Сергей Богачёв

Истории земли Донецкой. От курганов до терриконов

© Богачёв С. В., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

Удивительная проза Богачёва

Читатель прекрасно знает, что настоящая литература не может просто так отпустить его от раскрытого перед ним произведения и не принять в свою душу боль и проблемы говорящего с ним писателя или героев его книги. Особенно важно это бывает, когда речь идёт о произведении, касающемся лиц или событий, так или иначе связанных с людьми, приключениями или местностью, с которыми ты пересекался в своей жизни и которые стали частью твоей собственной биографии. Так произошло со множеством людей, которые родились, жили, росли, работали, учились или хотя бы однажды бывали в Донецкой области и которым этот край навсегда вошёл в память и в душу. Потому что Донбасс – это не просто территория с угольными шахтами, металлургическими заводами, пшеничными полями и работающими на них людьми, а часть собственного сердца каждого, кто успел полюбить эту землю и с жаром вбирает в себя всё, что написано писателями об этой уникальной местности. Таким, в частности, автором является Сергей Валентинович Богачёв, всю жизнь пишущий книги о судьбе родного ему Донбасса и окружающей его Украины.

Земля донецкая – это не просто степи между Доном и Днепром, но также события, неразрывно связанные с историей киммерийцев, скифов, сарматов, остготов, греков, славян, крымских татар, хазар, древнерусских князей Святослава и Игоря, а также историей ряда других народов и непосредственно с жизнью самой нашей России. Нельзя, в частности, не отметить, что именно через Донецкий край проходили пути Великого переселения народов, в числе которых были такие многочисленные Шелковые торговые пути, как Кальмиусский, Изюмский, Муравский, а вблизи Кальмиуса (то есть реки, на которой стоит сейчас Донецк) произошла знаменитая битва на Калке.

Настоящая проза всегда сложна, глубока и многопланова, насыщена не только неожиданными поворотами сюжета, психологическими лабиринтами и философскими выводами, но и рассыпанными по всему пространству текста мелкими наблюдениями, способными претендовать на самостоятельные полноценные миниатюры. Таким мастерством прекрасно владеет донецкий прозаик Сергей Валентинович Богачёв, автор 180 научных работ, в том числе шести монографий и пяти учебников, а кроме того – порядка двух десятков историко-художественных романов, включая такие, как «Мизер с тузами», «Ударная волна», «Переход», «Газовый контракт», «Граффские наследники», «Проклятие Митридата», «Богдан Хмельницкий: искушение», «Век испытаний», «Незаконченный дневник», «Истории Дикого поля», «Последний приказ Нестора Махно», «Аляска – Крым: сделка века», «Охота на императора» и другие полуисторические, полудетективные или полукриминальные книги. Только что им в московском издательстве «Вече» выпущена в свет книга прозы «Истории земли Донецкой. От курганов до терриконов», в которой перед читателями раскрывается полная невероятно ярких и отчаянно горьких схваток русских воинов с половцами, монголо-татарами, турками, персами и воинами других народов. Вот, например, Сергей Богачёв в своём повествовании «Платов» рассказывает о столкновении воинов казака Матвея Платова с ордой татар:

«Склоны холма покрывались телами штурмующих татар, темнокожих арабов и прочих временных союзников Девлет-Гирея, возжелавшего ратной победы над русским войском, – пишет автор. – С каждым приступом, словно с приливом, выносящим на берег всё, что непотребно морю, количество трупов бусурманских увеличивалось. Уже и пробраться между ними не представлялось возможным – лезли турки на вершину укреплённого холма по телам своих убитых в схватке соплеменников и союзников, нарываясь на выстрелы, звучавшие уже не так стройно – за укреплением тоже несли потери».

А вот в рассказе «Славяносербия» он ведёт рассказ о битвах русских войск, включая братьев сербов, с турками. Он пишет:

«На южных рубежах Австрийской империи сербы держали границу против Османской империи, воины которой владели ружьями, имели пушки и давно пользовались убийственной силой пороха. Турецкие части невозможно было не заметить – они всегда брали количеством, новый же враг граничар, поселившихся на Донце, был бесшумным и быстрым, как тень совы в лунную ночь. Классические правила ведения боя против них не действовали – крымские татары никогда не шли в лобовую атаку, они перемещались, выманивая врага на себя, под основные силы. Маневрировали, на расстояние выстрела не приближались…»

И далее Богачёв пишет, обрисовывая происходящие события:

«Назвать настоящим боем то, что происходило дальше, было нельзя. Стрелы против ружей. Причем ружья явно проигрывали – стрелы из колчана ложились на тетиву гораздо чаще, чем пули в ствол. Граничары падали один за одним, не успевая приблизиться на расстояние сабельного удара. Татары то появлялись, то исчезали из-за холмов и оврагов, разя защитников редута поодиночке…»

Книга Сергея Богачёва целиком захватывает запечатлённые в ней исторические события, раскрывая перед читателями как периоды военных лет, так и развитие некоторых мирных времён в России. Писателя интересуют не только свист пуль и разрывы снарядов, но он пишет и про мирные дни. Вот он пишет в рассказе «Счастливчик Ханжонков» о жизни первого русского кинорежиссера Ханжонкова, проживающего в советском Крыму, к которому пришёл для беседы молодой сотрудник НКВД:

«Александр Алексеевич увидел в глазах молодого человека некоторый интерес, не связанный с прямыми его обязанностями. Разбираться в людях по взгляду его научила профессия. Актёр никогда не сыграет честно, если взгляд его не искренний. Камера требует подчеркнутых эмоций. Особенно если это немое кино, где не слышно слов, а все страсти нужно передать мимикой…»

Вот это умение «передать мимикой» какие-то чувства и ощущения является едва ли не главной чертой Сергея Богачёва, который управляет движением чувств персонажей своих произведений не хуже, чем актёры мимикой. Его необыкновенная проза дарит читателям такие же ощущения, как хорошие кинофильмы, которыми щедра отечественная киноиндустрия. Описывая в своих рассказах те или иные события, Богачёв будто воссоздаёт своим пером картины художественного кино. Вот в рассказе «Нокаут чемпиона» он описывает полёт одного из русских боксёров в Латинскую Америку для участия в боях. Виды из самолёта были великолепны:

«По пути в Киото их самолет пролетал над бесконечными зелёными коврами лесов, изредка рассекаемых голубыми ленточками рек. Если бы не оранжевые черепичные крыши домов, казавшихся игрушечными с высоты полёта, то можно было бы подумать, что это центральная полоса России или Западная Украина. Местами реки, разлившись по полям, отсвечивали солнечными бликами среди засеянных полей. Казалось, что жёлтые и зелёные прямоугольники посевов пробиваются прямо из зеркала – речная вода закрыла собой всю площадь полей…»

Самым близким к нам по времени является рассказ Сергея Богачёва «Марьинка», в котором раскрывается горькая правда о братоубийственной войне в Донбассе, показывающая, как вчерашние друзья и братья, выросшие на одной улице и ходившие в одну школу, вдруг оказываются по разные стороны военных «баррикад», где они вынуждены насмерть стрелять один в другого. И только настоящая дружба оказывается способной сохранить подлинные чувства и помочь вчерашним товарищам остаться верными своей многолетней дружбе…

Читая прозу Богачёва, нельзя не отметить его блестящего владения русским литературным языком, погружение в который доставляет читателям истинное удовольствие. Он не просто пересказывает в своих книгах те или иные исторические события, но будто рисует словами на своих страницах великолепные рисунки, которые ничуть не заслоняют собой эпизоды изображаемого сюжета. Можно без всякого преувеличения сказать, что Сергей Богачёв – не просто опытный и тонкий прозаик, но в буквальном смысле слова – художник, рисующий своим художественным словом прекрасные полотна.

С учётом того, что мы сегодня откровенно чувствуем витающее в воздухе дыхание большой международной военной грозы, каждое произведение русских писателей должно работать на укрепление духа патриотизма и веру в нашу обязательную победу. Вся глубина российской истории, весь опыт прогремевших над нами войн и прозвучавших над просторами России песнями говорит о том, что победа будет всегда за нами. И литературное творчество Сергея Богачёва не просто уходит в древние корни нашей истории, но напрямую говорит нам о сегодняшних событиях в Донбассе, наполняя дух людей именно этой мощной энергией и твёрдой верой в силу нашего великого народа, о бесконечной борьбе которого за свою свободу он писал и пишет сегодня в своих замечательных честных книгах.

Николай Переяслов

Охотник

В нескольких километрах от села Родники Амвросиевского района Донецкой области находится памятник мирового уровня, который широко используется учеными для социально-экономической и исторической реконструкции жизни древнего человека в эпоху позднего палеолита (XVIII–XX тысяч лет назад).

Открытый в 1935 году памятник состоит из стоянки древнего человека и костища бизонов. В ходе его исследования в одном из отрогов балки Казённой были обнаружены кости почти тысячи бизонов, погибших, по всей видимости, в результате загонной охоты древних жителей нашего края. Более ста тысяч изделий из кремня, которые служили орудиями при обработке шкур животных, были найдены при исследовании стоянки – базового лагеря древних охотников.

Одним из элементов современного герба города Амвросиевка является изображение каменного орудия древнего человека. Амвросиевская стоянка и костище включены в реестр мирового наследия археологических памятников ЮНЕСКО.

* * *

…Огромный бизон поднял свою тяжелую голову и посмотрел в сторону волка, который затаился в густой и высокой траве совсем недалеко от стада. Вожак сделал несколько шагов в сторону хищника, но потом остановился и, громко фыркнув, вновь опустил голову к сочной траве.

Приближались холода, но в степи еще можно было встретить участки с растительностью, выделяющейся на общем серо-желтом фоне яркими пятнами. Такие участки всегда располагались там, где раньше была вода. Вожак это хорошо знал и вот уже несколько дней вел свое стадо вдоль неглубокой реки с пологими берегами. Время от времени животные приближались к воде, чтобы утолить жажду. Но подолгу они здесь не задерживались. Какой бы вкусной не была чистая и прохладная вода в реке, пить ее много было нельзя. Избыток воды делал бизонов неповоротливыми, а значит, легкой добычей их врагов, одними из которых были волки.

Вожак опять насторожился и всем своим тяжелым телом повернулся в сторону затаившегося неподалёку волка. Нет, Вожак не боялся волка – он и его сородичи легко могли бы отбить нападение не только одного зверя, но и целой стаи. Но запах… Когда ветер менял направление и начинал дуть со стороны волка, Вожаку казалось, что он чувствует запах костра. Откуда этот запах, который всегда несет смерть?

Охотнику казалось, что красные глаза Вожака смотрят прямо на него. Нужно было уходить. Бык все чаще и чаще поворачивал голову в его сторону и принюхивался. Во всем виноват ветер, который вот уже в который раз меняет свое направление и начинает дуть в сторону бизонов. Стараясь не шуметь, Охотник стал осторожно удаляться от стада.

Скрывшись за ближайшим пригорком, он встал и принялся сворачивать шкуру волка, прикрываясь которой обманул Вожака. Этому приему его научил Отец, когда он сделал себе свое первое копье. С тех пор прошло много лет. За это время он стал одним из лучших охотников своего племени. Вот и сейчас он уже в который раз подтвердит это. Ему удалось выследить большое стадо бизонов. Лучшие следопыты из его племени не смогли этого сделать, а он смог. Для этого ему пришлось бродить по степи не одну неделю, мерзнуть под холодными осенними дождями, питаться сырым мясом и в одиночку отбиваться от волчьей стаи. Несколько раз ему встречались стада бизонов, но они были небольшие – всего в несколько десятков голов. Для его племени этого было мало. Приближалась зима, а вместе с ней и голод, который в прошлый раз унес жизни многих его сородичей. Еще несколько дней и это стадо бизонов уйдет так далеко, что его будет уже не догнать. Нужно торопиться… Подхватив сверток с волчьей шкурой и взяв наперевес копье, Охотник быстрым шагом направился в сторону стоянки своего племени.

– А ты не ошибся? Там действительно так много бизонов, что хватит нам на всю зиму? – уточнил у него Отец племени, с надеждой глядя на Охотника.

У костра собрались все взрослые следопыты и охотники племени, которые внимательно слушали разговор между Отцом и Охотником. Слишком высокой будет цена ошибки. Прошлой зимой многие их сородичи ушли в Страну Теней, не выдержав испытания голодом. Тогда им не удалось запастись нужным количеством мяса – стада бизонов ушли на юг раньше положеного времени, и даже самые быстроногие охотники не смогли их настичь. Узнав от охотников, что и в этом году стада животных повернули на юг раньше времени, Отец дал задание самым лучшим следопытам выследить крупное стадо бизонов, чтобы устроить на них облаву. Шли дни…

Один за другим охотники возвращались из степи, но у всех были плохие новости – ни одного стада бизонов рядом не оказалось. И только Охотник, вернувшийся на стоянку поздней ночью, принес известие, моментально разнесшееся по всему лагерю – стадо бизонов в нескольких днях пути. Мужчины сразу потянулись к костру Отца племени, а женщины с детьми с надеждой смотрели в их сторону, прячась в сумерках осенней ночи.

– Нет, Отец, я не ошибся, – ответил Охотник. – Стадо быков находится от нас на расстоянии нескольких переходов. Не так близко, как хотелось бы, но и не так далеко, чтобы это мешало доставить добычу в лагерь.

Вокруг костра раздался одобрительный шум, и слабый огонек надежды искоркой разнесся от одного костра к другому. Отец поднял руку, и шум голосов постепенно затих. Все смотрели на Охотника, который, взяв копье, прочертил им на земле извилистую линию.

– Это река. Стадо бизонов находится вот здесь и движется вниз по течению. – Он ткнул копьем в середину линии. – Если они переплывут на другой берег – нам их не догнать. Вожак уведет их еще дальше в Степь, и мы ничего не сможем сделать.

– Река, это плохо, – с тревогой в голосе произнес один из охотников. – Для быков это хорошая защита. Вожак стада, почуяв опасность, сразу же уведет стадо на другой берег. Мы не сможем переправиться так быстро, как эти животные, и нам придется бегать за ними по всей степи. Так уже было, и река много раз забирала нашу добычу.

– А никто и не говорит, что охотиться нужно возле реки, – с вызовом произнес Охотник. Пока он возвращался в лагерь, в его голове созрел план, который он и хотел предложить Отцу племени.

– Но и ты не всесильный дух Белого быка, чтобы направлять стадо куда захочешь, – не унимался опытный следопыт. – Ты хороший охотник, но ты не Вожак стада. Мы потратим много сил для того, чтобы убить нескольких быков, но на этом охота и закончится. Остальные уйдут от нас на другой берег.

Вокруг костра наступила тишина, и все посмотрели на Отца племени. Тот долго молчал, задумчиво глядя на огонь.

– Мне много лет и, может быть, эта охота будет для меня последней, – сказал он. – Мой дух все чаще навещает наших предков в Стране Теней, и ему все сложнее возвращаться оттуда. У меня нет выбора – если мы сейчас не добудем мяса для наших женщин, стариков и детей, наши предки мне этого не простят, и я сам по своей воле уйду к ним.

Он отвёл взгляд от огня и внимательно посмотрел на каждого из охотников, словно видел их впервые. Для многих из них он уже много лет был Отцом племени, его слово было для них законом, а его авторитет был для них непререкаемым. Никто из соплеменников не знал и даже не догадывался о том, что их Отец серьезно болен. Вот уже несколько месяцев он чувствовал, как силы медленно покидают его. Ему всё трудней было просыпаться по утрам. Каждую ночь его дух путешествовал в Страну Теней, где он встречался со своими предками и друзьями молодости, разговаривал с ними, ловил рыбу, охотился на бизонов. Ему нравилось быть гостем Страны Теней и не хотелось возвращаться назад. Вынырнув из плена сна, он с сожалением покидал его и с усилием заставлял себя встать, чтобы заняться делами племени. Каждое его утро начиналось с мысли, кого оставить после себя в Стране Степей? Кто станет Отцом племени после его ухода?

И всё чаще и чаще его взор останавливался на Охотнике, который прошлой весной встретил свою двадцать седьмую Луну. Самый подходящий возраст, чтобы возглавить племя: уже не молод, но еще и не стар. А учитывая, что большая часть мужчин редко доживала до встречи с сороковой Луной, – это самое время.

Огонь в костре внезапно вспыхнул с новой силой и лизнул своим языком ноги Охотника. Это был знак, и Отец племени понял, что и Дух Огня остановил свой выбор именно на Охотнике и ни на ком другом. «Да будет так, – подумал он. – Пусть эта охота станет для Охотника последним испытанием. Справится с ним – быть ему Отцом племени». Помолчав еще некоторое время, он сказал:

– Ну что же, Охотник, мы готовы выслушать твой план. Говори.

Охотник не любил много говорить, поэтому свой план охоты на стадо бизонов он изложил быстро, а вот детали предстоящей облавы они обсуждали долго. И только когда на горизонте показались первые лучи Огненного Круга, Отец племени устало закрыл глаза, показав тем самым, что совет закончен…

День в лагере всегда начинался рано. Первыми вставали пожилые женщины. Их сон всегда был короток, так как на их плечи была возложена священная обязанность – следить за тем, чтобы не погасли костры. Огонь – это жизнь. Не будет огня – не будет пищи и тепла. Если погаснут костры, волчьи стаи ворвутся на территорию стоянки, и всё будет кончено в считанные минуты.

Вслед за старухами просыпались женщины и взрослые дети. Одни из них начинали собирать пучки сухой травы для костров, другие направлялись в сторону ближайшей балки, где протекал небольшой ручей, чтобы набрать воды.

Никто из них и не догадывался о том, что через несколько дней именно эта неприметная балочка станет тем местом, от которого будет зависеть будущее всего племени.

План Охотника был простым и в то же время очень необычным. Раньше в охоте на бизонов принимали участие только мужчины племени. Выследив стадо животных, они отбивали от него нескольких быков и копьями с костяными и кремневыми наконечниками завершали свою работу. Когда у племени заканчивалось мясо, они опять выходили на тропу охоты. Так продолжалось до недавнего времени, пока несколько Лун назад, перед самым наступлением холодов, следопыты не смогли в Степи найти бычьих следов. Дух Белого быка увел все стада на юг и спрятал их следы от зорких глаз следопытов. В ту зиму в Страну Теней ушли многие соплеменники Охотника.

Этой ночью он предложил участвовать в охоте всему племени. И охотиться при этом не на отдельных быков, а на все стадо сразу. По его замыслу женщины, старики и дети, поднимая как можно больше шума, должны были отогнать быков от реки и направить их в сторону оврага, находящегося неподалеку от стоянки. Попав в ловушку, тяжелые и грузные животные не смогут выбраться на другую сторону рва и станут легкой добычей для копий охотников.

Отец племени не стал медлить, и к выполнению плана Охотника его сородичи приступили в этот же день. Первыми лагерь покинула группа мужчин, которые должны были переправиться на другой берег реки и не дать бизонам переправиться через нее. Нашлась работа и для женщин племени. Вместе с подростками они в некоторых местах начали углублять овраг, делая его противоположный край более крутым и высоким. Их работой руководил опытный пожилой охотник. По его приказу овраг был перекрыт камнями и землей, и теперь попавшие в ловушку животные не смогут уйти из балки, как бы они ни старались.

Опустившись на дно оврага, Охотник скрылся в нем с головой и улыбнулся своим мыслям: «Отсюда ни один бык не выберется, даже с помощью своих духов».

На противоположном берегу балки его уже ждали мужчины племени. Это были самые сильные и меткие охотники. Именно им предстояло завершить начатое всем племенем дело. Каждому из них Охотник указал то место, где он должен находиться во время облавы. При этом охотники видели друг друга, но один другому не мешал.

Не забыл Охотник проверить и их оружие, отдав приказ сделать дополнительные копья. Быков в стаде было много и для каждого из них должна быть готова Сверкающая молния. Так охотники называли камень, из которого они делали наконечники для своих копий, с помощью которых можно было легко и быстро разделать тушу самого большого бизона, очистить от жира и мяса его шкуру, разрезать ее на несколько частей и соорудить удобную накидку.

Вернувшись в лагерь, Охотник увидел небольшую группу пожилых женщин, которая не спеша уходила в Степь. Одна из них несла перед собой еле тлеющую ветку сухого дерева. Это был священный Огонь, который матери племени сохранят и вернут к жизни на новом месте. А в лагере старики старательно засыпали те места, где еще ночью горели костры. Им помогали дети, которые собирали мелкие кости, камни и ветки в одну глубокую яму и тоже засыпали ее землей. Они прятали все, что несет на себе запах человека. У бизонов опытный Вожак. Он может уловить запах своих врагов на большом расстоянии и предупредить стадо об опасности. Его нужно перехитрить. Поэтому Отец племени запретил разводить Огонь до окончания охоты и приказал всем своим сородичам покрыть тело слоем грязи, взятой из ближайшего болота. От этого все стали похожи на серые тени, которых Отец часто видел в Стране предков. «Лучше им покрыть себя грязью и стать серой тенью на время, чем остаться чистым и отправиться в Страну Теней навсегда», – думал он, глядя на своих соплеменников.

Духи были на их стороне. Стадо бизонов не успело далеко уйти от того места, где несколько дней назад его видел Охотник. Оно все так же паслось недалеко от реки, медленно продвигаясь вниз по ее течению. Низко наклонив головы к земле, самки и их телята сосредоточенно поедали пучки травы и, казалось, не обращали внимания на происходящее вокруг. Но это было не так. Самцы паслись в стороне от основного стада и не забывали поглядывать по сторонам. Был среди них и Вожак. От других самцов он выделялся крутым горбом и массивной головой с широким лбом, из которого росли загнутые немного внутрь большие рога. Его жесткая коричневая шерсть в лучах осеннего солнца отливала красным оттенком. Большие темные глаза внимательно следили за происходящим вокруг.

В очередной раз подняв голову, Вожак прислушался, а потом медленно двинулся в сторону холма, за которым притаились охотники. Время от времени он останавливался, высоко поднимал голову вверх, при этом его ноздри шумно втягивали воздух, после оглашал берега грозным мычанием. «Неужели уловил наш запах?» – подумал Охотник. Он и его соплеменники уже приготовились раньше назначенного срока показаться из-за холма, но в это время Вожак остановился и, рыкнув в очередной раз, повернул в сторону ближайшего болотца. Дойдя до него, бык всей своей массой погрузился в зеленую жижу и стал медленно перекатываться в ней, время от времени пофыркивая от удовольствия.

– Лучшего времени для охоты не будет, – произнес стоящий рядом с Охотником Отец племени. – Духи на нашей стороне – они закрыли глаза не только Вожаку, но и Белому быку – духу и покровителю всех бизонов. Тропа охоты перед нами открыта. Пора сделать первый шаг. Ступай, Охотник, пришло твое время.

Над головой Огненный Круг достиг условленной точки, и на противоположном берегу раздались крики охотников, в задачу которых входило отпугнуть стадо от берега реки. С громкими криками мужчины не раздумывая бросились уже в холодную воду и поплыли в сторону пасущихся бизонов. Животные как по команде подняли голову, но оставались стоять на месте. Телята прижались к бокам самок, а те сбились в одну большую массу. Вожак не ожидал нападения со стороны реки и вместе с другими самцами оказался на противоположной от охотников стороне. Ему не оставалось ничего другого, как уводить стадо от опасности, а значит, и от кромки воды. Развернувшись, бизоны шарахнулись в Степь, все быстрее и быстрее ускоряя свой бег. Быков было так много, что вскоре от топота копыт под ногами охотников задрожала земля.

При виде такого количества бизонов соплеменников Охотника захлестнул охотничий азарт, и они бросились вдогонку за животными. Рядом с мужчинами бежали женщины и дети. Они кричали, размахивали руками, били в ладоши, падали и вставали, не обращая внимания на ссадины и кровоподтеки. Азарт большой охоты захватил их всецело и превратил в один слаженный механизм, целью которого было одно – догнать и убить зверя.

Охотнику это чувство было хорошо знакомо. Он не вмешивался в ход облавы, но внимательно следил за тем, чтобы стадо бизонов было охвачено большим полукругом загонщиков. Окруженные с трех сторон бизоны были вынуждены бежать в том направлении, которое им оставили люди.

Животные оказались выносливее людей. Через несколько часов облавы Охотник стал замечать, что ряды загонщиков начали редеть. Обессиленные женщины и дети, не рассчитав свои силы, в изнеможении падали на землю. От основного стада бизонов также отстали несколько самок с телятами. Часть совсем маленьких детенышей погибла под копытами быков, но их взрослые сородичи не останавливаясь продолжали свой бег. До бывшего лагеря охотников оставалось совсем немного, но именно в этот момент быки замедлили свой бег и повернули левее, пытаясь обойти стороной место бывшей стоянки. Все-таки запах смерти эти животные чувствовали издалека и, как ни старались люди скрыть его, им этого сделать не удалось. Вожак, бежавший все это время впереди, стал уводить стадо в сторону. Сделав большой круг, животные опять возвращались к реке. А там вода, там спасение.

Отца племени, который всегда мог дать мудрый совет, рядом с Охотником не было уже давно – он отстал от него в самом начале облавы. Охотник понял, что в эти минуты Вожак бизонов может разрушить его план и стадо уйдет от приготовленного для него оврага. Захватив с собой нескольких своих соплеменников, Охотник бросился наперерез животным, уже на бегу рассказав друзьям, что им нужно делать.

А делать нужно было то, что они делали уже много раз, только охотясь на птиц и зайцев, которые прятались в высокой траве. Один из охотников достал из свертка, который висел у него за спиной, еле тлеющий трут и принялся что есть мочи дуть на него, пытаясь возродить к жизни Духа огня. Другие приготовили длинные ремни из шкур животных, к которым привязали пучки сухой травы, облитые жиром бизонов. Осталось только дождаться, чтобы Дух огня принял их жертву и охватил своим жарким пламенем приготовленную для него пищу. Не с первого раза, но это случилось. Робкий маленький язычок пламени сначала возник на одном кончике тлеющего трута, а потом легко перескочил на приготовленную для него траву. Схватив ремни за один конец, охотники бросились в Степь. За ними, разбрасывая в разные стороны снопы искр, словно какие-то маленькие зверьки, подпрыгивали пучки травы. Вскоре несколько огненных линий разделили Степь на две части. При этом пламя было небольшим – горели только некоторые кусты наиболее сухой травы, но этого было достаточно, чтобы стадо бизонов сначала замедлило свой бег, а потом, вслед за Вожаком, повернуло в сторону оврага, до которого оставалось совсем немного.

Плато, за которым находился овраг, было совсем небольшим и немного понижалось в сторону ловушки. Выскочив на него, Вожак попытался замедлить свой бег, чтобы оглядеться вокруг, но бежавшие за ним быки, надавив на него всей своей массой, не дали ему этого сделать. Более того, этот небольшой уклон Степи заставил бизонов бежать еще быстрее.

Когда Вожак оказался на краю обрыва и увидел перед собой его каменистое дно, он издал протяжный хрип, чтобы предупредить своих сородичей о грозящей им опасности. Только в топоте сотен копыт и тяжелом сопении уставших от бега быков его сигнал никто не услышал. Собрав последние силы, Вожак попытался перепрыгнуть препятствие, но, ударившись грудью о противоположный край обрыва, рухнул на каменное дно. Несколько копий охотников тут же ударили в его мощную шею, оросив камни оврага первой кровью. Бык попытался подняться, но было уже поздно. Тяжелые туши других бизонов стали падать на него один за другим.

Ни один, даже самый молодой и сильный бык не смог перепрыгнуть через овраг, что уж говорить о самках и телятах! Некоторые из самцов попытались спастись, отталкиваясь ногами от тел своих погибших и еще живых сородичей, но копья охотников, ожидавших стадо на другой стороне оврага, не дали им этого сделать.

Когда Охотник вместе с другими загонщиками вышел на плато, он увидел только нескольких маленьких телят, бестолково бегающих по краю оврага в поиске своих матерей. Ров, глубину которого он недавно проверял, был заполнен тушами животных почти до краев, а в воздухе стоял густой и липкий запах крови. Охотники ходили прямо по телам погибших животных и безжалостно добивали раненых короткими ударами своих копий.

Охотник с уважением относился к любой добыче, а отношение к бизонам у него было почти священное. Но сегодня ему этих животных было не жаль. «Мы спасены» – вот о чем он сразу подумал, когда увидел результаты своей охоты.

Через некоторое время хрипы раненых животных умолкли. Затихли и радостные возгласы соплеменников Охотника, которые продолжали радоваться богатой добыче, но уже тише. Огненный Круг, проделав свой обычный путь над головами людей, покидал их, уходя на свою далекую стоянку. Осенние сумерки наступили быстро, но это не остановило людей из племени Охотника. Вокруг оврага и в лагере зажглось множество костров. Предстояла большая работа – туши бизонов нужно было не только быстро разделать, но и успеть обработать мясо так, чтобы оно не испортилось до зимы. Для этого охотники готовили длинные ветки, на которые нанизывались большие куски мяса для копчения в густом дыму костров. Мелкие части туш вялились на плоских камнях, поверхность которых была нагрета в пламени костров.

«Здесь работы не на один день», – подумал Охотник, обходя лагерь в поисках Отца племени, которого видел в последний раз в самом начале охоты. Его голос он услышал со стороны оврага, а подойдя ближе, увидел в свете костра и его коренастую фигуру, которая опиралась на древко копья. Он внимательно следил за тем, как охотники по его приказу поднимали со дна оврага тушу Вожака, которую он запретил резать на части. С большим трудом несколько десятков охотников вытащили убитое животное на край оврага и положили его к ногам Отца племени.

Увидев Охотника, Отец сделал ему знак рукой и, когда тот подошел, положил ему на плечо свою руку.

– Ты сегодня не только спас свое племя от голодной смерти, но и выдержал последнее испытание. – На лбу Отца выступили капельки пота, его тело била мелкая дрожь, но голос оставался твердым и уверенным. – Отныне ты – Отец племени. Иди к своему народу. Ты им нужен.

Отвернувшись от Охотника, он достал из небольшого свертка узелок с красной и желтой охрой[1] и не спеша принялся наносить ее себе на лицо. Затем он наклонился над тушей Вожака и провел рукой по его массивному лбу, оставив на коричневой шерсти быка несколько красных полос. Взяв в правую руку копье, он сел рядом с бизоном и прислонился к его еще теплому боку. Закрыв глаза, он наклонился к уху животного и тихо произнес:

– Я узнал тебя, Вожак. Мы встречались с тобой несколько раз в Степи, и ты всегда побеждал меня – уходил целым и невредимым. Но сегодня пришел другой Охотник. Молодой, умный, сильный. Не обижайся на него: ты спасал свое стадо, а он спасал свое племя. Сегодня пришло время отправиться нам в Страну Теней. Ты был достойным противником и для меня будет большой честью отправиться туда вместе с тобой. Пошли, Вожак.

Дарий и скифы

Дарий I из династии Ахеменидов занял престол Персидского государства в 522 году до н. э. «Повелителю всех царей» в то время было 28 лет. Первые годы правления Дария прошли в постоянных войнах с народами, входившими в состав империи и стремившимися выйти из-под влияния Персии. Молодой царь с небывалой жестокостью подавил народные восстания в Эламе, Вавилоне, Мидии, Маргиане, Парфии, Армении, Египте. Стремясь закрепить свой авторитет, Дарий в 519 году до н. э. подчинил себе саков – среднеазиатских кочевников, обитавших в низовьях Амударьи и Сырдарьи. В 517 году до н. э. войска персов захватили северо-западную часть Индии. В годы правления Дария границы персидской державы простирались от Инда на востоке до Эгейского моря на западе, от Армении на севере до нильских порогов в Африке.

В 514 году до н. э. персидская армия, форсировав Босфор и реку Истр, совершает поход в степи Северного Причерноморья, где стремится покорить Скифию. Понимая, что в открытом бою с многочисленными персами у них шансов на победу мало, скифские цари применили тактику «выжженной земли» – отступая, они угоняли скот, выжигали траву и засыпали источники с водой. Если верить греческому историку Геродоту, персы преследовали скифов до реки Танаис, потеряв при этом большую часть своего войска. Не имея достаточных запасов продовольствия и потеряв надежду встретиться со скифами в открытом бою, Дарий отдает приказ об отступлении. С трудом добравшись до берегов Истра, остатки персидского войска во главе со своим царем ушли во Фракию. Скифский поход Дария I в степи Северного Причерноморья закончился безрезультатно.

* * *

В одной из самых дальних палат дворца их было двое: он – повелитель всех царей Дарий I и его брат Артабан. Оба были сыновьями Гистаспа. Несмотря на то что отец у них был один, братья внешне значительно отличались друг от друга. Коренастый, широкий в плечах, с густой, черной как смоль бородой Дарий и высокий с миндалевидными глазами и длинными пальцами рук Артабан.

«Если бы ты не был мне братом, то уже давно бы твои красивые глаза достались стервятникам», – подумал Дарий, улыбаясь Артабану и протягивая ему золотой кубок с вином. Сегодня на охоте брат уже в который раз пытался отговорить его идти войной на скифов. Хорошо, что они в тот момент были вдвоем и никто из придворных не слышал, как младший брат позволил себе дерзость выступить против воли царя.

– Это безумие, вести многотысячное войско в страну, о которой известно только то, что она находится на краю земли и что ее населяют люди-лошади. У безбородых юнцов успеет вырасти борода, пока они достигнут пределов этой Скифии! – Артабан старался говорить потише, но то, как поглядывали в их сторону участвовавшие в царской охоте на леопардов сановники и военачальники, говорило о том, что отдельные слова все-таки долетали до их ушей.

Дарий натянул тетиву лука и выпустил стрелу в пятнистую кошку, которую загонщики выгнали на открытое пространство прямо перед своим повелителем. Стрела пролетела в сантиметрах от животного, и в следующий миг леопард, бесшумно оттолкнувшись от земли, скрылся в ближайших зарослях. От досады Дарий бросил лук на землю и повернулся в сторону брата:

– Мое терпение, Артабан, имеет пределы. Еще одно слово – и ты вообще пожалеешь, что появился на этот свет! Я уже отдал приказ собирать войска в Сузах и начинать строительство моста через Фракийский Босфор. Скоро все, кто может держать в руках оружие, выступят в поход, и ты в том числе.

Уже отъехав на несколько шагов от брата, Дарий развернулся в седле и произнес:

– Я не желаю, чтобы ты принимал участие в походе и не верил в нашу победу. Хочу тебе кое-что показать. С первой звездой жду у себя во дворце…

…Взяв из рук Дария золотой кубок, украшенный драгоценными камнями, Артабан в растерянности посмотрел на брата – еще никто не удостаивался чести получить чашу с вином из рук самого царя Персии.

– Что смотришь? – усмехнулся в бороду Дарий. – Думаешь, вино отравлено? Можешь пить смело. Я тебя позвал сюда не для того, чтобы насладиться твоей смертью.

Он первым сделал глоток из своего кубка и прошел вглубь царских покоев. Артабан даже не подозревал о существовании этого помещения и, сделав пару шагов вслед за братом, с интересом осмотрелся вокруг. Несколько мерцающих светильников освещали большой стол, на котором в беспорядке лежали свитки папируса, куски кожаного пергамента и глиняные таблички, поверхность которых была испещрена непонятными знаками, похожими на следы цапель, оставленных ими на мокром песке берегов Нила. Некоторые из них были написаны на языке Вавилонии, другие с помощью алфавита Элама и Египта. Взяв в руки один из папирусов, Артабан увидел рисунок, состоящий из тонких линий, рядом с которыми были нанесены знаки на арамейском наречии. Такие рисунки он видел у кормчих финикийских триер[2] и у купцов, караваны которых ходили в сторону греческих колоний и к далеким берегам Инда. Но для чего эти загадочные рисунки Дарию?

Голос брата заставил его отвлечься от размышлений.

– Подойди сюда, Артабан. Вот то, что я хотел показать тебе.

Опираясь на царский посох, Дарий в задумчивости смотрел себе под ноги. То, что увидел Артабан, подойдя к брату, заставило его на несколько секунд замереть, а затем из его груди вырвался возглас восхищения. У его ног раскинулось Персидское царство. С помощью глины и песка неизвестный мастер поместил огромное государство, которым владел его брат, на полу одной из комнат царского дворца. При этом реки и моря были заполнены настоящей водой, цепочки гор и их вершины сделаны из обработанных горных пород и переливающихся всеми цветами радуги минералов. Места расположения персидских городов были отмечены драгоценными камнями. На месте, где находилась столица империи Персеполь, покоился золотой самородок, форма которого напоминала приготовившегося к прыжку тигра.

– То, что ты сейчас видишь, Артабан, не дано видеть простым смертным. – Голос Дария звучал приглушенно. Опираясь двумя руками на царский посох, он не отрывал взгляда от миниатюрной страны, раскинувшейся у его ног. – Перед тобой Персия и государства, которые ее окружают. Мне говорят, что там, где они заканчиваются, находится край земли. Но ни один из говорящих не видел это собственными глазами. Разве тебе не хочется побывать на краю земли, Артабан?

Под сводами царских покоев раздался смех Дария. Насмешливо посмотрев в сторону брата, он продолжил:

– Приближенные ко мне сановники уже который месяц распускают слухи о том, что я хочу отомстить скифам за их давние походы в земли, которые сейчас принадлежат мне[3]. Они так стараются, что многие, в том числе и ты, поверили в это. С таким же успехом я могу высечь мумию нашего дяди, который отстегал нас в детстве за украденные из его сада финики. Истинной целью нашего похода, Артабан, будут колонии греков в их северных пределах. Подчинив себе Фракию и Скифию, мы отрежем этих высокомерных греков от земель, которые поставляют им хлеб, скот и рабов. Земля Эллады скудна и грекам с нее не прокормиться. Им придется признать нашу власть и склонить колени перед повелителем всех царей.

С этими словами Дарий ударил концом посоха в то место карты, где находились земли загадочной Скифии, так, что вода, наполнявшая реки, вышла из берегов, а берег моря с расположенными на нем городами греков обрушился в морскую пучину…

Наступила весна 514 года. В город Сузы, где собиралась армия персов, все прибывали и прибывали новые силы. Наконец наступил тот момент, когда в городе и его окрестностях не осталось и клочка земли, где можно было бы поставить даже самый малый военный шатер, а в стойлах для лошадей места, чтобы втиснуть туда даже самого худого мула. Дарий отдал приказ выступать, и многотысячная армия двинулась в сторону фракийского Босфора, где по приказу царя был построен мост, способный выдержать не только пешие колонны воинов и вес многочисленных колесниц, но и тяжесть боевых слонов.

Балдахин, в котором находился Дарий I Гистасп Ахеменид, вынесли на берег пролива. Приказав носильщикам остановиться, он ступил на каменистый берег и огляделся. Греческий зодчий Мандрокл Самосский свое обещание выполнил. Выбрав самое узкое место в проливе, он попарно соединил несколько сотен больших кораблей, перебросив через их палубы деревянный настил из толстых бревен кедра и дуба. Украшенные знаменами и штандартами массивные перила делали движение по мосту безопасным.

Повернувшись в сторону свиты, Дарий отыскал глазами Мандрокла и подал ему знак приблизиться. Согнувшись в поклоне и не смея поднять глаз на повелителя, зодчий подошел к Дарию и упал перед ним на колени.

– Встань, грек, – мельком взглянув на Мандрокла, произнес царь персов. – Тебе нечего бояться – ты хорошо сделал свою работу и будешь достойно вознагражден за это. Твое имя будет высечено на камне рядом с моим, и эти камни будут установлены на этом месте, где мы сейчас стоим. А сейчас отправляйся впереди моего войска и возведи такую же переправу через Истр[4]. Мне не терпится набросить аркан на шеи этих варваров еще нынешней весной.

Мандрокл не подвел своего господина и на этот раз. Пока войско Дария двигалось по землям Фракии, зодчий соорудил такой же мост и через Истр. После Босфорского пролива для грека это было детской забавой. Чтобы ускорить переправу, пешим воинам и кавалерии было приказано переправляться через реку вплавь. А по мосту нескончаемым потоком двигались боевые колесницы и обоз многотысячной армии.

Пересев в седло, Дарий с нетерпением пришпорил коня. Бескрайние просторы степи манили, а запахи весенней травы пьянили царя всех царей. Его не покидала мысль, что мост, по которому он перешел Истр и который остался далеко позади, был связующей ниточкой между двумя мирами. Своим и Чужим. Живым и Мертвым. Перейдя этот мост, все оказались в другом мире. С интересом оглядываясь вокруг, он вдруг обнаружил, что величие и мощь его армии затерялась в просторах и травах степи. Не стало слышно грозной поступи его воинов и грохота боевых колесниц, а затянутые в кожу и пластинчатые панцири всадники исчезли в траве, которая местами доходила до самого брюха их лошадей; яркие одежды некоторых его воинов и сановников на фоне зелени трав и цветов смотрелись пестро и безвкусно. Звезды, небо, облака, воздух, запахи – всё было настолько чужим и непривычным, что самому лучшему царю и самому прекрасному из людей – Дарию, сыну Гистаспа, царю персов и всего мира, становилось в этой степи одиноко и неуютно.

Копыта его коня окутали тонкие полупрозрачные нити ковыль-травы, а в нос ударил горький запах полыни. Спешившись, Дарий сорвал несколько стебельков с листьями серебристого цвета и долго держал их в руках. Никакие ароматы благовоний, которыми слуги каждое утро умащивали его бороду и тело, не смогли перебить этот терпкий запах. Дарию вдруг подумалось, что, наверное, запах этой травы – это запах его врага, который обитает в этих степях. От одной этой мысли ему стало неприятно, и он с отвращением бросил листья полыни на землю. Легкое дуновение ветра подхватило их и бережно опустило на зеленый ковер степных трав.

А Иданфирсу, царю скифов-кочевников, этот запах был привычен и дорог. Это был запах его родины. Он был везде – в молоке кобылиц, которых доила его мать; в шкурах одежд, которые шили ему его женщины; в гривах лошадей, табуны которых паслись на земле его предков.

В последнее время к терпкому запаху полыни прибавился запах Смерти. С тех пор как гонец от скифов, земли которых располагались на другом берегу Борисфена[5], принес известие, что войско персидского царя перешло Истр, этот запах становился все сильнее и сильнее.

«Дарий в степи» – с такой вестью помчались в разные концы Скифии гонцы от Иданфирса. Перед лицом грозящей опасности он призвал царей других скифских племён объединиться и дать достойный отпор незваному гостю. Сегодня должна состояться их встреча. Слуги Иданфирса доложили, что не все вожди племён откликнулись на его призыв. «Ничего, – размышлял скифский царь. – До вечера еще далеко, а кони у них хорошие – еще подъедут».

Вечером, когда Иданфирс вошел в шатер, он понял, что ошибся. На почетных местах сидели вождь будинов Таксакис и Скопасис – вождь савроматов. Места для вождей других скифских племён – тавров, агафирсов, невров и меланхленов пустовали. Не скрывая раздражения, Иданфирс приказал убрать золотые чаши, приготовленные для них.

– Не думал я, что некогда единая Скифия перед лицом опасности превратится в разодранную шкуру овцы, а ее отважные сыновья в упрямых баранов.

– Не говори так, Иданфирс, – возразил ему Таксакис. – Мы с тобой немало повидали на этом свете. С каждым прожитым годом солнце на небосводе движется все быстрее и быстрее, женщины становятся на одно лицо, пальцам все больше хочется обнимать чашу, чем рукоять меча, а взгляду ласкать взором внуков, чем смотреть в глаза врага. Это ты со своим народом продолжаешь кочевать по степи, как клочок высохшей травы. А они все больше тянутся к земле. Каждому свое – тебе меч Колаксая, им – плуг и ярмо Липоксая, кому-то – чашу Арпоксая[6].

– Судя по твоим мудрым речам, Таксакис, чаша Арпоксая досталась тебе. – Иданфирс присел рядом со своими соратниками.

Какое-то время они наслаждались горячим мясом, соленым сыром и прохладным кобыльим молоком. Поговорив о небывалом приплоде в табунах и обсудив родившегося с огненно-рыжей гривой жеребенка, они вновь вернулись к разговору о войне с Дарием.

– Персы, как саранча, медленно, но уверенно приближаются к Борисфену. Еще несколько дней и их взорам предстанут его крутые берега и прозрачные воды. – Скопасис, земли которого начинались сразу за Борисфеном, с возмущением ударил кулаком себя по колену. – Они уже несколько дней и ночей топчут нашу землю, а мы спокойно наблюдаем, словно нам до этого нет никакого дела! Чего мы ждем? Завтра они придут сюда, мы погрузим женщин, стариков и детей на повозки, сами на коней и айда в степь? А что будет с могилами наших предков?[7]

– Не горячись, Скопасис. – Слова Иданфирса прозвучали тихо, но уверенно. – Мы не сомневаемся в твоей смелости и доблести твоего народа. У вас еще будет возможность доказать это в бою. Я уже отдал приказ, чтобы жрецы убрали идолов с могил наших предков и хорошенько спрятали все наши святилища. Мы сделаем все для того, чтобы сандалии персов не осквернили священных для нас земель и они прошли бы их не останавливаясь. Нас мало и, если вступим в открытый бой с персами, нас ждет одна участь – погибнуть и стать героями. Но что будет после этого с нашей землей? Поэтому с Дарием и его войском мы поступим так…

До поздней ночи цари Скифии обсуждали план, предложенный Иданфирсом. Убедившись в том, что каждый правильно понял задачу, стоящую перед ним и его народом, Иданфирс пригласил гостей выйти из шатра.

Их лиц коснулась утренняя прохлада, их легкие наполнились свежим воздухом, а звенящая тишина плотной пеленой окутала царей Скифии. Степь еще спала своим по-весеннему чутким сном, и только тихие голоса дозорных и приглушенное ржание их лошадей нарушало этот вечный покой. Светлая полоска, появившаяся на востоке, предвещала скорый рассвет, а плач ребенка в невидимой повозке – новую жизнь.

Иданфирс провел своих гостей к площадке, где все было готово к клятве своим предкам. Возле пылающего огня на высокой треноге была установлена глиняная чаша, наполненная вином. Достав из ножен короткий меч-акинак, Иданфирс надрезал себе ладонь, и несколько капель его крови смешались с вином в чаше. Затем он протянул оружие Таксакису, который точь-в-точь повторил все его действия. Ни один мускул не дрогнул на лице Скопасиса, когда он разрезал себе ладонь и выдавил из нее капли своей крови. Появившийся из темноты жрец опустил в чашу акинак, секиру, копье и несколько стрел. Снова отступив в темноту, он повернулся лицом в сторону пробуждающейся зари и затянул длинную песнь заклинаний. Стоящие вокруг чаши цари Скифии несколько раз подхватывали их. После этого жрец снял чашу с треноги и протянул ее Иданфирсу. Сделав несколько глотков, он передал священный напиток Таксакису и Скопасису. Клятва гестиям – духам предков, которая проводилась только в особенных случаях, была совершена.

С первыми лучами солнца участники военного совета разъехались. Таксакис направил своих лошадей на север, Скопасис – на восток. Иданфирс, во главе отряда своих воинов, устремился навстречу врагу. Ему не терпелось приступить к осуществлению плана, который он сам же и предложил своим побратимам. Прибыв в расположение самых западных кочевий своего народа, которые находились на правом берегу Борисфена, он распорядился всем племенам и семьям забрать с собой все имущество до последней веревочки, весь хлеб до последнего зернышка, весь скот до самого немощного жеребенка и уходить в сторону священной реки. По пути они должны были сжечь все пастбища, оставшиеся у них за спиной, и, в последний раз набрав прохладной воды из родников, засыпать их землей и завалить камнями.

– Сделайте так, как я сказал. Пусть ваша рука не дрогнет, нанося раны родной земле. Победим персов, и у нас будут новые пастбища, мы засеем новые поля и выроем новые колодцы, – говорил Иданфирс, глядя в растерянные глаза своих соплеменников.

О том, что вблизи персидской армии появились скифы, Дарий узнал уже на следующий день. Выйдя из шатра к завтраку, он сразу же почувствовал едкий запах гари, а на горизонте заметил поднимающиеся вверх клубы дыма. Ничего не сказав, он подставил ладони под тонкую струйку воды, которую выливал ему на ладони из серебряного кувшина слуга. Вода была теплой. Убрав ладони, Дарий посмотрел в сторону прислуги. Те побледнели и попадали на колени.

– Прости нас, господин. Это вчерашняя вода. Источник, из которого нам всегда ее доставляли, этой ночью был засыпан. Мы ищем виновного, и он будет наказан.

Недовольно поморщившись, он приказал подать ему завтрак в шатер и вызвал к себе Артабана. С самого начала похода брат находился всегда рядом с Дарием. После беседы в покоях царя он стал его верным помощником и ярым сторонником войны со скифами.

– Ты можешь объяснить, что происходит? – спросил Дарий у вошедшего в шатер брата. – Вместо того чтобы строить войско и готовиться к битве с варварами, я вынужден дышать этой мерзостью и умываться водой с головастиками.

Артабан все так же оставался у входа в шатер. Затем, словно решившись, он сделал шаг в сторону Дария и с волнением произнес:

– Я могу вызвать твой гнев, господин, но кто-то должен тебе это сказать. Сегодня утром твоя армия осталась без воды, а отряды, посланные еще вчера днем для сбора продовольствия, не вернулись до сих пор. Все родники в ближайшей округе оказались засыпанными, а дичь, которая во множестве водилась в этих краях, в один момент улетела, спряталась в норы, убежала. Мы нашли воинов, которые были посланы пополнить запас продовольствия. Они… Они… Тебе лучше увидеть это самому, царь.

Место, куда направилась процессия персидского царя, можно было определить издалека – над ним кружились стаи голодных птиц. На небольшом пригорке была навалена груда камней и хвороста, в центре которых торчал скифский меч. Его острое лезвие пронзило грудь персидского воина, распластавшегося на камнях с застывшей гримасой боли и удивления на молодом лице. Золотая рукоять акинака была украшена фигурками фантастических животных, и на какое-то мгновение Дарию показалось, что когти этих необычных зверей впились в лицо погибшего перса, а их крылья вот-вот оторвут тело жертвы от земли.

Телами его мертвых воинов был усыпан весь склон пригорка. Все они были убиты ударом меча в грудь. После этого скифы сняли у погибших скальпы, и сейчас их головы кровоточили красной сукровицей, привлекая внимание хищных птиц.

– Кто их обнаружил? – спросил Дарий, не оборачиваясь к брату.

– Отряд лидийской конницы, – ответил Артабан и указал в сторону полусотни всадников с петушиными гребнями на шлемах, расположившихся неподалеку.

– Лидийцев убить. Этих, – царь кивнул в сторону погибших, – сжечь. Я не хочу, чтобы еще кто-нибудь, кроме нас, видел позор персидской армии.

Вернувшись в лагерь, он отдал приказ идти маршем и днем и ночью, до тех пор, пока скифы не будут настигнуты и уничтожены.

Этот марш продолжался несколько суток. Обоз, основная часть которого состояла из повозок, запряженных волами, безнадежно отстал. Загнанных лошадей и вышедшие из строя колесницы просто бросали на обочине. Воины питались сушеным мясом, от которого пить хотелось все больше и больше. Когда же первые отряды персов достигли берегов Борисфена, воины и животные наперегонки устремились к спасительной влаге, одни – забыв о дисциплине и строе, другие – не обращая внимания на удары плетей.

К их общему счастью, Дарий этого не видел. Балдахин с царем всех царей появился на берегах реки уже после того, как его армия утолила жажду и начала готовиться к переправе. Греческого зодчего Мандрокла с его мостами на кораблях здесь не было, поэтому переправлялись по старинке – колесницы и повозки на специально построенных плотах, кавалерию с помощью лошадей, а пехоту на наполненных воздухом бурдюках[8], в которых до этого хранили воду или вино.

Персидские военачальники, стоя на правом, высоком берегу Борисфена, до боли в глазах всматривались в равнину, лежащую на противоположном берегу, пытаясь разглядеть там скифскую конницу. Но, кроме бескрайней степи, переходящей в бездонное небо, ничего так и не увидели.

И не могли увидеть. Скифы Иданфирса, измотав войско персов пожарами и мелкими стычками, ушли на север, в земли андрофагов и нервов, увлекая за собой основные силы противника. Благодаря этому маневру, племена скифов-земледельцев, не пожелавшие участвовать в войне с Дарием, оказались в самой гуще событий и были вынуждены взять в руки оружие. При этом одни из них проклинали ненавистного Дария, другие – хитрого Иданфирса.

А на левом берегу Борисфена готовились к встрече с персами савроматы Скопасиса. Их женщины, дети и старики ушли на восток в сторону Танаиса[9], где находились их родовые кочевья. Вместе с собой они угнали самое дорогое, что только есть у кочевника – табуны лошадей и отары овец. Остались те, кто мог натянуть тетиву лука. Царь савроматов хорошо понял задачу, поставленную ему Иданфирсом на военном совете, – сделать так, чтобы сандалии персов не коснулись могил предков, а глаза не осквернили бы их даже мимолетным взглядом…

Переправившись через Борисфен, персидское войско, отдохнув и пополнив запасы воды, вновь двинулось вперед. Запах большой реки и кружившиеся над ее водной гладью чайки остались позади. Заканчивалась четвертая неделя похода, а ожидаемой решающей битвы со скифами так и не случилось. В рядах персов появился страх. Страх перед врагом, которого никто не видел, но присутствие которого ощущал каждый.

Поддавшись на уговоры своих сановников, Дарий отправил к Иданфирсу своих послов с письмом, в котором спрашивал скифского царя: «Зачем вы убегаете от нас, скифы? Если вы считаете себя сильнее – вступайте с нами в бой. А если вы слабее – пришлите вашему владыке „землю и воду“ и покоритесь». Сегодня посольство вернулось назад. Сановники стояли у шатра царя всех царей и подталкивали друг друга вперед, чтобы огласить ответ скифского царя владыке всех персов.

Восседающий на троне Дарий находился в тени опахал из страусиных перьев, которые время от времени покачивали два черных как смоль эфиопа. У его ног распластался прирученный гепард, жадно раскрывающий свою пасть и страдающий от жары так же, как и все, кто принимал участие в церемонии встречи послов. Наконец, от группы сановников отделилась фигура, которая на негнущихся ногах сделала несколько шагов вперед. Втянув голову в плечи и с трудом сдерживая дрожь в руках, посол еле слышным голосом огласил ответ скифов: «Мы не убегаем от вас, персы. Мы просто кочуем по своим степям, как привыкли с давних пор». В этом месте у посла перехватило дыхание и последние слова, сказанные в послании, услышали не все: «Ответил тебе Иданфирс, потомок Спаргапифа, который топтал Азию». Едва была произнесена последняя буква, как посол рухнул перед своим повелителем без чувств. Бросившиеся к нему слуги развели руками – посол умер от разрыва сердца.

«Ты, несчастный, даже не представляешь, как тебе повезло», – подумал об умершем Артобан, глядя в спину удаляющегося в шатер брата. Так Дария еще не оскорблял никто. И главное, чьи это были слова? «Доитель кобылиц», как называли Иданфирса персы. Самое печальное было в том, что царь всех царей не мог наказать своего обидчика. Разве можно наказать ветер?

Первыми почуяли беду мулы, которые тащили на себе поклажу в обозе персидской армии. Упрямые животные остановились и подняли такой рев, что распугали в округе все живое. Затем стали проявлять беспокойство кони – всхрапывая, они закусывали удила и норовили повернуть назад, не обращая внимания на туго натянутые поводья. Потом забеспокоились и люди, особенно те, которые находились в передовых отрядах персидской армии. Сначала они услышали шум, как будто это огромный табун лошадей мчался им навстречу.

– Скифы! Приготовиться к бою! – раздались команды военачальников.

Привычная и годами натренированная армия моментально приготовилась к столь долгожданной битве. Шум становился все громче и… На замерших в напряжении персов хлынула лавина грызунов. Полевые мыши, суслики, хомяки и другие мелкие обитатели степей волна за волной накатывали на армию персов. Не успели воины стряхнуть с себя всю эту нечисть, как степь выплеснула на них табуны диких лошадей, сотни лисиц, зайцев и волков. Стаи птиц проносились над головами растерявшихся воинов, цепляясь обгоревшими крыльями за острия копий и шишаки шлемов.

А затем показалось то, что гнало впереди себя степную живность. Пламя. Высотой в человеческий рост, оно, словно живое, гудело, перекатывалось, сыпало искрами и, пожирая все вокруг, стремительно приближалось к армии персов. Жар был настолько силен, что бороды и длинные волосы многих воинов сначала начали дымиться, а потом вспыхнули, как стога прошлогоднего сена.

Армию спасли греки из Ольвии, которые сопровождали персов в качестве проводников. Они не раз наблюдали пожары в степи и знали, как ведут себя в таких случаях скифы. Отступать назад смерти подобно – степь большая и пламя всегда найдет, чем в ней «прокормиться», особенно в летнее время. Поэтому, встретившись лицом к лицу с огнем, скифы не убегали от него, а, наоборот, смело шли в самое пекло, стараясь как можно быстрее проскочить опасные участки. По совету проводников сначала кавалерия, а затем и пешие воины, пересилив страх и ужас, один за другим «ныряли» в клубы огня и дыма, стараясь как можно быстрей пересечь огненную преграду.

Часть колонны, в которой находились «бессмертные»[10] и сам Дарий, вместе с обозом обошли огненный фронт, взяв правее и форсировав Геррос[11] чуть ли не у берегов Меотиды[12].

Скопасис ликовал. Он выполнил поручение Иданфирса – сандалии персов лишь слегка прикоснулись к священной земле предков и то, быстро убегая из огненной ловушки, которую устроили им савроматы. При этом им некогда было озираться вокруг и их презренные глаза так и не увидели могил предков, расположенных в этой части степи.

– О, великий Папай и могущественный Арей! – поднял вверх руки, обращаясь к богам, Скопасис. – Я благодарю вас за то, что вы не отвернулись от меня и не оставили мой народ в беде. Вы закрыли глаза нашим врагам, и они прошли мимо могил наших предков. Примите эту жертву и отпразднуйте победу вместе с нами.

После этих слов своего царя жрецы задушили десяток лошадей, а воины окропили кровью захваченного в плен перса короткий меч, воткнутый в кучу хвороста. Отпраздновав победу, Скопасис отправил к Иданфирсу гонца с посланием, в котором было всего лишь одно слово: «Пора».

Стоя на берегу очередной реки, Дарий попросил привести к нему проводника из ольвийских греков.

– Послушай, эллин, – обратился к нему царь. – Мое войско находится в походе почти два месяца, а конца и края этой равнине все нет и нет. Как же тогда эти разговоры о Скифии, которая находится на краю земли? И что это за река, на берегу которой находится лагерь моего войска?

Уже немолодой грек оказался не из робкого десятка. Он попросил принести ему пару мешков песка, высыпал их у ног Дария и, взяв у телохранителя копье, стал выводить непонятные для всех линии.

– Смотри, мой господин. Вот Истр, через который ранней весной переправились твои войска. Вот другие реки, оставшиеся у тебя за спиной. Вот берег Меотиды, вдоль которого мы идем последние недели. Позади нас осталась река Оар[13], а перед тобой несет свои воды Танаис. Дальше этого места я не ходил, но слышал, что там находится большая пустыня и неприступные горы.

Дарий долго смотрел на карту, нарисованную греком, а затем спросил:

– Сколько дней пути до этих гор?

– Не знаю, великий царь. Только осмелюсь сказать – скоро в этих местах наступит зима. Она совсем не такая, как на твоей родине. Сначала с неба будет литься холодная вода, которая начнет превращаться в прозрачные кристаллы, а потом с неба упадут белые перья. Они покроют эту равнину таким слоем, что лошади не смогут найти себе травы для пропитания. Но самое страшное – это холодный ветер, от которого невозможно будет найти укрытие и который за одну ночь превратит твоих воинов в ледяных истуканов.

Грек замолчал, не смея поднять глаз на царя. Молчание Дария затянулось, и когда он сделал шаг в сторону грека, тот втянул голову в плечи и закрыл глаза. Царь персов снял с руки золотой браслет и протянул его проводнику:

– Возьми, грек. Это тебе за честность.

После этого разговора Дарий несколько дней не выходил из своего шатра. Артобан пытался попасть к брату, но всякий раз натыкался на сомкнутые копья «бессмертных». На третий день царь сам пригласил его к себе. Войдя в шатер, Артобан застал брата за странным занятием. Восседая на своем троне, он внимательно рассматривал предметы, лежащие перед ним. Это были мертвые мышь, лягушка, птица и пять наконечников от скифских стрел. Рядом стояли ближайшие сановники повелителя, лица которых выражали радость, удивление и растерянность одновременно.

– Посмотри, Артобан, на подарки, которые мы сегодня получили от скифов. – Дарий кивнул в сторону странного набора предметов, на которые были направлены взоры всех присутствующих. – Их доставил гонец Иданфирса. Я приказал его казнить, но перед смертью этот варвар сказал, что если вы, персы, умные, то поймете, что хотел сказать мой царь.

Дарий кивнул одному из сановников, и тот, поклонившись царю царей, торжественно произнес:

– Разум доителя кобылиц Иданфирса прояснился, и этим странным на первый взгляд посланием он признает власть царя царей Дария I Гистаспа из рода Ахеменидов властителем над Скифией и над ним, презренным. Мышь и лягушка – это земля и вода скифов, птица – это их кони, а пять наконечников стрел – это их оружие на службе Персии.

Другие сановники многозначительно закивали, и в шатре раздался одобрительный гул их голосов.

– Что скажешь, Артобан? – Дарий бросил быстрый взгляд на брата.

Артобан подошел ближе и, посмотрев на мертвых животных, взял в руки наконечники стрел. Они были одинаковы только на первый взгляд, но, если внимательно присмотреться, каждый из них имел какую-то характерную особенность. У одного, к примеру, втулка была массивней, чем у других. У второго был длиннее боковой шип, у третьего шире лопасти. Почему наконечников именно пять, а не шесть или семь? Сколько племён скифов воюет против нас?

– Мне кажется, эти предметы означают что-то другое, – задумчиво сказал Артобан. – И я знаю, кто нам может помочь с этим разобраться. Давайте покажем эти предметы проводнику из Ольвии.

Старого грека разыскали быстро. Он так же, как и Артобан, долго рассматривал наконечники стрел, но в отличие от него, уделил внимание и мертвым животным. У птицы он расправил крылья, у лягушки поднял полупрозрачное веко, провел ладонью по короткой шерстке мыши-полевки.

– Я надеюсь, старик, что ты будешь так же честен, как и в прошлый раз. – Голос Дария заставил проводника вздрогнуть. – Как, по-твоему, что означают эти предметы?

– Тебя, царь, предупредили, – к удивлению Артобана, голос грека звучал спокойно. – Если вы, персы, как мыши, не спрячетесь в землю, не уйдете в воду, как лягушки или как птицы не подниметесь в небо – то все вы погибнете от скифских стрел.

У сановника, который недавно предвещал персам победу, от страха застучали зубы. В наступившей тишине это было хорошо слышно. Все затаили дыхание. Дарий какое-то время продолжал смотреть на грека, будто ожидая от него продолжения рассказа, и поняв, что этого не будет, устало махнул рукой. Толкая друг друга, сановники бросились к выходу. После них вышел грек, не понимая, почему его слова вызвали такую реакцию у царя и у вельмож.

Выйдя к берегам Танаиса, воины Скопасиса повернули на север, где их ждали отряды Иданфирса и Таксакиса. Об этом объединении вражеских сил стало известно персам. Искушенные в битвах военачальники Дария сразу же увидели опасность, которая нависла над их войском. Если скифы решатся на атаку, то могут прижать их армию к берегам Меотиды, чем лишат ее маневренности и возможности для контратаки. По приказу Дария они начали возводить земляные укрепления, которые протянулись от реки Оар до Танаиса.

– Свершилось! Свершилось! – с этими криками молодой скиф, один из тех, кто наблюдал за действиями персов, примчался в лагерь Иданфирса. Соскочив с коня, он приблизился к своему царю.

– Твое послание персам начинает сбываться – одни из них, как мыши, зарываются в землю, другие, познавшие жажду в жаркой степи, не отходят от пресных вод Танаиса.

Довольный этой новостью, Иданфирс собрал военный совет. На этот раз план дальнейших действий предложил Таксакис.

– Гордый Дарий пришел к нам воевать, а вместо этого мы заставили его бегать по степи, удостоив его великой чести лицезреть хвосты наших лошадей. Силы персов на исходе, но они по-прежнему сильны духом. Мы заставим их усомниться в своей силе. Мы превратим эту силу в их слабость. Мы покажем им, какова сила духа у сынов Скифии.

Уже через несколько дней мечта персов сбылась. Они увидели народ-призрак, конные лучники которого открыто приблизились к армии Дария. Раздались протяжные звуки труб, и персидские воины выстроились в боевые порядки. Несмотря на многодневный, выматывающий все силы переход, персидская армия предстала во всей своей красе и силе. В центре выстроились победители вселенной – персы. На фоне тёмно-красных одежд и щитов чернели их пышные бороды и длинные волосы, схваченные золотыми обручами. Справа и слева от них расположилась конница аравитян, лидийцев и гордых сынов Бактрии. Колесницы мидийцев, египтян и ассирийцев, изготовленные из красного дерева, были украшены золотом, серебром и слоновой костью. К их колёсам были прикреплены сверкающие косы, приготовившиеся собрать свою смертельную жатву. Черные как ночь нубийцы и косматые бактры наводили ужас только одним своим видом.

Оглядев свое войско, Дарий остался доволен. Сжимая в руке копье, он вновь почувствовал себя покорителем вселенной, самым лучшим царём и самым прекрасным из всех людей.

Громкие крики и резкие возгласы, раздавшиеся со стороны скифской конницы, отвлекли его от приятных мыслей. По узкой полоске степи, разделившей приготовившихся к битве воинов, огромными скачками мчался заяц. Прижав длинные уши к спине, испуганное животное металось из одной стороны в другую, пытаясь найти выход из длинного коридора, состоящего из людей и лошадей. То, что произошло дальше, поразило персов и их царя. Ровный строй скифских всадников вдруг распался, и все бросились ловить зайца. С гиканьем, улюлюканьем и свистом они свешивались до самой земли, пытаясь ухватить заячьи уши. Не обращая никакого внимания на персов, скифы проносились настолько близко к их рядам, что Дарий хорошо видел их веселые глаза и разгоряченные охотой лица.

Погоня затягивалась, и в рядах персов стал слышен ропот. Они растерянно переглядывались, а головы командиров дружно повернулись в сторону своих военачальников. Такого развития событий никто не ожидал. Похоже, что скифы и не собирались вступать в битву. Их луки болтались у них за спинами, колчаны со стрелами были закрыты, а мечи так и остались в ножнах. Сообразив, что спастись он может, только выскользнув из этого живого коридора, заяц что есть мочи рванул в степь. Добыча ускользала из их рук, и скифы ринулись догонять зверька. Через несколько мгновений только удаляющиеся крики да небольшие клубы пыли напоминали о том, что здесь были скифы…

Такого унижения Дарий не испытывал никогда. В эту же ночь, взяв с собой телохранителей и поменяв в обозе волов на лошадей, царь царей отправился в обратный путь. В лагере персов продолжали гореть костры, стонать раненые, перекликаться дозорные. Только их повелителя рядом с ними уже не было.

* * *

Хвала богам! Царя царей не подвели верные ионийцы, и, переправившись с их помощью через Истр, он через некоторое время был у себя на родине. Во дворце шли приготовления к празднику по случаю завершения похода. Народ прославлял царя, который пересек страну скифов, дошел до края земли и благословенный богами, живой и невредимый вернулся домой.

Слуга подал Дарию кафтан, который повелитель захотел надеть по случаю такого события. Надевая его, царь уловил горький запах полыни, который сопровождал его на протяжении всего похода. Перед глазами Дария промелькнула переправа через Истр, его первые дни в степи, пригорок с телами принесенных в жертву персов, лицо старого грека-проводника. Из-за обшлага кафтана выпала сухая веточка степной травы. Отшатнувшись от нее, как от змеи, Дарий долго смотрел на серебристую полоску, а затем с ненавистью стал топтать ненавистную траву, запах которой будет преследовать царя царей до конца его дней.

Святослав Игоревич

Святослав Игоревич (942–972) – князь Новгородский, князь Киевский. Формально правителем Киевской Руси стал в трехлетнем возрасте (945), после трагической гибели своего отца, князя Игоря Рюриковича. Однако, учитывая малолетний возраст Святослава, фактически Киевской Русью правила его мать – княгиня Ольга. Не исключено, что свое детство малолетний князь провел в Новгороде. Воспротивившись воле матери, которая приняла христианство, Святослав остался язычником.

Полноценным правителем Киевской Руси он стал в 959–961 годах. В 964 году Святослав осуществил один из своих первых военных походов, пытаясь покорить славянское племя вятичей. Впервые о киевском князе, как о выдающемся полководце, заговорили после 965 года, когда он разбил войско Хазарского каганата и захватил в Нижнем Подонье их крепость Саркел. В последующие три года (966–968) Святослав покоряет хазарскую столицу, расположенную в устье Волги – город Итиль и один из крупнейших городов хазар – Семендер, находившийся на побережье Каспийского моря. Под ударами русичей Хазарский каганат прекращает свое существование.

В 968 году войско Святослава принимает участие в военном конфликте между Болгарией и Византией на стороне Империи. После разгрома болгар обосновался со своей дружиной на Дунае, в Переяславце, планируя сделать этот город новой столицей Киевской Руси. В 968–969 годах Святослав срочно возвращается в осаждённый печенегами Киев и отбрасывает кочевников в степь. В 970–971 годах, уже в союзе с болгарами, венграми и печенегами, нападает на владения Византии во Фракии. В битве под Аркадиополем основные силы Святослава были разгромлены. Русичи укрылись в крепости города Доростола, и Святослав предложил византийскому императору мир, при условии, что его дружина беспрепятственно покинет пределы Болгарии. На обратном пути в Киев, в районе днепровских порогов, часть дружины русичей попала в засаду, организованную печенежским ханом Курей, и Киевский князь Святослав погиб.

* * *

…Весна в этом году была ранняя. Казалось, не яркое и еще не проснувшееся после зимней спячки солнце будет долго ласкать своими нежными лучами белоснежные сугробы, оставшиеся после долгой и холодной зимы. Ан нет. Зимобор[14] взял свое быстро. Снег таял на глазах, и вскоре многочисленные малые речки и ручьи понеслись в Данапр[15], превратив его и без того стремительные воды в один ревущий поток.

В эту пору года переправляться через реку, и тем более – плыть супротив течения, осмелился бы не каждый. Святослав осмелился. Как не уговаривал его воевода Свенельд идти до Киева «на конех», молодой князь все же настоял на своем и, погрузив на ладьи малую дружину, выступил в родные края по воде. «Пока кони по весенней распутице станут грязь месить, мы на веслах поднатужимся и через пару-тройку дней будем в Киеве» – так думал Святослав, провожая Свенельда во главе конной дружины русичей. А уже поутру, еще раз проверив, надежно ли закреплен груз, достатно ли взято провизии и воды, киевский князь отдал команду «На весла!». Скинув с себя плащ, Святослав остался в одной рубахе и, закатав рукава, взялся за одно из вёсел на головной ладье. «Ух! Ух!» – понеслись над водной гладью реки возгласы гребцов, задающие нужный ритм всей княжей флотилии. Забурлила за бортом вода, полетели в разные стороны брызги, окатывая своей прохладой разгоряченные спины дружинников. Попервах ладьи шли наперегонки, потом чинно выстроились друг за дружкой, а ближе к вечеру растянулись так, что некоторых пришлось подгонять окриком. Все-таки сказывалась голодная зима, да и с течением побороться спозаранку и до вечоры, опять же, дело сурьезное. И все одно молодцы – за день на веслах отмахать столько, сколько купеческие караваны два дня идут – не шутка.

Крепко ухватившись за кормило[16], Святослав привстал на скамье, пытаясь рассмотреть в опустившихся над рекой сумерках Хортичий остров[17]. По всем приметам на берегу, он бы уже должён быть.

– Зевало не разевать. Смотреть в оба! – наказал князь. – Прозеваем – и лоб расшибем и лодьи погубим.

И все одно серые скалы Хортичьего острова вынырнули из сумерек перед самым носом первой ладьи. Хорошо гребцы ученые – выставили весла напередки и сумели упереться. То, что пару вёсел в щепы и ребра захрустели – не беда, бывало и хужей.

Причалив, князь отдал приказ отдыхать, но при этом костров не разжигать и от берега далеко не уходить. Это он так – для пущей надёги, всё ж таки по обоим берега Данапра простиралась Пачинакия[18]. Что за людишки эти печенеги, его дружинники хорошо знали: и в союзниках успели с ними походить, и в бою стыкались не один раз. Именно эти поганцы о прошлом годе специально поджидали дружину у Хортичьего острова. Знали нечистивые, что с богатой добычей возвращаются русичи из дальнего похода. Одних только откупных от Византии было получено 15 кентинариев золотом[19], не говоря уже о трофеях, добытых в богатых городах Болгарского царства. Прознают поганые, что дружина сызнова на Киев путь держит – не отвяжутся, пока не получат своих подарков. А подарков они потребуют – будь здоров! Ладьи враз наполовину полегчают.

Именно из-за трофеев Святослав и выбрал водный путь. Знал, что опасно, но как по-другому? Не везти же все это верхи! Это ж сколько лошадей для этого дела понадобится? Да и печенеги народ конный – разденут, разуют, да еще и в рабство продадут. Князь рассчитывал, что выступившая «по суху» конная дружина Свенельда отвлечет на себя внимание печенегов, а он в это время вместе с малым количеством русичей незаметно минует грозные пороги Данапра, а там уже по чистой водице не догонят.

Дождавшись, покуда лагерь угомонился, Святослав, прихватив с собой переметную сумку, направился вглубь острова. Несмотря на темноту, князь уверенно шел по еле заметной тропинке, хорошо зная, что все дороги на Хортичьем острове ведут к одной поляне, где растет Дерево. Дерево русичей, посаженное еще до сотворения мира, когда не было ни земли, ни воды, а один только море-окиян.

Добравшись до опушки рощи, Святослав остановился: «Негоже, чтобы Перун увидел его запыхавшегося и второпях». Переведя дух, киевский князь степенно вышел на поляну, посреди которой рос огромный дуб. К зиме дерево растеряло всю свою листву и ночью, на фоне темного и стылого неба, выглядело огромным великаном, вросшим по пояс в землю и подпирающим огромный небосвод своими могучими руками. Их у «великана» было несчесть – каждая его ветвь имела множество отростков, а те еще и еще. Ночная птица, потревоженная шагами Святослава, взлетела с одной из веток дуба, медленно сделала круг в небе и снова опустилась на крону дерева. «Хороший знак», – сразу приободрился князь и подошел к стволу священного дуба почти вплотную.

Внизу кора дерева потемнела от копоти костров и крови животных, которых русичи приносили в жертву Перуну уже десятки лет. Немного выше из необъятного ствола дуба торчали клыки диких вепрей, убитых в честь главного божества язычников. Поклонившись своему покровителю, Святослав достал из сумки живого петуха и резким движением меча перерезал птице горло, направив струю крови, которая ударила из раны, на ствол дуба. Затем он поднес еще трепыхавшуюся в руках птицу к своим губам и сделал несколько жадных глотков.

Положив тело петуха у основания дуба, князь преломил над убитой им птицей две стрелы и с силой воткнул их в землю. Преклонив колено, Святослав на какое-то время замер и прислушался. И тут же раздался крик ночной птицы, все это время смело сидевшей на дереве. Ухнув несколько раз, филин расправил крылья, и, оттолкнувшись от ветки дуба, поднялся в ночное небо, но никуда не улетел и продолжал кружить над поляной, над священным деревом, над Святославом.

«Что ты хочешь мне поведать, мудрая птица?» – подняв к небу глаза, прошептал князь. А потом филина не стало. Птица будто растворилась среди низких облаков, и сколько не всматривался в небо Святослав, так и не понял, куда она подевалась.

Встав, и еще раз склонив голову перед священным деревом, князь направился в сторону лагеря, но, не доходя до него, резко свернул в сторону. Пропавшая в небе вещая птица не давала ему покоя. Куда подевался филин? Что за знак посылал ему вместе с этой птицей всемогущий Перун?

В этой стороне берег Хортичьего острова резко обрывался в Данапр высокими, покрытыми мхом и лишайниками скалами. Встав на одну из них, Святослав подставил лицо влажному ветру, дующему со стороны реки. Выглянувший из-за туч месяц осветил коренастую фигуру князя. На его гладко выбритой голове свисал в одну сторону длинный клок темных волос, а концы густых усов опускались к самому подбородку. В мочке уха сверкала золотая серьга, украшенная красным карбункулом[20] в обрамлении двух белоснежных жемчужин.

Киевский князь вновь обнажил свой меч. Но на этот раз жертвой был он сам. Приложив к острому лезвию ладонь, Святослав сделал на ней надрез и окропил клинок своей кровью. Затем поднял его над головой и со словами: «Тебе – всю, врагу ни капли» – бросил меч в темные воды Данапра.

В лагерь русичей Святослав вернулся уже под утро. Увидев его, стоявший в дозоре дружинник чуть не выронил копье:

– Что с тобой, княже? Ты же весь в кровище!

Грозно зыркнув в его сторону, Святослав направился к берегу. Сняв грязную одежду, он вошел в воду и с головой окунулся в еще холодную купель Данапра. Смыв с себя уже успевшую взяться коричневой коркой кровь, князь переоделся в чистое и, выбрав, где посуше, уселся на берегу реки, прислонившись спиной к черному стволу дерева.

Он знал, что не заснет. Да и зачем? Темнота ночи еще окутывала прибрежные скалы, деревья и воды Данапра, но приметы утренней зари уже были видны. На горизонте появилась еле заметная серая полоска восходящего Солнца, в прибрежных плавнях раздался шорох речной живности, а на поверхности ближайшего плеса пошли по воде круги, оставшиеся от удара хвостом проснувшейся и вышедшей на охоту щуки.

Течение реки в этом месте было очень быстрым. «Как моя жизнь, – подумал Святослав. – Вроде жил, а вроде и не жил вовсе». Пока жив был батюшка – великий князь Киевский Игорь Рюрикович, рос он при родителях. А опосля его смерти великая княгиня Ольга отправила сына в Новгород, вроде как княжить, а на самом деле – с глаз долой. Не хотела матушка, чтобы законный наследник Рюриковичей оставался в столице Руси Киевской. Сама хотела править. Спасибо, что не придушила. Вон, послов древлянского князя – одних в бане сожгла, а других так и вовсе – живьем в землю закопала. Меч поверх платья женского подвязала и поехала в землю древлянскую с убивцами батюшки разбираться. Разобралась – города пожгла, людишек на колья посадила.

Да и когда подрос он, все одно житья не давала. Сама крещение приняла и его хотела от веры отцов и прадедов отвернуть. Хоть и мал был княжич, а не поддался на уговоры мамкины, не предал своих побратимов, не изменил своей вере языческой. А с бабой этой, что учудила! Взяла и подложила под него свою ключницу Малушу. Напоила перед этим крепко, а потом сама им подушки пуховые и взбила. Будто он совсем дите малое и не понимает, что к чему. Да и была у него к тому времени девка – дочка одного из дружинников – Любава. Миловались они с ней, пока не узнала она про Малушу. Через пару дён Любаву утопшей из озерца тутошнего вынули.

Совсем нестерпимо ему в Киеве стало. Оттого и убегал он вместе с дружиною в далекие походы, чтобы только от матушки подале быть. Первыми, кому он отправил свое послание: «Хочу на вас идти», – были вятичи[21]. Не держал он на этот народец никакого зла, токмо путь на Хазарию через их земли проходил. А ужо на следующий год[22] довелось схлестнуться с противником посурьезней. Хазары – сила известная, однако ж не устояли они супротив напору и доблести русичей. Сначала на Дону Саркел уступили, а потом уж и до столицы черед дошел. Взял Святослав столицу Хазарского каганата город Итиль, а заодно и Семендер. Уж больно дружине хотелось в далеком море искупаться. Искупались, пыль придорожную с сапог смыли и назад возвратились. Нутром чуяли, что невзлюбил их народ тамошний, так и норовил пакость какую устроить.

А в Киеве что? Шпионы матушки ему проходу не давали, на пирах место отводилось припорожное, а на почетных местах уселись чернорясочники[23]. По праздникам от княгини всем подарки богатые – меха куньи да горностаевы, сапфиры горстями, кафтаны в золоте. А ему да его людям что? Кубок оловянный, да малахай лисий. Как такое стерпеть?

Прознал он от одного купца византийского, что совсем недалёко есть место, с виду очень похожее на родные берега Данапра, не то что пески Каспийские. Со слов купца, туда стекаются все блага земные: из Греческой земли – золото, вина, плоды разные; из Чехии и Венгрии – серебро и кони; из Руси – меха, воск, мёд и рабы. Зовётся это место Болгарским Царством. Да какая разница! Захотелось Святославу на это место глянуть. Вот по весне 967 года туда ватага княжья и двинула.

Царство это было на реке Дунае, и городов по ее берегам было не счесть. Не обманул купец византийский – любо князю стало в землях болгарских. А боле всего приглянулся Святославу городок под названием Переяславец. И не просто приглянулся – захотел князь столицу Руси Киевской перенесть на берег Дунайский, чтобы, значится, Переяславец стоял посерёдке подвластных ему земель.

Прознав об том, сильно разгневалась Ольга – говорят, посуду греческую била об чем попадя. Челядь несколько дней в палаты с оглядкой заходила. Кто знает, чем бы это закончилось, но тут к стенам Киева орда печенежская подвалила. Осадила город со всех сторон, решила горожан на измор взять. Киевляне весточку об такой проказе, конечно, князю своему отправили. Однако Дунай далёко! Пока весточка дошла, пока князь собирался, а потом еще и добирался… Короче, спромоглися земляки его город от навалы печенежской удержать. Ну а подоспевшему князю осталось только печенегов от города отогнать подале.

Осерчали на него земляки. Где это видано? Родной князь по чужим землям шастает, заставы уже тамочки обустраивает, а в родимой земле оставил на поругу печенежскую мать старую, да детей малых. Княгиня с ним даже разговаривать не захотела – глянула исподлобья, словно кипятком ошпарила, и удалилась в свои покои. Видно, сильно ее злоба захлестнула, слегла она. А через пару дён великой княгини Киевской Ольги вдруг не стало.

А что ж Святослав? Тот распорядился посадить на княжение своих сыновей – Владимира отправил в Новгород, Олега к древлянам, а Ярополка оставил в Киеве. Казнил для утехи пару-тройку чернорясочников, остальные разбежались сами. Опосля дождался хорошей погоды, сел на коня и айда обратно на Дунай в Переяславец.

Как не любо князю было в этих землях, но и здесь ему были не рады. Городские ворота Переяславца и Доростола местные жители ему так и не открыли. Пришлось Святославу показать болгарам характер княжеский и отвадить их перечить ему раз и навсегда. Ох и много же кровушки при этом утекло!..

Маленько отдохнув от трудов государственных, заскучал князь. Написал «Иду на вы» самому императору византийскому. Тот вызов принял и отправил навстречу русичам своего полководца Варду Склира. Крепким орешком оказался этот Варда. Избегая сражений, он подпустил войско Святослава почти к столице Византийской империи – Константинополю, а затем стремительной атакой не только опрокинул ряды русичей, но заставил их отступить и укрыться в городских крепостях Болгарии. Одна часть дружины укрылась в Преславе, другая в Доростоле. Византийские солдаты штурмом взяли Преславскую крепость и уничтожили большую часть русов. Осада Доростола, где находился и сам Святослав, длилась три месяца. В конце концов, Святослав принял непростое для себя решение. Он сообщил императору Византии, Иоанну Цимисхию, что готов уйти из Болгарии, при условии, что ему отдадут всех пленных и раненых русичей.

Император дал согласие, только одновременно отправил гонца к печенегам, кочевья которых располагались на берегах Данапра. Письмо, которое передал гонец печенежским ханам, было коротким: «…Князь киевский возвращается в свою отчину с малыми силами, но с великими богатствами». Однако и русичей на мякине не проведешь. Хорошо зная характер ромеев, они всю дорогу были начеку и как только заприметили всадников с обеих сторон Данапра, не стали лезть на рожон – повернули свои ладьи обратно и укрылись в Белобережье[24] на зимовку.

Ну а потом они с воеводой Свенельдом придумали хитрый план. И если всё идет так, как они задумали, то с высокого берега Данапра должна прийти весточка от верного воеводы. В предутренних сумерках мелькнул огонек. Раз, другой. Князь вскочил на ноги, с напряжением всматриваясь в сторону берега: «Неужто привиделось?» Но нет, еле заметный светлячок еще несколько раз вспыхивал и пропадал в предутренней синеве рассвета. Человек воеводы сообщил, что все идет по плану.

Забравшись в стоявшую рядом ладью, Святослав завернулся в плащ и улегся рядом с другими дружинниками. Один из них встрепенулся и, узнав князя, спросил:

– Пора, княже?

– Спи, окаянный. Кто ж на пороги по темноте идет?

А пороги вот они, туточки. В тишине шум перекатывающейся через камни выступающей из Данапра воды был слышен очень хорошо. Два из этих порогов так и прозвали – Будиловский и Звонецкий. Но особливую тревогу вызывал Ненасытец. Не было еще такого случая, чтобы эта каменная вражина пропустила через себя русичей, не забрав у них пару ладей, а то и жизнь неудачливого сородича. На всё воля Перуна, только эти каменюки завсегда старались обходить посуху, перетаскивая груз на своих плечах. Вот через эти пороги и предстояло пройти дружине Святослава.

Поутру Святослав разрешил разжечь пару костерков и приготовить на них рыбью юшку. Не гоже браться за весла, ежели живот к спине прилипает. Перекусив, дружинники поскидывали с себя кольчуги да плащи с рубахами и собрались вокруг одного из костров. Положив руки друг другу на плечи, они подняли лица к Солнцу и повели вокруг огня танец Хосра[25]. Постепенно их движения становились всё быстрее, а возгласы «Хоср! Хоср!» – все громче. В какой-то момент воины одновременно вынули из ножен свои мечи. Сомкнув их над костром в один сверкающий круг, десятки мужских глоток разом выдохнули: «Хоср-ррр!» Над водами Данапра эхом разнеслось рычание дикого зверя.

Взявшись за весла, русичи с новыми силами быстро достигли Криарийской переправы[26]. Во всей округе это было единственное место, где можно было безопасно переправиться через Данапр. После порогов стремительные воды реки успокаивались и превращались в тихую заводь. Именно сюда вели все дороги, расположенные по обеим сторонам реки. Люди, обученные военному ремеслу, знали еще одну особенность этого места – русло реки здесь сужалось настолько, что стрела, выпущенная сильной рукой из лука, запросто достигала противоположного берега, а середины реки и подавно.

Встав на носу головной ладьи, Святослав всматривался в правый, пологий берег Данапра. Неужели они с воеводой ошиблись? Но тогда кто подавал ночью сигнал?

Холодными зимними вечерами, сидя у костра на Белобережье, Святослав придумал, как перехитрить жадных до чужих богатств печенегов. Когда он поделился своим планом с воеводой, у того глаза от удивления стали круглыми, как у совы.

– Похоже, князь, ты свои мозги совсем отморозил, ежели такое предлагаешь, – с возмущением произнес Свенельд. – Где это видано, по своей воле в ловушку печенежскую свою головушку засовывать? И не думай даже!

Подождав, пока воевода малость выпустит пар, Святослав опять принялся рассказывать ему свою затею. А план у него был простой. Всеодно печенеги не отступятся и будут ждать их у порогов. Пусть думают, что золото у русичей в ладьях. Они же тайком перегрузят все добытые в Болгарии трофеи, в том числе и откупное золото Цимисхия, на лошадей, и Свенельд с большой дружиной выступит на Киев.

– Токмо не сразу, – поучал воеводу князь. – Для началу малость в степи пошатаешься, подале от берега. А когда мы на Хортичий остров прибудем, сигнал мне подашь, и я буду знать, что вы готовы. Утром я с малой дружиной на лодьях пойду к порогам. Ежели печенеги нам пакость какую готовят – все на нас кинутся безо всякой оглядки. Вот тут ты, Свенельд, и проскользнешь мимо них, аки вужик в плавнях.

– Ну а ежели не поверят печенеги? – уже не с таким азартом продолжал сопротивляться воевода. – Ежели не снимут со степи своих дозоров? Тогда как?

– Как же – не снимут! – засмеялся в ответ Святослав. – Уж тебе-то не знать про их жадность. Да они, как только прознают, что киевский князь с золотом ромейским на пороги вышел, бросят все и, как мухи на мёд, соберутся вокруг переправы.

– Ну хорошо, – не унимался воевода. – Допустим, сделаем по-твоему. Но зачем же самому-то рисковать? Нежто у нас дружинников мало?

– Э, нет! – возразил ему князь. – Чтобы у этого сучьего племени совсем никаких сомнений не осталось, нужно чтобы они меня среди дружинников на лодьях приметили.

– Да уж, не приметить такого, как ты, трудно будет, – пробурчал в ответ воевода, и Святослав понял, что его план принят.

Когда на берегу показался первый всадник, Святослав отдал команду: «К бою!» Дружинники, встав на одно колено, подняли свои щиты, прикрывая ими и себя, и тех, кто сидел на веслах. Поднял свой щит с княжеским гербом и Святослав. Пусть видят, что князь Киевский бросает им вызов: «Хочу на вас идти». Уже через короткое время на берегу собралось около сотни всадников и над головами дружинников просвистели первые стрелы. Повернувшись лицом к русичам, Святослав произнес: «Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим – должны сражаться. Так не посрамим земли родной, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые не имут позора. Ежели побежим – позор нам будет. Так не побежим же, други, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о своих сами позаботьтесь».

– Негоже так говорить, великий княже, – с обидой в голосе пробасил ему в ответ один из дружинников. – Мы с тобой и не в таких передрягах бывали. Где твоя голова ляжет, там и мы свои головы сложим.

Пока русичи готовились к схватке, течение реки отбросило их ладьи немного назад и приблизило к правому высокому берегу. Как только тень прибрежных скал накрыла спины гребцов, оттуда на их головы полетел град камней и стрел.

– А, разорви их поганые глотки! – раздался знакомый голос дружинника. – Княже, доколе будем терпеть выходки эти бесноватых? Командуй! Айда к берегу, погоняем этот народец. Благо их не так уж много.

Святослав и сам видел, что печенегов на одном и другом берегу не более двух-трех сотен. Наверное, это была одна орда, которая в отличие от других не откочевала в степь, а терпеливо ждала свою добычу. Особенно он обрадовался появлению печенегов на высоком берегу. «Значит, Свенельду в степи никто не помешает, – подумал князь. – Лишь бы кони выдержали – груз-то нешуточный!»

Еще раз прикинув расстояние, он дал команду гребцам развернуть ладьи в сторону берега, по которому метались всадники.

Печенеги не ожидали, что русичи осмелятся оставить свои ладьи – какое никакое, но все же – укрытие. Однако те, как только ладьи достигли берега, с криком: «Хосрррр!» – прыгнули в воду и устремились на врага.

Сказать, что была сеча, значит, ничего не сказать. Привыкшие воевать верхом, печенеги даже и не думали, чтобы спешиться. Мешая друг другу, они теснились у берега, пытаясь оттеснить русичей в воду. Те же, не обращая внимания на всадников, ловко шныряли под лошадей и коротким взмахом меча вспарывали им брюхо. Через минуты весь берег превратился в месиво человеческих тел и зловонных внутренностей животных. Крики людей и ржание несчастных лошадей заглушали друг друга, создавая единую музыку боя.

Но и печенеги знали, как воевать с русичами. Выставив впереди себя длинные копья, они по двое, а то и вчетвером нападали на одного дружинника и, одолев, поднимали его тело на пики. Один из дружинников, стоя по колено в воде, орудовал боевым топором. Толпа врагов то накатывала, приближаясь к нему, то отступала, оставляя на земле тела погибших. Удары воина были настолько сильны, что одним взмахом топора он рубил тела врагов от плеча до пояса. Отрубленные головы, руки или ноги печенегов разлетались вокруг этого богатыря, как брызги по воде. Но и его свалили печенеги. Один из них, подобравшись к воину из-за спины, отсек ему сначала саблей руку, а потом раскроил череп на две половинки.

Святослав бился вместе со своим воинами. Отбросив в сторону щит, он одним из первых прыгнул с ладьи на берег и стал прокладывать дорогу своим побратимам. В одной руке у него был меч, в другой – длинный боевой нож. Одновременно орудуя обеими руками, Святослав не оставлял ни одного шанса любому, кто стоял на его пути.

Скольких врагов в этом бою положил Киевский князь и как погиб он сам – никто не ведает. Через некоторое время шум битвы стал затихать, русичей становилось все меньше и меньше. Наконец, последний из них затих под ударами печенежских сабель. Малая дружина Святослава сложила свои головы у каменистых порогов Данапра…

* * *

Не обращая внимания на промокшую одежду, от одной ладьи русичей к другой метался печенежский хан Куря. Его глаза были полны растерянности и гнева.

– Где трофеи? – кричал он. – Где золото румеев?

В окованных железом сундуках, которые стояли промеж сидений для гребцов на ладьях русичей, были одни камни. Поняв, что его обманули, Куря в бессильной злобе сжал кулаки. В это время к нему приблизился один из печенежских воинов:

– Хан! Мы нашли тело киевского князя и выполнили твой приказ.

С этими словами он бросил к его ногам отрубленную голову Святослава. Лицо погибшего князя было спокойным, глаза были открытыми, а на устах играла презрительная улыбка.

Земля незнаема

(Одна из версий событий похода князя Игоря Новгород-Северского в Половецкую Степь весной 1185 года.)

Выдающееся литературное произведение древнерусской культуры «Слово о полку Игореве» известно многим, а имя одного из его главных героев – князя Игоря Святославича Новгород-Северского – служит образцом патриотизма и воинской доблести для многих поколений. О чем оно?

В 1185 году Игорь Святославович (1151–1202) князь Новгород-Северский решил «поискать града Тьмутороканя» да «испить шеломом Дону». Собрав дружину, он выступил в поход и вскоре оказался в «поле половецком» – землях Северного Причерноморья, находившихся в то время под властью половцев. Три дня длилось сражение между русичами и кочевниками, в результате которого дружина русского князя потерпела поражение, а сам Игорь попал в плен. Почти год он находился в ставке Кончака – половецкого хана и «свата» Новгород-Северского князя. Будучи союзниками в одном из военных походов, они чудом спаслись, после чего дали друг другу клятву породниться, соединив брачными узами своих детей. Половецкий хан сделал все возможное, чтобы русский князь не только остался в живых, но и оказался на свободе. Такое «родство» не мешало Кончаку почти четыре десятилетия оставаться главной угрозой для южных окраин Древней Руси.

Едва ли найдется другой памятник древнерусской культуры, о котором было бы написано и сказано столько, сколько о «Слове о полку Игореве». Вместе с тем многие события, описанные в этом произведении, до сих пор остаются не выясненными окончательно. Одной из таких загадок является легендарная река Каяла, на берегах которой и произошло сражение русичей с половецкими ордами. По одной из версий – это современный Кальмиус (Донецкая область, Украина), по другой – река Быстрая (Ростовская область, Российская Федерация). Как бы то ни было, но большинство исследователей сходятся во мнении, что одна из трагических страничек в истории Древней Руси произошла в бескрайних степных просторах Северного Приазовья.

* * *

Весеннее солнце припекало так, что дворовые мужики, которые возились в дальнем конце подворья, поснимали с себя не только душегрейки, но и зипуны. Оставшись в одних рубахах, они с удовольствием подставляли свои спины теплым солнечным лучам. По всему было видать, что соскучился народ по теплу. Выкатив из амбара пару подвод, мужики принялись ставить на их место отслужившие свое сани. Делали они это неспешно, но старательно. Знали, ироды, что князь за ними наблюдает.

Положив руки на резные балясины деревянного крыльца, Новгород-Северский князь Игорь Святославич[27] щурился и с ленцой, словно кот на припечке, поглядывал в сторону дворовых. Благостная улыбка играла на его лице. Все складывалось так, как он и хотел.

Вчера в гости приехал его младший брат – князь Курский и Трубчевский Всеволод. Этой встречи хотел сам Игорь и поэтому еще по снегу отправил в Трубчевск гонца с грамоткой – так, мол, и так, брате, приезжай, важное дело к тебе имеется. Покуда челомкались, покуда в мыльне[28] грязь дорожную соскребали – за столы сели уж к вечеру. Как положено близким сродственникам медовуху из серебряной братины[29], которая досталась им еще от деда Олега Святославича[30], хлебали по очередке. Говорили обо всем – о весенней распутице, о новостях киевских, о мечах булатных, о приспособлениях хитрых для метания жидкого огня. Наконец, так и не выяснив, чьи девки краше – трубчевские или северские, перешли к разговору сурьезному.

– Ты мне, брате, зубы не заговаривай, – положив руку на плечо старшего брата, произнес уже порядком захмелевший Всеволод. – Я же тебя знаю получше других. Говори, зачем позвал?

– Ну что ж, – усмехнулся в усы Игорь. – Тогда скажи мне, ты гонцов от Святослава Киевского давеча привечал?

– Привечал, – простодушно кивнул в ответ Всеволод. – И давеча, и тапереча. В поход зовет князь Киевский. Сызнова собирается в степь пощипать поганых. Просит подсобить.

– Вот, братка, – с готовностью подхватил Игорь. – И я об том же. Доколе мы с тобою будем подсоблять то одним, то другим? Не пора ли самим крыла распрямить да стать во главе рати славной?

Всеволод отодвинулся от Игоря, и пристально, будто увидев его в первый раз, посмотрел на брата.

– Ты что это, пустобрёх, задумал? Это ж тебе не лошадей у приезжих гостей[31] уводить. За это можно и головы лишиться.

– Не хнычь раньше времени. – Игорь хлопнул брата по плечу. – Мы не токмо Святославу Киевскому, мы всем сопатки утрем. Ты помнишь, где по молодости правил наш дед Олег Святославич? Правильно, в Тъмутороканском княжестве[32]. Это сыздавна земли князей Черниговских да Новгород-Северских. Токмо забыли мы про это, позволили половецким ханам вежи[33] свои ставить, где не попадя.

Игорь сделал большой глоток из братины и протянул ее Всеволоду.

– Мы с тобой не просто в поход пойдем. Захотелось мне, братец, дорогу в нашу Тъмуторокань поискать, а заодно и водицы из Дону испить. Ну, ты как, со мной?

То ли с перепугу, то ли от неожиданного предложения Всеволод громко икнул и, схватив братину с медовухой, сделал несколько больших глотков. Посмотрев на брата ошалелыми глазами, он вновь приложился к чаше.

