное средство, чтобы погреться, лирический наш герой. Какой-то пьяный ублюдок в залитых чем-то штанах, качаясь на поручнях, орал кондукторше, женщине с большим животом, в ухо:

— Твою ж мать (далее неразборчиво)… нах (неразборчиво)… на-нах. Нету.

— Меня не волнует, оплачиваем проезд, оплачиваем. У нас тут все, и пенсионеры платят, и дети малые. Алкашам и идиотам льгот не полагается.

— В рот.

— Что в рот? Проезд давай оплачивай, пьянь!

Уставшая кондукторша в унынии повернула голову к пенсионерке, что сидела рядом:

— Что за люди, а?

— Молодой человек, ну оплатите вы этот билетик, — ласково шепнула бабушка. — Не пререкайтесь вы, ей рожать завтра.

Но молодой человек уже стремительно падал, засыпая, видимо, в самом процессе. Здоровый детина с задней площадки, преодолев шага за два все расстоянье до водителя, что было мочи заорал тому в окно:

— А до травмпункта едете? — И услышал ответ: — Придется поехать. Сейчас туда кому-то очень надо станет.

На следующей остановке пьяница был выкинут из салона, герой же наш лирический копался в книжке записной и думал, можно ли кому-то позвонить. Он, как всегда, не хотел видеть никого, но вот нажрался, положенье изменилось. «А в сущности, — размышлял он. — Это как-то все омерзительно, люди рождаются, играют, дружат, тусуются в школе, а потом… как-то так получается, что кто-то становится кондуктором в троллейбусе, а остальные там едут. И такой же несчастный человек, он целый день лает на них, лает и лает — по поводу, который для него самого ничего не значит. Который ему самому до фени просто, все эти билеты, все эти карточки, кто-то зайцем едет — что это значит все перед лицом Космоса? Что это значит в пространстве и времени? Что это значит в истории? Ничего».

Но чему быть — того не миновать, и из красивого троллейбуса придется выходить, чтобы купить бутылочку чего-нибудь и пересесть на метро. А бывает, что стоит он так, наш герой, на перекрестке, и все глядит на светофор, и не идет — просто куда идти не знает. Везде уже бывал, и никуда не надо, и никуда не хочется. Возможно, завтра он отправится в свой «Хоккей» на работу. Потому что совсем событий нет, ну, разве дождь идет. В театр он, как вы догадываетесь, не пошел. Там нет билетов за сто рублей.

Да и что с того? Ведь вся жизнь — театр.

* * *

Не вышло на сей раз прямого попадания. Едва-едва стоящий на ногах, он резко весь согнулся пополам и зашелся в приступе кашля. Приятели понимающе притихли, ведь такое с ним случалось не впервые — вот они, справа и слева, приятели его, — кому-то по шестнадцать, кому-то восемнадцать, одному, как и ему, все двадцать три, они все здесь, на ступеньках. И рядом с иллюстрацией к приему ЛСД, над надписью Slipknot, на издыханье самом лампочка, в пыли и паутине, несет свое добро — свой тусклый свет.

Его выворачивало на этот мир, рвало непостижимо и стремительно, какой-то красной дрянью, влитой полчаса назад. Устав, он присел над этим всем и смотрел мокрыми от слез глазами, и еле понимал, что к чему, — лирический герой наш, это он.

— Ты варишь плохо, — он хрипел и отплевывался, собираясь с мыслями. — Один же сигаретный дым, мать твою. Где там «камень»?

Возможно, это и так, возможно, у него чувствительное горло, или же вообще измученный организм вырабатывает иммунитет к тому, что его так мучает. А ведь вполне возможно, и какая другая фигня, заострять на этом внимание не стоит. Он отлично знал, что сейчас все это пройдет, проходит уже, и еще один час сомнительного качества безделья укутает плечи и забальзамирует сердце. Хотя в последнее время уже и расширенное сознание не приносит ему особой радости — сознание расширяется, но как-то не так вовсе, как раньше. Его расширенье напоминало расширение сектора Dooma (была такая компьютерная стрелялка) после очередного взрыва — было все нормально, только скучно, но вот открылся портал, и полезли монстры изо всех щелей, из всех едва открытых территорий.

— Ну, как ты?

Наркоманчики всегда солидарны, когда беда имеет отношение к наркотикам. «Что ты можешь рассказать об этой малолетке?» — неслось из чьего-то мобильника.

Друзья мои, союз наш не прекрасен. Они не были злыми, они небыли плохими, они были, конечно, прикольными. Но они никогда ничего не хотели. И не захотят. Лирический герой отличался от них только этим — он ХОТЕЛ. Он безумно хотел захотеть что-то. Ну и возрастом по паспорту. От большинства из них.

Увидел Дарью Звездную внезапно, столь же внезапно, как она и появилась. Открылась дверь, ведущая с балкона, и все притихли: новый человек. Она была такая же, как и прежде, — во времена, где они были вместе, совсем не изменилась. Все те же черные волосы до плеч, все те же джинсы, та же торба за плечами, все та же прочая, как в этом обществе сказали бы, фигня. Какая-то слизь все еще капала изо рта, и он машинально отер рукавом рот. Могучий русский язык позволит так описать его чувства в этот момент, что не хватит и целой книги, но ведь сами понимаете их, точно? Положим, что здесь был абзац, трагичный и красивый, что вы его конечно же прочли.

— Пойдем со мной, Монечка. Пойдем со мной, а? — Она видела только его, она говорила с ним.

— Лапушка… Дашенька моя… — Он почти шептал, сглатывая, и внезапно понял: сблевано не все.

— Там радуга. Пойдем со мной?

Трещала лампочка, мерцали огоньки. Сгущался дым. Неторопливо начинался разговор, который он не слышал и не знал.

— Там радуга, слышишь, Монька? Ты видел радугу?

Бледное как мел, его лицо слегка качнулось вправо-влево. Он нервно отхлебнул, поморщился и сплюнул.

— Ты? Как?

— Я знаю. Потому что я оттуда. Там радуга, пойдем, я покажу.

Ее рука, вот если смотреть сверху, преодолела три ступени до него. Он вытер свою о джинсы.

— Сейчас… Да, конечно, сейчас. Дашенька, это же ты. Ты надолго?

Он схватил ее за руку, крепко-крепко, он сделал один шаг.

— У тебя получится. — Она обняла его. — Здесь всего три ступеньки. Ты сможешь.

Он качал, изо всех сил качал головой.

— Помнишь, в Крыму? Там такие лестницы были, помнишь, как ты догонял меня?

Она приоткрыла дверь, и он вышел первым. Не отпуская ее теплой руки.

— Смотри, — она прислонилась к его плечу, она не плакала, она улыбалась, — смотри, милый. Красный, оранжевый, желтый, ты видишь? Здесь все цвета. Смотри — Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан.

Он осоловело смотрел на нее:

— Что?

— Ну, это чтобы тебе запомнить было легче. Так запоминают ее цвета.

Он смотрел на радугу, смотрел на небо. И на нее. Тошнило. «Радуга очень красивая», — думал он.

— Слышишь? Слышишь меня, Монечка? Я пришла за тобой. Пойдем отсюда, пожалуйста.

— У вас часто такое?

— Всегда. У нас всегда радуга. А знаешь — почему?

— У?

— Просто у нас есть небо.

— А я оттуда. — Он махнул в сторону двери. — Я видел ее раньше. Когда была ты. Просто я забыл.

Он улыбнулся.

— Нет. Я была всегда. Я была всегда, как эта радуга. Пока ты смотрел на меня.

— Я всегда смотрел на тебя. Я ВСЕГДА СМОТРЕЛ НА ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ?

— Я не могу быть здесь долго. Я пришла за тобой, я хочу, чтобы ты ушел со мной вместе. Я больше не с Ним.

— С ним?

— Я бросила Его. Его, как ты называл, с большой буквы. Я больше не с Ним.

— А с кем?

— С тобой, солнышко. Я только с тобой. Я же говорила, помнишь, что мы будем вместе. Я всегда это знала.

— Будь рядом.

— Я рядом. Я люблю тебя, милый.

С неба закапало, он подставил ладонь.

— Это маленький дождик, любимый. Маленький дождик. Никаких больше слов, пойдем. — Она потянула его за руку к выходу. В другую дверь, к лифту. — Пойдем.

— Подожди. Мой бэг. Я оставил там свой бэг. Там все.

Она остановилась.

— Я только возьму его и приду. Мигом, солнышко.

Он ворвался на лестницу, в клубах дыма не сразу понял, кого неосторожно толкнул.

— Ну, ты глаза свои видел? Ты посмотри на свои глаза!! Ну, ты укурок!

Они и вправду были бешеными, его глаза.

— Где бэг? Дай мне мой бэг. — Рывок вниз, туда, так, куча блевотины, кто-то еще блевал, кто-то ссал, не я, не я, где бэг. — Где бэг?

— Какой бэг? Ты что? Какой бэг?

— Где мой бэг?

— Какой, на хрен, бэг?

— Там плеер, там книжки, там отчеты.

— Какой бэг?

— Где бэг?

— Слышь, ты присядь, ты посмотри на себя, успокойся. Разошелся тут.

— Где бэг?

— Накурился, разошелся.

