Фелиция Кингсли

Девушка из другой эпохи

Felicia Kingsley

Una ragazza d'altri tempi

© Newton Compton Editori s.r.l., all rights reserved This edition was published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International Literary Agency, Barcelona.

© Осминина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Тебе,

Если хотя бы раз в жизни

тебе хотелось спрятаться.

Следуй за своим светом.

Твоя жизнь – это книга,

Сделай так, чтобы ее стоило прочитать.

I said, «No one has to know what we do»

His hands are in my hair, his clothes are in my room

And his voice is a familiar sound

Nothing lasts forever.

You'll see me in hindsight

Tangled up with you all night

Burning it down

Someday when you leave me

I bet these memories

Follow you around.

Тейлор Свифт. Wildest Dreams

1

Среда, 8 мая

Эх, если бы я только получала фунт стерлингов каждый раз, когда слышала, как про меня говорят: «У тебя старая душа».

И ничего она не старая, просто винтаж – между прочим, есть разница. Небольшая, но есть.

У меня всегда было чувство, что я родилась не в свое время, и вот уже двадцать один год каждый день нахожу этому подтверждение.

Винтаж – мой образ по жизни, я ненавижу спешку и дурные манеры. И в особенности когда ругаются через слово. Если у меня что-то такое вырывается, то не иначе как от шока.

Винтаж – мой выбор в работе: я бы хотела преподавать историю или курировать музейные коллекции.

В любви я тоже предпочитаю винтаж – мне нравятся долгие ухаживания.

И именно этот последний пункт так сильно беспокоит мою коллегу из библиотеки Университетского колледжа Лондона, Мэй, которая со временем превратилась в наперсницу.

Она даже убедила меня установить приложение для знакомств, чтобы я наконец нашла себе молодого человека.

Это я-то – и в приложении для знакомств. Полной противоположности медленным ухаживаниям.

Пока что единственное, в чем этому приложению удалось меня убедить, так это в моей собственной суперспособности поцелуем превращать прекрасных принцев в чокнутых.

Сначала был парень, который украл у меня аккаунт на «Амазоне», потом тот, который вследствие амнезии вновь сошелся со своей бывшей, затем еще один, из-за которого нас чуть не арестовали, потому что он заехал за мной на угнанной машине. И вот вчера в этот список странных людей добавился новый экземпляр: этот парень заявился с женой и предложил секс втроем.

– Все, я сдаюсь, – объявляю я, удаляя приложение.

– Ну же, дай себе еще шанс! Пятый… – настаивает Мэй. – Пятый точно сработает. – Разница между мной и Мэй в том, что мне одной очень даже хорошо, а она этого не понимает и просто не может находиться в одиночестве.

– Четырех ненормальных мне выше крыши. В конце концов, у меня диплом по египтологии, а не по социальной помощи.

– Что ты привередничаешь, тебе же за них не замуж выходить, – возмущается она.

– Ничего я не привередничаю, – возражаю я. – А тщательно подхожу к выбору.

– Если не сократишь свои критерии отбора, так и умрешь девственницей. И так уже прошли все сроки!

– Прошли все сроки? Я, по-твоему, что, йогурт со сроком годности на лбу?

– Ты – нет, а вот у презервативов, которые я тебе давала, срок годности есть, – заявляет она. – Здоровая сексуальная жизнь для гармонии в паре просто необходима, новый опыт – ключ к успеху! Ты же египтолог, тебе должно нравиться все исследовать.

Делаю вид, что не слышу ее, и сосредотачиваюсь на книгах, которые нужно вернуть на свои места. Складываю в тележку один том за другим:

– А что у нас тут делает книга из секции фармацевтики?

Мэй берет из стопки учебник по неорганической химии и объявляет:

– Я отнесу его в фармацевтику, а ты снова установи «Тиндер».

Мы с Мэй вместе учимся в Университетском колледже Лондона и уже три года работаем в Главной библиотеке, с тех пор как я перебралась в столицу из Мардена, деревушки в графстве Кент с населением всего в три тысячи шестьсот человек. Из всех, кого я знаю, Мэй больше всего подходит под определение «подруга».

В отличие от меня она изучает психологию, хочет стать семейным психологом (возможно, у звезд и знаменитостей) и главной целью считает перезнакомить и свести друг с другом как можно больше людей. За эти три года я видела, как она свела парочку в кафетерии, а также неопределенное количество однокурсников и даже двух профессоров. Она точно Эмма Вудхауз из романа Джейн Остен, но с синими волосами.

И как только я ей призналась, что еще девственница, она тут же с энтузиазмом выбрала меня своей новой миссией.

Или психологическим исследованием. Как бы только в свою диссертацию не внесла.

– Эм, Ребекка, – снова окликает она меня, – в воскресенье у меня дела, ты не могла бы подменить меня во второй половине дня?

– Но я уже отработала три воскресенья подряд, – жалуюсь я. – И в субботу тоже работаю.

Как бы мне хотелось иметь возможность просто отказать ей, но жизнь в Лондоне дешевой не назовешь, и, в отличие от Мэй, мне за аренду никто платить не помогает. Как повезло, что хотя бы есть стипендия!

– Ну пожалуйста, – умоляюще тянет она, хлопая ресницами. – У меня свидание.

– У меня были свои планы, – ворчу я.

– Собирать всякий хлам по лавчонкам не означает «планы».

– Это антиквариат, Мэй, – поправляю я. – А не хлам.

На уличных рынках Портобелло и Камден[1] я регулярно прочесываю все лавочки в поисках вееров, оттисков для сургуча, памятных кружек с изображениями королевской семьи. Бывает, мне везет и я нахожу также ленты, кружева и бусинки, из которых создаю украшения в стиле эпохи Регентства[2], а потом продаю на онлайн-платформе Etsy.

Мне нравится прошлое. Прошлое – место надежное и предсказуемое, а для меня, ненавидящей сюрпризы и неожиданности, и вовсе идеальное.

– Давай поменяемся, – уступает Мэй. – Я вместо тебя выйду в субботу, и ты тогда сможешь пойти на тот свой вечер в масках.

– «Возрождение Регентства»! – поправляю я.

Мероприятие организовывает Историческое сообщество «Редженси»: все поклонники эпохи смогут провести вечер по правилам высшего общества начала девятнадцатого века. И все в соответствующих нарядах, разумеется. В этом году вечер пройдет в «Хэтчердс», самом старинном книжном магазине Лондона, открывшемся в 1797 году. Там же состоится презентация нового романа Патриции О'Нил, королевы романов в декорациях эпохи Регентства.

– Это историческая реконструкция, – поясняю я.

– То есть ты согласна?

Учитывая, как нам поставили смены, я уже отказалась от мысли попасть на «Возрождение Регентства», но с большой неохотой. После смерти родителей романы о той эпохе стали моим убежищем. Мир прошлого, с его строгими правилами, этикетом, который было необходимо соблюдать вплоть до запятой, стал моей страховкой в тот самый момент, когда вся уверенность и определенность в жизни рушились.

Познакомила меня с романами моя соседка по дому, Гвенда Фэннинг, странноватая профессорша теоретической физики на пенсии. Жила она одна и однажды начала приглашать меня заглянуть после ужина, а потом давала читать романы Джорджетт Хейер, Мэри Бэлоу, Джулии Куинн[3] и Патриции О'Нил, разумеется.

Уже не терпится сказать ей, что я все же попаду на прием!

Гвенда помогает мне и с диссертацией: «Египтомания в эпоху Регентства: как кампании Наполеона возродили интерес к Древнему Египту».

– Еще как согласна! – отвечаю я, принимая предложение Мэй.

– Может, встретишь там какого-нибудь мистера Дарси, которому сможешь подарить цветок своего целомудрия, – хихикает Мэй, довольная, что удалось освободить воскресенье.

Дела я заканчиваю с рекордной скоростью: не терпится вернуться домой и достать подходящее для бала платье.

– Увидимся завтра! – прощаюсь я, выходя из зала.

Обычно мне нравится оставаться в библиотеке подольше, до вечера, и смены до полуночи обычно мои любимые: тот самый волшебный момент, когда все вокруг будто застывает, время останавливается и наступает тишина. Никакой спешки и очередей после обеда, никакой суматохи между лекциями.

Старинным зданиям и книгам нравится покой, и мне тоже.

– Эй! Ребекка! – кричит Мэй, догоняя меня по тротуару. – Ты забыла свой дневник, – говорит она, размахивая моей записной книжкой.

– Спасибо! – выдыхаю я, прижав дневник к груди. – Если бы я его потеряла, умерла бы.

– Это уж слишком, купила бы новый. Может, еще и покрасивее. – И, больше ничего не сказав, Мэй идет обратно в библиотеку.

То, что дневник страшненький, я не спорю: специально выбирала поневзрачнее, чтобы никому и не захотелось его ненароком полистать.

Дневник-то купить новый я смогу, а вот то, что внутри, – нет: на этих страницах я записала свою жизнь. Но не ту, которой живу, а ту, что в моих мечтах.

Там я Ребекка Шеридан, мне двадцать один год, и живу я в Лондоне, вот только на дворе тысяча восемьсот шестнадцатый год, и я леди.

Я позволила себе некоторые вольности, подарив той, другой Ребекке капельку удачи, которой мне как раз обычно не хватает.

Леди Ребекка тоже сирота, но по крайней мере у нее есть родственники: опекун – кузен Арчи, унаследовавший титул маркиза моего покойного отца, тетя Кальпурния и ее второй муж, ворчливый дядя Элджернон. Еще у Ребекки служит верная горничная Люси и есть лучшая подруга и соседка по совместительству, Эмили.

В существующей реальности знакомых, которые понимали бы мои странные увлечения, у меня нет, так что подругу пришлось выдумать. Эмили любит и понимает меня, как сестра.

Мой дневник как раз и состоит из писем, которые я пишу ей, и ее ответов мне: нас объединяет страсть к египтологии, книгам и письму.

Мы даже обменялись браслетами дружбы, из тех, что я сделала вручную, из бирюзового шелка с каплевидной жемчужинкой. У меня он в качестве закладки.

Эмили уже вышла в свет и даже замуж, найдя себе отличную партию, и в своих письмах рассказывает мне о светской жизни высшего общества.

У нас есть и общий невыносимый «враг», сплетница леди Аузония Осборн.

Леди Ребекка живет на Чарльз-стрит, в элегантном квартале Мэйфер, в одном из тех больших белых особняков с колоннами снаружи, где сейчас располагаются десятки роскошных квартир по пятнадцать миллионов фунтов каждая.

Ничего общего с моей каморкой в Бетнал-Грин, которая, судя по онлайн-объявлению, должна была быть однокомнатной квартирой. Но, в конце концов, нынешней мне особенно много и не нужно. Никаких приемов или вечерних чаепитий.

В дневнике я также нарисовала портреты всех своих друзей и родственников, словно в семейном альбоме, и придумала также, что леди Ребекка, желая быть финансово независимой, тайно пишет всякие загадочные истории для «Лондон Кроникл»[4].

У меня писательских амбиций нет, жизнь леди Ребекки – не сюжет романа, а просто небольшие зарисовки о мире, который мне нравится больше реального, и пишу я для себя же.

Кому-то это может показаться странным, но, в конце концов, мое тайное увлечение никому не вредит.

Этот дневник – мой личный мир, и потерять его никак нельзя.

Вернувшись домой, я стучусь к Гвенде, поделиться радостными новостями. Оживившись и обрадовавшись, что я тоже попадаю на «Возрождение Регентства», она ставит на плиту суп для нас обеих.

Гвенда уже много лет как овдовела, ни детей, ни родственников у нее нет. Наши одиночества составили компанию друг другу.

На телефоне выскакивает уведомление о новом сообщении, и я тут же открываю почту.

– Вот же Анубисов сын, – бормочу себе под нос.

– Что тебя беспокоит, дорогая? – спрашивает Гвенда, расставляя блюда из очаровательного сервиза веджвудского фарфора «Королева Шарлотта»[5].

– Профессор Салли прислал заключение по поводу моей диссертации. Я отправляла ему первые главы, и он написал, цитирую: «Вы тщательно проработали тему, но ей не хватает оригинальности и смелости», – фыркаю я.

– А я не удивлена, – к моему изумлению, заявляет Гвенда.

– Что? В каком смысле?

– Ну, если бы ты только захотела куда-то съездить, копнуть некоторые направления поглубже, у тебя было бы столько интересных идей.

– Куда-то съездить, – раздраженно повторяю я.

– Попутешествовать, – уточняет Гвенда. – Ты могла бы посетить тот конгресс в Берлине, или в Турине…

Открываю рот, чтобы возразить, но она меня опережает:

– Если хочешь сказать, что это дорого, даже не утруждайся! Я тебе нашла перелет до Каира со скидкой, за сорок девять девяносто, туда и обратно.

– Я никуда не полечу, – объявляю я. – Мне не нравятся самолеты.

– Ребекка, ты же будущий египтолог! А как ты собираешься им стать, так ни разу и не побывав в Египте?

– Я туда поеду… рано или поздно.

– Как? Телепортируешься?

– Могу поехать на поезде, – размышляю я. – Поеду до Дувра, пересеку Ла-Манш по туннелю, в Кале снова сяду на поезд и поеду дальше по всей Европе, а в Стамбуле всего ничего останется: Сирия, Ливан, Иордания…

– А вот и здравствуйте, Жюль Верн! Вокруг света за восемьдесят дней! – восклицает моя соседка.

– Я уже проложила маршрут по картам. Гугл считает, что на все уйдет шестьдесят два часа.

– Все твои коллеги, между прочим, на полевые исследования отправились в Грецию, Италию, в Судан… А ты? В Уэльс!

– В Уэльсе очень интересно, – оправдываюсь я.

– Да, в Уэльсе полно древних египтян. Твой отец был археологом, мама реставрировала картины. Твои родители путешествовали, почему же ты это так ненавидишь?

Может, потому, что если бы они не любили путешествовать, то сейчас были бы живы.

– Это опасно, – коротко отвечаю я.

– Ты даже машину не водишь.

– Неправда, – возражаю я. – Когда-то водила.

– Не по автостраде, – уточняет она, разливая суп по тарелкам.

– К чему ты клонишь, Гвенда?

– Тебе двадцать один год, а ты позволяешь своим страхам взять верх и закрываешься от жизни. Даже всегда носишь с собой аптечку на экстренный случай с кучей лекарств, которые никогда не пригодятся. Там еще лежит ингалятор от астмы? Сколько времени у тебя уже не было приступов?

Уже не меньше года.

– Мало ли что может случиться.

– Не путешествуешь, и молодого человека у тебя нет… Даже в дневнике ты – наблюдательница, которая рассказывает о жизни других, а не о своей, – укоряет меня Гвенда. Такой суровой отповеди я от нее еще не слышала. – И друзей у тебя нет.

– А ты?

– Я имела в виду твоего возраста, с кем можно было бы делиться опытом. Вместе ошибаться, вместе взрослеть.

– Есть Мэй.

– Мэй – твоя коллега. Коллега, с которой ты близко общаешься, но только коллега: вне библиотеки вы никогда не видитесь.

– У нас разный образ жизни и круги общения.

– Ну да, у нее они хотя бы есть. – Вздохнув, Гвенда наконец говорит без сарказма: – С самого нашего знакомства ты даже волосы ни разу не стригла, – и шутливо дергает меня за каштановую прядку.

Мы познакомились с Гвендой, когда я приехала в Лондон, через четыре месяца после гибели родителей.

– Мне нравятся длинные волосы.

– Короткие тебе были бы к лицу.

Я уже чувствую, куда она клонит, поэтому предвосхищаю дальнейшие обсуждения:

– И что мне надо сделать с диссертацией?

– Все просто: выброси. Найди новую тему, поинтереснее, и все перепиши.

– Великолепно! А профессор – барабанная дробь – хочет получить новые главы к следующему четвергу! – сообщаю я. – Получается, никакого мне бала.

– Это даже не обсуждается! – кудахчет Гвенда, забирая у меня из рук телефон. – Более того, сейчас будем искать тебе подходящий наряд. Ты пойдешь на это мероприятие, даже если мне придется тащить тебя силой! – решительно заявляет она.

Суббота, 11 мая

Сбор гостей в «Хэтчердс» назначен на четыре, Гвенда уже там с самого утра, вместе с организаторами из Исторического сообщества «Редженси».

Для мероприятия они сняли магазин целиком, все пять этажей, и залы переполнены дамами в платьях пастельных цветов, кружевных шляпках и с веерами.

Пока я выглядываю среди гостей Гвенду, покупаю себе экземпляр книги «Тайные дневники сестер Беррингтон», чтобы потом подписать у автора, и направляюсь к буфету.

От одного взгляда на многоярусные подставки, где красиво разложены горки капкейков, на вазочки макаронс и пирамидки профитролей в глазури мне хочется попробовать все, и я набираю две тарелочки.

Согласна, это не очень изящно, но блюдца и впрямь крошечные. А я очень проголодалась.

– Это для подруги, – оправдываюсь я в ответ на не самый доброжелательный взгляд одной из официанток. Что, кстати, вполне может быть правдой – если мне удастся найти Гвенду.

Похоже, здесь все друг друга знают, но я в их круг пока не вхожу, так как меня приняли в «Редженси» только в феврале. Организаторы одобряют лишь несколько заявок в год по всей Великобритании, после строгого отбора: все заявители должны пройти подробный тест на знание эпохи. Я даже научилась танцевать кадриль и рил[6] по обучающим видео на «Ютьюбе».

– Вот ты где! – восклицает Гвенда, вынырнув у меня из-за спины.

От неожиданности я подпрыгиваю, и пирожные сыплются на пол и весело раскатываются в разные стороны.

– Черт возьми, ну ты меня и напугала! Вот это да, потрясающее платье! – Сразу видно, что ее наряд сшит по индивидуальным меркам, возможно в ателье, и что материал – настоящий шелк.

Не то что мое платье, взятое в аренду за двадцать девять девяносто фунтов стерлингов, из полиэстера, еще и с этикеткой, предупреждающей: «Легковоспламеняющийся материал – не подносить к источникам тепла». Мне еще пришлось его закрепить в стратегических местах безопасными булавками, которые, если откроются, пронзят меня как шпаги.

– Идем, мы уже опаздываем, – торопит меня Гвенда.

– Опаздываем куда? Патрисия О'Нил еще не приехала, – сопротивляюсь я. Но без толку. Даже хуже, Гвенда, подхватив меня за локоть, тянет за собой, огибая дам и кавалеров.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, когда она открывает дверь в подсобное помещение. Черт возьми, для такой костлявой женщины у нее весьма крепкая хватка.

– Нельзя терять времени, – бросает Гвенда, игнорируя мои вопросы.

– Вряд ли эта часть магазина открыта для посетителей, – пытаюсь переубедить ее я, но она тянет меня за собой в комнату, доверху набитую коробками с книгами.

Там она меня наконец отпускает и оборачивается:

– Так, быстро иди за мной и не шуми. – Потом толкает дверь с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН» и заходит.

– Ну эта комната уж точно не для посетителей, – вздыхаю я и снова пытаюсь ее предупредить: – Если нас тут застукают, неприятностей не оберешься. Я постоянный клиент «Хэтчердс», еще не хватало, чтобы мне запретили сюда ходить!

Тишина.

И она выбрала именно этот день, чтобы выкинуть такой номер!

– Ну ладно, – сдаюсь я. – Попробуем поймать Гвенду.

С опаской оглядевшись, открываю дверь и вхожу в комнату, похожую на какое-то техническое помещение.

В дальнем конце видна приоткрытая дверь.

– Куда же она подевалась? – бормочу себе под нос я, протискиваясь в следующую каморку, напоминающую чулан, такую же темную и тесную. – Гвенда, пожалуйста, нас же исключат из «Редженси»! А меня только-только приняли, – умоляю я ее вполголоса. Иду практически на ощупь, точнее даже на звук ее шагов, с так и прижатой к груди книгой Патрисии О'Нил, сумочкой Мэри Поппинс и блюдцем уцелевших пирожных в руке.

Тонкая завеса щекочет лицо: паутина.

– Все веселее и веселее, – бормочу себе под нос. Чем дальше я прохожу, тем плотнее сжимаются стены, и под конец я утыкаюсь в очередную невысокую дверь, даже ниже меня, причем пяди на две. Из приоткрытой створки проникает полоска света.

А потом, стоит мне ее открыть, происходит нечто странное: меня будто затягивает внутрь, а прямо в глаза светит луч прожектора, ослепляя, мешая видеть, куда иду, и…

И вот меня крепко держат сильные руки, а лицом я уткнулась в чью-то широкую грудь, и все, что я ощущаю, – это опьяняющий запах мяты и лакрицы.

– Я… – Пытаюсь отступить от человека, на которого вот так свалилась, но голова кружится так сильно, что сначала я теряю равновесие, а потом и колени подгибаются.

Нет, мне совсем не хорошо.

Падаю на спину, распластавшись на полу.

– Какого дья… – В следующий миг вокруг меня смыкается полог лиц.

– Мисс, вы в порядке? – спрашивает незнакомая мне женщина, но одно совершенно точно: судя по ее наряду, она явно из Исторического общества «Редженси».

Я снова в книжном магазине, и вокруг меня собрались все растерянные участники исторического мероприятия. Не знаю, как и где меня водила Гвенда, а также с какой целью, но я снова в зале «Хэтчердс», вот только теперь платье все в пыли, прическа, которая стоила мне двухчасовых трудов и судороги в руке, развалилась, а в довершение, падая на незнакомца, я уронила капкейк со сливками прямо в вырез платья. Отлично, теперь еще и за химчистку платить – и это если они смогут все отчистить, а то еще и залог не вернут.

А в таком виде неизвестно, позволят ли мне вообще остаться на балу.

Снимаю с платья облачко сливок и облизываю пальцы. Какая жалость, было очень вкусно.

– Она упала в обморок? – спрашивает голос, который я не узнаю.

– Головокружение? – предполагает другой.

– Должно быть, горничная слишком туго затянула корсет.

– Да какой корсет?! Хорошо, что я хотя бы платье смогла взять… Ай! – восклицаю я, ощутив укол в бок. – Так и знала, что одна из булавок откроется…

Голоса вокруг меня сливаются в единый гомон.

– На ней нет корсета?!

– Какой скандал!

– Дебютантки уже не те, что прежде.

Ну и радикалы эти реконструкторы «Возрождения Регентства»! Ну кто заглядывает под платье?

– Что за странная у вас обувь? Это не дневные туфельки, – замечает другая женщина лет пятидесяти, поднеся к носу маленькие круглые очки в золоченой оправе.

Ну да, я надела свои розовые кеды «Конверс»: учитывая длину платья, не думала, что их кто-то заметит. Мужчина из толпы делает шаг ко мне, протягивая руку в перчатке, но мне не удается разглядеть его лица – освещение тусклое, он стоит против света, а у меня все не получается сфокусировать взгляд. Могу только предположить, что он очень высокий, учитывая, что его фигура возвышается над всеми присутствующими.

– Позвольте помочь вам.

Все еще растерянная, я самостоятельно сажусь, а потом поднимаюсь, возможно, слишком быстро, потому что комната снова начинает кружиться так, что мне приходится ухватиться за книжный шкаф.

Теперь понимаю, как себя чувствует белье после стиральной машинки. И также понимаю, почему носки всегда теряют пару.

– Ого, ну меня и тряхануло, – вздыхаю я, поднимаясь на ноги. Понятия не имею, в какой мы части магазина, но этот зал «Хэтчердс» я никогда не видела. Вся обстановка будто выполнена еще в то время, лет двести назад… даже книги в кожаных переплетах на полках будто бы старинные. – Ну, в любом случае поздравляю с такой достоверной реконструкцией: тут даже атмосфера книжного магазина начала девятнадцатого века. Кто отвечал за оформление?

Из общего гомона послышались фразы вроде: «Что она говорит?», «Она бредит».

Я поняла: мы должны обязательно притвориться, что все находимся в каком-нибудь 1815 году, сделав вид, что понятия не имеем ни о какой реконструкции.

– Леди Ребекка, вот книги, которые вы заказали в прошлом месяце, – сообщает мне знакомый голос.

Поворачиваюсь к прилавку и вижу ее.

– Гвенда! – восклицаю я. – Почему же ты не остановилась, раньше, когда я тебя звала?

– Раньше? – переспрашивает она озадаченно. – Когда?

– Раньше! Когда я гналась за тобой по всему магазину, и потом мы вошли в ту… дверь. – Я указываю на стену, где должен был находиться проход, через который мы сюда попали, но теперь моя рука показывает на книжный шкаф.

– Какую дверь, леди Ребекка? – переспрашивает Гвенда.

Я уже не понимаю, кто из нас двоих сошел с ума, я или она.

– Она была там! – восклицаю я, встав рядом со шкафами. – Вот тут, прямо передо мной.

– Леди Ребекка, здесь всегда был книжный магазин, – повторяет она со спокойной улыбкой. – Вы стояли на лестнице, у самой верхней полки, а я отправилась за вашим заказом. Вот, пожалуйста, посмотрите и проверьте, эти ли книги вы просили.

Совершенно сбитая с толку, я делаю как мне говорят. «Корсар» лорда Байрона, «Удольфские тайны» Анны Радклиф и «Замок Отранто» Горация Уолпола. Все любимые готические романы леди Ребекки.

Какая-то женщина поднимает с пола мой экземпляр «Тайных дневников сестер Беррингтон» и озадаченно ее разглядывает:

– Что же это такое?

Я смотрю на нее еще более растерянно:

– Мы же ради этого собрались. Писательница приедет с минуты на минуту.

– Эта Патриция О'Нил знаменита?

– А вот «Эмма», все три тома[7], – раздается пронзительный голос Гвенды, которая кладет на прилавок мой любимый роман Джейн Остен.

Для подделок выполнены книги довольно хорошо: они будто только что вышли из переплетной мастерской девятнадцатого века. Даже кожа пахнет по-настоящему. Да, эти ребята из «Редженси» денег не жалеют!

– Вам все подходит? – спрашивает Гвенда, забирая книги у меня из рук. – Надеюсь, вы прибыли в экипаже, тогда их сможет забрать ваш кучер.

Экипаж? Кучер? Ах да! Видимо, на мероприятии запланированы какие-то сценки с участием гостей. Что ж, ладно, сыграем.

– Ну разумеется, – киваю я, как будто это все звучит логично и разумно. – Он и заберет их, чуть позже.

– Пять гиней, леди Ребекка, – сообщает мне мужчина у кассы.

– Конечно, – подтверждаю я. Пять гиней – это чуть больше пяти фунтов, но за сувениры цена приемлемая. – Я оплачу приложением, – говорю я им, вытаскиваю телефон и открываю электронный бумажник.

Протягиваю смартфон кассиру, но он, оцепенев, только смотрит на меня:

– Что прикажете делать с этим устройством?

Ах, точно, на исторической реконструкции не допускается использование каких-либо технологий.

– У меня есть наличные. – Достаю банкноту, протягиваю ему.

– Мы не принимаем денежные знаки других стран, – возражает он и возвращает мне деньги.

– Ее выпустил банк Англии. Видите изображение нашего короля?

– Но это не наш король, – снова возражает он.

Забрав деньги, я запихиваю их в свою прогулочную сумочку из нейлона, расшитую пластиковыми жемчужинами, в которую еле влез мой набор скорой помощи.

– Хорошо, запишите на мой счет.

– Леди Ребекка! Вот вы где! А я боялась, что потеряла вас! Снова, – восклицает вошедшая в магазин девушка, выделив последнее слово. Она примерно моего возраста, одета как горничная. Я ее не знаю, но лицо мне отчего-то знакомо.

– Прошу прощения? – озадаченно переспрашиваю я.

– Ваша тетя ищет вас повсюду, по всему «Фортнум и Мэйсон»[8]! Поспешите, уже почти время чая.

– Но куда?

– Леди Ребекка крайне неудачно упала с лесенки, – сообщает ей Гвенда. – Боюсь, она немного не в себе.

– Святые небеса, надеюсь, вы ничего себе не повредили, иначе мной будут очень недовольны! – озабоченно замечает девушка. – И что произошло с вашим платьем, его надо чинить, а ваши волосы… Ох, ну и влетит мне в этот раз!

– Влетит от кого? И какое тебе дело до моего платья?

– Миссис Фэннинг, леди Ребекка что, ударилась головой? Она меня не узнает, – вздыхает девушка. – Я Люси.

– Люси, – в замешательстве повторяю я. Не знаю я никакую Люси, это уж точно.

– Ваша горничная. Мы вместе вышли с леди Кальпурнией за покупками, а теперь нам пора домой, нас ждут к чаю ваш кузен Арчибальд и ваш дядя Элджернон, если, конечно, он уже проснулся после своего дневного отдыха.

Горничная Люси, тетя Кальпурния, дядя Элджернон и кузен Арчибальд – моя выдуманная семья.

– А дом где находится? – интересуюсь я, чтобы получить еще подтверждение.

– Где и всегда, – озабоченно откликается девушка. – На Чарльз-стрит.

– В Мэйфере, – уточняю я.

– О, слава небесам, хотя бы это вы помните! – радуется Люси, беря меня под руку и выходя на улицу под насмешливыми взглядами присутствующих.

Улицу я не узнаю: единственное, что мне знакомо, – так это сама вывеска книжного «Хэтчердс», откуда мы только что вышли, и его витрины из квадратиков стекла в черных деревянных рамах.

Прямо рядом с «Фортнум и Мэйсон».

Получается, мы должны быть на улице Пикадилли, вот только она совсем не похожа на улицу Пикадилли: никаких красных двухэтажных автобусов, ни кэбов, ни вообще каких-либо механических средств передвижения. Только экипажи и лошади.

– Мы точно в Лондоне? – спрашиваю я у Люси.

– Где же еще?

Покачав головой, достаю телефон, собираясь открыть карты и по геолокации определить место.

Нет соединения. Телефон никак не ловит интернет, а вай-фай не видит доступа поблизости.

– Что это за прибор такой?

– Люси, может, перестанем на минуточку притворяться? Не понимаю, что происходит и как мы тут вообще оказались.

– Я же вам говорила, леди Ребекка, мы были в «Фортнум…».

– И не называй меня «леди Ребекка». Я не леди.

Но она от моих слов только смеется.

– Вы каждый раз говорите мне не называть вас «леди», и каждый раз я отвечаю, что это невозможно.

Я ошеломленно оглядываюсь по сторонам: вокруг все одеты в наряды эпохи Регентства, выполненные с точностью до мельчайших деталей, да и экипажи не могли сделать организаторы любительской исторической реконструкции.

– Ну конечно, мы на съемках! – восклицаю я. Вот дурочка, что сразу не подумала! В Лондоне всегда проходят пышные съемки какого-нибудь исторического блокбастера. – Прошу прощения, – останавливаю я прохожего. – Какой фильм снимают?

Мужчина, одетый как денди в духе Джорджа Бруммеля[9], окидывает меня взглядом с ног до головы:

– Фильм?

– Или сериал? – добавляю я. – Снимает «Нетфликс»? Или «Амазон»?

Однако мужчина качает головой и уходит, не удостоив меня ответом.

– Мог бы и ответить, грубиян! – кричу я ему вслед.

– Леди Ребекка, умоляю вас, девушке не пристало вот так останавливать незнакомых мужчин на улице. Так поступают только авантюристки, – шепчет мне Люси.

– Скандал, скандал! – вопит рядом мальчишка лет одиннадцати на вид с охапкой газет в руках. – Цены снова растут! Зерно стоило пятьдесят два шиллинга, а теперь семьдесят шесть!

– Леди Ребекка, мне неприятно настаивать, но мы очень опаздываем.

Я уже ничего не понимаю. Мне нужен какой-то ориентир, тот, который не сможет изменить никакая телекомпания.

– Река, – говорю я. – Идем на Вестминстерский мост.

– Но ваша тетя… – начинает Люси.

– На Вестминстерский мост, Люси, немедленно.

Вздохнув, она сдается и тащит меня быстрым шагом по улице Хэймаркет. Но там, где должна быть Трафальгарская площадь с памятником адмиралу Нельсону, стоят другие здания. То же самое происходит, когда мы проходим по улице, которую Люси назвала Парламент-стрит, но последней каплей становится вид с моста через Темзу.

– Вот и Вестминстерский мост, леди Ребекка, – устало объявляет Люси.

– Это не может быть Вестминс… – Я судорожно ловлю ртом воздух и взглядом ищу ориентиры, которые должны тут быть и которых нет.

Где колесо обозрения?

И почему по реке плывут только парусные и весельные лодки?

И парламент не такой, как я его помню, не хватает…

– А что случилось с Биг-Беном? – спрашиваю дрожащим голосом.

– А кто это? Уважаемый человек?

– Это не человек. Биг-Бен – это часы, – отвечаю я.

– Часы с именем? Какое сумасбродство.

– Это башня с часами, самое знаковое здание в Лондоне, она должна быть там. – Я нервно указываю на место, где должен стоять Биг-Бен. – Ее начали строить в тысяча восемьсот… – Но закончить фразу «в тысяча восемьсот сорок третьем году» я не могу.

Взгляд падает на запястье правой руки: на браслет, сплетенный из голубых и золотых лент, из тех, которыми обменялись леди Ребекка с подругой Эмили. Но когда я отправлялась на мероприятие, никакого браслета у меня не было.

– Мадам, прошу вас, – умоляюще обращаюсь я к женщине, одетой в точности как я сама, в сопровождении девушки, одетой как Люси. – Скажите, какой сегодня день?

– Суббота, – любезно отвечает она. – Одиннадцатое мая.

– Одиннадцатое мая какого года? – уточняю я.

Она удивленно хлопает ресницами:

– Тысяча восемьсот шестнадцатого года, разумеется.

1816 год.

Тысяча. Восемьсот. Шестнадцатый.

Воскресенье, 12 мая, 1816 год

2

– Она просыпается, – объявляет голос, стоит мне только с трудом открыть глаза. – Она весь день проспала, доктор.

Я лежу на кровати, до самой шеи укрытая простыней.

– Никаких телесных повреждений я не вижу, жара тоже нет – я бы сказал, что это простая слабость. Велите подать хороший обед, и ей во мгновение ока станет лучше, – подтверждает серьезный на вид лысый мужчина с парой круглых очков на носу.

Наверное, меня отвезли в больницу.

– Послушайте, доктор, мне гораздо лучше, – звонко объявляю я. – Вы не поверите, но мне приснился такой нелепый сон, я оказалась в Лондоне, в тысяча восемьсот шестнадцатом году: там были экипажи, лошади… и никакого Биг-Бена!

Доктор качает головой:

– Возможно, я пропишу вам еще и тоник. У вас классический случай голодания перед дебютом: каждую неделю я вижу с десяток барышень, которые почти отказываются от еды перед своим первым выходом в свет.

Дебют? Выход в свет? Я резко сажусь и тут же вижу, что комната, в которой нахожусь, совсем не похожа на больничную палату: стены задрапированы роскошными тканями в лавандовых, белых и золотистых тонах, мебель тоже украшена изысканной резьбой. Вокруг кровати с балдахином стоят, помимо доктора, женщина лет за пятьдесят с озабоченным лицом и молодой человек, на вид едва ли старше меня, высокий, худощавый, с копной растрепанных светлых волос, который явно посмеивается в усы.

Все лица мне знакомы, хотя ни одного из них я в жизни не встречала.

– О боже! – восклицаю я и падаю обратно на подушки. Молодой человек ободряюще хлопает меня по руке:

– Ну и напугала ты нас, кузина! Тебя принесли без чувств, обмякшую, как пустой мешок.

– Арчи? – едва слышно говорю я.

– С ней все в порядке, доктор, видите, она меня узнает, – объявляет он, а потом указывает на женщину у изножья кровати: – А это…

– Тетя… – Я медлю. Это может быть только она. – Кальпурния?

– Убедились? Все у Ребекки хорошо с головой.

– Но, доктор Уинслоу, – возражает тетя, – Ребекка отнюдь не голодает, она ест все подряд и так, что мне нередко приходится ее останавливать и напоминать, как вести себя за столом!

– В чем Ребекка себя не ограничивает, так это в еде, – скорее уж в сне, учитывая, что читает она ночи напролет, – насмешливо сообщает Арчи.

Доктор Уинслоу неодобрительно качает головой:

– Чтение – не лучшее занятие для юных леди. Их неокрепшие умы не выносят такой нагрузки и концентрации, а некоторые внушения и вовсе могут вызвать воспаление мозга.

– Что вообще за чушь! – возмущенно восклицаю я. – Вы где, черт побери, учились?! В какой-нибудь группе любителей заговоров в интернете?

В комнате воцаряется гробовая тишина, и доктор напыщенно выпячивает грудь.

– Образование я получил в стенах самого престижного учреждения Лондона и могу похвастаться пациентами среди самых уважаемых представителей знати. И за всю мою карьеру меня ни разу так не оскорбляли. Маркиз, – повернувшись к кузену Арчи, рявкает он, – в защиту своей профессиональной чести и достоинства сообщаю, что более не нахожусь в распоряжении вашей семьи. – И с этими словами он захлопывает чемоданчик и выходит из комнаты.

Тетя прожигает меня взглядом и выбегает следом за этим ощипанным петухом Уинслоу.

– Доктор, подождите! Простите мою племянницу, она не в себе!

Арчи же остается и сейчас меряет комнату широкими шагами.

– Ребекка, как глава этой семьи и твой опекун я не могу не упрекнуть тебя за выбор подобных непроизносимых слов, которые девушка из благородной семьи не имеет права употреблять. – Он останавливается у изножья кровати, скрестив руки на груди. – Но как кузен могу лишь поблагодарить за то, что избавила нас от этого шарлатана, который в прошлый раз чуть меня не убил своим кровопусканием.

– Да у него самого воспаление мозга, – возмущаюсь я, надувшись и тоже сложив руки.

– И я признаю, что ты права, Ребекка. – Арчи садится рядом. – Но постарайся уж держать себя в руках, иначе матушка решит, что ты и правда потеряла рассудок.

– Ничего я не теряла и вообще никогда не чувствовала себя настолько живой и разумной! – пытаюсь объяснить я.

– Придумаешь что угодно, лишь бы избежать дебюта, а? – шутливо замечает Арчи, уступая место Люси, которая как раз входит в комнату с подносом, нагруженным всякой всячиной. Ставит она его поближе ко мне, на прикроватный столик.

– Люси! – в панике восклицаю я. Все просто чудовищно реально. Но это не может быть взаправду! Я щиплю себя за руку, и боль как раз настоящая, без всякого сомнения. Я не могу дышать. Не могу дышать! – Моя сумочка! Где сумочка?

Люси поднимает ее с туалетного столика.

– Та, с которой вы ходили накануне?

– Да, умоляю, дай ее мне, – задыхаясь, прошу ее я.

А получив, роюсь в содержимом, которое ухитрилась туда впихнуть, чудом не разорвав. Наконец нахожу ингалятор от астмы.

Я спасена.

Арчи озадаченно смотрит на меня:

– Что ты собираешься делать с этим предметом?

– Пытаюсь не задохнуться.

Он качает головой, мое поведение его явно позабавило.

– Вечно ты что-нибудь придумаешь. Поешь и отдыхай, завтра тебя ждет очередной поход по магазинам. И постарайся вести себя так, чтобы тебя не выгнали еще и из ателье миссис Триод. Ладно доктор, но потерю модистки матушка тебе никогда не простит.

– Модистки, – повторяю я, точно загипнотизированная.

– Ты обожаешь ходить на примерку платьев. Да брось, каким бы ни было потрясение, нет ничего, с чем бы не справились горячие булочки миссис Брай!

Ласково похлопав меня по голове, Арчи уходит.

Люси, Арчи, тетя Кальпурния, Чарльз-стрит и 1816 год: я оказалась в своей собственной истории, той, что написала в дневнике.

И как мне теперь отсюда выбраться?

Понедельник, 13 мая, 1816 год

3

Шум и громкие голоса выдергивают меня из беспокойного, хотя и глубокого сна. Вчера вечером после ужина я снова улеглась спать – точнее, размышляла о том, что же делать, пока не уснула.

Выхожу из комнаты в коридор, который оформлен как в роскошном отеле: двери в комнаты белые и двустворчатые, стены обшиты деревянными панелями, паркет отполирован так, что поблескивает, точно шелк. Иду на шум к парадной лестнице, широкой и изящно изогнутой, которая ведет к выходу. Прижимаюсь к балюстраде, пытаясь подглядеть, что происходит.

– Ох уж эти новомодные ухищрения! – сварливо ворчит мужчина лет пятидесяти с выступающим животом и голосом, который отражается от белого мрамора холла. Мне неожиданно хочется назвать пространство холлом, потому что с этими его парчовыми занавесями, картинами маслом, хрустальной люстрой его можно вообще отелем «Ритц» представить – не хватает только стойки регистрации. Не то чтобы меня можно было назвать завсегдатаем этого роскошного отеля. На самом деле я видела его только в фильме «Ноттинг-Хилл», в той сцене, где Хью Грант притворился журналистом, чтобы взять интервью у Джулии Робертс для журнала «Лошади и гончие».

– Куда катится мир! – продолжает возмущаться мужчина, которого я все еще вижу только со спины.

– Элджернон, однажды во всех домах он появится! – убежденно возражает Арчи, удовлетворенно оглядывая три огромных деревянных ящика, наставленных друг на друга у входа.

Элджернон! Это дядя Элджернон!

Он поворачивается в мою сторону, и я вижу его лицо. Это точно он, как я его и рисовала! Красный нос, маленькие темные глазки и напудренный парик.

– Леди Ребекка, как замечательно видеть, что вы встали! Хотя и не оделись, – приветствует меня Люси с легким укором и пытается надеть на меня тяжелый плотный пеньюар. Меня окутывает теплом, и тогда я понимаю, что замерзла.

– Кстати, об одежде. Что случилось с моими трусиками, Люси? – спрашиваю я. Когда меня принесли сюда, кто-то меня раздел и облачил в ночную рубашку, но нижнего белья я с тех пор так и не нашла.

– «Трусики»?! Я избавилась от этого недостойного предмета вашего гардероба до того, как их успела увидеть ваша тетя! Не представляю, как вы достали это безобразие, подходящее разве что продажной женщине, но девушка вашего происхождения никогда не должна надевать ничего подобного! Хорошо хоть, я успела их сжечь.

Сжечь?! Надо спрятать сумочку с моими запасами из будущего, пока она и их не сожгла! А учитывая, что там у меня телефон, документы, необходимые лекарства и прокладки, спрятать надо очень хорошо.

– А ходить без всего более прилично? – восклицаю я.

Но Люси мои неудобства не интересуют:

– Идемте, я помогу вам одеться. Завтрак подан, в комнате хорошо натоплено, и я принесла вам горячий шоколад, – зовет меня она.

Одежда, которую Люси достает из шкафа в моей комнате, ни в какое сравнение не идет с моим взятым в аренду платьем: изысканное батистовое нижнее белье, нижняя рубашка, отделанная кружевом шантильи, нижняя юбка и, наконец, платье из поблескивающего и расшитого шелка, пахнущего розовой водой. Не знаю, сколько могут стоить такие наряды, но не сомневаюсь, что не могу их себе позволить. Хотя я еще не до конца поняла, где нахожусь и что делаю.

И, будто всего вышеупомянутого недостаточно, меня ждет зрелище – иначе я не могу это определить – в обеденном зале. Большое французское окно выходит на сад цветущих глициний за домом, который тянется насколько хватает глаз, и свет играет на росписи-тромплёй[10] на потолке. На столе сервирован завтрак, и даже он выглядит как в роскошном отеле. Может, даже лучше, чем в «Ритце», говорю я самой себе.

Я зачарованно окидываю блюда жадным взглядом, все чувства обострились от запаха жареного хлеба, топленого масла, хрустящего бекона…

– И что, вы не наброситесь на еду, как и всегда, пока не спустилась ваша тетя? – уточняет Люси.

– А я могу… могу попробовать все? – запинаюсь я. Не знаю, сколько еще это все продлится, но считаю справедливым компенсировать психологическую травму обильным завтраком.

– Разумеется, леди Ребекка. Но, как правило, вы так не мешкаете.

Если я так всегда и поступаю, то к чему вызывать подозрения?

Я тут же наливаю себе щедрую порцию горячего шоколада.

– Для мая в этом году холодно, – замечаю я вслух.

– Весна и думать про нас забыла. И снегопад на Пасху не предвещает ничего хорошего.

Ах, точно, 1816 год – тот самый год без лета[11]. Ну и угораздило же меня!

В зал входит Арчи вместе с дядей Элджерноном, который все еще ворчит ему вслед:

– Полная чушь! Что может быть удобнее, чем ночной горшок в каждом уголке дома на случай надобности? С чего бы это я должен у себя дома по нужде отправляться в отдельную комнату и использовать это… это… сиденье?

– Потому что так все будет сливаться в канализацию, а не в наш же сад, – объясняет ему Арчи.

– Так делали всегда, не вижу причин что-либо менять! – возражает дядя Элджернон. – Сначала ты велел заменить все канделябры газовым освещением, теперь это… это…

– Уборная со спуском воды, – подсказывает мой кузен, с торжествующим видом скрестив руки на груди.

Так вот что было в ящиках! Ватерклозет!

Мне хочется расцеловать Арчи за это решение установить туалет, еще и такое своевременное! Я терпела с прошлого вечера, но сегодня утром сдалась и воспользовалась фарфоровым горшком, спрятанным под кроватью. Было, мягко сказать, отвратительно. В особенности еще и потому, что потом я не знала, что с ним делать, и в итоге выплеснула в камин. И хорошо, что больше там ничего не было.

– С добрым утром, Ребекка, сегодня ты выглядишь гораздо лучше, – приветствует меня Арчи, не обращая внимания на недовольство дяди.

– А слугам что делать, если не надо больше опустошать ночные горшки? – возмущенно пыхтит дальше дядя Элджернон. – Ты представляешь, сколько из них потеряют работу? Мы несем перед ними ответственность!

– Дядя, ты так великодушен, что заботишься о том, к каким социальным последствиям может привести распространение туалетных комнат, – с завуалированным сарказмом замечаю я, пытаясь сдержать смех. Дядя Элджернон тоже в точности такой, как я его представляла, даже по характеру.

– Видишь, Арчибальд, даже Ребекка со мной согласна. Здравствуй, дорогая, – говорит дядя, не уловив иронии. – Помяни мое слово, у этих уборных нет будущего, – продолжает он, запихнув в рот одно из пирожных с кремом, расставленных на хрустальной подставке.

– Кто знает, какие иные улучшения привез с собой наш новый сосед в дом Фрэзеров? – спрашивает Арчи вслух, выглянув из окна.

– Фрэзеры переехали? – растерянно спрашиваю я у Люси шепотом, чтобы больше никто не услышал.

– Когда Эмили вышла замуж в сентябре, они выставили дом на продажу и перебрались поближе к особняку ее супруга, на Ганновер-стрит, – отвечает Люси. – А их дом два месяца назад купил загадочный господин.

Новость застает меня врасплох. В своей истории я описала свадьбу Эмили и виконта Максима Дювиля, но про то, что они продали дом, там не было.

– А неизвестно, кто его купил?

– Пока, кроме рабочих, которые его модернизировали, никого не было видно, – отвечает на этот раз Арчи. – Но это без сомнения человек передовой. Надеюсь, что, когда новый владелец въедет, он устроит торжество и пригласит нас. Кто знает, какие еще чудеса скрываются внутри!

– Это определенно не джентльмен с титулами, – фыркает дядя, облизывая пальцы, и утаскивает себе на тарелку кусок кростаты. – А то я бы встретил его в Парламенте.

– Может, у него и нет титулов, но кто сказал, что он не джентльмен? – размышляю я.

– Был бы джентльменом, первым делом зашел бы представиться.

– Кто не джентльмен? – переспрашивает тетя Кальпурния, входя в столовую с, как я полагаю, своей горничной, которая несет в руках шляпку и верхнюю одежду.

– Наш новый сосед, – отвечает Арчи.

– Если он не холостяк, нас это не интересует, – коротко отвечает тетя. – Ребекка, ты еще не готова? Нас ждут на последнюю примерку твоего приданого. – А потом она обращается к горничной: – Дора, скажи кучеру закладывать экипаж. Хотя мы и можем дойти до Болтон-стрит пешком, похоже, ожидается дождь, а я не хочу промокнуть. Люси, сходи за мантильей Ребекки, мы уже опаздываем. Леди Сефтон тоже вскоре прибудет в ателье миссис Триод: она хочет увидеть платье, в котором ты будешь представлена ко двору.

Я чуть не давлюсь шоколадом:

– Представлена ко д-д-двору? – Этого я тоже не писала!

– Не делай вид, что забыла, Ребекка, – укоряет меня тетя. – Уже прошло достаточно времени, траур по твоим дорогим родителям закончен, от болезни ты оправилась, больше откладывать нельзя.

– Дебютантка в двадцать один год! Она точно будет самой старой. Потратим больше на белила, чем на платья, – ехидничает дядя, протягивая руку к последней роскошной меренге и забирает ее у меня практически из рук. – Это лучше съем я. Никто не захочет себе прожорливую жену.

– А прожорливый муж зато в самый раз? – сквозь зубы отвечаю я. Мне в самом деле очень хотелось попробовать это пирожное: судя по тому, как его надкусывает дядя, это настоящее ванильное облачко.

– Леди Сефтон предложила представить тебя королеве как крестная. Такую возможность нельзя упускать.

– Ко… королеве… – Я с трудом сглатываю. Вот этого я уж точно не писала! Мне нужна Гвенда, и прямо сейчас.

– Я не могу представить тебя ко двору, так как меня саму не представляли. – Тут все правильно, тетя Кальпурния по моей истории – дочь богатых торговцев без титула. Она вышла замуж за младшего брата моего отца и родила Арчи. Овдовев, пятнадцать лет назад она вышла замуж за Элджернона Бельфора. – Твой отец был маркизом Леннокса, и происхождение рода Шеридан требует, чтобы тебя представили ее величеству. Леди Сефтон великодушна и мила, она сумеет искусно провести тебя через все сложности. Кроме того, она еще и большой друг регента.

– А еще поставщица его любовниц, – посмеивается Арчи, беспечно прислонившись к стене.

– Не говори непристойностей, Арчибальд! – укоряет его мать.

– Но это же правда, – настаивает он.

– Что? – с любопытством переспрашиваю я.

– Лучше бы ты помолчал, Арчибальд! – предостерегает его тетя Кальпурния так пылко, что ее горничная вздрагивает, пытаясь завязать ленты шляпки.

Но Арчи и бровью не ведет:

– Много лет назад леди Сефтон ввела в общество Мэри Фитцхербрет, и так успешно, что принц-регент назначил ее своей официальной любовницей.

– Когда леди Джерси перестала так хорошо согревать ему постель, – оживленно добавляет дядя, который обожает сплетни. Дядя Элджернон в моей истории – третий сын разорившегося барона, который благодаря своей некогда приятной наружности сумел обручиться с богатой вдовой Кальпурнией Шеридан, обеспечив себе безбедную жизнь в высшем обществе. Хотя сейчас от его былой красоты остались лишь воспоминания.

– Я запрещаю вам подобные речи в присутствии меня и Ребекки! – взрывается тетя Кальпурния. – Мы не в игорном доме, и я прошу соблюдать приличия! Ребекка, нам пора.

– До ателье мне надо заглянуть в «Хэтчердс», – говорю я, вспомнив, что Болтон-стрит всего в нескольких минутах от Пикадилли.

– Еще книги? – спрашивает дядя с набитым ртом, и крошки летят во все стороны. – Будешь много читать, окосеешь, и никто тебя замуж не возьмет!

– У Ребекки такое приданое, что, будь у нее хоть рог во лбу, все бы сделали вид, что не замечают, – шутит Арчи нам вслед, и мы выходим.

Мне удается вырвать у тети разрешение зайти в «Хэтчердс» вместе с Люси, а она пока отправится к модистке проследить, что все подготовили для примерки.

Тетя Кальпурния считает меня дочерью, о которой всегда мечтала, поэтому ни в чем не может мне отказать.

Дойдя до магазина, на пороге я сталкиваюсь с высоким элегантным мужчиной, который приветствует меня, слегка приподняв цилиндр и как-то странно улыбнувшись. И это не любезная улыбка – так скорее приветствуют старого знакомого.

И он просто ошеломительно красив. Я никогда не встречала таких мужчин, ни в этом времени, ни в будущем.

– Добрый день, – весело здоровается он, будто вместо этого хочет сказать: «Вот так встреча».

Но мозг у меня уже отключился, я и полслова выдавить не могу.

– Я его знаю? – спрашиваю у Люси, когда мужчина отходит.

– Этого, с лицом настоящего негодяя? Искренне надеюсь, что нет, леди Ребекка.

– Но он со мной поздоровался.

– Эти дешевые франты всегда в поисках легких побед. Лучше держитесь от них подальше. И идемте быстрее, иначе мы опоздаем.

– Подожди здесь, Люси, – прошу я, прежде чем зайти в магазин. – У меня личное дело.

– Но, леди Ребекка, если ваша тетя узнает, что я оставила вас одну…

– Но тетя не узнает, – отрезаю я. – Это книжный магазин, а не курильня.

И пока она приходит в себя от моего резкого замечания, я вхожу в книжный и вижу за прилавком Гвенду, которая листает какой-то огромный том.

– Нам нужно поговорить, – выпаливаю я, повернув на двери табличку с «открыто» на «закрыто». – Сейчас же, Гвенда!

– Какие грубые манеры, – замечает она, поправляя очки на носу.

– Оставь мои манеры в покое! У меня проблема, и устроила ее мне ты, так что ты и решай, прямо сейчас. – Я подхожу к прилавку, чтобы посмотреть ей в глаза. – Где мы? Что случилось на реконструкции? Почему там, снаружи, не тот Лондон, который я знаю? Почему все постоянно говорят мне, что мы в тысяча восемьсот шестнадцатом году? – выпаливаю я вопросы один за другим.

Гвенда же смотрит на меня абсолютно безмятежно:

– Потому что мы действительно в тысяча восемьсот шестнадцатом году, Ребекка.

– Ты прекрасно знала, куда мы попадем, когда тащила меня в подсобку из того магазина, и не притворяйся дурочкой! Мне нужны ответы, и немедленно, – стукаю я кулаком по прилавку.

– Может, ты сначала успокоишься?

– Успокоиться?! Да я больше ничего не знаю! Ни где я, ни даже с кем!

– Да все ты прекрасно знаешь: и тетю Кальпурнию, и дядю Элджернона, и Арчи… – миролюбиво перечисляет она.

– Почему я, точнее, мы оказались в моей истории из дневника? И почему случается то, о чем я не писала? Вроде моего дебюта или того, что семья Эмили продала дом?

– Потому что мы не в твоей истории, Ребекка, – больше не в ней. Это Лондон тысяча восемьсот шестнадцатого года. Настоящий Лондон начала века.

Настоящий Лондон? То есть мы больше не в моей истории, а в Истории?

– То есть ты хочешь сказать, что все это взаправду?! – Ну вот, снова начинает душить паника. – Как это, черт побери, возможно?

– Ну ладно, – наконец серьезно говорит Гвенда. Поправляет на носу очки и торжественно смотрит на меня: – Я смогу объяснить, что происходит, но для этого ты должна мне поверить.

Еще чуть-чуть, и я расплачусь.

– Во что я должна поверить?

– В пространственно-временные парадоксы.

– Парадоксы? То есть путешествия во времени?! – Я судорожно ловлю ртом воздух. – Но это все выдумки!

– Какие выдумки, физика – это наука, – вскидывается она.

– Важно не то, что это наука, а как ее интерпретировать.

– Я покажу тебе так, чтобы ты смогла это понять. – Гвенда берет листок, гусиное перо и проводит линию от одного края до другого. – Если думать о времени как о прямой линии с движением только вперед, переместиться назад невозможно. Но это не так. Видишь? Тут у нас настоящее, где мы находились в субботу, а тут, – указывает она на вторую точку, – тысяча восемьсот шестнадцатый год. – Гвенда складывает листок, согнув его так, что две точки сходятся вместе. – И вот, из настоящего можно вернуться в прошлое.

– Время схлопнулось и поглотило само себя? – неуверенно переспрашиваю я. Все кажется каким-то безумием.

– Не совсем, но так проще всего объяснить тебе, что то, что произошло, вполне возможно. Как видишь, это не совсем путешествие: мы были в Лондоне и в Лондоне остались. Мы не переместились в пространстве, потому что наслоились только временные координаты.

– Ладно, притворимся, что все так, как ты говоришь…

– Все действительно так, как я говорю, – раздосадованно возражает она.

– Хорошо, и как мне вернуться в настоящее? Или в будущее, как уж тут.

– Должен открыться проход.

– И как часто он открывается? Раз в неделю? Раз в месяц? – Я встревоженно сглатываю. – Раз в год?

– Никакой закономерности нет, и предугадать последовательность открытий невозможно. Нужно ждать, пока закроется один, чтобы высчитать другой. – Сказав это, Гвенда берет стопку листов, плотно исписанных формулами, цифрами и декартовыми графиками, которые для меня ничего не значат. – Я над этим работаю. Но не беспокойся, вряд ли придется ждать дольше трех месяцев.

– Три месяца? – потрясенно переспрашиваю я. – А кто будет платить аренду следующие три месяца? А работа? Меня уволят! И профессор Салли ждет первые главы новой диссертации к четвергу… Ты и раньше вот так путешествовала в прошлое?

– Нет, – с улыбкой отвечает она, ни капельки не беспокоясь.

– Черт! – восклицаю я в ужасе. – О черт! – повторяю снова, на этот раз громче. – Это правда… все это правда. – Воздух не поступает в легкие, пульс наверняка под двести, и голова кружится. – М-мне надо присесть.

Гвенда пододвигает мне скамеечку, и я падаю на сиденье, уже запустив руку в сумку в поисках ингалятора. Вдох… выдох… вдох… выдох.

– И в этот первый раз тебе пришло в голову сразу же взять меня с собой? – спрашиваю я, как только дыхание восстанавливается.

– Разве ты не повторяла постоянно, что чувствуешь себя девушкой из другой эпохи? – возражает она с самым что ни на есть естественным видом. – И вот ты в другой эпохе!

– Но это же просто такое выражение! – возмущаюсь я. – Что мне теперь делать в тысяча восемьсот шестнадцатом году целых три месяца?

– Делай то, что бы сделала леди Ребекка, – как само собой разумеется, отвечает она. – Зачем тебе спешить в настоящее, в эту каморку под крышей, где даже ходить нужно, опустив голову, или в библиотеку, разбирать книги? У тебя такой шанс пожить в Лондоне эпохи Регентства, и тебе предстоит первый выход в свет! Смотри на этот новый опыт с радостью, а не трепыхайся, точно свежепойманный карп.

Куда я спешу? Ну, я… мне… и вообще мне…

– Подумай, – подначивает меня Гвенда. – Живи собственной жизнью, а не наблюдая за другими.

– Жить как дебютантка? – как попугай повторяю я.

– Жить как дебютантка! – радостным эхом подтверждает Гвенда. – Ты леди или кто? Наслаждайся праздниками, балами, чаем, театром, прогулками по Гайд-парку… галантными ухаживаниями, – подмигнув, добавляет она.

Я слушаю, взвешивая значение каждого слова. Жить как дебютантка в Лондоне 1816 года.

– Ты своими глазами увидишь Историю, ту самую, которую всегда изучала только по книгам, – добавляет Гвенда.

Точно! А вот это уже заманчивая идея. Сколько бы информации я собрала для своей диссертации! Я бы написала то, чего никогда не писали раньше!

– Все-таки не такая и плохая идея, а? – поддразнивает она меня. – Видишь, мы все же нашли способ отправить тебя в путешествие! Назло всем твоим маршрутам, высчитанным по картам, – с довольным видом замечает она.

– Есть ли какие-то важные правила, которым надо следовать?

– Правил нет, – отвечает Гвенда, – но есть предостережения.

– И какие же?

– Надо быть очень осторожной. Любое действие, совершенное в прошлом, меняет будущее, всегда помни об этом: не подвергай свою жизнь опасности, не дай себя убить…

– А есть такая вероятность? – вытаращившись на нее, уточняю я.

– Служба столичной полиции будет основана только в тысяча восемьсот двадцать девятом году, – решительно заявляет она. – А медицина не справляется даже с безобидными для нас заболеваниями.

– Точно. – Прижимаю к груди сумочку со ставшим еще более ценным набором скорой помощи.

– И постарайся не забеременеть.

На это я покатываюсь со смеху.

– Тут никакой опасности нет, – заверяю ее. – Менее сексуально активного человека, чем я, не найти во всем Соединенном Королевстве.

– С переносами во времени не шутят.

– Не дать себя убить и не забеременеть, – повторяю я, повернувшись к выходу. – С этим я справлюсь.

– И не влюбись, – советует мне вслед Гвенда.

А вот про это я не подумала.

– Это тоже влияет на перенос во времени?

– Нет, это влияет на мозги: когда влюбляешься, перестаешь думать.

4

– Дорогая, выпрями плечи, иначе миссис Триод неправильно снимет мерки, – велит мне тетя, в очередной раз укоряя за плохую осанку.

Ателье миссис Триод самое изысканное во всем Лондоне, а его хозяйка – Коко Шанель эпохи Регентства. Меня съедает любопытство, и стоять смирно, как манекен, я не могу: у меня руки чешутся открыть и рассмотреть веера или примерить шляпки. Это место насыщает мою потребность в прекрасном: в кружевах, лентах и пастельных цветах.

Миссис Триод создает платья даже для королевской семьи, и все заглядывавшие к ней сегодня клиенты просили хоть одним глазком взглянуть на свадебное платье, которое она сшила для принцессы Шарлотты. Но, как настоящий профессионал, миссис Триод не раскрыла ни единой детали.

– А правду говорят, что оно стоило десять тысяч фунтов? – спрашивает недавно вошедшая женщина.

– Учитывая, что платить будете не вы, леди Осборн, не вижу причин для беспокойства.

Сколько?! Десять тысяч фунтов – годовой доход мистера Дарси и соответствует примерно тридцати тысячам фунтов в будущем.

– Даже платье Кейт Миддлтон столько не стоило, а ее свадьбу транслировали в прямом эфире по всему миру, – замечаю я.

– Кейт Миддлтон? – равнодушно переспрашивает миссис Триод. – Не представляю, кто эта леди.

– Она удачно вышла замуж? – спрашивает леди Осборн.

– Жаловаться ей не на что, – отвечаю я, улыбаясь. Какие они смешные, понятия не имеют, что говорят о будущей – во всех смыслах – королеве. – Разве что, может, на золовку.

– Леди Ребекка, прошу вас стоять смирно, иначе подол всех ваших платьев будет кривой. И как так случилось, что вы стали выше, чем в прошлый раз? Теперь придется их удлинять.

– И расширять, разумеется, – добавляет тонкий, но надоедливый и язвительный голосок. Поворачиваюсь и вижу прямо перед собой леди Аузонию Осборн, именно такую, как я ее себе представляла и рисовала. Будь в Лондоне свои «Дрянные девчонки», леди Аузония была бы Реджиной Джордж: язвительная, самодовольная, тщеславная и расчетливая, ничего хорошего от нее не слышал никто. Леди Осборн, которая интересовалась платьем принцессы, должно быть, ее мать.

– Итак, слухи подтвердились: наконец наступило время выйти в свет и Ребекке Шеридан. Лучше поздно, чем никогда.

Невероятно, здесь и правда живут все те люди, которых я придумала! Тут я задумываюсь: действительно ли их сочинила я или они на самом деле существовали?

– Мы закончили, – сообщает миссис Триод. – Теперь можете примерить перчатки, шляпки и все прочее.

– Мэгги Блайдж, похоже, проглотила цепня, чтобы вернуть себе талию, – произносит Аузония, подойдя ко мне под предлогом выбора шали. – Я предпочитаю выпить немного уксуса перед едой, и аппетита как не бывало. Тебе следовало бы попробовать. Хотя, учитывая, что сезон вот-вот начнется, это уже напрасный труд… может, ты могла бы продержаться до следующего года. И так крайне маловероятно, что ты сразу же найдешь супруга, в твоем-то возрасте… Ой! – Аузония хлопает по руке девушку-помощницу, которая потянулась развязать ей ленты головного убора. – Поаккуратнее! Это кружево стоит больше, чем ты заработаешь за год! – И сквозь зубы добавляет: «Деревенщина». Но дрожащая от упрека девушка вряд ли ее слышит.

– Поверю тебе на слово, Аузония, ты же в этом деле эксперт: это твой третий сезон после дебюта, но предложения ты так и не получила, верно? – Я тоже готова обнажить оружие.

– Не было претендентов, достойных моего уровня, – едко отвечает она.

– Тебя задевает, что Эмили вышла замуж раньше тебя, да? – укалываю ее в ответ я. Мою лучшую подругу, стеснительную и сдержанную, Аузония чаще всего выбирала в качестве мишени для своих издевательств из-за хромой правой ноги. И я придумала, как лучше всего это исправить в своей истории: найти ей прекрасную и достойную партию и выдать замуж.

На лице Аузонии появляется злорадная улыбка.

– Судя по твоим словам, о главном скандале дня ты еще не знаешь! – восклицает она.

– Что за скандал? – интересуется моя тетя.

– Как, вы не слышали? Эмили сбежала с любовником, – объясняет мать Аузонии.

В ателье повисает тишина. Я смотрю на нее, отказываясь верить своим ушам и ловя ртом воздух.

– Какой позор для Фрэзеров. Им повезло, что они уже продали дом, иначе не получили бы ни пенса, – продолжает леди Осборн с беспечным, хотя и довольным видом. – А бедная Джемайма, младшая сестра Эмили, просто по-гиб-ла.

– Это невозможно! – потрясенно вскакиваю я. – Моя Эмили… то есть Эмили никогда бы ничего подобного не сделала.

Тетя Кальпурния удивлена не меньше меня:

– С кем вообще могла сбежать эта напуганная птичка?

– Она сказала, что собирается в Бат, восстановить здоровье, которое подверглось тяжелому испытанию за зиму, уехала – а потом ее и след простыл. Позавчера ее семья получила прощальное письмо, в котором Эмили сообщала, что уходит от мужа и уезжает вслед за своим любовником, – продолжает рассказывать леди Осборн. – В Колонии.

– Похоже, она позволила себя завлечь этому офицеру, некоему Бенджамину Харлоу, вот дурочка, – добавляет Аузония.

– Это так непохоже на Эмили, – настаиваю я и искреннее так считаю. Я знаю Эмили, и она никогда бы ничего подобного не сделала. Она любила своего мужа и была более чем довольна супружеской жизнью. Мы регулярно обменивались письмами, и она писала мне о своих спокойных домашних делах и заботах. Нет, нет, нет, я не верю своим ушам.

– Кто знает, как этот офицер вскружил ей голову. Военным доверять нельзя! После Ватерлоо, когда все закончилось, война выплюнула этих бездельников по нашу сторону Ла-Манша, и теперь они шатаются по улицам, ищут, как бы получить деньги, – объявляет леди Осборн.

– За ней, должно быть, и ухаживал один из таких вот, без гроша в кармане, и рассчитывал, что она будет его содержать, – злорадствует Аузония. – Эта хромоножка никогда не умела очаровывать мужчин, она должна была радоваться, что ей так повезло и виконт Максим Дювиль захотел на ней жениться.

– Ты все выдумываешь от злости, – обвиняю ее я.

– Слуги Фрэзеров разнесли новости по всему Лондону – стоило бы больше платить им за молчание. Хамфри[12] даже выставил в витрине сатирические эстампы у себя на Сент-Джеймс-стрит. Сходи посмотри, раз не веришь, – подначивает меня Аузония с удовлетворенной улыбкой.

– Обязательно, – отвечаю я.

Моя тетя идет следом за миссис Триод наверх посмотреть ткани, а я остаюсь одна с этими двумя змеями Осборн.

– Интересно, что у тебя будет за дебют такой: без родственников, которые могли бы представить королеве, еще и тетя пускает к себе в дом женщин сомнительной репутации. Сомневаюсь, что вас примут в самых элитарных местах вроде «Залов собраний Олмака»[13].

– У Люси безупречная репутация, – вступаюсь я в защиту своей горничной, которую тетя Кальпурния спасла из дома удовольствий Марилебона. Прежний хозяин отдал туда Люси в счет уплаты собственного долга и планировал вернуть деньги, выставив ее девственность на аукцион. Тетя Кальпурния, узнав об этом от Доры, выплатила долг лорда Ванкрофта до того, как Люси успели продать тому, кто предложил самую высокую цену. – И если в «Олмак» приглашают тебя, значит, не так они и избирательны, – вырывается у меня.

– Добрый день, – произносит вошедшая в ателье женщина лет пятидесяти.

Аузония с матерью приседают в демонстративно глубоком реверансе.

– Леди Сефтон, – слащаво приветствуют они ее, и тон кардинально отличается от того, каким они разговаривали со мной всего секунду назад.

Изворотливые лицемерки.

Итак, вот и леди Сефтон, собственной персоной! В Лондоне эпохи Регентства есть всего шесть женщин, которые держат в кулаке все высшее общество: покровительницы «Зала собраний Олмака», то есть леди Джерси, леди Каупер, или графиня Ливен, Клементина Баррелл, леди Кастлри, принцесса Эстерхази и леди Сефтон, которая, как самая старшая, имеет также больше всего влияния. Если бы в 1816 году существовал «Мет Гала», они были бы Анной Винтур и могли решать, кто достоин, а кто нет.

– А, Ребекка, рада, что нашла тебя здесь. Твое платье готово, я надеюсь? И где Кальпурния?

– Мы здесь, Мария, – откликается тетя, спускаясь по лестнице со второго этажа вместе с миссис Триод. – Платье божественное, Ребекке подходит как нельзя лучше. А украшения и шаль прекрасно оттеняют ее зеленые глаза.

– Графиня, какая честь, что у нас с вами одна модистка, – тут же влезает мать Аузонии, задетая, что на нее не обратили внимания.

Леди Сефтон, прищурившись, окидывает взглядом сначала ее, затем Аузонию:

– Напомните мне, кто вы.

– Леди Миранда Осборн, супруга барона Луи Осборна. А это моя очаровательная дочь Аузония.

– Конечно, – кивает леди Сефтон с отсутствующим видом. – А у Ребекки будет еще головной убор с перьями, так?

Видя, что графиня никак не показывает, что узнала их, теперь Аузония пытается привлечь ее внимание:

– Мой отец – пятиюродный брат герцога Веллингтона со стороны второй жены его отца.

Герцог Веллингтон – национальный герой, победивший Наполеона при Ватерлоо, и на следующий день после его триумфа кто угодно отдал бы руку за то, чтобы иметь с ним кровное родство.

Леди Сефтон кивает:

– Ах да. Племянница Артура… по крайней мере, одна из них.

– Как поживает графиня Ливен? Именно она оказала нам протекцию в «Олмаке», – продолжает леди Осборн.

– Интересуется политикой, как и всегда, – кратко отвечает леди Сефтон, внимательно рассматривая каждый стежок на моем платье, а также подол и кружева.

– Я как раз говорила Ребекке, насколько сложно попасть в зал собраний такого уровня, как «Олмак», если девушка не может похвастаться безупречной репутацией.

Леди Сефтон рассеянно кивает: качество моего платья, которое она сейчас ощупывает, волнует ее гораздо больше.

– Без сомнения.

– А также безупречный внешний вид, – добавляет Аузония, смерив меня взглядом с ног до головы. – Что с твоими руками, Ребекка? Ты чистила чернильницу?

Я инстинктивно сжимаю руки, чтобы скрыть кончики пальцев в чернильных пятнах.

– Мне надо было написать письма, – вру я.

– И кому же? Твоя дражайшая подруга Эмили сбежала в Колонии. – Аузония закатывает глаза: – Какой скандал, я так счастлива, что меня с ней ничто и никоим образом не связывает!

– Не беспокойся, Аузония, никто не хочет, чтобы ее имя связывали с твоим, – решаю я отплатить ей той же монетой.

– Какой пылкий нрав! – восклицает леди Сефтон, взмахнув рукой. – Знаешь, Кальпурния, если бы мы отправили твою племянницу в бой, то победили бы Наполеона вдвое быстрее.

– Моя племянница частенько забывает подумать, прежде чем говорить, – извиняется за меня тетя, бросив на меня строгий взгляд.

– Платье я одобряю, но Ребекке стоит потренироваться держать осанку. Если понадобится, привяжем ей палку к спине. – Затем леди Сефтон делает знак миссис Триод, указывая на развешанные под потолком ленты: – Мне нужна одна в тон, доставьте мне ее домой. – А потом обращается к нам: – Увидимся завтра на маскараде у Мэндерли; мне конфиденциально сообщили, что там также будет герцог Уиндэм. Отличная партия, мы обязательно должны представить тебя ему, Ребекка.

И леди Сефтон выходит, не прощаясь, а Аузония дуется, что не получила от графини никакого внимания.

– Дорогая, нам пора, близится обед, а тебе известно, в каком плохом настроении будет дядя, если не сесть за стол вовремя, – торопит меня тетя, махнув рукой, чтобы я собиралась. – До завтра, леди Осборн, Аузония. Мое почтение лорду Осборну.

– А, кстати, Аузония, забыла сказать, – говорю я почти перед самым выходом из ателье. – В следующий четверг меня представят ко двору.

Ее лицо вытягивается в гримасе изумления:

– Невозможно. Кто тебя…

– Ты с ней только что говорила: леди Сефтон. – И, повернувшись, я выхожу за тетей Кальпурнией.

Думаю, в конечном счете я сумею жить как дебютантка начала девятнадцатого века.

Решительным шагом выхожу из ателье, ощущая странный подъем: в разговоре с Аузонией Осборн мне удалось оставить последнее слово за собой.

И я только что наступила в лошадиный навоз.

Вторник, 14 мая, 1816 год

5

Первые семьдесят два часа в Лондоне в качестве леди прошли примерно следующим образом.

7:00 – подъем, одевание и невыполнимая задача ухитриться съесть хлеб с маслом, пока Люси делает мне прическу.

9:00 – прогулка на лошадях с Арчи по Роттен-Роу[14]. В первый раз сев в дамское седло, я тут же свалилась и чуть не сломала шею. Думаю, теперь предупреждение Гвенды о том, что надо не дать себя убить, я буду воспринимать гораздо серьезнее.

10:00 – смена платья, второй завтрак и ответы на письма. Почти как современный вариант проверить электронную почту за чашечкой кофе в кафе.

Тетя листает La Belle Assemblee, своего рода Vanity Fair того времени, а я пишу свои таинственные истории, которые подписываю как «Сфинкс», делая вид, что на самом деле вежливо отвечаю на письма. В «Кроникл» ждут мое «Убийство в Каире» сегодня к вечеру. Судя по тому, сколько денег я нашла в кошельке, спрятанном в письменном столе, получаю я неплохо. И, учитывая, что дядя Элджернон проверяет все расходы до последнего пенса, об этом доходе мне нужно молчать как рыба.

11:00 – третий завтрак и поход за покупками с тетей. Всегда можно что-то поесть и купить, и это мне очень нравится.

12:00 – принимают или наносят визиты знакомым. Которых я-то как раз не знаю, но стараюсь запоминать.

14:00 – смена платья и обед. Или же четвертый прием пищи за день, а еще и полдня не прошло. Печь миссис Брай, кухарки, работает весь день напролет, и во всем доме всегда витает душистый аромат печенья, хлеба и горячих пирогов. Начинаю немного понимать вечно голодного дядю.

15:00 – снова визиты.

16:00 – пока дядя с Арчи проводят время в своем клубе для джентльменов, всегда можно что-то съесть.

17:00 – смена платья и прогулка по Гайд-парку. Потому что, если тебя нет в парке в пять, ты никто. Аузония там каждый день торчит.

19:00 – смена платья (снова) и легкий перекус.

20:00 – театр, выступления или тому подобные общественные мероприятия.

22:00 – возвращение домой и ужин.

23:00 – подготовка ко сну, переодевание и наконец кровать.

Сегодня, однако, у меня особенный вечер, так как меня ждет мой первый бал: маскарад у леди Селесты Мэндерли, который официально откроет сезон.

– У меня шпильки в прическе прямо в череп впились, – шепчу я Арчи на ухо и беру его под руку. Справа тетя и леди Сефтон приветствуют других приглашенных. – А от швов этих перчаток руки чешутся так, что с ума сойти можно.

Эстетика эпохи Регентства прекрасна внешне, но жутко неудобна.

– Дорогая, все леди носят перчатки. И если бы ты не проводила каждую свободную минуту с пером за столом, то не перемазалась бы чернилами так, что их из-под ногтей не вымоешь, – посмеивается надо мной он.

Я еще не очень освоилась с гусиными перьями и чернильницей, но так как я пишу то мистические рассказы, то заметки для будущей диссертации, можно сказать, что действительно все время провожу за столом.

Люси тайком относит мои рукописи в журнал и так же тайком забирает положенный гонорар, которым я с ней делюсь. Мои детективы издателю нравятся, и он попросил писать два в неделю. А учитывая, сколько всего я знаю про будущее, материала у меня хватит, чтобы ошеломить весь Лондон: о том, как убийца без лица бродит по ночным улицам Уайтчепела[15], или о проклятии египетской гробницы, в которой нашли тело юного фараона…

– Добрый вечер, леди Ковингтон, – здороваюсь я с женщиной, которой меня только что представила тетя.

– Кальпурния, пора уже устроить Ребекке дебют. Еще год, и этот волшебный цветок зачахнет! Какая жестокость.

– Леди Сефтон будет так любезна представить ее при дворе как крестная.

В общении со всеми повторяются одни и те же фразы: замечания о моем позднем дебюте, о еще цветущем, несмотря на «возраст», виде, состоянии здоровья и неминуемом представлении королеве.

И все те же шепотки об Эмили, Максиме и семье Фрэзеров. Я видела эстампы в витринах магазина Хамфри, одного из самых известных книгопечатников города, славящегося в том числе своими безжалостными карикатурами. На одной из них, без малейшей капельки такта, Эмили была изображена погруженной на тачку, чтобы до крайности подчеркнуть ее хромоту, а толкал тачку ее любовник со значками денег вместо глаз. Но хуже всего было видеть, сколько людей показывали на карикатуру пальцем и издевательски хохотали…

– Вы просто обязаны подарить первый танец моему сыну! – восклицает леди Ковингтон.

– Сожалею. Первый танец я танцую со своим кузеном, эта честь принадлежит ему, – с готовностью отвечаю я.

– В таком случае второй! – решительно настаивает она. – Я пойду поищу Генри.

Еще один Генри?!

Сколько Генри уже должны танцевать со мной? Я быстро заглядываю в бальную книжку: Генри Певерелл записан на котильон, Генри Далтон на шотландский рил, Генри Уитли на кадриль и еще Генри с нечитабельной фамилией на буланже[16].

– Ну почему их всех зовут Генри? – шепчу я Арчи на ухо.

– Ищи преимущества, Ребекка: так тебе не придется мучиться и вспоминать имя своего кавалера.

– А вот и наша прелестная хозяйка! – громко произносит леди Сефтон. – Селеста, какой восхитительный прием! У вас настоящий дар. Вы уже знакомы с Кальпурнией Шеридан и ее сыном Арчибальдом. Сегодня с ними и, э-э, юная Ребекка, будущая дебютантка.

Леди Селеста сдвигает маскарадную маску с лица и улыбается мне, но, несмотря на ослепительно-белые зубы, улыбка кажется тусклой.

– Мои поздравления, Ребекка.

Селеста Мэндерли излучает грацию и элегантность, и все же я не могу избавиться от ощущения, что ее красота кажется безжизненной и даже немного грустной.

Чтобы понять причину, достаточно посмотреть на мужчину, который подходит и встает рядом.

– Дорогая супруга, пора открывать бал.

И это ее муж?!

Остолбенев, я кошусь на Арчи, который, едва заметно дернув головой, разделяет мое замешательство.

Для успокоения покрепче вцепляюсь в руку кузена. Как могла семья Селесты так с ней поступить? Лорд Мэндерли… уродлив. По-другому его описать нельзя. Уродлив и к тому же стар. В отцы ей годится. А она примерно моего возраста.

По спине пробегает дрожь: а если вокруг меня будут крутиться ухажеры вроде этого лорда Мэндерли?

Мне-то нужен мистер Дарси, а не его дедушка.

Как только хозяева дома удаляются на достаточное расстояние, я поворачиваюсь к Арчи с умоляющим взглядом:

– Даже не думай, что я соглашусь протанцевать хотя бы один танец с кем-то похожим на этого… эту…

– Не оскорбляй хозяина дома, – предупреждает он, ведя меня в центр зала, где уже собираются группы на сицилиану[17].

– Мумию, – заканчиваю я, не слушая его.

– Скажем так, на решения о браке влияют определенные условия, – отвечает Арчи.

– Определенные наказания, ты хочешь сказать, – понизив голос так, что меня едва слышно, говорю я. – Он уже воняет мертвечиной.

– Деньги не пахнут.

И хотя они не такие старые, как лорд Мэндерли, мои кавалеры, все эти Генри, которых я для удобства назвала Г1, Г2, Г3 и Г4, оставляют желать лучшего, практически заставив меня скучать по тем парням из «Тиндера».

Г1 наступает мне на ноги и вместо того, чтобы извиниться, с раздражающим упорством обвиняет в каждой ошибке меня.

Г2 потеет. Причем везде: лоб, нос, шея, волосы… он напоминает фонтан.

У Г3 отвратительно пахнет изо рта, как у дяди Элджернона. Каждый раз, когда он что-то мне говорит, я чуть не падаю в обморок и постепенно начинаю думать, что рухнуть на пол может быть неплохим выходом из ситуации.

Когда заканчивается танец, я уже вижу, как Г4 появляется неведомо откуда и идет мне навстречу, но меня слишком измотали предыдущие три кавалера, и еще одного я просто не вынесу, поэтому тайком удаляюсь.

К тому же у меня есть хорошее оправдание: мне нужно найти туалет или нечто подобное, потому что не знаю, сколько еще смогу сдерживаться. Не надо было перед выходом пить столько чая.

И потом, мне просто необходимо снять эти зудящие перчатки.

Выйдя из зала, я поднимаюсь на следующий этаж, затем в полутемный коридор: идти приходится наугад, заглядывая в комнаты и надеясь, что Мэндерли тоже решили установить ватерклозет.

К чему я привыкаю, так это к тому, как темно становится в домах с наступлением вечера. Сериалы врали, показывая ярко сияющие залы, ведь в вечном сумраке дрожит лишь тусклое пламя свечей, что может казаться романтичным или зловещим, в зависимости от ситуации.

Из-за одной из закрытых дверей доносится странный стон, который кажется одновременно тяжелым дыханием и жалобным причитанием. Я осторожно прижимаю ухо к двери, и стон слышится еще отчетливее. Это женщина. Может, ей плохо?

Чуть-чуть приоткрываю дверь, но к представшей передо мной сцене оказываюсь совсем не готова: женщина не одна, с ней мужчина – даже на ней, и рука его находится у женщины под платьем.

6

Женщина вздрагивает, беспорядочно взмахивает руками, и сначала я думаю, что это нападение. Запускаю руку в декольте в поисках перцового баллончика, который, следуя рекомендациям Гвенды, теперь всегда ношу с собой в корсаже – легко использовать в случае необходимости. Но за секунду до того, как нажать, я вдруг понимаю, что это стоны удовольствия.

Что бы ни делал с ней этот мужчина, ей хорошо. Даже более чем хорошо.

Она сидит на туалетном столике, и зеркало за ее спиной вздрагивает в такт ее движениям.

Женщина откидывается назад, позволяя увидеть ее лицо: это леди Селеста Мэндерли!

Но мужчина совершенно определенно не лорд Мэндерли.

Муж Селесты невысокий, коренастый и лысеющий, а мужчина с ней раза в два выше графа, с широкими плечами, рельефной мускулатурой и копной темно-каштановых волос, достигающих почти до плеч.

Мне надо уйти, но отражение лица мужчины, пусть и частично скрытое маской, меня гипнотизирует.

И хотя я с самыми лучшими намерениями честно собираюсь уйти, каждое мое «Все, ухожу» растворяется с новым стоном Селесты.

Она явно не притворяется, поэтому он, очевидно, хорош. Снимаю шляпу, леди Мэндерли…

И вдруг наши взгляды пересекаются в зеркале.

Прежде, прикрыв глаза или уткнувшись лицом в шею леди Селесты, он не замечал моего присутствия; но сейчас смотрит, не отрываясь, с нахальной усмешкой и дерзким вызовом во взгляде.

Подпрыгнув от смущения, я пячусь назад и наступаю на подол платья так, что чуть не отрываю его.

Спешу по коридору и обратно вниз по лестнице, даже не глядя, куда иду, и в итоге наталкиваюсь на кого-то так, что шлепаюсь на пол.

– От тебя, как всегда, сплошные проблемы, Ребекка, – замечает Аузония Осборн, смерив меня взглядом сверху вниз. – Впрочем, это было ожидаемо.

Клянусь, я сотру эту раздражающую улыбочку!

– Твоя злоба тоже предсказуема, Аузония, – отвечаю я.

– А ты без перчаток из-за нонконформизма или гордишься своими пальцами в чернилах?

Черт, я не надела перчатки!

– По крайней мере, чернильные пятна подтверждают, что я умею писать. А вот твои руки без единого пятнышка оставляют сомнения. – А потом машу перчатками перед ее носом: – Но раз это оскорбляет твой взор, я их надену. – И только натянув одну, я понимаю, что потеряла другую.

– Раскрасневшаяся, растрепанная, в одной перчатке и помятом платье, еще и вышла с другого, удаленного от праздника этажа. Ребекка, если бы не твоя репутация, я бы предположила, что ты занималась чем-то непозволительным.

– Ребекка! – зовет меня тетя Кальпурния, рядом с которой стоят леди Сефтон и еще двое мужчин. Один достаточно молодой и, должна признать, первый по-настоящему привлекательный джентльмен на балу, другой постарше и более внушительного вида, с темно-синей лентой ордена Подвязки[18]. – Вот ты где! Пока мы не уехали, хотим представить тебя лорду Чарльзу Резерфорду, герцогу Уиндэму.

– Леди Ребекка, слухи о вашей красоте не отдают вам должное, – приветствует меня молодой красавец.

Светло-каштановые волосы, карие глаза, никаких шрамов от оспы, он не потеет, и зубы все на месте. Подходит! В 1816 году мои требования стремительно снижаются.

– Зависит от того, кого вы слушали, лорд Резерфорд, друзей или врагов, – отвечаю я, бросив взгляд на Аузонию.

Леди Сефтон, в свою очередь, представляет мужчину с лентой:

– Артур Уэлесли, герцог Веллингтон, тот самый, кто освободил Европу от кошмара в лице Наполеона. Лорд Уэлесли, Ребекка Шеридан, я намереваюсь представить ее ко двору. А, и это леди Астория Осборн.

– Аузония, – уязвленно поправляет она сквозь сжатые зубы.

Я приседаю в глубоком реверансе, Аузония следом.

– Польщена нашим знакомством, – говорю я. Эх, видела бы меня эта старая грымза, профессор Салли!

– Прелестные юные леди, – замечает Веллингтон. – Вы, должно быть, кузины?

Я могла бы оскорбиться от предположения, что кто-либо мог счесть меня родственницей Аузонии, но могу сыграть на ситуации иначе.

– Будь это так, герцог, в таком случае и я могла бы сказать, что состою в родстве с вами, но этой честью может похвастаться только Аузония.

Застывший взгляд этой принцессы снобов и озадаченный вид Веллингтона показывают, что я попала в точку.

– Племянница, если я верно помню, – добавляю я.

– Дальняя, – поспешно вставляет Аузония. – Дальняя племянница.

– Однако… Вынужден предположить, что память меня подводит: я и не подозревал, что благодаря моим четверым братьям у меня столько племянников и племянниц, о которых узнал за последние месяцы. В этом следует винить мою семью, что не сообщали мне о родственниках за все те годы, что я провел на войне и вдали от Англии.

Учтиво кивнув, герцог отходит, направившись к другим гостям, нетерпеливо ожидающим его величественного присутствия.

– Я бы с удовольствием попросил вас оказать мне честь и потанцевать со мной, леди Ребекка, – говорит тем временем лорд Резерфорд, тоже явно прощаясь. – Но, полагаю, будет более уместно подождать до вашего официального дебюта. Прошу вас оставить мне танец.

– А я свободна! – кудахчет Аузония. – То есть… у меня еще есть пара свободных мест в бальной книжке, так как я хотела немного отдохнуть, но я буду рада уделить вам танец.

Вот же надоедливая коза…

Герцог смотрит на нее с непроницаемым выражением.

– Возможно, в следующий раз. – И кивает уже мне: – Хорошего вечера, леди Ребекка.

– Леди Селеста! – зовет тетя Кальпурния, взмахнув веером.

К нашей группке подходит хозяйка дома, но стоит ей встретиться со мной взглядом, как она опускает голову на свой бокал и выдавливает натянутую улыбку.

Ощутив ее неловкость, я молчу, предоставив вежливые прощания тете, а сама обращаюсь снова к Аузонии:

– Чем сплетнями интересоваться, я бы тебе посоветовала почаще писать своему дяде, герцогу Веллингтону; не похоже, чтобы он тебя вспомнил. Кто-то мог бы подумать, что ты просто выдумала это родство.

Вслед за тетей Кальпурнией и леди Сефтон выхожу и сажусь в экипаж, размышляя о вечере. Гвенда мне посоветовала наслаждаться балами, и, возможно, виной тому мои завышенные ожидания после романов Патриции О'Нил и ей подобных, но этот мой первый бал не оказался таким уж приятным. Не говоря уже о местных джентльменах. Может, будь там Эмили, мы бы посмеялись вместе!

– Арчи не вернется с нами? – спрашиваю я тетю, заметив его отсутствие.

– Он предпочел остаться пообщаться со своим другом Беннетом. В душе я искренне надеюсь, что жена Беннета представит его какой-нибудь достойной девушке и он бросит эту актрисульку из Сохо. Теперь, когда Арчи носит титул твоего отца, на первом плане у него должна стоять женитьба на женщине, подходящей на эту роль, а не развлечения с новой любовницей каждый месяц. В этом сезоне у нас должно быть много визитов, дадим бал в твою честь… Твой дядя своим ворчанием доведет меня до изнеможения, но как иначе, ведь в этом году твой дебют. А как тебе герцог Уиндэм? Прекрасная партия, прекрасная…

Но я тетю больше не слушаю: все внимание переключилось на карету, остановившуюся на противоположной стороне улицы, куда как раз садится мужчина в маске. Тот самый, что был с леди Селестой.

Он оборачивается и, когда видит меня, коротко кивает в тот самый момент, когда наш экипаж трогается с места.

Четверг, 16 мая, 1816 год

7

– Люси, этот «Морнинг Пост» порван! – возмущается тетя Кальпурния, взяв газету с подноса.

– Повезло, что хотя бы она досталась, – отвечает она. – Два камердинера чуть не подрались, чтобы ухватить ее.

– Похоже, нужно радоваться и порванной, – фыркает тетя.

Наступил день моего дебюта: сегодня в два часа пополудни я предстану перед королевой, и весь дом ходит ходуном.

Люси отправили за «Морнинг Пост», который обычно уделял достаточно внимания дебютанткам.

– Сомневаюсь, что «Пост» раскупили только из-за моего имени в списках представлений ко двору, – возражаю я.

– По правде сказать, статья, о которой все говорят, находится на третьей странице, – уточняет Люси. – Кто-то даже перепродавал ее в три раза дороже всей газеты.

– И о чем статья на третьей странице? – с любопытством спрашиваю я.

– Там нет ничего, что должно интересовать юную леди, – отрезает дядя Элджернон с набитым пирожными ртом.

– Она о некоем Ридлане Ноксе, – отвечает Арчи.

– Сброд, – добавляет дядя.

Учитывая, что никому, кроме меня, не интересно, я беру третью страницу посмотреть.

– «Пират и рыцарь, – читаю вслух я. – Двери Букингемского дворца распахнутся для противоречивой фигуры Ридлана Нокса, которого собираются посвятить в рыцари. Бывший лейтенант Королевского флота, преступник, в тысяча восемьсот двенадцатом году поднял мятеж против капитана Кройдона, затем подался в пираты и захватил рекордные сорок судов. Каперское свидетельство, выданное в тысяча восемьсот четырнадцатом году, превратило самого разыскиваемого пирата Европы с ценой в пятьдесят тысяч гиней за голову в капера его величества в противодействие пиратству, которому содействовал Наполеон в Средиземном море».

– Это возмутительно, – замечает дядя. – Регент же не хочет в самом деле начать раздавать титулы каждому висельнику, который хотя бы пальцем шевельнул против французов?

Они-то хотя бы пальцем шевельнули, хочу сказать я, но дядя выходит из гостиной к гостю, которого дворецкий объявил как Брэнсби Купера, зубного врача.

– Я принес большой выбор зубов, милорд, – объявляет Купер.

Дяде Элджернону действительно не хватает половины, что, с учетом того, сколько сладостей он ест, неудивительно.

– Я не хочу деревянный мусор, – предупреждает его дядя. – Фарфоровые у вас есть?

– У меня есть даже лучше: настоящие зубы, которые не трескаются, как фарфоровые.

От отвратительных подробностей у меня пропадает аппетит, и я кладу недоеденный сэндвич на тарелку.

– Пожалуй, пойду приму ванну, – объявляю я.

– Но ты же вчера ее принимала, – возражает тетя Кальпурния.

– Именно, – соглашаюсь я.

– Тебе не стоит так часто мыться, Ребекка, – укоряет меня дядя от дверей. – Если тереть кожу, сотрешь естественный защитный слой и заболеешь, как твои родители.

Судя по запахам на балу леди Селесты, многие разделяют точку зрения дяди.

– Рискну, – отвечаю я.

Когда Люси видит красные пятна на полотенце, чуть не падает в обморок: месячные.

И это в тот день, когда я должна быть в белом с головы до ног и сделать реверанс перед королевой и всем двором!

– Надо подложить в два раза больше ткани, – говорит она, возясь с длинной полоской, которой собирается обмотать меня, как младенца в подгузник. – Даже нет, в три.

– Я не могу надеть это нечто, в нем даже шага не сделаешь, – жалуюсь я, пробуя повторить торжественный проход к трону, который мы вчера репетировали до тошноты. – Я похожа на утку.

– Других вариантов нет.

А вот и есть. Еще как! Беру свою аптечку скорой помощи и достаю небольшой цилиндр в пластиковой упаковке.

– Как я тебя люблю, – говорю я, чмокнув тампон.

– И что это? – озадаченно спрашивает Люси, глядя, как я его разворачиваю.

– «Тампакс», – отвечаю я. – Внутренний впитывающий тампон.

Но она все еще озадачена.

– Внутренний? Вы хотите сказать…

– Хочу сказать, что его вставляют внутрь.

Я уже собираюсь начать, когда она бросается на меня всем весом, собираясь вырвать его из рук, и мы обе падаем на землю.

– Но ваша невинность! Ради всего святого, не делайте глупостей!

– Люси, я его использовала тысячу раз, и ничего со мной не случилось, – возражаю я, пытаясь заполучить обратно единственный «Тампакс» в 1816 году.

– Вы не из этих женщин легкого поведения! Я вам не позволю!

– Люси, или я использую «Тампакс», или никакого дебюта. Выбирай.

Но Люси быстрее меня, она бросает тампон в камин, лишив меня драгоценного спасательного круга.

– Надевайте повязку, леди Ребекка. Немедленно.

8

В Букингемском дворце, в комнате ожидания перед залом, в котором пройдет церемония, настоящее столпотворение. Матери, тети и сестры повторяют дебютанткам наставления: не жестикулировать, не чихать, не кашлять, не чесаться в присутствии королевы.

Не чесаться… та еще задачка, кожа рук зудит просто нестерпимо.

– Не вертись, – повторяет стоящая рядом леди Сефтон. Но в этих туфлях, жестких, как деревянные ящики, я скучаю по своим кедам.

Как я поняла, народу вокруг столько потому, что это первый четверг за долгие месяцы, когда королева принимает при дворе: только на прошлой неделе состоялась свадьба принцессы.

И там, в толпе, в ожидании аудиенции у правительницы, все только и обсуждают юную принцессу Шарлотту.

– Учитывая, как принц Георг с Каролиной ненавидят друг друга, просто чудо, что им удалось произвести наследника, хоть и женского пола, – замечает женщина с гигантским плюмажем на голове.

– Какая жалость, что наследным принцессам приходится выходить замуж только за принцев, у которых нет ни земель, ни денег.

– Саксен-Кобург-Заальфельдский – просто фамилия, и ничего больше, – со смешком замечает другая женщина, пониже.

– Леопольд хоть и беден, да, но по крайней мере красив, – шепчет третья, помоложе. Вероятно, тоже дебютантка с матерью и крестной.

– Богат или беден, не важно: нужно было замять скандал, – добавляет пернатая женщина, скрывшись за веером. – Юная принцесса увлеклась офицером из Легкого драгунского полка, неким капитаном Гессом.

– А кому не нравятся офицеры? – шутит низенькая женщина.

– А правда, что компаньонка принцессы скрывала их тайные встречи? – с любопытством спрашивает дебютантка.

Пернатая сплетница кивает:

– Похоже, леди Корнелия пускала Гесса через потайной ход. Когда принц-регент об этом узнал, пришел в полнейшую ярость.

– Как будто сам регент святой, с его-то любовницами, – замечает низенькая.

– Не считая внебрачных отпрысков, – добавляет дама с плюмажем.

– Но и принц Леопольд ни в чем себе не отказывал, оказавшись с дипломатической миссией в Париже, – продолжает низенькая.

Пернатая дама с заговорщицким видом склоняется к своим спутницам:

– Я назову только одно имя: Гортензия Бонапарт.

Они в ответ вытаращиваются на нее:

– Падчерица Наполеона!

К сожалению, из-за сплетен я потеряла счет времени и, как только двери распахиваются, осознаю, что наступил мой черед.

Придворный камергер три раза стучит жезлом и звучно объявляет:

– Леди Мария Молинье, графиня Сефтон, представляет вашему величеству леди Ребекку Шеридан, дочь лорда Уильяма Шеридана и Терезы Шеридан, кузину маркиза Леннокса.

И леди Сефтон ведет меня по красному ковру, который надо пройти до самого подножия трона.

Меня охватывает паника: все взгляды направлены на меня, они оценивают, разглядывают, просчитывают. Я чувствую подступающее удушье, но времени достать ингалятор нет.

Никого не интересует глубина моих рассуждений или моя красноречивость: эту партию нужно сыграть за несколько минут, а единственные карты у меня на руках – это внешний вид, осанка и значимость моей крестной.

И реверанс. Выражая свое почтение королеве в поклоне, я повторяю слова, которые так часто повторяла мне тетя: грация, скромность и изящество. Грация, скромность и изящество.