А Игорь между тем продолжил:

– У нас с тобой уже седина в бородах засеребрилась, а мы всё у кого-то в помощниках ходим. Перед чадами[34] не стыдно?

– Ну а как же ханы половецкие? – наконец выдавил из себя Всеволод. – Неужто дозволят?

– А что ханы? – вскочил Игорь. – У них, после гибели Боняка шелудивого, силу набрал сват мой Кончак. Ты же знаешь, что однажды, спасаясь от неприятеля, мы клятву дали друг дружке – ежели выживем, породнимся кровнородственно. Я свое слово сдержу. Сыну Владимиру уже скоро пятнадцать, а у Кончака дочка на выданье. У него уже всё готово для свадебного пира. А ежели мы ещё в Тъмуторокани на княжий стол зятя его и моего сына Владимира посадим, то он будет рад вдвойне.

После этих слов Всеволод насторожился. Заметив это, Игорь рассмеялся и, подсев поближе к брату, обнял его за плечи:

– Да ты, братка, не пужайся. Неужто я родную кровиночку обижу? Как вернемся с походу – сразу на Переяславль пойдем, тряхнем маленько Рюриковичей. Ты как, не против стать князем Переяславским?

– Ну, ежели так, – растерянно произнес Всеволод, а потом, словно спохватившись, спросил: – А ты как же?

– Да ты за меня не переживай, – улыбнулся в ответ Игорь. – Давай лучше выпьем за будущий поход. – И видя нерешительность младшего брата, он решил повременить и о своих планах относительно Киевского престола рассказывать ему не стал. Успеется.

Не рассказал он брату и о том, что уже провел переговоры с Ярославом Черниговским. Хитрован этот сам в поход идти отказался, но пообещал прислать боярина Ольстина Олексича с отрядом своих поганых – ковуями черниговскими[35]. Воины из них так себе, но в таком деле проводники нужны хорошие и ковуи – как раз то, что надо. Степь они знали вдоль и поперек до самого Русского моря[36].

А вот племянник, сын брата Олега Черниговского, Святослав Рыльский токмо услышал про будущий поход, так сразу – плащ на плечи, мечи в ножны и на коня. Вот, что значит молодость!

Участники предстоящего похода собрались в Новгород-Северске ближе к середине апреля. Солнце уже припекало вовсю, зелёная поросль с жадностью тянулась к свету, но земля ещё не просохла и местами вместо дорог и тропинок булькали болота́ да хляби.

В горнице за большим столом собрались Ольговичи. Братья Игорь и Всеволод сидели во главе стола под самыми иконами. По левую руку от Игоря расположился сын его Владимир, а по правую от Всеволода – племянник ихний Святослав Ольгович Рыльский. Еще один участник похода – боярин из ковуев Ольстин Олексич присел, как и положено по роду-происхождению, немного в сторонке.

– Олексич, – расплываясь в улыбке, обратился к нему Святослав. – Вот я никак в толк не возьму, ты вообще – кто? При двух свечах вроде как свой, а стоит одну прислюнявить – и будто волчара поло́вый[37] на тебя из темноты зырит.

Сидевшие за столом рассмеялись. Потом внимательно посмотрели друг на друга и рассмеялись пуще прежнего.

– Да мы здесь все такие, – сквозь смех произнес Игорь. – Забыли, кем была наша бабка? Говорят, дед наш, Олег Святославич, ее из-под самого носа у половецкого хана увел. Так что ты бы, племяш, помолчал, а то если и над тобой свечечку прислюнявить, то еще неизвестно, кто на нас будет зырить.

Бросив взгляд на сына, уже серьезно продолжил:

– Вот и я годков пять тому назад в скрутную минуту Кончака встретил. Жизнь свою друг дружке доверили мы тогда и пообещали, что, если живы будем, обязательно детей наших оженим. Так что готовься, Владимир, быть тебе через пару недель зятем Кончаковским.

– Как через пару недель? – с нескрываемым удивлением выдохнул сын.

От такой новости опешили и другие гости.

– Я что-то не пойму, – угрюмо начал Всеволод. – Так мы в поход собрались или на пир свадебный? Что-то ты опять темнишь, братка.

Игорь, как будто не слыша Всеволода, встал и, повернувшись в сторону икон, перекрестился.

– Не темное, а богоугодное дело замыслил я, и вы в этом деле будете мне подмогой и опорой. Через пару дней отслужим с дружиной Пасхальный молебен[38] и в день моего покровителя и защитника небесного Святого Георгия[39] выступим в степь. Токмо оружием и щитами бряцать не будем. Возьмем с собою стяги да хоругви наши православные и пойдем на встречу с моим сватом ханом половецким Кончаком. Оженим моего сына князя Владимира на дочке Кончака. Обещал хан по такому случаю пир устроить небывалый. Что он там, не передумал?

Последний вопрос Игорь задал Ольстину Олексичу, который только накануне вернулся из степи.

– Не передумал, княже, – вставая, ответил ковуевский боярин. – Вежи его стоят по берегам далеко в степи. Старухи да девки половецкие котлы в реках моют, готовятся к пиру. В округе пасутся стада да отары тучные, а значит, и угощение будет знатное. Кончак велел передать, что, как и подобает, вышлет навстречу своих сватов да подружек невестиных с подарками для жениха и дорогих гостей.

– Вона, значит, как! – не скрывая радости, воскликнул Всеволод. – Так ежели пировать идем, зачем дружину за собой тянем?

– Пиры да утехи свадебные – это токмо начало, други. Такое условие было Кончака – сначала породниться, а потом он вместе с нами выступит на Тъмуторокань. Может, так оно и к лучшему. Пока гулять будем, степь подсохнет, трава для лошадей соку наберется, а в речках после весны воды поубавится, легче перелазы будет обустраивать. Да с такой подмогой, как Кончак, нам в степи никакой преграды не будет до самого синего моря.

Игорь дал знак прислуге накрывать на стол, и горница вмиг наполнилась запахами жареного мяса, еще теплого хлеба, хмельного кваса и медовухи. Участники предстоящего похода наперебой стали поздравлять князя Владимира сначала с предстоящей женитьбой, ну а после нескольких чарок медовухи и с княжеским столом в далекой и загадочной Тъмуторокани. Княжич принимал поздравления, смеялся наравне с другими, и только иногда в его глазах мелькала печаль, а быть может, и страх. Игорь Святославич наклонился к сыну и тихо, чтобы не слышали чужие уши, прошептал:

– Держись, сын. Не одному тебе тяжко. Земля неведомая ждет всех нас.

Дружину Игорь выстроил к походу по-тихому. Не в родном и многолюдном Новгород-Северске, а подальше от любопытных глаз – в маленьком и тихом Путивле. Да и какая это была дружина? Так, несколько тысяч конных русичей вместе с торками-ковуями. А без полков Всеволода, которые отдельно выступили из Курска, так и вовсе такую дружину ратью назвать язык не поворачивался. На этот раз пеших ратников в поход Игорь с собой не взял – слишком далеко была эта Тъмуторокань.

Окромя прочего, приказал Игорь в первые ряды вынести стяги-иконы с ликами Христа Спасителя и Пресвятой Богородицы Марии. Величаво плывущие над головами стяги были заметны издалека и придавали дружине русичей праздничный вид. Троекратно перекрестившись, князь Новгород-Северский Игорь занял место во главе своего войска. Над колонной зазвучала лихая песня да скрип еще не разъезженных после зимы телег, на которые был погружен провиант и подарки для свата. Не годится ехать к побратиму без гостинцев.

Ехали неспешно. И все бы ничего, да только уже у самого Донца случилась в небе оказия редкая. Средь бела дня у них над головами вместо солнца ясного появился месяц серебристый. Все вокруг покрылось сумерками вечерними, животинка мелкая под листочек спряталась, а птица весенняя жизни радоваться перестала.

– Не на добро это знамение, – крикнул кто-то из дружинников.

И тут же над головами, словно эхо, понеслось: «Не на добро, не на добро-о-о…» Колонна, как по команде, остановилась и, дружно задрав головы вверх, уставилась на чудо небесное.

К Игорю подъехал воевода, сопровождавший князя в походах, когда тот еще был безусым юнцом.

– Дурной это знак, княже. Будет лучше, если повернем дружину домой. На твой век подвигов ратных еще хватит.

«И этот, старый хрыч, туда же, – наградив воеводу тяжелым взглядом, подумал Игорь. – Нежто надобно всем громко крикнуть, что не биться мы с погаными идем, что столы свадебные для них ужо наготовлены и что сват Кончак давно уж выглядывает их в степи, как самых дорогих гостей. Нет, не пришло еще время дружине правду знать. Вот подойдем ближе, тогда и откроюсь».

Если бы только знал князь, чем его тайны обернутся…

А пока Игорь привстал в стременах и громко крикнул:

– Братья! Тайна Божья никому не ведома. С чего вы взяли, что знак сей нам указ? Осеним себя знамением и под его защитой продолжим наш путь.

Переправившись в привычном месте через Донец, русичи вышли к Осколу и недалеко от его устья разбили лагерь. Надобно было, как и договаривались, подождать князя Всеволода с полками Курскими да Трубчевскими.

А уже совсем неподалеку половецкий хан Кончак Атракович готовился к встрече дорогих гостей. Разведка донесла, что дружина русичей, не таясь и подняв над головами разноцветные полотнища, вышла к Осколу и дожидается князя Курского и Трубчевского Всеволода.

– Значит, через день-два они по Русскому броду переправятся через Донец и вдоль Салницы[40] выйдут на сакму Залозную[41], – размышлял вслух Кончак и, повернувшись в сторону своей ханум[42], коротко распорядился: – Высылай навстречу сватов да подружек невесты с подарками. Пусть Игорь увидит, как я ценю своего побратима.

Последние дни нелегко было и половецкому хану. И если Игорь таился от Киевского князя Святослава, то Кончаку доставалось от молодых ханов. Они обложили его, как собаки старого вепря на охоте. Особенно усердствовал Гзак со своим сыном Романом. Что бы не делал Кончак, этому Гзаку все не так. Оно и понятно, не хотят Бурчевичи да Токсобичи, чтобы Кончак поднялся и возглавил все орды половецкие. Когда прознали они о свадьбе дочери хана с русским княжичем, тут такое началось. Только и успевай от этих мух отбиваться. А что будет, если узнают они о планах Кончака пропустить Новгород-Северского князя в земли Тъмутороканские, открыв перед ним Залозный путь к морю Русскому? Одна надежда на то, что во время свадебного пира, на который он пригласит всех половецких ханов, ему удастся их уговорить поддержать его союз с русичами. Ну а после этого, получив такого союзника в тылу, как Игорь, он разберется с этим Гзаком и со всеми остальными недовольными ханами. Да и зятя иметь во главе Тъмутороканского княжества совсем не лишним будет. Но всему свое время, а пока рот на замок.

Ну а дальше все было в руках случая и Божьего провидения. Дружина Игоря вышла на протоптанную по весне половецкими лошадьми Залозную сакму и устремилась на юг – к речке Сюурлий[43]. Где-то здесь уже начинались родовые кочевья Кончака.

За время похода молодые княжичи Владимир и Святослав стали не разлей вода. Куда один, туда и другой норовит. Вот и сейчас их полки оторвались от основных сил и взяли чуть левее, где простиралась долина еще одной степной реки, название которой было им не ведомо. Молодые княжичи уже не раз принимали участие в походах на половцев, но так далеко в степь еще ни разу не заходили. Здесь им было интересно все – и неистовое пение соловьев в ночной прохладе речных дубрав, и степные птицы, с шумом вылетающие из-под самых копыт лошадей, и каменные истуканы, установленные вдоль сакмы на невысоких холмах, и многое-многое другое, чего юношам до этого видеть не приходилось.

Отряд всадников хана Гзака появился перед русичами внезапно. Выскочив словно из-под земли на ближайший пригорок, половцы принялись осыпать их градом стрел. За спинами княжичей послышались крики и стоны получивших ранение дружинников, несколько человек были убиты. Переглянувшись, Владимир и Святослав обнажили мечи и повели полки в атаку на противника. Однако поганые повели себя странно – не дожидаясь, покуда русичи приблизятся, они развернули своих лошадей и скрылись из виду. Выскочив на пригорок, где только что еще гарцевали половецкие всадники, княжичи увидели перед собой широкую балку, по дну которой петляла небольшая степная речка с болотистыми берегами. Их взору открылась длинная вереница из телег, двухколесных веж и всадников. По всему было видно, что кочевала небольшая орда. Разгоряченные в пылу погони всадники замерли только на миг и, увидев перед собой врага, бросились на него не раздумывая.

А Гзаку только это и было надобно. Он вывел русичей на сватов да подружек невестиных, которые ехали навстречу жениху знатному, а сам в сторону улизнул, как и не было его вовсе.

Видя, что дело такой оборот принимает, испугались сваты и давай убегать. Да куда там! В спешке в болота заехали, и чтобы спастись, стали дорогу себе гатить коврами, шубами да одёжей разной в мехах и в золоте, которые в приданое полагались. Ну а русичи здесь порезвились от души – когда ж еще такое счастье привалит?! Девок красных полдня по всей округе ловили, а сватов за шиворот из всех окрестных болот тянули.

Кончак почуял неладное, когда увидел отряд Гзака на взмыленных лошадях. Они примчались с той стороны, куда утром ушел свадебный обоз, и наперебой стали рассказывать, как русичи посекли их уважаемых ханум и родных сестер, а почтенных сватов загнали в болото. Кончак метался от одного хана к другому, пытаясь объяснить, что произошла какая-то ужасная ошибка. Но его никто не хотел слушать. Орда рвалась в бой отомстить за поруганную честь своих матерей и сестер.

В нескольких десятках километров от них лютовал Новгород-Северский князь Игорь. Выхватив из ножен меч, он бросился на опьяненных легкой победой и богатой добычей безусых княжичей. Хорошо, что Всеволод оказался рядом, не зря его за силушку богатырскую прозвали Буй-Туром. Скрутил он разъяренного Игоря и не дал пролиться кровушке родственной.

– Уймись, бешеный. Откуда ж им было знать, что это сваты едут? Ты же сам запретил дружине про то сказывать. Вот и нарвались на неприятность.

– Неприятность? – у Игоря от злости и возмущения кровь ударила в лицо и перехватило дыхание. – Да знаешь ли ты, дурья башка, что они наделали? Мало того, что я после такого в глаза Кончаку смотреть не смогу, так быть еще и великой сечи! Половцы нам этого не простят. Уходить надо и чем быстрее, тем лучше. Поедем, други, через ночь, а далее, как бог даст.

– Простят, не простят. Чего уж тепереча говорить? – пытался успокоить брата Всеволод. – Лошадям отдых нужен. Если прорываться будем, то без них никак. Давай утром об этом поговорим.

Поутру стало понятно, что уйти русичам пешими или на комонях[44] не получится. Со всех сторон их окружили так, что, казалось, собралась вокруг них вся земля Половецкая. Была здесь и орда Кончака, который хорошо понимал, что, откажись он от участия в битве, потеряет не только власть, но и голову.

Игорь и Всеволод объезжали стан русичей, пытаясь определить место возможного прорыва, когда к ним подъехал молодой князь Вдадимир. Понимая всю тяжесть вчерашней провины перед отцом и дружиной, он не спал всю ночь, а на зорьке решил напоить своего коня и, миновав дозоры, направился к каменистому берегу речки с дивным названием Сюурлий. Хорошо, что был настороже и в утреннем тумане сумел рассмотреть засады половецкие. Об этом он и рассказал отцу.

Нахмурившись пуще прежнего, Новгород-Северский князь приказал собрать всех воевод своей дружины на военный совет.

– Други мои, – обратился к ним Игорь в полной тишине. Воеводы, любители позубоскалить и подшутить над другими, на этот раз молчали и со всей серьёзностью внимали словам своего князя. – Обложили нас поганые со всех сторон. Ну да это бы ладно – нам не привыкать. Хуже то, что отрезали они нас от речки и остались мы без воды. Люди это поймут и стерплют, а вот лошадям этого не растолкуешь. Ежели и вырвемся мы из облоги половецкой, то на охлялых комонях далеко не уйдем. Враз догонят. Побережем их силы, и к броду через Каялу будем пробиваться пешим строем. Уйдем на правый берег, а там по Торскому пути пойдем в отрыв к Донцу-батющке.

Весенние рассветы – они ранние. Зыбкая пелена утреннего тумана, которая надежно укрывала русичей от ночной прохлады и посторонних глаз, растворилась с первыми лучами солнца, напоследок зацепившись за острый край прибрежной скалы. Дружина Игоря была у половцев как на ладони. Окружив ее, они не пошли в атаку, а наоборот, умело избегая близкого боя, применили свой излюбленный прием – стали осыпать русичей градом стрел. Казалось, небо померкло над их головами. Прикрываясь щитами, они старались защитить и себя, и своих комоней, но разве такое мыслимо? Обезумевшие от ран кони метались в стане русичей, еще больше создавая там хаос и панику. Целый день, шаг за шагом истекающая кровью дружина Игоря приближалась к берегам Каялы, но только ближе к вечеру им удалось пробиться к заветному броду. Казалось, еще чуть-чуть и вырвутся русичи из смертельных объятий половцев.

Последним, прикрывая отход дружины, шел со своими воями князь Всеволод. Уже стоя на берегу Каялы, Игорь оглянулся и увидел, что без посторонней помощи полк Всеволода обречен – уж больно много половецких всадников кружило вокруг них.

– Держись, братка! – с этими словами Игорь устремился на выручку Всеволоду. Не раздумывая ни секунды, вслед за своим князем бросились и дружинники его полка. В короткой и жестокой схватке им удалось отбросить поганых и дать возможность русским полкам перестроиться. Но передышка была недолгой, и когда половцы вновь пошли в атаку, не выдержали ковуи, которые прикрывали правое крыло дружины русичей. Они стали беспорядочно отступать, смешав ряды стоящих за ними полков Всеволода и Игоря.

Сбросив с головы своей шлем, чтобы его легче было узнать, Новгород-Северский князь бросился наперерез отступающим ковуям.

– Стоять, пёсье отродье! Держать оборону!

Узнали князя и половцы. Сразу несколько лучников натянули тетиву своих луков, и калёные стрелы ударили в железные пластины его панциря. Одна из них угодила в левую руку. Словно почуяв запах крови, Чилбук, воин из орды хана Гзака, ринулся к раненому князю. Последнее, что увидел Игорь, было то, как падает выбитый из седла копьем половецким его брат Всеволод…

* * *

…Проснувшись, Игорь долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху за войлочным пологом юрты[45]. Этой ночью князь решился бежать из половецкого плена. Где же Лавр?

Почти год назад на берегах степной реки Каялы полегла под стрелами и саблями половецкими его дружина. Многие его побратимы попали в плен. Среди них были и его сын Владимир, и брат Всеволод, и племянник Святослав. В качестве награды за проявленную в бою смелость и храбрость их передали в разные половецкие орды. Игорь остался в вежах Чилбука близ речки Волчьей, Владимир перешел к Упте из Улашевичей, Всеволод к Роману Гзаку, а Святослав к Елдечукам из Вобурчевичей.

После битвы Игорь со своим сватом Кончаком не встречался, хотя помнит, что какой-то знатный половец в шлеме с маской-забралом, скрывающим лицо, подходил к нему и долго смотрел на поверженного князя. Что-то в глазах, сверкнувших из-под маски, показалось Игорю знакомым, но потом сознание князя помутилось, и больше он ничего не помнил.

Прошло месяца три, когда рана на руке у князя стала понемногу затягиваться и ему разрешили выходить на берег реки. Правда, следом за ним постоянно ходило три воина. «Прислуга уважаемому человеку», – назвал их хитро улыбающийся Чилбук, но всем был понятно, что такую дорогую добычу он без присмотра не оставит.

В одну из таких прогулок Игорь увидел всадника, неспешно направляющегося из половецкого стана в его сторону. Тот еще находился на приличном расстоянии от берега, но князь уже узнал знакомую фигуру и черты лица своего побратима. От волнения у Игоря пересохло во рту. Ему стало так жарко, что, наклонившись к мутному потоку реки, он ладонью зачерпнул воды и плеснул себе в лицо.

Спешившись, Кончак Атракович ласково похлопал по крупу своего коня, и тот, скосив глаз на хозяина, тут же потянулся влажными губами к траве. Хан подошел к Игорю и сел рядом с ним, привычно поджав под себя ноги. Игорь отвел взгляд, но Кончак, казалось, не обращал на него никакого внимания. Покачиваясь в разные стороны, он долго смотрел на протекающие мимо них воды Половецкой реки[46].

– Знаешь, кунак, – наконец произнес он, не глядя в сторону Игоря. – Если бы это случилось раньше, когда мы с тобой были молодыми и глупыми, тебя уже не было бы в живых, а моя сабля умылась бы твоей кровью. Я разговаривал с твоим сыном. Владимир мне рассказал, как все было, и я ему верю. Чем он отличается от нас в молодости? Ничем. Такой же горячий и жаждущий славы, как и его отец. Я его понимаю, как воин. А безрассудство, оно с годами уйдет. Это Гзак не его обманул, это он нас с тобой обманул. Обвел вокруг пальца, как дитей малых. Чилбук – его человек, но я с ним договорился и забираю тебя к себе под мое слово. Пойдем брат, будем петь песню жизни дальше. А какой она будет – веселой или грустной, это уж нашим богам решать.

Кончак забрал русского князя в свое кочевье, вежи которого стояли на берегах той самой Каялы. Поместив его в просторную юрту, хан выделил ему слуг и разрешил свободное перемещение не только в пределах своей ставки, но и в ближайшей округе. С помощью своих слуг Игорь узнал, что его сын и брат хоть и находятся в плену, но все живы и здоровы. Не было весточки только от его племянника – Святослава Ольговича князя Рыльского. В полон его взял сын хана Гзака Роман, и томится молодой княжич в орде своего самого лютого врага. Добра и поблажки от Гзаковичей не жди – они очень хорошо помнят, как трепал их вежи и побивал рать половецкую отец Святослава Ольговича князь Олег.

Все это время Игорь не видел своего сына, но сумел уговорить Кончака, чтобы дочь хана и его сын Владимир обвенчались по христианскому обычаю, став перед Богом мужем и женой. Для этого даже из новгород-северской земли доставили в половецкий стан попа.

Дни шли. Весна сменила холодную зиму, и степь вновь расцвела буйным цветом и разнотравьем. Только Игорю это было все не в радость. Приходя на берег Каялы, он подолгу вглядывался в ее тихие воды, и память, словно в отместку, услужливо рисовала ему картины прошлой битвы. Вот ковуи, сломав боевые порядки, понеслись прямо на полки русичей, вот Всеволод с копьем наперевес, отбивающийся от половцев на берегу озерца, а вот ухмыляющееся и довольное лицо Чилбука, склонившегося над поверженным князем.

Чтобы отвлечь Игоря от грустных мыслей, Кончак пригласил его на соколиную охоту. К этому времени степь укрылась серебряным ковром из ковыля, на котором любая дичь была хорошо заметна. Посадив на левую руку ястреба, русский князь привстал на стременах, пытаясь разглядеть добычу. Рядом раздался смех половцев-сокольничих – кто же высматривает добычу с боевой птицей на руке? Стараясь не обращать на сокольничих внимания, Игорь удалялся от них все дальше и дальше. Наконец, где-то вдалеке мелькнуло рыжее пятно. «Лиса!» – обрадовался князь, и сняв с головы ястреба кожаный мешочек, подбросил птицу вверх. Несколько взмахов сильных крыльев – и она исчезла в синем небе, чтобы через мгновение камнем упасть оттуда на свою жертву.

Увлеченный охотой, Игорь и не заметил приблизившегося к нему своего свата. Казалось, охота того не интересовала вовсе. Окинув взглядом окружавшую их степь, Кончак неожиданно рассмеялся.

– Ты знаешь, за что я люблю эту землю? – И не дожидаясь ответа, продолжил: – За то, что чужим ушам здесь не спрятаться.

Довольный своей шуткой, Кончак поравнялся с лошадью князя и сказал:

– Я вот о чем хотел с тобой поговорить, сват. От того, что ты здесь маешься, толку никакого не будет. Твоя Ярославна в Новгород-Северске выкуп за тебя будет собирать еще долго, а за сына и подавно. Я убедил Чилбука, что от князя кащея[47] в стане выгоды никакой нет и что ты быстрее, чем северские бояре, соберешь за себя выкуп. Сам понимаешь – отпустить он тебя не может, поэтому ты уйдешь в побег, и мои люди тебе в этом помогут. Только учти, что на этот раз ошибки быть не должно.

Отъехав от князя уже довольно далеко, хан повернулся в его сторону и крикнул:

– Да, и вот еще что! Сын твой Владимир и брат Всеволод побудут покуда у нас. Жить им или нет, решать тебе, князь…

* * *

…Задний полог юрты приподнялся, и Лавр, человек Кончака, тихо произнес: «Пора, князь…»

Стараясь не шуметь, Игорь шагнул в темноту. Недалеко от входа в юрту пировали сторожа и слуги князя. Хмельной кумыс сделал свое дело, и большинство из них сейчас меньше всего думало о спящем в юрте князе.

План Лавра был дерзок. Сев на лошадей, они направились в сторону Каялы. Размеренным шагом, на глазах у многих половцев, их лошади проехали через всё кочевье и приблизились к броду через речку. Дорога домой Игорю была хорошо знакома. Выйдя на Тор[48], беглецы направили своих лошадей на север – туда, где начиналась речка Салница, течение которой выводило их прямиком на Русский брод через Донец.

Опасаясь погони, они двое суток мчались на север не останавливаясь. Загнанные лошади пали под ними, но берег Донца-батюшки был уже рядом. А потом еще одиннадцать дней пешего пути с привалами на отдых в зарослях камыша и осоки. Опасаясь сторонних глаз, беглецы шли в основном ночью, и когда в предрассветной мгле показались стены первого на границе с половецкой степью русского города[49], Новгород-Северский князь тяжело опустился на колени и, осенив себя крестом, произнес:

– Ну, здравствуй, земля русская…

* * *

…Зима в 1188 году была ранней. Снег укрыл землю, а морозы сковали реки в аккурат на пяток Параскевы Великомученицы[50]. Холода стояли лютые. Добрый хозяин не то что скотину, собаку на улицу не выпустит.

Услышав какой-то шум, князь выглянул в окошко горницы – несколько всадников спешились на подворье, и стали посередке двора, в растерянности оглядываясь по сторонам. Что-то знакомое показалось Игорю в одном из них. В следующий миг он выскочил на крыльцо и бросился к приехавшим.

– Встречай внука, отец. – Князь Владимир взял маленький сверток из рук своей жены, половецкой ханши Кончаковны, и протянул его Игорю.

Приоткрыв покрывало, Новгород-Северский князь увидел маленькое личико ребенка, который морщился от холодного воздуха. Бережно прижав его к груди, князь заплакал.

Битва на Калке

Почти 800 лет назад, в 1223 году, в истории Киевской Руси произошло событие, в значительной мере изменившее ход ее развития. Древнерусские воины впервые столкнулись с монголами – народом до этого времени неизвестным ни на Руси, ни в Европе.

Преследуя половцев, 30-тысячное войско монголо-татар достигло берегов Днепра. Потерпев первые неудачи в стычках с грозным противником, половецкие ханы обратились за помощью к древнерусским князьям. На военном совете, который состоялся в Киеве, было принято решение помочь половцам и встретить врага на его территории, т. е. в степях Северного Приазовья. Пытаясь помешать созданию военного союза между Киевской Русью и половецкими ханами, монголы направили к русичам свое посольство с предложением мира. Киевский князь Мстислав Романович Старый не только отверг это предложение, но и выдал членов посольства половцам, которые их убили.

Переправившись через Днепр, древнерусские дружины, преследуя отдельные отряды монгольской конницы, углубились в степь и 28 мая 1223 года достигли верховьев реки Калка. По всей видимости, под этой речкой летописцы имели в виду современную речку Кальчик, правый приток Кальмиуса.

Битва состоялась 31 мая 1223 года. Воспользовавшись распрями между древнерусскими князьями и несогласованностью в их действиях, монголо-татары нанесли сокрушительное поражение объединенным силам Киевской Руси и половцев.

* * *

Наш батюшка дурачок,

Он плывет на другой бережок.

Родной дом позади,

Домовина впереди…

Гнусавый голос юродивого Плошки звонко разносился над водами Славутича[51], вызывая у одних улыбку, у других гнев.

– Да замолчи ты, окаянный, – в сердцах прикрикнул воевода Петеля и замахнулся на юродивого ножнами своего меча. – Каркаешь мне здесь… И без тебя воронья хватает…

Лодка покачнулась, и сидевший на веслах князь Александр Глебович с неодобрением посмотрел в сторону своего воеводы. Кошка между ними пробежала еще вчера, после княжеского совета, на котором было принято решение переправиться на левый берег Славутича и, выследив отряды степняков-монголов, дать им бой. Узнав о таком решении, воевода Петеля долго убеждал своего князя погодить и не торопиться с переправой.

– Ты, воевода, видать совсем из ума выжил, – еле сдерживаясь, ответил ему князь. – Мы ж не девки какие, чтобы в плавнях отсиживаться да за спины других прятаться. Ты себе это как разумеешь? Все князья со своими дружинами в бой выступят, а мы, значится, погодим?

– Выманывают они нас, княже, ей-богу, выманывают, – при этих словах воевода размашисто перекрестился. – Хотят, чтобы мы подальше от батюшки Славутича в степь отошли, а там они как у себя дома. Устроят нам кровавую баню, чует мое сердце – устроят.

– Не узнаю я тебя, Петелич. Что ты раньше времени заупокойную всем поешь? – сердито ответил ему князь. – Неужто испужался? Так я тебе в подарок чистое исподнее пришлю. Свое-то от испуга небось совсем загадил?

Воевода насупился, его лицо покрылось красными пятнами, а руки сжались в кулаки. Заметив это, великий князь внимательно посмотрел на своего воеводу и, положив руку на рукоять меча, спросил:

– Я свое слово сказал. Или ты перечить мне вздумал?

Перечить князю воевода не стал. Он хорошо помнил, чем закончилась перепалка между князем и его первой женой. Глупая женщина вздумала на людях возразить своему супругу. Схватив жену в охапку, князь бросил ее в большой жбан с медовухой и держал ее там вниз головой, пока несчастная не испустила дух.

Высокий, под два метра ростом, турово-пинский князь Александр Глебович Дубровицкий обладал недюжинной силой и крутым нравом. Зная характер своего господина, дворовые и другая челядь старались без надобности ему на глаза не попадаться. Вот и воевода Петеля – повздыхал, посопел себе в усы, но перечить князю больше не стал. Как говорится – себе дороже будет.

Нос большой лодки уткнулся в песок левого берега Славутича. Ловко спрыгнув в воду, Плошка подставил свою худую спину под сапог князя. Сойдя на берег, Александр Глебович оглянулся – в волнах неспокойной реки были видны головы его воинов, переправляющихся вплавь. Уцепившись за сбрую или гриву лошадей, дружинники одной рукой старательно гребли к берегу, помогая животным справиться с течением. Безлошадные, а в отряде князя были и такие, переправлялись с помощью надутых бараньих бурдюков. Этому приему они научились у своих союзников – половцев, с которыми уже не раз если не воевали, то ходили в военные походы за добычей в земли соседних княжеств. Над водами Славутича раздавалось громкое пофыркивание лошадей и людей.

Оставив воеводу следить за дальнейшим ходом переправы своей дружины, князь оседлал коня и с несколькими воинами направился в лагерь Мстислава Мстиславича Удалого. Ему не терпелось своими глазами увидеть трофеи, добытые Галицким князем во вчерашнем бою с монголами, а еще больше – посмотреть на захваченного в плен командира монгольского отряда Гемибека.

Возле шатра Мстислава Удалого было шумно. Повсюду горели костры, запах жареного мяса и хлебных лепешек разносился по всей округе. Александр Глебович спешился и, откинув полог, вошел в шатер князя. В полумраке шатра он увидел Мстислава Удалого, возлежавшего на коврах и мягких подушках. На почетном месте, рядом с хозяином, подогнув под себя ноги, сидел его тесть – половецкий хан Котян Сутоевич. Лицо еще не старого кочевника лоснилось от удовольствия и угощений. Наклонив набок голову, он пощипывал свою жиденькую бородку и не спускал своих маленьких глаз с молоденькой невольницы, которая прислуживала князю.

Увидев вошедших, князь Галицкий поднялся со своего места и сделал несколько шагов навстречу Александру Глебовичу.

– Что, князь, и ты решил разделить со мной победу? Где же вы все были вчера, когда победа добывалась вот этим мечом?!

Князь Мстислав выхватил из ножен меч и взмахнул им над головой. Видно, хмель ему ударил в голову, он покачнулся и, если бы не вовремя подставленное плечо Александра Глебовича, – лежать бы сейчас победителю посреди шатра.

Мстислав Удалой спрятал оружие в ножны и выкрикнул:

– Ничего, братья! Славы на всех хватит! Завтра соберемся в один кулак и погоним этих поганых по степи, как ветер колючку.

Только после третьей или четвертой чаши медовухи Александр Глебович спросил у хозяина о плененном им командире монгольского отряда. Мстислав отдал приказ и в шатер привели Гемибека.

Монгольский полководец был ранен. Вся левая сторона его головы была в запекшейся крови, а в правом плече кровоточила сквозная рана, оставленная, видимо, половецкой стрелой.

– Его сначала подстрелили из лука, выбили из седла, ну а потом уже добавили кистенем[52], – хвастливо сказал Мстислав. – Так бы ни в жисть не взяли, уж больно верткий.

С этими словами князь Галицкий подошел к пленному и протянул тому чашу с вином. Гемибек, словно не замечая князя, безучастно смотрел перед собой. По всему было видно, что полученные в бою раны доставляли ему боль, но монгол из последних сил старался удержаться на ногах и не упасть к ногам русского князя.

– Гордый, значит. – Мстислав Удалой медленно выпил вино из чаши и вытер мокрые губы рукавом кафтана. Александр Глебович заметил, как при этом губы пленника дрогнули в презрительной улыбке. Заметил эту улыбку и Мстислав. Он повернулся в сторону своего тестя, половецкого хана Котяна, и сказал:

– Хан, я хочу тебе сделать подарок. Отныне этот монгол твой. Делай с ним что хочешь, только запомни – сделай так, чтобы он больше никогда не улыбался.

Котян расплылся в довольной улыбке и трижды хлопнул в ладоши. Вбежавшие в шатер слуги хана повели Гемибека к выходу. При этом пленный, как и прежде, оставался спокойным. Казалось всё, что происходит вокруг, не имеет к нему никакого отношения. Перед тем как покинуть шатёр, монгол обернулся и обвел всех внимательным взглядом. Его губы тронула легкая усмешка.

* * *

Налетела татарва, как мошка болотная.

Разболелась от них у Котяна головушка,

Голова болит половая,

А водичкой потечет русичей кровушка…

Князь Дубровицкий прислушался к словам своего юродивого. Дурак дураком, а песни поет такие, что мозги от них завязываются в тугой узел и голова начинает гудеть, как церковный колокол по праздникам. Словно услышав, о чем думает князь, юродивый, который шел рядом с лошадью хозяина, поднял голову и улыбнулся.

– Чего лыбишься, убогий? – беззлобно сказал князь. – Допоешься ты у меня – посажу на кол, как пить дать, посажу.

Александр Глебович уже и не помнил, откуда взялся этот Плошка. Беззлобный, всегда улыбчивый дурачок пришелся ко двору – сначала, как заведенный, носил воду на кухню, потом стал в подспорье княжеским конюхам, а со временем начал прислуживать на княжеских пирушках. Гостям князя нравились рожи, которые строил им Плошка. Они бросали в него обглоданные кости, заставляли ездить верхом на большом хряке и петь похабные частушки. Когда князь со своей дружиной выступил в поход, Плошка увязался за ними. Он сплел себе из лыка новые лапти, подпоясал рваные портки веревкой и прицепил к ней деревянный меч, который ему вырезал из поломанного весла кто-то из дружинников.

Вот и сейчас, выхватив свой «меч», Плошка бросился вдогонку за большой птицей, с шумом вылетевшей из своего гнезда. Проводив ее взглядом, князь осмотрелся. Бескрайняя степь, словно водная гладь, окружила дружину князя. Легкий майский ветерок трогал верхушки ковыль-травы, отчего та колыхалась и бурлила, словно морская пена во время прибоя. Зеленая сочная трава доходила дружинникам до колен, а местами и по самый пояс. Из-под копыт лошадей то и дело срывались зайцы, лисы и волки. Что уже говорить о птицах! Дрофы, тетерева, кулики и куропатки сотнями поднимались в небо, потревоженные всадниками и пешими дружинниками. Воеводе Петеле пришлось даже распорядиться, чтобы те не тратили на них попусту стрелы.

Таких просторов Александру Глебовичу, который родился и вырос среди турово-пинских болот, видеть еще не приходилось. Оглядываясь вокруг и не видя перед собой привычных взгляду лесов, глубоких падей и болот, укрытых толстым слоем мха и морошки, князь чувствовал себя стоящим голым посреди подворья.

– Моголы! Моголы!

Крики дружинников отвлекли князя от его дум. Передовой отряд его дружины, состоявший в основном из половцев, заметил неподалеку разъезд монгольской конницы. И действительно, присмотревшись, где-то далеко, на пригорке, Александр Глебович увидел четырех всадников. Через некоторое время фигурки всадников разделились – две из них поскакали направо, две – налево.

– Петелич, как думаешь, что они затевают? – спросил у своего воеводы князь.

– Что у этих нехристей на уме я не знаю, но нам, княже, ухо надобно держать востро. Не ровен час, налетит эта саранча, беды натворит немалой.

Александр Глебович с укором посмотрел на своего воеводу. Опять он за свое! Другие князья уже обозами с добычей обзавелись, а он из-за такой осторожности своего главного дружинника четвертый день идет по степи, словно слепой, по сто раз проверяя впереди себя каждую ямку, каждый бугорок и кустик. На днях долетела весточка, что князь Даниил Волынский, дружина которого движется немного к северу от них, одолел еще один отряд монголов и взял несметную добычу. Золота и серебра – три пуда, шелка и парчи с версту, лошадей – несколько табунов. Такие новости еще больше раззадорили русичей, которые, почуяв запах крови и легкой добычи, рвалась в бой. И если бы не воевода Петеля, то князь уже давно бы отдал приказ своей коннице выследить один из монгольских отрядов и вступить с ним в бой.

В это время воевода, уже в который раз, попридержал конницу, давая возможность подтянуться пешим дружинникам. Громыхая деревянными щитами, украшенными металлическими умбонами, размахивая длинными копьями с конскими хвостами на концах, пехота влилась в общую колонну дружины князя Дубровицкого, растянувшуюся по степи на несколько сотен метров. Несмотря на то что русичи находились в пути уже четвертые сутки, настроение у всех было бодрое, можно даже сказать веселое. Отчего же не веселиться? Погода хорошая, дичи вокруг полным-полно, враг испугался так, что бежит где-то впереди, не чуя под собой ног. Ну а тот, который замешкался, сразу становится легкой добычей киевских дружинников. Так воевать можно!

Вначале показались половцы. Союзники русичей что есть мочи мчались в сторону дружины князя, надеясь найти у нее защиту. Вслед за ними, с криками и гиканьем скакали всадники, сидящие на невысоких лошадях. Время от времени они приподнимались в седле, размахивали над головой волосяными арканами и ловко набрасывали петли на шеи половцев, срывая их с лошадей и с радостными воплями уволакивая в степь.

– Изготовиться к бою! – подал команду воевода. Дружинники сомкнули ряды, подняли щиты и ощетинились длинными копьями. Многие воины в спешке одевали на себя снятые во время перехода кольчуги и шлемы.

Первой добычей монголов стали половцы из сторожевого отряда князя и дружинники, которые, ослушавшись приказа воеводы, устроили охоту на куропаток. Как эти бедолаги ни старались, они все равно не успели добежать к своим побратимам. Те из них, которые подняли оружие, были убиты на месте, но большая часть с волосяными веревками на шеях исчезли в клубах пыли, которая поднималась столбом за юркими всадниками.

Александр Глебович надел свой шлем, поднял щит, украшенный полосами из металла и серебра, но в седло садиться не спешил. Нужно, чтобы противник подошел поближе. Вначале он испытает меткость русских лучников и силу копейщиков. А вот тогда и князь со своей конницей вступит в бой и покажет неприятелю всю силу русского оружия.

Но неприятель близко к киевским дружинникам подходить не спешил. Больше сотни всадников кружило вокруг русичей, осыпая их стрелами. Казалось, разверзлось небо, только вместо дождя на их головы непрерывным потоком падали не капли дождя, а стрелы. Наиболее дерзкие всадники монголов проносились в десятке метров от строя русичей. Они взмахивали своими арканами и выдергивали из рядов зазевавшихся воинов, которые не успели мечом или кинжалом разрубить удавку.

Присмотревшись, князь увидел, что большинство монгольских всадников были одеты в стеганые халаты, штаны и войлочные шапки, отороченные мехом. Поверх халата были надеты доспехи из слоеной кожи, толстого войлока и металлических пластин. Все они были вооружены луками, на одном боку у них висел берестяной колчан с нескольким десятком стрел, на другом – сабля. У некоторых всадников металлические пластины доспехов прикрывали грудь и бока лошади.

Конца и края этому смертельному хороводу было не видать. Наконец, в шуме боя, криках монголов и стонах раненых князь услышал голос воеводы Петели: «На коня, братцы!»

«Ну, наконец-то, а то я уже думал, что этот старый хрыч так и будет смотреть на это братоубийство», – подумал князь, вскакивая в седло своего гнедого. Выхватив меч, Александр Глебович устремился на врага, вовлекая за собой конницу русичей. Казалось, еще мгновение, и они сойдутся в смертельной схватке с неприятелем. Но не тут-то было. Увидев, что конница русичей несется на них в атаку, монголы быстро развернули своих низкорослых лошадок и устремились прочь. Они даже не обнажили свои сабли. Отступая, монголы продолжали осыпать русичей градом стрел. Причем делали это настолько метко, что через несколько минут рядом с князем уже никого не было. Если бы не кольчуга и шлем князя – кто знает, чем закончилась бы эта погоня и для него самого.

Скоро всё было кончено. Конница князя с обнаженными мечами неслась вперёд, но противника перед ними уже не было. Отряд нападавших на них монголов исчез, растворился в степи, как будто его и не было. Поравнявшийся с князем воевода ругал монголов последними словами:

– Сукины дети, кто же так воюет? Если ты воин – выходи на честный бой. Не бегай от противника – вымай свою саблю и бейся! Глаза в глаза, ноздря в ноздрю. Черти верёвочные, вымески[53] недоношенные!

– Ты, Петелич, не шуми. – Александр Глебович вложил меч в ножны и спешился. – Строй дружину в пеший порядок и уходим. Неровен час, вернутся эти, как ты говоришь, вымески.

– А с убиенными что будем делать, княже? Не бросать же их на растерзание диким зверям, – насупился воевода.

– Не бросать. – Князь на секунду задумался. – А ты, Петелич, грузи убиенных на лошадей заместь переметных сумок и рысью вперед. Дотемна нужно добраться к своим. Если заночуем в степи – нам конец.

Дружина князя Дубровицкого вышла к боевым дозорам основных сил русичей уже затемно. Распорядившись обустраиваться на ночлег, князь с воеводой направился в полевой шатер своего тестя – князя Киевского Мстислава Романовича Старого.

Мстислав Романович обрадовался прибытию князя Дубровицкого больше всех. Не скрывая этого, старый князь встал и, сделав несколько шагов навстречу Александру Глебовичу, обнял, словно родного сына, чем ввел его в некоторое замешательство. Тесть и его зять никогда не любили друг друга. Киевскому князю всегда хотелось, чтобы молодой Дубровицкий поубавил свой гонор и прислушивался к советам своего именитого тестя. Но не тут-то было. Турово-пинский князь смолоду отличался крутым норовом и строптивым характером. Взяв себе вторую жену из знатного рода князей киевских, он и не собирался гнуть спину перед ее батюшкой. Да и кто он такой? Не зря его в народе прозвали Старым. Только и того, что из рода Мономаховичей.

Взяв чашу с вином, он расположился рядом со своим братом Андреем, который с момента начала похода находился в дружине киевского князя.

– Как ты вовремя подоспел, брат. Тут такое… – Глаза Андрея возбуждённо блестели. Наклонившись к Александру, он зашептал: – Представляешь? Князь Галицкий Мстислав Удалой хочет твоего тестя под себя подмять. Чтобы, значит, он здесь всем верховодил. Половцы за него горой.

И, как бы в подтверждение его слов, на середину шатра вышел Мстислав Удалой, князь Галицкий. Повернувшись в сторону старого князя, он громко произнес:

– Я вижу, что только ты, князь Киевский, не хочешь воевать с монголами. Тогда объясни нам, неразумным, зачем мы сюда пришли? Неужто тетерок да зайцев по буеракам погонять? Или все-таки быть подмогой половцам и освободить их земли от врага кровожадного?

Услышав такие слова, половецкие ханы зашумели и одобрительно зацокали языками. Князь Киевский Мстислав обвёл всех тяжёлым взглядом. По всему было видно, что он с трудом сдерживает свою ярость. Еще бы! Какой-то без году неделя выскочка с далеких берегов Дуная взялся здесь командовать. Да кто он такой?! Мстислав дождался, пока гомон в шатре поутих и, не вставая со своего места, произнес:

– Князя Галицкого не было на нашем последнем совете, где мною было сказано: «Пока я князь Киевский, в наших землях сабле татарской не махать». Или вы забыли?

Мстислав Романович поочередно посмотрел на каждого князя и продолжил:

– Я от своих слов не отказываюсь. Только сгоряча свою голову в петлю совать не буду и вам, неразумным, не дам. Останемся на этом берегу, укрепим лагерь, а Котян со своими половыми за это время всё разведает – сколько этой татарвы собралось на том берегу, где ихние вежи[54] стоят, в чем слабина этих супостотатов. Вот тогда, с божьей помощью, разом и ударим.

Ну а дальше произошло то, чего не ожидал никто. Мстислав Удалой не стал дожидаться, покуда киевский князь закончит свою речь. Он подошел к тому месту, где сидели Мстислав Старый и князья Дубровицкие.

– Мне надоело слушать эти речи – «нужно погодить», «давайте пообсмотримся». Сколько можно? Как ты, князь Киевский, воевать собрался, я уже понял. И как твои родственнички воюют – тоже наслышан. Что, князь, получил по сопатке от монголов?

Последний вопрос Мстислав Удалой задал Александру Глебовичу, который попервах даже растерялся. От обиды кровь прилила к его лицу. Не помня себя от ярости, он бросился на обидчика с кулаками. Хорошо, что рядом был князь Черниговский, который не дал сцепившимся выхватить из ножен свои мечи. То-то было бы кровушки!

* * *

Разлетелись птички из свово гнезда,

Думали напьются водицы досыта.

Только уготована им долюшка одна,

И попьют водицы у самого дна.

Юродивый, несмотря на всю свою худобу, оказался жилистым и таскал камни наравне с другими дружинниками. При этом рот у него не закрывался ни на минуту и, если где-то раздавался хохот, значит там и ищи Плошку. Всю оставшуюся ночь Александр Глебович вместе со своими дружинниками возводил укрепления временного лагеря. Выбрав место на каменистом возвышении, они поставили в круг все повозки, которые были в обозе. Теперь же, накладывая на них камни и мешки с землей, укрепляли и поднимали эти «стены» как можно выше.

Решив передохнуть, князь подставил спину теплому майскому солнцу и с интересом посмотрел в сторону реки. С этого места оба ее берега были как на ладони. Противоположная сторона была пустынна, но разведка половцев донесла, что монголы рассредоточились по балкам за ближайшими холмами. Многочисленные дымы от костров были тому подтверждением. И только изредка у кромки воды появлялись всадники монгольского дозора. Выпустив несколько стрел в сторону «урусов», они скрывались за ближайшей излучиной реки.

А вот в лагере Мстислава Удалого и его тестя – половецкого хана Котяна – было оживлённо. По всему было видно, что они что-то затевают. Половецкие всадники носились по степи как заведенные, а русичи чинили подпругу и точили мечи. Уже к вечеру, оставив лошадей конюхам, Мстислав Удалой и хан Котян тайно, по дну глубокой балки, вышли к берегу степной реки. Они долго всматривались в противоположный берег, по-видимому, решая, в каком месте нанести удар.

29 мая 1223 года конница русичей и половцев начала стремительную переправу на левый берег Калки – благо речка была неглубокой. Но не успели первые половецкие всадники добраться до противоположного берега, как из-за ближайшего пригорка вылетела монгольская конница. На ходу перестроившись в одну линию, они стали охватывать атакующих с двух сторон.

Мстислав Киевский и князь Дубровицкий со своими воеводами и дружинниками наблюдали за этим с высоты холма, на котором располагался их лагерь. Они видели, как идущие впереди отряды половецких всадников стали осыпать противника стрелами. В считаные минуты ряды атакующих монголов поредели. Но даже большие потери не остановили монгольскую конницу. Казалось, еще минута, и эта лавина сбросит в речку и половцев, и русичей.

Но тут произошло что-то невероятное. Александр Глебович увидел, как на левом крыле монгольской конницы появилась небольшая группа половецких всадников. Спешившись, они сняли с седел своих лошадей какие-то продолговатые корзины. Не обращая внимания на град стрел, которые тут же полетели в их сторону, они стали возиться со своим необычным грузом. И только через несколько мгновений князь понял, что затеяли половцы. Они выпустили из корзин с десяток отловленных накануне лисиц, к рыжим хвостам которых были привязаны веревки с горящей паклей. Обезумевшие от боли и страха животные бросились в степь, со стороны которой наступали монголы. Уже через пару минут лисицы оказались между копыт монгольских лошадей, которые шарахались от них в разные стороны. Четкий строй монголов был нарушен, что позволило коннице волынского князя отбросить их от берега вглубь степи. Освободившееся пространство тут же заняли половцы и дружинники князя Галицкого. Немного выше по течению переправились полки курского князя Олега Святославича. Увидев, что ситуация изменилась к лучшему, повел к переправе свои дружины и князь черниговский.

– Ай да молодцы! – искренне обрадовался действиям своих побратимов князь Дубровицкий. – И наши поганые не промах. Ишь, стервецы, чего удумали – моголов лисами попужать. Так этим скобленым рылам и надо.

В эти минуты он позабыл о вчерашней ссоре с князем Галицким и хотел только одного – не отсиживаться за повозками, а быть там, среди своих земляков, на левом берегу Калки. Опять воинская слава прошла мимо него!

– Поостынь малость, – буркнул стоящий рядом с ним князь Киевский. – Еще не вечер. Эти ироды так просто не отступят.

– Эх, неправильно полки выставили, – с досадой вторил ему воевода Петеля. – Друг дружку подпирают, да и речка дюже близко. Ежели что…

– Опять ты за свое, Петелич! – перебил его Александр Глебович. – «Ежели да кабы». Вот как ты хотел, старый пень, так и вышло, – там воины славу добывают, а мы здесь телеги переставляем с места на место.

Бросив от досады кафтан на землю, он направился к бадейке с водой и с шумом опрокинул ее на себя. Оказавшийся рядом Плошка открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, получив затрещину от князя, покатился по земле так, что только пятки засверкали.

Так прошел день. Потом еще один. Уставшие от долгого стояния в открытой степи, многие дружинники поснимали с себя кольчуги, воткнули копья в землю и стали разводить костры. Половцы, сменяя друг друга, водили коней на водопой. Особо отчаянные от скуки придумали себе забаву – взобраться на ближайший пригорок, приспустить портки и показать неприятелю свою задницу.

Монголы ударили 31 мая 1223 года. Основное направление их атаки пришлось на волынян и половцев. Первыми не выдержали натиска степняки. Развернувшись, половцы побежали к реке, увлекая за собой и русичей, которые старались выдерживать строй и продолжали бой. Началась давка и паника.

Данило Волынский вместе со своими воеводами попытался остановить бегущих с поля боя, но был ранен в грудь. Не помог ему и Мстислав Луцкий, пытавшийся зайти монгольской коннице с фланга. Под градом стрел его дружина вынуждена была отступить. На плечах у половцев монголы ворвались в расположение основных сил русичей, где их встретили воины князя Галицкого Мстислава Удалого.

– Эх, да что же вы, братцы, творите! – в сердцах воскликнул Александр Глебович, который видел всё, что происходит в пойме реки.

Приложив ладони ко рту, он что есть мочи закричал:

– Держите строй! Строй держите!

Но кто же его услышит? Пытающийся навести порядок в своих полках, Мстислав Удалой не слышал даже собственного голоса. Ржание лошадей, стоны раненых, крики наступающих, звон оружия и глухие удары щитов разносились над рекой по всей округе. Присмотревшись, князь Дубровицкий увидел, что вода в реке меняется на глазах – ее прозрачные воды стали кроваво-красными, а трава на берегу черной.

– Что ж мы стоим, братцы! – крикнул он дружинникам, которые находились рядом с ним и видели, как гибнут их товарищи. – В стремена! Поможем русичам!

Вскочив в седло, он увлёк за собой с добрую сотню дружинников, которые за своим князем готовы были и в огонь, и в воду. Они устремились вниз по склону, стараясь как можно быстрее достичь берега реки. Это было сделать непросто – навстречу им бежали десятки, сотни воинов, спешившие укрыться в лагере киевского князя. К тому же с левого фланга их стремительно атаковал отряд монгольской конницы, который отсёк отступающих от укреплений русичей.

Рискуя потерять не только руку, но и голову, воевода Петеля схватил под уздцы лошадь своего князя:

– Охолонь, княже! Нешто совсем голову потерял? Сам погибнешь и дружину положишь запросто так.

И, словно в подтверждение его слов, в кольчугу князя ударила стрела. Она пробила железные кольца и вонзилась ему в плечо. Покачнувшись в седле, Александр Глебович дал команду к отступлению. Сотня всадников турово-пинского князя успела вернуться в лагерь русичей, а вот отступающим дружинникам и половцам, особенно пешим, повезло меньше. Монголы в плен уже никого не брали. Острые клинки их сабель не знали пощады, и скоро все было кончено.

Приблизившись к лагерю, монголы попытались с ходу атаковать эти, на вид невысокие, стены, наспех сооруженные дружинниками из телег своего обоза и кибиток половцев. Но не тут-то было! Ощетинившись копьями, русичи встретили неприятеля таким градом стрел, что ему пришлось отступить. Еще несколько раз монголы пытались штурмовать лагерь Киевского князя, но всё безуспешно. Каменистые склоны холма, на котором был расположен лагерь русичей, вскоре укрылся телами погибших монголов и их лошадей. Поняв, что с ходу им урусов не одолеть, монголы, словно степные волки, почуявшие запах крови, отошли на безопасное расстояние и стали ждать.

На третьи сутки осады Мстислав Романович Старый собрал военный совет. Кроме князей Дубровицких, вокруг небольшого костерка собрались их воеводы и дружинники, за плечами которых был не один поход в степь.

– Ну что, братья, будем делать? – Киевский князь посмотрел на присутствующих тяжелым взглядом уставшего человека. – Запасы воды у нас закончились, половцы пьют кровь лошадей, а у наших молодцев от нее заворот кишок получается. Раненые опять же…

Мстислав Старый замолчал и долго смотрел на огонь, словно в его бликах можно было увидеть ответы на свои вопросы. Князь Дубровицкий поправил повязку на раненом плече и, опираясь на меч, встал:

– Вчерашний день не вернешь, а завтрашний не увидишь. – Князь опустил голову и перед его глазами пронеслись события последних дней. Эх, кабы можно было все вернуть назад! Князь встряхнул головой, словно прогоняя тяжелые думы.

– Ежели останемся здесь – помрем от жажды и голодухи. Ну а остальное эти волки доделают. – Александр Глебович мотнул головой в сторону монгольского стана: – Я предлагаю всем пробиваться к Славутичу-батюшке. Знаю, что будет это непросто. Знаю, что многие сложат свои головушки. Но лучше сложить их в открытом бою, чем помереть голодной смертью под телегой.

Наверное, князь сказал то, о чем думали многие из сидящих вокруг костра. Даже всегда осторожный воевода Петеля на этот раз промолчал и с гордостью посмотрел на своего князя. Дружинники враз загомонили, наперебой предлагая планы скрытного передвижения к Славутичу.

– Скрытно уйти не получится, – сказал один из них. – Нужно отвлечь внимание татарвы – устроить ложный прорыв небольшого отряда, потянуть их конницу за собой. А в это время основные силы двинутся к Славутичу. Пойду кликну доброходцев на это дело.

Но не успел он отойти от костра и пару шагов, как послышались крики дозорных:

– Моголы! Моголы! К оружию!

Тревога оказалась ложной. От реки по склону холма поднимались несколько человек. Шли они не таясь и безо всякого оружия. В руках одного из них был крест. Это был Плоскиня – воевода бродников, людишек без роду и племени, промышляющих рыбной ловлей да переправами с берега на берег караванщиков, а там – и кого придется. Мстислав Романович знал, что бродники были русичам единоверцами и в недавней битве не участвовали, но приняли сторону монголов и всячески им помогали. Рядом с воеводой бродников чинно вышагивали четверо безоружных монголов.

– Никак переговорщики пожаловали? – встрепенулся Мстислав Романович и с надеждой посмотрел на князя Дубровицкого. – Неужто всё обойдется?

Он тут же приказал освободить проход для парламентёров и вышел к ним навстречу. Держа перед собой крест, Плоскиня изложил условия Субэдэя:

– Хан моголов Субэдэй велел передать русичам, что он уважает храбрых воинов и дарует всем жизнь. Великий хан обещает, что если вы сложите оружие, то ни капли княжеской крови больше не прольется. Но ваша жизнь будет стоить дорого и вам за нее придется заплатить выкуп. А пока ваши сородичи будут его собирать, великий Субэдэй приглашает ханов урусов быть его гостями.

– Красиво гутаришь, воевода, – ответил ему Мстислав Романович, с недоверием поглядывая в сторону сопровождающих Плоскини. Узкие глазки монголов так и шныряли по сторонам, будто что-то выискивали. – Только нам не ведомо – правду ты говоришь, аль брешешь, как шелудивый пес.

– Истинную правду говорю, княже. Всё, что велел сказать тебе Субэдэй, передал слово в слово, – при этом Плоскиня перекрестился и поцеловал крест, который так и продолжал держать перед собой.

Среди дружинников прокатился одобрительный шум: «Не брешет, Плоскиня. На святом кресте клятву дал. Ей-богу, не брешет».

Древнерусские князья поверили Субэдэю и Джэбэ. Сняв с перевязей свои мечи и вынув из-за голенищ ножи засапожные, князь Киевский Мстислав Романович Старый, князья Турово-пинские Александр и Андрей Дубровицкие направились в Ставку монгольских полководцев.

Их сбили с ног и скрутили за спиной руки уже перед самим шатром Субэдэя. Монгольский полководец выполнил свое обещание – ни одной капли княжеской кровушки пролито больше не было. По его приказу всех взятых в плен древнерусских князей повалили на землю, сверху постелили деревянный настил, и монгольские ханы уселись на него праздновать свою победу.

Юродивого монголы не тронули. Дали для порядка пару тумаков, пустили юшку из носа и отпустили. Плошка долго бродил по стойбищу монголов, пока, наконец, не вышел к месту пира их ханов. Выхватив из-за пояса свой деревянный меч, он раз за разом бросался на стражников, пытаясь подойти поближе. Те, смеясь, отталкивали его, били по спине ножнами своих сабель или древками копий. Упав в очередной раз на землю, Плошка заплакал от бессилия, размазывая по лицу слёзы и грязь, а потом прислушался. Со стороны деревянного помоста донесся тихий стон. Потом еще один. И еще… Ему показалось, что это стонет и вздыхает сама земля Русская.

Святогорская пустынь

Местность под названием «Святые Горы» на берегах Северского Донца впервые упоминается в 1526 году в «Записках о Московских делах» австрийского посла при московском дворе Сигизмунда Герберштейна, где он упоминает воинов, «которых государь по обычаю держит там на карауле с целью разведок и удержания татарских набегов… возле места Великий Перевоз, у Святых Гор». В качестве «обители» эти места впервые названы в Государевой грамоте, датируемой 1624 годом, благодаря которой за монастырем закреплялись земли и устанавливалось ежегодное содержание «братии».

Монастырь неоднократно разорялся крымскими татарами. Особенно опустошительным был их набег в 1679 году. После восстановления во второй половине XVIII века монастырь утратил свое оборонное значение и стал духовной обителью. Приказом Екатерины II от 1788 года монастырь был закрыт, а все его земли и имущество были подарены фавориту царицы Григорию Потёмкину. Только в 1844 году указом Николая I деятельность Святогорского монастыря была восстановлена.

После провозглашения советской власти он вновь закрывается и реорганизуется в базу отдыха для трудящихся и крестьян. В пещерах бывшего монастыря открывается антирелигиозный музей. В 1992 году Успенский мужской монастырь возобновил свою деятельность, а в 2004 году получил статус Лавры.

* * *

…Перед тем как потерять сознание, Фрол услышал неприятный хруст. Это хрустнул его череп под ударом железного кистеня, который в руках выросшего перед его лошадью детины казался сущей дробинкой. Перед глазами мелькнула вставшая на дыбы гнедая кобыла его попутчика и верного товарища Мишки Томилова. Теплая кровушка залила ему глаза, и в следующую минуту над его головой сомкнулись холодные воды Донца.

– Ты у этого мертвяка по карманам пошуруй – вдруг, где полушка завалялась.

– Побойся бога, братец. Не видишь разве, человек смертушку мученическую принял. Да и по всему видать – из наших он, из православных.

Фрол слышал голоса где-то очень далеко. Он вспомнил глубокий колодец, в который они с сестренкой забрались, покуда нанятые отцом работники полдничали на завалинке у хаты. Голос матушки, которая стояла совсем рядом и звала их к столу, доносился как будто с противоположного края села.

– Фролушка-а-а-а-а! Нюрушка-а-а-а-а-а! Домо-о-о-о-ой!

Оцепенев, они с младшей сестренкой смотрели друг на друга, боясь пошевелиться. Фрол хорошо помнил, о чем он тогда подумал: «Мы, наверное, померли, а матушка про то и не ведает».

Чьи-то цепкие руки приподняли его из воды и попытались втащить в лодку. Грудью он почувствовал твердый край долбленки, а ноги так и продолжали оставаться в воде.

– Тяжелый бугай будет. Не иначе, на казенных харчах потчуется. Не то что мы, сиротинушки. Да чего мы с ним вошкаемся? Давай спихнем в воду, пущай плывет дале.

Судя по голосу, говорил совсем молодой мужчина. Фрол попытался открыть глаза, но этого сделать ему не удалось.

– Нет, Евтихей, мы не душегубы какие. Не вишь, что ль? Крест на нём. Наш значится, не басурманин.

Фрол почувствовал, как говоривший распахнул ворот его рубахи и просунул руку к груди. Через мгновение раздался радостный возглас:

– Живой! Ей-богу живой! Надобно его к старцу Макарию свезти. Помогай, Евтихей, мне одному не под силу будет.

После этих слов незнакомцы вцепились в его пояс и перевалили обмякшее тело в лодку. Лицо Фрола уткнулось во что-то скользкое и вонючее, а в нос ударил запах рыбы и прогнившего лыка.

– Ты смотри! – опять раздался голос молодого Евтихея. – Сума на боку у нашего мертвяка. Видать, государственный человек будет.

– Ну, вот видишь, – с укоризной в голосе ответил его старший товарищ. – А ты все «нехай плывет, нехай плывет». По всему видать, доброе дело мы с тобой, Евтихей, сотворили. Зачтется не токмо перед Господом нашим, но и перед царем государем-батюшкой.

Потом тело Фрола закачалось на мягких волнах родного Донца, а следом его подхватили и понесли над зеленой и сочной травой-муравой. Он качался на этом ковре, пока не достиг белых облаков, клубившихся далеко у горизонта. Кто-то невидимый приподнял его тело и бережно уложил на самое большое облако. Открыв на мгновение глаза, Фрол увидел над собой черного ворона. Большая птица подняла крыло, и прохладные струи дождя мягко коснулись его лица. Еще один взмах крыльев и горячее пламя обожгло висок Фрола так, что он вскрикнул и опять провалился в небытие…

Очнулся Фрол от холода. Спина и икры ног задубели так, как будто он всю ночь пролежал на лютом морозе. Приоткрыв глаза, он в полумраке разглядел что-то белое, окружившее его со всех сторон. «Неужто снег? Вчера вроде еще лето было», – в памяти Фрола пронеслись события вчерашнего дня.

С самого спозаранку они с Мишкой Томиловым наладились порыбачить. Накануне Мишка приглядел подходящую затоку, в которой, по его словам, «щуки кочевряжатся, аки басурмане, поднятые на пики». Но не успели они толком и снасти приготовить, как прибежал посыльный от воеводы, который велел им обоим срочно явиться в канцелярию при полной амуниции, да еще и верхи. Зная крутой норов Цареборисовского воеводы, друзья бросились седлать коней.

В городке еще не все петухи проснулись, а в канцелярии уже вовсю кипела работа. Воевода сидел за столом и самолично разбирал бумаги, которые ему услужливо подавал думный дьяк Любим. После того как царь-батюшка Михаил Федорович открыл особые приказы для разбора жалоб своих подданных, работы воеводам и старостам на местах прибавилось.

Переступив порог канцелярии, друзья замерли, вытянувшись, как того велит устав воинской службы, во фрунт. Мишка от усердия даже щеки надул.

– Ну вот что, орёлики. – Воевода встал из-за стола и сделал несколько шагов в их сторону. – Тут из высочайшего приказу царя нашего батюшки Михаила Федоровича бумагу переслали. А писана она была сродниками[55] нашими – богомольцами с Северского Донца.

Воевода глянул в сторону дьяка, и тот, взяв со стола свиток, услужливо прочитал: «Бьют челом твои богомольцы Северского Донца Успения Пречистыя Богородицы Святой черный поп Ионища, да черный диакон Германища, да старец Макарища с братией».

– Просит эта братия известно чего – хлебушка ржаного, квасу хмельного да рубища льняного. – Воевода, обхватив широкой ладонью густую бороду, на минуту задумался, а потом продолжил: – Только вот, окромя ентого, извещают они царя-батюшку про то, что не токмо богомолье их запустело, а и все земли промеж Осколом и Тором обезлюдели. Что нет им жития от татарвы проклятой, что кочевья басурманские скоро из палат царских можно будет узреть.

Воевода подошел к Фролу и Мишке почти вплотную и, глядя им в глаза, спросил:

– Как такое могёт быть? У нас под боком какие-то Германища и Ионища пишут нашему государю челобитные, а мы про то и не ведаем?!

Мишка опять надул щеки, Фрол почувствовал, что его лицо стало пунцовым от стыда. Воевода говорил с такой обидой, что он почувствовал себя виноватым и за наводнение по весне, когда Оскол вышел с берегов и разрушил земляные стены городка. И этих старцев он невзлюбил сразу же – ишь, моду взяли, шастать мимо ихнего городка напрямую в Белокаменную.

Не дождавшись от друзей ответа на свой вопрос, воевода вернулся к столу и взял из рук дьяка письмо.

– Нет, вы токмо послушайте, что они пишут дальше, – не скрывая возмущения, воскликнул он. – «По урочищам гоняют нас татары, в полоне живот свой мучаем. Есть у нас пушчонка малая, ядерок с пяток, да с десяток зарядов к ней. Токмо не обучены мы обращению с силушкой ентою. Чтобы в басурманской вере не пропасть нам, челом бьем тебе, царь батюшка, великий государь Михаил Федорович. Не откажи в милости своей, пришли нам с пяток пищалей медных, да ведерка два дроби и пулек железных к ним. А еще выдели нам человека, к военному делу сподручного, чтобы нам с ним было жить бесстрашно и надежно».

У Фрола от этих слов заныло под ложечкой. Ему уже которую ночь подряд снился местный дурачок и попрошайка татарин Слаимка. Во сне Слаимка предлагал Фролу прокатить его за денежку на своей спине аж до Азова. «Ну вот, кажись, накаркал, басурманская морда», – выругался про себя Фрол и искоса глянул на своего друга. Мишка перестал от усердия дуть щеки и на глазах становился больным и немощным не то что ехать куда-то, но даже и ходить.

Воевода опять сделал несколько шагов в их сторону и, взявшись одной рукой за рукоять сабли, которая висела у него на поясе, а другую положив на плечо Мишки, сурово произнес:

– А приказ мой будет таков. Вырушайте в эти Святые Горы, найдите там богомольцев и учините им расспрос по всей строгости. Прознайте, что это за людишки. И самое главное, выведайте – правду ли пишут они в своей челобитной, что татарва повадилась своих коней поить у самого перелазу на Посольской дороге?[56] На всё про всё вам четыре дня сроку. А там будем поглядеть, что с ентими старцами делать. То ли пороху дать им с пульками, то ли перцу в одно место.

С тем и выступили. Достигнув левого берега Донца, друзья гнали своих лошадей не таясь. И только ближе к вечеру пошли украдом[57], удалившись от реки и прижимаясь к зеленым дубравам и зарослям кустарника. К перелазу через Донец они добрались, когда в небе появились первые звезды. Решив устроить привал на ночлег уже на правом берегу реки, они смело направили своих лошадей в воду. О том, что было дальше, Фрол помнил смутно. Позади них мелькнули какие-то тени. Лошадь друга, ехавшего немного позади, стала на дыбы, и Мишка, вскинув руки, свалился в воду. В это же время рядом с Фролом возник огромного роста мужик, который взмахнул рукой. Дальше была темнота и плеск воды.

Фрол попробовал перевернуть свое замерзшее тело, но ему удалось только судорожно пошевелить рукой, а в голове зашумело так, как будто он стоял под колоколом на звоннице в День Святой Богородицы. Из его груди вырвался слабый стон.

Справа от него послышался какой-то шорох. С трудом повернув в ту сторону голову, Фрол увидел гроб, сделанный из грубых досок, и копошащуюся в нем фигуру, одетую во все черное. «Ворон!» – вспомнил он свои ночные видения. Фигура, кряхтя и покашливая, выбралась из домовины и стала возиться в своем закутке. Через мгновение появился слабый огонек лучины. Фрол с интересом огляделся.

У гроба на коленях стоял старик в изношенном монашеском одеянии. Он смотрел в пол и молился перед крестом, который был вырублен на одной из стен кельи. Вокруг всё было белым. «Так вот оно что, – догадался Фрол. – Пещерка вырублена в меловой скале!» Он лежал на таком же меловом полу. Его тело занимало все свободное пространство крохотной пещеры, служившей монаху кельей. Под его голову, перевязанную серой от времени, но чистой тряпицей, был подложен толстый дубовый сук.

Пока он осматривался, в крохотное оконце проник серый лучик света. Монах закончил свою молитву и только после этого повернулся в сторону Фрола. Какое-то время они смотрели друг на друга. Первым не выдержал Фрол. Приподнявшись, он тихо спросил:

– Я с другом был. Что с ним?

Казалось, что монах его не услышал. Покачиваясь из стороны в сторону, старик безучастно смотрел перед собой, беззвучно шевеля губами и время от времени осеняя себя широкими крестами. Неизвестно, сколько бы еще пришлось Фролу лежать на холодном полу, но в это время за окошком раздались приглушенные голоса, и хлипкая деревянная дверь со скрипом отворилась. Раздался голос, который Фрол уже где-то слышал:

– Слава Всевышнему! Отец Макарий, ну что, наш утопленник – не помер еще?

Старик ничего не ответил. Взяв у пришедших туесок с водой и льняное полотенце, он закрыл перед ними дверь и принялся промывать рану на голове Фрола. Делал это старик без суеты, аккуратно, продолжая бормотать молитвы. Наконец, приложив к ране прохладные листы какого-то растения, он туго перебинтовал голову Фрола куском полотенца, собрал окровавленное тряпье и вышел из кельи. Несмотря на головокружение и тошноту, Фрол с трудом приподнялся и сел, а заглянувший в келью молодой инок помог ему перешагнуть через порог.

Обитель похожего на ворона монаха находилась в скрытом от посторонних глаз урочище – пройдешь рядом и не заметишь. Только еле заметная тропинка, ведущая к реке, говорила о том, что здесь иногда бывают люди.

– Ты, мил-человек, на нашего старца не серчай, – благодушно произнес монах, пришедший вместе с молодым иноком. – Много лет назад отец Макарий принял обет молчания, покинул братию и ушел в этот скит[58]. Если бы не он, помер бы ты, парень, еще этой ночью. Как пить дать – помер.

После слов своего второго спасителя Фролу захотелось не только пить, но и есть. Словно прочитав его мысли, монах поставил перед ним небольшое лукошко с провизией и водой.

– Чем богаты, тем и рады. Подкрепись перед дорогой. Меня Степаном кличут. А ты кто таков, мил человек?

Фрол присел на пригорок и пододвинул к себе лукошко. «Да, небогато живут здешние богомольцы», – подумал он, доставая из лукошка ржаную лепешку и плохо мытую редьку. Запивая нехитрую снедь родниковой водой, он рассказал своим спасителям кто он, откуда и куда направляется.

– Ишь ты, – обрадовался Степан. – Значит, таки дошла наша челобитная! До самого царя нашего батюшки дошла. Услышал нас государь, смилостивился, раз направил сюда государственного человека.

С этими словами Степан бухнулся перед Фролом на колени и запричитал:

– Да раз такое дело, я тебя, господин хороший, до наших старцев на себе понесу. Надо будет – в телегу, как последняя скотина, впрягусь, а доставлю.

– Не нужно в телегу. – Поев, Фрол почувствовал себя гораздо лучше. – Показывай дорогу до вашей пустыни. Далеко ли идти?

Монахи взяли Фрола с обеих сторон под руки, и они двинулись вдоль реки к белеющему над берегом меловому утесу. Оглянувшись на свое ночное пристанище, Фрол не удержался и спросил:

– Ну, отшельником жить в пещере – это мне понятно. Токмо, зачем сразу в гроб ложиться?

– Так оно так сподручней, – хмыкнул в ответ молчавший до этого Евтихей. – Ночью в ящике теплее, чем на камне, хоть он и из мела. А ежели ненароком помрешь – так вот он я, Господи, принимай душу грешную в полной готовности и в соответствии с обрядом.

Его напарник от возмущения даже поперхнулся. Бросив Фрола, он отвесил Евтихею подзатыльник и начал креститься, как будто увидел перед собой черта.

– Гореть тебе в геенне огненной, Евтихей. Язык твой черный приведет тебя в преисподнюю и не будет тебе прощения, и не увидишь ты кущей райских, и не познаешь радостей праведника земного.

Может быть, Фрол узнал бы еще больше о будущем грешной души Евтихея, не окажись они вскоре у подножия скалы. Меловой утес возвышался над рекой так, что казался огромным белым парусом – кажись, еще один сильный порыв ветра и оторвется эта белоснежная глыба от земли, и поплывет сначала над водной гладью Донца, а потом над полями-дубравами бескрайних степных просторов.

Глядя вверх, у Фрола закружилась голова и начала ныть рана под повязкой.

– Саженей[59] тридцать будет? – спросил он у провожатых, прислонившись к дереву, чтобы не упасть.

– Что ты, парень! – с хвастливыми нотками в голосе ответил ему Степан. – Почитай, сажён пятьдесят, а то и поболе. Никто ж шагами не мерял, а летать не приучены.

Слушая их разговор, Евтихей повернулся к Донцу и, приложив ладони ко рту, громко крикнул: «Эге-ге-гей!!!»

Звонкое эхо, как будто оттолкнувшись от меловой скалы, понеслось над спокойными водами Донца, то поднимаясь к голубой синеве неба, то опускаясь к изумрудной глади реки. Потревоженные криком, из прибрежных зарослей камыша поднялись ввысь и закружили над рекой стаи птиц, какая-то мелкая живность зашуршала в соседних зарослях, пытаясь укрыться от беспокойных соседей.

– Ты почто, тля болотная, озоруешь? Хош беду басурманскую накликать?

Голос раздавался откуда-то сверху. Присмотревшись, Фрол разглядел на поверхности меловой скалы черные точки окошек. Они были такими маленькими, что больше напоминали бойницы в крепости, чем окна.

– А кто это тама свое зевало раскрыл? – тут же ответил невидимому обидчику Евтихей. – Ты, чтоль, Пронка?

В ответ из окошка высунулась рука с глиняным горшком и на голову Евтихея потекли вонючие помои.

К удивлению Фрола, парень не обиделся, а весело рассмеялся, стряхнул с головы что-то липкое и погрозил кулаком в сторону утеса.

– Будя озорничать, – незлобиво произнёс Степан. – Поторопимся. Отец Иона, поди, заждался.

Он сделал несколько шагов в сторону и скрылся в неприметной узкой расщелине, которая круто поднималась вверх и терялась в сумраке деревьев, крона которых надежно прятала от посторонних глаз проход к кельям богомольцев.

Пройдя по тайному ходу саженей десять, они вышли на ровную площадку где-то уже сбоку утеса. С интересом оглянувшись, Фрол увидел перед собой что-то вроде хозяйственного двора, где лежали нетесаные бревна, стоял целый ряд кадок, несколько разбитых ульев, а чуть в стороне на колках сушилась рыбацкая сеть. По двору важно выхаживал худой петух, рядом с которым копошилось с пяток курей. «Однако приход не из богатых будет», – подумал Фрол, снимая шапку, чтобы по привычке перекреститься перед церковью, которые хоть и маленькие, но стояли везде, где селился православный люд. Но сколько он ни вертел своей израненной головой, привычной маковки с крестом так и не увидел.

– Неужто, отрок, Господа нашего, отца Всемогущего хочешь узреть? – Из тени появилась фигура монаха с деревянным посохом. – Не там ищешь, парень. В душу свою загляни, может, что и разглядишь.

Из-под низко опущенного капюшона серой от меловой пыли сутаны на Фрола смотрели черные, как уголья, глаза.

– В прошлом годе приходила к Святым Горам татарва, много беды в округе понаделала, а государево богомолье разорило. Вот с тех пор никак и не поднимемся. Ступай за мной.

Повернувшись, старец наклонился и исчез в нише одной из пещер. Его спасители Степан и Евтихей остались во дворе, а Фрол, стараясь не отстать, шагнул следом за монахом. Дневная жара сразу же сменилась прохладой, и Фрола окутала темнота. Фигура старца впереди еле угадывалась. Он старался не отстать от старца, который хорошо ориентировался в подземелье. Путешествие подземными ходами было недолгим, и вскоре они оказались в просторной пещере с округлыми сводами. В одной из стен были вырублены два окошка, из которых в пещеру проникал дневной свет. Монах остановился перед вырубленным прямо на стене изображением четырехконечного креста и перекрестился. Сняв шапку, осенил себя знамением и Фрол.

– Ты кого привел, Иона? – послышался из темного угла тихий, совсем немощный голос.

Присмотревшись, Фрол увидел сидящего на деревянной лавке еще одного старца. По всему было видно, что годами он был старше Ионы и Фрола, вместе взятых. Голова старика склонилась на грудь, уткнувшись подбородком в седую и длинную бороду. Ладони с худыми узловатыми пальцами вцепились в отполированную до блеска палку, которая лежала у него на коленях. Поверх рясы было наброшено рядно, которыми обычно укрывают от холода лошадей, а ноги укутаны мешковиной. На груди старика Фрол разглядел деревянный крест, висящий на промасленной веревке.

– Это, отец Александр, государев человек, которого намедни из Донца наши иноки выловили.

Монах кивнул Фролу на еще одну лавку. Присев, тот рассказал старцам историю о том, как его еще вчера вместе с Мишкой Томиловым вызвал к себе Цареборисовский воевода и какое поручение он им дал. Оба старца слушали его внимательно, не перебивая, но, когда Фрол стал говорить о приключении во время переправы, отец Александр встрепенулся:

– Это что ж такое получается? Слыхивал я, что лихие людишки по ночам шишиморски[60] ходют по гумнам да по пчельникам, лошадей крадут да другую живность разную. Но чтоб людей побивать?! Да еще и на самой Посольской дороге?! Такого отродясь не бывало.

Старик с трудом поднял голову, и Фрол увидел, что вместо глаз у него черные западины.

– Сам теперя видишь, паря, что не зря мы к нашему государю обратились. Тяжелые времена наступили для святого места. Ризы камчатые да пояса шелковые не просим мы. Просим людишек заставных[61] прислать, военному делу обученных, чтобы порядок на Посольской дороге блюсти, да отпор басурманам учинить.

Отец Александр говорил с трудом, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Вместо него продолжил старец Иона:

– В прошлом годе татарва разгулялась. На сакме[62] пыль месяцами стояла – все в Крым полоны из православных гоняли. Добрались и до нас. Эти нехристи считают правый берег Донца своим, и наша обитель для них, как бельмо в глазу.

Монах подошел к окну и позвал Фрола. Солнце уже перевалило за полдень, и в небе не было ни одной тучки. Выглянув в окошко, Фрол ахнул. Вроде и шли они по коридорам недолго, а забрались на такую высотень! Весь левый берег Донца лежал перед ним как на ладони.

– Татары еще далече сакму топчут, а у нас они уже, как на ладони. Только успевай дымовые костры жечь, чтобы православных о беде упредить. Вот за это они нас и невзлюбили. Налетели со стороны соляных озер, всё порушили, многих иноков в полон взяли. Кто успел схорониться, тот и выжил. Старца Александра пытали дюже, глаза ему каленым железом выжгли, чтобы он им про крепость вашу Цареборисовскую сказывал. Что да как там у вас устроено.

– Так что же вы басурман не упредили? – не удержался Фрол и перебил старца: – У вас же здесь настоящая крепость – осаду неприятеля можно долго выдюжать.

Монах с укоризной взглянул на парня и отошел от окна в глубь кельи. Помолчав какое-то время, сказал:

– Так-то оно, может, и так… Токмо без воды в пещерах мы еще какое-то время выдюжим, а вот как без военного снаряжения обойтись? Да мы и пищалей в руках отродясь не держали… Ну разве что рогатинами помахать во славу Отчизны еще сподобимся.

– Какими рогатинами? – опять не удержался Фрол. – Вы же в грамоте писали, что и пушчонка у вас имеется, и заряды к ней?

– Так, а я об чем гутарю? Пушчонка не рогатина, – уже с обидой ответил ему монах.

И тут вновь заговорил старец Александр:

– Будет болтать, Иона. Покажи служивому, что у нас из оружия имеется. Пусть определит – годно ли оно для дела, да кого-то из братии пусть обучит обращению с ним.

Весь оставшийся день Фрол со своими помощниками Степаном и Евтихеем занимались ревизией имевшегося у богомольцев вооружения. Старики не обманули – пушчонка действительно у них имелась. Фрол сразу понял, что эта маленькая вьючная пушка предназначена для короткого боя и легко может переноситься на руках с одного места на другое. В отдельной келье хранился небольшой запас ядер и зарядов. Что особо обрадовало Фрола, так это сухость этой пещерки – значит, и порох должен быть сухим. «Надобно станину к этой пушчонке смастырить, чтобы при отдаче никому ребра не поломала, – строил в уме планы Фрол. – Да и пальнуть пару раз, для пущей надёги не помешало бы».

На следующее утро, объяснив монаху, который умел держать в руках топор, как сделать станину для мортирки, он со своими помощниками решил осмотреть окрестности. Фрол еще вчера, глядя вниз из окошка пещерной церкви, сообразил, что наиболее уязвима обитель со стороны нижнего течения Донца. Именно оттуда, со стороны соляных озер, поднимаясь вверх по течению реки, и приходили всегда татары. С этой стороны склоны меловых круч были не такими крутыми, а изрезавшие их урочища – не такими глубокими. И самое главное, что разглядел Фрол – вдоль реки тянулась ровная полоса берега, не поросшая лесом.

– Да здесь шестёрка лошадей легко в ряд пройдет! – объяснял открывшуюся им диспозицию Фрол. – Вот она, дырка в нашем кармане.

Степан и Евтихей может слова «диспозиция» и не поняли, но про шестёрку лошадей смекнули сразу. Оглядевшись вокруг, Степан предложил «залатать дырку в кармане» с помощью обычной в крестьянском деле зарубы – перекрыть дорогу к обители завалом из деревьев.

– Токмо деревья валить будете не сразу, – учил своих подопечных Фрол. – Нужно их заранее подрубить, а на дорогу валить только по сигналу или знаку какому.

Все свои соображения он вечером доложил старцам Ионе и Александру. Их беседа проходила всё в той же пещерной церкви, которую отец Александр в последнее время из-за своей немощи не покидал вовсе.

– О военных надобностях ты, как человек государственный, расскажешь своему воеводе сам, – обратился к Фролу старец Иона. – Но, окромя этого, мы подготовили прошение на выделение для нужд обители вещей, без которых службу в церкви вести никак нельзя. Для живота своего ничего не просим, дайте Евангелие толковое печатное, апостол служебный, кадило медное, сосуды оловянные, ризы и стихари[63]. Ну а ежели кормовых денег на пропитание братии выделят – будем просить Господа Бога о здравии наших благодетелей и денно, и нощно.

Старец протянул Фролу писаную ими грамоту и спросил:

– Когда выступать думаешь?

– Да хоть завтра утром, – не задумываясь ответил Фрол. – Только вот боязно мне за вас – а ну как татары прискачут? Вы ж тут, как малые дети.

– Не прискачут, – уверенно ответил Иона. – Летом в степи жарко, а вот к осени, когда жара спадет, а окрестный люд выйдет в поля урожай собирать, вот тогда они и нагрянут. Этот народец – не любитель в городах воевать, им степное раздолье больше по душе. Уж мы-то их повадки знаем.

Лошадей в обители отродясь не было, поэтому в обратную дорогу Фрол отправился пешком. Только одного его старцы не отпустили. Дали ему в друзья Степана и Евтихея. Когда проходили мимо скита старца Макария, Фрол заглянул в памятную для него пещерку. Только старца там не оказалось.

– Кто его знает, где этого отшельника искать, – пожал плечами Евтихей. – Может, где в лесу травы да коренья собирает, а может, рыбу ловит себе на пропитание. Главное, что в гробу его нет. Значит, живой, и слава богу. Хороший дед, тихий. Если близко не подходить.

Фрол снял с еще перевязанной головы шапку, отороченную лисьим мехом, и положил ее на порог у входа в пещерку. Зимой в таком жилище, наверное, холодно будет.

* * *

…В обитель они собрались, когда листья на деревьях уже начали желтеть, а с неба все чаще начинал моросить мелкий холодный дождь. Степан и Евтихей сидели на телеге, которую загрузили нехитрым скарбом из списка святогорских старцев. Были тут и пищали, и пули с дробью, а также ядра и заряды к пушке. Окромя этого, выделил воевода богомольцам несколько топоров, пилу да пару заступов[64]. Кормовых денег без высочайшего распоряжения он выделить не смог, но зато дал старенький невод. Нашлась для обители и церковная утварь. Как сказал Евтихей, загружая все это добро на телегу: «Вот теперя зажируем!» Рядом с телегой верхи ехал Фрол с тремя сослуживцами. За пазухой у Фрола лежала грамотка от Цареборисовского воеводы, согласно которой назначались они в Святогорскую пустынь заставными людьми, службу нести на самой южной окраине государства Российского.

В обители их заждались. Только вот старец Александр не дождался доброй весточки – помер в аккурат на Яблочный Спас. А через пару недель пожаловали и татары. Около десятка всадников показалось со стороны степи и без утайки направилось к меловому утесу. Степан и Евтихей зарубу сладили умело – два огромных дуба рухнули перед крымчаками в самый подходящий момент. А тут и пушчонка плюнулась ядрышком железным. Фрол было бросился ее перезаряжать, да куда там! Басурмане шуганули в разные стороны, как зайцы от волка. Одни попадали в Донец вместе с лошадьми, других вышибло из седел, и они умылись красной юшкой в серой дорожной пыли. Служивые пальнули вдогонку татарам из пищалей уже больше из азарту, нежели из надобности.

Из-за деревьев выскочил Евтихей и бросился к Фролу:

– Надобно в погоню итить! А то уйдут басурмане за соляные озера и расскажут своим про то, как мы их тута встретили.

– Нехай, – спокойно ответил ему Фрол, а потом добавил: – Пущай все знают про такое место, как Святые Горы, и про то, кто здесь хозяин.

Дорога измен и предательств

Берега реки Бахмут испокон веков служили естественной преградой для кочевых племён, искавших наживу и пленников в землях Руси. Путь ногайцев и крымских татар за добычей пролегал через эти места, вдоль реки на север.

В XVI веке, в 1571 году, Иван Грозный положил конец бесконтрольным странствиям степных разорителей и постановил учредить пограничные заставы со сторожами, шестая из которых была названа Бахмутской.

Быть бы Бахмуту обычной крепостью на пути кочевников, но нашли там казаки соляные источники. С тех пор вокруг Бахмутских залежей соли шли споры, происходили конфликты, проливалась кровь.

Спустя сто тридцать шесть лет, в 1707 году, за право на добычу соли схлестнулись Изюмские казаки с Донскими, но победу в этом противостоянии одержал государь. Пётр I.

Кондратий Булавин, Бахмутский атаман и главарь Донских бунтарей, в летописях остался народным героем, борцом за справедливость, но так ли проста история его короткого взлёта, полная ярких событий и предательств?

* * *

Станица Черкасская. Осень 1707 года.

– Мир дому вашему! Здоров будь, Лукьян! – пригнувшись, чтобы пройти под невысоким дверным проемом из горницы в покои, крепкий казак с кучерявой бородой, густыми бровями и крупными чертами лица снял папаху, и приветствовал хозяина. Таких здоровяков на Дону было пруд пруди, но мало кто из них мог одним взором заставить замолчать и любого строптивца в споре, и всё общество на кругу[65]. Тяжелый был взгляд у Кондратия, такой же тяжелый, как и кулак, которым он однажды в порыве гнева дверь дощатую проломил.

– И вам не хворать! – Атаман Войска Донского Максимов Лукьян ждал этого гостя уже который день.

События последних месяцев не давали ему покоя ни днем ни ночью. Старшины, посланцы, жалобщики и голытьба отнимали все время засветло, а думы тяжкие не давали заснуть до рассвета. Всякий раз, когда приходило время почивать, Лукьян долго гладил свои залысины с поседевшими остатками когда-то пышной казацкой шевелюры, словно изгоняя из головы рой тяжелых мыслей. При этом взгляд его маленьких, широко расставленных глаз, становился рассеянным и бессмысленным, как у старого пса с бельмом.

– Люди сказывают, искал ты меня, Лукьян? – Казак своими большими руками обернул тумак[66] вокруг папахи и засунул ее за ворот, ожидая продолжения разговора. Он и сам собирался ехать в Черкасскую, но когда гонец от атамана принес к нему в Трехизбенку наказ явиться в казачью столицу, пришлось поторопиться.

– Заходи, Кондратий, присядь… Искал, да… – озабоченный вид атамана только утвердил гостя в мысли о том, что дела на Дону неладны. – Что там, на Айдаре, Кондратий? Что старожилы гутарят? Про буйство князево слыхал-то?

Бахмутский сотник Кондратий Булавин не только слыхивал от ходоков и верховых казаков[67] о сыскных отрядах князя Юрия Долгорукого, но и не единожды по пути сюда, в Черкасскую, встречал караулы, сопровождавшие голытьбу десятками человек. Куда их вели, Кондратий прослышал в одном из городков: станичники сказывали, что на государевы верфи уводят новопришлых[68], в Воронеж, а каких-то после розыска – в края родные, где ждут их в приказах для возмещения убытков.

– Гутарят старожилые казаки, гутарят пришлые, беглые гутарят, все гутарят, Лукьян! – голосом своим Булавин выказал то недовольство, что слышал от донцов. Расставив ноги в стороны, Кондратий опёрся на колени руками и уставился на Максимова взглядом таким, будто перед ним не атаман Войска Донского сидел, а московский боярин. Люто ненавидели дончаки племя боярское за хитрость и изворотливость, за советы, что государю Петру Лексеичу[69] нашептывали, за притеснения вольницы своей ненавидели.

Не прерываясь Кондратий продолжил:

– Аль не знаешь ты, атаман, какие беды учиняет подполковник Долгорукий в верховьях? Для того звал, чтобы очи я тебе открыл? Иль по делу какому?

Атаман Максимов встал с места своего, прошелся по палате, поглаживая окладистую бороду. Потом резко сел на лавку напротив гостя, приняв такую же позу, и гаркнул громко, отрывисто:

– А ты не бузи, сотник! Я и спрашивать буду! Не ты!

Булавин выровнялся и сложил руки на груди, насупив взгляд, как на татарина:

– Испрашивай, коль звал, только за ответы мои серчай на себя да на старшин Черкасских!

– Кондратий, да что ж ты за человек такой… Тут дело править надо, а ты с обидами своими, – атаман смягчил тон, ему сейчас ссориться с сотником было не с руки. Положиться не на кого. Кто из гонористых да заводных – в войска Петровы откомандированы, в кампанию против шведов. Дончаки обескровлены, а приказы царские издают циркуляры один другого горше.

Атаман продолжил, растягивая фразы, будто продумывал слово каждое да боялся ошибиться:

– Знамо про жестокости, что Долгорукий учиняет. И лазутчиков не надобно. Вон, казаки десятками жалобы сказывают. Думаешь, любо мне тут очами моргать? Долгорукий с войском в Черкасскую заявился, потребовал беглых выдать, указ царский на круге зачитали. Господа казаки взбеленились, мол, издревле с Дону выдачи нет. Так он нам Горчакова припомнил. Говорит, Петр Лексеич люто осерчали на Кондрашку вашего, на Булавина. Не покрываете ли смутьяна и вора[70] Булавина?

– Ах, я уже в ворах хожу?! Здорово же дьяк сказку нашептал…

В прошлом году дьяка[71] этого, направленного Адмиралтейским приказом в Бахмут для проведения описи людей, срубов, домов, кузен, солеварен и прочих строений, казачки решением круга арестовали, не допустив к переписи. Недолго томился под караулом Алексей Горчаков, отпустил его Булавин, согласившись со старшинами, что гнев царский того дьяка не стоит, ведь дело сделано – солеварни Бахмутские, отбитые у Изюмского полка, за собой ведь оставили, пусть идет с богом. Одного не ведал тогда Кондратий – что дьяк прибыл переписывать государево имущество. Устал Петр I от склок между Изюмцами и Донскими, да повелел солеварни на себя отписать с доходом в казну.

– Так и спрашивал Долгорукий за голову твою. Видеть хотел. А люд станичный не выдал. Никто не сказал, где тебя искать, Кондратий, никто! – Атаман на последних словах нагнулся к лицу сидящего на скамье Булавина и сказал их громко, будто с укором: – Уж еле уговорили подполковника царского низовых не тревожить и Черкасск со станицами в покое оставить. Да и сам он видел, что солдат у него не хватит. У меня тут паломничество, Кондратий! Народ новопришлый буераками сюда от сыска бежит. Что прикажешь, как надобно было делать? Чтобы подполковник сразу и низовые станицы прошерстил? Куда бежали бы? В Крым?

– Что не выдали, так за это благодарствую, а приказы тебе пусть совесть твоя дает. Юрий Долгорукий и его опричники людей в кандалы запечатывают, режут, девок насилуют. Видел бы ты, как висят казачки головами вниз на дубах, а так, всё токмо по сказкам знаешь… А кто ходит с ними по станицам? Старшины твои, Черкасские, которых ты послал. – Булавин по-прежнему не понимал, к чему клонит атаман. Говорит вроде одно, а как на дело посмотреть – так другое совсем происходит.

– Тревожно мне за подполковника… – сказал атаман, понизив голос. – Станичникам я письма тайные разослал, прошу казачков поглядывать, может, в воду он упадет или на дубину пьяного вора какого нарвётся… Оно ж всяко бывает, гадюки в камышах водятся, а мостки хлипкие, да мало ли опасностей, а ежели на подпитии, так и с лестницы скатиться недолго. Раз – и калека… А станичники Черкасские, они что? Они ж и скажут: скатился Долгорукий, анисовой перебрал, да и не уберёгся, а руки подать некому было, пили-то вместе. Всяко может статься…

– Ты, Лукьян Максимович, издалека заходишь! Ежели я так бы замысловато с изюмцами изъяснялся, так не быть бы Бахмуту нашим. Коль дело хочешь, так атаманом будь. Что, ждать будешь, пока полковник с лестницы скатится? Так а сколько ждать? День, два, месяц? Он уже обошел верховья. Караулов не хватает беглецов уводить, под расписку на месте оставляют до распоряжения. Ты в надеждах пребываешь, что лихо это Черкасскую обойдет? Ты или наивен, как дитя, Лукьян, или темнишь что-то… А терпению уважаемого общества тоже конец может прийти. И вспомнят потом, кто молчал, а кто – рубил. Письма, заговоры… Грамотами Долгорукого не успокоить. Шашка тут нужна. Этого хотел?

За эту прямоту и дерзость недолюбливал атаман Максимов Кондратия Булавина, любимца верховых казаков, бывшего Бахмутского атамана, но все другие только обещали да головами покачивали, будто не понимая его намеков, а этот понял всё сразу и юлить не стал.

– На твой выбор, Кондратий… Токмо шум лишний нам тут не нужон…

* * *

Много гулящих людей, выслушав речи Булавина, разнесли по городкам вести о том, что есть теперь человек, который взялся поставить на место Долгоруковских насильников. Те же беглые, что прятались по лесам и оврагам, разыскивали своего нового атамана и примыкали к его ватаге, не столько в отсутствие выбора, сколько из-за неутолимой жажды мести и восстановления казацкой вольницы. К Шульгинскому городку Кондратий пришел уже с отрядом больше сотни человек, часть из которых тут же отправилась по его приказу вдоль Айдара и по верховым поселением с приказом созывать людей на круг.

В Ореховом Буераке собралось посланцев от городков в числе больше двухсот человек, и держали они там совет.

– Господа казаки! – Кондратий стал в центре так, чтобы его все слышали. – Есть ли среди вас хоть один, кто скажет, что Булавин когда-нибудь струсил? Здесь ли или в Бахмуте, может?

– Нет таких, Кондрат! – раздались нестройные речи из толпы.

– Есть ли среди вас такие, кто спокойно может глядеть на бесчинства, учиняемые солдатами Долгорукого в городках наших?

– Нет таких, Кондрат! – голоса стали уверенней и громче.

– Ирод ненавистный!

– Убийца! Проклят будет!

– А что ведь теперь получается, господа казаки?! – Папаху по традиции Кондратий держал в руке, в знак уважения к высокому собранию. – В столице нашей, Черкасске, старшина отдала верховые городки на откуп Долгорукому, чтобы указ царский про розыск беглых их не коснулся! По-нашему ли это, или всей рекой[72] отбиваться надобно? Аль и дальше терпеть будем розги и нагайки княжеские?