— Давай сюда бэг, сволочь.

— Ты долбанулся? У тебя не было никакого бэга.

— Был, гандон, давай его сюда, куда вы его спрятали?

— Да мать твою, сядь ты, слышь?

— Давай, давай.

— Утырок, успокойся.

— По хрен, я так пойду. Чуваки, чуваки.

— Да присядь ты.

— Чуваки, я ухожу.

— На, глотни.

— Я ухожу.

— Куда ты уходишь?

— Где дверь?

— Какая дверь?

— Здесь была дверь, я только что выходил.

— Здесь нет никакой двери.

— Чуваки, я ухожу, серьезно, увидимся.

— Куда ты уходишь? В стену?

— На, глотни.

— Капец, он долбанулся.

— С ним часто такое?

— Я ж его знаю, первый раз.

— Хреново пацану.

— Дверь! Здесь была дверь! Я ухожу туда, слышите, я ухожу!

— Куда ты уходишь?

— Там радуга.

— Херадуга. Присядь, я тебе серьезно говорю, легче станет.

— Здесь была дверь, она что, замурована?

— А ты не знал?

— Здесь только что была дверь. Что, внизу ее тоже нет?

— Куда ты побежал?

— Держи его.

— Где дверь? На каком этаже есть дверь?

— В жопе у тебя есть дверь. Присядь ты.

— На первом? На первом-то есть?

— Чего разорался? Ну, расплачься еще, не, ну капец. — Дверь, дверь! Как отсюда выйти? Она ждет, ждет меня там.

— Никак не выйти. Отсюда нет выхода.

— Мне надо. Мне надо.

— Ты долбанулся? Говорят же тебе, отсюда нет выхода. Нет. Не колоти ты в стену, палево.

— Слышь, ты заварил?

— Да какой там! Тут такое!

— Ты давай вари, он щас придет сам.

— У нас «спидуха» есть, слышишь, поднимайся? Будем гулять по этажам.

— Дверь, дверь!!!

— Ты чё орешь? Эй, ты чё орешь? Случилось что?

— Что?

— Ты чё орешь, говорю?

— Нет, так, ничё, не знаю.

— Ужас какой-то, так орешь, в соседней комнате слышно.

— Да я… это… Сколько время?

— Так посмотри, будильник уже разрывается.

Там, та-да-дам, та-да-дам, там, там, та-да-дам.

— Что ты себе за музыку вечно ставишь?

— Да это Portishead, у меня на будильник стоит.

— Порти… что? И под это просыпаться? Повеситься, наверное, можно.

— Уфф…

— Приснилось что? Тебе на работу сегодня надо?

— Что? Мам… мам… я потом скажу.

— Вставай. Вставай, тебе друг твой звонил.

— Чё он хотел-то?

— Перезвони.

— Привет, привет, да так, спал.

— Будешь сегодня? Давай приезжай в центр.

— Чё? Зачем? А кто будет?

— Да есть тут одна маза. У тебя будет сотня?

— Не знаю. Будет.

— Или две? Лучше две?

— Не знаю, говорю же. Наверное, будет.

— Кстати, почему у нас у всех нет имен в этой повести?

— Не знаю. У меня у самого нет. А что, надо?

Он плюхнулся на подушку, стирая пот. Время над ним. Часы. 12:15. Время над ним. Не властно.

Сон стирался, как магнитная лента, стиралось все, он лежал и пытался думать. «Надо подумать», — думал он.

* * *

«Актуально», «Это не актуально», «В этом сезоне будет актуально…», «Это было актуально года два назад»… Его всегда безумно удивляло использование слова «актуально» в нынешних контекстах. Чего уж там, порой просто бесило. Что-то совсем пустое, пошлое и не наигранное — переигранное даже кусало его в этих «актуальностях». Но куда денешься, его вечерняя беседа со своим другом незабвенным в детскосадовской скамеечной тиши была вот именно что актуальной — что для него и что для друга, а также для их вечера вообще. Здесь обсуждалось кое-что интересненькое.

— Вороны, вообще, птицы круче, чем голуби, ты посмотри, — передавая «полтораху» пива, говорил друг. — Они куда прокачаннее, я это давно заметил, я за ними наблюдал.

— Вороны — туфта.

— А что не туфта?

— Не знаю. — Лирический герой взглянул на телефон. Прочитал: «На вашем счете…» — Утки, лебеди не туфта.

— Лебеди… Ухаха, нуты, как всегда, — отозвался друг.

— Не туфта чайки. Ты видел чаек, особенно над морем летом? Кричат, кружатся… — Подумал. — А вообще чайки — туфта.

— А вороны могут набрасываться и выклевывать глаза, ты в курсе? Я только вот не знаю, правда это или нет. Но слышал.

— Мне все равно. Я в очках.

Огромная ворона с криком взлетела с земли и устремилась ввысь, на какую-то ветку.

— Карр, карр, — вскочил друг, передразнивая ворону. — Карр!

— А голубь, тыц-тыц, ты посмотри, как двигается голубь, — переключился он. — Смотри, как он надулся.

— Голубь — самая полная туфта. Голубь отвратительная птица.

— Чем тебе голубь не нравится?

— От них никакой пользы ни природе, ни людям. Они бесполезны и только раздражают. Даже эстетически они ничего из себя не представляют. Не кидай им сухари, сейчас слетится их до черта.

— А воробей вон, смотри, — прилетел, хлоп, выхватил сухарь и на ветку, вон какой. А от него какая польза?

— Они насекомых ловят там всяких, воробей в песке купается — смотреть приятно.

— Ты нацист какой-то. Птичий нацист.

Переводить разговоры в подобное русло ему не хотелось, лирическому герою.

— Знаешь, у меня в детстве насекомых было всяких-разных полным-полно… Я наблюдал за муравьями: выходит такая шеренга муравьев сплошная, отлаженная, из дырки в земле ихней куда-то идет. Вот долбанешь одного муравья чем-нибудь, они не станут его сразу тащить, а муравьи — они же, знаешь, усиками переговариваются. И вот так по цепочке передают они информацию друг дружке: мол, завалили товарища. И спустя некоторое время выходят двое такие, маленькие совсем, меньше обычного, что важно, и тащат дохлого в нору себе. Это гробовщики у них.

— А я черных муравьев с красными стравливал, наблюдал потом за ними. У них территория двора была поделена между красными и черными. Были домашние еще, рыжие такие, мелкие, они по ведру ползали мусорному. Но это лоховские были, их вообще никто не уважал.

— Я собирал муравьиных львов.

— Львов? Что это такое?

— Ну, что-что, ты не видел их никогда, что ли?

— Ну, может, видел, фиг знает.

— Они сидят в земле, в глубине, и проделывают такую воронку, чтобы муравей туда мог упасть, а когда он падает, лев чувствует вибрацию и высовывает клешни, ну и тащит его внутрь, под землю.

— Хо-хо, не фига себе, такая тема! — оживился ДРУГ.

— А я их выкапывал и приносил домой к себе, выращивал их у себя дома, они огромные такие становились, жирные, я их мухами уже кормил. А воронки их потом самые огромные были, я им туда уже других муравьиных львов кидал.

— Хрена себе, чем ты занимался!

— А знаешь, честно, я бы и сейчас этим занялся, да только муравьиных львов в этом городе нет. Помнишь эпизод на планете у Джаббы из «Звездных войн», с воронкой огромной. Туда принцессу Лею хотели сбросить, скормить этой… — Он не смог подобрать слова. — Это ведь по модели муравьиного льва снято.

— Принцессу Лею?

— Ты «Звездные войны», что ли, не смотрел?

После столь оживленной дискуссии логично было и немного помолчать. Хотя, конечно, где-то в глубине своей он чувствовал, лирический герой мой, что это следовало сделать ВМЕСТО, а не ПОСЛЕ подобного рода дискуссии, но эти мысли от себя он гнал. Порою вечером ему бывало так кошмарно. И денег не было, и ничего не сделать с этим временем, господи Иисусе, сыне Божий, ничего.

Он порылся в кармане, достал пачку сигарет, нашлось четыре штуки, извлек одну, положил на скамейку пачку, поискал зажигалку в одном кармане джинсов, в другом, встал, поискал в задних, сначала в одном, во втором после, расстегнул куртку, пошарил во внутреннем кармане, другу задал вопрос, есть ли, друг порылся в кармане, достал пачку сигарет, зажигалки внутри не было, положил на скамейку пачку, поискал зажигалку в одном кармане джинсов, в другом, встал, поискал в задних, сначала в одном, во втором после, расстегнул куртку, пошарил во внутреннем кармане, не-a, нету, пропала куда-то, ответил он, они окликнули мимо кого-то идущего, он порылся в кармане, он достал искомое, благодарю, благодарю, благодари Бога, они закурили, он вздохнул, он вдохнул, он глотнул, он выдохнул, он присел на скамейку, закашлялся, лирический мой герой.

А где-то в большом историческом центре, в темном дворе, на последнем, четвертом, в тесной квартирке, в с-видом-на-полнолуние комнатке, рядом с большим пианино, при свете мерцающей лампы, стыдящейся перегореть, с чашкой красивого чая и шоколадной конфетой вдохновленная юная девушка, лет, скажем так, двадцати, стройная и сероглазая, без подруг в универе и собственного жилья в городе, вдыхала жадными и влажными глазами какую-нибудь книгу. Ну, предположим, Сэмюэля Беккета. Ну, предположим, «Мерфи».