Грация, скромность и изящество. И в тот самый момент, когда я склоняюсь в реверансе, ткань, которую Люси привязала мне на талию, развязывается.

Ужасно, ужасно не вовремя!

– Вот Анубисов сын, – выдыхаю я сквозь зубы.

– Выпрямись, дорогая, – шепчет мне леди Сефтон.

Легко сказать. Скрещиваю ноги, пытаясь удержать этот своеобразный подгузник, чтобы не выпал. «Красным» ковер сейчас будет во всех смыслах.

– Леди Сефтон, щедрость, с которой вы помогаете юным дебютанткам, достойна восхищения, – поздравляет ее королева.

– Леди Ребекка заслуживает дебюта по всем правилам, учитывая ее статус, – отвечает крестная.

– А также учитывая ее приданое, – добавляет королева. – Разумеется, в Лондоне никто не сможет соревноваться с вами в изяществе, происхождении и богатстве. И тем не менее у меня один вопрос: сколько вам лет?

– Двадцать один год, ваше величество, – отвечаю я.

– У вас несколько запоздалый дебют, – замечает правительница.

– Семья захотела соблюсти траур после потери моих родителей и подождать, пока мое здоровье окончательно не восстановится после болезни, – объясняю я.

– В вашем возрасте у меня уже было трое детей и я ждала дочь, – доносится мне в ответ. – Не боитесь, что слишком долго медлили?

Я могла бы ответить простым «нет», но у меня не выходит.

– Возможно, ваше величество, но меня это не пугает. Ведь и ваши дочери, хотя и старше меня, до сих пор не вышли замуж. – И никогда не выйдут и не подарят престолу наследников, но этого я сказать не могу. От дебютантки до ведьмы один шаг.

После моей реплики по залу прокатываются шепотки.

Королева смотрит на меня, изогнув бровь, и отвечает:

– Но они есть в очереди престолонаследия.

– Как ваше величество подчеркнули, надеюсь, мое солидное приданое компенсирует возраст.

– Леди Сефтон, девушке из хорошей семьи не подобает вести себя с подобным бесстыдством, я советую вам как следует заняться ее воспитанием. Вы как жемчужина, Ребекка, но жемчужина дикая, – выговаривает мне королева. – Можете идти.

Мелкими шажочками иду за леди Сефтон по направлению к группкам гостей, которые выстроились у подножия трона, на котором сидит королева.

Тетя Кальпурния укоряюще смотрит на меня, а Арчи качает головой в попытке скрыть насмешливую улыбку.

Как только я оказываюсь вне поля зрения королевы, кое-как подтягиваю неудобный подгузник и разрешаю себе почесать руки, которые в перчатках все еще зудят так, что сводят с ума.

Представления ко двору следующих двух дебютанток ничем не примечательны: среди них в сопровождении сплетницы с плюмажем девушка, которую, как оказывается, зовут Мэгги Блайдж, та, что съела солитера, чтобы похудеть, ей восемнадцать лет. Сопровождает ее виконтесса Астрей.

Но весь зал оживляется, когда камергер объявляет имя сэра Ридлана Нокса.

Это он! Пират.

Я вытягиваюсь вперед и вижу, как он рассекает людское море, и с удивлением отмечаю, что мужчина, который вот-вот преклонит колени перед королевой, ничуть не похож на тот образ, который я себе представила.

Никакого крюка вместо руки, никакой деревянной ноги или попугая на плече.

Он проходит совсем близко, и я вижу, что это… тот самый человек, которого я видела в понедельник у «Хэтчердс», я шла к Гвенде, а он со мной поздоровался!

Шаг у него уверенный, на грани с самоуверенным, будто это он король и приехал с визитом к равному; взгляд решительный, а полуулыбка почти вызывающая.

Шум голосов вокруг становится громче, в особенности дам, которые не скупятся на похвалу его внешности.

– Какие густые волосы, – шепчет одна. – Брюнеты как раз в моем вкусе.

– По сравнению с ним наши мужья просто чахоточные и стоят одной ногой в могиле, – замечает другая.

– А его глаза… два горящих уголька. Он может воспламенить женщину одним взглядом.

– Узнав, что его посвятили в рыцари, мой муж был возмущен до крайности. Сказал, что его место на виселице и что однажды его и повесят на пристани Вэппинга[19].

– Может, он и прав, но какое расточительство! – восклицает Мэгги.

– Мэгги, – одергивает ее мать. – Он преступник, вне закона. Даже просто поздороваться с ним непристойно.

– Но богат как Крез, – добавляет пернатая леди Астрей. – Я узнала, что он владеет мавританским дворцом в Гибралтаре, который раньше принадлежал султану, с водопроводом в каждой комнате, с фонтанами и бассейнами.

– Правда? – спрашивают остальные две.

– И у него есть еще… гарем, – еще тише шепчет та.

Мэгги с матерью смотрят на нее во все глаза:

– Гарем?

– С семью наложницами, – уточняет леди Астрей. – По одной на каждый день недели.

– Это просто возмутительно, – замечает миссис Блайдж. – Распутник.

– Офицеры рассказывают, что он садист, который любит мучить заложников, и что он отрезает руки своим подчиненным, которые не выполняют его приказы, а потом прибивает их к самой высокой рее.

– И как регент мог наградить подобного демона? – спрашивает мать Мэгги, которая при этом не может отвести взгляда от Ридлана Нокса.

Она чуть ли не слюни пускает, как и большинство присутствующих женщин.

– Кажется, он перехватил сведения, оказавшиеся ключевыми для победы при Ватерлоо.

Я слушаю с любопытством, испуганная и зачарованная одновременно.

И к тому же я могла бы написать рассказ про корсара, а Ридлан Нокс – отличный образ.

Только сегодня ночью я закончила писать «Амулет Александрии», который Люси отнесла в газету еще до рассвета. Может, «Корсар Красного моря» будет следующим…

– Мистер Нокс, сколько вы уже не были в Лондоне? – приветствует его королева Шарлотта.

– Я в столице второй раз за десять дней, – отвечает он, и голос у него глубокий и теплый. – А при дворе впервые в жизни.

– Можно сказать, вы прожили даже несколько жизней, сир, – продолжает королева. – Не все достойные, но, без сомнения, насыщенные.

– В таком случае это благо, ведь Корона выиграла больше от моего бесчестия, чем от чести, – с хлесткой иронией отвечает Нокс. – Будь я покорен долгу, возможно, трон, перед которым я сегодня склонился, был бы занят тем, кто сейчас находится в ссылке на острове Святой Елены.

Королева цепенеет, затем что-то шепчет камергеру и снова обращается к Ноксу:

– Вы долго пробудете в городе?

– Только пока это необходимо, – лаконично отвечает он.

– В таком случае желаю, чтобы ваше пребывание было столь же приятным, сколь кратким, сэр Нокс, – сухо заключает она.

И не успевает Нокс отойти, как камергер объявляет о завершении приема.

– Это просто оскорбительно, – замечает леди Астрей. – Его дерзость настолько рассердила королеву, что она прервала аудиенцию!

Но только мы направляемся к выходу, как позади раздается голос:

– Маркиз Леннокс?

Обращается он к моему кузену: Арчи поворачивается, и я тоже.

И это не кто иной, как Ридлан Нокс.

Вблизи он производит еще более сильное впечатление. Арчи высок, но Ридлан превосходит его на добрую пядь, не говоря уже о фигуре. Хотя на нем такой же элегантный наряд в бруммелиановском духе, после стольких лет сражений и плаваний ткань рельефно обтягивает мускулы.

Но больше всего меня притягивает его лицо: эти четкие черты, будто высеченные из мрамора рукой скульптора.

Он смотрит на меня так, будто мы знакомы, и мне становится неуютно.

– Сэр Нокс, – приветствует его в ответ кузен.

– Мне наконец выпала возможность представиться своим соседям, – вдруг с теплом произносит он.

– О, так вы загадочный покупатель дома Фрэзеров! – восклицает Арчи.

– Судя по всему, когда получаешь рыцарский титул, без резиденции в Лондоне не обойтись.

– Не могу не согласиться. Позвольте выразить свое восхищение современными улучшениями, которые вы привнесли. Мне выдался шанс наблюдать за работами, и, не стану скрывать, некоторые ваши инициативы я повторил.

– Польщен, что вы их оценили, – отвечает Нокс, так и не отводя от меня взгляда. – Эта юная леди ваша сестра?

– Кузина, – поправляю его я.

– Только что состоялся ее дебют, – добавляет Арчи, а затем делает знак тете подойти к нам. – С нами также моя мать, позвольте представить вас. Матушка, мы узнали, кто наш таинственный сосед.

– В самом деле, милый?

– Сэр Ридлан Нокс, – снова представляется он, поклонившись.

– Моя мать, Кальпурния Шеридан Бельфор.

Тетя оглядывает его, моргнув несколько раз, тщательно контролируя свою реакцию.

– Вот как, эксцентричный новатор.

– Собственной персоной. И так как работы уже закончены, через неделю я стану полноправным владельцем. Вы – мои желанные гости и, надеюсь, не откажетесь прийти на чай, – продолжает он.

– С удовольствием, – тут же принимает приглашение Арчи, который ждет не дождется, когда же сможет осмотреть дом, и не обращает внимания на то, что тетя Кальпурния таким желанием вовсе не горит.

– Нам пора возвращаться, – торопит нас тетя. – День выдался утомительным.

Я изо всех сил стараюсь не отставать, семеня мелкими шажочками, чтобы удержать повязку.

– Леди Ребекка, – к моему удивлению, окликает меня Ридлан Нокс.

– Да, сэр? – отвечаю я, снова обернувшись к нему.

Нокс подходит ко мне, будто хочет сообщить что-то по секрету.

– Кажется, у меня есть кое-что ваше.

– Мое? – непонимающе переспрашиваю я.

Он достает из камзола нечто пепельно-розового цвета.

– Разве вы не теряли перчатку на маскараде у Мэндерли?

Конечно, теряла, но вопрос в том, откуда она у него? Я смотрю на него, тяжело сглотнув, и не знаю, что ответить.

– Ваше молчание означает согласие? – провокационно спрашивает он.

– Это не моя, – объявляю я. – Вы ошибаетесь.

Он выворачивает ее и показывает мне изнанку, испачканную чернилами.

– Вы уверены? Потому как это левая перчатка, и если рука, которая ее носила, оставила следы чернил, значит, владелица – левша, – рассуждает он. – Как и вы.

Я пытаюсь не выдать своего недоумения. Откуда он может знать?

– Вы просто говорите наугад.

– Это ваша преобладающая рука, ей вы держите веер, приподнимаете подол платья, и ей вы застегнули браслет, который носите на правом запястье, – заключает он.

– Вы очень наблюдательны, – замечаю я. – Однако это не моя перчатка.

– Но готов спорить, если бы я попросил вас снять ту, что на вас сейчас, на вашей руке оказались бы такие же чернильные следы, как и эти. Многие левши сталкиваются с этим неудобством при письме.

– Снять перчатку? – Для 1816 года это все равно что снять трусики – если бы они на мне еще были. – Вы просто наглец, и слухи на ваш счет не врут. Я не стану делать ничего подобного.

– Это и не требуется. Вы чешете руку, потому что чернила, которые вы используете, явно не лучшего качества и вызывают у вас аллергию. Они же не из чернильных орешков, как обычно? Полагаю, это дешевые чернила, разбавленные сульфатом меди, который используют при стирке белья. Посмотрите на пятно, – настаивает он, протягивая мне перчатку. – Оно не совсем черное. Есть синий оттенок, как раз цвет сульфата меди. Поэтому он так раздражает кожу, верно, Ребекка? Лучше бы вам купить чернила получше.

К сожалению, он прав: так как пишу я много, то прошу Люси покупать перья и чернила подешевле.

– Да, я левша и пользуюсь недорогими чернилами, и что из этого? – признаю я.

– Ничего. Мне лишь было интересно, понравилось ли вам наше с леди Селестой представление. Судя по тому, как вы неотрывно наблюдали, видимо, да.

О боже… это он.

– Так вы были… – судорожно ловлю ртом воздух и не могу больше и слова сказать.

– Я уже собирался спросить, не хотели бы вы присоединиться к нам, но вы так поспешно убежали, что я не успел.

На этот раз мое изумление таково, что Нокс негромко смеется, явно удовлетворенный.

– Не собираюсь слушать дальше, – объявляю я. – Я ухожу.

– Не хотите забрать свою перчатку?

– Оставьте себе.

– Как залог любви? И так скоро, – подначивает он. – Вы и правда торопитесь воспользоваться своим дебютом.

– Я не хочу касаться ничего, до чего уже дотронулись вы, – решительно заявляю я, оборачиваясь в поисках Арчи и тети Кальпурнии.

– У вас довольно странная походка, леди Ребекка, – негромко замечает он. – Обычно женщины так ходят после того, как я до них дотронулся, а не до.

– Вы меня никогда не коснетесь, будьте уверены.

– Увидимся за чаем, – насмешливо прерывает меня он.

– Возможно, правильно про вас говорили – что однажды вас повесят в Вэппинге.

– Возможно. – Тут Нокс довольно улыбается: – Но не сегодня.

Воскресенье, 19 мая, 1816 год

9

Три дня спустя после моего дебюта приходит приглашение на чай от Ридлана Нокса.

– У меня голова болит, – в качестве извинения говорю я Арчи, который уже держит в руках карточку с подтверждением приглашения.

Мне вовсе не хочется снова оказаться лицом к лицу с Ноксом. В его присутствии мне не по себе, причем ощущение очень странное – такого я прежде не испытывала. Так чувствует себя добыча хищника.

Добыча, с которой он хочет поиграть.

Добыча, которая, однако, не желает убегать.

Да, Селеста Мэндерли определенно не хотела никуда бежать…

Притворное недомогание предоставляет мне отличное алиби, позволив закрыться в комнате и писать новый рассказ для «Кроникл», который прекрасно отвлекает от мыслей о Ноксе.

Сегодня утром вышла «Загадка писаря», но только первая часть, тайна будет раскрыта во второй.

Торпу, директору газеты, идея понравилась, но продолжение мне нужно сдать до полуночи.

Люси стучится ко мне, когда уже темнеет, чтобы помочь подготовиться к приему в честь дебюта близняшек Портер.

Я познакомилась с Офелией и Гортензией Портер в книгопечатне, и они сразу же мне понравились, хотя бы просто потому, что их тоже изводит нападками Аузония.

Мюррей Портер, их отец, – наследник древней династии судовладельцев: богатый, да, но без титула, и происходит от портового рабочего, так как его дедушка строил рыболовецкие суда, из-за чего Аузония повторяет, что «сестры хотят поймать мужей на удочку».

Выхожу из-за стола и раскладываю листки с рукописью на подоконнике, чтобы чернила успели просохнуть.

– Как только все лягут спать, сможешь отнести их Торпу? Он заплатит тебе за сегодняшний рассказ, поэтому пешком не ходи. Флит-стрит – не самое удачное место для прогулок по вечерам, поезжай в коляске. За мой счет, разумеется. – И пока раздеваюсь, смотрю на левую руку: – Как можно убрать следы от чернил?

Этот негодяй Нокс прав, нужно покупать чернила получше.

Для дебюта дочерей Портеры выбрали зал собраний Арджил, один из самых роскошных частных залов – а также самых больших и новых. Войдя под руку с Арчи следом за дядей и тетей, мы присоединяемся к группе гостей.

К моему удивлению, обнаруживаю, что предметом их оживленного обсуждения является именно «Загадка писаря».

– Теперь я покупаю «Кроникл» только ради рассказов Сфинкса, – говорит один из мужчин.

– На мой взгляд, лучший рассказ – это «Предсказательница реки Нил», – вставляет Арчи.

– Кто знает, кто прячется за этой подписью, – размышляет вслух другой.

– Готов спорить, это Уильям Баллок! – заявляет первый. – Большего египтомана, чем он, в Лондоне не найти.

– Рассказы написаны профессионально, – замечает мой кузен. – Я считаю, что это Вальтер Скотт.

– Или, может, Перси Шелли, – предполагает еще кто-то.

– А может, это женщина? – вмешиваюсь я, но в ответ мне раздается лишь громогласный хохот.

– Да, та еще загадка, – продолжает другой мужчина, проигнорировав мое предположение. – Но мы точно знаем, кем Сфинкс быть не может: Красавчиком Бруммелем!

И беседа переходит на обсуждение главной сплетни дня: самый знаменитый денди Лондона сбежал во Францию.

– Он исчез сразу же, как вышел из театра. Посмотрел представление как ни в чем не бывало, а потом бросился в Дувр и пересек Ла-Манш, – слышится голос лорда Осборна, отца Аузонии, который присоединился к сплетням.

– Я был в клубе «Уайтс»[20], когда Ричард Мэйлер на весь зал сказал, что Браммел не заплатил ему довольно большой карточный долг, – объясняет дядя Элджернон. – Эти его ставки, игорные дома, эксцентричный образ жизни – вот и набрал долгов на шестьсот тысяч фунтов.

Услышав эти цифры, присутствующие вздрагивают.

– Подождал бы несколько дней – и мог бы попросить денег у Нокса, – посмеивается один из самых пожилых и тучных джентльменов. – Похоже, этот пират богаче самого короля.

– И он к тому же сегодня здесь, – добавляет Осборн. – Неслыханная дерзость.

Черт побери! Что делает Ридлан Нокс на балу в честь дебюта близняшек?

Отвечает на мой незаданный вопрос лорд Мэндерли:

– Нокс заказал Портеру новый фрегат со всем вооружением. На пятьдесят тысяч фунтов. Даже Королевский флот никогда не тратит столько всего лишь на один корабль.

– И заплатил вперед, – добавляет толстяк.

– Золотом, – уточняет третий.

Обеспокоенная этим непредвиденным посещением, я оглядываюсь в поисках Нокса, чтобы не столкнуться с ним. И замечаю его на другом конце зала, прямо напротив меня, и поэтому отхожу в сторону, чтобы скрыться из его поля зрения, на случай если он вдруг обернется.

– О, прошу прощения, – извиняюсь я, почувствовав, что толкнула женщину позади себя.

Это леди Селеста.

– Ничего страшного, даже наоборот. Я надеялась поговорить с вами, Ребекка.

Ее слова застают меня настолько врасплох, что я не могу придумать никакой отмазки.

– Поищем чего-нибудь освежающего? – предлагаю я, заметив, что Нокс отходит со своего места.

– С удовольствием.

Мы берем по чашке легкого фруктового пунша и молча потягиваем его несколько минут.

– Я слышала, во время вашего представления ко двору вы сумели постоять за себя. У королевы есть привычка задирать дебютанток, кого-то она даже довела до слез. Я рада, что с вами ей это не удалось.

– У меня мог вот-вот упасть тканевый пояс для регул на глазах у всего двора, так что я волновалась о другом, – искренне признаюсь я, вызвав у леди Селесты смешок.

– Я получила первое предложение руки и сердца почти через месяц после дебюта. Мне тогда было семнадцать лет. – У леди Селесты вырывается вздох. – Но это не означает, что с браком мне повезло.

– Лорд Мэндерли гораздо старше вас, – не могу удержаться я. – Прошу простить. Хочу сказать, вас разделяет значительная разница в возрасте.

– Ему пятьдесят шесть лет, он на тридцать четыре года старше меня, – напрямую отвечает леди Селеста. – Наш брак заключался не по любви. Он хочет наследника, которого не сумела дать ему первая, ныне покойная, жена. А я, дочь женщины, которая произвела на свет четырех мальчиков и трех девочек, казалась ему гарантией плодовитости. Мой муж человек нетерпеливый, подверженный приступам гнева и лишенный даже намека на сочувствие.

Я смотрю на леди Селесту, чьи большие темные глаза, нежные и печальные, смотрят только на чашку пунша в руках.

– Почему вы поделились этим со мной?

– Эта жизнь, из которой нет выхода, душит меня: мы с ним лишь изображаем привязанность на людях, но наедине он со мной едва говорит, и я должна терпеть всех его любовниц, которые заходят в Мэндерли-мэнор как к себе домой. – Ее голос подрагивает, в нем слышатся слезы, которые уже наворачиваются на глаза. – То, что вы увидели на маскараде, было… помутнением рассудка.

– Леди Селеста, если вы боитесь, что я стану распространять сплетни…

– Мне было важно сказать вам, что я так себя обычно не веду: я не из тех распущенных женщин, кто ищет удовольствия с незнакомцами. К Ноксу меня толкнуло отчаяние. В первый раз я увидела его у каллиграфа, я забирала приглашения на бал-маскарад, а он заказывал себе именные карточки. Я его не знала, а он не знал, кто я. И он был так красив, так обходителен, что я подумала…

Что бы Селеста ни хотела сказать, слова так и остались невысказанными.

– Не знаю, о чем я думала. Я протянула ему приглашение, но это было глупым безрассудством. Когда вы нас застали, я поняла, какое безумие совершаю. Я могу вынести унижения из-за того, что не подарила супругу наследника, но не смогу жить в бесчестии, изгнанной из дома, без средств и отвергнутая собственной семьей. Мне остается благодарить небо, что увидели нас вы, а не Аузония или ее мать.

– Леди Селеста, я не люблю злорадные сплетни, и мне хотелось бы, чтобы со мной вы чувствовали себя совершенно спокойно, будто ничего и не было, – успокаиваю ее я.

– Я благодарю вас за тактичность, Ребекка. И желаю, чтобы ваш опекун отдал вашу руку человеку достойному, который относился бы к вам с любовью и уважением.

– Кто-то уже попросил руку Ребекки?! – внезапно влезает Аузония, застав нас врасплох, и я чуть не обливаюсь пуншем.

– К счастью, нет, – заявляю я.

– Сплетничаете о чем-то интересном? – продолжает она этим своим раздражающим язвительным голоском. – Какой скучный вечер. И сестры Портер скучные.

– Зачем же ты тогда пришла? – спрашиваю я.

– Из сочувствия, разумеется! – отвечает она с фальшивой улыбочкой. – Подумайте только, как тяжело бы им пришлось, если бы все те, кто имеет вес в обществе, отклонили приглашение… О! – Аузония вдруг прерывает свой шквал враждебных заявлений и, хлопая глазами, удивленно смотрит куда-то. – Это разве не муж Эмили?!

– Похоже, что да, – подтверждает Селеста, разглядев только что вошедшего джентльмена.

– Эмили поступила глупо, бросив такого порядочного человека, как виконт Дювиль, – замечает Аузония, помахивая веером у лица.

– Разве он не должен быть дома, вне себя от горя? – спрашиваю я слишком громко. Но кто-то же должен искать Эмили, а не демонстративно отворачиваться!

– Это она бесстыдница, а не он. Более того, теперь он свободен, волен жениться снова, к тому же и приданое осталось при нем, – поддевает она меня; Аузония всегда в курсе последних новостей. – Джентльмен его положения определенно нуждается в супруге и наследниках. Пожалуй, подойду выказать ему свое почтение.

– Какой тактичный поступок, – замечает Селеста.

– И абсолютно бескорыстный, – шепчу я в ответ, когда Аузония отходит достаточно далеко.

– Судя по выражению лица моего мужа, боюсь, я должна присоединиться к нему, – огорченно вздыхает Селеста. – Желаю вам хорошего вечера.

Но ее пожеланию не суждено сбыться, так как я уже вижу, как один из Генри, тот, с несвежим дыханием, идет по направлению ко мне. Вот-вот начнутся танцы, и я боюсь, что он собирается меня пригласить.

Я поспешно прячусь за одной из громадных колонн, которые стоят по периметру зала, и вдруг мне приходит в голову идея.

Снимаю с запястья бальную книжку и крошечным карандашиком заполняю пустые строчки, где должны располагаться имена кавалеров.

– Левша, – замечает голос у меня за спиной, и я вздрагиваю. Это Нокс, который наблюдает за мной, сложив руки за спиной. – Не то чтобы мне нужны были доказательства.

– Добрый вечер, сэр, – приветствую его я бесстрастным тоном.

– Уже успели еще куда-нибудь сунуть нос?

– Я была слишком занята, избегая встречи с вами, но, судя по всему, тщетно.

– Как вы резки со мной. А ведь я в знак извинения за нашу ссору при дворе хотел попросить у вас танец. Кстати, походка у вас явно стала лучше, – добавляет он с насмешливой улыбкой.

– У меня все танцы уже заняты, – сообщаю я, помахав у него перед носом бальной книжкой. – Мне жаль.

– Лорд Тимоти Шаламе, сэр Дэвид Бекхэм, мистер Гарри Стайлз… – читает он список. – Не думаю, что знаю их.

– Вы в Лондоне недавно, – отвечаю я. – И многих не знаете.

Нокс смеется, качая головой:

– Готов поставить все свое состояние, что этих джентльменов не знаете даже вы.

– А вы не привыкли к отказам, сэр Нокс? – подкалываю его я.

– Вы хитры, леди Ребекка, но еще слишком наивны. Могли бы хотя бы постараться и написать имена разным почерком. – Его насмешливый тон в сочетании с вызывающим выражением лица очень раздражает. – И все-таки вы довольно необычная девушка.

– Это комплимент?

– Вопрос в том, по какой же причине дебютантка старается уклониться от танцев, а не гоняется за каждым подходящим холостяком бала.

– Предпочитаю наблюдать и оценивать, кому уделять собственное время, – объясняю я. – Кроме того, большинство из них посредственные танцоры, и танцы бы стали мукой.

– Без ложной скромности скажу, что на паркете справляюсь не хуже, чем на палубе: морской шторм отлично учит чувствовать ритм и держать равновесие.

– Возможно, вы и хороший танцор, но как холостяка вас подходящим все равно не назовешь, – возражаю я.

Нокс подносит руку к груди, изображая боль:

– Ах, как вы ранили мое бедное сердце… Хм, к счастью, у меня его нет.

– Эта беседа длилась уже слишком долго, и вы стали вести себя чересчур фамильярно, – заканчиваю разговор я.

– Мы знакомы лучше, чем вы считаете. Как ваша рука?

– Моя рука – не ваша забота, ни в прямом, ни в переносном смысле.

– Сегодня вы долго писали. Странное лекарство от мигрени, но если вам помогает…

Минуточку, откуда он знает, что я сегодня делала?

– Вы шпионите за мной, Нокс?

– Вы мне не так интересны, но по чистой случайности я обнаружил, что окна моего кабинета выходят именно на вашу комнату, и так как ваш письменный стол расположен прямо у окна, я вас видел.

Дома Арчи и Нокса занимают целый квартал, расположенные друг напротив друга на манер симметричных подков, и замыкаются по периметру. Между ними есть смежный сад, и окна моей комнаты выходят как раз на этот сад.

– Похоже, не только я сую нос в чужие дела, – подначиваю его я.

– Я ни за кем не подглядывал, вы просто попали в поле моего зрения.

– Знаете, я, пожалуй, все же приму участие в танцах. Хорошего вечера, Нокс. – Нет, вы только посмотрите на него!

– Кстати, леди Ребекка, – окликает меня он, пока я не успела уйти. – Задергивайте гардины, прежде чем сменить платье.

Понедельник, 20 мая, 1816 год

10

– Добрый день, леди Ребекка, – приветствует меня Люси, когда я просыпаюсь. – Судя по оживленному рассказу вашей тети, похоже, вчера вы танцевали с каждым приглашенным джентльменом на балу.

Я потягиваюсь, вынырнув из-под слоев одеял, которые, несмотря на середину мая, до сих пор необходимы.

– Со всеми, кроме одного, – отвечаю я. Со всеми холостяками, кроме Нокса.

Однако, протанцевав два танца, мне пришлось с горечью констатировать, что реальность крайне далека от моих ожиданий: никакого тебе обворожительного мистера Дарси, ни романтичного полковника Брэндона, ни даже нерешительного мистера Найтли. Только сплошные мистеры Коллинзы, до самого горизонта.

Не говоря уже о статных братьях Бриджертонах, которых нет и следа.

Только герцог Уиндэм мог бы спасти вечер, но его не было.

– Надеюсь, вы хорошо повеселились. – Так как вернулись мы уже часа в четыре утра, а то и позже, я не стала будить Люси и, плотно задернув шторы, разделась сама.

– Я удивилась, увидев среди гостей и мужа Эмили. Как он может думать о светской жизни в тот момент, когда все его мысли должно занимать беспокойство о ней? – не могу успокоиться я.

Люси пожимает плечами:

– Полагаю, мужчины могут делать то, что им вздумается.

– Никто даже не пытается ее искать. Возможно, мне самой стоит поспрашивать.

– Или же вам лучше держаться подальше от скандалов. Тайком публикуя детективные рассказы, вы и так ходите по грани, – предупреждает она меня, давая понять, что ситуация с Эмили меня не касается.

– А что Торп сказал про вторую часть рассказа? Ему понравилось? – спрашиваю я.

Люси озадаченно моргает:

– Я не смогла отнести рассказ Торпу, леди Ребекка. Когда я вошла в вашу комнату за рукописью, то не смогла ее найти.

– Как это ты ее не нашла? – изумленно вытаращиваюсь на нее я. – Я же положила листы вон туда, на подоконник, сушиться, – говорю я, указывая на конкретное место, где оставила рукопись.

– Крайне сожалею, но их там не было.

– Люси, кто еще кроме тебя входил в мою комнату? – обеспокоенно спрашиваю я, думая о вещах из будущего, которые я спрятала в корзину для шитья.

– Никто, – заверяет меня она. – По крайней мере, я так думаю. Когда вы отправились на бал, все слуги ушли, все до единого.

Я поспешно одеваюсь, собираясь спуститься вниз.

– Люси, перерой всю комнату, эти листки должны где-то быть!

В столовой внизу стол можно лишь с трудом разглядеть под букетами цветов.

– Позволь сказать, Ребекка, что, после несколько неровного начала, вчера ты была безупречна, – замечает тетя Кальпурния, выглядывая из-за букета желтых роз. – Видишь? Это все презенты от поклонников. А значит, они намерены добиваться твоего расположения, – подтверждает она.

– Мы надеемся выдать тебя замуж к концу лета, – замечает дядя Элджернон, выуживая шоколад из жестяной коробочки.

– Что случилось? – удивленно спрашивает Арчи, войдя в столовую. – Кто-то ограбил клумбы Риджентс-парка?

– У твоей кузины уже есть претенденты на руку и сердце, – с гордостью отвечает тетя. – Целых двенадцать.

– Целых двенадцать? – Арчи дружелюбно касается моей щеки. – Молодец, Ребекка!

– И тебе не терпится от меня избавиться? – спрашиваю я.

– В действительности нет, так как стоит тебе выйти замуж, как все внимание моей матери обратится на меня и на поиски моей будущей супруги. Более того, сегодня я пойду в клуб и устрою так, чтобы к вечеру все узнали, что я не собираюсь выдавать авансы из твоего приданого. Посмотрим, сколько останется из этих ухажеров, – посмеивается он.

– Ты этого не сделаешь, Арчибальд! – возмущается тетя. – Я сейчас же иду писать леди Сефтон, расскажу ей эти замечательные новости.

– Не в твоих интересах отваживать претендентов Ребекки, а то так и будешь всю жизнь тащить ее на своем горбу, – предупреждает его дядя. – Если она останется старой девой, тебе придется кормить еще один рот.

– Хоть Ребекка любит хорошо поесть, на семейный бюджет ее аппетит окажет куда меньшее воздействие, чем твой, Элджернон, – укалывает его в ответ Арчи. – Так скажи, кузина, есть ли среди них джентльмен, что пришелся тебе по сердцу?

– Нет. – Никто не смог бы убедить меня остановить Гвенду и помешать ей поскорее высчитать время моего возвращения домой.

– В твоем возрасте уже не до капризов! – вопит дядя.

– Потому что, к твоему сведению, – продолжает Арчи, – герцог Уиндэм объявил в «Уайтсе», что намерен подыскать себе жену в этом году. И думаю, что он не случайно сказал это в моем присутствии.

Ну, этот герцог Уиндэм совсем неплох…

Арчи садится в кресло, листая газету.

– Жду не дождусь среды. Сфинкс так и не дописал «Загадку писаря», и мне не терпится прочитать, чем там все закончилось.

– Да автор, должно быть, из тех, чей разум уже так затуманен, что он понятия не имеет, как этот конец написать, – хмыкает дядя Элджернон.

В зал входит дворецкий Норберт, в руках у него перевязанная бантом шкатулка:

– Наш сосед, сэр Нокс, прислал подарок леди Ребекке.

Дядя смотрит на него, вытаращившись:

– Не собирается же и этот ренегат ухаживать за ней?

– Едва ли, – отвечаю я.

– Слуга, который его передал, сказал, что это китайское средство от мигреней, – объясняет Норберт.

– Очень любезно, – замечает изумленный Арчи.

Подарок от Нокса, мне? Беру шкатулку, развязываю небесно-голубую ленточку и открываю: внутри несколько пузырьков с темной жидкостью и записка.

«Раз уж вы, судя по всему, не в состоянии самостоятельно приобрести их, вот чернила наилучшего качества из возможных. Их привозят из Шанхая и используют в медицинской сфере для облегчения болей от ожогов, поэтому даже если вы запачкаете руки, то чернила не только не нанесут вред вашей коже, но и вылечат раздражение, нанесенное теми ужасными чернилами, которыми вы пользуетесь в данный момент.

Р. Н.

P. S. Мне показалось это достойной компенсацией за возможность прочитать конец „Загадки писаря“ раньше прочих».

Сама не заметив как, я стискиваю в руке записку.

– Что-то передать сэру Ноксу? – спрашивает Роберт. – Его слуга получил распоряжение подождать.

Иду к письменному столу Арчи и пишу ответ:

«Вор.

Р.».

Запечатываю конверт и передаю Норберту, чтобы он вручил его слуге.

Нет, вы только посмотрите на этого негодяя!

От нервного напряжения не могу усидеть на месте и начинаю ходить взад-вперед по комнате.

Ответ приходит практически немедленно:

«Хочу предложить вам соглашение. Подходите в полдень к калитке, которая разделяет наши сады.

Р. Н.

P. S. „Вор“ в моем случае – не оскорбление, а профессиональное качество».

Соглашение?

11

В полдень, под предлогом выйти подышать в первый солнечный день с тех пор, как я оказалась в 1816 году, я ускользаю в сад.

– Ваш зонтик, леди Ребекка! – напоминает мне Люси, протягивая его. – Вы же не хотите загореть?

Ограда, которая разделяет сады, высотой примерно два метра, и вся она увита плющом и глициниями, которые я и нюхаю в притворном восторге.

Сад действительно бесподобен, и хотя бы он оказался таким же, как и в моем воображении: здесь есть и фонтан с нимфой, из вазы которой льется вода, и плакучая ива с пышной кроной, под которой можно было бы укрыться и читать, а клумбы вокруг усыпаны нарциссами…

– Леди Ребекка… Или мне стоило сказать «Сфинкс»? – слышу я насмешливый голос с другой стороны.

В нескольких шагах, в просвете между плетущимися лозами, я вижу довольное лицо Нокса.

– Вы, неисправимый мерзавец, как посмели вы войти в мою комнату? – тут же в ярости выпаливаю я.

– А вы высокого о себе мнения. Вы правда считаете, что мне больше нечем заняться, кроме как пробираться в вашу комнату по, даже не знаю, по крыше каретного сарая, и это ради того, чтобы разузнать непорочные секреты дебютантки? Я слишком занят, чтобы тратить на вас время.

– Как тогда к вам в руки попала «Загадка писаря»?

Он поднимает палец вверх:

– А по-вашему, с чего вдруг после стольких пасмурных дней сегодня светит солнце?

– Я что, похожа на ту, кто хочет разгадывать загадки?

– Ветер. Который дул всю ночь по направлению с запада на восток, то есть от вашей комнаты в мою часть сада. Я видел, как листы разлетелись с подоконника вашей комнаты, подобрал их, собираясь вам вернуть, но потом прочитал и решил оставить себе.

– Вы украли мою рукопись, – обвиняюще заключаю я.

– Так вы с такой легкостью признаетесь, что это вы автор рассказов под псевдонимом «Сфинкс»?

Ну вот, я сама спилила сук, на котором сижу.

– Вы разве не говорили, что человек вы занятой? Какая вам разница, если заскучавшая дебютантка пишет детективные рассказы?

– Мне без разницы, но сейчас вы можете быть мне полезной. – Нокс отрывает листик плюща, покрутив ножку в пальцах, точно маленький флюгер. – И учитывая, что я знаю ваш секрет, вам в свою очередь полезно мое молчание.

– Так это шантаж, как оригинально, – иронизирую я.

– Скорее взаимовыгодный обмен.

– И что же вы хотите в обмен на ваше драгоценное молчание?

– Мне необходимо получить доступ в высшее общество, в круг самых почетных его членов, присутствовать на всех важных балах, получать приглашения во все дома, но это невозможно, если никто из людей, имеющих вес в этих кругах, не выкажет свое расположение ко мне.

– Пирата не жалуют в лучших салонах Лондона? – язвительно отвечаю я. – Какая неожиданность.

– Корсара.

– Семантика.

– Нет, так сказано в письме, подписанном лично регентом.

– И его недостаточно, чтобы распахнуть перед вами двери всех домов Мэйфера? – дразню его я. – Говорят, что вы богаче самого короля, так воспользуйтесь своими деньгами.

– К сожалению, судя по всему, безупречная репутация не имеет цены.

– И поэтому вы хотите воспользоваться моей. Глупо с вашей стороны полагать, что я так просто поддамся на шантаж. Да, возможно, разоблачение Сфинкса и вызовет толки, Аузония Осборн выплюнет еще порцию яда, но я переживу. – И с победной уверенностью я раскрываю зонтик. Я тут лишь на время, негодяй. – Жаль, что разрушила ваши планы. В любом случае надеюсь, что «Загадка писаря» вам понравилась. А теперь прошу меня простить, но я слишком занята, чтобы тратить на вас время, – передразниваю его слова я.

– Мне нравятся ваши острые ответы, леди Ребекка. От писательницы я и не мог ждать меньшего. И все же вы блефуете: лаете, да не кусаете.

– Если понадобится, смогу и укусить.

– Как любопытно. Скажите на милость, а вы уже знаете, куда хотите меня укусить, или я сам могу выбрать?

– На ваши провокации поддаваться не собираюсь, и ваши пустые угрозы меня не задевают.

– Вы так уверены? – хлестко возражает он, прислонившись плечом к калитке. – Вы уже выкидывали номера у всех на глазах, как в ту субботу в «Хэтчердс».

– Как вы узнали про «Хэтчердс»?

– В тот день вы свалились прямо на меня.

Я не помню ничего из того странного вечера, когда я провалилась в 1816 год, кроме насыщенного запаха, который окутал меня, – мяты и лакрицы.

– К женщинам-писательницам в обществе относятся без одобрения, за ними закрепилась дурная слава эгоцентричных созданий, радикалов, даже бунтарей. И это если женщина пишет безобидные заметки; у нас же речь идет о загадочных происшествиях, даже пугающих – о преступлениях и жестоких убийствах… Любой врач сразу объявит вас сумасшедшей.

– Я не сумасшедшая, – возмущенно возражаю я.

– Это как раз не важно: важно только то, что скажут, а никто и никогда не возьмет в жены сумасшедшую. Речь идет не только о вашей чести, но о добром имени всей вашей семьи, которой не останется ничего другого, как запереть вас в доме, чтобы избавить от общественного порицания и осуждения, – или же отправить вас на лечение в какой-нибудь забытый богом уголок, – с довольным видом заканчивает он. – Не испытывайте мое терпение.

Страх стискивает горло: если он прав, если меня увезут неизвестно куда или закроют в лечебнице, я могу не вернуться обратно в будущее и остаться здесь… навсегда.

– Вам уже не так нравится возможное будущее, которое я обрисовал, да, Ребекка? – подначивает он, не сводя с меня взгляда. – Завтра вечером в доме графа Латимора устраивают праздник, главная тема – Древний Египет. И раскрытие личности Сфинкса может стать важнейшим событием вечера.

Страх силен, но гордость побеждает.

– Знаете что? Я рискну, – отвечаю я, не собираясь ему уступать. – Прощайте.

– Подумайте хорошенько: даю вам двадцать четыре часа. И если вы не глупы, то выберете сообразно своей выгоде.

Вторник, 21 мая, 1816 год

12

Семья Латимор заметно выделяется из всех; они вечно пытаются добиться благоволения аристократов из высшего общества и постоянно балансируют на грани респектабельности и скандала. Благодаря этому их приглашения принимают с большой готовностью: всегда есть темы для разговоров.

– Но это же «Праймарк»![21] – восклицаю я больше для себя, когда мы выходим из кареты и я понимаю, куда мы приехали.

– Что это такое? – озадаченно переспрашивает тетя Кальпурния.

Для нее мои слова – полная бессмыслица. Но как объяснить ей, что там можно купить арбузную маску для лица всего за фунт и девяносто пенсов? Помогают ли они? Не знаю. Покупаю ли их я? Да. Хотя и непохоже, что моей коже от этого есть какой-то толк, – но, когда я делаю маску, мозг расценивает это как заботу о себе.

– Ничего, тетя, просто мысли вслух.

Дом Латиморов, однако, выглядит гораздо красивее, чем тот, в котором в будущем разместится огромный магазин.

Они задрапировали все стены золотым шелком, а в саду, куда выходят окна бального зала, выступают факиры и пожиратели огня.

Леди Селеста Мэндерли одной из первых подходит ко мне поздороваться. Арчи тем временем присоединяется к своему другу Беннету: глаза у него добрые, но из-за ввалившихся щек и бледной кожи он выглядит так, будто еще не оправился от тяжелого кишечного вируса.

– Пойдемте к гадалке, она читает по ладоням, – предлагает леди Селеста, которая вдали от своего мужа выглядит гораздо безмятежнее.

– Здесь и гадалка есть?

– Похоже, они привезли ее из Александрии.

Гадалка сидит за низеньким столиком на большом ковре, усыпанном подушками, и делает мне знак опуститься на колени напротив нее.

– Снимите перчатку и протяните мне руку, миледи, так я смогу прочитать ваше будущее, – торжественно велит она. Судя по акценту, она испанка, какая там Александрия. Но это тонкости.

– Ну вот, – говорю я, показывая ей ладонь. – Что вы видите? Что я выйду замуж за человека с титулом и произведу на свет много наследников? – с долей скептицизма спрашиваю я.

– Не вижу никакой свадьбы, – серьезно заявляет она. – Никакой.

Посмеиваясь, смотрю на Селесту:

– Что-то мне чудится, ей Аузония заплатила.

– Ваша ладонь – настоящая загадка, миледи, – размышляет она вслух, крутя мою руку в своих. Ладно, она не египтянка, но и гадалка из нее так себе. – У вас будто нет ни прошлого, ни будущего.

– Неплохо, – саркастично отмечаю я. – Ну хотя бы настоящее есть?

Провидица сосредоточенно прищуривается:

– Похоже, вы прибыли сюда издалека, но при этом не путешествовали.

Ради всего святого!

– Нет, нет! Теперь я их вижу! Два прошлых, которые переплетаются, – продолжает она со все возрастающим убеждением. – И линия вашего будущего будто бы замерла в неизвестности…

– Это значит, что я умру? – слега встревоженно переспрашиваю я. Неужели я правда готова поверить гадалке? Я правда готова поверить гадалке.

– Никакой линии смерти нет. – Ее ответ должен был бы меня успокоить, но этого не происходит. – Но я вижу опасность.

– Опасность от чего? – настаиваю я.

– Больше ничего нет.

Селеста опускается на колени рядом со мной и протягивает свою руку:

– Прочитайте мою. Что вы видите?

Гадалке хватает и секунды:

– Я вижу хорошего мужчину, – произносит она.

Даже Селеста озадаченно смотрит на нее.

– Вряд ли это тот, за которого я вышла замуж, – с сарказмом шепчет она.

– Чужие земли, – коротко продолжает гадалка. – Вы поедете за ним в те места, где никогда не были.

– Знаешь, Ребекка, похоже эта гадалка заранее хочет оказать на нас воздействие – перед тем сюрпризом, который готовят Латиморы, – качает головой Селеста, переводя тему.

– Этот мужчина! – вдруг восклицает гадалка, указывая пальцем нам за спину. – Вы! – И вдруг встает. Мы, обернувшись, провожаем ее взглядом, а она идет навстречу Ноксу, который стоит рядом с молодым человеком с ближневосточными чертами лица. Она силой берет его за руку и разворачивает.

– Свет выведет вас из тьмы, в которой вы живете. Желание великих завоеваний приведет вас к великим жертвам – или же вы откажетесь от самих завоеваний.

Нокс смотрит на нее как на сумасшедшую.

– Свет, – повторяет она ему, а потом возвращается обратно и садится на свою подушку. За ней следом тянется шлейф сильного аромата, едкого, древесного и слегка сладковатого.

– У них так принято, – шепчет мне Селеста, заметив, что я принюхиваюсь.

Вот оно что, никаких сверхъестественных способностей.

Нокс, глядя на меня, крутит в пальцах цепочку своих карманных часов, напоминая о приближающемся сроке его шантажа.

Я отвечаю на его взгляд, резко закрываю веер и подношу к левому уху, вежливо улыбаясь.

На языке веера я только что послала его куда подальше.

Я избегаю Нокса весь вечер, не отходя от Селесты.

Надо придумать что-то правдоподобное к тому моменту, когда он всем расскажет, что под псевдонимом Сфинкс скрываюсь я, потому что это вопрос времени.

Лорд Латимор обращается к гостям, готовясь представить главный сюрприз вечера: он приобрел самую настоящую мумию, которую привезли на корабле из Каира, и сегодня вечером доктор Брэнсби Купер разбинтует ее на глазах у гостей.

У меня отвисает челюсть, по ощущениям – до самого пола.

Я знала, что из-за распространившейся по всей Европе египтомании на рубеже восемнадцатого-девятнадцатого веков стали проводить подобные парадоксальные и зловещие вечера, привозя мумий. Но никогда не думала, что сама окажусь на таком.

И хотя благодаря этому событию моя диссертация могла бы стать по-настоящему выдающейся, я считаю это неуважением. Это же мертвые люди, и не важно, сколько тысяч лет прошло, – у них есть право покоиться с миром.

Это как если бы в будущем кто-то захотел выкопать наших близких исключительно ради развлечения. Если бы они так поступили с останками моих родителей…

– Невежественные варвары, – шепчу я Арчи, вставшему рядом со мной вместе с Беннетом и его женой Мэри Энн, которая, в отличие от меня, полна энтузиазма.

– Лорд Латимор заплатил за нее пять тысяч фунтов, – замечает она, волнуясь. – Очень оригинально!

– Чего только не сделаешь, чтобы добиться расположения высшего общества, – замечает Беннет, который выглядит скорее растерянным.

И тем не менее он прав: хотя о Латиморах и судачат кому не лень, услышав вести о поразительном зрелище, все самые видные представители высшего общества решили принять приглашение на вечер и теперь с круглыми глазами смотрят на саркофаг, который слуги расположили в центре залы.

Дерево расписано яркими иероглифами, и не скажешь, что ему тысячи лет.

Как только слуги поднимают крышку, открывая взглядам лежащую внутри мумию, по залу разносится всеобщее изумленное «Ооо!».

Совершенно очевидно, что никто из присутствующих никогда прежде не видел мумию так близко – кроме меня, ходившей в Британский музей. Более того, я даже изучала фото с компьютерной томографии Тутанхамона.

Доктор Купер, зубной врач дяди Элджернона, ходит вокруг тела, которое перенесли на стол, будто готовясь прочитать лекцию по анатомии.

– Прошу наиболее впечатлительных дам отойти подальше, так как снятие бинтов может оскорбить их чувства, – торжественно объявляет он. – Тело, которое мы собираемся осмотреть, датируется царством Верхнего Египта, за тысячу девятьсот лет до Рождества Христова.

Это невозможно. Объединение царств Верхнего и Нижнего Египта началось в 3150 году до новой эры.

– Это тело из пирамиды в Долине Царей.

Тоже ошибка. В Долине Царей нет пирамид, только гробницы, высеченные в камне. Да и захоронения там начались примерно в 1539 году до новой эры именно для того, чтобы их не разграбили, как происходило с пирамидами.

Ладно, он врач, а не археолог, но зачем рассказывать эту ерунду? Почему бы не пригласить настоящего историка, если могут позволить себе заплатить пять тысяч фунтов за мумию?

– Судя по надписям на саркофаге, это останки принцессы одиннадцатой династии.

Не сходится. В Долине Царей захоронения династий с восемнадцатой по двадцатую. Откуда все эти противоречия?

Розеттский камень[22] в 1816 году еще не расшифровали, откуда они могут знать, что означают иероглифы?

В ту секунду, когда доктор Купер, вооружившись ножницами, начинает разворачивать мумию, в комнате воцаряется крайне напряженная тишина.

Но то, что должно длиться несколько часов, заканчивается примерно за десять или около того минут, и я замечаю новые несовпадения.

Мумии, как правило, тщательно заворачивали в сотни квадратных метров льна, чтобы как можно плотнее охватить все тело: первым слоем шли самые мелкие повязки, включая каждый палец, следующий слой поверх фиксировал конечности, еще один использовался, чтобы придать телу нужное положение; бинты, бинты и бинты – и наконец, последний слой, прикрывающий тело.

На пол упали отрезки ткани, по размеру примерно с две простыни, но я не вижу никаких повязок на пальцах, ни защитных амулетов, которые обычно прятали между слоями бинтов. Эту мумию забинтовали наспех, небрежно: ни к одной принцессе никогда бы не отнеслись так неуважительно.

После завершения операции по залу проносится несколько вздохов и жеманных стонов.

– Обратите внимание на то, как сохранилось тело, – подчеркивает доктор Купер. – Его держали в соляных ваннах, чтобы избавить от влаги.

Египтяне использовали натрон, кристалл натрия, который высушивал тело, но кожа при этом не чернела. Тело же перед нами, похоже, вообще бальзамированию не подвергалось: оно не выглядело высушенным, как другие мумии, что я видела, – скорее всего, его бальзамировали каким-то современным способом.

Теперь я уже уверена, что эта мумия египетской принцессы такая же настоящая, как и гадалка.

– Шелковистые черные волосы принцессы сохранились и спустя три тысячи лет и выглядят так, будто их только вчера расчесывали.

Чем дольше продолжается этот нелепый спектакль, тем отчетливее я ощущаю беспокойство, мешающее оставаться на месте: я переминаюсь с ноги на ногу, кручу веер в руках.

У меня непонятно почему то же самое чувство дежавю, как и в тот день, когда я впервые увидела Люси в «Хэтчердс», а потом Арчи и тетю Кальпурнию и сразу узнала их, хотя никогда прежде не видела.

Поддавшись охватившему меня волнению, я осматриваю мумию, и меня поражает одна деталь: правая ступня меньше левой и завернута внутрь.

И это не из-за неправильно наложенных бинтов, сама кость уже деформировалась.

Я стараюсь не зацикливаться на этой находке, но в затуманенный разум пробивается еще одна деталь: на запястье той, кто определенно не египетская принцесса, остался браслет из ткани – в точности как тот, что я сплела и ношу на запястье.

Комната вдруг будто сжимается вокруг, становится темнее, жарче, вместо слов доктора Купера доносится странное жужжание, а перед глазами все плывет.

Раздавшийся крик даже не похож на мой голос, но все слышат имя, которое я произношу четко и ясно:

– Эмили!

Среда, 22 мая, 1816 год

13

О том, как закончился вечер у Латиморов, у меня остались только обрывочные спутанные воспоминания, и когда утром я просыпаюсь в собственной кровати, вижу рядом Люси. К сожалению, не только ее.

В моей спальне стоит и доктор Уинслоу, тот, по чьим словам, чтение провоцирует лихорадку в мозгу.

– У меня нет никаких сомнений: это истерия, – заявляет он, вполголоса беседуя с моей тетей. – Это могло бы объяснить ее недавнее эксцентричное поведение, вспышки гнева и использование бульварных слов.

– О господи, моя Ребекка! – тоненько восклицает тетя Кальпурния.

– Крайне рекомендую поместить ее в изоляцию на два месяца, в темноту, без книг и чего-либо, что могло бы спровоцировать новые приступы, и кормить очень жирной пищей. Мне придется пускать ей кровь и ставить пиявки на половые губы…

Что-что этот псих хочет сделать с пиявками?

– Сейчас также проводятся эксперименты с новым методом лечения, который включает хирургическое удаление клитора, который и вызывает состояние глубокой нервозности…

Хирургическое удаление клитора?! Нет, нет, нет, пора убираться отюда!

– Никто не посмеет меня и пальцем тронуть! – Я резко сажусь на постели. – Прочь отсюда, сумасшедший мясник! – требую я, угрожающе размахивая ночным горшком, стоявшим на тумбочке.

Уинслоу нетерпеливо закатывает глаза:

– Возможно, вам стоило бы также рассмотреть вариант с отправкой в лечебное учреждение.

– Ничего подобного мы делать не будем, – отрезает появившийся в дверях Арчи. – Я полагал, вы больше не планируете появляться в нашем доме. Возможно, вы передумали – а я нет: уходите.

– Арчи, – укоряет его тетя. – Я же должна была кого-то позвать для бедной Ребекки?

– Маркиз, – чопорно отвечает доктор, – я привык иметь дело с нестабильными пациентами. Многие женщины находятся в таком же состоянии: матка может провоцировать слабоумие.

– Да это вы слабоумный! – кричу я.

– Я сказал вон, – ледяным тоном повторяет Арчи.

Уинслоу уходит, ворча себе под нос, а вместо него появляется другой мужчина. Не очень высокий, но стройный и изящный, с загорелой кожей и большими темными глазами. В руках он держит кожаный чемоданчик, такой же, как у доктора Уинслоу. Я уже его видела – этот мужчина был с Ноксом на вечере Латиморов.

– Как вы себя чувствуете, леди Ребекка? – мягко спрашивает он с иностранным акцентом.

– Вы кто?

– Меня зовут Азмаль Аль-Саиди. Я личный врач сэра Нокса. Мне жаль, что я вынужден представиться вам при подобных печальных обстоятельствах. Я оказал вам помощь, когда вы почувствовали себя плохо на вечере у Латиморов. И все же ответьте, как вы себя чувствуете?

Подношу правую руку к груди:

– Давит здесь, будто сверху лежит что-то тяжелое.

– По-прежнему учащенное сердцебиение? Чувствуете, что задыхаетесь? Есть тремор?

– Нет, уже нет.

– Вы позволите? – спрашивает он, прежде чем взять меня за руку и сжать сначала пальцы, затем запястье, затем всю руку. – Одеревенения конечностей тоже больше не наблюдается.

– У меня нет истерии, – громко заявляю я. – Истерии вообще не существует.

– Вы правы, – к моему удивлению, подтверждает он. – На войне я видел многих мужчин, которые реагировали на шок в точности как вы при виде тела своей подруги.

– Что они теперь будут делать с Эмили? – спрашиваю я всех.

– Кажется, вызвали патрули с Боу-стрит и коронера, чтобы магистрат объявил о начале расследования, – отвечает мой кузен. – Выдан ордер на арест Бенджамина Харлоу, офицера, с которым сбежала Эмили.

Азмаль открывает свой чемоданчик и достает пузырек.

– Это настойка моего собственного приготовления на основе шлемника, родиолы красной, эшшольции и боярышника: принимать вечером, разведя в воде с медом. Похоже, вам недавно довелось пережить сильный стресс. Это так?

Меня забросило более чем на двести лет в прошлое.

– Примерно так.

– Мы же не должны запирать ее в четырех стенах? – спрашивает Арчи.

Азмаль качает головой с легкой улыбкой:

– Даже наоборот. Рекомендую как можно чаще выходить на улицу, дышать свежим воздухом, наслаждаться солнцем, когда оно есть, – и много двигаться.

– Вас послал Нокс? – спрашиваю я.

– Это я попросил его помочь, – вмешивается мой кузен. – И Нокс крайне любезно согласился.

– Откуда вы?

– Гибралтар, – отвечает Азмаль. – Но родился и вырос я в Дамаске. И служу Ридлану уже шесть лет.

– Можем ли мы снова к вам обратиться в случае необходимости? – спрашивает Арчи.

– Конечно. – Азмаль закрывает чемоданчик и собирается уходить, но сначала быстрым плавным жестом кладет на мою прикроватную тумбочку конверт, ничего не говоря. – Если желаете, маркиз, я могу приготовить сироп на основе экстракта плюща, гринделии и черной смородины, от кашля – для мистера Элджернона.

– Мой отчим не большой любитель лечиться, – усмехается Арчи. – Но я попробую убедить его.

Оставшись одна, я беру конверт, который оставил Азмаль, и открываю.

Внутри страницы моего рассказа, который попал к Ноксу.

Он мне их вернул.

Чуть позже по совету Азмаля я выхожу на улицу и почти все свободное время провожу, разъезжая с Люси по городу в открытом ландо, наслаждаясь свежим воздухом.

Оказалось, что в крытых экипажах меня укачивает, поэтому, несмотря на не по-майски холодную погоду, предпочитаю ездить так.

К сожалению, в 1816 году не существует ни таблеток, ни браслетов от укачивания.

Выехав из Гайд-парка на Оксфорд-стрит, я замечаю длинную вереницу людей перед домом Латиморов.

– Что они все там делают? – ошеломленно спрашиваю я.

– Латиморы открыли дом для посетителей, – совершенно спокойно отвечает Люси.

– Посетителей?

– Каждый раз, когда проливается кровь, на место преступления стекаются любопытные, посмотреть. Лорд Латимор берет шиллинг за вход, – объясняет Люси.

Вид особняка Латиморов вместе с этим ужасным туризмом с новой силой пробуждает панику, накрывшую меня прошлым вечером, сжимая горло.

Трясущимися руками я достаю из сумочки ингалятор, который Люси каждый раз недоуменно рассматривает, но когда я подношу его ко рту, ничего не происходит.

«Нет, нет, нет! – мысленно стону я. – Он не мог закончиться!»

Я не могу остаться в 1816 году без ингалятора!

Люси замечает, что я начинаю задыхаться, и принимается торопливо размахивать веером в сантиметре от моего лица.

– Делайте длинные вдохи, – велит она. – Вдох: раз, два, три. Выдох: раз, два, три.

Когда мы проезжаем мимо очереди любопытных, я наконец могу нормально дышать и вижу двух парней, которые выходят из дома, и оба размахивают корзинами с лоскутками ткани.

– Бинты! Бинты мумии всего по четыре пенса за штуку! – выкрикивает один.

– Последние кусочки! Купите настоящие бинты, в которые было завернуто тело похищенной девушки!

– Латиморы продают бинты, которые были на Эмили? – в ужасе переспрашиваю я. – Но это же вещественные доказательства! Нельзя продавать улики как сувениры! Это же не магниты на холодильник!

Но вскоре я понимаю, что то, что для меня – преступление, для остальных просто развлечение.

И наиболее четко я это осознаю, когда мы приезжаем в Ладгейт, в магазин Джона Фейрберна, известного печатника, у которого я решила купить карту города – раз уж карты «Гугл» не работают.

В магазине множество брошюр и альманахов – четырехстраничных буклетов, где подробно описаны все самые жуткие преступления в городе, а также приведены отчеты патрулей.

Стоит ли говорить, что рассказ о мумии с Оксфорд-стрит разлетается как горячие пирожки.

– Я возьму еще и рассказ, пожалуйста, – говорю я продавцу, который уже упаковывает мою карту в картонный тубус.

– Леди Ребекка, вы уверены? – спрашивает Люси. – Вы не должны снова беспокоиться об этом происшествии.

– Мне необходимо все узнать.

– Шесть пенсов. Если вас интересует подобное, у нас есть еще пара копий про служанку-отравительницу, – сообщает мне продавец.

Я вежливо отказываюсь и, как только прихожу домой, раскрываю брошюру.

На второй странице напечатано жуткое изображение группы инспекторов, разглядывающих тело мумии без бинтов.

На третьей странице отчет коронера, осмотревшего тело в подвале таверны в Сент-Панкрасе, где располагался морг: «На теле жертвы, на горле, была обнаружена длинная глубокая рана. Судя по чистоте пореза, предполагается, что он был нанесен сзади ножом, кинжалом или иным орудием с острым лезвием, что привело к смерти от кровопотери. Впоследствии тело было вымыто, выпотрошено и подвергнуто процедуре бальзамирования в мышьяке».

На четвертой странице рассказывается искаженная версия сплетни о побеге Эмили с офицером Бенджамином Харлоу, который теперь разыскивается за убийство.

Я прячу брошюру вместе со своими вещами из двадцать первого века и спускаюсь на ужин, хотя у меня совершенно нет аппетита – что изумляет всех остальных.

Чуть позже Люси собирается в «Кроникл», забрать мой гонорар за вторую часть «Загадки писаря», которую я попросила отнести в газету, как только Нокс мне ее вернул. Вечером, помогая мне подготовиться ко сну, Люси сообщает, что Торп хочет меня видеть.

– Зачем?

– Он хочет поговорить с вами, завтра днем, если это возможно.

– О чем?

– Не имею представления, леди Ребекка. Больше он ничего не сказал.

Четверг, 23 мая, 1816 год

14

Воспользовавшись тем, что дядя днем уснул, тетушка отправилась на собрание своего благотворительного комитета, а Арчи поехал в конюшни, осмотреть своих чистокровных скакунов, я, переодевшись, вместе с Люси направляюсь в «Кроникл».

Взяв у Люси один из ее нарядов горничной, я убрала волосы под шляпку, и мы пошли к директору газеты на Флит-стрит, обходя все модные улицы.

Пока мы ждем, когда Торп нас примет, со швейцаром разговаривает молодой человек, запыхавшийся и нервный. Что он говорит, я не знаю, но он будто о чем-то умоляет. Костюм у него элегантный, но весь грязный и помятый, точно он несколько дней назад был на вечеринке и с тех пор не переодевался.

Симпатичный, но не красавец, хотя уж точно лучше среднего, но неопрятная борода и плохо уложенные волосы не позволяют определить возраст.

Он настаивает на срочной встрече с Торпом, потому что пробудет в Лондоне всего одну ночь. Когда спрашивают его имя, он называется просто «другом», поэтому швейцар снова качает головой и просит его уйти.

– Я напишу свой адрес, передайте ему. Вы найдете меня здесь, но завтра на рассвете я уеду, – произносит молодой человек, протягивая руку к чернильнице. Я замечаю, что он левша, как и я, и поэтому он мне сразу нравится: чернильница во всех письменных наборах расположена справа, из-за этого чернила постоянно капают на стол и бумагу. Подозреваю, что это случается и с ним, приводя швейцара в ярость.

Молодой человек едва успевает закончить записку, как швейцар пинками вышвыривает его на улицу.

– Прошу прощения, – бурчит швейцар, жестом предлагая нам подняться и следовать за ним. – Эта редакция – притон сумасшедших, пьяных выдумщиков, охочих до денег. Приходят сюда каждый раз, как случается беда, делают вид, что знают что-то очень тайное и секретное, все лишь бы денег стрясти. Как о вас объявить директору?

– Смит, – отвечаю я. – Люси и Ребекка Смит. Он сам пригласил нас.

Швейцар распахивает дверь в кабинет Торпа, объявляет наши имена и приглашает войти.

Из-за клубов дыма в кабинете самого директора в сероватом костюме практически не видно.

– Благодарю, что откликнулись на мою просьбу, – приветствует он меня с сигарой в зубах, предлагая сесть.

– Судя по вашим словам, это что-то важное, – отвечаю я. – Что вы хотели обсудить? Вы намерены приостановить наше сотрудничество?

– Никогда! – энергично мотает головой Торп. – Напротив, я бы хотел его расширить, предоставив вам еще больше места, возможно, на ежедневной основе.

– Это невозможно. Кроме того, мое нынешнее душевное состояние не позволяет полностью посвятить себя творчеству.

– Нам не нужен целый рассказ, подойдет что-то покороче, скажем, на шесть сотен слов, – успокаивает меня он. – Например, про мумию на Оксфорд-стрит.

У меня чуть глаза не вываливаются из орбит.

– Что?!

– Молодую даму убили и мумифицировали, тело нашли на празднике у Латиморов, помните? Весь город только об этом и судачит! Кто мог бы написать об этом мистическую историю лучше, чем Сфинкс?

– Я не хочу, чтобы газета спекулировала на трагедии, – объясняю я. – Весь Лондон раскупает бинты, в которые была завернута бедная Эмили Фрэзер, но я точно в этом участвовать не стану.

– Но я не прошу вас писать правдивую историю. Так, загадку, которую вдохновило происшествие на Оксфорд-стрит, – увещевает он меня и добавляет, явно выделив имя: – Мисс Смит.

– Вы мне угрожаете? – раздраженно уточняю я.

– Я бы никогда не посмел. Мы оба знаем, что вас зовут не мисс Смит, но я храню вашу тайну, потому что дальнейшая работа Сфинкса – в моих экономических интересах. – Торп сминает в пальцах лист бумаги. – Я хочу сказать, что, возможно, вам стоит подумать над моим предложением, потому что это только вопрос времени: если не вы, то напишет кто-то другой, и не знаю, насколько этого кого-то будет заботить доброе имя вашей… знакомой, назовем ее так. Про нее и так многие болтают…

– Мне надо подумать, – бормочу я.

– Вы присутствовали при этом событии, были близки с жертвой. Кто еще сможет придать этой истории достоверность? Я предоставлю вам свою газету, а вы – свой талант и осведомленность.

– И вы полагаете, что одного рассказа в газете хватит, чтобы заставить всех замолчать?

– Люди не всегда могут отличить реальность от вымысла; напишите хорошую историю так, как вы умеете, и все вам поверят.

Я вздыхаю и качаю головой:

– Возможно, наше сотрудничество продлилось слишком долго, – заключаю я, вставая. Следом встает Люси. – Я не могу взять на себя такую ответственность.

– Мы оба упускаем серьезную выгоду, но я понимаю ваш выбор: вы, женщины, слишком сентиментальны.

– Это вопрос уважения, мистер Торп, – отвечаю я. – Мой пол тут ни при чем. До свидания.

Мы быстро прощаемся и выходим обратно на Флит-стрит, где тем временем поднялся настоящий переполох.

Патруль с Боу-стрит[23] под свист, крики и неодобрительный гул толпы тащит на руках человека к закрытому экипажу с зарешеченным окном.

Кто-то кидает в мужчину огрызок яблока, а я замечаю, что это тот самый человек, которого мы только что видели в редакции «Кроникл».

– Что тут произошло? – спрашиваю я у одного из прохожих, который внимательно наблюдает за происходящим. Сегодня я одета не как леди, поэтому могу спокойно обращаться к незнакомцам, не боясь осуждения.

– Его арестовали, – бормочет мужчина.

– За что? Что он сделал?

– Это Бенджамин Харлоу, – отвечает тот, сплюнув. – Убийца мумии.

15

В шесть часов мы с Арчи, дядей и тетей идем в Королевский театр в Ковент-Гарден, на премьеру – впервые дают «Аделаиду», трагедию в пяти актах. Этого события долго ждали, потому что, по мнению тети, мне необходимо как можно скорее вернуться в общество, чтобы развеяться.

Однако от меня не ускользает ее замечание: «Иначе твои поклонники разбегутся».

Все это не ради моего удовольствия, а из страха потерять потенциальных претендентов.

– Будет ужасно жаль испортить такой прекрасный дебют, – кудахчет она в экипаже. – И к тому же там будет и герцог Уиндэм.

Наша ложа одна из лучших, вид прямо на сцену – великолепно подходит, чтобы и спектакль посмотреть, и себя показать. Причем в театр приходят именно блеснуть в обществе, само искусство вторично. И мне действительно отводят кресло в первом ряду, чтобы все увидели, что Ребекка Шеридан прекрасно себя чувствует.

Нервный срыв? Истерия? Ничем не подтвержденные слухи…

– И в любом случае вскоре состоится дерби в Эпсоме и Аскоте, – замечает леди Сефтон – у нее место в соседней ложе, а сейчас она в ожидании спектакля беседует с моей тетей. – Ей сейчас общество просто необходимо. Слава богу, что эта ужасная история в прошлом.

Именно так, потому что в высших кругах убийство Эмили назвали просто «ужасной историей», и все.

– Преступник пойман и в тюрьме, и после похорон Эмили Фрэзеры смогут вернуться к более достойной жизни, – замечает леди Осборн, подойдя к нам вместе с Аузонией. – Конечно, скандала не забыть, но, по крайней мере, он частично разрешился.

– Похороны пройдут тихо, никакой огласки и тем более кортежа, – объясняет тетя Кальпурния. – Завтра мы принесем свои соболезнования семье, но при обряде и погребении будут присутствовать только члены семьи Фрэзер – это было их особое пожелание.

– И вполне понятное, – замечает Аузония. – Кто захотел бы придавать важности похоронам опозоренной дочери? По крайней мере, ее сестра Джемайма сможет снова показаться в обществе.

– Прости, Аузония, – озадаченно моргаю я. – Ты хочешь сказать, что Эмили лучше оказаться в могиле, чем живой?

Она смотрит на меня, всем своим видом показывая, что это очевидно:

– Чем живой и обесчещенной? Разумеется.

И оттого, что никто, ни одна живая душа при этом не возражает, внутри меня все леденеет. Я перестаю участвовать в беседе и снова сажусь в свое кресло, думая о том, сколь же мало стоила жизнь женщины по сравнению с ее репутацией.

Когда начинается спектакль, в зале по-прежнему горят сотни свечей – одна из причин пожаров, которые сожгли дотла большинство театров Лондона, – а учитывая, что мысли не позволяют мне сосредоточиться на происходящем на сцене, я изучаю партер и другие ложи.

Но удивляет меня не присутствие кого-либо, а как раз отсутствие.

– Я не вижу здесь Нокса, – шепчу я кузену.

– Потому что его здесь нет.

– Странно, – откликаюсь я. – Его вроде бы очень интересовал высший свет.

– Ложами владеют или снимают на целый сезон, причем самые заметные в обществе семьи. Получить место просто так, не вращаясь в этих кругах, практически невозможно. Театр крайне ревностно относится к своей репутации, а высокопоставленные и уважаемые гости придают представлению больше престижа, – объясняет он. – Если театр уже решил, кому отдать место на премьере, его не купишь ни за какую цену. Есть даже лист ожидания на случай, если кто-то не захочет присутствовать, но это очень большое исключение. Тех, кто не вращается в свете, если им очень повезет, могут пригласить к себе в ложу постоянные и уважаемые посетители.

От его заверений я чувствую себя, с одной стороны, в безопасности, а с другой – на удивление разочарованной.

Каким бы назойливым и нахальным человеком он ни был, Нокс – один из самых интересных людей, которых мне доводилось встречать.

И, сказать по правде, мне бы хотелось узнать его мнение о смерти Эмили, потому что его точка зрения, как мне кажется, отличалась бы от большинства.

Практически все взгляды обращаются к двум пустым ложам, и я понимаю, что там должны были сидеть Фрэзеры и Максим Дювиль.

Не могу не думать об Эмили, о Бенджамине Харлоу, о ее бегстве, о превращенном в мумию теле, о словах Аузонии и в конце спектакля осознаю, что понятия не имею, что я только что посмотрела, ощущая лишь разочарование и беспокойство.

– Леди Ребекка, – приветствует меня герцог Уиндэм, когда мы наконец выходим в фойе. – Вам понравилась опера?

– Очень, – вру я. – А вам?

– Признаюсь, я посещаю театр скорее ради участия в жизни общества, чем ради спектаклей, и что вечер в клубе мне приятнее, чем трагедия в пяти актах.

– Тогда почему же вы захотели приехать сегодня? – вежливо спрашиваю я.

– Я надеялся встретить вас и удостовериться, что вы чувствуете себя хорошо. Мне известно, что вечер у Латимеров оказался для вас большим потрясением, и более того, хотел бы принести вам свои самые искренние соболезнования. Знаю, вы близко дружили с покойной.

– Благодарю вас.

– И так как ваш кузен маркиз – уважаемый член клуба «Четверка»[24], мне бы хотелось пригласить его принять участие в спортивном заезде, который состоится в субботу в Гайд-парке.

– Непременно буду, – принимает приглашение Арчи.

– Погода должна быть приятной, и мероприятие на свежем воздухе может пойти вам на пользу, леди Ребекка, – добавляет герцог.

– Мы обязательно будем, ваша светлость, – оживленно добавляет тетя Кальпурния.

И все же во всеобщей болтовне есть нечто странное – в этой беззаботности высшего света, и подобные мысли преследуют меня всю дорогу, пока тетя мечтательно рассуждает, что мне надеть.

Про Эмили уже все забыли – кроме меня.

Пятница, 24 мая, 1816 год

16

Эта фальшь мучает меня и следующим утром, когда вместе с тетей Кальпурнией, дядей Элджерноном и Арчи мы приезжаем в новый дом Фрэзеров на Ганновер-сквер, где в будущем откроется магазин «Эппл».

Зал у входа задрапирован черным бархатом, а в центре, в окружении белых цветов и больших свечей, лежит Эмили, которую я впервые вижу так близко.

Под черной вуалью она кажется маленькой фарфоровой куколкой.

Они одели ее в самое закрытое платье, но, несмотря на это, я вижу слева на шее шрам от пореза, который ее убил: он начинается под ухом и по диагонали спускается под белоснежный воротник – грубый порез зашили довольно неуклюже.

Ее отец, майор Эдгар Фрэзер, выглядит разбитым, но в то же время будто находится в своего рода трансе. Даже о камин он словно специально опирается, чтобы не упасть.

Посетителей принимает Леони, его вторая жена, которая, несмотря на бледность, выглядит более собранной и спокойной.

– Мы потрясены, – говорит она моей тете. – Эмили была мне как дочь. Мы с Эдгаром поженились, когда ей не было и двух лет – они с Джемаймой выросли вместе, – вздыхает она и качает головой.

– Чудовищно, – произносит моя тетя.

– Такая трагедия, но по крайней мере она закончилась самым быстрым и безболезненным образом. Надеюсь, этого Харлоу повесят как можно скорее.

– Я всегда считал, что военные низших рангов – подонки, и был прав, – бормочет дядя Элджернон.

Чьи-то холодные пальцы касаются моей левой руки.

– Спасибо, что приехали попрощаться. Ты всегда была ее близкой подругой. – Это Джемайма, младшая сестра Эмили, хотя она гораздо выше ее и унаследовала крепкое телосложение своей матери, Леони.

– Я не могла не прийти. Кто еще был? – с любопытством спрашиваю я.

– Никто, – отвечает она. – К счастью.

Последние слова приводят в замешательство. То, что к смерти Эмили так легкомысленно отнеслись посторонние, мне казалось неуместным, но на это в целом можно было закрыть глаза. Но чтобы даже ее собственная семья от этой новости почувствовала… облегчение?

– Что ж, хотя бы церковь Святого Георгия от нас в двух шагах, так что на церемонию попадем быстро и лишнего внимания не привлечем, – говорит Леони двум другим женщинам, судя по всему, родственницам, которые только что прибыли.

В зале появляется и муж Эмили, Максим Дювиль, также одетый в черное, бледный, с кругами под глазами, как у человека, который не спал много ночей, но в отличие от других собравшихся, которые стоят чинно и напряженно, он нервно меряет комнату большими шагами. Перебрасывается парой слов с Арчи, из которых я с еще большим ужасом понимаю, что он не дал согласия на проведение аутопсии, чтобы «не оскорблять еще сильнее ее и так истерзанное тело».

– А как же расследование? – поспешно спрашиваю я. – Вы уже общались с представителем судебной власти?

Максим вытаращивает глаза, будто я сказала какую-то чушь.

– Виновник уже под стражей. Я не считаю необходимым мучить семью Эмили допросами или информацией, которая может их слишком взволновать, – ледяным тоном отвечает он.

– И ни одна уважающая себя семья не хочет, чтобы у ее дверей сновали сыщики, – добавляет Леони как само собой разумеющееся. – Это было бы предосудительно.

Я уже собираюсь воскликнуть: «Но как же так? Никому из вас не хочется узнать, что случилось с Эмили? Как она оказалась замотана в бинты и продана под видом египетской мумии для развлечения на вечере?!» – но вспоминаю, что лишь меня беспокоят эти вопросы. И взгляд от Арчи, который будто говорит: «Оставь их», служит мне подтверждением.

– Простите мою назойливость. Еще раз приношу свои соболезнования, виконт Дювиль, – вежливо прощаюсь я.

– Леди Ребекка, своим присутствием вы с вашей семьей оказываете нам честь и обеляете наше имя.

Честь и доброе имя – ничто другое их не волнует!

Все стремятся поскорее похоронить прошлое, во всех смыслах: убийца в тюрьме, Эмили скоро окажется на кладбище, и для них все решится самым быстрым способом.

Скрипя зубами от негодования, выхожу на улицу следом за остальными, собираясь обратно домой. Мы пришли пешком, все равно все «люди, которых стоит знать» живут здесь, в безопасных границах Мэйфера: ими служат Оксфорд-стрит на севере, Пикадилли-стрит на юге, Сваллоу-стрит – которая через несколько лет станет Риджент-стрит – на востоке и Гайд-парк на западе.

Не удивлюсь, если сегодня вечером они поднимут бокалы за «Все хорошо, что хорошо кончается».

Как только мы заходим в дом, я бегу к себе и закрываюсь в комнате, где достаю из тайника обезболивающее – голова просто раскалывается. Видимо, от невозможности сказать то, что думаю, в ней произошло короткое замыкание.

Надеюсь, Гвенда там поторопится и поскорее вернет меня в будущее, и я наконец смогу забыть про эту эпоху Регентства, из-за которой я, увидев все собственными глазами, теперь чувствую себя идиоткой, что так ее романтизировала.

Уж точно материала для диссертации мне хватит.

Что-то вроде «От вечеров с мумиями до буклетов: как смерть становится развлечением».

Достаю из тайника листок с историей Эмили, который купила в лавке, и перечитываю, выискивая основные зацепки.

В частности, отчет коронера, а там – конкретную строку про удар ножом в шею.

Ужасное подозрение стискивает внутренности, и в следующую секунду я уже комкаю буклет в пальцах.

Мне необходимо задать вопросы, и задать их тому, кто не побоится ответить. Тому, кто знает, как заколоть человека ножом, и кто не боится запачкать руки и подвергнуть риску свою драгоценную честь.

А еще лучше, если у этого кого-то чести нет вообще.

Мне нужен Нокс.

17

Пишу Ноксу записку и передаю ее в соседний дом при помощи Люси, которая вновь становится моим бесценным и молчаливым соучастником.

Ответ, написанный внизу моей же записки, приходит немедленно, но не такой, как я ожидала.

«Мне надо с вами поговорить.

Р.».

«А мне нет.

Р. Н.».

Ах, значит, нет?!

– Люси, мы выходим! – объявляю я, хватая туфли. – Идем к Ноксу.

– Леди Ребекка, юной леди не пристало приходить в дом холостяка… еще и с такой репутацией.

– Да сейчас никого нет, все готовятся к ужину, – возражаю я, уже готовая к выходу.

– Хотя бы перчатки наденьте! – умоляет она, идя за мной следом.

Мы выходим через дверь для слуг, и я направляюсь к дому нашего язвительного соседа.

Дверь открывает женщина, одетая как экономка, но совсем на нее не похожая – скорее на охранницу.

Возможно, она лишь немногим старше меня, и, судя по ее чертам, она родом из Южной Азии, может, Таиланда.

– От нее у меня мурашки по коже, – шепчет мне Люси.

– Что вам угодно? – холодно спрашивает она.

– Я леди Ребекка Шеридан, и мне необходимо срочно встретиться с сэром Ноксом.

– Сэр Нокс знает о вашем визите?

– Более-менее.

Женщина, смерив меня нечитаемым взглядом, приходит к своему выводу:

– Он не знает о вашей встрече. Сэр Нокс не принимает посетителей без предварительного доклада.

Пф-ф-ф. Прямо как мой научный руководитель.

– Ну раз уж я здесь, возможно, вы сходите и доложите обо мне, к примеру? – настаиваю я.

– Посмотрим, что я могу сделать, – с непреклонным видом отвечает женщина. И вместо того, чтобы пригласить нас подождать в гостиной, закрывает перед носом дверь.

– А я вам говорила, что это не самая удачная идея, – бормочет Люси.

Экономка возвращается через несколько минут:

– Сэр Нокс занят, – объявляет она.

– И когда же он освободится?

– Сэр Нокс сказал, что вы об этом спросите. И велел передать, что вас это не касается. – После чего снова закрывает дверь, не дав возможности что-либо возразить.

– Вот Анубисов сын, – с досадой фыркаю я.

– Вернемся в дом, леди Ребекка, пока никто нас не заметил и не принял за попрошаек или кого похуже, в такое-то время суток…

Я никак не могу успокоиться, потому что в деле Эмили что-то не сходится, а я хочу, чтобы сошлось – любой ценой.

И вместо того чтобы лечь в кровать, терзаю саму себя, ходя взад и вперед по комнате, пытаясь придумать иной способ.

Из моего окна видно, что в кабинете Нокса горит свет.

Осматривая сад, который разделяет два дома, я вспоминаю, что он сказал, когда я обвинила его в краже моей рукописи из моей же комнаты: «Вы в самом деле считаете, что мне больше нечем заняться, как пробираться в вашу комнату по крыше каретного сарая?» И правда, крыша каретного сарая действительно соединяет два наших окна на манер моста.

Спасибо за идею, Нокс.

Занят ты, да? Сейчас поправим.

Надеваю туфли-мюли, кладу сложенный буклет во внутренний карман ночной рубашки – в котором вообще-то следует хранить лаванду для сна, – подбираю подол и вылезаю из окна, оказавшись на крыше навеса. Этаж второй, да и падать, если что, не так высоко, но все же стоит на такой случай придумать правдоподобное оправдание. Что-то вроде сомнамбулизма.

Надо было надеть кеды. Не знаю, кто придумал называть эти домашние туфли «мюлями», но каблуков у них быть не должно!

И как же ужасно холодно. Надеюсь, не подхвачу воспаление легких.

Спустя пару неловких шагов я чувствую себя увереннее и дохожу до окна Нокса. И вижу, что он сидит за письменным столом и читает какие-то документы, с бокалом в левой руке. В пальцах правой же крутит нож для разрезания писем.

Что ж, ладно, должна признать: сплетни правдивы, Нокс просто безжалостно красив. От него сложно отвести взгляд.

Он склонился над бумагами, и прядь каштановых волос падает ему на лоб, практически закрывая глаза – такие темные, что зрачок почти сливается с радужкой.

Щетина на щеках делает линию челюсти жестче и выделяет чувственные губы, которые он прикусывает, как будто очень сосредоточен.

Господи, я же не глазеть на него пришла!

Стучу в окно, чтобы привлечь внимание, но не получаю никакой реакции.

Стучу сильнее, и в этот раз он поворачивается ко мне, но не делает и попытки встать.

– Откройте, Нокс! – требую я, стуча еще настойчивее.

Но он в ответ показывает на ухо, будто бы говоря: «Не слышу, не понимаю». Выражение лица и правый уголок губ, опущенный, явно показывает, что он надо мной издевается. И с большим удовольствием к тому же.

Более того, чем громче я прошу, тем больше он наслаждается сценой, даже начав прихлебывать ликер из бокала с видом полного удовлетворения.

Что ж, отчаянные времена требуют… Снимаю туфельку и каблуком бью в стекло: после второго удара оно трескается, а на третий – разбивается под удивленным взглядом Нокса.

В конце концов, я все же не зря их надела.

Просовываю в дыру руку, откидываю закрывавший подъемное окно крючок, дергаю его вверх и наконец оказываюсь в комнате.

– Вы довольно повеселились, – заявляю я. – Я вам не цирк.

– Вам придется оплатить ущерб, – отвечает он.

– Как вы посмели уже дважды отказать мне сегодня? – обвиняюще спрашиваю я.

– Так и посмел, – саркастично отзывается он. – Хотел посмотреть, насколько ваше срочное дело действительно срочное. Похоже, изрядно, раз вы ворвались в мой дом через окно, еще и в одной ночной рубашке.

– Так и есть, – подтверждаю я.

– Признаю, теперь мне очень любопытно. Но пройдите к огню, вы, похоже, замерзли, Ребекка.

Замерзла? Да я окоченела.

– Как вы догадливы!

– Моя догадливость здесь ни при чем. Ткань вашей ночной рубашки весьма тонкая и… мало что скрывает. – От его улыбки и взгляда хищника, устремленного на меня, я тоже смотрю вниз, на вырез рубашки.

И хочу провалиться сквозь землю… от холода соски напряглись, и их стало видно даже сквозь ткань крайне смущающим образом. Скрещиваю руки на груди, закрываясь.

– Если бы вы мне открыли сразу…

– То лишился бы такого приятного зрелища.

В этот миг дверь кабинета распахивается, и внутрь врывается Азмаль с обнаженным клинком.

– Рид, нужна помощь? – Но при виде меня тут же опускает оружие. – Леди Ребекка?!

– Все в порядке, – непринужденно отвечает Нокс. – Это, скажем так, визит невежливости.

– Я услышал шум, как будто разбилось окно, и подумал, что вломился кто-то чужой, – извиняется Азмаль, отступая.

– Спасибо за помощь, с леди Ребеккой я могу справиться сам. По крайней мере, мне так думается.

Как только Азмаль уходит, я, нахмурившись, смотрю на Нокса:

– Почему ваш личный врач размахивал ятаганом?

– Издержки профессии.

– Профессии доктора?

– Азмаль – специалист в разных областях. – Нокс поднимается и делает несколько шагов ко мне. – Но не держите же меня в неведении. Чему обязан этим проникновением со взломом?

– Скольких людей вы закололи в своей жизни?

Мой вопрос явно выбивает его из колеи.

– Не знаю, хотите ли вы услышать число большое или маленькое.

– Вы пират или нет?

– Корсар, – поправляет меня он.

– Для человека, который был вне закона, вы слишком дорожите формальностями, – откликаюсь я. – Мне достаточно знать, доводилось ли вам убивать таким способом или нет.

– Да. – В его голосе нет ни раскаяния, ни гордости. Просто констатация факта.

– Можете объяснить, как это делается?

– Да что с вами не так? Почему бы вам не заняться вышивкой или составлением цветочных композиций, как делают остальные дебютантки?

– Потом я вам все объясню, но у меня есть сомнение, которое необходимо разрешить, и вы, хоть вы мне и не нравитесь, можете с этим помочь – мне больше не к кому обратиться. Объясните, как убивают ножом в горло, – повторяю я. – Пожалуйста.

– Я могу не только объяснить. – Он берет нож для разрезания писем со стола и подбрасывает в воздух, а потом ловит. – Могу показать.

– Хотите сказать… на мне? – Я сглатываю. Возможно, не такая и блестящая это идея.

– А как лучше всего узнать, как это работает?

Я в доме преступника, ночью, никто об этом не знает, а он хочет приставить мне к горлу нож. Совсем плохая идея.

– Хорошо.

– Как предпочитаете, леди Ребекка, сзади или спереди? – Нокс, судя по насмешливой улыбке, развлекается как никогда в жизни.

– Сзади, – решительно объявляю я.

– А вы любите рисковать, – с довольным видом замечает он. – Мне нравится.

– Хватит уже говорить двусмысленности, займитесь делом, Нокс.

– К вашим услугам, миледи. – Он делает, как я сказала, и через секунду я чувствую, как его тело прижимается к моей спине. Приятно надежное и горячее – по сравнению с моей заледеневшей кожей.

– Вы позволяете коснуться вас? – шепчет он мне на ухо, щекоча дыханием, в котором чувствуются нотки сладкого ликера: анис и кардамон.

– Разрешаю.

– Я бы схватил вас за волосы. – Нокс кладет руку мне на голову, наматывая распущенные волосы на кулак, и тянет на себя, но не причиняя боли. – Затем я приставил бы нож сюда, – произносит он, поднося ножик к местечку между левым ухом и шеей. – И сделал бы разрез вниз одним быстрым и четким ударом, – шепчет он, проводя ледяным лезвием воображаемую линию вокруг моего горла.

Я сдерживаю дрожь, которая охватывает меня с головы до ног.

– А если бы вы были левшой? – спрашиваю я внезапно охрипшим голосом. – Все так же?

– Нет. – Нокс перекладывает ножик в левую руку и приставляет его в то же место, но к другому уху. – Будь я левшой, то движение было бы в противоположном направлении, а удар пришелся бы сюда, – говорит он, коснувшись лезвием точки под правым ухом.

– Потому что это преобладающая рука, – заключаю я. – А смерть такая же?

– Разрежь сонную артерию слева или справа – не важно, человек потеряет сознание и умрет от потери крови за несколько минут, поэтому да. Порез разный, смерть одна и та же, – подтверждает он.

Следующие несколько секунд мы так и стоим в этой смертоносной позе, пока я наконец не прихожу в себя – чтоб меня, в его объятиях не так уж и плохо.

– Отлично, именно это я и хотела узнать, – говорю я, отступив на пару шагов.

– С чего такое любопытство, совсем неподобающее юной барышне из хорошей семьи? Хотите вставить в рассказ Сфинкса?

– Это касается Эмили Фрэзер. Они арестовали Бенджамина Харлоу как ее убийцу, но я считаю, что это не он.

– И что же вызвало подобное подозрение?

– Мне надо вам кое-что показать, – говорю я, просовывая руку в вырез своего одеяния.

– Я знал, что в определенный момент станет еще интереснее, – ехидно замечает он.

– Я имела в виду это, – возражаю я, протягивая ему буклет. – Прочтите.

– Я не поклонник бульварных листков с мрачными сплетнями.

Открываю буклет на второй странице и подсовываю ему под нос:

– Вот, отчет коронера про тело Эмили.

Он берет помятую брошюру и прислоняется к письменному столу с таким видом, будто делает мне одолжение.

– Ее убили ударом ножа в горло, – заключает он.

– В отчете указано, что удар был нанесен сзади, слева направо.

– Да, как я вам и показал, – соглашается Нокс.

– Но Бенджамин Харлоу не мог ее убить так, потому что он левша! – объясняю я.

Насмешливое выражение лица Нокса меняется в ту же секунду. Теперь он смотрит на меня серьезно, даже мрачно.

– Откуда вы знаете?

– Вчера я ходила в «Кроникл» с Люси, а Харлоу уже там был. Я видела, как он пишет записку Торпу, и писал он левой рукой. Разве не вы сами мне сказали, что левши держат предметы преобладающей рукой? Если бы он убил Эмили, то порез шел бы справа налево, а не наоборот, – со странной лихорадочностью объясняю я. – Я видела тело Эмили, и отчет верный: удар пришелся под левое ухо, а не под правое.

– Поэтому тот, кто убил Эмили, держал нож правой рукой, – подводит итог Нокс.

– Я считаю, что они арестовали не того и убийца Эмили все еще на свободе.

Нокс кивает.

– Вы еще кому-то об этом говорили?

Качаю головой:

– К чему? Все так счастливы, что смерть Эмили и арест Харлоу положили конец скандалу, что никто меня и слушать бы не стал.

– Вы правы, – соглашается он, а затем делает глоток из бокала. – Теперь, когда вы получили ответ, вы довольны?

– Нет. Мне еще кое-что от вас нужно, – оживляюсь я. – Вам все еще нужно попасть в высшие круги общества Лондона?

– Не отказался бы.

– Предлагаю обмен: я буду вашим пропуском на каждое мероприятие, в каждый дом или клуб, в любое место, которое захотите посетить, – я сделаю так, что перед вами распахнутся все двери. А вы поможете мне узнать, что случилось с Эмили.

– Непохоже на равноценный обмен, моя дорогая маленькая Бекка.

– Пункт первый: не зовите меня Бекка; пункт второй – мне он кажется гораздо справедливее чем тот шантаж, который предлагали мне вы.

– С единственной разницей: то, что нужно мне, не подвергает опасности вас, а то, о чем говорите вы, подвергает опасности меня.

– О, да бросьте, я думала, что говорю с пиратом, которого ищет вся Европа и который реквизировал невероятное количество кораблей – целых сорок за год, а не с растолстевшим игроком в карты, – подначиваю его я. – И не прикрывайтесь «корсаром», этот аргумент не пройдет.

Он изучающе смотрит на меня, приподняв одну бровь:

– Вы бросаете мне вызов?

– Не знаю, это вы мне скажите. Вы чувствуете себя так, будто вам бросают вызов?

– Я не боюсь риска, но иду на него, если есть достойное вознаграждение. Без вознаграждения риск – это самопожертвование, а я, как вы несколько раз изволили повторить, пират, а не мученик.

– И какого же вознаграждения вы ожидаете?

Он окидывает меня с ног до головы таким взглядом, что еще немного – и одежда загорится.

– Мне надо подумать.

– Спать я с вами не собираюсь, – сразу проясняю я.

У него вырывается низкий смешок, и я краснею до ушей.

– Девственницы меня не интересуют: если захочу развлечься, то знаю, куда идти.

– Я не говорила, что девственница, – уточняю я.

– Как, неужели это не так? – подмигивает мне он. – Вы меня удивляете, Ребекка… в приятном смысле.

– Разумеется, так, но к расследованию это не имеет никакого отношения. Вы займетесь им или нет, Нокс? – теряя терпение, спрашиваю я.

– Почему вы обратились именно ко мне?

– Потому что мне нужен человек, который не боится запачкать руки, имеет знакомства среди не самых законопослушных людей и бывает в трущобах.

– Я никогда не говорил, что у меня есть незаконопослушные знакомые и что бываю в трущобах, – передразнивает он меня.

– Как же, неужели вы туда не ходите? – откликаюсь я. – Вы меня удивляете, Нокс… в приятном смысле.

– Какое высокое мнение обо мне. Столько комплиментов сразу могут вскружить голову, – поддразнивает он.

– Так что, Нокс? – напоминаю я.

Он останавливается передо мной, скрестив руки на груди:

– Я согласен – но с условием: если в какой-то момент риск превысит выгоду, я выхожу из игры.

– Лучше, чем ничего. – Других вариантов у меня все равно нет.

– Почему вам это так важно? Почему вы рискуете своей репутацией – ради дела, которое согласно закону уже раскрыто?

– Потому что там, откуда я родом, молча соглашаться с несправедливостью значит становиться соучастником, – решительно отвечаю я.

– Ах вот как? – Мое утверждение вызвало в нем любопытство. – И откуда же вы родом, Ребекка? Я повидал почти весь мир, но подобных мест еще не встречал.

– Из места слишком далекого даже для одного из ваших кораблей. – Я подхожу к окну, стараясь не наступить на осколки стекла от разбитого мной же окна. – Мне пора. Я свяжусь с вами через Люси, передайте своей экономке, чтобы обращалась с ней уважительно.

– Любопытства ради, скажите, мне ждать новых визитов через окно? Интересуюсь, чтобы узнать, стоит ли его чинить.

– Не знаю, – откликаюсь я, перебираясь через подоконник. – Если сомневаетесь, не запирайте на задвижку.

– Надеюсь, вам удастся разгадать дело Эмили, похоже, вас оно очень беспокоит.

– Я узнаю, что случилось, и это столь же верно, как и то, что я посмотрела все сезоны «C.S.I.: Место преступления»; клянусь солнечными очками Горацио Кейна.

– Горацио Кейна? – озадаченно переспрашивает Нокс.

– Главное, что я знаю, кто это, – коротко отвечаю я, забираясь на крышу навеса. – Спокойной ночи, Нокс, и спасибо за… консультацию.

– Зовите меня Рид.

– Спокойной ночи, Рид. Но вы продолжайте звать меня Ребеккой. Не Беккой, не Бекки, никаких уменьшительных прозвищ, они мне не нравятся.

– Хорошо, Ребекка, спокойной ночи. И… просто чтоб вы знали: ваша ночная рубашка просвечивает и сзади тоже.

Суббота, 25 мая, 1816 год

18

Над Лондоном вновь светит солнце, и благодаря по крайней мере трем дням без дождя мы можем принять участие в пикнике, который устраивает в Гайд-парке клуб «Четверка».

Все клубы исключительно для джентльменов, но когда вышеуказанные джентльмены хотят показать свою мужественность при управлении беговым экипажем, то не пренебрегают многочисленной женской публикой, устроив под этим предлогом пикник.

Причем с моей идеей пикника мероприятие не имеет ничего общего: для меня это покрывала на лугу или захваченный с собой сэндвич из «Сабвэя».

Сегодня же целая армия слуг заставила луг столами, стульями и даже креслами для самых требовательных гостей, сервировала изысканные тартинки на серебряных подносах и шампанское в хрустальных бокалах, и все это под аккомпанемент струнного квартета, который играет в деревянной беседке в окружении цветов.

В честь погожего дня на свежем воздухе, хоть и не жаркого, все дамы щеголяют причудливыми шляпами и обмахиваются веерами, включая меня.

Лично я веер использую для двух конкретных целей.

Первая: он помогает мне скрывать бесконечные зевки, например вызванные монологом лорда Джулиана Бойла, одного из «претендентов» – того, что послал мне букет после танцев в «Арджилле».

Он рассказывает о своей новой своре охотничьих собак уже почти полчаса, а я не знаю, что ему ответить. Об охоте я не знаю ничего, равно как и об охотничьих собаках.

Вторая цель: у Бойла проблемы с произношением – и в этом я его не виню, – но при разговоре он плюется, и, так как стоит в двух пядях от меня, веер служит надежным щитом от его слюнных извержений.

Я уже боюсь, что обречена на его присутствие в течение всего пикника, так как его старшая сестра Евгения сидит за нашим столиком. Они с женой Беннета большие подруги, и их беседа интересует меня не больше собак – они обсуждают приданое будущего ребенка Евгении.

На пикнике присутствуют также разные Генри – и Г1, и Г2, и третий и четвертый, которые, стоит мне встретиться с ними взглядами, не упускают возможности отвесить поклон.

Шанс немного передохнуть у меня появляется, только когда Бойл извиняется и удаляется за кустики, думаю, с конкретной целью.

– Чтоб ты знала, в три часа будут биться за право первого танца с тобой в среду, в «Олмаке», – сообщает мне Арчи, протягивая руку за тартинкой на моей тарелке.

– Биться за право, в каком смысле? – обеспокоенно переспрашиваю я.

– Эндрю Стоктон, Джеймс Дьюи и Пол Клиффорд готовы состязаться, чтобы танцевать с тобой. Денег они мне еще не предлагали, но пикник только перевалил за середину.

– Но я им сказала, что первый танец танцую с тобой, – напоминаю ему я.

– И они пришли ко мне просить отказаться от этого преимущества.

– Ну это уж слишком! – фыркаю я. Как они вообще посмели проигнорировать мою свободную волю и пришли торговаться с Арчи, как будто я его собственность?! – И ты согласился?

– Я сказал, что уступлю танец с тобой только тому, кто сумеет одолеть меня в состязании, которое состоится уже скоро, на Роттен-Роу[25].

