Мы — чемпионы!

Андрей Меркин

© Меркин А.Л., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Моей любимой дочери Ане посвящается

От автора

Долго думал, стоит ли писать третью книгу.

Честно говоря, не было особого желания, ведь издатель и литературный агент не осыпали автора щедрыми гонорарами и ударными роялти. Но желание поделиться недосказанным всё-таки воспреобладало, и вот перед вами, дорогие друзья, третья и заключительная книга, повествующая о жизни и удивительных амурных похождениях автора-опездола, некоторые из которых так или иначе, каким-то мистическим образом, связаны с футбольной командой «Спартак-Москва».

Тешу себя дебильной надеждой, что опус получился весёлым и доставит вам, дорогие читатели, немало радостных минут.

Смех — это сама жизнь, попробую сейчас вам всем это доказать.

Не судите строго, что получился эдакий Декамерон.

Так вышло, просто поверьте мне.

Вперёд, за мной, в пучину хулиганства и мелкого беззлобного пакостничества.

Часть первая. Столичная штучка

И говно, да, Жень?

В дошкольном детстве, которое протекало в Сокольниках, было немало радостных и счастливых минут.

Как учила нас в то время партия — советские дети самые счастливые дети в мире.

Ага.

Счастье так и распирало наши детские неокрепшие души. Чаще всего оно материализовывалось в образе огромных тёток-воспиталок из детского садика, любящих нас, советских детишек, особенной, пронзительной и странной любовью.

— Меркин, ты уже покакал?

— Я не знаю…

— Так давай уже слезай с горшка, ты тут не один. Все детки должны какать.

Почему-то никелированных синих горшков с отбитой эмалью в садике катастрофически не хватало, и мы справляли большую нужду строго по очереди, согласно графику, утверждённому заведующей детским садиком, старой большевичкой Бурячковой Пелагеей Дормидонтовной.

После садика мама выпускала погулять во двор, где за нами присматривал пятиклассник Женя, который давал нам первые уроки устного народного творчества.

Собрав малолеток в кучу, он спрашивал, какие хулиганские слова мы знаем.

Все тянули руку и излагали свои познания в ругательствах и оскорблениях.

— Жопа.

— Правильно, молодец!

— Писька, — вворачивал я.

— Верно, — подмечал довольный Женя.

После таких экзерсисов жизнь казалась нам солнечной, а не хмурой.

Словарный запас великого и могучего русского языка рос не по дням, а по часам.

Когда мы уже собрались расходиться по домам, к нам, запыхавшись от бега, подскочил совсем маленький, лет четырёх от роду, Дима и выдал финальный аккорд ругательных слов.

— И говно!!! Жень, да, Жень?!

Пеле

Папа первый раз взял на футбол в 65-м году. Было мне от роду восемь лет.

Матч знаковый: СССР — Бразилия.

Народу было столько, что сидели на коленках и в проходах.

А внизу бегали живые Пеле и Гарринча во всей своей жёлто-зелёной красе.

Что скандировали?

«Шай-бу! Шай-бу! Мо-ло-дцы!»

Только вот не понятно кому всё это предназначалось. Думаю, по прошествии лет, что всё-таки бразильцам, а не Геше Логофету и Гиле Хусаинову.

Ещё запомнил тётку дородную, очевидно, торгашка — а с ней хач на золотых зубах:

— Слюшай! Этат Пиле, я его мама ебал!

— Тише ты, ёб твою мать, тут дети рядом!

И тётка, блеснув тоже не стальной фиксой, ласково протянула мне конфетку «Белочка».

Конфетку я тут же съел, а папа назидательно сказал:

— Вот видишь, сынок — и Пеле увидел, и тётя такая хорошая…

Хач в перерыве ушёл за пивом, а папа о чём-то долго шептался с «пятым номером» бюста.

Наследственно это у меня, ага.

Особенно сисястая одноклассница и другие пышногрудые девчонки, врать не буду.

Собакоед

Футбольная сборная Северной Кореи — это хорошо!

В 1966 году товарищ Ким Ир Сен закрыл их на год на хуй на базе.

Результат — 1/4 финала чемпионата мира в Англии и порванные жопы Италии и почти Португалии, если бы не Эйсебио.

Тогда вся советская страна притапливала, помимо наших, ещё и за корейских товарищей.

Помню, в пионерском лагере старшая пионервожатая, с пятым размером груди, торжественно объявляла на утренней линейке, интонацией подражая Левитану:

— Вчера корейские товарищи в упорной борьбе победили Италию 1:0, гол забил товарищ Пак Ду Ик. Ура, товарищи!

При этом «пятый номер» тревожно колыхался под ленинским пионерским галстуком — в такт моему неполовозрелому члену…

В том году было знаменитое ташкентское землетрясение, и в лагере было очень много детишек из Ташкента. И корейцы, как ни странно. Но обрусевшие и очень давно живущие в Узбекистане.

Одного мальчика поймали ночью вожатые, когда он пытался зажарить на костре пойманную и убитую им бездомную Жучку.

Причём собака была разделана по всем правилам поварского искусства.

Мальчик казался «переписанным» и выглядел на все семнадцать лет. И всё время тёрся елдой возле жопы аппетитной пионервожатой.

А вот нынешний внучок товарищ Ким Чен Ын вряд ли на футбольные чудеса сподобится — бомба важнее. Да и вожатых таких уже нет.

Эх-ма…

Старички-боровички

Они всегда стояли под табло в Луже.

И на трибуне тоже, особенно в холодную погоду.

А ведь приходилось в конце сезона и в минус играть.

Сейчас расскажу…

Последний домашний матч сезона 1971 года с «Кайратом». Как раз на ноябрьские праздники мороз ебанул, где-то минус пять-шесть градусов, да ещё и со снегом и ветром.

Ну а в школе каникулы — закончилась первая четверть. Оценки за четверть, как всегда, — одни тройки.

Поэтому денег категорически нет, но десять копеек на детский билет и мелочь на пивко нашёл всё-таки.

Была дилемма — поехать к сисястой однокласснице на Преображенку или пойти на футбол.

Путём героических и прямо-таки нечеловеческих усилий либидо засунул обратно и поехал на игру.

Играли днём, народу на стадионе очень мало, от силы две-три тысячи человек.

Да и те пьют водяру почти в открытую, но кастрюлей с пельменями нет — врать не буду.

Народ часто бегает в буфет, где берёт стаканчики с горячим чаем и запивает водяру этим самым горячим чаем!

Чудеса эпохи развитого социализма, ведь другого горячего жидкого или твёрдого в буфете нет и быть не может.

Всё уже спизжено и сгружено в мешки «лицам кавказской национальности».

Стаканчики серые, их ставят один в другой, по три штуки, но они всё равно проливаются. Чай тут же замерзает от холода.

Но тёртых мужичков не проведёшь!

Водяру льют в чистые стаканчики, а чаем запивают из других, которые уже почти расползались от разницы температур.

Классическая закуска — бутерброд с сыром, которым можно убить в прямом смысле этого слова.

Один мужичок даже сломал зуб, все ржут — а мужичок демонстрирует народу половинку коренного и радуется, что не надо идти к зубному.

Ему сердобольные дружки наливают за это лишний стакан. Мужичок давит лыбу и оголтело трясёт патлами из-под облезлой кроличьей шапки.

Наши в красно-белой форме и желают реабилитироваться за разгром в Сетубале. Идём на пятом месте.

Кайрат идёт на седьмом месте и тоже хочет подняться в таблице.

Уже на первых минутах Долматов, да-да, тот самый, заряжает метров с тридцати между ушей вратарю.

Йонас Баужа даже взглядом не повёл, редкостный мудак, мяч в сетке.

Мужички отмечают это дело водкой и зверски пытаются откусить хотя бы кусочек «пошехонского» сыра.

У «Кайрата» феерит воротчик Куралбек Ордабаев. «Спартак» сидит на воротах весь матч, но Вася Калинов два раза не забивает из убойной позиции.

Снег усиливается, восьмой номер Васи Калинова сливается с футболкой.

Второй тайм. Наши опять возят казахов, но катастрофически не прёт.

Но вот наш одиннадцатый номер — это Володя Редин, совершает слаломный прорыв в штрафную.

Свисток. Точка. Бьёт наш капитан Геша Логофет. Куралбек в одном углу — мяч в другом.

Наш гениальный Витя Папаев попадает в перекладину, метров с двадцати.

Штанга звенит на пустом стадионе. Мужички вздрагивают, но пьют дальше.

Такое впечатление, что водка не кончается, а Господь производит её из чая.

Судья добавляет несколько минут. Кажется, ничья, и народ тянется на выход. Ан нет!!!

Серёга Ольшанский, наш центральный защитник, совершает свой коронный прорыв, со смещением на фланг.

Володька Редин вытягивает ногу в шпагате, что твоя Майя Плисецкая — Ордабаев почти дотягивается до мяча, но тот, предательски прыгнув несколько раз на промёрзшем поле, медленно, как водка из серого стаканчика, заползает в ворота.

Гол!!! Судья показывает на центр, финальный свисток.

Обычно сдержанный Никита Павлович вместе с командой поздравляет героя матча.

Мужички прыгают от радости. Я тоже, хотя замёрз до самой жопы.

Самый уважаемый мужичок на радостях наливает мне, невесть откуда взявшийся, большой и жирный стакан портвейна. И вдогонку ещё один.

Счастлив, пьян, еду на Преображенку — домой боюсь…

Вележ из Мостара, или Адский коитус

Слив «Мостару» из Вележа в 74-м году был чисто несчастный случай и «югославские штучки».

Команда представляла югославский чемпионат, шла на первом месте. В предыдущем сезоне выиграла серебро.