Он нервно затянулся и резко направил взгляд в небо; дымные колечки друг за дружкой направились стройным рядом будто бы прямо к луне, как в сказке для самых маленьких, для солнышек и зайчиков рода людского, баюкаемых в кроватках своих будущих менеджеров по логистике и продавцов-консультантов в ближайших точках к метро. Он скривился в улыбке, и вытянул ее до конца, чертову сигарету, и встал — друг моего лирического героя, того, который все это описанное время неподвижно смотрел на пыль.

В этом городе были огни,

В этом городе были туманы,

В этом городе жили они —

Наркоманы.

В этом городе плыли дни,

Как весенние льдины.

В этом городе были они

Едины.

А за городом лился свет,

Тихий, нежный –

Там, где не было их и нет,

Быть надежде.

* * *

Имев обыкновение с утра принять пивчаги [см. начало повести], едва продрав глаза, первее прочих дел он распахнул балкона дверь, вдыхая влажный воздух, в надежде на бутылку, мой лирический герой. Однако день сурка, хотя и предстоял по прочим признакам, немного изменился в этот раз. И это измененье коснулось самым главным образом бутылки. Она была там, но трагически пуста. Присев на корточки и взгляд направив в небо, он вспомнил, что распил ее вчера.

А между тем, четверг — день важного события: сегодня намечалось собеседование, он назначал его еще три дня назад. Он раз в неделю ходил на собеседования — примерно раз в неделю, конечно, но старался. На сегодняшний день было назначено интересное, но крайне рискованное и сложное.

«Абсурд… абсурдно, — бормотал его внутренний голос, — абсурдно было не побеспокоиться заранее о том, чтоб поднажраться перед ним».

— Мгмммм, мгммм, — отвечал его голос внешний.

«Да еще и проспать так, что теперь и не успеть это толком сделать», — припечатывал внутренний.

— А сколько же щас? — встрепенулся внешний, и снова успокоенно: — Нормально, успеем.

Классическая русская литературная традиция поддержана в этом эпизоде тем, что внутри героя как бы борются два начала, две противоположности, а стало быть, он мыслящий и сомневающийся дух, персонаж серьезный и трагический, продолжающий линию…

— Хватит! — обрывают меня они оба, в едином порыве души. — Мы же не успеем!

Простите, опять я о наболевшем.

К ларьку он бежал через квартал — за любимым бухлом [называть здесь не стану его, ибо прямая реклама (в случае нашей повести — антиреклама) недопустима, а фантазии, чтобы исковеркать название смешно и оригинально, нет], крепким и позволяющим при относительно небольшом количестве и сжатых временных затратах получить максимальный эффект.

Употреблять крепкий алкоголь пришлось уже в метрополитене, легким на раскачку времени не оставалось совсем. Само же собеседование требовало мастерства недюжинного — необходимости балансировать между состоянием алкогольного опьянения и внешней его незаметностью. Всю дорогу лирический герой искал этот баланс, и с каждым глотком он нарушался, и в каждом перерыве между глотками судорожно выискивался вновь. Собеседование — удивительно волнительная вещь, и главной для лирического героя задачей была сохранить лицо независимо от результата. А это, ежу понятно, невозможно было сделать в трезвом виде.

Его встретила девушка лет девятнадцати, впрочем, что там — именно девятнадцати лет, он же знал, к кому ехал, — встретила непосредственно возле станции подземки, в строго оговоренное время, если не считать двухминутного опоздания, совершенного лирическим героем. Он улыбнулся и первым завел разговор, как и подобает нормальному пацану… тьфу ты, успешному кандидату на замещение:

— Добрый день, видимо, вы Марина? Мы договаривались с вами о собеседовании в это время.

— Очень приятно, это я. А вы — именно тот самый лирический герой?

— Да… — Он замялся. — Мне тоже очень приятно. Приношу свои извинения за задержку, проблемы с транспортом, простите, что заставил ждать.

— Вы знаете, я и сама подошла только что, так что и вы, в свою очередь, извините. Где нам будет удобнее пообщаться?

— Меня вполне устроит вариант, удобный вам.

— Отлично, тогда я предлагаю парк, где мы могли бы обсудить все вопросы, просто сидя у воды.

— Я знаю хороший летний парк здесь недалеко, — напряженно улыбнулся лирический герой.

— Неуместные возражения не в принципах нашей корпоративной этики, — слегка улыбнулась собеседница.

Он нашел ее вакансию среди подобных, кажется, на странице за номером 127. Серьезное, слегка улыбающееся лицо. Чуть наклонилась, чуть прищурилась, черные волосы до плеч — в общем, милое, симпатичное юное личико смотрело на него с этой страницы 127. Информации было немного: три года на рынке, динамичная, развивающаяся. Зарекомендовавшая себя. Стабильная. Требования — опыт, знание рынка. Активная жизненная позиция, коммуникабельность. Стремление к развитию. Собственно, самое основное — остальная информация на собеседовании, плюс пара цитат: «Сотрудники — главная ценность» и проч., и проч. Дальневосточный квартал. Он знал этот квартал не понаслышке, хотя заносило его туда редко, и рад был, что собеседование она предложила провести в центре.

— Присаживайтесь, — выдохнула она как-то устало, что ли, — так ему показалось. Красивое озеро, бабушки, детишки, кормящие уток, алкоголь, не прекративший еще легкое свое воздействие, — все настраивало на неспешную и конструктивную беседу.

Марина секунд пять предпочла провести в молчании. Он поддержал.

— Вы принесли с собой резюме?

— Вы же не просили. Тем более я переслал его вам по электронной почте.

— К сожалению, видимо, не дошло.

— Я могу переслать еще раз.

— Что ж, это не будет лишним. Для начала расскажите немного о себе: сколько вам лет, опыт — любую информацию, которую посчитаете нужным.

Она была в классических, самых обыкновенных кедах, голубых джинсах, потрепанных немного, но аккуратных, в бежевой футболке с несколькими надписями на английском языке, которые он не понял, да и смущался останавливать на них пристальный взгляд — ведь они аккурат на груди; «без лифчика» — промелькнуло, грудь размера второго, мобильник… ах, не заметил, какой у нее мобильник, это важно, но… «Попробовать можно. Хотя после Звездной? Неплохой старт, я бы сказал. Но не повышение, да».

— Двадцать три года, образование высшее, оканчиваю как раз университет, который через дорогу от этого парка, — следовало название специальности, — опыт мой не огромен, но в то же время существенен, как в нашем городе, так и на территории братских славянских государств. В настоящий момент не устроен.

— Вероятно, эта неустроенность и привела вас на собеседование со мной?

— Я не склонен назвать неустроенность основной причиной, скорее стремление к получению новых навыков и знаний, плюс желание реализации своего опыта на практике — вот что послужило определяющими факторами. — Он улыбнулся.

— Пусть так. Расскажите о последнем своем опыте.

— Последний не такой уж и значительный, получен он в прошлом месяце и длился где-то около недели, но предыдущие бывали интересней.

— В чем причина столь быстрого разрыва?

— Она свернула свою деятельность в нашей стране. За границу уехала.

Врал. Надоело. Задрала до колик в жопе, Аня из квартала Капучино. Да и не хотел Звездной с ней на глаза попасться — позор. Но нельзя же так отвечать, право.

— Удачно вы устроились. И что, вы при устройстве об этом не знали?

— Увы, она оказалась ненадежной.

— А в каком возрасте вы вообще задумались об устройстве? Вы как-то планировали дальнейшую деятельность?

— Мой опыт начинается с четырнадцати лет. Как и все разумные люди в этом возрасте, я уже начал задумываться об устройстве, совмещал с учебой, времени было мало. Но это неоценимый опыт, конечно. Хотя, сами понимаете, каким он мог быть в таком возрасте. Это длилось три месяца, пришлось вплотную заняться учебой, а впоследствии искать другие предложения.

Врал. Опять-таки врал. Та, первая, сама его уволила, нашелся более опытный и с личным авто. Какой там заняться учебой. Резал вены, приходя домой блевал на стены.

— И как вы их искали?

— На ярмарках вакансий, разумеется. Вечерних. Как и все в том возрасте. У нас и в школе проводились, и в квартале было несколько. Газеты соответствующие, телефонные беседы. Советы друзей.

«Последнее зря сказал», — промелькнуло тут же, однако ж она улыбнулась.

— И как ее звали?

— Анастасия. Ее звали Анастасия. Она тоже едва появлялась на горизонте тогда, но до меня еще были сотрудники. Тогда еще девяностые шли, не знаю, что с ней сейчас.

— Ну а более трех месяцев вы где-нибудь задерживались?

Подобному вопросу он не удивился, отвечать на него умел.

— Ну что вы, конечно же. Три года с небольшим. Вы на рынке столько, — улыбнулся он.

— Расскажите, — только и ответила она.

— Дарья Звездная, квартал Капучино, на данный момент сотрудничает с лидером в производстве суши по нашему городу, начинающим модным фотографом, лауреатом разных наград. Не моя область — не скажу точнее. Возможно, с несколькими музыкантами из альтернативной тусовки — по неподтвержденной информации.