– Прошу тебя, скачи как можно быстрее, – умоляю его я.

– Ты говоришь с лучшим игроком команды Кэмбриджа по поло, – успокаивает меня он, ласково похлопав по плечу.

– В таком случае победа в состязании становится еще заманчивее, – произносит третий голос, и на наш столик падает тень.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с герцогом Уиндэмом, которому слащаво улыбаются все дамы.

Привлекательный мужчина, ближе к сорока, чем к тридцати, но он, без сомнения, превосходит остальных воздыхателей, с которыми мне приходилось общаться до сих пор. Светло-каштановые, почти золотистые волосы блестят в лучах света, и хотя он и прищуривает глаза на солнце, я вижу, что они у него орехово-карие.

– Добрый день, ваша светлость, – приветствую его я.

– Прошу, зовите меня Чарльз Резерфорд – этого достаточно.

От подобного предложения более близких отношений все сплетницы хлопают глазами.

– Сегодня вечером я отправляюсь в Шотландию, у меня там есть собственность, необходимо проверить дела, – объясняет он. – Но к балу в «Олмаке» в среду я вернусь, даже если, как я понял, ради танца с вами необходимо пройти испытание.

– Состязание открытое, победителя и фаворита пока нет, – откликаюсь я. Может, я уже не так и уверена, что хочу победы Арчи.

– Противники настроены воинственно, но меня это не пугает. До скорой встречи, леди Ребекка, – прощается Чарльз Резерфорд и откланивается.

На горизонте показывается Беннет, лучший друг моего кузена, который машет рукой, зовя Арчи.

– Дай мне знать, если я должен побить и Резерфорда тоже – или дать ему обогнать себя на полкорпуса, – подмигивает он мне, а потом уходит к Беннету.

– Ребекка, – похлопывает меня по руке тетя Кальпурния, – ты понимаешь, что произошло?

– Что, тетя?

– Ты привлекла внимание герцога Уиндэма! – воодушевленно восклицает она.

– Это важно?

– Безусловно! – отвечает леди Сефтон, распахнув глаза. – Самый неуловимый холостяк Лондона. Столько лет все матери пытаются заполучить его для одной из своих дочерей, но никто и близко не подобрался. Его мать уже много лет не появляется в обществе, рано или поздно ему будет необходима герцогиня, и ты, моя дорогая, прекрасно подойдешь на эту роль.

– Должно быть, прошел слух о претендентах на твою руку, – предполагает тетя.

– Ну конечно, – соглашается леди Сефтон. – Чем больше поклонников, тем быстрее они прибавляются. Мужчины как овцы, передвигаются стадами.

– О, так Чарльз Резерфорд всего лишь пошел пастись туда, куда и большинство, – замечаю я. – Какой дух первопроходца и независимое мышление!

– Джентльмен его уровня должен быть практичен. Ни одна девушка не может похвастаться таким приданым, как у тебя, кроме, разве что, Аузонии, но для Резерфорда пара лишних монет роли не сыграют. Ты гораздо изящнее, и твоя фамилия известнее, чем у нее. – Слова леди Сефтон отнюдь не успокаивают. Звучит как список покупок.

– Не говоря уже о собственности, которую тебе оставили твои родители! – добавляет тетя.

И хотя все считают нормальным то, что ценность женщины пропорциональна ее приданому, грации и значимости ее фамилии, я все еще не могу привыкнуть к такому образу мысли. Еще и потому, что по таким критериям я-из-будущего, из неизвестной семьи и без гроша в кармане, была бы просто сором под их ногами.

– Немного пройдусь, – объявляю я, заметив, как Бойл выбирается из своего куста, все еще не убрав руку из штанов.

Руку, которую он тут же протягивает мне, как только видит, что я встаю.

– Я справлюсь сама, – отказываюсь я. – У меня тоже есть свои потребности.

В данный момент это неправда, но зато прекрасное обоснование, чтобы скрыться от чужих глаз.

Дохожу до гущи деревьев, затеняющих берег озера Серпентайн, и, запахнув поплотнее шаль, прохожу немного вдоль озера, где мама-лебедь плавает вместе со своими птенцами.

– А вы всегда на праздниках веселитесь от души, да, Ребекка? – В зеркале воды появляется дрожащее отражение Ридлана Нокса на коне.

– А вы никак не избавитесь от скверной привычки появляться у меня за спиной, – откликаюсь я.

– Вы не сообщили мне об этом веселом собрании, когда были у меня вчера вечером, – указывает он. – Мы договаривались об ином – или я заблуждаюсь?

– Было уже слишком поздно, чтобы вас могли пригласить, – защищаюсь я.

Ридлан спрыгивает с коня и привязывает его к дереву.

– Какая досада, а я хотел поделиться с вами некоторыми размышлениями о деле Эмили.

– И что же вам мешает? Рассказывайте, – тороплю его я.

– В обмен я хочу приглашение в «Олмак» на следующую среду и на все последующие балы, доступ в почетную ложу на дерби в Эпсоме и приглашение на первый вечер сезона в Воксхолл-Гарденз[26].

– И еще блюдо пирожных, да? – подкалываю его я.

– Не отказался бы, если у вас есть.

– Мне придется придумать стоящие причины, но вы получите приглашения. А теперь поговорим об Эмили.

Ридлан внимательно оглядывается по сторонам:

– Лучше если мы не будем так бросаться в глаза. – Решительно ухватив меня за локоть, он утягивает меня под крону плакучей ивы, такой густой, что ветви касаются земли.

– Нокс, что за манеры! – не ожидавшая такого сильного рывка, восклицаю я.

– Я же говорил, зовите меня Ридом.

– Мне еще нужно привыкнуть, – возражаю я. – С чего начнем в деле Эмили?

– Я заметил, что доктор Купер часто бывает у вас дома.

– Делает дяде зубы. Он их все потерял, а доктор Купер занимается протезами.

– И когда он снова придет?

– В понедельник днем.

– Хорошо.

– Почему хорошо? Что вы хотите сделать?

– Хочу, чтобы он рассказал нам, как заполучил мумию для вечера у Латиморов.

– И с чего вы решили, что он нам скажет? – скептично спрашиваю я.

У Ридлана вырывается легкий смешок.

– Я могу быть очень убедительным.

– А моя какая роль?

– Попросите его осмотреть и вас тоже, скажите, что у вас болит зуб.

– Даже речи быть не может, с моими зубами все отлично, и я не собираюсь разрешать этому шарлатану лезть мне в рот! – категорично заявляю я.

– Как страстно вы стремитесь к сотрудничеству, Ребекка.

– Пусть он вас осматривает.

– Лучше будет, если он не увидит моего лица, – возражает Нокс. – Так или иначе, когда он соберется уходить, задержите его каким угодно способом, пока он будет садиться в коляску. Я позабочусь об остальном.

По парку разносится звук трубы.

– Сезон охоты же еще не начался? – уточняет Ридлан.

– Думаю, это объявляют состязание, – поясняю я. – Лучше мне пойти посмотреть, учитывая, что награда – первый танец со мной в «Олмаке» в среду.

– Получше приза не нашлось? – подкалывает меня он этим своим высокомерным тоном.

– И это говорит тот, кто ради моего расположения дошел до шантажа, – откликаюсь я, выходя из закутка и направляясь к краю Роттен-Роу, где уже собираются зрители.

– Я правильно понял, что тот, кто будет первым, откроет бал с вами? – уточняет Рид, который идет за мной, ведя своего коня, которого успел отвязать, в поводу: это вороной фриз, с длинной роскошной гривой и добрыми глазами.

– Именно так. Но победить моего кузена Арчи непросто.

Звук трубы дает сигнал участникам, и дальше над дорогой поднимается пыль – ландо[27] сорвались с места.

– Почти все поставили на Арчи, – подбадривает меня Беннет, которого по такому случаю выбрали букмекером состязания.

– А остальные? – спрашиваю я.

– Клиффорд безнадежен, управляет он ужасно, на него никто и пенни не поставил. Дьюи справился бы лучше, но у него новые лошади, и он еще не привык. Стоктон мог бы составить Арчи конкуренцию, но он уже наполовину пьян – если сможет проехать всю дорогу, не свернув, уже повезет. Второе место по количеству ставок – герцог Уиндэм.

– Кто? – переспрашивает Ридлан, и на его лице написано такое изумление, которого я прежде не видела.

– Чарльз Резерфорд, – повторяет Беннет.

Ридлан смотрит вдаль, на дорогу и на соревнующихся, и я не удивлена, увидев Арчи далеко впереди.

Уже почти финиш, и я вижу, как Резерфорд догоняет Арчи и уже мчится с ним наравне.

Остается всего несколько метров, когда Резерфорд обгоняет его, вызвав общий стон среди тех, кто поставил на моего кузена.

– Получается, в среду вы откроете бал с ним? – спрашивает меня Ридлан безо всякого выражения.

– Похоже, что так. Но мне мог достаться и кто-то похуже. – Через несколько мгновений к нам подходит тяжело дышащий и покрытый пылью Арчи.

– Ты же должен был их всех обогнать, – укоряю его я.

– Я бы мог, но не хотел мучить лошадей, – хмыкает он, толкнув локтем Беннета.

– Старушка Кальпурния тебя заставила уступить Резерфорду, да? – спрашивает его друг.

– Наказание, если ослушаюсь, – смерть, – признает Арчи.

– Мог бы сказать и раньше – до того как я поставил на тебя две гинеи.

– Уверен, в Эпсоме ты отыграешься, – шутит Арчи. – О Нокс, и вы здесь! Вам нравятся скачки, несмотря на долгую жизнь в море?

– Открываю для себя новые интересы, – отвечает тот.

– Возможно, сэр Нокс мог бы присоединиться к нам в ложе на дерби в Эпсоме в четверг, – предлагаю я Арчи и получаю в ответ растерянный взгляд. – В конце концов, это было очень любезно с его стороны отправить к нам своего врача, когда мне стало нехорошо. И кашель дяди почти прошел от его лекарства.

Арчи тут же перестает хмуриться: я его убедила.

– Ну конечно! Как невежливо с моей стороны, жаль, что я сам об этом не подумал! Вы – желанный гость, Ридлан.

– Возможно, он мог бы присоединиться к тебе и Беннету, когда вы пойдете в «Уайтс» сегодня, познакомиться с теми, кто будет с нами в Эпсоме.

– Я, право, не уверен, в клубах обычно строгий контроль за списком гостей, – к моему изумлению идет на попятную Ридлан.

– Но и от знакомых лиц устаешь, – возражает Арчи. – Почему бы и нет? Потреплем перышки старым сычам! Жду вас у себя в девять, Ридлан, поедем вместе. А теперь прошу простить, мне необходимо привести себя в порядок, в таком виде нельзя появиться перед всеми. Беннет, твоя жена, похоже, тебя зовет, и, судя по выражению ее лица, ничего хорошо не жди.

– Довольны? – спрашиваю я Ридлана, как только кузен с другом удаляются на достаточное расстояние.

– Даже слишком. Не стоило заходить так далеко и добиваться приглашения еще и в «Уайтс».

– Это ход на опережение, в долг, так сказать, – с довольным видом поясняю я. – На случай если вашей работе по делу Эмили потребуется дополнительный стимул.

– Не стоит расхваливать меня с таким энтузиазмом, Ребекка, или же могут подумать, что у вас ко мне особый интерес.

– Знаете, Ридлан, мне еще кое-что пришло в голову: хочу посмотреть, скольких из так называемых претендентов на мою руку отпугнет ваше присутствие. Легко ухаживать за девушкой из прекрасной семьи, с богатым приданым, приятной наружностью, безупречной репутацией и достойными знакомыми. Я – не приз, который можно выиграть на скачках. Кто хочет добиться моего расположения, должен также и рискнуть.

– Что-то мне подсказывает, их останется мало. – Ридлан бросает взгляд на поле, с которого по направлению к нам уже подходит Резерфорд. Ридлан надевает шляпу и прощается со мной наклоном головы: – Вернусь к своим делам. Не забудьте в понедельник сделать то, о чем мы договорились. До свидания, Ребекка.

– Вы следили за состязанием, леди Ребекка? – спрашивает меня подошедший лорд Резерфорд.

– Поздравляю с победой. Хотя и боюсь, что мой кузен не показал все, на что он способен.

– В таком случае мне придется побороться с ним еще раз. Вы рады подобному исходу?

– Моя тетя определенно рада больше, – замечаю я. – Но так как у меня уже была возможность потанцевать с господами Стоктоном, Дьюи и Клиффордом, могу сказать, что с удовольствием избегу повторения этого опыта.

Особенно с Дьюи, учитывая, что подмышки у него воняли так, что я чуть не посинела от нехватки воздуха.

– Этот мужчина докучал вам? – серьезно спрашивает Резерфорд.

– Кто, Ридлан Нокс? – Я поворачиваюсь в ту сторону, но он уже далеко ускакал. – Соглашусь, многое из того, что он говорит, неуместно, но я всегда могу ответить соответственно.

– Ридлан Нокс, вы сказали? – ошеломленно переспрашивает он.

– Да, сэр Ридлан, если быть точным.

– Это не самая достойная компания для девушки вашего положения. – Вот и еще один считает, что меня надо учить, что я могу или не могу делать, с кем могу и не могу говорить. Какая жалость, герцог, а в начале вы на меня даже произвели хорошее впечатление.

– Его репутация дала повод для множества слухов, но еще предстоит проверить, что из этого правда, а что – клевета, – отвечаю я.

– Но я знаю его не по репутации, а по личному опыту, – возражает Резерфорд.

– Так вы с ним хорошо знакомы? – У меня сложилось такое же впечатление по реакции Ридлана, когда он увидел его на скачках.

– К моему несчастью, даже слишком хорошо. Ридлан – мой брат.

Понедельник, 27 мая, 1816 год

19

Когда доктор Купер, посетив моего дядю, выходит на улицу, я делаю так, как сказал Ридлан. Иду за доктором и останавливаю его, когда он уже собирается сесть в карету, встав на подножку.

– Доктор Купер, вы не уделите мне минутку?

– У меня назначена другая встреча, леди Ребекка, но, если вопрос быстрый, я к вашим услугам: у вас тоже проблемы с зубами?

– Не у меня. Это касается… эм… благотворительности, – сочиняю я на ходу.

Доктор Купер поднимает бровь:

– Благотворительности?

– Моя тетя очень активно занимается подобными делами, и я тоже хочу принять участие. В бедных районах города столько детей, которые могут лишиться зубов в совсем юном возрасте, и я хотела попросить вас поддержать мою идею и посещать нуждающихся.

– Проблемы с зубами – самая меньшая из их бед. И потом, многие сами просят их выдрать, чтобы продать и заработать пару монет, – тут же отмахивается он. – Мое время дорого, я не могу бесплатно тратить его на простолюдинов, которые этого даже не оценят, притом что у меня очередь на недели вперед.

Черт побери, где же Ридлан?! Он должен был мне помочь.

– Быть может, хотя бы просто объясните правила гигиены? – предлагаю я, не зная, что еще сказать.

Он снисходительно качает головой:

– Леди Ребекка, вы не излечите Ист-Энд от пороков простыми уроками гигиены. Поберегите силы и потратьте их на занятия более полезные и интересные. Поиск мужа для девушки вашего положения должен быть главной задачей.

– Доктор Купер, прошу вас!

– До свидания, дорогая. Меня ждут Осборны. – Он уже собирается повернуться и сесть в экипаж, но тут вдруг застывает на месте.

– Не так быстро, – говорит голос из глубины кареты. Я не вижу, кто там, но узнаю голос Ридлана. И замечаю, что у бока доктора блеснуло лезвие. – Ни звука, или он может стать для вас последним.

– Вы кто? – дрожащим голосом шепчет доктор Купер.

– Вопросы задаю я, – отвечает Ридлан. – Эмили Фрэзер: как ее тело попало в дом Латиморов?

– Понятия не имею, – брызгает слюной доктор. – Я ничего не знаю!

– Неправильный ответ. – Рид прижимает лезвие к боку доктора посильнее, распарывая сюртук.

– Я не имею к смерти Эмили Фрэзер никакого отношения, клянусь всем, что мне дорого в жизни!

– Как тело Эмили попало в дом Латиморов? – повторяет вопрос Ридлан, четко выговаривая слова. – Вы его принесли?

– Господин Латимор хотел представить на вечере мумию, но настоящие, из Каира, стоят слишком дорого, и он не хотел тратить так много денег. Так что я предложил ему сделать фальшивую, из свежего трупа. Я всего лишь предложил провести представление и подтвердить подлинность мумии, – на одном дыхании признается доктор.

– Вы наговорили столько ерунды, что я поняла, что мумия фальшивая, еще до того, как вы сняли бинты. Могли бы хотя бы немного подготовиться, – не могу удержаться от упрека я.

– Если ее принесли не вы, то откуда ее взял Латимор? – продолжает допрос Ридлан.

– Я посоветовал ему обратиться к Бену Краучу: он работает на Лондонскую Анатомическую школу, где преподает мой дядя Эстли. Он свел нас, чтобы Бен помог достать зубы солдат, погибших при Ватерлоо, но я не знаю, как он нашел тело Эмили. Это правда, я вас умоляю, кто бы вы ни были, отпустите меня!

По вставке брюк доктора Купера расплылось темное пятно, начавшее стекать по ноге.

– Благодарю за неожиданное и неоценимое сотрудничество, – отвечает Ридлан, убирая нож.

– Теперь я могу ехать? – Купер уже готов расплакаться.

– Вы подождете, пока я сойду с другой стороны. Не оборачивайтесь, пока я не захлопну дверь, и после этого можете ехать, – велит ему Ридлан. – И последнее: этого разговора никогда не было.

Доктор Купер с трудом сглатывает.

– Какого разговора?

– Отлично, доктор. Именно это я и хотел услышать. – После чего я слышу негромкий удар, когда Ридлан спрыгивает на мостовую, затем хлопок по дереву, и доктор прячется в салоне экипажа.

– А-А-Альберт, п-поехали.

Когда экипаж покидает Чарльз-стрит, на другой стороне улицы я вижу Ридлана, который стоит со скучающим видом, прислонившись спиной к стене дома и скрестив руки на груди.

Смотрю я на него с крайним негодованием.

Он переходит через дорогу, доходит до меня, непринужденно направляясь к дверям своего дома.

– Угрожать ему ножом? – спрашиваю я. – Вы серьезно? Это вы имели в виду под даром убеждения?

– Ножом? У меня нет ножей. Всего лишь трость, – возражает он, перекидывая упомянутый аксессуар из руки в руку. Ну надо же, рукоять точь-в-точь как у лезвия, которым угрожали Куперу.

– Не держите меня за идиотку.

– Вам нужен был пират или нет? Я считал, что вы обратились ко мне главным образом из-за этого.

– Вы могли бы хотя бы попробовать быть поделикатнее.

– Если вам нужен дипломат, в следующий раз обращайтесь в посольство. Что до меня, то мы получили необходимую информацию, а как – уже не так важно.

– И где же нам теперь искать этого Бена Крауча? – спрашиваю я.

– Об этом я позабочусь. А вы добудьте мне приглашение на бал в «Олмаке» в среду. Попечительницы бала собираются сегодня вечером, верно?

– Да, – подтверждаю я. – В понедельник принимают решение о списке гостей.

– Выполните свою часть уговора, и я выполню свою. Увидимся на балу.

Среда, 29 мая, 1816 год

20

Оказалось, не так просто добиться приглашения для Ридлана Нокса, не вызывая подозрений у леди Сефтон.

Стоило мне только произнести его имя, как она забеспокоилась и вся покраснела. «Ты же не хочешь, чтобы знакомство с человеком с подобной репутацией отпугнуло всех твоих поклонников?!» – воскликнула она.

Я ее заверила, что это лишь жест признательности с моей стороны за ту помощь, что он оказал мне после вечера у Латиморов, и, хотя убежденной леди Сефтон не выглядела, она все же согласилась обсудить вопрос с другими покровительницами бала и спросить мнения у принца-регента, ее близкого друга, который, в конце концов, лично удостоил Ридлана рыцарского звания.

И вот я рискую из-за него, а этого неблагодарного негодяя нет и в помине! В одиннадцать часов закроют двери, и никто больше не сможет войти.

«Олмак» – центр светской жизни Лондона, а также самый настоящий рынок невест – и женихов.

Мамы нацеливаются на холостяков, папы оценивают их состояние.

И я не могу не заметить, что на ужине, накрытом на столах длиной во весь зал, леди Сефтон специально посадила меня прямо напротив герцога Уиндэма, Чарльза Резерфорда, брата Ридлана.

– Я узнал, что вы страстно любите чтение, леди Ребекка, – обращается он ко мне между подачами блюд.

– Книги составляют мне отличную компанию. Нередко дни кажутся слишком длинными или слишком похожими друг на друга.

– Вы не вышиваете? – растерянно спрашивает он.

– Не имею склонности.

– Играете на арфе или клавесине?

– Не обладаю музыкальным слухом.

– В Уиндэм-холле огромная библиотека, думаю, вам было бы интересно ее увидеть.

Подождите! Это что, приглашение?

– А вам нравится читать, ваша светлость?

– Вполне, но хотелось бы читать больше. Однако дела поместья и других владений занимают слишком много времени, и после дней и дней изучения документов у меня уже не остается сил сосредоточиться на книге. Поэтому, к сожалению, библиотекой редко пользуются. Стоило бы пополнить ее новыми изданиями. Так что не стесняйтесь, если у вас появятся предложения.

– Безусловно.

Нравится ли мне герцог Уиндэм? Скорее да. Уж точно он первый, от которого мне не хочется тут же сбежать со всех ног. Он не воняет, не плюется, не потеет и не страшный. И тем не менее я рассматриваю его, ища сходство с Ридланом, и не нахожу. Помимо разницы в манерах, один светловолосый, другой брюнет, герцог крепко сложен, а Ридлан, хотя и высокий и мускулистый, выглядит изящно. Один смотрит мне в лицо, а другой – прямо в глаза. Может показаться, что это одно и то же, и все же разница есть. Ридлан будто хочет забраться мне в голову, прочитать мои мысли, точно подсматривает у окна. Чарльз же будто снимает с меня мерки – словно у него есть шаблон идеальной герцогини и он примеряет, подойду я под него или нет и что в случае чего придется обрезать.

Объявляют конец ужина, и гостей приглашают в другой зал на открытие бала.

– Обещаю, вам не придется жалеть о легком шаге вашего кузена, – говорит мне Резерфорд, ведя меня в зал под одобрительными взглядам тети Кальпурнии и леди Сефтон, которые идут за нами чуть позади.

Зато Аузония если бы могла, испепелила бы меня взглядом с другой стороны зала. Но и она не одна – более того! Она идет под руку с Максимом Дювилем, мужем Эмили.

– Максим Дювиль в «Олмаке»? – вслух вырывается у меня. – Похороны Эмили состоялись лишь на прошлой неделе, разве траур не длится год?

– Для вдов, не для вдовцов, – поправляет меня Резерфорд. – И в любом случае, учитывая опрометчивое поведение жены, никто не может его винить. Ее смерть – избавление.

От его слов я внутренне цепенею. И этот тоже из тех, кто считает, что лучше умереть, чем жить в позоре.

Как и обещала, я танцую с ним кадриль, но больше мы не обмениваемся ни словом. После одной лишь фразы он лишился всех заработанных очков.

После завершения танца мы аплодируем оркестру и собираемся покинуть танцевальный круг, но тут я замечаю, как на лице Резерфорда застывает ледяное выражение.

И тут же понимаю причину: у бархатного каната, который разделяет танцующих и остальных гостей, стоит Ридлан.

Сняв часть заграждения, точно хозяин «Олмака», он идет к нам этой своей походкой, которую я уже назвала «Вы ждали именно меня?».

– Ты – здесь? – рычит Резерфорд.

– Как раз хотел задать тот же вопрос тебе, Чарли. Ты же не любитель светских сборищ, а тут вдруг открываешь бал, будто всегда этим и занимался.

– Не думал, что сюда пускают сбежавших преступников. Нужно будет оповестить устроителей о твоем поведении.

У Рида такое выражение, будто он хочет пронзить его шпагой. И не исключаю, что он может это сделать.

– Тот, кто молча соглашается с несправедливостью, становится соучастником, – вместо этого говорит он, бросив едва уловимый взгляд в мою сторону, который я все же замечаю.

Эти слова я сказала ему, когда пришла просить помощи для Эмили.

– Ты закончил, Ридлан? – ледяным тоном уточняет Чарльз.

– В общем-то да, я и не собирался с тобой разговаривать, – отрезает Ридлан. – А хотел попросить леди Ребекку оказать мне честь и подарить второй танец.

Но не успеваю я и рта раскрыть, как Чарльз отвечает за меня, посмеиваясь:

– Ты все тот же самоуверенный безумец. С чего ты решил, что леди Ребекка вообще захочет иметь с тобой дело?

– Кто знает… спросим у нее.

Но опять, хотя ответ уже вертится у меня на языке, Чарльз говорит за меня:

– Не думаю. Держись от нее подальше и не создавай проблем, иначе тебя отсюда пинками выгонят.

– У тебя нет такой власти, братец.

– Больше никогда не называй меня так на людях.

– Спокойно, Чарли, нашего родства я стыжусь больше. – Ридлан наклоном головы прощается: – Хорошего вечера, леди Ребекка. – А затем поворачивается и уходит.

– Подождите! – зову я совсем неуместным для леди тоном. – Я буду танцевать с вами, сэр Нокс.

Резерфорд ошеломленно поворачивается ко мне:

– Вы шутите, я надеюсь?

– Вовсе нет, – решительно возражаю я. Так ли я хочу танцевать с Ридланом? Нет. Но я терпеть не могу, когда говорят за меня. Я думаю своей головой и за себя отвечаю сама, а не отдаю это право кому-то еще.

Ридлан поворачивается, и внезапная улыбка уголком рта пронзает Резерфорда точно стрела в лоб.

– Он преступник, – укоряет меня Резерфорд. – Вы рискуете скомпрометировать свою репутацию.

– Риск – дело благородное, – отвечаю я, протягивая руку Ридлану. – Идемте, как раз собираются группы на рил.

Рид берет меня за руку и ведет к центру танцевального пространства, где пары выстраиваются в длинный ряд.

– Пытаюсь понять, вы так охотно согласились танцевать со мной, потому что правда этого хотели – или только чтобы подразнить моего брата, – произносит он, когда танец начинается и мы двигаемся в такт музыке.

– Я согласилась, потому что таков был наш уговор, разве нет? – отвечаю я. – В обмен на вашу помощь я выказываю вам знаки внимания в обществе.

– Вы правы, я для вас всего лишь средство, как и вы для меня. Мы используем друг друга для достижения наших личных целей.

– Вы всегда подшучиваете надо мной, но в итоге действительно слушаете меня. Я не думала…

– О чем вы?

– О той фразе, которую вы сказали своему брату, о вине того, кто молча спускает несправедливость.

– Она показалась мне уместной. В конце концов, вы – Сфинкс, а я пират: ваше оружие – слово, мое – шпага. Заколоть брата в бальном зале в первый же свой визит в «Олмак» мне показалось не лучшим выходом.

– Что же случилось с определением «корсар», на котором вы так настаивали раньше?

– Я подумал, что все же вы правы: я тот, кто я есть, зачем прятаться за бюрократическими частностями? Я не лицемер и не отрекаюсь от того, что я совершил.

– Думаю, ваш брат сделает все возможное, чтобы ваше имя исключили из списка приглашенных, – замечаю я. – Кстати, кое-что меня озадачивает: вы братья, но у него фамилия Резерфорд, а у вас – Нокс, как же так?

– На самом деле до двенадцати лет меня звали Ридлан Резерфорд, а потом в доме произошел несчастный случай, после чего решили, что я больше не достоин носить фамилию отца, и мне дали фамилию матери. Как раз Нокс.

– Что за несчастный случай? – с любопытством спрашиваю я.

– О, Чарли еще вам не рассказал? Я убил нашего отца.

– Что?! – На мгновение я замираю на месте.

– Больше добавить мне нечего. Но если вы решите сейчас покинуть зал, пожалуйста – я пойму.

Мысль такая у меня мелькнула, но я ей не следую. Танцевать мы продолжаем в молчании, а я понимаю, как безуспешны мои попытки понять этого молодого мужчину, который будто бы окутан плащом из вечной тьмы.

А от тепла его руки, которое я чувствую даже сквозь шелк перчаток, пальцы начинает покалывать.

– Если вы решите разорвать все отношения и захотите, чтобы я остановил поиски Бена Крауча, скажите сейчас.

– Вовсе нет. – Мы следуем за ручейком пар, которые проходят по залу, слегка отстав от тех, что идут впереди нас, чтобы нашу беседу никто не услышал.

– Очень хорошо, – с довольной улыбкой замечает он.

– Вы что-то выяснили?

– Азмаль по моей просьбе расспросил Эстли Купера, дядю вашего лекаря. Бен Крауч – глава шайки Боро, они называют себя «Воскрешатели».

– «Воскрешатели»? – переспрашиваю я.

– Звучит лучше, чем «похитители трупов», – цинично поясняет он. – Они выкапывают недавно похороненные тела и относят их в анатомические школы, которые щедро им платят. Размещается банда в таверне в Саутворке[28], где также проводят подпольные боксерские бои. Там есть некий Нэплс, который записывает все украденные и проданные тела. Я планирую посетить их чуть позже.

Музыка стихает, танцоры останавливаются, и мы хлопаем в ладоши, благодаря оркестр.

– Я тоже иду, – внезапно говорю я. Есть тысячи прекрасных причин, чтобы не пойти, и я из будущего точно бы осталась дома, но необходимость с силой толкает меня вперед.

– Даже речи быть не может.

– Возьмите меня с собой, или я сделаю так, что вас исключат из высших кругов общества от Лондона до Бата.

– И думать забудьте, – настаивает Ридлан. – Вам в такие места ходить не стоит.

– Ах не стоит, говорите? О, простите, я и не заметила, что говорю с вашим братом.

При слове «брат» Ридлан сжимает челюсти. В яблочко. Обратная психология всегда работает.

– Да будет так, – соглашается он. – Следующий танец – буланже, потом сделайте вид, что потянули лодыжку, и пусть вас отвезут домой. Встречаемся в моем кабинете ровно через час. Опоздаете – я ждать не буду.

21

Изобразить растяжение лодыжки оказывается несложно, потому что буланже я танцую с мистером Бойлом, заработавшим репутацию весьма неуклюжего танцора.

Демонстрируя по дороге домой довольно болезненную хромоту, я закрываюсь в своей комнате, для надежности на два оборота ключа, и перебираюсь по крыше к окну Ридлана, которое тот специально оставил открытым.

– Я готова! – объявляю я, спрыгивая в комнату, где он уже ждет меня, прислонившись к каминной полке.

– Вы не можете идти в таком виде.

– В каком таком?

– Мы отправляемся в лондонские трущобы, а ваше платье просто-таки кричит «Мэйфер!» за километр. Вам нужно переодеться, или мы будем бросаться в глаза. – Взяв бордовое платье, он протягивает его мне: – Возьмите.

– А это откуда взялось? – спрашиваю я, разглядывая наряд.

– Надевайте и не задавайте вопросов.

– Мне надо раздеться, а сама я не могу, – объясняю я. – Мне понадобятся лишние руки.

– К счастью, у меня как раз есть две, – откликается он, показывая мне руки в перчатках. – Я умею раздевать женщин лучше любой горничной. И гораздо быстрее.

– Даже не думайте, Ридлан. Вы меня раздевать не будете – ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

– В таком случае может помочь Сунь-И, – сообщает он и звонит в звонок. А потом окидывает меня взглядом с головы до ног: – А будущее туманно.

Сунь-И заходит в кабинет, и я не успеваю ничего ответить.

– Помоги леди Ребекке переодеться.

Сунь-И смотрит сначала на меня, затем на платье.

– Мое платье будет ей мало.

Сунь-И? Почему у экономки такое платье? Чем больше времени я провожу с Ридланом, тем меньше понимаю и его, и что за жизнь он ведет, и что за люди окружают его.

Сунь-И принимается за выполнение указания, но я замечаю, что Рид смотрит на меня, прислонившись к дверному косяку со сложенными на груди руками.

– Можете хотя бы отвернуться? – раздраженно прошу я.

– Вы приходили сюда в ночной рубашке. К чему сейчас эта скромность?

– Это не скромность. Я не собираюсь показывать вам больше, чем вы уже видели.

Он фыркает и отворачивается:

– Поторопитесь.

Я переодеваюсь так быстро, как только могу, и надеваю наряд, который он мне дал, хотя и недоумеваю от облегающего кроя платья и вызывающего выреза.

– А я говорила, что ей будет не по размеру, – замечает Сунь-И, прежде чем уйти.

– Вы были правы, Ридлан. Действительно, так я совсем не бросаюсь в глаза, – саркастично сообщаю я, сделав пируэт. – Я будто из борделя сбежала.

– Вообще-то там, куда мы идем, очень много проституток: как раз замаскируетесь. – Он опускает взгляд вниз: из-под подола выглядывают краешки моих кед. – А это что такое?

Поднимаю платье, показывая свои кеды «Конверс»:

– Я подумала, что надо надеть что-то удобное, если придется бежать.

– Странная обувь.

Экипаж мы берем внаем.

– Никто не должен нас узнать, – объясняет он.

– А как вы собираетесь получить нужную нам информацию? Воспользуетесь своим обычным методом убеждения, тем же, что и с доктором Купером?

– Видите ли, Ребекка, доктор Купер богат и живет в достатке, его единственный страх – смерть. В Бэнксайде же каждый день сводят счеты со смертью, им нечего терять, и угрозы будут бесполезны. Звонкая монета поможет нам получить больше, чем обнаженный клинок.

– Хотите сказать, вы без оружия?

– Не говорите глупостей, Ребекка. Никто в здравом уме не пойдет в Ист-Энд без очень хорошей причины или без хорошо заточенного клинка, – говорит он, показывая мне складной нож, спрятанный в рукаве сюртука.

Когда мы выходим на Боро-Хай-стрит, мы будто оказываемся в другом городе.

– Руку, – велит Ридлан, протягивая мне свою, и, несмотря на приказной тон, я тут же хватаюсь за его ладонь.

Войдя в лабиринт темных переулков, я сжимаю его пальцы еще крепче: несмотря на перчатки, мне холодно, и скорее от страха, чем из-за погоды.

И какой черт меня дернул увязаться за ним? Вполне можно было бы отправить его искать «Воскрешателей» в одиночестве.

Улицы скользкие, покрыты чем-то липким, и лучше не всматриваться чем. В воздухе воняет мочой, нечистотами и гнилью, и от стен домов тоже исходит странный запах – в отличие от белого камня Мэйфера, здесь они покрыты копотью. Мы идем в темноте, но Ридлан, похоже, прекрасно ориентируется.

Идет он быстро, так что я благодарю себя за предусмотрительность, что надела кеды, хотя после этой грязной, дурно пахнущей жижи, в которую я наступила, они вряд ли все еще розовые.

Мы доходим до таверны, но вывеска в таком отвратительном состоянии, что мне не удается разобрать название.

– Не отходите от меня ни по какому поводу. Вы должны стать моей тенью.

Зрелище, которое нам открывается сразу от входа, лишает меня последних сомнений. Я прилипаю к Ридлану, точно от него зависит моя жизнь – и, возможно, так и есть.

– Окей.

Средний уровень опьянения посетителей этого места колеблется от средне-высокого до высокого; почти все выглядят так, будто выжили в драке, в углу тошнит одного из типов, другой рядом мочится в пустой стакан из-под пива, худой ребенок, кожа да кости, собирает объедки с пола и ест, еще двое избивают друг друга до крови, а рядом на столе буйный бородач задрал платье на официантке, никак не заботясь о приличиях.

Ридлан садится за единственный свободный столик, который к тому же шатается, и я сажусь рядом.

– Чего вам? – не особо довольно спрашивает хозяин.

– Хотим поговорить с Беном Краучем и его дружком Джозефом Нэплсом.

– Зависит от того, кто их ищет, – бурчит в ответ хозяин таверны.

Ридлан достает из кармана золотую монету с изображением Георга III.

– А если их ищет его величество?

Хозяин берет монету и прикусывает ее гнилыми зубами. Крякнув, кивает.

– Придется подождать минут десять, пока не закончится поединок. – От последовавшей отрыжки стол трясется. – Кто его ищет?

– Нас послал доктор Эстли Купер. Бен поймет.

Хозяин засовывает два пальца в рот и свистит.

– Ты, – вопит он, поймав за воротник девушку, чей возраст невозможно определить. – Принеси господину большую кружку да налей доверху. – И, к моему отвращению, грубо целует ее.

– Мы же не останемся здесь надолго, правда? – испуганно спрашиваю я Ридлана.

– Только не говорите, что уже пожалели о своем решении пойти со мной.

– Возможно, немного.

– А что вы ожидали увидеть в рабочем квартале у доков Темзы? Чай с печеньем в фарфоровых тарелочках и струнный квартет?

– Не смейтесь надо мной только потому, что для вас посещать подобные места – привычное дело, – упрекаю его я.

– Добро пожаловать в реальный мир, леди Ребекка, – отвечает он, салютуя мне кружкой пива, которую ему принесла девушка. – Ваше здоровье. Не желаете попробовать?

– Нет, спасибо.

– Таверна с самой дурной репутацией в Саутворке и с лучшим пивом в городе, – удовлетворенно произносит он.

– Проклятье! – ужаснувшись, восклицаю я. – Там мистер Бойл!

В дальней части комнаты открывается дверь, и в помещение вместе с вероятными зрителями подпольных кулачных боев входит мой последний партнер по танцам.

– Неудивительно, что высший свет ищет развлечений в самых низах, на последнем кругу ада, – замечает Ридлан. – Элиты Лондона прогнили до мозга костей, просто научились хорошо это скрывать.

– Он не должен меня увидеть. – Забираю огромную кружку пива из рук Ридлана и прижимаю ее ко рту так, будто умираю от жажды в пустыне. По крайней мере, лицо закрывает.

– Он идет сюда, вы должны и меня прикрыть, – предупреждает Рид. – Садитесь мне на колени.

– Что, простите?

– Ребекка, вы можете хотя бы раз сделать так, как я говорю, без возражений?

– Окей. – Я делаю, как он говорит, и Ридлан прижимает меня к себе, обняв за талию.

– А теперь сделайте то, что бы сделала веселая хозяйка гостиницы.

– То есть?

Ридлан обхватывает меня за затылок, притягивая к своему плечу, а сам склоняется к моей шее. Затем вытаскивает шпильки, и волосы падают на плечи, занавесом скрывая его лицо.

– Что вы делаете? – смущенно шепчу я.

– Делаю вид, что мы заняты. Хотите, чтобы я поцеловал вас в шею, чтобы казалось еще правдивее?

– Нет, если в этом нет необходимости.

– В таком случае играйте свою роль и обнимите меня за плечи, – подсказывает он.

– Так? – спрашиваю я, выполняя его указания.

– Так, как будто вам до безумия нравится то, что я делаю.

– Но вы ничего не делаете.

– Используйте воображение, Ребекка, – низким хриплым голосом шепчет он.

Его горячее дыхание касается кожи, и мурашки, пробежавшие по спине, показывают, что мне и это уже нравится. Подумать только, если бы он еще что-то сделал!

Ребекка из будущего никогда бы не оказалась в подобной ситуации и не стала бы пить пиво из кружки сомнительной чистоты, в месте, где, даже прикоснувшись к поверхности, можно заразиться тремя разными видами гепатита, никогда бы не бросилась на шею мужчине, которого едва знает, и никогда бы не позволила себя даже коснуться так, как касается сейчас Ридлан.

Это всего лишь уловка, блеф, но рука, которая сжимает мою талию, настоящая. И прикосновение чертовски приятное. Как и то, как его волосы щекочут мою щеку. Подавляю желание коснуться их, пропуская пряди через пальцы…

Какой-то пьяница падает без чувств прямо на наш стол, прерывая то, чем мы якобы занимались.

– Бойл ушел? – спрашиваю я.

– Да, – подтверждает Ридлан. – И, как мне кажется, уже давно.

– Что мы тогда все еще тут делаем? – Я отстраняюсь, соскользнув с его коленей.

– Вы приятно пахнете, что это за аромат?

– Ничего особенного, всего лишь вредная привычка мыться каждый день, хотя все домашние этого не одобряют.

Он смеется, запрокинув голову назад:

– Моя экономка тоже ругает меня за ежедневный душ, но это наследие жизни в Королевском флоте.

– У вас есть душ?! – ошарашенно спрашиваю я.

– Разумеется. Адмирал Нельсон требовал, чтобы все моряки его флота чуть ли не сверкали чистотой и мылись каждый день. Когда столько месяцев проводишь в море, следить за гигиеной и питанием – одна из главных задач, иначе можно обнаружить, что твой экипаж резко сократился из-за цинги, вшей, дизентерии… А так как привычка осталась, я велел установить в доме горячий душ с ручным насосом, чтобы не гонять каждый день слуг с ведрами. Вам бы стоило посоветовать кузену установить что-то такое у вас.

Никогда бы в это не поверила, но эпоха Регентства заставила меня переосмыслить ценность многого, что я принимала как данность, например: личная гигиена – это сексуально. И Ридлан только что на несколько пунктов поднялся над всем мужским населением 1816 года.

– Не представляю, как все остальные обходятся ванной раз в месяц… как они не задыхаются от собственного запаха? – иронизирую я. – Махровая ткань для мытья будто наждачная бумага, мыло ничем не пахнет, возможно, если улучшить качество, процесс может даже стать приятным для некоторых.

К нашему столику возвращается хозяин, снимает со столика пьяного и бросает на пол, как пустой мешок.

– Бен может вас принять. Его «кабинет» в подсобке.

Идем куда указано, но прямо у выхода в коридор к нам цепляется едва стоящий на ногах тип.

– Эй, дружище, – брызгая слюной, говорит он. – Это новая шлюха? Никогда ее не видел.

– И больше не увидишь, не сомневайся, – отвечает Ридлан, отталкивая пьяницу с дороги.

– Еще одна причина поразвлечься с ней сегодня. – Грязная рука тянется ко мне и касается щеки.

– Прочь! – восклицаю я, сбрасывая руку, но он сильнее и хватает меня за подбородок, притягивает ближе, обдавая зловонным дыханием.

– А ты дикая кобылка, а? Уж я позабочусь о том, чтобы укротить тебя… сначала ты… А-а-а-а!

Один миг – и тип уже прижат к стене с заломанной за спину рукой, и Ридлан не дает ему дернуться.

– Хочешь поразвлечься? Что, если я тебе его отрежу, засуну в рот и ты сам справишься?

– Ты сломаешь мне руку, ублюдок! – кричит тип.

– И сломаю не только ее, если не уберешься с дороги, – угрожает ему Ридлан, а потом пинком отправляет его подальше, и тип врезается в бочку.

Подсобное помещение таверны представляет собой небольшую арену, солома на полу забрызгана кровью, а в углу скорчился человек весь в синяках, и я гадаю, жив ли он.

– Это вы спрашивали про меня у Эстли Купера? – обращается к нам высокий крепкий тип, одетый странным образом элегантно для такого места и с золотыми перстнями на пальцах.

Огоньки свечей подчеркивают шрамы от оспы на коже.

– Да, – подтверждает Ридлан.

– Один из моих лучших клиентов, – замечает он. – Что вам нужно?

– Нам нужна информация про одно тело, которым вы занимались. Знаю, что вы ведете книгу записей.

– У каждой информации своя цена. Или расплатитесь девушкой? – спрашивает Бен Крауч, кивнув на меня. – Было бы кстати. В моем борделе в Сохо одна забеременела, доходы падают.

– Она не предмет торговли, – сразу же произносит Ридлан, показывая бархатный мешочек, который достал из внутреннего кармана. – Но, думаю, это достаточная плата за труды.

Крауч заглядывает в мешочек и поднимает бровь:

– К вашим услугам. Чем можем быть полезны?

– Мы знаем, что это вы предоставили лорду Латимору фальшивую мумию. Где вы достали тело?

Крауч хмыкает себе под нос:

– Будь я на вашем месте, держался бы подальше от этой паршивой истории.

– Но вы не на нашем месте.

– Джо! – зовет он. – Книгу!

Из-за занавески появляется второй мужчина, с сальными волосами и переваливающейся походкой; под мышкой он держит большую книгу. Это, наверное, и есть Нэплс.

– Что тут у тебя, Бен?

– Наши гости хотят узнать про мумию, – без предисловий сообщает Крауч.

Джозеф Нэплс чешет подбородок с жесткой бородкой и принимается листать страницы.

– Вам повезло, она умерла в мае. Лорд Латимор попросил нас добыть ему мумию… – Нэплс проводит пальцем вдоль столбика дат. – Четырнадцатого мая. Он хотел свежий труп, который не воняет, чтобы не напугать гостей, но мы не могли обещать ему успеть к вечеру праздника. А потом Лондонский хирургический колледж вернул нам тело, которое мы для них нашли, – они как раз экспериментировали с новыми техниками бальзамирования, так что мы решили продать его Латимору, завернув как мумию. Он нам заплатил… три сотни фунтов.

– Неплохая выручка, – заключает Крауч, ковыряясь в зубах зубочисткой. – Сейчас сезон анатомирования почти подходит к концу, никто ничего не выбрасывает.

– Сезон анатомирования? – помрачнев, переспрашиваю я.

– Медицинские университеты открываются в октябре и закрываются в конце мая, и летом никто не просит тела для практических занятий по анатомии, – объясняет он.

– А как попало тело Эмили Фрэзер в анатомические лаборатории? – снова спрашиваю я. – Вы его им доставили? Где вы его нашли? Когда?

– Вы, часом, не с Боу-стрит, а? – подозрительно вскрикивает Нэплс.

– Даже близко не стояли, – откликаюсь я.

– Почему эта тут допросы устраивает? – указывая на меня, высокомерно спрашивает он.

– Потому что может, – отвечает Ридлан. – И уж постарайся ответить ей правильно, учитывая, что вам хорошо заплатили.

Нэплс в поисках одобрения смотрит на Крауча и, увидев кивок, тяжело выдыхает:

– Нет у нас никакой Эмери тут.

– Эмили, – поправляю я.

– Без разницы. У меня записана некая Мэри Ли, которую мы забрали с кладбища на Ред-Кросс-стрит в субботу, одиннадцатого мая.

В тот день я переместилась в 1816 год.

– Но кладбище на Ред-Кросс-стрит – для бедняков, там хоронят жителей из района Минт здесь, в Саутворке, – вмешивается Ридлан. – Как могла девушка из Мэйфера оказаться там?

– А мне почем знать? – бурчит Нэплс.

– Может, Гарнетт знает, наш гробокопатель, – говорит Крауч. – Сходи позови его.

Мы молча ждем, Крауч тем временем закуривает сигару, и наконец входит какой-то тщедушный парень.

– Билл, помнишь девушку, которую мы продали как мумию? Как она попала к тебе на кладбище?

Тот чешет в затылке и хмыкает:

– Помню, а то как же: хорошенькая шлюха-хромоножка. Кажется, она разозлила какого-то важного клиента. Была еще теплой, когда ее привезли. Пришлось все равно бросить ее в могилу, а той же ночью мы ее выкопали. Ничего сложного, она сверху была.

Закрываю глаза и сжимаю челюсть, пытаясь избавиться от картинки безжизненного тела Эмили, с которым обращаются как с мешком мусора.

Рука Ридлана крепче сжимает мою, как будто он знает, что я чувствую. Подтверждаю: не надо было мне сюда идти, но я рада, что он здесь. Никто другой мне не нужен.

Эти ужасы на него не действуют, и он сохраняет хладнокровие, которым я похвастаться не могу.

– Эмили не была шлюхой, – сквозь зубы говорю я.

– Ну а мне так сказали, – возражает Гаррет.

– Кто ее принес? – уточняет Ридлан.

– Как будто мне представлялись.

– Высокий, низкий, молодой, старый? – подсказывает он.

– Женщина была. Больше ничего не помню. – И он уходит.

Женщина?

– Достаточно узнали? – спрашивает Крауч.

Я устало качаю головой, глядя на Ридлана:

– Да.

– Выход найдете.

Мы выходим из подсобки и возвращаемся в общий зал, где обстановка по сравнению с прежней ухудшилась еще больше, если это вообще возможно.

Посетители выглядят еще более пьяными, особенно те, которые поставили на боксеров-победителей, и более озлобленными. Ко всем подавальщицам со всех сторон тянутся руки, и никто не собирается этот хаос как-то утихомиривать.

– Уходим отсюда, быстро, – торопит меня Ридлан.

Мы поспешно протискиваемся через толпу, и тут он резко останавливается, а я врезаюсь в его спину.

– Ридлан, что… О боже! – вскрикиваю я.

Перед ним стоит тот пьяница, который напал на меня и которого Ридлан стукнул о стену. Глаза у него налиты кровью, а острие ножа нацелено на горло Ридлана.

– Раз не хочешь делиться своей шлюхой, похоже, придется забрать ее себе. Твое последнее слово?

Но Ридлан не отвечает. Молниеносным движением он хватает нож за лезвие и вырывает его, а затем, прокрутив в пальцах, направляет на противника.

Все заняло долю секунды.

Наглый тип даже не успевает заметить, что в невыгодном положении оказался он сам и что Рид хватает его за правую руку, прижимает ладонью к ближайшему столу и пронзает его же ножом.

Мужчина издает жуткий вопль, но в таверне кричат все, и никто не обращает на нас внимания.

– Мое последнее слово? Вот оно. Твой поганый нож я вонзил в нескольких миллиметрах от лучевой артерии: одно неверное движение – и увидишь, как твоя кровь заливает стену. – Говорит он безжалостно, холодно, но лицо его искажено гневом. – Можешь попробовать вытащить. Приятного развлечения.

22

Бегом добравшись до Лондонского моста, мы ловим экипаж.

Пока мы едем, я замечаю, что перчатка на руке промокла, и в свете луны вижу, что на ладони, той, за которую держал меня Рид, расплылось темное пятно.

– Вы ранены? – спрашиваю я Ридлана, видя, как он сжимает правую руку в кулак.

– Пустяки, – безразлично отвечает он.

– Покажите, – настаиваю я.

– Всего лишь царапина.

Но я не отступаю:

– Вы порезались, когда схватили нож того типа за лезвие?

– Я сделал то, что должен был, – коротко отвечает он.

Он не дает мне шанса продолжить разговор, но, когда мы подъезжаем к дому, я повторяю, что рану должен осмотреть его доктор.

– Азмаля нет, – сообщает он, отдавая сюртук Сунь-И. – Следит вместо меня за одним человеком.

– Тогда позвольте мне обработать рану.

– Мне помощь не нужна.

– Вы меня защищали, это самое малое, что я могу сделать.

– Я затопила камин в твоей комнате, Рид, – сообщает ему экономка.

– Спасибо, Сунь-И.

– Вы позволяете слугам так фамильярничать?

– Сунь-И скорее часть семьи, скажем так. Как и Азмаль, – объясняет он, пока мы поднимаемся по ступеням на верхний этаж. – Сун, ты могла бы принести мне горячий коньяк, пожалуйста?

– Лучше бы крепкого чая, – возражает она.

– Предпочитаю коньяк, – отвечает Ридлан, но Сунь-И окидывает его взглядом, способным замораживать на месте.

– Но чай подходит идеально.

Когда мы подходим к двери, Ридлан пропускает меня в комнату, оформленную в темно-зеленых и серебристых тонах, богато обставленную, да, но с изысканной элегантностью. У дальней стены стоит большая кровать с балдахином, деревянный пол покрыт гигантским ковром с восточным орнаментом, а рядом с камином двухстворчатая распахнутая дверь ведет… в ванную.

В настоящую ванную комнату. И я застываю с открытым ртом.

– Когда я купил этот дом, здесь была гардеробная. Моим костюмам так много места не нужно, – объясняет Ридлан.

– Это прекрасно, – говорю я, входя и касаясь стен, которые выложены мозаикой из керамической плитки с голубыми, белыми и желтыми узорами.

– Эти плитки, «азулежу», привезли из Севильи. Мне хотелось такую же ванную комнату, как и в моей крепости в Гибралтаре.

– Той, где у вас гарем из семи любовниц?

Ридлан озадаченно приподнимает бровь:

– Гарем?

– Так говорят. Это неправда?

Он пожимает плечами:

– Если им нравится так думать, я переубеждать никого не стану.

В комнате также стояла большая ванна, медная и блестящая, и туалет, такие же, как те, что купил Арчи. Но мое внимание привлекает другое.

– Душ! – восклицаю я, встав перед тем, что любому человеку из будущего показалось бы грубой клеткой, больше похожей на вольер для птиц, соединенной с баком и рукояткой. – Как бы мне хотелось принять нормальный душ, как положено…

Принимать ванну неплохо, но мне нравится чувствовать льющуюся чистую воду; вода в ванне, грязная и мыльная, такой и остается, и я никогда не чувствую себя вымытой до конца.

– Если хотите, я позову Сун, она вам поможет.

– Нет, спасибо. Я здесь, чтобы помочь вам с порезом, – говорю я, беря чистое полотенце с полки и наполняя водой таз.

– Азмаль держит свои лекарства в том шкафу, – мотнув головой, показывает он, сдаваясь под моим напором.

В шкафчике с резными створками, также украшенными арабесками, стоят пузырьки, склянки, флакончики и прочие сосуды всех форм и видов, внутри – цветные порошки и жидкости, источающие слабый аромат специй и экзотических трав, все с этикетками для применения.

Будь мы в будущем, я бы сразу знала, что использовать, но здесь мне все незнакомо.

На одной из бутылочек, сильно пахнущей алкоголем, гвоздикой и цитрусом, написано: «Дезинфицирующее средство», так что я беру его без раздумий.

Перехожу к баночкам: мазь с запахом алоэ и зверобоя называется «заживляющая». Я не видела, насколько порез глубокий, но вряд ли она повредит.

– Я нашла все, что нужно, идемте.

Мы возвращаемся в спальню, где Ридлан садится прямо на пол у камина.

– На диване вам было бы удобнее, – замечаю я.

– Если я его испачкаю кровью, Сун рассердится, а я предпочитаю ее не раздражать. На самом деле это она тут всем заправляет. И я стараюсь как можно меньше беспокоить ее своим присутствием.

– Неужели есть кто-то, кто способен противостоять устрашающему Ридлану Ноксу?! Мое безграничное уважение Сунь-И, надо будет спросить ее, как ей это удается, – замечаю я, опускаясь на колени рядом с ним, согреваясь от огня позади нас.

– Вам это не нужно, я и так делаю все, что вы хотите, – хмыкает он с привычным нахальным видом.

– Я тоже делаю то, что вы говорите, Ридлан, – откликаюсь я, намочив полотенце в воде. – Снимите перчатку, – велю я, также снимая и свои.

– Даже не знаю, кто кого держит в кулаке.

– Вашу руку, – твердым голосом требую я.

Он протягивает мне руку ладонью кверху, в пятнах засохшей крови и с еще кровоточащей раной.

– В обморок падать не собираетесь? Добропорядочные барышни должны быть чувствительными.

– Но барышни, чувствительные они или нет, за свою жизнь видят больше крови, чем любой мужчина, – возражаю я, очищая порез, который, к счастью, оказывается не очень глубоким – швы накладывать не нужно. – Даже больше, чем вы.

– Или вы не такая и добропорядочная барышня. – После этих слов я с силой прижимаю пропитанный лекарством тампон к ране. – О! Нежнее, миледи!

– А вы меня не провоцируйте.

– Так вы лишаете меня всякого развлечения. И все же ваше прикосновение, каким бы резким оно ни было, все равно приятнее того раза, когда мне пришлось голыми руками извлекать пулю из бока и просить квартирмейстера прижечь рану раскаленным железом.

– Вы преувеличиваете.

Ридлан спускает с левого плеча подтяжку и выдергивает из брюк рубашку, открывая бок. От увиденного я дергаюсь и проливаю дезинфицирующее средство на платье.

– Убедились?

Смотрю на шрам, оставшийся от прижигания, темный, с палец длиной, на напряженном торсе с идеально очерченным прессом.

– Было очень больно?

– Ром стер воспоминания о боли.

После обработки рана уже не выглядит так ужасно, поэтому я наношу на ладонь Ридлана заживляющую мазь. Касаюсь края пореза кончиками пальцев, стараясь не вызвать кровотечение снова, а потом перевязываю чистым бинтом.

– Как новенькая, – произношу я, закончив.

Но Ридлан не отнимает руку, а вместо этого сжимает пальцы, и я осознаю, что мы впервые касаемся друг друга без перчаток. Ничего особенного в этом быть не должно, и все же прикосновение сбивает меня с толку. Кожа к коже. У Ридлана очень красивые руки, сильные, но изящные, с длинными пальцами и татуировкой на правом безымянном пальце. Это морской узел, не знаю какой, но он охватывает палец как кольцо.

– Что он означает?

– Обещание, которое я дал, захватив корабль Кройдона в результате мятежа. Я поклялся всегда защищать свою команду.

– И вы держите клятву? – спрашиваю я, так и не отняв руки.

– До последнего моряка.

– Как так произошло, что вы подняли мятеж?

– Я был вторым помощником на корабле «Виктори Блю», под командованием капитана Кройдона. Как-то утром мы нашли парня, помощника кока, он повесился на грот-мачте. Кройдон не счел необходимым проводить расследование, так как у парня не было семьи, но я завоевал доверие команды с первого дня, когда поступил во флот в двенадцать лет. И я не мог дать истории закончиться, как будто жизнь парня ничего не стоит. Спустя некоторое время я заметил, что один из молодых офицеров перестал есть, исхудал, поэтому я начал за ним наблюдать. Каждую ночь он входил в каюту Кройдона и выходил примерно через полчаса, так что я проделал в стене дырку, чтобы понять, что происходит.

– Он что-то с ним делал? – спрашиваю я, надеясь, что ошибаюсь в своих догадках.

– Он месяцами мучал его, так же как и помощника кока, который покончил жизнь самоубийством. Оказалось, что многие молодые офицеры пострадали от его издевательств, но молчали, чтобы избежать последствий. Им нужно было кормить семьи, а на флоте можно было заработать денег.

– Поэтому вы подняли бунт?

– Я потребовал вернуться в Плимут, чтобы Кройдон предстал перед трибуналом Королевского флота, но война с Наполеоном была в самом разгаре, мы не могли вернуться в порт. Получалось, что Кройдон мог распоряжаться нами по своему усмотрению. Мятеж был единственным выходом. – В его голосе звучит отвращение. – Это отребье получило по заслугам, с судом или без суда.

– Вы его убили?

Ридлан кивает:

– Прибил его яйца к фок-мачте и оставил тело экипажу, чтобы делали с ним все, что заблагорассудится. И если вы хотите спросить, то нет, мне не жаль, и да, я бы поступил так снова.

– Вы многих убили?

– Лишь тех, кто пытался убить меня или дорогих мне людей.

– Вы бы убили того человека, который напал на меня, в таверне?

– Разумеется, – без тени сомнения отвечает он, глядя мне прямо в глаза, и в его темной радужке отражаются языки пламени.

Кровь приливает к щекам, становится жарко.

– Если бы вам не нужна была моя помощь, я могла бы подумать, что дорога вам.

Ридлан переплетает пальцы с моими.

– Вижу, ваша рука уже прошла – больше никакой аллергии.

– Я так и не поблагодарила вас за чернила, которые вы мне подарили.

– Можете сделать это сейчас.

– И как же?

Когда он улыбается мне, я радуюсь, что уже сижу и не могу упасть.

– Позволив мне сделать вот это, – шепчет он. А потом подносит мою руку к губам и целует.

И это поцелуй не из тех легких прикосновений из вежливости. Это долгий, страстный поцелуй, и его губы оставляют пламенеющую дорожку на коже, сначала на тыльной стороне, затем на ладони и пальцах, до самых кончиков, которые ласкает его дыхание.

Я касаюсь пальцем его идеально очерченных губ, и мы смотрим друг на друга в тишине, которую нарушает только наше дыхание и потрескивание огня в камине.

Ридлан слегка наклоняет голову, приблизившись ко мне, и я повторяю его движения.

Он хочет меня поцеловать? Он сейчас меня поцелует? Мне бы хотелось, чтобы он меня поцеловал?

Наши лица так близко, что он мог бы услышать эти мысли, кружащиеся у меня в голове без ответа.

– Чай готов, – объявляет Сунь-И, входя в комнату без стука.

Что бы ни могло случиться между мной и Ридланом, оно растворяется без следа. Он тут же отпускает мою руку и вскакивает на ноги.

– Спасибо, Сун… А почему чашка одна?

– Ты не сказал, что нужно две, – коротко отвечает она. Любая другая служанка на ее месте рассыпалась бы в извинениях и побежала бы за второй чашкой.

– Ничего страшного, – говорю я, тоже поднимаясь. – Мне все равно пора возвращаться домой.

– Конечно, я провожу вас в кабинет. – Ридлан ведет меня в соседнюю комнату, где окно, через которое я вошла, все еще открыто.

– Э-э, спасибо, Ридлан, за… за… – За то, что тебя чуть не убили?

– За нескучный вечер? – подсказывает он, прислонившись к оконной раме.

– Да, назовем его нескучным, – соглашаюсь я, взбираясь на подоконник. – Доброй ночи.

– Уже почти рассвет, – замечает он.

– В таком случае хорошего дня, – исправляюсь я. – Мне жаль, что лишила вас сна.

– По правде сказать, я никогда много не сплю. – Он тянется через подоконник и отцепляет краешек кружевного подола от выступающего гвоздя. – До завтра, Ребекка.

– Как вы сами сказали, уже рассвет. Уже сегодня, – напоминаю я.

– Вы правы. Увидимся днем на скачках.

Решившись, я направляюсь к своему окну, хотя часть меня с удовольствием бы осталась и дальше разговаривать с Ридланом.

– Ребекка, – вполголоса зовет меня он. – Не забудьте прихрамывать – вы же уехали с бала из-за вывиха.

Четверг, 30 мая, 1816 год

23

Дерби в Эпсоме – событие значительное, и весь дом стоит на ушах.

Люси будит меня всего через два часа, как я легла, и я радуюсь, что у меня хватило сообразительности спрятать платье, в котором я вернулась от Ридлана, в одной из диванных подушек, а то она и его бы сожгла.

Она помогает мне одеться и отправляет вниз на завтрак, сокрушаясь о моем вывихе.

Судя по всему, актриса я неплохая, и притворяться у меня получается так хорошо, что при виде меня тетя Кальпурния огорченно вздыхает:

– О небеса, этому Бойлу стоило бы научиться танцевать как следует, или на всех балах опасность грозит каждой десятой даме. Если этот вывих помешает твоему успеху в этом сезоне, его матушка от меня услышит. Даже не представляю, какое образование вообще получают современные джентльмены!

– Вывих не такой серьезный, тетя, – успокаиваю ее я.

– Хорошо хотя бы, что ты успела потанцевать с герцогом Уиндэмом! Какой привлекательный мужчина, такой любезный и заинтересованный, – восхищается тетя.

– Заинтересованный – вот верное слово, – соглашается дядя Элджернон.

– Заинтересованный? – переспрашиваю я. – Возможно, вы хотели сказать «интересный».

– Нет, нет, именно заинтересованный, – отвечает тетя. – В тебе.

– Во мне?

– Он прислал тебе эти цветы, – произносит она, указывая на гигантский букет в центре стола. – Никто еще не присылал ничего столь грандиозного.

– Надеюсь, – замечает Арчи, входя в комнату. – Герцог уж точно не захочет показаться скрягой.

– Если он намерен всерьез ухаживать за Ребеккой, ему придется превзойти других претендентов, – замечает тетя.

– Это же только цветы, – возражаю я, стараясь приглушить всеобщий энтузиазм.

– Не только! В записке он приглашает тебя на прогулку по парку в его двуколке, в эту субботу.

Мой кузен ошеломленно смотрит на нее:

– Мама, ты что, прочитала записку для Ребекки?

– Ну конечно, Арчи! И тебе бы, как ее опекуну, стоило бы. Теперь нам только надо решить, кто поедет ее сопровождать. У меня в субботу собрание благотворительного общества, обсуждаем школу профессора Уотсона, боюсь, не успеем закончить.

– На меня не рассчитывайте, – тут же поднимает руки Арчи. – Меня не будет в Лондоне три дня, с пятницы по воскресенье.

– И почему же? – вытаращивается на него тетя. – Надеюсь, ты не собираешься отвезти эту свою «подругу» в Бат на отдых, – бормочет она. Наверное, это она о любовнице Арчи, актрисе.

– В Бате полно джентльменов, которые отдыхают со своими «подругами», – замечает дядя.

– Ничего подобного: мы с Беннетом и другими членами клуба едем в Ньюкасл-апон-Тайн, посмотреть мастерские, где Джордж Стефенсон[29] работает над новой моделью поезда на пару.

– Один из твоих сумасбродных друзей-изобретателей?

Дядя, глядя в зеркало и поправляя парик, пожимает плечами:

– Всю эту чертовщину выдумывают сумасбродные бездельники.

– Ну что за тема для беседы! – ворчит тетя. – Какая нам разница, как перевозят товары? Ребекке нужна спутница… Люси, – указывает тетя на мою горничную, которая в этот момент как раз входит в комнату.

– Чего изволите, миледи?

– Ты поедешь вместе с Ребеккой на прогулку с герцогом Уиндэмом в субботу днем. А что у тебя там в руке? – спрашивает она, углядев белую шкатулку, перевязанную ленточкой.

– Подарок для леди Ребекки, – отвечает она. – От сэра Ридлана Нокса.

Тетя с дядей вытягивают шеи, точно страусы.

– Нокса?! – обеспокоенным хором восклицают они. – Он что, решил за тобой поухаживать? Этого мужчину уважаемым не назовешь, пусть его и удостоили рыцарского звания.

– Но нельзя отрицать, что он гораздо интереснее многих других уважаемых титулованных особ, – шутит Арчи, и я готова с ним согласиться.

Люси передает мне шкатулку, я развязываю ленточку и улыбаюсь, увидев, что внутри.

«От лучших мыловаров Прованса – чтобы купания приносили вам больше удовольствия. Р. Н.».

На подушечке из тюля лежит морская губка и шесть мылец разных цветов: сиреневое, которое пахнет лавандой, желтое с ароматом лимона, белое – ванильное, розовое с ароматом розы, коричневое, пахнущее сандалом, и зеленое. Когда я подношу его к лицу, от аромата кружится голова. Это его запах: мята и лакрица.

Продолжаю как загипнотизированная нюхать его, и каждый раз, когда аромат щекочет ноздри, я снова будто оказываюсь в объятиях Ридлана, когда он прижимал меня к себе, скрывая нас обоих от Бойла.

– Мыло?! – восклицает Арчи, заглянув в шкатулку.

– Какой неуместный подарок! – восклицает тетя. – Лучше будет вернуть его.

– Но это же не подарок в знак ухаживания. Вчера на балу я пожаловалась на сильный запах пота в комнате… вот и все, – выкручиваюсь я.

– И тем не менее ты не должна поощрять его, – настаивает тетя.

– Не беспокойся, мама, я вежливо дам ему понять, что планы на замужество у Ребекки другие, и не нужно будет никаких оскорбительных возвратов. В конце концов, Ридлан Нокс почти всю жизнь провел в море, и его визит в Лондон скоро подойдет к концу – и вряд ли закончится свадьбой.

Как только Гвенда высчитает дату моего возвращения, выбор жениха перестанет быть моей проблемой. Ридлан здесь проездом, как и я. И все же из-за того, что я не знаю, как и когда это произойдет, все вокруг кажется настоящим и постоянным, как будто это и есть моя реальность. И в своей реальности я бы хотела оставить подарок Ридлана себе.

– Очень надеюсь, – отвечает тетя. – Так или иначе, мне бы не хотелось, чтобы там было какое-либо недопонимание. Люси, отправь подарок Нокса обратно. И никаких записок, мы же не хотим начинать переписку. Пора отправляться в Эпсом, или к нашему прибытию скачки уже начнутся.

Люси поворачивается и подавленно смотрит на меня: «Мне жаль», – одними губами произносит она.

– Ну ладно, – сдаюсь я, возвращая ей шкатулку. Но успев спрятать зеленое мыло в складках платья.

Если кто-то думает, что дерби в Эпсоме – это лошадиные скачки, он ошибается. Точнее, лошади бегут, разумеется, но рама здесь важнее картины.

Такое ощущение, что весь Лондон решил перебраться в деревню: в Суррее сегодня можно встретить зрителей из всех слоев общества.

Кто-то всю ночь шел до Эпсома пешком из Лондона, чтобы присутствовать на таком событии.

Мы, как и весь высший свет из Мэйфера, прибыли в лучшем своем экипаже. Все семейства, которые обладают определенным весом в обществе, пользуются возможностью похвастаться своим статусом.

Будь мы в будущем, почетное место, где мы оставили экипаж, было бы заставлено «Порше», «Феррари» и «Астон Мартинами». Vogue отправил бы корреспондентов с фотографами снимать гостей, которые бы дефилировали перед ними, хвастаясь новыми, только что от портных, платьями.

А украшения! На каждой женщине золота и драгоценных камней почти под центнер, и все это сверкает на солнце, которое сегодня изволило показаться среди облаков.

– Да, это королевский голубой сапфир, – хвастается Аузония брошью на своем голубом спенсере. – В обрамлении двенадцати бриллиантов.

– Изысканное украшение, – делает ей комплимент тетя.

– Новое, – добавляет Аузония. – Как раз, я подумала, для такого события. Какая жалость, что Ребекка не надела никаких украшений… без них наряд кажется незавершенным.

– Не хотела рисковать и потерять ценные вещи, – отвечаю я. – И платье мне нравится именно в таком виде.

Платье пришло прямиком из ателье миссис Триод, и тетя Кальпурния настояла, чтобы я приколола к волосам цветок из букета Чарльза Резерфорда.

Я же, не соответствуя всеобщему стереотипу об англичанах и не являясь страстной поклонницей лошадей и собак, о скачках не знаю ровным счетом ничего, так что перед отъездом успела выудить из тайника и включить телефон – свериться с исследованиями, которые загрузила себе в библиотеку для подготовки к диссертации. В частности, «Досуг в эпоху Регентства: спорт и ставки», в котором нашлось драгоценное приложение с альманахом всех скачек с 1811 по 1820 год. Я знаю всех соперников, наездников и даже победителя: это Принц Леопольд, гнедой конь герцога Йоркского.

Но вся подготовка оказывается бесполезной, потому что в нашей ложе говорят только мужчины, а женщины играют роль молчаливых зрительниц, расточая широкие улыбки.

– Нектар в этом году в отличной форме, – громко заявляет Чарльз Резерфорд, и все собравшиеся одобрительно кивают.

– На Ньюмаркете он разгромил всех соперников, – соглашается Арчи.

– Вы уже сделали ставки, господа? – спрашивает Беннет, верный своей роли букмекера на скачках.

– Когда начало? – спрашивает лорд Мэндерли.

– Через четверть часа, – сверившись с карманными часами, отвечает Резерфорд. – Уже скоро. – Потом качает головой: – Старый полковник Петерсон поставил на Принца Леопольда.

Все вокруг смеются над этим незнакомым мне полковником.

– Та пуля, что он получил при Катр-Бра, лишила его разума, – посмеивается отец Аузонии, и всем становится только веселее – всем, кроме герцога Веллингтона.

– Нектар – верная ставка, я приехал пораньше, обошел конюшни, и по сравнению с остальными он точно выглядит победителем, – вторит ему мой кузен.

Возможно ли это? В моем альманахе значится победителем именно Принц Леопольд. Они все ошибаются.

– На мой взгляд, – подливает масла в огонь Резерфорд, – лишь безумец мог поставить на этого гнедого, который к тому же строптив, точно истеричная девица. Представить только, десять гиней! Ему понравится вкус проигрыша…

– Двадцать гиней! – восклицаю я, и ко мне поворачивается несколько пар вытаращенных глаз. – Двадцать гиней на Принца Леопольда, – повторяю я, вызвав лишь всеобщее веселье. Мужчины хохочут, женщины прячут смешки за веерами, и только леди Селеста, вздохнув, качает головой, точно говоря: «Не обращай внимания».

– Кузина, ты случайно выпила бокальчик пунша на голодный желудок? – шутит Арчи. – С каких пор тебя интересуют лошади?

– У меня свои причины, – отвечаю я. – Можешь одолжить мне денег? Потом я тебе их верну.

– И как же? – мрачнеет он.

Ох, точно. Он же не знает о моем незаконном заработке в журнале.

– Из своего приданого.

– Дорогая, юной леди крайне неуместно ставить на лошадей, – возражает леди Сефтон.

– С каких пор Ребекка знает, как ведут себя юные леди? – ехидничает Аузония, поглаживая сапфир.

– Не говоря уже о том, чтобы ставить на того, кто точно проиграет, – хихикает Мэри Энн, жена Беннета и, судя по всему, подружка-змея Аузонии.

– Она, без сомнения, шутит, – прекращает обсуждения Резерфорд. – Леди Ребекка, не стоит вам в это вмешиваться. Если вы в самом деле желаете принять участие в ставках, я могу чисто символически поставить гинею за вас, на Нектара.

– Но я не хочу ставить на Нектара, – возражаю я. Теперь для меня это вопрос принципа.

– Но он же фаворит, – возражает Резерфорд.

– Я профинансирую ставку леди Ребекки, – вмешивается третий голос.

Ридлан.

От его появления в нашем шатре Резерфорд каменеет.

– И речи быть не может, – объявляет он.

– Вся эта суматоха крайне неуместна, – вмешивается тетя Кальпурния. – Ребекка не станет вообще ни на кого ставить.

– Конечно, кто захочет потерять двадцать гиней? – вторит ей дядя.

– Я согласна, – решительно заявляю я.

– Я выступлю гарантом чести леди Ребекки, – объявляет Веллингтон. – И свидетельствую, что сэр Ридлан Нокс по своей воле финансирует ставку, ничего не требуя взамен ни в случае выигрыша, ни в случае проигрыша.

– Благодарю вас, генерал, – говорю я с небольшим реверансом.

– Дорогой Резерфорд, похоже, леди Ребекка не прислушивается к вашим советам, – хмыкает Веллингтон. – Что ж, я награжу победителя в этом противостоянии одной из бутылок шампанского, которое мы забрали из штаб-квартиры Наполеона в Ватерлоо.

Звук труб возвещает о начале скачек, и мы все выстраиваемся у деревянных перил по краю трибуны; Ридлан встает слева от меня, Веллингтон – справа.

– Вы вернули мой подарок, – тихо обращается ко мне Ридлан. – Даже без объяснений, без пары строк. Могу я узнать почему?

– Моя семья сочла это неприемлемым, – шепчу в ответ я.

– Я полагал, мнение других людей вас мало волнует. – В его голосе слышится негодование. – Я ошибался.

– Вы не ошиблись, но если они подумают, что вы проявляете ко мне интерес, а я отвечаю взаимностью, это может стать серьезным препятствием для нашего расследования. И я больше не смогу служить вам проводником на светские мероприятия.

– Мудрое решение, – замечает он.

– Почему вы решили поддержать мою сумасбродную ставку?

– Питаю слабость к отстающим. Кроме того, я не мог упустить такой замечательной возможности позлить брата.

– Так все дело в этом? В жажде покрасоваться? – поддразниваю его я.

– И я доверяю вашей интуиции. До сих пор ваши ощущения вас не обманывали: уверенность, с которой вы хотели сделать ставку на Принца Леопольда, меня убедила. С чего вы решили, что победит именно он?

– Назовем это предвидением. – Или страницей четыреста шестнадцатой из альманаха дерби.

Лошади скачут, подгоняемые наездниками и аплодисментами толпы. Вокруг все болельщики поддерживают Нектара, который вырывается вперед, обгоняя других конкурентов, включая Принца Леопольда. И значительно.

Проклятье.

А что, если альманах ошибся?

Что, если в документах была ошибка или опечатка?

– Давай, давай, Леопольд, – шепчу я сквозь зубы. Нектар, однако, уверенно увеличивает дистанцию. – Шевели подковами!

– Кажется, вы уже не так уверены в своем предчувствии, – замечает Ридлан.

Я ворчу про себя, не нахожу себе места, нервно и раздраженно переминаясь с ноги на ногу.

– Ну же, Леопольд! – подпрыгиваю я. Кладу указательный и большой пальцы в рот и свищу вслед, как на стадионе.

Все зрители тут же поворачиваются ко мне.

Ридлан быстро сует пальцы в рот и громко свистит, как будто и в первый раз это был он.

– Прошу прощения, – извиняется он. – Скачки вызвали у меня большее волнение, чем я ожидал.

– Ей-богу! – восклицает дядя Элджернон. – Где ваша сдержанность!

Быть может, из-за усталости Нектара, а может, наездник Принца Леопольда подгоняет его сильнее, но на финишной прямой обе лошади идут почти ноздря в ноздрю.

Давай, давай, давай!

Мой энтузиазм растет, как и тревога сторонников Нектара.

В нескольких метрах от финиша Принц Леопольд вырывается вперед на полкорпуса и пересекает финишную черту, на несколько секунд обогнав Нектара, под недовольный гул всей трибуны и мои восторженные прыжки.

– Так вы во мне сомневались? – говорю я, повернувшись к Ридлану и скрестив руки на груди.

– Я – нет, а вот вы в себе – да.

– Мои поздравления, леди Ребекка, – говорит Веллингтон. – Вы преподали урок всем этим щеголям. Будь они в моем полку, я бы отправил их чистить ружья языком за то, как они говорили про полковника Петерсона. Пулю в голову он получил, защищая их. – Потом он поворачивается к группе недовольных: – А вам, господа, ваши расписки уже не нужны, можете выбросить. Беннет, леди Ребекка ожидает свой выигрыш, не будете ли вы столь любезны собрать ставки джентльменов?

Но не успеваю я забрать деньги, как все на трибуне начинают кланяться, женщины простираются в реверансах, и повсюду слышится хор: «Ваше высочество».

Ваше высочество?

Я не сразу понимаю, что человек, идущий ко мне, и есть принц-регент собственной персоной.

Слово «принц» обычно наводит на мысли о молодом человеке, но передо мной обрюзгший пятидесятилетний мужчина, напоминающий дядю Элджернона, хотя надо признать, что мы, англичане, называли принцем человека, который взошел на трон в семьдесят четыре года, так что чему тут удивляться. И пусть я изучаю египтологию и прекрасно умею считать, все равно в недоумении. Особенно учитывая количество любовниц принца-регента.

– Это вы та юная леди, которая перебила ставки всех почетных гостей на этой трибуне? – спрашивает он.

– Судя по всему, так и есть, ваше высочество! – подтверждаю я, склоняясь в глубоком реверансе.

– Любопытно, – замечает он, подходя ближе. – И сколько же вы выиграли?

– Каждый, кто делал ставки, должен мне по двадцать гиней, – отвечаю я. – Но я могу простить их долг.

– Никогда! – громогласно возражает принц. – Долг в любой игре – это долг чести. Уилкокс. – Принц подает знак своему камердинеру, который тут же оказывается рядом. – Передай мои двадцать гиней леди Ребекке Шеридан.

– В этом нет необходимости, ваше высочество. И к тому же деньги для ставки предоставил мне сэр Ридлан Нокс, – объясняю я, указывая на него. – Он стал моим поручителем.

– Сэр Нокс, – обращается к нему его высочество. – Как я вижу, идти против течения – ваша привычка.

– Если мне предстоит ошибиться, то я отвечу своей головой, – откликается Нокс.

– Скажите, точности ради, сколько же раз вы ошибались? – продолжает принц.

– Пока ни разу, – саркастично замечает Нокс.

– Отлично. – Принц переводит взгляд с Ридлана на меня: – Леди Ребекка, надеюсь увидеть вас на дерби в Аскоте: с большим удовольствием побеседую о лошадях с кем-то, кто в них действительно разбирается, – заявляет он, вызвав дружные ахи и охи в толпе. – Очевидно, что многим джентльменам следовало бы поучиться у вас, а не наоборот.

Когда принц уходит, я так и стою, хлопая глазами и не веря своим ушам.

– Я бы сказал, что ваша честь не пострадала, даже больше, – замечает Ридлан.

Но момент славы портит подошедшая Аузония:

– Знаешь, Ребекка, тебе очень везет – даже слишком везет. Но у тебя не может всегда все получаться: однажды ты оступишься, и твое падение будет столь звучным, что его услышат во всем Мэйфере, – ядовито цедит она, по-прежнему держа руку у груди и гладя новую брошь.

– Твоя жизнь так пуста, что, не сомневаюсь, ты только этого и ждешь, – успеваю ответить я, пока она еще не отошла к родителям и Максиму Дювилю, стоящим в другой части трибуны.

– А это еще кто? – спрашивает Ридлан.

– Змея, не нашедшая своего счастья, – объясняю я, глядя, как Аузония обвивает удушающими кольцами Максима. – Знаете, а я завтра, скорее всего, навещу семью Эмили.

– Думаете, это хорошая идея?

– По моему мнению, им нужно знать то, что узнали мы. Только они могут попросить вновь открыть дело, а с учетом того, что нам сказал Крауч, думаю, они захотят узнать больше.

– Я пойду с вами, – предлагает он.

– В качестве кого? – останавливаю его я. – Не можем же мы явиться вместе.

– Майор Фрэзер служил в армии, так?

– Судя по его званию, да.

– В таком случае я разберусь. Не беспокойтесь. Когда вы к ним отправитесь?

– В три. Единственное возможное время навестить семью, с которой нет тесных связей.

– Эта игра может стать слишком опасной, – предупреждает меня Ридлан.

– Не станет, если вы играете в моей команде.

Пятница, 31 мая, 1816 год

24

Когда я приезжаю к дому Фрэзеров на Ганновер-сквер, то с удивлением отмечаю, что никаких следов траура на доме больше нет.

Не только муж Эмили, но даже ее собственная семья решила как можно скорее стереть всю память о ней.

Леони и Джемайма принимают меня в гостиной и как будто бы сосредоточенно вышивают.

– Дорогая Ребекка, как очаровательно, что ты нас навестила, – приветствует меня Леони. – Ты вчера была на дерби в Эпсоме?

– Да, день выдался в самом деле приятным, и погода тоже. – К сожалению, мне приходится уделить какое-то время приличествующей случаю болтовне, прежде чем переходить к главной теме.

– Я бы с большим удовольствием поехала, – вздыхает Джемайма над своим шитьем. – Никакое развлечение не сравнится с прекрасной поездкой за город.

– В следующем году, Джемайма, – обещает ей мать. – Как идет твой сезон, Ребекка?

– Умеренно, – неопределенно отвечаю я.

– Я бы сказала, гораздо лучше, чем умеренно. Насколько я слышала, многие джентльмены оказывают тебе знаки внимания.

– Никто не выказал серьезных намерений.

– А тебе бы хотелось серьезных намерений от кого-то конкретного? – Судя по ее выражению, она жаждет сплетен.

– Сезон еще только начался.

– Так кажется, но заканчивается он быстро. Между предложением и свадьбой проходит примерно месяц… время летит.

– А правда, что в «Олмаке» самый красивый бальный зал? И что твое платье для дебюта сшила миссис Триод? – с любопытством вставляет Джемайма. – Мне бы тоже хотелось, чтобы приданое сшила она. Мама, это возможно?

– Зависит от твоего отца. Приданое Эмили было гораздо богаче, не знаю, удастся ли мне убедить его.

– Ты в любом случае будешь очаровательна, – заверяю ее я.

– Джемайма с нетерпением ждала этого сезона и своего дебюта с тех пор, как ей в январе исполнилось восемнадцать. Эмили должна была представить ее при дворе, но эта глупая вертихвостка… – взрывается Леони. – Она была недостойна наследства матери, которое ей досталось. И подумать только, что та пожертвовала жизнью, чтобы произвести на свет такую неблагодарную дочь!

В этот момент дворецкий объявляет приход Ридлана, и Леони с Джемаймой вздрагивают от удивления.

Его появление на пороге гостиной, в облегающем костюме из поблескивающего черного шелка, вызывает у меня странную радость.

С каких пор я начала радоваться появлению Ридлана?

– Добрый день, – здоровается он, склонив голову. – Я привез сообщение майору Фрэзеру от лейтенанта Уилкиса, который знает и ценит его со времен службы в армии. Надеюсь, что не побеспокоил вас.

– У нас уже запланировано много визитов, сэр Нокс, – отвечает Леони, – но сообщение от старого друга приятно отвлечет моего мужа.

В гостиной появляется майор Фрэзер, приветствуя собравшихся. Он, похоже, единственный из всей семьи переживает потерю Эмили.

– День добрый, сэр Нокс, рад нашему знакомству. Леди Ребекка, приятно видеть вас снова. Я очень ценю, что мою Эмили не забыли.

– Хотя гораздо уместнее было бы обратное, – негромко замечает Леони.

– Это касается Эмили. – Ридлан протягивает Фрэзеру конверт. – Лейтенант Уилкис посылает вам самые искренние соболезнования.

Майор забирает письмо, наклонив голову, скрывая затуманенный слезами взгляд. Это сломленный человек, и мне жаль его до боли.

– Дамы и господа, я принесла вам кое-что на память, – говорю я, открывая сумочку, которую ношу на запястье. – Среди писем, которые Эмили посылала мне и которые я сохранила, есть записка, с которой она прислала мне браслет дружбы, я всегда его ношу. – Снимаю браслет с запястья и кладу его сверху на маленький конвертик. – Тот, который сделала ей я, нашли на ее руке на вечеринке у Латиморов. Я подумала, что вам захочется сохранить вещь, которую она сделала своими руками.

– Вовсе нет, – ледяным тоном заявляет Леони.

– С радостью заберу его, леди Ребекка. Очень чутко с вашей стороны, – перебивает ее мистер Фрэзер, и жена с дочерью тут же хмурятся. Он забирает браслет и записку, и рука у него дрожит так сильно, что мне приходится сжать его пальцы, чтобы все не упало.

– Эмили еще может жить в сердцах тех, кому была дорога, – говорю я.

– Что ж, неплохо было бы отнестись к этим людям с уважением. Моя Джемайма погублена.

– Леони! – рявкает майор Фрэзер.

– Прошу прощения, я не хотела создавать напряженную обстановку, – извиняюсь я. – Но прежде чем откланяться, мне необходимо кое-что вам сообщить. Я попросила сэра Нокса о любезности – он помог разобраться в загадочных обстоятельствах, при которых обнаружили Эмили, и выяснилась информация, отличающаяся от официальных данных.

Майор, Леони и Джемайма смотрят на нас круглыми глазами.

– Эмили не была в Бате. Она погибла в Лондоне: могильщику кладбища на Ред-Кросс-стрит доставила ее тело женщина, которая назвала ее проституткой по имени Мэри Ли, – объясняет Ридлан. – И, к сожалению, из-за жестокости судьбы Эмили не обрела покоя даже после смерти, так как ее тело украли для анатомической школы. Латимор искал дешевую мумию, та же банда нашла забальзамированное тело и продала его как тело египетской принцессы.

Леони вскакивает:

– Мы не станем слушать подобную гадость! Как смеете вы, сэр Нокс, приходить в наш дом и тревожить нас с Джемаймой этакими мерзостями? Леди Ребекка, я просто поражена: юная леди твоего положения – и вмешивается в скандалы с… Уходите, и забудем об этой встрече.

– Сэр Нокс и леди Ребекка останутся, – объявляет майор Фрэзер.

– В таком случае уйдем мы, – негодует та. – Идем, Джемайма.

– Отлично. Вы не хотите ничего знать, а я хочу. Оставайтесь и вышивайте дальше, я приму гостей в своем кабинете.

– Эдгар, у тебя и так слабое сердце, – настаивает Леони.

– Оно не может быть разбито еще больше.

– Помни, что у тебя есть еще одна дочь. Сейчас ты должен заботиться о Джемайме.

Мы с Ридланом украдкой переглядываемся. Мнения в семье явно разделились.

Молча мы идем за майором Фрэзером в кабинет, где он приглашает нас сесть.

– Мне необходимы ответы, необходимо говорить об Эмили, но это никому не интересно. Когда я женился на Леони после смерти Клодетт, я в самом деле надеялся, что она сможет полюбить Эмили как родную дочь, но я заблуждался… – Фрэзер останавливается под двумя портретами на стене за письменным столом.

– Это ваша первая жена и Эмили? – спрашивает его Ридлан, тоже глядя на портреты.

– Они очень похожи, правда? – растроганно замечает мистер Фрэзер. – У обеих такие же добрые глаза и одна улыбка. Я попросил нарисовать портрет Эмили незадолго до ее свадьбы с Максимом Дювилем. Она просто сияла, но, к несчастью, судьба не была к ней добра. Во время сложных родов у Эмили повредилась ножка, и она всю жизнь ее стыдилась. Когда Максим попросил ее руки, дочь умоляла меня дать согласие, хотя она и боялась, что ее приданое он любит больше ее самой.

– Она была очень богата?

– Я второй сын в семье, титулов нет, только достойная военная карьера. Я пытался сделать все, что мог, для обеих дочерей, но вот Клодетт была родом из Сомерсета, ее семья одна из богатейших в Англии, и Эмили досталась в наследство изрядная сумма денег и еще собственность. По предложению Леони я продал большой дом на Чарльз-стрит, чтобы немного округлить приданое Джемаймы. У нее оно небольшое, но мы хотя бы в Мэйфере…

Я не могу отвести взгляда от портрета Эмили. Это мой портрет – тот, что я нарисовала у себя в дневнике. И сейчас я больше чем когда-либо чувствую ответственность за ее смерть.

Майор Фрэзер вздыхает и садится за стол, глядя на браслет, который я ему дала, измученный и, судя по всему, весь во власти своих мыслей.

Ридлан подходит ко мне и указывает на портрет матери Эмили.

– Ничего не замечаете? – шепчет он, наклонившись ко мне.

– Клодетт просто копия Эмили, – соглашаюсь я.

– Нет. Присмотритесь к ее шее.

Он прав. Сапфир в окружении бриллиантов на цепочке, украшение матери Эмили, выглядит очень знакомо. Мы видели его только вчера.

– Аузония! – выдыхаю я.

– Мистер Фрэзер, хотя вы тогда были солдатом, вы все же подарили своей жене очень ценное украшение, – невинным тоном замечает Ридлан. – Сапфир на портрете Клодетт, должно быть, стоит целое состояние.

Майор Фрэзер стряхивает оцепенение.

– Это ее семейная реликвия, которая – что тоже крайне раздражало Леони – была частью наследства Эмили, ее она забрала с собой после замужества.

– У нее было много драгоценностей? – спрашиваю я.

– И не сосчитать: рубины, бриллианты, изумруды… Не то чтобы Эмили придавала им значение. Она всегда была скромной и не любила украшать себя камнями. Может, этот Бенджамин Харлоу заметил ее безразличие и решил обманом выманить у нее драгоценности… а потом убил ее, избавившись от нее, как от прос… – У него вырывается рыдание.

– А если мы скажем вам, что не Харлоу убил Эмили? – решаюсь я.

– На основании чего?

– Смертельную рану по горлу Эмили нанес правша, а Харлоу – левша, – коротко объясняет Ридлан.

Фрэзер качает головой:

– Но она с ним сбежала. Ее последнее письмо, – говорит он, достав из ящика стола листок бумаги и передав его мне. – Она говорит о нем с таким восторгом.

Листок помялся по краям, бумага стала тоньше, будто ее держали в руках сотни раз.

Читаю письмо Эмили, где она говорит о своей безусловной любви к Харлоу и рассказывает, какое счастье он ей подарил и что ей необходимо сбежать с ним – подальше от жизни, которая ей чужда.

«Любовь Бенджамина – обещание свободы, на которое я готова ответить взаимностью, смело идя против всего того, что мне внушали как должное. Наши чувства сильнее условностей, и то, что здесь никогда не примут, поймут в Нью-Йорке, где свобода и любовь едины.

Прощай, с болью, но без сожаления,

Эмили».

В глубине души мне очень хочется, чтобы так оно и было, чтобы так все и случилось и Эмили сейчас была далеко отсюда и счастлива с Бенджамином.

Кладу прощальное письмо на письменный стол рядом с запиской, которую принесла я, глядя на теперь уже единственные воспоминания Эдгара Фрэзера о дочери.

Но когда два листка оказываются рядом, я вижу почерки, и что-то не сходится.

Записка написана округлым почерком, с легким наклоном вправо, и все буквы «о» и «а» выписаны четко. В письме же почерк с наклоном, да, но буквы более угловатые и «о» другое.

Передаю оба листка Ридлану:

– Присмотритесь к почерку.

– Что такое? – спрашивает майор.

– Эти два письма написали разные люди, – лаконично отвечает Ридлан, протягивая ему листки. – Тот, кто написал письмо, старался подражать почерку Эмили, да, но некоторые детали его выдают.

– Что?! – потрясенно вскрикивает майор Фрэзер.

– Вам нужно снова открыть расследование, – говорю я ему.

– Леони никогда мне этого не позволит. Вновь привлечь внимание к скандалу, и притом что пострадает от этого Джемайма – в этом она права… Но если этим займетесь вы, никто не узнает.

– Но мы – не власти, – возражаю я. – Мы частные лица, у нас ограниченные средства, а ведь с этими доказательствами вы могли бы пойти в магистрат…

– Я обо всем позабочусь, – вдруг говорит Ридлан.

Я оторопело смотрю на него:

– Но даже вы не можете…

– Я могу гораздо больше, чем вы думаете, леди Ребекка, – перебивает меня он. – Начиная с визита к Бенджамину Харлоу. В воскресенье вечером я пойду в Ньюгейт, в этот день посещений больше, за расписанием не так следят, так что никто не обратит внимания.

– Мы не можем просто взять и войти в тюрьму, – возражаю я.

Ридлан поворачивается ко мне, и взгляд его серьезен:

– Я могу.

Суббота, 1 июня, 1816 год

25

Прежде чем отправиться на встречу своего благотворительного клуба, тетя дает мне множество наставлений для поездки в экипаже с Резерфордом.

Не то чтобы я была экспертом в свиданиях, но по чему и не буду скучать, вернувшись в будущее, так это по постоянному контролю, стоит только рядом оказаться какому-нибудь мужчине.

Хотя сегодня я рада, что в качестве спутницы со мной и Резерфордом едет Люси.

Чем больше я провожу с ним времени, тем сильнее удивляюсь, что их с Ридланом объединяет хотя бы капля общей крови.

Ридлан из тех, кто не станет использовать пять слов, если достаточно трех, – или не станет их использовать вовсе, если достаточно взгляда. От его внимания ничего не ускользает, но он редко озвучивает свое мнение. У Чарльза же есть мнение обо всем и обо всех, и он просто не может сдержаться и не поделиться им.

Эта женщина вульгарна, другая ведет себя неприлично, еще одна груба, а тот тип ведет себя не по-джентльменски. И хотя я тоже вижу немало недостатков в представителях высшего общества, от Резерфорда никому не спастись.

Ко всему прочему меня растрясло в карете сильнее обычного. Тряска в сочетании с неамортизированными колесами, которые передают удар от малейшего камешка, вызывают тошноту, которую скоро сложно будет сдержать. Не стоило есть перед поездкой, но от сэндвичей миссис Брай голову теряешь, и я никогда не могу вовремя остановиться.

Так или иначе, говорит в основном Резерфорд, частично облегчая мою задачу.

Первая часть прогулки посвящена его бесконечному хвастовству: от чистокровных лошадей в конюшне до доверенного портного на Сэвил-Роу, от размера владений до его деловой хватки.

Я в ответ только вежливо киваю, сосредоточившись на попытке сдержать тошноту, а не на его словах.

Затем он переходит к личным желаниям.

Он хочет жениться до конца этого года, расширить загородное поместье и перестроить городской дом, потому что сейчас там нет детской.

Он хочет много детей – хотя я вообще об этом не спрашивала, – трех мальчиков и трех девочек в следующем порядке: мальчик, мальчик, девочка, мальчик, девочка, девочка.

– А если первой родится девочка, что вы будете делать? Просить возврата с компенсацией в течение тридцати дней? Или оставите негативный отзыв с одной звездой роженице? – вырывается у меня. – Товар не соответствует описанию.

Он озадаченно смотрит на меня:

– Что?

– Ничего. – Хорошо, что он не понял. Хотя было бы забавно, если бы понял.

– Такая жалость, что здоровье моей матери не позволяет ей путешествовать. Я бы хотел вас ей представить.

– Зачем? – вытаращив глаза, уточняю я.

– Мне бы хотелось, чтобы вы получили ее одобрение, прежде чем пускаться в серьезные ухаживания.

На словах «серьезные ухаживания» Люси, сидящая напротив меня, вздрагивает. Или же это из-за ямы, в которую мы попали. Желудок делает кульбит.

– В тридцать шесть лет вам не хватает собственного суждения? – подкалываю его я.

Карета сворачивает на еще более разбитую парковую дорожку, и от постоянных подскоков мне становится только хуже. Боже мой, сколько еще терпеть эту пытку?

– Женщина, на которой я женюсь, станет герцогиней Уиндэм вместо моей матери, а эта роль предполагает большую ответственность. Вдовствующая герцогиня сможет понять, есть ли у вас необходимые качества.

– Не желаете ли также измерить ширину моих бедер, чтобы оценить, смогу ли я обеспечить вам всех наследников из вашего списка? – Простите, не могу воспринимать эти его разговоры всерьез.

А вот он определенно может.

– Думаю, это пока преждевременно, – отвечает он. – Возможно, перед составлением брачного контракта.

– Знаете что? Думаю, уже поздно и мне пора возвращаться, – сворачиваю разговор я.

– Еще нет, я хочу доехать до конца парка, там в это время дня очень живописно.

– Быть может, в другой раз.

– Уже недалеко, – настаивает он. – Доверьтесь мне.

– А вы поверьте мне, когда я говорю, что мне лучше выйти из экипажа.

– Я бы хотел организовать прием в конце недели в своем поместье в Беркшире, когда состоится дерби в Аскоте. Мне бы хотелось, чтобы вы были моей гостьей, – продолжает он, не обращая внимания на мое тяжелое дыхание.

– Сердце сейчас выпрыгнет, – говорю я, страдая от тахикардии.

– Рад, что прогулка вызывает у вас такой энтузиазм.

Но это не энтузиазм. Это тошнота.

– Остановите коляску, – умоляю я.

– Мы почти прибыли, остался лишь один поворот…

– Люси… – Господи, что же мне делать? – Люси, дай мне зонтик! – в отчаянии прошу ее я, протягивая руку к прогулочному зонтику, который лежит рядом с ней на сиденье.

– Зонтик? Но мы же в тени деревьев, и день клонится к закату, – возражает Резерфорд. – Зачем вам он?

Сильный приступ тошноты возвращает пред наши с Резерфордом взоры сэндвичи миссис Брай, которые из желудка попали в тонкий розовый шелк зонта.