У них выделялся рослый детина, в то время один из лидеров сборной Югославии Душан Баевич. В Москве он нам забил совсем необязательный голешник, но хоть и Женя Ловчев успел пропихнуть третий, этого, увы, как выяснилось позже, не хватило для общей победы.

Весь матч мы возили товарищей из братской Боснии и Герцеговины мордой об стол, могли забить штук пять-шесть, но подвело элементарное пижонство и распиздяйство.

Валера Гладилин два раза попал в крестовину, а Миша Булгаков и Саша Минаев мазали по пустым воротам.

Со стадиона ушёл в отличном настроении, был уверен, что пройдём южков.

Тогда все они были для нас южки, не то что теперь.

Ответку не показали, но был прямой репортаж по Маяку, который вёл Озеров.

Игру прервали почти на два часа, рухнула какая-то башня или световая опора якобы… После этого южки забили два мяча и довели матч до победы.

Они просто этим «номером» сбили нам всю масть и наступательный порыв.

После игры в Луже был обескуражен и поражён при виде мужика с огромным хуем наперевес.

«Старички-боровички» даже не успевали толком поссать, настолько поражало это…

А отдувалась, как всегда, сисястая одноклассница.

И надо ли говорить, дорогие друзья, что Преображенка содрогнулась при криках нашего совместного коитуса, да ещё и с особым цинизмом.

На другой день после матча в Мостаре, всё уже происходило у меня на квартире.

Предки были на работе, а мы с одноклассницей «задвинули» урок физкультуры.

Ну и правильно, физрук был мудак и болел за мусарню, что в Сокольниках было практически неслыханно-невиданно…

Дебют мой и «Спартака» в Кубке УЕФА

Егоровича первый раз увидел на весеннем представлении команды в Лужниках.

Николай Петрович рассказал, что Слава пришёл из «Металлурга» (Запорожье) и команда на него рассчитывает.

Высокий и здоровый детина, показалось, сможет заменить ушедшего Проскурина, у которого не сложилось.

Но «выстрелил» не Егорович, а на пару сезонов позже Саша Пискарёв, который пришёл одновременно с ним из «Текстильщика» (Иваново).

В 1971 году не пропустил ни одной домашней игры, поэтому отлично помню, как играл Егорович.

Почти все голы забивал на добивание, в стиле Герда Мюллера, иногда головой.

Начал за здравие, и казалось, что у него всё будет хорошо, но потом почему-то Никита Павлович стал ставить его в состав не на каждый матч, чередуя с Пискарёвым. Или один менял другого уже в ходе игры.

Саша был игрок более спартаковский, трибуны его быстро полюбили, но при живых Онищенко и Дерюгине пробиться в сборную тогда было нереально.

Особенно запомнился дебют «Спартака» в Кубке УЕФА и фееричный матч Егоровича.

Играли в середине сентября, народу было под сорок тысяч.

Судил судья из Норвегии, а одним из помощников на линии был Тофик Бахрамов, тогда были такие правила — помощники из страны хозяина поля.

Чехословацкая команда «ВСС Кошице» была на то время лидером своего чемпионата.

Было и несколько сборников — Поллак, Бомба, Десятник.

У нас был традиционный, почти чемпионский состав 1969 года, разбавленный Мирзоевым и Егоровичем.

Во втором тайме получившего травму Гешу заменил лысый Петров. А в конце игры, по концепции Симоняна, Пискарёв вышел вместо Егоровича.

Примерно на десятой минуте Коля Осянин дал шикарный пас вразрез и вывел Егоровича один на один.

В лучших традициях наших форвардов Слава засрал момент и пробил в руки вратарю.

Но быстро реабилитировался, и минуте на двадцатой Джема забил пенальти.

Егорович вовремя «подставился» — толчок в спину, и судья указал на точку. Силагадзе пробил под перекладину, был у него такой грузинский шик — и Егорович повис у него на плечах.

Есть первый гол Спартака в истории Кубка УЕФА!!!

Я на восточной трибуне тоже подпрыгнул от радости, а «старички-боровички» отметили это дело водочкой «коленвал».

Мне же, по малолетству, плеснули в серый, как моя жизнь, стаканчик портвейна — мутного и с осадком. Красно-белые весело, а игравшие в трёхцветной форме чехословаки уныло побрели к центру поля.

Витя Папаев приложился в перекладину, а Егорович не попал в пустые ворота на добивание.

Мирзоев вышел один на один — снова мимо кассы.

Перерыв.

В буфете столпотворение, но удаётся с боем взять бутерброд с сырокопчёной колбасой.

Дефицитный кусок продукции микояновского мясокомбината смачно пережёвывался тогда ещё молодецкими зубами.

Ну и пивко для полировки, как без него.

Второй тайм Егорович начал блестяще.

Серия передач в штрафной, Папаев гениально даёт на дальнюю штангу, и Егорович, в своём стиле, вколачивает мяч в сетку братского чехословацкого народа.

На трибунах шутят — вот вам и «До-то-го». «До — это “го”!» — юморят на секторе. Все ждут третьего гола.

И тут же пенальти в наши ворота. Коля Осянин срубает соперника, как топором.

На радостях несколько десятков чехословаков, очевидно, что из посольства, продолжают остервенело орать.

— «До-то-го!!!»

Анзор блестяще парирует удар Штафуры в угол и успевает отбить его же повторное добивание.

Соперник сломлен морально, Слава Егорович попадает в штангу, его тут же меняют.

Финальный свисток встречаю с литром пива, пополам с портвейном, в неокрепшем желудке.

А ведь завтра контрольная по математике, уже напросился сидеть с сисястой одноклассницей, чтобы списать — и не только…

Ответный матч транслировали по «Маяку». За счёт автогола «Спартак» прошёл дальше.

Так что «ВСС Кошице» не выручил и знаменитый тренер Венглош.

Уже в 1976 году он помог сборной и главному тренеру Ежеку выиграть золотые медали чемпионата Европы в Белграде.

В том чемпионате играл и Поллак. Но это уже совсем другая история, которую я подробно описал в своей первой книге.

Седьмая модель «Жигулей» и сумасшедший дом

Помимо самого футбола, заработки, и далеко не малые, приносил и так называемый «околофутбол».

В 1983–1984 годах мой хороший знакомый работал механиком по обслуживанию эскалаторов на станции метро «Спортивная».

«Входной билет» давал пятьсот рублей, деньги большие по тем временам.

После игр футбольного «Спартака», особенно в случае побед, «урожай» мелочи, сброшенной с эскалатора, составлял примерно двести рублей.

В смене было два механика, двадцать рублей надо было отдать старушкам-саботажницам из касс за обмен пятаков (самый популярный номинал монетки), двушек, алтынов и прочих гривенников на бумажные трёшки и пятёрки.

Этот же знакомый механик играл ещё и в «Спортпрогноз» на результат футбольных матчей высшей и первой лиг.

Покупал по 400–500 карточек и с помощью специального трафарета на кухне ночами вместе с женой заполнял их.

Играл профессионально. Я помогал ему как мог.

Благо дело, в то время игр с заранее известными результатами тоже хватало.

Мечтал он «доехать» в «десятку» — выиграть десять тысяч рублей, что давало право — вместо денег — приобрести вне очереди по государственной цене автомобиль «Жигули» седьмой модели.

И он «доехал»!!!

Мало того, толкнул очень удачно эти «Жигули» «тюбетейкам» за восемнадцать штук.

Но это не всё.

После этого он попал на «дурку». Дало о себе знать многолетнее зачёркивание карточек, перезвон по телефону со всем Союзом, с такими же «игроками».

Я навещал его в дурдоме, вид у товарища был печальный и ужасный. Но, как ни странно, через пару лет он «оклемался» и вышел практически здоровым человеком.

С бабками, но подорванной аминазином и прочими нейролептиками психикой.

Вот такой «околофутбол».

Стрельцов

По молодости много времени проводил со «старичками-боровичками» под табло в Луже.

Градация у них была одна — Стрельцов, Бобров, Федотов. Хотя и многие из них болели за «Спартак».

Также все сходились во мнении, что в 1958-м со Стрельцовым играли бы с бразильцами в финале.

И гипотетически даже в Чили в 1962-м.

Касаемо 66-го года, то всё есть в открытой прессе. Воспоминания Сабо, Пономарёва, Поркуяна, Кавазашвили и других.

Сборную Морозов принял от Бескова, и главной причиной отставки был проигрыш испанцам, гнев Хрущёва.

Но ходили упорные слухи, что Константин Иванович «пробивал» Эдика с перспективой на Англию-66, но добро не получил, а Морозов боялся это сделать.

Из личного общения с Анзором Амберковичем и Иваном Алексеевичем Варламовым понял, что со Стрельцовым был большой шанс не только обыграть немцев в полуфинале, но и с Англией за золото пободаться.

Большое видится на расстоянии, но такой тогда была держава, где всё решал отдел пропаганды ЦК партии.

Сейчас вышло много фильмов и книг про Стрельцова, но, правда, там больше о его «похождениях».

А о том, какой это был гениальный и великий игрок и как его скрутила система, — очень мало правды.

Уровень его игры до отсидки сопоставим с Пеле и Марадоной. И это не моё мнение, а Никиты Палыча и Сергей Сергеича — наших легенд.

Эдика видел только после отсидки, но хватило с лихвой.

Лучший футболист СССР 1967 и 1968 годов.

И это в его годы!

Гений был, конечно, чего уж там.

Мне в память врезался наш матч с торпедчиками, был на нём в Луже в 1968 году. 5:1, два Стрельцов и два Гершкович с подачи Эдика.

А ведь мы в том году серебро взяли.