— Что-то слышала…

— Вы с ней знакомы?

— Нет, я о Нем. Про Него сейчас много говорят. А в каких годах это было?

— Собственно, год назад и закончилось. Завершение проекта.

Врал. Идиотская формулировка скрывала за собой тысячи страниц, исписанных словами отчаянья. Врал, чтобы устроиться. Не сидеть же без дела.

— Интересно, это как — завершение проекта?

— Смена сферы деятельности. Ее сфера деятельности сменилась, остался только бренд, его менять глупо. А моя должность просто была ликвидирована. Так что я был последним. — Он растянул эту фразу многозначительно. — И, что немаловажно, единственным.

— Возможно, это лишь ваша точка зрения. — Сухой ответ собеседницы ему не понравился.

— Я хотел указать лишь на то, что до упразднения должности не было необходимости заменять занимающего ее.

Эти слова не произвели на нее особого впечатления.

— И каковы были ваши обязанности?

— Цветы. Поцелуи. Объятья. Встречи из мест обучения. Проводы к месту жительства. Проведение телефонных переговоров. Посещение культурных мероприятий. Совместное употребление алкогольных напитков. Сочинение стихов. Обсуждение современных тенденций в музыке, литературе, кинематографе. Совместные путешествия к побережьям Крыма. Работа по созданию позитивного отношения к ней, в том числе со стороны основного ее нынешнего сотрудника. Участие в пробуждении и отправлении ко сну. Выполнение имиджевых задач на ранних стадиях сотрудничества. Разработка концепции поведения в некоторых спорных ситуациях на рынке. Интимные функции описывать?

Врать — так уж врать по полной.

— Интимные — в случае утверждения вашей кандидатуры. Что-нибудь еще?

— Вознесение до небес. Я бы назвал это так.

— А на новой должности у нее что-то по-другому?

— На новой должности все по-другому. А вот оплата там выше — несоизмеримо выше. Она успела себя зарекомендовать. Теперь она стабильность, статус и престиж.

— Она могла бы рекомендовать вас?

— Я и телефона уже не помню. Попробуйте поискать в Интернете.

— Почему вас заинтересовала именно моя вакансия?

— Я рассматриваю различные варианты, но у вас мне понравились внешние данные и правильное самопозиционирование. Насколько мне известно из информации о вас, размещенной в Интернете, у нас есть определенные сходства в направлении деятельности, общность некоторых интересов и задач, что является несомненным стимулом к сотрудничеству как на постоянной, так и на временной основе.

— И какая для вас предпочтительней?

— Разумеется, я ищу постоянную.

— Стаж вождения какой?

— Что, простите?

— У вас личный автомобиль есть?

— Нет… Собственно. Это обязательное условие? У вас не было указано. — Он смутился.

Она рассмеялась:

— Просто это являлось бы преимуществом.

Девушка замолчала. Дабы разрядить обстановку, наверное, требовалось что-то произнести, — так думал он.

— Что ж. Мне было бы интересно узнать немного о ваших условиях. Если ко мне больше нет вопросов…

— Да какие уж тут вопросы. Основные требования совпадают с теми, которые вы сами озвучили. Впрочем, вы же специалист, сами все знаете, объяснять вам не нужно. Ко мне устраивались разные люди… За все эти три года сложности были, конечно, но освоиться можно. У вас есть вредные привычки?

— Ну… Иногда курю.

— У нас это не приветствуется.

— У нас?

— На данный момент у меня три сотрудника.

Тут уж пришла пора и ему выразить удивление.

— Как это? Я думал, вам требуется единственный.

— Нет, что вы… У меня на данный момент расширение… А вы не знали? Вы не готовы к такому режиму?

— И как они у вас… хм-м — совмещаются?

— Один в штате, еще двое на фрилансе, свободный график… Что касается результатов — здесь все зависит от вас. Как вы себя проявите. Коллектив дружный. — Тут уж она совсем рассмеялась.

— Это преимущество, — только и смог выдавить он.

— Отличные перспективы — если вы себя зарекомендуете, вполне сможете стать и основным.

— Что ж… Есть к чему стремиться. — Больше ему добавить было нечего.

— Думаю, что, если у вас нет ко мне вопросов, нам стоит некоторое время подумать и созвониться, чтобы сказать друг другу о своих решениях. Да, кстати, чем вы интересуетесь в свободное время?

— Я люблю литературу. Читаю, пишу. Я, знаете ли, поэт. Да-да, поэт, пишу стихи. Люблю кино, театры, футбол. — Об остальном он решил не упоминать.

— Хм-м. Поэт, как мило. У вас найдется, о чем поговорить в коллективе.

— Было бы здорово. — Он улыбнулся максимально искренне.

— Тогда спасибо вам большое за беседу, очень приятно было познакомиться. Я буду рассматривать кандидатов где-то еще неделю и позвоню вам в пятницу. Звонок будет означать либо отказ, либо предложение о новой встрече, где и обсудим подробности.

Одарив его прощальным взглядом, она встала и поспешно удалилась в направлении выхода. Впервые за все это время он закурил. Мыслей не было.

Помнится, он не проходил так уж много собеседований — после Дарьи Звездной это стало нормой, да он и не особо старался, так — было бы чем заняться. Он плюнул и затянулся, подумав, что и на этот результат ему, в сущности, положить. Встал и побрел к магазину.

* * *

Помимо любви, что еще у них было?

Щеколда на двери в его квартире, чтобы мать не заходила не вовремя, сама дверь, кровать полутора (придумают же) спальная, по модели прокрустова ложа, советская. Компьютер, компьютерный стол. Любимая музыка, тысячи раз просмотренные flash-мультфильмы. Тарелка пельменей, дышащих паром, столько-то пива, салатов плюс сухарей. Теплый радиатор у кровати.

Пасть бедности лизала своим синим языком их редкие минуты единенья, когда она встречала его в трусиках, надетых спешно лишь к тому, чтоб он их снял, вернувшись из сортира после пива, и обжигающе шептала ему в ухо: «Моня! Облей меня “Ягуаром”». Он — по хрен, стирает мать — выливал на нее полбанки, на груди, живот, на «другие места», по меткому выражению Лагутенко, и слизывал их с нее жадно, пыхтел и немного стонал, порой говоря еще что-то, но разве в такие моменты бывают слова непошлые? — большей частью молчал. Ее красота просила жестокости, но в рамках полутораспальной кровати и матери за стеной — помилуйте, как?

О книгах они говорили мало, Дарья Звездная предпочитала не читать, вторым их развлечением, в особенности зимними вечерами, стали ссоры — тягучие, натужные, бесцельные, бессильные что-либо изменить. Она в застывших сферах не жила, сторонница прогресса и успеха, она, как лангольер, сжирала прошлое, и он, застрявший там, был обречен. Но понимал — еще немного времени, еще немного сил в запасе, пусть этот, третий год — все ясно, и последний, — он будет еще с ней. Он не хотел, лирический герой.

Среди имен и прозвищ ласковых всех прочих он ее печкой часто называл — это такое, что понятно лишь влюбленным, она была не против, ну а чё. И по утрам, когда нежнейшими, тончайшими, как провода и нити, как вафельные тортики, он поцелуями будил ее. «Ты моя печка» — так и говорил.

Дарья Звездная действительно имела это свойство — едва заснув, как печка нагревалась, и поутру, заслышав голос сонный нашего героя, она, подобно — впрочем, как и подобает — аристократке из квартала Капучино, едва приподнимаясь над подушкой, мутно вопрошала: «Чё сказал?» Он объяснял ей, обнимал ее, лежали, и засыпало снегом времени, тяжелыми часами и неделями покой и тишину объятий их, крутились стрелки бешено, подобно вентилятору, и она уезжала все чаще, и не возвращалась все дольше.

Она уезжала в торговые центры, в карьерные росты, в успех, который строила сама, в кофе и суши, полезные связи, активные жизненные позиции, в улыбки клиентам, в улыбки клиентов, в улыбчивый, радостный, сказочный, солнечный мир, в индийские палочки, в ароматические свечи.

Лирический герой все чаще не дожидался за день ни одного SMS, все чаще такие дни шли подряд, медлительной, безутешительной чредой, как похороны, как автоколонны, как лагерный хмурый конвой. Он пережидал на балконах, в подъездах, троллейбусах, с людьми неслучайными, такими чужими. Затягивался и шмыгал носом. Ложился, вставал, ложился, вставал, падал. Пытался встать. Писал ей. «Умираю без тебя», — писал ей. В лучшие моменты. Дарья привыкла, когда-то ей нравились все эти литературные обороты, преувеличения, метафоры — она полагала, что это и зовется так. Он прятал телефон и ехал со стеклянными глазами в маршрутке до метро. «И другого рэпа нет», — неслось из его наушников, потому что ничто другое не перло. Оригинальная, провокационная находка. Я знаю, что вас гложет. Я знаю, что вас парит.

Ее подруги смотрели на их фотки и не понимали. Его друзья, второй и первый, недоумевали тоже. Они все опускались на лифте вниз. Ждали только его.

«Не дождетесь», — не брал он трубку до ее приезда.