– Следовало предупредить, что вам нездоровится, – раздраженно укоряет меня он. – Я только что заменил кожу на сиденьях.

– Я пыталась, но вы были слишком заняты, слушая собственный голос, – возражаю я; в горле все еще жжет. – Прошу меня извинить, но нам с Люси пора возвращаться.

Воскресенье, 2 июня, 1816 год

26

Тетя Кальпурния так терзалась чувством вины из-за моего плохого самочувствия во время прогулки с Резерфордом, что, хотя я и пыталась ее успокоить, она решила, что в это воскресенье мне следует отдохнуть: неделя предстоит насыщенная. Завтра открытие моста Воксхолл и торжественный вечер в Воксхолл-Гарденз, в четверг премьера оперы Моцарта «Так поступают все женщины»[30] в Театре Его Величества и регата в Сент-Джеймсском парке в субботу, так что надо быть в форме.

Сегодня, вопреки всем ожиданиям, принесли новый букет от Резерфорда вместе с запиской, в которой он выражал сожаления по поводу моего недомогания, извинялся, что не понял моего состояния, и повторял свое приглашение для меня и моей семьи погостить в Уиндэм-холле после дерби в Аскоте. Прочитав приглашение, тетя тут же собирается бежать к леди Сефтон, продумать каждую деталь.

Ну а я, наоборот, рано ухожу к себе, переодеваюсь в платье, в котором ходила в таверну в Саутворке, и добираюсь до окна Ридлана.

– А вы что здесь забыли? – спрашивает он, увидев, как я спрыгиваю с подоконника в его кабинете.

– Я готова к походу в Ньюгейт, – объявляю я.

Ридлан поднимается из кресла и надевает сюртук, который висел на спинке.

– Когда я сказал, что пойду в тюрьму, я имел в виду, что пойду я, а не мы.

– Даже не думайте, – возмущаюсь я, уперев руки в бока.

– Уж точно не в таком наряде.

– И почему? Проститутки тоже навещают заключенных. И в Саутворке, насколько я помню, сработало, – возражаю я.

– Сработало, даже слишком хорошо. Я вас в таком виде не возьму в тюрьму, где мужчины месяцами женщин не видят.

– А если я переоденусь в мужской наряд? – предлагаю я.

– Что? – озадаченно переспрашивает он.

– Если я оденусь как мужчина, проблем не будет?

Он растерянно оглядывается, чешет в затылке.

– Не знаю, как вам это сказать, но считаю, что, как бы вы ни оделись, за мужчину не сойдете.

– Я буду осторожна, – настаиваю я.

– На нас могут напасть, а я не хочу подвергать вас ненужному риску, тем более что прекрасно справлюсь сам, – объясняет он мне. – Я хочу сосредоточиться на деле, а не беспокоиться о том, как вас защитить.

– Вы за меня беспокоитесь?

– Я беспокоюсь за всех, за кого отвечаю. И ненавижу подвергать людей ненужной опасности, как случилось тем вечером в Саутворке.

– Но в тюрьме полно охраны, – продолжаю я. – Мы ничем особенно не рискуем.

– Вероятность, что что-то пойдет не так, очень высока, – серьезно возражает он, скрестив руки на груди.

– Вы преувеличиваете, – не сдаюсь я.

– Уверяю вас, нет.

– В этом расследовании я не хочу быть просто красивой куклой, которая только и делает, что слушает сплетни в гостиных между чашками чая, пока вы сталкиваетесь с ситуациями более…

– Так, договаривайте, – подначивает меня он, прекрасно зная, что если я скажу «опасными», то таким образом докажу его правоту.

– Интересными, – выкручиваюсь я.

– Вы просто безрассудны, Ребекка. Поверьте, если я говорю вам держаться подальше, значит, у меня на то есть веская причина, и, как правило, я не ошибаюсь.

– Может, в этот раз да, – не уступаю я. – Поспорим?

Рид в несколько шагов пересекает кабинет и встает примерно в ладони от меня. И снова я ощущаю волнующий запах лакрицы и мяты.

– Спорим.

– Отлично, – удовлетворенно заключаю я. – Если окажусь права я, вы больше никогда не попытаетесь выкинуть меня из расследования и я буду следовать за вами, куда бы вы ни пошли. И мы будем делиться всей информацией и решениями.

– Согласен, – кивает он. – А если прав окажусь я, вы кое-что мне подарите.

– Что же?

Ридлан смотрит на меня, улыбаясь с привычным нахальным видом.

– Поцелуй.

– Поцелуй, – повторяю я, сглотнув, как будто пытаюсь понять смысл.

– Поцелуй, – подтверждает он.

– Если я вас поцелую, то могу и отравиться.

– Есть яды, которые убивают, и яды, которые вызывают зависимость. Каких вы боитесь больше? – подначивает меня он.

– Никаких. Однако…

– Быть может, вы боитесь проиграть?

– Я принимаю пари, – уверенно отвечаю я.

– И для ясности: если я выиграю, то потребую свой долг.

– Долг в игре – долг чести, верно?

Он окидывает меня долгим изучающим взглядом, покусывая нижнюю губу, и будто сжигает на мне платье взглядом.

– Что ж, найдем что-нибудь подходящее. – Ридлан открывает дверь кабинета и высовывает голову в коридор: – Сун, Азмаль, вы мне нужны.

Вскоре экономка и врач заходят в кабинет, с любопытством поглядывая на меня.

– Планы меняются: леди Ребекка идет в Ньюгейт со мной. Сун, ей нужен мужской костюм, один из твоих.

– Но она мне его потом вернет или оставит себе, как это красное платье? – язвительно уточняет она.

– Я куплю тебе новый, – отвечает он. – Азмаль, надо найти что-то простое и действенное, чтобы Ребекка смогла защититься в случае нападения.

Сун исчезает и возвращается со впечатляющей скоростью, в руках у нее костюм примерно моего размера, хотя она почти на голову ниже меня.

Иду в ванную комнату переодеваться и снова открываю для себя, как же, оказывается, удобно носить штаны. Как мне их не хватало!

– Готова! – объявляю я, собрав волосы в тугой пучок и спрятав его под берет.

– Она никого этим не обманет, – вздыхает Азмаль. – Перейдем к защите, тут больше шансов на успех.

Он открывает двустворчатую дверь того, что я считала шкафом, но внутри оказывается потайная комната, где все стены увешаны самым разным оружием: мечи, сабли, ножи, вращающиеся лезвия, кастеты, луки, стрелы, ружья, пистолеты, арбалеты…

– Почему у вас дома целый арсенал? – спрашиваю я Ридлана.

– Коллекционирую, – с сарказмом отзывается он.

– И я должна в это поверить?

– Что мы ей дадим? – перебивает нас Азмаль.

– Ничего из того, чем она может навредить себе, и ничего такого, что будет заметно под одеждой, – сообщает Ридлан, сосредоточенно запихивая нож с выкидным лезвием внутрь сюртука и еще один в рукав рубашки.

– «Коготь», – вмешивается Сунь-И, открывая ящик со странными металлическими предметами.

– Точно. – Азмаль достает кольцо с маленьким голубым агатом и протягивает мне: – Вы же левша, верно? Наденьте на указательный палец левой руки и, если окажетесь в опасности, нажмите на камень. – Он показывает, как нажать, и из кольца выскакивает тонкое острое лезвие.

– Ударьте нападающего в горло или, еще лучше, в глаз, – инструктирует меня Ридлан.

Азмаль открывает дверцу небольшого шкафчика, и я вижу полку, заставленную цветными бутылочками.

– Кантарелла[31], мышьяк или цикута? – спрашивает он, доставая три пузырька. – Рана становится на сто процентов смертельной, если «коготь» смазать ядом.

– Никаких ядов, – решает Ридлан. – Если Ребекка случайно его откроет, может порезаться сама.

– Я не такая неумеха, – обиженно возражаю я.

– Идем? – раздраженно фыркает Ридлан. – Мы и так потеряли слишком много времени, а должны успеть приехать в часы посещений.

Экипаж везет нас в Сити, мы с Ридом сидим друг напротив друга.

– Любопытно узнать, что вы придумали на этот раз, чтобы улизнуть из дома незамеченной, – произносит Ридлан.

– Вообще-то, ничего. У меня и так была причина закрыться у себя и отдыхать: вчера днем ваш брат Чарльз пригласил меня покататься по Гайд-парку, и мне стало нехорошо.

– Вы упали в обморок?

– Это выглядело бы приличнее и даже очаровательно. Я несколько раз просила остановить лошадей и дать мне сойти, но он упорно слышал только себя, так что меня стошнило сэндвичами миссис Брай прямо перед ним.

– Вас укачивает в экипажах? – с искренним интересом спрашивает он.

– Да. От всех этих шатаний и подпрыгиваний меня мутит, особенно если ехать медленно.

– И сейчас?

– Не так сильно, как вчера, но да, и сейчас тоже.

Ридлан наклоняется вперед, протягивая мне раскрытые ладони:

– Дайте руки.

– Зачем?

– Хочу кое-что проверить.

Делаю, как он сказал, и Ридлан поднимает мои руки вверх, открывая запястья, сжимает их, надавливая большим пальцем.

Мы оба без перчаток, и кожа снова прикасается к коже. Тепло его прикосновений меня успокаивает.

– Вам больно? – спрашивает он.

– Нет.

– Дышите на счет, но не грудью, а животом. Пять секунд на вдох, пять секунд на выдох, – объясняет он. И продолжает надавливать, кончиками пальцев рисуя небольшие круги, точно делает массаж. – Ну как?

– Лучше.

Его губы вздрагивают в едва заметной улыбке.

– Хорошо, – кивает он. – Хочу выразить свое восхищение вашей сообразительностью – из всех способов оттолкнуть моего брата вы выбрали тот, который мне даже в голову не приходил.

– В любом случае не думаю, что это сработало. Он пригласил меня с семьей в Уиндэм-холл на время дерби в Аскоте.

Этой новостью я застаю Ридлана врасплох:

– В самом деле?

– Хочет представить меня своей матери.

– Нашей, – поправляет меня он. – Нашей матери.

– Прошу прощения, я неудачно выбрала слово. Но в свое оправдание признаю, что крайне сложно принять тот факт, что между вами существует кровное родство. Вы кажетесь такими разными.

– Мы и есть разные, – почти раздраженно замечает он.

– Это был комплимент, Ридлан.

– С моей стороны тоже.

– Кому? – озадаченно переспрашиваю я.

– Вам. Когда раньше в доме я сказал, что вы никогда не сможете сойти за мужчину.

– Не очень понятно, – замечаю я.

– А я и не планировал, – возражает он. – Ну что, вас еще укачивает?

– Больше нет. Где вы этому научились? – спрашиваю я.

– Обещаете не смеяться?

– Разумеется… нет.

– Тогда все. – И он выпускает мои запястья.

– Ладно, ладно, не буду смеяться.

– Когда я поступил на службу во флот, меня мучила морская болезнь. – Ридлан возобновляет массаж, и я снова чувствую облегчение. Благодаря этой точке соприкосновения мы будто перестаем существовать для всего мира, находясь в собственном шарике. – Первые три дня на борту меня только тошнило, я весь позеленел. Потом Азмаль надо мной сжалился и научил этому трюку.

– Вы так давно знакомы? – удивляюсь я.

– Мы выросли вместе. Он был подмастерьем бортового врача, затем стал учеником.

– Почему у меня такое чувство, что Азмаль – гораздо больше, чем ваш личный врач?

Ридлан смотрит на меня, покачав головой:

– Потому что так и есть, но больше сказать я ничего не могу.

– И ваша экономка, Сунь-И, тоже не кажется мне просто экономкой.

– У вас богатое воображение, Ребекка, – уходит от ответа он.

– Вы сами в Эпсоме сказали, что моя интуиция меня не подводит, так?

– Мы приехали, – объявляет Ридлан.

И правда, я обнаруживаю, что экипаж остановился. Ридлан встает, открывает дверцу и спускается. Я выхожу следом, и мы оказываемся у ворот худшей тюрьмы Лондона.

– Вы к кому? – рявкает стражник у входа, когда подходит наша очередь из вереницы посетителей узников.

– К Бенджамину Харлоу, – сообщает Ридлан.

– Невозможно.

– Почему? – спрашиваю я.

– Не ваше дело. Вы кто такие? – с довольно злым выражением спрашивает он.

– Я Ридлан Нокс, а он… он…

– Горацио Кейн, – поспешно вставляю я.

– Горацио Кейн, мой секретарь.

– И почему же кавалер Ордена короны хочет видеть убийцу?

– Это вас не касается.

– Преступнику Харлоу посещения не положены, приказ магистрата, никаких исключений.

– Поспорим? – Ридлан достает из сюртука листок, на котором сверкает королевская печать. – Что, если сам регент дал мне право входить в любую тюрьму? Или желаете лично объяснять его высочеству, почему не можете обеспечить мне встречу с Харлоу?

Охранник откашливается, сплевывает на землю и кивает нам:

– Входите.

27

У меня никогда в жизни не было повода оказаться в тюрьме, но тюрьма из девятнадцатого века отбила бы желание совершать преступления даже у террориста.

Темный тоннель, удушливый и вонючий, – настоящий портал в ад.

Охранник передал нас надзирателю, который показывает путь к камере Харлоу – закуток за тяжелой металлической дверью с окошком, через которое передают еду.

Войдя, мы видим на краю деревянной койки с грязным матрасом мужчину.

Он одет так же, как при аресте, но теперь его костюм в беспорядке, и ему будто тяжело держать голову – как если бы на него давила вся тяжесть мира.

– Харлоу, к тебе посетители, – сообщает ему надзиратель. – Наслаждайся. – И захлопывает за нами дверь с оглушительным грохотом, который эхом отражается от каменных стен.

– Вы кто? – спрашивает Бенджамин Харлоу голосом, охрипшим от стольких дней крика. Его светлые волосы спутались и слиплись, борода отросла и торчит в разные стороны, глаза опухли и потускнели. – У вас не найдется куска хлеба? Капли воды? Пожалуйста!

– Я подруга Эмили, это сэр Ридлан Нокс. Мы пытаемся разобраться, что с ней произошло на самом деле, – отвечаю я, и мне ужасно стыдно, что я не подумала взять для него немного еды.

– Мы провели расследование, и наша информация отличается от той, что сообщают везде, – отвечает Ридлан. – Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

Он обессиленно качает головой:

– Я ничего ей не сделал, я невиновен.

– Я знаю, – говорю я. – Я видела, как вас арестовали. Вы левша, как и я, а убивший Эмили – нет.

– Вот уже десять дней как я не видел ни единой живой души – кроме того человека, который назвался моим адвокатом от государства, но с тех пор больше не возвращался. Как вы сумели войти?

– У меня есть специальное разрешение, – кратко поясняет Ридлан.

– В этой камере должен сидеть другой человек, – говорю я, приседая перед ним на грязный пол. – Но мы не сможем вам помочь, Бенджамин, если вы не расскажете нам все как есть.

Он кивает:

– Что вы хотите знать?

– Ты был любовником Эмили Фрэзер? – безжалостно спрашивает Ридлан напрямик.

– Да здравствует дипломатия! – укоряю его я.

– На нее нет времени, – возражает он. – У вас была связь с Эмили или нет?

– Я ее и пальцем не тронул, клянусь всем тем, что мне дорого.

– В таком случае какие у вас были отношения?

– В поместье Дювилей служит моя тетя, Нэнси, моя единственная семья на всем белом свете, она кухарка, и я заглядывал к ней, – начинает рассказывать он. – Нас расквартировали как раз в Хартфордшире, рядом с владениями Дювилей, поэтому я навещал ее каждое воскресенье.

– И почему же все решили, что вы любовники? – торопит его Ридлан.

– Я познакомился с Эмили, потому что она проводила больше времени не в господских комнатах, а в помещениях для слуг. Она была очень одинока: ей хотелось общения, но не любовной связи. Со временем я заметил, что ее меланхолия все больше обращается в тревогу. Эмили казалась почти напуганной.

– Чего же она боялась? – спрашиваю я. – Она вам сказала?

– Она дала понять, что больше не чувствует себя в безопасности, и попросила помочь ей сбежать из поместья Дювилей – спрятала записку в коробке с печеньем, которую каждый раз передавала мне тетя.

– Почему ей нужна была помощь? Она не могла сбежать сама? – спрашивает Ридлан.

– Не имею понятия. Она хотела, чтобы я тайно увез ее в Лондон. – Бенджамин Харлоу пытается что-то вспомнить, но он устал и, похоже, не вполне ясно мыслит. – Она спрятала кожаный футляр в корзине с починенным бельем, которое тоже приготовила мне тетя Нэнси, сказав, что должна отдать футляр в «Кроникл», и просила сберечь его до следующего воскресенья – мы собирались уехать в этот день.

– И вы ее увезли?

– Когда я вернулся, то узнал, что Дювили перебрались в городской дом на Ганновер-сквер к открытию сезона, и больше я ее не видел.

– Это означает, что Эмили не уезжала ни в какой Бат лечить здоровье, – добавляю я.

– Мне о таком неизвестно.

– Но вы все же пошли в «Кроникл», – замечаю я. – В день вашего ареста я там была – пришла на встречу с Торпом.

– Узнав о смерти Эмили, я поехал из Хартфордшира в Лондон, к директору «Кроникл», чтобы передать ему кожаный футляр, который оставила Эмили. Но безуспешно.

– Что было в футляре?

– Не знаю. Эмили сказала его не открывать, я так и сделал, – признается он.

– И где он сейчас? – уточняет Ридлан.

– Я снял комнату на постоялом дворе на Бристоль-стрит, в двух шагах от моста Блэкфрайерс. Заплатил за сорок дней вперед, футляр должен быть еще там.

– И семья Эмили ничего не знала о ее плане побега? – продолжаю спрашивать я.

– Не думаю, что мачеха пустила бы ее в дом. Эмили знала, что, если уйдет от мужа, разразится скандал, а леди Леони ценит репутацию семьи превыше всего.

– Это из-за Максима она не чувствовала себя в безопасности? – предполагает Ридлан.

– Она говорила вам, что здесь замешана другая женщина? – добавляю я.

– Да, была другая женщина. Эмили боялась, что ее хотят заменить, но что именно происходит, не объяснила.

Именно это я и хотела услышать: мои подозрения теперь падают на конкретного человека.

– Она никогда не упоминала Аузонию Осборн?

– У Эмили был талант выражаться намеками: она говорила обо всем, никогда ничего не уточняя. К собственному прискорбию, я не знаю ничего, кроме следующего: она хотела уйти от мужа; она знала, что у него другая женщина, и не чувствовала себя в безопасности; она хотела уехать из Дювиль-Даунс и не могла уехать сама; семья бы никогда ее не приняла из-за скандала; ей нужно было что-то передать в «Кроникл», но не знаю ни что это, ни откуда взялось. Единственное, в чем я уверен, так это что она умерла, а обвинили в ее смерти меня, хотя я даже в мыслях ее не коснулся. – Внешнее спокойствие, с которым он говорил до этого момента, дает трещину, и Бенджамин разражается отчаянным плачем. – Я честный человек, я всегда выполнял свой долг, защищал свою страну и соблюдал закон. Считал, что мне повезло вернуться с поля боя невредимым, и теперь не понимаю, почему сейчас сижу здесь, что я сделал и кому, раз оказался в шаге от виселицы.

Бенджамина сотрясают рыдания, и у меня сжимается сердце.

– Мы здесь как раз за этим – мы хотим выяснить правду, найти убийцу Эмили и освободить вас.

Ридлан ничего не говорит, только открывает дверь и свистом подзывает тюремщика.

– Вот гинея, – говорит он, достав монету из кармана и подсунув ее мужчине под нос. – Если хочешь еще, то постарайся, чтобы узнику всегда хватало еды и воды, чтобы он мог привести себя в порядок и находился в чистой камере. Если он умрет, больше не получишь.

– Вы кто? – подозрительно спрашивает надзиратель.

– Деньги.

Тот в ответ прячет монету в карман, а затем приносит поднос с железным кувшином с водой и краюху хлеба, в которую Бенджамин вцепляется с такой жадностью, что я боюсь, что он подавится.

– Реб… Эм… Гораций, идем, – повелительно зовет меня Ридлан. – Бенджамин, мы вернемся.

– Горничная Эмили, – произносит тот с набитым ртом. – Если кто и видел ее до последней минуты, то только она.

– Как ее зовут?

– Эмили звала ее Пенни, но фамилию не знаю. Спросите про Пенни.

– Так, на выход, посещение закончено, – велит второй тюремщик, открывая дверь камеры. – Убирайтесь.

– Не вы нас сюда сопровождали, – замечает Ридлан.

– Смена караула, – сухо отвечает тот. – У нас тоже есть жизнь.

– И смена формы, – замечаю я, заметив, что его китель отличается от других.

Мы оставляем Бенджамина и выходим в узкий коридор, истыканный другими такими же глухими дверьми, и тут меня оглушает удар по голове.

28

Все еще не до конца придя в себя от удара, я оглядываюсь в поисках Ридлана.

Он тоже лежит на полу, сбитый сопровождавшим нас охранником, который сейчас замахивается на него ножом.

Ридлан защищается, их позиции несколько раз меняются, но ни один пока не берет верх.

Мы находимся в такой отдаленной части тюрьмы, что за помощью пришлось бы бежать, а бросить его я не могу. Пришло время использовать «коготь». Но, к сожалению, его на пальце больше нет – должно быть, соскользнул, когда я упала, а сейчас едва ли подходящий момент для поисков на четвереньках в тусклом свете.

Бросаюсь на нападающего всем своим весом, так как от волнения не могу придумать ничего лучше.

Но он высвобождается, грубо дернув меня за руку, а потом блокирует рубящий удар Ридлана.

Я снова оказываюсь на земле, ударившись еще сильнее, и тут из манишки рубашки выпадает моя последняя надежда, которой я до этого не сообразила воспользоваться: перцовый баллончик.

Всегда, во время всех вечерних поездок в метро или автобусе, во время прогулок в Лондоне будущего, я держала его под рукой, но так ни разу и не использовала. Сейчас, в 1816 году, пришло его время.

Хватаю баллончик, направляю прямо в лицо этому одержимому и распыляю перцовую взвесь в глаза.

Тот не понимает, что происходит, но через пару секунд отпускает Ридлана и хватается за лицо, крича:

– Жжется, жжется-я-я!

– Что вы с ним сделали? – спрашивает Ридлан.

– К сожалению, ничего смертельного, – отвечаю я.

Ридлан поднимается на ноги, потом поднимает меня:

– Уходим.

Мы бежим прочь, практически вслепую, и наконец находим выход у складов с довольствием и добираемся до экипажа, который ждет нас у Олд-Бейли[32].

– Вы в порядке? – спрашивает Ридлан, когда мы уже едем.

– А вы?

– Я первый спросил.

– Я в порядке, – заверяю я.

– В этот раз место раненого ваше, – замечает он, указывая на мое левое колено, где штанина порвалась и пропиталась кровью.

– Это просто ссадина, мне не больно.

– И это меня вы ругали за преуменьшение.

– Правда, это только ссадина, и все, – настаиваю я. – Даже кровь больше не идет, а к тому моменту, когда мы приедем, все вообще начнет заживать.

– И все же мой моральный долг – позаботиться о вас так же, как и вы обо мне.

Мы снова оказываемся в спальне Ридлана, поменявшись ролями.

В этот раз пациентом становлюсь я.

– Дайте угадаю: Азмаль снова где-то в городе, следит кое за кем по вашему поручению?

Он кивает.

– На кровати вам будет удобнее, – говорит он, указывая мне в ту сторону. – Однако, чтобы я мог осмотреть рану, вам придется снять штаны.

– Будь девственницы в вашем вкусе, прозвучало бы как весьма недвусмысленное предложение, Ридлан.

– Какой мужчина станет делать недвусмысленные предложения женщине после нападения?

– Пират? – предполагаю я.

Он открывает платяной шкаф и протягивает мне сложенную и вкусно пахнущую ночную рубашку.

– Откуда у вас женская ночная рубашка в шкафу? – с любопытством спрашиваю я. – Всегда держите парочку на крайний случай или ее оставила одна из ваших любовниц?

– Ни то ни другое, – отвечает он с порога ванной комнаты. – Рубашка ваша. Вы оставили ее здесь той ночью, когда мы отправились в Саутворк. Я велел ее постирать и отгладить.

А. Точно. Все саркастичные ответы испаряются из головы.

– Спасибо.

Я быстро переодеваюсь и сажусь на кровать в ожидании Ридлана.

Она огромна, у изголовья множество подушек.

Кровать так и манит, и я растягиваюсь на покрывале. И мне так мягко, я будто лежу на облаке, и если бы уснула здесь, то проспала бы десять лет подряд.

Подушки пахнут лакрицей и мятой, его запахом. Инстинктивно я зарываюсь в них лицом и глубоко вдыхаю.

Такой вкусный запах…

– Вы, я вижу, удобно устроились, – возвращает меня в реальность его голос.

– Более чем удобно. Вы, судя по всему, не пренебрегаете домашним комфортом.

– Я не пренебрегаю ничем и стараюсь всегда окружать себя лучшим. – Он садится на кровать и кладет рядом чемоданчик Азмаля. – Вашу ногу, Ребекка.

Поднимаю подол до колена, открывая ссадину, которая, как я и ожидала, уже подсохла.

– Это нам не понадобится, – замечает Ридлан, откладывая хирургические щипцы. Затем вытаскивает из чемоданчика деревянный цилиндр и тоже откладывает: – Как и это.

– А что это? – удивляюсь я, крутя цилиндр в руках.

– Новое изобретение, помогает слушать сердце.

Черт побери! У меня в руках первый стетоскоп! Верчу его, рассматривая со всех сторон.

– Осторожнее, не сломайте, Ребекка, – предостерегает меня Ридлан. – Азмаль крайне ревностно относится к своим инструментам.

– Вы же вроде бы говорили, что у вас нет сердца, или я ошибаюсь? В таком случае Азмалю этот инструмент и не нужен.

– Вы правы, но кому-то другому может пригодиться.

Я бережно кладу стетоскоп на кровать.

– С чего вдруг охрана на нас напала, как вы думаете? Быть может, увидели, как вы даете деньги тюремщику, и решили вас ограбить?

– Это был не настоящий тюремщик. Он был в форме, конечно, но не в форме тюрьмы Ньюгейта.

– Так кто-то специально решил изобразить охранника?

Ридлан кивает, сосредоточенно набирая пипеткой красноватую жидкость со слегка цитрусовым запахом, напоминающим лемонграсс, и капая на ткань.

– Так или иначе, я не думаю, что это из-за денег.

– А из-за чего же тогда? Ай… жжется! – жалуюсь я, когда он прижимает ткань к ссадине.

– Думаю, он не хотел, чтобы мы допрашивали Харлоу. Помните, что он нам сказал? Что к нему никто не приходит. Вы не находите несколько странным изоляцию человека, которого обвиняют в преступлении на почве страсти?

– Для вас это недостаточно серьезное преступление? – изумленно уточняю я.

– Очень серьезное. Но, как правило, в одиночные камеры сажают преступников, которые представляют опасность для Короны, а не для отдельных людей.

– Кстати, о Короне… Почему регент дал вам полную свободу действий, подписал документ, который позволяет вам входить даже в карцеры тюрьмы? Почему у вас в кабинете хранится целый арсенал оружия? Почему ваш личный врач и ваша экономка похожи на кого угодно, но не на врача и экономку?

Ридлан опускает взгляд на мое колено, не желая встречаться со мной глазами.

– Это новая игра, которую я не знаю? Игра в «почему»?

– Я серьезно, – возражаю я. – Вы что-то от меня скрываете.

– Я много что от вас скрываю. – А затем его взгляд встречается с моим, пронзая меня. – Впрочем, как и вы.

– Я?!

– Как вы обезвредили того мужчину? То, чем вы в него брызнули… Когда мы убегали, он задыхался, прижав ладони к лицу, как будто горел.

– И вы его не прикончили, – добавляю я, уходя от ответа. – Хотя могли.

– Важнее всего было выбраться оттуда как можно скорее. Целыми и невредимыми. Я не убиваю просто так – только если нет другого выхода.

Ридлан снимает ткань с моего колена, достает из чемоданчика рулон неосязаемой марли и делает повязку.

– Если будет слишком туго, скажите.

– Что произошло с вашим отцом? – спрашиваю я напрямик.

Ридлан прикусывает нижнюю губу и раздраженно фыркает.

– Моя мать была молодой и очень красивой женщиной, но при этом постоянно пользовалась косметикой, чтобы скрыть синяки и ссадины. Говорила, что это она такая неуклюжая и неловкая, что просто падала, спотыкалась или ходила во сне.

– Но все было не так, – догадываюсь я.

– Мой отец, должно быть, ее ненавидел, презирал. Он едва разговаривал с ней, скорее обрушивался на нее с яростным гневом. И поднимал на нее руку, под молчаливое потворствование слуг, чьей единственной задачей было увести меня куда-нибудь, когда все начиналось заново. Мне было двенадцать, когда я впервые случайно увидел, как отец ее ударил. Однажды я спрятался в библиотеке от горничных, над которыми вечно подшучивал. Туда вдруг зашли мои родители; моя мать умоляла отца отпустить ее к заболевшей сестре, а он осыпал ее оскорблениями, а потом дал такую пощечину, что она ударилась о шкаф.

– Он бил и вас? – спрашиваю я.

– Нет. Несколько раз он был очень близок к этому, не знаю, что его удерживало. Мама сносила побои за нас обоих. Когда Чарльз вернулся из Итона на рождественские каникулы, я сразу обо всем ему рассказал. Ему исполнилось восемнадцать, он уже был большим и сильным, наследником с титулом, и мог вмешаться. Но он ответил, что «проблемы наших родителей нас не касаются, держись от этого подальше». А когда я указал ему, что наша мать страдает от побоев, он холодно заметил, что «она, должно быть, чем-то заслужила их».

– Он не стал ничего делать?! – Мое восклицание разносится по комнате. – Для собственной матери!

Мне так трудно представить эти жестокие и деспотические отношения между мужем и женой, несмотря на все привилегии и благополучие, полагающиеся элите, которые освобождают дворян от всех повседневных забот. Мои родители, хотя им и приходилось затягивать пояса, всегда вели себя влюбленно-романтично, на грани приторности. Помню, когда мне было двенадцать, как и Ридлану в тот ужасный момент его жизни, я застала их целующимися, а потом дразнила вечными «Фу-у-у!». Возможно, в том, что я выросла, надеясь на искреннюю любовь, есть и их вина – в тех ожиданиях, что они создали.

Рид же – в двенадцать лет – пытался защитить свою мать.

Кажется, хоть я и не выросла в роскоши, но в итоге повезло именно мне.

– С того дня я пообещал себе всегда присматривать за ней, где бы она ни была, – продолжает рассказывать он полным боли голосом. – Полгода я наблюдал, как он ее избивал, разрываясь между желанием вмешаться и страхом разозлить его еще сильнее. Я всегда прятался, как трус.

– Что еще мог сделать двенадцатилетний ребенок?

– Ничего. До того дня, как я из-за штор в гостиной увидел, как он тащит ее за волосы и кричит о письме, которое она написала, а он прочел. Он бросил конверт в огонь и крикнул: «Теперь ты мне заплатишь раз и навсегда», – и схватил ее за шею. Моя мать даже не могла кричать, так сильно он ее душил, и когда она обмякла в его руках, я подумал, что он ее убил. Я вышел из своего укрытия, схватил кочергу и со всей силы ударил его по голове. Не знаю, сколько раз я это сделал, помню, что слуги вырвали из моих рук кочергу и волоком утащили меня прочь.

– А ваша мать?

– К счастью, она всего лишь потеряла сознание и вскоре пришла в себя. Чарльз хотел запереть меня в Бедламе, но вмешался регент, который в то время был всего лишь принцем Уэльским, и они договорились, что меня лишат фамилии Уиндэм и вышлют из страны, отправив на флот.

– Регент смог вмешаться? – растерянно уточняю я.

– Он был одним из лучших друзей моего отца, часто приезжал на охоту в поместье, как будто к себе домой. Кроме того, я убил одного из членов Тайного совета, так что он решил, что должен лично разобраться в деле. С тех пор моя фамилия – Нокс, и вот уже восемнадцать лет я не общался с матерью.

– Теперь я понимаю, почему вы тогда в «Олмаке» сказали своему брату те слова.

– Тот, кто молча соглашается с несправедливостью, становится соучастником? – повторяет он.

– Вы не убили своего отца, – говорю я, беря его за руку, которая все еще лежит на моем колене. – Вы спасли свою мать. Это не делает вас чудовищем.

– Видеть, как раскалывается череп отца и мозги вытекают на ковер, – это зрелище до сих пор доставляет мне самое большое удовольствие. – Его лицо становится ближе. – И это делает меня чудовищем.

– Я не считаю тебя чудовищем, – заявляю я.

– Мы уже отказались от формальностей? – замечает он.

– У нас слишком много общих секретов, уже можно не притворяться из-за несуществующей социальной дистанции.

– Меня это устраивает, – соглашается он, пожав плечами. – Не в моей природе склоняться перед условностями.

– Ты слишком добрый для злодея.

Улыбка, появившаяся на его губах, выходит горькой и разочарованной:

– Но также слишком злодей, чтобы быть хорошим.

– Думаю, ты настолько привык к роли злодея, которую тебе дали, что свою хорошую сторону просто прячешь и показываешь людям то, чего они ждут.

– А кто нужен тебе, Ребекка? – спрашивает он, и его лицо так близко, а большой палец щекочет кожу моего бедра прямо над повязкой. – Злодей или хороший?

– Мне нужен настоящий Ридлан. Тот, что у тебя в сердце.

– Но у меня нет сердца, как ты недавно вспомнила.

– Давай выясним. – Я беру стетоскоп. – Сними с меня рубашку… эм… то есть сними с себя рубашку.

Его взгляд пронзает меня как электрический разряд.

– Я могу снять ее с нас обоих, с удовольствием.

– Свою, Рид, – шепчу я, смутившись от оговорки.

– Рид, – повторяет он, развязывая шелковый галстук. – Ты впервые меня так назвала. Много же времени понадобилось.

Правда, у меня это вырвалось машинально.

– Возможно, мне было нужно это время.

– Наконец-то, – замечает он, снимая рубашку через голову.

«Наконец-то», – думаю я.

Сглатываю, разглядывая его обнаженный торс, который выглядит будто нарисованным – во всех смыслах: игра света и тени от пламени камина подчеркивает мышцы его живота и загорелой груди. Кое-где виднеются полупрозрачные шрамы.

– Мои медали, – поясняет он, заметив, что я разглядываю их. – Это имеет смысл?

– Вообще-то меня больше интересуют татуировки, – говорю я, указав на замысловатые черные спирали, которые идут от плеча к плечу, переплетаясь на груди. – Где ты их сделал? – Я почти уверена, что в Лондоне 1816 года никаких тату-салонов нет.

– Их сделала Сун. Все мои татуировки от нее.

– Откуда Сун родом?

– Она была корабельной шлюхой на азиатском торговом судне, которое я захватил во время одной из своих первых атак на абордаж.

– И она стала твоей…

– Ей было четырнадцать, – перебивает меня он. – Острое зрение, внимательность – она стала моим лучшим перехватчиком. И татуировщиком, – добавляет он, указывая на грудь.

– А у тебя есть другие, которые я еще не видела? – спрашиваю я.

– Это предлог, чтобы заставить меня снять и штаны тоже?

– Нет, разве что сердце у тебя находится там. – Я скручиваю два цилиндра стетоскопа и прижимаю его одним концом к груди Рида, а к другому прикладываю ухо. – А теперь помолчи, даже если я прошу невозможного.

– Я собирался сказать тебе то же самое, Ребекка.

Я слушаю легкое и тихое биение его сердца. Машинально начинаю считать: раз, два, три, четыре. Этот звук такой обволакивающий и убаюкивающий, что я успокаиваюсь и расслабляюсь.

– Ну что, доктор? – спрашивает он. – Каков диагноз?

– Сердце есть, – подтверждаю я. – Хотя оно хорошо спрятано.

– А это хорошая новость или плохая?

– Я бы сказала, очень хорошая.

– Дай послушать твое. – И это не вопрос. Он протягивает ладонь, и я кладу в нее стетоскоп.

– Мне нечего скрывать, – замечаю я, развязывая ленту воротника и приспуская левое плечо ночной рубашки.

Рид прикладывает стетоскоп к моей коже и молча слушает, но единственное, что я чувствую, – это легкое касание кончиков его пальцев, которые лишь слегка дотрагиваются до кожи, пока он держит инструмент. Я обнаруживаю, что мне очень хочется его прикосновений, и хочется все больше. Я хочу чувствовать его везде.

– Сильно стучит, – тихо произносит Рид. – Как будто хочет выпрыгнуть из груди прямо мне в руку.

– Если так произойдет, не урони его, – произношу я, и горло сжимается.

Рид убирает стетоскоп и смотрит на меня:

– Быть может, я не из тех, кто внушает доверие, быть может, я успею в последнюю секунду, прямо перед тем, как оно упадет на землю, но я поймаю его. – Он подносит мою руку к своей груди. – А ты могла бы помочь достать мое.

Я ласково касаюсь горячей кожи, нежной точно шелк, прослеживая пальцем узор татуировок.

– У них есть значение?

– Это ветра, – отвечает он, – каждый виток – один из ветров.

– Что это за ветер? – спрашиваю я, касаясь спирали вокруг его левого плеча.

– Сирокко. Теплый ветер с юго-востока.

Провожу пальцем к спирали внизу:

– А это?

– Мистраль.

Я по очереди провожу пальцем по каждой линии на его груди, запоминая ветра: Австер Либеччо, Грегаль…

– Остался этот, – говорю я, указательным пальцем дотронувшись до тонкой линии в центре груди.

Ридлан улыбается привычной нахальной улыбкой:

– Поцелуй.

– Не смейся надо мной.

– Клянусь, так и есть. Спроси любого моряка.

– Ты единственный, которого я знаю.

– Тогда тебе остается только поверить мне: это северо-восточный ветер, холодный и сухой, который приносит хорошую погоду после бури. – Он кладет руку поверх моей, останавливая ее. – Кстати, о поцелуях. Если я не ошибаюсь, у нас было пари.

– Ты прекрасно знаешь, что не ошибаешься.

– Как я понимаю, на нас напали, как я и предсказывал.

– Но я тебя спасла, – возражаю я.

– И тем не менее я выиграл. – Рид наклоняется ко мне, его лицо все ближе. – И ты согласилась меня поцеловать. – Он заводит мне за ухо прядку волос. – А долг проигранного пари – долг чести.

– Я согласилась поцеловать тебя, да, но… в условиях пари не говорилось когда.

Ридлан прикусывает нижнюю губу:

– Это все уловки.

– А поскольку сроки не уточнялись, решать буду я.

– Ты сидишь в одной рубашке в моей постели и думаешь, что я не смогу получить то, что мне полагается? – Его рука скользит вверх по моей руке, обжигая кожу.

– Ты не станешь, – уверенно отвечаю я.

– Нет?

– Ты пират и предпочитаешь погоню захвату, – подначиваю его я.

– Ты права, – соглашается он и поправляет мою ночную рубашку. – Спокойной ночи, Ребекка.

На самом деле мои губы умоляют меня отдать ему долг. Рид – самый красивый и харизматичный мужчина из всех, кого я встречала, и меня тянет к нему как магнитом. Я действительно могла бы дать ему все, чего он захочет, здесь и сейчас. Но не так легко.

– Спокойной ночи, Рид. – Выскальзываю из кровати, и он, встав передо мной, завязывает мне ленточку на вырезе рубашки.

Кажется, мы так стоим целую вечность, но мне не хочется, чтобы он останавливался. И все же Ридлан ведет меня обратно в свой кабинет, к окну, которое уже стало моим личным входом в его дом.

– Спокойной ночи, – повторяет он, когда я перелезаю через подоконник.

– Мы уже попрощались, – замечаю я.

– Ты же знаешь, что оставляешь меня сейчас как на иголках?

– Разве ты не говорил, что если захочешь развлечься, то знаешь, куда идти? – поддразниваю его я. – Так иди, я же тебя не цепями удерживаю.

Он только качает головой, сдерживая смешок:

– Порой слова связывают крепче любой цепи.

Понедельник, 3 июня, 1816 год

29

Весь Лондон в великом волнении: сегодня вечером состоится не только открытие сезона в Воксхолл-Гарденз, одном из любимых мест высшего общества, но еще и нового моста, Воксхолл, по которому гостям и предстоит пересечь Темзу.

Официальное открытие назначено на завтра, но гости мероприятия первыми пройдут по нему уже через час с небольшим.

В Лондоне, в котором я родилась, кипит жизнь, он может похвастаться самым быстрым и эффективным общественным транспортом, не говоря уж про дороги, проложенные по всей Европе, и тот Лондон можно пересечь напрямик меньше чем за час.

В Лондоне 1816 года поездка из Ист-Энда в Вест-Энд уже считается настоящим путешествием.

Новый мост Воксхолл – это шаг вперед к нововведениям, и мой кузен Арчи не находит себе места от восторга.

Сады открыты для всех, кто может позволить себе входной билет, но не сегодня. Приглашение для Ридлана мне удалось выбить у герцога Веллингтона, одного из идеологов строительства моста, – я объяснила, что таким образом хочу вернуть свой долг за то, что он поддержал мою ставку на дерби в Эпсоме.

На мне новое платье из моего приданого дебютантки, нежного оттенка глицинии с тонкой золотой вышивкой, которая кажется звездной пылью.

Мне нравится мой облик и не терпится увидеть реакцию Рида.

– Кого ты все высматриваешь? – спрашивает Арчи, пока мы идем по новому мосту к южному берегу Темзы.

– Никого. А что? – Вранье: я ищу Рида, но его нигде не видно.

– Ты так крутишь головой во все стороны, вытянув шею, что похожа на страуса.

– Просто любуюсь этим великолепием, – оправдываюсь я.

– Сделаю вид, что поверил, – саркастично отзывается Арчи.

– А почему бы и нет?

Он пожимает плечами:

– Действительно. У меня же нет повода?

– Нет, – уверенно подтверждаю я.

В нашем шатре помимо дяди собрались в полном составе те, кого я теперь называю «нашим маленьким клубом»: леди Сефтон с мужем, герцог Веллингтон, Аузония Осборн с родителями, леди Селеста Мэндерли с мужем, Беннет с женой Мэри Энн, которая, однако, не горит желанием общаться, Чарльз Резерфорд – неизбежно приглашаемый гость, который при распределении мест всегда оказывается рядом со мной. К моему большому удивлению, пришли и все Фрэзеры: Эдгар, Леони и Джемайма.

К ним все относятся любезно.

– Мы долго обсуждали, стоит ли приходить на этот вечер или нет, и в конце концов мне пришлось согласиться с супругой, что, хотя открытие сезона в Воксхолл-Гарденз проходит каждый год, открытие моста состоится только сегодня. Джемайма и так многое пережила – и заслужила вечер культурных развлечений, как и любая юная леди ее возраста, – объясняет мистер Фрэзер.

– Нельзя было пропустить и выступление Мадам Саки, – добавляет Леони. – Такая возможность – увидеть выступление самой известной канатоходки Европы!

– С фейерверками, – восторженно добавляет Джемайма.

Хотя в глубине души я считаю, что их безразличие к Эмили граничит с оскорблением, я не могу винить девятнадцатилетнюю девушку за то, что она не осталась дома в такой волнительный вечер.

Понимаю, почему все так любят эти сады: за возможность сбежать из Лондона, не уезжая из него, как будто попав в «Сон в летнюю ночь» Шекспира.

Фонтаны, экзотическая архитектура беседок, лабиринты из живой изгороди, скрытые фонари, игра света и тени под аккомпанемент негромкой мелодии струнных инструментов.

Не хватает только Рида.

– Леди Ребекка? – зовет меня Чарльз Резерфорд, вырывая из мыслей. – Я говорил, что хотел бы узнать про ваши интересы, чтобы иметь возможность предложить вам развлекательные мероприятия, когда вы приедете в Уиндэм-холл.

Точно, Уиндэм-холл.

– Что бы вы хотели предложить? – отвечаю я, не зная, что еще сказать.

– Парк очень большой, мы могли бы осмотреть его в экипаже, – предлагает он, но, увидев мое лицо, тут же исправляется: – Или пешком.

– Пешком было бы идеально, – соглашаюсь я.

– Там есть и озеро, где можно приятно провести время, катаясь на лодке. Если вы не возражаете против лодок, леди Ребекка.

– С лодками проблем нет.

– А в субботу вечером я планирую дать званый ужин в вашу честь, – ни с того ни с сего заявляет он.

– В мою честь? Почему? – спрашиваю я с легкой тревогой.

Чарльз переглядывается с тетей Кальпурнией, которая сидит слева от меня и как раз улыбается ему в ответ.

– Это стало бы демонстрацией моих обязательств.

– Обязательств? – Все, я становлюсь попугаем.

– Моих. По отношению к вам.

– Сегодня вечером очень жарко, не так ли, – выпаливаю я, получается почти визгливо. – Похоже, лето наконец наступило. – Все вокруг соглашаются, каждый говорит, как доволен такой погодой после нескольких месяцев неожиданно продлившегося холода, и наша с Чарльзом беседа сходит на нет.

Потом у меня появляется идея:

– Думаю, мне стоит пойти к Джемайме, немного с ней поговорить. Она похожа на рыбу, вытащенную из воды, – извиняюсь я перед тетей.

– Ты всегда так обо всех заботишься. Конечно, составь ей компанию.

Я подхожу к Джемайме, которая возится со своим веером.

– Ты рада оказаться здесь? – спрашиваю я.

– О, это такое облегчение! В стенах дома я уже начала задыхаться, – вежливо отвечает она.

– Мне жаль, что Эмили не смогла быть с тобой рядом во время дебюта. У тебя был бы прекрасный сезон.

– Все не так: она не захотела, – с горечью возражает она. – Мне не нужно твое напускное сочувствие, Ребекка. Твой сезон проходит отлично, и, похоже, ты в итоге обручишься с самым завидным холостяком в свете. Не думаю, что мое горе имеет значение.

– Когда мы в последний раз виделись, то расстались не очень сердечно.

– Было очевидно, что тебя больше интересует моя сестра, а не мы.

– Я хочу загладить свою вину: Эмили как старшая сестра должна была представить тебя ко двору, я предлагаю взять ее обязанности на себя и представить тебя королеве на следующем приеме.

Джемайма удивленно моргает, и Леони тоже поворачивается ко мне:

– Ты?

– Что скажете?

Джемайма явно смягчается:

– Моя мама должна дать согласие, но, думаю, это чистая формальность.

– Несомненно! – с энтузиазмом соглашается Леони.

– Мне в самом деле не все равно. – Хорошо, теперь, когда Джемайме что-то от меня нужно, она может кое-что дать и мне. Стоит только правильно все узнать. – Дружба с Эмили делает меня ответственной за руины, оставшиеся после ее исчезновения. Мы регулярно обменивались письмами, я должна была что-то почувствовать, но… – со вздохом говорю я, не закончив фразу. – Ее личная горничная, Пенни, должно быть, потеряла работу – думаю, Максим сокращает штат прислуги, тех, кто помогал его жене. Я хотела бы предложить ей место. В доме моего кузена нас четверо, работы хватает, и лишние руки были бы очень кстати.

Леони раздраженно машет веером.

– Максим уволил Пенни, когда Эмили сбежала. Твоя тетя привела эту дурочку в наш дом, одну из этих несчастных, которых ей удалось спасти. Я говорила Эдгару, что нам не нужно ее нанимать, но Эмили хотела взять ее во что бы то ни стало.

– Она уже нашла новую работу?

– Не думаю, – холодно отвечает та. – В сущности, какая семья захочет нанять горничную, чья хозяйка сбежала у нее прямо из-под носа? Насколько я понимаю, эта глупая девчонка была практически соучастницей.

– Значит, вы не знаете, где я могу ее найти? – не сдаюсь я.

– С какой стати? – Леони кажется почти оскорбленной. – Судьба слуг нас не интересует.

Я понимаю, что больше ничего не добьюсь, и, чтобы не вызывать ее недовольства, еще и при всех, соглашаюсь:

– Действительно, вы правы.

Вечер проходит в непринужденной беседе с шампанским, но тут мое внимание привлекает Аузония: она вдруг встает, как будто куда-то торопится.

– О, там сестры Портер! Я даже не видела их, как некрасиво с моей стороны. С вашего разрешения, я должна пойти поздороваться с ними.

Откуда это внезапное желание увидеться с сестрами Портер, когда на балу в честь их дебюта в залах Аргайл она говорила о них не иначе как с презрением?

Остальные не обращают на Аузонию внимания, но я прослеживаю взглядом ее путь и вижу, что да, она направляется к сестрам Портер, но затем проходит мимо, даже не взглянув на них, а потом, украдкой обернувшись, исчезает в гуще парка – в лабиринте.

Дорогая Аузония, я же не вчера родилась.

– Мне тоже нужно пойти поздороваться с сестрами Портер, не хочу показаться невежливой, – объявляю я, быстро выходя из-за стола.

Лабиринт оказывается переплетением дорожек, тщательно скрытых от взглядов гостей, собравшихся на центральной площади: вокруг множество ниш, закутков и уединенных уголков, каменных готических арок, увитых плющом, и колоннад, за которыми можно прекрасно спрятаться.

С чего бы Аузонии сюда идти?

И тут я чувствую, как меня без предупреждения хватают за руку, а другая рука закрывает рот.

30

– Какого дьявола ты тут делаешь одна? – шипит мне на ухо Рид.

Он увлекает меня за живую изгородь, где, видимо, и прятался.

– Я могла бы спросить тебя о том же, – негромко отвечаю я, когда он выпускает меня из захвата. – До сих пор не могу понять, зачем тебе нужны все эти приглашения на вечеринки, если ты всегда держишься где-то в стороне.

– Я иду по следу, – отвечает он.

С решительным видом скрещиваю руки на груди:

– И я тоже.

– Не делай так.

– Как?

– Не скрещивай руки. Это меня отвлекает, – отвечает он, глядя на мое декольте.

Вырез у платья и правда довольно большой, и корсаж, в который затянула меня Люси, поднимает грудь намного выше ее естественного положения. А сложенные руки как будто бросают вызов – попробуй не посмотри.

То, что он хочет на меня смотреть, мне льстит.

– Красивое платье, правда?

– Очень. И то, что под ним, тоже.

Мне хотелось его внимания, и этой шутки мне хватает. Внимание кого-либо другого меня не волнует, а вот его – да. Так я чувствую себя живой. Но надо уже перестать улыбаться как идиотка!

– Почему ты здесь, а не в самой гуще праздника? – спрашиваю я, приходя в себя.

– Ты считаешь, я прихожу ради этого или любого другого торжества? Я слежу за людьми, которые, скажем так, занимаются тем, что мне интересно. А вот почему ты не в гуще праздника?

– Я наблюдаю за теми, кто, скажем так, занимается тем, что мне интересно.

– Это из-за Эмили?

– Я уверена, что Аузония как-то связана с ее смертью, и собираюсь выяснить как.

«Как» проходит прямо перед нами, не заметив нас за живой изгородью: Максим Дювиль.

– Готова спорить, он идет к ней, пойдем за ним. – Я тяну Рида за рукав сюртука.

Мы следуем за Максимом на расстоянии, прячась в тени зелени лабиринта, и наконец он доходит до Аузонии, которая ждет его на каменной скамейке у фонтана.

Увидев Дювиля, она встает, идет навстречу и бросается ему на шею.

Дорогая Аузония, обожающая скандалы и сплетни, и вдруг сама попадает в компрометирующую ситуацию.

Мы с Ридом останавливаемся за колонной, прижавшись друг к другу, прячась в защитном треугольнике тени, и наблюдаем за ними.

– Между ними точно что-то есть, – шепчу я. – И кто знает, как долго продолжается.

– Ш-ш-ш, – перебивает меня Рид. – Хочу послушать, что они говорят.

– Мне надоело встречаться вот так, как воры, – жалуется Аузония.

– Еще слишком рано для… вы понимаете, – отвечает он, беря ее за руки.

– Понимаю, но хочу, чтобы все узнали!

– Мысль о том, что я смогу во всеуслышание назвать вас своей, вызывает у меня восторг, но я уже объяснял, что, пока приговор Харлоу не приведут в исполнение, дело Эмили не закроют. Было бы неподобающе обручиться до этого момента, а вы же не хотите, чтобы мы навлекли на себя позор, – уговаривает ее он. – К концу сезона все наверняка будет кончено.

– Но сентябрь еще так далеко, – всхлипывает Аузония. Паршивая эгоистичная засранка.

– Для меня это бесполезное ожидание тоже мучительно. Потерпите еще немного, – предостерегает ее он. – Пока все не успокоилось. А то мы привлечем излишнее внимание. Встречаясь со мной тайком, вы рискуете своей репутацией.

– О, пусть бы нас обнаружили! Так нам пришлось бы поскорее пожениться!

– Майор Фрэзер дышит мне в затылок, требует вернуть приданое Эмили, и я не хочу раздражать его еще больше, пока не договорюсь об отступных. В конце концов, ее побег нанес мне определенный ущерб.

Аузония внезапно отстраняется.

– Не упоминайте ее больше. Я не заслуживаю жить в ее тени… О, если бы в прошлом году вы ухаживали за мной, а не за ней!

– Если я верно помню, в прошлом году ваши родители ждали, пока герцог Уиндэм объявит о своем желании выбрать супругу, надеясь, что за вами станет ухаживать он.

Рид позади меня изображает, что его тошнит.

– Они сто́ят друг друга, – шепчу я.

Аузония вздыхает:

– Ради вас я бы отказалась от всех. – Она снова обнимает его. – Максим, когда мы снова сможем встретиться наедине?

– В четверг, в театре. Семья Эмили туда точно не придет. Вы просто не понимаете, как сильно мы рискуем этим вечером.

– Буду считать часы.

– Идите, представление вот-вот начнется, вас наверняка потеряли.

Аузония обвивает шею Максима руками и целует его так, будто это последний вечер в ее жизни.

Вот вам и добродетельная Аузония! Да она ему сейчас гастроскопию проведет!

Они прощаются и расходятся в противоположных направлениях, и Аузония торопится прочь по дорожке, пройдя в метре от нашего укрытия, но не замечает нас, сжавшихся в тени.

Рид прижимает меня к себе, обнимая за талию, и его рука согревает меня сквозь тонкую ткань платья.

– У меня помутнение рассудка или ты пахнешь мятой и лакрицей? – шепотом спрашивает он.

– Я сегодня принимала ванну и пользовалась тем мылом, которое ты мне подарил.

– Я думал, ты отказалась от моего подарка.

– Они меня заставили, но я никогда не говорила, что мне он не понравился. И я тайком сохранила одно… мое любимое, – признаюсь я.

– Я тоже им пользуюсь, – замечает он.

– Я знаю.

Он склоняется к моей шее, касаясь кожи кончиком носа.

– Мне нравится этот запах на тебе. – Он разворачивает меня к себе, и, увидь нас кто-нибудь, эта поза оказалась бы не менее компрометирующей, чем у Аузонии и Максима.

– И мне нравится ощущать твой запах на себе.

Едва заметная улыбка говорит о том, что ситуация его интригует.

– А мне нравится думать, что ты, будучи полностью обнаженной, пользовалась тем, что дал тебе я.

Я провела им по каждому сантиметру кожи.

– Наслаждайся этой мыслью.

– Думаю, у тебя до сих пор есть кое-что мое.

– Ничего твоего у меня нет, – возражаю я.

– Поцелуй, который я выиграл, – напоминает он.

– Он все еще мой, пока я его тебе не подарила.

– Мой, твой, когда ты меня поцелуешь, никакой разницы уже не будет.

– Но до тех пор…

Темное небо над нами взрывается треском и огнями фейерверков, раскрашивая его в золото и серебро, расцвечивая красными и синими искрами.

Все еще находясь в объятиях Рида, положив руки ему на грудь и подняв голову, я любуюсь каждой вспышкой, пронзающей тьму.

А он не отводит глаз от меня.

– Ты не смотришь? – удивляюсь я.

– Смотрю.

– Но ты смотришь на меня.

– И правда. – Его темные глаза изучают мое лицо не отрываясь, и нас окутывает ночь. – Я всеми силами стараюсь не смотреть на тебя каждый миг, но не могу. – Он накручивает прядь моих волос на указательный палец и укладывает локон на мое обнаженное плечо. – Изо всех сил стараюсь не прикасаться к тебе и не знаю, сколько еще смогу продержаться.

– А если я попрошу тебя не сдерживаться?

– Лучше не стоит, – с тихим смешком отвечает он, окинув меня многообещающим взглядом.

– Пс-с-с, Ребекка! – слышу я чей-то шепот. – Ребекка! Пс-с-с!

Недалеко от нас я вижу фигуру Селесты Мэндерли.

Проклятие.

Она жестом зовет меня к себе. Смотрю на Рида, и он фыркает:

– На празднике все наверняка гадают, куда ты подевалась. Возможно, тебе пора.

Я киваю, пытаюсь скрыть смущение. Делаю несколько шагов назад, и прохладный воздух щекочет кожу, уже настолько привыкшую к теплу Рида.

– Ты прав.

И я иду по засыпанной гравием дорожке к Селесте.

– Чарльз Резерфорд и твой кузен интересовались, почему тебя так долго нет. Я предложила сходить за тобой, потому что, если ты удалилась по зову природы, было бы неуместно тебя беспокоить.

– Спасибо, Селеста.

– Учись на моем опыте, не будь такой беспечной.

Когда я добираюсь до своего места, все радуются моему возвращению.

– Ты пропустила выступление Мадам Саки, – сообщает мне тетя. – Она танцевала на канате в воздухе, как летающая амазонка!

– Не сомневаюсь, было чудесно, – замечаю я.

– Куда ты запропастилась? – спрашивает Арчи. – Мы не могли тебя найти.

– Боюсь, я заблудилась в лабиринте, – отвечаю я, делая акцент на последнем слове. И это вызывает желанный эффект, потому что Аузония перестает улыбаться и поворачивается ко мне с застывшим лицом. – К счастью, Селеста помогла мне выбраться.

Вторник, 4 июня, 1816 год

31

Этим утром я в гостиной одна, потому что после вчерашних гуляний вся семья решила подольше остаться в постели.

Компанию мне составляет Люси, и у меня появляется идея:

– Ты же знаешь слуг из других домов Мэйфера? – спрашиваю ее я, решив не ходить вокруг да около.

– Не всех, леди Ребекка, еще и потому, что слуги в некоторых домах часто сменяются. Похоже, в доме Осборнов горничные не задерживаются дольше года. Леди Аузонии и ее матери сложно угодить.

Наш разговор прерывает дворецкий, который, как теперь принято после каждого светского мероприятия, собирает подарки от поклонников и приносит мне.

Самый внушительный букет оказался от Чарльза Резерфорда, два поменьше от мистера Бойла и мистера Стоктона, друга Арчи, и еще коробка фиолетовых засахаренных конфет от одного из многочисленных Генри-Как-то-там, которую Люси ставит на и так ломящийся от вкусностей стол.

– А как насчет Пенни, личной горничной Эмили Фрэзер?

– У меня никогда не было возможности пообщаться с ней. Эмили наняла ее за несколько недель до свадьбы, а потом переехала в дом лорда Дювиля.

– Мне нужно ее найти. Я узнала от Джемаймы Фрэзер, что ее уволили после побега Эмили. Возможно, горничные в доме Дювиля на Ганновер-сквер что-то знают.

Люси наливает мне чашечку чая.

– Вы считаете, разумно углубляться в эту историю?

– Неразумно, но справедливо.

– Не хотите чего-нибудь поесть? – спрашивает она, указывая на накрытый к завтраку стол.

– Ты же знаешь, что я не могу устоять перед свежеиспеченным хлебом с маслом. А как насчет слуг в доме Дювилей? Знаешь там кого-нибудь?

– Помощницу кухарки. Могу расспросить ее, но мы с ней редко пересекаемся. У нас разные задачи, расписание и обязанности, поэтому я ее почти не вижу.

– Но сегодня праздник, новый мост открыт для публики. У всех слуг будет несколько дополнительных часов свободного времени, верно? – спрашиваю я.

Люси кивает:

– Там будет много людей, но и правда так легче встретиться даже с теми, с кем я обычно не сталкиваюсь.

Я наклоняюсь к ней и, понизив голос, прошу:

– Спроси ее, где Пенни. Не говори, что это я спрашивала, не упоминай Эмили.

Я решаю воспользоваться прекрасной погодой и немного почитать в саду, в глубине души надеясь увидеть Рида.

Так продолжается уже какое-то время: когда он рядом, я взволнована до крайности, а когда его нет, умираю от желания его увидеть, и мои мысли в любом случае обращаются к нему, делая его отсутствие еще более волнующим, чем присутствие.

С каких пор я стала такой жалкой версией себя?

Вместо чтения я все перечитываю одни и те же строки, потому что не могу сосредоточиться ни на чем, кроме воспоминаний о прошлом вечере, обо мне и Риде там, в лабиринте.

Я помню, как мой разум продумывал десятки альтернативных версий.

И в каждой из этих альтернативных версий на нас с Ридом оставалось все меньше и меньше одежды.

Среди советов Гвенды было не влюбляться.

Я и не влюбилась.

По крайней мере, мне так кажется.

– Что ты читаешь?

Это голос Рида. Поднимаю голову, прикрывая глаза рукой от солнца, и вижу, что он выглядывает из окна своего кабинета, опираясь локтями о подоконник.

– «Пирата»[33], – отвечаю я, показывая обложку. – А ты что делаешь взаперти в такой прекрасный солнечный день? Можешь спуститься и составить мне компанию.

– Мог бы. Но вид отсюда лучше. – И, как будто мне нужно объяснение, переводит взгляд с моего лица на нижнюю часть моего тела.

В уединении сада я чувствую себя в безопасности, так что сделала то, что обычно делала в будущем, в Гайд-парке: сняла обувь, чулки и подобрала подол выше колен, чтобы впитать как можно больше витамина D.

– И как долго ты подглядываешь?

Хитрая улыбка Рида уже служит ответом:

– Достаточно, чтобы нарисовать твой портрет. Обычно ты и двух минут не можешь просидеть молча и неподвижно, так что я воспользовался случаем.

Я уже собираюсь спросить, зачем ему мой портрет, и тут замечаю пузатую фигуру, стучащую в окно гостиной, которое как раз выходит в сад.

Это дядя Элджернон, весь побагровевший, в ярости смотрит на меня.

Упс, возможно, я злоупотребила кажущейся уединенностью сада. Но я-то думала, он еще в постели.

Машу Риду рукой, чтобы он спрятался:

– Отойди от окна, пока дядя тебя не увидел.

Встаю со скамейки, на которой отдыхала, опускаю подол платья, снова надеваю туфли и направляюсь домой, где дядя продолжает бушевать.

Открываю стеклянную дверь и застываю на месте, когда дядя Элджернон хватает меня за руки и падает на колени.

Он весь посинел, глаза его распахнуты, а рот широко открыт – но никаких звуков не раздается.

– Дядя! Что такое? Что случилось? – спрашиваю я, пытаясь удержать его, но в итоге оказываюсь на полу рядом с ним.

Он ничего не говорит, только лихорадочно дышит, а по подбородку начинает стекать липкая слюна.

Что это, инфаркт? Анафилактический шок? Не представляю, что с ним.

– Рид! – кричу я так громко, что начинает жечь горло. – Рид! Позови Азмаля, дяде плохо!

На мои крики прибегает дворецкий, единственный слуга, не захотевший пойти с остальными на открытие моста, тетя Кальпурния в пеньюаре и Арчи, вернувшийся домой на рассвете после долгой пирушки с Беннетом и до сих пор не проснувшийся.

Тетя в панике бросается к Элджернону:

– Дорогой, что с тобой? Поговори со мной!

– Тетя, он не может, – объясняю я.

К счастью, стук в дверь сообщает о прибытии Азмаля, который сразу же берет дело в свои руки. Рид тоже с ним, но он осмотрительно держится в стороне.

– Конечности одеревенели, – отмечает Азмаль, пытаясь разогнуть руки дяди, которые теперь кажутся сделанными из камня. – И он не следит глазами за моим пальцем, – продолжает он, водя указательным пальцем перед его лицом. – Он не дышит, потому что у него мышечный паралич.

– Паралич? – не понимаю я. – От чего?

– Яд, – коротко поясняет Азмаль. – Симптомы очень похожи на отравление аконитом.

Он достает из чемоданчика пузырек и пипеткой вливает дяде под язык щедрую порцию густой темной жидкости. А потом машет нам:

– Вам лучше отойти.

Через несколько секунд дядю Элджернона сотрясают сильные рвотные потуги.

Тетя в ужасе прижимается к груди Арчи.

– От аконита не существует иного противоядия, можно лишь попытаться удалить весь яд до того, как он попадет в кровь и достигнет сердца и легких, – объясняет Азмаль, который теперь держит запястье дяди Элджернона, считая пульс. – Если позволите, я проведу ему промывание желудка и дам немного экстракта белладонны для дезинтоксикации.

– Но он был здесь, дома, в безопасности, и только недавно проснулся, как он мог отравиться? – спрашивает тетя.

Азмаль смотрит на стол позади нас.

– Вы завтракали, мистер Элджернон? – спрашивает он моего дядю.

Тот, все еще задыхаясь, просто кивает.

– Что-то он все-таки съел, – предполагает Азмаль.

– Но наша кухарка сама все готовит, – возражает тетя. – А слуги едят все то же, что и мы.

– Все-все? – с подозрением уточняет Рид. – Мистер Элджернон, вы не могли бы показать, что вы попробовали?

Дядя ничего не говорит, только протягивает пухлую руку к тому концу стола, на котором стоят сладости. Ну конечно, дядя сладкоежка, было бы странно, если бы он сразу же наелся салатов.

Я дохожу до стола и по очереди указываю на каждое блюдо.

– Это? – показываю на пончик. Нет. – Вот это? – Но нет, не пирожные с кремом. – Миндаль в карамели? – пробую снова, указывая на одно из его любимых блюд. Снова нет. И тут вижу, что на подставке, куда Люси положила фиолетовые конфеты, не хватает трех штук.

– Дядя, ты ел фиолетовые конфеты?

Он обессиленно кивает.

– Черт, – бормочу себе под нос я, но Рид, стоящий рядом, слышит.

– Что такое?

– Эти конфеты не с нашей кухни, – поясняю я, взяв один из круглых шариков сахарной пасты. – Это подарок.

Рид хмурится, помрачнев:

– Подарок?

– Для меня.

32

Пока дядя в своей комнате «избавляется» от яда при помощи Азмаля, тети Кальпурнии и Арчи, я остаюсь в саду с Ридом, который, судя по всему, в ярости.

Но ярость эта контролируемая, он будто изо всех сил сдерживается, чтобы не взорваться.

Челюсти сжаты, дышит он тяжело, скрипит зубами и хрустит костяшками сжатых кулаков.

– Спасибо, что так быстро пришел, – благодарю его я.

– Это могла быть ты, – ледяным тоном сообщает он. – Кто бы тебе помог, раз вся семья в постели, а слуги на празднике? Что бы случилось?

– Не знаю.

– Ты бы умерла. – Он поворачивается ко мне, и в глазах его горит гнев. – Я бы сидел на другом конце сада, в нескольких метрах от тебя, и никак не смог бы тебе помочь.

– Ты не несешь ответственности за мою жизнь, – напоминаю ему я.

– Но она мне важнее собственной. – Ридлан подносит руку к моему лицу, касается щеки. Несмотря на теплый день, ладонь у него холодная. Я накрываю его руку своей, переплетая наши пальцы.

– Ничего же не произошло, к счастью, Азмаль спас моего дядю.

– Ты понимаешь или нет, что кто-то хотел убить тебя? – восклицает он. – И, когда он поймет, что ничего не получилось, он попытается еще раз?

– Тогда не оставляй меня одну.

И снова я осознаю, как близка была опасность, и вспоминаю совет Гвенды: «Не дай себя убить».

– Кто прислал тебе конфеты? – требовательно спрашивает он.

– В записке говорилось, что мистер Генри Джонс.

– А ты виделась вчера с этим Генри Джонсом?

Пожимаю плечами, не зная, что сказать:

– На каждом вечере меня знакомят по крайней мере с полдюжиной Генри. Это может быть кто угодно.

– Или это вымышленное имя, – предполагает Рид, расхаживая взад и вперед по тропинке. – Сначала нападение в тюрьме, теперь отравленные сладости: очевидно, кому-то мы нашим расследованием сильно мешаем.

– Раз мешаем, значит, мы на правильном пути, – замечаю я. – И еще мне кажется, что круг смыкается вокруг Аузонии: она ненавидела Эмили, у нее тайные отношения с Максимом, а прошлым вечером она поняла, что я была в лабиринте. Возможно, она пыталась заставить меня замолчать при помощи этих отравленных конфет. Вероломных, как и она сама. Мы близки к разгадке, Рид.

– Да, но какой ценой?

– Ты, случайно, не предлагаешь прекратить расследование? – спрашиваю я, боясь утвердительного ответа.

– Возможно, дальше мне стоит действовать самому.

– Даже речи быть не может, – возмущаюсь я.

– Леди Ребекка, – зовет меня Люси из французского окна гостиной.

Я жестом зову ее подойти, но ее взгляд, которым она окидывает сначала Рида, затем меня, полон упрека. Я уже знаю, что она хотела бы сказать: «Как так, наедине с мужчиной и без сопровождения?»

Но мы находимся в стенах дома, а пока что-то не становится всеобщим достоянием, неприличным оно тоже не считается.

– Я виделась с Тэмзин, помощницей кухарки у Дювилей, и мы обменялись парой слов, – сообщает она.

– Ты про Пенни, горничную Эмили? – уточняет Рид.

– Именно про нее, сэр Нокс, – подтверждает Люси. – Она действительно больше не работает в доме Дювилей, но ее не уволили.

– Мне все равно, ушла ли она сама или ее уволили, я хочу ее видеть, – возражаю я.

– Не думаю, что это так просто, леди Ребекка. Пенни сошла с ума от горя из-за исчезновения Эмили, поэтому ее поместили в больницу, – понизив голос, сообщает она. – В Бедлам.

Среда, 5 июня, 1816 год

33

– Можно ли навещать пациентов в Бетлемской королевской больнице? – спрашиваю я, и вся семья, собравшаяся во внутреннем дворике за чаем, вытаращивает глаза.

Дядя уже поправляется, это видно по вернувшемуся аппетиту, но сегодня у всех день отдыха от светских мероприятий, несмотря на то что сегодня среда и вечером состоится очередной бал в «Олмаке».

– Но, Ребекка, дорогая, что это вдруг тебе пришло в голову? – изумленно спрашивает тетя Кальпурния.

Быстро, придумай что-нибудь, ну же.

– А… э-э… Вы, тетя, так активно занимаетесь благотворительной деятельностью, и я действительно восхищаюсь тем, как у вас при нашем обеспеченном образе жизни получается думать о других и протягивать руку помощи нуждающимся. Я бы хотела последовать вашему примеру.

Тетя Кальпурния промокает губы салфеткой, стряхивая воображаемую крошку.

– Я забочусь о бедных пропащих девушках, нахожу им достойную жизнь, чтобы им не приходилось торговать своим телом. О несчастных душах в Бедламе заботится леди Селеста Мэндерли.

Это хорошие новости.

– А чем именно она занимается?

– Собирает домашнее белье, простыни, шторы или ненужные скатерти у тех, кто может позволить себе новые к каждому сезону, и делает из них одежду для больных, одеяла, тряпичных кукол…

– В Бедламе есть и дети? – с любопытством спрашиваю я.

– О, множество! – вмешивается в разговор дядя. – Когда больница еще была открыта для посещений, мы ездили туда по воскресеньям, посмотреть на больных. Это называли «Театром безумия». Помню, там был ребенок, который лазил по стенам как обезьяна, еще один с головой размером с арбуз, и ему, чтобы держать голову ровно, приходилось цеплять ее за цепь, свисающую с потолка…

– Элджернон, – укоряет его тетя. – Не за едой.

– Там была не столько психиатрическая больница, сколько цирк уродов, – заключает мой кузен. – А теперь это просто место, забытое богом и людьми.

– Я поняла, – перебиваю его я, чтобы не слышать, что дальше. – В моем гардеробе полно платьев, которые я уже не ношу, а из ателье миссис Триод все приносят и приносят новые. Думаю, отнесу какие-нибудь Селесте.

– Если ты их уже отложила, можешь отнести прямо сегодня. Селеста посещает Бедлам каждую среду и пятницу.

Идеально! Чем раньше, тем лучше.

К счастью, в этот момент приходит Азмаль проверить состояние дяди, и через него я передаю сообщение Риду.

После полудня я добираюсь до дома Мэндерли, и леди Селеста принимает меня очень тепло:

– Я так рада, что ты решила присоединиться к нашему благотворительному обществу! Из всех я самая младшая. Знаешь, всегда чувствую некоторое осуждение от них, ветеранов, – говорит она, приглашая устроиться в гостиной.

– Буду откровенна, Селеста: благотворительность – лишь предлог, – сразу признаюсь я.

– Предлог для чего? – в замешательстве уточняет она.

– Так как ты доверилась мне, я доверюсь тебе, и то, что я тебе расскажу, не должно выйти за пределы гостиной, – предупреждаю ее я. – Я расследую смерть Эмили. Все было совсем не так, как писали в газетах и как утверждает ее семья, чтобы замять скандал.

– Но, Ребекка, тебе не кажется, что это не очень благоразумно? Если герцог Уиндэм узнает, ему может не понравиться…

– У Уиндэма нет права голоса в том, что касается моей жизни. Во всяком случае, пока.

– Почему тебя так интересует Бедлам?

– Пенни, личную горничную Эмили, отправили туда: говорят, она сошла с ума, но я больше не верю тому, что слышу.

– И ты хотела бы поехать со мной, – догадывается Селеста.

– Сегодня, если возможно.

– Вообще-то я мало что собрала за эти дни и, скорее всего, поеду один раз, в пятницу.

– Об этом я уже позаботилась, – сообщаю я. – Освободила чердак тети от всего старого текстиля, который нашла. Простыней хватит на все кровати больницы.

– В таком случае поехали, – вздыхает Селеста. – Но предупреждаю, зрелище предстоит не самое приятное. Оно может… шокировать.

Мы выходим из гостиной на улицу, где уже ждет мой экипаж.

– Я побывала в худшей таверне Саутворка и в тюремных камерах Ньюгейта, едва ли что-то может шокировать меня сильнее.

– Притворюсь, что ничего не слышала, – решает она.

– И, Селеста, еще кое-что: мы будем не одни, – предупреждаю ее я. – С нами поедет еще один человек, который помогает мне в расследовании.

– Кто же?

– Сэр Ридлан Нокс.

В ее взгляде читается легкий упрек:

– С моей стороны было бы разумнее не потакать тебе.

– Никаких проблем не будет, – успокаиваю ее я. – Рид не из тех, кто болтает.

– Он умеет себя держать, но достойным человеком его не назовешь – и в обществе с ним не появишься.

– Он никоим образом не окажется рядом с тобой.

Она качает головой.

– Я имела в виду тебя, – замечает она. – Тебе повезло, что моя жизнь так скучна. Иногда мне сложно поверить, что в двадцать два года я день за днем провожу совершенно одинаково, без каких-либо неожиданностей или чего-то нового. – И хотя Селеста говорит с улыбкой, в ее словах слышна горечь. – Иногда я думаю, что лучше бы мне умереть.

– Есть и другие варианты, – замечаю я.

– Какие? – скептично смотрит на меня она.

– Ну, ты могла бы остаться вдовой, – выпаливаю я.

– Не знаю, повезет ли мне настолько.

Экипаж проезжает через Темзу и довозит нас до Ламбета – все, что должно быть скрыто от взглядов благовоспитанного Лондона, тщательно прячут на южном берегу реки – и останавливается за высокими воротами Бетлемской королевской больницы, где нас уже ждет не только Ридлан, но и Азмаль.

При виде его на лице Селесты появляется едва уловимое выражение удивления, ее взгляд проясняется, как будто еще две минуты назад это не она сокрушалась о наших спутниках.

– Я подумал, что только он сможет оценить состояние Пенни, – объясняет Рид. – Азмаль Аль-Саиди – мой личный врач, леди Селеста.

Азмаль приветственно склоняется перед ней, и Селеста отвечает, что в формальностях нет необходимости, и тепло улыбается ему. Азмаль в ответ застенчиво опускает взгляд.

Азмаль примерно одного возраста с Ридом, ему около тридцати, густые черные волосы волнами обрамляют загорелое лицо. Несмотря на резкие черты, длинные темные ресницы придают взгляду глубокую нежность. Нежность, которой, и я готова дать руку на отсечение, в жизни Селесты как раз не хватает.

В отличие от уверенного и нахального Рида, который улыбается дерзко и вообще выглядит как человек, который никому не позволит встать у него на пути, у Азмаля всегда безмятежный вид, спокойный и ласковый голос, и ведет он себя сдержанно и элегантно.

Рид излучает харизму, а Азмаль – элегантность. Его красота не такая впечатляющая, но его, несомненно, тоже сложно забыть.

В более юном возрасте я бы увидела в нем Зейна Малика, до того как он ушел из группы One Direction.

Не знаю, кого видит в нем Селеста, но смотрит она на него, явно позабыв обо всем на свете, так что мне приходится напоминать, зачем мы здесь. Да, Селеста в будущем точно была бы фанаткой Зейна.

– Идем? Мы не можем терять ни минуты, – тороплю ее я. – Рид, Азмаль, а вы возьмите корзинки с тканью для больницы.

– Пожалуйста и спасибо, – саркастично добавляет Рид.

– Пожалуйста и спасибо. Ну же, берите корзинки!

Селеста показывает дорогу, рядом с ней идет Азмаль, а мы с Ридом следом.

Я с любопытством разглядываю громадное здание, которое, по моему опыту, можно легко принять за штаб-квартиру организации, посольство или министерство, с длинным фасадом в стиле неоклассицизма, колоннами и сложным треугольным фронтоном.

В Лондоне будущего этого здания больше нет, как и многих других.

Смотрю на прекрасные сады вокруг, за которыми явно хорошо ухаживают, чистые, только что отштукатуренные стены, сияющие под ярким солнцем, и кажется невероятным, что внутри царит такое отчаяние.

Нас дружелюбно приветствуют служащие больницы, потому что хорошо знают Селесту.

– Женское отделение в западном крыле, – показывает она. – Но мне сказали, что Пенни в подвале.

– Подвале?

– Там они держат буйных пациентов. Им не дают спать на матрасах, вонь была бы невыносимой. Вместо этого у них соломенные подстилки, которые меняют, – бесстрастно объясняет она. – Иногда.

Соломенные подстилки, как у животных. Хотя даже с животными обращаются лучше, потому что они чего-то да стоят, и никакой крестьянин не захочет потерять корову или лошадь.

Когда мы входим в крыло пациентов, меня будто поглощает тьма. Несмотря на то что здание новое, стены покрыты плесенью, воздух влажный и затхлый. Чем ниже мы спускаемся по лестнице, тем отчетливее кажется, что мы попали в ад.

Из «камер» доносятся душераздирающие вопли, плач, леденящее кровь монотонное пение.

У некоторых открыты двери, я вижу, что люди внутри связаны, побриты и извиваются на полу.

Две медсестры силой тащат девочку лет пятнадцати, которая отчаянно рыдает – изо рта у нее капает кровь.

– Это Этель, – говорит Селеста. – Ей вырвали зубы, потому что она кусается.

Я с трудом сглатываю, горло сжимается.

В другой комнате женщину, которая напоминает тетю Кальпурнию, погружают в ванну, над которой поднимается пар.

– Кислотные ванны как лекарство от безумия, – снова поясняет Селеста.

На скамейке неподвижно сидит молодая девушка с потухшим взглядом; она похожа на восковую статую. Селеста подходит к ней, садится рядом и достает из корзины, которую несет Азмаль, тряпичного медвежонка.

– Привет, Нэнси, смотри, что я тебе принесла.

Девушка недоверчиво смотрит на игрушку, затем берет и прижимает к груди, но ничего не говорит.

– Она не понимает слов, родилась с деменцией. – говорит Селеста. Ее привезли в Бедлам, когда ей было шесть лет. Сегодня она спокойна, но иногда подвержена внезапным припадкам, и ее нужно удерживать.

– Она провела здесь большую часть своей жизни?

Селеста берет гребень и расчесывает медно-рыжие волосы девушки, длиной чуть больше пяди, подстриженные кое-как.

– Я тебя причешу, и ты станешь такой красивой, Нэнси.

Нэнси продолжает смотреть в пустоту. И только когда она кладет медвежонка на скамейку, я замечаю, что живот у нее неестественно выпирает. Точнее, естественно – для пятого месяца беременности, а не для молодой девушки.

– Селеста, но она… – Я заставляю себя произнести это вслух: – Беременна?

Селеста, молча погладив девушку по щеке, кивает.

– Как это возможно? – спрашиваю я и уже боюсь ответа.

– Ты не хочешь этого знать, Ребекка. – Селеста встает и берет меня за руку. – Я предупреждала тебя, то, что ты увидишь, тебе не понравится.

Поскольку все пациенты здесь – женщины, круг подозреваемых сужается до врачей и их помощников.

Селеста права, Бедлам хуже Ньюгейта. Здесь мучают и унижают беспомощных людей, которые не имеют собственной воли, а им всего лишь нужна защита и тепло.

По коридору ходит туда и обратно женщина, толкая перед собой детскую коляску, – судя по всему, сексуальное насилие над пациентами является нормой.

– Доброе утро, Глэдис, – останавливается рядом с ней Селеста. – Как себя чувствует маленький Тимоти?

– У нас была трудная ночь, – отвечает женщина, поправляя покрывальце. – Колики мучают без конца.

– Надеюсь, сегодня ночь пройдет лучше. Смотри, у меня для него подарок, – говорит Селеста, сделав Азмалю знак подойти. Из плетеной корзинки она достает голубой чепчик.

– Вижу, дорогая, вы сегодня не одна. – Глэдис, похоже, вполне в здравом уме, и мне интересно, почему она здесь.

– Это мои друзья, они помогают мне с благотворительностью. Леди Ребекка – кузина маркиза Леннокса, а это сэр Нокс и его личный врач, – представляет нас она.

– Иди сюда, дорогой, поздороваемся с нашими друзьями, – обращается Глэдис к ребенку, наклонившись и беря на руки сверток. Она поворачивается к нам. – Скажи «привет»!

Тимоти – это фарфоровая кукла без одного глаза.

Отчаяние внутри меня превращается в черную дыру. К счастью, Рид стоит позади и крепко сжимает мои предплечья, не давая упасть.

Сейчас один из тех моментов, когда я бы воспользовалась ингалятором, но я понимаю, что не задыхаюсь, – удушья нет, ничего такого. И в другие моменты крайнего потрясения, в таверне в Саутворке, в тюрьме, когда на нас напали или когда моего дядю отравили, мне и в голову не приходило искать ингалятор. Но все эти разы со мной был Рид.

И теперь у меня возникает сомнение: что, Рид теперь мой новый ингалятор – или лекарство мне в принципе не было так уж нужно?

Психолог, у которого я наблюдалась после смерти родителей, сказал, что я создаю фобии, таким образом защищаясь от неожиданностей, потому что страх – это форма контроля. Психосоматическая астма – таков был диагноз. Я решила, что психолог ничего не понимает, и перестала ходить на приемы.

И вот сейчас, в 1816 году, я делаю то, что в будущем никогда бы не сделала, и с энтузиазмом, о наличии которого не подозревала.

Пока я вдыхаю и выдыхаю без каких-либо затруднений, Селеста тем временем надевает чепчик на Тимоти, а Глэдис умиленно за ними наблюдает.

– Чтобы избавиться от колик, можете делать ему массаж живота, – говорит ей Азмаль. – Я покажу.

Глэдис протягивает ему куклу, которую Азмаль берет как настоящего ребенка и показывает, как массировать живот.

– По часовой стрелке, вот так. – От сострадания Селесты и нежности Азмаля у меня сжимается сердце, а к глазам подступают слезы.

Глэдис кладет куклу обратно в коляску и, попрощавшись с нами, вновь начинает ходить туда и обратно по коридору, напевая колыбельную.

– Ее сын Тимоти умер, когда ему и двух месяцев не было, от заболевания дыхательных путей. Глэдис пыталась покончить с собой, – шепотом рассказывает Селеста, идя дальше. Потом указывает на одну из последних «комнат» в коридоре. – Как мне сказали, Пенни должна быть там.

После всего, что я видела, мне уже страшно заглядывать туда, где может ждать еще больший ужас.

Селеста стучит в приоткрытую дверь и жестом приглашает нас войти.

На пороге мы сталкиваемся со служанкой, которая уносит миску с остатками каши.

– Как она? – спрашивает Селеста.

– Как и прежде, но сегодня хотя бы не кричит. Видимо, голос потеряла.

– Это ее еда? – спрашивает Рид, кивая на миску.

– Она и так почти ничего не ест, – отвечает женщина, пожав плечами, а потом с подозрением смотрит на наши корзинки: – Не давайте ей никаких острых и режущих предметов. – И уходит, оставив нас в ужасно душной комнатушке.

Пенни, босая, сидит на деревянной койке с соломенной подстилкой и плетет что-то из торчащих соломинок.

В ногах у нее лежит бумажный пакет с окислившимися дольками яблока, к которым она даже не прикасается.

Пара печальных слезящихся глаз по очереди оглядывает каждого из нас, и когда ее взгляд останавливается на мне, мы все замираем в изумлении, потому что она бросается ко мне, обхватывает руками за шею, издавая непонятные гортанные звуки.

– Я не понимаю, – в замешательстве говорю я, а она продолжает обнимать меня и что-то бубнить. – Я не понимаю, – повторяю я и оборачиваюсь к Селесте за помощью.

Селеста в ответ изумленно смотрит на меня:

– Конечно, не понимаешь. Пенни глухонемая.

34

– Глухонемая?! – восклицаю я растерянно. Человек, чья помощь нам просто необходима, глухонемой.

Но Пенни, похоже, я зачем-то нужна, потому что вместо того, чтобы обнять, она в прямом смысле виснет у меня на шее.

Пенни маленькая, сантиметров на двадцать ниже меня, и такая худенькая, что я боюсь сломать ей что-то, просто прикоснувшись.

Она издает какие-то звуки, которые я никак не могу разобрать.

– Э-э-и, э-э-и. И-и-а. – И слезы текут у нее по лицу.

Я отступаю назад, чтобы осмотреть ее, но она падает на землю.

– Она прикована, – замечает Рид, указав на цепь, которая крепится к стене и обхватывает Пенни за лодыжку.

– И-и-а. И-и-а. – Пенни сотрясается от судорожных рыданий и тянет меня за подол платья. Я опускаюсь рядом с ней на колени.

– Она как будто ждала тебя, – произносит Рид.

– Откуда я могла узнать, что она здесь? – спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

Азмаль опускается на колени рядом со мной и бережно обхватывает лицо Пенни ладонями, успокаивающе улыбаясь.

– Ты сможешь читать по губам, если я буду говорить медленно? – спрашивает он. – Кивни, если ты меня понимаешь.

Пенни кивает, хватая ртом воздух.

– Сейчас я попрошу тебя сделать кое-что. Мне нужно оценить твое психическое и физическое состояние, хорошо?

Пенни снова кивает.

Азмаль водит указательным пальцем перед ее лицом, проверяет рефлексы и просит выполнить несколько простых упражнений.

– Судя по тому, что я вижу, Пенни в здравом уме и полностью владеет собой, – подтверждает Азмаль.

– Мы пытаемся выяснить, что случилось с Эмили. Ты знаешь? – спрашиваю ее я.

Пенни снова кивает, и в ее серых глазах появляются слезы. Она судорожно жестикулирует, и я смотрю на Рида:

– Бенджамин был прав, Пенни может нам помочь… но если она не может говорить, как мы узнаем, что произошло?

Рид тоже опускается на колени:

– Писать умеешь?

Пенни печально качает головой.

У меня столько вопросов к ней, но тут нас окликает санитар и сообщает, что часы посещения закончились.

Пенни в отчаянии хватается за меня.

– Мы вернемся, – успокаиваю ее я.

Но Пенни начинает взволнованно шагать по камере, как будто пытается найти способ что-то нам сказать, но мы не понимаем что.

Правой рукой она показывает, как будто пишет.

– Хочешь, чтобы мы научили тебя писать? – спрашиваю я.

Она мотает головой, затем указывает на Селесту, потом знаками показывает, как будто пишет, и указывает на меня. Снова как будто пишет и снова указывает на Селесту.

– Мы с Селестой должны написать? – еще более озадаченно спрашиваю я.

– И-и-а! – кричит она. Показывает на меня, потом пишет в воздухе и снова кричит: – И-и-а!

Идет к своей подстилке, берет бумажный кулек с ломтиками яблок, выбрасывает их, жестами показывает, будто пишет на обертке, складывает втрое и протягивает мне.

Я умоляюще смотрю на Селесту, Азмаля и Рида, но у них, похоже, тоже никаких идей нет.

– Я не понимаю, что должна сделать, – в отчаянии восклицаю я.

– И-и-а, – повторяет она, показывая, что пишет, складывает лист бумаги и протягивает мне, уже не в силах сдержать разочарование.

– Ну-ка хватит кричать, – вмешивается «санитар» – если так можно назвать этих циничных тюремщиков. К нему присоединяется еще один. – Пожалуй, охладим твой пыл ледяной ванной.

Они снимают с Пенни цепь и вытаскивают из камеры, а она извивается, пытаясь вырваться ко мне.

– Самый важный человек в этом деле не может нам помочь, – отмечает Рид.

– Я чувствую себя беспомощной. – Голос у меня дрожит. – Бесполезной! – кричу я, заливаясь слезами. Жуткая дурнота, преследовавшая меня с тех пор, как я вошла в Бедлам, нарастает с каждой минутой, как снежный ком, и вот-вот раздавит меня. Ингалятор мне не нужен, но меня трясет от нахлынувшего ужаса.

– Никто не сможет сказать, что ты сделала недостаточно. – Селеста обнимает меня, и обоняние, уже привыкшее к запаху плесени и грязи, ощущает аромат ее нежных духов. – А теперь идем. Меня в первый раз тоже это потрясло.

Я очень рада, что сегодня вечером не нужно идти на еженедельный бал в «Олмаке», потому что у меня нет ни сил, ни энергии. Я принимаю долгую ванну, энергично растираясь, пытаясь смыть с себя грязь, которую чувствую на коже, но не получается.

Это не грязь, а чувство беспомощности. Невинные жизни, которые можно было бы спасти и о которых теперь никто не вспомнит: Эмили, Бенджамин Харлоу, Пенни.

Что-то их связывает, я чувствую, что близка к этому чему-то и в то же время очень далека.

Меня разрывает между инстинктивной потребностью вернуться в свое будущее, в котором хотя и есть свои недостатки, но, по крайней мере, есть также и попытки признать равные права для всех, и многое уже было достигнуто. Но также мне необходимо остаться в 1816 году, дать возможность быть услышанными тем, кого не слышат, и помочь узнать правду.

И, хотя я не могу в этом признаться даже себе, в будущем нет Рида. А видеть его рядом мне очень хочется.

– Осторожнее, – укоряет меня Люси. – Вы как будто кожу с себя содрать хотите!

– Ты знаешь, какие страдания испытывают пациенты Бедлама, Люси? – яростно фыркаю я. – Они обжигают их кислотой, вырывают им зубы…

– Вам не стоило туда ходить, – отвечает она, передавая мне нагретое у камина полотенце. – Там обитают несчастные души, никому больше в этом мире не нужные. И все же в Уайтчапеле есть люди настолько бедные, что они притворяются сумасшедшими, лишь бы попасть в Бедлам – так у них будет крыша над головой и еда каждый день.

– Я никогда не забуду то, что видела. – Сердце сжимается в груди. – Я бы хотела забыть, но это означало бы просто пройти мимо.

– Вы и так много делаете, леди Ребекка, – успокаивает меня она, расчесывая мне волосы, когда я уже надела ночную рубашку. Хотя днем становится теплее, ночь снова приносит холод, так что я быстро забираюсь в кровать.

– Можно войти? – громогласно спрашивает дядя Элджернон. Не представляю, зачем он мог прийти, он никогда так не делал.

– Да, дядя, я уже легла.

Сперва появляется его выдающийся живот, и только затем, покачиваясь, входит он сам. Дядя Элджернон и сам уже в халате, а в руке у него тарелочка с куском торта. Видимо, без ночного перекуса дядя не может.

– Я заметил, что ты за ужином была сама не своя. И пары слов не сказала – очень странно для такой болтушки, как ты. Да и еду только размазывала по тарелке, ни кусочка не съела.

– Не было аппетита.

– Я принес тебе торт, – сообщает он, пристраивая тарелку мне на тумбочку. – Вдруг проголодаешься.

Этот поступок меня удивляет, дядя к таким душевным порывам не склонен.

– У меня желудок свело.

– Так он же не для желудка! Шоколадный торт, он для головы.

Редкий случай, когда дядя Элджернон прав. Он не может этого знать, но сладкое вызывает выброс дофамина, гормона счастья.

– Может, попозже, спасибо. – Дядя Элджернон впервые проявил заботу по отношению ко мне, и кто бы мог подумать, что он предпочтет выразить ее не словами, а тортом.

Удовлетворенный, дядя кивает и направляется к двери.

– До завтра, Ребекка.

Люси выходит следом за ним.

– Доброй ночи, леди Ребекка.

– Только не гаси свет! – прошу я. – Не сегодня. – Мне страшно остаться в темноте и заново переживать все ужасы этого дня.

Пару часов я кручусь в кровати, сажусь, взбиваю подушки, ложусь снова, затем встаю, хожу по комнате, снова ложусь, потом сажусь за письменный стол и пытаюсь изгнать демонов Бедлама, записывая все, что пережила днем, – еще один набросок, который я добавлю в диссертацию. Потом снова меряю шагами комнату, но спать так и не хочется.

Дом давно погрузился в тишину, уже глубокая ночь, и тут я слышу тихий «тук-тук-тук» по стеклу одного из окон.

Подхожу, а там, у подоконника, стоит Рид.

35

Открываю задвижку, поднимаю створку окна, и он просовывает голову в комнату.

– Работает и в обратную сторону, – негромко замечает он, и в этом полушепоте тембр его голоса кажется еще теплее.

– Ты не спишь?

– Собирался спросить тебя о том же. – Он перекидывает ногу через подоконник: – Можно войти?

– При условии, что не будешь шуметь.

– Совет бесполезный, как правило, шумишь из нас двоих ты. – Рид спрыгивает в комнату и, присев перед камином, уже потухшим, шевелит угли. – Я сидел в кабинете и заметил, что свет в твоей комнате так и не погас.

– А обычно ты замечаешь, когда я задуваю свечи?

– Это моя обязанность – замечать все, иначе я бы не достиг таких высот.

– В пиратстве?

– В том числе. – Рид делает несколько кругов по комнате, внимательно все рассматривая. – Я видел, как ты не находишь себе места, точно неупокоенная душа, и подумал, в порядке ли ты.

Я снова забираюсь на кровать, поджав колени и обняв их руками.

– Не могу уснуть. В ушах так и звучит колыбельная, которую Глэдис пела кукле, а стоит мне закрыть глаза, как я вижу ту беременную девушку, потом девушку без зубов, связанную Пенни… Они оставили слишком глубокий след в памяти.

– Понимаю, я чувствую то же самое.

– И я все думаю о том, что твой брат хотел закрыть тебя там. – Голос прерывается даже от одной этой мысли. – Что бы с тобой стало? Тебе ведь было всего двенадцать лет.

Он садится рядом со мной, и матрас прогибается под его весом.

– Судьба была великодушна и подарила мне жизнь даже лучше той, которую я вел бы, оставшись дома с семьей.

– То место может свести с ума и совершенно нормальных людей.

– Ты из тех, кто несет на себе тяжесть страданий всего мира? Это делает тебе честь, но и причиняет боль.

– Я знаю, но я же не сама так захотела.

– А это ты на тумбочке держишь на случай, если проголодаешься во сне? – спрашивает он, указав на торт.

– Его принес дядя. Я не ужинала, и он решил оставить мне десерт.

– Выглядит вкусно, – замечает он, беря блюдце в руки. – Не отравлен же?

– По моим оценкам, дядя Элджернон съел не меньше трех кусков, и пару часов назад выглядел крайне довольным.

– Не будешь против, если его съем я?

– На здоровье.

Рид берет вилочку и с жадностью начинает есть. На его лице появляется выражение полного восторга, и он даже стонет от удовольствия.

Если бы я не видела, чем вызвана такая реакция, звуки можно было бы счесть двусмысленными.

– Вкуснее торта мне пробовать не доводилось, – сообщает он, слизывая крошки с верхней губы. – Хотя бы кусочек попробуй.

– Не хочется.

Он подносит тарелку ко мне:

– Я настаиваю.

– Ну правда, ты и сам прекрасно доешь.

Рид отламывает огромный кусок и подносит вилку к моему рту:

– Скажи «А-а-а».

– Ты пытаешься меня накормить? Серьезно?

– Всего кусочек. – Он смотрит на меня с улыбкой, которая впервые не кажется ни насмешливой, ни дерзкой. Улыбкой, которая отражается у него в глазах, – искренней, сердечной. Она прекрасна.

В том, что он красив, я никогда не сомневалась, но таким я его еще никогда не видела.

Его обаяние прежде граничило с резкостью и язвительностью, с высокомерным выражением лица; а к такому откровению я была не готова. Рид… я не могу его описать, у меня просто перехватывает дыхание.

Я начинаю думать, что такого просто не может быть, что это все плод моего воображения.

– На случай если ты еще не поняла, я не из тех, кто сдается, – сообщает он, снова поднося вилку к моим губам. На таком расстоянии аромат шоколада щекочет ноздри, дразня нейрорецепторы, которые с нетерпением ждут обещанного прилива дофамина.

– Окей, – сдаюсь я, открывая рот.

Рид протягивает мне кусочек:

– Вот и умница.

Вкусно. Миссис Брай – королева выпечки, а от этого торта можно упасть в обморок. Конечно, никто в 1816 году и не слышал о холестерине, сливочное масло – основной ингредиент этого торта, но он тает во рту и будто обнимает душу.

Он смотрит на меня, приподняв бровь:

– Ну как?

– Божественно.

– А теперь мне придется спросить: что, черт возьми, означает «окей»? Ты это не первый раз говоришь.

Э-э… и как мне теперь объяснить ему, что это выражение появится во время мировой войны[34], которая разразится через сто с лишним лет?

– Оно означает согласие, это такое выражение, – уклончиво отвечаю я.