Многие очень удивятся, но большой футбол не ограничивался в те годы рамками московского «Спартака».

Хотя от нас в Англии были только Корнеев и Хусаинов.

«О tempora, о mores!» © Марк Туллий Цицерон

Центральное телевидение СССР и футбол

Сам люблю совок, как говно в штанах — но что правда, то правда.

Главная редакция спортивных программ ЦТ всеми способами организовывала трансляции практически всех матчей команд СССР в еврокубках на первой и второй кнопках.

Большинство в прямом эфире, но была и запись — причём запись только вторых таймов.

И комментаторы зачастую сидели в Останкино или на Шаболовке.

Выездным был только Озеров. Спарре был не член партии и очень редко выезжал. А евреев Галинского, Дымарского и молодого тогда ещё некоммуниста украинца Маслаченко за границу категорически не пускали.

Одного еврея, а это был Рубин, пустили, и он тут же дал по тапкам в сторону США, после чего глава ЦТ СССР Лапин получил страшных пиздюлей в отделе пропаганды ЦК КПСС на Старой площади.

Из знаковых игр, на моей памяти, не было трансляции из Валенсии, со знаменитыми промахами Калашникова, бегущей строкой, смертью Далиды.

В особых случаях давали радиорепортажи на «Маяке», причём в прямом эфире и весь матч.

Так, после ухода Качалина, а было это после относительной неудачи на чемпионате мира 1970 года в Мексике, сборную принял Николаев, и его первый официальный матч в Никосии с Кипром транслировали по радио, Озеров комментировал.

Это был дебют Колотова за сборную, ещё как игрока казанского Рубина из второй лиги. Неслыханный случай по тем временам.

Также это была первая игра за сборную Виталия Шевченко из «Нефтчи».

Всё это имело замечательное продолжение в мае следующего года, когда оба забили по голу испанцам, а наша сборная одержала первую и последнюю победу над ними.

В 1971 году, также на «Маяке», комментировал Янн Яннович Спарре матч из Сетубала, трансляция началась в 24.00 по московскому времени.

Всё время говорил, что «Спартак» играет в белой форме, это было очень важно для радиослушателей.

На крайняк был «Голос Америки», где сбежавший «отщепенец» Рубин в прямом эфире глубокой ночью комментировал эпохальный хоккей из Лейк-Плэсида.

Вроде про поражение сборной сказали только вечером в программе «Время», а я уже утром в институте радостно рассказал всем про счёт 4:3.

Секретарь комсомольской организации сказал, что я агент мирового сионизма и провокатор — враг народа.

Редкостный был мудак!

Гуппи

Зимой 1981 года поехал на зимние студенческие каникулы в своеобразный Дом отдыха. Каково же было моё удивление, граничащее с истерикой, когда я узнал, что попал, самым мистическим образом, в тот же самый пионерский лагерь, где в далёком 1972 году впервые в жизни занялся сексом с молодой и прекрасной восемнадцатилетней студенткой, которая жила на вольных хлебах в пионерском лагере как дочка начальника лагеря. Я подробно написал об этом в первой книге, в главах «Дефлорация» и «Дефлорация 2».

Судьба свела меня тоже со студенткой, и ей тоже было восемнадцать лет, но мне не четырнадцать, как тогда, а двадцать три года, и студенток и тёток разных мастей и калибров к тому времени, перефразируя Есенина, повидал я и попробовал в тёмных углах немало.

Её звали Гуппи.

Не знаю, да так и не узнал, почему у неё было такое рыбье прозвище, но Мариной её никто не называл, а все друзья и подруги однокурсники называли её так, на что она радостно и весело отзывалась.

Весь этот своеобразный Дом отдыха был заполнен исключительно студентами, а тот же самый персонал, что кормил детишек в столовой летом, зимой потчевал тем же самым незамысловатым меню, где преобладали щи и каша — пища наша.

Иногда готовилось даже мясо, вкусом напоминающее подошву кирзача. А также компот из сухофруктов с одиноким фиговым листом, почему-то называемый в меню: «Компот домашний».

Очевидно, что все эти сухофрукты действительно находились дома, но у шеф-повара. Там же, собственно, где и вышеупомянутое мясо, прописанное в мятом листке меню химическим крандашом как «рагу домашнее с овощами».

Из овощей там была картошка мёрзлая галимая — первым и последним компонентом этого шедевра кулинарного исскуства.

Зато на столах на восемь человек на завтрак, обед и ужин всегда и без ограничений лежали огромные, размером с хуй негра, солёные огурцы.

Они пользовались особым спросом, их выносили с собой в больших количествах на закуску.

Со времён моего пребывания в пионерах в окрестных «сельпо» мало что изменилось, и тот же самый портвейн с той же самой водкой продавала пергидрольная Нюрка или Клавка с огромными сиськами наперевес.

Одна даже, о боже, узнала меня и назвала по имени, хотя прошло без малого десять лет. Оказывается, никто в таком молодом возрасте, как я тогда, не хватал её самым наглым образом за жопу и сиськи одновременно и даже — я не побоюсь этого слова — за манду.

По такому торжественному случаю Нюрка отпускала мне водяру хоть и из-под полы, как всем местным синякам, зато без переплаты — по государственной цене.

От непрозрачных намеков на секс, а по-русски говоря, на банальную еблю в подсобке винного магазина, и от самой разнузданной ебли я благополучно соскочил, ведь все мои мысли были только о Гуппи, и только о ней одной.

Всю жизнь, да нонешних седых мудей, чего греха таить, я был «однополчанином». Что, думаю, не редкость, несмотря на бравурные рассказы друзей-однокурсников о якобы немыслимых подвигах, совершаемых ими в гнусных общагах и на грязных матрасах, наперегонки с клопами, тараканами и прочими гадами, рискуя получить болезненный укус от ползучего инсектоида в жопу. А то и того хуже — в елду или яйца.

Но Гуппи!!!

Это было необыкновенное и, врать не буду, единственное такое приключение за мою такую насыщенную и долгую сексуальную жизнь.

Уже сейчас, дело прошлое, впоминая всё это как прекрасный эротический и художественный фильм, пытаюсь понять, но не могу — почему у меня с ней так всё это происходило? Ну честно, и поныне не могу уяснить, почему.

Что???

Что же происходило, дорогой читатель?..

А происходило вот что.

Распорядок студенческого Дома отдыха был прост и незамысловат, на все десять дней каникул.

Завтрак, катание на лыжах, Обед, катание на лыжах, Ужин, культурно-массовые мероприятия или попросту только набиравшие в ту пору силу дискотеки, приправленные водкой, портвейном и, чего греха таить, — бытовой еблей со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде ранних студенческих свадеб, разбитых сердец, декретных отпусков и прочей сопутствующей бадяги, вплоть до отчисления.

Гуппи ничем не выделялась среди прочих студенток: зелёные шаровары, шапочка с помпоном, румянец на щеках.

Задорная и весёлая, рыженькая, с милыми веснушками.

Обыкновенная, такая же, как все. Но и я, положа руку на яйца, тоже был не Ален Делон. А обыкновенное лицо некоренной национальности с наглой мордой.

После нашего знакомства прошло не более суток, как мы оказались в одной койке.

Жили почти все по два человека в комнате, и, по доброй традиции, мой сосед по комнате занялся её подругой, а я отправился ночевать к Гуппи.

Вот тут всё и началось.

Обычно после первой же палки я засыпал или уходил, в редких случаях дотягивая до второй, да и то уже под утро, или точнее — утром.

После первого же коитуса я почувствовал, что стояк продолжается.

И он продолжался и час, и другой. За неполных два часа я стал восьмипалчаниным. Восьми! Да!

Практически не вынимая.

Как, почему? Не знаю, ну не знаю до сих пор.

Причём Гуппи не проявляла практически никакой активности, а лежала неподвижно, повернувшись ко мне задницей, покрытой тоже рыжими веснушками.

Так продолжалось все волшебные почти что десять дней.

Днём мы ходили на лыжах, а по ночам я шпендефорил Гуппи, не вынимая елды. Практически до её, елды, посинения.

На лыжах я ходил в телогрейке зелёного цвета, подпоясанной солдатским ремнём. На голове же была ещё та армейская пилотка без звёздочки.

Пригодилось привезённое из армии барахло — ведь помимо парадной дембельской формы был ещё и армейский вещмешок, забитый под завязку, мама не горюй.

За это от студентов Дома отдыха я получил характерное погонялово. Солдат — так меня стали звать.

Острые на язык подруги прознали про наши ночные похождения, а может, это сама Гуппи расказала им про это — непонятно.

Но девчонки хохмили в полный рост и на вопрос, почему Гуппи не пришла сегодня на завтрак, отвечали с ехидным смешком:

— Она умерла под солдатом.

Но не умерла, конечно, а банально мочила харю до десяти утра после такого рапоясавшегося «многополчанина», как ваш покорный слуга.

Завтрак я старался не пропускать, старательно набивая рот кашей и хлебом, памятуя о здоровье хорошем. Которое мне ещё ох как понадобится в ближайшие дни, несмотря на грозные предостережения Горбатого из культового фильма «Место встречи изменить нельзя».

После каникул ещё несколько раз встречались с Гуппи у меня дома, но однажды, в самый разгар, зазвонил телефон, и я, дурак, поднял трубку.

Звонила одна из моих старых подруг и приглашала вечером на свидание, на что я — мудилкин, ответил немедленным согласием.

Гуппи всё это слышала, вспыхнула и немедленно — практически голая — соскочила с дивана и дала по тапкам в сторону родного Измайлова.

Догонять её и извиняться я не стал. И с тех пор больше никогда не видел.