Она приходила, морозная, озоновая, черная, озорная. Она кидала шарф на кровать и смотрела поверх него, может, — ему в глаза; нет, выходило одинаково. Она приходила к нему, как в палату. Доктор уже сказал ей все, и она все знает. Через десять часов она уедет. Через час она ляжет спать. Может, крикнет он ей: «Бездушная», «Бессердечная».

Первое слово вызывает у нее смешные ассоциации, само звучание его, — пусть посмеется. Значение второго ей неясно. Он пожалеет, что сказал, и извинится, они возьмутся за руки — еще каких-то пару месяцев, каких-то пару месяцев. Успеют ли увидеться еще — четыре, может, три раза? Кто знает? Она живет сегодняшним днем, это все они так. Это так надо. Она не знает, приедет ли. Она уходит, и он сидит. Он долго сидит на кровати, может быть, два часа, может быть, час.

«Разве может она так поступить со мной? — думал сейчас он. — Она же другая, она совершенно другая. Мы вместе с ней три года. Мы будем вместе всегда».

— Я красивая? — спросила она перед выходом. Это была их последняя встреча перед Началом. Веяло холодом, жутко слепило глаза.

— Да, ты красивая, — отвечал он ей: тот мир, с другой стороны, тебя примет.

* * *

«Для тех, кто ценит время и предпочитает комфорт», «Для тех, кто знает себе цену», «Для тех, кто уверенно смотрит в завтра» — утреннее радио привычно завалило его рекламами. Тошнота подступала к горлу, настоящая, жан-поль-сартровская тошнота. Для кого эти формулировки, с какими целями, откуда и зачем они? Почему нельзя просто — для тех, у кого есть бабки? Для тех, кто ценит бабло и предпочитает бабло. Для тех, кто знает свое бабло. Для тех, кто уверенно смотрит в свое бабло. Когда, на каком случайном этапе истории люди разучились называть вещи своими именами?

Все эти символы, коды, ключевые фразы… Избранность… Принадлежность… А лирический герой не ценит время. Он не предпочитает комфорт. Я знаю более того — и ты, читатель, не ценишь время, ты не предпочитаешь комфорт. Ты не смотришь уверенно в завтра. Ты сосешь.

К чему реклама в подземке, на самой конечной станции, элитного нового комплекса на Антихристовском острове? Хрустального замка на четыре квартиры? Лирическому герою, ежели он не врет, один знакомый отвечал примерно так:

— Для того чтобы не расслаблялись. Чтобы менеджеры еще больше продавали свои чипсы, окна и рекламы. Известно, что им никогда не перешагнуть через порог этого дома. Однако… — Этот знакомый прищурился. — Однако подсознательная, неконтролируемая, неразумная, что здесь важнее всего, мечта мигнет в их сердцах аварийной лампочкой. А дальше что? Мечта предполагает к ней стремленье, это факт, иначе не бывает. И пусть энергии такой вот неосознаваемой мечты хватит, ну, максимум до обеда или чуть больше, но она подтолкнет к действиям — не к абстрактным каким-то, а к непосредственно связанным с их деятельностью. И за вот это время до обеда они точно превысят план.

Это был отдаленный знакомый лирического героя, виделись в университете на экзаменах и зачетах, потому что ни на что другое лирический герой туда не ходил. Знакомый был тренинг-менеджером, возвращался с диджея Грува в тот вечер.

— Так вот, тебе на первый взгляд и видится вопиющее несоответствие целевой аудитории, но на самом деле целевая аудитория именно та. Те четыре квартиры давно уже куплены, и те, кем они куплены, тем лучше заживут в них, чем эффективней загорятся аварийные лампы. Вот смысл, истинный и единственный. Это не реклама, это — мотивация.

«А бабы? — задумался лирический герой. — Бабы в вагонах метро, с рекламных плакатов, которые никогда не дадут никому из тех, кто на них смотрит. Это ведь тоже, наверное…»

— Чтоб стремился, — ответил бы тот знакомый — чтобы чипсы продавал. И когда-нибудь дадут.

И улыбнулся белозубо. Мол, он-то точно ценит время и предпочитает комфорт.

— Что мы имеем? — Увлеченный эти вопросом, лирический герой завернул к другу, уже с утра, прихватив пива. — Живут на этом свете процентов десять от общей массы человек. Возможно, я это сильно загнул, возможно, гораздо меньше. Остальные существуют для того, чтобы жизнь этих десяти процентов обеспечивать. Для этого построены все спальные районы, для этого в районах установлены кинотеатры, торговые центры возле метро, залы игровых автоматов, спортбары, бильярдные, сауны. Для того чтобы батарейки подпитывались. Если одна или тысяча, хрен с ней, погаснет, то и не беда вовсе. Но на этих батарейках — их жизни, они не могут допустить такого, что батарейки начнут разряжаться массово. Если не будет реклам, если не будет кино про зверюшек, торговых залов с выбором брендов, каких-никаких, для иллюзии — что они тоже живут. Эта иллюзия, друг мой, — он чиркнул спичкой, друг полез в карман за сигаретой, — и есть энергия, питающая батарейки. И эти рекламы — ты тоже можешь, тебе тоже доступно или будет доступно, ты только поднапрягись. Чтобы тележки завозились в супермаркет обратно, понимаешь, друг мой?

Друг затянулся и переключил канал.

— Ты нюхаешь, куришь, глотаешь, жрешь… — продолжил лирический герой.

— Ну а ты этим всем будто не занимаешься?

— Речь не о тебе. И не обо мне. Но назовем обобщенно — мы. Мы употребляем наркотики. Практически весь район. Все спальные районы употребляют наркотики, дружище, тебе это заведомо известно. Телевидение и кинотеатры безо всяких проблем показывают фильмы, в которых затронута тема наркотиков и наркоманского образа жизни, причем вовсе не с позиции осуждения. Клипы по ТВ, песни на радио, книги — в конце концов, даже в литературу пробрались наркоманы, сверх того — они ее и определяют. Наркоманов печатают спокойно и с удовольствием, продают огромными тиражами. А Интернет? Все эти ролики типа «Мент и чел в бутирате»…

Друг оживился:

— A-а! А ты помнишь глаза этого чела? Я вообще охреневал, такие глаза. Я смотрел и реально охреневал. Он стопудово все-таки был в бутирате.

— Так вот, продолжим. В «контакте» том же уйма фоток обдолбосов до, после и в процессе — и всего, чего на свете есть, а ведь наркотики у нас в стране запрещены. И наше государство могло и может — и может в каждый момент — растоптать наркоманию в обществе, истребить ее просто под корень. Государство гораздо сильнее барыг вообще всех уровней.

— Это несвобода, — оживился друг. — Наркотики потому что отрывают от этого общества, от его процессов, понимаешь? Людей зажимают в рамках, их держат на цепи. Ты должен быть таким-то и таким-то, ты должен жить так, выполнять то. Потому у нас не-ле-га-ли-зэ. — Друг откинулся на спинку кресла.

— А вот и ошибаешься. Наркотики действительно расширяют сознание, но, во-первых, далеко не каждому есть что расширять, большинству — нечего расширять. Они не делают тебя выше общества, они делают тебя просто беззащитным перед ним. Наркоман неопасен. А потому государство изо всех сил делает вид, что борется с наркоманией, все эти ночные менты, проверки в метро, закрытие мелких барыг — все это пыль в глаза, и не нам даже с тобой вовсе, на деле же государство поощряет наркотики. По-о-щряет. И знаешь почему? Те же самые батарейки. Они работают на них. Погаснет меньшинство — подсядут на тяжелые, забьют на работу, автостопом поедут в Голландию, кто-то Буддой станет или хрен еще знает что. Но погаснет вполне допустимое меньшинство. Остальные потупеют, но будут твердо выполнять все свои функции, работать, а по пятницам уябываться, скачивать «мента и бутират», стареть, воспитывать таких же, умирать. Наркоман нужен государству. Нужен как батарейка.

— Твою мать, ты…

— Только не путай государство с обществом. Государство в нынешнем виде не работает на общество, оно ориентировано на тех, кто Живет. И в этом контексте наркоман и остальное общество — одно и то же, просто заряжаются разными методами. Чтобы тех, кто Живет, питать. Не понимать это — быть дебилом. — Лирический герой решил поставить жирную точку.

— Ты чокнутый. Что у тебя в голове?

— Мне кажется, все слишком убедительно. Нам снизу ничего не видно, и мы никогда не узнаем, что там, в мире тех, кто Живет. Мы не увидим из этих окон, там точно такое же, там километры, тысячи километров одного и того же — трамвайных путей, пустырей, проводов. Все это лишь один высотный дом, все спальные районы мира. И к нему подключены провода, огромные, толстые кабели, и эта энергия идет, течет, бежит — к ним.

Друг помолчал и, не зная что добавить, спросил:

— А почему ты тогда употребляешь?