– Об этом я примерно и сам догадался, но не понимаю, откуда оно.

– Когда я жила с родителями, у меня была горничная из Шотландии. – Я почти слышу хруст соломинки, за которую цепляюсь.

– Моя мать из Эдинбурга, но я никогда не слышал этого «окей», – отвечает он.

– Это диалект с островов, – увиливаю я. – Можно мне еще кусочек торта?

– Ты же не хотела, – подшучивает он, снова протягивая мне вилку. – Один тебе, один мне?

– Один тебе, два мне, – не соглашаюсь я.

– Жадина.

– Я не ужинала.

Мы по очереди доедаем сладкое до последней крошечки, но мне мало, и я провожу пальцем по озерцу глазури на тарелке и облизываю его, не в силах стряхнуть охватившее меня сахарное безумие.

Рид тянется ко мне, приподнимает мой подбородок, ласково касается пальцем моих губ.

– Ты испачкалась, – шепчет он, обводя контур моего рта.

Мне становится жарко, и вовсе не от огня в камине.

– Не хочешь попробовать поспать?

Я киваю. Устраиваюсь на кровати, Рид поправляет мне одеяло.

– Спокойной ночи, Ребекка.

– Могу я тебя кое о чем попросить?

– Конечно.

– Останешься со мной, пока я не усну?

– Здесь, с тобой, в этой комнате?

– Здесь, в кровати, со мной.

36

– Если кто-то войдет, твоя репутация будет погублена навсегда, – напоминает он, снимая сапоги.

– Никто не войдет. Все слишком уважают мое личное пространство и не беспокоят, когда я ухожу в свою комнату.

Он растягивается на кровати рядом со мной, и матрас проседает под его весом.

– У меня кровать больше, – замечает он.

– Твоя предназначена для двоих, моя – нет.

Мне нравится его низкий хриплый смех, так похожий на мурлыканье кота.

– И все же, когда делишь с кем-то постель, чем вы ближе, тем лучше.

– Тебе удобно?

– Признаться, не очень.

– Возможно, нам стоит поменять позу, – предлагаю я.

– Почему в моих мыслях эта фраза звучит как предложение?

– Потому что ты видишь намеки даже там, где их нет. – Я поворачиваюсь на левый бок, спиной к нему. – Повернись, как я.

– Как прикажете, леди Ребекка. – Он поворачивается, и моя спина оказывается прижатой к его груди.

– Я могу положить руку тебе под плечи? Не собираюсь тебя обнимать, просто чтобы было удобнее.

– Я не говорила, что ты не можешь обнять меня, Рид.

– Ну, если я могу двигаться, как хочу, тогда, думаю, сделаю и вот так. – Правой рукой он обнимает меня за талию так, что мы оказываемся прижаты, точно две ложки.

Мне нравится.

– Расскажи мне что-нибудь, – прошу я. – Что-нибудь хорошее, чтобы ненадолго забыть про все произошедшее сегодня.

– О чем тебе бы хотелось услышать?

– Ты путешествовал по всему миру, расскажи, что ты видел.

– Я путешествовал не ради удовольствия, но по долгу службы действительно оказывался в красивейших местах.

– Регент наградил тебя рыцарским званием, но ты так и не объяснил, за что.

– Мы с моим флотом перехватывали корабли с продовольствием и припасами на Адриатике до тысяча восемьсот четырнадцатого года. Венеция и ее верфи были важнейшим оплотом Наполеона, так он мог контролировать восточное Средиземноморье, от балканского побережья до Турции.

– Разве в этой части моря еще не было английского флота?

– Скажем так, проводились некие операции по «зачистке», которые лучше не связывать с Королевским флотом.

– Ты имеешь в виду секретные операции? – уточняю я.

– Ну, не совсем официальные, – уклончиво отвечает он. – Как и все те, что мне впоследствии поручала Корона. С тех пор и по сей день мое главное задание – следить за Наполеоном.

– Он же почти год как находится в ссылке на острове Святой Елены.

– Пока Наполеон жив, никто не может сказать, что войну мы действительно выиграли.

– Когда ты закончишь свои дела в Лондоне, то вернешься в море или останешься в городе? – Не знаю, почему меня разбирает такое любопытство. Мне должно быть все равно, но мысль о том, что он может скоро отправиться в плавание, меня огорчает.

– Я бы вернулся в Гибралтар. Ты когда-нибудь была там?

– Никогда. – Ни в этой жизни, ни в будущем.

– Это всего лишь морская крепость, но тебе бы она понравилась.

– А правда, что у тебя там целый мавританский дворец?

– Да. Но без гарема, если ты об этом собиралась спросить, – насмешливо отвечает он.

– Я не собиралась, – вру я. – Там красиво?

– Красиво – не передать словами. Дворец выложен белым камнем, настолько ярким, что в солнечные дни он ослепляет. Испанцы называют его La paloma bianca – «Белая голубка». Там множество террас, которые выступают из скалы точно крылья, а самая высокая башня тянется к небу, будто взлетая.

– Оттуда видно море? – спрашиваю я, пытаясь представить себе картину.

– Дворец окружен морем, его видно из любого окна, – шепчет он, и его дыхание щекочет ухо. – Сад – просто рай на земле, там много пальм, олив, жасмина и розовой акации – они пахнут так, что голова идет кругом. У англичан талант к обустройству садов, но этот создала рука Господа.

– И животные там есть?

– Павлины альбиносы, розовые фламинго и лебеди, которые купаются в фонтанах, а ночью дрозд-отшельник убаюкивает своим нежным пением.

– Мне бы хотелось увидеть «Белую голубку», – вздыхаю я, поддавшись очарованию.

– А мне хотелось бы тебя туда увезти. В замке есть лестница, ведущая глубоко вниз, и, спустившись по всем тысячам ступенек, ты оказываешься в морской пещере: небольшом потайном гроте, куда иначе попасть можно только по морю. Воды голубее не найти нигде. Мне бы хотелось искупаться там ночью с тобой, под взглядом одной лишь луны.

– Я думала, ты собирался помочь мне заснуть, – возражаю я.

– У меня не получается?

– Все было хорошо, пока ты не заговорил о совместном купании под луной, – замечаю я.

– Тебе бы не хотелось?

– Очень бы хотелось. Но, Рид, ты же не думаешь, что я смогу заснуть после картины, которую ты нарисовал.

– А я уже какое-то время об этом думаю.

– Что еще ты бы мне показал? – спрашиваю я; сердце колотится как сумасшедшее, дыхание прерывается.

– В гроте? – лукаво шепчет он.

– В Гибралтаре, – поправляю я.

– Мы бы переплыли пролив на лодке, я бы отвез тебя в Танжер, где мы прогулялись бы по древней Касбе. Я бы купил тебе все духи, что тебе понравятся, специи, самые яркие ткани для платьев, которые с удовольствием потом бы с тебя снял; потом мы бы заглянули в узкие переулочки между выкрашенными в голубой цвет домами и в конце дня наелись бы шебакии[35], а потом целовались бы, перемазанные медом, в тени парадных и зеленых дверей, где нас не увидит никто, кроме бродячих кошек… На «Сфинксе» я бы отвез тебя к любой точке горизонта, которую бы ты указала, Ребекка.

– «Сфинкс»? – непонимающе спрашиваю я.

– Корабль, который мне сейчас строят на верфи Портеров. Я решил назвать его «Сфинкс», а скульптуру на носу сделают по портрету, который я нарисовал, пока ты читала в саду.

Вот зачем ему это было нужно.

Рид опускает голову в изгиб между моей шеей и плечом, чуть сдвинув ночную рубашку, и глубоко вдыхает, как будто только этот воздух ему был нужен.

Он касается горячими губами местечка чуть ниже моего уха, и внутри меня все переворачивается, мурашки собираются внизу живота.

– Мой запах на тебе сводит меня с ума, Ребекка.

В порыве смелости я переворачиваюсь лицом к нему.

– Сегодня вечером не станешь требовать свой поцелуй?

Рид качает головой:

– Сейчас тебя мучают печальные мысли. Когда ты меня поцелуешь, я хочу, чтобы ты думала только обо мне.

– Я уже думаю о тебе. Ты первый, кого я ищу взглядом, войдя в любую комнату.

Рид ласково касается ладонью моей порозовевшей щеки.

– С таким, как я, ты рискуешь своей репутацией.

– Ради тебя ее потерять не жалко.

Мы соприкасаемся лбами, мой нос дотрагивается до его, наше дыхание смешивается, и уже близок тот поцелуй, который слишком долго ждал своего часа.

Я слегка наклоняю голову, ровно настолько, чтобы коснуться его губ.

– Нет, – шепчет Рид.

– Почему?

– Потому что я хочу не только поцеловать тебя, и все, черт побери! Я хочу раздеть тебя, касаться твоего тела, ощущать твои прикосновения, и, когда это произойдет, я хочу, чтобы мы были в таком месте, где ты сможешь кричать мое имя, пока хватит дыхания. – Рид переворачивается на спину и вздыхает, будто очень устал. – Сдерживать такое жгучее желание – будто терпеть огонь. И, что хуже всего, эта пытка мне безумно нравится.

– Хочешь уйти? – спрашиваю я, боясь его ответа.

– Я же пообещал, что останусь, пока ты не уснешь, разве не так?

Я киваю, больше ничего не говоря.

Рид притягивает меня к себе, обнимая, я кладу голову ему на грудь, а наши ноги переплетаются под покрывалом.

Он гладит меня по волосам, накручивая длинную прядь на пальцы.

– Я всегда все контролировал, но с тех пор, как узнал тебя, собственные мысли мне больше не подвластны.

Больше ни один из нас не произносит ни слова. Стук его сердца под ухом меня убаюкивает, и я засыпаю.

Четверг, 6 июня, 1816 год

37

– Добрый день, леди Ребекка, – будит меня звонкий голос Люси. – Миссис Брай приготовила сырное суфле, ваше любимое!

Запах масла и сыра наполняет комнату, пробуждая обоняние и остальные чувства.

– О, вы, как я вижу, съели шоколадный торт! Отличный знак, значит, к вам вернулся аппетит.

Шоколадный торт. Рид. В моей постели.

Я резко открываю глаза и подскакиваю, садясь на кровати, точно выпущенный из катапульты снаряд.

Его нет. Ни в моей кровати, ни где-либо еще.

Кто знает, когда он ушел.

Протираю глаза, щурясь от яркого света из окна, а Люси уже занимается обычными утренними делами.

Замечаю на соседней подушке бумажную лодочку. Кручу ее в руках, улыбаясь про себя, представляя, как Рид занимается оригами, пока я сплю. Внутри заметно пятнышко чернил, так что я ее разворачиваю.

«К любой точке на горизонте.

Р. Н.».

Сердце стучит так сильно, что я его чувствую везде: в горле, в глазах, в ушах…

Падаю обратно на подушки и ощущаю, что наволочка, на которой лежал Рид, пахнет им.

Улыбаюсь. Улыбаюсь и не могу этого скрыть.

– Рада видеть, что к вам вернулось ваше обычное хорошее расположение духа, леди Ребекка. Сон восстановил силы.

– Ты права, Люси. Я очень хорошо выспалась.

И пока она хлопочет, заправляя кровать, я подхожу к письменному столу, прячу сообщение Рида в секретере, где храню всю свою переписку: приглашения, благодарственные записки и письма Эмили, перевязанные ленточкой.

Письма Эмили.

Я вытаскиваю их и пролистываю одно за другим, замечая, что на некоторых есть рисунки, похожие на египетские иероглифы. Не на всех – только на последних.

И чем ближе дата, тем больше рисунков.

Кто бы стал тратить столько времени на украшения писем к подруге?

Конечно же, не молодая жена, которой предстоит управлять хозяйством и множеством слуг.

Однако мой разум, теперь более ясный и освободившийся от состояния ужаса, возвращается к Пенни – к тому, что она пыталась мне сказать.

Письма.

Письма, которые я получала.

Письма, которые мне кто-то посылал.

Письма, в которых Эмили хотела мне что-то рассказать.

Но она мертва, а ее глухонемая горничная в сумасшедшем доме; возможно, то, что она хотела мне рассказать, нельзя было не только сказать, но и тем более написать.

А что, если Эмили послала мне зашифрованные письма?

Весь день я изучаю письма Эмили, пытаясь определить шифр.

Мне бы хотелось попросить Рида помочь, но дома его не было, так что я увижу его только вечером, в Театре Его Величества, куда мы с Арчи и Беннет с женой отправляемся на премьеру оперы Моцарта «Так поступают все женщины».

Тетя осталась дома, помочь дяде, который, хотя уже и на пути к выздоровлению, все еще не готов к долгим вечерним мероприятиям.

Так что в нашей ложе освободилось место, и я убедила Арчи принять мое предложение и пригласить Рида в качестве благодарности за судьбоносное вмешательство и спасение дяди.

Если уж придется терпеть беседы с Мэри Энн, хотя бы смогу насладиться присутствием Рида.

Мы ждем в фойе театра – в этом центре светской жизни все собираются в ожидании, когда позовут в ложи.

Первой меня приветствует леди Сефтон, которая не скрывает восторга от приглашения Чарльза Резерфорда в его поместье.

– Считай, что ты уже помолвлена, – шепчет она мне на ухо. – Теперь предложение – чистая формальность.

– Думаю все же, что лучше подожду официального заявления, – пытаюсь охладить ее пыл я.

– Кольцо у вдовствующей герцогини. Он бы не стал представлять тебя ей, если бы не хотел заручиться ее согласием. Ясно же, что Резерфорд хочет взять тебя в жены.

– Осталось узнать, хочу ли я взять его в мужья, – загадочно откликаюсь я.

Леди Сефтон моего сарказма не замечает и коротко смеется, спрятавшись за веером.

– Ребекка, у тебя несравненное чувство юмора.

– У тебя будут красивые экипажи и новые платья по последней моде каждый сезон, и не придется, как мне, перешивать старые, потому что Беннет хочет снизить расходы, – с кислым видом замечает Мэри Энн. – Ты станешь давать приемы, появляться при дворе… Возможно, принцесса Шарлотта захочет взять тебя к себе фрейлиной.

– Ребекка, – войдя в фойе, с удивлением замечает Аузония. На платье у нее красуется брошь матери Эмили.

– Ты не ожидала меня увидеть?

– Вчера тебя не было на балу в «Олмаке», – с деланой невинностью отвечает она.

– Неужели достаточно пропустить один вечер и тебя вычеркивают из светской жизни? – подначиваю ее я. – Тебе бы понравилось, все внимание досталось бы тебе одной.

Она пожимает плечами:

– Я думала, тебе нездоровится, с тобой это в последнее время нередко случается.

– Думала или надеялась? – Эти отравленные конфеты – точно ее рук дело, и никто меня не переубедит. Конфеты, которые, кстати, прислали сразу после мероприятия в Воксхолл-Гарденз.

– К чему мне надеяться на твое нездоровье?

– О! Максим Дювиль только что прибыл, – замечаю я.

– Где?! – моментально вскидывается Аузония и вытягивает шею, оглядываясь, как ищейка.

– Ой, я ошиблась… просто кто-то похожий. Но к чему такое волнение? Аузония, ты его ждешь?

Она пронзает меня взглядом:

– С чего бы?

– Не знаю, – притворяюсь дурочкой я. – Ты мне скажи, как так, что, лишь услышав его имя, ты вся раскраснелась.

– Сегодня очень жарко, – отрезает она.

– Аузония, на улице дождь, – напоминаю я.

В этот момент, допив бренди, подходят Арчи и Беннет, к ним присоединяется Рид.

– Леди Ребекка, – приветствует он меня официальным поклоном, а потом незаметно для всех едва уловимо улыбается и подмигивает.

– Сэр Нокс, я рада, что вы приняли приглашение моего кузена, – говорю я в ответ, надеясь, что никто не заметит моего растерянного взгляда.

Не могу не думать о прошлой ночи, о себе, о нем в моей постели, о наших объятиях, о связавшем нас желании.

– Представление вот-вот начнется, – торопит нас Арчи.

Первый акт мне еще удается следить за сюжетом с должным вниманием, но вскоре после начала второго Беннет поднимается, сообщив, что неважно себя чувствует.

– Не стоило вообще сегодня выходить, но Мэри Энн не хотела пропустить премьеру. Мне лучше уйти, пока я не испортил всем вечер, – извиняется он, держась за свое кресло. Беннет и так выглядел бледным, но с каждой минутой ему как будто становится хуже.

– Как удивительно! – раздраженно фыркает его жена. – Чего только не выдумаешь, лишь бы не ходить на светские мероприятия!

Но, глядя на Беннета, я сомневаюсь, что он притворяется.

– Я могу послать к вам своего врача, прямо сегодня вечером, – предлагает Рид.

– Господи помилуй! – отказывается Мэри Энн. – Мы доверяем только доктору Уинслоу. И обращаемся только к нему.

– Уинслоу – мясник, напичкает тебя бесполезными лекарствами, тебе только хуже станет, – зло возражает Арчи.

– Он сказал, что мне делают хуже, чтобы потом стало лучше, – иронизирует над собой Беннет, хотя вид у него такой, будто он вот-вот упадет в обморок. – Лучше поеду.

– В следующий раз пойду одна, – ворчит его жена, не беспокоясь, слышим мы ее или нет.

Я не знаю их историю, но не сомневаюсь, что Беннет заслуживает жену получше.

– Я вас провожу, – решительно заявляет Арчи, тоже поднимаясь. Он, похоже, и правда очень обеспокоен, раз даже не задумался о том, что оставит меня с Ридом одну. – А… э-э, Ребекка… я скоро… Ты…

– Мы тут у всех на виду, в зале светло как днем, если тебя не будет пять минут, со мной ничего не случится, – заверяю его я. – И сэр Нокс уже несколько раз доказал нам свою добропорядочность, разве нет?

Арчи кивает и, поддерживая Беннета, выходит следом за его разозлившейся супругой. Мы с Ридом оказываемся вдвоем.

– Сегодня оставь окно открытым, – шепчу я. – Я приду.

– После представления у меня дела, – останавливает меня он. – Нам с Азмалем нужно кое с чем разобраться.

– Я, кажется, поняла, что хотела сказать Пенни вчера, – поясняю я. – Она имела в виду письма, которые посылала мне Эмили: уверена, там зашифровано какое-то сообщение, и мне нужна твоя помощь, чтобы его разгадать.

– Прекрасная догадка, и я с радостью тебе помогу, но дальше откладывать сегодняшний план нельзя. – Рид протягивает руку и гладит мои пальцы. – Кстати, о тайных посланиях: мое ты утром нашла?

– «К любой точке на горизонте», – отвечаю я. – Когда ты ушел?

– Незадолго до рассвета, как только услышал, что слуги встали.

Сжимаю губы, чтобы не улыбаться слишком широко.

– Получается, ты остался на всю ночь.

– Я хотел остаться до твоего пробуждения.

Наши пальцы переплетаются в бережной ласке. Мы касаемся друг друга по-разному: были и легкие прикосновения, и уверенные пожатия, и ласковые поглаживания – они говорят, когда слова не осмеливаются прозвучать вслух.

Поворачивается ручка двери, и в ложу входит помрачневший Арчи, а мы поспешно отодвигаемся – но не настолько быстро, чтобы он ничего не заметил.

Кузен бросает на меня свирепый взгляд, садится рядом, но все оставшееся время молчит.

И только когда мы приезжаем домой и я желаю ему доброй ночи, он соизволяет открыть рот, но голос его звучит властно и холодно:

– Нет, сперва я хочу с тобой поговорить. У себя в кабинете.

– Нельзя отложить до завтра? – спрашиваю я, торопясь застать Рида до того, как он уйдет с Азмалем.

– Сейчас.

38

Арчи садится за свой стол, точно профессор на экзамене.

– Что происходит между тобой и сэром Ридланом Ноксом?

– Ничего, – быстро отвечаю я. И это правда: между нами ничего не происходит. По крайней мере, пока.

– В самом деле? А я-то думал, что видел, как вы держались за руки в театре.

– Это ничего не значит, – настаиваю я, но уже не так уверенно.

Арчи с суровым видом поджимает губы – я никогда не видела, чтобы он так на меня смотрел.

– Лучше бы так и было, Ребекка.

– Лучше для кого? – отваживаюсь спросить я.

– Для кого? – У Арчи вырывается истерический смешок. – Для тебя! Для семьи! Для всех, что, черт возьми, за вопрос?

– Ничего не случилось, Арчи, – повторяю я.

– Знаешь, Ребекка… – Он поднимается из темно-зеленого кожаного кресла и направляется к книжным шкафам, откуда вытаскивает тяжелый том. – Я сожалею, что внушил тебе мысль о том, что у тебя больше свободы, чем дозволено, или что я буду снисходителен до такой степени, что забуду о своей роли опекуна. Что здесь написано? – спрашивает он, подсунув мне под нос страницу с гербом в красных, синих и золотых цветах и длинным списком под ним.

– Маркиз Леннокс, граф Килмора, виконт Брюстера и барон Менникомба, – послушно, точно ученица, читаю список я.

– Это все титулы, которые носил твой отец, одни из старейших в Соединенном Королевстве. – Арчи захлопывает книжищу. – И которые я после его смерти унаследовал, со всеми сопутствующими почестями и тяготами. Ты знаешь, что это означает?

Качаю головой. Его ледяной тон меня просто убивает.

– Что мой долг – обеспечить продолжение рода и линию наследования, а также позаботиться о том, чтобы и ты произвела на свет наследников, которые в случае моей преждевременной смерти унаследовали бы титул. Это значит, что твой брак должен быть с человеком равным или превосходящим нас по положению; а так как маркиз – достаточно высокий титул, то возможными супругами для тебя становятся либо маркизы, либо герцоги. Или принцы, на здоровье, но обычно они заняты устройством браков с другими королевскими домами Европы.

– Арчи, к чему ты клонишь?

– Чарльз Резерфорд, герцог Уиндэм, идеальный кандидат: кроме титула и владений он также не стар и обладает приятной наружностью. Я бы никогда не стал принуждать тебя к браку, как у Селесты Мэндерли, и тем не менее я обязан напомнить тебе о своих полномочиях как твоего опекуна.

– И твои полномочия как моего опекуна требуют, чтобы я отказалась от права влюбиться и вышла замуж за человека, которого ты для меня выбрал?

– У тебя есть право влюбиться в Резерфорда, – кратко отвечает он.

– А если мне нужен не Резерфорд?

– Можешь выбрать среди других претендентов, соответствующих нашему положению в обществе, но ты достаточно умна и сама понимаешь, что все они гораздо менее приятны или беднее его.

Этот вопрос не должен меня волновать, рано или поздно я вернусь в будущее – когда Гвенда высчитает точную дату, – но я не могу просто не обращать внимания.

– Если говорить о богатстве, то никого богаче Ридлана не найти, – заявляю я, вызывающе скрестив руки на груди. – Даже у Резерфорда не такое состояние.

– Ридлан? – Арчи насмешливо смотрит на меня. – Теперь мы его уже и по имени называем?

– Сэр Нокс, если хочешь.

– У него нет титула и чести, зато есть прошлое, запятнанное непростительными преступлениями, которые точно не стереть военными победами.

– Я думала, тебе он нравится, – возражаю я.

– Ну мне же за него не замуж выходить! Могу и проявить дружелюбие к соседу; могу считать его речь блестящей, отвечать взаимностью на добро и быть благодарным за услуги, оказанные его доктором, и время от времени делить досуг в «Уайтсе» или в театре, но это не делает из него достойного кандидата на твою руку.

– Почему? – выпаливаю я, и голос у меня дрожит.

– По той же причине, по которой я не могу поддаться зову сердца! – взрывается Арчи, стукнув кулаком по столу с такой силой, что перо в чернильнице подпрыгивает. – Я не могу, и ты не можешь, таковы правила игры, которые мы должны принять. Тебе нравится этот красивый дом, где стол ломится от блюд, нравятся шкафы с горой платьев, растопленные камины, экипаж, всегда готовый отвезти тебя куда угодно, нравится просыпаться без забот и думать только о том, почитать ли книгу или написать письмо? Что ж, чтобы продолжать жить так же, ты должна эти правила принять. В противном случае можешь наслаждаться всеми правами и свободами, но без крыши над головой, не зная, получится ли найти горячую еду или придется выливать ночные горшки за теми, кто эти правила соблюдает.

– Кого ты любишь и на ком не можешь жениться? – спрашиваю я, зная, что это заденет его за живое.

Арчи поворачивается ко мне спиной и смотрит во тьму окна; сейчас он в нескольких километрах от меня, и мои слова до него не доносятся.

– Не имеет значения, кого мы любим. Наша жизнь – не для любви. Мы – пэры королевства, и наша жизнь – это долг.

– Арчи, послушай меня, – прошу я.

– Благодари Небо, что сегодня вас увидел я, а не моя мать или какая-нибудь сплетница из «Олмака». Секрет умрет со мной, но больше не рискуй: когда Резерфорд попросит у меня твоей руки, я дам согласие. А теперь иди спать, мне больше нечего добавить.

Подхожу к двери.

– Я думала, ты другой, – огорченно замечаю я.

– Прости, что разочаровал.

Войдя в спальню, я даже не трачу времени на переодевания; достаю из секретера письма Эмили и сразу же вылезаю из окна, направляясь к дому Рида.

Оказавшись в кабинете, замечаю, что дверь в оружейную комнату открыта, а внутри уже он и Азмаль, вооруженные до зубов.

– Зачем столько оружия? – спрашиваю я, не тратя времени на приветствия.

– Как я тебе сказал сегодня в театре, у нас важное дело, – отвечает Рид. – И касается оно Бенджамина Харлоу.

– Харлоу? – растерянно переспрашиваю я. – А почему?

– Помнишь, как он сказал, что Эмили передала ему кожаный футляр, чтобы он отнес его в «Кроникл»?

– Конечно.

– Я был в комнате, которую он снял до своего ареста, но ничего не нашел. Сегодня я снова ездил в тюрьму, поговорил с Харлоу еще раз, и он объяснил, где спрятал футляр. Мы с Азмалем его заберем. И, думаю, не только нам он нужен.

– Ты снова был в тюрьме? – возмущаюсь я. – Без меня!

– А ты забыла, чем закончился наш визит в Ньюгейт? – раздраженно напоминает он.

– Понятно, ты решил избавиться от меня.

– Я тебя защищал, – настаивает он.

– Меня не надо защищать!

– Я с самого начала знал, что это будет опасно, и был прав. Не хотел подвергать тебя риску снова.

– Почему?

– Потому что я беспокоюсь за тебя! – Выходит так громко, что Азмаль, попятившись, оставляет нас одних. Рид делает шаг ко мне, потом еще и еще, пока наконец не берет меня за руки. – Потому что я отдаю себе отчет, что в любой ситуации думать буду прежде всего о твоей безопасности. Мне необходимо знать, что с тобой все в порядке. Ты для меня важнее всего, Ребекка.

Я, которая никогда не была важнее всего для кого-то, кроме своих родителей, теперь самое важное для него.

– А ты – для меня, поэтому я не хочу отпускать тебя одного.

Рид тянет меня из оружейной комнаты и закрывает ее на ключ.

– Я буду не один, а с Азмалем.

– А что, если с тобой что-то случится? – озабоченно спрашиваю я, идя за ним следом из кабинета и вниз по лестнице. – Что, если… – Голос слушается с трудом. – Что, если ты не вернешься?

Рид останавливается, поворачивается ко мне, и то, что я стою на ступеньку выше, впервые позволяет мне посмотреть ему прямо в глаза.

– Если я не вернусь, ты будешь по мне скучать?

– А если я отвечу, что да?

Рид улыбается той своей улыбкой, которая согревает меня изнутри.

– Я мог бы дать себя убить только ради удовольствия знать, что тебе меня не хватает, – отвечает он, обнимая меня за талию.

– Помнишь тот поцелуй, который я тебе должна? Я хочу вернуть долг сейчас.

Рид приближает лицо к моему так близко, что мои губы приоткрываются, готовясь встретиться с его.

Но он останавливается в миллиметре.

– Оставь его на потом, так у меня будет еще одна причина вернуться.

39

Я жду Рида в его комнате, свернувшись на софе перед камином, прижимая к себе письма Эмили.

Даже Сунь-И в какой-то момент стучится в комнату и приносит мне горячий травяной отвар – признак того, что отношения между мной и Ридом изменились и теперь я в его доме желанный гость. Просматриваю письма Эмили в хронологическом порядке в поисках подсказок, чтобы отвлечься и не думать о том, как проходит «секретная операция».

Я тут же отбрасываю версию, что нарисованные иероглифы можно просто перевести, потому что Шампольон расшифрует Розеттский камень только в 1822 году; получается, Эмили дала им какое-то произвольное значение. Теперь понять бы какое…

«Загородное поместье Максима будто сошло со страниц сказки, мне бы хотелось, чтобы мы поселились здесь. Это идеальное место для семьи и детей. Надеюсь, у нас их будет много…

Максим часто уезжает в долгие путешествия, бывает, задерживается на несколько дней. Мне здесь очень скучно, без него время будто останавливается. Украшать письма к тебе иероглифами стало моим любимым занятием. Не выбрасывай мои письма, перечеркнув все мои художественные труды, сохрани их как произведение искусства».

Содержание писем очень похоже: целые абзацы описаний домашних забот и чрезмерные похвалы мужу. Указаний на шифр – ноль.

«Чтобы я не скучала в его отсутствие, Максим предложил, чтобы Джемайма пожила с нами. Так, кроме радости от ее компании, я также получу возможность подготовить ее к предстоящему дебюту в обществе…

Максим обращается со мной как с королевой, заботится, чтобы мне всегда всего хватало, и часто удивляет меня подарками и гостинцами. Я уверяю его, что он слишком меня балует, но, по его мнению, я заслуживаю еще большего…»

Закатываю глаза; от этих приторных похвал меня уже мутит, но я продолжаю читать, пытаясь отыскать ключ к зашифрованным сообщениям.

«У меня задержка, молю Бога, чтобы это было из-за беременности. Мне так хочется сына. Надеюсь, он будет так же красив, как мой возлюбленный Максим…»

– Что ты хочешь сказать, Эмили?! – взрываюсь я. – Что?

У меня в руках листы за месяцы переписки, и в них нет ничего, что привело бы к настоящему смыслу сообщения.

Я уже начинаю думать, что украшения в виде иероглифов и правда просто способ отвлечься от скуки, которая одолевает молодую супругу.

Фыркаю, связывая стопку писем, и не могу избавиться от острого чувства поражения внутри.

Я думала, что все поняла, а на самом деле ничего не понимаю.

Откидываю голову на подлокотник софы и позволяю себе поддаться усталости, погружаясь в состояние полудремы.

Но тут же резко сажусь, когда дверь в комнату внезапно распахивается и входит Азмаль, который вместе с Сунь-И тащит на себе Рида.

– На кровать, быстро, – велит он.

Сюртук Ридлана весь в крови.

40

Следующие минуты проходят в каком-то безумии. Рида кладут на кровать, Азмаль срезает с него жилет и рубашку, открывая рану на груди вверху слева, а Сунь-И приносит ему хирургические инструменты и чистые полотенца.

– Ребекка, – едва слышно зовет меня он, протягивая ко мне руку, увидев, что я застыла посередине комнаты.

Я подхожу к нему, сажусь рядом, слева, и с ужасом вижу, что рана большая, не меньше трех пальцев, и кровь продолжает течь рекой.

С ужасом смотрю на Азмаля:

– Это… – но не могу заставить себя закончить фразу.

– Не сердце, к счастью, лезвие прошло на пару сантиметров выше. Но надо срочно остановить кровь, – успокаивает меня он. – Рид, прости, но мне придется сделать тебе больно.

– Знаешь, Ребекка, – с трудом дыша, произносит Ридлан, – возможно, стоило сразу прикончить того типа, который напал на нас в тюрьме. Но сейчас я точно исправил ошибку.

– Снова он?!

– Он пытался напасть на меня со спины, – объясняет Азмаль. – Рид бросился наперерез и получил удар вместо меня.

– Видишь, что происходит, если ходить на секретные операции без меня? – шучу я, хотя смеяться не над чем. – Будь я рядом, ты бы вернулся цел и невредим!

– Может, ты и прав… а-а-а-а! – Азмаль, промыв рану, начинает накладывать швы, и Рид цепенеет от боли, сжав мою руку изо всех сил. – Черт побери, Азмаль, – рычит он сквозь сжатые зубы.

– Держись, я и в этот раз тебя подлатаю.

– Дай мне рома. Или джина. Алкоголя, бога ради! – возмущается Рид. – Единственный врач, который не удосуживается дать обезболивающее, выпал на мою долю!

Азмаль качает головой со слегка садистской улыбкой:

– У тебя сильное кровотечение. Алкоголь поднимает температуру тела, следственно, расширяются кровеносные сосуды и улучшается кровоток… А мне нужно, чтобы было наоборот. Не думай обо мне, сосредоточься на Ребекке. – Он поворачивается ко мне: – Говори с ним, отвлеки его.

– Рид, смотри на меня, – велю я. – Смотри только на меня.

– Я только это и делаю, как только ты появляешься в поле моего зрения, – откликается он. – Кстати, прекрасно выглядишь сегодня. Я хотел тебе еще раньше сказать, в театре.

– Кстати, о театре… Арчи видел, как мы держимся за руки, и ему это не понравилось. Он вызвал меня к себе в кабинет, чтобы высказать свое недовольство и напомнить, что мой долг – выйти замуж за человека соответствующего положения. И он решил отдать мою руку Чарльзу Резерфорду, твоему брату.

– Азмаль, – зовет Рид, – убей меня…

– Но я же еще не вышла замуж, даже не обручена. Я вот о чем подумала: что, если, когда ты закончишь все дела в Лондоне, я поеду с тобой?

Его глаза широко распахиваются, и я не знаю, от боли или от удивления.

– Со мной, ты хочешь сказать, в море?

– Ну конечно, – настаиваю я и говорю серьезно, совершенно серьезно. – За возможность взять меня в свою команду ты бы заплатил мой вес в золоте.

– Будь ты на борту моего корабля, ты бы и шагу не сделала из моей каюты, – возражает он.

– Я прекрасно адаптируюсь и быстро учусь. И я не предмет обстановки, чтобы запирать меня на ключ.

– Не я буду запирать тебя на ключ. – И снова в его взгляде появляется лукавая искорка. – Ты сама не захочешь выходить.

– О, и что же там будет такого интересного, в этой каюте?

Он окидывает меня взглядом с головы до ног, будто раздевая.

– Не что там будет, а что мы будем там делать.

– Так, давайте без намеков, – одергивает нас Азмаль. – Пульс у Рида должен быть низкий и равномерный.

Упс.

– Ты должен сначала прийти в форму, чтобы попробовать соблазнить меня… – подкалываю его я.

– Не обращай на него внимания, его мучает зависть. Что-то мне подсказывает, что Азмаль хотел бы взять на борт и леди Селесту Мэндерли, – подшучивает Рид. – Ай! Ты это специально?!

– Леди Мэндерли – замужняя женщина, – напоминает он, как будто не он только что покраснел от самого упоминания имени Селесты.

– Это не счастливый брак, – сообщаю я. – Уехать бы и ей захотелось… И, думаю, она будет очень рада тебя увидеть.

– Оставь его, – вмешивается Рид. – Азмаль не заметит, что женщина оказывает ему знаки внимания, даже если та бросится ему на шею.

– Не смейся над человеком, который втыкает иглу в нескольких сантиметрах от твоего сердца, – напоминает Азмаль. – И, к вашему сведению, я прекрасно вижу женский интерес, но также знаю, когда женщина для меня недостижима, в отличие от кое-кого другого.

– Даже не знаю, о ком ты говоришь… А-а-а!

– Я закончил, – сообщает Азмаль, поднимая руки. – Отдохни, пока я хожу за бинтами.

Мы остаемся одни, и я ложусь рядом с Ридом на кровать.

– Помнишь, когда ты согласился помочь мне с расследованием смерти Эмили, ты сказал, что будешь заниматься этим, только пока риск не будет превышать пользу?

– К чему ты ведешь?

– Ну, сегодня ты чуть не умер. Если хочешь бросить, давай бросим.

– Слишком поздно бросать.

– Они пробовали отравить меня, и кто-то пытался убить тебя. Раз мы еще живы, то не поздно.

– Мне необходимо закончить начатое.

Озадаченно хмурюсь:

– Почему это необходимо тебе?

– Я не… – медлит он.

– Скажи ей, – решительно вмешивается Азмаль, снова появляясь на пороге.

– Мы не можем.

– Она имеет право знать, – настаивает он. – Теперь и она по уши увязла в заговоре.

– За… заговоре? – запинаюсь я.

Рид вздыхает, сдаваясь:

– При помощи пиратства я создал удобную сеть дозорных и информаторов по всему Средиземноморью, и регент выдал мне свидетельство, разрешающее вести тайные расследования. Я, Азмаль, Сунь-И…

– Шпионы? – заканчиваю за него я.

– Шпионы, – подтверждает Азмаль, перебинтовывая только что наложенные швы. – Рид – глава Королевской шпионской службы.

– Морской службы, – добавляет Рид почти смущенно.

– То есть вы первая организация военно-морской разведки Соединенного Королевства?! Вы – первая морская MI6? – изумленно восклицаю я.

– Мы – что? – Азмаль и Рид непонимающе смотрят на меня. И вполне объяснимо, учитывая, что первый официальный департамент военно-морской разведки создадут только в годы Первой мировой войны. Я знала, что некоторые корсары выполняли подобные задачи, но никогда не думала, что встречусь сразу с двумя.

– Простите, я размышляла вслух. Так о чем мы говорили, в каком заговоре я увязла по уши?

– Мы вышли на след недовольных англичан, профранцузских католиков, которые, скорее всего, поддерживают бонапартистов и придумали план, как помочь Наполеону сбежать с острова Святой Елены, – вздохнув, рассказывает Рид. – Из Адмиралтейства исчезли очень важные и секретные документы, поэтому регент наградил меня рыцарским званием, чтобы я мог вести расследование и в высших кругах общества.

– Поэтому ты хотел, чтобы я помогла тебе попасть на все праздники и вечера, куда приглашают лишь ограниченный круг лиц? – потрясенно уточняю я.

Рид кивает:

– Мы подозреваем очень богатых людей, занимающих высокую ступень в светской иерархии. Людей, которые, если бы им удалось устроить переворот в Англии изнутри, получили бы личную благодарность Наполеона.

– Так что же, если бы я поддалась на твой шантаж, ты бы вовлек меня в расследование заговора против Короны, без моего ведома и даже без малейших угрызений совести? – обиженно упрекаю его я. – Ты хотел меня использовать!

Рид молчит, и Азмаль направляется к дверям:

– Лучше я вас оставлю.

– Так что? – настаиваю я. Заговор англичан и французов против королевства, которое они планировали сдать Франции и Наполеону в 1816 году, звучит как теракт одиннадцатого сентября. Это слишком серьезно. Гораздо важнее меня. Сильно важнее.

– Я бы никогда не подверг тебя опасности, – защищается он.

– Лжец, – обвиняю его я, вставая с кровати. – Мне показалось крайне странным, как быстро ты согласился помочь мне с Эмили в обмен на какие-то празднества.

– Я тебе говорил, что мне это нужно по личному делу, – возражает он.

– Но я думала, что это личное сведение счетов или безобидное получение информации, а НЕ ЧЕРТОВ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЗАГОВОР, ЧТОБЫ СПАСТИ НАПОЛЕОНА!

– Кажется, ты забыла, что это не я устроил этот заговор, а что я как раз должен его разоблачить.

– Знаешь что, Рид? Я в этом не участвую, – объявляю я, подняв руки. – Оставим в покое историю Эмили, и так понятно, что в этом мире ее убийца никогда не будет наказан. Что до тебя, ты, возможно, исполняешь свой долг, но кто бы ни стоял за этим заговором, подумает, что я вовлечена в эти твои секретные операции.

– Так и есть. И ты влезла туда даже глубже, чем я.

– Прошу прощения?! – У меня нет слов, и я молча хлопаю глазами.

– В самом начале я не мог этого знать, но теперь след ведет к Максиму Дювилю, мужу Эмили. То, что я узнаю вместе с тобой о ее смерти, может завершить круг моих расследований.

– Ты утверждаешь, что и Эмили как-то связана с заговором? – От тревоги горло сжимается.

– То, что мы забрали сегодня из комнаты Харлоу, тот футляр, который она ему передала, искал и кое-кто еще: человек, которого я убил, работал на Портеров. Я заказал им корабль, чтобы иметь доступ на верфи, и там я его и видел. – Рид поднимается с кровати, но боль заставляет его сесть обратно. Он с трудом восстанавливает равновесие, и я хочу ему помочь, но гордость не дает. – Ребекка, я уже не могу отказаться от тебя, ни ради расследования, ни…

– Ни? – повторяю я, чтобы он продолжал.

– О тебе все мои мысли, ты во всех моих снах. О тебе все мои страхи, когда я не вижу тебя и не знаю, где ты. А когда мы вместе, ты всегда слишком далеко. – Он умоляюще смотрит на меня. – Пусть причины, по которым я искал тебя, были неверными, но сейчас я хочу, чтобы ты была рядом не из-за расследования. И, клянусь богом, когда тебе стала грозить опасность, я всеми способами пытался тебя от нее уберечь.

Все негодование, бурлящее во мне, исчезает в тот же миг.

– И что ты намерен делать сейчас? – спрашиваю я, подходя ближе, в прямом и переносном смысле делая шаг к примирению.

– Обнять тебя.

– Я говорила о плане, – уточняю я.

– Обнять тебя – единственное, чего мне хочется с того момента, как я перешагнул порог дома.

Я делаю еще шаг, еще и еще, наконец преодолевая разделяющее нас расстояние.

– Тебе больно? – спрашиваю я, касаясь края повязки.

– Терпимо. Но если ты останешься со мной, боль станет легче.

– Когда я увидела тебя, раненого, я так испугалась… – Мои руки сами очерчивают контур его внушительных плеч и обнимают за шею. – Не пугай меня так больше.

Он усмехается в усы:

– А я, наоборот, хотел делать это почаще. Мне нравится, когда ты так на меня смотришь.

– Как – так?

– Как будто я единственный мужчина в мире.

Прижимаюсь лбом к его лбу.

– Ты уже не хочешь получить свой поцелуй?

– Ожидание – то, из-за чего я просыпаюсь по утрам. Открываю глаза и думаю, вдруг этот день, когда я смогу поцеловать тебя, – сегодня, и от этой неопределенности и надежды я чувствую себя живым как никогда. И мог бы откладывать его вечность.

– Отлично, – замечаю я, отстраняясь, как будто собираюсь уйти. – Тогда никакого поцелуя.

Он хватает меня за руку и притягивает к себе:

– Но я также считаю, что ждал уже так долго, что сейчас заберу этот поцелуй с процентами.

– Они все твои.

41

Я отдаюсь на волю его губ, которые так нежно накрывают мои, будто он боится, что я отстранюсь.

У меня даже мысли такой нет; запускаю пальцы в его густые темные волосы и приоткрываю губы, приглашая его продолжить.

Только сейчас я осознаю, как сильно этого хотела. В стоне, который вырывается у меня, слышится поровну желания и облегчения.

Мы отдаемся поцелую, наши языки находят друг друга, заключая перемирие после стольких словесных баталий.

Нежность уступает место лихорадочной жажде почувствовать друг друга всеми возможными способами.

Этот поцелуй, который ощущаешь каждой клеточкой тела и уже непонятно, кто его дарит, а кто получает, необходим нам как воздух.

– Я хочу умереть вот так, – шепчет Рид, оторвавшись от моих губ.

– Прежде чем умирать, поцелуй меня еще раз. – Он прижимает меня к себе, я забираюсь к нему на колени, и губы Рида снова касаются моих.

Поддавшись порыву, когда он тянет меня за собой на кровать, я опускаюсь сверху.

– Чертова рана, – рычит он сквозь сжатые зубы.

– Если тебе больно, я подвинусь.

Но он не позволяет, сжимая меня в объятиях.

– Даже не пытайся отодвинуться от меня.

– У тебя сейчас не хватит сил побежать за мной, – подшучиваю я.

– Но вполне хватит, чтобы сделать так. – И он рывком меняет нас местами. Я оказываюсь на спине, а Рид сверху, опираясь на руки по обе стороны от меня. Он наклоняется и целует каждый миллиметр кожи, которую открывает платье, от плеча к шее, под ухом, поцелуями прослеживает линию челюсти и наконец касается губ, которые сейчас уже не могут обойтись без него.

И не только без его губ.

Мне необходимо чувствовать его тело сверху, необходимо касаться обнаженной кожи, необходимо…

– Э-э… прошу прощения. – Возвращение Азмаля прерывает нашу идиллию. Он входит в комнату, протягивая Риду бокал с дымящимся напитком. – Как друг я не могу не радоваться, что вы… все прояснили, и я бы посоветовал вам продолжить «прояснять». Но как твой врач я все же советую быть осторожнее и воздержаться от физической активности еще несколько дней, или швы разойдутся.

– Но ты же потом мне их и поправишь, – шутит Рид, делая глоток. – Эта штука просто отвратительна.

– Допивай, это обезболивающее. – Азмаль снова выходит, напоследок сказав: – Оставляю тебя в руках Ребекки.

– Лучше в ее, чем в твоих, – кричит ему вслед Рид.

– Не беспокойтесь обо мне, ситуация вовсе не неловкая, – замечаю я.

– Азмаль для меня больше чем брат. Я, он и Сунь-И были изгоями, а теперь мы семья, которая выбрала друг друга. Они никогда не поставят тебя в неловкое положение.

– Так что же, – говорю я, гладя его грудь и прослеживая пальцем волнистые линии татуировок. – Больше никаких поцелуев?

– Ты шутишь? Мы только начали. Надо просто пересмотреть планы.

– Планы? О каких планах ты говоришь?

Рид медленно поднимает подол моего платья, открывая бедра. Долго смотрит, а потом издает тяжелый вздох.

– Ничего из того, что я мог бы объяснить словами. – Он снова склоняется надо мной и указательным пальцем приподнимает мой подбородок. – На чем нас прервали?

– Примерно… – кончиком языка я касаюсь его нижней губы, – на этом.

Одного поцелуя мне не хватает, и двух, и даже трех, мне нужно больше – и ему тоже.

– Твой кузен не обрадовался бы, узнав, где ты и чем сейчас занимаешься, – шутит Рид, не переставая меня целовать.

– Но он же не знает.

Хотя я и стараюсь касаться его бережно, у Рида вырываются стоны боли, а следом и ругательства.

– Господи, – шипит он, падая на постель и прижимая рану рукой. – Будь проклята душа того ублюдочного сукиного сына, который это сделал.

– По шкале от одного до десяти насколько тебе больно?

– Мне бы хотелось с героическим видом сказать, что один.

– Тебе не нужно строить из себя героя. Я видела рану, было бы странно, если бы она не болела. – Я поправляю ему повязку, которая от всех наших поцелуев немного сбилась. – Хочешь, попрошу у Азмаля еще лекарство?

– Не думаю, что он сможет еще что-то сделать.

– Я бы хотела тебе помочь, но просто не знаю… – Идея! На самом деле я знаю как. Спрыгиваю с кровати. – Я скоро!

– Ты куда?

– Нужно кое-что взять из комнаты.

Я тихонько перебираюсь к себе и так же возвращаюсь, забрав из своего набора на экстренный случай таблетницу, которую всегда ношу с собой.

– Вот и я, – сообщаю я Риду. Поправляю подушки, подкладывая их побольше ему под спину, чтобы было удобнее. – Держи, выпей, – говорю я, выдавливая одну таблетку из упаковки.

– Что это? – спрашивает он, разглядывая белую пастилку.

Дар божий, который не будут использовать по меньшей мере еще сто тридцать лет.

– Парацетамол: обезболивающее, лечит головную боль, зубную, боль в горле, в спине и в мышцах, облегчает симптомы простуды и еще понижает температуру, – объясняю я. – Также облегчает боль от менструации, но вряд ли тебе это интересно.

– Откуда это у тебя?

– Издалека… Давай, бери и пей, – уговариваю я, потянувшись к прикроватной тумбочке за графином с водой. – Подействует через двадцать минут.

Он без возражений делает, как я говорю, – выражение доверия, за которое надо отдать ему должное, – и протягивает руки ко мне:

– Иди сюда. Если ляжешь рядом, подействует быстрее.

Я устраиваюсь сбоку от него, положив голову ему на плечо, а руку на грудь, над раной:

– Вот так?

– Откуда ты? – неожиданно спрашивает он. – Теперь, когда ты знаешь все про меня, я хочу узнать все про тебя. – То, что за историей дебютантки, которая пишет детективные рассказы, скрывается что-то еще, я понял уже давно.

– Если я расскажу, обещаешь, что не сочтешь меня сумасшедшей? – с тревогой спрашиваю я, и желудок сжимается. – Потому что ничего более странного ты никогда не слышал.

– Если бы я не хотел об этом знать, то не спрашивал бы.

– Ладно. – Я с трудом сглатываю, набираю в грудь побольше воздуха, как будто мне предстоит прыгнуть в море с высоченной скалы. – Меня зовут Ребекка Шеридан, мне двадцать один год, я потеряла родителей, когда мне было восемнадцать, и я из Лондона. – Что ж, это было самое легкое. – Из Лондона будущего.

– Будущего? – Как я и ожидала, голос Рида звучит недоверчиво. – В каком смысле будущего?

– Того самого будущего. На самом деле тысяча восемьсот шестнадцатый год, который для тебя – настоящее, для меня – прошлое.

– Насколько давнее прошлое?

– Больше двухсот лет. – В комнате воцаряется тишина: Рид молчит, потому что раздумывает над тем, что только что услышал, а я жду его реакции.

Он озадаченно качает головой:

– Ты хочешь сказать, что ты… совершила путешествие во времени?

Я киваю.

– Я готов поверить тебе, но не хочу, чтобы ты дурачила меня. Откуда ты, Ребекка? – спрашивает он снова. – На самом деле.

– Боюсь, что, сколько бы ты ни спрашивал, ответ будет тот же, – уныло отвечаю я. – Но если ты мне не веришь, продолжать разговор бесполезно.

– Сделаем вид, что все так, как ты говоришь: и как ты попала из будущего в тысяча восемьсот шестнадцатый год?

– Вообще-то меня притащила сюда Гвенда Фэннинг.

– Женщина, которая работает в «Хэтчердс»? – спрашивает он еще более недоверчиво. – Хочешь, чтобы я поверил, что она колдунья или что-то в этом роде?

– Нет, вовсе наоборот: она ученая. Она профессор физики и высчитала координаты этого пространственно-временного портала между моим настоящим и девятнадцатым веком. Она привела меня сюда, когда мы были на исторической реконструкции в «Хэтчердс»… я просто перешагнула порог складского помещения и оказалась здесь.

– Я… в замешательстве.

– Еще бы. То, что ты не считаешь меня сумасшедшей, уже весьма неплохо.

– И чем ты занимаешься в будущем? Ты леди? Как это там работает? – Голос у него все еще звучит скептически, но я вижу проблеск надежды.

– Вовсе нет, наоборот. У меня нет титулов, и денег тоже, если ты об этом. Я изучаю египтологию в университете и…

– Университете?! – перебивает меня он, похоже, больше удивленный этим фактом, чем моим путешествием во времени. – Женщины могут учиться?

– В будущем в этом уже нет ничего необычного. Более того, до определенного возраста и мужчины, и женщины просто обязаны получать образование.

– Прости, продолжай.

– Я работаю неполный день в университетской библиотеке, но также с удовольствием читаю романы об эпохе Регентства, к чему мои коллеги относятся свысока. Пишу диссертацию…

– Черт! – пораженно восклицает он. – Я был готов к странной истории… но не настолько странной.

Я сажусь, чтобы видеть его лицо.

– Знаю, я тоже не верила, когда все мне говорили, что вокруг тысяча восемьсот шестнадцатый год, и все же… Можешь не верить мне, Рид, я понимаю, но, пожалуйста, не считай меня сумасшедшей.

– Но я тебе верю, Ребекка. – Он говорит серьезно, стирая все мои сомнения. – И знаешь почему?

– Из-за парацетамола?

– Потому что я видел свет в тот день, в «Хэтчердс». Я следил за Максимом Дювилем, зашел за ним в магазин, притворился, что рассматриваю книги, а сам слушал его разговор с продавцом, и тут вдруг полки передо мной исчезли. Яркая вспышка света ослепила меня, а когда я снова открыл глаза, ты уже падала на меня, и вырез платья у тебя был весь в сливках… Господи, что бы я сейчас сделал с этими сливками… Прости, это к делу не относится. До этого тебя в магазине не было. Ты появилась из ниоткуда.

Он мне верит. Рид мне верит. Он первый человек, кроме Гвенды, кто узнал, что я не из этого времени.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что поверил мне.

– У тебя на ногах еще была та нелепая обувь, – продолжает он, улыбаясь, явно веселясь.

– Кеды «Конверс».

– И ты хотела заплатить за книги той черной штукой…

– Смартфоном. Через двести лет у всех такой будет.

– Зачем он нужен?

– При помощи смартфона можно сделать все что угодно: разговаривать с людьми, которые живут в другой части страны, видеть их как будто вживую, заказывать еду, делать фотогр… Через несколько лет изобретут способ делать портреты людей и пейзажи, и для этого не придется позировать часами, достаточно будет нажать пальцем на кнопку.

Он слушает меня с непонимающим видом.

– И твоя смарт-штуковина тоже может все это делать?

– Там можно слушать музыку без живого оркестра, можно писать… Когда тебе станет лучше и ты сможешь прийти ко мне, я тебе покажу.

– Вот почему ты никогда не казалась мне сумасшедшей: ты говоришь необъяснимые, нелепые вещи, но так естественно и уверенно, что ты определенно в своем рассудке.

– А откуда, как ты думаешь, я узнала, что Принц Леопольд победит на дерби в Эпсоме? Я в смартфон загрузила несколько книг, которые мне нужны были для диссертации, и в одной из них есть результаты всех официальных скачек и чемпионатов в эпоху Регентства.

Рид сморит на меня широко раскрытыми глазами:

– Так, получается, раз ты уже знала результат, то ты сжульничала?

Я с виноватым видом пожимаю плечами:

– Ну, я не стала бы использовать именно это слово…

– Унизить моего брата было крайне приятно, но после такого, моя дорогая, я искренне тобой горжусь. – Он берет меня за талию и сажает на себя сверху. – Знаешь, мне кажется, на корабле ты мне будешь просто необходима.

– А я тебе говорила. – Я наклоняюсь к нему за поцелуем.

– Теперь, раз уж ты оказалась здесь, ты останешься в моем настоящем – или вернешься в свое?

Поправка: объяснить, откуда я прибыла, было самым легким. А вот этот вопрос хуже всех, на которые мне приходилось отвечать.

– Я уже не знаю, – неуверенно отвечаю я. – По правде сказать, я должна вернуться. Гвенда высчитывает, когда снова откроется пространственно-временной портал. Я попала сюда на время – во всяком случае, так планировалось изначально.

– А сейчас? – Губы Рида едва касаются моих при каждом слове. – Если миссис Фэннинг завтра скажет тебе: портал открыт, можешь возвращаться в будущее?

– Понятия не имею, – искренне признаюсь я. – Если бы не дело Эмили, в котором еще многое неизвестно, и возможный побег Наполеона, который нужно предотвратить, я бы сразу согласилась.

– Только из-за Эмили и Наполеона? – Взгляд Рида спрашивает то, что он не озвучивает вслух. А ради меня?

– Гвенда просила меня о двух вещах: не дать себя убить и не влюбиться. И если в том, что касается первой части, я еще могу приложить усилия, то во втором случае – нет, – признаюсь я. – Больше нет.

Рид гладит мои обнаженные руки, и по коже бегут мурашки.

– Я не смог бы дать определение, что такое любовь, Ребекка, но кожей чувствую больше, чем могут сказать слова.

– За такое краткое время вся моя уверенность превратилась в сомнения, и я уже не знаю, хочу ли того же, что и месяц назад, – признаюсь я.

– Когда наступит момент, решай сама, собственной головой.

– Мое положение кажется тебе таким затруднительным?

– Я не хочу влиять на твое решение, Ребекка.

Нас прерывает легкий стук в дверь.

– Сожалею, что беспокою вас, – раздается голос Азмаля из-за закрытой двери. – Но я заметил, что в доме Ребекки зажигают свет. Думаю, вам стоит об этом узнать.

Рид раздосадованно фыркает:

– Как бы мне ни тяжело было это говорить, но тебе лучше пойти домой.

– Я вернусь завтра вечером, – заверяю его, слезая с кровати. – Оставь себе парацетамол: можно принимать по таблетке каждые четыре часа, если боль не прекратится. Наслаждайся эффектом, потому что изобретут его только в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году.

Рид провожает меня до «моего» окна в своем кабинете, где мы прощаемся.

– Не знаю, какой это поцелуй – на ночь или уже с добрым утром, – замечает он, наклоняясь к моим губам.

Его поцелуи – лучшее, что мне довелось испытать, с ним я чувствую себя желанной как никогда прежде.

– Иди, – просит он, разрывая наши объятия. – Или твой кузен узнает, где тебя искать.

– Отдыхай, не заставляй меня волноваться за тебя.

Он помогает мне перебраться через подоконник и смотрит мне вслед, пока я не забираюсь к себе в комнату, где машу ему, перед тем как раздеться и лечь в кровать.

Но вместо того, чтобы задернуть шторы, как обычно, я оставляю их открытыми.

Когда я спускаю платье сначала с правого, потом с левого плеча и оно падает к моим ногам лужицей голубого шелка, я все еще вижу Рида у его окна.

Затем я нарочито-медленно распускаю шнуровку корсета и кладу его на кровать.

И он все еще стоит там, когда я развязываю ленточку у выреза нижней рубашки, которая опускается вниз следом за платьем.

Больше из одежды на мне ничего не осталось. В тусклом янтарном свете газовой лампы я стою перед ним полностью обнаженной.

Мне никогда не приходило в голову вот так внезапно устраивать фокус с раздеванием перед кем-либо, и все же сейчас это показалось самым естественным.

Рид так и стоит у окна, когда я выключаю свет.

И он все еще там, когда я ложусь в кровать.

Там, когда я закрываю глаза.

А когда я просыпаюсь через несколько часов, еще до прихода Люси, на подоконнике лежит белая роза и записка.

«Раздеваться для меня, когда я не могу тебя коснуться, – удар ниже пояса. Если хочешь меня убить, хотя бы не заставляй так долго мучиться.

Р. Н.».

Пятница, 7 июня, 1816 год

42

За завтраком кузен ведет себя холодно и отстраненно не только со мной, а со всеми.

Он явно закрылся в себе и даже не слышит, когда к нему обращаются, так что тете Кальпурнии приходится повторять по два раза.

– Арчи, сегодня ты сам на себя не похож. Ты, случайно, не заболел? В среду мы устраиваем бал в честь Ребекки, и ты как хозяин должен поберечь свое здоровье. Выпей укрепляющий бальзам.

– Конечно, мама, – коротко отвечает он, даже не глядя на нее.

Сомневаюсь, что дело во мне или в его подозрениях о моих гипотетических – хотя сейчас уже скорее реальных – тайных отношениях с Ридом.

Мне бы хотелось, чтобы он открылся мне, потому что его явно что-то тревожит и ему необходимо выговориться.

Но он апатично гоняет еду по тарелке и вскоре уходит с мрачным видом, даже не сказав, куда идет или когда вернется.

Я надеюсь, что так у меня будет возможность спокойно сходить к Риду, но тетя тащит меня с собой по делам.

– А кто будет примерять твое новое платье для бала? Я? – посмеивается она. – Вот глупенькая. Едем к миссис Триод, она нас уже ждет.

Я, которая всегда покупала платья в секонд-хендах, открыла для себя совершенно новое радостное чувство – надевать вещи, сшитые по меркам специально для меня, которые идеально садятся по фигуре.

В моем шкафу из будущего таких вещей нет вообще: если джинсы хорошо сидят в талии, то оказываются не той длины, если платья по размеру в груди, то обязательно плохо выглядят на боках; шерстяные свитера моего размера в плечах непременно с длиннющими рукавами. В будущем размер всегда одинаковый для всех – для высоких и миниатюрных, для худых и для обладательниц выдающихся форм, для тех, у кого фигура как яблоко, или груша, или банан, – и никому они по-настоящему не идут.

Однако это не сделает из меня частую посетительницу швейных салонов на Сэвил-Роу, учитывая, что для того, чтобы стать их клиентом, мне недостает одной решающей детали, а именно счета в банке с шестью нулями. Для меня и три нуля уже достижение.

По крайней мере в 1816 году можно позволить себя побаловать, раз есть возможность ходить к личной швее.

– Знаете, леди Ребекка, – говорит миссис Триод, застегивая длинный ряд пуговиц платья у меня на спине, – недавно заходила леди Осборн, когда я доделывала последние детали вашего платья, и оно так ее впечатлило, что она попросила сшить такое же для ее дочери. Я сказала, что этот бледно-розовый оттенок Аузонии вовсе не пойдет, как и подобный вырез – у нее слишком покатые плечи. Думаю, она всерьез обиделась, но я свою работу люблю всей душой и не хочу, чтобы повсюду говорили, что кто-то стыдится носить мое платье, – с гордостью заявляет она.

– Миссис Триод, – обращается к ней помощница. – Вы заговорили о леди Осборн, и она, примеряя шали, забыла на прилавке брошь. Можно ли мне сбегать к ней и вернуть украшение? Я быстро!

– Ну конечно! Не хватало еще, чтобы нас обвинили в краже. Эта сплетница способна на все.

– Брошь? – Я резко разворачиваюсь, глядя на украшение в руках помощницы. Эту брошь я часто видела на нарядах Аузонии – она принадлежала матери Эмили.

– Как же они ею гордятся! Мать с дочерью отбирают ее друг у друга.

– Полагаю, она принадлежит дочери, – говорю я, зная, что это подарок Максима Дювиля.

– Одной или другой, какая разница? Каждый раз, как они сюда приходят, то хвастаются тем, сколько лорд Осборн на нее потратил.

Потратил? В каком смысле?

– А где он ее купил? И сколько потратил? – напрямик спрашиваю я.

– Ребекка, так не годится, – укоряет меня тетя.

– Мне просто любопытно… это такое изысканное украшение, мне хотелось бы иметь нечто похожее, – вру я.

– О дорогая, герцог Уиндэм купит вам гораздо красивее! – восклицает миссис Триод, которой тетя уже все разболтала про интерес Чарльза Резерфорда ко мне. – Что для него брошь за пять тысяч фунтов? Но если она так вам понравилась, предложите ему зайти к Грейхерсту, на улице Стрэнд.

– Если не возражаете, я сама верну брошь Аузонии, – предлагаю я, но, похоже, слишком эмоционально.

– Ну что вы, леди Ребекка. – У миссис Триод вырывается смешок. – Еще не хватало из вас посыльного делать.

– Но мы все равно туда едем! – настаиваю я.

– Как это – мы туда едем? – удивляется тетя.

– Хочу лично вручить приглашение на мой бал в среду и Аузонии тоже. – Слава богу, что я не Пиноккио, иначе нос бы у меня уже вырос метров на шесть.

– Но уже поздно. Все приглашения были отправлены две недели назад. И потом, я не сомневалась, что ты не хочешь видеть ее среди гостей.

– Я передумала. – У меня есть план, и я доведу его до конца. Горацио Кейн сделал бы на моем месте то же самое. – Я хочу уладить наши разногласия и принести ей оливковую ветвь.

Знаю, что тетя Кальпурния мне не откажет, я знаю, знаю.

– Хорошо, Ребекка, как хочешь, – уступает она.

– Сначала заедем к Грейхерсту. Попросим у них одолжить гарнитур, который бы подошел к этому платью. Что скажешь, тетя? Аметисты или жемчуг?

В ювелирном салоне нас принимают очень тепло, и я даже убеждаю тетю разделиться под предлогом того, что так мы сможем рассмотреть больше драгоценностей.

– Что вы можете сказать об этой броши? – спрашиваю я ювелира, который показывает мне роскошные ожерелья на бархатных подушечках.

Он берет брошь Аузонии у меня из рук и разглядывает, затем обращается к старшему коллеге, лично мистеру Грейхерсту, который подходит к нам.

– Эта брошь принадлежит лорду Осборну. Как она оказалась у вас? – спрашивает он.

– Я нашла ее вчера вечером в театре, давали «Так поступают все женщины». И решила обойти все ювелирные салоны, узнать, вдруг кто-то знает владельца. Вы уже третьи, к кому я обращаюсь.

– Да, – кивает Грейхерст. – Это определенно та самая брошь, которую мы изготовили для Осборнов. Я лично работал с оригинальным колье, брошь была его частью.

– А, так лорд Осборн попросил переделать колье? – прикинувшись дурочкой, спрашиваю я. Брошь явно из колье, но уж точно не из семейной реликвии Осборнов.

– Нет. Колье мы купили у нашего давнего клиента и друга, Максима Дювиля. Его жена хотела избавиться от некоторых семейных украшений, которыми не пользовалась. Это было изысканное колье, стоившее баснословных денег, но слишком внушительное для молодой супруги. И, на мой взгляд, также слишком старомодное.

– Понимаю, – соглашаюсь я, переваривая информацию. – А само колье, вы сказали, стоило больших денег? Я интересуюсь, потому что, возможно, было невыгодно его разбирать.

– Сам камень и огранка из бриллиантов – уже большая сумма. Они одни стоят четыре тысячи фунтов. Но он принес столько разных украшений, что мы заплатили гораздо больше. Кстати, леди Ребекка, позвольте показать вам гарнитур из розового карибского жемчуга, мы купили его как раз у Дювиля и сделали для него оправу с цветочными мотивами. Он идеально бы подошел для вашего бала. Если вы наденете наш жемчуг по такому исключительному случаю, это привлечет всеобщее внимание к нашему салону.

Жемчуг Эмили.

– Тетя Кальпурния, – зову я тетю, которая как раз примеряет разные кольца. – Я нашла подходящие украшения!

Когда мы возвращаемся в дом, я весь ужин сгораю от нетерпения, мечтая, чтобы все наконец легли спать пораньше, потому что завтра нас ждет состязание по гребле в Сент-Джеймсе, королевский парад.

Когда тушат свет и за всеми закрываются двери, я уже привычно выбираюсь из окна и появляюсь в кабинете Рида, из которого направляюсь сразу в спальню.

Там его нет, но двери в ванную комнату открыты, и в ней горит свет: Рид лежит в ванне в пышной пене.

– Я зря подозревала Аузонию, – сообщаю я с порога.

– А я, – говорит он, указывая на листы бумаги на столике у ванны, – разгадал шифр Эмили.

43

– Ты разгадал шифр? – радостно спрашиваю я. Ну правда, если бы он, шпион, не справился, то кто бы смог? – И что там? Что написано?

Рид качает головой:

– В будущем хорошие манеры уже не нужны? Никакого приветствия, поцелуя, ни «как себя чувствуешь»…

Я подхожу к нему, сажусь на край ванны:

– Как ты себя чувствуешь?

– Подлиза, – вздыхает он, не отвечая. – И кроме того, ты слишком одета. Прошлой ночью, помню, на тебе не было ничего.

– Ты, случайно, не хочешь сказать, что, прежде чем узнать, как ты расшифровал письма Эмили, я должна раздеться?

– Я хочу сказать, что ты могла бы составить мне компанию. – Рид ловит ленточку моей ночной рубашки и тянет за нее, развязывая бантик.

– Сделаем так: сначала ты расскажешь, как подобрал шифр, а потом я могу снять что-то из одежды на твой выбор.

– Но на тебе только ночная рубашка, – с лукавой улыбкой замечает он.

– Тебе повезло.

– Но ты сильно облегчила мне задачу, тебе не кажется?

Рид берет одно из писем Эмили и протягивает мне. Судя по дате, это первое, на котором появилась рамочка из иероглифов, то, которое она просила сохранить.

– Это ключ к шифру, который она прямо просит тебя сохранить. Край листа украшен этими иероглифическими символами, всего их двадцать шесть, и они соответствуют буквам – но не в алфавитном порядке.

– И как ты понял, какой символ какой букве соответствует? – спрашиваю я. – Кажется, это тут никак не объясняется.

– Эмили и не объясняет, – соглашается Рид. – Но показывает. Посмотри, как текст начинается с новой строки, даже когда нет необходимости, даже когда на предыдущей оставалось достаточно места.

– Она разбивает фразу и начинает с новой строки, да. – Я присматриваюсь повнимательнее к тому, что указал Рид: я думала, что это просто такой стиль, что Эмили привыкла так писать. Мне никогда не нужно было писать письма от руки – когда-то давно приходилось, в школе, но обычно я пишу только электронные сообщения, а там новая строка проставляется автоматически. – А все слова, с которых начинается каждая строка, каждый раз начинаются с разных букв! – замечаю я.

– И почему, как ты думаешь? – подсказывает мне он, запрокинув голову назад, на край ванны.

– Потому что первая буква первого слова первой строки соотносится с первым иероглифом? – предполагаю я. – А первая буква второго слова – со вторым?

– Именно, – удовлетворенно подтверждает Рид. – Возьми следующее письмо от Эмили.

Я послушно беру листок:

– Это? – Но когда я открываю письмо, из него выпадает листок с текстом, написанным почерком Рида, который я теперь легко узнаю. – Ты «перевел» то, что она написала?

– Я должен был проверить, верна ли теория. Верна.

Я читаю вслух:

– «Боюсь, что Максим читает мои письма. После свадьбы его отношение ко мне изменилось: он стал холоден, отстранен, необщителен. Не осталось ни следа той страсти, с которой он за мной ухаживал. Не обращай внимания на текст этого письма или следующего. P. S. Шифр всегда смещается на одну букву. Я буду писать тебе так часто, как смогу. Не бросай меня. Эмили».

Я не верю своим глазам.

– Охренеть, – вырывается у меня. 1816 год явно влияет на мою способность выражаться.

– Круг сужается, и в центре него Максим, – замечает Рид.

– А что значит «всегда смещается на одну букву»? – непонимающе уточняю я.

– Что в следующем письме иероглифы с буквами алфавита совпадают иначе: первая буква первого слова первой строки уже соответствует не первому иероглифу, а второму, первая буква слова второй строки – третьему, и так далее. В третьем письме уже будет смещение на два места, в четвертом – на три. Таким образом, шифр всегда меняется. Благодаря такому способу зашифрованные послания без ключа практически невозможно разгадать, – объясняет он.

– Я поняла! Как «Энигма»[36] нацистов! – восклицаю я.

– Кого? – переспрашивает Рид.

– Было бы неправильно сказать «немцев», потому что не все немцы были нацистами, но Германию через сто с чем-то лет возглавит политическая партия, чьи экспансионистские цели приведут к объявлению войны с практически всей Европой, и с тысяча девятьсот тридцать девятого по сорок пятый там будет настоящий ад.

– Как сделал Наполеон?

– Более-менее. Даже хуже.

– А что за «Энигма», которую ты назвала?

– Это очень сложная машина, которую нацисты использовали для отправки зашифрованных сообщений, она основывалась на меняющемся шифре, который действительно было невозможно расшифровать без ключа, как ты и сказал.

– А у нас, англичан, была своя «Энигма»? – с любопытством спрашивает он.

– Лучше! Как раз англичане и расшифровали код «Энигмы», – с довольным видом заявляю я. – А что ты скажешь про другие письма Эмили? Ты их уже расшифровал?

– Еще нет. Задачка предстоит та еще. Она отправила тебе десятки писем, на расшифровку всех понадобится несколько дней.

– Понимаю, – отвечаю я, возвращая листы обратно на столик. – Кстати, ты так и не рассказал, что было в том футляре, который ты забрал из комнаты Харлоу.

– Иди сама посмотри – он там, на моем письменном столе.

Я иду туда и возвращаюсь с футляром, из которого достаю содержимое.

– Похоже на какие-то чертежи… кораблей. Или что-то подобное, – разглядывая их с озадаченным видом, решаю я. Потом взгляд падает на нижнюю часть таблиц. – Они из Адмиралтейства! Так это… это и есть пропавшие документы?

Рид кивает:

– Это чертежи двух подводных кораблей. Полагаю, тот, кто украл их, хотел с помощью подобного корабля добраться до острова Святой Елены и высадиться там – патрули королевского флота ничего бы не заметили, – объясняет он. – «Орел» крупнее, может нести груз в сто четырнадцать тонн, длиной он восемьдесят четыре фута, шириной восемнадцать, оснащен двумя паровыми двигателями мощностью в сорок лошадей. «Этна» поменьше, всего сорок футов на десять, и грузоподъемность всего двадцать три тонны. Они могут нести команду из тридцати специально отобранных моряков и четырех инженеров. Проект предполагает также наличие вооружений – двадцать торпед[37]: они идеально подходят для ведения боя в случае войны в море.

– Это же… подлодки! – пораженно восклицаю я. – Они хотели устроить Наполеону побег на подлодке!

– Название подходящее.

– Так их будут называть в будущем. Их будут использовать во всех войнах двадцатого века. Они будут уже не такие, гораздо сложнее технически, но Германия потопила практически каждое десятое судно английского флота, гражданского и военного, при помощи своих подлодок U-Boot[38].

– Все те же нацисты, о которых ты упоминала раньше? – уточняет он.

– Да, – подтверждаю я. – И как же они хотели помочь Наполеону сбежать?

– Думаю, переодев его в форму охранника. Заговорщики бы высадились, нашли его, переодели и забрали с собой. Потом, возможно, они собирались причалить у находящегося поблизости острова Вознесения или Тристан-да-Кунья и оттуда уже отправиться на Европу с целым флотом снаряженных военных судов.

– Хорошо задумано.

– Королевский флот поручил сделать эти подводные лодки Фултону, инженеру, который их спроектировал, в качестве дополнительных ресурсов. Когда чертежи исчезли, меня вызвали обратно в Лондон.

– И теперь подозрения падают на Максима, – предполагаю я. Скручиваю листы и убираю обратно в футляр. – Теперь я понимаю, почему Эмили хотела, чтобы эти чертежи попали в «Кроникл», – чтобы остановить заговор.

– Я выполнил свою часть сделки. – Его взгляд приковывает меня к месту, он ждет моего хода. – Твоя очередь, Ребекка.

– Ты имеешь в виду, что мне нужно раздеться и присоединиться к тебе в ванне?

– Именно это.

Я встаю и подбираю легкий, неощутимый подол батистовой ночной рубашки, продолжая смотреть Риду в глаза, взгляд которых разжигает внутри пожар.

Медленно поднимаю ткань, сначала до лодыжек, потом открывая икры, колени, бедра, но так, чтобы кружева по краю все еще прикрывали пах.

– Тебе нравится испытывать мое терпение, да? – выдыхает Рид.

– Странно, что ты только сейчас это понял.

– Или ты сама ее снимешь, или ее сниму с тебя я.

– У меня другой вариант. – Перелезаю через край ванны в воду, встаю между его ног. Повернувшись спиной к нему, опускаюсь, пока вода не доходит до бедер, а затем стягиваю ночную рубашку через голову и бросаю на пол.

Теперь уровень воды в ванне поднялся, и густая пена мягко укрывает меня по плечи.

– Коварное создание, – шепчет мне на ухо Рид, обнимая меня за талию и прижимая к груди.

– Но как же твоя рана, – напоминаю я.

– С ней все в порядке.

– Тебе не больно?

– Эта боль ничто по сравнению с той, что причиняешь мне ты, когда смеешься надо мной.

– А теперь, когда на мне ничего нет и я с тобой в ванне, что ты намерен делать? – Правда в том, что я немного нервничаю. Даже слишком нервничаю. Я никогда в жизни не оказывалась с мужчиной в таком виде. Я чувствую напряжение, но также… и любопытство.

– Я намерен тебя помыть.

– Помыть? – озадаченно переспрашиваю я, поворачиваясь к нему.

– Позволь дать тебе насладиться настоящей ванной. – Он берет губку и кусок мыла с латунной полочки, прикрепленной к ванне. Опускает их в воду, натирает губку мылом, и я сразу же узнаю аромат, который наполняет влажный воздух комнаты: мята и лакрица.

Он сдвигает мою косу и мягкими движениями массирует плечи.

– М-м-м… – С моих губ срывается стон удовольствия.

– И это я только начал. – От его негромкого смеха вместе с прикосновениями по телу проходит дрожь.

Он оставляет след поцелуев на моей шее, и я оборачиваюсь, перехватывая его губы, сгорая от желания ощутить его ласкающие прикосновения.

Внимание Рида переходит с плеч ниже, к зоне декольте, и с губки, которой он касается кожи, стекают водопадики пены.

Губку сменяют прикосновения рук, нежно сжимающих мою грудь, а подушечки пальцев дразнят едва выступающие над водой соски.

Наше дыхание становится быстрым и тяжелым, поцелуи, вместо того чтобы насыщать, вызывают лишь большую жажду.

Правая рука Рида спускается вниз, сначала мне на живот, потом между бедер, которые я инстинктивно сжимаю.

– Что ты делаешь? – шепчу я ему в губы.

– Прислушиваюсь к тебе.

– Но я ничего не говорю.

– Ты – нет, а твое тело – да.

Его указательный палец касается меня в интимной ласке, и я дрожу в его руках.

– О-о-о, – вырывается у меня новый стон.

Он повторяет движение сверху вниз, медленно, и я выгибаюсь от удовольствия, а потом он останавливается:

– Еще?

– Да, еще, – хватает сил ответить у меня. – Прошу тебя, пожалуйста.

– Прошу тебя, пожалуйста, – передразнивает меня он. – Так вежливо и кротко.

– Рид, – умоляю его я, изгибаясь от желания.

– Раскрой ноги, – велит он, и я без колебаний делаю, как он говорит, и получаю в награду еще ласку.

– Умница, моя Ребекка.

Я опускаюсь на его грудь, запрокидываю голову ему на плечо, и его губы глубоким поцелуем дарят мне удивительное наслаждение.

Его указательный палец проникает внутрь, вызвав резкую боль, которую тут же сменяет горячая волна удовольствия.

Стоны не успевают прозвучать, он ловит их своими губами.

– Если хочешь, я остановлюсь, – предлагает он, останавливаясь и убирая руку.

– Нет!!! – восклицаю я, будто он отобрал то, что мне дороже всего. – Рид, не останавливайся.

– Тогда я продолжу. – В его голосе слышится удовлетворение от того, что я полностью в его власти.

На этот раз пальцев два, он действует бережно, но я с жадностью жду его прикосновений и почти чувствую отчаяние из-за того, что мне недостаточно.

Подаюсь бедрами вперед и назад, подчиняясь заданному ритму, который ведет меня к чему-то.

Ощущение одновременно истомы и напряжения в нижней части живота усиливается, а пальцы Рида двигаются все настойчивее. Будто невидимая нить уносит меня все выше и выше, и мне не терпится прыгнуть.

Не знаю куда, но хочу прыгнуть.

– Я тебя слышу, – шепчет Рид мне в губы. – Давай сейчас.

И что-то взрывается у меня внутри, нить рвется, и я падаю в прекрасную пустоту, а потом разрываюсь на кусочки.

Кажется, это был мой первый оргазм. Я никогда прежде не ощущала тело так: я чувствовала его целиком, от головы до пят, вплоть до каждого атома.

Я сама касалась себя там, другие парни меня касались, но никогда не происходило ничего даже близко похожего. Мне нравилось, но никогда до такой степени.

Все, что я чувствую сейчас, – это потрясение, шок и восхитительное изнеможение.

– Я безумно хочу тебя, – шепчет Рид, целуя местечко под моим правым ухом. – Если бы не эта дурацкая рана…

– Я хочу еще, хочу тебя еще больше, – признаюсь я тихо, и голос мой больше похож на вздох. Оборачиваюсь к нему: – Спасибо. – Можно ли сказать что-то глупее? Не знаю, но именно это мне вдруг приходит в голову.

Он улыбается мне с видом человека, который покорил новый континент.

– Мне было приятно.

– Кстати, об этом… – начинаю я, обхватывая его за плечи. – А что, если сейчас твоя очередь «мыться»?

– Если я почувствую твои прикосновения, то едва ли смогу сдержаться. – Его ладони опускаются с моих бедер к ягодицам, и он жадно сжимает их, усаживая меня к себе на колени, давая ощутить свою эрекцию. – Но не сегодня.

По-прежнему прижимая меня к себе, Рид поднимается и со мной на руках выходит из ванны и несет меня в спальню.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, дрожа от перепада температуры.

– Мы идем в кровать, – отвечает он, как будто это самое естественное, что может быть, и укладывает меня на постель, где уже расстелено мягкое полотенце.

– Мне холодно.

Рид ложится рядом и притягивает меня к себе в объятия:

– Я тебя согрею.

Суббота, 8 июня, 1816 год

44

На самом деле мы совсем не спим, отдавшись поцелуям, которые вскоре перестают быть такими невинными, превращаясь в любопытные прикосновения, исследующие касания и становясь экстазом, затуманивающим чувства.

В конце концов Рид сдается и разрешает доставить ему такое же удовольствие, хотя я и сомневаюсь, что то, что оказалось в моих руках, может поместиться внутри меня.

Как-то раз, когда у нас с Мэй был перерыв, она показала мне порно: Мэй проводила исследование на тему того, что порно по-прежнему не рассчитано на женщин и женское удовольствие не учитывает. Так вот, она открыла категорию «Одаренные», и тогда я решила, что пенис актера фальшивый.

У Рида, нет сомнений, точно настоящий, что, с одной стороны, воодушевляет, а с другой, так как для меня это будет первый раз… беспокоит.

Мы засыпаем в кольце рук друг друга, переплетясь ногами, измотанные, и мне кажется, что не проходит и десяти минут, как кто-то касается моего плеча:

– В доме Шериданов слуги уже поднялись, – сообщает Сунь-И, протягивая мне ночную рубашку.

– Черт! – восклицаю я, резко садясь.

– Сун, а стучаться? – сонно бормочет Рид, переворачиваясь на спину.

– Я стучала, но вы слишком крепко спали. Если хотите, в следующий раз ничего не скажу.

– Нет-нет, спасибо! – Я поспешно одеваюсь. – Они уже наверняка все готовятся к состязанию по гребле. – Но отойти от кровати я не успеваю – чувствую, как меня тянут за подол рубашки.

Это Рид, и он смотрит на меня так, будто вспоминает все, что мы делали этой ночью.

– Доброе утро.

Я тянусь к нему, так и лежащему на кровати, за поцелуем. Господи, какая несправедливость, что я не могу остаться здесь.

– Мне надо идти. Я вернусь вечером.

Я быстро и как можно бесшумнее пробираюсь в свою комнату, а там на кровати сидит Люси с моим дневным платьем в руках.

– Люси, – говорю я, потеряв дар речи и застыв на подоконнике, точно испуганная кошка.

– Меня из-за вас уволят, это точно. Где вы были? – без предисловий спрашивает она.

45

– Я… Э-э… – Хочу соврать, но никакой достоверной отговорки у меня не заготовлено. Перелезаю в комнату, мучительно пытаясь придумать хоть что-то разумное.

– Вы были у Ридлана Нокса, так?

– Так, – признаю я, не в состоянии выдумать ничего другого.

– Вы провели с ним ночь? – Люси явно не собирается ходить вокруг да около.

Я киваю.

Люси фыркает, качая головой.

– Леди Ребекка, – с укором начинает она, – вы… вы… – Но на этом ее решимость заканчивается. – Прошу вас, не наделайте глупостей.

– Я не делаю глупостей, мы с Ридом не… – Не делаем что именно? Нельзя сказать, что между нами ничего не было, но мы держались в определенных рамках.

– Я не могу вам указывать, как себя вести, у вас всегда была своя голова на плечах, вам известны ваши обязанности и положение, горничной не нужно вам об этом напоминать, но, умоляю вас, не рискуйте своей репутацией, – просит она.

– Репутацией? Если никто ничего не скажет, а Рид точно промолчит, то никакая опасность моей репутации не грозит.

– Не забеременейте, – предупреждает меня она уже без экивоков. – Вы, конечно, не первая, кто был с мужчиной до брака. Есть тысяча способов обмануть супруга, и я буду рада вам помочь, но если вы забеременеете от Нокса, то я ничего не смогу сделать. – И голос, и лицо Люси выражают искреннюю обеспокоенность.

– Я не спала с Ридом, – заверяю ее я. – Но я запомню твои слова. Знаю, на кухне любят посплетничать о хозяевах, но, пожалуйста, не говорите обо мне.

– О добропорядочных хозяевах мы не сплетничаем. Время от времени мы болтаем о мистере Элджерноне, но о вас – никогда.

– Я буду осторожна.

Сент-Джеймсский парк – бьющееся сердце монархии, над ним высится официальная королевская резиденция, Карлтон-хаус, где проживает регент, и Букингем-хаус, где ныне держит двор королева Шарлотта, – в будущем он станет Букингемским дворцом.

Как и Гайд-парк, Сент-Джеймс – одно из тех модных мест, где можно посмотреть на других и себя показать, и сегодня на пересекающем его канале пройдут соревнования по гребле.

Арчи с нами не пошел, так что мы с тетей Кальпурнией вдвоем присоединились к нашей привычной компании.

Еще прибыл Максим Дювиль, сейчас он оживленно беседует с Веллингтоном и мистером Портером, а стоящая под руку с отцом Аузония с обожанием смотрит на Максима.

Что касается женской половины, то, помимо пожилых дам, к счастью, я вижу леди Селесту.

– Ты хорошо выглядишь, Ребекка, – приветствует меня она.

– Я и правда чувствую себя отлично.

– Это видно, у тебя сияют глаза.

– Это из-за света – солнце в этом году так редко выходит, что я от него отвыкла. – Ерунда. Я просто думаю о прошлой ночи, о себе, о Риде, и эти постоянные воспоминания вызывают волны жара. Ощущение его пальцев до сих пор такое яркое, что… Мне стыдно признаться в этом даже себе, но я превратилась в кипящее озеро.

Я чувствую себя идиоткой. И мне нужен бромид.

– И краснеешь ты тоже от солнца? – поддразнивает меня Селеста.

– У меня чувствительная кожа.

Она кивает с довольной улыбкой:

– Конечно, наверняка в этом причина.

– Именно так, – настаиваю я.

– Возможно, стоит попросить доктора Азмаля подыскать тебе лекарство.

– Возможно. Раз уж мы о нем заговорили, тебе тоже нужен красавец-доктор?

Пришел черед Селесты краснеть:

– Я даже не знаю.

– Подумай, Селеста. Уверена, он будет более чем счастлив помочь тебе в любой твоей… нужде, – подкалываю ее в ответ я.

– О, ну хватит, Ребекка. Регата вот-вот начнется! – шутливо ворчит она. – Но знаешь, кому правда не помешал бы врач? Джемайме Фрэзер.

Я оборачиваюсь, следуя за взглядом Селесты. Не заметила Джемайму в партере.

Но кроме нее там нет ни ее матери, ни майора Фрэзера. Она стоит в стороне, будто прячась, у нее осунувшийся бледный вид, под глазами темные круги. Она осторожно оглядывается: возможно, вышла из дома без разрешения и без сопровождения.

Но что удивляет меня больше всего, так это что вместо того, чтобы найти себе место и следить за соревнованиями, она быстро уходит и спешит по проспекту Мэлл к вокзалу Чаринг-Кросс.

– Если меня будут искать, скажи, что мне надо было отойти по нужде, – прошу я Селесту.

Я иду за Джемаймой Фрэзер, чуть не потеряв ее пару раз в толпе на Стрэнде.

Не понимаю, куда она направляется, – сворачивает в лабиринт улочек, переулков и тупиков, но идет слишком быстро, значит, не просто идет куда глаза глядят.

Так и знала, что надо было надеть свои кеды вместо этих шелковых туфелек на каблуках!

Я останавливаюсь на улице недалеко от Ковент-Гарден, и даже такой наивный человек, как я, знает, что, как и в любом из районов вблизи театра, в этом месте Лондона эпохи Регентства больше всего проституток и девушки из хорошей семьи не должны здесь появляться.

Видимо, на меня с Джемаймой это не распространяется.

Она останавливается в нише у пустого магазина и… ждет. Меня эта остановка застает врасплох, я не знаю, куда бежать. Идти дальше не могу, потому что так она меня заметит, а поворачивать назад уже поздно.

Решать надо быстро, я никак не могу определиться и наконец вхожу в единственный на этой улице открытый магазин чулков, чья болтающаяся вывеска гласит: «Зеленая канистра».

Но следом заходит еще посетитель. Прямо за мной стоит Рид.

– Если ты за мной следил, то тебе бы стоило держаться на расстоянии, разве нет?

– Я следил не за тобой, а за Джемаймой. И тебе самой в плане осмотрительности тоже есть куда стремиться.

– Тебе вообще нужно было лежать дома и лечить рану, – укоряю его я.

– Парацетамол, который ты мне принесла, помог, и я теперь как новенький. И я кое-что узнал о Джемайме, поэтому пошел искать тебя, но ты ускользнула у меня из-под носа, – поясняет он. – Сегодня утром я прочитал еще письма Эмили и…

– Тс-с-с, – шепчу я и тащу его к окну. – Смотри! Джемайма уже не одна. К ней пришел Максим!

– И правда. Что я хотел сказать…

– Не могу разобрать слов, но они выглядят очень взволнованными и, пожалуй, беседуют слишком доверительно, не как свояченица с зятем. И потом, зачем встречаться тайком?

– Потому что… – снова пробует привлечь мое внимание Рид, но тут я застываю с открытым ртом.

– Они целуются! – У меня взрывается голова, не в силах обработать всю информацию сразу. – У Максима и Джемаймы роман!

46

– Именно это я и пытался тебе сказать! – фыркает Рид. – Смотри. – Он протягивает мне листок, исписанный его почерком. – Это зашифрованное сообщение из писем Эмили.

«М(аксим) и Дж(емайма) вместе. Не знаю, как долго они встречаются, но подозреваю, что еще до нашей свадьбы. М. никогда не приходит ко мне ночью, так что я решила сама прийти к нему и застала их вместе в постели. Они не видели, что я заглядывала, и не знают, что я знаю, но я знаю. Теперь я поняла, почему он хотел, чтобы Дж. приехала погостить: это не ради меня».

Растерянно смотрю на Рида, и он кивает:

– Боюсь, там еще много всего.

Мы оба поворачиваемся к витрине магазина, глядя на тайных любовников, которые между поцелуями обмениваются страстными изъявлениями любви. Она кажется встревоженной, он будто бы хочет ее успокоить. Но почему?

– Не понимаю, – бормочу я. – Он же ухаживает за Аузонией Осборн и это с ней у него роман, помнишь? – вспоминаю я. – Мы видели их в лабиринте Воксхолл-Гарденз.

– Значит, он дурачит одну из них, – предполагает Рид. – Или обеих.

– Они расходятся в разных направлениях, – замечаю я, указывая на парочку. – Это явно была заранее спланированная тайная встреча. Возможно, нам стоит подождать немного, прежде чем выйти самим.

– А пока не хочешь ли что-то купить? – спрашивает меня Рид, указывая на чулки, которые свисают с креплений над нашими головами.

– Нет, пожалуй, нет.

А он будто сдерживает смех:

– Должен признать, что у тебя отменный вкус в выборе укромных местечек, – непонятным насмешливым тоном замечает он.

Я же непонимающе смотрю на него:

– Почему?

– Ну… – Я следом за ним перевожу взгляд на пресс-папье из слоновой кости – это узкий цилиндр с выступающей полукруглой верхушкой. Рядом лежит стопка о-о-очень откровенных эротических иллюстраций.

Теперь, присмотревшись получше, я вижу, что товары, свисающие с потолка, не так и похожи на чулки. Даже совсем не похожи.

– Дай угадаю, – вздыхаю я. – Мы не в магазине нижнего белья, так?

Рид качает головой с озорной улыбкой:

– Нет.

На самом деле это секс-шоп.

– Прошу прощения. Обычно я даю покупателям свободно осмотреться в моей лавочке, хотя и предпочитаю называть ее будуаром, – обращается к нам подошедшая дама с очень ярким макияжем. – Но я заметила, что вы здесь стоите уже какое-то время, и подумала, вдруг вам нужна помощь. Я миссис Филипс, этот бизнес перешел ко мне от предыдущей миссис Филипс, которая, в свою очередь, получила его от основательницы, миссис Филипс.

– У всех фамилия Филипс? Вы родственницы? – спрашиваю я.

– О нет, – возражает она, весело хихикая. – Первая миссис Филипс успешно управляла магазином тридцать пять лет. Сохранение имени – гарантия доверия наших клиентов. В этой нише высокая конкуренция.

Рид наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Эту фамилию также чаще всего используют проститутки, отошедшие от дел.

– Пожалуйста, пройдите со мной и позвольте показать вам самые популярные товары.

– Честно говоря, мы не собирались ничего покупать, – извиняюсь я.

– О, но мы обязательно найдем что-нибудь, что вас заинтересует. У меня есть товары на любой вкус, а оживлять жизнь супружеских пар – и вовсе моя специализация.

– Мы не женаты, – уточняю я.

– Ошибочка. – Миссис Филипс и глазом не моргнула. – Молодая вдова и ее «друг»?

– Вдова и друг, да, – соглашается Рид.

– Я еще даже не помолвлена, – шиплю на него я. – И уже должна считать себя вдовой?

– Если выйдешь замуж за моего брата, то непременно, – подтверждает он.

Миссис Филипс показывает нам ряд предметов фаллической формы, разного вида и размера.

– У молодых вдов такие «утешители» пользуются большой популярностью. Стеклянные, в частности, можно наполнить горячей водой и одеть в тонкий кожаный чехол, опыт будет весьма реалистичный, – с гордостью показывает она.

Не могу поверить, что я сейчас стою в секс-шопе 1816 года и смотрю на фаллоимитаторы эпохи Регентства.

– Кроме того, у нас есть предметы с сюрпризом: щетки и зеркала с очень тщательно продуманными ручками. Они довольно популярны в женских школах. А вот эти двойные, – миссис Филипс наклоняется к нам с доверительным выражением лица, – любимцы невест господних, молитва насыщает дух, а что касается тела…

– Кхм-кхм, – перебивает ее Рид, – но у моей «подруги»-вдовы уже есть живой «утешитель».

Миссис Филипс смотрит на него с выражением превосходства:

– Это не мешает обзавестись подобным. Или даже не одним, если пожелаете.

– А что еще пользуется спросом? – с любопытством интересуюсь я.

– Гордость «Зеленой канистры» – это парижские перчатки, – объясняет она, указав на «чулки», свисающие с потолка. – Изготовлены из кишок овец лучшего качества: тонкие, неощутимые, но прочные. Просто намочите его за пару часов до акта и разверните на напряженном члене. Затем промойте, и они готовы к повторному использованию. Особенно энергичным любовникам рекомендую не использовать одни и те же «перчатки» более трех раз, иначе никаких гарантий защитных свойств не будет. Если в наше время возможно избежать неприятностей, связанных с французской болезнью, лучше воспользоваться всеми способами.

Я смотрю на Рида, и он сразу же понимает мой молчаливый вопрос:

– Я никогда не использую их повторно. Не доверяю.

– В таком случае я предлагаю купить достаточный запас. И сначала добавьте несколько капель масла нима, чтобы избавиться от плодородности семени. Не знаю, сколько времени прошло со смерти вашего мужа, дорогая, но если слишком много, боюсь, не стоит заявлять о посмертной беременности.

– Тело еще не остыло, – сквозь сжатые зубы выдавливает Рид.

– А еще у меня есть несколько захватывающих карт Таро из Индии. Игра состоит в следующем: любовники вытягивают карту и повторяют изображенное на ней действие. – С этими словами миссис Филипс показывает нам одну карту, на которой мужчина и женщина переплетаются друг с другом. Мужчина стоит и входит в женщину сзади.

– Мы их берем, – объявляет Рид.

– Что, ищешь… идеи? – поддразниваю его я.

– Нет, но звучит забавно. – Он наклоняется над прилавком, рассматривая другие выставленные предметы.

Мое внимание падает на странного вида тренажер в витрине: красное кожаное кресло, а перед ним своего рода велосипед. Между педалями большое колесо, по краю идут тонкие кожаные лепестки.

– А это что?.. – спрашиваю я, подходя ближе.

Миссис Филипс подходит ко мне и улыбается с намеком:

– Женщина садится, нажимает педали, колесо поворачивается и…

– И? – не понимаю я.

– Буду рад продемонстрировать, что тебе этот механизм не нужен, – шепчет мне на ухо Рид. Подмигивает, а потом жестом приглашает следовать за ним: – Если больше тебя ничего не интересует, можем идти.

День продолжается у Осборнов: небольшой прием с закусками, событие, к которому Аузония должна была тщательно готовиться, а вместо этого я вижу ее в простом платье и раздраженной.

И основная причина – Максим: его присутствие, о котором столько говорилось утром, превратилось во внезапное и столь же разочаровывающее отсутствие.

Все намекает на их помолвку, и леди Осборн явно старается сообщить всем, даже тем, кто ее не спрашивает, что Максиму Дювилю пришлось срочно вернуться домой из-за неотложных дел.

Связаны ли эти неотложные дела с Джемаймой?

Я терплю присутствие Чарльза Резерфорда, хотя мои мысли – и мое тело – полностью принадлежат Риду.

Леди Осборн и Аузония никогда бы меня не пригласили, но, зная, что мое присутствие гарантирует также присутствие герцога, без колебаний внесли меня в список приглашенных. Хотите похвастаться, что среди ваших гостей сам герцог Уиндэм? Кое-что, что я узнала о Лондоне эпохи Регентства, так это что вас ценят настолько, насколько известны те, с кем вы общаетесь. Это может как обеспечить, так и лишить вас социального положения и уважения.

– Я поручил подготовить вам апартаменты в недавно отремонтированном крыле Уиндэм-холла. Вы сможете насладиться ни с чем не сравнимым видом на закате, – говорит он мне, сидя рядом на одном из диванчиков в оранжерее.

– Благодарю вас за любезность, – отвечаю я. – Я проголодалась, пожалуй, схожу к буфету за тартинками.

Он поднимается:

– Я провожу вас.

– В этом нет необходимости, – заверяю его я. Мне хочется хотя бы две минуты передохнуть от его непрерывного монолога о качестве мрамора, который он специально выписал из Италии, и о богемских люстрах, которые перевозят из Европы на пуховых подушках.

Чарльз, однако, не сдается и идет за мной к столу, на котором выставлены закуски.

Я не стесняюсь и наполняю фарфоровое блюдце тартинками, канапе и цукатами.

– Даме не стоит наедаться, – замечает Чарльз, маскируя упрек делано шутливым тоном.

– А я пока еще юная леди, и мне нужно расти, – возражаю я. И чтобы подчеркнуть свое утверждение, кладу на блюдце еще и рулет из слоеного теста с изюмом.