Друзья-однокурсники из «Плешки» отнеслись к моим рассказам очень серьёзно, как ни странно.

Сказали, что мне дико повезло и такая женщина у любого мужчины бывает только один раз в жизни.

Как у Пушкина его знаменитая Болдинская осень. Но у меня, опездола, Марина-Гуппи никак не ассоциировалась с писаной красавицей Натальей Ивановной Гончаровой.

Только мой член, который Гуппи называла «бякочкой», не ассоциировался, а самым наглым образом взаимодействовал со сладким местом Марины. И как!!!

Думаю, что если бы Александр Сергеевич жил в наше время, то ещё бабушка надвое сказала, как бы он отнёсся к моим ночным бдениям.

А ещё однокашники-студенты назвали мудаком, и были абсолютно правы. Особенно чётко это понимаешь по прошествии сорока, без малого, лет.

Гуппи, Гуппи — где ты, Гуппи?

Хаарлем

О трагедии на стадионе написано уже столько книг, что и добавить, казалось бы, нечего.

Напишу сквозь призму своего личного восприятия.

После моей первой свадьбы прошло всего лишь несколько недель, и, предупредив жену, я собирался идти на этот матч.

Но тут неожиданно перезвонила тёща из Первоуральска и сообщила нам радостную весть, что вместе с тестем приедут к нам в гости.

Встречали мы их в аэропорту Домодедово. Помню, что, несмотря на октябрь, снег был сильный, равно как и мороз, неожиданно пришедший в Москву.

Игру смотрели с тестем по телевизору и вместе радовались голу Швецова на последней минуте.

Естественно, что ни о какой трагедии не знали, да и знать не могли.

Если бы…

Вражеские голоса я слушал уже с 10 лет. И той же ночью, тихо выйдя на кухню, крутил ручки настройки «ВЭФ», слушая «Голос Америки». Передача эта забивалась глушилками, стоявшими на территории больницы имени профессора Остроумова. Но разобрать речь дикторов можно было.

Так я и узнал о гибели людей на том матче. Утром на работе решил об этом дипломатично промолчать, ведь практически весь мой комбинат по ремонту квартир был переполнен коммунистами и даже старыми большевиками, подрабатывающими на пенсии.

Только директор, Василий Васильевич, тоже страстный поклонник «Спартака», вызвал к себе в кабинет.

Как часто бывает в этой жизни — трагическое и смешное рядом.

— Садись, Андрюшка, рассказывай.

— Да всё нормально, Василий Васильевич.

— Слыхал, я тут уборщицу нашу, тётю Машу Подколупкину из Конотопа, уволил надысь.

— Да уж, весь комбинат в курсе. А за что?

— Ты представляешь, поймали её на проходной вахтёры. Она заботливо вынесла из моего кабинета пачку бумаги финской — ту, что я получил недавно из управления. Берёг её, чтобы секретарша приказы праздничные о премиях на ней печатала.

По правде говоря, алкоголичке-секретарше Наталье Павловне было однохуйственно, на чём печатать приказы о премиях и прогрессивках. Так подумал я про себя.

— Да как же она её вынесла-то? Чай, не карандаш?

— Голь на выдумки хитра, — сказал директор и затянулся «Мальборо». — Приклеила её клейкой лентой прямо к манде. Так бы и вынесла в трусах, если бы не бдительный вахтёр Савельевич, старый большевик.

И тут же без всякого перехода стал «пробивать», что я знаю о трагедии.

Он тоже слушал «голоса», поэтому никакой новой информацией я его не обрадовал, равно как и не огорчил.

Тогда первый и последний раз, не считая общекомбинатовских застолий, бухнул с шефом. Директор достал армянский коньяк, а он пил только его, и мы с ним молча, положив дольку лимона на полную третью рюмку, помянули погибших. Не чокаясь.

Дома, вечером того же дня, ещё раз помянули за столом усопших болельщиков, хотя тесть и тёща не особо сильно любили московский «Спартак», как и моя первая супруга.

— Люди, будьте бдительны! — сказал немногословный тесть, хотя он вряд ли знал Юлиуса Фучика как автора этой фразы.

Что тут ещё добавить. Я даже не знаю.

Сочи

Лето олимпийского года было жаркое. И работа в стройотряде на Ленинградском проспекте кипучая.

Наш киоск «Пепси-кола» работал без выходных по шестнадцать часов в сутки.

После футбольных матчей московской Олимпиады народ валом валил со стадиона «Динамо», и наш киоск просто брали штурмом, кидая, да — именно кидая деньги в морду лица некоренной национальности и в моих коллег, двух красавиц-студенток.

Много было и иностранной валюты, туристов из разных стран на футболе хватало, и далеко не у всех из них были рубли.

А у многих даже и доллары, немецкие марки и паунды — не говоря уже про остальную менее популярную в то время в СССР иностранную валюту.

Но и срок за валюту по 88-й, или, как её ещё называли, «глазастой», в честь цифр, статье был немалый, и мы об этом прекрасно знали.

Плехановский институт готовил работников торговли, поэтому многие студенты, в перерывах между сессиями, почитывали маленькие книжечки в ярких обложечках; УК и УПК РСФСР и другую юридическую литературу.

Но алчность человеческая преобладала, и мы, собирая с пола киоска иностранную валюту в монетах и банкнотах, отоваривали туристов пепси-колой, а иногда даже сверхдефицитной фантой, с пролетарским огоньком в глазах и с думками о большом и перспективном табаше, который светил нам после обмена валюты у валютчиков. Впрочем, как и возможный срок.

Но плохие мысли мы старались от себя отгонять, а знакомый ОБХСС-ник, крышующий нас за долю малую, даже свёл с местным валютчиком, который и принимал у нас всю валюту после футбольного «валютопада» без церемоний и бюрократических экивоков, даже монеты, считая при этом курс чуть ниже спекулятивного на день обмена.

Но и на том спасибо, после окончания Олимпиады-80, а вместе с ней и стройотряда, мы поделили общак на троих.

Вышло по пять косарей рублей на каждого, лавэ по тем временам немереное, цена автомобиля марки «Жигули» первой модели.

С такими деньгами я без проблем достал путёвку в пансионат Министерства обороны СССР «Звезда» и вечерним планером в один из тревожных понедельников августа отправил свою жопу и субтильное тело в сторону Черноморского побережья Кавказа.

Зарядив тёте на регистрации прямо в паспорт, как научил тот же ОБХСС-ник-куратор с Ленинградского проспекта (он же, кстати, и помог с путёвкой, сто рублей наличными — среднюю в то время зарплату), я получил двухкоечный номер, но на одного человека.

Номер оказался просторный, с видом на танцевальную веранду, где каждый вечер проходили танцы под магнитофон.

На столе номера стоял традиционный графин с водой непонятного цвета и гранёный стакан. Со стены на меня с укоризной смотрел портрет министра обороны СССР товарища Устинова Дмитрия Фёдоровича, который немым взглядом спрашивал — ну что же ты делаешь, сукин ты сын, а? А ещё в армии служил…

Маршалу я отвечать не стал, а молча заторпедировал «котлету» со сторублёвками аккурат под раму картины с изображением товарища министра и члена Политбюро ЦК КПСС.

Ушёл делать рекогносцировку местности.

Вечером того же дня познакомился с тремя молодыми девицами, примерно лет около тридцати.

Для «форсу бандитского» сказал, что мне 25 лет, прибавив три года. Зря я это сделал!

Последствия оказались самые непредсказуемые, и аукнулось мне это уже в апреле месяце аж далёкого ещё тогда 2016 года уже в Берлине.

Но человек предполагает, а Бог располагает.

Одна была замужняя блондинка, другая весёлая и незамужняя брюнетка, а третья серьёзная и тоже незамужняя шатенка.

На неё-то я и положил свой блядский глаз, и ничтоже сумняшеся затащил её в койку на следующий вечер, а точнее ночь. Светлана оказалась дамой приятной во всех отношениях и серьёзно рассматривала меня через свои модные очки, не вызывая у меня никаких подозрений.

Без лишних экивоков можно было сказать, что, помимо этого, Света была интеллигентной женщиной и театральной косточкой, что мне, столичной штучке, очень импонировало.

Мы провели с ней несколько летних дней, нас сопровождали её подруги.

Пиво лилось рекой, кукуруза с пляжа поедалась и грызлась молодецкими, тогда ещё без кариеса, зубами.

Продавал её один и тот же местный хач на пляже. Из огромной кастрюли извлекалась кукурузина, на клочок газеты «Правда» с речью Брежнева на очередном пленуме сыпалась серая поваренная соль крупного помола, хач складывал мятые рубли в карман и, блестя золотой челюстью, вежливо желал нам приятного аппетита.

За такую неслыханную вежливость мы, от противного, прозвали его Хамом.

На танцы нам ходить было уже лень, и вечерком мы, собравшись у меня в номере, попивали портвейн с ликёром, закусывая всё это лимоном и шоколадом, приобретённым не в буфете пансионата, а всё у той же тёти на регистрации.

В буфете пансионата не было ничего, кроме трёхлитровых банок с берёзовым соком и маргарина. Купить там можно было только от хуя уши.

Также вызывало многочисленные вопросы, для чего он, буфет, собственно, функционирует.

Волшебным паролем для тётушки-администраторши была фиолетовая бумажка достоинством в двадцать пять рублей с гордым профилем Ильича и гербом нашей родины.

Билеты Госбанка страны Советов хрустели в карманах, девчонки ржали, когда я травил анекдоты, Светлана тихо смеялась в ладошку.

Мы смотрели на танцы с балкона моего номера, где блистала некая не востребованная никем дама с волосами цвета блонд, которая умудрялась переодеваться за вечер аж целых три раза, поражая всех своими нарядами и жопой, которой она крутила, как пропеллером. За это получила прозвище Бляндинка.