– Не будем! Мы люд свободный! – выкрикивали казаки.

– Видано ли, чтобы с Дона выдача была? Или отцы наши, деды на земли Донские не за свободой пришли? – Голос Булавина был низким, но громким, и каждое слово, сказанное им, поддерживалось одобрительным гулом круга.

– Сегодня новосельцев угонят, а завтра, может, земли наши кому из бояр приглянутся? Угодья охотничьи, реки, полные рыбы, или сразу уж табуны заберут, чтобы казаков осадить? А? Люди добрые?

– Не бывать этому вовеки! Не бывать!

– Долгорукого, ненавистника нашего, прислали за тем, чтобы приструнить казаков, на место поставить! Как на шведа идти, так полки дайте, а как добром отплатить – так кукиш? Это что ж за справедливость такая? А, станичники? Любо ль нам такое?

– Не любо! Не любо! – криками взорвалась толпа.

– Решать надобно сейчас и здесь, станичники! Не отобьёмся сегодня, завтра некому городки будет боронить да семьи кормить! Ката Долгорукого за обиды все наши, за станицы разорённые, за женщин наших обиженных, за носы и щеки порезанные, лбы клейменые приговорить прошу! Дабы следующему неповадно было! Любо?

– Любо! Любо! Казнить его! Повесить на суку! Рубить ему голову, дряни боярской! – Решительность Булавина нашла полную поддержку в круге. Наконец-то вслух было сказано то, о чем втихую шептались казаки.

– На том и порешим, господа казаки! Собирайте станичников, запрягайте коней и шашки свои наострите!

Находясь в центре круга, Кондратий видел каждого, кто готов был за ним идти. Это знакомое еще с Бахмута ощущение братства, уверенности в своей правоте зажигало глаза мужиков, делало речи их резкими и краткими.

– За тобой пойдем, Кондратий! Булавина в атаманы походные! Любо говорит! – Казаки тут же избрали его и помощников, в новое войско назначили двух полковников – Лоскутова и Банникова и двенадцать есаулов из городков разных, по представительству.

Казаку на войну собираться – дело недолгое. Конь, пика и шашка, нагайка за голенищем сапога, да краюха хлеба – вот и все сборы. К началу октября, сохраняя, насколько это было возможно, секретность, отряд был сформирован, но решили по Айдару не рысачить, а дождаться, пока Долгорукий сам подойдет поближе.

Восьмого дня лазутчики доложили, что подполковник с соратниками остановился на атаманском подворье в Шульгинском городке. Передовой разъезд привел тем же вечером прапорщика в пехотном мундире, треуголке и при нем двух солдат. При допросе, даже без пристрастия, те поведали походному атаману Булавину, что идут в Ново-Айдаровскую за семьей Гришки Банникова. Дан приказ на арест. Сам Гришка, прослышав про то, взвился в бешенстве и орал на всю избу: «Отдай их мне, Кондратий! Отдай, Христом Богом прошу!»

– Да погоди, Гришаня, погоди… Ты ж всех по одному не отловишь… Ночью выходим и гадюку в гнезде её задавим…

Мелкий осенний дождь размочил дорогу, и кони беззвучно передвигались в сторону Шульгинской, оставляя за собой только следы от подков. Шли медленно, пустив вперед передовой отряд. Станица спокойно спала, лишь два костра перед атаманским куренем обозначали присутствие караула.

– Стой, кто идет? – вскинул ружье постовой. Его сослуживцы в это время тоже потянулись к оружию.

– Та свои, хлопцы, свои… Станичники мы, за солью ходили… – После первых двух выстрелов часовые обмякли, а те, что остались целы, дали ответный залп.

Подполковник Юрий Долгорукий проснулся от того, что разбилось стекло. Надевая мундир, он выглядывал в окно, пытаясь разглядеть, что там происходит. А там уже завязались перестрелки в соседних дворах, где ночевали его офицеры. Шум, крики и брань, слышные с улицы, не позволили ему вовремя обратить внимание на то, что дверь открылась.

– Вот он, соколик! – сказал один из них и, подойдя на два шага, вонзил в живот царского офицера пристегнутый к кремниевому ружью штык. Подполковник успел только удивиться и с этим выражением лица согнулся, обхватив обеими руками ружье. Так и сполз на пол, проткнутый штыком.

– Может, пристрелим? – спросил Булавина казак, но тот отрицательно покачал головой.

– Нет… Баб наших пусть припомнит, мужиков забитых. На это времечко надобно. Пусть здесь помучается, а там, – Кондратий взглядом показал на икону, висевшую в красном углу, – ему тоже воздастся…

Той ночью семнадцать трупов скинули в волчью яму. Сыскной отряд прекратил свое существование. Кто успел сбежать оврагами, тех искать не стали, справедливо рассудив, что в первом же городке их примут как положено. Теперь станичники могли вздохнуть спокойно.

С победой шли воины Булавина в Черкасск, Донскую столицу. Уже не скрываясь. По пути в каждом городке к ним присоединялись казаки, прослышавшие о спасителях. Станицы встречали отряд хлебом, солью, медом и хмельным вином. Подробности этой баталии обрастали народной молвой и домыслами, так что в итоге тайный советник Шафиров получил в Москве донесение о тысяче бунтовщиков.

Старшины Черкасские и атаман Максимов уже не раз собирались на совет и так не смогли решить, что же им делать с этим бунтом. С одной стороны, голутва[73] ликовала, что вольница восстановлена, а с другой – старожилые опасались гнева Петра. Уж очень далеко зашел Кондрашка Булавин, уж очень велика была опасность распространения смуты на весь Дон. Все письма Булавина в казачью столицу остались без ответа – старшина не решалась возглавить восставших донцов, и тогда Кондратий решил сам явиться пред их очи, чтобы испросить: «С кем вы, уважаемые есаулы, полковники и атаманы?»

Немало разволновался Лукьян Максимов, как с верховий стали поступать донесения, что Булавинский отряд идет в Черкасск.

Навстречу отправили конницу и пеших, числом больше того, о котором доносили про войско Кондрашкино и одержали победу в бою у Закотенского городка. В Москву было немедля отписано, что воровское войско разбежалось, изловленные бунтари из числа беглых отправлены с конвоем в Московский Преображенский приказ для розыска, а кто супротив пошел, чинил отпор, так тем носы резали, в воду сажали, да розгами секли. Отдельно Лукьян Максимов уточнял о том, что розыск зачинщика бунта – Кондратия Булавина ведётся без остановок, но пока не увенчался успехом.

А Кондратий в это время, распустив остатки своих сторонников, против всякого здравого смысла отправился в Черкасск. Ходил по пристаням, базарам и возле храма бывал, благо – оделся в монашьи черные одежды и внимания к себе не привлекал. Нищий люд да голутвенное казачество только и говорили, что про судьбу бунтарей да про предательство вольницы старшинами. По всему было понятно, что ждут его, надеются и в любом случае помогут.

«Да в Крым он подался, точно говорю, на тракте его видели… Да не… Гутарят, к туркам ушел, еле ноги унес… Эх, кабы мы рядом встали, так всё иначе б сложилось…» – судачили казаки, полные сожаления о неудавшемся бунте, но никто из них не был прав. Булавин пошел на запад, в Запорожскую сечь, где осел на зиму в крепости Кодак, и зимовка эта не прошла даром.

По весне донцов всколыхнули новости о войске Булавинском, что перешло речку Кальмиус от Запорогов, и теперь на Донской стороне стоит, где-то на Хопре. Гонцы Кондратия скакали во все городки с прелестными письмами о поддержке, мобилизации казачества и отмщении старшинам Черкасским за предательство. Войско пополнялось с неимоверной быстротой – история повторялась в точности, только с большим размахом.

Уже в апреле, на подходе к Черкасску, Булавин принял ходока из нижних станиц. Пегий мужичонка, из тех, что на коня уже и не запрыгнут, лицом был решителен, без страха, и со взглядом лукавым хотел речь свою держать.

– Чьих будешь? – Таких неприметных с виду хитрецов в каждой станице или полку с десяток найдется. Немощность их, видимая на первый взгляд, с лихвой восполнялась опытом житейским, изворотливостью, умом и смекалкой. Памятуя о том, атаман спросил с любопытством.

– Иваном меня кличут. Степанов. Скородумовские мы. Ты, атаман, не серчай, выслушай до конца…

– С чего бы мне серчать на тебя, ты ж еще ничего не сказал? Говори, казак Степанов, с чем пришел и чего ко мне?

– Прослышали мы, что на Черкасск собрался идти?

– Да мало ли чего гутарят, а ты лазутчик или предложения имеешь? Не юли, казак… Со мной так не надо. Не люблю, – нахмурился Кондратий.

– Имею полномочие говорить от атаманов трех станиц – Скородумовой, Тютеревской и Рыковской. Круги собирали, толковали на майдане и порешили всем обществом к тебе с предложением выйти.

– Говори…

– Уж не знаем, мимо какой из станиц пойдешь, а может, ко всем заглянешь – честный люд судачит, что никого вниманием не обходишь, так ты мимо проходи…

– Ты, казаче, для того сюда столько шел, чтобы смерть свою найти? Чегой-то ты тут раскомандывался? – возмутился Кондратий, взявшись за рукоять шашки.

– Кондратий Афанасич, ты не пыли, попусти вожжи-то… Я пришел челом бить от общества уважаемого, дослушай, мил человек… Как будете вдоль наших редутов идти, так мы ж палить должны. Из мортир, из ружей, из всего… Как же, по смутьянам палить надобно, да…

– Тех редутов ваших мне на полдня, – усмехнулся атаман.

– Так а мы ж и не спорим, потому и послали меня… Палить по сорокам будем. А ты, Кондратий Афанасич, вели пыжами заряжать, нам лишняя кровь ни к чему. Не наше оно – по своим стрелять, и тебе убытку не будет…

– Ай, хитрецы! – восхитился Булавин. – Это ежели я битым стану, так Максимову доложите, что баталию затеяли и редуты боронили?

– И такие речи на кругу слышал, не скрою. Понимай, как хочешь. Атаманы наказали передать, что по своим не будут палить. А как остров[74] возьмешь, так и мы ворота откроем, и на круг придем, и слово за тебя скажем.

– Старшинам передай – пусть не подведут и обещание свое сдержат, а я свое тоже обещаю, – ответил Булавин и, покрутив ус, достал из кисета табаку и не спеша раскурил трубку. Казак внимательно смотрел на атамана мятежников, справедливо разумея, что разговор не окончен. – А что скажешь, Иван Степанов, черкасские за Луькяна головы сложат али нет?

– Дурное дело не хитрое… – протяжно отвечал Степанов. – Слыхивал я, что голытва дюже недовольна… Там есть с кем гутарить. Ума у людей достанет глупостей не творить. Коль повелишь, так знаю, к кому сходить…

К Черкасску войско подошло с севера, от ратного поля[75]. До столицы казачьей рукой подать – только перейти через мост, перекинутый от ворот в одной из шести башен-срубов через Танькин ерик[76]. Сами ворота и все калитки с других сторон были наглухо заперты изнутри засовами.

Приказ Кондратия был таков: стать обозом за редутами, куда ядра не достанут, а стрелкам, что на первой линии, носа не высовывать да беречься. Усердия в меткости не проявлять до команды особой, а ежели кто через протоку перебираться будет, так не бить, а к нему сразу, на испытание.

Среди ночи притащили в обоз казака. Мокрый весь, небольшого роста, без оружия, он посылал всех к чертям и, кроме Кондрата, ни с кем не хотел дела иметь.

– Степанов! – Атаман улыбнулся, когда перед ним предстал вымокший лазутчик.

– Та то я, да… – Казаку развязали руки, он первым делом снял рубаху и выкрутил ее от воды.

– С вестями?

– А как же… Чай, не за табачком вплавь собрался. – Иван подкрутил усы и, сохраняя важный вид, кивнул на своих провожатых. – А уши нам нужны?

– Свои все. Сказывай, не томи.

– Ночью завтра не спать никому, а за воротами поглядывать. Как откроются – по мосту без опаски можно идти. Люди супротив тебя не хотят, а кто о шкуре своей помышляет да с Максимовым якшается, так с теми они сами порешат.

Весь следующий день палили из крепости арматами, мортирами и ружьями. Усердно, но не точно. Потерь у булавинцев не настало: редуты выручали, да и оборонявшиеся будто первый раз ружье заряжали или фитиль пушечный видели, а с закатом ружейный треск раздавался уже внутри стен.

Как Степанов сказал, так и вышло – зашел Кондратий Булавин в крепость через открытые ворота, а Лукьян Максимов и еще пятеро старшин из тех, что с Долгоруким покойным по верховьям учиняли зверства, связанными на телеге лежали.

– Собирайся, казаки, на совет! – пошел клич по острову. – Атаман Булавин собирает люд честной!

На майдане[77] собрались, наверное, все, кто был в крепости, кроме детей, женщин и девиц, да из ближних станиц гонцы тоже прибыли. И стар, и млад пришли выслушать Кондратия. Такого совета эта площадь еще не видывала, кто подальше стоял – на бочки залазили, подводы подогнали и на них стали, пацанва на деревьях повисла, а кто запоздал, так те со стен глядели, переспрашивая у передних, чего там гутарят.

– Господа казаки, жители столицы донской, вольные люди! – начал свою речь Булавин. Стоя в окружении своих старшин, он выделялся выправкой, зычным голосом и колючим взглядом. – Знаете ли вы, уважаемое общество, кто убил подполковника Юрия Долгорукого?

– Знаем, Кондратий Афанасьич! Твоих рук дело! Кланяемся за то! – раздались возгласы из круга. Толпа бурлила, с разных сторон слышались одобрительные возгласы.

– А знает ли казачья река, по чьему приказу кара эта постигла князя?

Казаки на площади притихли – никто правды не знал, потому и выкрикивать не рисковали.

– По их указу! – Булавин нагайкой ткнул в сторону телеги с пленными старшинами. – А кто послал полк нам навстречу?

Казаки молчали, прекрасно зная ответ на этот вопрос – послали старшины и атаман Максимов.

– Перед приказами Московскими отчет держали, что разбили Булавина наголову! Знали вы за это? А, казаки?

– Ах, боярские подстилки! На кол!

– Кто они после этого? – громогласно спросил у площади Кондратий.

– Изменники! В воду их![78]

– Что, говорите казни заслуживают, подлецы?

– Любо! Любо, Кондратий Афанасьич! Казнить!

– Так и быть тому, как круг решил, так и будет! – Кондратий подошел к телеге, где рычал от злости связанный Максимов. Булавин нагайкой поднял его подбородок и негромко сказал:

– Видишь, Лукьян Максимович, до чего измена доводит, не люб ты стал казакам…

– Торопись жить, Кондратий, – сквозь окровавленные губы прошипел в ответ бывший атаман. – Кто изменщик, это еще посмотрим. Сам подохнешь от друзей своих. Вашей своре только до горла добраться…

– Ты прощай, Лукьян, не увидимся мы боле…

– Не зарекайся, на том свете повстречаемся… Не придется мне за тобой тосковать долго… Скоро свидимся… – Максимов резко дернул головой, освободившись от нагайки, и со всей ненавистью плюнул кровью под ноги Кондратию…

Вскоре под хоругвями и знаменами Войска Донского Кондратий принял булаву – символ атаманской власти. В эти же дни пятеро станичных атаманов, заручившись поддержкой полутысячи своих тайных сторонников, учинили заговор. Через два месяца Булавин был застрелен там же, в Черкасске, в своем доме.

Дело представили так, будто заговорщики напали на атаманское подворье и вор Кондратий Булавин, завидев безысходность, покончил с собой. Московский приказ остался доволен – самоубийцы в народе почета не имеют, в храме их не отпевают и на погостах с остальными не кладут. Так позабудут смутьяна…

Новым атаманом Войска Донского избрали одного из старшин – Илью Зерщикова. Человек до той поры не особо приметный и скрытный, именно он открыл Кондратию Булавину ворота в Черкасск, а через два месяца организовал его убийство.

* * *

Недолго и атаманской булавой пришлось Илье Зерщикову владеть. Царский гнев не смогли смягчить ни его с сотоварищами депеши в столицу, где они растолковывали подвиги свои против раскольника Булавина, ни попытки искать заступничества в столичных властных кругах.

По Высочайшему указу Петра I Илья Григорьевич Зерщиков был казнен через несколько месяцев после Булавина на площади перед строящимся собором в Черкасске.

Указ свой государь закончил словами: «Предавший единожды не заслуживает доверия. Он предаст и многажды».

Платов

Чудесна степь весной. Растопив толстое покрывало снега, солнце, верное ритуалу, повторявшемуся уже миллионы лет, принялось снова вдыхать жизнь в землю, покрытую прошлогодним сухостоем.

Сквозь невзрачную серую массу засохших стеблей уже пробились ярко-зеленые, жизнерадостные побеги разнотравья, среди которых выделялись ростом разной масти колючие репяхи. Тёплые лучи, проникая сквозь прошлогодний подбой, возрождали жажду к жизни мелкой живности – мураши и ящерицы суетились там в своём мире, стараясь успеть до первого большого ливня обустроить себе надёжные убежища.

Над ними, высоко в небе, высматривая свою добычу, уже висели кобчики[79], сарычи[80] и пустельги[81] – настала пора пировать после долгих перелётов и зимовок. Срываясь камнем вниз, они пикировали к земле и, казалось, вот-вот разобьются о неё, но совершенный ум летающего охотника вовремя давал команду крыльям и те в нескольких метрах над поверхностью накрывали потерявшую бдительность жертву своей тенью.

Обоз из сотен подвод в сопровождении двух полков казаков шумом колес и монотонным, низким, гулким звуком, издаваемым топотом конских копыт, спугнул степных обитателей. Хищные птицы, определив своим острым зрением необычно активное движение в траве по обе стороны от длинного каравана подвод, зависли в воздухе в ожидании добычи.

– Ишь, как атакует, чисто – молния! – восхитился падающим кобчиком пожилой казак Трофим Греков.

– Ему бы копья метать сверху на врага, с таким взором да прытью – любую рать заставил бы пригнуться, – отвечал полковник, конь которого шёл рядом.

– Эх, Матвей Иваныч, то давняя мечта наша с твоим батькой была. По земле казаки ходят, коня укрощают, по воде тоже можем – чайки наши легки и быстры, даже под водой могём. Вон, старики сказывали, как к Азову сквозь оманскую осаду надо было пробраться[82], так наш брат ружьё в кожаный куль прятал, да на спине под водой пробирались – только камышовую стеблину, через которую дышали, и было видно. А летать пока не обучены…

– Эка ты, Трофим Степаныч, завернул… Летать… Хоча, и на воду когда-то с опаской люди глядели. Человек – не рыба, а поплыл же. Може, и полетит когда, – усмехнувшись своей мысли, отвечал полковник.

– Вот тогда мы этому человеку в руки-то ружьишко и снарядим…

– А пока, Степаныч, будем с божьей помощью на коне воевать. Запевай, что ли… – подбодрил своего есаула полковник.

Седой всадник зачем-то снял папаху и, набрав полную грудь воздуха, затянул станичную песню:

Ой, да, ну, летал-то, вот бы всё летал…

Ей, да сизой-то да орёл…

Заслышав пение есаула, возницы и казаки из полка сопровождения дружно подхватили знакомые с малолетства слова и стройно затянули все вместе:

Летал по круты… летал по крутым, да горам…

Ей, да, летаючи, да орёл…

Ей, да сизой-то да орёл…

Орёл сам да сыста… да сыстарился…

Ой – да, побелела только у в орла,

Ей, да головушка…

Она, ровно бе… Она ровно белый снег…

Ей, пробивала будто у в орла,

Ёй, да сединушка…

Долгая та песня была, как обоз их, и пели они её разом, и полковник, и все казаки. С душой пели, как во станицах положено. Растянулась песня вдоль всего транспорта, по всей цепочке подвод, а птицы словно слышали, что о них поют – продолжали кружить, не отставали.

Стороннему зрителю, может, и странным показалось бы, что седой есаул – почти старик, а полковник – так и вовсе мо́лодец. Любому стороннему, но не самим станичникам.

Полковник тот казачий – известный был на Дону удалец, даже не глядя на возраст. В свои двадцать три успел и на Перекопе себя показать, и при взятии Кинбурна[83]. Матвеем Платовым его звали, сын Ивана Платова, тоже казака известного – старши́ны войскового. Уж два года, как Матвей Иваныч полком командовал. Ни в слабохарактерности, ни, упаси боже, в трусости замечен не был. Уважением пользовался и среди казаков рядовых, и среди старшин бывалых.

А есаул Греков по-свойски гутарил с полковником не только потому, что никто их разговора не слушал, но и по причине давнего их знакомства. Матвейка ещё подарки на первый зуб принимал, когда Трофим Степаныч с его батюшкой, Иваном Фёдоровичем, уже давно были односумами[84] – в походах дальних делили кров, пищу, да в бою друг за другом присматривали. Видел Трофим и первые шаги мальца Платовского, и как на коня в четыре года сорванец сел. А первая пика, которую сын Ивана получил, была от Грекова. Настоящая боевая пика, от которой немало душ ордынских вечный покой обрели…

Обоз шел из Ейского укрепления с грузом провизии и боеприпасов к частям, что стояли у Кавказской линии. Донцы теперь стали первым и на некоторое время главным фронтом противостояния с османами. Участь, может быть, и не завидная, но только не для казаков. Осадить вражину не где-нибудь в европах или на Перекопе, а у стен родного дома – дело чести и вопрос жизни.

Ошалевший от ярости крымский хан Девлет-Гирей[85] в своих тяжбах за власть в Крыму, пребывавшем под влиянием России, всеми силами старался не повторить своих прошлых промахов и угодить османскому хану. Дон и его защитники стали мишенью для отвлекающих выпадов Девлет-Гирея и его турецких союзников, пытавшихся отвлечь русские войска, стоявшие на Перекопе. Лазутчики турецкие, то тут, то там попадавшие в полон к сторожевым разъездам донцов, искали по поручению султана поддержки у кабардинцев и черкесов. Всё шло к тому, что не будет покоя ни на Дону, ни на земле кубанской, потому ожидать нападения можно было в любом месте и в любое время, а уж транспорт из сотен подвод – мишень лакомая.

Много дней шёл обоз без приключений. Дошли до вершины Калалаха[86], где решили стать на вершине полого холма. Держали совет полковники Ларионов и Платов со своими есаулами, да порешили, что место подходящее. Неприятеля издалече будет видно, но разъезды всё же надобно отправить.

Как укатилось солнце за горизонт, дали волю казаки коням да волам – травка молодая для них слаще мёда. Кострища осветили ночную степь, возницы и казаки достали из своих сум нехитрую провизию. Кто с облегчением скинул сапоги, кто раскинулся на кулях с мукой, давая отдых спине, – в лагере царил покой и умиротворение после долгого дневного перехода.

– Друг мой, Ларионов! А скажи мне, вот ты в судьбу веришь? – Матвей Платов сидел на камне, нагретом за весь день солнечными лучами, протянувши ноги к теплу, исходящему от костра.

– Нет… В Господа Бога нашего верую. Он всем заправляет, – раскуривая табачок, отвечал Ларионов.

– Я вот думаю, предначертано нам сверху, – продолжил молодой полковник казачьего войска. – Назови, как хочешь, земляк-станичник. Хоть Господь управит, хоть звёзды разложатся. Но от нас тоже зависит – пойти по пути, указанному свыше, или сдаться в его начале. Тогда получается, мы тоже судьбой своей правим? А?

– Если дорогу выбирать приходится, то что-то зависит, да. А кто выбирает? Думаешь сами?

Философскую беседу полковников прервал есаул Греков, сидевший возле этого же костра и занимавшийся своими делами: ружье почистил, подпругу в паре мест шилом проколол да подтачал, где нужно.

– Скажу вам, полковники, по праву старшего летами: судьба есть, но справиться с ней можно… Уж мне-то ведомо… Вот сидим мы здесь, звёзды считаем, а судьба – она где-то рядом. Если поторопимся, может, к утру и успеем её обмануть.

Полковники отвечать не стали – с дедом спорить бесполезно, у него на всякий случай или поговорка, или пример из жизни. Оставалось ждать, пока старый есаул раскроет свои карты.

– Пошто замолкли-то? – в сполохах пламени догорающего костра с трудом различался хитрый взгляд старика. – Вот сейчас приказывайте дров в костры не подкладывать. Чем темнее, тем лучше. И шуметь малёхо, будто младенец в курене спит.

– Трофим Степаныч, ты чего задумал? – Платов уже одевал сапоги.

– Смотри, Матвей Иваныч… Уже за полночь. Мы целый день шли, и глаза уже закрываются. Так нас кони и волы везли. А птицы сами летают, у них коней нет. Чего ж они не спят? Глянь на луну, увидишь – летают. Не одна и не две. И слышно их, они в тревоге. Это ж кто их всех спугнул? Мы уже почти три часа как стоим…

– Думаешь, у нас гости непрошенные? – Платов знал, что есаул Греков ещё никогда не ошибался.

– Где-то недалече стали. С рассветом двинут.

– Эх, Степаныч, ты ж смотри… Подождали, пока мы от крепости отошли, да на полпути встретить решили… И назад уже не повернуть, и линия укрепления наша далече… Ладно, посмотрим, чья возьмёт. Давай, друг Ларионов, время есть. Окопаться надобно да вагенбург[87] ставить.

– На верху самом окапываемся, – кивнул в сторону вершины холма полковник Ларионов. – Вот и посмотрим, есть судьба или в наших силах всё!

По сотням пошли вестовые с приказом и через час обозные подводы были выстроены в кольцо, завалены на бок, изнутри обложены мешками с мукой и другой провизией. Коней и волов завели внутрь и принялись копать окопы, укрепляя отвалом линию укрепления. Что успели до рассвета, то сделали.

– Матвей Иваныч, татарва идёт! Числом немерянным! – докладывали разъезды, экстренно возвращаясь к выросшему за ночь укреплению.

Дозоры несли одну и ту же весть с разных направлений, а это значило, что обоз окружают. Общим числом выходило, что к вершине холма, где Платов и Ларионов решили держать оборону, шли не менее двадцати тысяч татар Девлет-Гирея с разным вооружением. Единственная радостная весть – что дозоры пушек при них не приметили, да и ружей видали не густо – всё больше луки да алебарды с копьями и саблями.

– Матвей, с ними арабы… там и конница, и пешие. Многим больше нас. – Последним из дозора вернулся хорунжий Павел Кирсанов – Платовский закадычный друг с детских годов.

– Как думаешь, на коне успеешь проскочить? – спросил полковник.

– Ежели буераками да овражками, то можно… Чего не испробовать? Куда скакать-то?

– Вот и дивно, вот и чудно… Багаев! Алексей! – Платов окликнул юного казака из Багаевской, и тот, бросив на место мешок с мукой, довольный возведенным своим редутом, в несколько шагов был уже возле своего полковника.

– Смотрите, казаки, – продолжил Платов. – На вас полагаюсь, на прыть коней ваших да отвагу казацкую. Похоже, обложили нас татары со всех сторон. Как сеча начнётся – так поздно будет. Сейчас нужно с докладом к Бухвостову скакать. Он верстах в тридцати от нас должен идти, при нём кавалерия. – Платов указал рукой направление, которого следовало придерживаться, чтобы найти своих. Подполковник Бухвостов со своим полком ушел из Ейска раньше, знатных ногайцев с их семьями сопровождал. Не по душе ему была эта миссия – ногайцы хоть и союзники, но никогда не брезговали под общий шум примкнуть к татарам и разжиться казацким добром, если удавалось. Не верил Бухвостов ногайцам никогда, и теперь даже завидовал Платову и Ларионову – их миссия полезна и видима, а он что? Но приказ есть приказ…

– Доло́жите, как видели. Противника обозначите числом двадцать тысяч. Ежели подполковник Бухвостов решится, то должен знать, что в лоб не взять, пусть хитрит, или высматривает у них слабину какую. Просите идти на выручку, а мы тут постреляем пока… Идти по отдельности, разными дорогами. Лисой прикидывайтесь, змеёй ползите, а до Бухвостова добраться надобно. – Полковник вид имел озабоченный и сосредоточенный. Речь его звучала кратко, отрывисто, с паузами между фразами, будто он отсеивал те слова, что хотел сказать землякам, но которые к сути поручения отношения не имели.

Поднялось солнце повыше, утренний туман над ложбиной, где Калалах берёт своё начало, стал рассеиваться. Оба всадника, разыскав в табуне, стоявшем в центральной части укрепления, своих коней, с разгона перемахнули через укрепление и, не оглядываясь, прижавшись к шее своих скакунов, исчезли в ближайшем овраге.

«Помоги Господь…» – Трофим Греков прошептал вслед станичникам своё напутствие и осенил крестным знамением сначала себя, а потом след гонцов.

Больше часа казаки всматривались в горизонт, пытаясь различить признаки приближения неприятеля, и Платов уж было подумал, что тревога ложная и не они цель вражеских полков, как тут самый зоркий из станичников воскликнул:

– Вижу неприятеля! Разворачиваются в боевые порядки!

Среди неровностей местности в разных местах и с разных направлений появились облака пыли, вздымаемые татарской конницей. Спустя некоторое время ряды неприятеля, окружавшего укрепленный за ночь холм, уже отчётливо виднелись из вагенбурга. Над одним из вражеских отрядов взметнулся ханский стяг.

– Братья казаки! Суждено нам бой принять! Мы русские люди, мы на своей земле! Сделаем это с честью! Сделаем это так, чтобы деды наши могли нами гордиться! За Отечество! За Царицу-матушку! – прокричал Платов, оглядывая окопы и приготовившихся к бою казаков.

– Пики к бою, ружья – товсь! – скомандовал Ларионов, и приказ пошёл устами сотников по цепи обороняющихся.

Трофим Греков, напевая себе под нос какую-то песню, расположился на мешках так, чтобы ствол его ружья поместился в щель между заваленными на бок телегами. В эту щель он отлично видел авангард наступавших татар – те шли поначалу медленно, а потом, словно повинуясь неведомой силе или неслышной в укреплении команде, ускорили шаг и тут же перешли на бег. Их гортанные крики и гикание слились в единый гул, такой знакомый старикам – рассказывали, что под стенами Азова слышали такое же.

Передовая волна атакующих поредела с первым же залпом донцов – турки падали замертво, кто-то корчился от боли, изрыгая проклятия, но их тела тут же переступили идущие следом, и казалось, что никакого ущерба ханские отряды не претерпели. Пока расстояние между вагенбургом и турками сокращалось, стрелки быстро перезаряжали ружья, а укрепление ощетинилось пиками. Второй залп нанёс атакующим урон больший – дистанция выстрела сократилась, и через тела погибших переступить было уже не просто – пала почти вся первая шеренга.

Позади Трофима Степановича грохнул сильный хлопок – казаки, прикрытые телегами и мешками от вражеского огня, одобрительно загомонели:

– Давай, наваливай бусурманам. – Небольшая полевая мортира положила свой заряд посреди толпы нападавших – в их рядах образовалась прореха.

Греков поймал на мушку расшитый кафтан и выстрелил. Татарин, отдававший приказания пятившимся своим воинам, рухнул как подкошенный, что усилило сумятицу в их рядах – те двинули вспять.

– Станичники! Пали́́́ по кафтанам! Они на конях, это атаманы ихние! – изо всех сил крикнул Греков, а в ответ с обеих сторон услышал:

– Любо! Дело гутаришь, есаул! – Ружейные хлопки, выбивающиеся из общего залпа, всё чаще сражали татарских командиров.

С остальных трёх сторон дело обстояло значительно тяжелее – походная пушка в обозе имелась только одна. Такого организованного штурма войсковое начальство предвидеть не могло – мортиру придали для отпугивания шальных налетчиков, но уж никак не для боя с хорошо организованной ордой.

То там, то здесь падали за своим хлипким укреплением казаки, не успев уклониться от татарских стрел. Кто ранены были – те всё же старались управиться с ружьём или брали оружие павших своих товарищей, да заряжали, пока другой дончак палил по всё ближе подходящему врагу. Ни один ствол не остывал, а когда между выстрелами вплотную подходили инородцы, в ход шли дротики, шашки и пики.

Не раз приходилось рубиться казакам, встав сапогом на бруствер. Не раз казалось, что вот-вот ханские пехотинцы спустятся внутрь укрепленного кольца из телег, но всякий раз самого рьяного татарина скидывали на ту сторону, удерживая оборону. Стоило только в одном месте дать казакам слабину, как сразу рухнет всё кольцо обороны, получив удар в спину.

Склоны холма покрывались телами штурмующих татар, темнокожих арабов и прочих временных союзников Девлет-Гирея, возжелавшего ратной победы над русским войском. С каждым приступом, словно с приливом, выносящим на берег всё, что непотребно морю, количество трупов бусурманских увеличивалось. Уже и пробраться между ними не представлялось возможным – лезли турки на вершину укрепленного холма по телам своих убитых в схватке соплеменников и союзников, нарываясь на выстрелы, звучавшие уже не так стройно – за укреплением тоже несли потери…

– Гонец! Гонец от Платова!

Алёшка Багаев ворвался на своём коне в лагерь подполковника Бухвостова. Судя по удивлению ногайцев, спокойно восседавших в тени своих повозок с пиалами чая, и реакции самого Бухвостова, юнец прискакал сюда первым.

– Ваше Высокоблагородие! Нападение на обоз! – Алёшка гарцевал на взмыленном своём коне перед старшим по званию и быстро докладывал ситуацию. – Татар тьма-тьмущая! Платов велел передать, что тыщ двадцать. Наши укрепились, но Матвей Иваныч послал меня за подмогой! Говорит, до вашего подхода будут биться!

– Матвей лихой, как батька его… Сколько, говоришь, ханских войск? Двадцать? А наших в том обозе два полка по пятьсот сабель… Укрепились толково? Ты, Багаев, сколько сюда скакал?

– Два часа с малым! Укрепились, как учили! За ночь окопались, да телегами обложились. Бруствер поставили. Холм с фронта пологий, на флангах – крутой. У ханских полков всё больше лучники, но и стрелки имеются. Пеших примерно две трети, остальные верхом.

– Нас тоже не густо… Сотен шесть наберется, – задумчиво проговорил Бухвостов, рисуя веткой в пыли примерный план вагенбурга Платовского. – Фланги где? Где склон крутой?

– Тута… – Алёшка присел на корточки и пальцем обозначил нужное место.

– А ты, казачок, как ушел от татарвы?

– Оврагом. Вот здесь. Там камыш в низовьях, да и обрыв крутой. За ним не видать. Оттуда обоз как на ладони, если сверху глядеть, а как спустишься, там ерик – так в тыл к татарам и попадём. Платов сказал, думать. В лоб не свалим такую толпу.

– Так чего тут думать… Оврагом и пойдём. Единственный способ вижу донцам нашим подсобить. С любой другой стороны – расстреляют нас ещё в степи.

Бухвостов распорядился оставить с высокопоставленными ногайцами сотню под командованием Евстратова, а остальные сорвались с места. Единственное, о чём попросил Алёшка, – это дать ему нового коня, ибо своего почти загнал.

В это время на холме возле истоков Калалаха разворачивалась настоящая битва. Кровь пропитывала и землю вокруг ставшего на свою защиту обоза, и муку в мешках, порванных уже от пуль и стрел.

– Эх, бесово отродье! – Есаул Греков, не успев перезарядить ружьё, выкинул вперёд пику, и та, проткнув татарские кожаные доспехи, выскользнула из его рук, укатившись вместе с телом врага на склон.

– Эх ма! – Дед достал шашку и, поставив одно колено на угол телеги, уже рубил тех, что посчитали себя победителями – победный крик татарина прервался хлёстким ударом сабли по его шее.

Седьмая волна откатилась, оставив на непреступной крепости из телег сотни новых трупов и раненых тел – в этом месиве никто уже не разбирался и раненых не спасали. Ошалевшие от запаха крови и близости победы турки лишь на время отошли назад, чтобы как раньше, после команды своего хана навалиться на импровизированные казацкие редуты с силой еще большей, со злобой лютой.

– Матвей Иваныч, не сдюжим! – прокричал Ларионов, пробравшись к Платову через хаос оборонявшихся войск, – в окопах, воспользовавшись паузой, оказывали помощь раненым и убирали тела погибших. – Дошли ли гонцы наши к Бухвостову? Предлагаю вступить в переговоры, пока не поздно. Может, время протянем. Дорого оно нам сейчас, аки злато.

– Как? Это от тебя я слышу, Ларионов? – Молодой полковник сделал два шага навстречу своему другу и двумя пальцами схватил его за пуговицу на мундире. – Положить столько голов и сдаться? Не бывать этому! До последнего стоять буду! Сдохну тут вместе со своими, а не сдамся! Иди, друг мой, Ларионов, и считай, что я этого не слышал! Решение за тобой! Мы же сами свою судьбу строим, да? Помнишь? – Восьмая волна турок шла в атаку, и Платов пальнул в её сторону.

– Лады… Може, Господь поможет… – Ларионов, пригибаясь от пуль, пошёл окопом к своим сотням.

И Господь помог.

– Глянь! Глянь, Матвей Иваныч! – Греков немного привстав, вглядывался в правый фланг – туда, где поутру исчезли двое гонцов, которых он осенил крестным знамением.

Из-за пологого бугра, разрезанного почти по центру старым, с обсыпавшимися глиняными стенами оврагом, у подножия которого пробивался в болотистой жиже молодой камыш, в клубах пыли с пиками наперевес появились конные казаки полка Бухвостова. Явление их для турок случилось нежданным и разрушительным – те даже не смогли оценить расстановку сил и своё численное преимущество.

Всадники в казацкой форме неслись по тылам турок, размахивая шашками, оставляя позади себя просеку в их рядах. Казаки делали это так, как их учили сызмальства – не считаясь с числом вражеским, напирая не количеством, но отчаянной храбростью и бесстрашием. От того, что за каждой шашкой оставался след из трупов и крови, за каждой пикой падал лучник, а то и два, в панику пришли татарские ряды, и уже никто из бусурман не слушал приказов – бежали в сторону, обратную кавалерии Бухвостова.

– Огонь! – скомандовал Платов, сопроводив свой порыв движением руки, направленной в сторону неприятеля. – Да смотрите, своих не задеть!

– А как же… Не заденем… – Есаул Греков приложил щеку к прикладу и навёл мушку.

– Давай, братки! Давим бусурман! – кричал Платов, быстро перемещаясь по окопам. Ряды турок уже значительно поредели, и остатки их бросились прочь к ложбине между ближними холмами.

– Матвей Иваныч! Бегут! Бегут окаянные! – Греков привстал над своей бойницей, но договорить фразу не успел – пуля вонзилась в его мундир сбоку, с левой стороны, там, где билось сердце донского казака. Там и упал Трофим Греков.

Платов, оглянувшись на возглас отцового односума, видел всё это своими глазами. В несколько прыжков молодой полковник оказался возле старого есаула.

– Степаныч… Трофим Степаныч… ты же обещал, что не бросишь… – Матвей Платов держал старика рукой под голову, пытаясь сквозь хрип расслышать, что он отвечает.

– Любо жить… Любо, братцы… – Трофим протянул руку к полковнику, которого он в малолетстве сажал на коня. – На песню похоже…

Платов склонился над дедом-станичником, закрыл ему глаза и, сняв папаху, сквозь слёзы произнёс:

– Споём мы эту песню, Трофим Степанович… Всем Доном споём… Жаль, без тебя…

* * *

С тех пор и по сей день поют казаки своим донским многоголосием песню, родившуюся в честь подвига казацкого в верховьях реки Калалах, в честь бравого полковника Платова, победами своими во многих баталиях прославившего Войско Донское, дослужившегося до чина генерала от кавалерии и основавшего новую столицу Донского казачества – город Новочеркасск…

На Великой Грязи[88], там, где Чёрный Ерик,

Татарва нагнала сорок тысяч лошадей…

И возмутился Ерик, и покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных людей…

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Славяносербия

Соседство с кочевыми племенами издревле приносило славянам множество бед. Татаро-монголы, крымские татары, ногайцы на протяжении нескольких столетий совершали опустошительные набеги, разрушая всё на своём пути ради добычи и пленников.

Государи российские, начиная с Ивана Грозного, всегда были озабочены заселением южных окраин и созданием укрепленных рубежей. Пётр Первый в 1723 году жаловал первым сербским гусарам грамоту, разрешавшую поселение возле реки Бахмут.

Политику отца в этом вопросе продолжила императрица Елизавета Петровна. Офицеры Австро-венгерской армии сербского происхождения получили право обосноваться на территории современной Кировоградской области, и в 1751 году зародилась их первая автономия, называемая Новой Сербией. Главным критерием для переселенцев являлась христианская вера. Главной задачей – охрана южных рубежей патрулированием и в шанцах – укрепленных поселениях.

Опыт оказался полезным и для самих сербов, избежавших притеснений на родине, и для становления обороноспособности границ Российской империи. Елизавета Петровна в 1753 году благосклонно одобрила прошение сербских офицеров – полковника Ивана Шевича и подполковника Райко Прерадовича, а также их подчиненных с семьями о принятии Российского подданства. Для переселения определялись земли, расположенные между реками Лугань и Бахмут. Так образовалась Славяносербия.

* * *

Генерал-майор Райко Прерадович очень не любил, когда тихо разговаривали. Вся его жизнь прошла в битвах и боях, а на поле боя он всегда был командиром. Он привык, чтобы его команды исполнялись быстро и четко, для этого и отдавать их следовало громко, отрывистым слогом.

Крупный, добродушного вида седовласый усач, он вполне мог сойти за мельника или купца, если бы не военная форма. Мундир граничара[89] и висящая сбоку шашка преображали его полностью. Военная выправка и многие годы службы во славу Австрийской императрицы эрцгерцогини Марии-Терезии превратили его из наивного юнца в матёрого вояку. Уже состоявшимся полковником он сменил австрийские погоны на генеральский мундир российской армии.

Высокое звание ему и его земляку Йовану Шевичу жаловала своим Указом императрица Елизавета Петровна. Вместе со своими командирами приняли присягу на верность все солдаты и офицеры, прибывшие в Россию из Сербии. Они оставили Родину в поисках лучшей доли, забрали свой скарб, семьи, и с согласия Марии-Терезии перебрались на берега Северского Донца.

От Бахмута до Лугани сербские граничары стали обживаться на расстоянии нескольких верст друг от друга, несли сторожевую службу и строили поселения. Места эти были неприветливы. От летнего зноя можно было укрыться только в тени деревьев, растущих в поймах и вдоль берегов немногочисленных рек. Солнце в считанные недели выжигало степь и превращало весеннюю зелень в серое поле, колыхающееся на ветру колосками ковыля и колючими соцветиями сорняков.

Именно оттуда, со стороны дикого поля, на протяжении уже трехсот лет приходила беда и разруха для славян. Орды ногайцев и крымских татар искали здесь добычу и пленников. Ведомые ханами рода Гиреев, порой они доходили до Москвы, разоряя по пути курские и рязанские земли, сжигая на своем пути деревушки и города, но с каждым веком это становилось делать все труднее: пограничные земли обживались, ставились сторожи и шанцы[90]. Россия на юге ощетинилась стенами редутов, стволами пушек, и доблестные граничары с их навыками жизни на военных окраинах должны были взять под охрану зе́́́мли вдоль Донца и Лугани, именуемые теперь Славяносербией.

– Генерал! Генерал! – В дверь ворвался без стука секунд-майор Филипович. Нарушение правил воинского этикета можно было списать на его встревоженный вид: выражение лица, запыленные сапоги, форма и взмыленный конь за окном – все говорило о том, что произошло нечто, из ряда вон выходящее.

– Ваше превосходительство! Разъезд докладывает о пожарах на третьем шанце!

– Обоз пришел? – Генерал был не подвержен панике, тона своего не изменил, но вместе с тем одарил подчиненного суровым взглядом.

– Никак нет, Ваше превосходительство! Не пришел.

Третий шанец пылал. Это было видно издалека. Гонцы из первой роты, расположенной в шести верстах от того места, доложили о черном дыме столбом.

– Какие были ваши действия? – Генерал-майор разложил карту на столе, оценивая, насколько быстро можно оказать помощь третьей роте.

– Послали разъезд, потому как дым черный, не белый. А это значит, что пожар не тушат, хотя людей там достаточно и вода рядом! – доложил секунд-майор.

– Значит, не до этого им… Тогда поднимай эскадрон, по коням, майор!

– Есть, мой генерал! – у сербов обращение на французский манер нарушением Устава не считалось.

Майор отбил каблуками удар по полу и, развернувшись, ринулся выполнять приказ. Прерадович чертыхнулся, надел головной убор и вышел во двор штаба. От Бахмута, где он располагался, до места событий в поселении Верхнее больше сорока верст и проделать их нужно было как можно быстрее.

– Гарнизон, к бою до моего распоряжения! Всех на редуты, пока не вернусь! – скомандовал генерал адъютанту Семёнову, вставляя ногу в стремя.

Через минуту ведомый лично генералом Прерадовичем эскадрон сербского гусарского полка галопом пошел на восток.

В это время немногочисленные женщины селения Верхнее прятались с детьми в камышах вдоль реки, стараясь подавить в себе плач и закрывая малышам руками рты. По колено в воде, задыхаясь от дыма, который ветер гнал в их сторону, они молили Бога только об одном – чтобы пожар не перекинулся на камыш, иначе им пришлось бы выйти на холм и стать легкой мишенью.

Третий год они жили в этих краях. Мужчины построили дома, возвели земляные валы, сторожевые вышки поставили. Некоторые крестьяне, проживавшие неподалеку, присоединились к сербам, справедливо рассчитывая на защиту, хотя поначалу иноземцев с оружием на породистых конях и с телегами, полными скарба, встретили с опаской.

Войсковое начальство огласило письменный Указ императрицы Елизаветы Петровны – селить сербов, валахов, болгар и всех православных, что с ними придут, от реки Бахмут до реки Лугани по редутам в обозначенных местах. Новым поселенцам следовало и границу держать, и хозяйство вести, хутора строить, детей рожать.

О татарских набегах крестьяне рассказывали неохотно. У каждого с этой ордой были связаны тяжелые воспоминания, каждая семья пострадала – гибли кормильцы, крымчаки угоняли женщин и детей, хутора вымирали после их налетов, оставались только лишь пепелища. В этот раз татары не изменили своей тактике: не поднимая пыли, они появились неожиданно, издавая дикие гортанные звуки, зашли с двух сторон на обоз, который шел из Лугани в Бахмут. Охранение было сразу же сражено стрелами. Несколько выстрелов, которые граничары полка Шевича успели сделать по нападавшим, существенного урона не нанесли. Пали только единицы татарских всадников, но остальные своими стрелами успели сбить возниц, и спустя несколько минут обоз стоял, окруженный лучниками.

Заслышав звуки выстрелов, сербы из Верхнего шанца выдвинулись навстречу землякам, но тут же основные силы татарской конницы ворвались в поселение с другой стороны. Граничары оказались отрезанными друг от друга. Всё, что они слышали – это свист стрел и вскрики падающих своих друзей.

На южных рубежах Австрийской империи сербы держали границу против Османской империи, воины которой владели ружьями, имели пушки и давно пользовались убийственной силой пороха. Турецкие части невозможно было не заметить – они всегда брали количеством, новый же враг граничар, поселившихся на Донце, был бесшумным и быстрым, как тень совы в лунную ночь. Классические правила ведения боя против них не действовали – крымские татары никогда не шли в лобовую атаку, они перемещались, выманивая врага на себя, под основные силы. Маневрировали, на расстояние выстрела не приближались.

Так было и в этот раз. Завидев по пути укрепления, которых здесь раньше не было, татары пошли в обход и встретили сербский обоз. Участь его была предрешена. Добыча была не богата – пять телег пшеницы под посев, несколько рулонов полотна, да скот, который гнали следом. Основной целью стал хутор за укрепленными валами – шанец.

Выжившие после первой волны сербы укрылись в центре поселения – за бревенчатыми стенами храма, который возвели уже выше окон первого этажа. Первые же грабители, потащившие со скотного двора баранов, были сражены меткими выстрелами. Татары отступили за насыпь, и казалось, ушли, но через некоторое время оттуда полетели горящие стрелы. Перелетая через холм, они встревали в круглые бока высушенных бревен, а ветер погнал огонь по смоленой пакле. Черный дым горящей недостроенной церкви и стал сигналом бедствия для соседнего шанца, откуда выдвинулись всадники на помощь.

Назвать настоящим боем то, что происходило дальше, было нельзя. Стрелы против ружей. Причем ружья явно проигрывали – стрелы из колчана ложились на тетиву гораздо чаще, чем пули в ствол. Граничары падали один за одним, не успевая приблизиться на расстояние сабельного удара. Татары то появлялись, то исчезали из-за холмов и оврагов, разя защитников редута поодиночке.

Капитан Вучетич приказал отступить и двигаться вдоль русла реки в сторону своего шанца в поисках подкрепления.

И подкрепление прибыло. На горизонте показалось облако пыли, а затем и пики с флажками сербского эскадрона.

– Не приближаться! Не приближаться, ваше превосходительство! – Капитан скакал навстречу своим и пытался обратить на себя внимание, размахивая руками.

– Да вы трус, капитан, сами ретировались и команды трусливые подаете! По какому праву? – Прерадович был в гневе, раздосадованный таким позорным бегством своего воина.

– Я не трус, мой генерал, клянусь! Мы бились, но против стрел мы были бессильны, слишком мало ружей!

– Где обоз? Они к вечеру должны были прийти в Бахмут! – взревел генерал Прерадович.

– Обоз захвачен, судьба их неизвестна…

– Филипович! Разделяемся! – крикнул генерал секунд-майору. – Вы вдоль русла, я со своим эскадроном зайду справа. Ориентир – дым. Ближе, чем на расстояние ружейного выстрела – не подходить! Сейчас же вышлите разведку!

Оставшиеся в живых сербы из обоза лежали связанными на телегах. Трое конников из числа татар остались их охранять, остальные же, ведомые жаждой наживы, ускакали в сторону пожарища.

Возница, знавший, что под мешками с зерном лежат ружья с примкнутыми штыками, старался двигаться незаметно, чтобы не привлечь к себе внимания. Толстая веревка была затянута за его спиной в большой узел, так что, когда он нащупал штык, пришлось резать ее в том месте, где она впивалась в запястье. Кровь густыми каплями стекала на мешки с пшеницей, но веревка становилась все тоньше. Наконец-то она лопнула, освободив руки связанного гусара.

Татары на непонятном языке разговаривали между собой, показывая пальцем в сторону пожара, а в это время серб уже вытаскивал ружье из-под мешка. Оно было заряжено, так что на решительные действия оставалось несколько секунд. Рванув ружье на себя, гусар выстрелил из положения лежа в того лучника, что был дальше всех – он представлял наибольшую опасность. Второй татарин пал под ударом штыка, а вот третьего достать не удалось. Испугавшийся звука выстрела, конь рванул назад, спасая своего наездника.

Раскосые глаза в ненавистном взгляде превратились в узкие щели – казалось, под его косматыми бровями зрачков не существует. Рука его резким движением вытащила за оперение стрелу из колчана, и тетива натянулась, но татарин выстрелил в землю, покачнувшись на коне. Он не попал с нескольких метров потому, что между его лопаток вошла пуля.

– Ребенок! Где ребенок?! – Командный голос генерал-майора Прерадовича перебивал звуки боя, шедшего поблизости за укреплениями шанца.

– Ваше превосходительство! Он жив, ваше превосходительство! Кормилицу убило, а он жив, спрятали! – Возница откинул в сторону пару мешков, под которыми лежал заплаканный трехлетний малыш.

– С боевым крещением, Иван Егорович… – Генерал, спустившись с коня, взял его на руки и прижал к себе. – Будешь воином. Великим сербским воином… Теперь тебе ни сабля, ни пуля не страшны. Под Богом ходишь, Иван…

Через много лет Иван Егорович Шевич, внук генерала Йована Шевича, начальника Славяносербии, будет громить французов в баталиях, отличится в кампании 1812 года, прославит русское оружие в Бородинской битве и закончит свой жизненный путь, как подобает настоящему воину – в чине генерал-лейтенанта и на поле брани…

* * *

…Сербские офицеры преданно и славно несли ратную службу на благо Российской империи. Гусарские полки принимали участие в Семилетней войне с Пруссией (1756–1762), в том числе и в Отечественной войне 1812 года под командованием графа Суворова.

Существование Славяносербии, как автономии, было не долгим. В 1763 году вследствие административной реформы она была переведена в подчинение вновь созданной Новороссийской губернии.

Греки Приазовья

Не многие знают, что почти треть территории Донецкой области в южной её части населена потомками древнейшей греческой цивилизации. Эллины – румеи, принесли в наши пустынные степи свою культуру, язык, обычаи и традиции.

Ценители Крымских красот давно приметили, что названия многих населенных пунктов Донбасского Приазовья созвучны, а иногда полностью повторяют наименования городов и поселков полуострова: Ялта, Улаклы, Мангуш, Стыла, Урзуф…

Путь греков из Крыма в Приазовье был долгим и полным испытаний. В 1779 году, ведомые своим духовным наставником митрополитом Готфским и Кефайским Игнатием (Иаков Гозадино) под охраной войск графа Александра Васильевича Суворова, тридцать тысяч людей покинули обжитые места. Они спасались от притеснений, которые терпели в Крымском ханстве. Пристанище искали вдоль Днепра и Самары.

Оставив по пути своего следования, тысячи могил земляков, погибших от холода и болезней, греки, наконец, оказались в устье Кальмиуса, где в 1780 году Екатерина II своей грамотой жаловала им земли и привилегии – эти края давно нуждались в заселении и освоении.

Так уездный город Павловск, состоящий из пятидесяти дворов, стал новым домом для Крымских греков, давших ему с Высочайшего согласия императрицы имя – Мариуполь. Вместе с ним в Приазовье появилось более двадцати деревень с привычными для греков названиями.

На всем протяжении странствия переселенцев их оберегала чудотворная икона Одигитрии[91] Божьей Матери – святыня из Успенского скита, что располагался в Крыму, возле греческой деревни Мариамполь.

* * *

Седовласый старец в одеждах митрополита читал молитву, обратив свой взор к иконе Святой Богородцы – Девы Марии. Паства его, расположившаяся здесь повсюду – в храме, на ступенях, вдоль дорожек, уходящих в Салачыкский овраг, в роще, воздавала небесам молитву, осеняя себя крестным знамением. Множество людей прибыло ночью в это место, чтобы просить Господа и Деву Марию о милости и спасении перед дальней дорогой: мужчины, женщины, старики и дети, юноши и молодые девушки искали утешения и Божьей помощи перед тем, как навечно покинуть свою благословенную землю и податься в чужие для них края. Выбор был сделан, и даже те, кто испытывали сомнения и тревоги, обрели уверенность, что путь этот им указан свыше, что митрополит Игнатий ведёт христиан верной дорогой – во имя спасения веры, традиций и следующих поколений.

Скалы ущелья с лучами восходящего солнца окрашивались сначала в розовый, затем в белый цвет, освещая ущелье отраженным от белого камня солнечным светом. Ночная сентябрьская прохлада осела росой на листве густой растительности, и трудолюбивые пчелы, прежде чем отправиться на поиски цветочного нектара, устремились к ним, чтобы утолить жажду в блестящих каплях. Чем выше поднималось солнце, тем больше невидимых цикад треском своим оглашали окрестности. Природе были не ведомы людские страсти, она жила по своему распорядку, чтобы отдать трудолюбивому человеку свои дары, но хлебопашцам, чабанам, пасечникам, ремесленникам и торговцам христианской крови воспользоваться здесь ими уже не будет суждено.

С последними словами молитвы митрополит Игнатий – духовный отец и наставник всех христиан Крыма, трижды перекрестил верян и отступил в сторону, уступая дорогу к иконе двум молодым людям, одетым в греческие одежды. Те, перекрестившись, поклонились лику Пресвятой Девы Марии и подняли ее с того места, где она была установлена для последнего молебна в Успенском скиту. Святыня начинала свой дальний путь в неизвестность в сопровождении последних греков, армян и валахов, покидающих Крым навсегда.

Плодородная земля, столетиями дававшая потомкам великих эллинов веру, кров и пищу, больше не была для них домом. Земляки их в несметном количестве уже отправились в путь на север, к Днепру, в Александровскую крепость на подводах, пригнанных из Азовской губернии по распоряжению генерал-поручика Александра Васильевича Суворова. Несколько тысяч волов и погонщиков с подводами прибыли для того, чтобы помочь перевезти нехитрый скарб греков и их церковные святыни. Христиане уходили из ханского Крыма по зову своего митрополита и с Высочайшего разрешения Всероссийской самодержицы Екатерины Второй.

– Аккуратней, Макарий, сын мой. – Помощник митрополита Игнатия, Трифиллий, не мог доверить икону посторонним, потому призвал на помощь сына и друзей его.

– Конечно, отец, – тихо ответил Макарий, ощущая на себе взгляды сотен пар глаз своих земляков.

Юноши бережно водрузили святыню на специально для этого сбитые плотником носилки и вчетвером, под пение священников, аккуратно ступили на лестницу, ведущую вниз, на дно ущелья. Толпа верующих расступилась, пропуская носильщиков и всю торжественную процессию, следовавшую за ними. С торжественными песнопениями, со слезами женщин и молитвами старцев, греки двинулись в путь, в новую, полную испытаний и неожиданностей жизнь.

* * *

– Ты чьих будешь? – Писарь в солдатской форме расстегнул верхнюю пуговицу мундира, изнывая от жары. Он и ещё несколько откомандированных для этого штабных уже который день переписывали всех выходящих с обозами греков. Генерал Суворов приказал в точности фиксировать и фамилии, и количество, и выводимые подводы. Чернила расходовались банками, а бумагу подвозили каждое утро.

Макарий недоуменно пожал плечами, он с большим трудом понимал язык этих русских. Мог изъясняться и с турками, и с татарами, и с греками – урумами[92], а вот с русскими ему было тяжело – в смысл длинных предложений он даже не пытался вникнуть.

– Батька твой какой фамилии? – допытывал писарь почти каждого, кто подходил к столу.

В ответ было молчание, будто писарь разговаривал с немым. Макарий всеми доступными способами, обрывками знакомых слов, похожими на мычание, пытался сказать солдату, что не понимает.

– Ну, отец, отец, понимаешь? Кто твой отец? Фамилия как его? – не унимался писарь. Генерал Суворов требовал прилежности при сведении ведомости и строго указывал, что подсчеты эти лягут государыне на стол, потому каждого расспрашивали досконально.

Слово «отец» заставило Макария улыбнуться – оно было ему знакомо. Диалог стал налаживаться. Юноша со свойственной ему экспрессией ответил:

– Отец! – далее жестами он показал священника.

– Поп, что ли? – Писарь с облегчением вздохнул. – Слава тебе, Господи! Договорились-таки. Я – Василий. А ты?

– Макарий, – ответил молодой человек.

– Василий Иваныч, уймись уже, ты так кричишь, что я ничего не слышу. – Писарь за соседним столом краем уха слышал все происходящее. – На Руси им жить, кто ж их фамилии разберет-то? Священника сын – так и пиши: Попов.

– Ты понял, Макар Попов? – Писарь удовлетворенно сделал отметку в ведомости и еще раз повторил: – Запомни, Макар, ты – Попов! Так жить тебе проще будет.

– Попов, – повторил Макарий.

– Вот, молодца, Макарка, наш человек. Храни тебя Господь, Попов! Следующий!

Макар, прогнав волов дальше, где скапливались в обоз прошедшие писаря его земляки, попросил друзей не отлучаться от повозки, а сам, набрав из мешка сушеных фруктов и прихватив кувшин с водой, побежал вперед. Среди множества подвод ему нужно было найти одну – ту, в которой сидела девушка с миндалевидными глазами, правильными чертами лица и черными, как воронье крыло, волосами, собранными аккуратно под платок.

Бесконечные лица, ставшие уже знакомыми за время перехода от ущелья к Перекопу, одинаково одетые люди, кричащие малыши – всё это было необычно и тревожно. На каждом привале он бегал вперед, чтобы повидать свою любимую – дочь рыбака Галию, за что получил выговор от отца – его миссией было не оставлять ни на минуту подводу, в которой была уложена церковная утварь, кувшины и бурдюки с водой, провиант и бочка с солониной.

Сам Трифиллий и митрополит Игнатий следовали во главе колонны в каретах, запряженных четверками лошадей. На фоне недостатка гужевого транспорта это могло показаться излишней роскошью, но имело смысл – в случае нападения татар на обоз, возница должен был гнать вперед без остановки. Предосторожности эти были не лишними. Зная вспыльчивый нрав Крымского хана Шихин-Герая, Суворов приказал взять последний обоз под усиленную охрану и оказался прав: завидев русских кавалеристов, турки не решились приближаться и обыскивать переселенцев. Их целью была икона, также почитаемая турками, как и греками. Вера в её чудодейственную силу не имела границ, татары приходили в Успенский скит, поклонялись Богородице, несли дары и просили, как все смертные, об исцелении и спасении. Даже если бы татары и добрались до обоза, то, скорее всего, им бы достался список, который Трифиллий предусмотрительно повелел исполнить несколько месяцев назад. Копия в украшенном и запертом на замок ковчеге была у него в карете, оригинал же вез его сын в заколоченной бочке, где якобы была солонина.

– Галия, Галия! – Макар завидел предмет своего обожания. Девушка сидела, облокотившись на тюки, и мучилась от жажды. – Наконец-то я нашел тебя…

– Твой Макарий бежит, – недовольно пробурчал рыбак Трандафил. Ему эта любовь дочери была не по душе. Не того племени был её избранник. Зять мастеровым должен быть, ремеслом владеть, а что может этот поповский сынок? Да ничего. Как не умоляла отца Галия, тот не соглашался на разговор с Трифиллием. «Ему надо, пусть он отца и уговаривает, противиться не буду, но сам не пойду!» – каждый раз отвечал ей отец на просьбы о благословении брака – без сговора родителей союз был невозможен.

– Вот – вода, вот – фрукты. Как ты, любовь моя? – Макар взял ее за руки, но Галия аккуратно освободилась – много посторонних глаз было кругом.

Трандафил спрыгнул с подводы и сделал вид, что ему нужно поправить тюки с обратной стороны.

– Жарко, очень жарко. Отец говорит, воды слишком много пьём. Ругается, что не хватит, когда источник будет – Бог его знает…

– Я буду тебе носить воду. Пустой кувшин давай, наберу. – Макар потянулся за сосудом и всё равно, будто ненароком, взял её за руку.

– Не нужно, не время сейчас… Да и нездоровится мне. Никогда так далеко на волах не ездила. Нехорошо мне… Тошнит всё время.

– Так пей мелкими глотками, немного пей. И вот тебе еще кизил сушеный. – В глазах юноши было столько любви и заботы, что старый рыбак Трандафил даже усомнился в своей мысли, что не бывать этому союзу. Старик Трифиллий однажды, после молебна, намекнул ему, что хорошо бы, если Галлия выйдет замуж за какого-нибудь рыбака из Ласпи. Уедет к мужу, в бухту, подальше от скита, и не будет тревожить сердце его сына, ибо другая у него дорога. После этого пожелания святого отца Трандафил и установил для себя истину, что выше головы не прыгнуть…

Чем дальше обоз шел на север, тем хуже был настрой переселенцев. Везде их сопровождал вид ровной, выжженной солнцем степи. Ни капли воды, ни одного родника или дерева, только изредка появляющаяся живность да редкие соколы, зависшие в восходящих потоках воздуха в поисках своей добычи.

В Александровской крепости[93] по распоряжению обер-коменданта Ланова на обоз выдали сермяжные кафтаны и шубы, но в количестве меньшем, чем было душ. Крымские жители уже ощущали на себе разницу в климате и, примеряя теплую одежду, рассказывали о слухах, что здесь снег такой, как в Крымских горах, бывает каждую зиму и лежит по полгода, застилая собой все вокруг. А их путь лежал еще севернее, в Екатеринославскую губернию.

Макар при выходе из крепости занял место в обозе следом за Трандафиловой подводой, так что теперь не было необходимости каждую стоянку бегать вперед.

– Ох, не доведет это все до добра, – ворчал себе под нос рыбак, размышляя о том, как быть дальше. А с другой стороны, ему было легче – оставались заботы только о двух младших дочерях-близнецах, которых оставила после себя его умершая при родах жена.

– Стой, тпрр… – Волы стали как вкопанные. Обоз остановился и стало видно, что в его начале, там, где дорога поднималась в гору, греки о чем-то оживленно беседуют со святыми отцами, которые вышли из своих карет. Следуя наставлениям отца, Макар не оставлял своего поста на подводе, тем более что войска Суворова уже не прикрывали их поход, а отправились назад в Крым.

Митрополит Игнатий и его помощник Трифиллий стояли в окружении мужчин, которые эмоционально жестикулировали, но ветер и расстояние не позволяли услышать даже обрывков разговора.

Макар, всматриваясь сквозь пыльное облако в силуэты на дороге, с трудом различал происходящее.

– Пойду посмотрю, чего остановились. – Рыбак спрыгнул с подводы и отправился вперед, туда, где собралось уже много люда.

Макар стал на повозку и, приложив к бровям руку, наблюдал за происходящим. Спустя некоторое время стало видно, что народ окружил карету плотным кольцом и чего-то требовал. Открыли сундук, прикрепленный сзади, и его отец достал оттуда ковчег, но мужчины не унимались и продолжали жестикулировать. Толпа двинулась в обратную сторону, ведомая священником. С каждой подводы, мимо которой они проходили, кто-то спрыгивал и присоединялся к шествию. Их ропот был слышен уже издалека.

– Что происходит? – взволнованно спросила Галия прибежавшего впереди людей отца.

– Я не знаю точно. Демид из Балаклавы говорит, что его земляки прослышали, будто те подводы, что остались в крепости, повернули назад домой. Там из скита пара монахов и местные. Народ ропщет, что лик Богородицы они с собой в Крым увезли.

– Как же? Разве они смогли бы? Куда мы без Богородицы? – Галия схватилась за лицо, будто произошло нечто ужасное.

– Никогда монахи так не поступили бы, ты права, Галия. Не должно сомневаться в добродетелях священников. Идем все вместе, они нас не оставят. – Макар ответил настолько громко, что услышали все, кто был рядом, но шумная толпа приближалась, и мужчины, шедшие впереди, громко спорили с его отцом, который сохранял при этом степенность и спокойствие.

– Сын мой, наши братья-христиане, ведомые своими страстями, уверовали в обман, – обратился к Макару отец его, Трефиллий, подняв руку в знак просьбы о молчании.

Народ поутих, но один из рыбаков – самый крупный, с зычным голосом, тот, который и завел всю толпу, продолжал кричать:

– Нет, отец Трефиллий, нет! Вы в сговоре с монахами. Мы не знаем только одного, зачем вы всех нас увели с благословенной земли нашей?! Увели под сенью лика Богородицы! Вы знали, что мы послушаем, вы знали, что мы подчинимся, а теперь, когда мы терпим лишения и страдания вместо того, чтобы давить виноград и ловить рыбу, вы украли у своего народа веру, вы украли икону!

– Правильно говоришь, Феофил, правильно! – поддержала оратора толпа.

– Для чего вы, святой отец, показали нам эту подделку? Чтобы мы уверовали в ваши благие намерения? И зачем вы нас сюда привели? – продолжал напирать громкоголосый рыбак.

– Сын мой, я привел тебя сюда для того, чтобы и ты, и твои братья могли удостовериться в серьезности и праведности наших помыслов. Это Макарий, мой сын. Разве был бы он здесь, если бы в мыслях моих поселился червь предательства паствы своей? Для этого я его взял? Для того ли ночами мольбы свои воздавал перед ликом святым, чтобы предать потом вас всех, находясь рядом? Нет же! Лишения все мы достойно вынесем, ибо каждому дается столько испытаний, сколько может человек вынести, а мы сильные, – спокойно молвил священник.

– Не говори о помыслах своих, Трифиллий! Делом докажи! Ты список с иконы показал, но не Святой лик Богородицы из скита, ты хотел обмануть нас, так что не удивляйся, что люди тебе не верят!

– Ну что же… Тогда скажу следующее. Богородица ведет нас, защищает нас. И мы должны защитить её и спасти. С этого момента не только я и мой сын несем за нее ответственность, но и все вы, возжелавшие убедиться в честности нашей. Макарий, открой бочку.

Сын вопросительно посмотрел на отца, дабы убедиться в серьезности его намерений – перед походом Макар получил инструкции отрицать всё, скрывать самый ценный груз и от русских, и от татар, и от своих.

– Да, да, сын мой, сбивай обруч. Это мой тебе приказ. Люди хотят видеть свою хранительницу, и никакие обстоятельства не могут тому помешать.

Макар взял деревянный молоток, долото, и несколькими ударами по кругу снял верхний обруч. Крышка поддалась легкому нажатию, стала ребром, и Макар её легко вытащил. Перекрестившись, юноша запустил в бочку, наполненную на дне камнями для тяжести, а сверху опилками, обе руки в поисках сокровища крымских греков. Прямоугольный сверток, добротно упакованный в полотно и обвязанный конопляными веревками, перекочевал из своего тайного убежища в подводу.

Разрезав ножом узлы, Макар распустил обвязку и бережно развернул ткань. Взору толпы предстал лик Пресвятой Богородицы в окладе. Тот, которому молились они, их отцы и все предки в нескольких поколениях.

Люди, только что желавшие расправы, упали на колени и стали читать молитву…

* * *

Обоз продолжил свой путь. Оставляя за собой сотни могил, теряя родственников, сгоревших в бреду горячки, терзаемые голодом и холодом, христиане упорно двигались в сторону Екатеринослава, где вдоль русла реки Самары должны были найти они свое пристанище, свой новый дом.

Трандафил исхитрялся ловить рыбу в тех редких водоемах, что попадались по дороге, иногда бил дикую птицу, но его добыча была мала и несущественна для него и дочерей. Проще было тем грекам, которые гнали скот. К Новоселице[94] с обозом пришла одна только десятая часть отары, остальное поголовье резали по пути, и только это помогло выжить путникам и поддержать здоровье больных.

– Пей, пей… – Неестественная бледность, сыпь на лице, тусклый взгляд и худые дрожащие руки возлюбленной доводили его до исступления. Лекарь нашел у больной лихорадку, но ничего из того, что было доступно, посоветовать не мог. Сушеные травы подошли к концу, а собрать новые не представлялось возможным – осенние дожди поливали сухую, выгоревшую траву, бывшую когда-то весной ярким зеленым ковром. Поить отваром мяса, кормить и надеяться, что молодой и сильный организм совладает с болезнью – это все, что оставалось делать. Галию поили бульоном и уговаривали съесть хоть кусочек вареной баранины – Макар у чабана сменял овцу на тулуп и забил ее на стоянке, но девушка не могла даже смотреть на холодное мясо. Его запах вызывал у неё отвращение.

– Долго ли еще идти? – спрашивал Макар у отца, и тот его успокаивал, что осталось не более трех дней.

Повозки, истрепанные ветрами, крытые тканями вперемежку со шкурами забитых животных, уже двигался вдоль русла реки, берега которой просматривались из-за густой растительности. Громадные ивы, наклонившись над водой, своими ветками касались ее поверхности, из зарослей камыша при любом резком звуке взлетали испуганные птицы. Трандафил всё чаще отставал от обоза, пытаясь поймать рыбу, и это ему удавалось: улов был прекрасен, но не вся добыча была ему известна. Особенно понравилась длинная, серо-зелёная в тёмных пятнах рыба с зубастой пастью, о которой он слышал от земляков, промышлявших по ту сторону гор: нежное мясо, почти без костей, было волшебно вкусным – хищник нагулял за лето жирок и теперь сам стал добычей путников.

Казалось, что все тяготы перехода остались позади – обоз достиг своей цели. Крытые соломой и камышом крыши избушек уже виднелись среди жёлтых крон клёнов, тополей и дубов, дым из печных труб, звуки петушиного крика и пасущиеся рядом коровы – этот пейзаж разительно отличался от их родных мест, но был мил взгляду путников…

* * *

Опираясь на свой посох, митрополит Игнатий встал со своего кресла, чтобы держать речь пред священниками, прибывшими с ним из Успенского скита.

– Братья мои… Собрал я вас для того, чтобы сказать следующее: предназначение свое мы выполнили, и народ греческий из земли татарской увели. Мы остались сами собой, мы остались греками, и нет у меня ни тени сомнения, что поступили мы правильно. Потомки благодарить нас будут, но сегодня, здесь и сейчас, народ наш терпит многие беды. Обещанного мы не получили, и груз на моих плечах лежит тяжкий. Намерен я, милостью Божию, держать путь ко двору, говорить императрице о лишениях и тяготах, переносимых христианами-греками. От оных защитить нас стремилась, торопила и кров обещала. Назад дороги нет, как и нет сил моих больше слышать речи людей наших… Помолимся, братья…

Игнатий повернулся к лику Богородицы, осенил себя крестным знамением и стал читать молитву. Святые отцы встали с мест своих, стали у митрополита за спиной, и молитва стала звучать громче…

* * *

…Зима прошла в лишениях и болезнях. Обещанных деревень греки на месте не нашли, селились где попало, теснясь по нескольку семей в одном доме. Те же, кому крыши над головой не досталось, ютились в повозках, а ближе к зиме начали строить землянки, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды. Эти жилища лишь малой своей частью возвышались над землей. Порой только дым трубы, возвышающейся над бревенчатой, покрытой камышом крышей, обозначал, что здесь живут люди. От холода и постоянной влаги в этих жилищах дети и старики болели и умирали – хоронили их десятками, гибла скотина, которую нечем было кормить. Роптание и разочарование усугубляли и без того тяжелое положение дел. Греки открыто высказывали свое недовольство митрополиту и только его непререкаемый авторитет еще помогал сдерживать ситуацию, но так продолжаться долго не могло.

– Отец наш, а что прошение наше императрице, которое через Суворова передали, возымело свое действие? – Трифиллий был озабочен не меньше митрополита, но решений не принимал, а лишь довольствовался вестями из уст святого отца.

– Губернатор Чертков обещал, что грамота наша, переданная ему Суворовым, достанет Петербурга и очей императрицы, но когда это произойдет – одному богу известно. Я же, глядя на страдания паствы моей, не в состоянии ничем помочь, кроме молитвы… Такое бессилие перед сложившимися обстоятельствами угнетаем меня и делает беззащитным перед упреками благочестивых греков, последовавших по зову моему… Терпеть это больше невыносимо…

Стук в дверь прервал размышления митрополита.

– Гонец от генерал-поручика Суворова к митрополиту Иллариону! – Военный в запылённом от долгой скачки по пыльным дорогам мундире предстал перед присутствующими.

Трифиллий, поднявшись со своего места, взял в руки свиток, но прочесть ничего не смог несмотря на то, что текст был написан каллиграфическим почерком, с обилием завитков.

Гонец, заметив вопросительный взгляд секретаря митрополита, громким голосом доложил:

– Митрополиту Готско-Кафской епархии Игнатию и секретарю его Трифиллию предписано явиться ко двору Её Императорского Величества Самодержицы Всероссийской!

Трифиллий вознес глаза к небу и негромко промолвил:

– Просим тебя, Пресвятая Богородица, хранительница народа греческого и всех христиан о милосердии и спасении…

* * *

Треск горящего камыша разбудил Макара. За маленьким окошком, обтянутым бычьим пузырем, было не разглядеть происходящего. Там, возле соседнего жилья, суетились люди с факелами, слышались их крики и топот.

– Чем они лучше? Я один остался, сегодня дочь похоронил! – кричал Феофил. – Почему они в доме живут, а я в подвале, полном воды?

Несколько мужчин, повисших у него на руках, пытались усмирить разбушевавшегося в своем горе рыбака, но было поздно: крыша дома пылала и Феофил, удовлетворенный своей местью, лишь громко хохотал.

– Вставай, вставай, Галия, пожар, пожар! – Макар кричал во тьме, пытаясь найти в дыму свою любимую, но влажная после дождя крыша источала столько дыма, что он почти сразу стал задыхаться. На ощупь пробравшись в соседнюю комнату, Макар взял на руки потерявшую сознание девушку и вынес её во двор, где соседи бегали с кадками, поднимая воду из колодца. Все, кто жил рядом, кинулись тушить горящий дом, но залить крышу не удавалось: она стала проседать, съедаемая языками огня.

Феофил хохотал не останавливаясь, будто бесы вселились в его голову, но на него никто не обращал внимания – ветер понес искры от горящей крыши на дом, где жил митрополит.

– Туда! Туда воду несите! Этот дом уже не спасти! – кричали люди, бегая между колодцем и пожаром.

Галия так и не пришла в себя, и Макар отчаянно метался между ней и домом, в котором еще несколько минут назад мирно спали её сестры и отец… Стены, возведенные из смеси глины и соломы, стали трескаться под действием огня, и крыша обвалилась внутрь дома. Макар, пытавшийся залезть в то окно, где спали дети, успел лишь отскочить в сторону, но хватать обожженными руками кадку с водой уже не было никакого смысла…

– Я убью тебя!!! – Макар кинулся к рыбаку, лишившемуся разума от своего горя, но до горла его он не достал – на его пути стали соплеменники, завалившие на землю виновника беды, который продолжал неистово хохотать. – Будет суд! Не бери грех на душу! – Макара оттянули от его цели за руки. – Смотри, уже крыша вашего дома горит!

Эти слова отрезвили юношу, и он ринулся к своему дому, по пути окатив себя водой. Ему во что бы то ни стало нужно было зайти внутрь прежде, чем туда не добрался огонь…

…Утренний туман над селом был необычно густым, с запахом гари. Множество людей вышло на улицу, что было необычно в столь ранний час. Одежды многих были перепачканы черным, а на руках и лицах кровоточили следы от ожогов. Некоторые плакали, обнявшись со своими, некоторые их утешали. Картина, которую митрополит Игнатий наблюдал из окна своей кареты, напоминала ему последствия османских набегов, но откуда им было взяться здесь?

Экипаж, провожаемый озлобленными взглядами поселенцев, подъехал к тому месту, где был дом митрополита. За всё это время ни Игнатий, ни Трифиллий не произнесли ни слова.

Святой отец, подобрав полы рясы, вышел из кареты и первое, что увидел – это множество людей, собравшихся возле пепелища дома. Земляки встретили его молча, лишь пытаясь узреть во взгляде священника хоть искру надежды. Сгорело больше десятка домов, но погибшие были только в том, что загорелся первым – мазанке рыбака Трандафила. Остальных жителей разбудил шум, суета и зарево пожара. Общими усилиями стену огня удалось остановить, но в очередной раз греки остались без ничего.

– За что нам это, святой отец? За что? – вопрошали они своего митрополита.

Трифиллий искал глазами сына, но в толпе одинаково перепачканных сажей людей все лица и одежды казались одинаковыми.

Священники подошли к дымящемуся пепелищу и перекрестились.

– Ответьте, отец наш, сколько еще нам нужно терпеть страдания? – Греки, полные отчаяния, окружили его плотным кольцом. – Что мы еще должны сделать, чтобы Богородица услышала наши молитвы?

– Терпеть и молиться, просить и молиться, выносить все ниспосланное Господом достойно, как подобает христианам! Храмы строить, города, детей растить! Я никогда не поверю, что Пресвятая Богородица нас оставит… Это невозможно… – ответил людям митрополит.

– Да, невозможно, святой отец… Она с нами! – Макар из-за спин соплеменников пробрался в центр круга и развернул ткань, в которую была бережно завернута икона.

– Это хороший знак, дети мои… Это чудо… – негромко, почти шепотом, сказал старец.

– Святой отец, это не чудо, это Макарий! Это он вынес лик Пресвятой Богородицы из пожара! – одобрительно загудела толпа.

– Сын мой, ты совершил подвиг, сравнимый с подвигами наших великих предков… – Игнатий положил руку на голову юноши, стоящего перед ним на одном колене с иконой в руках. – Ты достоин благодарности всех греков, митрополита и благословения Господнего, сын мой…

– Святой отец, это честь для меня, но только я знал, где лик Богородицы искать в дыму. Любой мужчина сделал бы тоже самое, я лишь оказался ближе всех ко входу…

– Сын мой, тебе воздастся… – прервал его митрополит Игнатий.

– Святой отец, не смею просить ничего, кроме благословения. – Макарий смотрел в глаза старца. – Возлюбленная моя, Галия… Она теперь сирота и нет никаких сословных преград между нами… Благословите наш брак, отцу своему перечить не имел права, но она носит под сердцем моего ребенка…

Игнатий взглянул на своего секретаря Трифиллия и застал его со смиренным выражением лица и руками, сложенными как при молитве – отцовское согласие было получено.

Митрополит поднял юношу с колена, перекрестил его и сказал так, чтобы слышали все окружающие:

– Если Господу нашему и Пресвятой Богородице так угодно было, то, аминь… Да будет так… И счастлив сегодня не только Макарий и его избранница Галия, счастлив я за всех нас. Императрица даровала нам, крымским грекам, грамоту. В ней сказано, что все земли по реке Соленой и двум другим рекам отводятся для нашего рода. Императрица освобождает мужчин наших от воинской повинности сроком на сто лет! Нам даруются все привилегии, доступные подданным императрицы, право заниматься торговлей и ремеслами! Каждому жалуется по тридцать десятин земли и на десять лет освобождение от налогов в казну. Неимущие получат семена на посев и скотину для разведения!

– Макарий спас Богородицу, и она не отвернулась от нас, не оставила нас… – слышался шепот в толпе.

– И нас благословите, святой отец! – Женщина поднесла к митрополиту девочку лет четырех и поцеловала руку священника. Игнатий перекрестил дитё, погладил по головке и обратился к матери её:

– Веришь ли ты мне, женщина, веришь ли ты в спасение, что ниспослано нашей святой?

– Верю, верю заступнице нашей, и вам верю, святой отец! – Женщина трижды перекрестилась и, склонив голову, уступила место следующей матери с ребенком: к митрополиту тут же выстроилась очередь – греки опять видели в нем пастыря, надежного своего поводыря. Митрополит поднял руку и, прежде чем благословить верующих, промолвил:

– И мы сами будем решать, где ставить деревни и как их именовать, а названия своим поселениям мы дадим такие же, как на нашей Родине. Будет и Ялта, и Сартана, Ласпи будет и Бешев[95]. В устье Кальмиуса возле крепости Павловской поселимся, и просить будем императрицу, чтобы название он получил по имени Богородицы, нашей почитаемой заступницы, город Девы Марии – Мариуполь… Последний переход осталось сделать, собирайтесь, дети мои… Нам будет, где строить храм для нашей иконы…

* * *

Благодаря заботам митрополита Игнатия в Мариуполе в первый же год поселения были заложены церкви Священномученика Харлампия и Успенская – для хранения и почитания святыни, привезенной греками из Крыма.

Митрополит Игнатий закончил свой, полный трудов и испытаний, жизненный путь в 1786 году и был погребен в Мариуполе.

Успенский храм был разрушен в 1936 году, и судьба чудодейственной иконы Одигитрии Божьей Матери доподлинно неизвестна.

Мандрыкины

Фамилия Мандрыкиных на слуху у каждого дончанина. Железнодорожная станция в Петровском районе Донецка, построенная в свое время на землях этого рода, и по сей день называется Мандрыкино.

Мало кто из современников вникал, что это за странное такое название. Как это часто бывает, фамилия превратилась в топоним, а род на самом деле древний и славный, оставивший после себя не только вывеску на фасаде пригородного вокзала.

В корне фамилии Мандрыкиных лежит глагол, обозначающий путешествие. И действительно, волею судеб Мандрыкиным пришлось немало постранствовать и на службе военной, и после неё.

Одним из славных представителей рода Мандрык, потомков запорожских казаков, был Данило Давыдович, подполковник русской армии, флигель адъютант генерал-фельдмаршала Александра Васильевича Суворова.

* * *

– Матушка! Ваше Императорское Величество! – Статс-секретарь[96] Безбородко ворвался в покои Екатерины II как ураган, размахивая полами своего расшитого серебром сюртука и какой-то бумагой.

– Помилуйте, Александр Андреевич. – Императрица восседала в своем любимом кресле с вензелями и вела неспешную беседу с камер-фрейлиной Анной Протасовой, как всегда – на полутонах и о чем-то очень важном. – Какой же вы шумный! Всё никак не привыкну…

Увядающая красота Екатерины на фоне дурнушки Протасовой была еще выразительной и яркой, потому фаворитка, к тому же умевшая держать язык за зубами, неотлучно находилась при императрице последние несколько лет. Безбородко привык к постоянному присутствию Анны Степановны, ему было не впервой при ней делать доклады и испрашивать резолюции, потому, нисколько не смутившись, статс-секретарь широким шагом направился через залу к креслу Её Величества.

– Депеша от графа Суворова, Александра Васильевича! – громко доложил Безбородко.

– Да ты можешь не так громко, Александр Андреич! – слегка наигранно отчитала секретаря Екатерина.

– Никак нет, матушка! – Безбородко картинно развернул перед собой бумагу и продекламировал: «Ура! Варшава наша!»

После недавнего пленения Тадеуша Костюшко это была еще одна приятная новость для самодержицы, которая сдержанно улыбнулась, подумав, что недаром Суворов такой набожный – силы небесные действительно на его стороне, а он предан ей лично.

– Тогда моим ответом будет: «Ура, фельдмаршал Суворов!» – Императрица произнесла свои слова, как подобает царственной особе – размеренно, не громко и с достоинством.

Безбородко поклонился в знак того, что ему больше нечего добавить к вышесказанному, и, после разрешающего жеста, удалился, довольный судьбой своего друга Суворова. Ответную депешу с волей императрицы следовало немедленно отправить в штаб Суворова в Варшаве и отдать соответствующие распоряжения на месте.

О том, что такое повышение не было экспромтом Её Величества, Безбородко конечно же знал. До получения вестей об итогах баталий в Польше задумка императрицы была полностью конфиденциальна. Теперь, когда Прага – укрепленное западное предместье Варшавы на левом берегу Вислы, пала после штурма русских войск, все сложилось как нельзя лучше. Следовало обставить царскую милость как несомненную победу над завистниками графа Суворова.

* * *

Вход войск в Варшаву был торжественным и парадным. Суворов не скрывал своего довольства, и улыбка не сходила с его лица. Адъютанты Тищенко и Мандрыкин, носившиеся при баталии в батальоны с приказами и депешами, теперь прибыли туда для проверки парадного строя. Каски надраены, кони вычесаны, пуговицы на мундирах сияют – в таком виде войско зайдет в Варшаву, как подобает полкам Победоносца Суворова.

К уже пролившейся крови могло добавиться еще больше. Разъяренные баталионы[97] императрицы в Праге бились ожесточенно, не щадили никого. Уж больно острым было желание отомстить за вырезанный повстанцами Костюшко весной того же года русский гарнизон в Варшаве. И тогда граф Суворов, чтобы ярость его воинов не перекинулась на правый, густонаселенный мирными людьми берег, приказал разрушить мост через Вислу.

Воины остыли, а ошалевшая от такого блицкрига Польская столица послала к Суворову парламентеров для обсуждения условий сдачи, тем более что и заговорщики, и большая часть поддерживавших их войск предпочла ретироваться.

– Андрыка![98] Водки! – крикнул адъютанту граф, прочитав письмо от короля и Рады. Суворов снял саблю и забросил её далеко в угол со словами: «Виват! Виват! Вечный мир с храбрым польским народом! Мы не рождены для того, чтобы биться друг с другом. У нас одни корни. Я уже не стану мочить оружия в крови народа, действительно заслуживающего почтения и уважения!»

Данила Мандрыкин, молодой человек двадцати четырех лет, славился наблюдательностью и смекалкой, за что еще в Астрахани был принят Суворовым в ординарцы. С тех пор юноша состоял при штабе неизменно, а когда граф узнал о его истинном возрасте и приписке к метрике трех лет, только лишь усмехнулся:

– А что – никто еще не говаривал тебе, Андрыка, что ты на меня похож? Может, и к добру это. Смотри, щуплый, как я, курносый, глазищи, вон бегают, как у цыгана – ну вылитый Суворов в годы младые. Остаёшься, так и быть!

И в этот раз, наученный учителем своим глядеть за мелочами, Данила обратил внимание, с какой тревогой следили за настроением Александра Васильевича варшавские посланцы. На тех словах у них будто от сердца отлегло. Три парламентера в лице изменились после экспрессивной тирады русского полководца и разделили с ним краюху хлеба, выпив мировую.

– Мы делимся друг с другом последним куском хлеба, а воевать оставим! – воскликнул Суворов, обняв поляков.

Слухи о необычайной для победителя доброте, которые привезли с собой переправившиеся на лодке парламентеры, подтвердились объявленной русским полководцем амнистией. Пока для парадного входа в Варшаву спешно ремонтировался мост, многие из ранее готовых сражаться поляков решили сложить оружие.

– Полки к параду готовы, Ваше высокопревосходительство! – Мандрыкин и Тищенко после обхода полков доложили о готовности.

– Тогда с богом! – ответил Суворов, отдав приказ идти на Варшаву. Это был наилучший вход в завоеванный город – парадным строем.

* * *

Торжественное врученное магистратом ключей от города закончило Варшавскую эпопею Суворова, и гарнизон со всеми его казацкими, пехотными и артиллерийскими частями стал на зимние квартиры.

Данило Мандрыкин по-прежнему состоял флигель-адъютантом при штабе, дежурил в порядке очереди среди прочих адъютантов в приемной. Поручения генерал-фельдмаршала в другие дни касались провиантской службы и всего остального, что обеспечивало мирную жизнь гарнизона. Ежедневные рутинные заботы по хозяйственной части только лишь занимали время и не шли ни в какое сравнение с военным режимом его службы, когда от скорости доставки депеш на фланги зависели стратегическая инициатива и исход битвы. Фураж, провиант, бумаги и отчеты раздражали его до дрожи в коленях, но – служба есть служба.

– Аккуратней, малец! – Секунд-майор в казачьей форме столкнулся с Мандрыкиным в штабной приемной.

– Изволите хамить? – Данило состоял в чине премьер-майора, но накинул старую шинель без опознавательных знаков.

– Юноша, поживете с моё – будете пырхать, а сейчас – вот рекомендательные письма… Вы тут секретарь? Доложите фельдмаршалу, что секунд-майор второго Чугуевского казацкого полка Дмитрий Вронский прибыл на побывку и готов поступить в распоряжение Его высокопревосходительства.

Вронский выглядел гораздо старше своих лет, чем беззастенчиво пользовался.

Мандрыкин подошел к своему столу и скинул шинель, обнажив погоны старшего по званию.

– О, ваше высокородие, приношу свои извинения… – на мгновение смутился Вронский. – Не ожидал при штабе генерал-фельдмаршала встретить настолько юного премьер-майора… Как говаривает наш атаман, век живи – век учись, а дураком помрешь.

Дмитрий Тихонович Вронский, хоть и имел знатную фамилию, в свои двадцать шесть уже страдал от невостребованности. Чугуев ему опостылел за время службы, то ли дело – Европа, баталии, слава, ордена и женщины, которые могли оценить бакенбарды, стриженные и подкрученные по последней воинской моде.

– О вашем визите будет доложено. Ожидайте, секунд-майор. – Мандрыкин подчеркнуто указал нахальному визитеру его место в табели о рангах и на стуле в приемной.

– Ваше сиятельство! Секунд-майор Вронский прибыл для аудиенции! – громко доложил Мандрыкин Суворову, щелкнув каблуками. Тот задумчиво изучал переписку, делая какие-то заметки на полях.

– Проси, – ответил фельдмаршал, не поднимая головы.

Вронский прошел в почти пустой кабинет главнокомандующего. Ни тебе знамен, ни портретов, ни единого роскошного предмета, хоть как-то намекающего на статус хозяина. Из обстановки глаз цеплялся за крепкий, большой стол, обитый сукном, да пару стульев – один для Суворова, один – для посетителя.

Суворов встал, поправил накинутый на плечи мундир и глянул на визитера сверлящим, острым, как шпага, взглядом.

– Чьих будешь?

– Изюмские мы! – без запинки ответил Вронский.

– А прибыл зачем? – Суворов наклонил голову влево, будто учитель уличил нерадивого ученика во лжи и проводит допрос с пристрастием.

– Брата повидать, ваш сиять-ство! – Секунд-майор вытянулся по струнке и «сиятельство» выкрикнул по слогам, будто стоял в строю среди прочих казаков.

Суворов заложил руки за спину и, сгорбившись, будто карлик, обошел вокруг Вронского, потом подпрыгнул резко и выстрелил вопросом:

– Где брат служит?

– В Лифляндском егерском полку, ваш сиять-ство! – Вронский отвечал еще громче, чем прошлый раз.

О таких чудачествах фельдмаршала ходили легенды, но теперь секунд-майор имел возможность удостовериться лично в их правдивости. Мандрыкин же, не получив приказа покинуть кабинет, стоял рядом, наслаждаясь экзекуцией. Такую устраивал Александр Васильевич каждому новичку. Сторонние люди всегда ожидали увидеть перед собой убеленного сединами старца, одетого в генеральский мундир с лентами и орденами, а встречали если не шута, то, по крайней мере, странного человека.

– Чего хотел, Вронский? – Суворов продолжал делать резкие жесты руками, иллюстрируя свои вопросы и выражая недоумение визитом.

– Хотел служить во славу Отечества! Хоть и в отпуске, да неуютно чувствую себя без дела, ваш сиять-ство!

В любом солдате Суворов ценил в первую очередь скорость реакции. Любой, кто употреблял в разговоре с ним «не могу знать», тут же отправлялся в захолустье и не имел шансов на успех при фельдмаршале. Отвечай, что хочешь, прояви смекалку, находчивость, соври, наконец, но ответь немедля. А если ответ твой будет остроумным, так Суворов со всем штабом еще и посмеется вместе с тобой.

Этот тест Вронский прошел благодаря скорости реакции, заслужив благосклонность фельдмаршала.

– Поди осмотрись, Вронский. Глянь свежим глазом что да как, потом доложишь. Сам-то в полку за что отвечал?

– Фураж и провиант, ваш сиять-ство! – гаркнул Вронский.

– Ой, не голоси, Вронский, голова от тебя уже болит. Имя-то есть?

– Так точно! Дмитрий!

– А по-батюшки?

– Дмитрий Тихонович.

– Пока будешь просто Вронский. По-батюшки, это я просто так испросил, на всяк случай… Не заслужил еще. Иди, по своей части глянь, что там, да как в полках… Данило, верительную ему от меня выпиши… – Суворов махнул рукой, мол, дело закончено, все свободны.

Секунд-майор развернулся через левое плечо и отбыл в приемную строевым шагом.

– Ваше сиятельство, в грамоте что указывать? – спросил Мандрыкин.

– Да так и напиши – может ходить, глядеть, испрашивать. Пусть занят будет, нечего мне тут дисциплину портить. Когда солдат без дела – мысли дурные его посещают.

Вронский, посчитав, что обласкан доверием фельдмаршала, рьяно взялся за работу. В каждом баталионе побывал, фуражиров опросил, канцелярии перепотрошил и везде, подавая бумагу, подписанную мелким почерком Суворова, начинал с того, что фельдмаршал уполномочил его делать ревизии.

Спустя некоторое время секунд-майор опять появился в приемной генерал-фельдмаршала.

– Александр Васильевич, ваше повеление исполнено, в войсках безобразия творятся, вот рапорт! – Вронский подал графу Суворову бумагу на нескольких листах, густо исписанную гусиным пером.

– Экий ты задорник, Вронский… – Александр Васильевич взял документ и принялся его перечитывать. Окуляры фельдмаршал не носил и специально депеши подписывал мельчайшими буквами, чтобы подчеркнуть свое острое зрение.

– А что ж ты, секунд-майор, за экономию ратуешь, а бумаги – вон сколько извел? Буквы размером с орех. Иль думал, у Суворова глаз слабоват?

– Никак нет, ваше сиятельство! А вдруг в канцелярии какой секретарь подслеповатый попадется и пропустит мелочь важную? Дело-то подсудное, – быстро ответил Вронский.

– Ну, это не тебе решать… – задумчиво произнес Александр Васильевич. Такого рвения от провинциального секунд-майора он никак не ожидал, и уж тем более неожиданной оказалась сумма нарушений, указанная в рапорте – полмиллиона. Вот так позволил стороннему рьяному служаке себе занятие найти, а нажил себе головную боль.

Удовлетворенный тем вниманием, с каким фельдмаршал вычитывал результаты его стараний, Вронский ожидал вердикта.

– Вижу, старался, вижу… – Граф размышлял, что с этим делать. – Комиссию назначу для дознания. Ты, Вронский, молодца, конечно. Пером владеешь. Так ли храбр в бою, как ратуешь за справедливость и порядок?

– Имею страсть проявить себя на бранном поле, ваш сиять-ство! Годы идут, в крысу тыловую превращаюсь! Будет ваше соизволение – непременно докажу. Под вашим началом героем стать – дело пустяковое!

– Ты, Вронский, потише, потише. Остепенись… Не люблю льстецов. Люто не люблю…

– Так я не словами, делом готов доказать!

– Докажешь еще… иди, милок. Рапорт твой рассмотрим.

Спустя почти месяц на штабном совете генералы Исаев и Буксгевден докладывали о результатах следствия, в которое входили они и Вронский.

Мрачный Суворов сидел, сложив руки перед собой накрест, и слушал своих генералов.

– Александр Васильевич! Кроме того, следственной комиссией в штабе и частях установлена игра в банк, карты, покупки немалые, за оные денег еще не передано, и прочая, на шести листах отписанное. Общим размером растрат по всем параграфам – шестьдесят две тысячи, – закончил доклад Исаев.

– А что ж, Вронский писал же про полмиллиона, так? – спросил фельдмаршал комиссию.

– Точно так, ваше сиятельство! – Слово взял Буксгевден. – Вполне очевидно, что секунд-майор Вронский, проявляя рвение, не глубоко познал суть дела. Имея подозрения отчасти справедливые, не во всем удосужился разобраться до глубины.

– А вот скажи, Федор Федорович, – обратился Суворов к своему генералу. – Сказывают, Вронский провиантского поручика Сверчкова продержал ночь в ретирадном месте[99] и розгами грозил. Знаешь ли про то, Федор?

– Допрашивали этого поручика, точно так, Александр Васильевич. Указал он на Вронского, а показания его при проверке с пристрастием не подтвердились.

– Ну а из того, в чем уверены, кто виновен? – вопрос Суворова прозвучал после паузы.

– Комендант штаба Тищенко, флигель-адъютант Мандрыкин и еще несколько подрядчиков, допустивших небрежности и документами свои расходы не подкрепившие.