— От не хрен делать, ты прекрасно знаешь ответ. Человек появился на эту Землю с двумя вопросами: где чё и чё делать? Без всяких миссий, все это лажа, он появился низачем и просто так, — рассуждал лирический герой, дохлебывая последнее пивко из стакана. — И сколько жил он, двигало всеми его действиями только одно — жажда приключений, пойти позырить, чё там за фигня, вот там я еще не был, а вот там чё? И жажда действия — хоть паука раздавить, хоть каменюку об стену швырнуть, и то прикольно, и то нормально. Думаешь, с первобытных времен что изменилось? Только карта мира открыта, но тебя уже не пускают гулять и шататься, для тебя ничего неизведанного уже совершенно нет — уже с пятнадцати лет ты знаешь, в каком отделе гипермаркета «Хоккей» тебе работать. Если любишь литературу — станешь продавать книги: Донцовой и Марининой, Робски и Аршавина, занимаешься фитнесом — устраивайся в спорттовары, любишь готовить — тебе прямая дорога в пекарню, с детства увлекался географией, зачитывался «Робинзоном Крузо» — очень приятно, продавай горящие туры, любил отрывать муравьям лапки — иди в охрану. И как ты думаешь, — тут он приблизился к другу почти что вплотную, глаза его блестели, — я в детстве верил в эльфов и мушкетеров, в святую, негасимую любовь. Так в какой отдел «Хоккея» устраиваться мне?

— В алкогольный, — отрезал друг. — Слушай, сходи за пивом. А вообще, лучше «Яги» возьми.

— My devil is red devil. Вот мой девиз по жизни. — Пошатываясь, лирический герой приподнялся. — Его и беру.

— Уважаю твой выбор, — рассмеялся друг.

Сунув в карман смятую сотню, стал натягивать кофту.

— Слушай, почему это, о чем бы мы ни заводили разговор, все равно в итоге говорим о наркоте?

— А вообще, я тебе вот что скажу, — лирический герой натянуто, пьяно ухмыльнулся, — пососи-ка ты у меня х*й.

И, хлопнув дверью, выбежал в холод. В ураганный ветер в лицо.

Он был недостаточно пьян, чтобы мыслить трезво. В голове шумело, переключались какие-то каналы, возникали сквозь треск непонятные голоса и проваливались напрочь. Его пошатывало от внезапно напавшей слабости. Некоторое время неподвижно уставившись в какую-то малопонятную точку на карте алкогольных напитков, услышал вдруг резкое:

— Что вам?

Он встрепенулся. Продавщица смотрела злобно. В магазинчике они находились одни.

«Стоп. Стоп. Надо срочно что-то предпринимать, — взвился рой мыслей в голове лирического героя. — Я еще ничего не выбрал. Надо выбрать. Срочно. Надо что-то выбирать».

— Ну?

— Щас, щас, секунду… — Он очертил руками непонятную фигуру.

«Быстрее выбирай, быстро, быстро, скорее. Ты же видишь, она ненавидит тебя. Ну, какие тебе еще доказательства. А лучше беги отсюда. Прямо сейчас направляйся к двери и беги, беги скорее. Беги от своего позора».

Он судорожно пробегал ряды глазами.

«Но зачем бежать? Я сейчас выберу и спокойно уйду. Ты не видишь, все внимание на тебе? Ты не выдержишь, скорее, быстрее свинчивай. Заклинаю тебя, повторяю, как мантру, — свинчивай, уматывай. Нет, я выберу. Но что выбирать? Что? Здесь же нет ничего, что я хотел бы. Бери другое. Срочно. Срочно».

Мысли начали спорить между собой, это край.

«Не спорьте, заткнитесь, дайте мне подумать, я так ничего не выберу, пожалуйста, заткнитесь». — Он обхватил голову руками.

— Так вам что, молодой человек?

«Слышишь, эхо ее голоса течет по твоей крови, скоро будет у сердца, сердца, сердца…»

— Банку джин-тоника, — выпалил он.

— Все?

Все? Все?

— Все.

Все.

— Тридцать четыре рубля.

Бля. Бля.

«Пожалуйста, быстрее. Она же видит тебя насквозь, она знает о тебе все. Посмотри, как она тебя рассматривает. Без сдачи, пожалуйста, только найдись без сдачи».

— Нашлось.

У двери он вспомнил про друга. Забыл взять банку ему.

«Что делать? Что делать?» — «Вернись». — «Это ты, здравый смысл?» — «Это я, я». — «Помоги мне».

Продавщица наблюдала за его смятением. Она смотрела на него все это время.

— Вали отсюда, — вполголоса произнесла она.

— Что? — прошептал он от двери.

— Ничего. — Казалось, она была удивлена.

— Мне бы…

— Вали отсюда, я же тебе сказала. Купил — вали. В магазинах всегда так, разве тебе не известно?

— Куда вали? Что вы такое говорите? — Он начал возвращаться, осторожно, медленно.

— Что я вам говорю? Я ничего вам не говорю. Молодой человек, вы еще что-то будете брать? Не задерживайте людей тогда.

Он только заметил, что в магазине появился мужичок, тот уже готов был расплатиться.

— Вы сказали «вали отсюда»? Так ведь?

— С вами все в порядке вообще? Уходите уже отсюда. Я вам ничего не говорила.

— Точно?

— Я ничего вам не говорила! — Она подняла уже голос. Мужичок смотрел косо. — Хватит уже. Не задерживайте людей.

Он хлопнул дверью, снова обдало холодом. Нервно открыл джин-тоник.

«Сейчас, сейчас…»

Друг открыл двери сразу.

— На двоих выпьем. — Лирический герой рванул в комнату. — Не знаю, что со мной, но лучше было вернуться. Паранойя какая-то охватила. Не знаю.

Закутался в одеяло. Залил в себя треть бутылки, передал другу. Дрожал.

— Успокойся. Со мной не такое бывало, — друг говорил как-то ласково, что ли. — Я вены резал недавно. Ко мне приходили духи.

— Ты много лупашишь. А я-то что?

Внезапно он обомлел, так и застыл в полусловии, оборвался:

— Ты… ты зачем это открыл?

С монитора на них смотрело лицо Дарьи Звездной, мрачное, космическое.

— Так это прокрутка. Эйси-диси, программа просмотра фото. Я фотки смотрел, пока тебя не было.

Действительно, картинка сменилась на самого друга лирического героя, сжимающего в руке дымящуюся пластиковую бутылку и показывающего в кадр «фа к».

— А… откуда такое фото? Это когда?

— Они заходили недавно.

— Кто — они?

— Она… и Он. Ну, ты же понимаешь. С Ним она приходила, на днях вот.

— Ты с ними еще общаешься?

— Редко.

Шипение смол сигареты. Вспышка. Боль. Голос.

— Два года прошло, ты понимаешь, два года? Ты все еще ее любишь?

— Два года не прошло. И никогда не пройдут.

Друг затянулся сигаретой и начал искать музыку на компьютере. Лирический герой опять замолчал и погрузился в воспоминания. И долго молчал. А после время пришло в движение, что-то происходило, куда-то шли, с кем-то встречались, менялись симками, звонили, ловили тачку, снова шли, с кем-то встречались, о чем-то спорили, куда-то заходили, летели хлопья, небо нависало огромным шатром, под которым все мы лишь зайцы, которых умелый фокусник вытягивает из-под черного цилиндра, взмахивает палочкой — и мы исчезаем. Моталась пленка, и ее жевало нещадно, звук и вовсе весь пропал, и видик выплюнул ее с урчаньем горьким и выключился — пленка порвалась.

И вот оно уже, утро другое, утро завтрашнее. Он, вспомнив, что скоро получка, отправился в гипермаркет «Хоккей», получить печать в отделах, что он заходил, мол, работал у них какие-то дни, а не получить — так спереть и самому поставить, там уж как бог пошлет. Спотыкаясь, он преодолел два двора, мост через речку и небольшой пустырь. Ко входу для чернорабочих, лишенных счастья людей, путь пролегал чрез подземелье, огромный, нескончаемый подземный коридор. Брошенные тележки, серые стены, мрачные колонны с указателями, летящие утренние газеты, фары первых авто. Requiem for a Dream в наушниках:

«Даша. Даша-Даша. Даша-Даша Даша-Даша Даша-Даша. Даша. Даша-Даша. Даша-Даша Даша-Даша Даша-Даша».

Даша.

* * *

«Мама, роди меня обратно» — этой мыслью лирический герой привычно встречал полдень. Его трясло, какое-то чувство тревоги, всеобъемлющей, всепроникающей, разъедающей все нутро, въелось в самое сердце его, и только страх, неизведанный и неизбывный — непонятно чего, неизвестно перед чем, — вот все, что он чувствовал, сидя на грязном диване, на скомканном постельном белье.

Телефон молчал. Картины из «Хоккея», который пришлось покинуть с позором (хозяева отделов заявили, что «в первый раз видят этого человека»), больше не тревожили его. Осознав, что столь долгожданная выплата более не светит, он спешно удалил из телефонной книжки все номера вонючего агентства, на которое работал, и, обхватив руками голову, сидел.

— Теперь заняться чем? — шептал он в тишину своей комнаты и сам же себе отвечал: — Чем, чем — ничем. Еще месяц без бабок теперь, месяц как минимум. Надо искать работу, черт бы ее… Надо искать работу.

Посидев минут пять так в полном молчании, он повстречал глазами пыльную коробку возле стены. Точнее, коробок там было несколько, а еще точнее — полкомнаты напротив него было завалено коробками с нажитым родителями добром, от которого те все никак не могли отказаться: какими-то битыми чашками, советскими киножурналами, музыкальными самоучителями, елочными игрушками, бутылками из-под каких-то диковинных вин, выпитых десятки лет назад, коробками из-под заграничных конфет и тряпками, тряпками — большей частью бесчисленным множеством тряпок.