Ободзинского сменял «Бонни М», за медляком шёл энергичный танец, и так допоздна.

Зевая, девочки уходили спать к себе в номер. Светлана, по понятным причинам, явно не спешила в объятия Морфея. Зато спешил я, как голый на еблю, в прямом и переносном смысле этого слова.

Но через несколько дней у девчонок закончились путёвки, и они отбыли в Москву.

Светлана зачем-то спросила мой телефон, я зачем-то сказал: «Ага».

Сам же продолжал пить, гулять и заниматься беспорядочными половыми связями с женским контингентом пансионата, не забывая, как и всегда, надевать презерватив, в какое бы говно или в жопу пьяным ни был.

А пьян был практически всегда, деньги лились рекой, одна подруга сменяла другую, как в калейдоскопе.

Засадив непонятно куда не один косарь, я тоже улетел в Москву. Путёвка закончилась, начиналась учёба в институте.

Когда мне перезвонила Светлана, то мы встретились на квартире моего знакомого. У него была своя комната в коммуналке.

Не забыв взять презервативы и тортик с шампанским, я выдвинулся в район пролетарских Текстильщиков, где проживал знакомый однокурсник, люмпен-пролетарий, попавший в Плешку по разнарядке райкома партии, были в «блатном» вузе и такие студенты. За пузырь водки он вприпрыжку ушёл ночевать к таким же друзьям «синякам», но из провинции, в общагу, оставив мне до утра ключи от хаты.

Этому свиданию я не придал большого значения, и Светлану больше после этого никогда не видел и не слышал.

По правде говоря, в то время в самом разгаре был роман с одногруппницей Мариной, поэтому Светлану я очень быстро забыл, и она на долгие годы стёрлась у меня из памяти, ничем не напоминая о себе.

Что из этого вышло и чем всё это закончилось — вы, дорогие друзья, узнаете во второй части моего бурного, во всех смыслах этого слова, произведения.

Могу вас заверить, что удивлению вашему не будет границ, сюжетец ещё тот — прямо как в индийском кино, а то и эффектнее.

Никого не жалко, никого!!!

На следующее лето, как студент Плехановского института, работал в строительном отряде: в парке Сокольники, в знаменитой «Шашлычной», в качестве кассира.

Вот такие чудеса происходили в те годы при наличии небольшой суммы в червонцах, которые у меня ещё остались, и, как сказала Аннушка из бессмертного романа Булгакова: «Мне ли червонцев не знать».

Сидел на кассе, работали в две смены. А когда смена заканчивалась, то приходила моя сменщица — ещё та махровая торгашка Ангелина Степановна, отработавшая на кассе в «Шашлычной», наверное, лет двадцать, а то и больше.

Ангелине Степановне было от роду лет шестьдесят с гаком, и отматала она «пятёрку» ещё при Сталине — за расхищение социалистической собственности.

Все, даже директор Самвел Гамлетович, называли её уважительно — тётя Лина.

Поняв, что меня воткнули по блату, она сначала была настроена скептически по отношению к моей наглой морде некоренной национальности.

Лицом и экстерьером тётя Лина была похожа на бультерьера средней злобности. Типичное лицо кассирши общепита тех лет.

Но когда после «прописки» я рассказал работникам советской торговли о моей славной работе в киоске «Пепси-кола» годом ранее, то был удостоен даже дружеского:

— Ни хуя себе!

Это произнес лично директор Самвел Гамлетович, которого трудно было удивить любой суммой, даже озвученной мной как маржа от околоторговых операций.

После такого неслыханного ангажемента тётя Лина прониклась и улыбнулась мне во все свои тридцать золотых зубов. Даже ее бородавка возле носа, казалось, улыбалась мне.

Я был посвящён во все тонкости работы на кассе и принят в работу на «общак», как и во всей советской торговле в те времена.

Надо сказать, что события в те годы происходили в «Шашлычной» удивительные, и об этом не писала ни одна газета, да и писать в те застойные годы ну никак не могла, если бы даже и захотела.

Очень часто к нам заходили поесть шашлычка и выпить армянского коньячка так называемые «блатные», или попросту обыкновенные бандиты, которые, увы и ах, уже в начале восьмидесятых годов плотно пронизывали, как метастазы, всю структуру парка Сокольники.

Среди них был один старый и хороший знакомый. И поверьте мне, он достоин отдельного описания, если не целой главы.

Это был блатной по кличке Ованес, с характерной русской фамилией Кузнецов. Старше меня лет на семь-восемь, уже успевший к тому времени отматать срок за гоп-стоп.

Кличку свою получил за сходство с маньяком «Мосгаз», наводившим страх на столицу в шестидесятых, по фамилии Ионесян. Ованес был жгучий брюнет.

Ещё до армии один из моих друзей подстригся наголо, за что получил от окрестной шпаны погонялово — Лысый. И хотя к моменту моей работы в «Шашлычной» он, как и я, давно отслужил в армии, кличку никто не отменял.

Как-то давно я и Лысый сидели в несгоревшем ещё тогда сокольническом ресторане «Прага», потягивали себе пивко, ели раков. Я уже демобилизовался, а Лысый, уйдя в армию намного позже, как раз пришёл в очередной отпуск. Благо дело служил он в стройбате, прямо в Москве.

Подходит к нам хорошо бухой Ованес и спрашивает.

— Ты чего, Лысый, в отпуск, что ли, пришёл?

— Ага.

С тех самых пор, где бы мы с Лысым ни встречали в Сокольниках Ованеса, в каком бы питейном заведении парка это ни было, всегда повторялась одна и та же, как сказал бы Гоголь, немая сцена.

— Ты чего, Лысый, в отпуск, что ли, пришёл?

Вопрошал Ованес на полном серьёзе.

Он не гнал и не шутил. Просто практически и фактически всегда был пьян или под кайфом от ширева, иногда и то и другое вместе.

В его голове, как «Отче наш», запало, что Лысый пришёл в отпуск. Перещёлкнул какой-то маленький тумблер и, густо смазанный герычем и водкой, так и не щёлкнул в исходное положение.

Но вернёмся к нашим баранам, в «Шашлычную».

Однажды в жаркий летний вечер блатные, человек десять, смачно откушивали дарами кавказской кухни, усугубляя всё это дело дарами Бахуса. Ну и Ованес тоже, куда же без него.

Сочные и красные помидоры лежали на тарелках, приправленные зелёным лучком. Запах свежеприготовленной аджики приятно резал нос, работа на кассе кипела.

Всю бригаду возглавлял известный в узких кругах авторитет, отмотавший не один срок по разбойным статьям — огромный, похожий на орангутанга детина по кличке Кабан.

Неожиданно в стеклянный павильон, где находилось и, как всегда, ещё много посетителей, вошла группа хачей — человек пять-шесть.

Они направились к столу Кабана. После недолгой, но резкой беседы один из хачей достал волыну и, пока «блатные» не успели сообразить что к чему, сделал несколько выстрелов в упор прямо в голову вожаку.

Хлёсткие, как удар плётки, выстрелы взорвали помещение «Шашлычной» так, что эхо ушло прямо по направлению к метро «Сокольники». И вернулось обратно тройным накатом за считаные секунды.

Кровь брызнула, помидоры лопнули алыми брызгами и взорвались, как гранаты. Лук завял на глазах и в момент зачах.

Лишь только Ованес, как разведчик, упал под стол, успев на ходу достать волыну, и начал лихорадочно шмалять в спины быстро ретирующимся хачам.

Бах! Бах-ба-бах!!!

Крики:

— Вай, вуй!

— Караул! Убииили!!!

Мне пригодилась ещё не забытая со времён службы в армии закалка. Сгруппировался в момент.

И…

На всякий случай, успев закрыть одной рукой кассу, нырнул прямо на пол, как учил в учебке замкомвзвода по команде — «газы!»

Хачи в момент исчезли, аки призраки. А вместо них приехали менты. Ходили разные слухи; говорили о каком-то не то «рыжье» с приисков, не то о карточных долгах. И даже обо всём, вместе взятом.

Через короткое время всё в «Шашлычной» вернулось на круги своя. А тётя Лина рассказала, что после бериевской амнистии 1953 года бывали перестрелки и похлеще.

И, махнув залпом гранёный стакан водки, как умела только она, сделала краткое и всеобъемлющее резюме этой разборке.

— Никого не жалко, никого!!!

Кто бы сомневался.

Так что лихими были не только девяностые, а и восьмидесятые.

Инвалид

Меня очень часто спрашивают о происхождении интернетовского ник-нейма «вася-инвалид». Почему «вася» — я подробно рассказал в первой книге.

Настал черёд рассказать и про «инвалида».

Итак.

Август 1972 года.

Страна предвкушает суперсерию с канадскими профессионалами, а у левого павильона касс Большой спортивной арены Центрального стадиона имени Ленина известные всей Москве барышники уже завели списки на покупку билетов этих таких ожидаемых хоккейных матчей.

Надо сказать, что списки в то время были повсеместно: на жратву, мебель, машины, билеты куда угодно и на хуй его знает что ещё. Поэтому для меня это было делом привычным.

К пятнадцати годам я уже пару раз, с дружками постарше, «держал» списки на билеты на разные хоккейные мероприятия. Навар получался неплохой, в начале любого списка шли 20–30 вымышленных фамилий. Они всегда были «птичьи» — Галкин, Орлов, Скворцов, Воробьёв и далее по списку. Билеты у нас оптом забирали знакомые спекулянты, на которых работали целые бригады «пионеров». Хватало, короче, всем.