Вронский с удовольствием ухмыльнулся. С Данилой Мандрыкиным у него отношения категорически не ладились, переросли в открытое неприятие и постоянный обмен колкостями с первого их свидания. Секунд-майор приложил все усилия, чтобы в списке виновных оказались и он, и Тищенко. Комендант Тищенко, не мудрствуя лукаво, послал «ревизора» к матери, не обременяя себя оправданиями, да еще и при всей честной компании. Такую дерзость и прилюдное унижение самолюбивый Дмитрий Тихонович тоже простить не мог.

– Ну что же, друзья мои. Дело сделано. Указанную сумму приказываю взыскать с виновных и распределить в пользу погашения прямых убытков провиантской части, где таковые имеются. Остаток раздать нуждающимся польским офицерам, а уж последнее – Вронскому за донос, – резюмировал Суворов. – Мандрыкина и Тищенко – в карцер на хлеб и воду. Три недели.

Совет был закончен. Тищенко и Мандрыкин сдали сабли и под конвоем отправились отбывать наказание. Никто из присутствующих перечить фельдмаршалу не смел, лишь генерал Исаев, задержавшись, спросил командующего:

– Почто так суров, Александр Васильич? Ну, я понимаю, взыскать, но карцер-то за что?

– Лучше это сделаю я здесь и сейчас, чем Петербургские дознаватели потом. Те себе в вольностях не откажут.

Секунд-майор Вронский после совета у фельдмаршала вышел победителем. После всех выплат он получил на руки премию 15 166 рублей, что несказанно вдохновило Дмитрия Тихоновича на дальнейшие активные действия. Теперь, как член следственной комиссии, он принимал участие в торгах нынешних и поднимал документацию прошлых.

Вронский раздал долги – по приезде, где по червонцу побирался, где по три. Снял себе очень приличный меблированный дом с прислугой и теперь ни в чем себе не отказывал.

К фельдмаршалу посыпались рапорты о несказанно дерзком поведении Вронского, требовавшего отчета перед ним, как лицом, уполномоченным самим Суворовым. Доклады о кутежах и похождениях секунд-майора прилагались к жалобам его подчиненных.

– Александр Васильевич, ты не серчай, мне есть что сказать, – однажды генерал-аншеф Ферзен разоткровенничался с главнокомандующим.

– Тебя, Иван Евстафьевич, слушать буду стоя, – в своей манере ответил фельдмаршал, прохаживаясь с ним по аллее недалеко от штаба.

– Пока твои адъютанты делятся с крысами в карцере хлебом, этот выскочка Вронский закатывает такие банкеты, что тебе, Александр Васильевич, и не снилось. Хватит уж своих-то стращать, залетного приструни.

– Что, думаешь достаточно претерпели адъютанты?

– Думаю, да, Александр Васильевич. И вот еще что: на мосту Варшавском Вронского нашего задержали по жалобе купца-еврея. Он у него часы золотые взял, а монет занести забыл. Притом ревизором твоим назывался, стращал караул гневом твоим.

– И что же? Отпустили? – с хитрецой спросил Суворов.

– Нет, Александр Васильевич. Сидит в каземате. Куда прикажешь карету и коней пригнать?

– Его, что ль, карета?

Ферзен кивнул утвердительно.

– Ах, шельмец… Приехал же, ни кола ни двора, а тут глянь… Разгулялся. Иван Евстафьевич, совету твоему, пожалуй, последую. Хватит в казематах терзать своих. Наказание за халатность достаточное. А карету с конями – да отдайте купцу этому. Хватит за часы?

– С лихвой хватит.

– Да, а Вронского пора бы в часть отправить. Пригрели змия… Откомандировать его в Чугуев. Немедля.

Из карцера Данило Мандрыкин и ротмист Тищенко сразу попали к Суворову.

– Слово мое будет таким, солдаты… – Суворов в этот раз отставил в сторону всякие шутки и был серьезен, что чувствовалось по металлическим ноткам в его голосе. – Набедокурили – ответили. Сами знаете, в бумагах я не силен и к писанине той ненависть испытываю лютую. Полки направлять – другое дело, но за то я сам отвечу. Ты, Мадрыкин, молод еще и доверчив. Следующий раз, пред тем как бумагу на подпись давать, вычитывай внимательно. Ведомость ту фуражную комиссия тебе в вину поставила. Купцы на тебя указали, руками развели: «А мы чё, мы ж ничё… Принял и слава богу». Вы начёты оплатили, наказание отбыли, теперь служить верой и правдой продолжайте. Никто больше не вправе упрекать. Завтра согласно распорядку оба приступаете к службе на прежних должностях. Всё.

Не сказав ни слова – оправдываться не имело смысла, а благодарностей и трогательных сцен Суворов не приветствовал, – офицеры щелкнули каблуками и убыли исполнять приказ.

Дело закончено, как сказал Суворов, но всё же червь сомнения его точил. Тревоги фельдмаршала нашли свое подтверждение, когда Екатерина Великая отошла в мир иной и на троне воцарился её сын – Павел Петрович.

Через десять дней после коронации неугомонный и оскорбленный Дмитрий Вронский подал государю рапорт, где изложил историю злоупотреблений в частях обласканного прежней государыней Суворова.

Следственная машина закрутилась заново – поклонник всего прусского, император Павел решил приструнить строптивого любимца фортуны, знавшего только славу русского солдата, но не прусака. Итогом саркастичных пререканий фельдмаршала с государем стала его отставка.

– Александр Васильевич! Разрешите обратиться! – В дверях стоял Данила Мандрыкин в парадном мундире полковника, с орденами святых Георгия, Владимира и Анны на груди.

– Говори, Андрыка… – Фельдмаршал пребывал в расстроенных чувствах. Император растоптал не его гордыню – он наплевал на то русское, что всю жизнь культивировал в армии Суворов. И это печалило поболе остального. – А чего это ты не в прусском мундире?

– Никак не могу себе позволить, ваше сиятельство! Жмет в груди! Получил предписание в Оренбуржский полк.

– Ну вот, видишь, а я получил предписание в отставку. Без права ношения мундира… Не гож стал, не люб…

– Намерен писать рапорт об отставке, ваше сиятельство! Разрешите убыть в поместье вместе с вами?

– Ты рехнулся, Андрыка? С десяти лет ты при ружьях, пушках и штабах, при мне с малолетства. Нынче это не радостно – быть рядом с Суворовым. Опасно даже в некотором роде… вон, вас с Тищенко от розг и разжалования с прелюдным позором еле спасли. Не испытывай судьбу, Данило Давыдовыч, не надо…

– Ваше сиятельство, рапорт подан, решение принято. Служить по-прусски не желаю!

– Упертый ты, Андрыка, упертый… – Суворов встал со стула и подошел к окну, где февральская метель заметала дороги и терзала голые ветки деревьев – гнула до хруста, будто сломать хотела. – Глянь-ка, береза не ломается… ветер её гнет-гнет, гнет-гнет, а она уж третий день держится… Вот продержится бурю, и весна настанет, сережки выбросит, да сок опять даст… Тоже упертая. Ну, раз ты такой, Данило, то будь по-твоему. Жизнь помещика – она спокойней полковничей. Да, Андрыка? – Генерал-фельдмаршал хитро улыбнулся и обнял своего адъютанта.

– А чтобы совесть твоя при жизни на даче и вовсе спокойна была, расскажу тебе, что друг твой закадычный, Вронский, на следствии признал, что с прусским майором Тилем якшался. Вон, откуда его рвение в полках суворовских. Решили если не штыком, так хитростью взять старика… Но я баталий не проигрывал. Время покажет, кто был прав…

* * *

Данило Давыдович Мандрыкин и его младший брат, Василий Давыдович – герой Отечественной войны 1812 года, после военной службы поселились в хуторе Авдотьино. Назвали деревеньку то ли в честь матери Суворова Авдотьи Феодосьевны Суворовой (Мануковой), то ли в честь своей матушки Евдокии – легенды ходят разные, но и по сей день так называется поселок городского типа, административно входящий в границы Ленинского района города Донецка.

Данило Давыдович прожил в Авдотьино остаток своих дней и ушел из жизни в возрасте 83 лет. Был погребен в храме Александра Невского, строительству которого он посвятил пять лет своей жизни. Храм не сохранился, он был разрушен после революции, но в память о Мандрыкиных остался населенный пункт, названный именем то ли их мамы, то ли матушки Александра Васильевича Суворова…

Виктор фон Графф

Сын итальянца и немки Виктор Егорович фон Графф родился в 1819 году в городе Овруч Волынской губернии. Судьба родоначальника лесоразведения в Донецкой степи была предопределена профессией отца – тот служил лесничим.

В 1842 году Виктор фон Графф успешно сдает выпускные экзамены в Санкт-Петербургском лесном и межевом институте с присвоением звания подпоручика Корпуса лесничих и через два года по приказу Министерств государственных имуществ приступает к созданию в Александровском уезде Екатеринославской губернии образцового лесничества.

Следующие двадцать три года своей жизни Виктор Егорович, несмотря на лишения, бюрократические препоны и постоянные проблемы со здоровьем, трудился над лесоразведением в засушливых степях возле деревни Новотроицкое. Его любимым детищем стала школа лесников при Образцовом Великоанадольском лесничестве, где обучались крестьянские дети из разных губерний Российской империи.

* * *

…Мело нещадно. Начало 1844 года выдалось необычно снежным и ветреным. Вьюга накрыла ровным слоем снега дороги, тропки, сровняла все неровности и бугры, превратив окрестности в пустыню, с той лишь разницей, что вместо песка пурга гнала вдоль земли снежные заряды. Местами из этой белой степи выглядывали верхушки плетеных заборов, за которыми виднелись, будто почти вкопанные в землю, маленькие окошки сельских домишек. Сильный ветер, нарываясь на ветки деревьев, гнул и раскачивал их, издавая завывающий, с присвистом, звук, похожий на волчий вой.

Тяжёлые снежные тучи преградили путь солнечному свету, сделав и без того короткий зимний день угрюмым и невозможно тоскливым. Во всей деревне не нашлось ни одного селянина, который бы сейчас наслаждался на улице этим буйством природы – скотину попрятали по хлевам, оставив им воду и сено, а сами коротали время в хатах.

– Хозяева! Хозяева! Откройте! – Собака лаяла из своего укрытия во дворе, но носа на улицу не показывала.

– Кого там нелегкая принесла?! – Крестьянин в полушубке с трудом при помощи плеча открыл дверь, засыпанную снегом.

Три силуэта в тулупах и с котомками на палках переминались с ноги на ногу возле калитки, спасаясь от холода:

– Это Новотроицкое?

– Новотроицкое, да. А чего надо? – Посторонние в селе появлялись крайне редко, места эти считались богом забытыми. До уездного Бахмута было сто с лишком верст, а до Мариуполя – больше семидесяти.

– Где искать подпоручика Граффа? – перекрикивал ветер один из путников.

– Там! – Крестьянин махнул рукой вправо. – В гору идите! В гору! Дом с тополями ищите! – Селянин посчитал свою миссию выполненной и захлопнул дверь.

– Ну пошли, недолго осталось… – Три фигуры, преодолевая встречный ветер, согнувшись ему навстречу, побрели вверх вдоль заборов, оставляя за собой глубокие следы.

За переломом дороги сквозь снежную пелену уже просматривались стволы пирамидальных тополей. По этому ориентиру путешественники и нашли нужный дом – крытую камышом мазанку с пристроенным к ней хлевом. Сквозь замерзшее оконце невозможно было рассмотреть, что происходит внутри, но пламя свечи давало отсвет и надежду, что хозяин дома, что дверь откроется и, наконец-то, они окажутся в тепле.

Сняв варежку, один из путников постучал в окно. Стало видно, как свеча начала двигаться, показалась в створе окна и затем исчезла за углом. Дверь со скрипом отворилась и порывом ветра свечу тут же задуло.

– Мы ищем подпоручика фон Граффа… – сказал один из троих.

– Вы нашли его, – ответил голос из темных сеней. – Проходите…

Виктор Егорович фон Графф, подпоручик корпуса лесничих, еще в декабре прошлого года был уведомлен, что Екатеринославской палатой государственного имущества к нему для обучения лесоразведению отправлены 11 юношей. К концу января не явились только трое, остальных он уже расселил по Новотроицку у государственных крестьян.

Молодые люди шапками сбили со своих тулупов и котомок снег, и последовали приглашению пройти внутрь. Хозяин – невысокого роста усач с офицерской выправкой и кучерявыми волосами показался им человеком суровым и строгим, но лишь до тех пор, пока не улыбнулся.

– Ну что же, рад вас видеть в здравии! – Подпоручик фон Графф окинул оценивающим взглядом своих будущих учеников. На первый взгляд они ему приглянулись: крепыши со смышлёным взглядом и улыбками на лице, даже несмотря на то, что проделали изнурительный двухмесячный путь.

– Представьтесь, юноши! – Виктор Егорович отдавал команды по-военному четко и громко, на плечах его был накинут мундир, а усы имели модный гусарский фасон. Корпус лесничих, собственно, и являлся военным подразделением со всеми армейскими правилами, уставами и нравами.

– Кузьменко Михаил! – так же громко доложил о себе тот, что был меньше всех ростом. – Шешнадцати годов от роду, Ивановские мы, Александровского округа!

– Та-а-ак… хорошо! – Виктор Егорович с удовольствием отметил для себя, что мальчишки стараются быть похожими на военных.

– Романенко Пантелеймон! Восемнадцать годов, село Государев Буерак! – доложил второй.

– Близнюк Савва! Семнадцати лет, Бахмутские мы! – в тон товарищам отрапортовал третий.

– Для начала неплохо, господа курсанты, очень даже неплохо! – Подпоручик был доволен своим пополнением. Троих новобранцев он уже отсеял: одного из-за вороватости, которая проявилась сразу же, а других двоих по причине беспросветной глупости, неспособности и нежелания учиться и следовать правилам.

– Сейчас мы отставляем военный этикет и будем вас кормить, согревать чаем и разговаривать. Расскажете каждый о себе, хочу узнать, как можно больше. Я растолкую, что буду требовать от вас, чему будем учиться и как жить дальше. От сегодняшнего дня жизнь у вас будет другая: обещаю много знаний, тяжелого труда и много новых знакомых из числа местных и лесных… Что ж вы шли так долго? Два месяца почти! – улыбнулся хозяин.

Так начала своё существование школа лесников для детей государственных крестьян при Великоанадольской образцовой лесной плантации под началом подпоручика Корпуса лесничих Виктора Егоровича фон Граффа.

Следующие недели, месяцы и годы действительно были наполнены для воспитанников новыми эмоциями, новым укладом жизни и неожиданными впечатлениями.

Из всех, кто прибыл в школу, подпоручик оставил в Новотроицком этих троих и Ваню Носика – местного парнишку. Остальные были отправлены в колонию Иоганна Корниса, что располагалась за Бердянском по дороге на Крым. Там было чему поучиться – меннонитские колонисты шагнули далеко вперед в деле степного лесоразведения, их успехи в озеленении местных пустошей были несомненны, а сам Корнис после визита фон Граффа, оценив его подвижничество и преданность делу, благосклонно согласился взять воспитанников в обучение на два года.

Лето первого года обучения школяров было жарким и в прямом, и в переносном смысле. С весны закладывались древесные школы[100] каролинского тополя для нового питомника, высаживались в большом количестве кустарники для живых изгородей – работали весь световой день, сколько силы позволяли. Подпоручик неизменно находился в том месте, где требовались его знания и опытный взгляд.

– Глубже, глубже бери, без стеснения! – Виктор Егорович не брезговал брать в руки лопату и своим примером показывать, как правильно обращаться с черенками.

Уже и высадили вроде всё, и приступили к другим посадкам, как вдруг пришла напасть, откуда и не ждали.

– Завтра утром вооружаемся кирками, мотыгами, лопатами и отправляемся бить врага. – Ученики получили вводную на последнем уроке.

– А враг-то чем вооружён? – Ваня Носик среди всех воспитанников был самым любопытным.

– Неприятель, напавший на нас своими несметными полчищами, вид имеет отвратительный, вооружён сильными передними лапами, приспособленными для копки подземных тоннелей, и чрезвычайно прожорлив.

– А я знаю этого врага! – Ваня всё никак не мог усидеть на месте. – Медведка! Матушка жаловалась намедни, что появились, окаянные, в огороде, да таким числом, что боится теперь за капусту нашу!

– Правильно, Носик. Медведка. Школа тополей находится в низинке. Рядом, если помните, мы канаву проложили. Там земля влажная ещё, они же от засухи уходят. Завтра дадим им генеральное сражение.

– Так, а за день не победить… Нас-то вон – четверо только, а их же тьма? – не унимался Носик.

– Не пристало служивым людям с таким настроением в баталию бросаться. Первое: обещаю подкрепление. Второе: брать будем умением, искать гнезда и давить врага в его логове – внимательно искать маленькие холмики. Третье: кампания будет продолжаться до полной победы, до уничтожения захватчика. Сколько дней понадобится, столько и будем воевать. Всем ясно?

– Так точно, ваше благородие! – Ученики рапортовали громко и чётко, зная, что Виктор Егорович обязательно после этого улыбнётся.

Битва началась с рассветом. Рота подпоручика, состоявшая из четырех его воспитанников и десятка местных баб из числа государевых крестьян, вооруженная инструментом и ведрами, пошла в атаку без малейшего сомнения в правоте своего дела. Неземного вида насекомые, опрометчиво оказавшиеся на поверхности, были раздавлены сразу же. Десант разбрелся по школе и прилегающим территориям в поисках нор и гнезд коварного уничтожителя труда человеческого.

– Бог в помощь! – Всадник, проезжавший мимо, с интересом наблюдал за происходящим.

– Та казал бог, кабы ты помог! – не поднимая головы, ответил Савва. Они с Ваней Носиком усердно рыли то место, где обнаружили нору.

– Чисто кроты! – Громкий смех стрелка Ивана Савченко выглядел издевательски.

– Шо ржешь-то, аки конь гусарский? Ехай, куда собирался! – огрызнулся Ваня.

Савченки в поселении Новотроицком отличались от остальных крестьян замкнутостью и скрытностью. Виной тому была вечная подозрительность главы рода Павла Семёнова Савченко, считавшего, что голытьба со всей округи завидует его большому, по местным меркам, хозяйству. Стоило какой-нибудь тётке, проходящей мимо пыльной дорогой, глянуть на пасущуюся корову из хлева Савченки, как тем же вечером он заставлял жену вычитывать молитвы и шептать разные заговоры, чтобы спасти живность от сглаза. Мало кто из местных бывал у них на подворье. Даже кумовья, которых было у Савченков двадцать два человека – по двое на каждого ребенка, и те с обидой рассказывали односельчанам, что их кум – человек жадный до денег и скупой.

Как Павлу Савченко удалось завоевать доверие подпоручика фон Граффа, селянам было не ведомо. Судачили, что прибывший для устройства лесной плантации офицер был доволен его крепким хозяйством и ставил его другим в пример. Спустя некоторое время Павел Савченко и его сын Иван уже объезжали школы питомника на лошадях, с ружьями за спиной, деловито отгоняя случайно забредших пастушков и бабок – собирательниц трав. При этом они не уставали всем говорить, что теперь они стражники и «ежели хотите скотину тут пасти, то сперва у нас разрешения испросить надобно».

Древесный питомник заложили в пятнадцати верстах от Новотроицкого, и для лесной стражи была устроена крытая бревнами землянка. Весьма тесная и влажная после дождя, тем не менее она служила для охранников убежищем в непогоду и спасала от зноя летом. Фон Графф обещал поставить сруб, но пока до этого дело не дошло ввиду длительности согласований с лесным департаментом.

– Слышь, малый, поди-ка сюда… – Иван Савченко показал пальцем на Савву Близнюка.

– Тебе надо, так ты и иди. Иль с кобылы слезть – не барское дело? – ответил юноша.

Со стражниками у школяров отношения не заладились с самого начала: то с дядькой Павлом повздорят из-за укрывного сена, которое он таскал домой, то Иван припрячет забытую на плантации кирку. А однажды Савченко младший после того, как конь его копытом перевернул кувшин с их молоком, хлыстом достал Пантелеймона Романенко. Парень потребовал молоко привезти новое, за что и поплатился полосой на спине.

Виктор Егорович об этих конфликтах не знал, потому как ученики считали ниже своего достоинства жаловаться на часто выпивавших стражников. Подпоручик и сам видел, что первое впечатление о семье Савченко оказалось обманчивым. Всё чаще возникали конфликты, споры и отказы коротать ночи в землянке. Такую дерзость подпоручик терпел, делал внушения и часто – на повышенных тонах.

Будучи человеком предельно щепетильным в материальных вопросах, фон Графф страдал от неповоротливости столичных и губернских бюрократов, регулярно задерживавших испрашиваемое денежное довольствие, от чего был вынужден из своих средств оплачивать жалование стражников, содержание учеников и брать в долг у торговцев товары. Каждый скандал со стражей непременно сопровождался упреками о деньгах в его сторону, что доводило подпоручика до белого каления, но раздражение свое, как подобает офицеру, он никогда не выказывал.

Как оказалось, правила хорошего тона были стражей восприняты как проявление слабости, и с каждым месяцем их отношение к службе становилось все более неподобающим. И в этот раз Иван Савченко, слезая с коня, заметно качнулся – жара усилила эффект от алкоголя, принятого в прохладной землянке.

– Та мы ж не гордые… – Иван достал нагайку из голенища сапога и с видом, не предвещающим ничего хорошего, направился к школярам.

– Опять качаешься, стража? – Ваня Носик встал и взял кирку двумя руками.

– Дело есть, не бойсь… – Савченко подошел вплотную и нагайкой приподнял подбородок юноши. – Говорят, разбогатели нежданно-негаданно? Сюда смотри! На меня смотри!

Савва стал рядом с другом и бросил на ненавистного Савченко колкий взгляд.

– Ты искры из глаз не пускай, малец! Каши мало ел! – стражник был всего лет на пять-шесть старше, но вёл себя так, будто он им в отцы годится. Ружье добавляло ему наглости и уверенности в себе. – Монеты где раскопали?

Школяры недоуменно молчали. Откуда он мог узнать?

– Какие монеты?

– Из горшка! Из горшка монеты! Где взяли?

Из-за пригорка, что отделял древесную школу от степи, послышались голоса бабенок, жаловавшихся на боль в спине. Стражник сделал шаг назад и нагайку свою засунул назад в сапог.

– Ваше счастье… Не в этот раз… Я научу, как нос совать не в свое дело… И на чужое зариться тоже отучу! За курган еще поговорим, обязательно поговорим… Ворье поганое… – Иван с трудом забрался на коня и напоследок крикнул: – Будете кровью кашлять, я ж не бросаю слова на ветер!

Бабы показались из-за бугра, вытирая подолами потные лица.

– А ну, школяры, есть чем похвалиться? – сказала одна из них. Та, которая несла ведро с битыми медведками.

– Не скучали… Вон, тоже ведро можем предъявить! – взглядом Ваня показал на их трофеи.

– Вот и молодцы… Уж и солнце садится. Макар на телеге сюда приедет, с закатом обещал.

Все пятнадцать верст до дома ученики молчали. Договорились, что это будет их тайна, а тут было много лишних ушей. По прибытии в Новотроицкое школяры решили явиться к фон Граффу с повинной и рассказать, как все было.

– Может, не будем про горшок? Скажем, что накинулся на нас, пьяный дурак, – предложил Савва.

– Да нет уж, дружочек, соврем – Егорыч нам больше никогда не поверит. Не для того мой батько его уговаривал в школу меня взять. Всыпят нам со всех сторон по первое число, – без всякого сомнения ответил Носик.

Настроившись на серьезный разговор, школяры решительно направились к дому подпоручика, предварительно захватив с собой из Ванькиного дома свой трофей, который они обнаружили около месяца назад.

– И что же, так и сказал? – Фон Графф мало что понял из бессвязного рассказа учеников. Единственное, что было ясно точно – они напуганы.

– Так точно, ваше благородие! Так и сказал: «За курган еще поговорим, обязательно поговорим, ворье поганое».

– А где же вы нашли монеты? – спросил фон Графф.

– Когда школу сажали, под кайлом что-то хрустнуло, будто на камень попали. Мы глядь – а там горшочек разбился. Внутри сверток полотняный. Ну, мы с Ванькой развернули, монеты нашли. Восемнадцать штук. Все одинаковые, – доложил Савва Близнюк.

Виктор Егорович задумчиво разглядывал некоторое время чеканку, вертел серебряный кругляш в руках, размышляя о чем-то своем.

– Видите ли, друзья мои… Посмотрите сюда: «Б. М. Екатерина II. Iмп. I Самод. Всерос» и портрет императрицы в фас. С другой стороны – дата чеканки. 1762 год. Это Екатерининский серебряный рубль. Предположим, что этот горшок принадлежал Савченко. Закопать его мог только их покойный дед – полотно трухлявое совсем. Зачем это делать в пятнадцати верстах от дома, если можно было в огороде прикопать?

– Христом Богом клянемся – в питомнике откопали, да и ни в жисть не полезли бы мы к нему во двор! – Ванька толкнул локтем Савву, тот вскочил и тоже перекрестился, глядя на икону.

– Я вас и не виню в том, что вы во двор залезли. Нужно было сразу принести, не прятать. Земля государева, а значит и все, что в ней – тоже государево. Добычу вашу мы в казну сдадим, как положено. Раз уж принесли, так и оформим, что сами отдали. О другом думаю. Про какой такой курган он говорил?

– Так, а вы шо, не знали, ваше благородие? – Савва аж привстал, ведомый своим экспрессивным характером. – Вы ж их вычитываете, что питомник без охраны частенько, что пропадают, где ни попадя…

– А что такого я должен знать, Савва? – Виктор Егорович смотрел на него учительским взглядом, под действием которого любой ученик скажет только правду, но школяр и не собирался увиливать. Он искренне был удивлён, что подпоручик, в отличие от всей остальной деревни, не знает, чем промышляют Савченки.

– Третьего дня вы, ваше благородие, чехвостили Ивана, что не нашли его на объезде, так он же в степи был.

– Припоминаю, да… – озабоченно ответил Виктор Егорович.

– Дядька Павел иногда на телеге уезжает на запад, в дикие места. По дню, по два его не бывает, а потом Иван тоже скачет. Возвращаются они вместе и всегда на телеге что-то везут. Всегда сеном приваливают. Вон, Ванькина тетка пытала его, чего, мол везешь, хитрец, шо у тебя там гремит такое железное? Так он ее на месте там чуть и не убил – орал прям, не твоего ума дело, говорит. Она потом через забор глянула – а там чудные вещи всякие, сабли, железки разные. Так было, Ванька?

– Ага, и монеты видела. Горшок-то один разбился, они и покатились…

Фон Графф хмыкнул, сел за стол, взял бумагу и гусиным пером принялся писать рапорт:

«Его Превосходительству, управляющему Екатеринославскою Палатою Государственного Имущества. Настоящим сообщаю, что прикомандированный к Великоанадольскому образцовому лесничеству стрелок лесной стражи Иван Павлов Савченко и отец его, Павел Семенов Савченко, занимаются незаконным промыслом на свободных землях, чему есть подтверждение со слов местных крестьян. До окончания разбирательства добытые из курганов скифских артефакты следует у семейства Савченко изъять и переписать. Для этого и для сопровождения оных в распоряжение Вашего ведомства прошу прислать проверяющего».

Закончив скрипеть пером, подпоручик свернул бумагу вдвое, вложил в конверт, написал адрес и сверху накапал сургуча, придавив его печатью.

– Тебе, Иван, поручение будет. Оказии не будем ждать. Вот тебе пять копеек монетами и еще на расходы в пути. Передай отцу, что прошу его конверт сей доставить срочно на почтовую станцию. Пусть берёт коня и с рассветом отправляется.

Ваня Носик взял конверт и ринулся к двери, но там стал как вкопанный.

– Так, а нам что? Савченко же лютовать будет.

– Он из-за своего пьянства и жадности место потеряет. Я позабочусь. Завтра же прикажу предъявить всё, что накопали в степи, а потом сдадим в палату. За себя не переживайте. Скифы не могли монеты Екатерины со своими покойниками закапывать. Ему об этом скажу и строго настрого прикажу к вам не приближаться под страхом ареста. Надоел он мне.

– Есть, ваше благородие! – Носик увлек за собой Савву, и, хлопнув дверью, они побежали выполнять поручение подпоручика.

Июньский зной отступил, отдав воздух деревенский во власть ночной прохлады, и только сверчки надрывались где-то там в листве кустарника, нарушая тишину и покой уставшего поселения.

До Ванькиного дома было далековато, так что ученики торопились, тем более что дома ждал ужин и отдых после тяжелого дня.

– Попрошу матушку, останешься у меня, чтоб не шел уже в другой конец, – предложил Ваня.

– Ага. Благодарствую! А правильно мы сделали, да? По чести. Он с нами по-людски, как же можно было бы иначе? – рассуждал Савва.

– Я так поначалу побаивался его. Как глянет – так и сверлит глазами. Долго не мог привыкнуть. А потом – как с гуся вода. Он же глазами не со зла стреляет, это фасон такой у него – военный. Положено так, офицер ведь.

– А ну-ка, стоять, ворье! – голос Ивана Савченко раздался из-за спины учеников. Парни обернулись и увидели перед собой разъяренного стражника, который поджидал их в кустах за несколько сот метров до Ванькиного дома, стоявшего на самом отшибе.

– Отстань, пьянь! – Школяры после разговора с подпоручиком чувствовали себя гораздо увереннее, но всё же пятились назад, не желая попасть под горячую руку.

– Сейчас ты, Ванька, принесешь мне монеты. А ты, лопоухий, останешься со мной. Отпущу, когда дружок твой вернется. Не ваши они! – стражник схватил Савву за рубаху и потянул к себе.

– Да какие монеты? Чего пристал, окаянный? – прохрипел Савва, пытаясь увернуться из его цепких объятий.

– Те, за которые сестра его малая растрезвонила товаркам своим. А ну, хватит трепаться! Пшел вон, за монетами, а не то задушу его! – Савченко захватил Савву сзади так, что ему стало тяжело дышать.

Ваня, отбросив в сторону письмо, бросился в ноги обидчику, сбив и его, и Савву. В дорожной пыли завязалась беззвучная драка, школяры едва успевали уворачиваться от размашистых ударов Савченко, но это удавалось не всегда. В один момент им удалось ответить одновременно: стражник получил по ушам, да так, что из левого пошла кровь. В ярости Савченко схватил камень и занес его над головой Носика, но тут сзади раздалась громкая команда:

– Отставить, Савченко! – Фон Графф успел выбить камень из его рук и нанес сокрушительный удар в голову, от которого стражник улетел в кусты и признаков агрессии больше не проявлял.

– Ого, ваше благородие… А научите? – Савва лежал на земле, весь в крови и пыли. Не лучше выглядел в лунном свете и Ваня, но он нашел в себе силы и сразу подскочил, чтобы подобрать письмо. Благо, его не затоптали.

– Научу. Всему научу, было бы ваше желание. Бились отвратительно. При численном превосходстве в обороне обязаны одержать над врагом победу быстро и решительно.

– Да уж, если бы не вы, так лежать бы Савве с головой пробитой.

– Да не мне спасибо говори, а тетушке своей. Прибежала и говорит: Иван Савченко по деревне рыщет, тебя спрашивал. Боялась, как бы чего не вышло. А вы уже ушли, вот и отправилась я следом, чтобы встречу вашу теплую лицезреть.

С разрешения Лесного департамента стрелок Савченко и его отец из лесной стражи были изгнаны с позором и предписанием поступить в разряд крестьян государевых села Новотроицкое, но местная община на своем сходе отказалась их принять. Собрав пожитки, они выдвинулись в путь и больше их в этих краях не видели, не слышали.

Ревизор из палаты Госимущества успел прибыть до этого схода и все артефакты, добытые в курганах, были конфискованы в казну. Восемнадцать серебряных монет 1762 года также приобщили к описи, но как добровольно отданные школярами Носиком и Близнюком.

Ване Носику и Савве Близнюку в октябре 1844 года лично директором лесного департамента Ламсдорфом, прибывшим с инспекцией в Великоанадольское лесничество, была вынесена устная благодарность, а всем остальным ученикам школы лесников указано на необходимость и далее проявлять рвение к знаниям, которое они уже успели показать.

* * *

Подпоручик фон Графф дослужился до звания полковника Корпуса лесничих. Стела в его честь установлена недалеко от лесного техникума – учебного заведения, которое стало преемником школы лесников при Образцовом Великоанадольском лесничестве и воспитало много сотен его учеников и последователей.

В память о первопроходце лесного дела среди жарких степей Приазовья раскинулся чудесный оазис – Великоанадольский лес, современная площадь которого более двух с половиной тысяч гектаров.

Скончался Виктор Егорович несправедливо рано – в возрасте сорока восьми лет. Сказались хронические болезни, нажитые во время службы, и отсутствие в лесничестве медицинской помощи.

Полковник корпуса лесничих был похоронен в Москве, где последние годы жизни преподавал на кафедре лесоводства в Петровской земледельческой и лесной академии на должности ординарного профессора.

Первый блин

В 60-х годах XIX века успешный валлийский инженер, конструктор и предприниматель Джон Джеймс Хьюз оставляет родину, чтобы заняться новым, перспективным, на его взгляд, делом.

Что заставило состоявшегося человека в возрасте 55 лет сняться с места и уехать со своими мастерами и рабочими за тысячи миль в неприветливые степные земли Бахмутского уезда? Жажда приключений в таком возрасте, как правило, уже утолена, недостатка в деньгах валлиец не испытывал, да и семья восприняла его решение о переезде не с восторгом. Был ли в этой затее государственный интерес Британской империи?

Поставить на ровном месте металлургический завод в тех условиях, что оказался Хьюз, – задача сложная и рискованная, однако иностранец справился. Металлургический завод начали возводить в 1869 году, который и считается датой основания Донецка, но до первого металла было еще далеко. Очень непростым было его рождение на берегу Кальмиуса.

* * *

– Иваныч! Иван Иваныч! – В низкую дверь настойчиво стучали, скорее даже, били кулаками. За окном громко звучала английская речь вперемежку с бранью на русском. Кто-то в картузе, приложив руку, чтобы не мешал солнечный свет, заглядывал внутрь. Щеколда на двери уже подпрыгивала от гулких ударов с обратной стороны, но всё не поддавалась.

«Если не открыть, вышибут дверь. Точно вышибут, эти люди же не знают компромиссов, они же дерутся и любят, как в последний раз…» – подумал седовласый человек, вставая с кровати, на которой он спал в обуви и одежде.

– Would you stop breaking into my house! Stop breaking down the bloody door![101] – прокричал он на языке, понятном только одному из непрошеных гостей. – What on hell is going on?! Who is breaking into my room?[102]

Те, что были в картузах – местные – никогда не понимали их разговоров, иногда это было даже очень полезно, но чаще вредило делу – приходилось иной раз на пальцах показывать, что от них требуют.

Пожилой полноватый мужчина с крупными чертами лица и большим подбородком, обрамленным седой вьющейся бородкой, с некоторым трудом встал, чтобы открыть дверь. Походка его была неуверенной, но короткие, немного вывернутые в суставах наружу ноги придавали ему на этом пути устойчивость. Хозяин отпер дверь, облокотившись на косяк, и окинул взглядом визитеров. Перед ним стоял мастер Вильямс и два его русских подмастерья из числа тех, которые проявили способности и пользовались его доверием.

– Мистер Хьюз! Мы озабочены! Ну разве так можно, мистер Хьюз! – возмущался Вильямс своим высоким голосом, который никак не соответствовал его функциональным обязанностям и уровню ответственности.

Джон Хьюз махнул рукой, будто хотел отделаться от навязчивого мастера, и, бурча себе что-то под нос, отправился вглубь жилища. Именно жилища, а не дома или особняка, как это было принято у промышленников, имевших большие планы на жизнь. Беленый саманный[103] дом, крытый камышом и соломой, – это был его первый замок в степях Екатеринославской губернии. Во всей округе это был самый приемлемый вариант, и помещик Смолянинов после недолгих торгов таки сдал в аренду то, что называлось усадьбой, странно одетому чужеземцу.

Конечно, Джона судьба не баловала, трудился он с самого детства. Потому, возможно, был частенько жесток с рабочими – знал, какого цвета должна быть на спине промокшая от пота рубаха. Никак не мог совладать Иван Иваныч, как его прозвали здешние крестьяне, с местными нравами. Уж чего там о водке говорить – об этом его предупреждали – пьют там отчаянно, не так, как в Европе или на островах, досаждало другое – какая-то неподъемная апатия и лень местной знати. Ну вы живете на богатстве, топчете его ногами каждый день, чего же не заработать и хотя бы не вымостить толком дороги? А чиновники? Это же образец вредительства, учебник разрушителя! За три года общения с этими лакеями от бюрократии такого насмотрелся! От Таганрогского порта, где застряли под разгрузкой корабли, и до высших кабинетов власти, которые существовали исключительно только для того, чтобы письменно оформить мнение царственной особы.

– Иван Иваныч, ты бы квасу отпил, полегчает. – Подмастерье, которого звали Данилой, подал кувшин. Почему-то он решил, что англичанин с большого перепоя и мучается жаждой. Наверно, на эту мысль его натолкнула початая бутылка портвейна, стоявшая на столе.

Хьюз был ценителем изысканного напитка из западной Европы и никогда не позволял себе лишнего – пил только для удовольствия, но в этот раз он пригубил тягучее вино из-за полного расстройства души и воли. Отпил немного, а потом жжение в груди заставило его слечь. Кружилась голова, подкашивались ноги, и хотелось только одного – покоя и никого не видеть.

Его отсутствие на заводе заметили сразу, но Вильямс паниковать начал только следующим утром. Не в правилах шефа было пропадать без предупреждения, тем более, это было невероятно на фоне последних событий, когда следовало крепко, как положено британским морякам, держать штурвал и отдавать команды.

– Данила, спасибо, – прокартавил на ломаном русском языке Хьюз и приложился к кувшину с квасом.

– Мистер Хьюз, прибыли сэр Уильям Солтонстол Вайсмен и генерал-майор Константин Герн! – Мастер Вильямс принял такую позу, будто дворецкий докладывал своему хозяину, только в обращении не хватало слова «сэр», да и обстановка была совершенно не соответствующей.

Понять смущение мастера было вполне возможно. В отсутствие начальника он был вынужден краснеть и бледнеть перед высшими офицерами, да и к тому же акционерами «Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производств».

– Чёрт! – выругался валлиец, вставая с кровати. – Поехали, Вильямс!

Подмастерья отправились к месту работы пешим ходом, а управляющий и мастер поехали на двуколке, которую нещадно трясло на каждой кочке.

Уже неделю остывала домна, на дне которой тяжелым слитком лежал недоваренный чугун. 24 апреля при некотором скоплении народа управляющий Хьюз держал речь, в которой обещал дать триста пудов чугуна, и это только для начала. Все последующие события послужили благодатной почвой для сарказма недоброжелателей и насмешек скептиков и конкурентов.

Полученный металл никак не соответствовал ожиданиям, обеспечить непрерывную плавку не удалось и печь «закозлилась»[104]. «Первый блин комом», – спокойно сказали местные рабочие и разошлись по домам, а ему, управляющему, предстояло теперь оправдываться не только перед акционерами, в списке которых числились очень влиятельные люди из обеих империй, но и перед великим князем Константином Николаевичем, братом императора Александра II и Председателем Государственного совета. И перспектива именно этого, тяжелого, несомненно, решающего объяснения угнетала и тревожила Джона Хьюза больше всего. Потому он удалился с площадки и погряз в своих раздумьях: ему нужно было найти не только техническое решение, но и грамотно, аргументировано обосновать гарантии дальнейшего успеха.

– Что ж вы, Иван Иваныч… Правительство и так пошло вам навстречу, отсрочило пуск домны, а вам и этого времени не хватило организовать всё должным образом… – после обмена приветствиями начал разговор генерал Герн.

Хьюз, и без того отличавшийся здоровым румянцем, покраснел еще больше. Следовало ответить незамедлительно, без задержки, но у валлийца не получилось: генерала звали Оттомар, но сам он предпочитал имя Константин, уж больно иноземным именем наградил его батюшка. Пока валлиец размышлял, каким из имен правильно назвать в этой ситуации акционера, и возникла неловкая пауза.

– Вы не молчите, мы здесь не для того, чтобы забивать гвозди. Нужно детально рассмотреть причины поражения и сделать выводы, чтобы такого не случилось впредь, – эти слова прозвучали на родном для управляющего языке, что придало некоторой уверенности. Контр-адмирал Вайсмен тоже был подданным Британской короны и представлял иностранную часть инвесторов Новороссийского общества.

– Господа, – совладав с собой, начал Хьюз, – я сейчас должен найти слова оправдания, но я не буду этого делать. Всё, что вы видите – это результат многомесячного труда инженеров и рабочих, валлийцев и русских. Тут была ровная степь, теперь стоит домна…

– Господин управляющий, к чему столько патетики? – перебил его Герн. – Мы видим домну, мы видим прогресс, да, но мы не видим главного – чугуна!

– Пройдемте со мной! – Хьюз энергично двинулся в сторону башни и увлёк за собой уважаемых гостей.

На прилегающем к печи дворе находились остатки шихты[105]. Валлиец схватил лопату и всадил ее в кучу.

– Смотрите, она приготовлена идеально! Мои мастера не ошибаются! Руда! Всему виной руда! В ней недостаточно железа и с избытком примесей. – Растерянность Хьюза, как рукой сняло. – Как я мог убедиться, что руда правильная, пока не начну плавить?

Герн внимательно слушал эмоциональную речь управляющего, его аргументы по вопросу организации коксовых печей и жаропрочного кирпича, разгильдяйства рабочих и качества угля, после чего, обойдя вместе с англичанами этот небольшой завод, решил подытожить увиденное:

– Знаете ли, мистер Хьюз, ваше рвение и энергия укрепляют меня в мысли, что железоплавильное производство на этом заводе возможно, не так ли, контр-адмирал? – обратился Герн за поддержкой к Вайсмену.

Тот кивнул и жестом попросил компаньона продолжить.

– Так вот, Иван Иваныч… У нас тут тайн нет… Я приехал не только как держатель акций, но и с поручением проникнуться вопросом и оценить шансы на будущее. В столице поверили вашим доводам, вашему обаянию, и кое-кто положил свой авторитет в залог успеха этого предприятия. Дело даже не в том, что Общество может быть оштрафовано, России нужен рельс и броня, а завод, на который правительство возлагало свои надежды, их не оправдал.

– Не оправдал? – возмутился Хьюз, хлопнув себя руками по рыхлым бокам. – Для меня – дело чести исполнить взятые на себя обязательства, не для того в этой пустыне гибли мои валлийцы! Я столкнулся с непредвиденными трудностями, это факт, но домна построена и работа не останавливается. Знал бы, что так будет, подрядил бы больше мастеров из Королевства, но теперь уже и своими силами справимся точно!

Генерал Герн поправил свой плащ, окинул взглядом ботфорты, которые были в грязи по самые голенища, и красноречиво взглянул на управляющего:

– Ваши заверения приняты. – Акционер поднял сапог так, чтобы черные комья смешанной с угольной пылью глины были хорошо видны собеседникам. – Надеюсь, вы, господин Хьюз, выберетесь из этого болота…

Спустя двенадцать дней генерал Константин Борисович Герн прибыл в Санкт-Петербург. Обстоятельства, вскрывшиеся в ходе визита на завод Новороссийского общества, требовали немедленного доклада на самом высоком уровне.

Экипаж генерал-майора прибыл на Дворцовую набережную затемно. Кучер напротив Петропавловской крепости свернул направо в кованые ворота, и экипаж, обогнув большую клумбу, неспешно подъехал к парадному входу Мраморного дворца. Гранит первого этажа намок за весь день моросящего дождя и отсвечивал бликами фонарей. До колоннады остальных двух этажей, отделанных серым мрамором, свет не добирался, оставляя контуры дворца в тени и вечернем тумане.

В такое время визитеров во дворце уже не принимали, если только это не был какой-нибудь светский раут, но дворецкий, завидев генерала, целеустремленно двинувшегося в сторону входа, открыл перед ним тяжелую дубовую дверь. Лакей принял плащ и головной убор, учтиво указав затем рукой в сторону лестницы. Это означало, что гостя ожидают. Три месяца назад генерал-майор Герн был зачислен в Свиту Его Императорского Величества и, будучи посвященным во многие военные секреты Адмиралтейства, выполнял разного рода деликатные поручения, которые было невозможно возложить на государственные органы без придания их огласке.

Отбивая на мраморном полу по-военному четкие шаги, Константин Борисович проследовал в приемную личного кабинета хозяина дворца. Адъютант без лишних слов, завидев посетителя, кивнул, прошел за высокую дверь и по-военному отчеканил:

– К Его Императорскому Высочеству генерал-майор Герн с докладом!

– Просите, – ответил из глубины кабинета негромкий голос царственной особы.

Хозяин дворца принимал в своем личном кабинете крайне редко. Как правило, это были вопросы, требующие полного отсутствия публичности и посторонних глаз. Даже атмосфера приемной Мраморного дворца в этом смысле отличалась от остальных. Никакой помпезности – обшитые качественно обработанным деревом стены и потолок, в тон которому была подобрана и мебель. Приглушенный свет и лампа на столе, портреты царственных предков и брата-правителя в тяжелых окладах, обилие книг в застекленных шкафах.

Великий князь Константин Николаевич Романов, младший брат императора Александра II, председатель Государственного совета ждал этого визита. Они с генералом были ровесниками и очень похожи складом ума – всегда обращали внимание на подробности и мелочи, на первый взгляд неприметные, а на пути к цели, зная уже все препоны, сметали их.

Константин Герн нашел свое призвание в военной инженерии. Его страсть к изобретательству сконцентрировалась на подводных лодках, но, кроме этого, он владел всеми тонкостями обустройства фортификационных сооружений, не единожды был полезен Морскому министерству своим рвением к поиску новых решений и глубокими знаниями предмета.

Именно по этой причине великий князь поручил генералу на правах акционера неофициально исследовать состояние дел на вновь построенном заводе англичанина Джона Хьюза. Дело было тонким и его непременно следовало изучить с дипломатической аккуратностью, чтобы не навредить ни государственным интересам Российской империи, ни коммерческим интересам «Новороссийского общества», и еще при этом всем как-то не оскорбить подозрениями Британских пайщиков.

После длительного, в подробностях, доклада об увиденном, генерал Герн взял паузу, как только Константин Николаевич достал пенсне и принялся к прочтению некоего документа, сложенного стопкой на черной коже его рабочего стола.

– Ваши наблюдения любопытны и хочу благодарить вас, генерал, за объективную и критичную оценку положения дел на вашем же предприятии… – Великий князь не отрывался от страниц рукописного текста, который, судя по всему, тоже имел отношение к вопросу. – Как вы говорите, Хьюз собирается оживить эту свою домну?

– Ваше высочество, не являясь всё же глубоким специалистом в доменном процессе, могу утверждать, что существует единственный наименее затратный и быстрый способ удалить чугунную болванку. И в этом наши мнения с Джоном Хьюзом совпали. Насколько я знаю, эта работа уже проделана. Они выкопали котлован под домной и после разборки нижней части корпуса обрушили в него застывший сплав. Теперь следует восстановить домну изнутри, выложить её заново огнеупорным кирпичом лучшего качества и, самое главное, изменить состав шихты.

– Сейчас я хочу услышать мнение не акционера общества, но русского офицера. Возможно, интересы этих людей расходятся, потому мне нужно знать мнение военного специалиста. Усматриваете ли вы в этом провале злой умысел со стороны англичан?

Генерал Герн знал, что от его доклада зависит то мнение, которое сложит великий князь, а значит, оно потом будет доложено государю с принятием последующего Высочайшего решения, но до сих пор он для себя не сформировал однозначного ответа на этот вопрос.

– Не могу утверждать однозначно, что это так. Факты говорят о том, что обязательства не выполнены, но я наблюдал инициативу и желание, а временами даже досаду Хьюза от того, что произошел разлад. Он своим видом выражает решимость преодолеть все трудности и прийти к результату.

– Видите ли, генерал, лучше бы Хьюз выражал эту свою решимость не только видом, но и действием. У меня в руках одна из страниц доклада капитана Семечкина, это мой адъютант… Хотите прослушать? – И, не дожидаясь ответа, великий князь зачитал выдержку из рукописного текста: – «Положение, в котором находится завод Хьюза, весьма неудовлетворительное. Место под завод выбрано неудачно, и расположение его обработано недостаточно основательно».

Константин Николаевич поправил пенсне.

– Как вам? И это после нескольких лет исследований, калькуляций и раздумий. Дальше несколько добрых слов об устройстве этой самой печи, которая так и не заработала должным образом, но вот еще: «Прочие нововведения неспособны, неряшливость в делах».

Перед глазами генерала встала смесь глины и угля, прилипшая к сапогам.

– Еще вот капитан мой пишет следующее, извольте ознакомиться: «Производительность вне всякой критики, положение рабочих ниже всякой критики. В зданиях, мастерских и всяких других строениях обнаруживаются недоделки. Положение рабочих очень худое». – Константин Николаевич глазами пропустил несколько абзацев, будто искал уже знакомый текст, после чего продолжил: – «Господин Хьюз обязан организовать большое коммерческое общество и принести в Россию огромные капиталы, завезти образцовые технические устройства… всё, что он возвел, это несчастный маленький завод».

Великий князь вопросительно взглянул на Герна:

– Мой Семечкин – человек обязательный и въедливый. Я ему доверяю. Как и вам, генерал. Вы оба представили одинаковую картину, но ответа на свой вопрос я так и не получил. Там есть саботаж или нет? Может, Хьюз и не планирует дать прочный металл для обшивки вашей подводной лодки? И броню для Николаевской верфи тоже. А вы как думаете – контр-адмирал Вайсмен уже доложил в Британском Адмиралтействе об успехе их операции?

Такого рода обвинения из уст Председателя Государственного совета звучали как приговор:

– Ваше высочество, мне лестно слышать оценку моего доклада, по существу, как честного и справедливого. Безусловно, я, как офицер, обязан в первую очередь помышлять об интересах военного министерства. Потому мой ответ будет: нет. Нет, я не усматриваю в провале Хьюза никаких вредных мотивов. Скорее коммерческий просчет и переоценка своих возможностей.

– Ну, под этим соусом можно подать любой провал, но когда дело касается флота, мы не будем снисходительны. Когда Хьюз обещает дать металл?

– На все работы ему необходимо девять месяцев, ваше высочество, – ответил генерал. Этот же вопрос он задавал управляющему там, на заводе, и получил четкий ответ.

– Как ребенка выносить, право… – усмехнулся Константин Николаевич, отложив в сторону доклад своего адъютанта.

* * *

24 января 1872 года домна Джона Хьюза дала первый качественный чугун, а в начале марта при Адмиралтействе состоялось заседание Русского технического общества, где детально рассматривался доклад капитана Леонида Павловича Семечкина. Не успей валлиец со второй попытки сварить в донецких степях хороший металл, совершенно неизвестно, какова была бы судьба Донецка…

Горловка: начало

Талантливому инженеру Петру Ивановичу Го́́́рлову повезло родиться в эпоху промышленной революции середины XIX века. Бурное развитие технологий в металлургии, разведка угольных залежей на юге России сделали возможным реализацию задач по модернизации военно-морского флота. Дело оставалось за малым – связать железнодорожными путями очаги промышленного роста и Азовское побережье.

Окончивший с отличием в 1859 году Петербургский институт Корпуса горных инженеров, Го́́́рлов начал свою карьеру в «Русском обществе пароходства и торговли», где занимался геологическими исследованиями угольных месторождений Донбасса. За короткое время Петр Николаевич заработал себе весомый авторитет среди коллег. Поэтому именно его рекомендовали концессионеру Самуилу Полякову, подбиравшему специалистов для реализации проекта строительства железной дороги Курск – Харьков – Таганрог.

Уровень подготовки, организационная хватка и завидная работоспособность Го́́́рлова позволили ему отличиться на этом строительстве в должности начальника строительства магистрали на Донбассе.

Успешное завершение в рекордно короткие сроки строительства Курско-Азовской железной дороги состоялось в большой степени благодаря добросовестности Петра Го́́́рлова. Горному инженеру Полякову доверяют строительство и эксплуатацию первого мощного рудника возле станции Никитовка.

Го́́́рлов в соответствующей для него основательной манере подошел к делу и выполнил поставленную задачу. Рудник, созданный Петром Николаевичем Го́́́рловым, на месте двух крестьянских копанок, стал самой мощной, оснащенной по последнему слову техники, шахтой. Посёлок, стихийно разраставшийся вокруг предприятия, со временем превратился в крупный промышленный центр – Го́́́рловку.

Всё складывалось, как нельзя лучше, но в 1883 году Пётр Николаевич внезапно разрывает деловые отношения с Самуилом Поляковым и вместе с семьей покидает Го́́́рловку…

* * *

– Слышь, Федька, «на-гора» командуют! – Забойщик, голый по пояс, оперся на свое кайло и вытер пот со лба, смахнув с ним угольную пыль, покрывавшую его торс и лицо ровным слоем. В тусклом свете лампы стала видна, кроме глаз и зубов, светлая полоса на лице.

Фёдор Капичников с Иваном Полуниным рубили пласт в самом низу, где глубина выработки достигала шестидесяти трех сажень и было жарко так же, как на поверхности в этот августовский день.

– Да слышу, слышу, опять не дали доработать… Только и спускаемся, чтобы до выработки дойти. Частенько в последнее время гонять стали, шо ж мы получим-то? А, кумэ? – ответил Фёдор. У Полунина только два месяца назад родилась дочь, и нужно было молоко каждый день – жена не докармливала. Да и крыша прохудилась, фундамент стал проседать на углу их лачуги. Впереди осень, а денег катастрофически не хватало.

Ради заработка они с кумом Федором пошли на сдельщину. Нарубил норму – получил деньги. Часто они справлялись на пару часов быстрее, чем остальные – те, кто отрабатывал почасовку. После двенадцати часов в шахте еле хватало сил добраться до своей хаты на Шанхае, да еще и идти приходилось в обход. По Конторской, единственной мощеной улице в Горловке, ходить домой со смены возбранялось. С обеих сторон улицы стояли добротные каменные дома и жили в основном служащие рудника. Начиналась она от конторы Корсунской копи, или «Первой копи», как её называли местные, и заканчивалась на Алексеевке. А на окраинах и под отвалом, где поселились шахтерские семьи, жизнь была совсем другой. Халупы, землянки с окнами, едва возвышающиеся над землей, мостились друг возле друга так плотно, что с террикона из-за ободранных крыш дворов было не видно, редко когда сквозь эту серую массу выбивалась своей кроной вишня или абрикос.

– Щас пойдем, дай отдышаться… – Капичников отполз от угольной стены, поблескивающей искорками в отблесках света масляной лампы, на которой было выбито: «Бог в помощь».

– Глянь-ка, вода идет… – Иван обратил внимание на жижу, которая собралась в углублении. – И быстро же поднимается…

Свод забоя потрескивал, и мелкая крошка стала сыпаться на головы шахтеров. Перед их сменой, как обычно, в забой спустился выжигальщик, и болотный газ[106] вспыхнул. Шахтер, одетый в шубу, замотанный в кожухи, с факелом в руках остался цел, хотя хлопо́́́к получился не слабый, оттого и сыпалось всю смену с потолка.

– Шубин злится – затеял что-то… – Иван снял с крюка светильник и подал руку своему напарнику. Наверху по цепочке передавали команду на выход и поторапливаться.

– Какой Шубин, кум? – спросил усмехаясь Капичников. – Ты сам-то веришь в эту побасенку? Вон, Васька-выжигальщик, любого Шубина своей мордой в тряпках спугнет. А как хлопнет, так у него глаза такие, каких у черта наверно нету! Ты видел, он вышел злой какой?

– Так ты ж представь, кумэ, каково оно – чертей в забое пугать метлой горящей. Это он который раз под газ попал? – Забойщики не спеша карабкались наверх, посмеиваясь над всеми адскими силами и обстоятельствами, от которых зависела их жизнь.

– Говорят, четвертый. После первого, когда и брови сгорели, сказал – хуже уже не будет, так теперь смельчак стал. Отчаянный, – ответил Фёдор.

– А за Шубина так тебе скажу. Есть он, нет его, а злить не будем. Давай веселее, что ты там копаешься?

Голоса смены были слышны всё дальше, а забойщикам еще нужно было выбраться на уровень. Вот уже и поднялись почти, как из установленной вчера крепи сорвалось бревно.

– Берегись! – успел крикнуть Фёдор, но было поздно. В узком пространстве выработки не было ни одного уступа, за который можно было бы спрятаться. Покатившись вниз, сосновый ствол сбил обоих с ног и скинул туда, где они рубили пласт.

Возле клети наверху смену ждали главный инженер Пелье и мастер Самсонов.

– Все вышли? – Они встречали последний подъем лично, по приказу директора копи.

– Да вроде…

После подсчета жетонов инженеру доложили, что двоих забойщиков не хватает. Красноречивый взгляд в сторону мастера говорил о том, что нужно спускаться.

– У вас есть примерно два часа. Следите за уровнем воды в забое постоянно. – Пелье инструктировал мастера, который тем временем молча показывал пальцем на горняков, которые пойдут с ним. Каждый имел право отказаться – такие выходы в гору были делом добровольным, но еще никогда и никто не струсил. Может быть, следующий раз в темноте аварийной выработки искать будут именно тебя…

* * *

Телеграфистка принесла листок, на котором каллиграфическим почерком была переписана телеграмма:

«Угольное тчк Горлову тчк связи с аварией прибыть докладом тчк вместо себя оставьте Пелье тчк Поляков».

Петр Николаевич Горлов, главный управляющий строительством и разработкой каменноугольных копей Общества Южнорусской каменноугольной промышленности, пребывал в очень скверном расположении духа. Горный мастер и главный инженер докладывали, что выход на поверхность прошел планово, но потом обнаружили, что нет двух жетонов. Поиски в лаве ни к чему не привели. Уровень воды поднимался катастрофически быстро – сломалась откачивающая машина, да так, что не было привода ни на один из насосов. Шахту топило. Спасательная партия сама едва успела уйти из размываемых водой выработок.

Только что из его кабинета в правлении «Корсунской копи № 1» вышли жены погибших забойщиков. Одна с ребенком на руках, кажется, это была девочка. Что он мог им пообещать? Только помочь деньгами. Но насколько их хватит? Кормильцев-то уже не вернуть… О погребении и отпевании сейчас речи не шло, но тоже пообещал помочь, когда поднимут тела. Только вот когда… Слишком серьезный случай. Слишком. Первый такой за всё время. Случались, конечно, за девять лет добычи аварии – земля свое богатство никогда даром не отдаст, ей цена нужна. К сожалению, часто она измеряется не только литрами пота горняков, но и их жизнями. Обычно выбросов газа опасались, устроили систему вентиляции по последнему слову техники, проверяли концентрацию газа постоянно, уберегли и людей, и шахту, от обвалов чаще страдали, чем от хлопко́́́в, но тут природа с другой стороны ударила. С водой не справились.

Этот рудник был его детищем. За все инженерные решения, за проект и ведение разработки отвечал он. Оборудование лично выбирал в Европе. Да, были специалисты, директор, мастера, но они лишь исполняли его приказы. Главным на рудниках был Горлов, и теперь ему предстояло объясниться с акционером и учредителем Общества – Самуилом Соломоновичем Поляковым.

История их деловых отношений с Поляковым была исключительно не ровной. Самуил Соломонович, как и всякий промышленник, добившийся успеха, слыл человеком резким, властным и требовательным. Интеллигентный и по природе своей мягкого характера, Петр Николаевич болезненно воспринимал его выпады, претендующие на остроумие. Неоднократно Горлову рассказывали о том, что за глаза, в его отсутствие, Самуил Соломонович всегда рассыпался в комплиментах и нахваливал инженерные и организационные таланты своего управляющего. При личном общении это всё куда-то исчезало: тон был часто сухим и официальным, а свою правоту приходилось часто доказывать в долгих дискуссиях, особенно когда дело касалось расходной части.

Горлов решил не откладывать тяжелый разговор и, раздав срочные поручения, приказал подать экипаж. В коридоре правления каждый, кто его встречал, здоровался с легким поклоном, но на лицах служащих не было ни тени лести или заискивания – Петр Николаевич пользовался непререкаемым авторитетом, не терпел раболепия и сам перед начальством не пресмыкался.

При выходе из серого, запыленного здания правления на площадке собрался местный люд. Так было всегда, если что-то случалось на руднике. Весть об аварии разлеталась по посёлкам со скоростью телеграфного сообщения, и жены бросали всё и шли к шахте, полные тревоги о судьбе своих родных. Матери с детьми, мужики, которые отработали смену, и даже старики – все ждали вестей и облегченно вздыхали, завидев своих. Две женщины, плача и вытирая уголком платка слёзы, отвечали на расспросы соседей, а когда на ступенях появился Пётр Николаевич, люди, не сговариваясь, замолчали.

Десятки взглядов тут же ощутил на себе Горлов. Разных взглядов. В одних читался вопрос, в других – тревога, некоторые смотрели озлобленно, будто это он, управляющий, погубил этих двух забойщиков.

– Пётр Николаевич, люди хотят знать, что теперь будет, – один из самых пожилых мужиков снял картуз и решился прервать всеобщее молчание. – А вы экипаж велели подать… Не изволите ли поговорить с народом?

– Уж не думаете ли, что сбежать решил? Или я давал повод о себе так думать? – Горлов подошел к собравшимся возле ступеней людям. – Спрашивайте.

– А что, правда – шахту затопило? – спросил молодой коногон. Он уже всё знал, конечно, но мнения работяг по этому поводу полярно расходились. От «завтра выйдем в смену» до «всё пропало, пойду на „Новую копь“ устраиваться».

– Да. Уровень воды поднимается, и разработка остановлена. На устранение неисправности нужно время.

– А что нам теперь делать? – в этих словах звучал не праздный интерес, а искреннее беспокойство. Все, кто жил в округе, зависели от рудника, его остановка была настоящей бедой для сотен семей.

– Жить-то как, ваш благородь… За что детей кормить? – толпа загудела, наперебой засыпая управляющего вопросами.

– На «Новой копи» не берут, говорят, своих хватает…

– Перво-наперво поставьте свечку за упокой усопших Федора и Ивана, я тоже поставлю. – Горлов снял фуражку и перекрестился. Его примеру последовали все, кто стоял рядом. – Они не первые, и не могу обещать, что последние, кого мы потеряли. Такова доля горняцкая, сами знаете – чего мне вас обманывать. Моя задача – сделать так, чтобы авария не повторилась. Корсунская копь самая оснащенная и безопасная шахта. Всегда стоял на том, что экономить на этом мы не будем. Горный департамент на моей стороне. Все параграфы правил мы соблюдаем, а эти правила кровью писаны. Наверно, теперь в них появится еще какой-нибудь параграф…

– Петр Николаич, да мы знаем, да… – зазвучали редкие и тихие голоса. – Вон, в Юзовке, говорят, хлопает чаще нашего, и хоронят, и хоронят…

– Нельзя так рассуждать. – Горлов говорил спокойно и громко, чтобы его слышали все. – На каждом руднике свои горно-геологические условия, разный уголь, разная порода, с газом у каждого по-своему. В Юзовке загазованность больше, чем у нас. Давайте так… Я сейчас еду к начальству, нам нужно откачать воду. На это потребуется время. Работать будем. Расходитесь. Мастера скажут, кому что делать. Без куска хлеба не останетесь.

– Трогай! – приказал кучеру Горлов, сев в экипаж. Путь предстоял неблизкий, до Бахмута нужно проделать сорок верст, и у Петра Николаевича было не меньше четырех часов, чтобы подготовиться к разговору…

* * *

Четырнадцать лет назад, в 1869 году, когда через Бахмутщину прошли рельсы железной дороги Харьков – Таганрог, о станции Корсунь никто не слыхивал. Несколько сёл да пара крестьянских шахт – вот и всё богатство.

Кипучая энергия Самуила Полякова, подкрепленная знаниями, интуицией и опытом инженера Антипова, геолога Горлова, металлурга Мещерякова и прокатчика Тимме дала начало идее строительства Азовского рельсового завода. Отличившись на строительстве железной дороги, Петр Горлов с энтузиазмом взялся по поручению Полякова за дела заводские в части обеспечения паровозного парка и будущего производства топливом.

Всё, что касалось созидания и строительства, было интересно молодому инженеру, которому только исполнилось тридцать. За короткий срок он проделал большую работу и выдал результат: разведаны залежи руды и угля, составлена карта и дана оценка месторождения, но Самуил Соломонович, подсчитав текущие и узнав о будущих расходах, неожиданно передумал и остановил работы. На этой почве между ними произошел пренеприятный разговор – самолюбие Петра Голова было ущемлено и он, хлопнув дверью, подался к помещику Ивану Григорьевичу Иловайскому в Зуевку, где посвятил себя горному делу, дав начало Макеевской копи.

– Батенька, имею к вам просьбу от одного очень известного промышленника, – однажды за вечерним чаем сказал ему помещик Иловайский. – Такого уровня просьбы нельзя оставлять без внимания, она подкреплена визой Горного департамента…

– И что хочет департамент? У нас на копи все в полном порядке, любую проверку примем, я не тревожусь, – ответил Иловайскому Петр Николаевич.

– Департамент хочет вас, Петр Николаевич. Поляков через свои связи в Петербурге запросил разрешение на ваш перевод в Бахмут и получил его. Вы же понимаете, я не могу не согласиться, решение за вами…

Горлов задумался на некоторое время, а потом ответил:

– Бросать начатое не гоже, не в моих правилах, но департамент, видимо, имеет свою точку зрения. В этом случае я человек служивый – должен подчиниться, несмотря на собственные амбиции.

– Единственное, о чем вас буду просить, Петр Николаевич, и надеюсь, вас это устроит – представим дело так, будто мы с вами закончили подряд и ударили по рукам. Я бы не хотел выглядеть стороной, у которой, пользуясь статусом и влиянием, увели лучшего специалиста. Расчет я готов предоставить немедленно.

Горлов тогда согласился подыграть Иловайскому и рапорт о переводе в Никитовку написал, уже находясь дома, в Таганроге.

* * *

С закатом солнца Петр Николаевич Горлов добрался до Бахмута. Уездный город остывал после жаркого августовского дня, отдавая тепло своих мостовых вечернему воздуху. Местная знать прогуливалась по тротуарам, барышни вертели ажурные летние зонтики, делая это скорее не из практических соображений, а привлекая внимание к своим нарядам.

Редкие извозчики пугали голубей стуком подков своих коней о мостовую. Важный городовой в черном мундире мучился от жары, не имея возможности расстегнуть пуговицу – он нес службу рядом с генеральским домом и над ним, таким важным и покрытым каплями крупного пота, хихикали торговки цветами, которые с наступлением вечера вышли в город со своими лотками.

Экипаж остановился возле двухэтажного особняка с тремя эркерами по Большой Харьковской улице. В этом здании Горлов бывал не один раз, чаще по праздникам или по поводу каких-нибудь значимых для Общества событий, когда Самуил Соломонович Поляков давал приемы.

– Вас ожидают. – Прислуга почтенно кивнула, и Горлов проследовал на второй этаж, где во время пребывания в Бахмуте Самуил Поляков вел дела в своем кабинете.

Для любого посетителя приемная создавала впечатление о ее хозяине – человеке состоятельном и деловом. Никакой излишней роскоши и напыщенности, но отделка была выполнена из дорогих и качественных материалов – идеально уложенный дубовый паркет блестел в оконном свете, источая запах мастики. Обшитые деревянными панелями стены покрыты глянцевым лаком, да так, что в них можно было увидеть своё отражение. Массивная мебель – диван и два кресла, обитые кожей, были в распоряжении гостей до той поры, пока хозяин не освободится и не сможет уделить время. Секретарь за письменным столом, расположенным в углу, имел вид важный и очень консервативный – несмотря на жаркое время года, был одет в мундир, застегнутый на все пуговицы. Единственное, что разбавляло официальную обстановку – это диковинная пальма, раскинувшая большие листья напротив окна возле входа.

– Петр Николаевич, извольте обождать… – Важный секретарь степенно поднялся со своего места. – Я доложу.

«Раньше он так себя не вел, сначала кресло предлагал, а затем чай», – отметил для себя Горлов.

Спустя минуту Поляков сам вышел в приемную:

– Петр Николаевич, рад Вас видеть, проходите… – Мужчины обменялись легкими кивками головы в знак приветствия.

Окна кабинета были зашторены. Поляков не любил яркий солнечный свет, предпочитал искусственное освещение. Так он отгораживался от внешнего мира, когда нужно было принять решение или обдумать какой-нибудь вопрос.

– Михаил Матвеевич, подайте чаю нашему гостю, а мне кофе покрепче. – Секретарь удалился выполнять приказ и неслышно притворил за собой большую дубовую дверь.

В свете настольной лампы казалось, что лицо Полякова, обрамленное аккуратной бородкой, ничего не выражало. Как обычно подтянутый и элегантно одетый по последней столичной моде, он не выглядел на свои годы. Горлов был всего на год старше своего патрона, но его волосы были густо тронуты сединой, отчего разница в возрасте казалась более существенной, да и морщины тоже делали свое дело.

– Что, господин статский советник, можете по сути доложить о происшествии? – спросил Поляков, извлекая из бокового кармана жилетки золотые часы на цепочке, словно к нему прибыл не управляющий, а гимназист, на которого было жаль тратить время.

– В ночную смену случился отказ паровой машины системы водоотлива. Поломка критичная и своими силами ее устранить невозможно. Резервной машины ни на Корсунской, ни на Новой Копи, как вы знаете, нет.

– Чувствую некоторое осуждение в тоне первых слов вашего доклада, Петр Николаевич. – Поляков предпочитал в любых переговорах сначала ставить собеседника на место, заставить его чувствовать себя виноватым или обязанным, а затем с этих позиций отстаивать свою точку зрения. Возможно, благодаря именно такой напористости он всегда решал дела в свою пользу, а если и поступался интересами, то впоследствии не единожды без стеснения об этом напоминал.

– О необходимости наличия резервной паровой машины или хотя бы ее основных узлов, а не только лишь комплекта манжет, вам, Самуил Соломонович, было доложено неоднократно.

– Ну вот, опять этот ваш официоз, Петр Николаевич… Где тот Горлов, который пламенно доказывал правлению о необходимости открытия училища в Горловке? Где глаза горящие того инженера, что докладывал Техническому совету в Петербурге? Где это все? – Поляков был явно зол.

– Я прибыл в ваше распоряжение, господин, чтобы отчитаться. Изволите заслушать доклад?

– Да, конечно, господин Горлов, продолжайте…

– Нижний горизонт уже затоплен. Вода прибывает со скоростью не менее пяти тысяч ведер в час. Из числа забойщиков не нашли двух человек.

– Поиски продолжаются?

– Нет, Самуил Соломонович, прекратили. Они вели добычу в самой нижней точке и неясно, почему не поднялись. Эта выработка уже затоплена, добраться туда не представляется возможным.

– Скверно, это очень скверно… – Поляков поднялся со своего массивного кресла, обитого черной кожей, и подошел к столу, где Горлов развернул чертеж шахтной выработки в разрезе.

– К утру уровень грунтовых вод поднимется примерно до этой отметки. – Управляющий показал карандашом нужное место, а Поляков, опершись о стол, внимательно продолжал изучать схему.

– Какие же были ваши действия? – в голосе Самуила Соломоновича появились металлические нотки.

– Из рудника выведены все люди. Коней не поднимали. На поверхности разобрали машину. Её заклинило. Откачивать воду нечем. С Нового рудника привезли запасной поршень. Не подошел. Хотя, Пелье сразу об этом говорил. На рудниках агрегаты разных марок, это неправильно. Мы вынуждены держать два склада разных запасных частей.

– Потрудитесь не читать мне лекций, господин статский советник. Ваши мотивы я знаю. Я и так пошел у вас на поводу, обеспечил всем, что вы требовали.

– Мне нужна была машина Круппа. Как вы говорите: «Мы не такие богатые, чтобы покупать дешевые вещи», – но в тот раз вы своим принципам изменили. Теперь я могу парировать: «Дешевая рыбка – пустая юшка», – ответил Горлов.

– Эк вы, батенька, заговорили… «Анна на шее»[107] не тяжела ли?

– Что вы, господин тайный советник, не давит…

– А орла двуглавого[108] – что, тоже даром на выставке получили? Лучшая копь – это что, фикция?

– Лучшая копь – это значит только одно: забыть о наградах и работать денно и нощно. Выставка позади, всё, теперь, после такой аварии и думать стыдно о наградах прошлых…

– Как долго будут изготавливать такую же машину? – Поляков после некоторой паузы взял себя в руки. – Может, готовая есть? Не телеграфировали?

– Такую же нельзя. Мне нужен Крупп.

– Это не ваш карман, а мой, господин статский советник!

В кабинет после стука вошел секретарь с подносом, на котором был кофе, чай и листок бумаги.

– Разрешите доложить, Самуил Соломонович? – невозмутимо произнес Михаил Матвеевич, поставив перед ним маленькую чашечку кофе. Не раз он слышал повышенные тона в этом кабинете, потому нисколько не смутился и, не дожидаясь ответа хозяина, продолжил:

– Телеграмма из Корсунской копи. «Вексель принят, машина может прибыть через три недели. Пелье».

Поляков взял из рук секретаря бумагу, перечитал ее еще раз и тихим голосом, повернувшись лицом к Горолову, произнес:

– Какая машина? Какой вексель, Петр Николаевич? Я вас спрашиваю, какой вексель? – на последней фразе он уже почти кричал, размахивая перед собой телеграммой.

– Машина та, которую я посчитал нужным заказать, чтобы устранить аварию. Крупповская машина. А вексель мой. На сто пятьдесят тысяч.

– Вы с ума сошли, господин управляющий? Сто пятьдесят тысяч? С каких пор вы распоряжаетесь такими суммами без спросу? – К этому моменту секретарь предпочел тихо удалиться, чтобы не присутствовать при этой скандальной сцене.

– И еще я назначил выплату семьям погибших. Сто рублей каждой.

– Вы необычайно щедры! Я не о выплатах, я о ста пятидесяти тысячах! Извольте… Раз уж так и вы приняли решение единолично, то и платите по своему векселю сами! У меня нет в росписи бюджета таких расходов! Нет. И не будет! Я не потерплю самоуправства на моем руднике за мои деньги! Я лучше на училище их положу, но такого не потерплю.

Петр Николаевич выслушал Полякова молча, как это предписано правилами этикета, и после его эмоциональной тирады некоторое время хранил молчание. Он думал в это время не о своих деньгах, не о репутации и даже не о руднике, который был делом большей части его жизни. Горлову вспомнились опухшие от слез глаза тех двух вдов, которых он приказал отыскать в трущобах Шанхая и привести к нему в правление, их дрожащие голоса и стеснительно опущенные в пол взгляды. Будь он, управляющий Петр Горлов, тогда, при покупке машины, более настойчивым и твердым, сидели бы сейчас мужики дома, и вдовы эти были бы если не счастливы, то, по крайней мере, не убиты горем.

– Вы меня услышали, Петр Николаевич? – Поляков своей резкой фразой вывел своего управляющего из задумчивости.

Горлов не спеша поднялся из кресла, двумя руками оправил мундир горного инженера, по-военному взял в правую руку фуражку и в ровной, но холодной и не терпящей препирательства манере ответил промышленнику:

– Ваш тон, Самуил Соломонович, недопустим. Вы однажды уже приносили свои извинения, но тогда я был вам нужен. Теперь же, когда дело налажено, опять наблюдаю знакомую картину. И, даже если таковые с вашей стороны последуют, я их не приму. Разрешите откланяться! – Петр Николаевич Горлов кивнул в знак почтения в сторону Полякова и вышел из кабинета.

В приемной Горлов попросил бумагу и перо, чтобы написать прошение об отставке в Обществе Южнорусской каменноугольной промышленности и рапорт на Департамент горных и соляных дел.

По прибытии в Горловку Петр Николаевич отдал нужные распоряжения в банк относительно выданного им намедни векселя и оповестил супругу о том, что теперь он разорен и дальнейшую свою судьбу с горным делом не связывает. Дражайшая супруга его, Софья Петровна, приняла эту весть смиренно, потому как за их долгие и счастливые совместные годы не раз меняла место жительства и всегда была рядом с мужем. Она ни одной секунды не сомневалась, что в Харькове, куда попросил собираться Петр Николаевич, их ждет бурная и плодотворная жизнь, наполненная строительством, созиданием и семейным уютом…

* * *

Петр Николаевич Горлов в дальнейшем нашел себя в общественной работе в качестве гласного[109] Харьковской городской Думы. Благодаря его инициативе и при непосредственном участии в Харькове были построены водопровод, конно-железная дорога и несколько общественно значимых зданий. До преклонного возраста Горлов не прекращал свои геологические исследования, изучал месторождения угля в Сибири и на Дальнем Востоке, до последних дней жизни работал над научными трудами и получал скудную пенсию. Скончался Петр Николаевич в 1915 году в Петрограде в возрасте 76 лет, оставив потомкам знания, гигантский практический опыт в горном деле и город своего имени в Донбассе. Великому инженеру, геологу и шахтостроителю в Горловке установлен памятник.

Тайный советник Самуил Соломонович Поляков скончался спустя пять лет после аварии 1883 года на руднике «Корсунская копь № 1». Всё его состояние в размере 321 миллиона 425 тысяч рублей унаследовала семья. Горное училище его имени в Горловке, как и многие учебные заведения, основанные в то время С. С. Поляковым, стало лучшим в своей отрасли. Горловский горный техникум выпустил десятки тысяч высококлассных специалистов горной промышленности и ныне известен как Техникум Донецкого национального университета.

«Корсунская копь № 1» давала высококачественный уголь на-гора в течение 126 лет, до 1997 года. Эта знаменитая шахта, благодаря которой появился и вырос крупный промышленный город на севере Донбасса, была известна всей стране под названием «Кочегарка».

Путь к северу

Георгий Яковлевич Седов родился и вырос в бедной семье на побережье Азовского моря – на хуторе Кривая коса Области Войска Донского. Ныне это посёлок Седово, расположенный в сорока километрах восточнее Мариуполя.

Нужда, лишения, тяжкий батрацкий труд не смогли убить в нем мечту – стать моряком. Уже будучи морским офицером, Седов загорелся идеей покорения Северного полюса. Американцы Роберт Пири и Федерик Кук заявили о покорении полюса и вели публичные споры за первенство, выдвигая взаимные обвинения в фальсификации доказательств. Официально в географическом мире статус первооткрывателя оставался вакантным.

Георгий Яковлевич срочно взялся за реализацию своей мечты – и организация экспедиции к полюсу началась в 1912 году. Причин для спешки было две: Седов опасался, что великий Амундсен дойдет до цели первым, и в 1913 году должно было состояться празднование 300-летия дома Романовых.

27 августа 1912 года, преодолев все препоны, столкнувшись с непорядочностью подрядчиков, хитростью и предательством части экипажа, с бюрократическими проволочками портовых служб, Седов вывел шхуну «Святой великомученик Фока» на рейд порта Архангельск…

* * *

…Экипаж собрался в кают-компании. Все семнадцать человек, которые смогли добраться на парусно-моторной шхуне «Святой великомученик Фока» до острова Нортбрук – самого южного острова архипелага Земли Франца-Иосифа. Все те, кто разделял оптимизм начальника экспедиции и его жажду первооткрывателя. Остальные сошли на берег еще на Новой Земле – кто по приказу, как не оправдавшие надежды, кто со страху погибнуть, кто с поручением вернуться с депешей в Архангельск.

Некоторые члены экипажа расположились за небольшим столом, крытым скатертью, над которым висела большая керосиновая лампа, создававшая долгими месяцами полярной ночи иллюзию комфорта и защищенности. Другие присели вдоль обшитой деревянными панелями стены, где крепились полки с журналами, атласами и книгами.

Все молчали, ожидая, какие же слова скажет команде начальник экспедиции. Тишину нарушало лишь потрескивание сухих поленьев в буржуйке, да тиканье настенных часов, висевших на стене рядом с термометром.

– Друзья, – начал свою речь Седов, – сегодня наступил тот день, ради которого мы терпели лишения последние полтора года. Пешая партия нашей экспедиции выдвигается к Северному полюсу, чтобы оставить за нашей Родиной честь и славу его открытия. В связи с этим имею необходимость оставить некоторые приказы и распоряжения на время моего отсутствия.

Владимир Визе – двадцативосьмилетний ученый-географ, выполнявший в экспедиции работу начальника метеорологических наблюдений, поднялся со своего места и раскрыл папку с заготовленными заранее приказами, вопросительно посмотрел на Георгия Седова и после легкого одобрительного кивка прокашлялся, прикрыв рот кулаком.

Первым приказом обязанности начальника экспедиции возлагались на доктора Павла Григорьевича Кушакова. Ему предписывалось проявлять заботу об экипаже, сохранить существующие на судне порядки и обеспечить охотой на моржа и тюленя добычу провианта, шкур и жира для топлива.

Кушаков, сидевший под иллюминатором, воспринял назначение с еле заметной ухмылкой. На «Святом Фоке» он числился ветеринарным врачом и по совместительству – завхозом. Человек по сути своей неуживчивый и резкий, он не снискал уважения среди членов экспедиции, был поборником военных порядков, установленных с самого начала руководителем экспедиции старшим лейтенантом флота Георгием Яковлевичем Седовым. Рвение Кушакова в вопросах дисциплины гражданской части экипажа доводило Седова до белого каления. До сих пор удавалось личным решением начальника улаживать споры, неизбежно возникавшие на судне.

Многомесячное пребывание в ограниченном бортами шхуны пространстве, разный образовательный уровень, различия в привычках и характерах делали конфликты неизбежными, но Седов находил правильные слова. Порой это были жесткие, по-флотски краткие и выразительные мужские фразы, но никогда старший лейтенант не позволял себе рукоприкладства или оскорблений. За это он пользовался авторитетом и справедливо рассчитывал на беспрекословное подчинение. Кушакова же слушались только по причине его постоянной скандальности. Проще было согласиться, чем с ним спорить. Другого человека, имеющего опыт и знание Уставов, на борту не нашлось, выбор у начальника экспедиции был ограничен.

Остальным членам экспедиции предстояло продолжить научные исследования, составления карт и метеорологические наблюдения. Именно это обстоятельство расстроило молодого ученого Визе, который рвался в поход к полюсу, но был вынужден подчиниться приказу.

Старший лейтенант Георгий Седов приложил к приказам список помещений и конструкций, которые следовало разобрать для топки паровой машины – гальюн, кладовые, межкаютные переборки и прочее. Всё, что не влияло на ходовые качества и крепость корпуса шхуны.

Отдельный параграф подтвердил опасения команды по поводу планов Седова: в случае значительной задержки пешей партии, либо её невозвращения «Святой Фока» должен был сняться с якоря и, пока позволяла погода, отправиться прямым курсом в Архангельск, минуя побережье Новой Земли. Такой шаг был обусловлен отсутствием запасов топлива и продовольствия. Еще одна зимовка в полярных широтах могла стать смертельным испытанием для всей экспедиции.

До последнего полярники со «Святого Фоки» надеялись на то, что Седов передумает и всё-таки не решится на этот отчаянный последний бросок к полюсу, о чем была даже сделана запись в вахтенном журнале. Начальник был непреклонен – стоило ли восемнадцать месяцев терпеть лишения и отказаться от решающего рывка, когда две трети пути уже пройдены и до цели остается тысяча вёрст по прямой? Стоило ли преодолевать немыслимые преграды, воздвигнутые природой и обстоятельствами?

Первый же шторм, в который попала шхуна, потрепал её изрядно. При выходе из Белого моря, южнее Кольского полуострова, путешественники столкнулись с встречным ветром необычайной силы, и перегруженный корабль маневрировал с большим трудом, паровая машина не вытягивала. После того как море успокоилось, экипажу пришлось потратить три драгоценных дня на ремонт судна.

Переход до Новой Земли был относительно спокойным – погода смилостивилась над путешественниками, но только они завидели сопки архипелага, как ночью начался десятибалльный шторм. Рулевого привязали к штурвалу, собаки, испуганные качкой и хрустом всего корабля под ударами волн, выли и бегали по клеткам. Очередной удар разбушевавшегося моря смыл шлюпку, а затем сбросил и вторую. Пришлось рубить канаты её крепления, чтобы не разбить борт. С палубы смыло грузы и часть леса, предназначенного для возведения строений на зимовке. Матросы постоянно откачивали воду из трюма, чтобы не допустить её к топкам паровой машины, а «Святой Фока» продолжал черпать при каждом манёвре, накренившись на бок. Изношенный такелаж рвался вместе с парусами, и Седов, находясь на мостике, вслух проклинал негодяя Дикина, хозяина шхуны.

За несколько дней до даты отплытия Дикин подговорил боцмана и нескольких матросов, которые вместе с ним не захотели идти в экспедицию, и Седову пришлось в срочном порядке набирать случайных людей.

– Мы отказываемся идти на север, не дойдем… – сказал тогда боцман, опустив глаза, – предприятие сие не подготовлено должным образом, а жизнь наша нам дорога!

Поборов в себе приступ гнева, Седов ответил отказникам:

– Ваша воля, господа! Уж лучше здесь и сейчас было узнать, что вы слабы духом, чем в открытом море в штормовую погоду!

Но истинные мотивы судовладельца и его друзей обнаружили позже, возле Новой Земли, когда в борту ниже ватерлинии матросы обратили внимание на пропилы длиной несколько футов. В трех местах отсутствовала внутренняя обшивка и некоторые шпангоуты. Фортуна берегла корабль и путешественников для дальнейших испытаний. Любое сжатие в этом месте или удар льдины – и «Святой Фока», быстро наполнившись забортной водой, пошел бы ко дну.

– Ах, шельмец чёртов, аферист! – воскликнул Георгий Яковлевич после того, как слабые места под второй палубой были усилены брусом и досками. – Быть тебе в первых рядах в очереди грешников!

Погрязший в долгах судовладелец Дикин и не планировал выходить в море. Дотянув до последнего, когда на борту уже был экипаж и груз, он подготовил шхуну к крушению, чтобы получить страховку.

«Старик Фока» – так прозвали свой любимый корабль полярники. Он не подвел, хотя скрипел и стонал, терзаемый волнами и ветром. В открытом море высокая волна была для него испытанием, но среди льдов, когда приходилось лавировать в поисках свободного места, его размер был преимуществом, а усиленный дубовыми брёвнами форштевень с упорством первопроходца раз за разом разбивал ледяные торосы на своем пути.

«Имею ли право повернуть назад?» – спрашивал себя начальник экспедиции, когда вскрыли бочки с солониной, а она, отогревшись на кубрике, стала вонять тухлятиной. «Вернемся ли?» – думал Георгий Седов, когда обнаружилось, что из заказанного и оплаченного подрядчики – архангельские купцы – не подняли на борт ни нужного количества кухонной утвари и примусов, ни меховой одежды, ни унтов.

Когда от холода стали дохнуть собаки, Седов стал уже себя корить за излишнюю доверчивость. Сам он заказал за три тысячи рублей из Тобольска тридцать лаек. Выросшие в Сибири, эти животные славились выносливостью и смышленостью. Они укладывались калачиком, прятали носы в своей густой шерсти, и им было все нипочем, только бы быстрее выйти на лед и стать в упряжку, уж там они в предвкушении разминки прыгали и лаяли, взывая погонщиков быстрее трогаться в путь. Но это была лишь половина своры. Других тридцать собак погрузили на борт в Архангельске. С виду крупные и лохматые, они оказались обычными городскими псинами.

– Мы обеспечим недостающих собак при наличии предоплаты, – заявило губернское начальство, предвкушая скорую прибыль, и Седов согласился. Ему не могло прийти в голову, что пока он бьется за то, чтобы в экипаж командировали радиотелеграфиста, по Архангельску отлавливали псов, более или менее похожих на лаек.

К двенадцати часам дня 2 февраля 1914 года[110] двадцать четыре лайки во главе со Фрамом – любимым псом начальника экспедиции – были запряжены в нарты и ждали своих хозяев. Вместо шести упряжек шли тремя, загрузив в них измерительные приборы и хронометры, провизию, корм собакам, палатку и самое ценное – керосин и примус.

Экипаж спустился на лед, чтобы проводить своих отважных коллег в путь. Кто-то искренне радовался, что не попал в партию, кто-то удовлетворенно предвкушал славу и лавры за спасение экспедиции, а некоторые горевали, понимая, что отчаянный начальник экспедиции болен и предстоящее напряжение сил он может не выдержать.

«Святой Фока» дал приветственный залп, и собаки, понукаемые своими каюрами[111], с лаем взяли разгон. Для старшего лейтенанта флота Георгия Яковлевича Седова обратного пути не было. Вопрос: «Имею ли право вернуться?» – перед ним уже не стоял.

Если бы в конце августа 1912 года не пришлось для уменьшения водоизмещения в числе прочего снять со шхуны радиотелеграф, то, скорее всего, на Родине сейчас знали бы, что начался завершающий этап экспедиции. Сразу появятся восторженные заметки в прессе. «Русские исследователи проверят, на месте ли флаги Пири и Кука», «Славные сыны русского флота пробираются сквозь северные льды», «Да поможет им Бог и погода» – такие заголовки представлял себе Седов. Фантазии этим парням не занимать, размышлял он, пробираясь на нартах через бесконечную белую пустыню и вспоминая журналистов-лицемеров, которые сначала выпытывали у него подробности, а потом выворачивали все наизнанку, сравнивая с Пири и Куком.

Вообще всё могло бы быть иначе. Пожертвуй он чем-нибудь другим, незапланированная зимовка прошла бы легче. Не пришлось бы посылать капитана Захарова на материк с просьбой прислать в навигацию корабль с углем, морякам не пришлось бы страдать цингой из-за скудного рациона, и в этот последний поход можно было бы выйти гораздо более подготовленными.

Ночью температура опустилась до –35. Нестерпимо болели ноги и терзал кашель. Его попутчики – Григорий Линник и Александр Пустошный предлагали помощь, но греться примусом старший лейтенант запретил. Керосин в их положении был дороже любого золота. Прошлой ночью израсходовали больше дневной нормы. Двух собак, которых бил озноб больше остальных, пустили в палатку. Лайки умостились в ногах, и это хоть как-то согревало.

Ни шагу назад, только вперед!

Вернуться – значит, сдаться. Вернуться – значит, признать поражение, предать немногочисленных единомышленников и Верочку. Второго шанса не будет.

Можно ли было промедлить и потратить еще год на подготовку? Этим вопросом старший лейтенант задавался не единожды, и каждый раз приходил к одному и тому же выводу – невозможно. За Новую Землю тягались с норвежцами, а уж по вопросу покорения Северного полюса разгорелась целая битва, время было дорого.

Научное географическое сообщество тщательно изучало доказательства пребывания на макушке Земли двух путешественников – американцев Роберта Пири и Фредерика Кука. С интервалом в год они оповестили о том, что звездно-полосатый флаг побывал на полюсе. При участии прессы и авторитетных ученых тщательно исследовались доказательства: дневники, результаты определения широты и долготы, графики переходов, вес упряжек и множество различных мелочей, которые могли поставить под сомнение либо подтвердить факт покорения полюса.

Первым пал Кук. Кроме того, что он не представил убедительных аргументов, описаний местности и тому подобного, так еще и эскимосы, сопровождавшие его, проговорились на допросе, что с самого северного места их стоянки была видна земля. Фредерика Кука высмеяли в прессе и научных кругах, представив таким себе аферистом, жаждущим славы. Одно то, что его путь к полюсу начался спонтанно, а практическая подготовка, пусть даже при наличии денег, заняла всего месяц, вызывало серьезные сомнения в справедливости его претензий на первенство.

Пири же готовился более основательно и предпринял не одну попытку. Его полярный стаж составлял более двадцати лет. Благодаря накопленному практическому опыту была разработана система передвижения и снабжения экспедиции. В Америке именно Роберта Пири признали первопроходцем со всеми вытекающими отсюда последствиями, но его бешеный темп передвижения все же вызывал серьезные сомнения. Пятьдесят миль за пятнадцать часов, да ещё по снегу с торосами? Во льдах Северного Ледовитого океана, где ни сделай фото, можно утверждать, что ты был на полюсе.

Наибольшую тревогу Седова вызывал Руаль Амундсен. Настойчивый и основательный норвежец – вот кто мог действительно первым побывать на полюсе. В связи со всей этой вознёй вокруг права называться первооткрывателем, Амундсен изменил свои планы и направился на Южный полюс. Там уж точно ещё никто из людей не побывал. Его экспедиция увенчалась успехом, и что мешало повторить этот подвиг еще раз, только теперь на севере?

Нет, медлить с экспедицией было бы непростительным легкомыслием, – убеждал себя Георгий Седов. Осталось дело за малым – добраться.

Идти становится все тяжелее. Мороз иногда достигает сорока градусов. Особенно мешает ветер, дующий постоянно справа. Собаки с трудом переносят холод, везут плохо. За день удается пройти около пятнадцати верст. Такими темпами потребуется почти два месяца, чтобы достичь цели, а еще не вышли даже на океанские льды.

– Пири использовал первый раз сто собак, а второй – сто пятьдесят. Как вы собираетесь перевезти весь необходимый груз шестьюдесятью собаками? – Этот вопрос был одним из последних, заданных ему при рассмотрении запроса на финансирование от казначейства. Запросил пятьдесят тысяч, подтверждая расчетами необходимого минимума, но подвергся критике с одной стороны, что расходы занижены, а с другой – что излишни. Создалось впечатление, что идея организации экспедиции была воспринята с ревностью, что её руководство не хотели доверить именно ему. Чином не вышел, да и происхождением.

Спасибо Суворину[112]. Зажегся идеей, анонсировал сбор средств. Только благодаря его проворности и находчивости, дело получило поддержку жертвователей. С горем пополам нужную сумму собрали, но все равно было упущено время. Хотелось выйти в море в июне, а смогли только в конце августа.

По пути к земле Рудольфа провалились под тонкий лед нарты вместе с собаками. Потрудившись, вытащили. Линник и Пустошный пошли в разведку – перед ними открылся пролив, воды которого движимы течением. Сколько шли – везде вода. Нет другого выхода, кроме как ждать, пока мороз победит воду.

Ночью следующего дня начальник экспедиции бредил. Отрывки фраз, опухшие ноги, глубокий кашель. В горячке вспоминал Верочку.

Их первая встреча произошла в один из тех коротких промежутков, когда Седов пребывал между делами службы в Санкт-Петербурге. Куда отправился бы офицер, служивший Отечеству многие месяцы в глухой провинции? Конечно же в театр. А в столице – это Мариинский театр. Дамы в вечерних туалетах, тонкий аромат духов, разносимый веерами по фойе, офицеры в парадной форме, состоятельные театралы во фраках… Насколько далека эта жизнь от Приамурья, от крайнего севера.

Он обратил на себя внимание Верочки довольно шумным поведением после спектакля – Павлова в «Лебедином озере» была бесподобна и собирала овации и цветы. Среди прочих криков «браво» выделялся своим командным голосом морской офицер с золотыми погонами старшего лейтенанта.

Их следующая встреча произошла во время одного из светских приемов. С тех пор симпатия быстро переросла во влюбленность, а потом и в любовь. Георгий поначалу смущался своей увлеченности севером, разве столичной барышне может быть это интересно? Но Верочка настолько была влюблена, что всё, что не сказал бы Седов, было ей любо.

Она стала его звездой в этой экспедиции, его вдохновением. Вера – это была его движущая сила. Он разговаривал с её фотографией, когда запирался в своей тесной каюте, писал письма с подробным описанием своих переживаний, вспоминал о лучших днях их жизни и 28 августа, когда он поцеловал её последний раз. Она получит эти письма все сразу, разложит в хронологическом порядке и будет читать по многу раз, сопереживая любимому и умоляя Господа ниспослать ему благодать.

Идти больше нет ни сил, ни возможности. Резкий ветер бьет в лицо тысячами мелких уколов снежинок. Точно так, будто на азовском пляже ветреным летом подняло в воздух горячий песок. Как в детстве. Где-то там, на хуторе Кривая Коса Области войска Донского, в своей ветхой хате сидит за единственным столом в доме отец, который не видел его судьбину дальше рыбацкой шхуны. Матушка подаст ему вареной картошки в кожуре, может, молока нальет, если найдет… Благо, успел проведать перед экспедицией. Стеснялся своего мундира, выправки стеснялся. Они уже сгорбленные, руки узловатые, натруженные…

Матросы Григорий Линник и Александр Пустошный с тяготами, заблудившись по пути, все же нашли свой корабль и доложили, что начальник экспедиции Георгий Яковлевич Седов скончался в палатке 20 февраля 1914 года в 2 часа 40 минут пополудни. Место его захоронения определено крестом и холмом из камней. Его верный пес Фрам назад не пошел. Он остался умирать рядом с могилой хозяина…

* * *

По формальным результатам экспедицию Седова можно считать проваленной – из почти двух тысяч километров пешая партия преодолела до цели лишь немногим более ста километров, но была ли гибель Седова напрасной? Ответ на этот вопрос каждый найдет для себя сам.

Современники Седова, путешественники и первооткрыватели тщательно анализировали его опыт для учета всех ошибок и просчетов в организации. Его конкуренты и недоброжелатели указывали на эти же недочеты, но совершенно с другой эмоциональной окраской.

Целое поколение молодых романтиков восхищалось его подвигом и стремилось сделать свое самое главное в жизни открытие, найти и пройти свой самый главный в жизни путь.

События, произошедшие с экспедицией Седова, легли в основу сюжета приключенческого романа Вениамина Каверина «Два капитана», а сам Георгий Яковлевич стал прототипом капитана Татаринова.

Фавориты и аутсайдеры

Река Иловля в верховьях Дона дала название роду, известному в землях Донецких и обычным людям, и специалистам-историкам. От Макеевки до Иловайска на Донской стороне распространились за несколько сотен лет земли фамилии Иловайских.

Для специалистов генеалогических исследований род Иловайских – это большой и запутанный лабиринт, открывающий с каждым новым архивным документом новые ответвления, хитросплетения ратных подвигов, любовные приключения, интриги и новые страницы истории.

Как полагалось лучшим государевым подданным и представителям дворянства, мужчины этого рода получали военное образование и поступали на военную службу. Многие из них снискали славу, ордена и уважение современников. На определенном этапе войсковое командование приняло решение пронумеровать офицеров Иловайских, дабы не грешить ошибками при награждениях. Только при баталиях войны 1812 года их участвовало двенадцать человек, и каждый отличился в своем полку, снискав уважение командования и сослуживцев.

Но не только ратными подвигами была славна династия Иловайских. Казацкая кровь и любовь к лошадям не могли не оставить свой след в истории…

* * *

– Мишка! Мишка, гаденыш! Ты где, окаянный? – Архип метался по конюшне в поисках казачка.