Уже собираюсь перейти к сладостям, но тут мой взгляд притягивает знакомая на вид сладость: фиолетовые конфеты-убийцы.

А что, если Аузония?..

– Прошу прощения, – обращаюсь я к горничной, которая делает все возможное, чтобы буфет выглядел привлекательно. – Я увидела эти красивые фиолетовые сладости, и, так как в среду у нас бал, могу ли я бессовестным образом попросить рецепт у вашей кухарки?

– Вы бы произвели на всех большое впечатление, предложив их, но, боюсь, я ничем не могу вам помочь, леди Ребекка, – извиняется она.

– Какой-то секретный ингредиент, да? – Например, аконит.

– Для этого вам следует обратиться на кухню дома Фрэзеров, это их фирменное блюдо: эти сладости прислала нам миссис Леони, с извинениями за то, что им пришлось отказаться от приглашения в последнюю минуту.

Кто бы ни хотел меня отравить, он или она из дома Фрэзеров. Быть может, сама Джемайма, которая боится, что мое расследование раскроет ее роман с Максимом!

Конфеты мне прислали на следующее утро после вечера в Воксхолл-Гарденз, когда я расспрашивала ее о личной горничной Эмили.

Остаток дня я теряюсь во всевозможных догадках, а когда возвращаюсь домой, мне не терпится рассказать обо всем Риду.

Но дома меня ждет записка от Гвенды.

«Дорогая леди Ребекка, заказанные вами книги прибыли. Поскольку ожидание было долгим и я знаю, что подвергла ваше терпение настоящему испытанию, вы можете прийти в книжный магазин завтра в десять утра, я его открою специально для вас.

Г. Ф.».

Никаких книг я не заказывала; несомненно, это сообщение означает, что Гвенде удалось вычислить дату открытия пространственно-временного портала.

Возвращение в будущее должно было меня обрадовать, придать уверенности, но все совсем не так.

47

– Добрый вечер, Ребекка, – приветствует меня Рид, когда я захожу к себе в спальню вскоре после ужина. Он лежит, растянувшись на моей кровати, сложив руки за головой и скрестив ноги, с видом человека, которому еще никогда не было так удобно.

– Рид, – выдыхаю я сквозь сжатые зубы, запирая за собой дверь на три оборота ключа. – Ты давно здесь? Тебя же могли увидеть!

– Я надеялся на более теплый прием, но если тебя интересует только это, то я немедленно удовлетворю твое любопытство: я здесь примерно десять минут, как только увидел, что твой дядя с кузеном сели в экипаж и уехали, полагаю, в «Уайтс». И нет, никто не мог меня увидеть, потому что, насколько я понимаю, вы дали слугам выходной. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься. – На самом деле к этому моменту я уже должна бы знать, что Рид никогда ничего не делает, не просчитав прежде все вероятности в игре.

– Не хочешь прочитать письма Эмили, которые я расшифровал? – спрашивает он, помахав передо мной пачкой бумаг.

– Черт, конечно! – Я прыгаю на кровать и пытаюсь выхватить их, но он отводит руку.

– Ты что делаешь? – возмущаюсь я.

– А я не говорил, что будет легко. Если хочешь, чтобы я поделился с тобой плодами своих трудов, ты должна их заслужить…

– Ридлан Нокс меня шантажирует, как оригинально.

– Ридлану Ноксу нравятся обмены, – возражает он с лукавой улыбкой. – Особенно с тобой.

– Твои обмены начинаются, а потом неизвестно когда заканчиваются. – Я тянусь за бумагами, но он опрокидывает меня на спину и придавливает своим весом к кровати.

– Но ты не можешь отрицать, что я чрезвычайно старательно выполняю свою часть сделки. – Его лицо приближается к моему, и наши носы соприкасаются. – А пока мы могли бы начать с поцелуя.

– Боюсь, что поцелуй может отодвинуть расследование на второй план.

– Ты так считаешь? – подначивает меня он, его губы находятся на расстоянии дыхания от моих.

Я чуть приближаюсь и касаюсь его губ кончиком языка:

– Я ошибаюсь?

Он качает головой и вздыхает:

– Бери письма. – И перекатывается на спину рядом со мной.

Я просматриваю листы один за другим с растущим чувством вины, которое тяжестью ложится на сердце: Эмили просила меня о помощи, и ее сообщения с SOS все это время были заперты в ящичке моего стола, но я их даже не брала в руки. Не знаю, успела бы я спасти ее, когда попала в 1816 год, но чувствую, что часть ответственности лежит на мне.

«14 ноября 1815 года.

М. одержим деньгами. Не понимаю почему, у него всегда было завидное наследство, и все же он настоял, чтобы мой отец передал ему все мое приданое на следующую же неделю после свадьбы, хотя в контракте было указано, что он получит его тремя траншами раз в квартал».

«21 ноября 1815 года.

М. не посещал мою спальню с нашей брачной ночи. Страсть, которую он демонстрировал, когда ухаживал за мной, похоже, растворилась как дым. Он исполнил свой супружеский долг лишь в тот раз, и хотя я не эксперт, но ожидала большего пыла. С тех пор прошло не меньше двух месяцев. И как я смогу родить наследника?»

«3 декабря 1815 года.

Вчера М. пришел в ярость из-за того, что регент ограничил сферу влияния его титула, а следовательно, и его доходы. М. часто ругает принца Джорджа, даже вне стен дома, и, думаю, слухи дошли и до дворца».

«15 декабря 1815 года.

Я чувствую себя такой одинокой, запертой в этом поместье, моя единственная компания – это слуги. М. пропадает где-то по несколько дней. Он говорит, что занят важными делами в Адмиралтействе в Лондоне, но я думаю, что у него любовница. А может, и не одна».

«27 декабря 1815 года.

Мне пришлось спрятать драгоценности, доставшиеся мне от матери. Я заметила, что они исчезают из секретера, и подозреваю, что это М. их забрал. Никто из слуг не сможет разгуливать в таких бриллиантах. Не понимаю, что он с ними делает. Может, дарит своей любовнице?»

«8 января 1816 года.

Мы с М. сильно поссорились, и мне страшно. Он хочет продать поместье в Сомерсете, которое я унаследовала от матери, но без моей подписи это невозможно. Я не хочу, и он сказал, что лучше бы я умерла».

«22 января 1816 года.

Моя сестра невыносима. Наши отношения никогда нельзя было назвать хорошими, и одним из преимуществ брака я считала то, что мне больше не нужно жить с ней под одной крышей, а вместо этого она тут как тут. И ведет себя так, будто это она здесь хозяйка».

«2 февраля 1816 года.

Джемайма велела перенести мои вещи в крыло поместья дальше от комнат М. Я сказала, что господские комнаты принадлежат мне, но М. согласился с ней. Как будто он предпочитает Дж. мне».

И следующее письмо уже то, которое показал мне Рид.

«13 февраля 1816 года.

М(аксим) и Дж(емайма) вместе. Не знаю, как долго они встречаются, но подозреваю, что еще до нашей свадьбы. М. никогда ко мне ночью не приходит, так что я решила сама прийти к нему и застала их вместе в постели. Они не видели, что я заглядывала, и не знают, что я знаю, но я знаю. Теперь я поняла, почему он хотел, чтобы Дж. приехала погостить: это не ради меня».

«27 февраля 1816 года.

Теперь я даже не могу выйти из комнаты, за мной постоянно следят. Моя дорогая Пенни – единственная, кого я вижу. Им пока не хватило смелости забрать у меня еще и ее, потому что она не может говорить. Но я тайно учу ее языку жестов».

«7 марта 1816 года.

Я нашла секретный проход во встроенном в стену шкафу в одной из моих комнат. Никакой особой пользы от него нет, но, по крайней мере, я могу пойти на кухню и немного отвлечься. Мне хватает небольших развлечений: почистить фасоль или картофель. По воскресеньям всегда приходит молодой офицер Бенджамин Харлоу, кухарка – его тетя. Новое лицо, которое приятно видеть, и он приносит мне новости из внешнего мира».

– О, она пишет о Бенджамине, – говорю я. – Но Эмили не проявляет к нему особого интереса.

«21 марта 1816 года.

Через секретный ход можно подойти к стене кабинета М. Вчера к нему приходил Портер, судовладелец, и они говорили о каких-то проектах, которые очень дорого стоят. Я не понимаю, как М. может быть связан с кораблестроением».

«28 марта 1816 года.

Теперь П. приходит к М. каждую неделю. Я вижу из окна, как он подъезжает в экипаже, и прокрадываюсь в тайный проход, чтобы послушать их разговор. М. говорит, что может получить деньги от продажи моего поместья. П. замечает, что, если бы М. был вдовцом, продать его было бы гораздо проще. Мне страшно».

– Вот и мотив! – восклицаю я. – Максим мог убить Эмили, чтобы продать ее владения.

Однако Рид качает головой: мои слова его не убедили:

– Когда женщина умирает, не оставив наследников, приданое возвращается в ее семью, а не остается у мужа.

– То есть если Максиму нужны были деньги, то Эмили ему была важнее живой, а не мертвой, – размышляю вслух я.

– Главный вопрос – зачем Максиму так нужны были деньги? – продолжает Рид. – Я следил за ним, и он не играет в азартные игры, не делает ставок, у него нет открытых счетов в публичных домах Практически святой.

– Да, почему?

– Эмили даст ответ позже.

«3 апреля 1816 года.

М. сообщил П., что намерен украсть документы из Адмиралтейства, чтобы сделать копии. Не знаю, о чем речь, но кража документов из военного ведомства – это предательство. И зачем им нужны копии?»

«10 апреля 1816 года.

Я их слышала! М. вместе с П. хотят освободить из ссылки француза в обмен на обещание сделать его наместником Англии, как только он ее завоюет».

– Так это же тот заговор, который ты расследуешь! – восклицаю я. – Максим с Портером его разработали и профинансировали!

– Да, – подтверждает он. – И я бы никогда об этом не узнал, если бы ты не попросила меня о помощи в расследовании смерти Эмили.

– Ты бы сам обо всем узнал, Рид, – заверяю его я.

– Возможно, но не так быстро.

«17 апреля 1816 года.

Сегодня М. поехал в Лондон с Дж. Я воспользовалась его отсутствием и просмотрела его вещи. Муж убежден, что я не выхожу из комнат, и больше ничего не запирает. Я нашла кожаный футляр с чертежами и печатью Адмиралтейства. Я должна его остановить».

«24 апреля 1816 года.

Через две недели мы вернемся в Лондон, чтобы подготовиться к началу сезона. Я позабочусь о том, чтобы чертежи Адмиралтейства попали в „Кроникл“, для которой ты пишешь, так они смогут разоблачить заговор. Возможно, Бен сможет мне помочь».

«30 апреля 1816 года.

Пенни сообщила мне, что прачки в этом месяце не стирали тканевые повязки Дж. Сомневаюсь, что она стирает их сама, с ее-то брезгливостью. Мы считаем, что она ждет ребенка».

Я ошарашенно смотрю на Рида:

– Джемайма ждет ребенка от Максима Дювиля?!

– Возможно. Я уже ничему не удивляюсь. Читай дальше.

«2 мая 1816 года.

М. воспользовался тем, что мне пришлось собрать вещи для переезда в город, и забрал мои драгоценности – под предлогом, что их перевезут в сейфе. Думаю, я больше никогда их не увижу».

«3 мая 1816 года.

М. вне себя от того, что не может найти чертежи. Я отдала их Бену, чтобы он отвез их в Лондон. М. меня не подозревает, но уволил половину слуг в Дювиль-Даунс».

«5 мая 1816 года.

М. застал меня на кухне за разговором с Б. К счастью, я уже отдала ему чертежи. Теперь он запер меня в комнате его дома на Ганновер-сквер. Сказал слугам, что я больна, и за мной присматривает только Пенни. Никто из слуг в лондонском доме ее не знает, он представил ее как девушку, угодившую в беду, которой он дал работу из жалости».

«7 мая 1816 года.

Сегодня М. угрозами заставил меня подписать договор купли-продажи поместья моей бедной матери в Сомерсете. Его купил богатый, но неотесанный ирландец, владелец рудников. Он купил его за девятьсот тысяч фунтов. Я не должна была его подписывать, но жизнь мне дороже».

«9 мая 1816 года.

Мне страшно. Я боюсь, что со мной что-то случится, мне надо бежать».

– Это ее последнее письмо? – спрашиваю я Рида.

– Я расшифровал все, что ты мне дала. Если других у тебя нет, то да, это последнее.

Я удрученно вздыхаю:

– Тогда нам остается только спросить Пенни. Если она сможет при помощи языка жестов рассказать, что произошло, круг замкнется.

– Мы должны вытащить ее из Бедлама. Но ты не можешь забрать ее к себе, как и я.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Если бы мы приютили ее у себя, Максим непременно узнал бы.

– Или Джемайма. Помнишь, когда мы поехали в тюрьму к Бенджамину Харлоу и на нас напали?

– Конечно, – киваю я.

– Накануне мы были у Фрэзеров и сообщили, что собираемся в тюрьму Ньюгейт, поговорить с ним. Джемайма, наверное, рассказала об этом Максиму, и тот послал одного из людей Портера убрать нас с дороги.

Оглядываясь назад и прослеживая хронологию событий, я могу только согласиться.

– На данном этапе я считаю, что Аузония совершенно невиновна. Это не она пыталась меня отравить, драгоценностей от Максима она не получала, потому что у него роман с Джемаймой… И все же он открыто ухаживает за Аузонией. Не понимаю, почему он не может быть с Джемаймой, если ему нужна именно она?

– Подумай хорошенько: что такого есть у Аузонии, чего нет у Джемаймы? Дам подсказку: оно начинается на «д» и заканчивается на «и».

Блин, он же прав!

– Он хочет забрать ее деньги! Точно так же, как забрал приданое Эмили! – Мне в голову приходит ужасная мысль: – А что, если он захочет убить и Аузонию? – Она мне, конечно, не нравится, но и у презрения есть свои границы.

– Не исключено.

– Но мое приданое гораздо больше. Неужели ему не хочется заполучить его?

– Ты дочь маркиза, а он всего лишь виконт. Твой кузен никогда бы не одобрил брак с человеком ниже твоего статуса, – поясняет он. – Но позволь уточнить, тебе бы хотелось, чтобы за тобой ухаживал предатель, заговорщик и женоубийца?

– Еще не хватало! – возмущаюсь я.

– Потому что в ином случае я бы мог и оскорбиться, – замечает Рид. – Даже думать об этом обидно. Не понимаю, что я еще здесь делаю. Пожалуй, мне пора, – говорит он, садясь на кровати и будто бы собираясь вставать.

Я останавливаю его, обнимая за плечи:

– Поверь мне, Рид, никто, кроме тебя, мне не нужен.

– Ты могла бы использовать некоторые методы убеждения. Почему бы тебе не продемонстрировать их?

48

– Я буду так убедительна, что ты не захочешь отсюда уходить никогда.

Прихватываю его губы своими, пробуя его на вкус. У меня уже появляется зависимость.

Наши поцелуи теперь выходят далеко за рамки тех первых, застенчивых и нерешительных прикосновений. Они не просят – они жадно заявляют об обладании.

Я ощущаю то, чего никогда не чувствовала прежде: чувственность и эротизм, страсть и желание.

– Твои губы – моя любимая часть, – шепчет он. – Пока что.

– Раздевайся, – говорю ему я.

– Раздень меня сама, – предлагает он.

И я более чем рада выполнить его просьбу. Мои движения становятся все более уверенными, с каждым днем я все лучше узнаю его тело.

Когда он предстает передо мной полностью обнаженным, я смотрю на него, уже не краснея.

– Раздень меня. – Это не приказ, моя просьба звучит скорее как мольба.

– Повернись, – велит он.

Я поворачиваюсь к нему спиной, и он с раздражающей медлительностью расстегивает пуговицы платья, а его губы покрывают мою шею поцелуями.

– Знаешь, Ребекка, это шелковое платье такое тонкое, что порвать его ничего не стоит.

– Тогда почему же ты его не сорвешь? – спрашиваю я, сгорая от нетерпения, мечтая, чтобы нас больше ничего не разделяло.

Вместо ответа в тишине раздается звук рвущейся ткани. На кровать падают два лоскутка, и тотчас та же участь постигает и батистовую нижнюю юбку.

Я начинаю снимать длинные белые чулки, заканчивающиеся выше колен, но Рид останавливает меня:

– Оставь их, мне нравится.

Я ложусь, готовясь принять его в свои объятия, но он поднимает мою левую ногу, подносит лодыжку ко рту и прикусывает.

– Я думала, ты хочешь меня поцеловать, – возмущаюсь я, не боясь показаться слишком жадной и ждущей его внимания.

– О да, я хочу тебя поцеловать. – Он прижимается губами к подъему стопы. – Здесь. – Потом перемещается чуть выше: – Здесь. – Переходит к колену: – Здесь. – Его рот оставляет след горячих поцелуев по моему бедру: – Здесь. – Все выше, и его прикосновения вызывают дрожь во всем теле. – Здесь…

Я наблюдаю за ним сквозь туман желания, застилающий глаза, когда он склоняется к моим раскрытым бедрам.

– И здесь, – заканчивает он, склоняясь поцеловать пик моего наслаждения, и у меня перехватывает дыхание.

– Что ты хочешь сделать? – задыхаясь, спрашиваю я.

– Помнишь то кресло, которое ты с таким любопытством разглядывала в «Зеленой канистре»? – отвечает он, облизывая губы. – Сейчас ты узнаешь, зачем оно нужно.

И, глядя мне прямо в глаза, он касается языком чувствительного бугорка у меня между ног.

– Рид. – От его действий у меня вырывается тихий стон.

– Ты на вкус даже лучше, чем я себе представлял, – шепчет он, а потом возвращается к прерванному занятию, отдаваясь ему так, будто голодал целый месяц.

Я поддаюсь ощущениям, которые дарит его язык, запускаю пальцы ему в волосы, прося его продолжать, покачивая бедрами в ритме его движений.

Приходится помнить, что мы находимся у меня дома, и заглушать стоны удовольствия.

– Я хочу почувствовать, как ты достигнешь пика, Ребекка.

Мое тело подчиняется его приказу, как слуга своему господину, и я таю в волнах чистого экстаза.

– Знаешь, – Рид смотрит на меня с таким довольным видом, будто сам испытал еще большее удовольствие, чем я, – для того, кто постоянно болтает и всегда старается оставить последнее слово за собой, ты вдруг становишься удивительно молчаливой и уступчивой, когда я оказываюсь у тебя между ног.

– Ты бы предпочел, чтобы я говорила? – спрашиваю я, все еще с трудом дыша.

– Если бы ты могла связно говорить, это бы означало, что я недостаточно стараюсь. – Его указательный палец гладит меня, проводя вверх и вниз, и кончики пальцев у него блестят от следов моего оргазма. – Хотя теперь я могу отличить, когда действительно хорошо постарался.

– Полагаю, этот навык ты выработал за весь многолетний опыт, – многозначительно намекаю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже если у тебя нет гарема, очевидно, что до моей постели ты побывал во множестве других и что многие другие побывали в твоей постели до меня. – Я не могу обманывать саму себя, я ревную. Думаю о всех женщинах в жизни Рида, и у меня бегут мурашки по коже при мысли, что он уже делал это и многое другое с женщинами, и неизвестно, сколько их было.

– Если хочешь точного ответа, задай точный вопрос, – отвечает он, ложась на бок рядом со мной и подпирая голову ладонью. Он вызывающе смотрит на меня: – Что ты хочешь знать, Ребекка?

– Сколько любовниц у тебя было? – прямо спрашиваю я. Зачем мне это? Какую пользу принесут эти знания? Никакую. Хочу ли я знать? Да.

Он смеется и качает головой:

– Я не считал.

– Десять?

– Думаю, немного больше.

– Двадцать? – пробую я снова. На этот раз он не отвечает, но выражение его лица говорит, что я снова ошиблась. – Тридцать? – не отстаю я.

– Давай так, скажем, меньше пятидесяти, – заканчивает спор он. – Но почему тебе это интересно?

– Не знаю, зачем я спросила, просто… – Меня окатывает волной смущения. – Я чувствую себя неопытной. А ты сказал, что не любишь неопытных женщин.

Он прикладывает палец к моим губам, заставляя замолчать.

– Я сказал это специально. То, что сейчас я в твоей постели и не хочу уходить, само по себе должно служить отрицанием.

– Мэй все время подшучивала надо мной из-за моей «запоздалости», и иногда я думаю, что она права.

– Кто такая Мэй? – нахмурившись, спрашивает он.

– Моя коллега из библиотеки Лондонского университета. Я призналась Мэй, что в двадцать лет еще девственница, а в будущем это считается необычным явлением.

– То есть девушки больше не выходят замуж девственницами? – ошеломленно переспрашивает Рид.

– Скажу даже больше: жениться уже не обязательно. В будущем женщины могут выходить замуж или не выходить, жить с мужчиной, даже если он не их муж или единственный, с кем они спали. Более того, рекомендуется иметь нескольких сексуальных партнеров в течение жизни, прежде чем завести семью.

Он смотрит на меня со смесью изумления и недоверия:

– Ты надо мной смеешься!

– За ближайшие двести лет многое изменится. Особенно в двадцатом веке. – Мне так хочется рассказать ему про двадцать первый век, что я сажусь на кровати. – Мужчины и женщины смогут видеться без сопровождающих, даже если они не помолвлены, и эти встречи наедине не поставят под угрозу чью-либо репутацию, и даже публично демонстрировать свои чувства станет совершенно нормальным. При заключении браков будут важны не доходы или приданое, а семьи не будут вмешиваться в сердечные дела детей, – объясняю я. – По крайней мере, в большинстве западных стран с демократическим строем. Времена изменились, но, к сожалению, не везде.

– А как мужчина ухаживает за женщиной?

– Назначая свидания. Когда ты знакомишься с кем-то, с кем хочешь встречаться, обычно вы обмениваетесь номерами телефонов и договариваетесь, где и как увидитесь.

Рид моргает, явно все больше теряясь.

– Номер телефона, – повторяет он.

– Подожди! – Я вскакиваю с кровати и достаю свою сумочку «будущего» с личными вещами и снова сажусь рядом с ним. – Смотри, – говорю я, доставая телефон и включая его. Какое счастье, что я зарядила его перед тем вечером исторической реконструкции!

– Но как он засветился?

– В будущем появится нечто, называемое электричеством, которое позволит работать и ему, и многим другим устройствам. У каждого смартфона есть номер. – Я нажимаю на клавиатуру, а он озадаченно смотрит на нее. – Если у меня есть твой номер, я могу тебе позвонить. А ты, где бы ни находился, смог бы говорить со мной так, как если бы я сидела рядом с тобой.

– Даже если бы я был в Гибралтаре, а ты в Лондоне?

– Даже будь ты на своем корабле посреди океана, – добавляю я. – Повсюду. Хотя вместо того, чтобы звонить друг другу, мы бы писали сообщения. – И, чтобы лучше объяснить, я открываю окошко чатов и показываю ему.

– Как если бы мы посылали друг другу записки?

– Да, но в режиме реального времени.

На смену недоумению приходит энтузиазм:

– Это просто невероятно!

– Мы также смогли бы отправлять друг другу фотографии. Например, если бы ты написал мне: «Я соскучился», я бы сделала фотографию себя и отправила тебе.

– Можешь показать мне снимки будущего?

И почему я раньше об этом не подумала?! Я нажимаю на галерею и открываю несколько сохраненных снимков.

– Смотри, это Лондон на закате. Я сделала эту фотографию с Вестминстерского моста в тот день, когда дул просто ужасный ветер, он вымел все улицы города подчистую. Но к шести часам вечера небо окрасилось во всевозможные оттенки розового.

– Не похоже на Лондон, – замечает он. – Откуда все эти башни?

– Это небоскребы. В будущем появится множество зданий высотой в несколько десятков этажей. В самом высоком их восемьдесят семь.

– И зачем?

– Там находятся офисы, магазины, квартиры… все.

– А это что? – спрашивает он, указывая на «Лондонский глаз».

– Колесо обозрения. Ты заходишь в кабинку, колесо поворачивается, поднимая тебя наверх, и оттуда можно увидеть весь город. Идеальное место для свидания.

– Точно, свидания: и как они работают? – с любопытством спрашивает он.

– После того как вы договорились о встрече, вы идете что-нибудь выпить: первое свидание, как правило, ни к чему не обязывает, и, если вы не понравились друг другу, можно быстро расстаться.

– А если понравились?

– Если понравились, то заказываете еще напитки.

– И?.. – торопит меня Рид. – Ну же, не тяни.

– И вы прощаетесь, договорившись встретиться еще раз. Второе свидание будет уже посложнее. Возможно, ужин где-нибудь, затем поход в театр, на мюзикл или в кино.

– Ты же знаешь, что я сейчас спрошу, что такое «кино»?

– Это как театр, только постановка не разворачивается прямо перед тобой здесь и сейчас, ты смотришь на такой же экран, как на смартфоне, но размером со сцену, на которую проецируется запись спектакля.

– Какой смысл ходить на неживые спектакли?

– Так можно увидеть то, что сложно воплотить в реальности.

– Хм-м, согласен. А после кино?

– Молодой человек провожает девушку домой, и если химия первого свидания сохраняется, почти всегда следует поцелуй.

Рид кивает и улыбается:

– Вот это другое дело.

– Так, ну третье свидание – и все последующие – проходят как и второе, с той разницей, что потом один из двоих может пригласить другого к себе домой… – Я замолкаю.

– Для?.. Ребекка, у тебя для всего найдется слово, сейчас не время стесняться.

– Для исследования физического уровня отношений.

Рид переворачивается на кровати и утыкается лицом в подушку, заглушая смех.

– Просто не могу поверить, – наконец говорит он. – Я только что довел тебя до оргазма языком, а ты все еще не можешь говорить о сексе прямо!

– Ну ты же понял, что я имела в виду, – отрезаю я.

Он смотрит на меня, кусая нижнюю губу:

– Конечно, понял. А как на этом этапе пара продолжает развивать отношения? Ты сказала, что жениться необязательно.

– Вы сами решаете, хотите ли продолжать встречаться, становиться настоящей парой или нет. На этом этапе вы знакомитесь с друзьями друг друга, а позже – с родителями.

– А что, семьям в этот момент мы еще не представлены?

– Не-е-ет! Знакомство с родителями происходит, только если все очень серьезно.

– И?

– И если все идет хорошо, вы начинаете жить вместе. А потом жили они более-менее долго и счастливо. Но у меня давно дальше первого свидания не заходило, так что больше ничего сказать не могу.

– Как так?

– Я никогда по-настоящему не влюблялась, – признаюсь я. – В старшей школе у меня был парень…

– Мне не нравится. Я его не знаю, но он мне не нравится, кем бы он ни был.

– Его звали Флинн, и мы были вместе полтора года, но отнеслись к этому очень спокойно: секс был неизведанной территорией, у нас обоих не было опыта. Потом мои родители погибли в автокатастрофе: наш автомобиль попал в страшную аварию, у меня были травмы, но в целом я не пострадала. Мой отец умер на месте, а мама через месяц в реанимации, и я осталась одна. Мне уже было восемнадцать, по закону я была совершеннолетней, так что мне пришлось справляться самой. Это был худший год в моей жизни, я замкнулась в собственном одиночестве. Отношения отошли на второй план, я перестала общаться с Флинном – который быстро нашел мне замену в лице моей теперь уже бывшей лучшей подруги Хейди, которая вместо того, чтобы утешать меня, предпочла «утешить» его. Я переехала в Лондон ради учебы и с тех пор сосредоточилась только на ней. Несколько месяцев назад по настоянию Мэй я снова начала встречаться с парнями, но мне никто не нравился.

– Что такое автокатастрофа? То есть что такое автомобиль?

– Это экипажи, только их везет не лошадь, а двигатель внутреннего сгорания, и они движутся очень, очень быстро. Они удобны и полезны, но также опасны, и для управления ими нужны водительские права. Выяснилось, что у виновника аварии уже забрали права за то, что он устроил другую аварию, и он ездил без них. По иронии судьбы, на нем не осталось ни царапины.

– Как можно получить водительские права?

– Нужно выучить правила дорожного движения – свод правил, которые точно определяют, как нужно управлять автомобилем, а потом нужно сдать экзамен по вождению, чтобы доказать, что ты освоил управление транспортным средством. Как только ты его сдаешь, тебе выдают права.

Я вытряхиваю на кровать содержимое своей сумочки из искусственного шелка и ищу карточку.

– Без них садиться за руль нельзя.

– Так ты водишь машину, – с довольным видом заключает он.

– Я умею, но машиной не пользуюсь. Чтобы решиться сесть за руль, должна возникнуть прямо крайняя необходимость – и отсутствие других вариантов. И в любом случае на автостраду я не выезжаю.

– Автостраду?

– Это приоритетные дороги, по которым можно ездить гораздо быстрее, чем по городу. Там и произошла та авария.

– Я понял. – Рид вертит в руках мой документ, с любопытством рассматривая. – Тут твое лицо. Ребекка Шеридан, – читает он. – А что означают эти числа?

– Дата рождения, дата получения водительских прав и дата окончания срока действия.

– Ты в самом деле родилась в двадцатом веке… черт! – восклицает он, будто только сейчас по-настоящему понял, что я из будущего. – Здесь написано, что ты живешь в Бетнал-Грин, но в Бетнал-Грин ничего нет, только деревушки.

– Через двести лет там тоже будет город, – объясняю я. – Я бы хотела показать тебе его на картах «Гугл», но в тысяча восемьсот шестнадцатом интернета нет. И прежде чем ты спросишь, интернет – это такой инструмент, который позволяет узнать о чем угодно за секунду. В нем можно найти информацию практически обо всем и обо всех.

– А это что такое? – спрашивает он, указывая на одну из иконок на основном экране смартфона.

– Приложение, с помощью которого можно заказать еду из любого ресторана Лондона в любое время.

– А этот, на котором написано «Амазон»?

– Тут можно купить вещи, и тебе привезут их домой за сутки.

– А эта зеленая с веером?

– Приложение, чтобы слушать музыку.

Он скептически приподнимает бровь:

– Без оркестра?

– Это называется «стриминг». Но, к счастью, у меня есть подписка, так что песни можно слушать и без интернета. – Я нажимаю на кнопку одного из плейлистов и раздаются первые звуки песни Shape of you Эда Ширана.

– Он поет про встречу двух людей или я ошибаюсь? – спрашивает он, вслушиваясь в текст.

– Не ошибаешься, – подтверждаю я.

– Но подозреваю, что, хотя они и только что встретились, их вечер закончится тем, что происходит на третьем свидании, – предполагает Рид. – Иначе непонятно, почему на следующий день на его подушке остался запах ее духов.

– Если два человека очень нравятся друг другу, они могут пропустить те этапы, что я тебе описала, – поясняю я. – И кстати, даже на моей подушке остался твой запах, когда ты переночевал у меня после поездки в Бедлам, хотя мы и не касались друг друга.

– Неправда, что мы не касались, – возражает он.

– Дальше объятий мы не зашли.

– Не переживай, я намерен наверстать упущенное. Что еще там у тебя есть? – спрашивает он с любопытством, указывая на высыпанное содержимое сумочки.

– Бальзам для губ, дезинфицирующее средство для рук, деньги, которые в девятнадцатом веке ничего не стоят, нитка для зубов…

– Чтобы что?..

– Когда ешь не дома и еда застревает, ее можно удалить при помощи этой нитки, – поясняю я. – Еще резинка для волос, ключи от дома, пластыри, парацетамол, который я тебе давала…

– А это что? – Рид берет стопку соединенных серебряных пакетиков. – «Дюрекс», – читает он.

– Это подарок Мэй, – вздыхаю я.

– Их едят?

– Я бы не советовала. Помнишь парижские перчатки из «Зеленой канистры»?

– Конечно.

– Так вот, это «перчатки» из будущего, мы их называем презервативами. Они одноразовые, изготовлены из латекса, а не из овечьих кишок, их можно использовать сразу, а не замачивать на два часа, и в плане плотности надежнее.

– Интересно. Мне нравится твое будущее. – Рид мне подмигивает: – И ты носишь их с собой, если представится случай использовать… с кем-то?

– Они уже три месяца просто так лежат в аптечке. И в моем будущем нет никого, с кем бы я планировала их использовать.

Рид поворачивается на бок и смотрит мне в глаза:

– А в прошлом?

– Я сейчас разговариваю с этим кем-то, – признаюсь я.

Рид берет мое лицо в ладони и целует.

– Не стоит спешить, у тебя есть столько времени, сколько захочешь, и я хочу показать тебе все способы, как твое тело может получить удовольствие. Только так ты сможешь по-настоящему насладиться моментом вместе со мной, когда придет время.

Я опрокидываю его на спину и ложусь сверху.

– Я знаю, что опыта у меня нет и мне еще предстоит получить навыки «ручной работы», но я тоже хочу доставить тебе такое же удовольствие, что и ты мне.

– Ты мне ничего не должна, Ребекка. Нет никакого воображаемого счета, где я записываю, сколько даю я и сколько даешь ты. Так это не работает.

– Но ты мог бы научить меня тому, что тебе нравится, – говорю я, касаясь его эрекции.

– Вчера вечером ты прекрасно угадала, что мне нравится, я бы сказал, что у тебя природный дар. Но раз ты так заботливо спрашиваешь, то могу сказать, что мне были бы приятны прикосновения твоих изящных маленьких ручек.

– Рид, это не у меня маленькие ручки.

По его самодовольной улыбке я вижу, что он понял, о чем я.

– Повторяй мои движения, – шепчет он, кладя ладонь на тыльную сторону моей правой руки и задавая ритм. – Просто вверх и вниз, не сжимая, уверенно, но размеренно. А если хочешь действительно свести меня с ума, подразни головку большим пальцем.

– Вот так? – спрашиваю я, рисуя подушечкой пальца небольшие круги.

Он с силой вдыхает и выдыхает, прикусив губу и закрыв глаза.

– Так.

Я продолжаю, даже когда его рука больше не подсказывает мне, что делать, изучая меняющееся выражение его лица, довольная результатом.

Пользуясь тем, что у него полуприкрыты веки, я могу застать его врасплох: слегка отодвигаюсь, достаточно, чтобы получилось наклониться и коснуться его губами.

От неожиданного ощущения жара он тут же открывает глаза.

– Господи, – шепчет он сквозь сжатые зубы, видя меня между его ног, в той же позе, что недавно был он сам.

Языком я ласкаю его от основания до верха, снова обхватываю губами, и он отвечает толчком бедер, что я воспринимаю как одобрение.

Мне нравится чувствовать губами, как он пульсирует, до такой степени, что я сама снова возбуждаюсь.

– Возможно, тебе лучше остановиться, – хрипло просит меня он.

– Почему? Тебе не нравится?

– Слишком нравится, – вздыхает он. – Мне настолько нравится, что если ты не остановишься, то завтра тебе придется объяснять горничной, откуда на твоем белье эти пятна.

– Тогда лучше их не пачкать. – И с этими словами я продолжаю то, что уже стало моей любимой игрой.

– Ты уверена? – нерешительно спрашивает Рид. Вместо ответа я только поднимаю на него взгляд и снова обхватываю его губами.

Ласки языка и пальцев подводят Рида к краю удовольствия.

– Ребекка, – шепчет он, задыхаясь, ладонью поднимая мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

– Посмотри на меня. Ты прекрасна. – Он взрывается удовольствием, и капли стекают в ложбинку на моей груди.

Он улыбается мне, в его взгляде смешивается восхищение и лукавство, потом он поднимается, берет с моего туалетного столика кувшин, наливает воду в таз и опускает туда кончик полотенца.

– Не то чтобы мне не нравилось то, как ты сейчас выглядишь, – замечает он, нежно касаясь моей кожи. – Но позволь продемонстрировать тебе мою благодарность и позаботиться о тебе как положено.

– А я позаботилась о тебе как положено?

– Твое прилежание достойно восхищения, – отвечает он, снова ложась рядом и притягивая меня к себе в объятия. – Но тебе совершенно нечему учиться.

Воскресенье, 9 июня, 1816 год

49

Будит меня легкий стук в дверь.

Я по-прежнему лежу рядом с Ридом, положив голову ему на грудь, нежась, несмотря на онемевшие после почти бессонной ночи мышцы.

– Леди Ребекка, – осторожно зовет меня Люси из-за закрытой двери. – Все скоро встанут.

Обычно она меня так не предупреждает – должно быть, догадалась, что я не одна.

– Рид, – тихо зову его я, бережно отводя прядь каштановых волос, упавшую ему на лицо. – Мне надо вставать. Пришла Люси.

– М-м-м, – бормочет он, с трудом приоткрывая глаза.

– Мне очень жаль.

Он поднимается, потягивается и целует меня в кончик носа.

– Жду тебя сегодня у себя?

– Уже не терпится.

Я смотрю, как он одевается, восхищаясь красотой его тела, и даже немного себе завидую: неужели такой мужчина достался именно мне?

То есть, если говорить откровенно, я это заслуживаю – после всех тех ненормальных, которые сваливались на мою голову в том адском приложении знакомств.

Рид берет мое лицо в ладони и целует последний раз, так, что мне хочется отправить Люси обратно, сказаться больной и утащить его обратно в постель.

– Хотя и не хочу, ухожу, – выдыхает он мне в губы.

Выжидаю, пока он переберется через подоконник, и открываю Люси дверь.

Она робко заглядывает в комнату, затем входит и ставит на прикроватную тумбочку поднос с завтраком.

– Лучше открыть окна, – предлагает она.

– Спасибо, что никому не рассказала.

Она подбирает с пола мои разорванные вещи, пробормотав себе под нос «Животное», а потом подходит ко мне:

– Вы уверены, что вам не нужно средство для…

Я киваю:

– Если мне что-то понадобится, я тебя обязательно попрошу.

Люси идет со мной в «Хэтчердс», и там я ее отпускаю, договорившись встретиться снова через полчаса.

Гвенда меня уже ждет и, едва услышав, как я стучу в дверь, идет мне открывать.

– Ребекка, у меня хорошие новости, – объявляет она, приглашая меня к прилавку, на котором уже стоит чайник и две чашки. – Могу я предложить тебе чаю? Сдобные булочки? Или, может, булочки с корицей?

– Нет, спасибо, я только что позавтракала. – Оказывается, что прием пищи – одно из самых главных занятий в Лондоне 1816 года. Во всяком случае, среди моего круга.

– Перейдем к сути: вопреки всем прогнозам мне уже удалось высчитать, когда откроется пространственно-временной портал, – радостно сообщает она.

– Ты справилась быстрее, чем планировала, Гвенда.

– Ты сможешь вернуться в будущее двадцатого июня. Портал должен открыться в пять с половиной утра и закроется ровно в шесть.

– Так скоро? – оторопело смотрю на нее я.

Гвенда, мешая ложечкой чай в чашке, поднимает на меня озадаченный взгляд:

– В каком смысле «так скоро»? Мне казалось, что тебе не терпится исчезнуть из тысяча восемьсот шестнадцатого года.

– Да-да, все так, – подтверждаю я. Во всяком случае, так было.

Она поправляет очки на носу и морщит лоб:

– Ты как будто не уверена.

– Я занимаюсь одним делом и не знаю, успею ли решить его к этому дню.

Гвенда замирает, вместе с ней и ложечка над чашкой.

– Каким делом?

– Эмили Фрэзер убили, мужчина, которого обвинили в ее смерти, невиновен, и, судя по всему, муж, Максим Дювиль, у которого к тому же тайная связь с ее сводной сестрой, вовлечен в заговор с целью освобождения Наполеона. Мы подозреваем, что это он убил ее, и хотим добиться для Эмили справедливости и сорвать план заговорщиков.

– Погоди, погоди, – перебивает меня она. – «Подозреваем», «хотим»… кто еще кроме тебя занимается расследованием?

– Сэр Ридлан Нокс. Корсар его величества, который в данный момент возглавляет службу морской разведки по поручению регента. Все это совершенно секретно, но я тебе доверяю, поэтому и рассказываю.

– М-м-м, – задумчиво протягивает Гвенда. – И как же этот Ридлан Нокс вовлек тебя в это расследование?

– По правде говоря, это я его вовлекла. Началось все с обычного обмена услугами, но чем дальше заходили наши поиски, тем отчетливее мы отдавали себе отчет, что у нас общая цель. И сейчас очень важно раскрыть дело, мы почти у цели, не хватает одного кусочка… – воодушевленно объясняю я в ответ на ее скептический взгляд.

– Ты подвергаешь себя опасности? – вдруг спрашивает она.

– Ну, не так чтобы опасности, – увиливаю я.

– Риск для жизни есть или нет?

– Нет! – Но поспешность, с которой я отвечаю, меня и выдает. – Может, есть, но с каплей удачи и выбором подходящего момента все обошлось. И Рид для меня как живое орудие защиты.

– Я тебе говорила не дать себя убить, – возведя глаза к потолку, сердито напоминает она.

– Так я же жива.

– Почему ты не могла ограничиться балами, чаепитиями, просто гулять и обмахиваться веером? Что случилось с той стеснительной и покладистой Ребеккой, которую я знала?

– Но ты сама мне сказала, что я должна стать храбрее и перестать прятаться от мира! – возражаю я.

– Между двумя крайностями есть вообще-то золотая середина, дорогая моя.

– Послушай, Гвенда, я бы, может, и поиграла в красивую статуэтку, но так меня бы замучила совесть.

– Понимаю. – Она качает головой и вздыхает: – Уж конечно, ты и представить не могла, что вмешиваешься в нечто столь грандиозное. Но теперь пошел отсчет на дни.

– А если подождать следующего портала? – выпаливаю я. – Чтобы было больше времени.

– Следующего портала?! – Гвенда, похоже, не согласна. – Слушай, это же не автобус, на который можно опоздать и сесть на следующий. Как я тебе уже объясняла, я не могу точно сказать, когда откроется проход.

– Ладно, но вдруг, может, еще через два или три месяца…

– Портал открывается не по какой-то схеме, у него нет цикличности. Он может вообще не открыться в третий раз, и если ты не вернешься в будущее при первой возможности, то рискуешь остаться здесь навсегда.

– А как же ты тогда узнала, когда мы только прибыли сюда, что мы сможем вернуться?

Гвенда не отвечает.

– Как ты узнала? – настаиваю я.

– Я не знала, – признается она.

В этот раз с крайним изумлением смотрю на нее я.

– Ты притащила меня сюда, зная, что мы можем и не вернуться обратно?!

– Я хотела попробовать, – объясняет она. – Но сейчас это уже не актуально, потому что я высчитала время открытия портала и мы знаем, что он откроется.

– Получается, двадцатого июня или никогда?

– Все так, – подтверждает она.

– Я поняла, – уныло отвечаю я, ничуть не убежденная.

– Мой совет – воспользуйся каждым днем, который у тебя остался, а потом, если что-то не успеешь, пусть об этом позаботится твой друг Ридлан. Я так понимаю, он же не какой-то сопляк?

– На кону безопасность Короны! Что, если я все брошу ради будущего, а потом окажется, что нет никакого будущего?

– Ты имеешь в виду, если план побега для Наполеона сработает и Англия проиграет новую войну с Францией?

– Что-то вроде того.

– И твое присутствие здесь так необходимо? Настолько, что ты можешь рискнуть своим шансом вернуться в будущее?

– А что, если, допустим, я решу остаться здесь навсегда? – вырывается у меня. На самом деле я хотела задать этот вопрос, как только зашла в магазин.

– И ради чего же? – спрашивает она.

– Ради… ради любви, – нахожу в себе смелость признаться я.

– О чем я тебя просила? Не влюбляться! – ворчит она.

– Я знаю. И я очень старалась, но не учла, что встречу такого мужчину, как Ридлан.

– Ты в самом деле хочешь остаться в обществе, которое не признает твои права? Обществе, где с тобой обращаются как с собственностью, которую можно кому-то передать? Во времени, где у тебя нет свободы воли? Где ты рискуешь умереть при родах?

Всего двадцать секунд – и вот я уже чувствую себя глупой.

– Я уже обо всем этом думала и приняла это во внимание.

Она поджимает губы, явно не соглашаясь, но будто хочет остановить дальнейший спор.

– Я знаю, что ты против.

– Это твое решение, дату и время ты знаешь. Все, что я могу сказать, так это подумай хорошенько обо всем, стоит ли любовь такой жертвы…

– Если бы ты знала Рида, то не сомневалась бы.

– Тебя уже ждет горничная снаружи, – суровым тоном подводит итог Гвенда. – В день открытия портала я буду здесь, если решишь вернуться в будущее. В обратном случае мы попрощаемся, и я пожелаю тебе всего наилучшего в твоей новой жизни в прошлом.

– А, Гвенда… – Я снова поворачиваюсь к ней. – У тебя есть книги, которые объясняют язык жестов?

– Нет. А что? Тебе зачем?

– Так, просто из любопытства.

Ненавижу это чувство, я разочаровала подругу, но не могла ей соврать.

Мысль о том, что я могу остаться в девятнадцатом веке на неопределенный срок сначала меня не беспокоила, а теперь это реальность, к которой я привыкла и частью которой стала.

Я уже не смотрю на эпоху Регентства сквозь розовые очки, как тогда, когда читала о ней только в романах, более того, теперь я знаю ее самые грубые и отвратительные черты. Но здесь Рид, а в будущем у меня нет ничего, что я могла бы назвать столь же ценным.

Зачем мне возвращаться спать в свою каморку, где меня никто не ждет, где нет ни одного настоящего друга и где высок риск того, что резюме, которое я отправлю, останется без ответа и мне придется довольствоваться работой, не связанной с моими исследованиями, только чтобы платить за аренду? В 1816 году я живу в лучшем районе Лондона, у меня есть семья – не идеальная, но существуют ли вообще идеальные семьи? – и есть мужчина, о котором я всегда мечтала.

Уже какое-то время я вынашиваю идею остаться в 1816 году. Эта мысль жила внутри, в глубине моего сознания, еще слишком робкая, чтобы громко заявить о себе, но я чувствовала, как день ото дня она растет, и сегодня мне удалось произнести ее вслух.

Мы с Люси доходим до дома ближе к обеду; дядя и тетя приглашены к леди Сефтон, поэтому когда я вхожу, то с удивлением слышу грохот и душераздирающие крики из кабинета Арчи.

Слуг нигде не видно, наверное, тактично разошлись по своим делам.

Дохожу до кабинета кузена и сквозь приоткрытую дверь вижу нечто ужасающее.

50

Арчи в слепой ярости разносит комнату, он в слезах, лицо искривлено в гримасе такой боли, что я его не узнаю.

Он, обычно такой спокойный и жизнерадостный, сейчас в настоящем гневе. Им будто овладел злой дух.

Все, что подворачивается ему под руку, сразу же летит в стену: книги, вазы, скамеечки для ног, бутылки…

Арчи хватает бутылку с бренди и швыряет ее о каминную полку: во все стороны летят осколки и янтарная жидкость.

Арчи опускается на мокрый пол, и, когда он уже стоит на коленях, прижимая к себе раненую руку, я решаю вмешаться:

– Арчи, остановись! – Я хватаю его за плечи, надеясь, что в очередном приступе гнева он не швырнет об стену и меня.

Не знаю отчего – или от прикосновения, или оттого, что адреналин начинает спадать, – но Арчи обмякает точно воск и опускается мне на руки, разразившись безудержными рыданиями, всхлипывая так сильно, что я не знаю, как он успевает дышать.

– Арчи, поговори со мной, расскажи, что произошло, – умоляю его я. – Прошу тебя, не пугай меня. Я здесь, с тобой.

Отчаяние его так велико, что он складывается пополам, не в силах мне ответить.

Я глажу его по волосам, еще встрепанным со сна, пытаясь успокоить, но лучше ему не становится. Платье на плече уже промокло от слез.

– Арчи, все хорошо, я здесь.

– Нет, ничего не хорошо, – отвечает он охрипшим от криков голосом. Лезет в карман халата и протягивает мне помятую записку.

«Дорогой маркиз, Арчибальд.

Данным письмом хочу сообщить вам, что здоровье моего мужа прошлой ночью значительно ухудшилось. Спустя долгий день мучительной агонии Господь явил ему свое милосердие, и Беннет скончался с первыми лучами солнца.

Надеемся, что вечный покой подарит мир его душе, и ждем вас на прощальную церемонию, которая состоится утром в среду. Полагаю, вы захотите проститься с ним, как один из его самых близких друзей.

Мэри Энн Андрюс».

– Беннет умер?! – пораженно восклицаю я.

– Беннет. Они забрали моего лучшего друга Беннета! – плачет Арчи, прижимаясь к моему плечу.

Мне больше не нужно ничего спрашивать, и ему не надо ничего добавлять.

– Что с ним было? Он болел?

– Он был здоров! – шипит Арчи. – Это тот палач, доктор Уинслоу, его убил!

– Как? Кровопусканием? Беннет всегда выглядел не очень – под глазами круги, кожа серая, кашлял…

– Это все из-за тех средств от мужского бессилия, которые Уинслоу ему прописывал. – Арчи красноречиво смотрит на меня. – Беннет не был импотентом. И лекарства ему были не нужны. Он просто не любил ее, потому что был несчастлив. И никакие лекарства не смогли бы принудить его к этому.

– Мэри Энн знала?..

Арчи кивает:

– Она это приняла. С неохотой, но приняла.

– А вы давно знаете друг друга…

– С Итона, мы там познакомились. Он был единственным сыном графа Сандмора, у него были обязанности, и его родители уже договорились о помолвке с семьей Мэри Энн, чтобы объединить их земли и так усилить титул. Он не мог оставаться холостяком. А я был свободен от обязательств титула. Во всяком случае, три года назад.

– До смерти моего отца, – добавляю я.

– Твои родители были молоды, у них еще мог родиться сын, или, по крайней мере, они могли прожить долгую жизнь, и бремя титула маркиза не свалилось бы на меня так скоро. И родители Беннета, и родители Мэри Энн, и она сама давили на него, требуя наследника. Они бы так не усердствовали, титул бы прекратил свое существование, но Мэри Энн считала, что у него проблема. Он не мог выполнить супружеский долг с ней, так что Уинслоу подверг его одной из своих идиотских терапий: поил тониками с железной пылью каждый день, чтобы восстановить силу, и давал слабительное, чтобы избавить от дурного настроения.

– Железную пыль?! – в ужасе восклицаю я. – Металлы – это яд!

Я-то это знаю, но в 1816 году об этом не в курсе.

– В последние недели он даже стакан воды выпить не мог. Его постоянно мучили боли в животе, настолько сильные, что он сгибался пополам, а с вечера четверга его начало рвать кровью. У него всегда болела голова, он тяжело дышал, а я не знал, как ему помочь. – Арчи снова начинает в отчаянии всхлипывать. – Я не смог ему помочь…

Возможно, железная пыль разъела стенки желудка и нанесла неизвестно какой урон печени, сердцу и нервной системе.

– Мне так жаль, – говорю я, прекрасно зная, что мое сожаление не вернет Беннета к жизни.

– Я тысячу раз говорил ему перестать это пить, но его семья и эта змея Мэри Энн и слышать ничего не хотели. Ради получения драгоценного наследника они заставляли его страдать.

– И когда вы поехали смотреть на поезда, вы так выиграли несколько дней?

– У нас было мало возможностей видеться, так что только так получалось поговорить без назойливых взглядов.

– И поэтому ты в тот вечер после театра так разозлился на меня?

– Теперь, когда титул маркиза Леннокса перешел ко мне, боюсь, что меня ждет такая же судьба. У меня есть обязательства, от меня многого ждут, и… – Арчи снова разражается слезами. – Не знаю, сумею ли я. Мне больше не хочется жить.

Теперь мне уже и самой хочется плакать.

– Арчи, не говори так, ты меня пугаешь!

– И мне тоже придется жениться из чувства долга. На женщине, которую я не люблю. И меня тоже подвергнут этим пыткам, лечению, которое меня убьет. И тогда твоему сыну предстоит унаследовать титул, Ребекка. У нас нет выхода.

Судьба, которую рисует нам Арчи, чудовищна и неизбежна, потому что в 1816 году мы звенья цепи, которую невозможно разорвать.

Если я брошу Арчи, то обреку его на верную смерть.

Я пишу записку Риду и передаю через Люси.

Сегодня я останусь с Арчи.

Он закрылся в своей комнате, сказался больным – что в целом правда – и, кроме меня, никого к себе не пускает.

– Могу я спросить тебя кое о чем, если это не покажется бестактным? – спрашиваю я.

– Я больше не хочу ничего скрывать, во всяком случае, от тебя.

– Тетя Кальпурния и дядя Элджернон не знают обо всем этом, так?

– Уж они-то точно нет! – восклицает он, без передышки меряя комнату большими шагами, точно тигр в клетке. – Представь себе, когда мне исполнилось шестнадцать лет, Элджернон начал водить меня в дом удовольствий. Мы ходили туда каждый вторник, потому что я должен был «стать мужчиной». Туркуаз, так звали ту женщину, быстро поняла, что я не готов к этому. Она была очень красива и изобретательна, и все же никакие ее действия меня не трогали. Я просил ее ничего не говорить дяде Элджернону и с тех пор отдельно платил ей, чтобы в отведенный нам час мы просто болтали, пока дядя радовался моим способностям племенного жеребца.

– Мне ужасно жаль. Какое это должно было быть унижение – притворяться.

– Ложь стала удобной лазейкой. Я завел привычку отправляться к своей любовнице раз в неделю.

– Та актриса, которую тетя иногда презрительно упоминает?

– Именно. Но на самом деле Туркуаз сейчас живет в отдельных апартаментах в Сохо, частным образом принимает клиентов, и иногда она сдавала комнату мне. – Арчи наливает себе большую порцию коньяка и выпивает одним глотком.

– Пожалуйста, съешь что-нибудь, – прошу я. – Ты с утра ничего не ел, только пьешь.

– Я не голоден!

– А поесть тебе надо не из-за голода.

Арчи качает головой.

– Думаю, Мэри Энн даже довольна. Теперь она вдова и может выйти замуж за мужчину, который обеспечит ей наследника, – с негодованием произносит он. – Готов спорить, они даже не озаботятся заплатить сторожу на кладбище, оставят его тело этим похитителям трупов. Им не нужна могила, они не будут его оплакивать. Я сам заплачу, и пусть говорят что хотят.

Наконец Арчи немного успокаивается, возможно, потому что у него закончились силы, и падает на кровать.

– Поешь, – протягиваю ему молочную булочку. – Или я тебе ее своими руками в рот запихну.

Он только чуть-чуть откусывает, но это уже лучше, чем ничего.

– Я вызываю у тебя жалость?

– Нет. Только ощущение несправедливости и бессилия. Беннет не должен был умереть от лечения болезни, которой у него не было, и все должно было быть хорошо. Вот что я чувствую, а не жалость.

– Ты просто сумасшедшая мечтательница, если считаешь, что когда-то все будут жениться по любви.

– Так и есть, – твердо заявляю я. – Не сегодня, не завтра, но это произойдет.

– Я-то думал, что только я пью крепкий алкоголь, но, похоже, и ты присоединилась – пока я не видел.

– Я серьезно. – Как бы мне хотелось показать ему то, о чем я говорю.

Его губы кривятся в горькой улыбке.

– Не бросай меня, Ребекка. Ты нужна мне.

– Я здесь и никуда не ухожу.

– Не уходи никогда. Ты не представляешь, какой груз я нес в себе все эти годы, а сейчас, когда хотя бы ты об этом знаешь, это невероятное чувство освобождения.

– Спасибо, что доверился мне.

Арчи берет мою руку в свои.

– Мне жаль, что я так резко с тобой говорил тем вечером. Я переживал за Беннета, и за себя, за нашу семью…

– Тогда я не могла этого знать, но теперь понимаю.

– Я выбрал неверный способ, но смысл того, что я говорил, к сожалению, остается. Мы с тобой должны произвести на свет наследников, сохранить титул, увеличить состояние и расширить наше влияние, а это возможно только при помощи выгодного брака. Я никак не могу разрешить твою помолвку с человеком с титулом ниже нашего, особенно с Ридланом Ноксом.

– Арчи, прошу тебя…

– Благодаря фамилии Шеридан у нас такое состояние и привилегии, но брак по любви в них не входит.

– Как ты можешь шантажировать меня вот так, пользуясь моей привязанностью к тебе?

– Я устрою тебе самое лучшее брачное соглашение из всех возможных. Я буду твоим союзником и сделаю так, что Уиндэм никоим образом не сможет тебе навредить. Если ты не захочешь жить с ним, я могу черным по белому прописать, что как только ты произведешь на свет наследника, в котором нуждается и он, и мы, ты сможешь жить отдельно и независимо, а вместе вы будете появляться только на светских мероприятиях.

– Брак для видимости, – фыркаю я.

– Ты самый дорогой для меня человек в этом мире вместе с моей матерью, и мне очень тяжело отказывать тебе в чем-то, но если и ты меня бросишь, то подпишешь мне смертный приговор.

– Я выйду замуж за герцога Уиндэма, – решительно говорю я. Возможно, мне придется еще придумать, как объяснить это Гвенде, но я подумаю об этом, когда придет время.

– Спасибо, Ребекка.

– Но так как ты знаешь, как больно отказываться от любви, не запрещай мне любить Рида. Такое мое условие. Можешь принять его – или нет.

Арчи смотрит на меня пустыми, покрасневшими от слез глазами. Он ничего не говорит, его будто покинули все остававшиеся силы.

Он только прикрывает веки и слегка опускает голову в знак согласия.

Понедельник, 10 июня, 1816 год

51

Сегодня состоится первое состязание по крикету в этом сезоне: «Крикетный клуб Мэрилебон» против «Хэмпшир XI», и я составляю компанию Арчи, которому по настоянию тети Кальпурнии пришлось выйти.

– Если будешь сидеть взаперти, меланхолия не пройдет никогда. Соревнования пойдут тебе на пользу.

Но Арчи, который должен был пойти на этот матч вместе с Беннетом, это точно не идет на пользу.

Сидя на белых деревянных трибунах «Лордс Крикет Граунд», мы краем уха, не прислушиваясь, слышим разговоры гостей вокруг нас.

– Наконец-то после стольких лет войны возвращается здоровый спорт, – произносит кто-то.

– В состязании участвует новая команда из Манчестера. Скоро мы еще не то увидим!

– «Хэмпшир» обновил почти весь состав, у них семь дебютантов.

– Нам необязательно оставаться, – говорю я Арчи, заметив его плохо скрываемое нетерпение. – Можем с тобой отправиться на прогулку в карете.

Он качает головой.

– Послезавтра у тебя бал, ты должна показаться в свете, – вяло отвечает он.

– Лорд Арчибальд, леди Ребекка, – приветствует нас с поклоном Чарльз Резерфорд, слегка приподняв цилиндр. – Позволите? – Он спрашивает разрешения сесть на свободное место рядом с Арчи. Место, на котором сидел бы Беннет.

Не дожидаясь ответа, он садится – моему кузену это не нравится, но он ничего не говорит.

– По вашему виду я предполагаю, что у вас выдалась бурная ночь, а, маркиз? – спрашивает он с фамильярностью, которую ему никто не позволял. – Я не видел вас в «Уайтсе», где вы развлекались?

– Этой информацией в присутствии Ребекки я делиться не намерен, – отзывается в тон Арчи, уклонившись от ответа.

– Если хотите совета: сырые яйца и чеснок. Смешайте, выпейте, и похмелье сразу пройдет, – не отступает Резерфорд.

– Вы советуете подобное лекарство, потому что сами им часто пользуетесь? – обеспокоенно уточняю я.

– Нет, вовсе нет, – напрягается он.

– Всем добрый день, – приветствует нас Рид, появившись рядом, с этим его привычным видом, как бы говорящим: «Вы ждали только меня?»

Да, и я с трудом пытаюсь это скрыть. Улыбаюсь ему глазами, и он улыбается в ответ. В руках он держит блюдце с разнообразными закусками, которые предлагают уважаемым гостям у богатого буфета. Он подносит тартинку ко рту, и та исчезает в один укус, а затем облизывает губы, многозначительно глядя на меня.

– Запасаешься, Ридлан? Что так, дома есть нечего, поэтому приходишь сюда, чтобы наесться за чужой счет? – насмехается Чарльз.

– По правде говоря, это не мне – по крайней мере, не все. Не зная, что предпочитает леди Ребекка, я взял всего понемногу. – И с этими словами он протягивает блюдце мне, чтобы я могла что-то выбрать.

– Леди Ребекка не говорила, что голодна, – кисло возражает Чарльз.

– Но леди Ребекка всегда голодна, – отвечаю я, беря кусочек пудинга. – Сэр Нокс не мог ошибиться.

– Братец, не хочешь убраться с дороги? Состязания вот-вот начнутся, и я хотел бы смотреть на них, а не на тебя.

– На кого ставим, Ребекка? – спрашивает меня Арчи, и Уиндэм потрясенно смотрит на него.

– Вы в самом деле все еще позволяете своей кузине делать ставки? – ошеломленно спрашивает он.

– В прошлый раз, как мне помнится, она прекрасно справилась, и я пожалел, что упустил такую великолепную возможность. – Арчи окидывает Чарльза Резерфорда взглядом. – И я не выдам ее замуж за того, кто будет давать ей меньше свобод, чем я.

С будущей точки мировоззрения утверждение Арчи все равно ошибочно, поскольку никто в принципе не имеет права ограничивать свободу женщины, но для 1816 года его заявление звучит пугающим образом вольно.

О крикете я знаю еще меньше, чем о лошадях, но сегодня утром сверилась с альманахом в смартфоне, так что знаю, какой будет итог, без риска ошибиться.

– «Мэрилебон» выиграет, – уверенно заявляю я. – С десятью калитками.

– Ты хочешь еще и на количество калиток поставить? – уточняет Арчи. – Сколько?

– А сколько мы хотим выиграть? – отвечаю я.

Чарльз Резерфорд произносит что-то вроде «неслыханно».

– Десять гиней? – спрашивает кузен.

– Давай двадцать, – поднимаю ставку я.

– Пятьдесят, – решает Рид. – Вы принимаете партнеров?

– Только выставляя себя напоказ, ты счастлив, да, Ридлан? – сквозь зубы произносит его брат.

– Ничто не мешает и тебе поучаствовать, Чарли. Или ты вдруг и вовсе передумал делать ставки?

– Я не собираюсь участвовать в этом фарсе. Развлекайтесь, но я сразу проясню, что своей жене ставки делать не позволю.

Рид смотрит на него, приподняв бровь:

– Поздравляю, я не знал, что ты женился.

Чарльз Резерфорд раздраженно встает:

– Не волнуйся, когда это произойдет, ты узнаешь об этом первым. Арчибальд, наслаждайтесь прекрасным днем. Леди Ребекка, увидимся в среду вечером у вас на балу.

Узнать результат состязания можно только после второго иннинга[39], он состоится завтра, но я на нем присутствовать не смогу – нужно будет готовиться к балу. Но до ухода, в конце игры, я перехватываю Аузонию.

Ее, как и всегда, сопровождает мать, слева от нее Максим Дювиль.

Когда я подхожу к ним, он превозносит открытие охотничьего сезона.

– У вас есть подходящая лошадь, леди Аузония? – спрашивает он.

– У меня есть лошадь, но я не знаю, подойдет ли она, – отвечает она, лихорадочно обмахиваясь веером.

– Моя конюшня одна из лучших в Сассексе. Я был бы рад дать вам одного из своих чистокровных жеребцов.

– О, я была бы рада прокатиться на любом из ваших чистокровных жеребцов.

Господи, они флиртуют. Я почти уверена, что Аузония предлагает прокатиться вовсе не на лошади.

Жаль, что она не знает, что этого жеребца уже оседлала Джемайма.

– Аузония, добрый день, – приветствую ее я, натянув на лицо веселую улыбку. – Мое почтение, леди Осборн.

Однако мой заклятый недруг не стесняется продемонстрировать раздражение из-за того, что кто-то прервал их обмен двусмысленными репликами.

– Ребекка, как ты вовремя.

Максим Дювиль тоже кивает мне:

– Леди Шеридан.

– Я пришла напомнить тебе о своем бале. Ты еще не подтвердила приглашение.

– Я не знаю, есть ли у меня подходящее платье, – вздергивает нос она.

– Поговорим наедине? Возможно, я смогу дать тебе пару советов.

– Мне не нужны твои советы, спасибо за беспокойство.

Хорошо, давай попробуем поговорить на твоем языке.

– Но да, в общем-то ты права. Тебе не нужны советы, Аузония, а вот Мэгги Блайдж… Я слышала, она выставила себя в не лучшем свете на балу, который давали Бакстеры.

От моих слов ее глаза сверкают, как у змеи в ожидании жертвы – то есть сплетен, и ее отношение сразу же меняется:

– В самом деле? И что произошло?

– Пойдем со мной к буфету, я тебе по секрету все расскажу. – Ради возможности вонзить зубы в новую и вкусную сплетню она идет за мной.

– Я скоро вернусь, лорд Дювиль. Едва ли наши дамские разговоры вам интересны.

Когда мы отходим на достаточное расстояние, я меняю подход:

– Послушай меня, Аузония: беги от Максима Дювиля, он – ходячая опасность. Что бы он тебе ни говорил, это ложь.

Она изумленно смотрит на меня:

– Ах ты, завистница, ты сошла с ума?

– Ты мне не нравишься, и я считаю, что он заслуживает вечно страдать в обществе такой змеи, как ты, но, если я могу спасти тебе жизнь, я это сделаю. Держись от Максима Дювиля подальше, если тебе она дорога.

– О, ну конечно! Ты хочешь меня напугать этими выдумками, чтобы помешать мне выйти за него замуж. Не волнуйся, леди Ребекка Шеридан, никто не украдет у тебя твой звездный час – главной свадьбой сезона определенно будет твоя. Если только… – Она злорадно смотрит на меня и замолкает.

– Если только?

– Если только герцог Уиндэм не передумает. О ваших доверительных отношениях с сэром Ридланом Ноксом уже все болтают. Если тебе дорога честь, скажи ему отойти в сторону. Иначе ты порадуешь всех не свадьбой, а скандалом сезона.

– У меня есть основания полагать, даже более того, я убеждена, что руки Максима по локоть в крови Эмили, – говорю я, не обращая внимания на ее колкости.

Аузония разражается истерическим смехом:

– Ты читаешь слишком много книг.

– Твоя сапфировая брошь, которой ты так хвастаешься, знаешь, откуда она?

– Отец купил, в магазине Грейхерста, – спокойно отвечает она.

– Верно, но это была часть ожерелья, из которого ювелир сделал брошь. Угадай, кто продал ему это ожерелье?

– Мне не нравятся загадки, и я не могу тратить на тебя время. Максим уже теряет терпение.

– Твой дорогой Максим это ожерелье и принес, – взрываюсь я. – Вместе со всеми остальными драгоценностями, которые достались Эмили от матери!

На этот раз она удивленно молчит.

– Ты этого не ожидала, да?

– И откуда ты это знаешь? Давай послушаем. – Она вызывающе скрещивает руки на груди.

– В среду я поехала к Грейхерсту за гарнитуром драгоценностей для бала. Я выбрала розовый жемчуг – он принадлежал Эмили, так сказал мне ювелир.

Она пожимает плечами:

– Это ничего не доказывает.

– И тем не менее Максим много раз видел на тебе эту брошь и ничего не сказал. Почему? Если бы он был с тобой откровенен, то у него не было бы причин скрывать это. – Семя подозрения посеяно, но неизвестно, достаточно ли плодородная почва.

– И это все? Все твои подозрения основываются на проданном украшении?

– Эмили была еще жива, когда Максим привез их к Грейхерсту, а она бы никогда не позволила продать украшения своей матери.

– Возможно, там дело в каком-нибудь долге между джентльменами, и ему понадобились деньги! – оправдывает его она. – Ты закончила свое жалкое представление? Я хочу уйти.

– Как пожелаешь, выходи за него! А потом молись на всех языках, которые знаешь, чтобы не закончить, как Эмили, – говорю я, когда она уже почти повернулась к своему избраннику. – Попроси его отвезти тебя в поместье в Сомерсете и послушай, что он скажет, – добавляю я.

Но она насмешливо смотрит на меня и уходит.

Вторник, 11 июня, 1816 год

52

В точности как и вчера, Люси ждет, пока Рид выберется через окно в моей комнате, и только потом входит, но в этот раз не дает нам поваляться допоздна. Она стучится уже с первыми лучами солнца, и когда Рид спрыгивает с другой стороны подоконника, поцеловав меня на прощание, я открываю дверь.

Люси качает головой, а когда, расправляя постельное белье, чтобы проветрить постель, обнаруживает на простынях красную каплю, чуть не падает в обморок.

– Леди Ребекка, – дрожащим голосом всхлипывает она.

– Все в порядке, – успокаиваю ее я. – Это просто месячные.

Люси снова начинает дышать, едва слышно пробормотав:

– Благословен Господь…

На сегодня программа у меня крайне плотная:

– финальная примерка платья, украшений и прически;

– одобрение меню;

– финальный смотр оркестра и одобрение списка танцев.

Вскоре после завтрака миссис Триод приезжает вместе с целой свитой помощниц, и примерка занимает почти все утро.

Мысль о том, что завтра мне предстоит то же самое, лишает меня последних сил.

Затем миссис Брай представляет мне, тете Кальпурнии и дяде Элджернону подборку блюд, которые можно было бы предложить на балу, но это все те же самые блюда, которые я видела множество раз на каждом приеме.

Миссис Брай – кухарка просто исключительная, и я не понимаю, почему она должна зарывать в землю свой талант – и мой вкус, – повторяя безвкусные тарталетки и канапе с тошнотворными начинками.

После обеда приезжает оркестр. Тетя устраивает их в бальном зале, который я до сегодняшнего дня даже не видела.

Это величественная комната, где стены увешаны зеркалами так, что теряется ощущение границ пространства. Между ними позолоченные пилястры, увенчанные херувимами, которые держат канделябры, а с потолка свисает люстра с шестнадцатью рожками, украшенная хрусталем в форме капель, которые отбрасывают на стены маленькие радуги.

Запрокинув голову, я кружусь в восхищении, любуясь фреской на потолке, изображающей небо на рассвете, розовое, с мягкими облаками, из-за которых выглядывают лица ангелов и богов.

Можно ли потерять сознание, если красоты становится слишком много?

Маэстро показывает мне программу танцев и дает указания оркестру из пяти человек – фортепиано, альт, скрипка, две виолончели, – чтобы танцевать рил.

Музыканты играют прекрасно, в конце концов, именно их приглашает к себе королевская семья, но после целого месяца светских приемов и мероприятий я немного устала слушать одну и ту же музыку снова и снова и танцевать одни и те же танцы – снова и снова.

Я не хочу показаться грубой, поэтому улыбаюсь им как можно шире, а тетя рядом хлопает сложенным веером по руке в такт музыке.

– Леди Кальпурния! – В зал вбегает горничная. – Из прачечной прислали чужие скатерти! И неизвестно, что произошло с нашими, из Фландрии! А посыльный, который должен был забрать записки с напоминанием для гостей, до сих пор не явился!

– О святые небеса! – Тетя подскакивает. – Я сейчас буду, надо как можно скорее во всем разобраться. Ребекка, дорогая, ты сможешь сама обсудить все с оркестром?

Я слушаю еще несколько танцев, когда в дверях зала появляется Арчи с пачкой банкнот в руках, которые он как раз пересчитывает.

– Не будь ты моей кузиной, я бы тебя ненавидел. «Мэрилебон» победил, – сообщает он. – Обойдя «Хэмпшир» на десять калиток.

Мой драгоценный альманах снова оказался прав.

– И сколько?

– Тысяча, – говорит он, помахивая пачкой денег, которую он помещает на полку над большим камином, а потом подмигивает мне и уходит. Мой смартфон снова пригодился!

Внезапно мне приходит в голову идея.

– Скажите, если бы вы услышали песню, вы могли бы воспроизвести мелодию? – спрашиваю я музыкантов.

Дирижер оркестра смотрит на меня с недоумением:

– Я вас не понимаю.

– Я сейчас вернусь!

Лечу в свою комнату, беру телефон, возвращаюсь к музыкантам и включаю свой плейлист.

– Что это? – изумленным хором спрашивают они.

– Это… портативный музыкальный плеер, но это не важно. Сосредоточьтесь на мелодии.

– А кто это исполняет? – спрашивает меня скрипач.

– Э-э… леди Тейлор Свифт, герцогиня Грэмми и крестная мать МТВ.

Они непонимающе смотрят друг на друга.

– «Ромео, отвези меня туда, где мы сможем побыть одни…» – напевает пианист. – Это ода Шекспиру?

– Да, правильно! – хвалю его я. – Так что, вы сможете ее воспроизвести?

Дирижер чешет в затылке, поворачивается к музыкантам, что-то говорит им про ритм, такты, вступление, соль-мажор, затем поднимает палочку и… неужели оркестр 1816 года сейчас играет мне Love Story?

– Все верно, леди Ребекка? – спрашивает дирижер.

– Все отлично! – восклицаю я.

Я включаю им все песни из плейлиста, и они воспроизводят их одну за другой: мадам Майли Сайрус, лорд Джастин Бибер, Леди Гага…

– Мне кажется, я слышал, как она пела в Парижской опере, – замечает музыкант, играющий на альте.

– То была леди Джиджи Густав, болван! – ругает его пианист.

– Ну а я совершенно уверен, что это была именно Леди Гага.

– У меня есть сомнения, – обращается ко мне обеспокоенный дирижер. – Знают ли эту музыку гости? Они могут прийти в замешательство…

– Будет сюрприз, – возражаю я.

Я решила: если обязательно должен быть бал, то я устрою его по-своему.

Закончив с оркестром и договорившись о музыке, я выхожу из зала и направляюсь прямо к миссис Брай.

– Ребекка, как музыканты, все в порядке? – спрашивает тетя, встретив меня в коридоре.

– Все идеально, – отвечаю я, запыхавшись. Бегу дальше вниз по ступенькам и врываюсь в полном смысле в королевство слуг: в кухню.

– Леди Ребекка, вы что здесь делаете? – спрашивает кухарка, которая никак не ожидала увидеть меня среди кастрюль и разделочных досок.

– Изменения в меню, – объявляю я. – У нас есть картофель и масло в достаточном количестве?

– Да, но к балу уже одобрили все блюда.

– У меня появилась идея получше. У нас есть также мука, сыр и помидоры?

– Помидоры только для украшения! Вы же не хотите накормить гостей центральной композицией стола? – Она решительно качает головой: – Нет, нет и нет, леди Ребекка, меня из-за вас уволят.

– Миссис Брай, вы тратите свой талант на засохшие тарталетки. Доверьтесь мне: вы произведете настоящий фурор! – заверяю ее я. – А водка у нас есть?

Как только дом засыпает, я проскальзываю к Риду.

– У тебя еще остался парацетамол, который я приносила? – спрашиваю я, найдя его в кабинете.

– Плохо себя чувствуешь? – обеспокоенно спрашивает он.

Поднимаю подол ночной рубашки и показываю ему инженерное приспособление, которое Люси придумала для менструации: что-то вроде детского подгузника, который крепится к талии ремнем.

– Пришлось следить за подготовкой к завтрашнему балу, и я до смерти устала.

Вскоре Рид устраивает меня в своей постели, где я сворачиваюсь калачиком, а он гладит меня по волосам.

– Мне бы стоило на тебя рассердиться. Приглашения мне не прислали.

– Мой кузен счел, что будет неуместным приглашать тебя, учитывая, что будет твой брат Чарльз, – объясняю я. – Одно дело встречаться в обществе, другое – официально принимать у себя дома. Не думай, что я не хочу тебя видеть, наоборот, но хозяин дома – Арчи.

– Вчера твой кузен неважно выглядел.

– Беннет умер. Они были… – Я колеблюсь. Мне бы хотелось рассказать ему, я знаю, что Рид поймет и не осудит, но я не могу и не хочу предавать доверие Арчи. – Близкими друзьями.

– В пятницу днем в Гайд-парке устраивают представление с монгольфьерами, – спустя несколько секунд тишины меняет тему он. Мне кажется, что он понял меня, и я благодарна за тактичность.

– Монгольфьеры? – с любопытством спрашиваю я.

– Можно будет пролететь над Лондоном на воздушном шаре. Если бы нас сопровождали Селеста и Азмаль, ты бы согласилась пойти со мной?

– Летать… – тяну я. Я не летаю. Не летаю даже на самолетах, которые спроектировали и испытали инженеры «Боинга», не говоря уже о корзине, подвешенной к шару.

– Тебе страшно, – заканчивает за меня он.

– Да. Я боюсь – летать и много чего другого.

– Это лишь небольшой полет над парком, – успокаивает меня он. – Я просто хочу провести с тобой немного времени вне стен наших комнат. – Он склоняется надо мной, целует в шею. – Не то чтобы я был против провести все время с тобой в постели.

– Может, я могла бы побороть свой страх, если ты пообещаешь все время крепко держать меня.

– Считай, что я уже тебя держу.

– Погоди: ты сказал, в пятницу днем? – спрашиваю я, помрачнев. – В эту пятницу?

– Да, послезавтра.

– Я не могу. Твой брат Чарльз пригласил меня с семьей погостить в его поместье после скачек в Аскоте на пару дней, мы вернемся не раньше субботы. – Я огорченно фыркаю, жалея об упущенной возможности. – Мне очень жаль.

– Не переживай, это была просто внезапная идея. Есть еще кое-что, о чем я хотел с тобой поговорить: знаю, завтра ты будешь очень занята с балом, но в среду Селеста посещает Бедлам, мы могли бы забрать Пенни. В прошлый раз тебе этот поход дался нелегко, так что я решил пойти только с Азмалем.

– Нет, – решительно заявляю я. – Я тоже пойду. Я с самого начала везде с тобой ходила и сейчас пойду.

Он улыбается, качая головой:

– Знаешь, Ребекка, думаю, я действительно бы заплатил золотом, чтобы ты стала частью команды моего корабля.

Среда, 12 июня, 1816 год

53

Иду к Селесте как бы на чай, потом к нам присоединятся Рид с Азмалем, и мы все отправимся в Бедлам. Моя сумочка в этот раз тяжелее и плотнее набита, чем обычно, надеюсь, не порвется.

Я сажусь рядом с Селестой, Рид напротив меня, а Азмаль напротив Селесты. Не могу не замечать улыбок, которыми они обмениваются.

Как бы мне хотелось, чтобы Селеста была свободна, а не замужем за этим древним стариканом, лордом Мэдерли. Она была бы так счастлива с Азмалем.

– Я возьму Пенни к себе горничной, – сообщает Селеста. – Мой супруг любит хвастаться своим штатом прислуги: чем больше людей, тем больше престижа.

– Эмили тайно обучала Пенни языку жестов. Нужен кто-то, кто сможет ее понять. Кто может его знать? – спрашиваю я.

– Могу поспрашивать, – предлагает она.

– Я тоже узнаю, – говорит Азмаль. – Если могу помочь, я готов.

Они с Селестой обмениваются взглядами, от которых мы с Ридом чувствуем себя лишними.

Из них вышла бы прекрасная пара, если бы не условности 1816 года.

Когда мы добираемся до Бедлама, нам сообщают обескураживающие новости: Пенни перевели в отделение для буйных пациентов, которые опасны для себя и окружающих.

Почему? Потому что так попросили родственники.

Какие родственники? У Пенни в городе никого нет.

Мы объясняем, что хотим ее забрать и что леди Селеста позаботится о том, чтобы ей оказали всю необходимую помощь.

Страж непреклонен: Пенни могут посещать только смотритель палаты и служащий, который приносит пищу.

– То есть Пенни не существует больше ни для кого, только для этих двух человек, верно?

– Трех, включая меня, – уточняет страж.

– А есть ли у вашей памяти цена? Сколько вы хотите, чтобы забыть о Пенни? – Мой дерзкий вопрос поражает всех.

– Скажем так, чтобы вспомнить о ней, нам вручили пятьдесят гиней, – напыщенно отвечает он.

– Хорошо, – удовлетворенно киваю я. – Пятьсот гиней за то, что мы ее заберем, и еще пятьсот за то, что вы о ней забудете.

– Ребекка, ты с ума сошла? – шепчет мне на ухо Селеста. – Где нам взять тысячу гиней?

– И еще вы скажете всем, кто будет спрашивать, что Пенни покончила с собой, – добавляю я.

Стражник судорожно ловит ртом воздух, сбитый с толку моим предложением. Это больше, чем он заработает за всю свою жизнь.

– Так что? – тороплю его я. – Решайте.

– Оплата вперед, – рявкает он. – Что, если у вас нет денег?

Я открываю сумочку, показываю ему содержимое:

– Вот они. И будут вашими, если вы сейчас сделаете то, что я прикажу. – Я указываю на корзину с одеждой, которую Селеста собиралась отдать больнице. – Отдайте одежду, положите туда Пенни и накройте простыней. Эти два господина пойдут с вами, они позаботятся о том, чтобы донести ее до экипажа. Мы будем ждать с деньгами здесь.

Мы с Селестой молча ждем окончания операции, и меня переполняет ликование, когда Рид подмигивает мне, погрузив корзину в экипаж.

Я передаю сумочку стражнику, который тут же открывает ее, чуть ли не капая слюной.

– Нас здесь никогда не было, – говорю я.

– Кого это «нас»? – спрашивает он, взглядом уже пересчитывая деньги.

– Отлично. Напомните мне, Пенни…

– Несчастная молодая женщина, – отвечает он. – Хотя бы смерть принесла покой ее несчастной душе.

– Молодец, – хвалит Рид. Затем он приоткрывает полу сюртука, показывая рукоятку кинжала. – Сегодня жарко.

Стражник сглатывает.

– Да, жарко. – Только тогда я замечаю подсохшую кровь на его короткой шее, прямо под челюстью.

Рид, наверное, оставил ему личное напоминание.

Мы садимся в экипаж и возвращаемся домой. Через несколько метров Пенни появляется из-под простыни и выглядит еще хуже, чем в первый раз. Она кладет голову мне на колени и со слезами благодарности целует мне руки.

– У нее горячий лоб, – говорю я Азмалю.

– Она была прикована цепями и, наверное, пыталась освободиться, – говорит он, указывая на истерзанные запястья в струпьях и гное. – В раны попала инфекция, заметно обезвоживание. Я ее вылечу, но понадобится несколько дней, чтобы она пришла в себя.

– Откуда у тебя эти деньги, Ребекка? – потрясенно спрашивает Селеста.

– Я их выиграла, – объясняю я. Перед выходом из дома я сунула в сумку выигрыш от ставки в крикет. Даже не представляла, что буду с ними делать, но чувствовала, что пригодятся.

– А-э, а-э, – стонет Пенни.

– Леди Селеста устроит тебя горничной. Взамен ты объяснишь, что случилось с Эмили, – говорю я. – Ты нам поможешь?

Пенни кивает, крепко сжимает мои руки и падает без сознания на пол кареты.

54

Я не должна беспокоиться, но нервничаю. Бал будет чем-то неслыханным, и никто об этом не подозревает, особенно тетя Кальпурния.

Прическа, макияж, платье и украшения после вчерашней генеральной репетиции выглядят еще лучше.

Но вместо туфель я надела свои кеды.

Это мой бал, меня не выпустят с центра зала, так что раз уж мне придется танцевать весь вечер, то пусть хотя бы будет удобно.

Как и на любом достойном крупном мероприятии, я вхожу в зал последней, когда собираются все гости.

Мы с Арчи ждем наверху лестницы, пока не сообщат, что можно спускаться.

– Нервничаешь? – спрашивает он меня.

– Не из-за того, о чем ты думаешь.

Он вскидывает бровь:

– А от чего же?

– Увидишь.

– Мама тебя убьет, когда увидит эти нелепые туфли, ты же знаешь, да?

– Когда она их заметит, будет уже слишком поздно.

Двери зала распахиваются, шум голосов становится громче.

– Идем.

– Арчи, спасибо, – благодарю кузена я, повернувшись к нему. – Знаю, сегодня вечером тебе меньше всего хочется быть на светском мероприятии.

– Я бы не пошел на это ради кого-то другого.

Мы подходим к порогу бального зала, который украсили еще лучше, если это вообще было возможно, цветочными композициями, которые выбрала тетя. Оркестр начинает играть музыку, которую мы с ними выбрали для вступления: We Found Love Рианны.

Арчи, моя тетя и даже швейцары недоуменно переглядываются.

Мой кузен растерянно смотрит на меня:

– Музыканты пьяны.

– Они совершенно трезвые, – возражаю я. – Идем танцевать?

– Как? – не понимает он.

– Как захочешь. – Вытаскиваю его в центр зала, на ходу придумывая движения и сочетания пируэтов, подскоков, кручения под руку и повороты. Я соединяю шаги кадрили, схему буланже и танец-шествие из полонеза.

И впервые за эту неделю вижу улыбку Арчи.

После первого танца предполагается начало фуршета: в зал с золотыми пирамидами на подносах входят официанты.

Воздух наполняется аппетитным ароматом жареной еды.

– Что это за… палочки? – с любопытством спрашивает леди Селеста, беря одну и рассматривая.

– Картофель фри. Ешь, пока горячий.

Ее удивление оправдано: картофеля фри в Англии не будет еще лет тридцать.

Она откусывает маленький кусочек, и выражение ее лица меняется на радостно-удивленное:

– Очень вкусно!

– А если окунуть в майонез, будет еще вкуснее, – предлагаю я, указывая на чашечки с белой взбитой массой.

Миссис Брай отнеслась к моему предложению крайне скептично, но, пожарив горсть картошки по моему рецепту и попробовав, она и вся кухня съели целый ящик картофеля.

– Это не те закуски, о которых мы договаривались, – ворчит тетя Кальпурния, разглядывая золотистые диски с красным соусом и белыми каплями.

– Это вкуснее, поверь.

Тетя с опаской пробует немного, затем еще и еще.

– Восхитительно. Как это называется?

– Пицца. – Ладно, это не совсем настоящая «современная» пицца, но издалека похоже.

– А что за начинка? – спрашивает тетя, беря второй кусок.

– Белая – расплавленный сыр, красная – помидор.

– По-помидор? – Тетя Кальпурния чуть не падает. – Это из моего украшения стола?

– Просто превосходно! – бубнит дядя Элджернон с набитым ртом и двумя пиццами в каждой руке.

– Налейте мне еще глоток этого нектара, – обращается к официанту Веллингтон.

– Осторожнее с ним, герцог. – Нектар, о котором он говорит, – это «Секс на пляже». Я научила Норберта его готовить. Как только мы обнаружили в подвале запасы водки, оказалось делом двух минут добавить в нее апельсиновый сок, персиковый ликер и клюквенный сок.

– Ребекка, – слышу я за спиной, и кто-то легко похлопывает меня по плечу. Я оборачиваюсь. Позади стоит Аузония. Все-таки пришла!

– Ты приняла приглашение.

– У тебя есть минутка? Я бы хотела… э-э… спросить тебя… – Аузония медлит, и вид у нее раздосадованный, и она не машет веером с обычным видом собственного превосходства. – Твои украшения выглядят божественно.

Если я правильно понимаю, она просит меня о разговоре наедине.

– Идем, Аузония, подышим воздухом в саду перед танцами, – предлагаю я.

И она с непривычной для нее покорностью идет за мной, точно собачка.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я рада, что ты пришла, – искренне признаюсь я, ведя ее к фонтану в центре.

– О, избавь меня от любезностей, Ребекка, тебе не идет. Поговорим о Максиме: я хочу знать все, что ты выяснила про него и Эмили.

– Цветка под названием «хочу» даже в королевском саду не найти, – останавливаю ее я. – Ты сначала объясни, почему тебе нужно знать то, что знаю я, а я решу, стоит ли делиться с тобой – и чем именно.

– Вчера Максим приходил к нам на чай; он теперь всегда наносит нам визиты во второй половине дня, и моя мать обычно делает вид, что у нее какое-то неотложное дело, и оставляет нас одних на несколько минут. Я напрямую спросила его про драгоценности Эмили, к которым, как я обнаружила, принадлежит и моя брошь, и поинтересовалась, почему он ничего не сказал, когда увидел ее на мне.

– И?..

– Он ответил, что не хотел наводить меня на мысли, что брошь напоминает ему об Эмили.

– Вот хитрожо… – вырывается у меня, но я вовремя осекаюсь. – Прости, Аузония, продолжай.

– Я также спросила, почему он их продал, а он ответил, что после ухода Эмили не хотел хранить никаких воспоминаний о ней.

– Ты же знаешь, что это ложь, правда? Он продал их раньше, когда она еще была жива, и против ее воли.

Аузония кивает:

– Да. Я поняла, что это ложь. Невинная и простительная, но все же ложь.

– Невинная и простительная?! – восклицаю я. – Не глупи, Аузония! Ты не настолько наивна.

– Я сделала, как ты предложила: сказала Максиму, что хотела бы посетить поместье в Сомерсете, а он промолчал.

Шах.

– Ах вот как?

– И мне показалось это довольно странным: обычно в такой маленькой просьбе не отказывают девушке, за которой ухаживаешь. Поэтому я стала настаивать, предложила устроить на выходных игры на свежем воздухе, а он возразил, сказал, что не хочет ехать в Сомерсет, что не понимает этого моего желания… – Аузония начинает говорить все более эмоционально. – А я тогда заметила, что в любом случае мой отец захочет осмотреть его владения, прежде чем обсуждать наш брачный контракт, и…

– И?.. – подбадриваю я Аузонию.

– И он как взбесился, обвинял меня в том, что мне важны только деньги и что я избалованная, и до такой степени обиделся, что даже не пришел с визитом сегодня. – Аузония надувает губы и скрещивает руки на груди. – Это подозрительно.

– То есть, прости, ты считаешь подозрительным не то, что он продал драгоценности жены, которую нашли мертвой две недели спустя, а то, что он не пригласил тебя в поместье в Сомерсете? – изумленно спрашиваю я.

Как-то странно у Аузонии голова работает.

– Ну, я рассчитываю, что поклонник с серьезными намерениями будет удовлетворять мои пожелания, разве не так? Он всю оставшуюся жизнь сможет меня разочаровывать, так что я хочу пользоваться этой властью, пока есть возможность.

Ее слова меня поражают: я не ожидала, что она настолько реалистично смотрит на мир.

– Так что? Ты расскажешь мне, что узнала? – спрашивает она.

– Знаешь, почему он не отвезет тебя в поместье в Сомерсете? Потому, что большую часть приданого Эмили он продал. Должен был вернуть его майору Фрэзеру, но вместо этого делает все возможное, чтобы этого избежать, так как у него, наверное, ничего и не осталось.

– Продал?! – Аузония удивленно моргает.

– И горе тебе, если ты кому-нибудь расскажешь еще кое о чем, – клянусь, я знаю тех, кто навсегда закроет твой охочий до сплетен рот: у Максима и Джемаймы тайный роман. И, судя по последним письмам Эмили, Джемайма беременна.

Аузония прижимает руки ко рту:

– Не может этого быть!

– Я видела, как они тайком целовались в переулке недалеко от Ковент-Гардена.

Аузония отводит взгляд и мрачнеет.

– Теперь понимаю.

– Что?

– Максим предложил пригласить ее в гости, как только мы поженимся. Сказал, что чувствует себя обязанным присматривать за Джемаймой после того позора, который Эмили навлекла на всю свою семью. А на самом деле, если все обстоит так, как ты говоришь, они просто продолжат свои тайные отношения.

– Вижу, ты быстро соображаешь.

– Он хочет быть с ней, но ему нужно мое приданое, – говорит Аузония скорее себе, чем мне, сердито фыркнув. – Но зачем ему деньги? Будь у него карточные долги, об этом бы пошли слухи.

– Похоже, он замешан в серьезной политической схеме, для которой ему и понадобились деньги, – говорю я, не раскрывая всего. – Теперь ты веришь моим подозрениям о том, что он приложил руку к смерти Эмили? Я проводила расследование вместе с Ридланом Ноксом, и Максим пока главный подозреваемый.

– Ты нас видела, да? Меня и Максима в лабиринте Воксхолл-Гарденз?

– Да. Но, как видишь, никаких слухов я не распускала.

Благодарить меня она и не собирается.

– Хорошо, можем возвращаться в дом. – Аузония снова собрана, поправляет платье и улыбается как ни в чем не бывало. – Если я узнаю что-нибудь еще, то сообщу. Но хочу заметить, Ребекка, ты мне все еще не нравишься, и мы с тобой – не подруги.

– Не переживай, к дружбе с тобой я и не стремилась.

– Довольно экстравагантный бал, – замечает Чарльз Резерфорд, когда я возвращаюсь. – Должен ли я предположить, что каждый прием, который вы будете устраивать, будет проходить именно так?

– Не исключено, – отвечаю я, гордясь результатом своих трудов. – Но гостям нравится, и блюда, как мне кажется, оценили выше, чем обычные тартинки из черствого хлеба с кислой приправой и жидким чаем.

– Однако от герцога ждут приемов другого рода. – Его слова звучат как предупреждение.

– От герцога – возможно. А от герцогини? – подкалываю его я. Часть меня продолжает повторять, что я просто сошла с ума, соглашаясь на брак с этим человеком, но, с другой стороны, я хочу довериться Арчи и нашему соглашению.

Оркестр начинает играть Shape of You, и на лицах гостей читается любопытство и удивление, они потихоньку привыкают к ритму, кто-то хлопает в ладоши, кто-то притоптывает и покачивается на месте.

– Это мой бал, и я должна танцевать. Вы меня не приглашаете? – спрашиваю я Чарльза.

– Мне эта мелодия незнакома.

– Все слышат ее первый раз. Мы можем импровизировать.

– Я не собираюсь выставлять себя на посмешище перед всем светом, – сдержанно возражает он. – Но я буду рад сопроводить вас в первом же знакомом мне танце.

– А до этого момента, – раздается голос Ридлана, – Ребекка будет танцевать со мной.

55

Неожиданное появление Рида вызывает две реакции: эйфорию у меня и раздражение у Чарльза, который прожигает его яростным взглядом.

– Меня заверили, что тебя здесь не будет.

– Ты бы уже должен знать, что я всегда найду способ, – в тон ему отвечает Рид.

– Ты обычный самонадеянный выскочка. Леопард своих пятен не изменит. Помни, однако, что я отличный охотник.

– Но леопарда любят именно за его пятна, – парирует Рид.

– Пользуйся свободой, пока можешь, но помни, что ограда моего поместья высока и хорошо охраняется.

– Ух, как страшно. – Рид поворачивается ко мне и протягивает руку: – Идем?

Я беру ее под ледяным взглядом Чарльза и понимаю, что, как бы ни была приятна его наружность, внешняя красота без внутренней – ничто. Он уныл, холоден и невыразителен. И хотя мужчина довольно привлекательный, из тех, кто отлично бы смотрелся на обложке романа об этой эпохе, он совершенно меня не трогает.

И при этом одного взгляда Рида достаточно, чтобы меня охватил огонь.

– А ты можешь танцевать под эту музыку? – спрашиваю его я, когда мы выходим в центр зала.

– Нет, но хочу попробовать.

В отличие от танца с Арчи, где мы соблюдали все требования танцевального этикета – то есть минимальный физический контакт, почтительная дистанция между дамой и ее кавалером, точные жесты, – Рид прижимает меня к себе, кладет мою левую руку на свое плечо и обхватывает мою талию в закрытой, даже интимной позиции.

Он ведет меня по залу, скользя, и нас будто несет волна; шаг у него легкий, уверенный, он кружит меня на мраморном полу как перышко.

Это вальс, и все смотрят на нас, явно шокированные.

Несмотря на то что вальс лишь недавно стали танцевать на английских балах, его считают непристойным танцем именно из-за этой очень близкой позы двух танцоров, неподобающего контакта их тел и того, что, по мнению некоторых, намекает на более откровенные действия.

Только замужним женщинам позволено танцевать вальс, поэтому то, что делает Рид, выглядит четким заявлением: может, я и собираюсь обручиться с герцогом Уиндэмом, но принадлежу я Риду.

Не как его собственность, не вещь, на которую он имеет право. Речь идет не о владении, а о чем-то, что выходит за рамки материального. У меня с ним связь, которой я никогда ни с кем другим не ощущала, мы понимаем друг друга как никто больше. Я чувствую себя частью пазла, который нашел вторую, идеально совпадающую с ним половинку.

Поэтому, если кто-то, наблюдая за нашим танцем, подумает, что я что-то к нему чувствую, что между нами что-то есть, что ж, он будет прав.

– А ты умеешь эффектно появляться, – говорю ему я.

– Я подумал, что ты оставила окно в комнате открытым не только ради свежего воздуха. Или я ошибался, восприняв это как приглашение?

– Как неосторожно с моей стороны, я, должно быть, забыла, – делано наивно замечаю я. Улыбаюсь ему без малейшего чувства стыда, теряясь в его глазах. – Я очень надеялась, что ты придешь.

– Разве я мог бы разочаровать тебя?

– Может, ты не хотел рисковать, ведь тебя могли выгнать.

– Не хотел рисковать? Я?

Музыка заканчивается, и мы с Ридом останавливаемся. Но отпустить его я не могу.

Арчи мягко хлопает меня по плечу:

– Два танца подряд даже мне будет сложно объяснить, – замечает он, имея в виду гостей.

Рид отступает на шаг с небольшим поклоном и целует мою руку в перчатке на прощание.

По его губам я читаю едва заметное:

– Буду тебя ждать.

Четверг, 13 июня, 1816 год

56

Этим утром я стараюсь не задерживаться у Рида, как обычно, так как отъезд в Аскот запланирован практически на рассвете.

Что очень обидно, так как бал закончился только в два часа ночи, когда уехали последние гости, и вместе мы провели всего три часа.

– Ты не едешь? – спрашиваю его я, прежде чем пробраться обратно к себе в комнату, пока еще темно.

– У меня есть дела в Лондоне. Надо заняться Портером.

Я досадливо фыркаю:

– И так-то веселья ждать не приходится, я надеялась на твое общество.

– Там будет Чарльз. – Выходит горько, и никому из нас не смешно.

– Я бы хотела оказаться с тобой на воздушном шаре, ты это прекрасно знаешь, – с укором напоминаю я.

– Пока ты не ушла, возьми это. – Рид подходит к столу, берет сложенное и запечатанное письмо и протягивает мне. – Сможешь передать моей матери, когда вы окажетесь одни?

– Конечно.

– И еще возьми вот это, – добавляет он, вложив мне в руку пузырек. – Экстракт имбиря, Азмаль приготовил – поможет от укачивания в карете.

– Спасибо, что запомнил… я это правда ценю. И буду очень скучать по тебе.

– Я это исправлю. – Рид целует меня в последний раз, и мы прощаемся.

В Аскот мы прибываем в двух экипажах: один, с багажом, отправляется прямо в Уиндэм-холл, где наши слуги разгрузят сундуки, а другой везет нас самих на дерби.