Во всех списках всегда устраивались ежедневные переклички.

Их вели «сотники», а «тысячники» только контролировали всё это и переписывали новый список каждый день.

Так что, придя на новую перекличку, ты уже мог легко быть не три тысячи пятьсот четырнадцатым, а две тысячи восемьсот тридцать первым.

Абсолютно любой, кто не приходил на перекличку и не кричал зычное «Я!!!» — вычёркивался из списков к ебене матери. Если, конечно, лично не сунул на лапу сотнику или тысячнику или за него на перекличке не отметился кто-то другой.

Мой номер был в районе первой тысячи, и я, дурак, надеялся увидеть живьём канадских профессионалов, которые, как пел Высоцкий, получают огромные тыщи и плюют зубы на лёд.

Хуй там, дорогие друзья. Накануне дня продаж пришли менты, порвали все списки и выстроили живую очередь. Во главе которой и стояли те самые барышники.

Билетов мне, конечно же, не досталось, и пришлось думать, как же попасть на хоккей.

Наши с друзьями котелки целыми днями только и думали об этом, отодвинув даже на второй план сисястых одноклассниц.

Однажды, после распития бутылочки портвейна, самый старший и мудрый из нас говорит:

— Ты похож на инвалида!

— С хуёв ли? — несмело возразил я старшему и более авторитетному товарищу, отмотавшему уже «двушку» по малолетке.

— Худой, чёрный, щетина начинает расти, язык подвешен.

И хором решили, что попытку достать билеты, помятуя об удачном подходе в стиле «а-ля Муслим Магомаев» два года назад, должен делать я.

Старший и мудрый спиздил у своего старого хрыча-дедушки ржавый инвалидный костыль, и мы выдвинулись в сторону Лужников.

Там в специальной кассе продавали билеты на хоккей инвалидам, Героям Советского Союза, кавалерам орденов Славы трёх степеней, ну и прочим работникам райкомов и обкомов партии. Вооружив меня костылём с напутствием сделать рожу пожалостнее, дружки лёгким поджопником направили меня в сторону кассы.

Кассиршы с лицом Эльзы Кох там уже не было, но восседала вполне доброжелательная и на удивление любезная тётя лет тридцати пяти от роду, с огромным ртом, при помощи которого она и получила это блатное место, что я вычислил путём нехитрых умозаключений.

Выставив костыль наперевес и смандячив страшный кисляк, я попросил продать мне, как инвалиду детства, ни много ни мало, а двенадцать билетов на суперсерию СССР — Канада.

От такой неслыханной наглости рот у тёти открылся ещё шире, под величину минета «свисток» в две елды.

— А удостоверение инвалида у вас есть, молодой человек?

— Я его дома забыл. Тёть, ну пожалуйста!

— Какая я вам тётя? Небось уже и девок пользуешь… — вдруг гневно перейдя на «ты», как отрезала кассирша, сомкнув огромный и манящий ротешник.

Короче, номер не прошёл. Меня с позором и треском прогнали. А удостоверение мы достать не смогли.

Но нет худа без добра. Знакомые спекулянты, те самые, которым мы толкали хоккейные билеты, подогрели нас билетами на канадцев. Да ещё, по дружбе, и почти по государственной цене. Накинули, конечно, чуть-чуть — как без этого. Мы-то им тоже билеты раньше не по доброте душевной отдавали, а с наваром.

Но билетов было всего четыре, и тянули жребий. Мне не повезло, и суперсерию из Дворца спорта Лужников я смотрел по телевизору, под истошные вопли Николая Николаевича Озерова:

— Нам такой хоккей не нужен!

И разухабистый мордобой, который устроил Фил Эспозито со товарищи.

Зато погонялово «инвалид» приклеилось ко мне на долгие годы и плавно перешло на сектора стадионов, где в те годы, а также сейчас, играет московский «Спартак».

Сто дней после детства

Когда работал на «Мосфильме», то Соловьёв снимал там свой первый фильм с Друбич в главной роли.

Но мои сто дней прошли давно, и грех не рассказать об этом на страницах книги.

Тем более что в книге ещё будет глава «Сто дней до приказа» в армии, но не будет «Сто дней Наполеона». Но и я, слава богу, не узурпатор. Поэтому начнём, помолясь.

Скачок из детства во взрослую жизнь произошёл стремительно и даже как-то незаметно.

Всё начиналось как бы невзначай, но накатывалось, как снежный ком и несло за собой вниз, попутно разбивая то лицо, то колени в кровь и до самых костей.

Денег не хватало катастрофически, и мы с друзьями целыми днями думали: где бы достать пару рублей на портвейн или любое другое пойло: пиво с раками или даже без оных.

После школы собирались в парке Сокольники на заранее облюбованной лавочке и вырабатывали план действий.

Основным источником дохода являлись билеты на хоккейные матчи. Особенно на игры «Спартак» — ЦСКА.

Однажды по непонятной причине этот топовый матч перенесли из четырнадцатитысячного Дворца спорта в Лужниках во Дворец спорта ЦСКА на Ленинградском проспекте.

А вмещал он всего ничего — только три с половиной тысячи зрителей.

Приезжаем с друзьями ночью, накануне первого дня продаж, и заводим списки по старой и доброй традиции времён развитого социализма.

К трём часам ночи очередь уже довольно приличная, а к открытию касс так и вообще извивается как хвост. Две-три тысячи человек. И тут же, естественно, подъехали менты, всё оцепили и выставили железные барьеры, чтобы никто не пролез без очереди.

— Ты тут списки держишь?

Прямо на меня дышит перегаром мордатый старлей с рожей, как у адепта «чёрной сотни», депутата той ещё, при Царе-батюшке, Государственной думы Пуришкевича Владимира Митрофановича, золотого медалиста кишинёвской гимназии и даже автора сборника стишков «В дни бранных бурь».

— Ну, я…

— Головка от хуя, — улыбается старлей во все свои золотые, как у хача, зубы. — Короче, делаешь нам бесплатно десять билетов, на места по центру. Иначе я сейчас порву все списки на хуй и выстрою живую очередь.

— Да понял, понял, чай, не маленький.

Беру дружков на отвод, и быстренько производим «Совет в Филях».

Один из нас — и это правда! — даже как Михаил Илларионович, с одним глазом, выбитым в детстве из рогатки такими же долбоёбами юными пионерами-ленинцами, хорошистами и троечниками нашей школы.

— Надо делиться с ментами.

— Угорим на 15 рублей, да ну и хуй бы с ним.

— Спекулянты всё заберут у нас оптом, отобьёмся, да и нам ещё всё бесплатно выйдет, плюс хватит на портвейн и пиво, — подытоживает самый старший из нас, второгодник и хулиган со шрамом на лице, не расстававшийся с ножом и имеющий за это погонялово Спикер. От слова пика.

Молча киваю. Остальные тоже согласны со Спикером.

— Ну шо? — Старлей щиро улыбается.

— Договорились… Только и вы никого не пускайте, чтобы не лезли без очереди.

— Ярмоленко!!!

— Я, товарищ старший лейтенант!

— Возьми ещё трёх человек и стойте возле касс. И чтобы никто у меня без очереди не пролез, даже муха.

— Так точно, сделаем, товарищ старший лейтенант! — отвечает Ярмоленко, с лицом явного лимитчика, побитого оспой и прыщами, и прибывшего, судя по малороссийскому акценту пополам с суржиком, откуда-то из Сумской области или ещё глубже с необъятных просторов Родины.

Касса открывается с опозданием на полчаса, и вместо положенных трёх окошек работает почему-то только одно, остальные наглухо забиты фанерой, а в том, что открыто, сидит старушка-саботажница, с опухшим челом и таким выражением лица, как будто бы мы все тут должны ей по этой жизни, а она, сука многостаночная, делает нам всем одолжение, продавая билеты — строго по четыре в руки, не больше.

Сам билет надо описать отдельно.

Это клочок полупрозрачной бумаги, почти газетной, но серого, как наша жизнь в эпоху пятилеток, оттенка. Где красными буквами написано «ЦСКА — Спартак».

В ту эпоху, где не было ни принтеров, ни факсов, ни копировальных машин, подделать их не представлялось возможным, хотя и не составляло большого труда.

Даю, на всякий случай, чтобы не кривила рожу, саботажнице пятёрку, и мы вместе с друзьями забираем первыми наши пятьдесят билетов. Взяли бы и больше, да не было денег, «этих маленьких металлических кружочков», которые так любил товарищ Бендер, и, чего греха таить, не только он один.

Подходит старлей, отстёгиваю обещанные десять билетов.

— О, це дило! — неожиданно на мове говорит офицер милиции и улыбается рыжими фиксами, как гамадрил, которому только что посетители зоопарка кинули банан через ограду.

Едем домой в Сокольники, где знакомые спекулянты забирают у нас оптом все билеты по доброй цене.

Собираемся пойти в парк, в ресторан Прага, чтобы всё это дело замочить и отпраздновать.

Но прервёмся на минуту, дорогие друзья, от этого увлекательного повествования и метнёмся ментелем в кабинет химии моей школы, а точнее, в лабораторию, которая базировалась аккурат за кабинетом.

Как уже писал в предыдущей книге, химичка наша, Марина Ниловна, люто болела за хоккейный «Спартак». И я, с разрешения Спикера и оболтусов дружков, забрал себе два билета, чтобы сходить на матч.

Товарищей моих спорт интересовал мало, а если точнее, то только с той его стороны, где можно было заработать денег на билетах, чтобы потом всё это дело смачно пропить, пробухать, прожрать и потратить на девчонок для дальнейшего с ними соития.