Ошалевший табун оставил после себя только облако пыли – почуяв волка, кони понесли куда глаза глядят. Хозяин всыпет по первое число, там кобылицы, жеребята. Хоть одного затопчут – быть беде.

Мишка в это время, вцепившись в гриву скакуна, пытался удержаться на его крупе, прижавшись к коню всем телом. Стороннему зрителю в этом пыльном урагане было бы не разобрать, где наездник – настолько юнец слился со своим любимцем. Фагобал не брыкался, но гнал вместе с испуганным табуном в сторону оврага, а Мишка голыми пятками пытался держать равновесие, чтобы не сорваться под копыта. В один момент малец прикрикнул на своего коня, и тот, словно вернувшись в реальность, стал приостанавливаться – голос любимого человека оказался сильнее стадного инстинкта.

Скакун поднял голову, словно осматриваясь, и наездник повернул его влево, туда, где было свободное пространство. Как только Фагобал вышел из табуна, Мишка пнул его ногами в бока и конь ускорился, помчавшись к тому месту, где за обрывом текла река.

– Давай, давай, Фага! – Скакун нёсся вперёд, преодолевая мелкие неровности и большие кочки – места здесь холмистые, изрезанные балками, большими и мелкими оврагами, потому наезднику приходилось повторять движения крупа лошади, чтобы не быть скинутым.

Рывок удался, и Фагобал оказался во главе табуна. Мишка, привстав, насколько это было возможно, громко и протяжно свистнул, поворачивая вправо. В сторону обрыва он и смотреть боялся – положился на своего коня, недаром ведь у него глаза в стороны направлены, конь – это жертва, ему осматриваться надо, да так, чтобы со всех сторон. Это у человека глаза вперед смотрят, да и у волка – хищникам нужно правильно оценить расстояние до жертвы.

Табун шел, уже ведомый своим конюхом – лошади его приметили и поняли, что не одни. Фагобал промчался вдоль кромки обрыва, срывая вниз крупные кочки травы и мелкую крошку природного камня, в изобилии выходящего на поверхность в этих местах. С громким лаем появились из-за холма три кавказца, которых выпустил Архип, разобравшись, что Мишки нет в конюшне не случайно. Овчарки взяли табун в клещи, подгоняя отставших жеребят и кобылиц. Теперь стадо было в безопасности.

– Эх, окаянные! – Архип с яростным лицом и кнутом в руках встречал табун, несшийся домой.

– Дядька Архип, не серчай! – Мишка спешился, обнял коня за шею. – Как рванул, а?! Ты видел?

– Да что б я отсюда видел? Чуть еще – и сам бы следом на своих двоих поскакал! – сказал Архип, сворачивая кнут. – Ты, Михась, как на нём удержался?

– Да как, вцепился, как вша в гриву, да и телипался по ветру. Ну, силища, скажу я тебе, дядь Архип – куда тому автомобилю!

Архип потрепал юнца по русой шевелюре и усмехнулся:

– Ты в своей жизни сколько их видел?

– Да уж видал, шо там говорить… Не приглянулся он мне. Мы ж с Иванычем, когда в Ростове были, так я нюхал. Скажу тебе, Архип, – это, как паровоз, токма вонючий. И этот, что там сидит, ряженый – чистый демон. Краги у него по локоть, шлем и очки. Только усищи и видны. Генерала какого-то привез. Полгорода собралось на это чудище глянуть. Как поехал, скажу тебе – только для форсу барского пригоден казак, что рядом был, так тот даже на галоп переходить не стал – рысью его и уделал.

Не так давно Мишка действительно был с хозяином в поездке. Иваныч – так они все звали своего помещика – взял его с собой для осмотра Всероссийской выставки и Новочеркасских конюшен. Уж и не думал юнец, что так ему подфартит – по такому случаю Владимир Иванович Иловайский – хозяин поместья в Зуевке, где Мишка следил за табуном, выделил денег, и парню справили новый картуз, сюртук и сапоги, а уж Ростов оставил у него в голове неизгладимые впечатления. По возвращении Архип много раз ставил его на место, считая, что парень, взахлеб рассказывающий о большом городе и ширине Дона, завирается. Но на самом деле для молодого человека, впервые вырвавшегося за пределы своей деревни, что располагалась почти на западной окраине Области Войска Донского, это приключение было сродни потрясению.

Одно то, что Владимир Иванович купил ему билет на поезд и они ехали в вагоне вместе, вызывало у Архипа смех. «Ну и пусть», – подумал тогда Мишка и больше старому конюху ничего не рассказывал, а поведать было что.

Иловайский, как и многие его знатные родственники, жившие на Донской стороне, болел лошадями. Всякий казак коня берег и любил – от него, от его прыти и выносливости жизнь зависела. Скольких раненых станичников вывезли их кони с поля боя – не перечесть. Стали со временем обращать внимание на лучших, стали разводить и продавать. Никто не мог предвидеть, что вскоре Первая мировая война заставит казаков уйти на фронт вместе со своими конями, что полягут многие на полях сражений – всё это было впереди.

Владимир Иванович сразу приметил казачка Мишку. Из местных он коней больше всего понимал. Крутился сызмальства на конюшне – где подкову подаст, где сена принесет или воды – так и прибился к конюхам. А потом упросил хозяина приставить его к конюшне, чтобы повадки лошадиные поближе узнать да приучить их к себе.

– Ваше высокоблагородие. – Мишка любил обращаться к хозяину по казацкому ранжиру, хотя сам к служивым отношения не имел. – А почему наши от донцов[113] так отличаются?

На обратном пути из Ростова юноша никак не отставал от есаула[114] Владимира Ивановича Иловайского со своими вопросами, но тот был доволен – именно для этого он взял с собой смекалистого конюха – чтобы осмотрелся, поучился, поспрашивал. Так Мишка проникся своей миссией настолько, что Иловайскому порой приходилось оттягивать его от заводчиков, выставлявших свою породу.

– Это, Миша, за несколько поколений так сложилось. От дядьки моего все пошло. От Василия Дмитрича. Ох, и бравый казак был! Я-то его не видал, на свет божий появился, когда он преставился уже, но каково – в двадцать семь лет генерал-майора получить от государя, а? – Мишка слушал, буквально открыв рот. До сих пор никогда он со своим хозяином так много и долго не разговаривал. – Ты знаешь, кто в Москву первый вошел в восемьсот двенадцатом? Василий Иловайский, да… – Владимир Иванович испытывал неподдельную гордость, когда рассказывал о своих бравых предках, хотя, ему и самому было чем похвалиться – например, ранением в боях на русско-японской войне.

– Так Василий Дмитриевич же их, этих лягушатников, по Европе гнал, по Парижу конным строем прошли, да… – Владимир Иванович подкрутил правый ус, улыбнувшись, будто лично видел шествие Донских казаков по Елисейским Полям, но потом вернулся к первой своей мысли: – Потом уж на Кавказ он попал, в чине генерал-лейтенанта, а потом и отставка. Но ведь смотрел же, приглядывался, пока в походах был, и не побрякушки ценил – лучшим трофеем коня породистого считал. Персидских коней кто первым на Дон привез? Василий Иловайский! Пять жеребцов, да по дюжине кобылиц и жеребят пригнал. Говорят, если с продавцами не сторговывались, так казаки угоняли, да чего уж там, персы эти – хитрый народ, да мы тоже не лыком шиты!

– Персидские? А как они зимовали? Снега-то не видали небось… – Владимиру Ивановичу очень импонировало и то, что Миша Воронков задавал уже вопросы не только из праздного любопытства, но и с некоторой долей профессионального интереса, пусть даже он в силу своего крестьянского происхождения и не мог сформулировать их умными словами.

– В правильном направлении мыслишь, Миша. Персы всё же тяжко зимовали, но их для чего везли? Взять от них всё лучшее, испытать их. В табунах Василия Дмитрича ведь пять тысяч голов было. Кровь смешивали, присматривались. Помнишь, с золотистым отливом пару жеребцов видели? Ты еще долго гладил одного – так вот там кровь карабахская есть. И в нашем табуне тоже, потому наши не такие кряжистые.

– Ну да, постройней, чем дончаки, и ноги не такие плотные. Ростовские же – они выносливые? – спросил конюх.

– Выносливые – не то слово. А наши – быстрые.

Конечно, Владимир Иванович знал свой табун отлично – каждого жеребца, кобылу, лично присматривал за молодняком и наблюдал за их поведением на выбеге, а Мишке и Архипу оставалось ухаживать за конями так, как того хотел хозяин. У каждого заводчика есть мечта: показать миру своего лучшего коня и сказать: «Вот он, моя работа!» – и есаул Иловайский в этом смысле не был исключением, но подходил к делу с каким-то незаурядным долготерпением.

В их роду не было мужчин, бросавших слова на ветер: обещал в баталии верх взять – нате вам, редут вражеский и штандарт трофейный; сказал – церковь поставлю – сделал; подписался под обязательством Войсковому начальству земли освоить – выросло несколько деревень. Иловайские тем и прославились, что держали слово, и никто никогда не опозорился, потому Владимир Иванович в компании конезаводчиков всегда был на слова аккуратен. Уж как своих чемпионов нахваливали и ростовские, и харьковские, а москвичи – так те английскую породу возвеличивали и каждый раз на колкие вопросы: «А чем ты, Иловайский, нас порадуешь?» – отшучивался – мол, без устали мои лучшие жеребцы работают, еще увидите.

Мишка Воронков был благодарен Владимиру Ивановичу искренне и безмерно. За то, что его, сироту, приставил в доме служить, что коней потом доверил и самое главное – позволял с Фагобалом возиться.

Тот был его любимцем еще жеребенком. Частенько Мишка подкармливал его с руки, что категорически запрещалось, потом, когда конь окреп, казачок к седлу его приучал, но не мог совладать с гонористым жеребцом. Конь никак не хотел терпеть на себе ношу. Может, в силу своего вольного характера, может – из-за предков свободолюбивых, но Фагобал скидывал своего наездника каждый раз, когда тот пытался его оседлать. Мишка злился, потирал синяки от падений, но всякий раз запрещал Архипу приближаться к коню с кнутом, и однажды его тактика взяла верх. Таки принял седока непокорный жеребец, но понес, будто в отместку. Хозяин тогда приметил и широкий шаг коня, и резкий рывок, и то, как крепко держался в седле казачок. Не испугался парень, держался в стременах крепко, узду не отпускал и управлял конем.

– Раз ты его оседлал, тебе за него и отвечать, Мишка! – сказал ему Иловайский после того, как паренек привел жеребца под уздцы в конюшню. И с этого дня Фага и Мишка уже не разлучались. То, что конь лучший в табуне, видели все, но Владимир Иванович всё сомневался. Лучший-то он здесь, в Зуевке, а вот с англичанами как сравнивать?

Однажды проездом побывал в Зуевке наказной атаман Донского казачьего войска, барон фон Таубе. Федор Федорович. Для хозяев этот визит был полной оказией – у генеральского экипажа ось сломалась недалеко от имения есаула Иловайского.

Как положено, высокого гостя встретили со всей широтой души, а утром, после долгого застолья, за чаем, попросил атаман показать коней.

– Хороши, чего там говорить! – восхитился генерал-лейтенант. – А вот этот, так особенно! – Его внимание привлек Фагобал – статный, нетерпеливо гарцующий на месте, он словно просился в круг.

Архип уловил взгляд хозяина, вывел жеребца во двор и стал водить. Прогнав несколько кругов, Архип обратил на себя внимание хозяина:

– Ваше высокоблагородь…

– Чего тебе, Архип?

– Та шо ж мы его по кругу гоняем? Позвольте во всей красе представить, тссскаать… – Архип любил витиевато изъясняться в присутствии господ и нарочито протягивал слова. – Мишку бы сюда да пусть пыли нагонит, а? Ваше высокоблагородь…

– А чего и нет? – Иловайский оглянулся, высматривая глазами казачка. – Мишка! Мишка! Иди-ка покажи своего красавца!

– Своего? – удивился генерал.

– Он его сам вырастил, любимец. С малолетства с ним возится.

Мишка наблюдал за всем происходящим из-за столба. Не нравились ему эти смотрины, уж больно заинтересованно атаман разглядывал Фагу. Какая-то ревность даже проснулась в Мишкиной душе.

– Ваше высокоблагородие, я здесь! – Мишка возник перед офицерами, готовый исполнять приказ.

– Прогони-ка Фагобала, как ты умеешь! Похвались конем, казак! – Владимир Иванович был весел и расположен к шуткам.

– Фагобал? – спросил генерал. – Чудное имя…

– На французкий манер, ваше превосходительство, в честь побед казаков рода Иловайских в кампании восемьсот двенадцатого года, – отрапортовал есаул.

Мишка запрыгнул на спину жеребца и повел его по полю – сначала рысью, а потом галопом, но коня не пришпоривал, хотя тот прямо напрашивался рвануть вперед.

– Хорош, до чего хорош! – Генерал все нахваливал да присматривался.

Когда Мишка пошел на второй большой круг, атаман обратился к Иловайскому:

– А что, есаул, не продаете красавца? Цену дам, какую попросишь!

От такого предложения Владимир Иванович слегка оторопел, но сразу ответил:

– Никак нет, ваше превосходительство! Таких планов не имею. Еще муштровать его надо, сыроват, вы же видите – не в полную силу скачет. А наездник его подгоняет. Пока подождем.

– Ну, как знаешь, как знаешь… Конь достойный. Как надумаешь – имей в виду моё предложение.

Фон Таубе отбыл в Новочеркасск, а Мишка, словно ожидая грозу, ходил весь сам не свой. Вечером масла в огонь подлил Архип:

– А ты ж не слыхал, генерал-то денег за Фагобала давал хороших. Так и сказал: скупиться не буду!

– И что хозяин наш? – переспросил Мишка, подкладывая свежее сено.

– Да вроде отказал атаману, но, чует мое сердце, не отстанет генерал. Приглянулся ему наш Фага.

– Не отстанет, думаешь? – Казачок совсем опечалился.

Через пару дней, терзаемый своими сомнениями и опасениями, Мишка таки решился обратиться к Владимиру Ивановичу:

– Ваше высокоблагородие! – Казачок вылил на спину хозяина ковш холодной колодезной воды, и тот от удовольствия фыркнул.

– А?

– Владимир Иваныч, не продавайте Фагобала, он себя еще покажет…

– Ты с чего это решил, что я его продам? Лей ещё!

Мишка зачерпнул полный ковш и ливанул так, что окатил хозяина целиком.

– Любо! – Есаул взял с Мишкиного плеча суровое полотенце и быстро обтерся до красноты.

– Как энтот генерал на Фагу пялился, думаете, я не видел? – продолжил Мишка. Раз начал, так надо было и заканчивать – так учили.

– Ты, малец, остепенись… – Есаул приструнил Мишку, и тот густо покраснел. – Не думал я его продавать, не думал, но он же торговаться не намерен! Может, еще мне время нужно поразмыслить…

– Ваше высокоблагородие! Ну умоляю, не продавайте! Фага еще себя покажет! Вы ж его от всех прячете, не выставляете, на скачки не возите, ну зачем продавать? А если он – чемпион?

– Эк, малец, куда тебя занесло… – улыбнулся Владимир Иванович.

– Дайте попробовать, у вас есть с собой хронометр?

– Нет… – Удивлению Иловайского не было предела. – Ты чего это затеял?

– Я сейчас! Я сбегаю! Где он? В гостиной? – не дождавшись ответа, Мишка рванул в дом и быстренько вернулся с часами. – Ваше высокоблагородие! Я на поле вешки поставил. Вон та – начало, сделать два круга по краю и вот эта – будет конец.

– Какое начало? Чего конец? – окончательно запутался Владимир Иванович.

– Я, когда на выставке мы были, запомнил размер ипподрома. Ну, тех дорожек, где на призы скачут. Вы знаете, какие там призы? Дорожка на Московском ипподроме в две версты длиной и сто сорок четыре сажени. Я у землемера эту штуковину его брал, с которой он по полям ходит, как её…

– Ха! В жокеи решил податься? Штуковина эта называется шагалкой! – Есаул искренне расхохотался.

– А я по весу подхожу! У меня как раз 122 фунта![115] Даже грузы вешать будет не нужно.

– Ты где этого всего нахватался? Какие фунты?

– Ваше высокоблагородие! На выставке аттракцион был – «Возьмут ли тебя в жокеи?». И весы. Да вы не волнуйтесь, Владимир Иванович, я ж там все запомнил!

Ничего не оставалось есаулу Иловайскому, как сдаться под напором своего юного конюха. Да и сам он давненько подумывал, какое применение найти Фагобалу. Как производитель, конь стоит существенно больше, если у него в биографии много достижений. Мишка же, как только в Ростове на выставке завидел эти обрамленные виньетками медали да кубки высотой, как стол, перестал спокойно жить, только никак не находил нужных слов, а тут такой случай приключился. Откуда только решительность взялась. И, похоже, он заинтересовал есаула:

– Вот смотрите, ваше высокоблагородие, ежели проскачу от вешки до вешки за три минуты, значит, и овчинка выделки стоит! Рекорд дорожки две минуты тридцать пять секунд. Идет? Ну на спор!

– Ты очумел, Мишка! Ты как ко мне обращаешься? – Иловайский уже громко, во весь голос хохотал.

– Так, а продадите Фагу, буду коням тут хвосты крутить до старости и света не увижу… Вы ж сами мне Ростов показали, а тут – Москва! Да выучу я его, выучу, ваше высокоблагородие! И не опозоримся, обещаю! – Слова казачка были настолько убедительны, что Владимир Иванович уже был на все согласен, даже из чистого любопытства – что же у Мишки получится? Не знал есаул только одного – причиной Мишкиной самонадеянности был тот факт, что хронометр он уже брал без спросу. И время засекал.

– А ну-ка, давай! В три минуты уложишься, свой кнут подарю! – Иловайский открыл крышку дорогих часов, где секундная стрелка была готова отмерять время до светлого Мишкиного будущего. – Становись на исходную и по моей команде пришпоривай!

Мишка запрыгнул в седло, наклонился к уху Фагобала и шепнул: «Ну, давай, Фага! На полную!»

– Товсь! – Иловайский поднял правую руку, держа в левой хронометр. Как только секундная стрелка подошла к цифре XII, громко скомандовал: – Пли!!

Казачок пришпорил Фагобала, и тот рванул в галоп. Мишка привстал на шпорах, прижался к шее коня, что вызвало у Владимира Ивановича искреннее удивление – малец выполнял все технически правильно, но он делал это интуитивно, ведь на скачках никогда не бывал.

Архип, услышавший оживление на конном дворе, вышел из кузни, вытирая руки о грубый передник. «Таки добился своего, чертёнок!» – Старик был посвящён в Мишкины планы и помогал ему промерять дорожку.

Фага пошел на второй круг, как и секундная стрелка. Гулкий звук его подков отбивал равномерный тройной такт, и казалось, этот бешеный темп только доставляет ему удовольствие.

– Ну как? – Пролетев мимо финишной вешки, казачок осадил коня и подъехал к Владимиру Ивановичу. Тот не спешил оглашать результат, ему доставляло удовольствие наблюдать за горящими глазами мальца, сидевшего верхом на разгоряченном скакуне.

– Две минуты, пятьдесят восемь секунд! – громко произнес есаул, подняв над головой хронометр.

– Э-э-э-эх! – Архип, тихонько стоявший сзади, от радости с размаху кинул подкову и попал в подвешенный рельс. От звонкого и неожиданного звука есаул сначала присел, вжав голову в плечи, а потом выронил часы. После удара об землю крышка отломилась, а стекло с характерным хрустом покрылось трещинами.

– Новые справим, барин! Ну точно говорю, справим! Это был рекорд вашего ипподрома! – Архип расплылся в обезоруживающей улыбке.

* * *

В жизни казачка начался новый этап. Архип, как соучастник этого сговора, был прикомандирован в Мишкино полное распоряжение для надзора и выполнения всех работ по содержанию Фагобала. Владимир Иванович поставил срок выхода на публику на следующую весну. И в первую очередь – не из-за своей неуверенности в скакуне, а из-за полного отсутствия опыта у жокея. Мишке в Ростове был снят угол и выданы деньги на пропитание в количестве десяти рублей ассигнациями. Его единственной задачей было ходить на ипподром и все запоминать – посадка, тактика, поведение с конем – всё, чего он не знал, но мог увидеть, следовало запомнить. Порешили на том, что практиковаться Мишка будет только дома, чтобы не вызвать преждевременного интереса со стороны жокеев и заводчиков. Хоть Ростов и далеко от Москвы, но круг профессионалов скачек все же узок, и любое появление нового скакуна или жокея вызывало бы определенное любопытство.

Дорожка, на которой Фагобал выполнял упражнение, уже была вытоптана и напоминала взрыхленную тропинку – там не осталось ни одной травинки после сотен проходов скакуна. Архип по указанию хозяина привлек местных крестьян, и они навозили песка – теперь дистанция, которую на всякий случай еще раз промерили, четко просматривалась в траве. Пасли жеребца на тех лугах, где было больше клевера, и нужно заметить, что его и без того замечательная жизнь стала поистине царской. Коня периодически осматривал приезжий ветеринар, а подковы для него ковали индивидуально.

В дождливом ноябре и морозным январем на результаты забега делали скидку – осенью земля становилась рыхлой, а зимой существовала опасность травмировать сухожилия, но к весне Владимир Иванович, восседавший в специально оборудованном для этого кресле на высокой подставке, был хронометражем весьма доволен: Фагобал вошел в отличную форму. Пришло время конюшне Иловайского заявить о себе в столице. Вот так сразу, минуя Ростов и Харьков.

На конец мая были назначено Дерби. Публика, знатоки, конезаводчики и любители поиграть на тотализаторе ждали этого события с нетерпением, и у каждого был свой интерес.

Только профессионалы помнили о том, что это на самом деле не только соревнования, но и в первую очередь – испытания породистых коней для улучшения породы, остальная публика имела другие мотивы появиться на трибунах Московского скакового ипподрома.

Для девиц и дам это был выход в свет, где следовало блистать нарядом и шляпкой в обществе своего спутника. Очень желательно было бы иметь шляпку неповторимую и оригинальную, чтобы конкурентки не только молча завидовали, но и всякими способами пытались удовлетворить свое любопытство: кто же эта счастливая обладательница модного аксессуара и у какого мастера сие чудо куплено.

Скачки привлекали и разного рода аферистов. Некоторые, не лишенные актерского дарования персонажи, за плату консультировали новичков и простофиль, оперируя якобы абсолютно конфиденциальными, а значит – абсолютно достоверными данными о состоянии того или иного скакуна. Те, что попроще, терлись в толпе, нащупывая в карманах ротозеев кошельки, лишая их радости оставить эту сумму в кассе ипподрома. В пафосной и праздничной обстановке Дерби многие теряли осторожность и здравый рассудок, отдавая их во власть азарта.

– Желаете рубчик правильно поставить? – к Родиону Телепнёву, не поворачивая головы и вполголоса, обратился молодой человек специфической наружности. Студент отделения словесности Московского Императорского университета Телепнёв, несмотря на юность, считал себя знатоком психических типажей и сразу оценил собеседника как пройдоху.

– Желаете мой рубчик себе заполучить? – ответил студент.

– Та не, думал интересное рассказать, ну бывай! – «Благодетель» растворился в толпе в поисках следующей жертвы.

Между тем Родион, как человек наблюдательный, стоял возле кассы так, чтобы слышать, какие ставки в основном делают игроки. Коэффициенты были известны, но студенту было важно то, как это делают, каким тоном, с какой долей уверенности. В основном старожилы заказывали на нумер четыре. Буцефал, как оказалось, был без сомнения знаменитым скакуном, и все обмены мнениями, которые он за сегодня смог услышать, сводились к тому, на сколько далеко фаворит оторвется от преследователей – половина корпуса, корпус или два. Робкие голоса оставляли шанс двойке – жокей Смит был матёрым волком и мог преподнести сюрприз, но тут же аргумент: «А ты ж на кого поставил?» – развеивал все сомнения. Никто даже не упоминал другие номера, кроме четверки.

– Мадам, примите ставку… – Родион решился только после тщательного изучения вопроса и мнения знатоков. Тем более что это была первая в его жизни ставка на скачках.

На трибунах, украшенных гирляндами из хвои и флажками – триколорами, публика развлекалась цветочными боями – букеты летали то вверх, то вниз, а цветочницы со своими корзинками не успевали отсчитывать сдачу – барышни искренне смеялись, их провожатые тоже на некоторое время забыли о степенности и упражнялись в скорости реакции. Зрители ожидали решающий заезд.

Выход всадников сопровождался одобрительным гулом и залихватским свистом. Архип перекрестил Мишку, взял Фагобала под уздцы – конюх выступал в роли ассистента-стартера. Казачок пошлепывал коня по шее, поглядывая на трибуны, где в обществе харьковчан сидел Владимир Иванович. Появление Иловайского на скачках было для них интересно – неужели есаул решил выставить своего скакуна?

– Мой пятый, – указал на Мишку Иловайский.

– Что-то не узнаю жокея, Тернер или Грэхем? – переспросил его сосед – известный в этих кругах владелец коней Ильенко, одевая пенсне.

– Воронков. Михаил Воронков.

– Да? Интересно… – В финальных заездах англичане безусловно лидировали в представительстве на дорожке, их мастерство было неоспоримо.

Жокеи приготовились к старту, крепко сжимая поводья. Барьер упал, и жеребцы рванули вперед, взрывая копытами песок беговой дорожки.

Самые ярые болельщики повскакивали со своих мест, размахивая кто кепками, кто газетой. Соперники пошли в галоп, придерживаясь внутреннего круга. Всадники встали на стременах, иногда оглядываясь, чтобы оценить выгодность своей позиции. Четвертый уверенно гнал вперед, он не оставлял шансов остальным. Белые попоны с номерами, подложенные под седла, были не видны в основной группе скакунов, и зрители могли рассмотреть только ближних, но спустя минуту табун растянулся и стал четко виден порядок номеров – четыре, два, три и пять. На противоположной стороне кольца, на втором круге, положение изменилось – белые спины жокеев теперь шли плотной группой, приближаясь к лидеру. Британец опять оглянулся и стал подгонять своего Буцефала, но тот уже начал выдыхаться – основная группа почти его догнала.

На изгибе, по внешней траектории, второй и третий сделали рывок, сократив отставание больше чем на корпус. Мишка шел в окружении англичан, не дававшим ему пространства для обгона, и тогда он направил скакуна вдоль ограды, обозначавшей край беговой дорожки. Казалось, туда протиснуться невозможно, но Фагобал уверенно и без страха пошел в узкий просвет. Тот самый Смит краем глаза заметил атаку слева и попытался прижать наглеца, но было поздно: перед Мишкой оставалась только финишная прямая и фаворит под номером четыре.

Трибуны от такой перестановки ликовали, Иловайский только сжал кулаки и не отпускал Мишкину спину взглядом. Неужто малец вырвется и в призах приедет?

Фагобал реагировал на каждый удар и наращивал темп. Казачок чувствовал, что успеет, что жеребец его еще в силах поднажать, и кричал ему в ухо: «Давай, Фага, давай!..» Недаром он не давал своему коню сразу выложиться на полную, берёг для рывка, для сюрприза англичанам.

Половина корпуса… Сравнялись… Зрители свистели и кричали, были в восторге от такой схватки в конце заезда. Половина корпуса впереди… Колокол.

Владимир Иванович Иловайский принимал поздравления, ощущая на себе восхищенные взгляды – откуда этот заводчик? Из Зуевки? Где это?

Фантастический финишный спурт привел Фагобала и его наездника к победе, которая произвела фурор. Игроки проверяли свои билеты, разочарованно подсчитывая убытки, лишь только один человек – студент Родион Телепнёв явился в кассу за выигрышем.

– На пятерку ставил… – Молодой человек подал билет кассиру, и та, немного замешкавшись, выдала в присутствии своего начальника положенный бонус – 1319 рублей.

* * *

Владимир Иванович Иловайский революционную бурю 1917 года встретил в своем имении в Зуевке. Далекий от политики и совершенно не конфликтный человек, он пытался найти справедливое зерно в происходящем, но последующие события утвердили его в мысли, что новое социальное устройство страны ему не по душе. И угодья его, и конюшня, и хозяйственные постройки отошли вновь созданному в 1927 году совхозу «Горняк».

Скрывать свое отношение к советской власти он не счел нужным, за что и поплатился поражением в правах. Сосланный в Курск, без права проживания в больших городах, он утратил возможность видеться с семьей и постоянно находился под надзором Главного политического управления как социально опасный элемент.

Владимир Иванович Иловайский эмигрировал в Европу, где скончался в 1956 году в чине генерал-майора казачьего войска.

Путиловка

На севере Донецка, в Киевском районе, с начала прошлого века существовало предприятие, известное ныне под названием «Точмаш». Режимный завод десятилетиями выпускал продукцию, но широкий круг людей никогда не знал – какую именно.

История возникновения артиллерийского завода и всего прилегающего к нему района связана с фамилией Путиловых – влиятельных Петроградских промышленников, банкиров и меценатов.

Когда после начала Первой мировой войны стал вопрос о переносе производства боеприпасов в районы, более отдаленные от фронта, выбор комиссии пал на Юзовку. Так началась славная история артиллерийского завода и донецкой Путиловки.

* * *

Очередь к маленькому окошку, зарешеченному толстыми прутьями, двигалась быстро. От кассы рабочие отходили молча, рассовывая получку по карманам.

– Фамилия? – Голос из окошка повторял этот вопрос сотый раз за сегодня и принадлежал кассирше, которую никто не видел – окошко было высоко над ее столом.

– Анисимов, Александр Анисимов.

– Расписывайся. – В окошке появилась ведомость. Сашка расписался в положенной строчке химическим карандашом и вернул бумагу. В натёртом тысячами рук окошке выдачи появилась стопка купюр.

– Следующий! – Кассиру было некогда, она работала чётко и быстро.

Штамповщик Анисимов отошёл на несколько шагов и пересчитал получку. Тридцать семь рублей.

Весь путь домой он думал о том, что обещал жене Катерине туфли, что уже нужно платить двадцать девять рублей за комнату, и сколько останется после того, как жена купит продукты в лавке. Цифры никак не сходились, и молодой муж не мог взять в толк, что же теперь делать. Проклятый мастер наложил штраф за то, что он задержался с перекура, и Анисимов от злости испортил первую же заготовку после перерыва. Мастер тут же «осчастливил» его еще одним штрафом. Это было вчера, а сегодня уже вычли.

Катя радостно встретила его у входа, поцеловав так, как это делают молоденькие жены, обожающие своих мужей.

– Вот, получку дали… – Сашка положил на стол бумажный сверток, в котором было кольцо краковской, брусок сала, хлеб и пакетик мармелада. Катюша обожала мармелад, но никогда его не просила купить.

– Спасибо, мой хороший! А я картошечки отварила! – Она поцеловала его еще раз. Каждый раз она делала это искренне и с удовольствием, а после громко хохотала, от чего на ее щеках появлялись ямочки.

Они были женаты уже полгода, и Сашке приходилось привыкать к роли кормильца. Катя работала на заводе «Треугольник» в цеху, где штамповали галоши, но была ученицей и получала гроши́́́. При этом, возвращаясь домой раньше, она успевала и ужин любимому состряпать, и стирку перегладить.

Саня снял сапоги, пиджак, закатил рукава и с удовольствием умылся – от прохладной воды наступило некоторое облегчение. На столе ждал ужин и предстояло сказать жене и о штрафах, и о тридцати семи рублях.

– Катюх… Я тут это…

– Тщщ… Я первая скажу! – Катя вся светилась, будто и не было тяжелого рабочего дня. – Сань! Я беременна.

* * *

…Конь рыжей масти отбивал подковами свой медленный такт по брусчатке, проложенной между приземистых домов с небольшими оконцами, сопровождаемый любопытными взглядами местных тёток. Отвлечься от подсолнухов их заставила внешность приезжих – так в этих местах могли быть одеты только главные англичане, которых к тому же давно знали в лицо, да состоятельные заезжие коммерсанты. Англичане жили в другой стороне – на Ларинке, а коммерсанты по трое во второй половине дня не ездят, они торгуют в это время.

– Гля, какие модные, ты видала какой сюртучок, Галь? – не поворачиваясь, бросила фразу в сторону своей товарки одна из тех, что с лавочки обозревала окрестности. День шел к закату, и многие женщины, управившись с делами по хозяйству, выходили «на линию языки почесать», поглядывая в сторону завода в ожидании мужей.

Экипаж остановился на углу 7-й линии и проспекта Среднего. Уставший извозчик, обернувшись, с некоторым вызовом сообщил пассажирам:

– Прибыли, господа хорошие! – Когда эти трое подрядили его на вокзале Ясиноватой ехать в Юзовку, он рассчитывал на жирный куш, но пока они торговались, все прилично одетые пассажиры разобрали извозчиков и на привокзальной площади остался он, эти трое и с десяток мешочников, у которых точно гроша за душой не было. Пришлось ехать за три рубля, хотя путь предстоял неблизкий.

Пассажиры отсчитали положенные монеты и ступили на землю, тут же попав под стремительную атаку местной пацанвы.

– Дядь, ща всё справим, ты только не запачкайся, дядь! – самый бойкий, обутый в ботинки на пару размеров больше, подхватил саквояж и рванул в сторону входа в гостиницу, за что был награжден копейкой.

– Коллеги, с удовольствием встречусь с вами в ресторации через три четверти часа. Радикулит мой разболелся, раструсил на этой телеге проклятой, а поужинать неплохо бы. Как мне рекомендовали, «Великобритания» – лучшая гостиница в этом посёлке. – Марк Артурович Хорст был главным из этой экспедиции, да и по возрасту он своим попутчикам – Холодову и Бучевских – годился в отцы. Марк Артурович внешне напоминал профессора – худое лицо, бакенбарды и часы, прикрепленные к цепочке, на которые он периодически поглядывал, и обязательное в таких случаях пенсне подчеркивали его интеллигентность и пунктуальность, а внимательный взгляд поверх стекол заставлял собеседника проникнуться почтением и слушать внимательно.

Через час, расположившись за накрытым белой скатертью столом, гости сделали заказ. Официант лет сорока, в чистом переднике, белой рубашке и с пробором по центру прилизанной прически сделал из уважения вид, что записывает, хотя запомнить не составляло труда. Гости просили телятинку, маринованных грибочков, жюльены и графинчик водочки. Отдельно официант нахваливал мясо – шеф-повар готовил его по московскому рецепту.

– Добрались наконец-то… – Василий Михайлович Холодов встал из-за стола, подошел к стойке и положил на блюдце монету, взяв взамен газету «Известия Юзовского региона». Если бы не гражданская одежда, то инженера можно было бы принять за бравого вояку – его залихватский фасон усов сразу обратил на себя внимание двух барышень, расположившихся в дальнем углу, но на их вздохи и недвусмысленные взгляды он ответил лишь снисходительной улыбкой. Холодова сейчас интересовала исключительно трубка, местная пресса и ужин.

– О! – воскликнул Холодов, пробежав взглядом по газетной странице. – «Футбольная команда Юзовки выиграла первенство юга России, поздравляем членов команды и Юзовского спортивного общества с победой!» А вы, господа, утверждали, что едем в глушь беспросветную!

Официант, отдавший заказ на кухню, из дальнего угла наблюдал за гостями в ожидании взгляда или поднятой руки. Говор мужчин был необычен для этих мест – они произносили гласные не так, как все, произносили букву «г» резко и кратко, а предложения строили с каким-то столичным лоском. Официант не ошибся в своих предположениях – посетители прибыли в Юзовку из Санкт-Петербурга.

Все трое были инженерами Путиловского общества, членами комиссии, откомандированными Правлением на юг Российской империи для поиска места, где можно было бы в кратчайшие сроки построить артиллерийский завод.

* * *

– …А где Лемешева найти? – Саня Анисимов снял картуз и мял его в руках, испытывая некоторую неловкость.

– Тебе зачем? – спросил молодого человека слесарь лет пятидесяти.

– Дело у меня. Личное. Ему только скажу.

– А-а-а… Так он по личным не принимает, – прищурившись, ответил слесарь.

– Ну, раз так, скажи ему, что одним большевиком меньше будет!

– Ух ты какой! Для начала неплохо. Какой цех? – спросил пожилой рабочий.

– Лафетно-штамповочный.

Лемешев, коренастый крепыш из сборочного цеха, сидел в своей каптерке мастера и пересматривал наряды.

– Фёдор, тут к тебе. – Сашку впустили в маленькую комнатку, одна стена которой была стеклянной и позволяла обозревать весь цех.

– Чем обязан? – Лемешев с интересом посмотрел на молодого человека с правильными чертами лица, подавшего ему руку.

– Говорят, здесь в большевики записывают… – Анисимов сказал это тихо, будто боялся быть услышанным.

– Говорят, что кур доят, – рассмеялся Лемешев и пожал ему руку. – Садись сюда. Рассказывай, почему пришел.

– Говорю же, в большевики записываться.

– Это, паря, не почему, а зачем. С чего это ты решил записываться? – Лемешев узнал парня, он его часто видел на территории, но таких были тысячи, и далеко не всем можно было доверять.

– А не подходит мне жизнь такая. И плыть, как полено по течению, тоже не собираюсь. И еще я очень злой на мастера…

Спустя час разговоров о жизни, о положении на заводе, о будущем Александр Анисимов вышел из каптерки большевиком. Нет, ему, конечно, не выдали партбилета, но Сашка считал это формальностью. Главное – что он теперь с ними и знает, как жить дальше.

* * *

Уже больше года Европу сотрясали военные действия. Одним пистолетным выстрелом в эрцгерцога Австрии Фердинанда больной смертельным тогда туберкулезом студент Гаврило Принцип разбудил всех богов войны, и давние скрытые противоречия, конфликты интересов, амбиций и правящих дворов стали явными, материализовались в миллионы смертей.

Ко всем потрясениям, которые переживала в начале XX века Российская империя, добавилась война, которую в последствии назовут Первой мировой. Промышленники были вынуждены перестраивать свои производства в интересах армии и флота, наступили сложные времена.

Заводы Путиловского общества, расположенные в Петрограде, имели большую проблему с производством боеприпасов: загруженность и без того имеющих низкую пропускную способность железных дорог не позволяла своевременно завозить сырье; линия фронта проходила немного западнее, и никто не брался гарантировать бесперебойную работу взрывоопасного производства.

– Я очень надеюсь, что наше утомительное путешествие в этом посёлке скоро закончится, и мы сможем с докладом явиться в Петроград на заседание Правления, – заметил Андрей Александрович Бучевских, заправляя за воротник салфетку. Уже подали жюльены – их запах для уставших от дальней дороги путников казался божественным.

– Андрей Александрович, – ваши слова, да до Бога бы… – ответил коллега Хорст. Каждое слово Марк Артурович – потомственный петербуржец – произносил нарочито медленно. Такую манеру общения он взял после начала войны с Германией, чтобы подчеркнуть свою русскость, чтобы подсказать собеседнику тем самым, что его немецкая фамилия – всего лишь наследие рода. – Чрезвычайно неприятное впечатление оставил этот херсонский помещик…

– Лещенко, – напомнил старшему коллеге Холодов.

В Юзовку комиссия прибыла из Николаева, а перед тем они оговаривали условия выкупа земель в Херсоне. Наличие судоходной реки, близость моря и железной дороги, все это существенно упрощало доставку готовых боеприпасов на западный театр военных действий, но единственный пригодный для строительства цехов участок находился в собственности местного землевладельца. Прослышав об интересе со стороны столичных промышленников, Лещенко необычайно возрадовался – в этой сделке просматривалась перспектива решения его финансовых проблем. Мало того, что помещик заломил цену за землю, так он еще и требовал взятку за отказ его же Товарищества на вере от пристани. «Введёте туда своих людей, я уступлю долю и потом – делайте что хотите», – торговался Лещенко. Марк Артурович никак не мог взять в ум, за что же еще нужно будет платить, если земля и так продаётся. «А как же… Мы тут спиртовой заводик намеревались ставить, а теперь придется от всего отказываться…» – Лещенко продавливал свой интерес напористо и прямолинейно.

Для приличия Хорст отбил телеграмму в Петроград, но получил ожидаемый ответ: «Переговоров с аферистами не ведем тчк». Не в правилах Путиловых было поддаваться на мелкий шантаж и вымогательство. Председатель правления общества Путиловских заводов – банкир Алексей Иванович Путилов приходился внучатым племянником Николаю Ивановичу Путилову – основателю Общества и человеку, пользовавшемуся в свое время безграничным доверием великого князя Константина Николаевича Романова.

– Где был бы этот Лещенко со своей винокурней, если бы англичане одержали окончательную победу в Крымской войне? – заметил Холодов.

– Знаете ли, очень неплохое блюдо, – прервал его Хорст, указывая на кокотницу. – Истосковался я за приличной пищей. А мещане, такие как Лещенко, – они же дальше своей бахчи планов не строят. Вспомните, друзья мои, как Николай Иванович Путилов положил свое состояние на строительство Перербуржского порта. За одно только свое слово, за обещание!

Историю о банкротстве Путилова, о глубоководном канале, по которому суда прямо из Балтийского моря шли бы к столичным причалам, минуя перегрузку в Кронштадте, помнили все. Император Александр II обещал поддержку, и строительство глубоководного порта в Петербурге согласовал, усмотрев в нем дело государственной важности. Николай Иванович Путилов после Высочайшего одобрения бросил на осуществление этого проекта все свои ресурсы, а когда средства закончились – стал закладывать недвижимость у банкиров. Работы шли полным ходом, а обещанного финансирования так и не появилось. Только после смерти Путилова его главное дело жизни было окончено, и торговый порт заработал.

– Император[116] тоже хорош… – ответил Бучевских. – Опереться бы ему на Путилова, нет же, послушал этих наушников жужжащих. Верил бы в успех дела – дал ссуду из казны, а так – одни обещания. То ли дело – великий князь Константин Николаевич! Он верил в Путилова.

– Я к вашему замечанию добавлю щепотку истории, если вы позволите… – Хорст сделал паузу и раскурил трубку. – Всего шестьдесят лет назад, а как много изменилось… Я как раз в этот год родился, представляете? 1854 год. Батюшка мой вхож был ко двору. Рассказывал, дело безнадежным было, Крымская война в разгаре. Да и какая она Крымская была? В нескольких морях воевали. Казна пуста, флота нет, под Петербургом эскадра стоит англо-французская. Всё, казалось бы… Но великий князь искал выход – и нашел. Путилов единственный, кто пообещал к навигации флотилию паровых канонерок собрать. Князь Константин на это дело выделил двести тысяч личных рублей, а Николай Иванович спланировал всё и раздал подряды так, что в работе одновременно оказались все те, кто не смогли взять на себя ответственность по отдельности. Каждый силен в своем – кто пушки поставил, кто броню, и все вместе справились.

– Спасибо, любезнейший. – Марк Артурович Хорст кивнул официанту, который наполнил фужеры и подал телятину. – Знаете ли вы, коллеги, как французы отреагировали на сей факт? Адмирал Пэно доложил тогда во французское адмиралтейство, что теперь уже англо-французская эскадра, что стояла в водах Маркизовой лужи[117], находится в опасности, и откуда у русских появился флот паровых канонерок, он себе представить не может. Вполне возможно, что эти корабли, не вступив даже в бой с вражеской эскадрой, изменили ход Крымской войны.

– Марк Артурович, ваши познания в истории флота достойны восхищения. – Бучевских поднял фужер, запотевший от холодного напитка. – Я хочу поднять бокал за то, чтобы наши с вами труды не пропали даром. И речь идет не только об интересе Правления и акционеров. Путиловцы имеют историю отношений с Родиной, несомненные заслуги перед империей. Не то что нынешние…

– Тщщщ… – Холодов укоризненно посмотрел на коллегу-инженера, слывшего в Питерских кругах ярым монархистом. Имперский патриотизм был не только не популярен, но и в большой степени опасен – революционные настроения, желание смести всех и вся, преобладали в обществе, особенно в его пролетарских слоях. А населенный пункт, в который они прибыли, славился простотой нравов. Высокие залы ресторана гостиницы «Великобритания» совершенно не могли гарантировать безопасности вояжерам в случае возникновения идейных расхождений с молодыми людьми в потертых картузах, которые лениво катали шары на потертом зеленом сукне старого бильярда.

– Да, да… вы правы, Василий Михайлович… Опять правы. Нынче пролетарии вес имеют! Вон, Россию на уши подняли всю, на мир претендуют, диктуют моду в политике, условия ставят. Так мы с вами, коллеги, и не заметим, как за бортом истории окажемся… Плебеи… За успех нашего предприятия! – Бучевских, явно расстроившись из-за того, что приходилось скрывать свои взгляды, говорил уже существенно тише и выпил, не чокнувшись с коллегами.

– Как бы там ни было, а есть работа, и мы должны её выполнить, – констатировал Хорст. – В отношении плебеев, должен вам заметить, коллега, что такой уничижительный, пренебрежительный тон в некотором роде опасен.

– Уж не хотите ли вы, Марк Артурович, сказать, что боитесь их? – удивился Бучевских.

– Что вы, Андрей Александрович, что вы… Плебеи, насколько вы помните, являли собой бесправную часть населения Рима. – Хорст поправил пенсне. – Так вот, наступил момент, когда плебеи добились своего и сравнялись в правах с патрициями, да…

– На это несколько веков понадобилось, – возразил Бучевских.

– Уж прошу прощения, но вы не учитываете скорость развития цивилизации. То, на что раньше тратили сто лет, сейчас может произойти за десять. Собственно, с девятьсот пятого десять и прошло… Ну да ладно. Мы завтра выдвигаемся в заводоуправление Новороссийского общества и смотрим участок. Уже нет ни времени, ни ресурсов, чтобы откладывать принятие решения.

– Будем настойчивы и справедливы в своих выводах. – Захмелевший Бучевских встал и направился в сторону бильярда. – Вы позволите, господа?

* * *

Это в провинциальной Юзовке было относительно спокойно, а в столице в это же время кипели страсти. Начало 1916 года сулило новый шторм, да похлеще того, что был в 1905-м. Начальник Петроградского охранного отделения[118], полковник Глобачев, получал ежедневные доклады об антигосударственных настроениях на промышленных предприятиях. Особенно выделялся в этом смысле завод Путиловского общества, что располагался на Выборгской набережной.

Заводская партийная ячейка насчитывала уже больше ста человек, и это, не считая сочувствующих. Именно большевики представляли собой центр принятия решений в вопросах отстаивания интересов рабочих, а бороться было за что. Война истощила экономику Российской империи, с её начала зарплаты урезались регулярно, даже несмотря на наличие военных заказов. Несколько миллионов мужчин было призвано с 1914 года на фронт и там бессмысленно гибли, и конца-края было всему этому не видно.

Большевицкий заводской комитет заседал регулярно, и в этот раз, в связи с расширенной повесткой дня, к ним присоединились меньшевики и эсеры. В Президиуме находились товарищи Андреев, Афанасьев, Лемешев и Николаев.

О том, как жить дальше, спорили в прокуренной мастерской долго и эмоционально. На общем голосовании большинством было принято решение об организации стачечного комитета, выработке требований и подготовке забастовки на февраль.

– Чего ждать? Пока нас по одному уволят, а потом на фронт кинут? Что ж за политика такая? Куда хуже? Скоро куску хлеба, что ли, радоваться будем? – Зал гудел возмущенными репликами. – Лемешев! Ты ж образованный, что ты там говорил про диктатуру пролетариата? А ну-ка – расскажи подробней! Может, пора диктовать, а не просить? Что мы всё время перед ними в согнутом положении? Мы побираемся или свое требуем?

Слово взял Лемешев:

– Если диктовать будем поодиночке, то и передавят нас поодиночке. Это вопрос классовый, товарищи. Маркс и Энгельс обосновали, что пока существуют классовые различия, угнетение простого рабочего будет продолжаться. У капиталиста одно на уме – прибыль! И он ни с чем не посчитается, о нашем с вами кармане заботиться не будет, если бухгалтер скажет, что убытки. Потому справедливость – она в самих средствах производства заложена. Чьи заводы – того и справедливость.

– И чё предлагаешь? Забрать заводы? – Многие слушатели, особенно те, которые впервые оказались на таком заседании, пребывали в недоумении.

– Так точно! Забрать! – громко ответил Лемешев. – Упразднить Правление, поставить директора из наших, из рабочих. Неужто не управимся? И не наш завод, а все заводы. Будем сами производить, будем сами справедливость устанавливать! Ненужны будут снаряды – сеялками страну завалим, ненужны станут сеялки – паровозов соберем столько, чтобы дорога не успевала пути класть!

– Так полиция за тем директором утром и придет…

– Поэтому сначала власть нужно брать, тогда и полицию свою поставим, это дело не сегодняшнего дня, но ближайшего будущего.

– Так а если Правление изыщет средства и успокоит людей, кого за собой поведешь, Фёдор? – возразил один из эсеров. – Они же тоже нос по ветру держат. Ну пусть сегодня у них денег нет, но завтра же могут и найти?

– Товарищи, вот мы тут копья ломаем, ищем причину такого деспотичного поведения хозяев, а некоторые, – Лемешев кивнул в сторону малочисленной делегации эсеров, – даже пытаются оправдание им найти, малодушничают. Да, свои проблемы Правление решает через нас и за наш счет. Факт. Я тут прослышал кое-что…

Гомон в помещении поумерился, присутствующие перестали спорить.

– Так вот, на юг отправлена комиссия. Они ищут место для нового завода.

– Как для нового? – Опять равномерный шум заполнил зал. Лемешев постучал по столу, чтобы вернуть порядок.

– А вот так. Значит, что получается? На зарплаты у них денег нет, а на новый завод есть? Вот вам и вся их гнилая сущность, а вы говорите, повременить, пока с войной разберутся… – Лемешев опять кивнул в сторону эсеров.

– Фёдор, рассказывай про завод, куда ж нас-то? – участники собрания кипели от негодования.

– Думаю, так, товарищи. Комиссия эта поехала по югам. Николаев, Херсон, Донбасс. В Херсоне не сложилось. Они уже в Юзовке, а там найдут то, что ищут – новое место.

– Тебя в правление не приглашали, Федор? – с усмешкой вставил свое слово Афанасьев.

– Да у меня репутация скандальная. Не возьмут. А за Юзовку я вам точно говорю – туда будем перебираться. Там есть всё, что нужно для нашего производства, а инженеры наши не дураки – вы же знаете, но без нашего брата не обойдутся. Считаю необходимым в числе спецов, которые новый завод будут строить, иметь наших товарищей. Это поможет в нужный момент не тратить время на создание ячейки. Предлагаю отправить в Донбасс наших товарищей для налаживания контактов. Мы должны быть к этому готовы, понимать, какая там атмосфера, хотя… что там понимать – край пролетарский, одна Горловка чего стоит…

* * *

Небольшой посёлок вдоль железнодорожной ветки не производил впечатления перспективного, но прозорливые питерцы уже присмотрелись к этим местам, оценив все выгоды: свободного места достаточно, железнодорожная колея рядом, металл – до него рукой подать. Мастерские Боссе далековато, но на первое время, пока не доставят из Питера оборудование, они будут подспорьем.

– Как находите место? – спросил Свицын после того, как комиссионеры прибыли по его приглашению в директорский особняк на Ларинке.

– Мы не хотели бы давать какие-либо гарантии, но только лишь в силу своих ограниченных полномочий, – ответил Хорст, как старший член делегации.

– Увиденное оставило хорошее впечатление. Уверен, наши планы здесь будут реализованы.

– Тогда, по нашей традиции, прошу отужинать в узком кругу. – Свицын пригласил петербуржских гостей в дом.

Этот особняк передавался по наследству каждому следующему управляющему металлургическим заводом. Адам Александрович жил здесь уже девятый год – с 1907-го.

– Весьма недурно устроились, Адам Александрович, доложу я вам. – Марк Артурович с коллегами после первых двух тостов проследовали в музыкальную комнату, где было принято курить.

Дом управляющего располагался в стороне от торговой площади – южнее самого завода. Возможно, при выборе места Джон Хьюз руководствовался какими-то своими соображениями, но скорее всего, сыграла роль английская замкнутость и практичность: «Мой дом – моя крепость». Конечно, в окружении земляков жилось комфортней, чем на Смолянке. В особняк была подведена вода, электричество, водопровод, но на это потребовались годы, а начиналось все иначе: в грязи на слободке. Английская колония разительно отличалась от остальной Юзовки ухоженностью и благами цивилизации.

Большие окна, закрытые белыми занавесками, пропускали много света, что делало и без того просторные комнаты еще большими. Ореховая мебель, изготовленная явно заморскими мастерами, была покрыта лаком и казалась абсолютно новой. Хозяину приходилось проводить здесь немного времени – Адам Александрович пропадал на производстве, так что всеми этими благами пользовалась в основном его семья. Вокруг дома были высажены фруктовые деревья, кустарники, имелась лужайка с газоном в английских традициях и качели.

– Насколько планы акционеров предприятия, которое вы представляете, можно считать основательными? – Свицын пригласил присесть уважаемых гостей после экскурсии по дому. – Уж не обессудьте за такую постановку вопроса, но в нынешнее смутное время затевать строительство завода – на мой взгляд, по крайней мере, рискованно…

Хорст позволил себе восхититься замечательным трубочным табаком, который Адам Александрович получал из Лондона, а затем ответил:

– Не буду скрывать. Да, предприятие рискованное. Правление обращалось за субсидиями в правительство, но вы же знаете, насколько долго умеют там думать, а каждый день дорог даже не с точки зрения убытков – мы не выполняем заказы Адмиралтейства в срок. Это самое неприятное. О серьезности наших намерений вы, Адам Александрович, можете себе составить впечатление по тому факту, что одновременно со строительством мастерских и цехов Правление Путиловского общества предусмотрело расходы на возведение жилых домов и прочих объектов, необходимых для жизни. У нас в смете больница, прачечная, хлебопекарня и многое другое. Пусть не сразу, но мы это выполним, лишь бы власти не мешали – уже так вопрос стоит.

– Мне, безусловно, знакома вся эта бюрократия, – ответил Свицын. – Так было с самого начала и у нас. Даже некоторое лояльное отношение великого князя Константина Николаевича, его покровительство, если хотите, далеко не всегда сдвигало дело с мертвой точки. А размах планов вашего Правления и вправду впечатляет, Марк Артурович. Будет ли ваша политика в отношении оплаты труда настолько же прогрессивной, как в Питере?

– Понимаю причины вашего вопроса, Адам Александрович, понимаю… Новороссийскому обществу не стоит беспокоиться. Мы ознакомились с уровнем заработной платы и на рудниках в Юзовке, и на металлургическом заводе. Выделяться на вашем фоне мы не планируем, разбрасываться деньгами нас никто не уполномочивал. Низкая стоимость рабочей силы в Юзовке – одна из причин, по которым мы здесь, и, без сомнения, это найдет отражение в нашем докладе Правлению как выгодный факт.

* * *

Спустя месяц, после возвращения членов комиссии в Петроград, состоялось чрезвычайное заседание акционеров Путиловского общества, на котором был рассмотрен детальный доклад специалистов. Среди всех вариантов для определения места дислокации нового артиллерийского завода Юзовка рассматривалась как наиболее рациональное для строительства место.

Алексей Иванович Путилов, председатель Правления Русско-Азиатского банка, не дожидаясь решения правительства, способствовал финансированию нового проекта, и закипело строительство артиллерийского производства на Ветке, близ станции Юзово.

В середине сентября 1916 года со станции «Московская товарная» в Петрограде отправился эшелон в сторону Азовского моря – на юг Российской империи. Спаренный паровоз тянул платформы с ценным оборудованием – прессы, станки, литейные формы, короба с инструментом были накрыты брезентовым полотном. В конце состава были прицеплены пассажирские вагоны – один первого класса и несколько – третьего. Первым классом из Петрограда в Юзовку следовали инженеры и администрация, в числе которых находился и Марк Артурович Хорст. В третьем классе на место своего нового проживания следовали мастера и рабочие с семьями. Катя Анисимова с явными признаками будущего материнства и её муж Саня располагались рядом с полкой, где обосновался Фёдор Лемешев, проводивший вокруг себя постоянные политинформации и диспуты.

Пассажиры I класса ехали на новое место строить «Новый завод». Пассажиры III класса ехали строить не только «Новый завод», но и новый мир, основанный на их представлениях о справедливости.

До Октябрьской революции оставалось чуть более года. Вся жизнь была ещё впереди…

Судьба

Среди сербских офицеров-граничар, когда-то перебравшихся на южные границы Российской империи с Балкан, преданно служили императрице Елизавете Петровне Рутычи. Светлейший князь Александр Андреевич Безбородко распорядился изменить фамилии сербов на Малоросский лад. Так Рутычи превратились в Рутченко.

Род Рутченко владел землями на окраине Екатеринославской губернии, на границе с Областью Войска Донского, от балки Скоморошиной (городские пруды Донецка) вдоль русла руки Кальмиус, на правом его берегу. Сейчас это территория Ворошиловского, Ленинского и Кировского районов города Донецка. До наших дней на Боссе (бывшая деревня Григорьевка, принадлежавшая фамилии) сохранилась усадьба Софьи Рутченко. Здание отреставрировано и находится в отличном состоянии.

С каждым поколением династия разрасталась, мужчины этого рода непременно добивались успехов на службе, где бы они ни находили себе применение.

Гражданская война принесла народу смерть и горе, разлучала семьи и коверкала судьбы. Не миновала эта доля и Рутченко.

* * *

Поднятый воротник шинели не спасал от холода. Это был первый удар осени по Крыму – пронизывающий, порывистый ветер, уносящий опавшую листву. В предгорье он не такой, как в Ялте. Он может быть колючим и резким.

Тимка задерживался, и это тревожило поручика Рутченко. Он послал его за продуктами в лавку, снабдил деньгами, просил купить хлеба и, если получится, колбасы.

– Конечно, ваше благородие, обернусь, как конёк-горбунок! – Тимка умчался, накинув гражданское пальто, которое они с трудом добыли.

– Господин вольноопределяющийся! Отставить этикет! Так тебя сразу рассекретят, и пиши – пропало…

– Есть, Николай Алексеевич, в смысле – да, – ответил Тимка.

Юнкер Тимофей Белый, восемнадцати лет отроду, в своем Одесском военном училище в строю стоял всегда замыкающим. В силу малого роста – безусый юнец с девичьей кожей никак внешним видом не соответствовал возрасту. Возможно, именно это и спасло его, когда в восемнадцатом они с однокурсниками по приказу полковника Кислова уходили из здания училища на Итальянском бульваре, просачиваясь по одному сквозь посты и охранение красных. Тимка, переодевшись в гражданское, на вопрос: «Стой, пароль?!», недолго думая, ответил: «Та шо ви шумите, дядя? Папироцка не найдется с барского плеча?» За что чуть не отхватил от красноармейца прикладом в спину: «Я те дам, с барского плеча! Иди отсюда, шантропа!»

Вышли тогда не все. Те, которым подфартило, добрались до Ростова, где через некоторое время вступили в Первую отдельную бригаду Русских добровольцев генерал-майора Михаила Дроздовского. У Тимки существовал только один шанс продолжить военную карьеру – статус вольноопределяющегося. Училище он не успел закончить, но оружием и телеграфным аппаратом владел уже уверенно. Там Тимофей Белый, служивший телеграфистом при штабе, сдружился с поручиком Николаем Алексеевичем Рутченко, даже несмотря на то, что тот был много старше. А потом поручик вытащил его, контуженного, из Перекопского рва. Вместе отступали, и теперь вместе оказались в Симферополе.

В шинели с отпоротыми красными погонами и трехцветным шевроном Дроздовского полка Николай Рутченко все равно обращал на себя внимание офицерской выправкой, прической и аккуратно подстриженными усами. Явный типаж военного, и что сразу бросалось в глаза – белогвардейского. Тимка рыскал по барахолкам в поисках гражданской одежды для своего старшего товарища, но пока все было безуспешно: народ в Симферополе попрятался по комнатам и квартирам. Двери старались не открывать, лишний раз свет не включали, чтобы не попасть на глаза ошалевшим от вседозволенности красноармейцам.

Третий день в городе царила анархия. Торговцы предпочли закрыть ставни, чтобы избежать ненужных неприятностей, случайными прохожими были исключительно уверенные в себе и своих силах мужчины, а дети и женщины от греха подальше сидели по домам.

Армия генерала Врангеля оставила Симферополь после прорыва Красной армии на Перекопе, который они обороняли больше полугода, и теперь главной заботой офицерского состава было попасть на те немногочисленные суда, которые стояли на рейдах Севастополя и Ялты, готовые для эвакуации. Поручик Рутченко принял для себя другое решение: судя по последнему письму, которое он получил от своей жены Наташи в Новочеркасске, они с сыном, с его сыном Николашей, уехали из Одессы и обосновались где-то здесь, в Симферополе.

Он безумно истосковался за семьей. Мечтал подержать ручонки сына в своих ладонях, хотя, какие уж там «ручонки» – шесть годков уже парню стукнуло. Давно не видел своих, не целовал, не обнимал.

* * *

Сколько той жизни прошло – тридцать семь лет всего. И в Петербурге, и в Харькове, везде Николай Рутченко был любимцем барышень. В своей родной Юзовке слыл богатым женихом, родители уже присматривали ему партию. Его правильные черты лица, нос с классической римской горбинкой, густые брови и зеленые глаза заставляли вздыхать не только простых девок, но и состоятельных невест. Красотка София, младшая дочь Петра Карпова, владельца винокурни и имения Трудовское, места себе не находила, когда был шанс попасть в Юзовку на какой-нибудь светский раут, где мог оказаться Рутченко. Мучила папиньку, чтобы экипаж дал с извозчиком, наряды примеряла, ажурный зонтик с собой непременно брала – но всё тщетно. Николай Рутченко только учтиво улыбался и знаков внимания не проявлял.

Судьбу свою Николай Рутченко нашел в поезде. Как и десятки раненых после боев под Ивангородом, он попал в санитарный состав. Сестричка в чепце с красным крестом как-то особенно долго меняла повязки и обрабатывала раны. Не засмотреться на нее было невозможно – отбоя не было от шутников и ловеласов, давно не видевших женской ласки на войне, но Наташа не давала повода. А через два года она родила Николаю Рутченко-младшего…

Стук в дверь отвлёк Николая от мыслей о семье. Он подошел к окошку, которое лишь верхней своей половиной возвышалось над тротуаром, и взглянул в окна противоположного дома. Вокруг двери крутился Тимка.

Поручик поднялся по лестнице и открыл дверь, в которую быстро проскользнул юнкер.

– Разжился я, ваше благородие…

– Да что ж такое! – Рутченко задвинул засов.

Тимка достал из-за отворота шинели сверток, в котором были аккуратно уложены круглая паляница, круг кровяной колбасы и две сушеные воблы.

– Пируем, живем до завтра! – Белый был явно в приподнятом состоянии духа.

– Ай, молодца! – Рутченко расправил газету и застелил стол.

– Так это ж не все, Николай Алексеевич… – Тимофей достал из-за спины браунинг и положил его на газету. – А что? Пригодится. Выбросить успеем.

– Где раздобыл? – в голосе Николая Алексеевича чувствовалась тревога.

– Отбил нападение Красной армии. В количестве одного человека. Одёжа моя ему приглянулась. А там же денюжки, да и свежо на улице…

– Видели, куда ты пошел?

– Да нет. Тому уже смотреть по сторонам не придется.

Поручик взял пистолет и проверил обойму. Все патроны, кроме одного, были на месте. Это был Browning M 1903 калибра 9 миллиметров. Знакомая тяжесть в руке, длинный ствол…

– Из него и приговорил? – спросил Рутченко.

– Ага. – Белый ответил так обыденно, как будто телеграфисту на войне приходилось каждый день убивать людей.

С этим бельгийским пистолетом Николай Рутченко был очень хорошо знаком, как и с тем фактом, что после семи попаданий в упор жертва не выживает.

Такое же оружие фигурировало как вещественное доказательство на суде по делу об убийстве героя Русско-японской войны, штабс-капитана Павла Македонского. Бравый капитан, вернувшийся с войны весь в орденах и лучах славы, очень быстро понял, что у него нет средств к существованию. Залез в долги, брал взаймы, чтобы закрыть свои прежние обязательства, и всё это закончилось прескверным образом. В очередной раз, прибыв к своему родственнику – кредитору, помещику Смекалову, он не сдержался, и на обвинения в непорядочности ответил решительными действиями в духе воина, дважды выходившего из осажденной крепости – штабс-капитан сжег дом.

Уличенный в преступлении, Македонский стал метаться в поисках выхода и подался к теще, которая ему в кредите тоже отказала. В этот раз загнанный поручик применил оружие. Два трупа и предстоящий суд не оставляли ему шансов на дальнейшую жизнь вне каторги. Павел Македонский даже в некоторой степени стал со временем свыкаться с этой мыслью.

Размеренность его существования в Бахмутской тюрьме нарушило сообщение, что его вызывают на свидание. Последнее, что штабс-капитан Павел Македонский увидел в своей жизни, – это Николай Рутченко, стоящий в дверном проеме с пистолетом в правой руке. Все семь патронов разрядил тогда Николай в кровного врага – одной из жертв Македонского была его мать.

Мститель поменялся с убийцей местами. Теперь Рутченко сидел в камере в ожидании приговора. На суде все обстоятельства рассматривались детально и с пристрастием. Николай давал четкие и отрывистые ответы, без лишних эмоций и надрыва. Факта совершенного он не отрицал, как и мотив, по которому действовал. Два дела объединили в одно, и присяжные выносили вердикт, исходя из всех известных обстоятельств. Решающими оказались показания пристава, который выхватил у него разряженный в жертву пистолет. «На мой вопрос, зачем он так поступил, Рутченко ответил, что отомстил за мать», – пояснил полицейский.

После оглашения приговора местная пресса взорвалась восхищенными статьями о том, что справедливость восторжествовала и есть Бог на свете.

Рутченко отпустили.

– Может, и пригодится. – Поручик положил пистолет на дальний край стола, и начал молча резать кровяную колбасу, которую принёс Тимофей. И без того скверное настроение окончательно испортилось из-за воспоминаний о покойной маме и подонке Македонском.

Тимка приступил к ужину, запивая еду водой из алюминиевой кружки.

– Там еще вот такое нашел… – Белый достал листовку, аккуратно сложенную вчетверо, и прочел вслух: «Командование Красной армии предлагает всем офицерам, солдатам и вольнонаемным Врангелевской армии, пожелавшим остаться в Советском Крыму, стать на путь исправления и сотрудничества и явиться на пункты регистрации для учета и дальнейшего трудоустройства».

Поручик задумался на некоторое время, а потом, отпив воды, тихо сказал:

– Вот прямо представляю себе, как мы приходим туда, садимся за стол регистрироваться, а напротив сидит красноармеец, который разглядывал меня на перекопе через окошко прицела «максима». Только он теперь не с пулеметом, а с пером и чернилами.

Тимофей ухмыльнулся, тоже представив себе эту мизансцену в лицах:

– И нажать некуда… Вместо гашетки – перо… Мда-а…

– Никуда мы не пойдем, Тимофей. У меня другие планы. Согласен?

– Ну а как же… Там брататься не с кем, да и не нравится мне здесь, я к морю привык, – ответил юноша.

– Скажи, а почему ты не пошел на пароход?

– А я с французским не дружу с училища! Нечего мне там делать. В Одессу хочу, домой.

– Так если достанут нас, можешь и не добраться до дома, – справедливо заметил Рутченко.

– Бог не выдаст, свинья не съест – так у нас поговаривают, Николай Алексеевич. Что вы там говорили, где вашу супругу искать?

– Да поздно уже… Завтра.

В распоряжении поручика находился неказистый тулуп, кепка и старые брюки взамен форменных. В этой одежде Рутченко походил уже не на офицера, а на поизносившегося щеголя.

Их целью был дом на Пушкинской, в числе последних номеров. Так значилось на обратном адресе письма. Проходя мимо здания под номером двадцать два, Рутченко натянул кепку пониже, чтобы скрыть лицо – два красноармейца, подставив стул, прибивали возле входа табличку: «Уездногродской ревком».

– Смотри, Тимка, жизнь налаживается, власть пришла… – Николай получил в ответ на свою реплику одобрительный взгляд человека с молотком и винтовкой, но истинный сарказм сказанного тому был неведом.

Маленький дворик, виноград, овивший балконы двухэтажного здания, и клумбы с астрами создавали иллюзию благополучия. Здесь не было видно людей – жильцов, которые должны были озабоченно что-то делать, приглядывать за детьми или торопиться домой. Возле голубятни никто не свистел и не поднимал в воздух ленивых белогрудых птиц шестом с флажком на конце.

Тимка осмотрелся и приметил на балконе среднего подъезда пожилую женщину, которая неспешно ретировалась, поймав на себе его взгляд.

– Квартира двенадцать. – Поручик направился в подъезд, перепрыгивая через две ступеньки в поисках нужной двери.

Звонок Николай крутил долго, стучал по коричневой поверхности двери в надежде, что откроют, но за ней была тишина. Рутченко, опершись кулаками о стенку, прислонился к ней и начал издавать звуки, напоминающие рычание и всхлипывание. Он плакал. Тимка видал всякое на войне и такое тоже. Плачут мужчины. Это случается. И ничего зазорного в этом нет.

– Николай Алексеевич, не нужно. Мы ж и не искали толком… Все получится, увидите!

– Чего лупите? – из-за спины они услышали женский голос. Через щель приоткрывшейся на длину цепочки двери было не видать, кто говорил, но голос этот был явно заинтересован в происходящем.

– Мы девушку с сыном ищем. Её Натальей зовут, сына – Николаем, и меня тоже Николаем зовут. – Рутченко взял себя в руки.

– А чего это я тебе должна рассказывать? Тут кто только не ходит… – Стало понятно, что голос принадлежал старухе. Скорее всего, именно той, что с балкона их видела.

– Бабушка, мы же не военные, видите, да и имя ее знаю, если знакомы, скажите – где они?

– Милок, а ты расскажи мне про нее – какая из себя, что носит, как дитёнок одет? – Женщина осторожничала и вела разговор через дверную цепочку, стоя за углом так, чтобы ее было не видно.

Николай в отчаянии мял в руках кепку, не находясь, что ответить. Как описать несколькими словами самую красивую и любимую женщину на Земле?

– Я не знаю, во что они могут быть одеты. Скорее всего – скромно. Но обязательно – опрятно. Наташа медсестрой служила, это для нее обязательно. А мальчика я не видел уже несколько лет, и он уже наверняка подрос… Но однозначно – на маму похож. Такой же красивый. Шесть лет ему уже.

– Ну, допустим, молодой человек, а может, ты и фамилию ее мне скажешь? – Старуха все еще не верила в его добрые намерения.

– Рутченко, Наталья Петровна Рутченко. А сын – Николай Николаевич.

– Неправильно, сынок. Иди, милый, откуда пришел, нет здесь таких! – Дверь почти закрылась, но Николай успел подставить ногу и одновременно почти прокричал, чтобы старая разобрала его слова:

– Тогда Лашкарева. Это девичья фамилия!

Возня за дверью указывала на то, что соседка снимает цепочку. Дверь открылась, и женщина, замотанная в пуховый платок, сквозь очки оценивающе посмотрела на Николая.

– Похож, да… Так она тебя и описывала. Теперь я Наташу понимаю, в такого можно влюбиться до беспамятства. А где вы познакомились? – Женщина решила уже наверняка удостовериться в своей правоте.

– В санитарном поезде. Говорю же, она медсестрой служила! – ответил Рутченко.

– Да, похоже, это ты… – Женщина стояла на пороге, заслоняя собой вход в коридор.

– Так вы Наталью знаете? Она здесь живет? – Николай уже терял остатки терпения.

– Здесь, здесь… Только нет их. Уехали. В Бахчисарай за продуктами, там у нее подруга живет, обещала у татар мясо найти подешевле. Не жируют они, каждую копейку экономят. А Николашу она везде за собой водит, они не расстаются, так что вместе и поехали. Он мужичок уже, помощник…

– А когда обещали вернуться?

– Завтра к вечеру можно ждать, а там – как получится, ты же видишь, милок, что творится. Ключей у меня нет, так что не помогу, а были бы – не дала, пока Наталья не велела. Так что не обессудь, завтра приходи. На словах что передать?

– Что люблю крепче прежнего! – Поручик расцвел от счастья, и не было сомнения, что семья воссоединится.

– Передам, милок, передам… Иди с богом и береги себя.

Уже и осенний день не казался мрачным, и все мысли о долгой разлуке и войне отошли на второй план, а будущее не представлялось таким беспросветным и серым. Главное – увидеться, обнять, поцеловать, а вместе они справятся с любыми бедами и проблемами, ведь теперь в семье опять будет отец – опора и надежда, теперь есть ради кого жить.

– Вы, Николай Алексеевич, прямо светитесь. – Тимофей искренне радовался за друга. Таким жизнерадостным он его никогда не видел – на войне не до острот и не до радости. Кровь и смерть делают людей черствыми и озлобленными, а если воин терпит поражение вместе со своей армией, то ко всему этому добавляется еще разочарование, апатия и полное безысходности чувство вины.

– Похоже, мытарства мои к концу подходят, ты прав, Тимка. Еще не знаю как и где, но мы теперь заживем.

– Какие планы, не раздумывали над этим? – Белый прекрасно осознавал всю временность их совместного пребывания. Разные всё-таки они люди и пути их должны всё-таки разойтись.

– Думал, конечно. Домой податься? В Юзовку? Даже не знаю, что там от нашего имения осталось, живы ли мои? Помещики всё-таки. Красные вряд ли оставят их в покое, а тут я еще со своим белогвардейским прошлым. Не знаю, Тимофей, не знаю… Придумаем что-нибудь, начнем новую жизнь. В эмиграцию не хочу, однозначно. Подохнуть среди чужих тебе людей проще всего, да и не смог бы я там. Богатств не нажил, спасать нечего, сын и жена – все мое богатство… Здесь скорее всего обоснуемся.

– А я домой поеду. Вот сейчас ваши дела закончим, и буду на перекладных добираться. Может, морем махну… Из Севастополя. Знаете, какая красота, когда к Одессе с моря подходишь? Особенно ночью. Порт светится, лязгает своими железяками, корабли стоят, биндюжники матерятся. Скучаю за всем этим. Дома я как бы пропал просто. Сбежал из училища. Легенду придумаю, я сочинителем был первым на факультете. А дома не пропаду – там каждый двор родной…

Мечтая о добром будущем, рассуждая о планах, они дошли до рынка, где немногочисленные торговцы с надеждой рассматривали редких покупателей.

– А не отпраздновать ли нам такой удачный день? – Тимофей, получив в ответ утвердительную улыбку, полез в карман для пересчета имеющейся наличности.

За прилавком торговки, завидев этот характерный жест, стали наперебой подзывать к себе, нахваливая, кто квашеную капусточку, кто свои яблоки.

– Нам бы наливочки, – заговорщицким тоном улыбнулся Тимофей молодой девушке, торговавшей сушеным абрикосом и яблоками.

– Так то не у меня, то там вон, видишь, в начале ряда? Вальку спроси, у нее есть, – указала в сторону торговка. А там, куда она показала рукой, происходило какое-то не характерное движение.

Из проулка появились кавалеристы в сопровождении красноармейцев. Кони гарцевали, реагируя на женские крики. Кто-то громко свистнул, и толпа зашевелилась.

– Опять облава. – Девушка спешно стала укладывать свой нехитрый товар. – Идите отсюда, бегом! Мужиков отлавливают!

Развернувшись в обратную сторону, друзья стали уходить так, чтобы не бежать, не привлекать к себе внимания, но с противоположной стороны поверх голов заблестели штыки, примкнутые к ружьям. Отступать было некуда.

Рутченко нагнулся, будто поднимает что-то с земли, и вытащил пистолет, который зачем-то перед выходом засунул сзади под ремень. Браунинг он уронил в плетеное лукошко с яблоками, которое стояло рядом. Тут же с истошным криком появилась хозяйка яблок:

– Ах ты, окаянный! Ах ты, бусурманин! Держи его! Ты гляди, чего удумал! – орала бабка, тыкая пальцем в Николая.

Спустя несколько мгновений на месте были несколько солдат и комиссар в кожанке.

– Глядите, глядите, чего он мне кинул! – Торговка продолжала кричать, показывая на пистолет.

– Ваше? – спросил человек в кожаной куртке.

– Никак нет, – ответил Рутченко.

– Военный?

– Да нет, какой же я военный, я горный мастер из Юзовки…

– А в Симферополе что – угольные залежи открыли? – усмехнулся комиссар. – Взять его. И второго тоже.

Но второго уже не было на месте. Воспользовавшись общей суматохой, Тимофей прихватил мешок картошки и стал его грузить на ближайшую телегу, будто делал это каждый день и каждый угол базара ему надоел своей грязью. Он видел, как Рутченко пытался рвануть в сторону, как того огрели прикладом и из рассеченного лба пошла кровь, как связали ему руки за спиной и повели прочь. Нырнув под телегу, Тимофей Белый оказался за спинами красноармейцев и громко крикнул, показав на какого-то убегающего подростка: «Держи его! Вот он!..»

* * *

Наталья Петровна поднималась по лестнице, таща волоком по ступеням мешок с овощами – её природная хрупкость не позволяла взвалить его на плечи. Николаша пыхтел от напряжения и нес корзину с зелеными яблоками, которые он так любил.

– Ну, наконец-то! – Бабушка Надя, заслышав шум на лестнице, открыла дверь и вышла на площадку. – Надо же было тебе именно сейчас…

– Что случилось, баб Надь? – Наташа дотащила мешок наверх и теперь единственное, чего ей хотелось – отдышаться и отдохнуть после такой изнурительной поездки.

– Натуля, ты не переживай, ты только не волнуйся…

– Вот когда вы так говорите, баб Надь, я уже волнуюсь. Говорите же.

– Твой Николай объявился. Приходил вчера, а тебя и нет…

Наталья изменилась в лице и спиной прислонилась к стенке, по которой так и сползла.

– Мамочка, мама, что случилось, мама? Не плачь, мамулечка, ну пожалуйста, не плачь! – Николаша обнял мать, которая не могла остановиться в своих рыданиях. Она так надеялась, что он их найдет, а теперь из-за нелепой случайности они разминулись.

– Ну, будет тебе, Наталья! Нарыдалась уже и хватит! Придет он сегодня! Велел передать, что любит пуще прежнего, поняла, дуреха? Иди, стол накрывай, да постель готовь! Хочешь – Николашу к себе на ночь заберу?

– Ой, баб Надь… – продолжала всхлипывать Наталья. – Неуж-то Господь услышал мои молитвы?

– Николаша, иди порядок наводи, да пистолет свой деревянный в порядок приводи, отец вечером придет.

Бабушка Надя помогла ему занести кузовок и перекрестила перед уходом.

* * *

Второй день его били нещадно.

– Где ты его нашел? Где? – орал дознаватель, указывая на пистолет.

– Не помню… Где-то на Троицкой… – отвечал Рутченко, сплевывая кровь.

– На какой Троицкой? Комиссар Пономаренко на Потемкинской пропал! На Потемкинской!

Браунинг принадлежал именно этому Пономаренко, но даже если бы хотел, Николай не мог указать место. Он плохо знал город, и вопросы о том, что находится рядом с тем местом, где он якобы подобрал пистолет, просто не находили ответа. И его продолжали бить, заставляя сказать правду.

– Тебя уже давно бы в расход пустили, тварь врангелевская! Ни дома, ни знакомых, ни документов, ничего нет! Значит, ты с ними отходил! – кричал какой-то офицер. – Из Юзовки, говоришь? Как у Врангеля оказался?

– Товарищ комиссар! Тут местный один пришел, говорит, на Потемкинской улице живет. В подвале перебивается временно. Одессит, явно. По говору слышно.

– Что хочет? – дознаватель был зол.

– Говорит, видел, как двое волокли военного в кожанке.

– Сюда его давай!

– Есть!

В кабинет в сопровождении конвоира вошел Тимофей.

– Этого знаешь? – кивнул в сторону окровавленного Рутченко, который сидел на табурете.

– Не-а… Первый раз вижу, – ответил Тимофей.

– Как выглядели те, что комиссара тащили?

– Да здоровые такие, бугаи прямо! Этот что?! Он же по сравнению с теми чахлик… Да и те без усов были, точно без усов… Та не, товарищ комиссар, не… Точно вам говорю.

– Так, сейчас покажешь место, где ты видел. Под конвой его!

– А меня за шо под конвой? Я же сам пришел! Это же несправедливость какая! Товарищ комиссар! Я ж пролетарского роду, я ж с детства в порту, угнетаемый буржуями и мешками с сахаром! Это ж какая классовая несправедливость творится! – Последние слова Тимофея Рутченко слышал из-за двери: того вытолкали из кабинета и повезли на место происшествия.

Главной ошибкой Тимофея Белого было то, что, решив спасти Рутченко, придумав, как отвести от него подозрения, связанные с пистолетом, он не просчитал, что его повезут показать место происшествия. Там, когда он подвел дознавателя к подвалу, где приваленное битым кирпичом лежало тело комиссара, к ним вышел старый дед, живущий по соседству:

– Ох и быстрые вы, соколики, ужо поймали?

– Кого дед?

– Так этого же демона… Ну он же сюда мертвого комиссара затащил…

* * *

– И что, так и не появился?

Следователь пристально смотрел в глаза Наталье Петровне, пытаясь уловить тот момент, когда она начнет лгать, но лицо её выражало только лишь безразличие.

– Нет. Так я его и не увидела. И о судьбе его не знаю ровным счетом ничего. И сын отца так и не увидел. Ждала и тем вечером, и каждый день ждала…

С того дня прошло пять лет. И ни одной весточки от мужа Наталья Рутченко не получила. Слёзы закончились, надежда умерла, нужно было как-то налаживать свою жизнь, воспитывать сына, да и просто жить.

– Ответьте на вопрос: когда председатель ЦИК Крыма Ибрагимов брал вас на службу секретарем, он знал, что вы жена белогвардейского офицера?

– Нет, не знал. Я сама не знала, где Николай, чем занимается. Соседка говорила, что он приходил в гражданском.

– Вы были посвящены во вредительские планы Ибрагимова?

– О таких планах ничего не знаю, я перепиской занималась, да с телефоном работала, меня ни в какие планы не посвящали. Есть дисциплина, и по этому вопросу ко мне претензий не было…

– А вы уверены, что ваш муж не входил в агентурную сеть Ибрагимова?

– Вы утверждаете странные вещи, говорю же. Я Николая тогда не встретила и позже он не появлялся.

– А напарник его? Он мог? Во вредительской организации Ибрагимова сплошь врангелевские офицеры состояли. Не находите странным?

– Не знаю никакого напарника.

Следователь открыл папку, достал оттуда документ.

– Ну, пожалуй, здесь я могу вам поверить… Вы не врете. Поручик Рутченко и вольноопределяющийся Белый были расстреляны в числе прочих врангелевских белогвардейцев в ноябре 1920 года. Здесь, в Симферополе. Место захоронения неизвестно…

* * *

Маленький Николаша вырос и окончил Ленинградский университет, стал историком. Долгое время он был вынужден скрывать, кто его отец, но всегда о нем помнил. На его судьбу тоже выпала война. Две войны. Финская и Великая Отечественная. Ему тоже пришлось побывать в плену – командир роты Николай Николаевич Рутченко попал в 1941 году в окружение.

Николай Николаевич, совершив побег, примкнул к партизанскому отряду, с которым воевал в Белоруссии, но на одной из явочных квартир его арестовало гестапо. Снова неволя. Концлагеря и постоянная угроза смерти. Освобожден войсками союзников.

После войны Николай изменил фамилию на Рутыч, как у самых первых его предков, и занялся публицистикой. Проживая во Франции, издал несколько книг, вызвавших гнев и неприятие советского руководства: «Белый фронт генерала Юденича», «КПСС у власти» и статью «Брежнев на войне». Обвинялся на родине в коллаборационизме, но, что удивительно, советские власти никогда не требовали его выдачи, поэтому будет правильно предположить, что его роль в эмиграции оценивать однозначно невозможно.

Николай Николаевич Рутыч не дожил до столетнего юбилея три года, он скончался во Франции в 2013 году.

Золото Махно: донецкий след

«Я Лёва Задов, со мной шутить не надо!» – эту фразу с экрана кино произносил актер, игравший бандитствующего одессита, анархиста и садиста, плюгавого афериста, жаждущего расправы над позитивным главным героем.

Именно такой образ подхватили советские кинематографисты с подачи Алексея Толстого, описавшего Льва Задова в трилогии «Хождение по мукам».

На самом деле ничего общего с действительностью экранный герой не имел. В реальной жизни двухметрового роста рыжий здоровяк, Лев Задов был не одесситом – с раннего детства он жил в Юзовке, а в Одессе провёл лишь последние четырнадцать лет своей жизни… Работая оперуполномоченным иностранного отдела ОГПУ – НКВД.

* * *

Июль 1919 года. Александрийский уезд Херсонской губернии

– Так палить же почнёть! – Человек в кителе, заложив руки за спину и глядя перед собой вниз, отбивал каждый шаг каблуками своих натертых до блеска сапог о половые доски. Он был ростом ниже всех собравшихся, но это совершенно не мешало ему считаться здесь главным – каждый из присутствующих слушал его негромкие речи внимательно, ожидая либо вопроса, либо команды.

Несмотря на то что уже апрель подходил к концу, «главный» не снимал серую папаху, из-под которой выбивалась нетипичная для красного командира прическа – черные волосы были такой длины, что прикрывали уши полностью. Странности образу атамана добавляли своим видом окружавшие его соратники – разношерстная публика, одетая во что угодно, но только не как положено регулярному войску. Один только матрос Феодосий Щусь чего стоил – тельняшка, гусарский китель, старинная сабля и наган. Всё это великолепие венчала бескозырка с названием броненосца «Иоанн Златоуст» и конь в цветных лентах, привязанный во дворе, будто в ожидании свадьбы.

Остальные члены штаба, а попросту – приближенные Нестора Махно, тоже не отличались высоким вкусом, свойственным офицерскому составу. Анархисты-коммунисты, а ныне – бойцы повстанческой бригады 3-й Украинской советской армии воспринимали материальные блага исключительно как инструмент обеспечения боеспособности. Тратить деньги на форму для них не было надобности, отсюда и пренебрежение к знакам воинского различия, их унификации и прочим условностям. Все, что ограничивало полет души и фантазии, презиралось, как насилие над свободой.

Немногим больше года назад, в апреле 1918-го, Нестор Махно собрал под черные знамена анархистов первый свой отряд. Имея свои определенные взгляды на социальную справедливость, устройство общества без власти и угнетения, атаман вступил в вооруженное противостояние с войсками Директории Украинской Народной Республики под командованием Симона Петлюры и австро-германскими оккупационными частями.

С февраля 1919 года махновцы, армия которых насчитывала к тому времени уже 50 тысяч человек, объединили свои силы с Красной армией в борьбе против белогвардейского генерала Деникина. Однако этот союз оказался временным – для Нестора диктатура коммунистов стояла в одном ряду с любой другой диктатурой. Председатель Реввоенсовета Лев Троцкий объявил Махно вне закона и теперь в списке союзников батьки состоял только атаман Никифор Григорьев. Предводитель гуляйпольских повстанцев нашел в нем единомышленника и образовал объединенную Революционно-повстанческую армию Украины. Самым лютым врагом, идейным и военным противником Нестор считал Деникина, защищавшего интересы его классовых врагов – угнетателей крестьянства.

– Начнет палить, да. Он же гонористый, а если еще и успеет набраться с утра, так точно палить будет. Но я так думаю – мы организуем ему право первого выстрела, пусть потешится. А там уж, как решишь, батько… – Рыжий двухметровый здоровяк залез себе в карман и на громадной ладони возникла жменя патронов.

– У меня есть там один должничок… Вот он маузер Никифора и зарядит.

– Холостые? – Махно взял из рук рыжеволосого великана один из патронов и стал его разглядывать вблизи. – А точно заменят? Он, демон, метко стреляет. Замечено…

– Ну, конечно, Нестор Иваныч! У тебя же есть для этого контрразведка! – Рыжий похлопал себя по груди кулаком, да так, что комната наполнилась глухим звуком. – Я буду рядом. Всё срастётся, не сомневайся, батька!

– Да я ж ничё… – Махно пристально посмотрел снизу вверх на своего громадного начальника корпусной контрразведки Лёву Задова. – А вот пули проверь, Лёвка… Не надобно мне тут жертв напрасных, не надобно…

– Есть, проверить! – Лёва нехотя козырнул и отправился во двор, где пальнул пару раз во влажную после снежной зимы землю. – Холостые! Факт!

Махновцы готовились к встрече с атаманом Никифором Григорьевым, рейды которого по югу и центру Украины наводили ужас на местное население. Хрупкий нейтралитет в отношениях атаманов был нарушен подтвержденными разведкой слухами о мародерстве и расстрелах крестьянского населения григорьевцами. Махно и сам не отличался мягкотелостью, но, когда дело касалось земледельцев – опоры его армии в губерниях центральной Украины, речи о прощении не шло.

Градус противостояния усилился, когда Задов доложил своему командиру о слухах, что бродили в его полках.

– Разве это настоящий батько, коли у него золотого запасу нема? Что ж за атаман такой, ежели войско своё прокормить не может? – агитировал Григорьев, и слова его действительно вносили смуту в стройные ряды батькиной армии.

– А с чего это? Красный комдив Григорьев нежданно-негаданно разбогател? – искренне удивился Махно, когда ему в красках доложили подробности выступлений в массах вечно пьяного Никифора.

Задов тогда достал клочок бумаги, исписанный химическим карандашом, и, чтобы не ошибиться, зачитал:

– Слитков золотых – 124 килограмма, серебра – 238 пудов, монет царской чеканки достоинства разного – больше миллиона штук.

Махно присвистнул и вопросительно посмотрел на своего начальника контрразведки.

– Это где ж красный комдив такой куш ухватил?

– В Одессе, батько… – ответил Задов.

– Прощелыге и пьянице Никифору одесские банкиры денег ссудили? – Махно хитро ухмыльнулся. – Думаю, даже залога не попросили…

– Та никого он не спрашивал, ты ж понимаешь, Нестор Иваныч. Госбанк они взяли. Как французики сбежали, Григорьев в Одессу зашел, ну, и две недели там керував[119]. Из порта эшелонами добро вывозили – интервенты ж эвакуировались со скоростью ветра, и всё оставили. А банкирам тоже досталось, да. И всему их племени люто досталось, хорошо, если в живых оставляли. Ты ж знаешь, как он нашего брата ненавидит.

Махно сел на стул, взял из глиняной миски два грецких ореха и, выругавшись, раздавил их друг о друга:

– Вот этого не люблю. Лёва, ты ж тоже жид?

– Самый шо ни есть. Юзовский. С одиннадцатой линии[120].

– И шо, Лёва, большая семья у тебя? – Махно перебирал орехи, отделяя перепонки от сердцевины.

– Двенадцать нас было сначала. Шесть братьев, шесть сестер. Я седьмой по счету. А чего интересуешься, батько? Ты уже выспрашивал, я всё рассказал, – удивился Лёва.

– Та смотрю на тебя и думаю, ежели бы твоих обидели, ты как, долго бы думал?

– Та не… – Коротко стриженный здоровяк достал револьвер, крутанул его на пальце и продолжил: – Сначала пальну, а потом «руки вверх».

Нестор взял со стола еще пару орехов и с хрустом их раздавил. В этот момент уголки его рта несколько опустились, и появился злобный прищур, будто и не орехи он давит вовсе, а какого-то ненавистного клопа.

– Вот и я смотрю, что паршивец Никифор творит, и думаю – он же грабит от души, без разбора. И мужика от сохи обирает тоже. Это как, Лёва? Селяне жалуются. Они ж не чуждый классовый элемент, да? Это свои, Лёва! Сентовских ограбил, а сказал, что это мои сделали. Ну что за гаденыш, а?

– Да всех он уже извел… Ворошилов за голову атамана Григорьева награду объявил, сто тысяч. И по пятьдесят за его помощников, а за Сентово[121] – факт известный, батько… Дюже крестьяне в обиде. Такое прощать нельзя, Нестор Иваныч…

– Ты, Лёва, потерялся…

Орехи хрустели под силой нажима рук Махно.

– Что можно, а что нельзя – я буду решать.

– Прости, Нестор Иваныч. – Лёва несколько смутился, но все равно продолжил: – Так какие будут распоряжения, атаман?

– От, это другой разговор. Где Лепетченко?

– В сенях. – Задов открыл дверь и позвал личного адъютанта атамана, который в это время подбивал каблук своего сапога. – Ванька, ходь сюды!

Долговязый, тощий боец в одном сапоге показался в дверном проеме:

– Я здесь, батько!

– Слушай меня, боец… Отправляешься в Александрию, в штаб атамана Григорьева с депешей. Завтра в Сентово в сельсовете сход будет. И мы его приглашаем. Как почетного гостя, как командира. Скажи, совет будем держать, как деникинцев дальше давить. За все, что тут слышал – молчок. Иначе Щусь тебе язык отрежет, его кортик с такой работой уже знаком.

– Атаман… Ежели бы я треплом был, так давно бы шипилявил или вовсе на пальцах рассказывал. Исполним в лучшем виде!

Иван Лепетченко быстро вбил оставшуюся пару гвоздей и прыгнул на лошадь – до Александрии было пару часов ходу на резвом коне.

– Тут еще такое дело, Нестор Иваныч… – Задов почесал затылок в предвкушении реакции атамана на новость.

Махно, погрузившийся в свои мысли о предстоящем разговоре с Григорьевым, имел взгляд рассеянный и озабоченный. Вчера к ним в расположение забрели два деникинских офицера с письмом от генерала, в котором уточнялись условия будущего перехода Григорьева на сторону добровольческой армии Деникина. Белогвардейцы не сразу разобрались, что попали не в то войско – махновцы и григорьевцы внешне ничем не отличались, знаков различия не имели. После долгой дороги и угощения посланцы потеряли бдительность. Языки их развязались, и у Махно появился еще один весомый аргумент считать Никифора Григорьева своим врагом. Обоих белогвардейцев расстреляли вечером в овраге, а бумага, которую они принесли, лежала, свернутая вчетверо, в накладном кармане Нестора.

– Батька! – Задов окликнул атамана, чтобы обратить на себя его внимание. – Говорю, новости есть!

– Последнее время новости меня раздражают, Лёва. Шо там у тебя, разведка?

– Да не разведка, а контрразведка, Нестор, это ж принципиальная разница! – Задов всегда злился, если в его «специальности» терялась приставка «контр». Лёва считал, что с ней – гораздо благородней. Разведчики кто – шпионы. А контрразведчики – они ж белая кость, элита.

– Лёва, когда ты уже успокоишься, шо в лоб, шо по лбу! Шпион, он и есть шпион, – уколол его Махно, а следом расхохотался, наблюдая его скисшее лицо. – Говори, чего там у тебя…

Выдержав паузу для значимости, Лёва поправил фуражку и доложил ситуацию.

– Я-то думаю, вот Никифор – он же жадный до богатства, да? Попробовал я тут прикинуть, сколько подвод он вывез из госбанка Одессы.

– И шо у тебя получилось? – Нестор Махно посерьезнел моментально.

– Получилось, батько, что такой обоз незаметным не пройдет нигде. Смотри: тридцать пудов[122] на подводу одноконную. Коней он бережет для кавалерии, по два ставить – не получается. Значится, на серебро требуется восемь подвод. Еще две – на золото и монеты. Итого – десять. Плюс, обмундирование из порта, да всякие трофеи от населения еврейского… – Махно поморщился. – У меня вышло не меньше двадцати пяти подвод.

– Ну? – Махно терял терпение.

– А вот и ну, Нестор Иваныч… Ты видал, чтобы григорьевцы караваном ходили, как верблюды вьючные? Во-о-от… И я не видал. А по какой такой причине они всегда на станциях железнодорожных останавливаются? И штаб ихний рядом, если ни на самом вокзале. А, батько?

Махно стукнул кулаком по столу и вызверился на Задова:

– Шо ты мне тут допрос устроил? Это я тебя допрашивать должен! Кто тут шпион? Я или ты?

Когда Махно кричал, голос его становился высоким, лицо быстро наливалось кровью и колючие глаза превращались в источник молний. Внезапные приступы ярости случались у атамана особенно часто в последнее время после того, как ему приходилось биться против всех вокруг – красные, белые, григорьевцы – все стали врагами и верить никому было нельзя.

– Так вот, любопытство меня замучило, Нестор Иваныч. – Лёва будто не обратил внимание на его всплеск негодования. – Я ходоков послал на станцию в Александрию. Парни смышленые, местными прикинулись, гостинцев взяли, как бы на обмен, ну и наменяли поросенка на сапоги, и флягу спирта. Григорьевские возле цистерны со спиртом охрану выставили, пуще глаза своего берегут. Надо брать. Хороший трофей.

– Пошел вон, шпион! Нам щас только повального пьянства не хватает! – заорал атаман пуще прежнего.

– Не кипятись, Нестор Иваныч, не кипятись… Цистерна та пристегнута еще к четырем вагонам. Один открыли, когда сапоги доставали, а к остальным даже подойти не дали, штыками отгоняли. Значит, там что-то более ценное, чем спирт и обмундирование. Ну не библиотека же… И это… Мы ж не видели двадцать пять подвод, Нестор Иваныч. Григорьевцы своим ходом пришли, на конях.

На следующий день, 27 июля 1919 года, деревня Сентово возле Александрии превратилась в осажденную столицу кочевников. Центр деревни заняли махновцы. На улицах, отходивших от сельсовета, расставили тачанки, ощетинившиеся пулеметами в направлении окраин, куда подтянулись григорьевцы. Селяне попрятались в хатах, изредка и с опаской поглядывая через плетеные заборы на происходящие в их деревне маневры.

Никифор Григорьев – невысокого роста, сутулый атаман с лицом, побитым следами оспы, прибыл к месту в сопровождении личного телохранителя, проделав путь от кордона тачанок до сельсовета пешком.

– Что это ты, Нестор, патрулями обложился? – Григорьев вытер пот со лба, сняв предварительно фуражку. – Или боишься кого? Мы же не чужие, а в округе нет никого, а если бы и были – в нашу сторону не посмеют рыпнуться. Вон, какие орлы у нас! – Никифор разговаривал в нос, что чрезвычайно раздражало Нестора Махно.

Григорьев похлопал по плечу Задова и присел за стол, положив перед собой револьвер. Это движение уловили все находившиеся в комнате.

– Ваши слова – чистая правда, Никифор Александрович… – Махно тоже снял папаху, аккуратно положив ее на лавку. Нестор сел напротив Григорьева, достал из кобуры, демонстративно положил на стол перед собой маузер и продолжил: – Только это мои орлы, Никифор. Мои, а не наши.

Щусь, Чубенко и Задов распределились по комнате так, что и атаман Григорьев и его телохранитель находились под контролем. Обратив внимание на то, что его люди стали за спинами гостей, Махно потянулся к своему нагрудному карману.