Как и в Эпсоме, вокруг ипподрома множество других развлечений: столы для игр, петушиные бои, жонглеры, мимы, оркестры и лавочки со вкусностями – всюду, насколько хватает глаз. Только все еще больше и еще элегантнее.

Нехотя терплю присутствие Чарльза Резерфорда: вчера он ушел с бала сразу после моего танца с Ридом и теперь сопровождает меня повсюду, вдоль всего променада по краю поля, на котором пройдут скачки, на глазах у всех.

– Надеюсь, вы отдохнули, Ребекка, – говорит он. – Впереди долгий день, сегодня вечером вам предстоит встреча с моей матерью. Ей не терпится с вами познакомиться, я много рассказывал ей о вас.

– Интересно, что вы ей сказали, учитывая, что мы, в общем-то, не так часто виделись.

– Что вы очень образованная молодая леди и, несмотря на бойкий нрав, обладаете изяществом, которым немногие могут похвастаться. Конечно, ваш порой неукротимый темперамент и не всегда уместная речь могут показаться чертами, которые заслуживают упрека, но ваше остроумие компенсирует эти недостатки, которые, несомненно, сгладят время и зрелость.

– А что, если времени и зрелости будет недостаточно? – подначиваю его я.

– Когда у вас появится сын, все уладится само, – с уверенным видом заявляет он. – Это как с кобылами: после рождения жеребенка они успокаиваются, это естественно, – объясняет он, указывая на лошадей тростью.

– Верно ли я поняла? Вы сравниваете меня с лошадью?

– О, я бы не посмел. Но с женщинами происходит то же самое, с материнством они становятся покорнее.

Прекрасный пример менсплейнинга[40]: мужчина, который ничего не знает о женщинах, при этом самоуверенно объясняет женщине, как устроена ее психика.

– Я не знала, что вы такой эксперт в этой области: значит, у вас много детей?

– Бросьте, Ребекка, не обижайтесь. Я лишь хотел сделать вам комплимент.

– В таком случае вам это не очень удалось.

– А еще, могу вас заверить, ваша колючесть меня не пугает. Равно как и сомнительные знакомства, которые вы упорно поддерживаете.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Вы поняли, о ком я говорю, и я не собираюсь упоминать его вслух в эти дни, которые хотел бы посвятить развитию наших отношений, чтобы лучше узнать друг друга.

– Почему я? – прямо спрашиваю его. – В Лондоне полно свободных девушек из хороших семей и гораздо более уступчивых, чем я. Почему вы не ухаживаете за кем-нибудь из них?

– Я герцог Уиндэм, от меня ожидают максимума, и сам я рассчитываю получить только лучшее: никто не может соперничать с вами в титуле, вы происходите из одной из древнейших и уважаемых семей Лондона, также никто не может похвастаться приданым, сравнимым с вашим. Не то чтобы меня интересовали деньги, – самодовольно заявляет он. – Но наш сын унаследует мой титул и всю нашу собственность и станет одним из самых влиятельных пэров королевства.

– А если будут рождаться только девочки? – Я не могу удержаться и не уколоть его, точно воздушный шарик, который мне хочется лопнуть.

– Ваша задача – произвести на свет наследника мужского пола, – сразу обозначает он.

Как бы мне хотелось бросить ему в лицо факты из генетики: пол ребенка определяет сперматозоид, а не яйцеклетка, болван! Жаль, что для него это прозвучит бессмысленным набором звуков.

– А если бы у меня не получилось, что бы вы сделали? – спрашиваю я. – Вы бы от меня отреклись? Или ударили бы?

– Боже правый, я не считаю нужным бить женщину без причины или из-за того, что находится не в ее власти, – усмехается он, будто я удачно пошутила.

– А, то есть, будь причина веской, вы бы сочли это допустимым?

– Не думаю, что возникнет такая проблема, если вы не дадите мне повода.

На этих словах я уже собираюсь уйти, но тут мой взгляд падает на Арчи.

Как обычно, он присутствует лишь физически, дух его далеко – он смотрит в никуда, на лице застыло безучастное выражение.

Тетя Кальпурния постоянно вовлекает его в разговоры, но мой кузен никак на это не реагирует.

Дядя Элджернон же не пропускает ни одного подноса с едой, которому случается оказаться рядом. Готова спорить, уровень холестерина и сахара у него в крови просто зашкаливает.

Окажись мы в будущем, я бы заставила его пройти полное обследование: сдать все анализы крови, сходить к гастроэнтерологу и еще сделать УЗИ сосудов и допплерографию.

– Так что же, Ребекка, на кого будем ставить сегодня? – шутит герцог Веллингтон, когда мы возвращаемся к остальным.

– Почему вы спрашиваете меня? Я же не провидица, – шучу я, зная, что смартфон надежно спрятан в сумочке.

– Ну же! – поддерживает герцога мистер Болтон. – Дайте же нам подсказку, леди Ребекка.

– Мне нужна пара минут, чтобы лучше оценить участников, – говорю я, чтобы выиграть время.

Я отхожу ровно настолько, чтобы оказаться вне их поля зрения, прячусь под деревянными ступеньками и достаю смартфон, чтобы посмотреть результат в альманахе.

Вот только когда я открываю книгу, на экране появляется уведомление о низком заряде аккумулятора.

Ладно, не важно, мне нужно всего десять секунд, чтобы найти результаты дерби в Аскоте…

– Нет-нет-нет! Не выключайся, только не сейчас! – в отчаянии восклицаю я. За миг до того, как я дохожу до строки 1816 года, экран гаснет и смартфон выключается. – Пожалуйста, включись! – хнычу я.

Я слишком много заряда потратила на подготовку к балу, на то, чтобы показать Риду фотографии, и на музыку, которую включала для оркестра… и теперь он отключился.

Черт, надо что-то придумать! Возвращаюсь в партер, где уже появилась и Аузония. В отличие от предыдущих наших встреч, сейчас она приветствует меня кивком. Она стоит рядом с матерью и Максимом, но между ними как будто чувствуется холодность: они больше не обмениваются улыбками или взглядами. Более того, она как будто изучает каждое его движение и взвешивает каждое слово.

– Думаю, сегодня мне все же не хочется делать ставки, – со скучающим видом говорю я. – Спустя какое-то время все дерби кажутся одинаковыми. И потом, вам, господам, должно быть, надоело проигрывать двадцатилетней девице.

– Видите? Я же говорил, что скоро вы станете мягче, – с удовлетворением замечает Чарльз Резерфорд.

В партере появляется один из йоменов – пажей королевской семьи – в зеленом бархатном камзоле.

– Здесь ли леди Ребекка Шеридан, кузина маркиза Леннокса? – спрашивает он.

– Это я, – делаю шаг вперед. – А что случилось?

– Принц-регент приглашает вас в свою королевскую ложу, – громко объявляет он.

Все смотрят на меня, и по партеру проносятся удивленные ахи и охи.

– Прямо сейчас?

Йомен кивает:

– Его высочество желает посмотреть состязания в вашем обществе.

Доступ в королевскую ложу получить практически невозможно, и такая честь, если кто-либо ее удостивается, является признаком глубокого уважения, которое очищает имя счастливчика от всех прегрешений.

– Вперед, Ребекка, не будем терять времени! – подталкивает меня тетя. – Элджернон, дорогой, отложи свой мясной пирог. Арчи, улыбнись.

Мы идем следом за йоменом под восхищенными и завистливыми взглядами, Чарльз следует за нами, но йомен останавливает его, подняв руку:

– Приглашена только семья Шеридан. – И Чарльз сконфуженно останавливается.

Понятия не имею, чем заслужила подобное приглашение, но я наслаждаюсь этим кратким и согревающим моментом славы и популярности.

В моей жизни в будущем никто никогда не смотрел на меня с восхищением, я будто была невидимкой – мне уж точно не в чем было завидовать.

– Леди Ребекка Шеридан, – приветствует меня королева, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до пят. – С самого вашего дебюта было очевидно, что вы еще заставите говорить о себе.

Но не успеваю я ничего ответить, как вместо меня отвечает регент:

– Разве вы не знаете, мама? Леди Ребекка Шеридан теперь носит титул леди Дерби. В Эпсоме она обыграла всех джентльменов. А также угадала с победой крикетного клуба «Мэрилебон» в первый день чемпионата, верно?

– С отрывом в десять калиток, ваше высочество, – подтверждаю я, склоняясь в реверансе.

– Женщина, которая делает ставки. Как странно, – замечает королева. – Ваша семья это одобряет?

– Как опекун я наблюдаю за всем со стороны, – отвечает Арчи.

– Будьте осторожны, чтобы она не ускользнула от вас, маркиз, а то не поймаете ее даже со своей лучшей охотничьей сворой, – шутит королева.

– Леди Дерби, вам, наверное, любопытно узнать причину, почему я пригласил вас в королевскую ложу, – продолжает регент.

– Все так, ваше высочество.

– Что ж. Я хочу победить, – объявляет он. – И доверяюсь вашей необыкновенной интуиции.

Пожалуйста, пусть он спросит о чем угодно, только не об этом.

Регент улыбается с довольным видом:

– На кого вы предлагаете ставить?

57

– Разве у вас еще нет фаворита? – спрашиваю я, пытаясь скрыть тревогу.

– Аладдин – победитель прошлого года, он в отличной форме, а конюшня герцога Йоркского одна из лучших. Но фаворитом является Кочевник, – сообщает регент. – Вы согласны, леди Дерби?

Во мне поднимается паника.

– По-моему… вы правы, – выдавливаю я. – Аладдин – отличный конь, а у Кочевника есть все шансы на победу, – как попугай повторяю я.

Я хочу испариться. Я не могу позволить регенту поставить не на ту лошадь.

Но я это заслужила, карма заставляет меня расплачиваться за выигранные обманом ставки.

– Так что? – торопит меня он.

– Позвольте немного подумать, ваше высочество. – Подумать о чем?! Как? Я поворачиваюсь и в отчаянии смотрю на Арчи. – Помоги, – одними губами прошу я.

Кузен вручает мне брошюру с карточками шести лошадей, которые участвуют в скачках, с указанием веса, роста в холке, возраста, имени владельца и жокея.

Я смотрю на эти карточки снова и снова, но знаний о скачках это не прибавляет: кто лучше – конь моложе или старше? Самый тяжелый или легкий? Высокий или низкий?

Для меня это все варварские письмена.

К черту высоту в холке! Должна же быть причина, почему Кочевник стал фаворитом!

– Кочевник? – тихонько спрашиваю я у Арчи.

Он пожимает плечами:

– У него отличные шансы.

– Или Аладдин? – неуверенно спрашиваю я, и у меня уже трясутся руки.

– У Аладдина сегодня запор, а Кочевник утром нехилую кучу навалил, – тихо сообщает дядя. – Я заглядывал в конюшню, когда мы приехали.

– А это важно? – спрашиваю я, с жадностью слушая любую ценную информацию.

– А Предвкушение сделал это уже трижды, – подмигивает мне он. – И знатно облегчился.

Арчи хмуро смотрит на дядю:

– Ты уверен? Сейчас, судя по ставкам, Предвкушение скорее аутсайдер, – сообщает он. – На Кочевника ставки семь к четырем. С такими цифрами это все равно что делать ставку на того, кто, скорее всего, придет последним.

Дядя Элджернон скрещивает руки на груди, пристроив их на выпирающий живот.

– К черту ставки! Как думаешь, бегается лучше до или после дефекации?

На самом деле дядя не так и не прав.

– Леди Дерби, – зовет меня регент. – Мы все уже как на иголках.

Это решает вопрос. Для меня, которая об этом ничего не знает, навозная теория дяди звучит как минимум убедительно.

– Победит Предвкушение! – громко объявляю я.

Все присутствующие в королевской галерее смотрят на меня так, будто думают: «Да она сошла с ума».

– Предвкушение? – удивленно переспрашивает регент. – Вы уверены?

Не уверена, но признаться в этом не могу.

– Предвкушение, – подтверждаю я.

Трубы объявляют о начале забега, и мы все садимся на свои места. Для меня же подушка будто сделана из крапивы. Как бы мне хотелось, чтобы рядом оказался Рид, успокаивал меня, держал за руку или хотя бы просто бросил украдкой понимающий взгляд.

– Если Предвкушение проиграет, мы всегда можем сказать, что ты очень устала после вчерашнего бала, – говорит Арчи.

Воротца открывают, лошади мчатся вперед, и после почти равного старта некоторые оказываются впереди.

Хорошая новость в том, что Предвкушение не в числе последних. Плохая – что он и не первый.

Думаю, навозная теория дяди верна до определенного момента.

Кочевник и Аладдин идут ноздря в ноздрю, подтверждая, что являются главными соперниками за Золотой кубок.

– Вы по-прежнему уверены в Предвкушении? – спрашивает регент тоном между раздраженным и насмешливым. Его взгляд прожигает мою спину.

– Скачки только начались, ваше высочество, – отзываюсь я, уходя от прямого ответа на вопрос.

Не знаю, замедляются ли два главных фаворита или Предвкушение включает пятую передачу, но в итоге ему удается поравняться с ними.

Аладдин уже уступает ему, и вот Предвкушение бежит наравне с Кочевником.

В этот момент я встаю, за мной следом поднимаются регент, Арчи и дядя Элджернон.

Кочевник отстает, Предвкушение оказывается впереди всех, но ненадолго, потому что его снова обгоняет Аладдин, вновь вызывая во мне тревогу.

– Ну же, давай, давай! – молю его я сквозь сжатые зубы.

И так и происходит.

За несколько метров до финиша Предвкушение вырывается вперед, и его копыта пересекают финишную черту раньше Аладдина.

– Да-а-а! – кричу я изо всех сил. Аладдин пришел вторым, Кочевник вообще предпоследним. Поворачиваюсь к дяде, который сидит слева от меня, и обнимаю его: – Ты был прав! Ты был прав про нехилую кучу!

– Не знаю, что говорит в вас, леди Дерби, мастерство или бессовестная удача, – обращается ко мне регент, – но благодаря вам я теперь вручу награду жокею с гораздо большей радостью, чем если бы поставил на одного из проигравших.

– Была рада оказать вам эту услугу.

– В следующую среду в «Зале собраний Олмак» состоится торжественный ужин в мою честь: вы приглашены за мой стол, леди Ребекка.

– Не знаю, как благодарить вас, ваше высочество. – Я делаю глубокий реверанс.

– Зато я знаю как. Скажите, вы уже открыли то шампанское Наполеона, которое выиграли в Эпсоме?

– Не представилось подходящего случая, ваше высочество.

– Приносите его, выпьем за наше здоровье. – После чего регент, проходя мимо, наклоняется ко мне: – Дайте знать, если хотите, чтобы я оставил место одному из ваших спутников.

– Вы имеете в виду герцога Уиндэма? – спрашиваю я.

– Если герцог Уиндэм – тот, кого вы желаете. В ином случае… – Он подмигивает мне и спускается на поле наградить победителя.

58

Уиндэм-холл именно такой, каким я представляла себе Пемберли мистера Дарси: большая белокаменная усадьба в элегантном неоклассическом стиле в окружении просторного роскошного парка.

Ее можно было бы принять за королевскую резиденцию, неудивительно, что регент любил приезжать сюда во время охотничьего сезона.

Комнаты, которые мне отвели, – да, во множественном числе, – настоящий триумф белого и золотого, а также свежих цветов, в изобилии наполняющих вазы.

– Ты понимаешь, что можешь стать хозяйкой всего этого? – замечает тетя Кальпурния, оглядываясь по сторонам, когда мы, уже переодевшись к ужину, спускаемся по лестнице. – Не говоря уже о доме герцога на Гросвенор-сквер! Тебе не было бы равных среди дам, ты смогла бы даже войти в круг покровительниц «Олмака»!

– Тетя, не преувеличивай, – останавливаю ее я. – И потом, это всего лишь визит вежливости.

– Тебе прекрасно известно, визит не только вежливости. И тебе повезло, что герцог решил не обращать внимания на твое сумасбродное решение вчера вечером. Мы не хотели устраивать сцен, это было бы некрасиво, но сэра Ридлана Нокса не приглашали, и он заслуживал быть изгнанным.

– Спасибо, что не сделали этого.

– Но разве тебе не нравится герцог? Он очень привлекательный мужчина, почти такой же, каким был твой дядя Элджернон, когда мы впервые встретились, – шепчет она, хихикая.

– К внешности герцога у меня претензий нет, а вот к его образу мыслей, увы, да.

– О моя дорогая, ну что за глупости! Мужчины не думают!

Рид думает, но вслух я этого не говорю.

– А мой Арчи даже слишком много думает. Но он и не похож на других мужчин, он… – Тетя Кальпурния надолго замолкает. – Чувствительный.

Больше она ничего не добавляет, давая мне понять, что знает. Не говорит этого и, вероятно, никогда не скажет вслух – но знает. И, возможно, все ее публичные жалобы на актрису, которую Арчи содержит в Сохо, как раз способ его защитить.

У подножия лестницы нас ждет Чарльз с моими дядей и кузеном, и он сопровождает нас всех в столовую, где женщина поправляет центральное украшение стола в виде рога изобилия.

– Слишком много винограда, – бормочет она себе под нос, снимая гроздь. – А с этим ананасом прямо посередине что прикажете делать, как через него смотреть?

– Матушка, у нас есть слуги. Почему бы вам не оставить эти заботы им?

– Я оставила, и вот результат, – фыркает она. Затем поворачивается к нам, и блестящие темные глаза встречаются с моими. Глаза Рида. – Добро пожаловать в Уиндэм-холл.

– Матушка, представляю вам маркиза Леннокса, Арчибальда Шеридана, его мать леди Кальпурнию и ее мужа мистера Элджернона Бельфор. И последняя, но не по значению, кузина маркиза леди Ребекка. Моя мать, герцогиня Уиндэм и сверхтребовательная хозяйка дома, Джорджия Резерфорд.

Мужчины кланяются, мы с тетей приседаем в реверансе, как того требует этикет.

– Надеюсь, что от свежего воздуха вы проголодались, так как я велела поварам работать не покладая рук. – Она замолкает и смотрит на меня с загадочной улыбкой. – Наконец вы прибыли с визитом, Ребекка, мы вас давно ждали.

Мы усаживаемся за стол; мужчины говорят в основном о политике, а тетя Кальпурния описывает леди Уиндэм роскошь светского сезона.

– Вы не сопровождаете своего сына в городе? – спрашивает тетя.

– Мне нравится уединение сельской местности: тишина и чистый воздух помогают справляться с мигренями. И потом, у меня действительно больше нет поводов посещать светские мероприятия. Выйти замуж я уже не смогу, хотя и не собираюсь этого делать, и у меня нет дочерей, которым следовало бы найти подходящих супругов, – объясняет она.

Я тайком разглядываю ее, пытаясь отыскать как можно больше сходства между ней и Ридом, потому что, хотя Джорджия Резерфорд – мать их обоих, для меня она скорее мать Рида. Помимо глаз у нее такая же полуулыбка, правый уголок губ приподнимается вверх, и на щеках появляются две такие же ямочки, что и у него. Даже нос Рид унаследовал от нее.

В ее волосах встречаются седые пряди, но когда-то, должно быть, они были темно-каштановыми, как у Рида.

Рид и Чарльз кажутся двумя сторонами одной медали: отрицательной и положительной. У них обоих карие глаза, но у Рида они теплые и глубокие, а у Чарльза холодные и ближе к ореховому цвету. У обоих каштановые волосы, но у Рида напоминают темный шоколад, а выгоревшие на солнце волосы Чарльза почти превращают его в блондина.

Тем не менее я бы не сказала, что из них двоих Рид – отрицательный персонаж.

– Дочери у вас нет, но необходимо найти невестку.

– Мой сын, как я полагаю, вполне способен справиться самостоятельно, – отвечает она, глядя на меня. – А мне нужно заботиться о своей ферме. Чарльз находит это странным, но животные для меня – компания приятнее, чем люди.

– А какие у вас есть животные? – спрашиваю я.

– О, всякие: куры, кролики, козы, овцы, коровы, гуси, пара ослов… Лошади, конечно, тоже есть, но конюшнями занимается мой сын. Не хотите ли завтра посетить мою небольшую деревеньку, леди Ребекка?

– С удовольствием, – искренне соглашаюсь я.

– Надеюсь, у вас есть с собой удобная одежда. Скорее всего, вы испачкаетесь, – предупреждает меня она.

– Это не страшно. – В глубине души я надеюсь, что тетя Кальпурния к нам не присоединится и так я смогу передать леди Уиндэм письмо от Рида.

Пятница, 14 июня, 1816 год

59

Удача на моей стороне: тетя Кальпурния предпочитает остаться дома, так как в воздухе летает пыльца, которая вызвала у нее пренеприятную аллергию, а мужчины планируют днем порыбачить на озере.

Ночью я изо всех сил пыталась заснуть: я уже привыкла к объятиям Рида и убаюкивающему стуку его сердца.

Более того, я не могла не думать снова и снова, что он родился и вырос здесь, в этих стенах, где произошла трагедия с его отцом.

И не могла не думать о леди Джорджии, в чьих глазах читается печаль. Какой величественной красотой она, должно быть, обладала в молодости, и как брак с чудовищем измучил ее, а боль разлуки с сыном заставила отдалиться от остального мира… Так я и прокрутилась в постели до рассвета.

Все утро я провела с Чарльзом и Арчи, осматривая дом – таким он оказался большим, а за обедом мне даже пришлось снять туфли под столом, потому что разболелись ноги.

На мое «Я немного запыхалась» Чарльз ответил «Вы привыкнете», что вызвало улыбки и понимающие взгляды всех родственников.

В три часа, поднявшись из-за стола после слишком обильного обеда, к которому я тем не менее почти не притронулась, я следую за леди Джорджией – так она велела себя называть, не «леди Резерфорд» и не «герцогиня». Мы идем на ее ферму, и письмо Рида оттягивает карман, точно камень.

– Вам двадцать один год и это ваш первый сезон, верно, Ребекка?

– Все верно, – подтверждаю я.

– Я тоже вышла замуж через несколько месяцев после дебюта. У меня были десятки поклонников, но среди них только один герцог.

– Я еще не помолвлена.

– Давайте оставим скрытность. Мой сын никогда не знакомил меня с юными леди, а тем более со всей их семьей. Раз вы здесь, то по одной-единственной причине.

– Чарльз сказал, что вы должны присмотреться ко мне, подойду ли я… на роль, – отвечаю я, идя рядом с ней.

– На роль? – озадаченно переспрашивает она.

– На роль герцогини.

Леди Джорджия смеется, прикрыв глаза, точно как Рид.

– Как будто я бы стала завидовать! Поверьте мне, Ребекка, никто больше меня не хочет так сильно передать эти заботы новому поколению. Многие титулованные свекрови, включая мою, заставляют невесток хорошенько постараться, чтобы заслужить хотя бы малейшее признание в доме, так как они не желают отказываться от своей власти, престижа и авторитета. Однако оттого, что мой сын решил жениться, я испытываю лишь облегчение.

– Думаю, любая девушка хотела бы услышать эти слова.

– Но не вы?

– Я… – Если бы речь шла не о Чарльзе, а о Риде…

– Как только Чарльз женится и войдет в двери Уиндэм-холла с новой герцогиней, я уйду оттуда.

За углом, куда сворачивает тропинка, открывается самое восхитительное зрелище, которое я когда-либо видела.

Небольшой каменный домик, увитый цепкими лозами красного плюща, рядом ручей, питающий озеро поместья, и мельница на нем.

– Это бесподобно! – затаив дыхание, говорю я.

Мы обходим коттедж, с другой стороны которого стоит ограда, соединенная со скотным двором.

– Держите, – говорит она, сняв с гвоздя и протягивая мне соломенную шляпку и фартук. Затем заходит в хлев и выходит с двумя корзинами: в одной полно желтых комочков, в другом – белых. – Цыплята и кролики, – сообщает она.

Мы сидим рядом на бревне, и она высыпает мне на фартук семечки, а себе – немного сена.

– Время обеда.

Я беру комочек желтого пуха и кладу его себе на колени, чтобы он мог поклевать.

– Вы намерены отказаться от обязанностей хозяйки поместья?

– Много лет назад я принесла самую большую жертву, которую могут потребовать от женщины; и по сравнению с ней устраивать балы – мелочи, – вздыхает она, гладя крольчонка.

– Вы говорите о своем муже? – спрашиваю я и, когда она бросает на меня взгляд из-под ресниц, понимаю, что вышло слишком прямо.

– Что вы имеете в виду?

– Вот. – Опустив руку в карман платья, я достаю письмо. – Мне поручили передать вам это.

– Кто? – Она смотрит на меня с опаской.

– Я бы ответила, но не знаю, поверите вы мне или нет, возможно, вам лучше самой его прочитать.

Она берет письмо, вскрывает, ломая безликую печать, и уже после прочтения первых строк лист начинает дрожать в ее руках, а на глазах выступают слезы.

– Откуда оно у тебя? – Ее голос и отношение ко мне изменились.

– Он живет в доме рядом со мной, в Лондоне. – Не нужно объяснять, кто «он», леди Джорджия уже поняла.

Она тяжело дышит, по щекам ее катятся крупные слезы.

Я молча смотрю на нее, пока она читает письмо, плотно исписанное почерком Рида, и это время кажется вечностью.

– Он жив, – шепчет она, прижимая письмо к груди. – Мой Ридлан жив.

– И он чудесный человек, – добавляю я.

Она смотрит на меня:

– Ты читала?

– Нет. Рид дал мне запечатанное письмо, я его не открывала.

– Я ничего не знала о нем восемнадцать лет, и не проходило ни дня, чтобы я не спрашивала себя, где он и жив ли он еще, каждое утро я просыпалась с этим вопросом. – Она сжимает мою руку так сильно, что становится больно. – Таково было соглашение: после того, что произошло с моим мужем, Ридлан должен был заплатить за последствия своей жизнью или свободой – или же навсегда разорвать все связи с нашей семьей. В тот день за ним пришел командир флота, я поцеловала Ридлана в лоб, а он сказал мне на прощание: «Я люблю тебя, мама». И его увезли в Портсмут. Это мое последнее воспоминание.

– Рид рассказал мне, что произошло, что делал ваш муж и как Чарльз решил не вмешиваться.

– Я одинаково люблю своих детей, я бы никогда не смогла выбрать кого-то одного из них, но всегда знала, у кого больше сердце… и у кого больше ума. – Она качает головой, все еще не веря. – Чарльз не такой невоздержанный, как его отец, у него нет такого сильного пристрастия к азартным играм и безрассудным ставкам, но его разум нельзя назвать гибким. Ридлан всегда мыслил не так, как все, он выходил за границы установленных рамок. Ридлан… – Каждый раз, когда она произносит его имя, голос у нее дрожит. – Без него я жива лишь наполовину.

– Если вы захотите, мы найдем способ устроить вам встречу. Он бы очень этого хотел, и я готова помогать, надо только договориться, где и когда…

– Что ты здесь делаешь, Ребекка? – Леди Джорджия серьезно смотрит на меня.

– Простите?

– Судя по тому, что пишет Рид, ты значишь для него гораздо больше, чем просто посланница.

Я сглатываю с виноватым видом.

– Я влюблена в Рида, – признаюсь я. – Но по статусу мы не равны…

– Конечно, ты дочь маркиза Леннокса, девушка, которую мечтают взять в жены все холостяки Лондона, и я удивлена, что ты не получила предложения от принца какой-нибудь европейской страны или великого герцога. У меня нет причин возражать против вашей с Чарльзом помолвки, но мне интересно, хочешь ли этого ты сама.

– Есть причины, которые важнее того, чего хочу я.

– С Чарльзом ты бы ни в чем не нуждалась, общество будет превозносить вас обоих, но счастливой с ним ты не станешь. – Леди Джорджия гладит зайчика, уснувшего у нее на коленях. – Ваши сердца слишком разные. Прочти. – Она протягивает мне письмо Рида. Быстро проглядываю первую страницу, на которой он кратко описывает свою жизнь во флоте, затем пиратство и получение лицензии капера и рыцарского звания. Он заверяет ее, что здоров и материально обеспечен.

А на второй странице речь уже обо мне.

«…Даже несмотря на все деньги, я не могу купить титулы и почести, чтобы составить достойную партию Ребекке. А это единственное, за что я отдал бы все до последнего гроша.

Я знаю, что Чарльз намерен просить ее руки, и знаю, что Ребекка примет любое решение своей семьи.

Я не могу просить вас помешать их браку, кроме того, Ребекка действительно единственная, кто достоин стать вашей преемницей.

Но если вы благословите этот союз, любите ее, как любил бы ее я, защищайте ее, как я, никогда не позволяйте ее улыбке погаснуть, ведь это улыбка, с которой она обращается ко мне и которую я люблю.

Не позволяйте никому заставлять ее плакать, потому что этими глазами она смотрит на меня, и в них я теряюсь.

Всю любовь, которую вы испытываете ко мне, перенесите на Ребекку, так, как никогда не смогу сделать я.

Если она не выйдет замуж за Чарльза, то выйдет за кого-то другого, но у нее не будет вас, а мысль о ней в чужом для нее доме приводит меня в ужас. Моей единственной радостью будет знать, что две женщины моей жизни вместе и близки.

Я вверяю вам то, что стало мне дороже всего на свете, даже если Ребекка никогда не станет по-настоящему моей.

Ридлан».

– Я не стану вызывать гнев своего сына Чарльза, если только ты не попросишь об этом, Ребекка, – подводит итог леди Джорджия. – У тебя будет возможность еще раз все обдумать.

60

Остаток дня я провожу с Чарльзом, который везет меня и Арчи на прогулку по парку.

Мы навещаем конюшни, где нам расхваливают родословную каждой лошади вплоть до прапрадедов.

Чай подают в беседке, установленной перед парком с фонтанами, и это возможность немного отдохнуть и прийти в себя.

Уиндэм-холл – поместье, в котором я столько раз мечтала оказаться, читая романы.

Но есть одно «но».

Чтобы жить в нем, я должна выйти замуж за Чарльза Резерфорда.

В конце концов, говорю себе я, даже в жизни в будущем сколько раз приходится идти на компромиссы?

Работать на работе, которая не нравится, но приносит деньги.

Или жить в доме, который не соответствует ни твоим желаниям, ни потребностям, потому что все остальное не по карману.

Быть с тем, кто не очень нравится, потому что тот, кого хотелось бы видеть рядом, не отвечает взаимностью.

Отказываться от свободного времени ради достижения все более высоких профессиональных целей.

Отказываться от привязанностей.

Разница небольшая. Выйти замуж за Чарльза Резерфорда – все же лучше, чем любой мой другой вариант в будущем, и если я не могу быть с Ридом открыто, то почему бы не стать женой Чарльза?

Может, мне стоит дать ему шанс, попытаться увидеть его достоинства, а не сосредотачиваться на недостатках, постоянно сравнивая его с Ридом.

Но вместо того, чтобы проясниться, мысли в голове запутываются еще сильнее, и я теряю нить размышлений.

Я уже не знаю, чего хочу, что правильно, а что нет.

– Что? – переспрашиваю я, поняв, что все смотрят на меня.

– Мы хотели узнать, не желаешь ли ты посетить дом герцога на Гросвенор-сквер, когда мы вернемся в город, – повторяет мой кузен, помешивая чай.

– Почему бы и нет? – коротко отвечаю я.

– Знаете, Ребекка, вот уже почти двадцать лет моя мать не показывалась там, и у нее нет никакого желания возвращаться, – добавляет Чарльз. – А я считаю, что необходим женский взгляд. Возможно, у вас есть какие-то особые пожелания, а я бы хотел, чтобы вы чувствовали себя как дома.

– Но это не мой дом, – уточняю я.

– Пока нет, – возражает он. – Но вы уже должны считать его таковым.

Крошка от тартинки с джемом из лесных ягод попадает мне не в то горло, и я кашляю. Мы уже дошли до этого момента?

– На данном этапе я ограничусь просто визитом вежливости, – помедлив, отвечаю я.

Тетя выручает меня, начав рассказывать, как она занималась переобустройством дома на Чарльз-стрит вскоре после свадьбы, а меня больше беспокоит застрявшая косточка ежевики между зубов, чем ее слова.

Как же мне хочется достать из сумочки зубную нить!

Косточка уже так меня раздражает, что я встаю под предлогом размять ноги – как будто я мало сегодня гуляла – и прячусь за одной из льняных занавесей у беседки, чтобы выковырять это проклятое семечко.

Пока я доставала нить из сумочки, меня отвлек голос Арчи, который издает странное «Эй!», не очень присущее джентльмену. Он выходит из беседки и указывает пальцем в небо.

Я прослеживаю взглядом направление и вижу небольшое красное пятнышко в сиренево-синем вечернем небе.

Мы все молча смотрим на него несколько минут.

– Кажется, оно все увеличивается, – замечает Чарльз.

И это действительно так. Чем ближе подлетает пятнышко, тем больше становится похожим на шар. А под шаром висит корзина.

Это монгольфьер.

61

Воздушный шар приближается и снижается, будто его пунктом назначения был именно парк поместья.

Он медленно опускается, спокойно паря в воздухе, прямо у начала аллеи фонтанов.

Арчи, Чарльз и я, которая все еще сжимает в руках катушку зубной нити, быстро подходим к нему.

В корзине стоит Рид, и, только увидев меня, он открывает дверцу.

– Ты прилетел сюда! – изумленно восклицаю я.

– Ты вчера не смогла прийти на запуск воздушных шаров в Гайд-парке, поэтому я привел его к тебе сюда, – отвечает он так, как будто это обычное дело.

– Ты, – с досадой фыркает Чарльз.

– Именно я, да. – Потом смотрит на меня с торжествующей улыбкой: – Видишь, Ребекка? Я же говорил, что найду способ.

Чарльз деревенеет от гнева.

– Какого дьявола ты собираешься делать?

– Превзойти ее ожидания. И до такой степени, что ни ты, ни кто-либо другой никогда не сможет им соответствовать. – Потом он смотрит на меня с уже привычной плутовской улыбкой и протягивает мне руку: – Идем?

Летать. Я никогда не поднималась над землей. Я нерешительно смотрю на Рида и его протянутую руку.

– Ты явился сюда за Ребеккой? – рычит Чарльз.

– Определенно не на чай.

Чарльз пристально смотрит на меня:

– Ребекка, вы же не хотите поставить свою семью в неудобное положение.

– Какое неудобное положение? – спрашивает Арчи к моему искреннему удивлению. Я смотрю на кузена, который незаметно кивает мне, потом на Рида, который все еще с улыбкой протягивает мне руку.

Я могу остаться в безопасности на земле с человеком, который мне не нравится, или бороться со своим страхом и подняться на воздушном шаре с мужчиной, которого люблю.

Но что я делала все это время, если не боролась со своими страхами? Мужество, возможно, не означает отсутствие страха: можно трястись от ужаса, но все равно смотреть в глаза тому, что тебя пугает.

Быстрым шагом я дохожу до корзины монгольфьера и приподнимаю юбку платья, готовясь шагнуть внутрь.

– Ты не посмеешь забрать ее отсюда! – сквозь зубы цедит Чарльз.

– Забрать? Ты упускаешь одну деталь, Чарльз: я не похищал Ребекку, она пришла по своей воле. И если ты хочешь жениться на ней, тебе придется считаться с ее волей, – парирует Рид, подавая горячий воздух в шар, который начинает раздуваться.

– Ты не сможешь оставаться в небе вечно: когда твои ноги вновь коснутся земли, ты за это поплатишься, – угрожает Чарльз, монгольфьер тем временем уже поднимается в воздух. – Где егеря, которые должны охранять границы поместья?! – гневно рявкает он.

– Видишь ли, Чарльз, в этом твоя проблема: ты мыслишь слишком горизонтально. Ты останавливаешься перед воротами, а я придумываю, как их преодолеть, – полным удовлетворения голосом замечает Рид. – Там, где ты видишь потолок, я вижу возможность.

Когда мы набираем высоту, к Чарльзу и Арчи подходят две маленькие фигурки: тетя Кальпурния и леди Джорджия.

– Ридлан! – кричит она изо всех сил.

При виде сына глаза герцогини наполняются слезами.

– Мама! – И я уже боюсь, что он сейчас прыгнет вниз.

Но он остается на месте. Они смотрят друг на друга неподвижно, молча, а мы поднимаемся все выше, пока она не становится точечкой.

Сколько всего можно сказать молча, просто глядя друг другу в глаза?

Не знаю, но они говорят о всех восемнадцати годах, прожитых без объятий друг друга.

Она смотрит на мужчину, но видит своего ребенка.

Он смотрит на женщину, которую измучило одиночество, но видит свою прекрасную молодую мать.

Слеза скатывается по его щеке и падает вниз, к матери.

Мы проплываем в воздухе над сельской местностью, простирающейся вокруг Лондона, которую я много раз видела на спутниковых фотографиях карт «Гугл», когда мне приходилось искать тот или иной маршрут, и я понимаю, что никаких географических отметок мне не найти: ни сети магистралей, ни железных дорог, никаких промышленных центров или электросети с опорами линии передач… и аэропорта Хитроу тоже нет.

Несмотря на это, я восхищаюсь красотой пейзажа, обласканного мягкими лучами заката, которые окутывают зеленые равнины и леса.

Рид, который стоит рядом, крепко обняв меня, не отходит ни на шаг с тех пор, как мы взлетели.

– Я скучал по тебе. Вчера вечером я выглянул из окна своего кабинета, увидел темные окна твоей комнаты и почувствовал, что задыхаюсь, – говорит Рид, уткнувшись лицом в мои волосы.

– Как тебе удается всегда добиваться успеха во всем, чего ты хочешь?

– Годы тренировок. Достаточно однажды потерять все, что у тебя есть, и тогда каждую секунду своей жизни ты будешь следить, чтобы больше ничего не ускользнуло из рук. – Наши пальцы переплетаются. – Что у тебя тут? – спрашивает он, удивленно раскрыв мою ладонь.

– Ох. – Зубная нить! – Прости, у меня застряло в зубах это отвратительное семечко ежевики. – Отрываю кусок нити и быстро провожу между передними зубами, а потом убираю катушку обратно в сумочку. – Немного терпения, в эпоху, когда понятия «стоматология» еще не существует, я не могу позволить себе гингивит.

Он смеется, целуя меня в шею.

– Я умираю внутри, представляя тебя замужем за моим братом.

– Но я еще не замужем, не думай об этом.

– Я мог бы направить воздушный шар в Дувр, а оттуда на свой корабль, который привезет нас в Гибралтар. Нас никто не найдет.

– Как видишь, я не сопротивляюсь.

– Если ты меня не остановишь, я действительно это сделаю.

– Твоя мама дала мне прочитать письмо, которое ты ей написал. Ты любишь меня так сильно, что готов от меня отказаться?

– Я люблю тебя так сильно, что всегда остановлюсь там, где начинается твоя воля, какой бы она ни была, даже если причины у нее ошибочны.

– Будь я вольна выбирать, я бы всегда выбирала тебя.

– Сегодня ты выбрала меня, так давай насладимся этим в полной мере.

Я встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его, и как только мои губы касаются его, я понимаю, как сильно скучала по нему.

– У тебя вкус варенья, – шепчет он мне в губы.

– Тебе нравится?

– Я бы тебя съел.

Я медленно поворачиваюсь в его объятиях. Наши поцелуи легкие, страстные, ностальгические, нежные – все возможные виды поцелуев; солнце лениво опускается, а розовое небо уступает место глубоким цветам сумерек.

Пока не стало совсем темно, Рид предлагает приземлиться, чтобы не заблудиться, и мы опускаемся на поле недалеко от Ричмонда-на-Темзе, небольшой деревушки в излучине реки.

– У нас есть выбор, – произносит Рид, когда после нескольких минут ходьбы мы подходим к гостинице. – Нанять экипаж и вернуться в Лондон или остаться здесь на ночь и вернуться утром.

– Я не хочу возвращаться в Лондон, – отвечаю я. – Не сейчас.

– В таком случае решено: остаемся, – объявляет он и, обогнав меня на несколько шагов, открывает передо мной дверь гостиницы «Кони и кареты».

Я вхожу следом за ним в коттедж, и запах жареного мяса и картофеля возбуждает аппетит. Нас встречает женщина с завязанными под шляпку волосами и с подносом с кружками темного пива.

– Только не говорите, что вам нужна комната! – восклицает она, вытаращив глаза.

– У вас все занято? – осторожно спрашивает Рид, глядя на прилегающий зал, откуда доносится оживленная беседа ужинающих гостей.

– Мы посередине между Аскотом и Лондоном, те, кто пришел смотреть скачки, остановились у нас на ночь. У меня даже походной кровати не найдется, не говоря уже о комнате!

– Вы не подскажете, где можно найти жилье в Ричмонде? – спрашиваю я.

– Во всей деревне нет ни одной таверны, гостиницы или постоялого двора, где осталось бы местечко. Накормить горячим мы можем всех, а вот устроить на ночлег… Я уже отказала тем, кто приходил до вас.

Рид лезет во внутренний карман сюртука и достает пригоршню монет.

– А те, кому вы отказали, платили золотом?

Женщина чуть не роняет поднос с пивом.

– Золотом?!

– Этого достаточно, чтобы провести ночь в тепле и безопасности? – спрашивает он, позвякивая монетами.

– За эту сумму вы могли бы снять всю гостиницу, будь она свободна, – лепечет она. – Давайте сделаем так, я отдам вам свою комнату. Она самая большая и красивая во всем доме, там даже гардероб есть. – Женщина ставить поднос, достает из кармана фартука ключ и делает знак молоденькой девушке: – Бесси, эти господа – наши особые гости: пойди в мою комнату, разожги огонь, постели лучшие простыни и достань самые мягкие подушки, принеси им чистые полотенца, фрукты, хлеб и сыр. – Потом она обращается к нам: – Могу ли я предложить вам наше знаменитое жаркое с яблоками? Лучшее в Ричмонде!

– Благодарю, что нашли решение, – отвечает Рид.

Хозяйка гостиницы встает за стойку у входа и открывает большую книгу:

– Кого мне записать в список гостей?

– Мистер Ридлан Нокс, – отвечает он, – и…

– Его жена, – добавляю я. – Ребекка Нокс.

– Вы так молоды, недавно поженились, верно? – кудахчет она. – В моей комнате только одна кровать, я уже много лет вдова. Многие женатые пары предпочитают отдельные кровати, но вы, думаю, не откажетесь от общей.

62

– Лучшего жаркого я в жизни не ела! – удовлетворенно замечаю я, вытирая соус кусочком хлеба. А когда моя тарелка уже блестит, Рид дает мне и свою.

Ужин нам подали в комнату, чтобы не пришлось сидеть в общем зале.

– Мой брат морил тебя голодом? – удивленно спрашивает он.

– Нет, из-за всей этой ситуации у меня пропал аппетит. – Я перекладываю тарелки и приборы на тележку, а Рид берет с нее кувшин с сидром.

Наливает мне стакан, и сладкая пряная жидкость согревает меня изнутри.

– То, что в моем обществе аппетит к тебе вернулся, я считаю хорошим знаком.

– Знаешь, когда мы только познакомились, у тебя была необыкновенная способность вызывать у меня ощущение неловкости даже не раскрывая рта. Теперь все наоборот.

– Смущать тебя было одним из моих любимых занятий. То, что ты справилась со своей скованностью, лишило меня части веселья, – отвечает он, откусывая виноградинку с грозди.

– Надеюсь все же развлечь тебя другими способами, – намекаю я. – Но обрати внимание на положительную сторону: будь мне с тобой некомфортно, сегодня вечером я бы попросила тебя спать на ковре, а сама бы забралась в кровать полностью одетой.

– А вместо этого?..

Я поднимаюсь со своего места и сажусь к нему на колени.

– Вместо этого, так как переодеваться на ночь нам не во что, я не вижу другого выхода, кроме как спать без одежды.

Рид проводит пальцем по краю моего декольте.

– Я приложу все усилия, – хрипло бормочет он.

– Да, это будет большое, – я слегка покачиваю бедрами, прижимаясь к нему, – самопожертвование.

– Думаю, ты бы предпочла две раздельные комнаты, – поддразнивает он, приподнимая подол моего платья и пробираясь под него рукой.

– Конечно, будь у меня выбор, я бы никогда не делила с тобой постель, еще бы, такой риск – вдруг ты меня коснешься. – Я прячу смешок, уткнувшись в его шею.

– Потому что тебе вообще не нравится, что я к тебе прикасаюсь, верно?

– Нисколечки, – подтверждаю я, чувствуя, как его рука скользит вверх по моей ноге.

– М-м-м, сейчас и выясним, нравится тебе или нет.

Указательным пальцем он легко рисует круги на горячей коже моих бедер, и я их раздвигаю, чтобы ему было удобнее. То, что барышни эпохи Регентства не носят нижнего белья, значительно облегчает ему задачу.

С моих губ срывается тихое «Ах», когда он обнаруживает, что я уже возбуждена.

– Кажется, я тебе нравлюсь, Ребекка.

– Быть может, немного.

– Немного? – переспрашивает он, и его ласки становятся все настойчивее, а в нижней части моего живота сгущается жидкий огонь.

– Совсем немного, – выдыхаю я.

Он поднимает меня, пересаживает на край стола, собирая платье шелковым облаком вокруг моих бедер, а потом кладет руки мне на колени, раскрывая их.

– Возможно, эти прикосновения понравятся тебе больше. – Рид склоняется надо мной, щекоча дыханием. – Не знаю, известно ли тебе, но я люблю вкусно поесть и никогда не встаю из-за стола без десерта.

Я поднимаю левую ногу ему на плечо, притягивая его еще ближе.

– Угощайся.

Он опускается на меня, лаская мое тело с почтением и рвением, балансирующим между причастием и богохульством. Он смотрит на меня так, будто ему явился святой, но его язык влечет меня в худший круг ада.

Рид стоит на коленях, но я полностью в его власти.

Каждое его движение отнимает у меня силы, и я хватаюсь за скатерть все сильнее по мере приближения к пику.

Но он сдерживается, замедляется и смотрит на меня, качая головой:

– Не сейчас.

– Что?! – пораженно восклицаю я.

– Судя по тому, что, как ты говоришь, я тебя не очень удовлетворяю, думаю, сегодня вечером тебе придется меня… умолять.

Он подхватывает меня на руки и укладывает на постель, после чего на пол летит сначала моя одежда, а за ней и его.

Я перехватываю контроль, позволяя ему испытать ту нежную пытку, которую он приготовил для меня, следя за его стонами удовольствия.

Когда я чувствую губами его возрастающее напряжение, то делаю то же, что и он только что, и его разочарованный взгляд меня веселит.

– Ты не оставил мне другого выбора, любезность в обмен на любезность, – говорю я.

– Если хочешь устроить из этого соревнование, чтобы узнать, кто первым будет молить о пощаде, то знай, что ты проиграешь. – Угроза звучит ласково, он сжимает меня в объятиях и ловит мои губы своими.

Меня пробирает дрожь от его прикосновений, я покачиваюсь верхом на нем, а он поддерживает меня рукой под ягодицы, и мое возбуждение соприкасается с его, скользя, соединяясь.

Я опускаюсь на него под властью гравитации, утоляя свою жажду, необходимость чувствовать его еще сильнее, еще больше. Мне достаточно было бы опуститься еще немного…

– Рид. – Я беру его лицо в ладони.

– Сдаешься?

Без сомнений.

– Я хочу быть твоей, во всех возможных смыслах. Я хочу заняться с тобой любовью, прямо сейчас.

Он смотрит мне в глаза, будто может в них прочитать все мои мысли.

– Не проси меня об этом, если не уверена.

– А я не прошу. – Я убираю прядь волос с его лба и прижимаюсь к нему. – Сегодня мы муж и жена, и я хочу сделать все, что положено мужу и жене.

Он перекатывается на кровати вместе со мной, нависая сверху.

– Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу, но у меня нет с собой «парижских перчаток».

– У меня есть мои! – восклицаю я. Тянусь за сумочкой на столике, достаю серебристую ленту презервативов из набора первой помощи и отрываю один. – Но я никогда их прежде не использовала и не знаю, как их надевать. То есть знаю, но только теоретически, на практике все может оказаться не так легко…

Рид снова тянет меня к себе и прерывает поцелуем, ложась на меня сверху, а потом устраиваясь между моими ногами.

– Готов поспорить, что ты сможешь, – шепчет он. – Надевай.

Дрожащими пальцами я разрываю пакетик и достаю скользкий плоский диск из латекса.

– Разве его не нужно надувать, чтобы проверить, нет ли дырок? – с любопытством спрашивает Рид.

– Нет, наоборот. Его надевают прямо так, не разворачивая заранее, – говорю я, притворяясь экспертом. – Судя по обучению на «Ютьюбе».

– Не стану спрашивать, что такое «Ютьюб». – Он ласково касается моей щеки указательным пальцем. – Но ты так очаровательна, когда говоришь о вещах, о которых я понятия не имею.

– Что ж, начинаю, – говорю я скорее себе, чем ему.

Мысленно я повторяю в голове действия, чтобы не ошибиться, и будто слышу голос Мэй: «Ты тренировалась на огурце, как я тебе говорила?»

– Тебе смешно? – растерянно уточняет Рид.

– Вовсе нет, просто… моя подруга – та, что мне их подарила, – предложила попробовать сначала на огурце. Не знаю, зачем я тебе это рассказываю, это так глупо…

– Ты действительно тренировалась на огурце?

– Нет, то есть я его купила, а потом он лежал-лежал и заплесневел…

– Ребекка, не волнуйся, давай вместе. – Рид берет меня за руку и направляет мои движения, придавая им уверенности, которой мне не хватает: сначала надевая презерватив на кончик, а потом разворачивая по всей длине.

Он снова укладывает меня на постель и ласкает пальцами, готовя.

– Ты действительно уверена?

– Никогда не была более уверена.

– Ты можешь попросить меня остановиться в любой момент, и я остановлюсь.

Я отвечаю ему поцелуем, а он медленно входит в меня, нежно, но решительно, преодолевая физическое сопротивление. Когда я напрягаюсь от легкой боли, вызванной проникновением, он отстраняется, но неприятные ощущения уже исчезли.

И это все? И вот это я искала в интернете, с вопросом «Насколько может быть болезненным первый раз по шкале от одного до десяти»?

– Поговори со мной, – шепчет он. – Скажи, чего ты хочешь, Ребекка.

– Останься, – выдыхаю я, привыкая к нему. – Я хочу тебя чувствовать.

Первый толчок вызывает странные ощущения, но каждый следующий превращает первое чувство дискомфорта в боль, да, но смешанную с удовольствием, и мне хочется ощущать это снова и снова.

Я скрещиваю ноги у него на бедрах и следую за ним во все ускоряющемся ритме.

– Ты идеальна, – шепчет он, оставляя след из поцелуев на моей коже. – Идеальна.

Мое тяжелое дыхание превращается в судорожные вдохи, будто я бегу, стараясь кого-то догнать.

Каждый толчок Рида вызывает во мне удивление, даже потрясение этим новым способом чувствовать.

– Рид. – Мой голос звучит умоляюще.

– Хочешь, чтобы я остановился? – спрашивает он.

– Нет, о боже, не сейчас.

Он опускает голову мне в шею, заглушая смешок, и проникает в меня еще глубже. Я не знаю, чего он касается, но меня будто бьет электрическим разрядом с головы до ног.

Прижавшись к нему, я пускаюсь в этот отчаянный бег, хватаясь за его плечи, губами пытаясь поймать его дыхание, потому что одна я уже больше не могу вдохнуть.

– Ребекка, давай, сейчас, вместе со мной.

Оргазм, который не дал испытать мне Рид раньше, возвращается с еще большей силой, унося меня в водоворот чувств, вызывая дрожь и лишая дыхания.

Рид не отстает от меня, и его возглас секундой позже звучит скорее как крик облегчения, чем экстаза, будто он сдерживал себя изо всех сил.

Он падает на меня, касаясь разгоряченной кожи и опустив голову мне на грудь, поднимаясь и опускаясь вместе с моим тяжелым дыханием.

– Не думаю, что хватит одного раза, – фыркает он. – Не знаю, захочется ли мне вообще когда-нибудь отпустить тебя.

– И почему мы не делали этого раньше? – вслух восклицаю я.

– Ну, я был готов, если ты это имеешь в виду, – усмехается он и поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. – Но я считаю, что, если бы мы не подождали, было бы не так чудесно.

Он осторожно отодвигается от меня, а затем показывает кончики пальцев правой руки, теперь покрытые ржаво-красной патиной.

– Боюсь, теперь твоя репутация скомпрометирована.

– Я и прежде не сомневалась, но теперь могу подтвердить: стоило скомпрометировать ее именно с тобой.

– И что ты расскажешь завтра своей семье? – спрашивает он, ложась на бок.

– Не знаю, но думать об этом сейчас не хочу. Едва ли они могли не понять, что произошло. – Я досадливо вздыхаю от одной лишь мысли о предстоящей беседе. – А что касается бесчестия, то знай, что в Аскоте регент по моей подсказке поставил на победившую лошадь, так что я получила место для всей семьи за его столом на балу в среду в «Олмаке».

– Нам запретят встречаться.

– А когда это было для тебя проблемой? Ты прилетел из Лондона на воздушном шаре, только чтобы увидеть меня! Кстати, как, черт побери, ты раздобыл воздушный шар? – с любопытством спрашиваю я.

– Пошел в Гайд-парк и спросил, сколько стоит аренда на день. Если ты ожидала чего-то более авантюрного или поэтичного, мне жаль тебя разочаровывать – но за деньги можно купить практически все на свете.

– Разочаровывать? Да во всем мире нет никого, кто мог бы с тобой соперничать. И, к твоему сведению, ты и так поднял мои ожидания достаточно высоко.

Рид указательным пальцем прослеживает отблески от огня в камине на моей коже.

– Я не соглашаюсь на «достаточно», и ты не должна.

Я переплетаю свои пальцы с его, опуская его руку ниже.

– Ну, раз моя репутация уже потеряна, не понимаю, зачем нам останавливаться на одном разе.

– Ты чувствуешь, что уже… готова? – удивленно приподнимает бровь Рид. – Не лучше ли подождать до завтрашнего утра?

– Не собираюсь терять ни секунды этой ночи. – Я поднимаюсь и сажусь на него верхом. – Ридлан Нокс, ты бы уже должен был понять, что, когда я что-то задумала, меня не переубедить.

Суббота, 15 июня, 1816 год

63

– Я не хочу уходить.

– Из кровати или из комнаты?

– Отсюда.

Но хоть я и делаю все, чтобы остаться там как можно дольше, в конце концов мы заставляем себя одеться и спуститься на завтрак.

Рид просит заложить экипаж, и, когда мы уезжаем, хозяйка прощается с нами:

– До свидания, мистер и миссис Нокс! – И эта фраза грызет меня изнутри.

В экипаже я кладу голову ему на плечо и смотрю в окно, на английские поля, придавленные тяжелым серым небом, которое обещает устроить вселенский потоп. Рид держит меня за руки.

– Я решила остаться в тысяча восемьсот шестнадцатом году, навсегда. И выйти замуж за Чарльза, – тихо говорю я, будто не хочу слышать собственные слова. – Арчи защитит мои интересы, сделает так, что, несмотря на брак с твоим братом, я смогу наслаждаться свободой, насколько это возможно, лишь сохраняя видимость брака. Мне просто нужно подарить ему наследника.

– Мои поздравления, – язвительно замечает он.

– Из всех возможных женихов он кажется наименее плохим, – вздыхаю я. – Но Арчи знает, что я люблю тебя, и если ты этого захочешь, пусть и не на людях, но я буду твоей навсегда.

Рид недовольно фыркает:

– Не то чтобы я считал, что у нас есть шанс, но я никогда не планировал оставаться в Лондоне. Я всегда знал, что уеду снова.

– И твои планы не могут измениться?

– Если бы я знал, что там меня ждешь ты, я бы мог вернуться. Но не знаю, как часто смогу приезжать, это зависит от того, где я буду и куда направит меня регент. Сейчас наблюдается движение кораблей у восточного побережья Америки, мы не сможем видеться месяцами.

– Ты не остался бы даже ради меня?

– Остаться ради чего? Чтобы прятаться, когда ты появляешься под руку с Чарльзом? Наблюдать, как ты растишь его сына? Ждать, пока поблизости не окажется любопытных глаз, чтобы коснуться тебя?

– В моих мыслях все выглядело не так плохо, – признаюсь я. – Но если я решила не возвращаться в будущее, то только потому, что там нет тебя.

– Потому что там нет меня или потому что там нет ничего, что могло бы побудить тебя вернуться?

Вопрос Рида звучит безжалостно.

– Ты сомневаешься в моих чувствах? – Я сажусь ровно и поворачиваюсь посмотреть на него.

– Нет, но, когда ты рассказывала о своей жизни, у тебя не горели глаза. Ты говоришь, что я лучше, чем твое будущее, но что, если в твоем будущем просто нет ничего, что было бы тебе важно? В таком случае совсем легко отказаться – что-то лучше, чем ничего.

– Почему ты сейчас так жесток со мной, Рид?

– Потому что эта ночь была прекрасна, но мы оба знаем, что это был побег от реальности. И, как я тебе говорил, я всегда буду уважать твою волю, вот только я хочу тебя, нас – а ты предлагаешь мне лишь крохи. А ждать, пока они упадут со стола, я не стану.

– Но мне тоже приходится довольствоваться крохами, потому что у меня нет выбора, – защищаюсь я. – Потому что у Арчи нет выбора, а я не буду просто ждать и смотреть, как некомпетентный врач убивает его, как и Беннета.

Рид прижимает меня к себе, молча, но с такой силой, что рискует сломать мне ребра, и не отпускает, пока мы не въезжаем в Лондон, теперь мелькающий за опущенными окнами экипажа.

– Впервые в жизни я жалею о том, кто я есть, – с грустью в голосе говорит Рид. – И впервые в жизни завидую своему брату.

Следом за Ридом я вхожу в его дом, где нас встречает Сунь-И, такая же гостеприимная, как и всегда.

– Вы оба, мыться! – решительно велит она.

– Наконец вы вернулись! – приветствует нас Азмаль, так поспешно сбегающий с лестницы, что рискует свернуть себе шею, босиком, в расстегнутой и незаправленной рубашке.

– Ты так скучал по мне, что даже не удосужился одеться, а сразу бросился встречать? – подкалывает его Рид. – Аз, ты становишься слишком сентиментальным.

– На самом деле не видеть тебя целые сутки было приятным отвлечением, но вчера сообщили серьезные новости, которые тебе тоже нужно знать.

– Какие новости? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Судья вынес Бенджамину Харлоу смертный приговор. Его повесят в четверг на рассвете, – мрачно сообщает Азмаль.

– Дьявол, – рычит себе под нос Рид. Он поворачивается ко мне, и выражение лица у него обеспокоенное: – Времени больше нет, нам надо, чтобы Пенни объяснила, что случилось, так мы сможем собрать вместе недостающие кусочки и схватить Максима Дювиля. Сегодня же.

– Это невозможно, – произносит четвертый голос.

Мы с Ридом поднимаем головы к лестнице, на вершине которой стоит Селеста.

– А она что здесь делает? – спрашивает Рид Азмаля.

– Мой муж сейчас в Брайтоне, разбирается с новой собственностью, которую выиграл в карты, – объясняет Селеста. – Я почувствовала себя… одинокой.

– Полагаю, ты ей составил прекрасную компанию, заболтал чуть ли не до смерти, да, Аз? – смеется над ним Рид с озорной улыбкой.

Но Азмаль не обращает на него внимания:

– Пенни нездорова, у нее все еще жар и шок после всего, что ей довелось перенести в Бедламе. Я помогаю ей прийти в себя, но сомневаюсь, что сейчас она способна справиться с таким делом.

– У нас нет выбора. Никто не лишает ее поддержки и помощи, но нам нужно как можно скорее выяснить правду, – настаиваю я. – Или умрет еще один невиновный человек.

64

Я возвращаюсь домой под изумленными взглядами слуг, которые не понимают, что я делаю здесь одна, а ближе к полудню уже возвращаются дядя с тетей и Арчи, и меня ждет разбор полетов и разговор о стыде.

Стыд – слово, которое чаще всего упоминает тетя, почетный оратор, знающий свое дело.

Ей было стыдно за меня и мое поведение.

Мне должно быть стыдно за то, что я унизила хозяина дома.

У Рида стыда нет вообще, и он поставил всех в неловкое положение.

– К счастью, все это произошло за закрытыми дверьми, и никто из нас не такой дурак, чтобы об этом рассказывать. Равно как и герцог не заинтересован в огласке, он не захочет опозориться, обнародовав подобный прискорбный факт.

– Скандал – вовсе не скандал, если все согласны о нем молчать, – с оттенком цинизма замечает Арчи.

– Замолчи, у тебя даже не хватило смелости проявить свою власть! Ты ее опекун, на случай, если ты забыл! – выговаривает ему тетя Кальпурния. – Это не станет скандалом, если…

– Если? – тороплю ее я.

Тетя оглядывается, будто кто-то может нас услышать – хотя она сама дала всем слугам два часа отдыха.

– Если ты не беременна.

– Нет, – решительно заявляю я.

– Нет – потому что не произошло ничего такого, что могло бы привести к подобному риску, или нет, потому что ты так считаешь? – уточняет она.

Своим вопросом она обходным путем пытается выяснить, спала я с Ридом или нет. Я знаю, что мы вели себя как образец благоразумия и внимательности, и даже если минимальная допустимая погрешность существует, я хочу ее исключить:

– Нет, тетя. Я не беременна.

– Потому что будь иначе, пришлось бы принять меры и как можно скорее объявить о твоей помолвке с герцогом и ускорить свадьбу, – объясняет она. – Так что будь откровенна. На карту поставлено имя всей семьи.

– Чарльз все еще хочет жениться на мне? – удивляюсь я. – Его решимость достойна восхищения.

– Он хочет, чтобы его женой стала ты и никто другой. К тому же, судя по всему, ты пользуешься расположением регента, а ни один мужчина не окажется настолько глуп, чтобы отказаться от подобного преимущества, – заключает тетя. – Но прежде он вызовет Ридлана Нокса на дуэль. Посмотри, к чему привела твоя опрометчивость.

– Дуэль? – глупо переспрашиваю я. – Но они же запрещены.

– Завтра утром, на Меловой ферме, – сообщает она. – Герцог сам сегодня уведомит Нокса.

И хотя всю субботу я провожу под присмотром тети Кальпурнии, с наступлением темноты пробираюсь в кабинет Рида, которого нахожу в оружейной комнате вместе с Азмалем, они как раз выбирают оружие.

– Ты принял вызов, – произношу вслух я, наблюдая, как он крутит револьвер на ладони.

– От дуэлей не отказываются, – холодно отвечает он.

– Какой в этом смысл? Я в любом случае выйду за него замуж.

– Это сведение счетов только между нами двумя, и началось оно давно. Мы бы рано или поздно до этого дошли.

– Неужели нет способа остановить это безумие? – настаиваю я. – Если я обручусь с ним прямо завтра?

– Чтобы ты знала, эти твои слова никоим образом не изменят мое решение.

– Я не хочу, чтобы ты… умер. – Перед глазами снова встают воспоминания, как он возвращается раненый, его почти несет Азмаль после похода в жилище Харлоу, и у меня снова перехватывает дыхание.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны, – с сарказмом отвечает он.

– Ты перестанешь огрызаться? Я волнуюсь за тебя, ты собираешься рисковать жизнью из-за безумной мысли об оскорбленной чести ребенка-переростка, который не хочет, чтобы кто-то трогал его игрушки!

Рид разражается смехом:

– Ты правда считаешь, что мой брат затеял эту дуэль, чтобы защитить свою честь? Или потому что ревнует тебя? – Он кладет пистолет в деревянный футляр и передает Азмалю, который выходит, оставляя нас одних. – Ты понимаешь, что это месть за то, что я сделал с нашим отцом? Восемнадцать лет он ждал, чтобы отплатить мне, – не мог же он выстрелить в двенадцатилетнего мальчика, но теперь, когда я взрослый, у него железное алиби.

– Так ты справляешься с прошлым: либо ты убиваешь его, либо оно тебя? – ужасаюсь я.

– У меня довольно хороший прицел, натренированный.

Я подхожу к нему и трясу, но он просто стоит.

– Перестань вести себя так равнодушно! Я умоляю тебя не поддаваться этому сумасшествию, а ты просто меня игнорируешь!

Рид сжимает мои запястья, останавливая мои истерические удары.

– Я игнорирую не тебя, а тот факт, что ты в любом случае, соглашусь я на дуэль или нет, выйдешь за него замуж.

– Но нужен мне ты! – Я делаю вдох, тщательно обдумываю слова, которые собираюсь произнести, осознавая, какие последствия они за собой повлекут. – Завтра утром, на рассвете, мы с тобой сбежим вместе. Мы поедем в Гретна-Грин и поженимся. – Гретна-Грин – Лас-Вегас эпохи Регентства.

– Ты хочешь сбежать со мной?

– Да. Никаких дуэлей, никаких принудительных браков, никакого притворства ради приличий. – Я знаю, что этот выбор поставит мою семью, и особенно Арчи, в затруднительное положение, но не собираюсь быть жертвенным агнцем.

Мы не раскроем дело Эмили, заговор, ничего из этого, но мы тратили себя на все, кроме собственной жизни. Пришло время двигаться дальше и подумать о нас самих.

На прежде бесстрастном лице Рида появляется улыбка.

– Ты выбираешь меня?

– Тебя, сегодня и навсегда. – Наши пальцы крепко переплетаются. – Мне понравилось быть миссис Нокс прошлой ночью, и я хочу быть ею каждую ночь своей жизни.

Рид подхватывает меня под колени, поднимает и несет в свою комнату, где мы вместе падаем на кровать.

– В таком случае пришло время подтвердить наши клятвы.

Не знаю, для всех ли секс такой или он так прекрасен только с Ридом, но чем больше мы им занимаемся, тем больше мне хочется.

Узнай об этом Мэй, она бы аплодировала стоя.

У меня осталось всего два презерватива из тех, что она мне подарила. Но ведь с Ридом у нас уже не случайный секс.

Во сне я чувствую, как Рид поворачивается в постели, поэтому открываю глаза и вижу, что он лежит на боку и смотрит на меня.

– Ты не спишь? – сонно спрашиваю я.

– Смотреть на тебя лучше. Хочу выучить твое лицо до последней черточки.

– У тебя для этого впереди вся жизнь.

– Сегодня ночью ты особенно прекрасна. – Он убирает волосы с моего лица. – А ты засыпай, поспи за меня.

Я снова закрываю глаза, все еще улыбаясь.

Каждую ночь теперь я буду с ним, окутанная его теплом и запахом.

Воскресенье, 16 июня, 1816 год

65

Сплю я глубоко и долго и с трудом просыпаюсь, когда сквозь шторы пробиваются первые лучи солнца.

Нам пора.

Протягиваю руку, чтобы разбудить Рида, но его рядом нет, кровать пуста.

Он дал мне поспать подольше.

В любом случае мы не можем терять времени, поэтому я быстро одеваюсь и спускаюсь вниз, искать его, но вокруг тихо, и меня встречает лишь Сунь-И.

– Где Рид? – спрашиваю я. – Он встал раньше, но меня не разбудил.

Она раздраженно смотрит на меня:

– Он на Меловой ферме, где еще ему быть?

– Меловая ферма? – выдыхаю я. – На дуэли?

– Азмаль – его секундант, они уехали двадцать минут назад.

– Вот дьявол! – восклицаю я.

66

Я изо всех сил стараюсь разбудить Арчи и даже спихиваю его с кровати, чуть не устроив ему сердечный приступ.

– Нам срочно надо на Меловую ферму, немедленно! – приказываю ему я.

– Меловая ферма? – растерянно повторяет он, еще не стряхнув с себя сонное оцепенение.

– Остановить дуэль. И отказаться ты не можешь! Одевайся и идем, может быть, уже поздно!

Он смотрит на меня со смесью жалости и смирения, надевает первую попавшуюся одежду и жестом приглашает следовать за ним в конюшню.

– Поедем верхом, так быстрее.

Мы пересекаем Лондон через рабочие кварталы, там живут те, кто крутится, сводит концы с концами, пока дворяне храпят в своих постелях. Мы направляемся на север, к тому, что в будущем станет оживленным и живописным Камденом, но пока тут только поля.

На месте дуэли секунданты изучают револьверы соперников.

– Ты солгал мне! – гневно кричу я Риду, спрыгивая с лошади. Он никогда и не собирался бежать со мной в Гретна-Грин, просто сделал вид, чтобы я успокоилась.

Но он не обращает на меня внимания. Рид берет пистолет, Чарльз делает то же самое. Они встают спиной друг к другу на линии посередине и начинают отходить в противоположных направлениях.

Я дергаюсь вперед, но Азмаль удерживает меня за руку. Все мои попытки вырваться ни к чему не приводят.

– Рид! Рид! Подойди ко мне!

Никакой реакции, как будто мой голос потерял звук.

В землю с каждой стороны вбиты три столба.

– Что сейчас будет? – спрашиваю я Азмаля, задыхаясь от беспокойства и быстрой скачки.

– Первые два выстрела они сделают со ста шагов. Если никто не попадет, они подойдут ближе, до семидесяти пяти, если победителя все еще не будет, то до пятидесяти, – сухо объясняет он.

– То есть если на пятидесяти шагах после двух выстрелов никто не пострадает, дуэль окончена? – За меня этот вопрос задает беспокойство.

– Нет, на пятидесяти шагах стрелять можно сколько угодно.

Пока один из них не умрет.

Я никогда не чувствовала себя человеком хуже, чем сейчас: я болею за Рида, надеюсь, что Рид победит, надеюсь, что он будет жить, но это означает, что также я подсознательно надеюсь, что Чарльз умрет.

Я ничего к нему не чувствую, не уважаю, он мне даже неприятен, но это не означает, что он заслуживает смерти. Никто не заслуживает смерти, но таковы правила дуэли.

– Джентльмены! – кричит секундант Чарльза. – Зарядить револьверы.

Рид и Чарльз выполняют приказ.

– Джентльмены, поднять револьверы! – Оба направляют оружие друг на друга.

Передо мной сцена ужасающей жестокости. Единственную дуэль в своей жизни я видела в фильме Кубрика «Барри Линдон», нам показывали его в школе, а я потом не спала три дня… и это был всего лишь фильм.

Я задыхаюсь, и мне так страшно, что хочется закрыть глаза.

Рид хороший стрелок, это его профессия. Возможно, все закончится быстро…

Азмаль поднимает руку и резко опускает, дав сигнал к началу.

Грохот выстрелов пронзает воздух. Но Рид даже не задел Чарльза, а вот пуля его брата зацепила рукав левой руки.

Возможно ли это?

– Семьдесят пять шагов! – кричит секундант Чарльза, и дуэлянты сближаются.

Азмаль снова дает сигнал к выстрелу, стрельба сотрясает воздух, и Чарльз все еще невредим. Рид лежит на земле, и мне приходится схватиться за Арчи, чтобы не упасть.

Азмаль подходит к Риду, осматривает, и, к моему облегчению, Рид встает: пуля задела его левое плечо.

– Пятьдесят шагов! – снова кричит секундант. – Перезарядите оружие!

Теперь Рид с Чарльзом стоят действительно очень близко, опытный воин, закаленный годами сражений, не может не попасть. И, к сожалению, Чарльз тоже не может промазать с такого расстояния.

– Почему Рид не может нормально прицелиться? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

– Дело не в том, что он не может, – мрачно, с болью отвечает Азмаль. – Он нарочно не целится.

– Он х-хочет, чтобы его уб-били? – заикаюсь я, не понимая.

– Он не станет убивать своего брата. Рид не убивает просто так, ради развлечения.

Мне на ум приходят слова Рида в тот первый вечер, когда мы вернулись из таверны в Саутворке. Он не убивает из прихоти или просто потому, что умеет.

То, как он сегодня ночью занимался со мной любовью, будто это последняя ночь на свете, а потом, когда он не спал… он уже все решил.

Это не дуэль, это казнь.

Когда Азмаль уже собирается опустить руку, я открываю рот…

– Стойте! – раздается крик, но голос не мой.

Мы поворачиваемся, и из кареты, которая пронеслась на бешеной скорости, выскакивает леди Джорджия, даже не дождавшись остановки, и чуть не падает на землю.

– Стойте!!! – кричит она изо всех сил на бегу, направляясь к дуэлянтам.

Она бросается между Чарльзом и Ридом, на линию огня, и они тут же опускают револьверы.

– Матушка, уйдите с дороги, – рычит Чарльз.

– Я скорее умру, но не стану смотреть, как мои дети убивают друг друга! Сегодня я не собираюсь хоронить свою плоть и кровь, и если хочешь продолжить, то сначала тебе придется выстрелить в меня.

Она в ярости и совсем не похожа на ту спокойную и тихую женщину, которая гладила кроликов на ферме: в покрасневших глазах застыли гневные слезы, волосы растрепаны, как будто она пыталась их вырвать… На нее страшно смотреть.

– Это дело только наше, – продолжает Чарльз. – У меня есть долг чести. Этот негодяй оскорбил меня в собственном доме.

– Если дело в Ребекке, то знай, что я не дам благословения на этот брак, ни сейчас, ни когда-либо! Поэтому дело решено.

– На каком основании вы отказываетесь? Только чтобы закончить дуэль?

– Почему? Ты что, хочешь жениться на женщине, которая выходит за тебя из чувства долга, но любит при этом другого?

– В этом суть дуэли: если я его убью, этот другой перестанет быть проблемой.

– Ты болван?! – Леди Джорджия не боится оскорблять своего сына, герцога, на глазах у всех. – С чего ты решил, что капер его величества не смог бы пустить тебе пулю в лоб с закрытыми глазами? Ты, кто едва выбирается на охоту и может убить лису только после того, как свора собак загонит ее до смерти, рассчитываешь справиться лучше?

– Не смейте выставлять меня на посмешище. Роджерс! – кричит Чарльз своему секунданту. – Убери ее отсюда!

– Роджерс, не шевелитесь или, клянусь богом, я выколю вам глаза! – рычит она. – А теперь быстро кладите оружие на землю, закончим с этим немедленно! – Она похожа на волчицу, и я не исключаю, что прыгни она на кого-то, то вырвала бы ему горло. – Сейчас же, я сказала!

Возможно, у матерей есть особая власть над своими детьми, даже когда они вырастают, потому что оба ее сына делают, как она говорит.

– Вы для этого приехали, матушка? Боялись, что Ридлан убьет меня? И даже на мгновение не подумали, что убить его могу я.

– Нет, я здесь и ради тебя: если бы ты убил Ридлана, не сомневайся, что регент тебе бы не спустил с рук смерть своего сына.

67

Все застывают, не шелохнувшись: слова леди Джорджии оказались сильнее любого выстрела.

– Сын регента?! – Чарльз ловит ртом воздух.

– Кто сын регента? – потрясенно спрашивает Рид.

– Ты, Ридлан. Ты внебрачный сын, родившийся у регента тридцать лет назад, – повторяет леди Джорджия, развеивая любые возможные сомнения.

– Вы были любовницей принца Джорджа? – презрительно выдыхает Чарльз.

Мы с Арчи, Роджерсом и Азмалем молча наблюдаем за ними.

– Не по своей воле, Чарльз, – твердо говорит она. – Мне было двадцать два года, я стала женой и счастливой матерью, мне хватало того, что у меня было, я редко выезжала в свет. А твой отец был очень дружен с регентом, и, к несчастью, оба они были невоздержанными игроками и обожали пари. И поспорили в «Уайтсе», какая капля дождя первая соскользнет по стеклу: твой отец попросил за победу самого быстрого чистокровного жеребца из королевской конюшни. А принц – неделю ночей со мной. Угадай, кто победил? Игорный долг – долг чести, поэтому через несколько дней я узнала, что его высочество приедет забрать свой выигрыш.

– И вы не возражали? – потрясенно спрашивает Чарльз.

– По-твоему, я имела право отказать принцу Уэльскому? – вызывающе отвечает она. – Никто из вас, мужчин, не знает, что это такое – быть лишенным свободы воли, потому что именно вы устанавливаете правила. Посмотри на себя! Чтобы заполучить женщину, которая тебя не хочет, ты готов убить. Неужели ты считаешь, что, как только тот, кого она любит, погибнет, Ребекка влюбится в тебя?! Но нет, вам это даже в голову не приходит, вас, мужчин, интересует только жажда обладать – и так произошло со мной. Неделю я была призом регента, с одобрения твоего отца. Но с тех пор он больше не делил со мной постель, а через месяц стало понятно, чьего ребенка я ношу.

– Меня, – тихо произносит Рид.

– Когда ты родился, муж пытался забрать тебя у меня, но я сопротивлялась изо всех сил и требовала оставить тебя, потому что я твоя мать и никто не заберет у меня моих детей, – взволнованно продолжает она. – Регент позаботился о твоем содержании и образовании, он часто приезжал в гости, увидеть, как ты растешь, а когда произошел «несчастный случай», вмешался, устроив тебя на военную службу, чтобы тебя не забрали в Бедлам. Вот так.

– То есть так как мой брат – королевский ублюдок, я не могу и волоска на его голове тронуть? – язвительно уточняет Чарльз.

– Я бы точно так же не позволила ему навредить тебе – как и тебе ему.

Чарльз смотрит сначала на Рида, затем на меня и качает головой:

– Я ухожу. Довольно оскорблений.

Они с Роджерсом возвращаются в карету, украшенную гербами герцога Уиндэма, и, как только мы остаемся одни, леди Джорджия падает на землю. Рид бросается к ней и прижимает ее к себе.

Так они неподвижно сидят какое-то время, вокруг сгущается бледный утренний туман.

Когда они размыкают объятия, леди Джорджия поворачивается ко мне.

– Иди, – говорит мне Арчи.

Я бегу к Риду, но вместо того, чтобы обнять, бью изо всех сил.

– Ты болван, идиот, придурок и ни черта не понимаешь! – Между слезами и оскорблениями я даю выход накопившемуся напряжению. – Ты солгал мне, ты меня бросил, провел как дурочку!

– Ребекка. – Он держит меня, не давая дергаться, в ожидании, пока я не успокоюсь. – Прости меня.

– Мне не нужны твои оправдания! – кричу я, крепко прижатая к его груди.

– Я бы никогда не предложил тебе разделить со мной бесчестье.

– Я тебя ненавижу. – Я всхлипываю и утыкаюсь лицом в его сюртук, стирая слезы.

– Я тоже тебя люблю. – В ответ я шлепаю его ладонью по ране на плече. – А-а-а-а… очень.

Леди Джорджия смотрит на него, приподняв бровь:

– На меня не смотри, я тебя защищать не буду. Ребекка права, ты болван.

К нам подходят Арчи и Азмаль, который осматривает рану Рида.

– Но если бы этот болван сразу нормально прицелился, дуэль бы закончилась еще до ее начала.

– Думаю, на этом этапе нам есть что обсудить, – замечает Арчи, глядя на нас с выражением упрека и веселья одновременно. – Готовьтесь, матушка даст волю эмоциям.

68

– У меня нет слов! – взрывается тетя Кальпурния, когда мы с Арчи, Ридом и леди Джорджией заходим и вкратце пересказываем ей и дяде Элджернону все произошедшее. – Вы все с ума посходили! И еще и помолвка с герцогом сорвалась! О нас все болтать будут! – Она мечется взад и вперед по гостиной, тяжело дыша. – Какой позор! Какой по-зо-ор!

– Так, значит, королевский бастард, – усмехается дядя Элджернон, вонзая зубы в истекающее кремом пирожное. – Кто бы мог подумать!

– Да, но это должно оставаться в тайне, – уточняет леди Джорджия. – Никто об этом не знал и не должен никогда узнать.

– Ребекка со мной ни в чем не будет нуждаться, – осторожно начинает Рид. – Я могу обеспечить ей уровень жизни равный, если не лучше того, который мог бы дать ей мой брат.

Тетя качает головой, и ее кудри подпрыгивают точно пружинки.

– Но дело же не в деньгах! Речь о благопристойности! Ребекка – Шеридан, она дочь маркиза!

– Да ну, – пожимает плечами дядя Элджернон. – Сколько еще протянет старый король Георг? Еще пару лет, на мой взгляд, да и сейчас его влияние не больше, чем у пресс-папье. Скоро взойдет на трон его наследник, и, если Ребекка выйдет замуж за внебрачного сына регента, мы породнимся с королевской семьей!

– Элджернон! – возмущается тетя. – Мой сын сошел с ума, моя племянница всегда выкидывала всякие фортели, но я рассчитывала, что хотя бы у тебя остался здравый смысл!

– Прости, дорогая, я думал о положительных сторонах дела.

– Ничего положительного в этом нет. Я против вашей свадьбы, – объявляет тетя, скрестив руки на груди. – Ради этого брака вам придется переступить через мой труп.

– Брак уже консумирован, – поспешно говорю я, но от этих моих слов тетя лишь падает в кресло. – Несколько раз.

– Пусть этот сезон пройдет, – решает Арчи. – Все забудут про несостоявшуюся помолвку с герцогом, скандала не будет. Если мы поторопимся со свадьбой Ребекки и Ридлана, то подозрения только усилятся, все сочтут, что это поспешный брак, чтобы скрыть позор.

– А что, это не так? – возражает тетя.

– Я не беременна, – повторяю я. – Мы были… осторожны, – добавляю я, глядя на Рида, который опускает голову, скрывая смех.

– Ох, избавьте нас от подробностей! – Тетя Кальпурния, покраснев, машет перед собой веером. – Вы же не считаете, что вы такие первые? Мы все были на вашем месте.

– Ах, какие воспоминания, дорогая! Как мы притворялись, что я не ухаживаю за тобой, пока ты носила траур, – посмеивается дядя.

Арчи смотрит на нее, широко раскрыв глаза:

– Мама!

Тетя вместо этого толкает дядю локтем:

– Элджернон, на твой взгляд, об этом уместно говорить сейчас? Вместо того чтобы ругать этих сумасшедших, ты решил поставить меня в неловкое положение?

– Э-э… м-да. Вы вели себя плохо, очень плохо, – повторяет за ней он, но не слишком убедительно.

Если история о внебрачном сыне регента, на взгляд тети, худшее, что могло случиться, дяде Элджернону она, похоже, ужасно нравится. Жаль, что его мнение здесь учитывается в последнюю очередь.

– Так или иначе, – возвращает нас к теме беседы Арчи, – я скорее за долгую помолвку и хочу обратить ваше внимание на слово «долгая». О помолвке мы объявим осенью, торжество будет весной, чтобы никто и предположить не мог, что мы в спешке хотим замять скандал.

– Я согласна, – кивает леди Джорджия. – Хотя мое мнение ни на что не влияет, учитывая, что формально между моим сыном и мной больше нет никаких отношений. Ридлан, что ты скажешь?

– Что я бы женился на Ребекке хоть завтра, но если мы хотим все сделать правильно…

– О, можете не сомневаться, мы все сделаем правильно! – перебивает его тетя. – С этого вечера Ребекка переезжает в другое крыло дома. А то окно мы замуруем намертво.

– Я, конечно, могу и переехать, но сперва нам с Ридом нужно разобраться еще с одним важным делом, и это вопрос жизни и смерти, – говорю я. – Поэтому вы не можете нас разлучить, иначе я найду способ тайно с ним встретиться.

– Жизни и смерти?! – переспрашивает тетя, закатив глаза. – Что там еще?

– Мы расследуем убийство Эмили и выяснили, что Бенджамина Харлоу обвинили напрасно. У Максима Дювиля тайный роман с Джемаймой, а еще он хочет освободить Наполеона из ссылки.

Дядя Элджернон выплевывает чай:

– Джемайма хочет освободить Наполеона?!

– Нет, дядя. Максим! – поправляю его я. – Он женился на Эмили ради ее приданого, ему нужны были деньги и ее собственность – все ради заговора.

Тетя выглядит растерянной:

– Но Максим ухаживает за Аузонией!

– Ему не хватило средств, так что теперь он хочет забрать и ее приданое.

– Мы вытащили личную горничную Эмили из Бедлама, леди Селеста приютила ее у себя, – добавляет Ридлан. – Только она может рассказать, кто убил Эмили и почему, но она глухонемая, и мы не знаем, как с ней разговаривать. А нам очень нужна эта информация, иначе Бенджамина Харлоу казнят в четверг.

– Так что вариантов два: вы либо помогаете нам восстановить справедливость и спасти Корону, или же будете препятствовать нам во имя соблюдения приличий, ценой жизни невинного человека и рискуя вернуть угрозу в лице Наполеона, – решительно подвожу итог я.

– Кажется, выбора нет, – замечает леди Джорджия.

– Я за, – подтверждает Арчи.

Я знаю, что тете важна видимость и приличия, но я также знаю, что ее чувство справедливости и необходимость защитить тех, кто больше всего нуждается в защите, пересилят. Судя по тому, как меняется выражение ее лица, она борется между желанием соблюсти этикет и вмешаться.

– Элджернон, ты что думаешь?

Дядя, уже набивший рот конфетами, удивленно оборачивается.

– И с каких это пор тебя интересует мое мнение? – выдавливает он.

– Ох, ну ладно! – сдается тетя. – Что нужно делать?

– Во-первых, выяснить, как узнать у Пенни информацию. Эмили учила ее языку жестов, но из нас никто его не знает.

– Да что вы! – Тетя Кальпурния подпрыгивает в кресле. – Могли бы сразу сказать, что Пенни знакома с языком жестов!

– Тетя, ты его понимаешь? – удивленно уточняю я.

– Я – нет, но знаю человека, который нам поможет: это Джозеф Уотсон, племянник Томаса Брейдвуда, он открыл первую школу для глухонемых детей в Англии, – объясняет тетя. – Его приют для глухих людей – одно из благотворительных учреждений, которым я помогаю, собираю средства и обеспечиваю их необходимыми материалами.

– Этот Уотсон, он преподает язык жестов? – спрашивает Рид. – Где мы можем его найти?

– Приют находится на Олд-Кент-Роуд, но будет лучше, если с ним поговорю я, мы знакомы, – заключает тетя. – Я сегодня же навещу его и, если он согласится, встретимся позже у леди Селесты.

Хотя Пенни еще очень слаба и до сих пор не оправилась от потрясения, теперь, когда она попала в добрые руки Селесты, ее почти не узнать.

С длинными, светлыми до белизны волосами, бледной кожей и большими светлыми глазищами она похожа на ангела.

Ангела-хранителя Эмили.

Они с Селестой ждут нас в доме Мэндерли в небольшой гостиной в розовых и белых тонах, с ними и Азмаль, который меняет повязки на ранах бедняжки.

– Пенни, – говорю ей я, встав прямо перед ней, чтобы она могла прочитать слова по губам, – сейчас придет человек, который очень хорошо знает язык жестов, он поможет нам с тобой общаться. Ты готова рассказать, что произошло с Эмили?

Пенни вся дрожит и качает головой.

Селеста берет ее за руку:

– Ты в безопасности, мы тебя защитим, – обещает она.

В полдень прибывают тетя Кальпурния, Арчи и дядя Элджернон в сопровождении джентльмена, явно выделяющегося своей манерой держаться, который представляется профессором Джозефом Уотсоном.

– Леди Кальпурния рассказала мне о вашей прискорбной ситуации, и я буду рад помочь добиться справедливости. Ты, должно быть, Пенни? – спрашивает ее профессор вслух, делая при этом знаки руками.

– Попросите ее рассказать, что случилось с Эмили, когда они переехали в дом на Ганновер-сквер, и как ее убили.

Профессор Уотсон переводит вопрос, и Пенни отвечает жестами.

– Эмили сказала, что, если с ней что-то случится, я должна найти Ребекку, что она ей все написала в зашифрованных письмах. Я и представить не могла, что меня тоже поместят под замок, – переводит профессор. – С тех пор как мы перебрались на Ганновер-сквер, Эмили не выпускали из комнаты. Только мне было позволено ее видеть, а лорд Дювиль никогда не навещал ее. Она была узницей в собственном доме.

– Когда она умерла? Кто ее убил и почему? – спрашиваю я снова.

– Это случилось во вторую субботу мая, ближе к вечеру. Тем утром Джемайма и ее мать приехали к лорду Дювилю, заперлись в его кабинете, – продолжает профессор, следя за жестами Пенни. – Когда они уходили, Джемайма плакала, а миссис Леони была очень зла. Затем миссис Леони вернулась в пять вечера и пришла к Эмили, что мне показалось странным, так как она никогда о ней не спрашивала.

– Ты оставила их одних? – спрашивает Рид.

Пенни начинает жестикулировать все быстрее и быстрее, и профессор старается переводить так же быстро:

– Они уехали в карете, лорд Дювиль запретил мне ехать с ними. Эмили так и не вернулась, а на следующий день они с миссис Леони посадили меня в ту же карету. Я тогда поняла, что с Эмили что-то случилось, – увидела пятна крови на подножке, полу и сиденье. Я пыталась бежать, но они поймали меня и поместили в Бедлам. – Профессор Ватсон с отвращением выдыхает. – Какая ужасная семья.

– Так, значит, это были не Максим с Джемаймой? – вслух размышляю я.

– Это могло бы объяснить причину холодности миссис Леони к Эмили, – замечает Рид. – Вот тебе и любовь как к родной дочери!

Пенни показывает, что хочет еще что-то сказать.

– Миссис Леони всегда завидовала тому, что у Эмили было большое приданое, которое досталось ей от матери, а у Джемаймы – более скромное, – продолжает профессор Уотсон. – Миссис Леони хотела, чтобы Максим женился на Джемайме, а не на Эмили.

– Но у Максима были свои интересы, поэтому невеста с богатым приданым была ему нужнее, и он ухаживал за Эмили и женился на ней, а сам не вылезал из постели Джемаймы, – заключает Рид и ловит потрясенный взгляд тети. – Прошу простить, я имел в виду, что у Максима был адюльтер с Джемаймой, – поправляется он.

Пенни касается своего живота, рукой показывая изгиб.

– Джемайма беременна, – переводит профессор.

– Когда Леони узнала о состоянии дочери, она пошла к Максиму с требованием, чтобы он исправил ситуацию, – размышляю я.

– А так как Эмили, узнав тайные планы Максима, тоже стала для него угрозой, они решили, что лучшим выходом будет убить ее, но представить все так, будто она сбежала с любовником, чтобы не возвращать приданое, – заключает Рид. – Бедный Бенджамин Харлоу, его подставили, чтобы отвлечь внимание.

– И ведь правда, – добавляю я, – нападения и преследования начались после того, как мы навестили Фрэзеров и рассказали о своих подозрениях.

– А также они снова приступили к плану освобождения Наполеона после того, как Харлоу рассказал нам, что сохранил документы от Эмили.

Вот так переплелись тайные отношения Максима с Джемаймой и заговор по освобождению Наполеона: когда Леони поняла, что мы с Ридом отправились в тюрьму, чтобы расследовать смерть Эмили, она предупредила Максима.

Он отправил за нами одного из приспешников Портера, который подслушал наш разговор с Харлоу про то, что у него есть документы, которые украла Эмили. Ценная информация как для нас, так и для них, которые хотели эти документы вернуть, но не знали, где они. Леони же пыталась отравить меня при помощи конфет после моих расспросов про Пенни.

– Теперь, когда мы знаем, кто что сделал и почему, остается один вопрос: как нам обо всем этом рассказать? – спрашивает тетя. – Какая польза от этой информации, если никто не сможет открыть ее всем?

Да… как же это сделать? Нужно раздуть шумиху в интернете, в средствах массовой информации, таких как Wikileaks, Anonymous, Panama Papers, но в 1816 году инструментов слишком мало, чтобы охватить столько людей за краткий срок.

– Ты можешь написать об этом, – предлагает Рид, глядя на меня. – В «Кроникл».

– С каких это пор серьезная газета публикует признания дебютантки? – ворчит дядя Элджернон.

– Дебютантки – может, и нет, – соглашаюсь я. – А вот историю от Сфинкса опубликуют: пришло время рассказать всю правду о «мумии» на Оксфорд-стрит.

Арчи потрясенно смотрит на меня:

– Ты знаешь того, кто пишет под псевдонимом Сфинкс?

– Ту, – уточняет Рид. – Ребекка не знает Сфинкса, она и есть Сфинкс, – добавляет он с ноткой гордости.

Мне нравится идея Рида. Я буду как Эдмон Дантес, который в газетной статье обличил предательство Фернана Мондего во время Греческой войны, настроив против него все общественное мнение. Но есть одна проблема.

– Однако до того, как новости дойдут до властей, Максим, Леони и Джемайма успеют сбежать.

– Что, если эта история выйдет в специальном выпуске в среду вечером, на торжестве регента, где соберутся все главные люди королевства? – предлагает Арчи. – Что скажешь? Директор «Кроникл» согласится?

– Если предоставим все доказательства, думаю, наверняка. – Торп другого и не ждет. – Но я не думаю, что преступники будут просто стоять и ждать, пока регент и все остальные дочитают газету, – скептично замечаю я.

Рид улыбается, явно что-то задумав:

– А если мы их как-то отвлечем…

Понедельник, 17 июня, 1816 год

69

Аузония согласилась принять меня сразу же, так что теперь я жду ее у входа в дом.

Мне бы хотелось приехать к ней с Ридом, но едва ли Осборны приняли бы его, как и меня, так что весь план приходится рассказывать мне самой.

Мы пьем чай в саду, ловя лучи солнца, и Аузония молча слушает меня с ничего не выражающим лицом.

– Тебе нужна моя помощь, я должна отказаться от жениха и своей репутации, но в обмен на что? – спрашивает она, приподнимая бровь.

– Как это, в обмен на что? Ты бы вышла замуж за заговорщика, сторонника Наполеона и женоубийцу – это, по-твоему, лучше, чем остаться старой девой?

– Нет. Я спрашиваю, что мне за это будет, – повторяет она, помешивая чай. – Что я выиграю?

– Все выигрывают, когда справедливость торжествует, – раздраженно замечаю я.

Ее тупость просто безгранична. В таких условиях я уже не надеюсь, что она нам поможет.

– На мой взгляд, Максим Дювиль может гореть в аду, он ничем не лучше других мужчин, но моя единственная забота – не оказаться втянутой в скандал вместе с ним. И я, и моя семья рискуем навлечь на себя позор, если эти серьезные обвинения всплывут, – прагматично заключает она. – Мы будем изгоями в обществе, с нами никто не станет общаться.

– Так ты предпочитаешь покрывать преступника, только чтобы не потерять лицо? Разве приглашение на балы стоит жизни невиновного человека или безопасности Короны?

– Мне нужны гарантии безопасности. – Аузония ставит чашку и смотрит на мою левую руку с холодной улыбкой: – Я что-то не вижу на твоем пальце обручального кольца. А ведь ты только что вернулась из Уиндэм-холла, где провела несколько дней с герцогом, познакомилась с его матерью… Что пошло не так?

– Мы с герцогом не подходим друг другу, – коротко отвечаю я. – Я не могла принять его предложение.

– Нет такой женщины, которой не подошел бы герцог. Родственными душами не рождаются, а становятся, – расхохотавшись, объясняет она.

– Не уверена, что это работает так, – возражаю я.

– То есть передо мной сейчас сидит не будущая герцогиня Уиндэм.

– И никогда ей не станет. Плохие новости, какую бы услугу ты ни хотела получить в свете моего нового положения, я ее обещать не смогу. – Как похоже на Аузонию, всегда ищет преимущества от выгодных связей.

– Наоборот, это отличная новость. – Она смотрит на меня с выражением мягким, почти нежным, которое на ее лице выглядит несколько пугающим. – Я помогу тебе с твоим безрассудным планом. А взамен ты замолвишь за меня словечко перед матерью герцога Уиндэма. Даже лучше, ты напишешь ей письмо, где красноречиво распишешь мои положительные качества, подогрев интерес герцога.

Я недоверчиво смотрю на нее:

– Ты хочешь, чтобы я помогла тебе устроить свадьбу с Чарльзом Резерфордом?

– Слушай меня внимательно, Ребекка. Ты была так близка к тому, чтобы стать одной из главных женщин в королевстве, но оказалась так глупа, что вышла из игры у самого финиша. Я из совсем другого теста. Если мы договорились, то можешь на меня рассчитывать.

– Я согласна. – В конце концов, усилий от меня практически не потребуется.

– В таком случае, чем я могу помочь?

– Ты должна сделать так, чтобы Максим пришел на торжество к регенту в среду вечером в «Олмаке» и остался там до полуночи.

– И все? – удивляется она.

– Ну, я сомневаюсь, что он захочет приехать или что в определенный момент не захочет уйти.

– Это не проблема, я скажу, что мои родители намерены объявить о нашей помолвке на этом вечере. Тогда он не сможет отказаться, – уверенно произносит она. – Что-нибудь еще нужно?

– В определенный момент гостей пригласят принять участие в одном мероприятии. Если Максим откажется, ты должна настаивать, пока он не уступит.

– Настойчивость – мое второе имя.

– Спасибо, Аузония. Я это ценю.

– Джейн, – зовет горничную Аузония, одновременно с этим раздражающе громко звоня в колокольчик. – Принеси бумагу и чернильницу.

Прибежавшая девушка устраивает на столе переносной набор писчих принадлежностей.

Аузония пододвигает его ко мне:

– Прошу.

– Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас написала письмо?

– Уделив особое внимание моей красоте, грации, манере себя вести, доброте, кротости…

– Скромности, – добавляю я себе под нос.

– И моему приданому в двадцать пять тысяч фунтов, – заканчивает она. – Пиши.

70

Наш дом становится похож на подпольную копировальную мастерскую.

Я пишу историю Эмили, начиная с того, как ее тело обнаружили под видом мумии в доме у Латиморов. Тетя Кальпурния переписывает все письма Эмили и зашифрованные сообщения под диктовку дяди Элджернона, и, наконец, Арчи, главный инженер семьи, копирует чертежи подводных лодок: Торпу, по понятным причинам, покажут оригиналы, после чего их вернут регенту.

Леди Джорджия пока остается в доме леди Селесты, и вместе они заботятся о Пенни.

Рид сидит рядом со мной и переписывает мои корявые – действительно очень корявые – черновики своим красивым почерком, так как я, несмотря на все старания, так и не научилась справляться с пером и чернилами, а ошибки допустить нельзя.

Если бы только у нас был фотоаппарат и принтер! Или хотя бы ксерокс.

Надо учитывать, что, оставшись в девятнадцатом веке, я навсегда лишусь Wi-Fi.

Но у меня есть Рид.

– Ты так прекрасна, когда сосредоточенна, – шепчет он мне на ухо. – Может, даже слишком – тебе нужно сделать перерыв, – подмигивает мне он, кивая на французские окна, выходящие в сад.

– Э-э, думаю, я выйду в сад на несколько минут. – Я потягиваюсь и встаю. – Подышу воздухом.

Рид встает следом:

– Я тебя провожу.