Но ваш покорный слуга не таков, «Спартак» всегда на одном из первых мест в жизни, особенно когда тебе шестнадцать лет и шляпа дымит так, что аж фуфайка заворачивается.

Так вот про любовь. Как уже писал, я был тайно влюблён в химичку, была она старше меня лет на десять. Породистая кобыла, с ногами и грудью, как у Софи Лорен.

— У меня есть два билета на хоккей, хотел бы вас пригласить, — заливаясь краской, неожиданно для самого себя мямлю еле слышно.

Не то чтобы я был стеснительным, нет, просто к учителям было уважение, как инстинкт.

— Да? Интересно, и где же ты достал билеты?

Берёт меня неожиданно за ухо и приближает, да что там — прямо притягивает к себе.

Но моя наглая морда некоренной национальности не растерялась, и, подвинувшись ближе, я упёрся в момент вставшей елдой прямо между ног и вплотную к груди любимой учительницы.

Смотрю, она прилипла ко мне, как муха на клей БФ, а я, мудак, недолго думая, стал прямо, «как говорил наш шеф Михаил Иванович, не отходя от кассы» пытаться залезть ей под юбку.

Бам! Ба-бах!!!

Как заебенет она мне пощёчину, аж в ушах зазвенело.

Неслабый такой ударчик, почти лёгкий нокдаун.

— А ну пошёл вон отсюда, щенок.

Ну ясное дело, я растворился, как золото в «царской водке». Но, как ни странно, после этого инцидента мои хорошие отношения с преподавательницей сохранились. Мы оба сделали вид, что ничего не было.

Итак.

Ресторан «Прага», парк Сокольники.

Друзья уже начали праздновать без меня, пока я совершал неудачную попытку залезть под юбку любимой химички.

Рассказывать я им ничего не стал, но по моей покрасневшей роже они и так сами обо всём догадались.

— Ну что, получил по роже?

— Гы-гы-гы…

— Да ладно, не переживай ты так — вон твоя зазноба «Таня с Людой» опять тут.

«Таня с Людой» — так называли мою подругу Люду, потому что она везде ходила с Таней, которая вертелась под ногами как надоедливая собачка, и сбагрить её куда-нибудь было делом проблематичным.

Таня была страшная, как атомная война. И на неё, положа руку на член, было не очень много желающих.

Чтобы как-то уединиться с Людой, надо было кого-то из дружков так напоить, чтобы он ушёл с этой Татьяной, только после этого можно было пытаться затащить Люду куда-нибудь на хату, чтобы там заняться с ней сексом с особым цинизмом.

Спикер подмигнул мне.

— Ну что, Андрюха, сегодня опять прокатит номер «подложить» нам проказницу Танюшку?

— На вас хуй угодишь… — кривлю рожу и пытаюсь соскочить с ненужного базара.

Щека болит до сих пор. Изображая жертву и смандячив страшный кисляк, успеваю выпить полный стакан портвейна «Белый Таврический» и даже закусить горячим блюдом «суп густой картофельный с овощами» и кнедликами в придачу, под смешным названием «Брамборачка».

— Да ладно, чего ты — она зато минет делает, как учили, — нагло ухмыляется Спикер под смачный гогот и подъёбки друзей-товарищей.

После делёжки спекулянтского бабла настроение у всех бодрое, с огоньком.

Червонец, да не один, с профилем дедушки Ленина греет ляжку и облагораживает душу юных любителей хоккея с шайбой.

Объявляют «белый танец» — медляк. Он как туман затягивает в объятия Людмилы, я весь обмяк в таких знакомых и тёплых руках.

Барышня старше меня года на три, и ей почти двадцать, да и в братской Латвии, откуда она прибыла на учёбу в медицинское училище, очевидно, не так всё сладко, но я об этом ещё не знаю.

Через пару лет мне предстоит стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы именно в братской Латвии. Заглядывая чуть вперёд, можно сообщить, что к моменту моей демобилизации «Таня с Людой» уже родила двойню и имела столь вожделенную московскую прописку.

Но.

Ресторан был местом удивительным, кого там только не было.

Менты, блатные, работники советской торговли и прочий люд довольно часто сидели вместе и вели разговоры, которые нам были невдомёк, да и ни к чему.

Лишь иногда Спикер, на правах старшака, отлучался, чтобы о чём-то быстро перетереть с мужиками за соседним столиком.

И ведь именно в этот день весь ресторан был поставлен на уши несколькими нарядами милиции.

Оказывается, один капитан так напился с друзьями в «Праге», что у него украли пистолет. Он хоть и был пьян, но успел спохватиться и вызвать коллег из местного отделения.

Всех построили и стали обыскивать. Нас тоже.

— Откуда столько денег, парень?

— Мама дала на мороженое.

— Вижу, у тебя от этого «мороженого» вся мотня топорщится. Вот сообщу в школу, чем вы тут занимаетесь.

— Уроки учим, — нагло ухмыляется Спикер.

Но от нас быстро отстают, и так работы хватает. Протрезвевший капитан наконец-то нашёл свою волыну.

«Макаров» оказался в сумке одной из девиц, причём в другом конце ресторана.

Всех отпускают, менты уезжают.

Ресторан продолжает свою работу в режиме нон-стоп.

— Надежда, мой компас земной! — поёт солистка местного ВИА, её голос удивительно похож на голос Анны Герман.

Весь ресторан кружится в каком-то безумном сюрплясе. Стою на месте или танцую с «Таня с Людой» — непонятно.

Всё вмиг пролетает в голове.

Билеты.

Старлей-альтруист на ридной мове.

Прыщавый Ярмоленко.

Химичка, сладкая, как мёд.

Спикер с его шрамом на левой щеке.

«Таня с Людой», которая тянет меня куда-то…

Просыпаюсь в общаге. Таня сидит у меня в изголовье и что-то говорит.

Оказывается, мы сели в тачку и после кабака поехали к ней.

Наверное, занимались там любовью… Наверное…

Но уже вторая бессонная ночь наваливается на меня, как камень, тащимый Сизифом в далёком Тартаре.

Но я не царь Коринфа, а юный борец за права молодёжи зарабатывать на хлеб наш насущный.

Ну сто не сто, а дней после детства прошло более чем достаточно, и мне уже кажется, что эта такая взрослая и тяжёлая жизнь давит на меня всей своей тяжестью, и я начинаю чётко понимать, что имела в виду наша классная руководительница, любимой поговоркой которой была такая: «Жизнь прожить — не поле перейти».

Но я уже перешёл. Не перешёл, а просто-таки ввалился в неё всеми своими пятьюдесятью пятью килограммами веса, карими наглыми глазами и не менее наглой мордой лица всей своей некоренной национальности.

Выпускной вечер

Его нельзя забыть! Но, в отличие от многих, к нему я подошёл уже вполне сформировавшейся личностью и дело своё, как сказал Жеглов, «знал добре».

Прощание с учителями не вызвало у меня особой нежности и неизгладимого чувства расставания. Любил я учителей, как говно в штанах, и они отвечали мне взаимностью.

За что и получил аттестат зрелости с одними тройками. Но не оценками едиными живет человек, ведь были вещи и поважнее, как мне тогда казалось.

И не ошибся. Аттестат не сыграл никакой роли, и я поступил в вуз, о чём очень подробно написал во второй книге.

Галина, моя сисястая одноклассница — вот что было самое главное для меня на выпускном вечере. Когда тебе всего шестнадцать лет и хуй бежит впереди тебя, то жизнь концентрируется вокруг таких одноклассниц, оттесняя даже, увы и ах, на второй план столь любимый московский «Спартак».

Долго и тщательно готовился к выпускному. Папа достал где-то, по немыслимому блату, туфли «на платформе», которые тогда только вошли в моду и надеть их считалось высшим шиком.

Брюки клёш, максимальной ширины, пошитые у знакомой портнихи, и модная в то время мужская стрижка «под гаврош», с которой завуч Жопа Сергеевна не пускала в школу, отсылая в парикмахерскую.

Спиртное на выпускном лилось даже не рекой, а каким-то Ниагарским водопадом.

Ночью, когда, по традиции, все шли гулять по ночной Москве, контингент нашего десятого «А» был практически в стельку пьян.

Но мы с Галиной, как самые стойкие и закалённые, выдвинулись на прогулку по столице в первых рядах.

Нетрудно догадаться, что такие же обезумевшие от бухла, раннего секса и прочих радостей жизни группы выпускников из других школ и других районов Москвы уже лазили по городу в поисках приключений на свою жопу.

Сокольники всегда враждовали с Преображенкой. Хотя сисястая одноклассница всю свою сознательную жизнь прожила возле метро «Преображенская», неясно, почему она училась в Сокольниках.

На беду, нам попалась группа изрядно бухих уже бывших десятиклассников, которые быстро «срисовали» нас как чужаков.

Один детина быстренько направился ко мне, зажав в руках самопальный кастет.

Ну, пиздец, думаю, — прощай зубы.

— Эй, Василий, да это же я, Галя, твоя соседка.

Пьяный Василий оторопел, но остановился. Узнал, сука.

Произошло пьяное братание, в ходе которого я узнал, что нехорошо лапать наших преображенских девчонок, и вообще, все, кто из Сокольников, априори должны получать пизды.

Обстановка опять накалилась, но у меня в модном пакете «Берёзка» оставался ещё почти что целый пузырь дефицитного в то время портвешка «777».

Еле стоя на ногах, мы с Василием выжрали почти весь этот пузырь, оставив ещё и его дружкам.

По-молодецки пили в те времена — из горла.

Всё завершилось мирно и без мордобоя. Выручил портвейн и Галя.

Без него, родимого, и сисек, о которых говорилось постоянно, в то время было никуда.