– Ты не обессудь, Никифор, но прежде, чем мы начнем толковать по нашим делам, я должен разобраться в одной головоломке.

Махно развернул листок и в полной тишине начал читать: «Настоящим сообщаю, что Ваше предложение рассмотрено, Никифор Александрович. Оно позволяет мне, как представителю верховного правителя России, адмирала Колчака, обоснованно рассчитывать на Ваше здравомыслие и последовательную позицию в вопросах освобождения России от большевицкой и прочей нечисти…»

С каждым словом Григорьев бледнел. Этого письма он ждал уже вторую неделю. Какой же тварью оказался Деникин. Как письмо попало к Махно? Деникин решил убрать его руками Нестора? Рой мыслей пролетел в голове у атамана Григорьева, и он не нашел ничего лучшего, как схватиться за оружие. Выстрел, направленный в голову Нестору Махно, с расстояния в полтора метра никакого вреда тому не нанес. И звука пули, бьющей в стену, тоже никто не услышал. Нестор только закрыл глаза, пытаясь сообразить, ранен он или нет. Говорят, что первые секунды после прямого попадания человек боли не чувствует.

Чубенко держал маузер наготове и тут же выстрелил. Пуля вошла в плечо Григорьева, который, свалив с ног Щуся, ринулся к выходу. Адъютанта григорьевского, Трояна, непредусмотрительно ставшего между столом и окном, застрелил Задов.

– Добить его! – скомандовал Махно, и Чубенко, уже поставивший сапог на спину упавшего во дворе Григорьева, сделал выстрел тому в голову.

– На, оботри. – Щусь кинул Чубенко какую-то тряпку, чтобы тот стер кровь со своих сапог.

– Сдох, падлюка? – Махно поддел тело своего врага носком сапога. – А теперь есть пара неотложных дел. Лепетченко, Ваня, скачи в Александрию и наших всех на станцию, как договаривались. А мы к народу пойдем.

К ожидавшим командира григорьевцам, располагавшимся в соседней с деревней посадке, Махно приехал на двух тачанках, которые тут же развернулись к ним своими пулеметами. Разношерстная, вооруженная до зубов публика находилась в недоумении от такого поступка союзников. На поляне воцарилась мертвая тишина.

– Кто из вас селянин? – громко крикнул Махно в толпу, которая стала собираться поближе к тачанкам, но все же на некотором расстоянии.

Робкие голоса раздались с той стороны, куда были нацелены пулеметы.

– Атаман Григорьев предал вас, братья! И нас тоже! – обратился Махно к тем, кто поднял руку. – Он спелся с Деникиным, который имел своей целью угнетение и унижение нашего брата – люда крестьянского!

По толпе пошел ропот, и все, кто были вместе с Махно в тачанках, приготовили оружие.

– Да, да! За предательство это нашим судом он приговорен к расстрелу! И приговор приведен в исполнение! – Махно стоял на тачанке, представляя собой идеальную мишень, но никто выстрелить не решился.

– Кто желает домой, к семье, к земле своей, тот свободен! Только оружие придется здесь положить. Кто готов дальше со мной, бить Деникина и большевиков – тот остается. До конца дня решите. Я все сказал.

Тачанки, не меняя направления прицелов своих «максимов», сорвались с места и в сопровождении конницы отбыли в Александрию на железнодорожную станцию. Иван Лепетченко уже поднял в ружье всех махновцев, которые только и ждали приказа к действию. На товарной станции Махно застал следующую картину: караулы, охранявшие состав, были обезоружены и лежали лицом вниз вместе с паровозной бригадой. Остальные воины Григорьева не рискнули оказать сопротивление и растворились в городе. Весть о выборе между дальнейшей службой и возвращением домой до них еще не дошла.

– Открывали? – Нестор заложил руки за спину и с любопытством разглядывал товарные вагоны, сцепленные с цистерной.

– Тебя ждали, батько! – отрапортовал боец в фуражке без кокарды с треснутым козырьком.

– Вот и хорошо… Лёва, а пусть лишняя публика растворится… – негромко сказал Нестор Задову.

После того как караул под вагонами перешел на противоположную сторону пути, Задов подошел к двери. С грохотом она откатилась в сторону, и наружу посыпались тюки перевязанных десятками шинелей. В двух других находились ящики с боеприпасами. К четвертому вагону Лева Задов подходил с дрожащими коленями – на кону был его авторитет и признание атамана. Если он ошибся – головы не сносить. Да, для устранения Григорьева были достаточно весомые причины, но кто его знает, решился бы на это Махно, если бы не данные о сокровищах Одесского госбанка…

– Открывай, Лёва! – Нестору было интересно убедиться в правоте своего начальника контрразведки. Про себя он уже проговорил, что если сокровищ там не окажется, то с Лёвой придется прощаться – о холостых патронах в револьвере Григорьева атаман уже и не помнил.

Дверь поддалась со скрипом, поначалу ее ролики заклинило в полозьях вагона. Задов со злостью дернул ее в сторону открытия еще раз, и образовалась щель, сквозь которую можно было проникнуть внутрь. Лёва не стал дожидаться команды и запрыгнул внутрь.

– Это ж надо таким дураком быть, возить скарбы в соседнем вагоне с боеприпасами! – счастливая рыжая физиономия Лёвы Задова лучезарно сияла сквозь узкую щель вагонной двери…

* * *

9 августа 1937 года. Мариуполь

Возле двухэтажного здания по проспекту Республики, дом 40[123] в Мариуполе местные предпочитали без надобности не ходить, а уж если совсем никак – переходили на другую сторону дороги, чтобы лишний раз не попадаться на глаза людям в синих фуражках.

Черная новенькая «эмка», только поступившая на баланс Мариупольского городского отдела НКВД, подкатила к зданию со двора – к служебному входу. Долговязый пассажир при выходе из задней двери, пытаясь сохранить равновесие, больно ударился головой о кузов – его руки были сзади закованы в наручники.

– А когда-то с парадного заходил… – заведующий магазином завода имени Ильича Иван Лепетченко действительно бывал здесь не раз. Пару визитов совершил даже в статусе задержанного, но каждый раз его отпускали, поднимая картотеку – завмаг числился нештатным сотрудником ОГПУ.

– Молчать! – рявкнул на него опер.

С этого момента жизнь и карьера агента Феди кардинально изменилась. Ежедневные допросы, допросы с пристрастием, допросы с очень большим пристрастием превратили его существование в ад.

– Пятнадцать лет ты водил органы за нос! Думаешь, это может сойти с рук? – орал на него следователь. И бил, бил, бил…

В один из дней, выплюнув очередной зуб, Лепетченко простонал:

– Я всё, что знал, уже сказал. Мне что, надо придумывать? Скажите что, я подпишу… Хватит лупить, уже живого места не осталось…

– Ты, Лепетченко, хочешь сказать, что карательные органы советской власти выбивают показания? Нет… мы правду из тебя выбиваем. Которую ты уже неделю от нас скрываешь. По какой причине Махно не вернулся из Польши? Ты зачем его предупредил о своем задании?

– Нестор – зверь аккуратный… У него чутье на капканы… Расколол он меня, наверно…

В 1924 году Иван Лепетченко, будучи агентом ОГПУ, был нелегально переправлен в Польшу для того, чтобы выманить Махно на территорию Советского Союза.

Миссия агента Феди провалилась. Предводитель анархистов-коммунистов не клюнул на уловку органов. Сорвались планы руководителей советских спецслужб по освещению в прессе добровольного возвращения бывшего красного командира, «осознавшего» свою ошибку. Даже перспектива получить доступ к своим схронам не подвигла атамана на этот шаг. Слишком крепко он ненавидел своих бывших союзников в борьбе за свободу крестьянства. Так и закончил свою жизнь Махно в нищете, скончавшись от туберкулеза в предместье Парижа 6 июля 1934 года.

– Иль ты сам его предупредил? – капитан выбил табурет из-под заключенного.

– Или узнал, где Нестор спрятал награбленное да перепрятал, а? – Армейский сапог своим каблуком придавил к каменному полу руку Лепетченко, да так сильно, что арестованный зашелся в крике от боли в ломающихся костях пальцев.

– Встать! – капитан поставил на место табурет и ударил ногой подследственного. Тот, держась за живот, на четвереньках дополз до стола и попытался сесть.

– Щас… щас… – шептал арестант. Разъяренный энкаведешник схватил его за волосы и ударил лицом о табурет. Лепетченко завыл от безысходности – в этот раз ему отсюда не выйти. Из разбитого носа текла кровавая юшка и говорить сквозь распухшие губы было почти невозможно.

Следователь, направив в лицо подследственному лампу, достал из тощей папки бумагу и зачитал: «Агент Федя указал место схрона материальных ценностей, добытых бандой Махно преступным путем во время пребывания в Мариуполе в апреле 1919 года».

– Так, Федя?

– Так точно. Все что знал, все указал. Клянусь, это все…

– Но в Мариупольском банке было больше! Гораздо больше! Ты слезы сдал! Остальное где?

– Не было ничего. Здесь только один схрон был… Может, он с собой увез, я почем знаю…

– Хорошо, допустим… – Следователь положил бумагу назад в папку и аккуратно завязал тесемочки. – Ты же с ним все время ошивался, и что? Были бы деньги, разве плотничали бы? Значит, здесь золото! Здесь!

Два хлестких удара по лицу лишили Лепетченко сознания.

– Отлей его, Семенов! – Сержант НКВД окатил подследственного половиной ведра воды, специально заготовленного для этого случая.

Лепетченко пришел в себя и, как мог, прошептал:

– Здесь денег больше нет… Я бы знал. Лёва Задов, как мы через Днестр переправились, Гале, жене Нестора, перстень отдал. Сказал, это все что есть.

– Ну а остальное где?

– Я не знаю… ей-богу, не знаю…

– Ты ж ординарцем был? Как такое возможно?

– А вот так и возможно… Были люди главнее. Ты что, лейтенант, думаешь, меня на все схроны приглашали? На побегушках я был, триста раз уже говорил и тогда и сейчас повторю.

– Кто может знать?

– Зиньковский может. Он на григорьевский поезд навел. А там золота было – не чета Мариупольскому схрону.

– Кто это, Зиньковский?

– Лёвка. Лёва Задов. Начальник корпусной контрразведки батьки. Лев Николаевич Зиньковский.

– Толку с тебя, как с козла молока, агент Федя… – следователь заполнил протокол допроса, дал последственному расписаться на каждой странице и вызвал караул для того, чтобы отправить его в камеру.

Спустя почти два месяца завмаг признался в сотрудничестве с румынской разведкой, в связях с зарубежным антисоветским подпольем. 20 октября 1937 года Иван Лепетченко предстал перед тройкой. О сокровищах атамана Махно в Мариуполе подследственный так ничего и не сказал. Суд был скорым, приговор – по-пролетарски суровым. Расстрел. В тот же день приговор привели в исполнение.

* * *

26 августа 1937 года. Одесса

С середины лета тревога поселилась в семьях одесситов. Вести о внезапном исчезновении людей шепотом передавались на Привозе из уст в уста и только проверенным знакомым. Расспрашивать о мужьях, неожиданно исчезнувших из семьи, мало кто рисковал – лишние разговоры про врагов народа до добра не доведут, а оно нам надо, чужое горе?

Ежовские чистки органов власти, силовиков и партийного актива были в самом разгаре. В безопасности себя чувствовать не мог никто.

Около половины шестого вечера оперативная группа прибыла по адресу: улица Жуковского, пять. В большом, добротном четырехэтажном доме с внутренним двором размещалось общежитие для сотрудников управления Народного комиссариата внутренних дел. В этот раз беда пришла в квартиру номер семнадцать.

Ничего не подозревающая хозяйка открыла дверь, вытирая руки, запачканные мукой о передник – с минуты на минуту мог уже вернуться муж и к его приходу Вера Ивановна стряпала пирожки с картошкой и шкварками.

– Разрешите? – Капитан предъявил в развернутом виде удостоверение с красной обложкой и, не дожидаясь ответа, сделал шаг в коридор. За ним проследовали остальные.

Постановление на обыск, понятые – всё, как в тумане. Значит, Лёва с работы уже не вернётся…

Вера Ивановна Зиньковская, супруга оперуполномоченного иностранного отдела НКВД в Одесской области Льва Зиньковского-Задова, оказалась права в своих предположениях. Ее супруга арестовали при выходе из здания на Маразлиевской, 40, где располагалось управление, в двух кварталах от дома.

О том, что тучи над ним сгущаются, Зиньковский уже догадывался. Четырнадцать лет оперативной работы в Одессе обострили его и без того хорошо развитое чувство интуиции. В зоне ответственности Задова находилась вся агентурная сеть в Румынии. Провалы двух его самых ценных агентов в Генштабе Румынской армии и штабе 3-го армейского корпуса свели на «нет» многолетнюю работу и сгубили всех остальных резидентов в Кишиневе и Бухаресте.

– В ходе обыска у вас изъят маузер с монограммой «За боевые заслуги». Поясните, откуда у вас это оружие. – Следователь Яков Шаев-Шнайдер был лично знаком с подследственным, но сейчас проворный сотрудник вёл себя подчеркнуто официально. От того, как он раскрутит Задова, зависела его будущая карьера.

– У тебя на столе моё личное дело, Яша. Там указано: «Награждён Одесским отделом ГПУ в 1929 году». Ты лучше меня всё знаешь. Давай без этих формальностей и дальних заездов.

– Я бы вам, арестованный, рекомендовал вести себя сдержанней и без фамильярностей. Видеться теперь мы будем часто, разговаривать – долго. Я из тебя, гнида, всю правду вытяну. Начиная с твоего махновского прошлого. Не сомневайся.

– Слушай, Яша, не такого полета птицы в этой истории разбирались. И до конца разобрались, поверь, справедливо разобрались. Я свое уже давно доказал. Все материалы в архиве, – с прежним пренебрежением к собеседнику ответил Зиньковский.

– А вскрылись новые обстоятельства, Задов. Вам знакома фамилия Лепетченко?

Судьбой махновского ординарца Зиньковский не интересовался. Дела давно минувших дней его не тревожили. После возвращения из Румынии, куда он ушел вместе с Махно в 1921 году, его показания перепроверялись много месяцев. С Иваном Лепетченко после того он ни разу не встречался.

– Знакома, а как же… говорят, в Мариуполе работает. Кстати, из наших, сотрудник. Нештатный, правда, ну так он никогда ретивостью не отличался.

– Правду говоришь, Задов. Ничего, что я тебя настоящей фамилией называю? Ты, кстати, для чего её сменил?

– И тут тайны нет никакой. Мода была на псевдонимы. Ещё в тюрьме придумал, на заре туманной юности.

– Так вот, твой знакомый Лепетченко дает признательные показания. Очень занимательные, кстати, но об этом попозже. Сейчас меня интересует развернутый ответ на вопрос: как давно вы, гражданин Зиньковский, завербованы Сигуранцей[124].

* * *

Сентябрь 1938 года. Киев

…Арестованному Зиньковскому снился дом. Неказистая хата, крытая соломой, с вишней во дворе. Вот сейчас округу разбудит гудок металлургического завода Новороссийского общества, и мужики потянутся на смену. Лёве до проходной от дома – семь минут неспешного хода.

Отец уже запряг коней в телегу и отправился на заработки. Где там он сегодня? Мешки с углем возит с рудника или по Юзовке подряд нашел? Вечером, за ужином, когда мама поставит на стол вареную картошку, батя расскажет, где был и что видел. Братья и сестры соберутся за одним столом. Исаак опять будет молчать, страдая за своей любимой Фирой с первой линии, Люба будет жаловаться ему на поселковую шпану и требовать разобраться в субботу со своими обидчиками, а маленькая Ася все никак не слезет с маминых рук.

Это всё будет вечером, а пока впереди смена. Глянув на Лёвин рост и ручищи, мастер сразу определил его каталем в доменный цех. Там все были такие, как Лёва, – здоровяки и крепыши. Шутка ли – 12 часов таскать «козу»[125]. Нагрузи, довези, скинь, и так – всю смену. Первые недели Лёва валился дома с ног. Бывало – и без ужина засыпал, но ничего – втянулся.

Потом тюрьма снилась… В нее он попал в 1913 году за налет. Вот ключи в замке проворачиваются и входит какой-то матрос… «Вставай, братва, свобода! Революция случилась!» – и тут же: «Зиньковский! На выход!»

Нет, это уже не сон. Это за ним.

– На выход, Зиньковский! Лицом к стене, руки за спину! – Конвоир вел его на очередной допрос.

Тринадцать месяцев бесконечных допросов. Следователь Яша, как он про себя называл своего бывшего коллегу, лютовал почти каждый раз. Но сам руки не марал. Для этого при нем специальный старшина состоял, с кулаками, как у кузнеца.

– Очисти душу, Задов! Все твои предательские действия доказаны, связь с румынской разведкой – ты сам подписал. Где клады махновские? – Шаев-Шнайдер начинал свою старую песню. Уж очень хотелось ему то ли выслужиться, то ли разбогатеть самому.

– Не знаю, – ответ арестанта был одним и тем же каждый раз.

Старшина по кивку следователя приступил к своей работе – сбил со стула, а потом, чтобы руки поберечь, лупил ногами.

– Чистосердечное раскаяние еще дает тебе шанс выжить, Задов! Вот мне только подписать эту бумагу, – Шаев-Шнайдер помахал перед ним каким-то листком, – и твое дело уходит в тройку, понимаешь, дурачок? А так, может, и пощадят тебя.

– Нет никаких кладов. И не было.

– А перстень Галине, жене Махно, ты откуда взял?

– Не было никакого перстня. Плотничали мы…

Старшина продолжал усердствовать. Следователь наклонился над лежащим на каменном полу Зиньковским и прокричал ему прямо в ухо, из которого шла кровь:

– Отдай деньги награбленные, гад махновский!

Лёва собрался с силами, приподнял голову и, собрав во рту обильно скопившуюся кровь, плюнул на галифе следователя.

– На́́́ тебе деньги! – перед собой следователь увидел окровавленную дулю.

* * *

На следующий день, 25 сентября 1938 года, выездная сессия военной коллегии Верховного Суда СССР приговорила Льва Николаевича Зиньковского-Задова к высшей мере наказания. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Обвинение Льва Задова в шпионаже в пользу иностранных разведок было в последующем пересмотрено. Постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 29 января 1990 года Лев Николаевич Зиньковский-Задов посмертно реабилитирован.

Все члены семьи Задова, оставшиеся в оккупации в городе Сталино, погибли в шурфе шахты 4–4 бис, казнены фашистами. На мемориальной доске, возле места массовой казни жителей, обозначены в том числе их девять фамилий. Младшей девочке – Эстриной Лилии исполнилось к тому времени всего 11 месяцев.

Следователь по делу Лёвы Задова – Яков Шаев-Шнайдер в 1939 году был приговорен к расстрелу за подделку материалов уголовных дел и выбивание показаний, но нашему герою уже было все равно.

Сокровища Махно до сих пор будоражат умы искателей приключений, авантюристов, и нет ни одного подтвержденного факта, что они где-либо были обнаружены.

Логика подсказывает, что Нестор Махно, оказавшийся в эмиграции в одной гимнастерке, оставил свои сокровища где-то на родине, а значит, эта история когда-то еще получит свое продолжение…

Цена жизни

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава, товарищ Сталин, поручили мне сделать следующее заявление: сегодня в 4 часа утра…» – эти слова заместителя председателя Совнаркома СССР Вячеслава Молотова разносились из репродукторов в двенадцать часов дня воскресенья, 22 июня 1941 года.

Жители Сталино, как весь советский народ, понимали, что когда-нибудь этот день придет – не могли классовые враги оставить в покое молодую страну, но у людей существовала уверенность, что победа наша окажется быстрой и убедительной.

Настали тревожные времена, но город продолжал жить мирной жизнью – функционировал общественный транспорт, работали предприятия, учреждения, а учебные заведения заканчивали год и выдавали дипломы. Вечером 22 июня труппа Малого театра давала в театре комедийный спектакль «Стакан воды».

С первых дней к военкоматам выстроились очереди добровольцев, боявшихся только одного: не успеть к разгрому врага, но реальность оказалась совершенно другой.

После поражения под Киевом юго-западный фронт откатывался на восток катастрофически быстро. Летом никто не мог представить, что спустя три-четыре месяца немецкие войска будут уже в Донбассе. Осень началась с подготовки к эвакуации промышленных предприятий, а в октябре началось принудительное переселение этнических немцев. Из Сталинской области Постановлением Государственного Комитета обороны предусматривалась депортация 41 000 человек.

В середине октября 1941 года в Сталино появились первые колонны отступающих войск Красной армии. Измотанные, оборванные, израненные защитники уходили в сторону Ростова.

20 октября 1941 года на станцию Рутченково зашли передовые отряды итальянских и немецких пехотных корпусов. Город был сдан без боя.

Начались два таких долгих и тяжелых года оккупации. Два года, в течение которых сталинцы не только жили, выживали, но и сопротивлялись, боролись в меру сил.

* * *

…Колонна была длинной. Они всё шли и шли из-за того места, где дорога переваливает за холм. Конвоирующие солдаты то и дело резкими окриками и пинками возвращали в строй шатающихся пленных. Все были одеты в остатки красноармейской формы, грязной и часто – рваной. Знаков различия ни у кого не осталось и лица у всех одинаковые: чёрные от копоти и зимнего ветра, ничего не выражающие, отрешённые и равнодушные. Уже было всё равно, сейчас нужно было только дойти.

Они двигались рядами по шесть человек, и шеренгам этим не было конца. Местные выглядывали из дворов, из окон, из-за заборов, некоторые даже решались бросить еду. Корку хлеба. Ни одна не упала на землю.

Несколько месяцев назад эти же солдаты, опустив глаза, отступали на восток. Тогда они были с оружием. Те самые женщины и бабки из калиток кричали: «А нам что делать? Куда нам?» – а пехота, вся измученная и обессиленная, уходила в сторону Ростова.

Потом было несколько дней безвластия. Тянули всё, что было на виду. Самые расчётливые и дальновидные добывали себе продукты или зерно, остальные грабили бессистемно – из подвалов центрального универмага тащили уцелевшую мануфактуру, кому повезло – те успели разжиться дорогими фотографическими камерами, пацанва добралась до театрального реквизита и, вырядившись в невиданные на посёлке костюмы, устроила среди осенней грязи и луж дуэли на бутафорских шпагах. Один завмаг круглосуточно охранял с какой-то берданкой вверенное ему заведение, не допустив мародерства, и потом явился в комендатуру с докладом и вопросом, кому же их передать. Похвалили. Расстреляли. Зря паспорт показал…

Голова колонны уже поднималась к полуразрушенному клубу Ленина, а за Бальфуровским мостом еще не было видно её конца. Там, где вместо обрушенного пролета установили деревянную секцию в одну полосу движения, словно сквозь узкое горлышко бутылки просачивался людской ручеек. Сверху, со стороны Белого карьера, могло показаться, что это песочные часы тонкой струйкой отмеряют время, только черные точки песчинок какие-то замедленные, будто хотят это время растянуть, не дать ему закончиться.

На вершине склона, напротив Центральной поликлиники города Сталино, стоял остов Дома культуры. Разбитая крыша, пустые оконные проемы, серые стены… Вся прилегающая территория была огорожена столбами, на которых крепилась колючая проволока. Слева от разрушенного здания клуба, чуть в стороне, среди ровного, покрытого снегом поля отчетливо просматривались траншеи, вырытые для укрытия от бомбежек, по периметру стояла охрана и лаяли собаки.

Андрей Губченко рассмотрел все эти подробности еще с дороги – он двигался в числе пленных красноармейцев где-то в середине колонны. Организация места содержания пленных не производила впечатления основательной – происходящее внутри можно было наблюдать с любой точки в округе, из чего капитан Губченко сделал вывод, что это лагерь пересыльный. Капитан не ошибался. В реестрах это место значилось как «Durchgangslager 162» – транзитный лагерь.

Капитан Губченко попал в окружение под Осипенко[126] седьмого октября. Тогда две армии, 9-я и 18-я, оказались отрезаны от своих. Не помогли ни противотанковый ров, ни попытки контрударов, армия Клейста дымила двигателями своих танков в степях Украины и неумолимо продвигалась на восток, нанося удары в неожиданных местах в обход оборонительных сооружений. Несколько месяцев их таскали по разным пересыльным пунктам, ставили на тяжелые земельные работы или разборы завалов на взорванных предприятиях, и вот, похоже, нашлось пристанище. Последнее ли?

Немецкий солдат открыл ворота, и колонна черной змеёй потянулась за колючку Дулага-162. После построения выяснилось, что далеко не всем найдется место в здании. Многие кабинеты были отведены под администрацию, комнаты допросов, а пленных растыкали по оставшимся свободным. Больше всего народу набилось в актовый зал, где даже сохранились остатки сидений, но там уже почти все было занято – это был не первый этап, хотя и самый большой.

По одежде можно понять, какой стаж у пленного. Осенние одеты в шинелях и обуты в ботинки, сапоги носили только в том случае, если они были уже непригодными и подошва держалась уже на бечевке. Кто недавно попал в плен, уже зимой, те чувствовали себя получше, были не так измотаны, да и ватники как-то согревали. Стоял сильный мороз, и резкие порывы ветра делали его невыносимым.

Губченко все же нашел место под стенкой за кулисами сцены, где было теплее относительно других помещений. Обилие людей и отсутствие окон на несколько градусов подняло температуру и, главное, – не дуло. Андрей сполз по стенке, присев на деревянном полу. Организм начал отогреваться, отчего его бросало в дрожь. Руки под шинелью кололо миллионами иголок – возвращалась чувствительность, значит, они не обморожены.

– Чё, паря… Попали мы, да? – обратился к капитану заросший здоровяк. Несмотря на то что он был очень крупным, голод сделал его щеки впалыми, а густая черная щетина только подчеркивала торчащие скулы.

– Угу… – промычал в ответ Андрей. Меньше всего он сейчас нуждался в общении. Обветренные губы опухли и потрескались от холода, нестерпимо хотелось пить.

– Ты это, привались на мое место, я щас вернусь, – негромко проговорил здоровяк.

Губченко сел так, что два места под стеной были заняты, а серая шинель его нового знакомого направилась в сторону выхода из зала, где когда-то была дверь.

Через несколько минут Андрей проснулся от толчка в плечо – сосед вернул его в реальность из провала сознания.

– На, пей. – Здоровяк протянул ему шарик снега, а сам принялся грызть другой снежок.

– Спасибо. – Капитан дрожащими руками поднес снег ко рту и стал аккуратно, на сколько позволяли раны на губах, откусывать по кусочку.

– Борис, – новый знакомый протянул руку.

– Губченко, – ответил ему капитан. – Андрей.

– Будем держаться вместе, Андрюха, – оглядевшись по сторонам, почему-то шепотом сказал здоровяк. – Гречкин я. Тут поодиночке нельзя. Я уже понял. Кантуюсь тут уже две недели. – Капитан обратил внимание на южный говорок собеседника. Так мягко произносят «г» здесь и в Одессе.

– А что ж ты за две недели себе кореша так и не нашел?

– Та были дружочки, да закончились. Тоже, как и ты, из пленных.

– А сам-то – что? – удивился Андрей. Гречкин был одет в ватник военного образца. – Не красноармеец?

– Та не, я из местных. На тулуп не смотри, мне его корефан подогнал перед тем, как дернуть. Мы с ним на шинелку сменялись. На рывок пошел, я ему говорю, мол, тулупом за колючку цепанешься, так там и повиснешь. Согласился паря, но все равно повис. Продырявили его. Так там и висел, окоченевший. Дня три не снимали.

– Куда ж бежать-то? – Андрей искренне удивился.

– Туда, паря, туда… В город. Как отправят в тыловой лагерь, так забудь всё… Там и охрана, и пулеметы, а у нас тут детская дача по сравнению с теми заведениями.

– Ты меня полчаса знаешь, а уже про побег… Провокатор, что ли? – прошипел капитан.

– За такое и по мордасам можно схлопотать, ты не гляди, что худоват. – Гречкин показал свой, когда-то увесистый кулак, от прежнего размера которого остались только костяшки. – Я тебе про знакомца своего сказал.

– Ну ладно, считай, я поверил. – Губченко уже не мог сдерживать сон, голова шла кругом, и речь становилась все тише.

В один из дней приехали два грузовика. Задним ходом их загнали на территорию, сделали коридор из овчарок и открыли борт. Особого смысла в этом не было. Никуда не денутся пленники, если их высаживают в периметре, но начальник караула решил внести разнообразие в монотонную службу подчиненных, да и заодно погреть овчарок на морозе. Они рвали поводки, кидаясь на каждого, кто спрыгивал на землю. Когда собака дотягивалась до узника и успевала цапнуть его, это сопровождалось одобрительным гоготом и громкими восхищениями в адрес собаки на немецком. Одного из последних овчарка так укусила за руку, что казалось, челюсти её сломали, но человек не издал ни звука и побежал вслед за всеми, прижимая руку к себе.

– Слушай, а я его знаю… – толкнул локтем капитана Гречкин, – ну точно, говорю тебе.

Андрей никак не отреагировал на слова нового знакомого, только смотрел за происходящим. Здоровяк подошел к новичку и затеял разговор. После они вместе подошли к тому месту на сцене, где обосновались несколькими днями раньше.

– Знакомься, Андрюха, цэ Сэмэн, – представил человека с покусанной рукой Борис.

Сёма был в ужасе от того, куда он попал, а уж о том, что он Шиловский – и думать забыл. Представлялся теперь Шитиковым. Большей глупости, чем совершил он, в городе, похоже, не сделал никто. Когда евреев вызвали на регистрацию в управу, он не пошел. Первое время жили вместе, но мама причитала, что Сёма беды наделает, ведь новые власти их же не обижают, вон, даже общину организовали, ребе там тоже. Разве раввин пойдет на плохой поступок? Но какое-то внутреннее чутьё противилось, заставляло искать выход.

Чтобы не подвести свою семью, которая теперь не имела права выйти в город без нашивок, перебрался в дом одного хорошего друга детства на Семёновку. Сидел и не подавал признаков жизни. Бабка, которая согласилась его приютить только по причине своего одиночества, многолетнего знакомства и былой дружбы с её погибшим сыном, была уже немощная и ворчала: «Сёма, ты бы хоть крупы какой раздобыл, что ли…» – однако тот не торопился выходить в город. Так продолжалось до тех пор, пока не стало совсем невмоготу – одолевал голод. «На тебе платки мои пуховые – иди сменяй, я уж не могу, убьюсь по дороге или замерзну». – Бабка дала ему в руки узелок и накинула на плечи сыновнюю шинель, правда, без знаков различия. Так Семёна в этой шинели и взяли во время облавы возле ЦУМа, а так как споротые знаки различия на рукаве и воротнике оставили явные следы и ни паспорта, ни аусвайса не предъявил, то с ним долго не церемонились – из участка отправили в лагерь к военнопленным.

– Губченко, – представился капитан. – А тебя как?

– Семён Шитиков, – ответил новичок.

– Ой, я вас умоляю! Какой ты Шитиков! – усмехнулся Борис. Пальцем он отодвинул правую щеку и предъявил металлическую коронку на седьмом верхнем зубе. – Помнишь, Сёма?

Цвет лица Шиловского стал таким же бледным, как и полная луна, висевшая над лагерем. Семён до войны работал зубным техником при Центральной поликлинике и был неплохим специалистом, снимал слепки, подгонял коронки. Через его руки прошли тысячи людей, которых он за редким исключением не помнил, но его помнили все.

– Ты не дрейфь, братуха, мы своих не сдаем… – прошептал ему на ухо здоровяк, но Семёну Шиловскому от этого легче не стало.

Следующим утром отстояли очередь за похлебкой. Дали горсть пшена, сваренного в воде, и пайку кислого хлеба. Ели взахлёб, не обращая внимания на боли в животе. Возле траншеи раздалась автоматная очередь, но вздрогнул только зубной техник. Для остальных расстрелы стали частью действительности, которую не хотелось замечать. Подрались за кусок хлеба два красноармейца. Расстреляли обоих и еще тех, что были рядом впридачу.

– Вишь, как, братуха, скромнее надо быть. – Гречкин глазами указал Сёме на миску. – Ешь, а то тут желающих хватает. Тебя-то как сюда занесло?

Семён, не вдаваясь в подробности, описал историю с облавой и замолк на следующем вопросе о семье.

– А что, правда евреев в карьер согнали? – Здоровяк вымакал в миске пустую похлебку оставшимся кусочком хлеба и жадно его проглотил.

– Правда. И мои там. – У Семёна наворачивались слёзы. Вся семья жила на Первой линии, но по приказу их переселили в только что созданное гетто. Об этом Семён узнал от бабки, когда она ему объявила, что идти больше некуда. Теперь у них дома расквартированы итальянские офицеры. Говорили, правда, что из Белого карьера выпускают, но только на работы. И под присмотром.

– Ишь как, Сёма, хотел поюлить, а оказалось, сам себя обхитрил. Твои-то хоть на воле. А ты тут воду еле теплую вместо похлебки кушаешь, да? Эх, щас бы курочки вареной… – Гречкин мечтательно закинул руки за голову.

– Прекрати, Боря. Всякая мысль о еде нам смертельно вредна. Судороги желудка начнутся. Всё. О еде ни слова! – оборвал его капитан. – Давно хочу спросить тебя, Гречкин. Ты всем интересуешься, а о себе ни слова. Что Семёна не сдал, так тебе за это уважение, а что, самому есть что скрывать? Уж очень интересный жаргон у тебя.

– Приметил-таки, красноармеец… Что ж ты такой наблюдательный?

– Жизнь научила, Боря.

– Аа-а-а… Да ладно, хуже не будет уже. С началом войны прихватили меня на кармане. Лопатник[127] я скинул, но колоть стали все равно. Под следствием был. По тюрьме слухи нехорошие пошли: мол, нашего брата, когда немец идет, сильно не жалуют, в расход пускают. В конце сентября, или уже октябрь был, не припомню, как пошел по киче шум – вертухаи гремят, орут, всех выгоняют. И наших погнали. А я на раздаче был, возле котла. Там, на пищеблоке, и затихарился. Зашел один с автоматом, а я за занавеской, в хлеборезке. Чистый фарт, что красноперый раззявой оказался. Стою час, стою два, не отсвечиваю и не дышу. Вроде как и не побежал, а чувствую – неладно дело, а тут как понеслась стрельба во дворе… И одиночными, и очередями – чисто война началась.

Семён качал головой, взявшись за неё руками, будто живо сопереживал:

– И что, Боря? Как вы выкрутились?

– Да никак. Стоял там до ночи. Тихо стало, ни тебе звуков, ни света, как вымерло все. Пошел по коридорам. Камеры открыты, решетки в коридоре тоже, так и выбрался. Стою, думаю, как идти? Через стену не перебраться, а вижу – на вышке нет никого. Прожектора не светят. Так и вышел. Через двери. Только чё палили? Так и не понял.

– Ой-йой… – запричитал Семён.

– Ты чё, стоматолог? Не плачь, я ж выбрался.

– Знаете, Боря, что это за стрельба была?

– Да хрен его знает, может, приговоры приводили в исполнение. – Гречкин ни тогда, ни сейчас этими вопросами голову себе не забивал.

– Это, Боря, ваших сокамерников расстреляли. И других тоже. Всех, кого не успевали увезти.

– Да ладно, стоматолог! Ты уж не заливай. Краснопёрых ненавижу люто, но, чтобы без суда – это не по-людски…

– Семён, в другом бы месте я с тобой не церемонился бы, – подхватил разговор красноармеец. – За распространение слухов ты б уже сидел.

– Что вы, Андрей… Жизнь научила меня не открывать рта, когда не спрашивают, но Боря же спросил, что это за стрельба была. Я точно помню, спросил же. Фирочка, сестра моя старшая, в один из тех раз, когда они нечистоты сливали, вернулась вся зеленая от страха. Что может быть хуже, чем женщине ассенизаторам помогать? Я вам скажу: хуже трупы грузить. Их в этот день в тюрьму отправили. Там из ямы доставали тела и грузили в кузова. Все с отверстиями от пуль и все побритые. Вот такие дела, Боря… Такие дела…

– Ты, Шиловский, вражина всё-таки… – тихо сказал Андрей, осмысливая только что услышанный рассказ.

– Да чего же это он вражина? Или, может, менты твои вражины? – Борис угрожающе повернулся к капитану и взял его за лацканы. – Ты видел? А он видел.

– Не могли они так! Без суда нельзя! – парировал Андрей.

– Тише, Андрюха, не пыли, выключи громкость, а то, как те, которые утром охололи, будешь. Тут это быстро. Кстати, пока ты там, в окружении, голову ломал, какой дорогой к своим пробиваться, тут знаешь, кто первый драпал? Те, кто на машинах были. А это ой, немаленькие начальники…

– Вот, теперь я спрошу, ты видел?

– Да, видел, – ответил Борис. – Одного такого завернул. Зло меня взяло. Стоит, аж на крыше саквояжи привязаны. Всё не влезло. И шофер один. Баллон меняет. Так я ему подсобил. Монтировкой. Не знаю, жив, скорее всего, я ж не сильно. «Эмку» угнал, спрятал. А барахла там – какого только нет. И женское, и мужское. На том и погорел. Фрицы подумали, это я лавку бомбанул. Надо было одно платье взять на толкучку, а я четыре имел при себе. Ну и еще выпимши был, наговорил там… В морду дал. Меня сюда в качестве исключения и определили. По льготной путевке.

Капитан замолчал и больше эту тему не поднимал. Хаос отступления, бегство руководства – все это было ему знакомо, как и то, что многие из начальства оставались до последнего, пытаясь вырвать зубами у железнодорожников хоть один лишний паровоз, хоть еще несколько вагонов. Война проявила все худшие и все лучшие качества людей. Они разбились на два лагеря – настоящие и лицемеры. Много раз с начала войны Андрей ловил себя на мысли, что настоящих меньше, но очень не хотел сам себе верить, очень не хотел.

С наступлением первых мартовских оттепелей, почти через месяц после того, как капитан пришел в Дулаг-162 с колонной пленных, все трое думали о побеге. Всё больше было шансов умереть от голода или попасть под немилость караула – и такое бывало, но идти на штурм колючки было чистой авантюрой и самоубийством. Гречкин и Губченко продумывали всякие варианты, но открытая местность перечеркивала их самые отчаянные задумки. Семён же слушал их молча, надеясь на справедливость и счастливый случай. И этот случай настал.

Они втроем хоронили на углу мертвецов. Глинистая земля налипала на лопаты и висела на ботинках тяжелыми комьями, но останавливаться было нельзя.

– Ковыряй веселей, малахольный, – негромко прикрикнул на Семёна Гречкин, увидев, как тот пялится на девушку. Невысокая, в черном демисезонном пальто и аккуратной шляпке, она пришла оттуда. Показала пропуск и зашла на территорию, как ни в чем не бывало направившись к ближайшему входу в клуб.

– Катя. – Шиловский сказал это неуверенно, но это же был не сон. – Катя! – громче крикнул Семён, обращая на себя внимание.

Девушка обернулась, но не стала менять свой путь к двери, за ней глазами следил тот, что проверял пропуск.

– С ума сошел? – Андрей прорычал на Сёму, заметив, что к ним идет надзиратель. Однако он прошел мимо, за спичками к охраннику на посту.

– Медленней. Медленней кидайте, – шепотом сказал Сёма своим товарищам. – Нам нужно её дождаться.

Два раза пленникам повторять было не нужно. Несмотря на физическое бессилие, остроту ума они не потеряли. По лагерю пошел слух, что в поликлинике напротив несколько дней назад открыли госпиталь для пленных. Говорили даже, что туда забрали несколько человек на лечение. И выбирает нуждающихся в помощи молоденькая медсестра. Катя пришла со стороны поликлиники.

Спустя тридцать минут два красноармейца, еле ковыляя, вытащили на плечах третьего, который вообще не мог идти. Его нога была замотана в кровавое тряпьё, но было видно, насколько она распухла. Медсестра шла позади, с какими-то бумагами в руках. Когда она поравнялась с копачами, Сёма негромко ей сказал: «Я не Шиловский, я Шитиков» – и Катя, не отрывая глаз от формуляра, ответила: «Поняла».

Сёма не мог заснуть. Товарищи мучили его расспросами, но он молчал, как воду в рот набрал. Один только раз ответил: «Посмотрим».

Утром Катя пришла снова, и Шитикова вызвали в администрацию лагеря. После короткого осмотра и прослушивания медсестра записала: «Подозрение на туберкулёз». Семён шел с ней еще двумя заключенными к выходу из этого ненавистного места мимо копачей. Андрей услышал от уходящего зубного техника только одну фразу: «Я постараюсь».

Увиделись они уже в поликлинике, где заключенные, словно в раю, принимали лекарства и имели неограниченный доступ к кипятку. Только еду им давали дозировано, чтобы не вызвать остановку пищеварения.

Вечером Катя, которая дежурила в ночную смену, рассказала своему бывшему коллеге, зубному технику Шиловскому, что из гетто всех вывезли, что в городе появился газваген-душегубка. И этот автобус видели именно там.

– Уходить тебе надо, Семён. Не выживешь в лагере.

– Куда, Катечка?

– Куда глаза глядят. Хуже не будет. Ночью выведу.

– А еще двоих можно? Мы же там вместе держались… Помирать, так хором…

Катя с укоризной посмотрела на зуботехника:

– Ждите.

Среди ночи Катя условным стуком в дверь подала сигнал. Беглецы налегке вышли по одному на лестницу, где их ждала медсестра.

В здании было тихо, каждый скрип половицы грозил привлечь к ним постороннее внимание. Пришлось двигаться вдоль стены, на цыпочках, обувь несли в руках.

Спустившись на первый этаж, они остановились по команде Кати – она приложила палец к губам. Там, справа, в главном фойе сидел охранник из числа лагерных заключенных, принявших присягу фюреру, по фамилии Костюченко. Их было немного, несколько десятков, но событие обставили с присущей таким мероприятиям помпезностью: большой портрет Гитлера обрамили хвоей, накрыли стол знаменем, а по обе стороны от него установили ружейные пирамиды. Желающим оставить в прошлом голод, холод и опасность, погибнуть от пули всего-то нужно было поклясться на верность, и все сразу менялось. Костюченко был в числе первых, а значит – самых рьяных.

– Кто там? – прикрикнул охранник, заглянув в коридор с фонариком.

– Сестра Плотникова, – уверенным и громким голосом ответила Катя и направилась в один из кабинетов.

– Чего это тебя носит нелегкая под утро? Аль ласки ищешь? – Костюченко подошел к девушке и попытался погладить по спине. Та одернула его руку, но сдержала себя. В любых других обстоятельствах наглец получил бы затрещину. Катя ограничилась словами:

– Иди спи, мечтатель, не по тебе картуз… Еще раз руки протянешь – пожалуюсь директору, а он ко мне неравнодушен. Будешь курятники на Александровке сторожить, понял?

– Ша, ша… не пыли, красивая… – Костюченко отправился восвояси, демонстративно потягиваясь на ходу.

Катя зашла в манипуляционную, где собрала кое-какой инвентарь на тележку и, нарочито сильно громыхая подносом со шприцами и разными стеклянными пробирками, двинулась в нужное крыло. Семён изобразил корчащегося от боли в животе пациента и сделал шаг в коридор. Там кроме фигуры медсестры с тележкой никого не было. Катя показала рукой в сторону двери с большими стёклами, которая отделяла больничный коридор от хозяйственных помещений, и все трое под шум дребезжащего стекла проскочили в нужную сторону. Так они вышли в угольную котельную.

– Попадетесь патрулю – живыми не сдавайтесь. Иначе и меня за собой утянете. Все. Счастливо… – и закрыла за ними дверь.

– Эх, девка отчаянная! – сказал Гречкин, подняв воротник шинели.

Товарищи обнялись и после немногословного прощания разделились. Капитан решил пробиваться к своим, а Шиловский-Шитиков и бывший заключенный Борис Гречкин планировали на первое время спрятаться в городе, но свобода для них была не долгой. Спустя час на Смолянке их заметил патруль на мотоцикле. Беглецы полезли вверх по террикону, но пулеметная очередь достала Семёна. Решив, что нарушители комендантского часа убиты, мотоциклисты уехали, а Гречкин так и не решился спуститься. Он сделал это только с рассветом, когда похоронил своего спасителя. Во внутреннем кармане покойного обнаружилась измятая фотография семьи Шиловских и звезда Давида, сделанная из канцелярских скрепок. «Где Сёма умудрился их найти?» – думал Гречкин по пути на Белый карьер. Тут было недалеко, минут тридцать ходьбы.

Ни в одной халупе не нашлось людей. Спросить было не у кого. Собирались в спешке, это было видно по разбросанным вещам. Выбирали самое нужное. Борис оставил в одном из домов на подоконнике фотографию и звезду из скрепок и направился к выходу. Нужно было добраться до Мариуполя. Там сестра. Не даст пропасть.

«А ну стой, жидяра!» – окликнули его голосом без акцента. Гречкин успел только заметить белые повязки полицаев на рукавах. Третьего раза он уже не хотел. Побежал, срываясь по крутым склонам, в сторону городского пруда и железнодорожной ветки, прочь от ненавистного лагеря, только бы в другую сторону… Но до рельсов он не добрался. Так и скатился вниз с простреленной головой…

Капитан Губченко умудрился добраться до линии фронта и вернуться к своим, но никто не поверил, что это возможно – зимой, передвигаясь ночами, пройти сотни километров и не погибнуть. Не поверили, так же как и он не поверил в тюремный расстрел. Следствие длилось недолго. После допросов с пристрастием бывший капитан был направлен рядовым автоматчиком в штрафной батальон, где воевал с остервенением и бесстрашием, удивительным для командиров, а ведь ему было нужно продержаться всего три месяца. В конце этого срока, при мясорубке на Миус-фронте, Андрею Губченко осколком почти полностью перебило руку. Хирург в прифронтовом госпитале не стал терять время и просто её ампутировал – в коридоре было слишком много бойцов с полостными ранениями, которых нужно было спасать, а этот будет жить. Капитан Губченко был восстановлен в звании и демобилизован по состоянию здоровья. Домой, в Астрахань, он прибыл с заправленным под ремень правым рукавом и при погонах…

Главного врача Центральной поликлиники вскоре заменили, и пленники Дулага-162 уже не получали никакого лечения. После этого госпиталь превратился в формальность, а потом был вовсе закрыт – излишняя гуманность.

А Катя… На третьем десятке спасенных её вычислили. Катю расстреляли, и где её могила – неведомо.

Освобождение

Свист падающей авиационной бомбы отличается от того, что издает мина. Бомба свистит только вначале, потом она воет тоном пониже, протяжней. Профиль пикирующего самолета, свист, взрыв. И так десятки раз. Зенитчики остервенело бьют в небо, давая упреждение с поправкой на скорость и траекторию цели. Те уворачиваются. Некоторые падают. Зенитчикам нет времени ликовать. Там, в уме, поставил зарубку на память и давит опять на гашетку. Серые самолеты с крестами волнами сменяют друг друга, перекапывая бомбами берег, поднимая в Миусе столбы воды.

«Уже и рыба не всплывает… Закончилась…» – успел подумать старший лейтенант Агарков, вжав голову в плечи от очередного фонтана воды после взрыва. Приходилось работать веслом наравне со всеми, кто был в лодке – отчаянно, изо всех сил. Ниже по течению такую же, как у них, скорлупку разнесло в щепки вместе с пехотой. Обломки лодки смешались с кровью, уносимые движением воды за поворот русла.

В этом месте Миус узкий – метров пятьдесят, семьдесят, не больше. Извивается как змей, ныряя течением под свисающие кроны ив, омывая поваленные стволы сухостоя. Так и уходит сквозь густую зелень за следующий поворот, будто прячет свои воды от бомбежки. Был бы Миус прямой, как Волга под Сталинградом, люфтваффе пару раз зайти вдоль русла – и все, нет полка, а Миус хитрее – извилинами и густой растительностью прикрывает своих от опасности с воздуха.

Что там той реки – для любого местного пацаненка в мирное время переплыть – не проблема. И на спор, и рыбки надергать на том берегу, а для военных – естественная преграда, которую можно использовать для создания глубокоэшелонированной обороны.

Немцы крепко зацепились за Миус. От Азовского моря на протяжении двухсот километров на север они два года возводили укрепления. Фюрер приказал создать здесь восточную границу рейха и плацдарм для дальнейшего наступления на Кавказ. О том, как враг умеет окапываться, Алексей знал не понаслышке. Сейчас он со своими сослуживцами форсировал Миус во второй раз. В первый их постигла неудача – завязли среди балок и оврагов, каждый километр давался неисчислимыми потерями, тыл не мог подтянуть боеприпасы из-за плотного огня, и успех оказался временным – откатились на прежние позиции.

– О, наконец-то… – Сержант Ивченко прислушался к канонаде, грохот которой раздавался западнее. Началась вторая волна артподготовки.

Добравшись до западного берега, взвод Агаркова залег на краю берегового обрыва. Разрывы снарядов превратились в сплошной гул, перекричать который было невозможно. Сплошная стена дыма, гари и поднятой в воздух пыли не позволяла всмотреться вдаль, но по своему опыту старший лейтенант знал: стоит им подняться в атаку, как незаметные с их позиции бугры начнут изрыгать пулеметные очереди. Огневые точки противника вкопаны глубоко, основательно, и тщательно замаскированы.

Через несколько минут за их спиной появилась автомобильная рота саперов. Сержант с флажками стоял на том берегу, четко отдавая сигналы, и вскоре была наведена понтонная переправа. Сквозь непрекращающийся гром артиллерии послышались звуки мощных танковых двигателей. Колонна КВ-1С и Т-34 с ходу зашла на переправу и, рассредоточившись по фронту, двинулась на вражеские укрепления.

«А теперь можно», – мелькнула мысль в голове старшего лейтенанта. Солдаты, пригнувшись над самым краем обрыва, поглядывали то на него, то в сторону укрепрайона, чтобы за грохотом техники не пропустить команду.

Агарков, поднявшись почти в полный рост, набрал полную грудь воздуха и громко, как только мог громко, закричал, обернувшись к солдатам:

– За Родину! Вперёд!

– Ур-ра-а! – боевой клич подхватили все, кто был рядом. Кто-то скрываясь крестился, кто-то громко кричал, будто бесов разгоняя, некоторые поднялись молча, только поправив каску, и мало кто в это мгновение задумывался о своей судьбе. Будь что будет. Или мы их, или они нас.

* * *

Алексей сквозь пелену увидел перед собой глаза человека. В кругляшах его очков отражался сам Агарков с повязкой на голове.

– Анечка, зови санитаров, уносите… Следующего давайте срочно, там потеря крови! Аня, когда жгут наложили? Да когда же они научатся записки вкладывать? – Разъяренный хирург полевого госпиталя не отходил от операционного стола ровно с того момента, как начался прорыв под деревней Куйбышево. Для медсанбата настали горячие часы. Раненых привозили полуторками по несколько десятков человек и этот поток не останавливался.

– Куда? Куда вы меня несете? – Алексей попытался приподняться, но головокружение от наркоза и резкая боль в левой руке не позволили ему даже оглядеться.

– Лежи, не вставай, милок… – Идущая рядом с носилками санитарка указывала, куда нести раненого. – Все будет хорошо, под Богом ходишь, хоть и комсомолец.

Несмотря на возраст, низкого роста, сухощавая санитарочка поспевала всё – и успокоить, и сделать по пути замечания.

– Ты легко отделался, Алешенька… Сына моего так завали… В первые дни пропал, на заставе служил. Мне теперь каждый Алёшка сердцу дорог… Какие ж вы молодые все…

Старший лейтенант Агарков действительно не выглядел на свои двадцать два. Непослушный вихор все время выбивался из-под пилотки, как коротко его не стриги, а легкий румянец и оттопыренные уши внешне делали его и вовсе наивным юношей.

– А что со мной, мать? – спросил Агарков, с трудом выговаривая слова – губы от жажды и наркоза стали сухими и непослушными.

– Осколочное, как у всех. Контузия еще. Руки-ноги целы, и хорошо. Голову тебе зашили да левую руку. Еще на свадьбе твоей спляшем, не тоскуй! – Старушка взяла его за руку, и Алексей почему-то сразу успокоился. Так его гладила мама, которой не было в живых уже пять лет.

– Это надолго? – спросил старший лейтенант.

– Как дохтор скажет… Палыч наш – знаменитый лекарь, наших больных по его швам в госпитале узнают. Штопает идеально, не всякий портной так пинжак состряпает…

На первой же перевязке Агарков измучил дежурного доктора вопросами:

– Когда меня отпустят?

– Да вы не в тюрьме, молодой человек. Какой из вас сейчас боец? Через неделю швы снимем, понаблюдаем… Успеете еще повоевать. Куда вы так торопитесь?

– Домой тороплюсь, доктор! Домой! Моя дивизия, говорят, к Сталино подошла, а я оттуда родом. Пока я тут валяться буду, они дальше пойдут, и как это? Без меня мой город освобождать? Не-е-ет… Так не пойдет…

– Раньше чем через десять дней вас не отпустят ни в каком случае, так что ешьте, поправляйтесь…

* * *

– Свяжи меня с соседями! – Генерал-лейтенант Георгий Захаров, командующий 2-й гвардейской армией, последние дни ходил мрачнее тучи. Его штабисты вели себя подчеркнуто официально, в соответствии с нормами Устава, чтобы не навлечь на себя беду, и лишний раз на глаза командующему старались не попадаться. Возле него постоянно находился только адъютант Пархоменко и офицер связи Маликов с шифровальщиком.

– Есть, товарищ генерал-лейтенант! Самара, Самара, я Харьков! Прием, Самара!

– Самара на связи! Слушаю, Харьков! – прошипела рация голосом офицера связи, но из соседней, 5-й ударной армии.

– Генерал-лейтенант Захаров на связи!

– Георгий Федорович, здравия желаю! – Командующий 5-й ударной армией Цветаев был у аппарата.

– Как ваши успехи, Вячеслав Дмитриевич? Как продвижение? – спросил Захаров своего коллегу.

– Согласно плану, Жора! Вышли на окраины Макеевки, еще немного, и подберемся к Кальмиусу! Ты-то как? – Генерал Цветаев знал, что гвардейцы Захарова завязли в линии обороны фашистов, что располагалась на юго-востоке от Сталино. Километрах в двадцати.

– Бьемся, Вячеслав Дмитриевич! Хотел узнать, какие у тебя планы, ты ширину Кальмиуса уже измерил? Осилишь? Или подмогнуть с юга?

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант, за предложение! Кто ж от помощи откажется?! Но я ждать не буду, прямо с ходу и пойдем! Разведка докладывает, что там от Кальмиуса к центру подъем крутой, нам внизу рассиживаться не пристало! Будем брать господствующую высоту с налета. Подоспеешь, так врывайся тоже! Всё! До связи, дорогой!

Цветаев ухмыльнулся:

– Ну да, вот я прямо сейчас стану и буду ждать тебя, Жора… В Сталино встретимся.

Его офицеры, присутствовавшие при разговоре, тоже расплылись в улыбках – их ударная армия выходила по направлению на самый кратчайший путь к центру Сталино – через Больничный[128] проспект. А хваленые гвардейцы Захарова плелись сбоку, где-то в районе Моспино. Такой расклад был, конечно, в некоторой степени случайностью, волей фронтового руководства, но именно из-за этого Захаров был вне себя.

– В Сталино встретимся! Ишь, чего задумал! Мало того, что на Миусе вперед пошел, так и город первым хочет взять! – генерал Захаров говорил настолько громко, что почти срывался на крик. Обритый налысо, крупного телосложения, генерал ходил между окном и столом с картами, сверкая орденами на левой стороне кителя. В один момент, выстроив для себя план действий, крепким кулаком ударил в крышку стола, которая от этого хрустнула. Присутствующие офицеры рефлекторно вытянулись по стойке «смирно».

– Пархоменко! Где триста вторая? – Речь шла о триста второй дивизии, упёршейся в немецкую линию обороны «Черепаха».

С укрепрайоном Миус-фронта эти сооружения ни в какое сравнение не шли, но их преодоление занимало такое драгоценное время… Там, за горизонтом, горел город, название которого созвучно с именем вождя. Имя Сталинской почет и уважение получит та дивизия, которая первой водрузит Красное знамя в центре. Кому же это под силу, как не гвардейцам? И счет шел уже не на дни, а на часы.

Пока же гвардейцы расстреливали из артиллерии доты противника, закопанные по самую амбразуру. Выявить расположение такой точки получалось только тогда, когда она начинала стрелять – сначала легким орудием, расположенным внутри, а затем – пулеметными очередями. При этом амбразура закрывалась на необходимую для стрелка высоту и становилась почти неприступной, а подходы были заминированы.

Одну из таких точек гвардейцы вскрыли после прямого попадания – там находились австрийские штрафники, прикованные цепями, так что ни сдаться, ни отступить они не могли.

– Триста вторая дивизия разделывается с «Черепахами», товарищ генерал-лейтенант! Выкуривают потихоньку.

– Вот именно, что потихоньку! Какого черта с этой живностью так долго возятся, а? – Генерал склонился над картой.

– Значит, так! Придать им корпусную артиллерию и вместе с восемьдесят седьмой дивизией двигать на Макеевку. – Захаров карандашом очертил место дислокации. – Пархоменко, записывай! Не позднее 17:00 07.09.43 перейти в наступление в общем направлении к Сталино. Написал?

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? – в двери показался офицер с бланком в руках.

– Докладывайте! – сухо ответил генерал.

– Из расположения триста второй пришло донесение! – Капитан подал бумагу генералу, и тот прочел ее вслух: «На связь со штабом дивизии вышла неизвестная станция с позывным „Квитка“. Текст радиограммы следующий: „В городе Сталино оккупанты проводят массовые расстрелы и хватают людей на улицах для дальнейшей отправки в Германию. Увозят составами по десять вагонов. Умоляем ускорить освобождение. Квитка“».

Генерал достал коробку папирос, первую сломал, чертыхнулся, прикурил вторую и, затушив махом руки спичку, обратился к Пархоменко:

– Увозят, понимаешь? А мы черепах гоняем! Пиши! И к 20:00 07.09.43 овладеть городом.

– Сейчас тринадцать ноль ноль. Сверим часы, товарищи офицеры! – Штабисты посмотрели на свои хронометры и ни один из них не нуждался в подводке. Генерал Захаров часто сверял время с подчиненными.

* * *

К исполнению приказа в триста второй дивизии приступили немедленно, но как передислоцировать такое количество личного состава и техники в течение пары часов?

– Разрешите доложить, товарищ майор? – Старший лейтенант Агарков стоял перед комбатом с перебинтованной головой и рукой на перевязи, которая лежала на автомате.

– Агарков? Ты что, сбежал? Как ты здесь оказался? Тебя же полуживого унесли…

– Так точно, убыл из расположения медсанбата досрочно, по собственной инициативе, как только швы сняли.

– А это? – Комбат кивнул на руку, висящую на повязке.

– Медсестричка сказала, что лучше рукой даром не махать, чтобы рана не разошлась, и привязала, – командным голосом доложил старший лейтенант, глянув на повязку.

– Чего хотел, старший лейтенант Алексей? – так в шутку называли его в батальоне – к всеобщему удивлению, он был единственным Алексеем среди личного состава.

– Товарищ майор, разрешите приступить к выполнению приказа командующего армией в числе авангарда?

– Агарков, там крепкие и здоровые бойцы нужны, а ты вон, одной рукой автомат держишь, – ответил майор, махнув рукой. – За побег из медсанбата объявляю взыскание!

– Есть взыскание!

– Кру-гом!

Агарков вышел из командирской землянки, и тут же, демонстративно развернувшись, опять обратился к командиру:

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

– Ну что тебе опять, старший лейтенант?

– Я местный, товарищ майор. Я здесь каждую балку знаю. И центр города тоже. Я жил там до войны. На Горно-Институтском проспекте[129], это самый центр. Пока наши конкуренты дорогу искать будут, я дворами-огородами выведу.

Майор внимательно посмотрел на Агаркова и подошел к вертушке:

– Ало! Квитадзе? Ты собрал себе людей?

Трубка пробурчала что-то в ответ, и майор удовлетворенно ответил:

– Сейчас к тебе Агарков примчится. Да, да, Алексей. Да жив он, сейчас сам увидишь. Найди ему место в «виллисе», понял? Он сам все расскажет.

Старший лейтенант сиял от радости – он в числе первых войдет в родной город, и не может быть, чтобы его, коренного сталинца, на родной земле пуля вражеская срубила.

– Отправляйся в хозяйство Квитадзе, они первыми рванут, прямо сейчас. По пути расскажешь, где там что расположено, на месте сориентируетесь.

Майор взял нож и, резанув по краю, оторвал полосу от старой плащ-палатки, которой были накрыты пустые снарядные ящики, служившие в качестве походного дивана.

– И это… Бинт с руки сними, тебя с ним за версту видно. На вот, этим подвяжи крыло свое раненое. Герой-беглец… – усмехнулся комбат.

* * *

– Слушай, а правда, что ты оттуда? – Давид Квитадзе, черноволосый грузин с характерным акцентом, коверкая гласные, обратился к Алексею, указав головой на запад, в ту сторону, где шел бой и горели дома.

– Правда… – Старший лейтенант показывал дорогу, и всё время оглядывался на столбы дыма, стоящие над городом. Они двигались по Донской стороне, параллельно Кальмиусу. Там от шахты Мария[130] шла дорога, и был шанс прорваться к центру с севера, через мост.

– Вах! Я даже не знаю, что бы я с ними сделал, эсли бы вот так мой Поти горэл! Я бы их голыми руками задушил! – Квитадзе в ярости ударил по рулю обеими руками, и в этот момент автомобиль наскочил на кочку. – Вах! – Давид поймал рулевое колесо и выровнял машину. – Там кто-то отчаянный на ключ сел[131], о помощи просит. Комбат говорит, на улицах стреляют, людей с улиц забирают, прямо, как скотину увозят. Уже несколько дней.

– Это кто ж там такой отчаянный? Партизаны? – спросил грузина Алексей.

– Э-э-э… Откуда я знаю, Квитка позывной.

Алексея окатил холодный пот. Его любимая Наташка выбрала себе этот позывной, когда перед войной училась в Сталинской радиошколе. Из-за любви к цветам.

– Прибыли в распоряжение командира передового отряда капитана Ратникова! – доложил Давид, выскочив из-за руля «виллиса».

– Я и есть Ратников. – Капитан отдал честь и подал руку грузину.

– У нас один из Сталино, товарищ капитан!

– Который?

– Алёша, иди сюда…

На терриконе шахты был оборудован наблюдательный пункт, с которого в оптику отлично была видна вся Семеновка[132]. Бои шли в частном секторе, полыхали пятиэтажки в центре – пехота пятой армии с трудом, но продвигалась наверх.

– А ну-ка глянь, старлей… – капитан Николай Ратников призвал к оптике Агаркова. – Как считаешь, где быстрее?

Повернув стереотрубу правее, старший лейтенант Агарков осмотрел весь правый берег Кальмиуса и пришел к выводу, что нужно возвращаться.

– Товарищ капитан, быстрее всего будет через Больничный. Мост правее разбит, а там – какая-никакая переправа наведена. Гляньте вон туда, где два дома горят на склоне – это Семёновка. Улицы узкие и если там головная машина станет, то не объедем. Вижу к тому же деревья поваленные. Алексей оторвался от стереотрубы и протер слезившиеся глаза – мало того, что за время дороги нахватался пыли, так еще и закатное солнце, бившее прямо в линзы, не позволяло рассмотреть склон детально.

Ратников в бинокль отслеживал панораму, следуя комментариям Алексея.

– Вон, наверху, видите серые здания в несколько этажей? Студгородок. Центр находится левее, прямо вот по линии горизонта центральная улица проходит. Первая линия. На ней театр, почтамт и все главные учреждения. Она в завод упирается. Нам куда нужно попасть?

– Туда, где флаг наш будет виден. Давай доберемся сначала, а потом решим. Что там ближе всего, если по Больничному пойдем?

– До театра и почтамта примерно одинаково.

– Что выше?

– Театр, конечно, – Агарков ответил с искренним удивлением.

– Вот на него и веди, по коням!

Переправившись через Кальмиус, отряд Ратникова в количестве двухсот человек принял правее, на север, выбрав для себя дорогу внутри кварталов. Рассредоточившись на группы, пехотинцы пробирались от дома к дому, подавляя одиночные огневые точки и скромное сопротивление пребывавших в растерянности немцев – основное поле боя было севернее и южнее. Там грохотали минометы и слышалась стрекотня автоматов.

Фасад театра просматривался снизу, вдоль проспекта, и над ним никаких знамен не наблюдалось, как и было заметно, что здание, по крайней мере с восточной стороны, абсолютно не повреждено.

Немногим больше часа понадобилось капитану Ратникову, чтобы вывести своих бойцов на Первую линию. Пригнувшись, солдаты поодиночке и мелкими группами перешли трамвайные пути и обошли здание с обеих сторон: попытка проникнуть в театр с главного входа оказалась безуспешной – на то, чтобы разбить высокие парадные двери, требовалось время, а пространство перед театром простреливалось. Решили зайти с тыла.

– Там слева служебный ход, куда актеры ходят на репетицию. – Алексей жестом показал Ратникову, где находится нужная дверь.

Ударом приклада сбили навесной замок и сразу же проникли внутрь.

– Боже… наши… – раздался женский голос из-под лестницы. Вахтерша рыдала, не в состоянии сказать больше ни слова.

– Мать, как на крышу попасть? – Капитан Ратников пытался аккуратно встряхнуть женщину, чтобы она ответила на его вопрос, но та продолжала захлебываться в плаче, лишь показав рукой на лестницу.

– Ага, я понял, ничего нового, по ступенькам наверх. Герасименко, Жуйков, слушай мою команду! Установить знамя на самой верхней точке, чтобы отовсюду видно было. Сердюк Витя, ты со своими их прикрываешь. Остальные – прочесать здание.

– К-к… ключ возьмите, не ломайте, вот вам, родненькие… – Дежурная побежала в свою каптерку и вернулась с ключом от винтового замка. – Нет никого в театре. Моя сменщица так и не пришла, сижу тут вторые сутки, боюсь на улицу выйти…

В 20 часов 30 минут красное полотнище развевалось над зданием оперного театра города Сталино. Оккупация, длившаяся без малого два года, закончилась. Настала тишина. Первая мирная ночь сопровождалась всё же выстрелами, но это был салют в честь освобождения столицы Донбасса.

Алексей, как и все, был счастлив, но вид разрушенного центра и прилегающих поселков добавлял к его радости большую толику горечи.

– Товарищ капитан, – обратился старший лейтенант Агарков к командиру группы, капитану Ратникову. – Я отлучусь, тут недалеко.

– Давай, Алексей, понимаю, тебя сейчас никакая сила не удержит. К утру прибыть в расположение комендатуры, уточнишь, где твоя часть стоит. Спасибо тебе! – Командир похлопал его по плечу и проводил взглядом. По первой линии уже двигалась наша техника, конные упряжки тащили артиллерию, а уцелевшие горожане выбирались из своих укрытий, впервые не опасаясь быть схваченными за нарушение комендантского часа.

Через десять минут неспешным шагом Алексей дошел до своего родного проспекта. Площадь Ленина, почтамт, еще немного и вот он – серый четырехэтажный фасад. На тротуаре битый камень, осколки стекол, обломки конструкций балконов вперемежку с искореженными перилами.

Второй этаж. Дверь под номером шесть, выбитая взрывной волной, висит на одной петле, поскрипывая от сквозняка. Квартира разбита, соседей нет, ни одной души… По всей видимости, уцелевшая мебель кому-то пригодилась. В комнатах пусто. На полу валяется несколько писем и фотографий. Женский почерк пером вывел немецкие слова аккуратно и ровно. На карточке фрау в черном пальто на фоне какой-то горной деревушки. Судя по всему, в его доме квартировали немцы.

Гадко стало на душе у старшего лейтенанта Агаркова. Так, будто осквернили его самое святое. Подобное ощущение он испытал перед войной, когда отцовский дом на Смолянке обчистили. И взяли-то всего ничего, а как представил, что кто-то в сапогах ходил по родным половицам, в ящиках ковырялся, так противно стало… Вот и сейчас так же противно…

На улице Алексей закурил, оглянувшись вокруг в надежде увидеть хоть одно знакомое лицо. Радостные женщины волокли на себе куда-то одноосную повозку с вещами, тюками. Через несколько часов после освобождения они возвращались домой. Куда? Откуда? Неведомо. Но лица счастливые. Эта процессия сопровождалась беготней вокруг экипажа двух детишек – они с криком носились вокруг матерей, бесконечно рады, что этой ночью можно не спать, а прыгать по улице. Возможно, это первая их такая ночь в жизни, когда уже можно не бояться… Когда в его дом соседи вернутся? Ни крыши, ни окон…

Алексей направился вверх по проспекту. Повсюду была одна и та же картина: разруха и обнимающиеся люди.

Путь его лежал на 13-ю линию[133]. Там в беленой мазанке с мамой и сестрами жила его любимая Наташка Мельникова. Сколько раз ему приходилось драться с местными из-за нее… Вот здесь на углу от троих отбивался, а там получил штакетиной по спине. Вспоминая свои довоенные похождения, он шел по этим же улицам, но уже в форме и с автоматом. Интересно, где все эти Сеньки, Ваньки, Гришки, с которыми он тогда дрался до первой крови? Тоже, наверно, с автоматом ходят, если не в земле лежат…

Еще два квартала и свернуть направо – там, где старая вишня развесила свои ветки над дорогой. Неровная мостовая, вымощенная бурым и серым камнем, заросли за забором брошенного дома, еще немного…

На месте хаты дымилось пепелище. Стены, оконные проемы – всё цело, подожгли изнутри. Во дворе соседка, баба Клавдия, и четыре накрытых простынями трупа…

– Опоздал ты, сынок. На полдня опоздал… – Бабка сразу его узнала. – Утром примчались фрицы на мотоциклах и грузовике. Выволокли всех Мельниковых во двор и расстреляли. А дом подожгли. Бегали тут полицаи по улице, орали, что радистку нашли. Требовали выдать всех, кто к ней ходил. А потом бомбежка началась, так от них и след простыл.

Алексей снял фуражку и подошел к уложенным рядом друг с другом женским телам, накрытым простынями… Подождав немного, словно решаясь на какой-то тяжелый или отчаянный шаг, приподнял по очереди уголки каждой из них.

Наташку он увидел последней. Губы припухшие, засохшая кровь на зубах. Били, наверно…

– А мы попрятались по подвалам, да тебя ждали, сынок. Ох, как ждали…

Стоял старший лейтенант над телом единственного человека, который был ему люб и дорог, сжимая изо всех сил фуражку в руке, а плакать-то было и нечем. Не было у него слез. Не донес он слезы до дома.

– Баба Клавдия, дай лопату… Хоронить буду…

* * *

Штаб Южного фронта не удовлетворил ходатайство командующего 2-й Гвардейской армией генерал-лейтенанта Захарова о присвоении 87-й дивизии звания Сталинской. Этой чести были удостоены 50-я гвардейская дивизия, 230-я стрелковая дивизия и 301-я дивизия 5-й ударной армии, но подвиг капитана Ратникова и его двухсот солдат был не забыт: его именем названа улица в Калининском районе города Донецка.

Счастливчик Ханжонков

Оказавшись в синематографе, подъесаул Александр Ханжонков потерял покой. Теперь, после отставки с военной службы, он знал, чему посвятить свою жизнь.

Для мальчика, родившегося на Донской стороне, недалеко от Макеевки, в семье казацкого сотника, была уготована судьба военного, но после одного из походов в русско-японской войне Александр, провалившись под лед, получил хроническую болезнь, от которой будет страдать до конца дней. А пока что, уволившись из армии, он молод, полон сил и мечтаний и планов.

Кинематограф начала XX века был наивен и прост, но, несмотря на это, чрезвычайно популярен. Занимаясь прокатом зарубежных картин, Александр Ханжонков приходит к выводу, что следует организовывать собственное кинопроизводство.

Довольно быстро «Ателье Ханжонкова» занимает лидирующие позиции в зарождающейся российской киноиндустрии.

Ханжонкова заслуженно величают первопроходцем российского кинематографа. Он снимает первый в мировой истории полнометражный фильм «Оборона Севастополя», который имеет успех не только в прокате, но и при дворе. Первый в мире кукольный анимационный фильм – продукт его ателье. Система проката лент в провинциях, придуманная им, сделала кинопроизводство прибыльным делом. Александр Алексеевич первым занялся производством научно-популярных лент. Наконец, это именно он, Александр Ханжонков, зажег звезды немого кино – Ивана Мозжухина и Веру Холодную.

Революция произошла, когда «Ателье Ханжонкова» было на пике своих возможностей и популярности. В один момент все разрушилось. Людям, попавшим в мясорубку гражданской войны, стало не до развлечений, а новая власть требовала сюжеты абсолютно иной идеологии. Вполне возможно, что, если бы не 1917 год и события, последовавшие за ним, Ханжонков по своей известности в мире немого кино мог бы составить достойную конкуренцию Чарли Чаплину.

Величайший человек, покоривший своими лентами тысячи зрителей, первопроходец кинематографа в России, миллионер, он оказался прикованным к инвалидному креслу, без гроша в кармане. Так Ханжонков коротал остаток жизни в Ялте, но и на склоне лет его прошлое, интриги вокруг его имени, не давали покоя…

* * *

– …Сколько ещё вам нужно времени? Полковник рвёт и мечет!

Майор Свиридов стоял возле своего стола, опираясь на него кулаками, будто собирался продавить поверхность, крытую зелёным сукном.

– У меня двое осталось, – доложил Карпов.

– Я одного еще не доработал, остальные материалы передал, проверяю связи. – Старший лейтенант Сергей Панфилов всегда отличался на фоне своих сослуживцев исполнительностью и дисциплиной. Докладывая майору, он встал, оправил китель и принял стойку положения «смирно».

– Немедленно закончить и доложить о результатах в аналитический отдел. После отработки перечня отдельно уделите внимание различного рода курсам. Уже точно известно, что агентура немцев формировалась часто именно под этим прикрытием. Овцеводы, виноградари, в общем – был повод собираться, не привлекая внимания.

Майор взял со стола документы и обратился к оперативнику Панфилову:

– Который из вашего списка остался?

– Инвалид, товарищ майор. Ханжонков. Сам не передвигается, оставил его напоследок, не сбежит, – доложил старший лейтенант.

– Логично. Хотя не факт. Если рыло в пуху и жить захочешь, так и в коляску инвалидную коней запряжешь. В Гражданскую бежали – так на пароходы по канатам лезли, чемоданы через головы перекидывали.

Майор открыл ящик стола и достал печатное издание на двух листах:

– Теперь по этому твоему Ханжонкову: два дня назад взяли одного учителя. Немецкий до войны в школе преподавал. При фрицах подрабатывал в газете, переводчиком. На, вот он тут твоего подопечного расхваливает.

Старший лейтенант взял газету и быстро нашел глазами нужную статью, а майор Свиридов продолжил:

– Ты, Панфилов, не расслабляйся, бдительность не теряй. На первый взгляд – немощный, но умный человек может быть опасней физически крепкого, но недалёкого вредителя. Тем более вся эта интеллигенция дореволюционная. Видишь, как получается – сначала он Врангелю кино тут показывал, а через двадцать лет к нему немцы пришли интервью брать. А между этими событиями маскировался? Своим прикидывался? Езжай к этому художнику, а мы переводчика дожмем. Заканчивайте, и протоколы допросов мне на стол. Свободны! – Майор махнул рукой, обозначив подчиненным, что вопросов больше нет.

Контрразведка уже два месяца отрабатывала освобожденные населенные пункты Крыма в поисках агентуры, оставленной Абвером и небезуспешно. Основная масса пособников и предателей сбежала с отступающими немецкими войсками, обоснованно опасаясь за свое будущее, но это были лишь те, кто действовал и помогал оккупантам открыто, а часть агентуры залегла на дно до поступления приказа. Они и были главной целью операции.

Старший лейтенант Панфилов ничем не выделялся из числа тех людей, что прогуливались по Набережной. Парусиновые брюки, светлая рубашка и кепка создавали образ студента или начинающего служащего, который усиливался папкой в правой руке. Его путь лежал наверх – к улице Боткинской, где, по оперативным данным, должен был проживать его «клиент».

Желтый двухэтажный дом под номером 15 мало чем отличался от других в округе. Глицинии, кипарисы и каштаны десятилетиями укрывали своей тенью железные крыши и дворы в этом районе, спасая жильцов от дневного зноя, а местные коты, развалившись в пыли, никак не реагировали на голубей, в изобилии обсевших ветки. Гостеприимная Ялта в этом году не встречала курортников – только в апреле отсюда в спешке бежали немецкие и румынские части. Горожане приводили в порядок свой любимый город, который, к счастью, не пострадал в ходе боёв. Единственным напоминанием о двух с лишним годах оккупации были остатки клейстера на стенах после множества листовок, предупреждающих о казни в случае нарушения режима комендантского часа.

Невысокая женщина, стоя на табуретке, отдирала ножом с фасада пятна того самого клея, и причитала себе под нос: «На чём вы его варили?»

– Здравствуйте! – Старлей, улыбнувшись, подошел к хозяйке и поднял козырек кепки так, что она лихо заломилась на затылок. – Мне бы Александра Алексеевича повидать, не подскажете?

Женщина несколько удивилась: уже много лет интерес окружающих к их семье ограничивался только бытовыми вопросами и жалобами, которыми Веру Дмитриевну засыпали знакомые, прослышав, что она работала до войны в Управлении домами на Набережной. Мужа её все привыкли не замечать. Просто знали о его существовании, всегда здоровались, но никогда и никто с ним ни о чем не разговаривал – замкнутый мужчина в инвалидной коляске был не красноречив и отворачивался к окну в присутствии посторонних, ему не было дела до порыва труб или засора канализации.

– Сан Сеич! Тут к тебе пришли! – крикнула хозяйка в глубину двора, не задавая вопросов гостю, который кивнул в знак благодарности.

Мужчина с седыми волосами и профессорского вида бородкой направил коляску в сторону гостя. Его вопросительный взгляд говорил о некотором удивлении, но молодой человек держал его в неведении не долго. Он достал из нагрудного кармана красную корочку, на которой под пятиконечной звездой черным теснением было написано: «НКО Главное управление контрразведки „СМЕРШ“».

Вера Дмитриевна, проследовавшая за посетителем, вытерла руки о передник и тихо охнула. За все годы, что она прожила с мужем, было несколько подобных визитов – революционные матросы, следователи НКВД, немцы, наконец. И никогда ничем хорошим это не заканчивалось.

– Ханжонков Александр Алексеевич? – спросил старший лейтенант, будто здесь был еще кто-то в инвалидной коляске, подходящий под описание разыскиваемого.

– Чем обязан? – Мужчина в коляске крепко сжал руками подлокотники, державшиеся на завитушках, выполненных в венском стиле, словно пытался приподняться.

– Некоторые формальности. Есть несколько вопросов. Где мы можем побеседовать?

Вера Дмитриевна, не дожидаясь просьбы мужа, смахнула со стола, стоящего неподалеку, сбитую ветром листву акации и подвинула стул. Старик молча направил коляску к столу.

Оперативник достал папку, извлек оттуда бланк протокола, ручку и стал вписывать фамилию, имя и отчество хозяина дома.

– Дата рождения, место рождения? – спросил следователь, когда дошел до следующего пункта.

– 1877 год, 27 июля по старому стилю, 8 августа – по новому, посёлок Верхне-Ханжонковский Петровской Области войска Донского.

– Ростовский? – полюбопытствовал Панфилов, записывая под диктовку.

– Не совсем. Это сейчас – Сталинская область.

– Так… Место жительства – пишу Ялта?

– Конечно, уже много лет.

– Национальность – русский, гражданин СССР, род занятий?

Старик усмехнулся, опустив взгляд на коляску:

– Обуза для жены. Инвалид я. Без определенного рода деятельности. До войны писал мемуары о прошлой жизни, но это оказалось никому не интересно.

Старший лейтенант делал себе какие-то пометки помимо заполнения протокола.

– Социальное происхождение?

– Из дворян. Отец был донским казаком, – чётко произнёс допрашиваемый, выдержав на себе последующий вопросительный взгляд собеседника.

– Не боитесь говорить об этом открыто? Тем более сейчас и здесь?

– Видите ли, молодой человек, – Ханжонков снял очки и принялся протирать их и без того чистые линзы платком, – в моем положении лукавить бессмысленно. Все, что я мог, уже потерял – здоровье, свободу передвижения, известность, деньги. Чего еще я могу лишиться? Жизни? Тем более вашим коллегам все мое прошлое и так известно. На эти вопросы я уже отвечал. И еще: в 1905 году уволен в запас из казачьего полка по состоянию здоровья. После этого – оружия в руках не держал. Так что ваш интерес к моей персоне меня не тревожит. Заметьте, я даже не спросил, что вас ко мне привело. Значит, так нужно.

Панфилов ухмыльнулся и продолжил:

– Род занятий до и после революции?

– Ваши вопросы лаконичны и резки, как того требует протокол. Пишите – кинематографист. До революции – частный кинопромышленник, а после – обычный советский служащий.

В одной строке умещалась целая история жизни.

– Уж-таки промышленник? – искренне удивился офицер. – Расскажите подробней.

– Тогда устраивайтесь поудобнее, это займет много времени. Вы располагаете временем? – Александр Алексеевич увидел в глазах молодого человека некоторый интерес, не связанный с прямыми его обязанностями. Разбираться в людях по взгляду его научила профессия. Актер никогда не сыграет честно, если взгляд его не искренний. Камера требует подчеркнутых эмоций. Особенно если это немое кино, где не слышно слов, а все страсти нужно передать мимикой.

– Время для этого я найду. А свои вопросы задам позже. – Панфилов был заинтригован. Обычно по ту сторону стола от него сидели явные или скрытые враги, которых следовало изобличить и передать в руки сурового и справедливого трибунала, но они всегда юлили, играли легенду, а этот старик не стесняясь говорил о том, за что лет десять назад мог быть расстрелян. Профессиональное любопытство взяло верх над дефицитом времени. Исходя из откровений старика, можно будет сделать вывод о его потенциальной опасности.

– Сегодня душно, если попить найдется, разговор пойдет веселее, – заметил старлей, вытирая пот со лба.

– Верочка, принеси, пожалуйста, гостю чаю! – Вера Дмитриевна, была на всякий случай поблизости и быстро направилась на кухню. – Сахаром не побалуем, а чай раздобыли. Грузинский. Верочка выменяла за кое-какую посуду.

Когда я получил выходное пособие – а пять тысяч рублей в то время были очень приличными деньгами, стал вопрос, что делать дальше. Двое детей, жена-красавица и полное отсутствие перспективы. Вот с чем я столкнулся в гражданской жизни. Помогла случайность. Нужно было подобрать для одного знакомого киноаппарат, и в лавке Эмиля Оша я нашел его. К тому времени я уже безнадежно был болен.

Ханжонков поймал на себе удивленный взгляд собеседника.

– Нет, артрит еще не давал о себе знать, я свободно передвигался. Я заболел кинематографом. Дело новое, перспективное, чрезвычайно интересное. Мы с Ошем сговорились запустить кинопрокат, но быстро выяснилось, что он бессребреник. Пришлось самому покупать копии и показывать их в Москве.

– Быстро состояние свое истратили? – поинтересовался Панфилов.

– Очень. Можно сказать, почти обанкротился. Пришлось залезть в долги, благо имел рекомендательные письма от уважаемых родственников. Потом Антонина Николаевна – моя первая жена, развеяла все сомнения по поводу того, что нужно фильмы самим снимать, и мы решились…

Вера Дмитриевна принесла поднос, на котором стоял фарфоровый заварник, чашки и чайник кипятка, который своим видом выбивался из ансамбля: чайный сервиз сохранился с тех времен, когда его ставили на стол для чаепития с Гончаровым, Верой Холодной, Иваном Мозжухиным.

– И о чем была ваша первая картина? Хроники жизни буржуазии? – с иронией спросил офицер.

– Возможно, вы удивитесь, но нет. Что интересного в жизни буржуа? Обстановка, модные платья, да и всё. Манерная жизнь по правилам и распорядку. Зрителя привлекает страсть, эмоция, он должен сопереживать и плакать… Единогласно одобрили сценарий с цыганами.

Глаза старика оживились, он стал жестикулировать и говорил громко, отчетливо, будто опять находился на съемочной площадке и распоряжался работой группы.

– Ох и натерпелся я с ними! – Александр Алексеевич отпил чай, который жена заботливо разлила по кружкам. – Не стесняйтесь, пейте, ароматный попался, настоящий…

– Украли кинокамеру? – улыбнулся Панфилов, и отпил горячий чай.

– Да нет, что вы, напротив. Они были эмоциональными и шумными, пока мы торговались за гонорар, но как только начали снимать, их будто молния поразила. Стали скованными, с опаской смотрели на оператора, камера же трещит, когда ручку крутят. Это ввело их в полный ступор, будто дудка факира для кобры. – Ханжонков рассмеялся, в лицах вспоминая свои мучения с табором. – Кое-как справились, научили нас не замечать. Оказывается, многие люди камеры боятся.

– Камеры все боятся, а кинокамеры, пожалуй, некоторые. Артисты ведь играют как-то! – сострил следователь.

Александр Алексеевич сделал вид, что оценил шутку своего слушателя, но свои личные воспоминания о содержании под стражей он давно положил на самые дальние полки памяти.

Тогда, в 1926 году, суд признал и его, и Верочку невиновными по делу «Пролеткино», где ему инкриминировалась растрата и грозило длительное тюремное заключение. После этого процесса здоровье было окончательно подорвано, да и к Москве, так негостеприимно принявшей их, сердце остыло. Поражение в правах и запрет на работу в кинематографе больно ударили по его самолюбию, разрушили все надежды, которыми он жил после письма Луначарского. Нарком просил вернуться в СССР для развития кинематографического дела, по прибытии прислал даже поздравительную телеграмму, но на этом все и закончилось. Как только заведующий производством киностудии «Пролеткино» Ханжонков проявил свойственный ему пыл и рвение, заменив в командировке начинающего режиссера, это было воспринято как злоупотребление и разбазаривание народных денег. Плюнув на всё, супруги Ханжонковы перебрались после суда в милый сердцу Крым. В места, где киноателье Ханжонкова продолжило свой большой путь, где снимали первый в мире полнометражный фильм «Оборона Севастополя», где в 1917-м создали киностудию, построили павильон и жили грандиозными планами.

Всё изменилось после революции. Гражданская война ударила по кинопроизводству, и оно стало убыточным, а в 1920-м и вовсе были национализированы и кинотеатр в Москве, и студия в Ялте.

Панфилов заметил, что старик задумался и отвлек его от размышлений о прошлом вопросом:

– А где артистов брали? Настоящих, которые камеры не боятся.

– О, это моя гордость… Театральные актёры в большинстве своем считали ниже своего достоинства участвовать в картинах, кино по сравнению со сценой считалось чем-то низкопробным, что ли… Классику ведь в залах давали. С декорациями и оркестром. Признание, поклонники, они к этому привыкли. Верочка Холодная, к примеру, звездой стала исключительно благодаря нашему ателье, она именно у нас раскрылась и стала знаменитостью. Её и актрисой-то не считали.

– Это такая томная девушка с тонкими чертами лица и черными кругами вокруг глаз? – заинтересованно спросил Панфилов.

– Вы достаточно точно описали её портрет, вы профессионал сыска, это заметно…

– Её фото висело у моей мамы на стене. Вырезка из какой-то древней газеты. Сам-то я не разделяю увлечений этими буржуазными сюжетами, но матушке нравилось, – оправдываясь, сказал молодой человек.

– Вы правы, она была утонченной. А темные круги – так это дань моде, не более того, такой грим делали, чтобы подчеркнуть выразительность её громадных глаз. Яркая, но короткая судьба. Всего пять лет на экране, а как сияла! Умерла в девятнадцатом от испанки. Кто его знает, как она пережила бы все наши потрясения… Уж очень ранимая была. А в этом же году, кстати, и Полонский умер. Но он из театра пришел, уже имя некоторое успел заработать.

– Да… опасна работа артиста… – заметил Панфилов, – в живых кто-нибудь остался?

– Сейчас уже и не знаю даже, кто где. Иван Мозжухин уехал в двадцатом, но в Голливуде славы не снискал. Скончался тоже. – Эту тему Александр Алексеевич посчитал ненужным развивать далее.

– Беглец, значит?

– Да. Бежал в Америку. Но он тогда уже у Ермольева работал.

– А кто их всех учил?

– Таланты учить не нужно, их нужно направлять. Я подсказывал, режиссеры. А больше всего – публика. Она их и воспитала.

– А вы преподавали на каких-нибудь курсах? Как пополняли состав? – издалека зашел следователь.

– Высматривал в творческих кругах. А курсы – вещь бесполезная, сейчас кино звуковое, курсами не обойдешься. Учить нужно основательно.

Сделав отметки у себя в записях, старший лейтенант решил вернуться к главной теме разговора:

– Как вы жили в оккупации? Чем занимались?

– Дышал морским воздухом, так с голодом бороться легче. У всех он аппетит вызывает, а меня, наоборот, – бриз успокаивает.

– Святым духом, значит, питались? Или на содержании в оккупационной администрации состояли? – следователь резко сменил тон.

Старик с некоторым отчаянием резко развернул коляску и покатил её ко входу в дом:

– Верочка, покажи, пожалуйста, молодому человеку наш замок! А вы идите сюда, не стесняйтесь! Нам есть чем похвалиться.

Следователь проследовал вслед за хозяйкой в помещение, не снимая обуви. Вера Дмитриевна провела его через небольшой тамбур, где стояла единственная пара женских туфель на низком каблуке и какой-то цветок в большой кадке.

Семейная чета Ханжонковых занимала две комнаты на первом этаже, одна из которых была проходной. Там же в углу напротив окна располагалось некоторое подобие кухни: стол, умывальник и два ведра с водой. В серванте, пустые полки которого были накрыты вязаными салфетками, за стеклом наверху стояли оставшиеся чашки сервиза.

Полосатые обои в первой комнате, служившей залом, местами уже отошли от стены. Под окном стоял стол, где в уголке аккуратной стопкой располагались газеты. Панфилов перебрал их, небрежно сдвинув стопку в сторону. В основном – «Известия».

За занавеской, отделявшей спальную комнату от остальных, обнаружилось помещение, в котором, скорее всего, в прежние, сытые времена была кладовая. Там умещались только две кровати с тумбой между ними. При всей очевидной нищете, в квартире было чисто и опрятно.

Панфилов вышел во двор, где его уже ждал хозяин:

– Обнаружили там шкаф или осеннюю одежду? Может, зимняя нашлась?

И действительно, ничего такого он там не увидел. Пара женской обуви при входе. Всё.

– За два года мы променяли на продукты почти все, что у нас было. Я зимой в доме сижу, зачем мне пальто и шапка?

Панфилов достал газету «Голос Крыма», выходившую в Симферополе при немцах, и развернул на странице, где под заголовком «Отец русской кинематографии» давалось описание его, Ханжонкова, радости по поводу радужных перспектив кинематографа в Крыму при новой власти.

– Из этой публикации я бы сделал иной вывод: гитлеровцы пригрели вас, и сопротивляться вы не стали!

– Ах, вы об этом, – негромко сказал старик, понимая теперь интерес контрразведки. – Знаете, они со мной беседовали, да… Но ограничились историей киностудии, ведь я же приложил руку к её созданию. Работу мне никто не предлагал, да и не смог бы, посмотрите на меня… Сам я ничего не просил. А потом эта газета вышла. Историк, который меня расспрашивал, корреспондентом оказался. Некрасиво поступил, очень некрасиво.

Панфилов тщательно записал ответы на этот и все свои последующие вопросы, отобрал подпись под протоколом и подпиской о невыезде, встал, собирая со стола бумаги.

– Мне следует чего-то ожидать от вашего визита, товарищ старший лейтенант? – спросил Ханжонков, готовясь к худшему.

– Вам запрещено покидать место жительства. Оставайтесь дома до отдельного распоряжения. Вас будет проверять участковый. – Это выглядело как издёвка над человеком, прикованным к коляске.

В это время на Боткинской визг тормозов распугал голубей. «Виллис» сигналил, привлекая внимание старшего лейтенанта Панфилова.

– Панфилов! Старший лейтенант! – кричал шофер, привстав в открытом кузове. – Там тебя майор ищет, для тебя срочная информация!

По прибытии в Управление первое, что он увидел на своем столе, это были протоколы допросов корреспондента газеты «Голос Крыма», написавшего статью об Александре Ханжонкове.

– Не зашиб хоть своего инвалида? – спросил Карпов.

– Да нет, я сам ездил, без группы захвата. С колясочником справился бы…

– Значит, повезло деду… – пробормотал себе под нос Карпов, обмакнув перо в чернильницу.

После изучения показаний историка-корреспондента-учителя немецкого языка Земана в личном деле бывшего кинематографиста появился рапорт, где справа в углу красным карандашом размашистым почерком было написано: «Согласен» – и подпись майора Свиридова, а ниже на старой печатной машинке был набран следующий текст:

«Ханжонков А. А. опасности как антисоветский элемент не представляет, дальнейшую оперативную разработку считаю необходимым прекратить. Райсобесу рекомендовано рассмотреть возможность восстановления пособия и продуктовых карточек».

Начиналось первое мирное для Ялты лето 1944-го года. Впереди было много лет новой, счастливой, спокойной жизни, из которой Александру Алексеевичу Ханжонкову судьбой было отмеряно только полтора года…

Билет на футбол

Он всегда по ней тосковал. Большую часть года ждал и считал дни. Их редкие встречи, в основном летом, были для него на вес золота. Она же, как летняя птичка, появившись неожиданно, могла издать какой-нибудь чирикающий звук или писк, улыбнуться загадочно, а потом опять пропасть на несколько месяцев.

Со временем, в силу обстоятельств, их свидания становились все дольше, и приходилось смиренно терпеть любые её странности и капризы, лишь бы не расставаться. Он без нее болел.

Поначалу она об этом не догадывалась, потому как постоянно была занята своими очень важными, без сомнения, делами. Даже, когда ощущала на себе его взгляд, делала вид, что не замечает. А он всегда боялся ее потревожить, разбудить, нарушить покой.

Взгляд его был теплым и добрым настолько, что ей порой становилось неловко:

– Деда! Не смотли на меня! – громко кричала на него маленькая Тоня и пряталась за большого плюшевого медведя. Буква «р» ей ещё долго не давалась.

– Антонина! Имею право! Я твой дед! – и Жора одевал на голову светлую парусиновую шляпу, чтобы прикрыть лысину. Она очень любила эту шляпу. Её можно было мять, топтать, а потом шлепать деда ладошками по лысине. Шляпа заставляла её выбираться из любого укрытия – действовала, как блесна на хищную рыбу.

Георгий Николаевич сейчас мял эту шляпу в руках и вспоминал, как они с внучкой ходили на площадь Ленина в тринадцатый гастроном за мороженым, а потом на бульваре доедали его, наклоняясь вперед, чтобы не запачкаться – донецкая жара смертельна для любого мороженого.

Тоня нагло пользовалась слабостью деда и требовала с него мороженое в таких количествах, которые никогда бы не позволили родители, тем более в тех местах, где они жили и работали последние пять лет. Тонин папа имел специальность горного инженера и авторитет на своей шахте, но какое же мороженое на Крайнем Севере – там и без того холодно.

Последний раз дети – Тонины родители – звонили Георгию Николаевичу из Магадана с вопросом, какой у него размер старого плаща. Это значило, что они покупают подарки и скоро будут. Никогда о точной дате своего приезда не предупреждали заранее, появлялись в дверях неожиданно и шумно – в этой семье любили приятные сюрпризы.

В этом году что-то задерживались. Даже если учесть, что дети, как обычно, завезут ему внучку после отдыха в Сочи, а сами поедут на работу – уже август был в разгаре. Тоне до школы оставалось три недели – когда же им мороженого поесть вдоволь? Уже в пятый класс должна была пойти его любимая внучка. Одиннадцать лет – взрослая и смышленая барышня. Скоро совсем вырастет, свидания начнутся, любовь, институт, не до него будет…

С такими грустными мыслями Жора брел вниз по Гринкевича. Зашел в кафе «Шоколадница» проверить, делают ли взбитые сливки, как раньше. Удовлетворенный ответом бармена и прохладой подвального помещения, наметил сюда поход с внучкой. Весь путь домой Георгий Николаевич проделал неспешным шагом по теневой стороне Университетской, неся в авоське треугольный пакет молока и две городские булки.

– Шо плетёшься, как неживой! Там твои уж полчаса на лавке под подъездом ждут! – Дворничиха Зинаида с метлой наперевес и пустым ведром в левой руке пропустила вперёд себя, чтобы не переходить ему дорогу.

– Дай бог тебе, Зина, хорошего любовника за добрые вести! – Жора радостно развел руки, будто готов был её тут же расцеловать, но тётка с хохотом увернулась.

Тоня завидела своего любимого деда, как только он появился из-за угла.

– Деда!!! – Навстречу ему бежала девчушка ростом совсем немного пониже его самого. Каждый год он несколько дней привыкал к тому, что внуча стала на полголовы выше, разговаривает другими словами и учит его обязательно чему-то новому.

Тоня повисла на нём, как и раньше, за исключением того, что теперь она не могла оторваться от земли ногами – рост не позволял…

Семейный вечер проходил при открытых окнах, позволявших сквозняку проветривать квартиру деда на третьем этаже, с неумолкающими разговорами о прожитом годе, о новостях и планах.

По такому случаю запекли в духовке курицу на бутылке из-под кефира и натолкли пюре – сам Жора такого себе никогда не позволял. И вовсе не потому, что не хватало денег, совсем даже нет. Жора был аскетом – эти привычки остались у него с войны, с фронта. Ему хватало пожарить кружок любительской колбасы, разбить туда же яйцо и прямо со сковородки есть это всё в зале, просматривая программу «Время». Для Тони это было любимым блюдом. Потом еще вымакать сковороду горбушкой мягкого белого хлеба, запить лимонадом – и вот оно, счастье.

– Па, вот отработаем до нового года, и институт нам квартиру обещает. Повезет – на новом микрорайоне получим, представляешь? – Дочь Георгия Николаевича Ольга служила в том же исследовательском институте, что и ее муж.

– Это где? Новые дома на окраинах, далече от центра… – Жора категорически не воспринимал общественный транспорт и предпочитал ходить пешком, потому обувь его горела, как после футбольного матча.

– Говорят, на Мирном. Это в сторону Жданова[134].

– Ох и выселки… – пробурчал Георгий Николаевич, указывая зятю, что он забыл подлить в рюмочку.