И все же внимание его было привлечено к одной — особенной коробке, куда, по настоянию матери разгребая в комнате свой хлам (бутылки с дырками, бутылки с дырками, бутылки с дырками…), вложил он все подарки Дарьи Звездной, полученные от нее за все эти волшебные три года, за исключеньем тех, что были с нею же и выпиты; по этой последней причине и уместилось все в одной маленькой коробке. Намереваясь выкинуть, да все никак не трезвея, он избегал заглядывать в эту коробку. И так отлично помнил, что в ней и что связано с тем или иным предметом.

Вот грамота «лучшему молодому человеку», купленная, очевидно в переходе метрополитена, вот красное сердечко в кедах, умеющее издавать три главных слова, вот зажигалка в форме писающего мальчика, открытки, диск Radiohead, еще предметы, не совсем уже подарочные, просто памятные, вроде двух сигарет LD с написанным на них признанием в любви, а его — самым лучшим из лучших (скурить их было бы символично, подумывал лирический герой, но нужен символичный день, к примеру, годовщина расставанья; она была недавно, только он забыл), синие трусики Дарьи, изъятые в день ее рождения, ну и, помимо этого, еще куча всего.

Всматриваясь в коробку, он ощутил внезапное желание передвинуть ее силой мысли. Оставив свои горькие размышления, лирический герой всецело сконцентрировался на коробке и смотрел на нее непрерывно в течение десяти минут. Поняв, что дело с места не сдвигается, он начал водить глазами из стороны в сторону и нашептывать:

— Ну! Двигайся же! Я передвигаю коробку усилием воли, силой мысли. Я хочу, чтобы ты сдвинулась с места. Слушай меня, ты! Двигайся!

На мгновение ему показалось, что коробка действительно начала какое-то медленное движение, но, проведя сравнительный анализ ее изначального положения и теперешнего, к собственному разочарованию, он убедился в самообмане.

— Ну, ничего, — продолжил лирический герой уже во весь голос — Ничего. Я не оставлю своих попыток. Я знаю точно, что человек может все, если захочет и приложит усилия. Человек есть мера всех вещей. Человек — венец творенья. Я знаю точно, невозможное возможно. Просто сделай это!

Он присел на пол поближе к коробке.

— Я не оставляю своих попыток, — бормотал он. — Я поставил себе цель и твердо, уверенно иду к ней. А это залог успеха. Кто меня остановит? Я все равно достигнутого, чего желаю, — упорством и трудом. Сдвигайся! Сдвигайся же ты, сука!

За этим занятием застала его добрая, разочарованная мама.

— Ты бы хоть рассказал, как у тебя дела с дипломом, сын. Я уж не спрашиваю про все остальное, все остальное я и так вижу.

— Мам, закрой дверь, а?

— Сын, зачем ты такой жестокий ко мне, я ж тебя люблю, я так переживаю за тебя, я вижу, как рушится твоя жизнь.

— Моя жизнь великолепна, мам. Чего тебе не спится?

— Душа болит за тебя, не могу я больше так. Можно я присяду?

«Ща будет либо орать, либо рыдать. И так, твою мать, покоя нет».

Подумав эту гадость, лирический герой ответил вежливо:

— Пожалуйста.

«Уматывать надобно. Что там друг-то не звонит?»

— Пишется он, пишется, диплом, — пробормотал герой.

— На какую тему хоть?

— Формулировка ее, темы этой, настолько обтекаема, что ты ровным счетом ничего не поймешь.

— Тебе осталось только диплом защитить. И все. Ну что ты, зря учился все эти годы?

— Защищу, мам.

— С работы-то тебя выгнали, да?

— Нет, я просто пораньше вернулся. Мам, ты что, думаешь, с этим дипломом жизнь как-то сразу изменится? Кому я с ним нужен буду, с этим дипломом, а?

— Но это хоть что-то. Хоть какая-то надежда, сын.

— Мам. — Ему отчего-то стало так тоскливо, до тошноты, всего вдруг передернуло. — Мам, поживи хоть чуть-чуть для себя. Хоть немного.

— Сыночка, ты — это и есть я. Что я могу еще сделать, чем я могу помочь тебе? — Она зарыдала, уронив в бессилии голову.

Лирический герой подошел и обнял ее.

«Трезвость, — неслись в голове его тревожные мысли. — Как это отвратительно — трезвость».

* * *

Спальный район сотрет тебя. Кем бы ты ни был, чего бы ни ждал от жизни.

Алкогольное окрыление несло его по каким-то улицам, по дворам, мимо ларьков и детских садиков. Озверение одиночества, столь ненавистного и столь желанного в сравнении с остальными вариантами, копилось, переливалось в нем, готовое вот уже выплеснуть. Он уже не хотел даже видеть Звездную, о чем так часто мечтал после расставанья, потому что любит ее, а может, и не любит — значенье этих слов уже ускользало от него, становилось размытым и вроде бы совсем безразличным.

То тут, то там в уголках вечера попадались ему молодые люди в нелепых цветастых одеждах, с какими-то огромными дырами в ушах, с пирсингами, крашенными волосами, в разнообразных кедах с разноцветными шнурками. Как еще нужно вырядиться, какие предметы вставить в носы, губы, брови, живот и жопу, какие слова придумать, как разговаривать, что употреблять, какие еще шнурки завязать, лишь бы быть не такими, как все, не такими, как все, не такими, как все, лишь бы быть, лишь бы чувствовать, что живешь не зря, не так, как все, не так, как они, не так, не так, — только ты, только ты, только ты???

Внезапно замолчал плеер, он резко выхватил его из кармана — и ужасные опасения подтвердились. Плеер вырубился. Добежав до ближайшей скамейки, лирический герой рукой дрожащей извлек из кармана паспорт, а в нем — набор тонких игл. Судорожно достав иглу, он стал засовывать ее в дырку с надписью Reset — в иных случаях это помогало. Тем не менее, все яростнее ковыряясь в нутре чертова прибора этой иглой, он убеждался, что сейчас, увы и ах, случай не тот. Будучи хмельным уже изрядно, он завыл. Тихонько так, покачиваясь на скамеечке, завыл. Был вариант, что плеер просто сел, но тогда бы он включился хоть на миг и предупредил, что батарея разряжена. Когда он заряжал его? Ночью? Нет. Дай бог вспомнить. У этого варианта одно преимущество — придя домой или к другу, он сможет его зарядить, и назавтра все будет о’кей. Другой же вариант обдавал его ледяным ветром безысходности — плеер мог и окончательно сдохнуть, а новый стоит добрую тысячу рублей, это минимум, но он же непритязателен, лирический герой, буржуйские навороты ему ни к чему.

Однако где взять такую сумму? Где, господи, ее взять? Было у возможных этих вариантов и нечто общее, характерное для каждого из них, и в отдельности — сегодня, прямо сейчас; плеер уже не послушать, что делает дальнейшие бухие шатания совершенно уж бессмысленными. Осознав глубину трагедии, лирический герой чуть не разрыдался, и молодые люди в кедах с разными шнурками обходили его дальней стороной.

— Дарья Звездная, — взвыл лирический герой. — Зачем, зачем ты бросила меня? Посмотри, как изменилась моя жизнь. Что же делать, долбаный ты в рот, что же теперь делать?

«Я, верно, проклят, — продолжал лирический герой уже не вслух. — Чертова техника постоянно ломается, я не знаю даже, как она устроена, я могу лишь уговаривать, просить ее. Компьютер тот же, вот недавно… что ему? А денег… денег-то совершенно нет, и где их взять, эти чертовы сраные деньги? Хоть бы одна радость оставалась, этот плеер да бухло, хоть это, только хоть это…»

— Я проклят… Я проклят, — закрыв глаза, повторял он, — я проклят. За что я ни возьмусь — все ломается, что я ни придумаю — ничего не выходит.

Он почему-то вспомнил о попытке передвинуть коробку.

«Уснуть бы… Прийти бы домой да уснуть, что еще делать? Но не выйдет — там мать».

Встав со скамейки, принял в рот сигарету и прикурил. Пьяный, он любил шататься по улицам и под музыку размышлять о своем величии, его скорой реализации и о том, что все не так уж плохо, он освоит музыкальные программы и станет в будущем великим музыкантом, надо только подождать. От мыслей этих ему становилось тепло и ничего больше не надо. Однако же без плеера он оставался просто пьяным шатуном, кому некуда деть в поздний час вонючее тело свое, — и не более. Какие тут мысли? Одна лишь тоска.

Спасительная подсказка — звонок другу — напрашивалась сама собой.

— Черт, сука, — бормотал он, ковыряясь в телефоне. — Ну хоть ты-то у меня есть. Все ли слупил ты там?

— Давай, подходи, — оглушил его «уштыренный» голос из трубки. — Будем блядей снимать, подходи на мою улицу. Ты где сейчас?

— Каких еще блядей, господи?

— Блядей снимать будем, говорю. Подходи.