– Только двери оставьте открытыми и оставайтесь там, где я буду вас видеть, – велит тетя Кальпурния, не оборачиваясь.

Как только мы выходим из дома, Рид сразу же утягивает меня в тень живой изгороди и прижимает к себе, чтобы поцеловать.

– Даже не знаю, ненавидеть твою тетю или любить.

– Почему?

– Потому что она не дает мне оставаться с тобой наедине столько, сколько мне бы хотелось.

– Тогда ты должен ее ненавидеть.

– Но эти запреты позволяют мне больше наслаждаться теми краткими моментами, которые нам удается провести вместе. – Он целует меня в шею, что, как он уже хорошо знает, лишает меня последних сил спорить.

Я вздыхаю и обнимаю его.

– Я скучаю по твоей постели.

– И моей постели не хватает тебя. – Рид собирает подол моего платья в горсть и поднимает. – Но для получения удовольствия не всегда нужна кровать.

– Рид, – обеспокоенно выдыхаю я, проверяя, не появилось ли у нас нежеланных зрителей. – Что ты задумал?

Его рука приглашающе скользит по внутренней стороне моих бедер.

– Это.

– Но у нас секретная операция! – возражаю я, хоть и не особенно уверенно. К сожалению, руки Рида не только способны меня раздевать, но также и лишать всякой способности думать, стоит только мне ощутить их прикосновение.

– Тебе нужно отдохнуть, да и мне тоже.

– В нескольких шагах мои родные… о боже! – Даже от его первой ласки у меня подгибаются колени.

– Так что постарайся не шуметь.

– Я хочу заняться с тобой любовью, – всхлипываю я, дергаясь от сладкой пытки его пальцев. – Я скучаю по тебе.

– Я рядом.

– Этого мало! – Я хватаюсь за него, пока его умелые движения возносят меня на вершину удовольствия. Рид выучил мое тело наизусть, он знает каждый мой вздох, каждую дрожь, он может за несколько минут довести меня до пика, заставляя сдерживать стоны.

– В конце концов, зря мы решили вести себя осторожно – не самый разумный выбор, – говорю я, все еще держась за него. – Если бы я забеременела, у нас остался бы единственный выход – поспешная свадьба.

– Но я не хочу поспешной свадьбы, сначала я хочу насладиться жизнью только с тобой. Путешествовать, увидеть мир, узнать, как это – быть вместе и ни от кого не скрываться.

– И ты правда согласен соблюдать те жесткие ограничения, которые они на нас наложили?

– Называй меня мазохистом, но я не против отнестись к тебе с уважением.

– Ты всегда относился ко мне с уважением.

– Ты поняла, что я имел в виду. – Он касается моих губ легким поцелуем, успокаивая. – И когда ты снова станешь моей, лучше, если вокруг не будет ни души хотя бы месяц.

– Звучит многообещающе.

– Не могу дождаться того момента, как буду засыпать рядом с тобой каждую ночь после занятий любовью, а ты будешь рассказывать мне все те удивительные истории о будущем.

– Даже если для тебя они не будут иметь никакого смысла?

– Все, что ты говоришь, имеет смысл.

– Рид, ты становишься слишком снисходителен ко мне, – замечаю я. – Возможно, таким, как раньше, ты мне больше нравился – когда не слушал меня и жаловался, что я слишком много болтаю.

– Ты, любовь моя, и сейчас слишком много болтаешь. – В его взгляде пляшут чертенята, и он прикусывает губу. – Но я терплю, потому что теперь знаю, как еще ты можешь использовать свой ротик.

– К счастью для тебя, – говорю я, опускаясь перед ним на колени и поглаживая натянувшуюся ткань брюк, – я не кусаюсь.

Я уже собираюсь это продемонстрировать, когда во внутреннем дворе раздаются шаги.

– Что бы ты ни искала на земле, Ребекка, в такой темноте вряд ли отыщешь, – раздается голос Арчи.

Я быстро встаю.

– Я… я потеряла сережку.

– А-а-а, – протягивает кузен, смерив меня взглядом. – Приехал Азмаль, он нашел колдунью или кого-то в этом роде, – сообщает он. Я направляюсь в гостиную и слышу, как он обращается к Риду: – Держи себя в руках, Нокс. Что тебе не ясно в словах «долгая помолвка»?

Я знаю, что сейчас не время смеяться, но с трудом могу удержаться. Правда в том, что моя самооценка повышается, когда я вижу – и слышу, – какую власть имею над Ридом.

В гостиной рядом с Азмалем стоит гадалка, которая читала по ладоням на вечере в доме Латиморов.

При виде Рида она подходит к нему и окидывает долгим взглядом.

– Сын теней. Теперь, когда ты нашел свой свет, следуй за ним.

Он качает головой, высокомерно глядя на нее:

– Ты уже прошла проверку, нам показывать спектакли не нужно.

– Прорицательница из Александрии? – с сомнением уточняет тетя. – Что она здесь делает?

– Она и станет нашим отвлекающим маневром. «Прорицательница», – объясняет Рид, – на самом деле подающая надежды актриса, которая сводит концы с концами, торгуя пивом в лондонских доках. В среду же вечером она станет медиумом, который пообщается для нас с Эмили из мира мертвых: что может лучше оживить вечер, если не спиритический сеанс?

Вторник, 18 июня, 1816 год

71

Рано утром я отправляюсь к Торпу вместе с Ридом и Арчи.

– Моя кузина – Сфинкс, – все еще не веря, бурчит он. – Безумие.

– Что именно безумие? – уточняю я. – То, что я умею писать или что публиковала истории под вымышленным именем?

– Что у тебя оказалась тайная жизнь и тебе удавалось все это от меня скрывать за образом строптивой дебютантки. Расследование смерти Эмили, загадочные истории Сфинкса… свои отношения с Ридланом.

– Знаешь, Арчи, именно потому, что нам, дебютанткам, отведена роль красивых статуэток, у нас много свободного времени, – отвечаю я. – Я нашла способ, как им воспользоваться. Все, мы приехали.

С подножки экипажа, остановившегося у редакции «Кроникл» на Флит-стрит, я схожу первой.

Стоит мне сказать имя Сфинкс, как меня сразу же провожают в кабинет Торпа.

– «Мумия с Оксфорд-стрит», – говорю я, протягивая ему стопку листов толщиной в три пальца.

– Я знал, что вы станете более сговорчивой, – самодовольно заявляет он. – Вот уже больше месяца жители Лондона не получали новых историй от Сфинкса.

– Читайте, – велит ему Рид.

– А вы кто такой? – раздраженно смотрит на него Торп. – И что здесь делаете?

Рид наклоняется над письменным столом и смотрит Торпу прямо в глаза:

– Поверьте, на самом деле вы не хотите этого знать.

Взгляд директора падает на выглядывающую из-под сюртука рукоять револьвера, он сглатывает и опускает взгляд на исписанные листы.

По мере того, как он перелистывает страницы, его лицо приобретает все более изумленное выражение.

– Но это правда или выдумка? – спрашивает он, вытаращившись на меня.

– Все правда, – подтверждает Арчи, кладя на стол копии документов, которые мы сделали. – До последнего слова.

– Это уже не просто рассказ о загадочном преступлении, – серьезно говорю ему я. – Это международный политический заговор. И у «Кроникл» будет эксклюзив.

Торп просматривает наши документы, потирая покрывшийся капельками пота лоб.

– Нам придется готовить это издание очень внимательно, до последней детали, на это понадобится около десяти дней, а еще придется увеличить тиражи…

– Специальное издание должно выйти завтра вечером, – перебивает его Рид. – В десять часов вечера весь Лондон должен иметь его на руках, и прежде всего в бальных залах «Олмака».

– Но это невозможно! – возмущается Торп.

– Если невозможно для вас, вероятно, какая-нибудь другая газета сможет, – возражает Арчи, подхватывая меня под локоть. – Идем. Я же говорил тебе, что надо было пойти в «Таймс». Они-то уж такую историю не упустят, даже если придется пускать ее в печать прямо сейчас.

– «Таймс»?! – вскакивает со своего места Торп. – Какой, черт побери, «Таймс»! Остановитесь, мы все сделаем!

– Очень хорошо. Я не сомневалась, что вы станете более сговорчивым, – усмехаюсь я.

– И сколько вы хотите за эту историю? – спрашивает он. – Я не могу заплатить столько же, сколько и «Таймс», надеюсь, вы это понимаете.

– Мне не нужно ничего кроме точности, скорости и секретности.

Торп открывает рот, задыхаясь, как рыба.

– Вы позволите опубликовать это бес… бесплатно?

– Об этом специальном издании из редакции не должно вылететь ни звука, равно как и из типографии. Считайте, что ваша жизнь – залог. А если нарушите договор, я лично приду за ней, – ледяным тоном сообщает Рид. – Сто экземпляров должно быть завтра в залах «Олмака», ровно в десять часов вечера.

Среда, 19 июня, 1816 год

72

Вся решимость, поддерживающая меня до сегодняшнего утра, испаряется в тот момент, когда мы отправляемся в «Олмак».

– Да у тебя совсем ледяные руки, дочка, – замечает дядя Элджернон, сидящий рядом со мной в карете и занимая почти все сиденье. – Если хочешь глоточек, у меня с собой фляжка, – шепчет он мне на ухо.

– Нет, спасибо, мне нужно сохранять трезвый рассудок. – Мой страх приобрел космические масштабы, и меня трясет, точно пневматическую дрель.

По дороге я несколько раз думаю, что ничего не получится, что произойдет самое худшее, что я ввязалась бог знает во что и надо как-то выбираться…

– Ребекка. – Арчи кладет руки мне на плечи, прижимая к спинке сиденья. – Дыши.

– Дышу. – Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Когда мы приезжаем и пора выходить, меня снова охватывает паника.

Первой выходит тетя Кальпурния, за ней Арчи, который протягивает мне руку.

– Смелее, – шепчет он.

– Дядя. – Я быстро оборачиваюсь и в отчаянии смотрю на него. – Фляжку, быстрее.

Он протягивает мне серебряную емкость из-под подушки.

– Это брэ…

Но я не даю ему закончить, отвинчиваю крышку и залпом выпиваю все. Это мог быть нитроглицерин, я бы и не заметила.

– Спасибо, – благодарю я, возвращая ему фляжку.

Дядя берет фляжку и трясет ее, но не выливается ни капли.

– …брэнди девяносто пятого года, – заканчивает он.

– Мне он был просто необходим. – Протягиваю руку Арчи и спрыгиваю. – Наш выход.

Залы «Олмака» сегодня сияют во всех смыслах: регента принимают со всевозможными почестями.

Ходят слухи, что от этого вечера зависят приглашения на знаменитое празднество в Карлтон-хаусе, которое состоится в июле: тот, кто произведет впечатление на его высочество, окажется среди немногих приглашенных счастливчиков, остальные же будут вынуждены грустить дома.

Я держусь за руку Арчи, оглядывая главный зал, проверяя, есть ли среди присутствующих нужные нам люди, и тут ловлю взгляд Рида, который стоит в противоположном конце. Официально мы друг для друга никто, а правила нашей «долгой помолвки» предполагают, что в обществе мы ведем себя сдержанно и вежливо, и не более.

Он улыбается мне и подмигивает. При виде его мне становится спокойнее.

– О, да брось, ты до отвращения разнежилась, – произносит возникшая из ниоткуда Аузония.

– И тебе доброго вечера.

– Хватит пялиться на этого вульгарного негодяя Нокса с таким лицом!

– С каким?

– Как будто ты уже имена вашим детям выбираешь.

– Ты хочешь сказать мне что-то важное или только позлить?

– Сегодня утром я получила записку от леди Джорджии Резерфорд, вдовствующей герцогини Уиндэм, – удовлетворенно сообщает она. – Судя по всему, она в Лондоне – пригласила меня с матушкой к себе завтра на чай, на Гросвенор-сквер.

– Ты довольна?

– Теперь мне нужно как можно скорее избавиться от Максима Дювиля. Надеюсь, твой план сработает, иначе мне придется выйти за него замуж. Если я не стану герцогиней Уиндэм, то винить в этом буду только тебя.

– Теперь мне стало гораздо спокойнее, – с сарказмом замечаю я.

– Максим ни о чем не подозревает. Более того, он не находит себе места, ждет, чтобы родители скорее объявили о помолвке. – Она переводит взгляд на Фрэзеров: – А вот они выглядят подавленными и в дурном настроении. Очевидно, что пришли из чувства долга, чтобы отдать дань уважения его величеству, но на самом деле им хочется быть где угодно, лишь бы не здесь. Мистер Фрэзер стал тенью самого себя, и кто мог бы его винить, а подлюка Джемайма, напротив, выглядит румяной – как думаешь, на каком она месяце?

– Я бы сказала, на третьем… ох, какого дьявола ты меня об этом спрашиваешь! Откуда мне знать! Я что, похожа на акушерку?

– Ты только посмотри, ее мать Леони заслоняет ее всеми возможными способами!

– У меня нет времени сплетничать, Аузония! – останавливаю ее я. – Ты хочешь замуж за герцога или нет? Отлично, тогда иди и следи за Максимом.

Мы с Арчи ввинчиваемся в гущу толпы, вскоре камергер объявляет о прибытии регента, и все оживляются.

Покровительницы «Олмака» не жалели сил, чтобы угодить его высочеству: пригласили пожирателей огня, жонглеров, факиров, людей-змей и танцовщиц, которые исполняют танцы полуобнаженными, – их особенно высоко оценила мужская половина зрителей.

Начинается ужин, мы занимаем отведенные нам почетные места за столом, в центре стоит бутылка шампанского Наполеона, уже готовая к тосту после ужина.

– Леди Дерби, – шутливо приветствует меня регент. – Ваши предсказания уже стали легендой даже в мужских клубах Лондона. Вы можете стать первой женщиной, которую примут в «Уайтс».

– Думаю, я лучше сам воспользуюсь ее ценными подсказками, – замечает Арчи.

– Мне всего лишь повезло, – добавляю я.

К нашему столу приносят гигантский позолоченный поднос с лебедем в полном оперении, под крыльями которого скрывается мясной пирог.

Лебедь – пища королей.

Регент переводит взгляд на Рида, который сидит слева от меня.

– Сэр Нокс, вы поднялись с гребней средиземноморских волн до самого почетного зала собраний Лондона: какой взлет.

Рид тонко и почти незаметно улыбается:

– Мне повезло получить благосклонность нужных людей.

Глядя на них, я понимаю, что Рид сидит напротив своего отца.

Теперь они оба знают, кем являются друг другу.

– Человеку с вашими ресурсами я могу только пожелать, чтобы ваше восхождение было долгим и благоприятным. Вы уже подумывали о женитьбе?

– Нет, если Короне все еще необходима моя служба в море.

Регент переводит взгляд сначала на меня, потом снова на него.

– Уверен, вы сможете помочь Короне и в городе. Есть ли девушки, что вызвали ваш интерес в этом сезоне?

– К сожалению, чтобы жениться на девушке, одного интереса недостаточно – а вот нужный титул может с лихвой компенсировать отсутствие искреннего интереса.

Регент шутливо приподнимает бровь:

– Что касается титулов, то могу лишь выразить свое удивление, что вы, леди Дерби, еще не помолвлены с герцогом Уиндэмом. Мне известно из достоверных источников, – он смотрит на леди Сефтон, – что вы были очень близки – так считали все.

– Близки – не означает помолвлены, ваше высочество, – отвечаю я. – Я имела удовольствие познакомиться с герцогом, а также со многими другими джентльменами. Возможно, с герцогом мы лучше узнали друг друга, но остались просто знакомыми. Вот и все.

– А как бы вы определили свои отношения с сэром Ридланом Ноксом? – заинтересованно уточняет регент. – Как у просто знакомых или более близкие?

– Близкие, – немедленно отвечаю я, и все за столом ошеломленно застывают. – Учитывая, что мы живем в соседних домах, мы близкие соседи.

И все с облегчением смеются.

В половине девятого в зал заходит наш медиум: Сибилла, та, что шепчет духам, как ее представляет распорядитель торжества.

– Я мост между миром живых и миром мертвых, нить, соединяющая загробную жизнь с реальностью. Я могу поговорить с потерянной любовью или с теми, кто был лишен любви своих близких, – объявляет она, следуя подготовленному нами сценарию. Она поднимает руки, закрыв глаза. – Эта комната полна вибраций, человеческая душа стремится к бесконечности, к неизведанному. Вы все задаете себе эти вопросы. – Она приближается к Селесте: – Есть ли жизнь после смерти? – Затем поворачивается к Веллингтону. – Увидим ли мы вновь тех, кого потеряли? – Наконец она доходит до меня: – Хотят ли покойные с нами поговорить? Что они могут поведать?

Двери одной из комнат широко распахиваются: это помещение поменьше, там обычно играют в азартные игры.

– Я сейчас вызову восемь человек с мощной аурой, и мы вместе отправимся в путь по холодным водам Стикса.

Она завязывает себе глаза и касается голов гостей, будто желая ощутить их ауру. На самом деле Азмаль уже заставил ее выучить, где сидят люди, которых она должна вызвать: Веллингтон, который станет официальным представителем государства, Джемайма, Леони и мистер Фрэзер, я, Рид и, наконец, Аузония и Максим Дювиль.

– Я не собираюсь тратить время на подобную буффонаду, – заявляет Максим, отхлебывая из бокала вино.

– А мне бы так этого хотелось! – щебечет Аузония своим самым фальшивым и слащавым голоском. – Прошу вас, это было бы так волнительно!

– Вы будете разочарованы, – коротко отрезает он.

– Это же просто развлечение, вы не можете отказать мне в такой малости этим вечером. – Она кокетливо смотрит на него, но во взгляде читается угроза. Она как будто говорит: «Оторви свою задницу от стула, а то отец объявит о нашей помолвке только в твоем сне».

Максим снимает с колен салфетку и бросает на стол:

– Ну хорошо.

Леони и Джемайма тоже не горят желанием идти, а вот мистер Фрэзер очень хочет принять участие в сеансе. И двое его спутниц не могут отказаться, потому что, по крайней мере в глазах общества, они тоже должны скорбеть о смерти Эмили, как и он.

Присутствие регента нам не требуется, он останется в зале и первым получит свой экземпляр специального выпуска «Кроникл», который скоро привезут прямо из типографии.

Сибилла ведет нас в полутемную комнату, в центре которой стоит большой круглый стол, покрытый черной бархатной скатертью, освещенной несколькими свечами.

– Занимайте места в таком порядке, – велит Сибилла. – Воин. – Она указывает на Веллингтона. – Амазонка. – Это Аузония. – Влюбленный. – Максим. – Сломленный. – Отец Эмили. – Рабыня. – Это Джемайма. – Мать. – Леони. – Несущая свет, – говорит она, указав на меня, и наконец смотрит на Рида: – Сын теней сядет справа от меня.

О кодовых именах мы не договаривались, но она актриса и, наверное, просто вжилась в образ.

– Положите ладони на стол так, чтобы ваши пальцы касались пальцев соседа по столу, и сохраняйте этот контакт, так вы откроете духам дверь. И не разрывайте его, пока они все не уйдут. Каждый из вас перенес утрату, утрату, с которой вы не смирились, и ваша аура будто окутана туманом, сдавлена, она задыхается от вопросов. Я могу вам помочь разрешить их. Воин, кого вы хотите найти?

– Одну из юных душ, он погиб в битве при Ватерлоо, и я не смог привезти его матери и возлюбленной, – отвечает Веллингтон.

Сибилла начинает мягко раскачиваться из стороны в сторону, будто в воде, глаза у нее закрыты, дыхание становится тяжелым.

– Имя… мне нужно имя…

– Логан Уилбур, мой адъютант: храбрый малый, не из дворянской семьи, но мужества ему было не занимать.

Мы договорились с Сибиллой, что до мистера Фрэзера она дойдет в последнюю очередь, чтобы не вызывать подозрений, а прежде спросит остальных.

– Я Уилбур. – Голос, которым теперь говорит Сибилла, пугающе изменился: он стал хриплым, глухим, мужским. – Дома меня ждала невеста. Я любил Миллисент, но предпочел умереть за победу Англии, чем выжить и потерпеть поражение. Миллисент плакала, но гордилась мной. Артур, для меня было честью сражаться под командованием будущего премьер-министра королевства.

Герцог Веллингтон вытаращивается на прорицательницу, как и я. Этого в сценарии тоже не было.

Я-то знаю, что Веллингтон станет премьер-министром в 1828 году, но Сибилле об этом не говорила.

Господи, да благодаря его неоспоримым заслугам кто угодно сейчас мог бы предсказать его легкое продвижение на пост премьера.

Сибилла перестает покачиваться и смотрит на Аузонию:

– Амазонка. Назови имя.

– Даже не знаю… у меня нет тех, чья смерть осталась неразрешенной, – бодро отвечает она. – Может… бабушка?

– С ней все в порядке, и ты приняла ее смерть. Ты знаешь, с кем хочешь поговорить, – отвечает Сибилла. – С Брэндоном.

Аузония бледнеет.

– С кем? – пронзительно восклицает она.

– Брэндон Эшер, – повторяет Сибилла. – Сквайр дома Осборнов.

– Нет. – Аузония начинает мотать головой. – Не надо, пожалуйста.

Мы с Ридом удивленно переглядываемся. Откуда вообще взялась эта история?

Но Сибилла снова закрывает глаза, и голос ее меняется. Он явно мужской, но чистый, искренний.

– Любовь моя, ты очаровательна, как и прежде.

Любовь моя?! Вот это поворот! У Аузонии был поклонник!

– Помнишь, как я каждое утро передавал тебе свежий цветок на подносе с завтраком и ты украшала им свою прическу? – спрашивает юношеский голос.

Аузония не отвечает, она смотрит в пустоту, и глаза ее блестят.

– Я знаю, что ты плачешь каждую ночь, я вижу тебя, – продолжает юноша. – И скучаю по прикосновениям к твоему нежному лицу.

Максим поворачивается, издевательски глядя на нее:

– Вы ничего не хотите мне рассказать, дорогая?

– Как это произошло? – спрашивает Аузония, не обращая на него внимания. – Как мог Брэндон упасть с лошади? Он был опытным наездником.

– Я не упал, – отвечает он. – Меня столкнули с лошади.

– Кто? – Голос Аузонии дрожит, и лицо у нее уже не бледное, а серое.

– Егерь из вашего имения. Думаю, ему дали точные указания.

– Мой отец, – шепчет она, будто подтверждая собственные давние подозрения.

– Я прожил недолгую жизнь, но последние три года в твоем обществе были лучше всего, что я мог себе представить.

Теперь понятно, как так Аузония, несмотря на свое знатное происхождение и щедрое приданое, провела три светских сезона и так ни с кем и не обручилась: у нее был тайный роман со сквайром, и когда ее отец узнал об этом, то позаботился, чтобы Брэндон не стал препятствием выгодному браку. С тех пор Аузония с очерствевшим и ничего не чувствующим сердцем ставила помолвку со знатным джентльменом превыше всего.

– Как он? Что он делает? Он меня видит? Если я с ним заговорю, он меня услышит? – взволнованно спрашивает Аузония.

– Он ушел, – снова своим голосом отвечает Сибилла.

Понятия не имею, как она узнала об этой истории, но про нее наверняка болтали слуги из дома Осборнов, а слухи распространяются быстро. Теперь медиум с полуулыбкой смотрит на Рида:

– А как насчет твоего отца? Покойного герцога Уиндэма. – Зачем так это подчеркивать? Она же не знает, что настоящий отец Рида – регент. Мне так кажется.

– Я его убил, – бесстрастно отвечает он.

– И гордишься этим? – спрашивает Сибилла хриплым баритоном, от которого глаза вытаращивает уже Рид. Он этого не ожидал, и мы это не планировали.

– Не горжусь – тогда я не собирался тебя убивать, но будь ты еще жив, я бы убил тебя сейчас, когда узнал всю правду.

– Значит, ты не раскаялся, – произносит голос и от души смеется.

– Надеюсь, ты горишь в аду, сукин сын! – сквозь зубы произносит Рид.

Я собираюсь взять его за руку, чтобы успокоить, но Сибилла резко поворачивается ко мне:

– Ладони на столе! – А затем вдруг улыбается странной доброй улыбкой: – Ребекка.

Это новый голос. Голос моего отца. Настоящий. Из будущего.

73

– Папа. – Я не могу дышать.

– Ты выжила в аварии, но все еще выживаешь, а не живешь по-настоящему, – с мягким упреком произносит он. – Ты призрак в собственной жизни.

– Я чувствую себя одинокой, у меня нет цели, и неопределенность меня пугает, – признаюсь я.

– Перестань прятаться от жизни в прошлом, даже если тебе кажется, что раз ты его изучала, то знаешь его. Это не значит, что так ты получаешь контроль над будущим. Никто не должен жить прошлым. Стремиться вперед для человека естественно.

– Вы оставили меня слишком рано. Я была не готова!

– Мы этого не хотели. Но видеть, как ты каждый день прячешься от будущего, больнее, чем столкновение с той машиной.

Слова «машина» в 1816 году еще не было. Может ли Сибилла действительно быть медиумом?

– В тебе есть все необходимое, чтобы справиться с неопределенностью. И больше смелости, чем ты сама думаешь.

Сибилла открывает глаза и наклоняет голову влево и вправо.

– Энергия покидает меня, последняя связь была очень трудной, этот дух пришел издалека, но мы еще не закончили. Здесь есть душа, которая пережила страшное предательство, душа, которая молит о справедливости… – Сибилла начинает трястись, будто в судорогах.

– Мадам, вам нехорошо? – обеспокоенно спрашивает герцог Веллингтон.

– Меня заперли! – восклицает Сибилла нежным, но решительным голосом молодой девушки.

– Моя Эмили! – Мистер Фрэзер подскакивает на стуле в порыве эмоций. – Моя маленькая девочка!

Максим, Джемайма и Леони встревоженно переглядываются.

– Я застряла между мирами, потому что тот, кто лишил меня жизни, – человек, которому я доверяла, с кем делила крышу и к которому долгое время питала привязанность. И не только! Этот человек не только убил меня, но и опорочил мою честь, выдав меня за прелюбодейку и отправив невиновного человека на виселицу!

Так, а это уже наш сценарий, все вернулось в нужное русло.

– Ты. – Майор Фрэзер переводит взгляд на Максима. – Жадный хлыщ, который даже не стал ждать, пока тело моей дочери остынет, а сразу собрался жениться на другой девушке!

– Я ничего не сделал, я волоска на голове Эмили не тронул! – защищается Максим.

– Пошел в… – начинаю я и тут же получаю пинок от Рида под столом.

– Ты грязный убийца! – обвиняет его майор.

– Это не я. Это она! – кричит Максим, тыкая пальцем в Леони.

– Как ты смеешь! – возмущенно восклицает та.

Стол начинает трястись, и все испуганно переглядываются.

Но они не могут знать, что этот особый эффект – дело рук Сунь-И, спрятавшейся в нише под столом, и что это она раскачивает стол руками, будто весь загробный мир переворачивается.

– Лжец! – гремит майор Фрэзер, выйдя из себя.

– Считаете, я сошел с ума, что мог желать смерти жены, чтобы потерять вместе с ней и приданое? – настаивает Максим. – Ее убила Леони.

– Леони?! – Теперь майор Фрэзер смотрит на жену. – Почему? Эмили была твоей второй дочерью!

Джемайма потрясенно смотрит на мать и хлопает глазами с видом человека, который ни о чем не догадывался.

– Матушка? Вы убили Эмили?

– О, не делай вид, что жалеешь, Джемайма! Как думаешь, почему я убрала ее с дороги? Чтобы он мог жениться на тебе, пока не родился ребенок! – отвечает Леони, указывая на Максима.

В этот момент уже Аузония смотрит на него ледяным взглядом:

– Ничего не хотите мне рассказать, дорогой?

Максим поднимает руки, будто защищаясь от невидимых ударов.

– Я не имею к этому никакого отношения, Аузония! Это лишь фантазии двух сумасшедших, они бредят!

– Сумасшедшие бредят? – Джемайма смотрит на него, разочарованная и разъяренная. – Так я была сумасшедшей каждый раз, когда уступала твоим просьбам, когда ты приглашал меня в свою постель?

Они спорят, не обращая внимания на потрясенные взгляды остальных.

Какие бы ни существовали тайные договоренности и союзы между ними, теперь все кончено.

– Она пришла ко мне, чтобы заставить меня жениться на Джемайме, когда узнала о ее беременности! – говорит Максим, имея в виду Леони. – И когда я ей ответил, что не могу отказаться от Эмили, она решила избавиться от нее сама.

– О, конечно, а ты и не в курсе был! Это была твоя идея сделать вид, что Эмили сбежала с кем-то, чтобы не возвращать приданое! – обвиняет его Леони, подтверждая наши подозрения.

– Так ты, гадкий червь, хотел заполучить приданое одной, а затащить в постель другую? – спрашивает майор Фрэзер у Максима, который уже не знает, что отвечать. – Ты вернешь мне все до последнего пенни, Господь свидетель!

– Он не может, – снова произносит Сибилла голосом Эмили. – У него не осталось моего приданого. А когда у него кончились деньги, он заставил меня продать поместье в Сомерсете и все драгоценности моей матери.

– Что ты сделал, негодяй?! – настаивает Фрэзер.

– Непредвиденные расходы, – увиливает Максим.

– Так вот почему ты хочешь на мне жениться, – язвительно встревает Аузония. – Потому что у тебя не осталось ни гроша! И возможно, через год ты убьешь меня, как и Эмили, и будешь жить со своей любовницей! Можешь об этом забыть.

Леони снова собирается что-то сказать, но из главного зала доносится все нарастающий гул.

Глухой шум становится громче, уже явно различимы голоса, которые доносятся даже сквозь закрытые двери комнаты.

Принесли «Кроникл», как и было запланировано, и все прочитали статью.

– Я не собираюсь дольше присутствовать на этом балагане и выслушивать ваши обвинения! – Максим резко встает, роняя стул. – И не стану брать на себя вину за убийство, которого не совершал.

Он распахивает двери комнаты, и все присутствующие в зале поднимают головы от газет, глядя прямо на него.

– Чего вы уставились! – гневно кричит он.

– Вы, должно быть, пропустили специальный выпуск «Кроникл», его принесли, когда вы были заняты на сеансе, – язвительно отвечает регент. – Не будет ли кто столь любезен поделиться с лордом своим экземпляром?

Мой кузен Арчи всовывает ему в руку газету, на первой полосе которой большой заголовок: «Мумия с Оксфорд-стрит, заговор и попытка освободить Наполеона: правдивая история от Сфинкса». У Максима чуть не отваливается челюсть.

Моя история уместилась на двенадцать и страницах плотным шрифтом, вместе с копиями писем Эмили, расшифровкой тайных знаков и чертежами, украденными из Адмиралтейства.

– Нет нужды сообщать, что вы арестованы за государственную измену, лорд Максим Дювиль. Даже нет, просто Максим Дювиль, и все ваши титулы и привилегии настоящим упраздняются, сюда уже едет стража, которая отвезет вас в Тауэр, – заявляет регент, со скучающим видом бросая в рот виноградинку. – Кстати, откроем эту бутылку за здоровье Наполеона? Пусть живет долго на острове Святой Елены.

Максим ждать исполнения приговора не собирается и бросается вперед, к выходу.

Чтобы не возбуждать подозрений, о нашем плане мы не говорили никому, включая Королевскую гвардию, так как если бы они поставили охрану у каждого выхода, то Максим точно бы догадался.

Рид бросается за ним, но у Максима преимущество в расстоянии, и ему удается сбежать – пока он вдруг не падает от удара прямо в глаз. Мы с Ридом поднимаем головы, глядя на Азмаля на балконе, проверить, не он ли попал в него чем-то.

– Прошу прощения, – вмешивается дядя Элджернон, размахивая открытой бутылкой пенящегося шампанского. – Никто не видел, куда улетела пробка?

Рид бросается на Максима всем весом, прижимая его головой к полу.

– Веревку! – кричит он. – Дайте мне что-нибудь, чем связать его.

Кто-то протягивает салфетку, кто-то цепочку от часов, но все либо слишком короткое, либо хрупкое.

– Черт, дайте что-то длинное и прочное! – нетерпеливо восклицает он, удерживая Максима.

– У меня есть! – Я достаю из сумочки катушку зубной нити и бросаю ему.

Он ловит катушку, улыбается себе под нос, а затем смотрит на меня:

– Ты же знаешь, что я тебя люблю, правда?

Веллингтон и Фрэзер вытаскивают на середину зала и Леони, которая яростно вырывается.

– Здесь и сейчас я официально выдвигаю против миссис Леони Фрэзер обвинение в убийстве Эмили Фрэзер, – объявляет герцог Веллингтон.

– Согласовано, – кивает регент. – Я объявляю Бенджамина Харлоу невиновным и свободным, его отпустят из тюрьмы и снимут все предъявленные ему обвинения.

В зал врывается Королевская гвардия, берет под стражу обвиняемых, забирает доказательства заговора и покидает зал, где теперь царит настоящая суматоха.

– Леди Сефтон, – обращается к ней регент, крутя в руке бокал с шампанским, – а вы умеете устраивать развлечения.

Во взгляде леди Сефтон, направленном на меня, читается одновременно облегчение и упрек.

– Мы делаем все возможное, чтобы всегда удивлять вас, ваше высочество.

– Что ж, леди Дерби… или стоит называть вас леди Сфинкс?

– Леди Ребекка прекрасно подойдет, ваше высочество, – отвечаю я.

– Леди Ребекка, думаю, я должен еще раз поблагодарить вас, – хмыкает регент, изучающе глядя на меня. – Досадно, что между нами такая большая разница в возрасте и я уже женат, чтобы отблагодарить вас достойным образом. Но так как, к моему глубочайшему сожалению, себя в женихи предложить вам не могу, то самое меньшее, что могу сделать, – это найти вам партию, равную мне.

– Я не заслуживаю такой чести.

– Это я решаю, кто чего заслуживает или нет, – перебивает меня он. – Сэр Нокс, встаньте передо мной, – велит регент.

Рид поправляет галстук, застегивает сюртук и выполняет приказ.

Регент встает и подходит к нему:

– Властью, данной мне Господом, я назначаю вас, сэр Ридлан Нокс, за заслуги, которые вы оказали славному королевству Англии, сохранив его целостность, герцогом Кендалом.

Все присутствующие замирают, потеряв дар речи, и в зале раздаются только пораженные вздохи.

Принц Леопольд – тот, который новобрачный супруг дочери регента, а не конь с дерби в Эпсоме, – должен был стать герцогом Кендалом после свадьбы, но этого не произошло.

Если у кого-то и оставались хотя бы малейшие сомнения в том, что Рид – внебрачный сын регента, этот титул является неофициальным подтверждением всем слухам.

И убирает любые препятствия для нашего брака, включая долгую помолвку.

– Все то, что я сделал, было бы невозможно без помощи леди Ребекки, – отвечает Рид, не поднимая головы.

– Верно. Леди Ребекка, – зовет меня регент. – Преклоните колени.

Я?! При чем тут я?

Мои колебания замечают тетушка и леди Сефтон, которые встревоженно делают мне знаки глазами, веля подчиниться.

– За вашу доблесть и настойчивость, а также за изысканную проницательность, я назначаю вас, Ребекку Шеридан, графиней де Грей, suo jure, и титул этот сохранится за вами и вашими наследниками.

Suo jure тоже вызывает шепотки в зале. Это означает, что титул останется моим вне зависимости от брака и кровного родства и что я передам его своим наследникам.

– Это для меня большая честь, – отвечаю я, склоняясь в еще более глубоком реверансе.

– Отлично, – хлопает в ладоши регент. – Думаю, пришло время для танцев. Честь открытия бала предоставляю герцогу Кендалу и графине де Грей.

После поимки Максима и благодаря поддержке регента мы с Ридом, получив новые титулы, из двух обитателей разных миров, чьи пути не могли пересечься даже по ошибке, превратились в звездную пару, как семья Обама или Бекхэмов. Или Рианна и A$AP Rocky.

Если до этого вечера наша свадьба обернулась бы скандалом, то теперь скандал произойдет, если мы не поженимся.

Домой мы едем, уставшие от вечера и танцев, и только тетя Кальпурния выглядит бодрой и свежей и уже вовсю планирует свадьбу.

– С учетом последних событий, мы даже запаздываем. Завтра выберем дату и составим список гостей, чтобы каллиграф подготовил приглашения за неделю, – говорит она дяде Элджернону, который дремлет, полуприкрыв глаза. – И я напишу миссис Триод, чтобы она зарезервировала для нас ателье в пятницу на весь день. Ее удар хватит, когда она узнает, что наряды для церемонии нужно будет сшить меньше чем за месяц!

– Удар хватит и меня, когда она пришлет счет, – замечает Арчи.

Когда все входят в дом, я останавливаюсь на пороге.

– Что такое, ты не заходишь? – спрашивает кузен.

– Я иду к Риду, – отвечаю я.

Он закатывает глаза.

– Не можете сдержаться, да? – сквозь зубы шепчет он. – Вы и так поженитесь к концу лета, у вас будет полно времени на… общение.

– Арчи, я не спрашиваю разрешения, а ставлю тебя в известность. Я все равно пойду к нему, согласишься ты или нет.

– Я знаю, что мое согласие для тебя ничего не стоит, так что даже пытаться не стану. – Он берет меня за руку, качая головой, смирившись: – Я рад, что ты можешь получить то, что хочешь. И я тоже выбираю счастье для себя. Я никогда не женюсь, не стану делать вид ради соблюдения приличий, лишь бы произвести на свет наследника. Пусть с титулом будет то, что будет. Я понял, что то, чего я ждал от тебя, себе бы я не пожелал.

– Мне очень жаль Беннета, хотелось бы, чтобы все случилось иначе.

– В моем сердце он всегда будет жив. – Арчи крепко обнимет меня. – Иди к Риду. Я скажу маме, что ты очень устала после бала, чтобы тебя не беспокоили.

74

– Графиня, – приветствует меня Рид, едва завидев на пороге дома.

– Герцог.

– То, что тебе удалось сбежать из-под надзора тети, делает тебя злодеем в этой истории, – ликует он, развязывая галстук. – А ведь это я должен был посягать на твое целомудрие до свадьбы. Возможно, в свете последних событий, мне стоит проявить хотя бы толику преданности твоей семье и вернуть тебя под их опеку.

– Оставь меня сегодня у себя, Рид, – прошу я, снимая платье, которое падает на пол. – На всю ночь.

– Или же… к дьяволу добропорядочность и целомудрие! – Он подхватывает меня на руки и несет вверх по лестнице, в свою спальню.

– Тебя так легко уговорить, – улыбаюсь я.

– Это только тебе всегда удается меня уговорить.

Эти дни вынужденной социальной дистанции разжигают огонь сильнее, чем ветер в углях, и нас поглощает пламя.

Руки быстро избавляются от остатков одежды, губы касаются каждого сантиметра кожи, до которого могут дотянуться.

– Я бы хотел найти способ избавиться от этого одержимого желания. Ты стала моим уязвимым местом. – Он берет мою руку и подносит к своей груди. – Я бы позволил тебе сделать со мной что угодно, даже причинить боль.

– Повезло, что сердца у тебя нет.

– У меня и правда его больше нет. – Его поцелуй легкий, но чувственный. – Теперь оно в твоих руках.

– Рид, – шепчу я. – Мне надо кое-что тебе сказать.

– Почему мне кажется, что мне это не понравится?

– Завтра утром я вернусь домой.

– Как и каждое утро. – Он хмурится. – Что изменилось?

Я делаю глубокий вдох, надеясь, что кислород придаст мне необходимой смелости.

– Домой, в будущее.

75

Я жду реакции Рида, но ничего не происходит. Он внимательно смотрит на меня, обхватив мое лицо ладонями.

– Я знал. Увидел в твоих глазах, когда ты вошла. – Он прижимается своим лбом к моему и тяжело вздыхает. – Но надеялся, что ты все же этого не скажешь.

– Эта мысль пришла ко мне с запозданием, после той ночи, которую мы провели в гостинице. Я тогда сказала, что выбрала бы тебя, но ты ответил, что в моей жизни в будущем не было ничего ценного и несложно быть лучше, чем ничего. А сегодня вечером я поняла, что, если останусь в тысяча восемьсот шестнадцатом году, это будет означать, что я снова прячусь в знакомом мне прошлом, которое я изучала и где мне в целом известны все события. В будущем у меня нет ничего, это правда, и, возможно, самое смелое, что я могу сделать, – это попытаться превратить это «ничего» во что-то, даже если у меня не получится.

– Своими словами я навредил сам себе. Как и ты, я слишком много болтаю. – У Рида вырывается горький смешок. – Я не могу тебя ни в чем винить. Я хочу, чтобы ты выбрала меня, потому что сама этого желаешь, а не потому, что тебе одиноко.

– Ты даже не попробуешь уговорить меня остаться? – спрашиваю я, часто смаргивая. – Я пришла, надеясь услышать от тебя «Пожалуйста, останься».

– Помнишь, что я тебе однажды сказал? Что уважаю твою волю. Там, где начинается твоя, заканчивается моя. Это не значит, что я люблю тебя меньше, нет, я даже согласен потерять тебя, если тебе станет от этого лучше.

Я с трудом сглатываю, горло перехватывает.

– Я так рассчитывала, что ты заставишь меня передумать! Ты меня разочаровал. Впервые ты меня разочаровал.

Он убирает волосы с моего лица и вытирает скатившуюся по щеке слезинку.

– У тебя будет двести лет, чтобы простить меня.

– Не знаю, хватит ли их, чтобы простить тебя, но я точно никогда не смогу тебя забыть.

– Тогда давай сделаем так, что эту ночь ты не забудешь никогда.

Когда мы впервые занимались любовью, я думала, что мне будет больно, но я и представить не могла, насколько будет больно в последний раз.

Я понятия не имела, что грань между удовольствием и болью такая тонкая, но мы пересекаем ее с каждым поцелуем, каждым вздохом, каждой лаской.

Секунды превращаются в часы, часы – в дни, все то время, что он находится внутри меня.

Наши тела прощаются на своем языке, бесшумном, но более чутком, чем любое слово.

Рид подводит меня к вершине, но затем утягивает назад за собой, затем снова вверх и вниз – мы становимся волной, которая так и не достигает берега. Он тоже близок к пику, но сдерживается, и мы оба отчаянно цепляемся за эти мгновения. Никто из нас не хочет, чтобы этот момент заканчивался, и мы откладываем его как можем.

Хотя мы и расстаемся, на самом деле не расстаемся.

Между нами натянута нить, которая, когда наступает неизбежный для обоих пик наслаждения, рвется.

– Я люблю тебя, – шепчу я, пряча лицо в изгибе его шеи.

– Я люблю тебя.

Время от времени мы выглядываем из окна, чтобы уловить малейшее изменение в цвете неба. Пока снаружи темно, мы в безопасности.

Наши руки касаются друг друга в ленивой ласке, пальцы переплетаются, отказываясь расставаться.

– Я тоже хочу такую, – говорю я, касаясь татуировки в виде морского узла на безымянном пальце Рида. – Она станет моим кольцом.

– Разве ты не хотела бы бриллиант?

– Мое кольцо не для того, чтобы на него смотрели. А для того, чтобы я могла чувствовать тебя. – Я целую его, пользуясь каждой минутой, чтобы ощутить прикосновение, запомнить вкус и тепло его губ.

– Сунь-И не понравится, что ее разбудят среди ночи.

Если это и так, то, когда Рид ее зовет, Сунь-И не выказывает неудовольствия. Она берет небольшую деревянную коробочку, внутри которой лежат кисточки с тонкими как булавки кончиками, несколько пузырьков и кольцо с выгнутым блюдцем.

– Руку, – велит она. Надевает себе на палец кольцо, наливает в емкость чернила и обмакивает в них кисточку. – А теперь не шевелись.

Это больно. Я никогда не делала татуировок и не знаю, настолько ли больно в будущем или это из-за выбора места, где прокалывают кожу, но это чертовски больно.

Я сижу на коленях у Рида, он прижимает меня к себе, а я держусь за него свободной рукой.

– Держу пари, ты уже пожалела, – усмехается он.

– Я бы пожалела сильнее, если бы не сделала этого.

Сунь-И действует быстро и точно, она вводит чернила мне под кожу практически не моргая, и постепенно вокруг моего безымянного пальца вырисовывается узор в виде морского узла.

Закончив, она обертывает мой палец шелковой повязкой, и Рид целует его.

Небо начинает светлеть.

– Почти пора, – говорю я.

– Как это произойдет? – спрашивает он.

– Гвенда ждет меня в «Хэтчердс».

– Могу я пойти с тобой?

– Так мне будет сложнее, но, возможно, лучше, если ты пойдешь и подтолкнешь меня в нужный момент.

– Тогда едем.

Четверг, 20 июня, 1816 год

76

Уже почти пять часов, Лондон просыпается.

На улицах уже появляются труженики, благодаря которым город живет.

– У тебя с собой все, что тебе нужно? – спрашивает Рид, когда мы оказываемся перед книжным магазином.

Я поднимаю сумочку, которую держу за завязки.

– Все, с чем я приехала. – Кроме кед.

Дверь магазина приоткрывается, и я вижу лицо Гвенды.

– Это ты, а я уже и не думала, что ты придешь. Заходи, есть еще десять минут.

В магазине пусто и тихо, в отличие от того момента, когда я попала в него из будущего.

Кажется, с тех пор прошла целая жизнь.

Вместо шкафа на стене снова видна дверь.

– Это… – Я хочу познакомить ее с Ридом, но останавливаюсь. Боюсь, что если начну говорить о нем, то передумаю.

– Полагаю, это та причина, по которой ты не хотела возвращаться, – заканчивает за меня она, оглядывая Рида сквозь очки. – Причина веская, ничего не скажешь.

– Я делаю этот выбор с тяжелым сердцем. Это не просто банальное увлечение, – объясняю ей я. – Я люблю его.

Гвенда смотрит на меня с жалостью:

– Ах, дорогая, любовь – это прекрасно, но и у пенициллина есть свое очарование. – Она смотрит на часы у себя на поясе. – Имей в виду, возвращение в будущее может оказаться более болезненным из-за искажения событий.

– Искажения событий?

– Что-то в будущем могло измениться, – торопливо объясняет Гвенда. – Осталось пять минут.

– Дело не терпит, да? – Жалкая попытка пошутить.

– Хотите, чтобы я оставила вас одних? – предлагает она.

– На мой взгляд, можете остаться, – отвечает Рид.

Мы отходим к двери, едва переступая ногами. Мои туфли будто превратились в мрамор.

Я смотрю на Рида так, словно никогда не видела прежде, пытаясь запомнить его лицо до малейшей черточки.

– Так что же, мы действительно прощаемся?

– Я всегда буду любить тебя, Ребекка. Не важно, как далеко ты будешь в пространстве и времени, моя любовь найдет тебя и там.

– Не забывай обо мне.

– Две минуты, – вмешивается Гвенда, открывая дверь у меня за спиной.

Я ощущаю губы Рида, перехватывающие мой всхлип. Это наш последний поцелуй. Действительно последний.

Потом я больше не смогу его обнять.

Не услышу больше его голос.

Не почувствую его запах.

– Прощай, Ребекка, – шепчет он, все еще прижимаясь к моим губам. Мое лицо мокрое, и я не знаю, от моих слез или от его.

Гвенда хлопает меня по плечу:

– Времени больше нет.

Я отступаю к двери на месте шкафа и смотрю на Рида уже с другой стороны проема. Вижу, как он достает из кармана кусок тонкой белой ткани. Это моя перчатка, та, которую я потеряла на балу с масками, а он нашел.

– Я всегда буду хранить ее.

– Иди же, Ребекка, иди, – подталкивает меня Гвенда.

– А как же ты? – спрашиваю я.

– Мне уже столько лет, что для всех я просто эксцентричная старушка. Здесь мои знания нужнее. Иди же.

Не знаю, как нахожу в себе смелость отвернуться от Рида. Иду маленькими шажками в темноте: единственное, что сказала мне Гвенда, – идти прямо.

Неужели я правда это делаю.

Впечатление такое же, как и когда я шла сюда: узкий, похожий на тоннель проход, вызывающий клаустрофобию, только с каждым шагом на сердце становится все тяжелее.

Несколько раз я останавливаюсь, думая повернуть назад, но меня будто привязали к невидимой веревке, которая тянет меня вперед.

И тут меня засасывает воронка света, лишая оставшихся сил.

Возвращение в настоящее

77

– Ребекка? Ребекка, ты меня слышишь?

Меня зовет голос, но я не понимаю чей, я его не узнаю.

– Ребекка, ты в порядке?

78

Мне стоило огромных усилий просто открыть глаза: я чувствую себя так, словно меня ударили по голове. Хуже, чем после похмелья, когда мы с Мэй праздновали мой недавний день рождения.

Первое, что я осознаю, – это что я больше не в «Хэтчердс» и не в Британском музее: я лежу на кровати, которая напоминает эротический сон – такая она мягкая, эргономичная, удобная.

Не говоря уже о шелковых простынях и идеальной температуре в комнате – и какой комнате!

Это что, Моне на стене? Невозможно, должно быть, репродукция.

Минуточку! Если это Моне, или его копия, учитывая, что художник родился в 1840 году, то я уже точно не в 1816-м.

Портал сработал. Возможно, это потрясение связано как раз с возвращением в настоящее.

Я лежу, слушая тишину, разбирая все эмоции по полочкам: облегчение, смешанное с грустью, боль и спокойствие вместе.

Касаюсь безымянного пальца левой руки, который по-прежнему обернут шелком. Снимаю его, а под повязкой на покрасневшей коже виднеется татуировка, которую сделала Сунь-И.

Инстинктивно я целую узор в виде морского узла.

Я могла бы так лежать два дня, не вставая, переживая в памяти все мгновения жизни в 1816 году, но едва ли могу себе это позволить, учитывая, что нахожусь явно не у себя дома.

По крайней мере, я одна и в глубине души надеюсь, что не совершила ничего противозаконного, забравшись сюда.

Первая моя разумная мысль сейчас – как можно скорее и незаметнее исчезнуть.

На прикроватной тумбочке справа у кровати лежит мой клатч и телефон, поставленный на зарядку.

Связь есть, и сигнал хороший.

– Воскресенье, двенадцатое мая?! – восклицаю я, глядя на цифры на экране.

Я провела в 1816 году больше месяца, а в будущем не прошло и суток, учитывая, что сейчас четверть одиннадцатого…

– Библиотека! – вспоминаю я. – Я же опаздываю на работу!

Спрыгиваю с кровати, босиком пробегаю по изысканному паркету, пытаясь найти свою одежду, но ее нигде нет.

Кто-то надел на меня шелковый пижамный костюм от La Perla, который стоит больше, чем я плачу за квартиру. Аккуратно складываю его и кладу на подушку.

Может, мое платье, в котором я была вчера, в гардеробной? Наверное, это последний раз, когда я вспомню слово «гардеробная».

Но там нет ничего, кроме дорогой дизайнерской одежды, и на многих вещах до сих пор висит бирка Harrods, так что я одалживаю форму для йоги, которую обязательно верну, когда постираю.

Надеюсь, тот, кто так гостеприимно приютил меня, дал пижаму и уложил спать, не обидится.

Перед уходом пишу записку с благодарностями, кладу ее и ручку на столик и выхожу.

Спускаюсь на лифте, выхожу на улицу, и швейцар приветствует меня кивком. То, что он не вызвал полицию, обнадеживает.

Все еще не до конца придя в себя после возвращения из 1816 года, я не сразу понимаю, где нахожусь, поэтому открываю карты «Гугл» и обнаруживаю, что нахожусь прямо на Чарльз-стрит, где жила с кузеном Арчи, тетей Кальпурнией и дядей Элджерноном.

Жестокая ирония судьбы.

Пешком пересекаю квартал Мэйфер – там я сяду в метро на станции Грин-Парк и поеду в Блумсбери. Но каждый раз, когда я прохожу мимо здания, где была на каком-то приеме или в гостях, у меня сжимается сердце.

Дома леди Сефтон, Аузонии, Селесты…

К счастью, времени на размышления у меня мало, потому что через десять минут я уже захожу в библиотеку.

– Вот и я, – запыхавшись, говорю я, влетев в зал и огибая воскресных студентов. Дохожу до своего места, но за стойкой сидит Мэй. – Прости, я опоздала, будильник не прозвенел.

Похоже, ей позвонили, когда увидели, что меня нет… она, наверное, в ярости.

– Так или иначе, я здесь, если хочешь, можешь идти, я сама все объясню руководителю.

Но Мэй смотрит на меня, моргая и открыв рот:

– Идти куда? Объяснить что?

– Мы же поменялись сменами, я должна была прийти сегодня, а вчера ты работала за меня, – напоминаю я.

– Сменами? – Мэй все еще выглядит озадаченной. – Сегодня моя смена. И я не понимаю, почему должна меняться с человеком, который здесь не работает.

Должно быть, вчера Мэй закатила грандиозную вечеринку.

– Я работаю здесь, Мэй. – Достаю кошелек. – Смотри, у меня есть пр…

Где мой пропуск? Почему его нет в бумажнике с остальными документами?

– Графиня, – произносит мужской голос. – Графиня де Грей.

Рука в куртке протягивает мне сумку с компьютером.

– Графиня. Я был готов, как обычно, отвезти вас на машине, но швейцар сказал, что вы ушли пешком, так что я решил привезти вам компьютер. Вы оставили его вчера на заднем сиденье машины, я подумал, что он вам нужен.

Судя по его кепке, он шофер. Но не понимаю, почему он обращается ко мне?

– Прошу прощения?

– Желаете, чтобы я отвез вас на традиционный бранч в «Кларидж» с подругами, когда закончите свои дела здесь? – Он обращается ко мне так уверенно, что возразить сложно.

– У меня запланирован бранч? В «Кларидже»? – недоверчиво уточняю я.

– Как и каждое воскресенье, – уверенно подтверждает мужчина.

– С моими… подругами?

Он кивает:

– С Джеммой Паркер, герцогиней Берлингем, и Сесиль Локсли, маркизой Ханджфорд. Вы каждое воскресенье встречаетесь за бранчем.

Мои подруги герцогиня и маркиза.

– Должно быть, меня приняли за другую или что-то в этом роде, – останавливаю его я. – Я Ребекка Шеридан.

Но шофер и бровью не ведет.

– Конечно, мне это прекрасно известно, графиня. Я служу шофером у семьи Шеридан пятнадцать лет. Если позволите, сегодня утром я нахожу вас несколько растерянной. Мне известно, что вчера на реконструкции вы почувствовали себя нехорошо, возможно, вам нужно немного отдохнуть.

Погодите! Может ли так быть, что мое пребывание в 1816 году так сильно изменило настоящее?

– Э-э… так я не работаю здесь, в библиотеке? – спрашиваю я Мэй.

– Нет, и никогда тут не работала, – подтверждает она.

– Но я изучаю египтологию, верно?

– Конечно.

Будь все так, как они говорят, то возвращение в будущее может оказаться не менее поразительным, чем путешествие в прошлое. Я достаю из бумажника водительские права и вижу, что на месте адреса указана Чарльз-стрит, а не моя улица в Бетнал-Грин. Сегодня утром я проснулась в своей постели. У себя дома.

– Думаю, что я все же отправлюсь к подругам в «Кларидж». Энтони, отвезите меня, пожалуйста? – Минуточку: мне внезапно захотелось назвать водителя по имени, но он мне его не говорил. Откуда же я узнала?

– Разумеется, графиня.

Всю дорогу я пребываю в состоянии транса, пытаясь разобраться в том настоящем, которое я помнила, и нынешнем.

Я все еще графиня и ношу титул, пожалованный мне регентом, живу в одной из самых роскошных квартир, устроенных в доме Арчи, и вся та дизайнерская одежда тоже была моей… В сердце появляется слабая надежда:

– Энтони, простите за странный вопрос, но мои родители еще здесь или?..

– Не проходит ни дня, чтобы я не сожалел об этой утрате. Лорд и леди Шеридан были выдающимися людьми.

К сожалению, из всех изменений к лучшему этот факт остался неизменным.

Энтони открывает мне дверь в «Кларидж», и ноги сами несут меня в сторону кафетерия, будто я десятки раз проходила этим путем.

Войдя, я вижу, как мне машет рукой девушка с густыми каштановыми волосами, с несколькими локонами цвета фуксии:

– Ребекка, мы здесь!

Я подхожу к столу, где сидит еще одна девушка, вся в черном – у нее волосы рыжие и волнистые.

– Привет, Джемма, Сесиль, – здороваюсь я, садясь рядом. Но я не могла знать, кто из них кто, – что-то во мне просто почувствовало, кто Джемма, а кто Сесиль.

– Сесиль и Харринг поссорились, – тут же сообщает Джемма. – Опять.

– Потому что Харринг – идиот, – добавляет рыжая, скрестив руки на груди.

– Или это ты упрямица, которая не может взять и поговорить начистоту, – поддразнивает ее Джемма.

– Разве обязательно говорить обо мне? – меняет тему Сесиль. – Ребекка, ты себя лучше чувствуешь после вчерашнего вечера?

– Пытаюсь прийти в себя, – говорю я, и это чистая правда. – Что там произошло?

– Мы вместе были на балу исторической реконструкции, и у тебя случился такой сильный приступ мигрени, что тебе даже пришлось спрятаться в кладовой, – рассказывает Джемма. – Я там тебя и нашла: ты лежала на полу, и меня чуть удар не хватил. Но ты хотя бы была в сознании и сказала мне: «Я хочу домой». Так что мы отвезли тебя домой, переодели, уложили в постель, я заставила тебя выпить натуральное средство от мигрени по рецепту моей мамы, которое готовится из… – Джемма взмахивает рукой: – Ладно, лучше скажем просто: из натуральных ингредиентов.

– Спасибо, что помогли. – Так, пока все понятно. Более-менее.

Оставшуюся часть бранча я слушаю своих новых подруг, хотя, судя по всему, мы дружим уже какое-то время и очень близки. Мне нравится их компания, они часто говорят о том, что я как будто уже знаю, словно их слова открывают воспоминания, о которых я даже не подозревала.

Мы прощаемся с Джеммой и Сесиль через несколько часов, договорившись встретиться на следующий день, и я сажусь в «Мерседес», на котором Энтони отвозит меня обратно на Чарльз-стрит.

Когда я возвращаюсь в большой, но пустой дом, то какое-то время хожу по комнатам в поисках следов своей прошлой жизни, как Мальчик-с-пальчик выискивая крошки.

Все вокруг кажется мне чужим, пока на каминной полке в гостиной я не нахожу фотографию родителей со мной. Когда я жила в Бетнал-Грин, эта фотография висела у меня на холодильнике, прижатая магнитом.

Вот какая теперь у меня жизнь.

79

Через какое-то время мне удается собрать все недостающие кусочки для пазла, которым стала моя жизнь.

Я унаследовала титул графини де Грей, который по решению принца-регента с момента его появления передавали наследникам как мужского, так и женского пола.

Я нашла портрет леди Ребекки Шеридан, которая жила в 1816 году: она немного похожа на меня, но это не я. Она вышла замуж за маркиза, родила двух дочерей и умерла при родах третьей, в двадцать девять лет. Эта третья дочь оказалась моей прапрабабушкой.

Титул маркиза Леннокса прекратил свое существование – знак того, что наследников у моего кузена не было.

Помимо квартиры на Чарльз-стрит у меня также есть и некоторая недвижимость за городом.

Как раз вчера состоялась встреча с моим финансовым консультантом, мы обсуждали, как диверсифицировать мой инвестиционный портфель, и оценивали состояние моих счетов. Да, счетов, во множественном числе.

И кажется, меня знают в каждом бутике на Бонд-стрит.

Кроме этого, я все еще ни с кем не встречаюсь.

Но я не чувствую себя свободной. Больше всего я скучаю по Риду. Я поискала его имя в телефонном справочнике, спросила Джемму и Сесиль, есть ли или был в моей жизни мужчина по имени Рид, но эта надежда не оправдалась.

Он не бывший, с кем рано или поздно вновь столкнешься на улице. Его в Лондоне моего настоящего просто не существует.

И я все время задаюсь вопросом, где он и что делает, а ночью мне кажется, что он забирается ко мне в постель и обнимает меня, как много раз до этого.

Но утром я просыпаюсь, а на подушке нет бумажного кораблика от него.

Нет его запаха.

Из окон моей комнаты больше не видно его кабинета. Сейчас в соседнем доме расположены офисы.

Я понимаю, что никогда не смогла бы жить в 1816 году, но отказ от Рида был единственной настоящей жертвой, которую мне пришлось принести.

Настолько серьезной, что, когда я думаю о нем, у меня сжимается сердце, и я не могу дышать.

Никогда не понимаешь, насколько ценно мгновение, пока оно не становится воспоминанием, без которого ты уже не можешь жить.

Я думаю о Риде все свободное время, которого у меня теперь, если не считать учебы, достаточно много.

Я закончила диссертацию, и профессор Салли сказал, что ее будто написал другой человек.

Возможно, он прав, и ее написала другая Ребекка.

– Заговор, чтобы освободить Наполеона при помощи подводных лодок! – в смятении воскликнул он. – Преступление, мумия… Как вы нашли всю эту информацию?

– Я провела… исчерпывающее расследование, – уклончиво ответила я. – Так сказать, полевые исследования.

Он удивленно посмотрел на меня, подняв брови:

– Полевые? Вы? Несгибаемая Шеридан, которую с места не сдвинуть?

– Именно я.

– Знаете, мисс Шеридан, я думал про следующий учебный год: мой ассистент переезжает в Голландию, и я ищу ему достойную замену. Через несколько лет я уйду на пенсию, и мне нужен преемник. Я было подумал об Аллене, после вас у него лучшие оценки на курсе, и все же… – Он вопросительно смотрит на меня. – На этих страницах есть то, чего бы я хотел от своего ассистента.

– Вы спрашиваете меня, готова ли я? – осмеливаюсь уточнить я.

– Моему ассистенту придется много путешествовать, чтобы помогать мне в исследовательской работе, понимаете? – В его серьезном тоне чувствуется упрек. – А вы, Шеридан, никогда не скрывали своей нелюбви к путешествиям.

Смотрю на морской узел, вытатуированный на моем безымянном пальце.

– Я буду путешествовать. И плавать. И летать.

– Даже в те страны, где есть инфекционные заболевания? – уточняет он.

– Даже в те, где нет питьевой воды, – заявляю я с нетипичной для себя решимостью.

– Очень хорошо, не разочаруйте меня. Приступаете в сентябре. – Профессор Салли встал и протянул мне руку. – А пока разузнайте больше об этом Ридлане Ноксе. Интересный человек.

– Это правда, – согласилась я, и сердце сжалось. – Очень интересный.

Рид. Я совершенно уверена, что никогда не встречу мужчину, который мне подошел бы, потому что тот единственный остался в 1816 году.

В истории Англии не сохранилось его следов, и, что еще хуже, у меня даже нет его фотографии.

Только воспоминание, которое хранится в памяти, и я очень боюсь, что оно побледнеет и сотрется.

Я полюбила долгие прогулки, хотя от выбора маршрута получаю тонкое мазохистское удовольствие: я регулярно обхожу все места Лондона, где была с ним, и лихорадочно выискиваю те уцелевшие детали, которые могут нас связать сквозь две сотни лет.

Обнаруживаю, что в доках военно-морского музея в Портсмуте стоит корабль, построенный на верфи Портера в 1816 году. Он называется «Сфинкс», и лицо фигуры на носу напоминает мое.

Первый полет в своей жизни я совершаю в Гибралтар: отправляюсь во дворец «Палома Бланка», представляя, что Рид вот-вот выйдет из-за колонны или мелькнет среди пальм.

Второй полет несет меня в Прованс, откуда я возвращаюсь с пожизненным запасом мыла с ароматом мяты и лакрицы.

Третий – в Танжер, куда хотел отвезти меня Рид, попробовать шебакию.

Искать Рида в настоящем больно, но мне это необходимо.

А путешествия из главного страха превращаются в зависимость. Я ищу билеты и отели по скидкам, так как до сих пор не свыклась с такими понятиями, как «первый класс» или «пять звезд», – и каждые выходные отправляюсь в какое-то новое место, иногда одна, иногда утаскивая с собой Джемму или Сесиль.

Однажды утром я встаю и понимаю, что больше не хочу видеть в зеркале Ребекку из 1816 года.

Беру ножницы и подстригаю волосы, которые уже доходят до бедер, под боб-каре.

Затем открываю аптечку и выкидываю все ненужные лекарства, те, что держала на случай «а вдруг», от заболеваний, которыми не страдаю, включая весь запас ингаляторов.

Они принадлежали той Ребекке, которая пряталась.

А я больше не хочу быть призраком в собственной жизни.

80

Учебный год начался отлично, и профессор Салли поражен тем, сколько идей я ему предлагаю. Вчера вечером я вернулась с недельного семинара в Каирском музее, куда возила группу из десяти студентов второго курса, и уже планирую новую экскурсию после рождественских каникул.

– Канун Рождества проведем в Денби-холле, а Новый год встретим у меня, – говорю я Джемме по телефону, договариваясь о праздничных мероприятиях. – Позвонишь Аллегре, Шарлотте и Джерри? Я уже вхожу в библиотеку и больше по телефону говорить не смогу.

Я поднимаюсь по главной лестнице библиотеки, перескакивая через две ступеньки и выдыхая облачка белого пара в холодный декабрьский воздух.

– Вот книги, которые я брала перед отъездом, – говорю я Мэй, кладя всю стопку на стойку. – Спасибо, что продлила мне их на неделю. Чтобы загладить свою вину, я сама поставлю их на полки. У тебя есть тележка? Я могу и остальные развести, которые тебе вернули.

У нас с Мэй действует негласное соглашение: она закрывает глаза на сроки сдачи книг, а я расставляю по местам возвращенные тома, раз уж умею это делать.

– Нет, я сама, – отвечает Мэй, забирая книги. – К тебе пришел тут кое-кто, спрашивал про тебя.

– Кто? Студент?

– Не знаю, я сказала ему, что ты в Египте и что вернешься сегодня, так он уже к открытию библиотеки пришел, ровно. Наверное, еще один журналист хочет взять у тебя интервью.

Это уже не первый раз. С тех пор как мою диссертацию о заговоре с целью освобождения Наполеона опубликовали, я стала кем-то вроде знаменитости для некоторых СМИ, меня даже несколько раз хотели сфотографировать для какой-нибудь статьи со сплетнями.

Меня периодически переименовывают то в Леди Индиану Джонс, то в Графиню Лару Крофт, то в Графа Монте-Кристо на шпильках, хотя каблуки я надеваю редко.

Все убеждены, что я работаю над очередной захватывающей исторической загадкой. Департамент активно советует придумывать что-то интересное для интервью, потому что, как мы знаем, статьи в журналах полезны для маркетинга, а новых подписчиков может привлечь что угодно.

– Где он меня ждет? – вздыхаю я, раздумывая, какую необычную историю сочинить на этот раз.

– Наверху, – сообщает Мэй.

Я поднимаюсь по лестнице, а не на лифте, чтобы собраться с мыслями. Что же ему рассказать?

Идею мне подает роман, который я ношу в сумке: «Последняя царица Египта» Блейка Эйвери – о поисках потерянной гробницы Клеопатры. Они хотят Графа Монте-Кристо? Что ж, они его получат.

Выхожу на балкон, где нет никого, кроме мужчины, который стоит, опираясь о перила, ко мне спиной, – значит, это он.

Он одет в черную кожаную куртку и смотрит куда-то вдаль.

– Здравствуйте, я Ребекка Шеридан, – приветствую его я, подходя ближе. – Мэй сказала, вы меня искали, я вчера вернулась из Каира и…

Он оборачивается, и я замираю на месте. Это не журналист.

– Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к этой панораме лондонских крыш.

Эти глаза.

Эти губы.

Эта едва заметная улыбка.

Этот голос.

Его голос.

– Ридлан, – едва слышно выдыхаю я.

81

Он смотрит на меня изучающим взглядом, а я хватаюсь за единственную мысль: возможно ли это?

Невозможно. Может, это просто похожий человек. Нет, это точно просто похожий человек.

Я так долго искала Рида повсюду, что не удивилась бы, окажись это одной из шуток моего воображения.

Хотя эта хитринка во взгляде определенно его, приподнятая бровь тоже его, и ямочки на щеках…

Нет, я просто себе все придумала.

Но волосы, руки… на его безымянном пальце такая же татуировка с морским узлом, как и у меня.

Господи. Сердце стучит так сильно, что, кроме пульсации крови в ушах, я больше ничего не слышу.

Он идет мне навстречу, и я поднимаю взгляд – он гораздо выше меня. Движение воздуха приносит с собой запах, который ни с чем не спутать: мята и лакрица.

И хотя на нем джинсы и кожаная куртка, это может быть только Рид.

Он достает из кармана бумажную лодочку и протягивает мне.

Разворачиваю ее дрожащими руками – это та самая, что он оставлял мне.

– «К любой точке на горизонте», – читаю я.

– К любой точке на горизонте, – повторяет он. – Я сделал так, как велела гадалка: пошел за светом.

– Ты… ты здесь. – Я не могу в это поверить, и поэтому не могу сказать ничего внятного.

– Я всегда найду способ, помнишь? Никакое расстояние не может быть непреодолимым. – Ридлан берет меня за руку и гладит мою татуировку. – И никакое время, даже века.

– Как ты нашел меня?

– Этот интернет, про который ты рассказывала, оказался очень полезным. Мне лишь надо было сделать то, что я умею лучше всего, – пуститься на поиски. – Как же мне не хватало его улыбки. – За эти десять дней я узнал много всего интересного об этом будущем.

Он касается меня. Это он, и он настоящий.

– И тебе не было страшно? – спрашиваю я.

– Единственное, чего я боялся, так это прожить еще один день в тысяча восемьсот шестнадцатом году без тебя, Ребекка.

– И сколько ты здесь пробудешь?

– Столько, сколько ты захочешь.

Захочу? Если так, то я вообще не хочу, чтобы он возвращался обратно.

– А если я захочу вечность?

– Значит, я сделал правильный выбор. – Рид прижимает меня к себе, и в его крепких объятиях я снова чувствую себя дома. – Ты – центр землетрясения, которое перевернуло мой мир и разрушило все, в чем я был уверен, до основания. Ты построила новый мир, и я хочу жить в нем с тобой.

– Не могу дождаться.

Наши губы встречаются снова после стольких месяцев, непрестанно говоря, как нам друг друга не хватало.

Мы останавливаемся, только когда приходит группа студентов, которые посмеиваются, стоя в паре метров от нас, отпуская фразочки вроде «Эй, снимите себе номер!».

– Есть здесь какое-нибудь место неподалеку, скрытое от назойливых взглядов? – шепчет мне в губы Рид.

– Мы больше не в тысяча восемьсот шестнадцатом году, на публике целоваться допустимо, даже если вы не жених и невеста.

– Пункт первый: кто сказал, что мы не жених и невеста? Пункт второй: на одних лишь поцелуях я останавливаться не намерен. Или же я могу раздеть тебя прямо здесь и никто и слова не скажет?

– До такого уровня откровенности мы еще не дошли. Лучше поехать ко мне домой.

– Не такие уж вы и современные. – Рид снова нетерпеливо целует меня. – Короткая стрижка тебе к лицу.

– Мне тебя не хватало, – шепчу я. – Мне бы не хватало тебя всю жизнь.

– Только меня?

– Тебя больше всех. Я вернулась в будущее и только тут обнаружила, что мое сердце осталось в тысяча восемьсот шестнадцатом, – всхлипываю я, прижавшись к его груди, боясь, что он вот-вот снова исчезнет.

Рид поддевает мой подбородок пальцем, заставляя посмотреть себе в глаза.

– Я должен тебе кое-что сказать.

– Что-то плохое? Я не хочу слышать о плохом.

– Я пришел не один. Привел с собой кое-кого, – признается он.

– Кого-то? Кого?

– Идем со мной. – Он берет меня за руку и ведет за собой по лестнице вниз, из библиотеки, туда, где у тротуара стоит машина с тонированными стеклами.

Рид стучит в стекло у заднего сиденья, дверь открывается, и оттуда выходит…

– Арчи! – удивленно восклицаю я, бросаясь ему на шею.

– Ребекка, ты посмотри на эту штуковину: это просто гениально! – радуется он, помахивая смартфоном. – Если нажать эту кнопочку… Эй, Сири, какая погода в Париже?

Приложение сообщает, что в столице Франции ясно, шесть градусов тепла.

– Изумительно! – кричит кузен.

Следом за ним выходят тетя Кальпурния и дядя Элджернон.

– Ты привез всю мою семью! – растроганно поворачиваюсь к Риду я.

– Думаю, миссис Фэннинг в глубине души знала, что я обращусь к ней, – объясняет Рид.

– И ты убедил их всех…

– Арчи и Кальпурния сильно сомневались, но настоящим крепким орешком оказался твой дядя, ворчал все время, – рассказывает Рид. – Успокоился, только когда обнаружил куриные крылышки во фритюре из… – Он пытается вспомнить слова, щелкая пальцами.

– KFC, – подсказывает кузен.

– Просто великолепны с соусом барбекю, – добавляет дядя. – У меня как раз разыгрался аппетит, я бы съел полдюжины на второй завтрак.

– Сейчас устроим, – объявляет Арчи, уже вводя данные в приложении доставки.

– Дядя, нет! Ты будешь есть салат, а завтра мы с тобой пойдем сдавать анализы крови, – решительно вмешиваюсь я. – И проведем общий осмотр.

Дядя Элджернон скрещивает руки на необъятном животе:

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, но мне это определенно не нужно.

– Я смогу его убедить, – обещает Арчи.

– Спасибо, – благодарю я Рида срывающимся голосом. – А как же Люси? Пенни? Азмаль и Сунь-И? – с любопытством и некоторой тревогой спрашиваю я.

– Люси и Пенни сейчас у моей матери в Уиндэм-холле. Так как Аузония и мой брат поженились, мама смогла сложить с себя обязанности вдовствующей герцогини и все свободное время посвящать своей ферме. Сунь-И отправилась вместе с Азмалем в Гибралтар. Я передал им «Палому Бланку», – объясняет он. – Там он и живет с леди Селестой.

– Селеста бросила лорда Мэндерли и сбежала с Азмалем?! – Я и не думала, что в ней есть такая любовь к приключениям. Я рада за нее, хотя и с удовольствием увидела бы ее тоже.

Звонок его телефона перебивает нас, но он смотрит на экран и снова убирает в карман.

– Там было написано «Офис» или я ошибаюсь? – с любопытством спрашиваю я. – У тебя есть офис? Какой офис?

– Эти из MI6 мне постоянно звонят.

MI6?! Секретная служба! Ну, смысл в этом есть… перекликается с тем, чем Рид занимался в 1816 году.

– Может, надо было ответить, – предполагаю я. – Вдруг это срочно.

– Нет. Сегодня срочные вопросы могут касаться только нас двоих.

Мы снова целуемся, не в силах продержаться без прикосновений дольше нескольких секунд, и я слышу, как тетя ворчит:

– Какая безнравственность!

Я потягиваюсь на его кровати, все еще не веря, что Рид снова со мной, здесь.

Он живет в нескольких шагах от моего дома, в недавно построенном здании, напичканном всякими ультрасовременными технологиями… хотя я пока видела только спальню.

В голове крутятся десятки вопросов, и, хотя намерения у нас были вполне определенные, я успела выяснить, что тетя Кальпурния в настоящем времени все еще светская львица и активно занимается благотворительностью, дядя Элджернон ведет семейные дела с финансами, а Арчи воплотил свое стремление к прогрессу и разрабатывает приложения. Ничего больше спросить я не успела, так как Рид разговаривать не хотел, да и, если признаться, я тоже.

Сейчас он возвращается с кухни, все еще обнаженный, с целой горой еды.

– Я же предложила просто перекусить, а тут запасов на неделю хватит, – замечаю я, садясь на сбитых простынях.

– Таков был план: не вылезать отсюда хотя бы одну неделю.

– И ты ограбил аптеку, – замечаю я, кивнув на ящичек прикроватной тумбочки, набитый презервативами. – Ультратонкие, стимулирующие, со вкусом фруктов, – перечисляю вслух, разглядев цветные упаковки, наваленные друг на друга.

Он виновато улыбается:

– Я хотел быть предусмотрительным.

– А это? – спрашиваю я, указав на электронный ключ запуска от автомобиля, валяющийся среди упаковок. – У тебя есть «Порше»?

Он озадаченно смотрит на меня:

– У меня что?

– «Порше» – спортивный автомобиль, – объясняю я. – Этим пультом дистанционного управления ты можешь открыть его и завести.

– А, да! – Лицо его светлеет, будто он связал в уме два этих факта. – Должно быть, это тот механизм в гараже. Вот почему у меня не получилось его открыть.

– Так ты на ней не ездил? – спрашиваю я, перекатываясь на него.

– Хотелось бы, но я не знаю как, – признается он. – У меня есть водительские права, как у тебя, но едва ли будет мудрым решением выезжать прямо на улицу – пока, во всяком случае. Мне надо научиться.

– Я могу тебя научить, – предлагаю я.

– Ты? – Рид выглядит удивленным. – Кажется, ты говорила, что не водишь.

Он правильно помнит. Из всех тех страхов, с которыми я начала бороться, автомобиль оставался в конце списка, и я делала вид, что его не существует.

– Возможно, пришло время справиться и с ним.

Рид кивает:

– Идем.

– С-сейчас? – заикаюсь я.

– Если не сейчас, то когда?

Двигатель «Порше» модели 911 GT3 мягко урчит, пока мы плавно едем по улицам Лондона, уже украшенного рождественскими гирляндами.

– Надеюсь, машина застрахована, – напряженно замечаю я, стиснув руль.

Понятия не имею, сколько времени прошло с последнего раза, когда я садилась за руль, но сейчас я действительно веду машину. Я думала, что, как только сяду в салон, память затопят воспоминания об аварии и моих родителях, но в салоне только мы с Ридом, а впереди дорога.

– У тебя отлично получается, Ребекка, – подбадривает меня Рид, совершенно спокойно сидящий слева от меня.

– Ты сам не ездишь, поэтому пока не можешь оценить качество моего вождения, – иронично возражаю я.

– Ты себя недооцениваешь, я уверен.

– Поедем в Портсмут, – вдруг решаю я, пока мы стоим на светофоре.

– Почему в Портсмут?

– Хочу тебе кое-что показать. – Его корабль. «Сфинкс».

– Если за эти двести лет Портсмут не переместился ближе, то из Лондона до него ехать долго.

– Примерно сто тридцать километров, – подтверждаю я.

– Уйдет много времени.

– По автостраде – быстро. – Автострада, да, именно она.

Рид вопросительно смотрит на меня, словно спрашивая: «Ты готова?» – и я киваю в ответ на этот молчаливый вопрос.

Не знаю, готова ли я, но хочу попробовать.

Не Рид подарил мне смелость что-то делать, но именно он заставил меня понять, что смелость внутри меня есть и я должна ею пользоваться.

– Рид, я рада, что ты появился в моем будущем.

– Нашем. – Он берет мою левую руку и подносит к губам, целуя узор, вытатуированный на моем безымянном пальце в ту ночь, когда я вернулась из 1816 года. – Нашем будущем.

Любопытные факты о «Девушке из другой эпохи»

Мне всегда хотелось написать этот роман, но я чувствовала, что необходима правильная идея в нужное время, просто в порыве вдохновения я его написать не могла.

Зато я совершенно четко понимала, чего не хочу: свести роль истории к одному лишь эстетическому фону и эпоху Регентства показывать только в виде балов, приемов и исключительно в розовых тонах.

Это был важнейший исторический период для всего европейского континента после потрясений Наполеоновских войн.

Прежде всего мне надо было понять, в каком году начать свою историю, я не могла выбрать дату наугад, и на 1816 году остановилась после долгих исследований, которые также привели к некоторым размышлениям.

Первым и наиболее веским доводом стало то, что летом 1815 года Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо и общие настроения в Великобритании существенно улучшились, что также послужило импульсом для возобновления светской жизни. В действительности сезон 1816 года прошел гораздо оживленнее по сравнению со скромными и сдержанными сезонами прошлых лет.

К тому же в мае 1816 года принцесса Шарлотта, единственная законная дочь регента и наследница престола, вышла замуж, что также подтолкнуло развитие мероприятий сезона.

Благодаря исследованиям, которые я провела, когда выбирала нужный год, я собрала много информации об английском обществе, в котором могла бы жить Ребекка, создав полную картину, состоящую из света – но также и множества теней.

Я понимаю, что некоторые моменты в этой истории могут показаться жесткими, такие как женоненавистническое поведение доктора Уинслоу по отношению к Ребекке, похищение тел с кладбищ для школ анатомии, «лечение от импотенции», которому подвергли Беннета, не говоря уже об аде на земле, Бедламе.

Если бы я не показала и эти скрытые стороны эпохи Регентства, то я бы осталась не до конца честна ни по отношению к истории, ни по отношению к вам, моим читателям.

Я хотела воссоздать реалистичный портрет высшего общества, которое так заботилось об этикете, репутации и внешнем виде, а личные пороки прятало под ковриком.

Отсюда и мысль, что скандал – не скандал, если все договорятся о нем молчать. Ноги у старого доброго «делаем, но не говорим» растут издалека.

Но, конечно, исследование подало мне любопытные идеи, к примеру, я обнаружила, что «Зеленая канистра» знаменитой миссис Филипс в Ковент-Гардене действительно была одним из первых секс-шопов Лондона или что первый унитаз со сливом был запатентован в 1816 году, что положило начало эволюции ванных комнат и канализации; я узнала об ателье миссис Триод, а также о борьбе за приглашение на легендарные балы в «Олмаке».

Чем больше я узнавала про эту эпоху, тем острее становилось желание показать ее как можно ближе к реальности, указать точные даты и места всех мероприятий – спортивных и общественных, включая результаты, участников и победителей.

И именно благодаря порталу Смитсоновского института я узнала про небезызвестный заговор – который так и не воплотили в жизнь. Целью его было освободить Наполеона с острова Святой Елены при помощи самых первых подводных лодок.

Неизвестно, действительно ли такой заговор планировался или это все воображение искателя приключений Тома Джонсона, но подобные серые зоны истории – благодатная почва для романов, и я дала своему прорасти.

История Ребекки и Рида стала настоящим путешествием, поездом, с которого мне очень не хотелось сходить, но, когда я наконец смирилась с необходимостью поставить точку, я почувствовала, что это именно та история, которую я хотела написать, и именно так, как я хотела.

Если у вас остались вопросы, вы можете перейти в мой блог: www.feliciakingsley.com, где есть все исторические сведения и источники.

Благодарности

И вот мы снова здесь, прощаемся в конце нашего совместного путешествия.

Большое спасибо всем тем, кто прочитал историю Ребекки и Рида и поверил в нее: надеюсь, она вас развлекла, отвлекла, позволила замечтаться – и иногда вызывала нервные подскоки на стуле.

Я бесконечно благодарна своей семье и всем тем людям, которые позволяют мне заниматься книгами, в особенности бабушкам и дедушкам, без чьей помощи у меня бы уходило как минимум в два раза больше времени на написание каждой книги. Если меня спросят: «Какой самый тяжелый период в жизни родителя?» – я без раздумий отвечу: «Первый год в детском саду. Чертов первый год в детском саду».

Этот год стал в прямом смысле бегом с препятствиями, и без семьи Адзурро и моей, которые нас поддерживали, мы бы не вышли из него живыми. Элиза, я знаю, ты меня понимаешь.

Благодарю также всех своих подруг, которые во время написания «Девушки из другой эпохи» терпеливо слушали мои бесконечные голосовые сообщения про развитие сюжета: кроткую Паолу Кьоццу, Найк (Роар) Рор и терпеливую Лею Ландуччи.

Особенно хочу упомянуть Алессию Гаццола, которой несколько раз пришлось уверять меня, что расследование убийства Эмили Фрэзер развивается так, как нужно.

Адзурра Сикера, ты видела, как этот роман развивается, еще с тех пор, как он был ростком идеи в моей голове. Я никогда не смогу поблагодарить тебя так, как ты того заслуживаешь за то старание, с которым ты отнеслась к редактуре текста, за твои бесценные советы, и если он получился таким, как я хотела, то это также благодаря тебе. Этот роман немного и твой.

Сильвия, ты помнишь, как мы обсуждали эту историю, когда гуляли вокруг озер в горах, тем летом, больше десяти лет назад, когда я должна была сдавать экзамен по реставрации, а ты по патологической анатомии?

Вот она, наконец-то!

Мартине Донати я бы посвятила целую страницу, потому что именно ей я обязана тем, что у меня есть сейчас. Именно она нашла меня, когда «Брак по расчету» был еще опубликован на самиздате, и поверила в меня. Мартина, твой профессиональный путь изменился, и кроме благодарностей за то, что ты для меня сделала, я желаю твоей карьере сенсационного полета – такого, как ты сама. А тем, кто работает с тобой, хочу сказать: вам невероятно повезло, пользуйтесь и цените опыт Мартины, иначе я лично приду и надеру вам уши.

Дорогая Елена, знай, что это последний мой роман, который ты увидишь как читательница, со следующего же я стану твоим ночным кошмаром, так что сразу благодарю тебя за терпение в будущем. Не делай мне поблажек и редактируй без жалости.

Я благодарю также всех сотрудников Newton Compton за их старания и готовность помочь, в частности Раффаэлло Авандзини, моего издателя; Антонеллу Сарандреа из пресс-службы, которая стала моим главным пунктом назначения на книжном салоне в Турине; Марцию Ромби из редакции; Клелию Фраска, без чьих отчетов о вызовах я бы запуталась; Габриеле Аннибалли, который помогает мне разбираться с административной путаницей, а также Владимира, который выручает меня каждый раз, когда я приезжаю в Рим.

Говорят, иногда, чтобы воспитать ребенка, нужна целая деревня, но, по мне, так целая деревня нужна также, чтобы вырастить книгу, поэтому я благодарю всех тех, кто помогает моим историям жить: продавцов книжных магазинов, которые расставляют мои книги у себя на полках, книжных блогеров и буктокеров, которые своими постами сеют любовь к чтению.

Я наверняка о ком-то забыла, но искуплю свою вину спритцем с мирто.

Для тех, кто захочет мне написать, мой адрес feliciakingsleyauthor@gmail.com, или же увидимся в социальных сетях или в TikTok (@felicia_kingsley).

До следующей истории!

Обнимаю,

Фелиция.

Плейлист

Вот все песни, которые вдохновляли меня во время написания «Девушки из другой эпохи».

Breath and Life, Audiomachine

Take It Off (Violin), Joel Sunny – Ke$ha cover

Running Up That Hill, Joel Sunny – Kate Bush cover

All the Small Things, Vitamin String Quartet – Blink-182 cover

Say It Right, Joel Sunny – Nelly Furtado cover

Blank Space, Vitamin String Quartet – Taylor Swift cover

Under the Influence, Joel Sunny – Chris Brown cover

Middle of the Night, Joel Sunny – Elley Duhe cover

Wildest Dreams, Duomo – Taylor Swift Cover

We Found Love, 2Cellos – Rihanna cover

Love Story, Pop Orchestral Academy of Los Angeles – Taylor Swift cover

Dandelions, Joel Sunny – Ruth B. cover

Shape of You, One Violin Orchestra – Ed Sheeran cover

Let Me Down Slowly, Joel Sunny – Alec Benjamin cover

Rewrite the Stars, The Piano Guys – Anne-Marie & James Arthur cover

My Immortal, Evanescence

When the Party's Over, Billie Eilish

Some Say, Adam Ulanicki

Примечания

1

Уличный рынок на Portobello Road в Лондоне был известен еще в XIX веке, в 1950-х приобрел большую популярность благодаря множеству антикварных лавок.

Camden Lock Market открылся в 1973 году и разросся до огромного пространства, где можно найти любые предметы старины (и не только), в том числе винтажную обувь и одежду, виниловые пластинки и прочее. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Эпохой Регентства в истории Англии считается период с 1811 по 1820 г. В это время страной правил принц-регент, будущий король Георг IV, заменяя своего отца Георга III. Иногда термин распространяется на всю эпоху Наполеоновских войн.

3

Джорджетт Хейер (англ. Georgette Heyer; 1902–1974 гг.) – английская писательница; автор детективных и исторических любовных романов, считается основательницей жанра «любовный роман эпохи Регентства».

Мэри Бэлоу (англ. Mary Balogh, 1944 г.) – современная британская писательница, автор любовных романов в эпоху Регентства.

Джулия Куинн (Julia Quinn; 1970 г.) – американская писательница, известна благодаря серии книг об аристократической семье Бриджертонов.

4

The London Chronicle – английская газета, начала выходить в 1756 году три раза в неделю и рассказывала о мировых и национальных новостях, а также освещала художественные, литературные и театральные события в столице.

5

Фарфор и фаянс английской фирмы Wedgwood, основанной в 1759 году, уже в 1762 году называют «королевскими» – с того самого момента, когда сервиз начинающего фабриканта Джозайи Веджвуда приобрела королева Шарлотта, жена Георга V.

6

Рил (англ. reel) – традиционный ирландский и шотландский танец.

7

Этот роман Джейн Остен был впервые опубликован в декабре 1815 года в трех томах.

8

Fortnum&Mason – чайный салон, ныне знаменитый элитный универмаг, открыт в 1707 году на площади Пикадилли.

9

Стиль Джорджа Брайана Бруммеля, получившего прозвище Красавчик, сформировался в роскошных клубах и модных кварталах Лондона в первые два десятилетия XIX века. Стиль Красавчика Бруммеля стал синонимом всего изящного и аристократичного. Благодаря его вкусу Лондон стал настоящим центром мужской моды, звание которого сохранял до середины XX века.

10

Обманка, или тромплёй (от фр. trompe-l'oeil) – «обманчивый глаз», «оптическая иллюзия». Один из примеров – изображение окна, двери или атриума для создания эффекта того, что комната больше, чем она есть.

11

В Северной Америке и Западной Европе в 1816 году установилась необычайно холодная погода: в июне и июле шел снег, продолжались заморозки, неурожаи вызвали голод. В 1920 году американский ученый Уильям Хамфрис предположил, что это связано с крупнейшим извержением вулкана Тамбора в Индонезии в 1815 году и выбросом вулканического пепла, что также заметно на картинах художников того времени.

12

Уильям Хамфри (англ. William Humphrey) – 1742–1810 гг., гравер, продавал в том числе сатирические эстампы.

13

«Олмак» (англ. Almack's Assembly Rooms) считался главным местом собрания высшего света. Решение о допуске принимали дамы-покровительницы (их всегда было не меньше 6 или 7), при этом принимали туда только лиц знатного происхождения. В начале XIX века получить приглашение в залы «Олмака» для дебютантки считалось даже важнее, чем представление ко двору.

14

Роттен-Роу (англ. Rotten Row) – знаменитая дорога для верховой езды в южной части Гайд-парка, ведет от угла парка Серпентин-роуд. В XVIII веке эта дорога стала местом встреч высшего света Лондона.

15

Уайтчепел (англ. Whitechapel) – исторический район Лондона, печально известный из-за убийств Джека-потрошителя, произошедших в 1888–1891 годах.

16

Самые популярные танцы в высшем обществе конца XVIII – середины ХІХ века; в частности, буланже (фр. boulangere) – один из наиболее известных контрдансов.

17

Сицилиана (ит. siciliana) – старинный итальянский танец.

18

Благороднейший орден Подвязки (The Most Noble Order of the Garter) – высший рыцарский орден Великобритании, один из старейших в мире, официальная дата основания – 1348 год.

19

Так называемый «Док смерти» на берегу Темзы, место, где казнили пиратов.

20

Клуб для джентльменов «Уайтс» (англ. White's) – старейший клуб Лондона и мира. Был основан в 1693 году итальянцем Франческо Бьянко, который, переехав в Англию, взял псевдоним Фрэнсис Уайт и открыл дом шоколада (Mrs. White's Chocolate House). Уже в начале XVIII века дом стал закрытым элитным клубом для джентльменов. Среди современных его членов также король Карл III и принц Уэльский.

21

Primark Stores Limited – ирландская компания по производству модной одежды со штаб-квартирой в Дублине, при этом сеть магазинов существует в Европе и США. В частности, в Лондоне тоже есть несколько магазинов, где продаются товары для дома и ухода за собой.

22

Розеттский камень – стела из грандиорита, найденная в Египте недалеко от Александрии в 1799 году. На ней выбиты три идентичных текста, в том числе египетскими иероглифами. Расшифровкой занимались многие ученые, но в 1822 году французский ученый Жан-Франсуа Шампольон совершил прорыв, использовав метод расшифровки иероглифов, который стал ключом к пониманию египетских текстов. С 1802 года Розеттский камень хранится в Британском музее.

23

Патруль с Боу-стрит, или «Ищейки с Боу-стрит» (англ. The Bow Street Runners) – первое формирование полиции, которое в 1749 году основал Генри Филдинг, писатель и мировой судья в Лондоне. На улице Боу располагалось здание суда, куда сыщики приводили нарушителей.

24

«Четверка» (англ. Four-in-hand Club, Four-Horse Club) – один из самых знаменитых мужских клубов Лондона. Экипажи членов клуба отличались элегантностью, в них запрягали самых красивых и породистых лошадей. Владелец, знатный джентльмен, как правило, сам управлял экипажем. Появившийся в 1856 году клуб с таким же названием, Four-in-Hand, действует до сих пор.

25

Знаменитая дорога для верховой езды (англ. Rotten Row) находится в южной части Гайд-парка.

26

Воксхолл-Гарденз (англ. Vauxhall Gardens) – сад развлечений в Лондоне, одно из главных мест, где собиралось высшее общество на свежем воздухе с середины XVII до середины XIX века. Располагался в Кеннингтоне на южном берегу Темзы. Вновь открылся в 1976 году, но лишь частично.

27

Ландо (от фр. landau и от нем. Landau(er)) – легкая четырехместная повозка со складывающейся крышей, название получила от города Ландау в Германии, где повозки этого типа были изобретены в XVIII веке.

28

Саутворк (англ. London Borough of Southwark) – один из 32 боро (районов) Лондона, расположен на юге, отделен от Вестминстера и Сити рекой Темзой.

29

Джордж Стефенсон (англ. George Stephenson), 1781–1848 гг., английский изобретатель, инженер-механик, чей паровоз Locomotion открыл движение по первой в мире общественной железной дороге Стоктон-Дарлингтон.

30

«Так поступают все женщины, или Школа влюбленных» (ит. Cosi fan tutte, ossia La scuola degli amanti) – комическая опера Амадея Моцарта на итальянском языке в двух действиях, впервые поставлена в Вене в 1790 году.

31

Кантарелла (от ит. cantarella) – яд, которым могли пользоваться средневековые отравители, вызывал смерть в течение суток. Это может быть вещество, выделяемое шпанской мушкой, убивающее при соприкосновении с кожей.

32

Олд-Бейли (англ. Old Bailey) – традиционное название центрального уголовного суда в Лондонском Сити.

33

«Пират» (ит. Il Pirata) – итальянское либретто Феличе Романи по мотивам пьесы английского романтика Чарльза Мэтьюрина «Бертрам, или Замок святого Альдобранда» (1816 г.).

34

Версий происхождения международного выражения несколько, одна из самых популярных – что оно возникло во время Второй мировой войны, когда в ежедневном рапорте о потерях писали «0 killed» («ноль убитых»), что для краткости стали произносить «O K» («Оу Кей»). Позже это выражение стало использоваться повсеместно.

35

Чебакия, или шебакия (Shebakia, Chebakia) – марокканское кунжутное печенье, которому придают форму цветка, обжаривают и затем окунают в мед.

36

«Энигма» (от нем. Enigma – «загадка») – переносная роторная шифровальная машина, впервые запатентована в 1918 году Артуром Шербиусом. Наибольшее распространение получила в нацистской Германии во время Второй мировой войны.

37

Впервые термин ввел Роберт Фултон, который назвал так мину на троссе, которую запустил со своей подводной лодки «Наутилус», чтобы доказать, что так можно топить корабли.

38

U-Boot – сокращение от Unterseeboot (нем. «подводная лодка»). Английский вариант, U-Boat, соотносили именно с военными подлодками, которые Германия применяла в двух мировых войнах. Термин U-Boat ввел в употребление Уинстон Черчилль, заявив, что вражеские немецкие лодки будут именоваться U-Boats, а лодки союзников – Submarines.

39

Иннинг (англ. inning) – в бейсболе и похожих играх – период игры, который состоит из двух частей, когда одна команда играет в обороне, а другая в нападении. Полная игра обычно состоит из 9 иннингов.

40

Менсплейнинг (англ. mansplaining) – уничижительная манера обращения мужчины с женщиной, при которой допускаются часто неточные или чрезмерно упрощенные объяснения темы, в которой женщина может прекрасно разбираться и сама.

Content

Фелиция Кингсли
Девушка из другой эпохи

1

Воскресенье, 12 мая, 1816 год

2

Понедельник, 13 мая, 1816 год

3

4

Вторник, 14 мая, 1816 год

5

6

Четверг, 16 мая, 1816 год

7

8

Воскресенье, 19 мая, 1816 год

9

Понедельник, 20 мая, 1816 год

10

11

Вторник, 21 мая, 1816 год

12

Среда, 22 мая, 1816 год

13

Четверг, 23 мая, 1816 год

14

15

Пятница, 24 мая, 1816 год

16

17

Суббота, 25 мая, 1816 год

18

Понедельник, 27 мая, 1816 год

19

Среда, 29 мая, 1816 год

20

21

22

Четверг, 30 мая, 1816 год

23

Пятница, 31 мая, 1816 год

24

Суббота, 1 июня, 1816 год

25

Воскресенье, 2 июня, 1816 год

26

27

28

Понедельник, 3 июня, 1816 год

29

30

Вторник, 4 июня, 1816 год

31

32

Среда, 5 июня, 1816 год

33

34

35

36

Четверг, 6 июня, 1816 год

37

38

39

40

41

Пятница, 7 июня, 1816 год

42

43

Суббота, 8 июня, 1816 год

44

45

46

47

48

Воскресенье, 9 июня, 1816 год

49

50

Понедельник, 10 июня, 1816 год

51

Вторник, 11 июня, 1816 год

52

Среда, 12 июня, 1816 год

53

54

55

Четверг, 13 июня, 1816 год

56

57

58

Пятница, 14 июня, 1816 год

59

60

61

62

Суббота, 15 июня, 1816 год

63

64

Воскресенье, 16 июня, 1816 год

65

66

67

68

Понедельник, 17 июня, 1816 год

69

70

Вторник, 18 июня, 1816 год

71

Среда, 19 июня, 1816 год

72

73

74

75

Четверг, 20 июня, 1816 год

76

Возвращение в настоящее

77

78

79

80

81

Любопытные факты о «Девушке из другой эпохи»

Благодарности

Плейлист

Примечания