– Па, да хоть за городом – наконец-то у нас свое будет, – ответила ему дочь, снимая передник. – Давайте поднимем бокалы за наше счастье, за наше будущее!

– Ага! За Антонину, надёжу нашу и опору! – Жора по такому торжественному случаю из серванта выдал любимые хрустальные рюмки на ножке и теперь наслаждался не только их содержимым, но и звоном чешского стекла.

Утром Ольга с мужем убыли в аэропорт, а Тоня наслаждалась своей любимой кроватью. Такая перина была только у нее – покойная бабушка запрещала ее стелить еще куда-нибудь, так и повелось. Сквозь открытое окно, выходившее на Щорса, уже был слышен звук проезжающих автомобилей, ритмично шуршала метла дворника и задорно щебетали воробьи. «Мо-ло-ко!» – протяжно запела продавщица в длинном переднике. Она со своей тележкой и двумя бидонами молока шла дворами аж от проспекта Ватутина, где на углу располагался большой молочный магазин. На ее клич спускались люди с бидонами и стеклянными банками. Полная, добродушная молочница профессионально наливала каждому мерной алюминиевой кружкой на длинной ручке – кому по литру, кому по три.

Дверь хлопнула. Это дед Жора вернулся. За молочком спускался. Началась у Тони царская жизнь – омлет лучше деда Жоры никто на свете не делал, и теперь каждый ее день будет насыщен какими-то событиями, большими и маленькими радостями.

– Деда! А на детскую железную дорогу пойдем? А в музей? И на пляж ты обещал, на ставок! – всё это Жора выслушал за завтраком.

– Тихо, тихо, Тоня! Ну что ты… успеем конечно. Все сделаем. На вот тебе компота, как ты любишь. – Дед отлил внучке из банки компот из красной смородины и вишен, который она так любила.

Настали для деда Жоры те самые неспокойные дни, о которых он так мечтал весь год. Неугомонная Антонина заваливала его десятками вопросов, и он с удовольствием искал на них ответы. Ловится в Кальмиусе рыба? А что за танк стоит на Артема? А он настоящий? Почему детская железная дорога такая короткая? А как привезли к «Юности» самолет? А он настоящий? Почему завод слышно везде, когда он гудит? А ставок второй, он глубокий? А первый? Почему троллейбус тоже гудит, когда едет? А как в футбол зимой играют? А им почему не холодно? А пошли в «Арктику» мороженое шариками поедим!..

Всякое их путешествие по городу заканчивалось возле танка. Как правило, первую половину дня дед и внучка проводили в соответствии с заранее намеченной программой, а когда наступал вечер, Тоня с дедом Жорой шли в сквер. Там собирались поклонники команды «Шахтер», самые ярые болельщики, знавшие о команде все подробности, вплоть до мелочей. Георгий Николаевич имел авторитет в этой среде, знал всех лично. После каждого матча серьезные эксперты, собиравшиеся на «брехаловке» – так называлось это место в народе, перемывали косточки всем игрокам, разбирали матч поминутно и делились последними новостями.

Антонине было интересно отчасти – она многого не понимала, но старалась вникнуть, потому как страсть к футболу у нее была такая же пылкая, как и у её деда.

В этот раз вокруг лавочки собралось пяток завсегдатаев, оживленно делившихся мнениями по поводу происходящего в футбольном мире.

– Интересно, сколько дадут виновным?

– А кто виноват? Кто ж теперь узнает?

– Э-э-э… Нам всё равно правды не скажут, а пацанов жалко, да…

– Ты слышал, Жорик? «Пахтакор» на три года в вышке[135] оставляют. И все игроками скидываются, чтобы вытянуть.

– Справедливо, как по мне… – Жора сразу говорил, что будут какие-то меры приняты.

Утром 11 августа 1979 года из аэропорта Донецка поднялся после дозаправки самолет Ту-134, на борту которого в числе прочих летела в Минск футбольная команда из Ташкента. Через некоторое время случилось столкновение с другим таким же пассажирским лайнером. Возле Днепродзержинска. Все погибли.

– Теперь, какое место они не займут, хоть и последнее, в первую лигу уйдет тот, кто на ступеньку выше в таблице, – обсуждали новость корифеи болельщицких наук, потрескивая семечками и пуская облака дыма из своих папирос. Жора позволял себе курить нечасто, но здесь это считалось ритуалом.

– Нам-то что? Слава богу, прошли те времена, когда до дна очки считали! – парировал один из дедов, что стоял справа от лавки. – Сюда ходи, что ж ты, малая! – Пока мужики разговаривали за дела околофутбольные, их внуки рубились тут же на лавке в шашки. Тоня сильна была не только в «Чапаева», но и в настоящую игру, и болели за нее все Жорины товарищи, а играли по-честному, не поддавались.

– Да не дадут нам золото, не да-дут… – парировал Гоша, один из главных аналитиков сообщества.

– Гоша, шо ты предлагаешь? Крылья сложить и сдаться? Да сколько можно в хвост дышать этим всем «Динамам» да «Спартачам» столичным… – возмутился Жора, поглядывая на доску с шашками.

– Предлагаю смотреть на вещи реально. Не дадут. Вон, «Динамо» отбирает себе на срочную всех мало-мальски талантливых пацанов, а потом что? Не отпускает. Так и в Москве, так везде. А мы что? Горняки – не милиция и не армия. Славик Чанов прыгал, прыгал и допрыгался вон… «Торпедо» захотело – «Торпедо» получило.

Тоня, громко стукая по доске, убила три шашки подряд и торжественным объявлением: «Следующий!» – огласила свою победу.

– Гоша, если бы «Заря» вот так сопли пускала да всех боялась – никогда не стали бы чемпионами Союза, – парировал Жора.

– Ой, Жорик, то когда было? Семь лет назад. И где они теперь? Вон, телипаются на дне таблицы. Разобрали их всех по одному. Всё. Нет команды. Такие правила. Жора, ну шо ты как маленький?

К дискуссии о шансах «Шахтера» на чемпионский титул подключились и остальные присутствующие эксперты. Каждому было что сказать, что вспомнить и использовать в качестве подкрепления своей точки зрения.

– А что Чанов? Предатель и есть… Столичной жизни захотел? И вот тебе, сидит там же, где и «Заря». – Очень крепко донецкие болельщики обиделись на Вячеслава Чанова – бывшего донецкого вратаря, и Владимира Салькова – бывшего главного тренера. Провальное выступление в сезоне семьдесят девятого года их нового клуба – московского «Торпедо» – вызывало в речах донецких болельщиков нотку злорадства и удовлетворения.

– Ну ладно, ладно… Это жизнь, деньги, конечно, квартиры, машины – у них там в столицах с этим полегче, но наши же тоже не бедствуют. Мужики, давайте по-честному. Захотят – смогут. А «Торпедо» у нас по графику последнее – в ноябре. Вот там и посмотрим, кто прав был, – констатировал Жора.

– А идут ведь неплохо. – Гоша трижды сплюнул через левое плечо.

– Вторыми были в семьдесят пятом, третьими в прошлом году стали, пора бы и золото домой привезти. Жора был непреклонным в своем желании увидеть эти награды в Донецке – состав что надо! И Носов[136] тоже – смотри, как свежий взгляд помог, а? Думали, без Салькова загнется «Шахта»?

– Не говори, Жорик… У меня кум в Киеве, так тот прям злорадствовал. Капец вам настал, говорит. Никогда вы нас больше не уделаете.

– Передай своему куму, что мы еще не решили, что с ними делать, – парировал один из присутствующих.

– Вот Гоша заронил смуту в мою душу, мужики… – Жора отработанным десятилетиями движением выбил из пачки «Беломорканал» папиросу, смял её в двух местах и закурил, выпустив смачную струю дыма вверх. – Гляньте, как лихо столица переманивает. Станем если чемпионами – сто процентов даю: гонцов засылать будут. И через партию, и через армию, и через милицию – всех подключат. Стесняться не будут.

– А Носов нам на что? Только пришел на главного, и сразу сдастся? – обсуждение перешло в ту фазу, когда мужики вроде и не спорили вовсе, но уже говорили громко, без оглядки на окружающих.

– А Носов не Господь. Он может скандал учинить, может с начальством зарубиться, но если уж будет надобно – так ни его, ни нас тем более не спросят.

– Ага, прав Жора. Был бы Дегтярев[137], так тот в обиду не дал бы, а сейчас – чёрт его знает, чем может обернуться это первое место…

– Та его еще взять надо, Гоша! «Мясо»[138] в затылок дышит, забивать не будем – так грош цена всем этим потугам! – Спор о перспективах чемпионства любимой команды набирал обороты.

Пока корифеи «брехаловки», аналитики и любители статистики, сгрудившись вокруг лавки, ожесточенно спорили о шансах на главные медали, к ним со стороны центральной клумбы подошел лысоватый мужчина с короткими бакенбардами типичной донецкой наружности – не красавец, но взгляд уверенный, походка крепкая.

– О чем спорим, мужики? – с улыбкой спросил гость. Его появление здесь не прогнозировалось и было практически невозможным, потому вызвало некоторое замешательство и секундное затишье.

– Удивлены, не скрою… – Жора протянул Старухину руку. – Георгий, очень приятно.

– Виталий, – с улыбкой ответил нападающий, хотя ему представляться не было никакой необходимости.

Каждый из мужиков посчитал за честь пожать руку центральному нападающему, личное знакомство со Старухиным – это большая честь для болельщика.

– О! А я тебя знаю, дядь! – воскликнула Тоня, оторвавшись от шашек. Всеобщее внимание к вновь пришедшему заставило её напрячь память – лицо его точно было знакомо. – Ты – Бабуля!

Всеобщий смех разрядил официальную поначалу обстановку.

– Ну, бабуля, так бабуля, как скажешь, а ты кто? – спросил Старухин девочку.

– Тоня. А тебя так и звать?

– Свои меня Виталиком зовут, а Бабуля – это так ругают, когда медленно бегаю.

– Так, а ты быстро бегай, Виталик. Бабуля – это же обидно наверно? – Тоня со всей своей детской непосредственностью не могла разобраться, почему этого здорового дядьку так прозвали.

– Тонь, я бегаю изо всех сил, ты же видишь? Мне ж не надо прямо быстрее всех быть. Мне надо в нужном месте оказаться. И потом, бац – и гол.

– Дед говорит, что хоть ты и лентяй, но молодец. Да, дед? – Тоня посмотрела на деда Жору, а все остальные искренне рассмеялись.

– Точно, внучка. Бабуля – талант! Спорим вот, Виталий, о том, будет «Шахтер» чемпионом или нет.

– Неблагодарное это дело, мужики. Сглазите. Вроде держим пока макушку таблицы, настроение такое, что может получиться.

– Дядя Виталик, мы тебя дразнить не будем, если ты обещаешь «Локомотиву» гол забить. – Тоня была в курсе ближайших планов деда – в понедельник после дня шахтера отвести ее на футбол. Дед каждый год брал её с собой на какой-нибудь матч, а если получалось, то и на две игры. Не мог же он её одну дома оставить, но и футбол пропустить – тоже не мог.

– Ух ты, я таких девчонок не видал еще. Ты что, по-настоящему болеешь? – удивился Старухин.

– Не, дядь Виталик. Я недавно болею. Это дед у нас болельщик настоящий. – Тоня кивнула в сторону Жоры.

Старухин залез рукой в правый карман и, сосредоточенно там порывшись, достал билет на игру с Локомотивом:

– Слушай, Антонина, ну один у меня, что поделать… Зато сектор центральный. Придешь завтра?

– А если обещаешь забить, то приду. Только с дедом.

– Замётано. Забью. Приходи с дедом.

* * *

Всю дорогу домой Жора рассказывал внучке о том, почему Старухину удаётся забивать головой, как он первые матчи играл в «Шахтёре» под фамилией Черных, и о странностях тренеров сборной команды, которые упорно не берут его в состав.

Завтрашний день сулил много интересного – Жора обещал после похода на ставок по пути на стадион зайти в «Шоколадницу» поесть сливок взбитых. Тоня их обожала. Знаменитая дедова яичница с любительской колбасой на ужин была особенно вкусной, в этот раз Жора добавил мелко порезанный помидор и посыпал сверху зеленым лучком. Лето всё же, витамины надо детям давать, до мандаринов еще далеко…

Утром Тоня, как обычно, не спешила вставать, пользуясь тишиной в квартире. Тихо – значит рано еще. Жора встаёт с рассветом – всю жизнь учителем проработал до пенсии, в школе к семи утра уже бывал. Но почему так жарко? Солнце уже высоко.

Тоня, поправляя свои запутавшиеся волосы, вышла в коридор, чтобы глянуть, который час. Шишку на цепочке часов с кукушкой, висевших в коридоре, девочка подняла вверх – стрелки показывали без четверти десять.

– Деда! Ты где? – Тоня пошла на кухню, но и там не было следов Жориного пребывания. – Ушел, что ли? – вслух рассуждала девочка, но на обратном пути заметила, что цепочка на двери накинута.

– Деда! Куда ты делся? – Тоня зашла в зал, где Жора любил спать летом на диване – там дверь балконная открывалась настежь…

…Скорая приехала быстро. Тоня даже не успела пижаму переодеть. Продиктовала доктору фамилию, имя, отчество, год рождения, всё рассказала, что спрашивали. Доктор давление мерила, пульс, зрачки проверяла… Потом принесли носилки, и врач спросила: «Есть кто из старших?»

– Мама вечером будет… – Тоня знала, что она прилетит сегодня.

– Скажешь маме, что дедушку вашего в больницу увезли с подозрением на инфаркт. В больницу Калинина. Кардиологическое отделение. Запомнила, девочка?

– А я? Мне можно? Я его не могу одного оставить, он меня никогда не оставлял! – сквозь слезы проговорила срывающимся голосом Тоня.

– Нет, девочка, тебе нельзя. Это реанимация, тебя туда не пустят. И потом, тебе же нужно маму дождаться. Запомнила?

Скорая помощь уехала без сирены – просто со включенной мигалкой. И сквозь ее стекла, покрашенные изнутри белой краской, было совершенно не видно, как доктор скорой помощи оказывает первую помощь больному…

Тоня ходила по квартире не останавливаясь. Деда увезли, мамы еще нет. Что делать, как помочь ему? Только за сердце держался, ни слова не сказал. Хоть бы мама прилетела, хоть бы самолет не задержали. А что сейчас делать? Как быть? Ждать тут, пока дед там помрет? Так, а кого просить о помощи? Она никого не знает здесь… Хотя почему никого? На трюмо лежал билет на сегодняшний матч.

Где находится стадион «Локомотив», дед Жора показал ей, когда они шли на детскую железную дорогу кататься. Найти его было несложно. Люди ручейками стекались ко входам на арену, где предъявляли билеты и заходили внутрь.

– Девочка, где твой папа? – спросил человек с повязкой на руке, стоявший возле больших ворот, одна створка которых была открыта для пропуска болельщиков.

– А он велел вперед идти, на сектор и билет вот дал, – Тоня предъявила бумажный лоскуток.

– Вот родитель… Давай быстрей, там уже игра началась. И с места своего не уходи, отец же тебя искать будет, – посоветовал человек с повязкой.

Стадион шумел, волновался, свистел и гудел топотом ног – наши подавали угловой. За игрой Тоня не следила – она высматривала только одного человека, которого знала на этом стадионе. И она его высмотрела. Нашла, как дед и рассказывал – у чужих ворот. Счет был в нашу пользу, и публика на трибунах радостно приветствовала каждый прыжок Старухина в попытке попасть головой по мячу. Подача – и под восторженные крики болельщиков он бежит к центру поля, обнимаясь с игроками в оранжево-чёрных футболках.

Судья дал свисток на перерыв, команды отправились в раздевалки, и Тоня не успела добраться до нужного места – милиция не пускала ближе, а вечно пронырливые пацаны перегородили все подступы к выходу из подтрибунного помещения. Пришлось смотреть Тоне и второй тайм, но на этот раз она была настроена решительно и заняла место на подступах к коридору, в который должны были заходить команды.

Табло светилось цифрами 4:1 в нашу пользу. Гости уходили быстро и опустив головы, а хозяева принимали поздравления с очередной, такой важной победой.

– Дядя Виталик! – Тоня звала его изо всех сил, размахивая руками.

– Бабуся! – орала пацанва, оттесняя ее назад.

Тоня в ярости стала работать локтями, сопротивляясь толпе, выдавливавшей её.

– Дядя Виталик!!! – Старухин услышал, как его зовут непривычным для стадиона именем, и увидел свою новую знакомую, пытавшуюся прыгать повыше, чтобы он ее заметил. Каждый из болельщиков, пробившихся к коридору, стремился прикоснуться к Старухину, похлопать его и поздравить с победой. Некоторые тянулись с календариками, чтобы взять автограф. Милиционеры, заметив, что с трибун люди ринулись вниз, попросили Старухина пройти в раздевалку и стали между ним и собирающейся толпой.

– Дядя Виталик! Дед в больнице! Дядя Виталик! Что мне делать? Я не знаю где это! – кричала девочка в его сторону. Всё, что она успела заметить – это его жест, показывающий, что ей нужно обойти с другой стороны и ждать его там. Он заметил. Он её запомнил.

Тоня поспешила вырваться из толпы и, поднявшись опять на самый верх трибун, спустилась с другой стороны, туда, где стояли автобусы. Ближе её опять не пустила милиция, но теперь она была умнее – пошла не там, где стояла толпа, а отошла в сторонку и подождала.

Приветственный свист означал, что футболисты «Шахтёра» вышли к автобусу.

– Пустите, пустите! – Тоня шмыгнула между милиционерами, стоявшими в оцеплении.

– Куда? Нельзя! – Сержант пытался удержать ее за руку.

– Я к дяде Виталику! Мне надо! – Тоня как-то извернулась и побежала к автобусу. Старухин не садился в него, высматривая девчушку в толпе болельщиков.

– Я здесь, дядь Виталик! – Она махала ему руками и бежала навстречу.

– А дед где? Ты же обещала! – смеясь, встретил её футболист.

– Его скорая увезла, доктор сказал, что инфаркт, что мне нельзя, а я не знаю, где эта больница! И меня туда без взрослых не пустят! – Она выпалила всё это быстро, срываясь на плач от обиды на весь взрослый мир.

– Так, стоп… Что сказал доктор? Какая больница?..

* * *

– …Да будет жить он, не переживайте, мы сделали всё, что возможно. – Заведующий отделением рассказал Тоне и «дяде Виталику» о том, что самое худшее позади – пациента вытянули с того света. Тоня плакала то ли от счастья, то ли от безысходности. Деда она увидела, но только через дверь. К нему были подключены какие-то провода, рядом стояла какая-то штуковина, похожая на их школьную вешалку, что была в классе, только на ней еще висели какие-то пузырьки с трубками.

– Пациент ни в чём не нуждается, все медикаменты у нас в наличии. Через некоторое время нужно будет его перевести в отделение. Когда – сейчас не скажу точно, вот там и увидитесь. Но увидитесь – это точно, не расстраивайтесь, барышня! – Доктор вытер с Тониной щеки слезы.

– Спасибо вам, доктор… – Старухин пожал ему руку и с озадаченным видом отправился к выходу, уговаривая Тоню не плакать.

Тут же, в дверях, они столкнулись с женщиной, бегущей в отделение в накинутом на плечи халате – Тонина мама, приехав из аэропорта, нашла в двери записку от дочки о том, что дед в больнице, ключ под ковриком, и она отправилась искать Жору.

– Тося! Тося! – мама кинулась ей навстречу, отрывая её руку от незнакомого мужчины. – Что с дедом, кто это, Тося?!

– Мам, не волнуйся. Уже почти всё в порядке с дедом. А это – Бабуся… Ой, прости, дядь Виталик, ты же забил, а я обещала…

Нокаут чемпиона

Спортсмены в Донбассе всегда были в почете, еще со времен Джона Хьюза. Вне зависимости от социального статуса юзовцы, сталинцы, а потом и дончане искренне болели за своих, и было чем гордиться. Воспитанники донбасского спорта всегда в большом количестве были представлены в национальных сборных и никогда не «пасли задних».

На первых ролях в сборной Советского Союза по спортивной гимнастике 1950–1960-х годов прошлого века выступала Полина Астахова. В ее честь на дворце спорта «Шахтёр» в Донецке установлена мемориальная доска. Международная спортивная пресса называла её «Русская березка».

Сергей Бубка установил тридцать пять мировых рекордов в прыжках с шестом и первым в мире покорил высоту шесть метров. Рекордсмен ушел из спорта непобежденным. Его рекорд 6 метров 15 сантиметров продержался двадцать один год. Именно такую высоту имеет колонна памятника, установленного чемпиону возле стадиона «Олимпийский» в Донецке.

Лилия Подкопаева – гимнастка, олимпийская чемпионка, впервые в мире исполнила двойное сальто вперёд с переворотом на 180 градусов.

Донецкий характер в спорте проявляется, как нельзя лучше. Доказательством тому служит спортивная судьба донецкого тяжеловеса, боксера Александра Геннадиевича Ягубкина.

* * *

Мюнхен. 1982 год

– Ты очень, очень меня расстроил, Луис! Пять – ноль! Тебя побили как щенка! – Тренер Мануэль, сжав кулаки, лупил ими по столу со всем своим латиноамериканским темпераментом.

На шум прибежали горничная и коридорный.

– Всё ли у вас в порядке, сеньор? – не рискнув зайти внутрь, спросила из дверного проема на ломаном английском языке худосочная уборщица, из-за плеча которой выглядывал рыжий парень лет девятнадцати в униформе отеля.

– О'кей, о'кей! – Жестами тренер показал, что все в норме. – Санта-Мария! Сколько можно, Луис! Тебя два года готовили, как лучшую скаковую лошадь, а ты вылетел в четвертьфинале! – продолжил воспитательный процесс тренер сборной Эквадора по боксу, когда дверь закрылась.

Горничная все же на всякий случай осталась послушать, не произойдет ли ещё что-нибудь неординарное, ведь если придется вызывать полицию, то нужно успеть предупредить, с кем они будут иметь дело.

Луис Кастильо, тяжеловес из Эквадора, безмерно уважал своего тренера и стоял перед ним с видом провинившегося школьника. От этого ситуация, которую застал персонал Мюнхенской гостиницы в номере, представлялась комичной – невысокого роста человек с явно выраженной плешью и круглым животом распекал здоровяка, лицо которого было равномерно покрыто ссадинами и синяками.

– Всё! Всё, Луис! К чёртовой матери всё! Мне надоело с тобой возиться! Пошёл к чёрту! – Тренер Мануэль указал на дверь. – Я себе в любой деревне найду мальца с характером и буду его воспитывать! Я выиграю чемпионат мира!

На следующий день в Олимпия-парке проходили полуфиналы. Мануэль Гомес был так же отходчив, как и вспыльчив – вместе со своими подопечными он прибыл, чтобы посмотреть, сможет ли что-нибудь еще показать поляк Гжегош Скетч, победивший его боксера с таким явным преимуществом. Конечно, это могло бы стать слабым оправданием Луису, но, если поляк победит в турнирной сетке, будет не настолько обидно.

– В красном углу – Александр Ягубкин, Советский Союз! – объявил ведущий. Боксер сделал шаг в ринг, поднял руки, на которых тренеры уже затянули перчатки. Публика отреагировала на слова диктора сдержанно. В громадном зале, посреди которого был установлен ринг с голубым покрытием, раздался редкий свист. Ожидать, что в ФРГ будут овациями встречать русских, не приходилось. Симпатии болельщиков всегда были на стороне их соперников – сейчас немцам приходилось болеть за польского боксера.

Крупного телосложения, темноволосый усач в красной майке с гербом СССР, разминаясь перед боем, меньше всего думал о благосклонности зрителей. Так договорились с тренерами: зал будет против нас, это показали другие поединки. Поэтому – забыть о трибунах.

Судья ударил в гонг, и боксеры начали свой танец. Короткая разведка, дистанция, удар, еще удар. Защита. Дистанция…

– Вот, вот, как надо, Луис! – Тренер Мануэль обращал внимание своего подопечного, без стеснения размахивая руками и показывая пальцем на каждый продуктивный удар Ягубкина. – Смотри, он как бабочка! Он не стоит на месте, поляк не успевает! – громко комментировал эквадорец.

Гонг после третьего раунда развел боксеров по углам. Тренеры приняли капы, вытерли спортсменов полотенцами, перекинувшись парой слов, и вытолкнули их в центр ринга.

Собрав судейские записки, рефери поднял руку Ягубкина – советский боксер вышел в финал.

– Как ты думаешь, Луис, сколько бы ты против него продержался? – Мануэль всё никак не мог успокоиться и продолжал морально третировать Кастильо.

– Тренер! Сколько нужно, столько бы и продержался! Я вообще не понимаю, почему поляк не побил… – впервые за два дня Кастильо посмел перечить. – Этот русский с ним разделался 5:0! Где я ошибся?

– Ты, сынок, лез всё время вперёд и пропускал удары. Смотри, как русский себя вёл – силы не тратил, не прессовал. Прыгает, перемещается. Поляк его постоянно догонял. И как только на руку приходил – сразу получал. Выдохся обидчик твой. Думай, Луис, думай!

В финале зал уже болел откровенно против Ягубкина. Его соперником стал боксер из ФРГ Юрген Фангхенель. Для немца этот бой был важен, как сатисфакция – год назад он уже встречался с Ягубкиным в финале Чемпионата Европы и проиграл по очкам.

Немецкие болельщики яростно поддерживали земляка. Каждый его удар сопровождался приветственными возгласами и гулом. Тренеры из углов что-то выкрикивали боксерам, пытаясь исправить недочеты по ходу боя. В перерыве между первым и вторым раундами Александр Михайлович Котов – тренер Ягубкина, несколькими короткими фразами дал наставления и, похлопав Александра по плечу, проводил его в ринг.

Второй и третий раунды публика олимпийского стадиона в Мюнхене вела себя потише – немецкий боксер стал сдавать, пропуская всё больше ударов. Начало сказываться психологическое преимущество Ягубкина – его взгляд из-за перчаток неотрывно следил за движениями соперника, который к тому времени уже два раза побывал на полу ринга.

Судья начинал счет, но немец быстро поднимался, попадая опять под удары советского боксера.

По окончании поединка соперники пожали друг другу руки и рефери, объявляя победителя финального боя за звание чемпиона мира в тяжелом весе, поднял руку Александра Ягубкина.

На награждении, после того как подняли флаги и был исполнен Гимн СССР, тренер Мануэль схватил своего переводчика и потащил его к советской делегации, которая обнимала чемпиона.

– Ты сможешь объяснить, что я от них хочу? У меня есть идея, – протискиваясь сквозь толпу, быстро говорил переводчику тренер.

– Послушайте, примите наши поздравления, – почти прокричал Ягубкину Мануэль. – Это была эффектная победа! У меня к вам есть предложение!..

* * *

Эквадор. 1983 год

– Михалыч, да не пойду я больше в город… как в цирке, честное слово!

– Зато глянь, Саня, какие они тут все улыбчивые, – ответил Котов Ягубкину. На самом деле и прически, и яркие одежды, и цвет лиц, присущий индейцам, – в местной публике было необычно всё. Точно с таким же любопытством эквадорцы смотрели на русских.

– Чувствую себя, как зверюшка диковинная. Разглядывают, детвора пальцами тычет, каждый потрогать хочет. Так по рынку стайкой за мной и бегали. Я деньги этой тетке за прилавком только разве за шиворот не совал. Не берет и всё. И хохочут все, смеются. Бананы детишкам раздал. Гид сказал, у них тут сильное наводнение случилось – поэтому детворы на улицах много. Попрошайничают. Крестьяне урожай потеряли, бедствие у них. Кто с земли живет – тем голод грозит, плохи дела…

* * *

…Уже неделю советская спортивная делегация находилась в Эквадоре.

По пути в Киото их самолет пролетал над бесконечными зелеными коврами лесов, изредка рассекаемых голубыми ленточками рек. Если бы не оранжевые черепичные крыши домов, казавшихся игрушечными с высоты полета, то можно было бы подумать, что это центральная полоса России или Западная Украина. Местами реки, разлившись по полям, отсвечивали солнечными бликами среди засеянных полей. Казалось, что желтые и зеленые прямоугольники посевов пробиваются прямо из зеркала – речная вода закрыла собой всю площадь полей.

В реальность пассажиров вернула горная цепь, внезапно возникшая под крылом. Северные Анды совершенно не похожи ни на Кавказ, ни на Карпаты – вершины гор безлесные и самые высокие из них покрыты снегом.

Уже в аэропорту выделявшийся своим ростом и телосложением Ягубкин привлек внимание эквадорцев, с интересом рассматривавших советского боксера. Дети так и норовили его потрогать, с визгом отскакивая, когда он гладил их по голове. Взрослые не стесняясь обменивались вслух мнениями о том, кто же этот светлокожий усатый великан. Не нужно было знать испанский язык, чтобы понять, насколько диковинным был для местных этот визитер.

Тренер Мануэль запомнил все бои русского в Мюнхене и потом использовал все свои рычаги влияния для того, чтобы они приехали с мастер-классом.

Появление белокожих русских произвело фурор и на уровне уличных лавок, и на уровне спортивного руководства. Тренер Мануэль задумал хитрое дело. Да, мы выступили на чемпионате мира неудачно, но мы же стремимся вверх, вперед! И русские нам в этом помогут!

– Вы бы видели его удар! – доказывал тренер Мануэль председателю федерации.

– Наш Кастильо бьет слабее? – удивился функционер.

– Нет, что вы, с этим всё в порядке, но можно же поучиться, зачем мы будем тратиться на американцев? Они денег непомерных просят. Позовем русских, они парни простые, без промоутеров. Первое: мы натаскаем наших парней, а второе… Только вы, босс, выслушайте… Давайте матч проведем.

– Между кем и кем? – Председатель федерации всегда, когда речь шла о деньгах, впадал в ступор. Для необходимых вычислений требовалось время.

– Шеф… Пока русские тренируются в спарринге с нашей сборной, мы все организуем. Малыш Луис изучит все сильные и слабые стороны Ягубкина, поднатаскается…

– И что? – Председатель почувствовал, что где-то рядом ходят деньги.

– Ну, босс… Устроим шоу, билетов пару тысяч продадим, права на трансляцию реализуем… Я не понимаю. Это всё то, что делала ваша кампания всегда. Это вообще, не моё дело! – внезапно тренер Мануэль вспылил, будто и не разговаривал с начальством.

– Мануэль, успокойся… Я тебя понял, ты хочешь, чтобы Луис боксировал с русским, – ответил председатель.

– Абсолютно верно, шеф! – Мануэль хлопнул руками перед собой, будто наконец-то его услышали.

* * *

Ягубкин с Котовым приезжали в тренировочный зал ежедневно. Тренер Мануэль с переводчиком был похож скорее не на специалиста по боксу, а на театрального режиссера, который непрерывно критиковал массовку, ставя в пример главного актера. Его экспрессия и эмоциональность били через край, когда какой-нибудь сборник ошибался в спарринге или не в совершенстве повторял движение, которое показывал Котов.

– Василёк! Чего приуныл? – Ягубкин в перерыве между пробежками спускался в раздевалку, чтобы взять свои любимые перчатки.

– Мозги плавятся от этой температуры, и влажность еще… – Василий Куропятник, прикрепленный сотрудник органов, в обязанности которого входило находиться рядом с нашими боксерами неотступно, уже нашел с ними общий язык и сейчас изнывал от жары.

Командировка в Латинскую Америку не была пределом мечтаний капитана Куропятника, он специализировался по ФРГ и остальной Западной Европе. Особенно Василию нравилось сопровождать пловчих и синхронисток: жизнерадостные, веселые, яркие. И тренера слушают, как третьеклашки. Каждое слово – с открытым ртом. Дисциплина. А вот с баскетболистами намучился Василий. Парни его не стеснялись. Пили. Но был и плюс – только отвлечешься, а каждого из них за версту видать, голову поднял – все на месте.

А вот с Ягубкиным Куропятнику было сложно.

– Не отставай, хвост! – взвалив на плечо громадную спортивную сумку, Александр успевал спуститься на два этажа вниз, пока Куропятник костюм поправлял. Постоянные шуточки, колкости, смех – не серьезно.

– Ты бы у нас на Петровке не прижился, Вася. Такие, как ты, у нас на посёлке из дома носа не высовывали.

– А чего это? – Василий обижался, но держал марку. Контакт, конечно, следовало поддерживать, но не до фамильярности же.

– Да того, что ухо свое везде кидаешь, за спиной стоишь. Не люблю.

После этого Василий Куропятник старался не маячить перед глазами, а наблюдал за спортсменами издалека, ненавязчиво.

Тренер Мануэль несколько раз спрашивал переводчика, что это за человек в штатском, который всегда рядом, но его не видно, не слышно, в тренировочном процессе на участвует, только платком вытирается, сидя на лавке. «Это импресарио от государства», – сострил переводчик Толик.

За неделю до окончания сборов Мануэль как-то раз присел рядом с Куропятником.

– Камрад, есть дело! – Эквадорец не привык долго развозить.

– Я слушаю, – ответил капитан на испанском.

– О, камрад знает наш язык, тогда нам будет легче понять друг друга. Александр фантастический, как это у вас говорят… Медведь!

– Гордость наша, да… – Капитан не мог понять, что от него хочет тренер.

– Нужно достойно закончить визит. Все ждут бой.

– Думаете, оно нам надо? – устало сказал офицер.

– Я понял, камрад, я не с того начал! Четыреста тысяч.

– Чего? – В роли промоутера Куропятнику еще не приходилось выступать.

– Долларов, мой друг, конечно, американских долларов. В чемодане. Но прошу, не торгуйтесь. Мы же страна не богатая, страдаем от стихийных бедствий постоянно…

– Мы с товарищами посоветуемся…

– О'кей! О'кей, камрад! Я пока с Александром поговорю. Это у вас контрактом не запрещено? Обещаю, без вас ничего решать не будем! – Мануэль, почувствовав смятение собеседника, говорил не умолкая.

Куропятник проводил Мануэля взглядом. Тот пошел в ринг, махнул полотенцем, прервав легкий спарринг советского боксера с Кастильо.

«Чертяка… Ну надо ж такое… Не сидится ему». – Куропятник был вынужден встать и подойти к площадке.

– Луис, мальчик мой! – громко сказал тренер Мануэль так, что обернулись все, кто был в зале. Слова эти были сопровождены демонстративным жестом руки. – Ты не устал упражняться с русским медведем бесплатно?

– Тренер, мы тут время даром не теряем… О какой усталости речь? Александр классный спарринг-партнер, – ответил Луис Кастильо. Ягубкин в это время отошел воды выпить в угол ринга, не понимая, о чем говорят эквадорцы.

Василий уже оказался в том углу, где Котов перетягивал Ягубкину левую перчатку.

– Они что-то затевают. Предлагают бой за призовые. Без меня никаких ответов не давать, – вид у Куропятника был несколько заговорщицкий – он говорил шепотом, глядя в сторону Мануэля, будто тот мог понять, о чем шла речь. Эквадорец подошел в угол и так же громко продолжил:

– Ну… камрад… я же просил, не торгуйтесь. Отличный приз. Я в открытую играю, а вы шепчетесь…

Куропятник нисколько не смутился и тут же ответил на испанском:

– Всякое предложение нуждается в анализе. Нам надо с юристами посоветоваться.

– Вась, а что происходит? – не отрывая взгляда от перчаток, спросил Ягубкин.

– Да ничего! Все нормально, – капитан ответил на родном языке.

– Четыреста тысяч долларов, Александр! За один бой! – Мануэль, стоя перед Ягубкиным, изобразил ковбойский выстрел пистолетом в воздух. – Вот твой соперник! На прощание подеретесь по-настоящему, – тренер указал пальцем на своего воспитанника.

– Сань, они хотят бой с Кастильо за четыреста тысяч… – переводчик изо всех сил постарался не выразить удивления своим лицом.

– Ну а шо… неплохо… Скажи, согласен я.

Куропятник, слышавший всё это, думал сейчас только о том, что через два месяца ему должны дать майора…

* * *

Перед главным боем вечера прошли еще несколько поединков, в которых воспитанники тренера Мануэля бились с кубинцами и между собой. Болельщики к концу мероприятия были уже на взводе, подбадривая своих какими-то диковинными фразами, понятными только латиноамериканцам.

Ведущий в ринге наконец-то объявил, что сейчас состоится бой между любимцем публики Луисом Кастильо и чемпионом мира в первом тяжелом весе из Советского Союза – Александром Ягубкиным.

Котов суетился в углу ринга, проверял полотенца, разговаривал с Ягубкиным, давая последние наставления, готовился к бою не меньше своего спортсмена.

Капитан Куропятник, пытаясь сквозь гул зала расслышать, о чем говорят в нашем углу, размышлял о том, как грамотно составить рапорт. Бой был не санкционирован, и если Ягубкин проиграет, то нужно будет оправдываться. Отчасти утешало только то, что на ковер вызовут не его. Главной задачей куратора от КГБ Василия Куропятника было не допустить предательства, их прикрепляли к делегациям с тех пор, как появились перебежчики. Спортивные результаты – не его ответственность. Победит Ягубкин – ну и отлично, страна получит в бюджет большие деньги, а это под его контролем произошло. Пока всё складывалось.

Гонг взорвал трибуны. Откуда только взялись силы у тех болельщиков, которые недавно освистывали вялых легковесов.

Кастильо, как его учил тренер, сразу в атаку не пошел. Они с Ягубкиным много часов провели за последние недели на ринге, и Луис уже понял, как двигается русский.

На ринге закрутилась карусель – боксеры выписывали танец вокруг центра ринга, изредка смещаясь в углы. Ягубкин, нанося одиночные удары, проводил разведку. Его задачей было поймать тот момент, когда соперник откроется, и провести серию. Кастильо вел себя осторожно, не форсируя события. Зал засвистел. Ради этого они платили деньги?

– Саня, жди! Не открывайся! – Котов переживал каждое движение вместе со своим воспитанником.

Александр Михайлович знал его как свои пять пальцев – воспитывал с детства. С самого начала Котов понял, что в его руках оказался бриллиант, но как же тяжело давалась его огранка! Выиграв несколько чемпионатов в своем возрасте, юный Саша решил оставить бокс, посчитав, что нужно уже работать. Тогда Котов пошел по высоким инстанциям и выбил для их семьи квартиру. Мама Ягубкина, державшая его в ежовых рукавицах, поставила того на место: талант остался в спорте.

– Саня, жди! Он откроется! – кричал Котов из угла.

– Пора, пора! – Тренер Мануэль подстегнул своего любимца под осуждающий свист трибун.

Кастильо пошел в атаку и пропустил апперкот.

– Саня, давай, не отпускай его! – Котов не успокаивался.

Ягубкин исполнил несколько ударов, достигших цели, но гонг прервал его замысел.

– Если бы сейчас перед тобой был тот поляк, ты бы его побил, малыш! Покажи, на что способен! – Мануэль обтер лицо боксера, сменил капу и хлопнул его по плечу.

Второй раунд Ягубкин ждать не стал – серия ударов была продолжена. Кастильо отвечал редкими ударами в руки, за которые очки не начисляются. В третьем раунде Луис Кастильо уже буквально висел на сопернике и рефери был вынужден разводить боксеров каждые десять секунд. В зале опять раздался свист, но теперь уже по другому поводу – болельщики злились из-за пассивности своего кумира.

– Бей, бей! – Мануэль размахивал руками, злясь не меньше зрителей.

И Ягубкин будто послушал эквадорского тренера, дал сопернику прямой левой и крюк снизу справа.

Кастильо, немного покачнувшись, устоял, но тут же раздался гонг.

– Святая Мария! Когда же на нашей улице будет праздник? – Тренер Мануэль отчаянно бросил полотенце на пол.

– Внимание! – Ведущий взял микрофон и вызвал на ринг боксеров. – Победителем боя по очкам стал… – Ведущий выдержал паузу. – Александр Ягубкин!

Капитан Куропятник, в отличие от своих соседей по трибуне, горечи поражения эквадорского боксера не разделял. Обстоятельства сложились таким образом, что неожиданная выходка Ягубкина, согласившегося на этот бой, обернулась победой, и теперь они вернутся домой «со щитом». Там глядишь, и в посольстве каком-нибудь по линии спорткомитета оставят. Капитан аплодировал победителю, открывшему ему новый виток карьеры.

– А теперь, – продолжил ведущий, – позвольте вручить победителю чек на четыреста тысяч долларов от спонсоров нашего турнира! – Зал мог бы аплодировать и мощнее, но все же победителю достались заслуженные овации.

– Толик, иди сюда… – Ягубкин подозвал переводчика. – Скажи ему, что я приз оставляю для их крестьян. Их же затопило? На экскурсии жаловались, что беда в стране.

– Сань, ты что творишь? – Котов не успел даже осознать происходящее.

– Михалыч, я так решил и баста!

Куропятник, завидев какие-то разговоры на ринге, посчитал, что спортсмен и тренер поздравляют друг друга, только зачем им переводчик? Толик подошел к ведущему и сказал пару слов, от которых тот изменился в лице. Происходило нечто, не вписывающееся в сценарий награждения. Куропятник напрягся.

– Внимание, дамы и господа! Победитель боя принял беспрецедентное решение! Все призовые деньги Александр Ягубкин жертвует в Фонд помощи эквадорским крестьянам, пострадавшим от последнего разрушительного наводнения! – Зал взревел, будто победу одержал Кастильо, а сам Луис и его тренер Мануэль вернулись из своего угла, чтобы обнять щедрого победителя.

– Вы, русские, странные люди, но очень добрые. – Тренер Мануэль выглядел лилипутом, пытающимся обнять Гулливера.

«Ну, вот и всё, капитан Вася…» – побледнев, подумал Куропятник. Что-либо предпринимать было уже поздно.

* * *

Этот поступок советские спортивные функционеры Александру Ягубкину не простили. Его карьера после возвращения из Эквадора пошла на убыль. Может быть, это был тот редкий случай, когда донецкий характер – упрямый, гонористый и своенравный, помешал успеху – путь в Олимпийскую сборную строптивому донецкому боксеру теперь был закрыт.

Несколькими годами позже смутные перестроечные времена разрушили не только Советский Союз, но и большой спорт и судьбы спортсменов…

Александр Геннадиевич Ягубкин скончался в 2013 году и похоронен на родине, возле Донецкого моря.

Полк гражданской обороны

25 апреля 1886 года на Чернобыльской АЭС началась плановая остановка 4-го энергоблока для регламентного обслуживания. Параллельно с процессом уменьшения мощности реактора инженеры станции должны были провести исследование режима выбега ротора генератора для установления возможности обеспечения станции электроэнергией в аварийном режиме.

Цепь событий, произошедшая после часа ночи 26 апреля, привела к самой масштабной аварии в истории мировой атомной энергетики.

Взрыв реактора привел к невиданным до сих пор последствиям в густонаселенном районе Европы – от атомной станции до Киева всего сто километров по прямой на юг.

Размеры катастрофы – технические, экологические, научные проблемы, с которыми пришлось столкнуться, вынудили руководство страны задействовать максимально возможное количество ресурсов за последующие несколько лет. Главным активом в этой опасной и тяжелой работе были не деньги, не техника, не приборы, а люди. Ликвидаторы, судьбы которых сложились очень по-разному…

Донецкая область делегировала для устранения последствий аварии наибольшее количество ликвидаторов. Среди них вахтовым методом трудились горняки, милиционеры, медики, военные, пожарные, резервисты.

Донецкий полк гражданской обороны за всё время проведения работ на станции ни разу не покинул пределов тридцатикилометровой зоны отчуждения, базируясь в селе Рудня Еленецкая, неподалеку от Чернобыля. Фронтом работ для резервистов стала кровля 30-го и 4-го энергоблоков…

* * *

«На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации аварии, пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия». – Диктор Центрального телевидения СССР Дина Григорьева произнесла эти слова в эфире вечернего выпуска новостей 28.04.86, спустя шестьдесят восемь часов после взрыва. Диктор зачитала сообщение ТАСС ровным голосом и уложилась в четырнадцать секунд. С этого момента ключевым фактором для ликвидаторов стало время. Часы, минуты, секунды облучения…

Как и все советские граждане, Олег Семенов узнал о произошедшем в Чернобыле из программы «Время». Сухое официальное сообщение давало информацию о самом факте, но о его масштабах поначалу не было сказано ни слова.

Аварию еще не именовали катастрофой, в Киеве прошла Первомайская демонстрация, а спустя несколько дней, шестого мая, вся страна смотрела велогонку мира, проходившую на Крещатике. Телезрителей интересовали не столько успехи сборной Советского Союза в общем зачете, сколько Киевские улицы. Что там? Есть ли люди? Если гонку проводят, значит, всё в норме?

Десятки вопросов роились в головах людей, и причиной тому были явные противоречия между официальными новостями и «информацией с мест». В каждом коллективе находился человек, у которого в Киевской области жил родственник, друг, кум, сват, и все расспрашивали, узнавали, интересовались по привычке, не слишком доверяя корреспондентам Центрального телевидения.

– Говорю же, не сразу эвакуировали. – Инженер проектного отдела завода «Топаз» Сергей Давыдов сделал глубокую затяжку и выпустил тугую струю дыма, сбивая пепел с сигареты «Стюардесса» в консервную банку. – Ночью зарево малиновое стояло над реактором, а кум дома только форточки закрыл. Машка его в Припяти воспитательницей работает, так даже, говорит, детей в садик привели некоторые. А вечером 27-го уже автобусы пошли.

– Слышь, Серега, а сами они не додумались, что уезжать надо быстренько? – Начальник химлаборатории Олег Семенов живо представил себе яркое зарево в ночном небе над станцией и подумал над тем, что первое, что он спасал бы, если бы жил в Припяти, – это дочь и жена. Но Олег был дончанином. Его родной город радиоактивное облако не накрыло – ветер в те апрельские дни дул в другую сторону. Были, конечно, некоторые тревожные мысли, даже маме в Ростовскую область позвонил – мол, если что, приедем в станицу, порыбачу, малую раками побалую, но счетчик Гейгера каждый день показывал фон, равный естественному. Причин для опасений в Донецке не было.

– А ты смог бы бросить всё вот так, сразу? Взял паспорт и уехал. – Кисловатый запах дыма болгарских сигарет наполнил курилку, Давыдов компенсировал легкость импортного табака его количеством, потому тут же прикурил вторую.

– Смог бы. – Семенов на несколько секунд задумался. – Без сомнения, смог.

– Ну, так ты же человек образованный, военную кафедру окончил… А что подумает Машка-воспитательница? – спросил инженер Давыдов и тут же ответил на свой вопрос: – Правильно… Она подумает, что это её первая и, скорее всего, единственная личная квартира. О том подумает, что ни за что не оставит свои сапоги югославские и только что купленный цветной телевизор «Фотон». И плакать над добром своим будет всю ночь.

– Телевизор в могиле ни к чему. Надеюсь, хоть кум твой объяснил ей? – с некоторой долей иронии заметил Олег.

– Объяснил в очень доходчивой форме. Единственное, что ее успокоило, – что эта эвакуация только на пару-тройку недель. Не больше. Ну, месяц, максимум. Станция-то должна работать. К теще они уехали, в Одессу.

– Месяц, говоришь? Не думаю, не думаю… – Семенов пожал руку собеседнику и отправился в свою лабораторию.

* * *

Жизнь промышленного города и оборонного завода «Топаз» в течение следующего года менялась в такт жизни всей страны. Ускорение ушло на второй план после того, как в верхах решили, что никак невозможно обойтись без гласности и перестройки. Ветры перемен принесли не только новые лозунги, но и новую моду, новые песни и новых кумиров. Страна, неожиданно окунувшись в море свободы, еще не знала, что с этим делать, и с увлечением следила за перлами генерального секретаря и графиком гастролей зарубежных рок-звезд. Вещи теперь назывались новыми именами: подпольные предприниматели стали кооператорами, аферисты – экстрасенсами, а Чернобыльская авария – катастрофой. Единственное, что добавляло оптимизма, так это то, что джинсов на рынках стало больше, лечиться теперь можно было без лекарств, а четвертый реактор уже был накрыт саркофагом.

Повестку в военкомат Олег обнаружил вечером – она выпала, когда он достал по пути с работы из почтового ящика «Аргументы и Факты». Поднимаясь по лестнице, Семенов внимательно изучил небольшую листовку за подписью районного военкома и обдумывал, как об этом сказать жене.

Положив газету на трюмо возле входа, как обычно, он поцеловал Люсю, которая, убегая в кухню, позвала его за стол:

– Давай бегом, я котлеток нажарила.

– Люд… Тут такое дело, мне придется уехать на некоторое время.

– Ты же вроде не из командировочных. Куда посылают? – Жена помешивала макароны, чтобы не прилипли.

– Да я не знаю, там скажут… Повестку, вот, принесли из военкомата. На сборы вызывают, – Олег говорил ровным голосом, будто событие предстояло будничное и плановое.

Людмила пролила макароны кипятком из чайника, добавила масла сливочного и положила в тарелку мужу с двумя котлетами. Как он любил: чтобы в фарше было немножко картошки и капустного листа.

– Ну что ты молчишь? Уж лучше бы ругалась, что ли. – Семенов прекрасно знал, какая у нее сейчас буря в душе. Никогда Люся сразу своих чувств не выказывала. Все слёзы, страсти и все остальные эмоции, присущие женщинам, у нее проявлялись не сразу, будто должна была накопиться какая-то критическая масса эмоций, чтобы потом последовал взрыв. Эта ее черта заставила Олега крепко задуматься о своих шансах на успех, когда он за ней ухаживал – казалось, что всё даром и эту крепость не взять, но в один прекрасный день она оттаяла и, поплакав у него на плече в кинотеатре, рассказала, как же она счастлива.

Ужин уже был окончен, Люся перестала греметь посудой на кухне и, уложив сына, пришла в зал, где хмурый Олег смотрел хоккей.

– Я так понимаю, отказаться невозможно, что у нас ребенок – не важно, и для тебя это будет радостная прогулка. Ну правильно, чего ж не развеяться…

– Люсь. Ты знаешь, а мне приятно. Ревность – это спутник любви. – Олег обнял её, прижав к себе, как ребенка. – Ну это же военные сборы. Там не к кому ревновать, зенитка, она же холодная и твердая. Никакой эротики.

– Всё шутишь, – с укором ответила Люся.

– А давай маму твою попросим помочь. Или мою позовем. Или пусть по очереди помогают. С Данькой справятся, садик, из садика… Всего полгода разлуки. Переживешь? – Олег обнял свою, маленького роста жену, зная, что сейчас будут слезы. – На сборы призывают. Я ж после института ни разу не был, а военнообязанный же… Лейтенант всё-таки, не хухры-мухры…

– Секретарша Надька на работе рассказывала, что на сборы теперь всех в Чернобыль отправляют… – сквозь слёзы тихо произнесла жена.

– Так, а чего нам бояться?! Сына-то уже сделали, дерево тоже посадил, и не одно. Дачку тоже выстроили – так что план выполнен досрочно. Теперь гражданский долг на очереди.

– Дурак! – Люся стукнула его своим маленьким кулаком так, как это делают женщины, находясь в отчаянии.

– Ну не плачь, не плачь… Почему сразу Чернобыль? Постреляем из «Шилки» да домой поедем. Я ж зенитчик.

* * *

Воинская часть, в которую прибыли «партизаны» – резервисты Министерства обороны, – действительно напоминала крепко устроенный лагерь партизан. Единственными основательными строениями на ее территории были два небольших домика для командного состава и пищеблок. Личный состав размещался в нескольких десятках армейских палаток, образовывавших подобие улицы, которая начиналась от шлагбаума на КПП и заканчивалась большим шатром, в котором располагалась столовая.

По периметру, как и положено военному объекту, лагерь был огорожен сосновыми столбами, между которыми была натянута колючка. Ожидать проникновения на охраняемую территорию диверсантов или шпионов не приходилось – часть располагалась в пределах тридцатикилометровой зоны отчуждения, рядом с деревней Рудня Еленецкая, так что ограждение это скорее предохраняло исключительно от заблудившихся кабанчиков. Ну и по Уставу так было положено, а место, где располагалась часть, по данным радиологической разведки, было в смысле загрязнения даже чище, чем некоторые леса за пределами зоны.

Майор Кудинов, командир полка гражданской обороны утром провел построение и взял слово:

– Товарищи офицеры, сержанты, старшины и рядовые. С завтрашнего дня приступаем к расчистке кровли третьего энергоблока. Задача, по сути своей, по уровню сложности и опасности является боевой. Со всеми инструкциями, приказами личный состав будет ознакомлен под роспись. От их неукоснительного выполнения будет зависеть не только успех в выполнении поставленных задач, но и ваше здоровье. Вы в основном из Донбасса, значит, люди дисциплинированные и ответственные. Именно этого от вас ожидаю. Вопросы есть?

Спустя несколько секунд молчания из строя раздался неуверенный голос:

– Есть.

Полковник взглядом отыскал любопытствующего и вопросительно на него взглянул.

– А кормить когда будут? – Строй разразился дружным смехом, и сам полковник тоже расплылся в улыбке.

– Ужин через сорок минут. Вольно! Разойдись!

Семенов, как и насколько таких же, как он, резервистов, получил под свое командование взвод из тридцати человек. При личном знакомстве оказалось, что действительно, почти все были призваны из Донецкой области. Шестаков – водитель с торезской шахты «Прогресс», Карпенко – горловский, Кирсанов и Сайко – ждановские металлурги, географию области можно было изучать по его взводу.

Первому выезду на станцию предшествовал длительный инструктаж. Майор Кудинов проводил для вновь прибывших его лично. Он хотел убедиться в серьезности и ответственности офицеров, чтобы расставить их с подразделениями в соответствии с полученным впечатлением. По поведению офицеров, по их вопросам, он, хороший психолог, мог определить, насколько сложную задачу можно доверить тому или иному подчиненному.

– Товарищ майор, разрешите обратиться? – Командир части в общих чертах уже обрисовал задачи, стоящие перед личным составом и ждал вопросы.

– Обращайтесь, лейтенант Семенов.

– Обратил внимание, что прибывшие со станции рядовые иногда белье и форму не отдают на утилизацию, а выходят в нем на следующий день. При этом новый комплект оставляют про запас. Это обусловлено дефицитом трикотажа или разгильдяйством личного состава?

– Вопрос в точку, лейтенант. Это второе. Покажете мне, кто у нас такой экономный, и я его отправлю в ваше распоряжение. Уверен, при таком командире солдат больше глупостей не наделает. Ваш взвод завтра отправляется на расчистку кровли третьего энергоблока. Теперь внимание на карту…

Тентованый 131-й ЗИЛ остановился практически возле того места, где к высокой стене третьего энергоблока примыкала лестница, ведущая на кровлю. Откинув задний борт кузова, бойцы спрыгнули на землю и бегом отправились к цели. Две минуты подъема по лестнице в жару, да еще и в спринтерском темпе. Семенов с некоторым отставанием от взвода шел последним, следом за Сайко, который выдохся на половине лестницы и поднимался все медленнее, а время, затраченное на подъем – это тоже облучение, значит, на работу останется меньше.

«В следующий раз металлурга отправлю на пункт санобработки, там ему бегать не нужно…» – отметил для себя Семенов.

Каждый из пятнадцати поднявшихся уже знал, какой участок должен отработать и допустимое время пребывания там. Даже в пределах крыши уровень излучения был разным – в некоторых местах можно было находиться на долее двух минут.

Отработавший свое время ликвидатор тут же спускался вниз и занимал место в кузове. Последним с кровли уходил Семенов. Его задачей было контролировать время и оценить фронт работ на следующий выход. Лишь поначалу он отвлекся на несколько секунд – вид с крыши открывался фантастически красивый: река Припять голубой полосой прорезала зеленый массив леса с севера на юг, огибая станцию. Совсем недалеко, в десятке километров начиналась Белоруссия с её пущами, а немного западнее станции пейзаж был безнадежно испорчен рыжими пятнами мертвых сосен. Деревья погибли, выполняя свою, предназначенную природой миссию – очищать воздух. Удар радиации был настолько силен, что даже погибшие уже сосны по ночам излучали небольшое свечение – словно предупреждая человека – сюда приближаться нельзя.

Каждый раз на обратном пути мокрые от жары бойцы пытались шутить и балагурить, но в лепестках это удавалось с трудом. Те, кто ходили не первый раз, в уме подсчитывали дозу. «Первачи» еще не могли разобраться в тонкостях учета и прислушивались в этом вопросе к бывалым. Мнения по поводу отношения к дозе радиации расходились кардинально.

– Схвачу уж лучше положенные рентгены да домой отчалю. Чего тут комаров кормить? Дома пельмени да жена! – Сержант запаса Петренко видел свое будущее оптимистично.

– Да как ты, Санек, бегаешь, так на пельменях и остановишься. Ты ж пока до края доползаешь, на рентгеновский снимок становишься похож! – балагурили его соседи по лавке в кузове грузовика. – Глянь, какой здоровый! Ты площадью своего белья впитываешь в полтора раза больше нормы!

– Та шо ж вы за люди такие, только порыготать вам, – отвечал шахтер, вытирая со лба пот здоровенным кулаком.

– Та не, Сань, мы ж по-доброму. Вот я, к примеру, на развалах лучше бы покорячился, – заметил Стешенко, которого призвали из Славяногорска.

Лесник считал, что лучше дозу брать мелкими порциями, пусть даже это займет больше времени, потому, когда был выбор, шел в составе тех партий, которые занимались разбором домов в зоне. К проживанию они были категорически не пригодны и подлежали сносу. Сколько таких улиц и деревень они снесли – не считали. Прямо с вещами, с мебелью. Единственное, что позволяли себе спасти – это телевизор в расположение. И то, если не «фонит».

Дни и недели текли быстро, как вода в верховьях реки. Олег уже свыкся со своими подчиненными, знал характер каждого – кто отважный и безрассудный, а кто – нерасторопный и с камнем за пазухой. Всякие попадались. Олег для себя сделал вывод, что его взвод – это такой себе срез общества. На одних можно было без сомнения положиться, а других следовало несколько раз проверить. Иногда замкнутый молчун вроде Петренко по итогам работы оказывался полезней, а значит, и честней, чем многие остряки. Разный люд прошел через взвод Семенова за два месяца, разный…

Когда число боевых выходов Олега перевалило за пятьдесят и учет дозы показывал, что допустимый предел в двадцать четыре рентгена уже наступит совсем скоро, майор Кудинов вызвал Семенова в штабную палатку.

– Разрешите, товарищ майор?

– Заходи. Вот, сменщика тебе прислали, – рядом с майором стоял коротко стриженный резервист с такими же, как у него, лейтенантскими погонами.

– Гоша! – вырвалось у Семенова. – Коновалов!

– О, так вы еще и знакомы… – Майор тоже улыбнулся, наблюдая перед собой радостные от неожиданной встречи лица подчиненных.

– Так точно! Учились вместе в политехническом! – отрапортовал Игорь Коновалов.

– Вот и замечательно… Значит, общий язык найдете. Семенов у нас в передовых ходит, а если вы одной школы выпускники, то есть надежда…

– Товарищ майор! Можно предложение не по Уставу? – обратился к командиру Коновалов. – У меня в воскреснье день рождения. А тут еще и встреча такая! Лет десять не виделись! Считаю, что за углом пить – это не благородно. Думаю, из любого закона могут быть исключения, даже если он сухой. Прошу разрешения накрыть по этому поводу скромный стол. Тушенка, овощи и беленькой немного.

– Ну, если немного… Ты, Коновалов, для новобранца уж больно резко в карьер взял! Ты смотри на него! – Майор картинно нахмурил брови. – Что там у нас, Троица ещё к тому же? Санитарная машина завтра в Киев едет получать медикаменты. Олег, отправляешься с ними. И торт Киевский привези. Ну чего стали, выполнять!

– Есть! – отрапортовали резервисты и, развернувшись через левое плечо, вышли из штаба строевым шагом и с улыбками на лицах.

* * *

Санитарную «буханку» подбрасывало на каждой кочке, и на жесткой скамье торт подпрыгивал, будто и не было в нем тех полутора килограммов.

Олег поймал себя на мысли, что за эти два месяца отвык от городской жизни. В Киеве уже давно отцвели каштаны и вместо свечек уже почти созрели колючие шарики плодов. В тени высоких деревьев на лавочках проводили время за разговорами и пролистыванием свежей прессы пенсионеры, худощавые студенты и другой озабоченный люд не давали закрыться ни на минуту распашным дверям станции метро «Крещатик», а проезжая часть была заполнена автомобилями, будто и не настало время отпусков.

– Донецк, пятая кабина. – Голос телефонистки отвлек Олега от разглядывания трех барышень, ожидавших своего вызова.

– Люсек! Это я, любовь моя! – Потрескивание в старой эбонитовой трубке было настолько сильным, что голоса жены Олег почти не слышал. – Да! Да! Это я! Как у вас? Все в порядке? У меня тоже, Люсь! Я скоро буду! Да не плачь ты, как я оттуда позвоню? Я же письма посылал! Получила? Ну вот, а говоришь, не люблю! Целую! Целую, слышишь? Осталось самая малость! Терпи уже! Да хорошо с моим здоровьем! Приеду, докажу! Да клянусь, все нормально! – В трубке раздался писк, предупреждающий, что время заканчивается. – Все, люблю, целую, буду через дня три, четыре, слышишь? – Разговор оборвался.

Весь обратный путь из Киева в зону отчуждения Олег вспоминал семью, сына, дом. За время сборов он ни разу не впадал в ностальгию, возможно, тому причиной была постоянная занятость или новый образ его жизни. Семенов взял себя в руки и решил подумать о чем-то другом. Например, о смекалистых тетках из очереди в ликеро-водочном. Как они, женского рода люди, различают кадровых военных и резервистов?!

– Сынок, ты так до закрытия не выстоишь, дружки твои-то небось ждут, а? – Олег почувствовал, как кровь приливает к лицу, давно он не краснел.

– Чего там стоишь, как тополь? Мужики, а ну-ка, пропустили партизана! Ему радиацию выводить надо! В лесу-то небось не густо со спиртным, а?

Благодаря инициативе тех двух женщин Олегу удалось попасть в отдел до его закрытия и вернуться в расположение вовремя и с трофеями, а в память ему запал последний тост майора Кудинова, сказанный в узком кругу офицеров:

– Всем, кто выполнил свой долг, не прячась за спины товарищей, выношу благодарность. Желаю вам, мужики, встретиться потом на гражданке, обняться, и чтобы здоровье позволяло по пять капель принять. Спасибо!

* * *

…Коридоры больницы профзаболеваний не похожи ни на одно лечебное заведение. Люди здесь ведут себя как-то иначе. Особенно заметно это стало после Чернобыля. Ликвидаторы проходили здесь регулярный медосмотр и были постоянными клиентами, только одни уходили с радостью, что прожили еще один полноценный год своей жизни, а другие, получив запись в медицинской карте, размышляли, как же успеть поднять детей на ноги за время, отпущенное высшими силами.

– Вы сюда? – Олег пришел в назначенное время и застал под кабинетом номер восемь единственного посетителя.

– Да, там занято… Долго уже. Я следующий, – ответил мужчина в возрасте с характерными синими полосами въевшейся в глаза угольной пыли.

Дверь открылась, и знакомый голос отвлёк Олега от изучения симптомов туберкулеза, описанных на выполненной вручную стенгазете в коридоре.

– О! Олежа! Привет, дружище! – Из кабинета врача вышел Гоша Коновалов. В руках он держал толстую книжку медицинской карты и пачку рецептов.

– Привет, дружище! Рад тебя видеть! – Олег искренне обнял товарища, обратив при этом внимание, что взгляд у него не радостный.

– Лучше бы не здесь встретились, а где-нибудь за столом, как майор велел, но теперь уж – не судьба. Берегу себя.

– Что такое? Техосмотр не прошел? – попытался пошутить Олег.

– Не прошел, дружище, не прошел… Вот, бегаю, инвалидность оформляю. Мое выступление закончено – теперь по больничкам до конца дней буду слоняться, – ответил Гоша.

– Что, так уж все плохо?

– Ну не знаю, врачи умными словами бросаются, но говорят, поживу еще, наверно… Вот, понаписывали уже, за день в очках не перечитать. – Гоша показал, какой толщины его медицинская карта. – Аутоимунный тиреоидит.

– Это что? – Олег такого диагноза еще не слышал.

– Счастливый ты человек, Олежа! В двух словах – это щитовидка, это зона.

– Так, а как же? У тебя сколько выходов-то было? Я жив-здоров, как видишь… – Семенов три раза сплюнул через левое плечо.

– Под сотню набралось, – ответил Гоша.

– Следующий! – раздался голос из кабинета после того, как оттуда вышел горняк.

– Проходите, мне к другому… – Шахтер виновато улыбнулся и направился в конец коридора.

– Да, да… Сейчас… – ответил Олег. – Как? Я ж тебя учил… У меня полтинник с лишком, а ты как умудрился?

– Как… Не вовремя мне замена пришла, некомплект, все дела… И на третьем блоке поставили задачу мягкую кровлю менять… Майор просил. Да и платили неплохо… Я ж и согласился… К ордену меня представили даже, к Красной Звезде.

– Гоша, Гоша…

– Да, Олежа… А как вернулся на шахту, они ходатайство майора посмотрели, говорят – ну, максимум, что можем – это «Шахтерскую славу». У нас в этом году лимит на орденоносцев исчерпан… Лимит исчерпан, понимаешь? Ну а я что… поблагодарил и откланялся… – Судя по горечи в его голосе, это была очень глубокая обида.

– Ну будете проходить или нет? А то я на перерыв сейчас уйду! – Доктор из кабинета номер восемь оставаться без обеда не собиралась.

* * *

Слова Игоря Коновалова о лимите на орденоносцев звучали в ушах у Олега Семенова, когда он через полгода с букетом гвоздик стоял перед гробом товарища.

– И в заключении о смерти написали причиной острую двустороннюю пневмонию… – Жена Игоря Конвалова шепотом выдавливала из себя каждое слово сквозь слёзы, рассказывая Семёнову о беде. – Историю болезни так, пролистали, сказали патологоанатому виднее… Вот такие дела, Олежек…

Какой-то представитель шахты говорил дежурные слова о выполненном долге, о спасенном поколении, о мужестве покойного, а в это время за спиной Игоря председатель горняцкого профсоюза шепотком обменивался мнениями со своим коллегой:

– За длинным рублем погнался, а оно ишь, как вышло. И зарплаты пятикратной на таблетки не хватило…

Игорь развернулся настолько резко, что профсоюзный лидер даже не успел поднять вверх скорбящий взгляд: резкий удар в переносицу заставил его согнуться с легким подвыванием.

– Скажи спасибо, что не в пятикратном размере получил, тварь… Прости, Гоша!

Семёнов положил свой букет гвоздик, перемотанный траурной лентой, в ноги покойному и вышел прочь из зала…

Заповедь

Православие на окраинах Руси утверждалось долго, ценой лишений, подвигов и жизней подвижников. Со времен татаро-монгольского ига в меловой горе на правом берегу Северского Донца нашли свое пристанище монахи христианской веры. Спасение от иноверцев и врагов православные находили в толще скалы. Возвышающаяся над рекой гора превратилась в укрепленный монастырь, где паутина тоннелей соединяла подземные храмы, кельи, усыпальницы, ощетинившись всего несколькими окнами-бойницами.

Сотни лет монахи несли свое послушание, распространяли в окрестных местах веру и знание. Не единожды обитель страдала от набегов вражеских, эпидемий, но пуще всего вредила властная немилость.

Екатерина Великая отобрала в казну все земли и повелела закрыть монастырь, но стараниями графа Потёмкина и двенадцати монахов Глинской пустыни со временем богоугодное дело было продолжено.

Развивался, жил и творил дела праведные мужской монастырь в Святых горах, но пришло время безбожников и долгие годы поругания над святынями. Только лишь после долгих поисков истины и правды, которую они нашли в вере, люди смогли признать свою ошибку, и вновь над Донцом засияли золотые купола, увенчанные крестами.

* * *

Стружка из-под стамески выходила ровными, одинаковой длины и толщины завитками. Сухая доска с каждым днем превращалась в произведение искусства – расчерченные завитки и элементы орнамента становились объемными фигурами и образовывали симметричный рисунок. Мастер руками снимал опилки, поглаживая будущий киот[139]. Тёплое дерево успокаивало его, отвлекало от дурных мыслей, которыми он жил последний год.

– Арсений, посмотри-ка… – Инок Павел отвлек от резьбы задумавшегося послушника. – По-моему, крепко приладил, да?

Арсений осмотрел «ласточкин хвост»[140], соединявший две части конструкции:

– Идеально подогнано…

– Приятно слышать из уст специалиста. – Павел подошел к полке, где стояло множество различных банок с морилками, и взял клей.

– Давно смотрю на тебя, Арсений, руки у тебя золотые, представление о красоте имеешь, да и имя необычное. Вроде и жизненным опытом еще не умудренный, а рассуждаешь здраво. – Павел разобрал разъем и стал наносить на него клей.

Послушник продолжил свое дело молча, строгая завитки один за одним. Его действительно звали Арсений. Редкое имя для человека его возраста. Он был поздним ребенком, и родители его назвали так не из-за желания выделиться, а в честь деда. Сеня с самого детства был странным в некотором роде – сторонился буйных одноклассников, постоянно дравшихся на переменах, никогда не ходил играть в хоккей на замерзший ставок, да и вниманием девочек был в юном возрасте обделен. Отец умер, когда Арсений учился в выпускном классе, а матушка его через пару лет. От глубокой депрессии его спасли любимая Аня и художественное училище, в котором он познавал тонкости живописи.

– Любовь к дереву мне отец привил, он мастером в зеленстрое работал. Говорил, мол, дерево – это самый древний друг человека. Люди дышат, благодаря деревьям, в их тени можно от зноя спрятаться, и даже после своей смерти дерево помогает. Хочешь – согреет, хочешь – в мебель превратится. – Резчик говорил негромко, будто перебирая в памяти те лучшие воспоминания, которые остались в его памяти.

Аня влюбилась в него страстно и требовательно. Можно сказать – взяла в оборот. Его тайная мечта осуществилась, ведь с первого курса Арсений только на Анну и заглядывался. Нерешительность юного студента была компенсирована энергичностью его избранницы, и вскоре без лишнего шика в студенческом стиле они сыграли свадьбу.

– Ты, Арсений, интересно рассуждаешь… Господь сотворил всё это не только для человека, тогда, значит – во всём должна быть взаимная польза, не так ли? – Инок Павел произнес это скорее утвердительно, чем с вопросом. Они часто беседовали в столярной мастерской Святогорского монастыря, где вместе несли послушание.

– Без сомнения. Иначе, для чего же люди сады сажают? Мы им – жизнь, они нам – вишни. – Послушник поддерживал разговор, но это было скорее автоматически. Он сотый раз разбирал на мелкие эпизоды свою прошлую мирскую жизнь, задаваясь вопросом: «Что сделал я не так? Где согрешил и за что Господь послал мне все эти испытания?..»

Когда настали тяжелые времена и кистью прокормиться было невозможно, Сеня стал мастерить. Мебель получалась отменная. Они с Аней стали обживаться, появились свободные деньги, которые семья вкладывала в станки и качественный инструмент. Всю мебель для дома Арсений смастерил сам по своим эскизам. Предметом его отдельной гордости была детская комната для любимой дочки: место, где она делала уроки, было обустроено множеством полочек, как любят девочки, свет падал слева, как требовали педагоги для красоты почерка и здоровья глаз.

Девочка отлично училась и подавала большие надежды в пении, в хоре Дома детского творчества Маше доверяли сольные номера и место в первом ряду выступающих. Супруги небезосновательно гордились дочечкой, Маша вносила в их жизнь размеренность и радость. На фоне катаклизмов последних лет их семью можно было считать удачливой – много браков их знакомых рассыпалось из-за безденежья и постоянной нервотрепки о завтрашнем дне. Через какие-то пять лет первая цифра календаря должна была смениться на двойку. Новое тысячелетие ждали так, будто всё изменится волшебным образом, само собой, но Арсений был другого мнения в этом вопросе – он был прагматиком, предпочитал сам строить планы и воплощать их в реальность, потому Аня не сопротивлялась, когда в детской комнате новая Машенькина кровать стала двухъярусной. «Счастья много не бывает, будем над этим работать!» – отвечал он жене, обнимая за плечи.

Мебельная мастерская, которая занимала уже не один гараж, а располагалась в цеху прекратившего работу завода, стала популярной среди неожиданно разбогатевших земляков, и глава семьи уже мог себе позволить отвлекаться на любимое занятие – писать холсты. Дохода это не приносило, но пейзажи пользовались популярностью у ценителей городского искусства, которые каждые выходные приходили на импровизированную выставку. Картины стояли на лавках, газонах, а самые лучшие – на мольбертах.

– Нет, брат Арсений, – возразил Павел. – Это не мы им жизнь даем, а Господь. Пусть даже нашими руками.

– Да, наверно, это так… Даже скорее всего так. На всё воля Божия… И на радости, и на испытания, на всё…

У Арсения на бульваре было свое место – старая коричневая лавка под таким же старым чугунным фонарем. Завсегдатаи, прогуливаясь по субботам мимо этой импровизированной картинной галереи, непременно останавливались возле Сениных картин. Некоторые интересовались ценой, прикидывая, насколько статусным будет полотно, если станет подарком, другие (их было гораздо меньше) любили перекинуться парой-тройкой слов о новых тенденциях или выставках в худмузее, а эти подошли так, будто их интересовала только одна, единственная картина.

Тот, что покрупнее – в кожаной куртке, взял в руки Анин портрет и посмотрел на подпись: «Полозков Арсений. О, ты-то нам и нужен, запарились искать. Ты что, на работе не бываешь, кооператор?» Художник был в растерянности и молчал, а здоровяк продолжил: «Что, заик хватил? Мы по поводу столярки твоей. Будешь половину отдавать от выручки. Каждый месяц. Теперь ты с охраной. Поздравляю. Вижу, ты не против, это похвально. Если кто спросит – скажешь, с крышей у тебя все в норме. Все вопросы к Сивому. Запомнил, художник?» Арсений, растерявшись от такого напора, только кивнул в ответ, по-прежнему не проронив ни слова. «А портретик мы заберем, бабец у тебя знатный, если придется искать, так мы по этой фоточке быстро её выпасем…»

– Испытания… Вся наша жизнь состоит из преодоления. – Павел продолжал мастерить. – Преодоления обстоятельств, трудностей, но самое главное – себя преодолеть. Это с того берега Донца, кажется, пришли в монастырь люди, чтоб затворниками стать, от всего мирского отказаться, а нет… Это поверхностный взгляд на вещи… – Павел зажал струбциной то место, где образовался идеально ровный стык.

Тогда Арсений жене ничего не сказал. Прошел день, неделя, три, и эти наглецы не появлялись. По городу ходили слухи, что то там, то здесь происходили разборки, но клички пострадавших или погибших бандитов были ему незнакомы, как и нравы этого круга. Для себя Арсений уже решил, что не будет платить. Проще закрыться. Уже и успокоился художник, как ровно на четвертые выходные к нему подошел вальяжный человек в ярком пиджаке. А за его спиной был тот самый, в кожаной куртке. Теперь было понятно, почему его звали «Сивый» – он был весь седой, несмотря на довольно моложавую внешность – немногим за сорок. «Во вторник пора делать взносы, господин Полозков…»

– Монах обретает главное – благодаря вере, послушанию и неустанной молитве не только приближается к Всевышнему, но и сам становится примером для мирян. Монах ищет путь спасения через послушание, которое он несет. Хоть одна заблудшая душа остепенится, глядя на эти места, хоть одна обретет Господа, уже хорошо. Для того и испытания даются, чтобы преодолевать их. Каждому будет ниспослано столько, сколько он может вынести… – Арсений слушал инока, а перед глазами, как сейчас, виделась дочь. Маленькая Маша, которая задохнулась в том пожаре.

Платить рэкетирам он отказался. И через неделю, после еще одного предупреждения, его цех загорелся. Они с дочерью заехали вечером за подставкой для ёлки, которую он смастерил сам. В это время зазвенело разбитое стекло, вспыхнул разлившийся на полу бензин. Девочка от страха забилась в дальний угол. Арсений был уверен, что она осталась в машине, но слишком поздно понял, что ее там нет.

После похорон Аня совсем перестала разговаривать. Сидела покачиваясь, даже не плакала. Глаза стеклянные, ничего не выражающие. Так продолжалось несколько месяцев. Доктора списывали все на стресс, оставляя шанс на выздоровление. Медикаменты заставляли её спать, но с пробуждением все повторялось заново. Стационар в диспансере тоже не помог, скорее стало хуже… Арсений возил жену по бабкам, та была послушной и покорной, как кукла. Посадили – поехала, вернулись – заснула, но по-прежнему молчала и качалась.

Следователь получил ответы на все свои вопросы. «Подозреваете кого-то, может, дорогу перешли кому? Или конкуренты? Или должны?» – Старший лейтенант был в гражданском и очень уж молод. Задавал стандартный набор вопросов, пытаясь уловить смущение или ложь. Арсений рассказал всё как на духу, описал рэкетиров и добавил: «Я им не должен. Разошлись во мнениях по этому поводу». Старлей понимающе кивнул, что-то пометил себе и попросил прибыть по требованию, если будут нужны уточнения.

– Вот ведь в этих местах, в этой обители сколько испытаний претерпели монахи… Четыреста лет эти пещеры слышат молитву. Всё глубже опускались ходы, всё тяжелее было овладеть монастырем, а ведь все равно иноверцы шли войной. Испытание? Да. И себя надо было защитить, и обитель… Воинами становились, осады держали, гибли… – рассказывал Павел внимательному, как ему казалось, слушателю.

Одна мудрая бабушка, наблюдая, как Арсений хлопочет в больнице вокруг женщины со стеклянными глазами, спросила: «А ты, сынок, в Славяногорск[141] её не возил? Уж там тебе помогут… Чудесные там вещи в пещерах происходят…»

Чудо исцеления свершилось. Молитва вернула Аню к разуму, но не к жизни. Им больше не о чем было говорить. Как оказалось, связующее звено – их дочь, унесла с собой всё. В один из дней, вернувшись с бульвара, Арсений обнаружил на холодильнике записку, прикрепленную магнитом с изображением Славяногорска: «Не ищи меня. Больше не могу. Ушла». Тем вечером среди пустых шкафов и немой квартиры он сидел за столом, держа в руках записку с магнитиком, и думал, думал, думал…

Следователь не звонил, а справляться о ходе дела и не было никакого желания. Апатия и депрессия. От арендодателя пришло требование о возмещении ущерба, основанное на заключении пожарной инспекции – нарушение правил пожарной безопасности. Ни о каком поджоге ни слова. Когда с этим документом Арсений пришел в райотдел, следователь держал его полтора часа в коридоре, имитируя занятость, и только после настоятельной просьбы выслушать, отрезал: «Что вы от меня хотите? Ваши подозрения не подтвердились. По выводам экспертизы возгорание произошло от короткого замыкания. Нечего было на проводке экономить. Станков понаставили, а элементарные вещи не учли!»

– Получается, убивали? – спросил Арсений инока Павла.

– Получается, так, брат мой. Воевали, а значит, и убивали. А за что воевали? За Господа своего, за веру, за святые места.

– Значит, можно, если за правое дело?

– Не дано ни мне, ни тебе определять праведность поступков наших. Жить нужно по заповедям. Это путь правильный. Кому при жизни наказание будет ниспослано, кому на Суде Всевышнего. Всем воздастся, всем. Вот сейчас милостию Божей мы восстанавливаем храм. А сколько лет здесь богохульники правили? Семьдесят! И не в годах дело, а в деяниях. Когда в девятнадцатом году сюда, в монастырь, привезли детей из Петрограда, братья сначала возрадовались, ведь во всех окрестных деревнях учили детвору, духовно окармливали, а оказалось – рано радовались. Им было не позволено и близко к школе подходить. С того и началась беда. Отвернулись от веры.

– Здесь школа была? Я слышал, Дом отдыха… – заинтересовался Арсений.

– Трудовой лагерь. Наподобие тех, что Макаренко организовывал. Воспитанники учились, получали рабочие специальности и трудились. В основном – беспризорники. Им бы душу подлечить, на путь истинный наставить, но не сложилось.

– Так благое же дело, в тепле, накормленные, паломники же сюда приходили – всё бесплатно получали, – возразил резчик.

– Паломники ходили в монастырь по зову сердца, и братия блюла эту традицию, да. Принимали странников потому, что много и неустанно работали круглый год. Строили корпуса, держали хозяйство, любой страждущий мог здесь помощь получить. А деток этих не за помощью привезли, их привезли воспитывать для нового общества, где вере места не было. Сначала ограбили казну, святыни осквернили, потом купола сорвали, колокола с колоколен скинули. Их переплавили на металл. Что бандиты в Гражданскую не нашли – комиссия конфисковала. Всю утварь церковную, драгоценности, все забрали. Алтарь резной на дрова разобрали, кочегар, когда топил, случайно икону заметил, только она одна и уцелела. А ванна грязевая на месте престола? То, что ты видел в пещерах, это результат многолетнего труда. Слава богу, ниспослал Господь разум правителям нашим, решили разобрать Авгиевы конюшни, которые там безбожники устроили. Стены исписаны руганью, святыни поруганы. До войны там музей устроили, рассказывали гостям, что кельи – это тюремные камеры, крюк под икону за дыбу выдавали. Ничего святого… Вон, целыми днями послушники и рабочие молотками стучат, второй этаж разбивают. Его же не было, в этом зале свет солнечный к прихожанам сверху падал, алтарь освещал. А там кинотеатр устроили. Сцену поставили и трибуну, яму оркестровую выкопали – все основательно, качественно делали, на века. Бетон такой, что хоть взрывай. Грешники… И что, не ведали, что творили?

– А кстати, да. Ведь эти люди, их родители, деды, они верили же, веками в церкви ходили, и вдруг – такой поворот сознания. Почему?

– А потому, брат мой, что не совладали с соблазном. Грабёж – это ведь только часть беды. Соблазн овладел людьми, оставили Бога в стороне от сердца своего, а место пусто не бывает, вот и стали соблазны править человеком. И что ты думаешь, это массово было? Да нет. Как всегда это бывает, слабые пошли за новыми пастырями. Те безбожники, а паства их – заблудшие. Но в окрестных деревнях же народ иконы не сжег. И службу правили втайне, и образам поклонялись. Священников тогда преследовали люто, в лагеря отправляли… Некоторые подались в странники, юродивыми сказавшись. С умалишенного – какой спрос… А слова правильные о вере они на своем пути говорили, и кто хотел – тот слышал.

Арсений отложил в сторону инструмент, чтобы быть к собеседнику лицом.

– И какое же наказание получили богохульники? Сейчас вот, смотри, брат Павел, многие из тех, что коммунистами себя считали, помогать начали.

– Так потому и начали, что грехи свои замаливают. Свои и своих отцов. А наказание – так война, разве не наказание? Беда, какой не видывали. Вот тебе и промысел Божий. Может, за все деяния грешные и была ниспослана эта большая война, может быть… Кстати, в оккупации совсем не долгое время службы проходили, потом, после освобождения, служителей арестовали тоже.

– И монахи всё простили?

– Не наше дело судить, говорил тебе об этом. Наше дело – молитва и послушание. А с камнем в сердце – ни покоя не будет, ни молитва не будет услышана. Ну не простили бы, и что? Мстить? Грех этот гордыней зовется. На путь правильный прихожан наставлять, послушание свое нести безропотно – вот наш удел. Посмотри, Арсений, как только слух пошел, что монастырь восстанавливают – сколько людей потянулось сюда за помощью. Да и ты сам за этим пришел, и нашел утешение, так ведь?

Маша снилась часто, и эти явления тревожили душу, не давали ей зажить, сыпали соль на рану. Каждое утро после разговора с дочерью во сне он просыпался, как побитый. Где справедливость? Кто определяет меру наказания и приводит этот приговор в исполнение?

После раздумий о всех перипетиях своей жизни Арсений, оставшийся в одиночестве, в одночасье потерявший всё, что имело в его жизни смысл, нашел для себя выход в том самом магнитике.

Не было ответа на вопрос, зачем его жизнь так наказала. И уже он его не интересовал. Настоятель, отец Алипий, тогда принял его, выслушал, нашел правильные слова и предложил искать выход в вере и служении. Труд и праведный образ жизни помогут в себе разобраться, в обстоятельствах и увидеть будущее. Молитва за усопшую дочь, за обидчиков его – единственный выход. И еще – простить.

– Уж не знаю, как бы сложилось, если бы не здесь, не знаю… – ответил Арсений. – Спасибо…

– Не святых отцов благодарить нужно, Господа благодари, на всё воля Его, и святых отцов проси о ходатайстве перед Ним. Значит, не даром тебя ноги принесли, да еще и когда руки нужны, когда талант твой пригодился. Спас тебя Боженька, спас от чего-то еще худшего. Сходи на могилу дочери. Сходи, Арсений. Полегчает тебе. Она же не отпускает потому, что видит – мучаешься. Страдает за тебя, из-за того, что гложет тебя червь.

– Не могу я, Павел… Не могу себя заставить. Никак не могу. Виноват перед ней. Тогда не уберег, а теперь справедливости не могу добиться. Не с чем к ней идти…

Месяцы текли за монотонной работой и раздумьями. Свято-Успенский собор опять сиял над Донцом своими позолоченными куполами, а колокольный звон, как и многие сотни лет ранее, оповещал всех в округе о церковных праздниках и богослужениях. Из дальних областей привозили страждущих, которые находили исцеление в святых местах, и весть об этих чудесах ширилась в ближних и дальних пределах. Людской поток становился все больше: шли не только для того, чтобы в молитве просить за себя и близких, но и для того, чтобы грехи замолить, которых в нескольких поколениях накопилось великое множество. Кто первый раз прибывал, либо случайно в монастыре оказывался – так тех сразу видно было. Иной раз и оденутся нескромно, иные женщины, встретив на себе осуждающие взгляды, начинали искать в сумочках платки – голову покрыть. Такие прихожане глазами отличались: взгляд стесненный, как бы ни сделать чего неправильно, и вместе с тем – восхищенный. Воскрешенное величие храма под меловой горой впечатляло любого, кто здесь оказывался, а уж если впервые, так и подавно.

Никому не отказывали в посещении, все люди равны перед Богом и имеют право прийти. Учили, подсказывали, как креститься, что говорить следует потише, и искренне радовались тому, что есть кого этому учить.

На Пасху прибывало особенно много верующих. Первый весенний ветер принес тепло в монастырь и в души. Великий праздник собирал под купола храма тысячи людей. Да, для кого-то это был единственный день в году, когда они находили свою дорогу к храму, может быть, следуя моде, может – «на всякий случай», но различия ни для кого не было.

Послушник Арсений после ночной праздничной службы имел еще несколько поручений, связанных с церковной лавкой, и сновал по нижнему двору, гремя ключами от подсобных помещений между прихожанами. Облик его за эти два года, что он провел в обители, изменился до неузнаваемости. Острый нос стал еще тоньше на фоне отросшей бороды, а черные одеяния скрывали сутулую от природы фигуру.

Женщины тихонько отходили в сторону с лукошками, в которых располагались крашенки и освященные куличи, кто-то шепотом молился, обратив свой взор на храм, но тут его внимание привлек чей-то неосторожный возглас: «А теперь на шашлыки! Нужно разговеться!» Арсений уж было повернулся, чтобы сделать замечание мужчине в длинном пальто, который вел себя неподобающе, когда столкнулся с ним взглядом. Мгновение – и Арсения будто парализовало. Он смотрел на Сивого в упор. Как тогда, на бульваре, не в состоянии сказать ни слова. Различие состояло только в том, что тогда он взгляд отвел, а сейчас в нем вскипела такая ярость, что совладать с ней он не мог. Наверно весь этот посыл он передал своим взором, да так, что седой мужчина, поняв свою ошибку, сказал: «Прошу прощения, был не прав…»

Арсений передвигался в толпе настолько быстро, насколько это было возможно. Он не бежал. Он очень быстро шел в свою мастерскую, по пути выбирая из большой связки нужный ключ. Дверь открыл не сразу – не удавалось попасть дрожащими руками в замочную скважину, но, когда он туда вошел, взглядом стал искать подходящий инструмент. Чтобы острый и негнущийся, чтобы наверняка. Вот он сапожный нож, которым он резал кожу на обивку. Широкий, с обмотанной изолентой ручкой, которая удобно ложилась в ладонь. Одно движение – и нож оказался в рукаве, теперь успеть бы, пойдет через мост – там затеряется…

Руки дрожали от избытка адреналина, ноги подкашивались, и движения стали какими-то резкими, неосознанными. Арсений сделал шаг к выходу, но тут же остановился. Перед глазами возникла дочь. В своем костюме для выступлений, с бантами и белым воротничком. «Папа, не надо…» – голос её слышался так, будто Маша стояла прямо здесь, рядом, не хватало только тепла её руки, её маленькой детской ладошки.

Такой злости и стыда он не знал уже почти два года… Вот смотрит на него Святой Николай, вот Богородица держит младенца, распятие, вот оно…

Резчик присел возле своего верстака[142] и разразился слезами. Так он не плакал ни на похоронах дочери, ни когда читал записку Ани, ни когда нашел в обители утешение души своей.

Левой рукой Арсений достал сапожный нож из правого рукава, посмотрел на него, и резким движением вонзил лезвие себе в правую руку…

Инок Павел накинул на плечи халат и прошел в отделение. Профессор обещал, что функции кисти больного восстановятся и он сможет, скорее всего, плотничать и дальше. В авоське были апельсины, пакет молока и сладкие булочки.

– Брат Арсений… Молились за твое здоровье. Спаси, Господи! Настоятель надеется, что все сложится хорошо и ты вскорости вернешься в обитель. Собираешься идти на поправку? – Павел искренне улыбнулся.

На соседней с Арсением кровати лежал больной из Славяногорска, которому на ногу установили аппарат Илизарова. Мужчина был словоохотлив и с Арсением нашел общий язык сразу, но сейчас к нему приехала супруга, которая в присутствии священника разговаривала почти шепотом. Выкладывая из пакета баночку с куриным бульоном, разную другую домашнюю снедь, она быстро, но тихо делилась новостями с мужем:

– Ой, Костя, что было, что было! Ты не представляешь. Только из храма вернулись с Валей, почти домой дошли, а оно как бахнет!

– Что, Нюр? Баллон? – встревожено переспросил больной.

– Помнишь, недавно дом напротив городские купили под дачу? Понаехало их позавчера – машины некуда было ставить! Так вот там и бахнуло. Стекла повылетали, в воротах дырки. Девки ихние визжать кинулись, мы с кумой бегом оттуда, а уж из-за калитки потом разглядели. Милиция приехала, скорая, и покойника унесли, простыней накрытого…

– Да ты что… А у нас всё целое?

– Та у нас все в порядке, не колотись… Потом участкового спрашивали – говорит, граната взорвалась. Помнишь хозяина? Седой такой, лет около сорока? Ну, еще говорили, бандюк он.

– Ну да, надменный такой, не здоровался никогда.

– Ну так уже и не поздоровается, Кость… От это его и разорвало…

Лицо Арсения не выражало ни злорадства, ни удовлетворения, он просто задумался на некоторое время и потом ответил своему посетителю:

– Я выздоровел. Я полностью выздоровел. Дочь только проведаю. Мне нужно.

Командировка

Резкий хлопок заставил Грэга вздрогнуть, и горячий кофе пролился на его светлые брюки.

– А, ч-ч-чёрт! – Грэг подскочил и судорожными движениями принялся стряхивать со штанины пятно, будто это могло помочь. Жжение от кипятка было нестерпимым.

– Белинда, не могли бы вы не бросать крышку ксерокса, а опускать ее плавно так, будто боитесь разбудить дракона. Самого страшного дракона из ваших детских снов! – последние слова Грэг произнес, почти срываясь на крик.

Эта бестолковая юная практикантка бесила его уже четвертый день – с понедельника она не могла справиться с копировальной машиной, что стояла у него за спиной. То у нее не на той стороне листа получались копии, то желтые мигающие лампочки вводили ее в ступор, то она не могла открыть лоток для бумаги – все эти казусы сопровождались неизменными вопросами в его адрес. К среде, пытавшийся все это время быть учтивым, Грэг уже почти превратился в неврастеника – леди совершенно не давала ему сосредоточиться, и последний материал об интригах в букмекерских конторах получился крайне невыразительным.

– Простите, мистер Головко, это абсолютная случайность, я такая неловкая… Если вы позволите, я могла бы застирать, пока пятно свежее, меня мама так учила…

– О, Белинда! Вы прекрасны в своей непосредственности, как вы себе это представляете? Я буду без брюк сидеть на своем рабочем месте и ждать, пока вы мне их вернете? Для стирки есть машины, вас мама тому не учила?

– У нас есть машина, но мама всегда так делала… – Молодая девушка чрезвычайно смутилась и, собрав все бумаги, которые собиралась копировать, ретировалась, покрывшись пунцовыми пятнами.

– Где тебя Билл откопал только… – Грэг Головко вытирал брюки уже четвертой салфеткой, ругаясь вслух, но ничего не помогало.

– Дружище, а новенькая вылетела со скоростью ветра из твоего порта! Щеки красные, смотрит в пол, ты что – сделал ей непристойное предложение? Смотри, засудит еще! – Эд Волкер, как обычно, громогласно обозначил свое появление.

– Да все нормально… За мелким исключением… – Грэг указал на кофейное пятно.

– М-м-м… Пикантная ситуация… Она еще и отбивалась? За пинту пива дам в суде показания, что ты голубой, и тебя оправдают, хочешь?

– Пошел к чёрту! – Грэг кинул в товарища скомканный лист бумаги.

– Да, я готов, но только вместе с тобой. Чёрт нас уже ждет – через шесть… – Эд взглянул на свои наручные часы. – Нет, уже через пять минут нам нужно быть в кабинете шефа. Вызывает.

– Вот, зараза… Как не кстати.

Вильяма Огилви подчиненные действительно между собой называли чертом. Огненно рыжий шотландец с классической полной фигурой провинциального фермера был резок характером и острым на язык. Его требовательность к подчиненным была возведена в культ. Возможно, именно эти качества главного редактора спортивного еженедельника «Penalty» делали издание успешным, а акционеров – довольными.

– О, друзья мои, проходите! – Главный редактор в ожидании подчиненных рассматривал свой морской аквариум с ядовитой скорпеной, периодически пуская тугие кольца дыма от сигары.

– Грэг, почему бы вам не заиметь в ящике стола шортики про запас? – удивленно заметил шеф, глядя на его брюки.

– Я подумаю над этим, мистер Огилви. – Грэг ожидал от него нечто в этом роде.

– Надо будет подумать, может, раз в неделю одевать вас в футбольную форму, чтобы вы прониклись темой, а, друзья мои? – Билл Огилви громко рассмеялся, радуясь своей остроте.

– Ладно, посмеялись, теперь к делу… – Оба корреспондента, как по команде, достали блокноты и ручки, чтобы не упустить ничего ценного из сказанного шефом. Конечно, благодаря профессиональной журналистской памяти, они бы и так все запомнили, но таков был обычай. Дань уважения шефу.

Главный редактор продолжил:

– Я тут задумался: Грэг, откуда у тебя такая странная фамилия? Ты поляк? – Шотландец прекрасно знал, что это не так, но решил заехать издалека.

– Нет, мои предки в начале прошлого века перебрались в Лондон из России. Грэндма[143] родом из Харькова. Украинцы.

– И что, бабушка тебе сказки на украинском читала? – поинтересовался шеф.

– Да нет, на русском. Куда вы клоните, босс?

– Ну, мне все равно на каком. Хоть немного русский помнишь?

– Если напрячься, то смысл сказанного уловлю, а вообще – как собака, все понимаю, а сказать ничего не могу, – ответил Грэг.

– Значит, лучше кандидатуры не найти, – огласил свое решение главный редактор. – Есть новое редакционное задание.

Огилви затушил сигару и принялся делать себе кофе. Пока шумела кофемашина, возникла пауза, и товарищи успели обменяться удивленными взглядами – все командировки были расписаны на месяц вперед, а бухгалтерия ревностно следила, чтобы не случилось превышение бюджета. Значит, это задание было внеплановым.

Расположившись в своем любимом кресле, Билл размешал в маленькой чашке сахар, добавил молоко и сделал небольшой глоток. Удовлетворенный полученной пропорцией, главный редактор продолжил свою мысль:

– Наш самый крупный акционер, мистер Элдридж, имеет большую тревогу по поводу безопасности наших болельщиков на предстоящем чемпионате Европы. Причем Польша у него не вызывает сомнений, его волнует Украина. Как вы знаете, господа, мистер Элдридж вхож в высокие круги, и там эту его озабоченность разделяют. Вы меня понимаете?

– Но ведь комиссии УЕФА регулярно инспектировали принимающие города, исследовали этот вопрос, фанатские движения изучали – вердикт положительный. – Эд Волкер всегда если имел аргументы, высказывал их напрямую.

– Похоже, вы не поняли моей мысли, молодые люди… На берегах Темзы есть мнение, что английским фанам небезопасно ехать на Украину. Поэтому! – Билл допил кофе и поставил чашку возле кофемашины. – Вы вдвоем отправляетесь туда, чтобы найти аргументы в поддержку этой точки зрения. Нам нужен взрыв тиража! И скажите спасибо, что у нас есть мистер Элдридж, владеющий инсайдерской[144] информацией! Ты, Эд, берешь на себя Львов и Киев, а ты, Грэг, – Харьков и Донецк. Меня интересует вся подноготная их болельщиков, нравы на улицах, их банды, их мифы – всё, что не отражено в официальных отчетах УЕФА. Если справитесь, возможно, в плановую командировку на матчи именно вас отправлю. Билеты у Мэгги, там же – бронь на отели. Вылетаете завтра. Поздравляю.

– Сегодня сложный день… – ухмыльнулся Грэг. – Прощай, любимый эль, нам свидеться сегодня не суждено…

– Шеф, а там как с погодой в мае? Так же как у нас? Если у меня обострится гайморит, с вас отгулы! – попытался быть смешным Эд.

– Не в Сибирь едете. Выживете! Говорят, там в мае тепло… – Главный редактор барским жестом отпустил своих корреспондентов.

* * *

В Киеве товарищи распрощались и пожелали друг другу успеха. Эд отправился в отель, а Грэг – на железнодорожный вокзал. На форуме ему посоветовали добираться до Донецка не модным корейским экспрессом, а скорым фирменным поездом № 37/38 «Донбасс». Они гарантировали, что только так можно ощутить сполна все эмоции, которые переживал путник еще в советские времена. Конечно, Грэгу было категорически рекомендовано отказаться от поездки в плацкартном вагоне в пользу купе – все же для первого раза колорита должно быть дозированное количество.