В следующий миг лирический герой уже являлся свидетелем такой картины: к стоявшим на сверкающем проспекте, где посчастливилось проживать его другу, двум барышням в коротких юбках, остановив направившегося туда друга, подкатили милиционеры; барышни заглянули к дяденькам в окошко и, обсудив, по всей видимости, что-то невероятно интересное, запрыгнули в машину. Служители порядка не спешили уезжать, лирический герой и друг его, неспешно закурив, стояли, очарованные сценой.

— Наверное, сейчас им скажут: «Больше так не делайте», — высказал предположение лирический герой.

— Ага, как и тебе, когда посмотрят, что там у тебя в кармане.

— Черт, я же думал, все у тебя. На кой хрен ты мне это отдал-то?

Стоит заметить, что описываемой ситуации предшествовала небольшая сцена в подъезде, о которой лирическому герою все еще напоминал неслабым жженьем нос. Насчет ощущений друга доподлинно неизвестно, но в целом его настроение можно было охарактеризовать как приподнятое.

— Стой! Стой! — замахал руками друг лирического героя, увидев еще одну барышню, неспешно выходившую из ночного магазина.

— Триста минет, пятьсот секс, — приветствовала его барышня.

— А вдвоем если? По минетику? — смутив лирического (же) героя, поинтересовался друг.

— А вы как думаете?

— Ну, пивком так угостим. «Балтика»-тройка пойдет? — И друг надолго засмеялся.

— Вы меня не за ту принимаете, — барышня резко развернулась.

— Стой, стой, подожди, — заволновался друг. — Вот что. Пять сотен, и — обоим. Вот в том подъезде? — Он указал на дом напротив.

— У вас полчаса, мальчики. — Она повернулась к лирическому герою, впервые за прошедший разговор, и долго всматривалась в его очки, и почему-то добавила: — Да не волнуйся ты. Все будет хорошо.

— Героинщица, — шепнул лирический герой. Машина милиционеров тарахтела и коптила божий свет.

Спустя мгновенье чудное они уже были в подъезде, и на правах оплатившего удовольствие друг резонно решил первым и получить его, о чем и известил лирического героя, попросив удалиться на балкон. Присев спиной к батарее, барышня выпростала наружу молодецкий член друга и принялась неистово сосать. Под воздействием недавно принятых другом веществ его член проявлял мало интереса к создавшейся ситуации, несмотря даже на то, что именно ему в ней отводилась главная роль.

— Встань на колени, а? Тебя как зовут-то? — услышал лирический герой с балкона.

— Маша.

— Маша, — передразнил друг, — встань на колени, а? Как в порнухе.

Лирический герой открыл банку припасенного алкоголя и устремил свой взгляд вдаль. Там, через широкий проспект, за двумя дворами, за школой и раздолбанным футбольным полем, струился мягкий свет Ее новой квартиры, новой хижины Дарьи Звездной, все ближе и ближе к небу — на девятом, последнем этаже. Теперь она живет там, переместившись из квартала Капучино к Нему, в Пионерский микрополис. Нет, не к нему — лирическому моему герою, глотающему судорожно коктейль здесь и сейчас на балконе. Нет, не к нему — к Нему.

Он прекрасен, как Огонь, Он восхитителен, Он воспламеняющ. Он идет по Земле, и цветы склоняются перед ним, и умолкают птицы, благословляя Его путь, и хвостатые кометы летят за Его спиной, озаряют прощальным светом — и уходят в небытие. Он гордо взирает на Солнце, и краснеет оно от Его взгляда, и прячется за облаками, не в силах его стерпеть. Он шагает вперед, к горизонту, и расступаются волны, и в пустынях взвиваются к небу фонтаны живой воды, и тают на горных вершинах вековые седые снега под орлиным взором Его. Преклоняют колено нации, племена, народы и расы, ожидая Его слова, взмаха Его руки. Он читает журнал «Здоровье мужчины», и блестит на Его подмышках, отражая все радуги мира, ослепительная капля, будто чистый горный хрусталь. И сильнее страстей всех возможных, искушений, известных миру, она тянет слизать себя, горькую, терпкую, с миндаля и жасмина привкусом, растворить себя на языке и на всю жизнь, даже ту — после смерти, во всех кругах Сансары или ада, что там будет, остаться единственным воспоминанием, одной секундой Истины и Тайны, перед которым остальное — пыль, прикосновеньем к Совершенству, к источнику истинной Силы, всесокрушающей, непобедимой в своей красоте. Это Его мир, в котором мы все случайны — и друг лирического героя, и сам лирический герой, и я, и ты, любезный мой читатель. Мы все приходящи, Он вечен.

Мы тленны, слабы и рабы, Он — Бог, Он владеет Звездной, а в прошлом — друг лирическому герою, но это поколения младые, следующие узнают лишь по битым письменам.

— Кончай в меня! — стонет Дарья. — О Ты, мой самуррр-рай!!!

И рвет в неистовстве когтями Его спину, но Он стальной, в Его очах пожары всех цивилизаций. И хищной птицей рвется обернуться Звездная, та девочка из воспаленных воспоминаний лирического героя, — там всё, как в фильме «Филадельфийский эксперимент», в воспоминаниях этих. Но этой птице никогда не дано взлететь, удел ее — стон и трепет в железных тисках Скорпиона, стального Бога Любви. О Дарья Звездная, черное Солнце, твой взгляд исподлобья, тепло ладоней твоих, ошейник с шипами, дыхание мятное — где? Ау, Дарья Звездная, шепчет лирический герой, и смотрит на пар изо рта, и вслушивается — ауууу….

— Кончай в меня, — стонет Дарья. — Мой самуррр-рай!!!

— Я не могу кончить, не могу кончить, — доносится до него вновь, врываясь в глубины сознанья и возвращая в водоворот событий. — Сделай же что-нибудь!

Однако ж действительно, отведенное барышней время подходило уже к концу. По правде говоря, лирический герой не имел никакого желания сменять своего друга, эта мысль сама по себе казалась ему крайне отвратительной, как и сама барышня, как и сама жизнь, а дополненная уточнением, что необходимо будет кончить в оставшиеся пять минут, теряла даже теоретическую, обязанную наличествовать у правильного пацана привлекательность.

— Я задолбалась уже, честно, — вроде как сказала барышня, но утверждать не будем — слова ее лирический герой расслышал плохо.

— Иди сюда-а-а!! Иди сюда!! — это уже было явно обращено к нему.

Распахнув дверь, лирический герой увидел то, что и ожидал, не более.

— Вруби мне плеер, — заорал друг.

— Какой плеер? — спокойно спросил лирический герой. — У меня он сдох.

— Вон, в рюкзаке! Мой. Достань и вруби.

Лирический герой подошел к дверям лифта, возле которых и покоился упомянутый рюкзак друга, дернул молнию и вытащил старенький плеер, который он же когда-то ему и дарил. Возникла мысль: а что, если — как подарил, так и отдарил — забрать плеер обратно и бежать отсюда, бежать, бежать. Вот только зачем? Ведь все, совершенно все бессмысленно, все бесцельно.

— Вставь мне в уши, — нетерпеливо крикнул друг, бесполезно ворочая членом во рту утомленной барышни.

Проделав необходимую процедуру с наушниками, лирический герой вдавил кнопку и удерживал ее несколько секунд. «Парап-папара-пам, дорога в ад, папара-пам, — взревел плейер в тишине этажа. — Пой, ветер нам, гори, душа!»

— Охренительно! — перекрикивал саунд друг.

Лирический герой закурил и уже с интересом наблюдал за происходящим, постепенно возвращаясь в реальность. В конце песни барышня поднялась и с безразличием в голосе произнесла:

— Бесполезно.

Наблюдая закрывающиеся двери лифта, теребя в руке окончательно опустившийся член, друг попросил отстраненно:

— Дай сигарету.

Лирический герой достал пачку и отчего-то усмехнулся. Он был рад, что проститутка ушла, да и воспоминание о Звездной отступило, и они остались одни. Впереди было столько времени — целая жизнь, и столько пространства — целый огромный район. И сигареты еще были в пачке, и несколько сотен рублей на двоих.

А что такое дружба? Дружба — это простые и приятные мелочи, подчас незаметные, но столь необходимые нам, жителям большого города, огромного метафизического поля, именуемого спальным районом. Дружба — это когда есть рядом кто-то. Хоть кто-то есть рядом. И пусть она временна, и пусть обманчива, и пусть она, в сущности, — туфта. Ведь каждый рождается одиноким, и одиноким же — умирает.

* * *

В огромный бассейн, освещенный четырьмя прожекторами, с белыми кафельными буквами на самом дне, под слоем чистейшей, прозрачной воды — НЕ ПАРЬСЯ, — с высоты падает мяч, и вот уже брызги разлетаются во все стороны, вода волнуется, и надпись расплывается, буквы пляшут, но секунды проходят, и волнение все меньше, гладь воды спокойней и спокойней, прожекторы гаснут, и в кромешной черноте лишь яркие белые буквы еще некоторое время видны.

Примечания

1

Песня из репертуара Л. Успенской на слова Р. Лисиц.

Content

Письма в квартал Капучино

Об авторе

Разлучница

Скрипка

Лунный кот

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

Современные притчи

Ванюша

Они и море

Программная

Слезы

Спальный район Роман с «камнем»

Примечания