Как выяснилось в кассах, билетов уже не осталось, но какой-то проныра из очереди предложил свои услуги и, после уточнения фамилии, через пять минут корреспондент британского спортивного еженедельника держал продолговатый розовый бланк, оплаченный в тридорога.

Внутреннее устройство вагона Грэга впечатлило сразу. Как он выяснил, неведомый агрегат, расположенный при входе, возле купе проводника, имел своим предназначением генерировать кипяток для пассажиров. В распоряжении пассажиров был комплект чистого белья и обаяние проводницы, разносившей чай с проворством профессионального официанта – ни капли не упало на ковровую дорожку, когда вагон качало в стороны.

Отдельного абзаца в дорожных записках Грэга удостоился вагонный туалет. Сначала туда нужно было попасть – он был закрыт на ключ около часа. Когда-таки это Грэгу удалось, то сложилось впечатление, что «toiletroom» был спроектирован для астронавтов – настолько он был неудобным. Все предположения об участии в проектировании специалистов космической отрасли были развеяны нажатием на педаль. Оказалось, что там прямое сообщение с внешним миром.

Чуткий сон подданного британской короны нарушали только звуки тепловозных гудков на станциях. Он ехал к цели в одиночестве. Вагон был полупустой.

Утром, когда солнечный свет уже пробивал лучами вагон насквозь, вежливый стук в дверь разбудил Грэга: «Авдеевка, через пять минут прибываем!»

Багажа у корреспондента в командировке минимум – рюкзак с вещами и сумка с ноутбуком. Фотоаппарат на шее. А больше ничего не нужно. Холостяк Грэг давно отработал алгоритм своих командировок, всё было упорядочено, как и положено англичанину.

«Назад, для чистоты эксперимента, поеду скоростным ночным поездом», – подумал англичанин, оглянувшись вокруг.

На перроне Грэг застал большую стройку. Везде сновали люди в жилетах и касках, маленькие и большие тракторы звуком своих двигателей заглушали объявления по вокзалу, какая-то большая делегация с чертежами что-то бурно обсуждала возле рабочих, укладывавших тротуарную плитку. Строители явно торопились. До приема гостей со всей Европы оставалось немногим более месяца.

Поезд остановился, немного не доезжая старинного здания вокзала, на новой платформе, защищенной от осадков громадным навесом. Через переход над колеей он и попал в здание вокзала, отбиваясь по пути от назойливых таксистов. Его учили, что первую попавшуюся машину брать не стоит – будет дороговато.

На привокзальной площади строителей было поменьше, но и тут они перегородили пространство своими сигнальными лентами.

Завидев стоянку такси, Грэг отправился к самой новой машине – ему приглянулась Тойота серого цвета с шашечками на крыше.

– Куда едем? – Водитель, завидев заинтересованно смотревшего в его сторону приезжего с рюкзаком, отложил в сторону кроссворд и вышел из машины.

– Хотел «Прага», – на ломаном русском ответил Грэг.

– Садись, поехали! – Таксист уже обошел свою машину и открыл заднюю дверь, он уже знал, что иностранцы предпочитают ездить сзади.

– Хау матч? Сколко? – Грэг решил предупредить потенциальные неприятности и оговорить сумму на месте.

– Тридцать. Поехали, не торгуйся, пока никто не услышал, как я тут с тобой демпингую!

Из всей речи таксиста Грэг понял только «тридцать» и «демпинг». Автомобиль производил впечатление нового, драйвер[145] был одет прилично, на крыше знак такси, да и корреспондент уже так хотел в гостиницу, что сразу согласился.

– О'кей, о'кей… – Грэг положил рюкзак и сумку в багажник и уселся сзади.

Гена, а именно так звали водителя, завел свою любимую малышку и, пропустив подъезжавший к остановке новый фиолетовый троллейбус, начал выезжать с парковки. Сзади раздался звук щелчка ремня безопасности.

«Вот правильно, что ремни задние из-под спинки сидения вытащил. Сделаем гостю приятно». – Гена демонстративно оттянул свой ремень безопасности и тоже пристегнулся, предварительно вытащив пластиковую заглушку.

– Вы откуда, путешественник? – Ни один заказчик от Гены не уходил без разговора о себе и о жизни.

– Грейт Бритн, – нехотя ответил Грэг. Его смущала такая навязчивость таксиста. У них дома так не принято, хотя его предупреждали о необычных нравах русских.

– О! Англия? Или Уэльс? А может, Скотланд?

– Но, но… Ландон… Англия. Нот Шотландия. – Грег заметил, что как только появилась необходимость изъясняться, русские слова сами полезли в голову и стали складываться в предложения.

– О-о-о-о! «Арсенал» или «Челси»? За кого мистер болеет?

– Мистер больеет за Шеффилд! Я там вирос.

– По такому случаю поедем не через авторынок, а через центр. Ха! Шеффилд, это ж наш город-побратим! – воскликнул Гена и поехал на первом же светофоре не направо, а прямо по Артема.

– Э-э-э-э… – раздалось сзади.

– Донт ворри! Денег лишних не возьму! Всего файв минетс лишних, зато город посмотришь! – Недавно сын Гены, заканчивавший пятый курс политехнического, настоял, чтобы отец выучил все числительные на английском, чтобы называть сумму и уточнять время.

– Окей, окей… – Грэг снял с объектива крышку и стал фотографировать все, что видел. Такой способ восстановить в уме географию города он придумал для себя в Гонконге. Часто помогало сориентироваться, где был, что видел.

– Ви тут болеете за «Шахтар»? – Грэг подготовился заранее и выяснил, что клубов два, но предпочтения подавляющего большинства на стороне оранжево-чёрных.

– Да, за «Шахтёр». Я ж уже старый, посмотри… Когда батя меня на стадион первый раз привел, никакого «Металлурга» и в помине не было. Что ты, дружище… – Гена ехал медленнее обычного, чтобы дать гостю возможность осмотреться и сделать фото.

Такси проехало под железнодорожным мостом. Впереди показалась Шахтерская площадь.

– Меня зову Гена! Тебя-то как звать, уважаемый?

– Грэг.

– По-нашему, значит, Григорий. Смотри, Гриша, сейчас площадь будем проезжать, ты налево смотри, там символ нашего города стоит, памятник шахтерскому труду. Открыт в 1967 году. Мне тогда семь лет было. Мы, как стемнеет, бегали смотреть, когда же у него лампочка на каске загорится. Представляешь? Со Смолянки добирались. Ох и влетело тогда мне…

Грэг успел сквозь опущенное окно запечатлеть памятник, который видел в интернете, когда изучал город и его достопримечательности.

– Сфотографировал? Молодец… Куда прешь?! – Сигналом и нецензурным выражением Гена заставил вернуться в свой ряд наглеца на «Ланосе» с шашечками на крыше. – Опаздывает, видишь… Думает, всех денег в городе заработать…

– Гена? – Грэг запомнил имя таксиста и решил поддержать разговор. – Для чего они все не пристегиваются? Где дорожная полиция?

– Полиция дальше стоит, Гриша, а не пристегиваются, чтобы одежду не помять.

– Ты пристегнулся, ты боишься полиция? Они не боятся полис? – искренне изумился Грэг.

– Ну, как тебе сказать, Гриша… Это дело сложное. Тебе ж так спокойней? Считай, я для тебя лично пристегнулся… Эх, тут два квартала крюк! – сказал Гена и повернул после Областной травматологии с Артема налево.

– Там центр? – Корреспондент обратил внимание, что они свернули с центральной улицы.

– Там стадион, Гриша! «Донбасс Арена». Ты ж по футбольным делам приехал, так ведь?

Весь оставшийся путь до гостиницы Гена Брижатенко, частный извозчик, читал гостю из Великобритании лекции по истории родного города. Грэг далеко не все понял, а Гена, забыв, что имеет дело с иностранцем, говорил быстро, не останавливаясь:

– И вот еще тебе скажу, Гриша, город наш основал в 1869 году земляк твой, англичанин Джон Юз. Когда гудок услышишь – не пугайся, это завод гудит, который он построил. И гудок там с парохода, чтобы везде было слышно.

– Хьюз был из Уэллс, – заметил корреспондент.

– Да какая разница, Гриша. Для нас все, кто с вашего острова – англичане.

– Если я был шотландец, я бы сейчас не заплатил, – рассмеялся Грэг.

Гена подъехал ко входу гостиницы и открыл багажник, достав оттуда рюкзак и сумку.

– Прошу. Хорошего дня. – Гена подал багаж и достал визитку из нагрудного кармана. – Смотри, Гриша, как надумаешь ехать, звони. Приеду, где бы ни был.

– О'кей, о'кей… Спасибо, Гена… – Грэг имел опыт общения с таксистами в разных странах мира, но такого гиперактивного он еще не встречал. За экскурсию англичанин с удовольствием дал некоторую сумму сверх оговоренной и отправился селиться в свои апартаменты, искренне пожав руку своему первому знакомому дончанину.

Звонок с неизвестного номера разбудил Гену около половины двенадцатого ночи.

– Гена? – спросил знакомый голос с акцентом.

– Ага… Кто это? – Таксист уже спал после рабочего дня и не сразу сориентировался.

– Гена. Это Грэг. Гриша, мне нужно помогать. Люди говорить, что автобус теперь не приедет скоро.

– Гриша, куда тебя занесло? – Гена проснулся и вспомнил своего первого сегодняшнего пассажира.

– Не могу сказать точно. Здесь большой круг.

– Гриша, что ты вокруг себя видишь? Там автостанция есть? Или заправка. Дома там какие, Гриша?

– Вокзал не вижу, заправка – это гэс стейшн? Нет. Дома серые, пять этажей. Круг большой, парк. Дорога хороший.

– Гриша, ты долго ехал из гостиницы? В какую хоть сторону?

– Очень долго. Бас стейшн и потом долго.

– Гриша, там есть кто рядом? Лучше женщину попроси. Дай трубку кому-нибудь из местных.

В телефоне раздался женский голос:

– Алё, слушаю, говорите! – Бабушка на другом конце была явно глуховата и говорила очень громко.

– Алё! Женщина, вы где находитесь? Скажите, откуда этот мужик звонит! – Гене пришлось уйти в ванну, чтобы не разбудить семью.

– Милок, на Петровке я! Слышь, на Пе-тро-вке! – Бабуля очень старалась быть услышанной.

– Я понял, мать, понял! Площадь Победы? Дай ему трубку назад, спасибо, мать! – К ванне уже подошла Генина жена Лариса и взглядом, выражающим искреннее любопытство, рассматривала мужа, кричащего на кого-то в ванной. Гена пальцем показал жене, что все в порядке.

– Грэг! Стой там, где стоишь, никуда не ходи и телефон в карман засунь. Не свети своим айфоном, дурень! Двадцать пять минут, и я буду! Стой там!

Удивленная жена подняла брови и кинула ему вслед:

– Мы теперь спасатель? Документы не забудь!

Спустя полчаса серая «тойота» остановилась возле патруля ДПС, который проверял документы у подозрительного гражданина, стоявшего вдоль дороги с компьютером в сумке, игнорировавшего такси и общественный транспорт.

– Это мой, мой заказчик! Он меня вызвал, а я по пути еще заказ взял, опоздал! – кричал Гена, перебегая дорогу.

– Отчаянный малый, гражданин Великобритании… – старшина крутил в руках паспорт Грэга. Таких документов он до сих пор в руках не держал.

– Привыкай, старшина. Как понаедут, будет тебе пыль на сапогах… – Гена попытался разрядить обстановку. – Натворил чего иностранец?

– Да нет пока. Ноутбук где взял? – поинтересовался старшина.

– Это его, его… я утром возил его по городу. Была эта сумка, точно помню! – Гена ответил прежде, чем Грэг вообще понял, о чем речь.

– А ты подельник, что ли? А твои документы где?

После тщательной проверки патруль отпустил запоздавшего гостя и таксиста Гену с извинениями. Сработала сигнализация в одном из домов и район отрабатывался в соответствии с ориентировкой.

– Ну скажи мне, бесстрашный потомок английских рыцарей, за каким лешим тебя на Петровку понесло на ночь глядя? – Теперь Гену терзало искреннее любопытство.

– Я репортер. У меня задание. Мне нужен самый опасный район и его банды.

– Так айфон и ноутбук с собой взял, чтобы уж наверняка? Гриша, ну детский сад, честное слово… Нет у нас банд никаких, но случайно по голове могут настучать, это да… Так это ж везде так. А сюда тебе кто подсоветовал ехать банды искать?

– Горничная. Но я не про банды спрашивал. Я просил самый, как это будет по-русски… Самый колоритный рабочий район.

– Ты прям меня сейчас обидел, Гриня! Чего это Петровка самый колоритный район?! Ты у меня на Смолянке не был, дружище! Завтра, а вернее, уже сегодня вечером, ты в этом убедишься лично! Я тебя со своими пацанами смоляниновскими перезнакомлю, с тремя поколениями. Вот там тебе расскажут, почем персики на Чукотке! Что вы, друг мой, право дело, так позорно оплошали? Ха! Петровка, говорит… – Гена вошел в раж.

– Есть дела завтра, инфраструктуру смотреть, я не могу, – смущенный Грэг пытался робко отказаться от нового приключения.

– Гриня, ты не переживай. У меня завтра праздник. День рождения. По старой традиции будет шашлык-машлык, пиво-водочка и много соседей. Ты приглашен, Гриша! Раз уж ты тут «приехал тосты собирать», то мы тебе их расскажем! А за завтра тоже не колотись. Поездим, быстренько твои дела поделаем, в магазин и домой. Кстати, у тебя какой бюджет на такси на завтра? Ты ж уже на автобусах накатался, не?

У Грэга не было ни одного шанса увильнуть, и раз события разворачивались таким образом, он решил не менять их ход:

– Чьорт с тобой! – услышал Гена с заднего сиденья своего такси.

* * *

– Прошу любить и жаловать! Это мой кореш из дальних краёв! – объявил Геннадий на весь двор, указав на хлипкого очкарика в рубашке «Ямайка» с коротким рукавом. Грэг, поняв, что все это почтение в его адрес, приложив руку к груди, слегка кивнул своим новым знакомым.

Гена в своей среде славился гипертрофированным гостеприимством и широтой души. Возможно, именно из-за этой его черты характера ушла от него первая жена, а может, еще из-за разговорчивости его, кто ж теперь знает. Вернувшись в свою родную трешку на первом этаже желтого двухэтажного дома на Бакинах[146], оставшуюся ему по наследству от мамы, Гена забыл напрочь о всяких интеллигентских условностях, присущих жителям центра. Он окунулся в свою атмосферу, окружение и радовался этому как ребенок. Прожив из своих пятидесяти лишь пять лет вне дома с первой супругой, Гена тогда проникся глубоким смыслом фразы «где родился, там и пригодился». Истина эта была применима не только к разным регионам страны, но даже к разным районам одного большого города: на Смолянке он, знакомый с детских лет со всей местной босотой, чувствовал себя абсолютно в своей тарелке.

Именно в связи с высоким рейтингом в округе и почтенным возрастом Геннадий не мог отметить свои шестьдесят в одиночестве, пусть даже и в компании с женой. Прямо во дворе, под цветущим абрикосом стояли несколько столов, линия которых упиралась в открытый гараж. Из его недр надрывно разносился узнаваемый тембр модного сочинского певца, готовившего гостей к тому, что сегодняшний день будет самым лучшим.

Грэг был впечатлен организацией застолья не меньше, чем присутствующими типажами. Публика без всякого внешнего вмешательства самоорганизовалась, будто в этом дворе командовал какой-то высший разум, отвечающий не только за порядок в муравейниках, но и за прием иностранных гостей. Не могло быть сомнения – в этом дворе каждый знал свою задачу.

Фотоаппарат корреспондента не переставал щелкать очередями, вызывая у некоторых местных дам гримасу недовольства – не все успели еще губы накрасить, а Валентина из крайнего подъезда, так та вообще попала в кадр с платком на голове, под которым скрывались бигуди, и с громадным блюдом шубы[147] в руках.

– Валя, давай ставь её сюда, на стол, посередине, – кричал соседке Гена, выглядывая из гаражной ямы, где скрывались полки с консервацией.

Задымились угли в мангале, разношерстная публика расположилась за столом…

* * *

– …Чёрт побери! – Грэг перевернулся на левый бок, освободив руку, онемевшую до боли в мышцах. Тысячи мелких уколов дали мозгу знак, что кровоснабжение конечности восстанавливается. Телефон разрывался, вибрируя на беззвучном режиме.

– Григорий? – незнакомый женский голос в трубке обратился к нему по-русски. Впрочем, а как могло быть иначе? Он уже привык, что его имя – Гриша.

– Да. – Сил у корреспондента хватило как раз на то, чтобы выдохнуть в трубку.

– Как вы хотели, ваш приз доставлен по адресу. Не могли бы вы спуститься? Портье считает, что вас нельзя тревожить, и запрещает нашему сотруднику пройти.

– What?[148]

– Пожалуйста, спуститесь в холл гостиницы, вас там ожидают!

Более короткое предложение Грэг воспринял сразу, но все равно ничего не понял. Кто это? Репортеру стоило больших усилий собраться с мыслями, напрячь силу воли и появиться через тридцать минут внизу. Там его ждал незнакомый молодой человек с коробкой в руках:

– Мистер Головко? – спросил невысокого роста юноша, оглядывая корреспондента снизу вверх.

– Yes…

– Вы просили сегодня к десяти доставить вам наш подарок, и вот я здесь. – Молодой человек, представившийся администратором катка, протянул Грэгу коробку, завернутую в подарочную бумагу. – Разрешите откланяться?

Англичанин просто кивнул, вопросительно глядя на улыбающегося портье.

– Вам тут еще оставили кое-что, господин Головко… – Администратор кивнул барышне за стойкой, и та, как по волшебству, достала два пакета.

– For me?[149] – События вчерашнего дня никак не хотели восстанавливаться в голове.

– Желаете кофе? – любезный администратор на английском предложил журналисту присесть за столик. Услышав родную речь, Грэг решил выяснить некоторые подробности и получил исчерпывающий ответ.

– Вы прибыли в сопровождении друзей, которые помогли вам зайти в холл. Далее они попрощались и сказали, что будут рады увидеться сегодня. Эти пакеты вы велели оставить, чтобы не тащить наверх. Желаете взглянуть?

Один из свертков был достаточно весомым, оттуда Грэг извлек каску горняка и черную коробку, к которой на толстом резиновом тросе крепилась лампа размером с кулак.

– Это коногонка, лампа шахтерская. – Администратор повернул на лампе выключатель, и та засветилась. – Вот сюда вставляется. – Лампа заняла свое место на каске, и Грэг понимающе кивнул.

Другой пакет был полон оранжево-чёрной атрибутики донецкого «Шахтёра». От ручек и до футболки. Это уже было ближе к теме его поездки, но всё равно он ничего не помнил.

– Это я принес? Точно?

– Нет, это ваши попутчики в руках держали. Вы отмахнулись и сказали, все завтра. А один из них сказал, чтобы мы вам напомнили: поезд в 16:43 и такси заказано.

Поезд! Сегодня же поезд. Который час? Цифры айфона показывали 15:45. Сколько же он спал?

Поднявшись к себе в номер, Грэг сел на кровать, обхватив голову руками. «Гриня, так нельзя, это неуважение…» – слова какого-то незнакомого мужчины, протягивающего ему бокал с пивом, неожиданно появились в сознании. «Кто, Александровка? Та гоняли мы их, знаем!» – обрывки спора о том, какая банда круче, тоже отложились в памяти.

Где же портмоне? Грэг искал кошелек – там были билеты до самого Лондона и должен был быть паспорт. С каждой минутой напряжение возростало – ум вспоминал все, что угодно, но только не судьбу паспорта. «Кто, киевляне? Да их к нам под конвоем привозят и так же увозят!! Нас там тоже, правда, охраняют, но мы ж себя так не ведем! Факт!» – молодой человек в оранжевой футболке надиктовывал Грэгу тезисы статьи о фанатском движении в Донецке.

Где этот чёртов паспорт? Англичанин уже не на шутку испугался. Деньги – это полбеды, но документы! «Ты так не шути, Гриша… Мафия вся уехала в Киев. Тут все приличные люди остались. Уж двадцать лет, как не стреляют, где ты этого начитался? Давай! За мир и взаимопонимание!» – подливал ему настоечку на ореховых перепонках какой-то сосед Гены.

Это катастрофа… Ни денег, ни карточек, ни паспорта, ни билетов. «Одень, одень!» – футболку «Шахтёра» натянули прямо поверх его рубашки. «За наших побратимов! За жителей города Шеффилда!» – очередная рюмка оказалась у него в руке.

– Мистер Головко, к вам посетитель, разрешите подняться?

– Да, да… – автоматически ответил корреспондент, очередной раз роясь в рюкзаке.

Гость для приличия постучался и сразу же ворвался внутрь, не дожидаясь ответа – так входят к друзьям.

– Гриша! Ну шо ты? Живой? – на пороге стоял свежевыбритый Геннадий с сумкой в руках. – Гриня, ты ж свой компьютер забыл во дворе, представь, а? Там еще и паспорт, и все бумажки твои! Хорошо, пацанва запомнила, к кому гость иноземный приходил. Нельзя же так, Григорий! И шо ты от это делаешь? Нам уже ехать надо! Давай резче! Я внизу жду! – командный тон Геннадия вернул Грэга в реальность. До поезда оставалось меньше часа.

– Во-от… А ты ж потом экскурсию захотел, чтобы самому по ночному городу пройтись, и требовал, чтобы мы по другой стороне улицы шли. – Гена рассказывал гостю хронологию событий вчерашней ночи, не отвлекаясь от управления машиной.

– Для чего? – кратко спросил Грэг. Этот вопрос был самым частым в течение последних минут их общения.

– Ты, Гриша, захотел испытать, ограбят тебя или нет.

– Я думал ограбили…

– Та нет… То ты сам оставил, на спинке стула висела твоя сумка. А добрел ты до катка. Там как раз в час двадцать ночи прощальный сеанс был – каток на лето закрывали. Ну, так ты там и выступил. В лотерею коньки выиграл и бутылку виски. Привезли хоть коньки? А то ты брать не хотел.

– Ах да… в этой большой коробке. Но виски нет, ответил Грэг.

– Так, а с чего ему быть? Мы у них в ресторане сок яблочный взяли и пока тебя довели до дома, выпили… – в голосе Геннадия сквозило какое-то безразличие к судьбе элитного напитка. – И еще Серега наш, что в «Шахтере» работает, в их ресторане всю стойку сувенирную опустошил. Сказал – в понедельник все наполнит. Ночью ж фирменный магазин их не работает, а тут такая удача подвернулась!

– Да, да… – Постепенно порядок событий всплывал в голове англичанина, державшего руку на нагрудном кармане, где лежал паспорт подданного Британской короны…

* * *

– Отлично, Волкер! Мне нравится! – Рыжий Огилви взялся перечитывать материал Грэга.

Некоторое время в кабинете висела тишина. Было видно, как главный редактор по нескольку раз перечитывает одно и то же предложение.

– Скажи, Грэг… А вот это: «Проходя среди ночи мимо полицейского участка на проспекте имени Матросова, я не увидел никого, кроме целующейся парочки влюбленных, ожидающих троллейбус». Это как связано с твоей задачей? А вот это: «Я две ночи провел в одиночестве не в самых, как мне сказали, лучших для туриста районах и могу сказать – это совершенно не Хэкни»[150].

– Ну, это реальность, шеф. На себе испытал. Всё как положено – личный опыт.

– Да мне твой личный опыт как поднимет продажи? Ты, Грэг, что, практикант? Тебя учить нужно? Реальность многогранна, её преподнести нужно правильно! Смотри, вон, как твой напарник в красках расписал фанатские банды. Это же не значит, что он с ними грабить ходил!

Главный редактор закипал, накручивая сам себя с каждым словом.

– Я не буду переписывать, шеф. Нет там никаких убийц и охотников за скальпами англичан.

– Ну что же, мой юный друг… – Огилви закурил сигару, обдумывая приговор. – Материал за тебя напишет Эд. Гонорар, соответственно, ему. Ты, Грэг, переходишь в отдел статистики – аналитик из тебя никакой. А в силу нового круга обязанностей, тебе не придется теперь напрягаться в командировках, так что, Чемпионат Европы для тебя – это столбики забитых и пропущенных мячей. Ты никуда не едешь.

Выйдя из кабинета, Грэг вслух заметил:

– А это, наверно, и к лучшему… Белинда, что вы делаете сегодня вечером? За этой работой я и головы не мог поднять, а у вас, оказывается, шикарная фигура!

Юная практикантка зарделась, как в тот раз. Все её усилия по привлечению к себе внимания при помощи ксерокса оказались плодотворными – Грэг-таки оторвал свой взгляд от ненавистного монитора…

История дома по ул. Щорса

2013 год кардинально изменил ход истории на Украине. Под влиянием западных политиков активизировались деструктивные националистические силы, годами ожидавшие своего часа. Уличные беспорядки, начавшиеся в Киеве в конце года, словно контролируемая эпидемия, захватывали один регион за другим.

В решающий момент Президент В. Ф. Янукович оказался неспособным к сопротивлению и потерял контроль над ситуацией. Тот день, когда был совершен государственный переворот, можно считать днём начала гражданской войны на Украине. Донбасс не принял «новую власть».

Девять лет обстрелов, экономическая блокада, разрушение водоснабжения городов, боевые действия практически на территории всех городов Донбасса, бесконечные фиктивные перемирия, затягивание переговоров только укрепили дончан в понимании жестокой правды: нас и наши города хотят стереть с лица земли.

Но своё могучее плечо подставила Большая страна. Та, которую всегда ждали, любили, которой верили. 30 сентября 2022 года Донбасс, Запорожская и Херсонская области вошли в состав Российской Федерации.

* * *

…Если бы нынче какой-нибудь креативный продюсер затеял очередной конкурс чего угодно, то баба Зина в нём однозначно одержала бы победу с фантастическим отрывом. Она, конечно, об этом не догадывалась, да и продюсеры за ней никогда не бегали, но всем победным критериям она однозначно соответствовала: ясный взгляд, гордая стать, словарный запас, которому позавидовал бы Жириновский в лучшие свои годы. Это была объективная реальность, с которой давно смирились все окружающие – старость может быть красивой. Жить рядом со звездой сложно, но в целом – возможно, если соблюдать элементарные правила приличия, не составлять ей личную конкуренцию и не подкидывать мелких производственных проблем.

Эра автоматизации и промышленной электроники ворвалась в жизнь Зинаиды Перепёлкиной что-то около двадцати лет назад в кабине грохочущего выхлопной трубой синего ЗИЛа с широкой красной полосой, разрезавшей высокую серую будку по диагонали. У ветра перемен имелось вполне себе земное имя – Люся, у которой в жизненном активе были только юные пухленькие щёчки, постоянно покрытые розовыми пятнами смущения, и должность стажёра отдела кадров.

В глубине души наивная Люся вполне осознавала, что поручение немного не по её статусу, да и где это видано, чтобы отдел кадров выезжал в поля, но делать было нечего – пачку заявлений о переводе Люсе вручила лично Клавдия Васильевна, начальница всего на свете, которую она боялась как огня. Это душевное напряжение заставляло Люсю краснеть, терять дар речи и опускать взгляд.

Именно вот так, потупив взор в бетонный пол, Люся, с папкой на верёвочках под локтем, вошла в котельную № 34/12, что располагалась во дворе дома № N по улице Щорса. Люся неуверенным движением подала Зинаиде для ознакомления лист бумаги с приказом об увольнении. Единственное, что девушка смогла из себя выдавить, это были слова – «на предприятии сокращение». Если хотите, мол, то можно переводом на должность сторожа базы отдыха в Урзуфе. Или подыщем чего, но надо подождать.

Гордая Зинаида, посвятившая всю свою сознательную часть жизни вентилям, манометрам и технике безопасности, здраво рассудила, что это отнюдь не повышение, и она спокойно, без имиджевых потерь, может трудоустроиться в округе, где её знал каждый кот, уж не говоря о ежегодно сменяющихся участковых. Так Зина открыла вторую часть своей производственной карьеры, став самым известным и главным человеком в квартале – дворником.

* * *

– Всё метёте, Зинаида? Моё почтение, – тихий голос старика в шляпе и старомодном пальто, тронутом молью, заставил Зинаиду оторвать взгляд от чёрного после ночного дождя асфальта.

– Герман Андреевич, что-то вы сегодня поздненько. Не заладилось чего?

Зинаида исполнила ещё пару широких шуршащих замахов и, деловито опираясь на метлу, с уставшим видом приняла позу, удобную для диалога.

Герман Андреевич имел обыкновение в восемь утра в любую погоду выходить за свежим хлебом. Пусть даже на улице была метель, он всегда выходил в это время. Можно было сверять часы по нему. А тут – задержался больше чем на час!

Переложив трость из руки в руку, профессор русской словесности в отставке привычным движением поправил очки в тяжёлой роговой оправе прошлого века и несколько смущённо заметил:

– Видите ли, Зинаида, я мог бы изобразить сейчас умное лицо и сказать, что увлёкся Чеховым, не обратил внимания на время, поздно лёг спать, но дело обстоит гораздо проще. Сердце прихватило.

– Так, профессор. Вы мне вот это прекращайте! – в тоне женщины прослеживалась безапелляционная требовательность. – Нас, хороших людей, на Земле не так много осталось. Капли сердечные дома есть?

– Срок годности закончился. Зайду в аптеку, пожалуй…

Герман Андреевич Лазарев, несмотря на свои почтенные годы, имел вид весьма элегантный и моложавый. Его синий костюм в мелкую полоску, давно переживший свои самые славные годы на кафедре русского языка, по сей день имел на брюках прямые, как пика гусара, стрелки и чистые, как помыслы первого коммуниста, обшлага. Окладистая седая бородка подчёркивала жизненный опыт и вызывала восторг соседских детишек, считавших, что Дед Мороз специально укоротил её на лето, чтобы не растаять от жары. Единственное, что выбивалось из этого идеального ансамбля аккуратности, это заклеенная медицинским пластырем дужка старых очков с приличными диоптриями.

Судьбу свою профессор оценивал с точки зрения исторического материализма и здравого смысла. Умеешь грамотно изъясняться и правильно расставлять запятые – занимайся тем, что получается, приноси пользу там, где полезен. Большая семья Германа Андреевича видела в нём главного человека, тихое слово которого имело вес не меньше, чем у папы римского перед паствой на площади Святого Петра. Университетская кафедра воспринимала его, как патриарха филологической науки, и каждый новый лаборант почитал за честь лично доставить в лекционную аудиторию наглядные материалы, чтобы затем при всех пожать профессору руку и получить от него личную благодарность.

Казалось бы, всё сложилось так, как заслуживает добропорядочный человек, но на закате его лет судьба посчитала, что Герман Андреевич и его любимый город, с которым он вместе взрослел, становился на ноги и добился расцвета, стали настолько сильны, что им под силу вынести и новые испытания.

Когда в Донецке подняли голову украинские националисты, русский во всех смыслах профессор отнёс этот факт к недосмотру государственной власти, что его нисколько не удивило. Это было похоже на какие-то несерьёзные игры. Когда его родной университет эти же люди пытались назвать именем совершенно чуждого его городу человека, он воспротивился вместе со студентами и своими единомышленниками. Когда эти же пассионарные персонажи в Киеве стали жечь на главной площади страны покрышки, было уже поздно что-либо осмысливать. Всё случилось. Майданная чума шла от города к городу, заражая людей вирусом ненависти и бессмысленного фанатизма. Остановилась эпидемия в Донбассе – многонациональном и трудолюбивом крае, исторически привитом от всякого рода подобной дури. Некогда было здешним людям рвать на улицах глотки и жечь резину. Они работают. Они всегда заняты созиданием.

Герман Андреевич продолжал исправно ходить на службу, каждое утро здороваясь с коллегами в университетском коридоре. Речи между коллегами в курилке становились с каждым днём всё тревожнее, город постепенно пустел, телевизионные новости учащали пульс и повышали давление. После того как над городом пролетел военный самолёт, в моделях которых профессор совершенно не разбирался, стало окончательно понятно, что заслуженного годами безупречной службы покоя ему не предвидится.

– Если нездоровится, то я могу в аптеку заскочить. Шли бы вы домой, профессор, – участливо произнесла Зинаида, виртуозно откидывая кончиком метлы к бордюру одинокие кленовые листья.

Где-то недалеко гулким эхом в осеннем тумане хлопнул о землю снаряд. Потом другой. Затем третий. А может, и не о землю. А может, кто-то сейчас погиб.

Зинаида замерла на доли секунды, но только затем, чтобы рукой сдвинуть платок, прикрывавший ухо.

– Где-то на севере. Кажись, в Киевском районе опять. Вот, черти лохматые.

– Зина…

– Чего, Андреич? – Дворник поправила платок так, чтобы было не холодно, и сосредоточено продолжила мести.

– Когда мы пропустили этот момент? – тихо спросил профессор.

– Какой, Андреич?

– Когда война стала на нашем пороге.

– Так, а мы что, профессор? Наше дело простецкое. У меня вон – мести. У вас – лекции читать. Вы честно лекции читали?

– Конечно. Много десятилетий подряд.

– И я честно мету. А кто-то работу свою сделал не честно. Вот и здрасьте вам. Оно ж как… Страна – это ж не автобаза. Малость посложнее будет. Вы, Андреич, если своих студентов неправильно запятым научите, вас с работы погонят?

– Я не могу научить неправильно… Это моя профессия.

– Ну вот и я натурально говорю – профессия! А президент – это профессия?

Герман Андреевич на секунду задумался.

– Нет. Это должность.

– Вот в этом и вся беда, Андреич! – многозначительно изрекла Зинаида. – Над ними начальства не было. Ежели чего, так и уволить некому. А был бы над Януковичем начальник…

Металлическая дверь подъезда тяжело открылась. Фира Ароновна, проживавшая на четвёртом этаже, слабачкой себя никогда не считала, но каждый раз чертыхалась на только ей известном языке, когда приходилось преодолевать сопротивление серебристого рычага доводчика входной двери.

– Настанет день, когда я лягу тут на пороге, безжизненная и раздавленная этой адской штукой пополам! – произнесла старушка вида божьего одуванчика в шляпе, помнившей Шаляпина.

– Фира! Так вот ты зачем губы каждый день красишь? – рассмеялась Зинаида, раскладывая на земле большой квадрат толстого целлофана.

– А кому я там, – старушка многозначительно указала пальцем в небо, – буду нужна такая несвежая и морщинистая? Так хоть по яркому пятну на лице найдут!

Фиру Ароновну почитали во дворе с момента её заселения в третий подъезд, а это было очень давно. Справедливая и громкоголосая начальница аптеки, она осталась совсем одна в трёхкомнатной квартире после того, как оба её черноволосых и рослых сына собрали чемоданы, детей и жён и отбыли на историческую родину. Тётя Фира сказала им тогда, чтобы вовремя кушали и держались подальше от арабов, а она свою аптеку ни на какой кибуц никогда не променяет. Дети уехали, а Фира осталась наедине со шкафами, полными таблеток и капель, со своим стерильной чистоты халатом и постоянно тревожащим варикозом.

– Профэссор! – изрекла Фира, игриво стрельнув большими, слегка на выкате, глазами. – Не желаете ли даму на свидание проводить?

– Куда сегодня, Фира Ароновна? – смиренно ответил филолог.

– Сегодня в нашу аптеку. Тем более я краем уха с балкона слышала, что у вас тоже закончился валокордин. На обратном пути прикупим поллитру кефира и гульнём!

– Всегда ваш! – Герман Андреевич галантно подал локоть, и они оба неспешным шагом отправились в аптеку на Ватутина, которая пережила все штормы перестройки, рыночных отношений, развала страны и теперь переживала вместе со своими постоянными клиентами то, чего никто из них не ожидал. А именно – войну.

* * *

Каждое утро в шесть часов начальник ЖЭКа Сергей Петрович Сердюков собирал личный состав на оперативное совещание. Отставной майор не терпел беспорядка ни на службе, с которой был уволен по инвалидности, ни дома, ни на своей новой службе. Он было пришёл в военкомат, положил на стол свой военный билет и потребовал принять на любую возможную службу, но дежурный, пытаясь скрыть в голосе сострадание, указал взглядом на пустой правый рукав и вежливо предложил ждать звонка. Звонок-таки раздался, но Сергею Петровичу было предложена деятельность не по профилю, но тоже сложная и очень хлопотная.

Окинув суровым взглядом из-под густых с проседью бровей двух дворников, сантехника, секретаря Сонечку и мастера Ирину Вячеславовну, Сердюков командирским голосом промолвил:

– Обстрелы участились. Сами видите, чего рассказывать. Нашей работы это не отменяет.

– Так чему быть – того не миновать, – сказала Зинаида, деловито поправив передник.

Сердюков оторвал взгляд от окна, сквозь которое было видно, как пожарная машина привезла в котельную воду.

– Зина, ответ не правильный. Только упадёт где-то рядом – ты тут же падай. Даст бог – от наземного взрыва спасёшься. Кстати, об этом и хотел поговорить. Соня!

Секретарь, она же дежурная аварийной службы, она же делопроизводитель, она же сотрудник бухгалтерии управления на четверть ставки, стыдливо положила издающий булькающий звук смартфон под папку.

– Да, Сергей Петрович!

– Где объявления? Я тебе вчера пачку бумаги привозил.

Соня вскочила как ошпаренная. Начальника своего она не то чтобы побаивалась, но чувствовала в нём какое-то мужское начало, не позволявшее противоречить. Поэтому все поручения исполнялись вовремя, работа спорилась, дело делалось.

– Вот. Всё готово. – Соня достала из ящика своего стола увесистую пачку нарезанных уже объявлений.

Сердюков надел на крупный нос очки для чтения, взял верхний лист и, немного подальше отодвинув от носа объявление, вслух зачитал:

«Уважаемые жильцы! Для обеспечения своевременной эвакуации при обстреле просим вас держать двери подъездов открытыми. С уважением, администрация ЖЭК».

– Толково написано, чё тут скажешь… Теперь не надо будет за ключами бегать, если что. И мне легче, – промолвил сантехник Фёдор, разминая в руках большую, засаленную кепку.

– Тебе, Фёдор, легче пока что не будет. В каждом доме следует установить кран в одном из подъездов. На первом этаже. Пока новый водовод из Дона достроят, следует сделать так, чтобы люди не толпились в очередях возле автоцистерн. Если вода есть – то на первом наберут. А сейчас каждому по банке клея, по пачке объявлений и до обеда расклеить. Адреса у Сони…

Погода оставляла желать лучшего. Густой туман навалился на город сверху, будто пытаясь уберечь его от глаз вражеских беспилотников и артиллерии, хотя Зинаида по своему многолетнему опыту точно знала, что стопроцентной гарантии покоя туман тоже не даст. Но лучше уж пусть ноет вечный ревматизм, чем вражеские наводчики будут иметь полную свободу оптики.

– Зина, выпей чаю. – Профессор спустился во двор со своим любимым китайским термосом в розовых цветах точно в то время, когда подуставшая от хождения по соседним кварталам дворничиха вернулась в свой двор.

– Ой, Герман Андреич, низкий поклон вам. Не откажусь. Вроде и не холодно, а продрогла уже. Опять с балкона заприметили? Прекращайте курить, уважаемый. Лечиться теперь дорого, – подмигнула Зинаида, принимая одноразовый стаканчик из рук профессора.

– Так увидел, что ты идёшь… С кем мне теперь разговаривать? Фира дома сидит, вся в новостях, передачи свои смотрит, на улицу носа не высовывает. А я не могу в одиночестве. Устал.

– Что стряслось? – Зинаида, глядя на серое лицо профессора, не решилась отпить чай из его рук.

Герман Андреевич поставил термос на лавку, поправил шарф, протёр носовым платком очки.

– Я-то думал, Гриша просто писать не может. Думал, на службе занят. А сегодня позвонили, сказали – без вести пропал. На Артёмовском направлении. Так что один я остался. Совсем один, – произнёс старик, с трудом преодолевая ком, подкативший к горлу.

Зина только схватилась за голову и тихонько охнула. После смерти жены и дочери младший сын профессора Гриша был единственной его опорой и надеждой, его лучшим воспитанником. Каково же было удивление Зинаиды, когда она узнала, что белобрысый Гришка, который вырос у неё на глазах, оставил работу завуча в школе и ушёл добровольцем. Никогда она не спрашивала профессора, как там его малой. Боялась услышать плохое, но этот день всё-таки настал…

* * *

Саньку Ващенко из второго подъезда Зинаида всегда считала начинающим разбойником. Неуправляемый рыжий сорванец с детства дрался со всеми подряд, кто смел хоть что-нибудь произнести в его адрес про дедушку или лопату. Со временем буйство парня поутихло, сменилось тягой к гуманитарным наукам и трансформировалось в неожиданный для многих выбор профессии. Саня стал подрабатывать в местной газете журналистом и постепенно выкатился на приличный профессиональный уровень регионального масштаба. Когда город перешёл в ритм военной жизни, молодой журналист вместе с ним оделся в камуфляж и переквалифицировался из светского репортёра в военкора.

– Тёть Зин, как жизнь молодая? – прокричал ей издалека рыжий крепыш в берцах, как только закрыл свою старую «Ниву» двумя нажатиями на брелок. Машина, щедро расписанная из баллончиков в коричнево-зелёные цвета, жизнерадостно пикнула, и Санька, для приличия пнув ногой колесо, направился в сторону дворничихи.

– Ну что ты, разгильдяй, не заезжаешь? Извелась я совсем, – отчитала Зина Саньку.

– Виноват, тёть Зин, сам понимаю. Не успеваю ничего. Спать иногда некогда. Вот, гостинцев прихватил с собой. – Александр достал из пакета плитку чёрного шоколада и, не обращая внимания на громогласные протесты Зинаиды, положил её в широченный карман фартука.

– Что там твои тырнеты пишут? Когда покой у нас уже будет? Победим когда? Почему так неспешно? – Зина считала Саньку большим авторитетом в сфере новостей и политики, полностью ему доверяла и никогда не отпускала домой без краткой политинформации.

– Та я ж сейчас больше по фронту, – ответил Санька, почёсывая рыжую копну на чубе. – А там жизнь совсем другая и заботы другие. Вот, собираем на квадрокоптёры. Повезу сегодня подшефным.

– Квадро… чего? – прищурившись, переспросила Зина.

– Коптёры. Такие маленькие вертолётики. Раньше свадьбы снимать с ними было модно, а теперь вражеские позиции можно видеть.

– А-а-а… Так бы и сказал. Птички называются. Слыхала я.

– Ну, вы даёте, тёть Зин! – улыбнулся Саня. – У вас-то тут как? Как живёте? Что с водой?

– У нас всё как обычно. За летом осень, потом зима. Живы с божьей помощью. А с водой полегче, да. Теперь каждый день дают вечером. На три часа. Бывает, сбивается график, так что, ты там в ванну набери на всякий случай.

– Есть набрать! – Саня в шутку отдал честь и собрался идти.

– Погоди, Сань, дело есть.

Военкор почувствовал в её тоне какое-то напряжение.

– За Гришку Лазарева слышал? – спросила Зинаида.

Саня некоторое время стоял неподвижно, потупив взор, потом достал из нагрудного кармана пачку армянских сигарет, закурил, и только потом смог посмотреть Зине в глаза.

– Не только слышал… Я там был, когда это произошло.

Преодолев слабость в неожиданно ослабевших коленях и справившись с сердцебиением, Зина сверлила Саню пронзительным взглядом.

– И молчал пять месяцев?

Военкор выпустил тугую струю дыма себе под ноги.

– Да. Молчал. Мне нечего было сказать. Известно, что в блиндаж прилетело. Наши опоздали. Трупов шесть, а было их там восемь человек. Следы крови, волочения. Среди погибших Гриша не значится. Это и называется «пропал без вести». Что я мог сказать?

– Андреичу позвонили, сказали, что пропал. Серый ходит. Извёлся весь. Боюсь я за него.

Саня поставил пакет на лавку, взял Зинаиду за плечи и, уверенно глядя в глаза старушки, произнёс:

– Тёть Зин, давай так. Мне за Гриню напоминать лишний раз не стоит. С малолетства вместе. Я и молчал потому, что не знал ничего точно. Теперь знаю наверняка. Жив он.

Зина обхватила голову руками.

– Ой, божечки! Счастье-то какое! А где он? В госпитале?

– В плену.

Теперь Зинаида схватилась за сердце.

– Горе-то какое…

– Да погоди ты причитать, тёть Зин! – Саня, завидев на профессорском балконе огонёк его сигареты, приложил к губам палец. – Тихо!

– Привет, Санька! – Герман Андреевич помахал ему рукой с балкона.

– Здрасьте, дядя Герман! Как вы?

– Как обычно… – прозвучало сверху.

Зинаида понимающе кивнула и стала спиной к балкону, чтобы её голос было не слышно:

– Санёчек, миленький, прошу тебя… Очень прошу! Не говори профессору. Помрёт ведь с тоски дед.

– Вот я вас о том же хотел просить, тёть Зин. Там настолько всё сложно, что я даже не знаю, чем это закончится. Можно сказать, что там сама судьба распоряжается.

– Так, а Гриня-то всегда везучим был, это же факт?

– Факт. Похоже, ему опять повезло. Он в списках на обмен. Я лично видел. Люди по нескольку лет ждали раньше. И вот, чтобы ничего не сглазить, я вас прошу, тёть Зин…

– Чай, не дура совсем. Третий раз ещё скажи, – с обидой ответила женщина. – Что такое? У меня отличный слух и зрение, как у индейца. Ты видел когда-нибудь на мне очки?

Саня улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Вот то-то! Но ты меня в курсе держи.

– Договорились, – ответил Саня. – Герман Андреич, открывайте, с гостинцами иду! Шикарная тушёнка! Из моего личного сухпайка!..

* * *

Что это было точно – не понял никто. По иностранным буквам на обломках, которые потом находили в квартирах и выковыривали из-за гипсокартона – какая-то иностранная ракета.

Гарик Тоноян обычно приезжал со своего магазина на Гвардейке около трёх часов дня. И в эту пятницу он остался верен себе, тем более что мама Ануш обещала побаловать их сегодня своей нежнейшей кюфтой.

Какие армянские святые заступники спасли Гарика и с какой целью, он задумался только потом, на следующий день. А в пятницу, тридцатого числа, в пятнадцать часов семь минут он, довольный тем, что сегодня заменил масло в сердце своей любимой «тойоты», стоял на последнем перед поворотом во двор светофором.

– Ну что ты такой длинный, кому ты тут нужен, – причитал Гарик, глядя вправо на улицу Щорса, которая пустотой своей очень напоминала четырнадцатый год.

– Вай, да что такое, кто тебя сломал, зеленоглазый ты мой! – разговаривал завмаг со светофором.

По-восточному темпераментный Гарик проникся трепетным отношением к светофорам только после третьей аварии. Покойный ныне его отец тогда сказал своему рано лысеющему сыну, что лимит нервов и запас автомобилей в семье исчерпан, и теперь Гарик всё в своей жизни будет оплачивать сам. А начать нужно со «светофорного объекта», который он снёс под корень отцовской «Волгой» на улице Марии Ульяновой в том месте, где она упирается в проспект Мира.

Гарик помнил этот звук и этот удар шеей о руль. Было очень больно, обидно и накладно.

– Ну давай, что ты! Сэрдце твоё камэнное! Меня кюфта дома жидёт, эээ?!

Светофор никак не переключался, но наконец-то соизволил посветить средним жёлтым и включить зелёный.

– Мерси, мой почтенный друг! – произнёс завмаг в адрес «светофорного объекта», поворачивая налево во двор. По привычке, заезжая за угол дома, завмаг всегда вытягивал голову вперёд, чтобы увидеть, не занято ли его личное парковочное место каким-нибудь залётным негодяем. Уже давно в этом дворе посторонним транспортным средством была только пожарная автоцистерна два раза в неделю, но Гарик по привычке продолжал выглядывать за угол и потом облегчённо выдыхать.

В этот раз завмаг увидел не парковочное место, а ярко-жёлтую вспышку где-то на уровне верхних этажей. Лобовое стекло треснуло густой паутиной, в центре которой зияла дыра размером с его громадный кулак. Спинка пассажирского сиденья исчезла, унесённая назад куском раскалённого железа. В ушах звенело, в глазах потемнело то ли от дыма, то ли от удара головой об асфальт. Повинуясь неведомым рефлексам, Гарик просто вывалился боком на тротуар. В Донецке именно поэтому не пристёгиваются, а вовсе не из соображений провинциального форса, как думают многие вновь прибывшие.

Гарик накрыл голову руками и поймал себя на мысли о том, что сейчас нет ничего более глупого, чем считать гулкие удары осколков о землю. Следом за раскалённым железом вниз посыпались обломки веток и балконов. Последними на землю падали лёгкие москитные сетки, сорванные с окон взрывной волной. Одна из них легла на Гарика, больно ударив его углом в щеку.

Скорость мышления человека в экстренной ситуации поражает учёных уже очень давно. Всё происходит, как в замедленной съёмке, но количество действий в единицу времени просто поражает.

Первое, что сделал Гарик, ещё лёжа, так это вознёс молитву длинному светофору. Если бы не он, то лежать бы ему сейчас метрах в двадцати впереди, разорванному вражескими железками. Следующая мысль посетила завмага, когда он поднял глаза и увидел горящую газовую трубу над входом в подъезд. «Сейчас приедет пожарная, а я закрыл проезд», – пронеслось у него в голове, после чего Гарик за какие-то доли секунды оказался снова за рулём своей «тойоты». Двигатель пожилой машины продолжал издавать такой приятный его уху звук, и уже ещё через две секунды, взвизгнув по плитке лысой резиной, белая машина свернула резко вправо на ближайшее свободное место. Как только Гарик заглушил её, мозг извлёк из памяти кадр, на котором женщина в платке и оранжевом жилете прислоняет к стене дома метлу и берётся за дверную ручку…

Накрыв голову курткой, Гарик преодолел огненный рубеж на входе в подъезд. Языки пламени уже оплавили остатки пластиковой рамы окна над дверью и чёрный дым, словно в пятиэтажную трубу, затягивало внутрь. «А говорил же пожарный инспектор – держите выход на чердак закрытым», – вспомнил Гарик, натягивая на нос низ своего свитера.

Оранжевый жилет в дыму он заметил на первой же площадке. Наверно, Зина пыталась спастись, поднимаясь вверх.

Спотыкаясь о битый кирпич и обломки оконных рам, Гарик мысленно благодарил жену, подарившую ему на зиму обувь на толстой подошве – пол и ступени были густо усеяны хрустящим под ногами стеклом.

– Зина! Ты слышишь меня? – Гарик нащупал ногу женщины в резиновом сапоге и потянул её на себя. Зина признаков жизни не подавала, голова её лежала в луже крови.

Кандидат в мастера спорта по вольной борьбе Тоноян к своим шестидесяти, безусловно, спортивную форму растерял, но сила в руках осталась прежняя. Богатырская.

Первое, что увидел отставной майор Сердюков, когда выбежал в соседний двор с огнетушителем в одной оставшейся руке, это Гарик, выносящий на себе Зинаиду под пылающей над дверью трубой. Где-то севернее, на фоне начавшейся канонады, уже слышались звуки приближающихся сирен.

– Федька, закрывай газ! – хриплым голосом орал начальник, указывая взглядом на угол дома, где находился вентиль, но сообразительному сантехнику указания были ни к чему. Первое, что он сделал, увидев в окно перебитую трубу, – помчался за стремянкой, не забыв при этом проверить разводной ключ в кармане.

Гарик нёс на себе Зину до ближайшей, чудом уцелевшей лавки. Сердюков встал у него на пути.

– На! У тебя две руки! – крикнул начальник ЖЭКа, буквально кинув одной рукой в него большой огнетушитель. – Я Зиной займусь!

Бороться таким огнетушителем с горящим столбом газа бесполезно, но Гарик об этом не знал. Выдернул чеку, нажал на рычаг и с яростным криком направил струю на источник огня. В это время Фёдор, росту в котором было всего немногим более полутора метров, с проворством обезьяны добрался до вентиля и крутанул его по часовой стрелке. Трижды чертыхнувшись, сантехник, ни дня не работавший с газовой резьбой, стал крутить в правильную сторону, и огненный факел над подъездом стал постепенно уменьшаться, сходя на нет.

Зинаида, лежащая на лавке в неестественной позе, громко закашлялась после нескольких ударов по щекам и открыла глаза…

* * *

– …Иди сюда! Иди ко мне, дружище! – кричал Санька, отмеряя своими громадными шагами расстояние, отделявшее его от входа в профилакторий, где в новой форме без знаков различия стоял исхудавший, постриженный наголо Гриня.

Саня по своим журналистским каналам знал, что обмен состоялся, но ехать на место ему по статусу было не положено, да и следовало подождать, пока пройдут необходимые в этом случае процедуры. Рыжий здоровяк даже не пытался повидаться с другом. Смиренно ждал разрешения доставить его домой, и вот это случилось.

Крепкие объятия, дрожь в голосе, вопрос в глазах.

Григорию дали трубку сразу же. В автобусе. К своему стыду, он новый номер отца не знал и лишь смущённо развёл руками, но майор извлёк из папки какую-то бумагу, уточнил фамилию и продиктовал номер.

– Отец, это я…

На другом конце провода, как сказали бы в прошлом веке, повисла долгая пауза.

– Бать, это я, Гриня. Я дома. Живой.

В голове профессора тогда пронёсся шторм, подобного которому он не испытывал никогда. Дыхание спёрло, головокружение заставило присесть на табурет, чайник с кипятком чуть не выронил себе на ноги. Куда-то пропали все слова, будто их из головы выбили мощные, пульсирующие удары. Хватал ртом воздух, как рыба на суше.

– Ты… приезжай, пожалуйста. Я жду…

– Бать, обязательно! Обязательно приеду! Вот-вот приеду! Тут несколько формальностей – и всё!

Саня вёл «Ниву» не спеша, Гриня попросил. Каждый угол этого города, каждый дом, знакомый ему с детства, доставляли радость его взору. Пусть даже многие окна забиты фанерой, а фасады густо посечены осколками, всё равно. Он – дома.

На Университетской медленно повернули налево.

– И тут посечено всё… – прошептал Гриша, глядя в окно автомобиля.

– Да, досталось нашему кварталу. За три месяца девять прилётов, но, слава богу, только стёкла. Глянь – Наташка фанерой забилась, а там внутри помидорами своими торгует. Только у неё берём. Малая в школу у неё пошла, в первый класс. Ей деньги нужны…

На перекрёстке впереди, взвывая сиреной и отсвечивая синими проблесковыми маяками, промчался новенький КамАЗ брандмейстеров.

– Героические люди, скажу я тебе. Сколько раз такое было, что они тушат, а в тот же квадрат опять прилетает, – заметил Саня, сворачивая на Щорса налево.

Сердце обоих стало биться учащённо, как только они нагнали пожарных в своём дворе.

Прорваться к подъезду у них сразу не получилось. Оконные рамы горели, источая ядовитый чёрный дым. Пожарные раскатали рукава и стали бить по ним тугой струёй такой дефицитной в городе воды. Двое бойцов в брезентовых костюмах и белых касках вбежали в подъезд.

Ни одного целого окна и балкона не осталось. Григорий с надеждой пытался хоть что-то разглядеть в родных окнах на третьем этаже.

– Батя! Ба-атя-я-я!!! – отчаянно кричал сын отцу, вглядываясь в потолок отцовской комнаты, освещаемый голубоватым свечением чудом уцелевшего телевизора.

Командир не пускал их внутрь до тех пор, пока оба бойца не вышли со словами «можно».

Гриня тарабанил обессиленными кулаками в дверь до тех пор, пока не сполз под нее, потеряв силы. Растерянный Саня стоял рядом и совершенно не понимал, что сейчас нужно делать.

– Я за пожарными! У них должна быть болгарка!

Дверь напротив тихонько приоткрылась.

– Гриша?

Фира Ароновна, вытирая платком кровь с изрезанного осколками лица, взяла его за руку.

– Вернулся, Гриша… Он тебя так ждёт, так ждёт… Не надо дверь ломать, Санечка. Мы с Германом Андреевичем ключами обменялись на всякий случай. Сейчас, золотые мои, сейчас…

Ключ провернулся на два оборота. Отец никогда не любил замки, которые захлопываются. У Лазаревых было принято закрывать дверь ключом и вытаскивать его, если ждут кого-то из своих, а Герман Андреевич ждал.

Григорий сделал шаг в разрушенную квартиру, переступил через обломки балкона, который занесла внутрь взрывная волна, осторожно отодвинул ногой какую-то дымящуюся деталь, явно прилетевшую извне. Осторожно опёрся на стену, изрешечённую стеклом и шрапнелью, и подошёл ко входу в комнату отца.

Телевизор показывал его любимый исторический канал.

Герман Андреевич сидел в кресле прямо. В тапочках и своём любимом пуловере. Голова профессора неестественно была запрокинута назад. Осколок попал точно в висок…

Марьинка

В феврале 2022 года началась Специальная военная операция. Россия протянула руку помощи воюющему восемь лет Донбассу, русским людям Запорожья и Херсонщины, стала за их спиной всей своей мощью.

Во всяком противостоянии всегда наступает решающий раунд. И победит тот, за кем правда. А она за нами.

* * *

2012 год

Римма Марковна в педагогической среде славилась стальным характером, колким взглядом и непререкаемым авторитетом. Директор обычной донецкой средней школы пережила на своём месте двух генсеков, пятерых президентов и больше десятка начальников облоно, фамилии которых никто уже и не помнил. Её командный, с нотками скрипучего металла голос врезался в память каждого выпускника за тридцать с лишним лет, которые она занимала свой кабинет на первом этаже. Менялись портреты, флаги, школьные программы, но Римма Марковна оставалась островком стабильности среди бушующего шторма перемен – всё так же каждое утро лично встречала у входа учеников, сверлила взглядом опоздавших и безошибочно определяла запах табака с расстояния в несколько метров.

– Калюжный, не разгоняйся. Зайди ко мне, – скомандовала Римма Марковна одному из учащихся выпускного класса, указав ему рукой на дверь своего кабинета.

– Так, это… там же геометрия… – Гена Калюжный обречённо попытался оспорить приговор, но сделал он это не очень убедительно, исключительно ради проформы.

– Эта великая древняя наука ничего не потеряет от твоего отсутствия сегодня. Марш в кабинет! – угрожающе произнесла Римма Марковна, поправив обеими руками очки в толстой ретро-оправе.

Следующую свою жертву директор завидела издалека. Ростом Илюха Трофимов выдался немалым, его светлая причёска «ёжиком» выделялась из общего потока школьников, спешащих к первому уроку.

– Илюша, а что это у тебя под глазом? – Глазунов с младших классов помнил, насколько обманчив может быть этот показательно добродушный тон директора. В одну секунду он мог измениться на прямо противоположный.

– Та мелочи жизни, Римма Марковна. Не стоит ваших переживаний. В дверь не вписался спросонья.

– Ясно. Ну, зайди ко мне в кабинет, поговорим о твоих мелочах.

Спустя несколько минут после звонка Римма Марковна с хозяйским видом вошла в кабинет, моментально оценив диспозицию – вчерашние друзья сидели в противоположных углах, не глядя друг на друга. Стопка журналов грохнула о крышку стола, что ничего хорошего учащимся не предвещало.

– Чего расселись по углам? Сюда садитесь, – директор указала на стулья для совещаний.

Оба юноши нехотя поднялись со своих мест и подошли поближе.

– Ну? Я давно не в том возрасте, чтобы голос повышать на вас. Вон, усы уже отрастили. Садитесь.

Парни, не поднимая глаз, сели напротив директора.

Римма Марковна некоторое время постукивала ручкой по столу, словно подбирая слова, затем подписала пару бумаг и сложила руки перед собой на столе, что обычно означало – разговор будет долгим.

– Вот скажи мне, Геннадий… ты с планами на дальнейшую жизнь определился?

– Да, конечно, Римма Марковна, в Харьков хочу. В юридический.

– А ты, Илья?

– Я в технический университет. Вы же знаете, это моё, – нехотя ответил Трофимов.

Римма Марковна встала, подошла к окну, заложив руки за спину, некоторое время так и стояла, наслаждаясь последними осенними лучами солнца.

– Значит, в разные стороны. Вы же друзья с пелёнок. Соседи, – тихо изрекла Римма Марковна, наблюдая за тем, как во дворе школы пятиклассники под руководством физрука прыгали в длину в песочную яму. – Ваши родители тоже здесь учились… Ну разве можно так?

Юноши в голосе директора различили незнакомые нотки едва уловимого бессилия.

– Ну зачем… Морды бить друг другу, зачем, я спрашиваю?

Парни молчали, глядя перед собой в стол.

– Это ж как надо было разбушеваться, чтобы вот так демонстративно, перед всей школой, в холле! Трофимов!

Илья медленно встал, и его стул, отодвигаясь назад, издал препротивный звук, заставив Римму Марковну недовольно поморщиться.

– Трофимов, дежурная вечером доложила, что, пока она мыла полы на третьем этаже, в холле разбили зеркало и стеклянный шкаф с кубками. Что посоветуешь мне с этим делать?

– Я возмещу, Римма Марковна. Я сайт дописываю, на следующей неделе заплатят.

Гена Калюжный, недолго думая, тут же вскочил со своего места и, приняв вызывающую позу, тут же заявил:

– Заплачу́́́ я. Это я его туда отправил полетать!

– Тише будь. Ты глянь, диспетчер аэродромный выискался! Зубы все на месте? Вроде одного должно не хватать.

– Да я тебя…

Римма Марковна схватила указку, лежавшую с краю на столе, и хлопнула по столу так громко, что оба молодых человека сначала вздрогнули от неожиданности, а затем так и замерли стоя.

– Я же вас с первого звонка знаю! Да какая муха вас покусала? Устроили мне тут петушиные бои! – голос женщины предательски задрожал, к горлу подкатил комок.

– Я настаиваю, Римма Марковна, я заплачу́́́! – тихо произнёс Калюжный. – Это я разбил.

– Только без геройства! Пополам заплатите. Идите оба. От кого-кого, но от вас я такого не ожидала…

Парни быстро направились к выходу, но перед самой дверью остановились, столкнувшись плечами. Никто не хотел уступать.

Обернуться их заставил тихий голос Риммы Марковны:

– Ни одна любовь не стоит настоящей дружбы. Запомните это. Любовь – это всего лишь химическая реакция. Это я вам, как специалист, говорю. А дружба – материя другого плана. И если вы Ольге желаете добра, то больше так не делайте. Не заставляйте девушку плакать. У меня всё…

* * *

2022 год

– …Трофим, справа!

Автоматная очередь прошла поверх головы, осколки серого кирпича мелкой дробью хлёстко ударили по щеке. Самый большой кусок ударил прямо в тангенту рации.

– Чёрт! – Илья упал на землю, оглядываясь по сторонам. Его штурмовая группа тоже залегла в полном составе кто где.

– Лежать! Всем лежать! – хриплым голосом приказал командир группы с позывным Грек.

Характерный свист мины заставил вжаться в мокрую землю всем телом. Хлопок. Ещё свист. Ещё взрыв. Всё ближе.

– Грек! За гаражом засели! Не достанем! Птица нас видит? – прокричал Илья. – Проси помощи!

– Видит! Сейчас подмогнут! Дракон уже в пути!

Свист. Мина. Сверху полетели комья земли, перемешанной со строительным мусором. Следующая будет прямо им в ноги. Нужно двигаться.

Дрон, снаряженный зарядом, заходил к гаражу, перекрывавшему путь к зданию почты с севера. Это стало понятно сразу, как только огонь со второго этажа враг перенес в ту сторону.

Громкий взрыв, и столб огня осветил руины вокруг и стволы деревьев, ещё не снесённые огнём артиллерии.

– Вперёд! – прокричал Илья, резко поднявшись с места.

До разбитой почты оставалось шагов двадцать по открытой площадке, которая когда-то была её двором. Окна второго этажа ожили автоматными очередями, но уже не так интенсивно.

Только Илья преодолел половину пути, то место, где он лежал минуту назад, вздыбилось землёй, покрылось густым облаком сизого дыма.

Прижавшись спиной к стене, Илья перекрестился и успел глянуть вверх, в такие же серые, как этот кирпич, тучи.

– Трофим, не стой! – Грек, пробегая рядом, схватил его за бронник и втянул внутрь. Тут же следующая мина пришла во двор, разворотив часть стены.

– Ничего не понимаю… Там же на втором их пехота. Одна дырка в плите – и привет всем, – прошипел Илья стоящему рядом Греку.

– Да я смотрю, там и не сильно переживают на эту тему, – заметил старшина, доставая гранату. – Расходимся, Трофим! Я по правой стене, ты – по левой.

Три шага в сторону, пригнуться под оконным проёмом, ещё пять шагов… Грек был опытным штурмовиком. Без уверенности на рожон не лез, но и задних никогда не пас. Сказывалась мужицкая рациональность и смекалка. Тем более сам он был родом из Волновахи, места окрестные знал как свои пять пальцев. А почта – она типовая в любой деревне, если из серого кирпича сложена. Так что лестница та имеет площадку между этажами и дальше заканчивается длинным коридором с дверями по обе стороны.

Илья внимательно смотрел за передвижением Грека. Пока никто из их пацанов площадку не преодолел, а те укры, что засели на втором этаже, будто подкрепление получили. Палили из всех стволов, не давая голову поднять.

– Ложись! – раздалось во дворе. Илья только и успел, что присесть, прижавшись к побитой ржавчиной и осколками чугунной батарее.

Грады пришли с запада. Взрывов он насчитал с десяток. Один точно угодил в крышу, другой прямо под оконный проём, за которым он прятался. Остальные ударили по двору и немного дальше.

Схватившись за уши, оглушённый Илья пытался приглушить головную боль. Ощупал конечности, пошевелил головой. Вроде цел, но в ушах звенело так, будто он оказался на колокольне в пасхальную ночь.

– Грек, Грек, ты как там?

Со стороны лестницы едва слышно подал хрипящий голос его напарник:

– Я трёхсотый…

– Сейчас, не двигайся. – Илья пополз по битому кирпичу, издавая громкий шум, но сейчас было не до этого.

– Грек, куда? – Илья перевернул тяжёлое тело и понял, что ответа не будет. Осколок порвал сонную артерию, из которой сильными толчками хлестала кровь. – Грек, зараза! Как тебя угораздило?.. – И он с горечью закрыл глаза товарищу.

* * *

– …Деда, а когда мы пойдём цирк? – Соня с видом настоящей хозяйки, закинув на плечо вафельное полотенце, перетирала тарелки.

Дед Олег дышал глубоко, носом, крепко сжав губы, чтобы ни одно неприличное слово, не дай боже, не вырвалось в присутствии любимой внучечки. Дед Олег познавал Госуслуги в новом смартфоне, который ему намедни подарила на юбилей дочь Ольга. Сонечка очень вовремя задала свой вопрос. Деда с чувством выполненного долга отложил блестящий стеклом китайский прямоугольник от греха подальше – ещё не хватало его разбить в порыве злости – и обратил всё своё внимание на любимую малявку.

– Золотко моё, так цирк не работает сейчас.

– А если медведи приедут? Заработает?

– Они заняты сейчас, велосипеды свои ремонтируют.

– Опять обманываешь, деда. Мне скоро десять, а ты со мной, как с маленькой, разговариваешь.

– Ты для меня всегда малявкой будешь. Вот, как только отремонтируют, в городе сразу появятся афиши, мы их с тобой увидим, купим билеты и пойдём.

Дед Олег и сам мечтал об этом праздничном дне. Много раз представлял, как доедут они до цирка на троллейбусе, поднимутся по ступеням и войдут в зал с красными сиденьями. Зажгутся прожектора, заиграет оркестр… Иной раз старику казалось, что он в этот цирк хочет больше внучки, и в этом была большая доля правды – уже давно хотелось чего-то светлого, радостного и беззаботного.

– А маму мы с собой возьмём? – не успокаивалась малышка, аккуратно укладывая на место для сушки вымытые тарелки.

– Обязательно возьмём, а как же!

– А она будет дома, не в больнице?

Дед Олег подошёл к своему метру счастья с косичками, взял внучку на руки, поцеловал в щёку.

– Когда мы победим, мама будет дома гораздо чаще, а сейчас у неё очень много работы. Работа эта очень важная, она…

Взрыв где-то сбоку от их хрущёвки заставил деда Олега вжать голову в плечи.

– Деда! В коридор! – Соня давно была обучена правилам поведения в такой ситуации. На этот случай в том месте, где не видно было окон, лежали две подушки и плед.

Соня тут же накрыла деда синим пледом с большими белыми звёздами и прильнула к его уху, чтобы прошептать:

– Ты, деда, не бойся. В нас не попадут. У нас окна выходят на юг, ты же сам говорил.

– Точно, точно! А я и не боюсь! Я…

Новый телефон громко зазвонил непривычной мелодией и заставил старика прервать мысль. На экране появилась самая удачная фотография дочери Ольги – в медицинской шапочке, с широкой обезоруживающей улыбкой.

Зелёная кнопка поддалась не сразу – очки он оставил в зале, но сообразительная внучка быстренько помогла сдвинуть её вправо.

– Да, доча, слушаю. Да. Мы в порядке. Ну какая уже разница, куда прилетело? Сидим в коридоре. Да. Окна вроде целы.

Трубка ещё некоторое время голосом дочери инструктировала о дальнейших действиях, которые сводились к тому, что в холодильнике всё есть, выходить никуда не нужно, сидите дома, тем более что сегодня день воды.

– Доча, ты-то как доберёшься? А-а, дежуришь… Ну позванивай. Давай. Целуем.

– А вот я хотела спросить, деда… Где мой папа? – прошептала малышка, опустив голову.

– О! Слышишь? Кран зашипел! Ура! – уходить от этого вопроса деду Олегу было всегда тяжело. В этот раз помог случай.

– Ура! Деда! Ты машинку включай стиральную, а я купаться! – Соня сорвалась с рук и пулей помчалась в ванную комнату.

* * *

– …Дайте связь! Кто их слышит?

Капитан с красноречивым позывным «Черномор» метался по блиндажу, как зверь в клетке.

– Птицы видят их?

– Так точно, через две минуты будет доклад. Две летят.

– Быстрее, быстрее! – зычный голос Черномора сотрясал ограниченное пространство так, что казалось, сейчас обрушится потолок.

– Есть связь!

– Командир, Трофим и Грек зашли на первый уровень. Нам насыпали градов. Два двести, остальные триста. Со второго этажа по нам ведётся беспорядочный огонь.

– Берите окна! Они появятся! Почему Грек не отвечает? – кричал командир в рацию.

– Нет связи с ними, – прошипела рация, и звук этот утонул в череде взрывов.

– Подкрепление срочно! Эвакуаторов туда же! – Черномор быстро схватил шлем, автомат и ринулся к выходу.

* * *

…Илья очнулся минуты через две. На этот раз – в луже крови, сочившейся из правого бедра.

Перевязался. Поставил обезболивающий укол. Задышал.

– Эй там, сепары! Как оно? Есть кто ещё живоё? – хриплый голос сквозь дыру в перекрытии был слышен отчётливо. Опасная позиция.

Илья, стараясь не издавать лишних звуков, отполз в дальний угол почтового зала и ударом здоровой ноги открыл дверь в санузел.

На звук через отверстие прилетела граната. Взрыв. Свист в ушах. Кажется, цел. Не задело.

– Мимо! Теперь мой ход! – крикнул Илья, всадив в проём на потолке десяток пуль.

Если их там несколько, то долго не продержаться. Илья в кармане разгрузки нащупал гранату. Достал. На всякий случай проверил чеку. Положил в тот же карман.

– Шо молчишь, сепар? – раздалось сверху.

– А нам есть о чём разговаривать? – ответил Илья.

– Ты наш или русский?

– Мы все русские. Ты, как я посмотрю, тоже не поляк.

– Хорошая шутка. Так ты чей?

– Донецкий! А ты за каким чёртом припёрся сюда? Плохо жилось?

– Не умничай, сепар! Я тоже дончанин!

Специфическое жужжание слева заставило Игоря вскинуть автомат. Квадрокоптер, неосторожно появившийся в оконном проёме, был поражён со второго выстрела.

* * *

– …Черномор, приём!

– На связи! Что там у вас?

– На втором этаже один с жёлтой повязкой. Остальные лежат, не шевелятся.

– Что с нашими?

– Грек на первом. Похоже, двести. Трофим триста. Занял позицию за дверью. Сбил нашу птичку.

– Чёрт с ней, заходите ещё раз. Гляньте дальше. Укропов не прозевай, если помощь пошлют. Нам минут сорок до них грести. Держи в курсе, что с той стороны.

– Есть!

* * *

Со второго этажа раздался стон.

– Зацепило? – спросил Илья.

Нужно было разговаривать с врагом. Наружу не выбраться, он всё из окон простреливает, но ему тоже вниз не спуститься. Лестница под прицелом, а пожарную оторвало от стены. Только прыгать, но он тоже ранен.

– Тебе-то что? Ты там тоже не богатырь Илюша Муромец. Один, что ли, остался? – прокричал хриплый голос сверху.

– А ты спустись, проверь! Я, кстати, Илюша!

– Та погоди ты! Сейчас подлечусь и спущусь. Жди!

– Так добро пожаловать! У меня на всех хватит!

– А ты откуда, сепар? – хриплый голос неожиданно сменил тему.

Некоторое время Илья думал, отвечать или нет.

– С Калиновки.

– О! И я! А там где? Может, пересекались?

– Облгаи!

– Ничего себе! А год рождения?

– Девяносто шестой! А что ты такой любопытный? Ностальгия замучила?

Некоторое время второй этаж не подавал признаков жизни, и Илья напрягся – заговорить пытается. Хитрит.

– И что, Римма Марковна директором была в школе? – неожиданно раздалось сверху.

– Почему была? Она до сих пор работает.

– Та ладно! Это ж сколько ей уже лет?

– За семьдесят. Но взгляд тот же. Так ты за себя расскажи! – Илья решил взять инициативу в свои руки. – В каком году заканчивал?

Вот теперь длительная тишина сверху вызвала нешуточное напряжение нервов. Что он задумал? Похоже, боец подготовленный. Из старых. Как выжил-то за столько времени?

– В двенадцатом, Илья… В двенадцатом… Здарова, Трофим…

У Ильи в глазах помутилось – то ли от неожиданной резкой боли в бедре, когда он попытался встать, то ли от такого неожиданного поворота событий.

– Геша?!

– Я.

– Вот, б… Вот это расклад… – прошептал Илюха и потом продолжил громче: – Та ладно! Голос твой не узнаю!.. За кого подрались осенью двенадцатого?

– За Ольгу. Разрушен стеклянный шкаф в холле и разбито зеркало. Какие ещё вопросы будут?

– Вопросов на пару часов разговора у меня накопилось! Как тебя угораздило? Это первый вопрос!

– Та как… Отучился, в органах служил, потом батальон, сейчас вот, регулярная часть.

– И что, ни разу не захотелось домой?

– Не трави душу! Матушка сказала, проклянёт, если не вернусь. Я ей соврал, сказав, что пожарным служу…

* * *

– …Аккуратно, не отсвечивать! Дистанция десять шагов! След в след! Медики замыкают! – скомандовал Черномор.

Цепочка бойцов, шедших на помощь своим, растянулась по только им известной тропе между минами, словно длинная весенняя гусеница…

* * *

– …Жива она? – с надеждой спросил сверху Гена.

– Тамара Фёдоровна? Да. В вашей квартире живёт. Пару месяцев назад в увал ходил, виделись. На чай приглашала. С пирожными.

– И что? Был?

– Был. Плачет. Тебя, говнюка, вспоминает.

– Ну, хоть не прокляла пока?

– Вроде нет…

– А Олька?

– Медсестрой в Калинина работает. В приёмном хирургическом отделении.

– Видитесь?

– Пошёл к чёрту, Геша! Ты как поступил и уехал, я с ней не виделся!

– Та ладно! Заднюю включил? Я ж, считай, сдался! Ну и занимался бы.

– Ты, Геннадий, дятел беспросветный! Родила она. Ровно в мае следующего года. Дочь у тебя. Софья.

Две минуты бесконечной тишины прервал хруст битого кирпича на лестнице.

Илья вжался в угол, взяв ступени на прицел сквозь дверной проём.

Геша спускался медленно, хромая на одну ногу. Автомат он демонстративно положил на промежуточной площадке, там же оставил две гранаты и запасный рожок.

– Я сдаюсь, Илюха. Второй раз я прийти не смогу.

– Ты всегда умел говорить слова с пафосом. Раньше надо было думать.

– И что, убьёшь?

– Говнюк ещё раз. Иди к выходу, я сзади буду. Пленных не расстреливаем.

– Есть идти вперёд, – произнёс Геша, повернувшись к своему бывшему другу спиной.

Подняться оказалось для Ильи задачей непосильной. Сцепив зубы, чтобы не издавать никаких звуков, он сделал две попытки. Обе закончились неудачей.

– Так мне идти или стоять?

– Стой пока… Сейчас… Я справлюсь…

Геша неожиданно обернулся, и шагом, настолько быстрым, насколько позволяло ранение, направился к Трофиму. И автомат, направленный прямо ему в голову, не остановил.

– Не дури, брат. Сказал же, сдаюсь. Пошли домой…

* * *

…Черномор поднял руку, и вся цепочка замерла без движения. Впереди, среди разбитых гаражей, где-то возле камыша на берегу жиденького ручья, послышался шорох. Черномор присел, и его примеру последовали все остальные.

Шуршащий звук усиливался и через покорёженные ворота гаражного кооператива на фоне уходящего солнца показались два силуэта. Один буквально висел на другом, обняв его за плечо.

– Стой, кто идёт?

– Свои… Трофим. Пленного веду.

Черномор с трудом рассмотрел цвета нарукавных повязок и, к удивлению своему, обнаружил, что это пленный тащит Трофима, а не наоборот.

– Трофим, что с остальными? – тихо спросил Черномор.

– Живых не нашёл, товарищ капитан…

Только Черномор сделал два шага навстречу Илье, как сзади раздался окрик:

– Ложись! Птица!

Заряд, сброшенный с квадрокоптера, не оставил Генке, тащившему Илью, никаких шансов…

* * *

– Оля, тампон!

Хирург подавал команды чётко и громко.

– Зажим!

Она никогда не видела лицо того, кто лежал за экраном. Она всегда видела только раны. Она их за последнее время перевидела столько сотен, что могла безошибочно определить, выживет раненый или нет. Этот выживет. Этот сильный, крупный, в таких мужиках много природной жизненной силы.

– Всё, зашивайте, – устало произнёс хирург, снимая перчатки. – Оля, помоги молодёжи, я с ног валюсь уже. Долго работали. Губы ему смочи.

– Сделаем, – автоматически ответила Ольга, погрузив марлю в воду.

Следующим утром она имела право не приходить в отделение после ночного дежурства, но она даже и не ушла. Просидела всю ночь в палате реанимации, благо – коллеги отнеслись с пониманием.

Когда Илья начал отходить от наркоза, нёс какую-то околесицу. Всё время кого-то называл говнюком, материл последними словами из лексикона сапожников за то, что струсил вернуться вовремя, а потом пытался оторвать бинты, которыми его привязали к кровати.

Только к вечеру, когда туман наркоза рассеялся окончательно, он смог различить черты медицинской сестры, сидевшей у его кровати.

Долго молчал. Не просил ни пить, ни обезболить, молчал, сцепив зубы. А она держала его за руку.

– Выходи за меня замуж, Оля. Я всю жизнь мечтал воспитывать дочку.

Она только долго кивала в ответ головой, вытирая подтёки туши на щеках.

– Теперь дед знает, что отвечать на вопрос, где её папа…

Вдогонку к сказанному

Донбасс – это один из самых активных в производственном и творческом отношениях регионов, на протяжении многих десятилетий работающий на славу не только своего края, но и всего нашего Отечества. Первыми из того, что возникает в сознании при слове Донбасс, являются возвышающиеся на горизонте высокие копры, тёмные породные терриконы, да ещё бегущие по рельсам гружённые углём поезда.

Но здесь же, в Донбассе, помимо целого ряда располагающихся вокруг угольных шахт и обогатительных фабрик, трудятся мощные металлургические и химические заводы, а также разбежавшиеся во все стороны широкие пшеничные, кукурузные, подсолнечные, картофельные и другие поля. А ещё здесь широко известны среди донбассовцев музыкальные и драматические театры, музеи, институты, футбольные стадионы, техникумы и другие предприятия и учреждения. Но самое главное в Донбассе – это даже не известные всем здешние шахты, заводы и театры, а непосредственно – сами люди. Они-то и есть самое настоящее золото Донецкого края.

В ряду знаменитых людей Донбасса нельзя не отметить гениального живописца-пейзажиста Архипа Куинджи, с ранних лет увлекавшегося живописью. Его настоящими сенсациями стали легендарные картины «Лунная ночь на Днепре» и «Днепр утром». Эти картины сыграли колоссальную роль в развитии пейзажной живописи.

Не менее знаменитым является российский гидрограф и полярный исследователь Георгий Седов. Известен также один из основателей русского кино Александр Ханжонков, который удачно аккумулировал лучшие новаторские идеи в кинематографе.

В 1891 году в селе Красное Красноармейского района Донецкой области родился известный музыкант Сергей Прокофьев, который прославился как композитор и исполнитель собственных произведений.

20 лет была связана с Донбассом судьба известного государственного деятеля Никиты Сергеевича Хрущёва, трудовой путь которого был начат в городе Донецке. Самым большим достижением Хрущёва были развенчание культа Сталина и реабилитация политических заключенных в СССР, а также поддержка космической программы и полёт в космос Юрия Гагарина.

Космическую славу Донбассу принёс лётчик-космонавт Георгий Береговой, ставший дважды героем Советского Союза. Он работал учеником электрослесаря на Енакиевском металлургическом заводе в Донбассе, там же окончил Енакиевский аэроклуб.

В числе знаменитых людей Донбасса стоит отметить заслуженного артиста РСФСР и народного артиста УССР Леонида Быкова, который был уроженцем села Знаменское Донецкой области. А также оперного певца Анатолия Соловьяненко, футболиста команды донецкого «Шахтёра» Виталия Старухина, певца Иосифа Кобзона, прыгуна с шестом Сергея Бубку и президента Украины Виктора Януковича. Стоит упомянуть также таких известных людей, как писателя Василия Гроссмана, государственного деятеля Климента Ворошилова, шахтёра Алексея Стаханова, трактористку Пашу Ангелину и целый ряд других знаменитых людей. Все они, а также немалое количество других донбассовцев, оставили свой яркий след в истории Донецкого края.

На этом фоне весьма значительным вкладом в литературную летопись Донбасса является создание Сергеем Валентиновичем Богачёвым книги «История земли донецкой от курганов до терриконов», имеющую в подзаголовке определение, как «художественную историю, основанную на реальных событиях». Специальная военная операция, начавшаяся в конце февраля 2022 года, продолжается ещё и сегодня, отгоняя части украинской армии от Донецка, Луганска и других российских городов. По информации Министерства обороны Российской Федерации, с начала проведения специальной военной операции было уничтожено 577 самолётов, 269 вертолётов, 15 498 беспилотных летательных аппаратов, 485 зенитных ракетных комплексов, 15 481 танк и других боевых бронированных машин, 1238 боевых машин реактивных систем залпового огня, 8406 орудий полевой артиллерии и миномётов, а также 19 731 единица специальной военной автомобильной техники.

В этот сложнейший военный период, поставивший нашу страну перед необходимостью освобождения южных регионов России от агрессивных украинских войск, художественная история, основанная на реальных событиях, является активным участником нашей борьбы за очистку исконно российских земель от украинской армии. И с каждым днём освободительные русские войска шаг за шагом продвигаются в глубь Донбасса и прилегающих к нему областей, возвращая село за селом и город за городом под защиту России. К числу таких городов относятся уже освобождённые Мариуполь, Мелитополь, Артёмовск, Авдеевка, Пески и другие населённые пункты. И с каждым победным днём в нашу духовную битву всё активнее вливаются новые патриотические книги. Их с каждым днём становится всё больше и больше, и они точно так же, как оружие наших воинов, несут в мир обжигающее русское Слово. И оно активно свидетельствует о том, что победа будет обязательно за нами.

Олег Измайлов

Об авторе

Сергей Валентинович Богачёв родился 25 мая 1957 года в городе Краснодон, который стал известен советским людям благодаря книге Александра Фадеева «Молодая гвардия». Вся дальнейшая жизнь Сергея была связана с шахтёрским краем Донбассом.

В 1979 году он окончил Институт стали и сплавов в городе Москве. Работал инженером в научно-исследовательском институте, избирался вторым секретарем Киевского райкома комсомола города Донецка, работал инструктором в Киевском райкоме компартии Украины. С ноября 1990 года занимал должность заместителя директора, а затем – директора и председателя правления Регионального центра экономического образования «Экопом».

С 2003 года он – начальник управления коммунальных ресурсов Донецкого горсовета, с 2012-го становится секретарём Донецкого городского совета. Избирался депутатом Донецкого горсовета и председателем бюджетной комиссии IV–VI созывов.

В период киевского майдана он во всех СМИ призывал граждан Украины к соблюдению конституционного порядка и законности. Когда в Донбассе началась война, а жилые кварталы Донецка подверглись обстрелу, он вместе с группой сотрудников горсовета организовал вывоз дончан из прифронтовой зоны и занимался их размещением на юге области. В Мариуполе Богачёв был схвачен боевиками батальона «Азов», которые требовали от него под угрозой расстрела признаний в терроризме и сепаратизме. Благодаря усилиям народных депутатов, он был найден и освобождён. А как только предоставилась возможность, Сергей Валентинович выехал в Москву, где посвятил себя литературному творчеству и научной работе.

Богачёв – доктор экономических наук, профессор Донецкого национального технического университета. Он – участник ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, командовал батальоном в 1987 году в Чернобыле, ракетным дивизионом в 1988 году на южных границах СССР. Совершил 56 боевых выездов.

Сергей Богачёв – автор романов «Переплёт», «Мизер с тузами», «Ударная волна», «Газовый контракт», «Граффские наследники», «Богдан Хмельницкий: искушение», «Проклятие Митридата», «Незаконченный дневник», «Последний приказ Нестора Махно» и целого ряда других книг. Он – член Союза писателей России, лауреат литературной премии имени Валерия Николаевича Ганичева.

Примечания

1

Охра – краска в виде порошка желтого или красного цвета природного происхождения.

2

Триера – гребное судно с бронзовым тараном в носовой части. Основной тип корабля в армии Дария.

3

Речь идет о военных походах, которые совершили скифы в VII в. до н. э. Преследуя киммерийцев, они через ущелья Северного Кавказа вторглись в Малую Азию, разграбив при этом Мидию, Сирию и Палестину. Конница скифов достигла границ Древнего Египта.

4

Истр – древнее название р. Дунай.

5

Борисфен – древнее название реки Днепр.

6

Согласно легенде о происхождении скифов, их предки получили небесные дары в виде золотого плуга, ярма, меча и чаши, которые достались соответственно Липоксаю, Колоксаю и Арпоксаю.

7

Междуречье рек Днепра и Молочной (современная территория Кировоградской и Запорожской областей), где сконцентрированы курганные могильники скифов.

8

Бурдюк – кожаный мешок из цельной шкуры животного, предназначенный для хранения жидкости.

9

Танаис – древнее название реки Дон.

10

«Бессмертные» – название личной гвардии телохранителей Дария.

11

Геррос – древнее название реки Молочная.

12

Меотида – древнее название Азовского моря.

13

Оар – древнее название реки Миус.

14

Зимобор – одно из древнерусских названий марта.

15

Данапр – древнерусские названия реки Днепр.

16

Кормило (др. – русск.) – название корабельного руля.

17

Хортичий остров (др. – русск.) – остров Хортица.

18

Пачинакия – земли союза кочевых (тюркских) племен в конце IX–X вв., располагавшиеся в среднем и нижнем течении Днепра.

19

Кентинарий – крупная денежная единица, имевшая хождение в Византийской империи. Один кентинарий равнялся 36 кг золота. Таким образом 15 кентинариев составляли 540 кг золотом.

20

Карбункул – драгоценный камень, разновидность граната темно-красного цвета. Особо почитался в Древней Руси, где часто назывался рубином.

21

Вятичи – союз восточнославянских племен, проживавших в верховьях и среднем течении р. Оки.

22

В 965 году Святослав разбил войско Хазарского каганата и захватил Саркел – крепость хазар в Нижнем Подонье.

23

Чернорясочники – в последние годы своей жизни княгиня Ольга пригласила в Киев представителей христианских церквей, выделив в городе место для их поселения.

24

Белобережье – земли в устье Днепровско-Бугского лимана.

25

Хоср – языческое божество древних славян, символизирующее Солнце.

26

Криарийская переправа – древний брод, расположенный в районе села Кичкасы. В 30-е годы прошлого столетия при строительстве ДнепроГЭСа и село, и место переправы ушли под воду Днепра.

27

Игорь Святославич (1151–1201) – князь Новгород-Северский (1180–1190), Черниговский (1198–1201) – активный участник борьбы за киевский престол и походов на половцев в конце XII века. Один из главных героев «Слова о полку Игореве».

28

Мыльня (др. – русск.) – баня.

29

Братина – большой ковш в виде ладьи с изогнутой ручкой.

30

Князь Олег Святославич (1053–1115) – князь Волынский (1073–1078), Тъмутороканский (с 1083 г.), Черниговский (1094, 1097), Новгород-Северский (1097–1115). Внук Ярослава Мудрого, сын великого князя Святослава Ярославича.

31

Гости – в Древней Руси название иноземных купцов, путешествующих от города к городу.

32

Тъмутороканское княжество – древнерусское княжество, существовавшее на Таманском полуострове и в Восточном Крыму в X–XII веках, столица – город Тъмуторокань (совр. г. Тамань, Российская Федерация).

33

Вежа – жилище кочевников в виде шатра (часто на двухколесной арбе). «Вежи половецкие» – временный лагерь, становище племенного объединения (орды) половцев.

34

Чада (др. – русск.) – дети.

35

Черниговские ковуи – тюркское население лесостепной зоны среднего Поднепровья XI–XII веков (торки), откочевавшее в пределы южной Руси под натиском половцев.

36

Русское море – название Азовского моря в период существования Тъмутороканского княжества (X–XII вв.).

37

Поло́вые – одно из названий племени половцев в Древней Руси, происходит от слова «полова», имея в виду жёлтый цвет их волос.

38

В 1185 году Пасха приходилась на 21 апреля.

39

Князь Игорь при крещении получил т. н. календарное (церковное) имя – Георгий. День Святого Георгия в 1185 году приходился на 23 апреля.

40

Салница – река в бассейне Северского Донца, точное местонахождение которой не установлено. По одной из версий – это речка Бахмут в Донецкой области.

41

Залозный путь (сакма) – один из древних торговых путей, проходивший на левобережье Днепра и соединявший Киевскую Русь с Тъмутороканью, странами Малой Азии и Востока. В XII веке контролировался половцами.

42

Ханум – у тюркских народов уважительное обращение к женщине. В Средние века титул жены хана.

43

Сюурлий – река в Северном Приазовье (по одной из версий – река Нижняя Крынка в Донецкой области).

44

Комони (др. – русск.) – лошади.

45

Юрта – переносное жилище кочевников с войлочным покрытием.

46

Половецкая река – одно из названий правого притока реки Самары – Волчьей, протекающей по территории Донецкой и Днепропетровской областей.

47

Кащей (др. – русск.) – худой, бедный человек.

48

Тор – в данном случае Торская сакма – ответвление Залозного пути.

49

Город Донец – древнерусское городище, которое было расположено на правом берегу реки Уды (окраина современного поселка Покотиловка в Харьковской области).

50

Пяток Параскевы Великомученицы – пятница Параскевы Великомученицы, церковный праздник, приходящийся на одну из пятниц середины ноября.

51

Славутич – древнерусское название Днепра.

52

Кистень – старинное оружие для нанесения ударов, состоящее из короткой палки, к одному концу которой прикреплялся на ремне (цепи) металлический шар, гиря и прочий груз. Широко применялся в качестве холодного оружия на Руси и во многих странах Востока.

53

Вымесок – выродок (стар.).

54

Вежа – перевозное жилище (кибитка, юрта) у кочевников.

55

Сродники – земляки.

56

Перелаз на Посольской дороге – брод через речку Северский Донец у современного села Богородичное Славянского района Донецкой области.

57

Украдом – скрытно.

58

Скит – место в некотором отдалении от монастыря, где жили монахи-отшельники.

59

Сажень – старая русская мера длина, равная трем аршинам (2,13 м).

60

Шишиморски (ст. – русск.) – тайком.

61

Заставные людишки – служилые на пограничных заставах.

62

Сакма – маршруты передвижений татарских войск в степи.

63

Ризы и стихари – облачение священнослужителей.

64

Заступ – лопата.

65

Круг – общее собрание казаков для принятия решений.

66

Тумак – клиновидный суконный клык, свисавший сбоку папахи. В бою в него вкладывали твердый предмет для отражения удара шашки.

67

Верховые казаки жили в городках и станицах верховья Дона.

68

Новопришлыми считались казаки и беглые, переселившиеся на Дон после Азовской кампании Петра I 1695–1696 годов.

69

Пётр I.

70

Вор – разбойник.

71

Дьяк – государственный служащий, ведавший делами учреждения (приказа).

72

Всем обществом.

73

Голутва – бедные казаки, в основном – из новопришлых.

74

Черкасск.

75

Ратное поле – учебный полигон.

76

Ерик – протока.

77

Майдан – центральная площадь поселения.

78

Утопить.

79

Кобчик – мелкий сокол.

80

Сарыч – хищная птица, канюк.

81

Пустельга – хищная птица семейства соколиных.

82

«Азовское сидение» – оборона города Азова от турецких войск в 1641–1642 годах донскими и запорожскими казаками.

83

Кинбурн – турецкая крепость в устье Днепра.

84

Издревле казаки перед походами выбирали себе односумов – земляков, с которыми питались из одной сумы и держались вместе в пути и в бою.

85

Девлет IV Гирей в 1777 году окончательно был вынужден покинуть Крым под давлением ногайских и русских войск.

86

Калалах – река Донского бассейна, имеющая свой исток в Краснодарском крае, а устье в Ставропольском крае. Современное название – Калалы.

87

Полевое укрепление из телег.

88

Калалах – в переводе с тюркского – Великая Грязь.

89

Граничар – сербский пограничник.

90

Шанец – укрепленный населенный пункт, застава.

91

Одигитрия – путеводительница (греч.).

92

Урумы – греки, использовавшие в своей речи тюркский диалект.

93

Александровская крепость – Запорожье.

94

Новоселица – Новомосковск Днепропетровской области.

95

Старобешево.

96

Статс-секретарь (кабинет-секретарь) – государственный служащий при монархе (Екатерина II, Павел I), начальник канцелярии.

97

Баталион – пехотное подразделение русской армии, аналогичное современному батальону.

98

Мандрыкин Данило Давыдович – один из адъютантов фельдмаршала Суворова.

99

Ретирадное место – уборная, туалет.

100

Древесная школа – участок питомника для выращивания саженцев.

101

Прекратите ломиться в мой дом! Хватит ломать эту чертову дверь!

102

Что за черт происходит?! Кто ломится в мою комнату?

103

Саман – строительный материал, смесь глины и соломы.

104

Металлургический термин, означающий остывание и отвердение чугуна в домне.

105

Шихта – смесь компонентов для плавки чугуна.

106

Болотный газ – метан.

107

2 августа 1883 года П. Н. Горлов был награжден орденом «Святой Анны» II степени за добросовестный труд в Обществе Южнорусской каменноугольной промышленности.

108

На всероссийской промышленно-художественной выставке в Москве (1882) Корсунская копь была удостоена высшей награды с правом изображения государственного герба России.

109

Гласный – член городской думы, избранный туда на четыре года.

110

По старому стилю.

111

Каюр – погонщик собак, запряженных в нарты.

112

Михаил Алексеевич Суворин – совладелец и главный редактор газеты «Новое время».

113

Донцы, дончаки – донская порода коней.

114

Есаул – казачий войсковой чин, равный капитану регулярных войск.

115

50 кг.

116

Александр II.

117

Маркизова лужа – Финский залив.

118

Охранное отделение – департамент полиции, отвечавший за политический сыск.

119

Руководил (укр.).

120

Одиннадцатая линия – ныне улица Флеровского в Ворошиловском районе города Донецка.

121

Сентово – ныне село Родниковка Кировоградской области.

122

Пуд – 16,3 килограмма.

123

Современный адрес: проспект Мира, дом 40 (перекресток с Греческой). Старожилам здание известно, как дом адвоката Юрьева. Третий этаж был надстроен в ходе послевоенной реконструкции в 1950-х годах.

124

Сигуранца – румынская тайная полиция.

125

«Коза» – двухколесная тачка для доставки железной руды к домне.

126

Бердянск.

127

Лопатник – бумажник, портмоне.

128

Проспект Ильича.

129

Проспект 25 лет РККА.

130

Пересечение проспекта Мира с бульваром Шахтостроителей.

131

Передал радиограмму.

132

Выше нынешней улицы Набережной в Ворошиловском районе города Донецка.

133

Улица Трамвайная.

134

Город Жданов – Мариуполь.

135

Вышка – высшая лига.

136

Виктор Носов – с 1979 года главный тренер футбольной команды «Шахтёр».

137

Владимир Иванович Дегтярев – первый секретарь донецкого Обкома партии.

138

«Мясо» – название команды «Спартак» в среде болельщиков примерно с 1976–1977 годов.

139

Киот – обрамление иконы.

140

Ласточкин хвост – вид столярного крепления без гвоздей.

141

Святогорск с 1964 по 2003 год назывался Славяногорском.

142

Верстак – столярный стол.

143

Грэндма – бабушка.

144

Инсайдерской – внутренней.

145

Драйвер – водитель.

146

Бакины – район площади Бакинских Комиссаров в Донецке.

147

«Шуба» – это блюдо сельди со свёклой и другими овощами, которое называется «селёдкой под шубой».

148

Что?

149

Для меня?

150

Хэкни – один из неблагополучных в криминальном отношении районов Лондона.

Content

Сергей Богачёв
Истории земли Донецкой. От курганов до терриконов

Удивительная проза Богачёва

Охотник

Дарий и скифы

Святослав Игоревич

Земля незнаема

Битва на Калке

Святогорская пустынь

Дорога измен и предательств

Платов

Славяносербия

Греки Приазовья

Мандрыкины

Виктор фон Графф

Первый блин

Горловка: начало

Путь к северу

Фавориты и аутсайдеры

Путиловка

Судьба

Золото Махно: донецкий след

Цена жизни

Освобождение

Счастливчик Ханжонков

Билет на футбол

Нокаут чемпиона

Полк гражданской обороны

Заповедь

Командировка

История дома по ул. Щорса

Марьинка

Вдогонку к сказанному

Об авторе

Примечания