Уже под утро пришёл домой, сбив ноги в кровь новыми и не очень удобными туфлями.

Так я официально шагнул во взрослую жизнь, хотя неофициально сделал это несколькими годами раньше.

Такие были времена.

Сто дней до приказа

Кто служил в армии, тот знает, что значит этот праздник для «дедов», готовящихся к дембелю. Каких-то сто дней, и в конце сентября министр обороны подпишет приказ о демобилизации, и ты на крыльях счастья полетишь домой — к любимой девушке и к маме.

Подготовка к празднику начинается заранее, высчитывается точный день. Делаются запасы спиртного, причём бухлом надо постараться запастись как можно раньше.

Портвейн, которого катастрофически не хватало в окрестных деревнях, как и водки, надо было тупо «достать» в винном сельпо.

Но этого мало, надо было его ещё и спрятать; зарыть в землю в прямом смысле этого слова, чтобы ни замполит — сука редкостная, ни офицеры с прапорщиками, ни ротные стукачи не знали: где, когда и сколько бутылок зарыто и когда они будут выжраты.

Иначе крышка — найдут бутылки и прилюдно разобьют перед строем, а хуже того — сами выжрут. Бывали прецеденты на моём веку армейской службы.

Шла невидимая, необъявленная война между офицерами и солдатами. Лейтенанты тоже были не лыком шиты и легко высчитывали тот самый день — когда сто дней до приказа.

Поэтому.

Наша задача состояла в том, чтобы наебать их и выжрать всё бухло с особым цинизмом, чуть раньше или чуть позже праздника.

Собираем бабки — у кого сколько есть, и меня засылают в деревню за портвейном.

Как руководителя вокально-инструментального ансамбля ротный отпускает меня в деревню, чтобы я договорился с начальником клуба, когда мы сможем играть там на танцах.

Зря он, ротный, это сделал!

Иду себе через лес просёлочной дорогой, попёрдываю в охоточку. Вдруг слышу шум мотоцикла.

Это мой старый деревенский дружбан, местный «синяк» по кличке Холик, едет по направлению к нашей части, где его ждёт каптёрщик, который уже спиздил со склада для Холика два новеньких матраса и даже свернул их калачиком в заранее условленном месте.

Холик везёт ему «пятёрку», а матрасы можно легко обменять на четыре пузыря водки в винном у продавщицы-литовки с поэтичным именем в честь богини любви — Милды.

Милда была барышня серьёзная и никого из «синяков», а тем более солдат, к себе близко не подпускала, местные алкаши её уважали и побаивались, несмотря на то, что она скупала у них всё подряд.

Был слух, что её поёбывает местный агроном.

Солдаты и офицеры с прапорщиками пиздили всё, что только можно и нельзя, и каждый железной рукой сжимал свой маленький кусочек бизнеса.

Я имел возможность «выхода» в деревню, поэтому иногда волей-неволей был в курсе многих этих гешефтов.

— Слышь, Андрюха, Милда портвейн получила по рублю, — пуская пузыри, уже бухой, вещает Холик младший.

— Толкает по рубль двадцать.

Эта новость через сарафанное радио мигом расползается по окрестностям.

Довольно и гаденько улыбаюсь, иду себе. Когда до населённого пункта остаётся несколько километров, меня догоняет Холик на своём полуразбитом «Минске».

Места нет, но я беру матрасы на руки и, рискуя ебануться на полном ходу, доезжаю не только до деревни, а прямо до винного.

Буквально через пять минут выходит довольный и уже в жопу пьяный Холик.

Водка топорщится из карманов обвисших треников, а одну он, очевидно, успел засадить прямо за магазином. Без закуски и из горла.

— Хуя-се!!!

Как раз подоспел обеденный перерыв, и Милда, отогнав местных, запускает меня прямо в подсобку магазина.

— У тебя тут только на двадцать бутылок, — говорит Милда с таким манящим литовским акцентом, что шляпа начинает дымить, аж фуфайка заворачивается.

— Милда, красота моя ненаглядная, солнце моё ясное! — вываливаю весь свой, тогда ещё скудный, запас нежностей. — Но нас, «дембелей», пятнадцать человек, и нужно минимум по две бутылки на рыло. Дай в долг! Я верну или отработаю…

— Ха, ха! Чем? — спрашивает проказница и неожиданно хватает меня прямо за член.

Всё произошло настолько стремительно, что я даже и пукнуть не успел.

Положа руку на мотню надо сказать, что была она не первой красавицей, с некоторыми тевтонскими чертами лица.

Но выбирать в армии не приходится, а груди у неё были, что твои резиновые мячи, как совершенно верно отметил старый сапёр Водичка в бессмертном творении Гашека.

Хотя мадьярками тут и не пахло. Ну да ладно, подфартило, скрывать не буду.

Как потом узнал от старшего брата Холика, а их было двое, и второй, в отличие от первого, бывал иногда трезв, постоянный ебарь Милды, местный Дон Жуан зоотехник и он же, по совместительству, агроном, жгучий брюнет Ашот Аветикович Авакян отбыл на курсы по повышению квалификации в Черняховск — бывший Инстербург, и не вовремя там задержался аж на две недели.

А тут и я нарисовался, да ещё и с крупной суммой и с елдой наперевес, готовой порвать армейские штаны до самой пуповины.

Короче.

Старший Холик, не совсем ещё пьяный, отвёз меня и тридцать пузырей отменного портвешка прямо до части, где я в заранее оговорённом с ребятами месте и запрятал бухло.

Ночью, пока было темно, мы быстренько всё перенесли на территорию части и спрятали надёжно, почти на метр в землю, не сказав о месторасположении даже некоторым «дедам» из нашего же призыва.

Так спокойнее.

Настал день праздника.

Полная луна освещала нам дорогу, лопата вгрызалась в землю под крики:

— Осторожно! Не разбей бутылку, мудак!

Всё в целости и сохранности. Перемещаемся на одну из станций слежения, которая была на временном ремонте и поэтому не находилась на круглосуточном боевом дежурстве.

Повар по кличке Ара был тоже с нашего призыва, и поляна была накрыта на славу.

Не могу себе отказать в удовольствии, опишу вам те яства.

Итак.

Портвейн «Крымский», тридцать бутылок.

Кружки армейские, зелёные, эмалированные, местами с отбитой эмалью — в два раза меньше.

Хлеб белый, который Ара тут же нарезал огромным, как дротик гладиатора Спартака, ножом — более десяти буханок.

Масло сливочное, поделенное на порции, — очень много.

Тушёнка армейская, объеденье!!! Ещё больше. Её повар открывал этим же ножом.

Ну и картошка жареная, которую Ара принёс на огромном противне прямо с кухни, завернув в плащ-палатку, чтобы не остыла.

С луком, смальцем, на комбижире. Вкуснотища, что пиздец!!!

К утру все уже напились как сапожники. Некоторые рыгают прямо на ходу. Спотыкаясь на кочках, выдвигаемся в расположение роты, чтобы завалиться спать.

Дембеля ворочаются во сне, кричат — видят эротические сны.

Засыпаю мгновенно. Через всё лицо огромным рефреном плывёт тугая сиська Милды с направленным мне прямо в глаз, как пистолет Макарова, торчащим коричневым соском, и то сладкое место, что пониже.

— Подъём!!!

Рано утром, совершив обход вместе с замполитом, ротный нашёл пустые бутылки на станции слежения. Ну и нюх был у него!

А мы по пьяни забыли их зарыть обратно в землю.

Начинает всех обнюхивать и заставляет дышать прямо в лицо.

Ага.

Спалились почти все.

— Танцы в клубе отменяются! А вам, рядовой Меркин, как организатору, — десять суток ареста.

— Почему я, товарищ командир?

— Кругом, марш!

Праздник закончен. Впереди гауптвахта. А нас и там неплохо кормят, и ротный, похоже, об этом ничего не знает.

Дружки-сослуживцы строят похабные рожи вслед, они отделались только нарядами вне очереди.

За всё надо платить. И за прелести Милды, и за бухло, и за сожранную прямо из банки штык-ножом сочную, с застывшим бульоном тушёнку. Аксиома.

Вероятный противник

Рота наша была отдельная — радиолокационная. Несли круглосуточное боевое дежурство.

Или по-простому — «точка».

Ротный старшина прапорщик Зозуля всегда, направляя нас в наряд, на это самое дежурство, смачно добавлял нам в спину.

— Еби его мать.

Непременно вспоминая кусочек Родины в третьем лице.

Рожа у него была всегда красная, и от него несло водкой, как в «Ревизоре».

Он говорил, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою.

Очевидно, что со времён Николая Васильевича в России остались неизменными не только дураки и дороги, но и начальники всех мастей.

Моя воинская специальность называлась «телефонист». Но не тот, что в героических фильмах под обстрелом врагов разматывает катушку провода и, смертельно раненный, соединяет его зубами.

Нет, всё гораздо прозаичней. Специально оборудованная станция — это и есть командный пункт, где вместе со мной дежурный лейтенант контролирует все станции слежения и высотомеры.

Передо мной большая телефонная панель с коммутаторами. Тут всевозможные выходы, вплоть до Москвы, и даже можно выйти на гражданский межгород, где к тому времени у меня было много знакомых телефонисток, которые запросто соединяли меня с Москвой, и я часами тёр с родителями и дружками, уже вернувшимися из армии.

Во время телефонного звонка откидывалась маленькая железная панелька, которая называлась «блинкер». Надо было тут же скоммутировать разговор, воткнув штекер вместо блинкера.

Так вот.

Этот самый блинкер откидывался так тихо, почти не слышно.

— Дзынь…

Но.

За службу я так надрочился спать на этом самом круглосуточном боевом дежурстве, что мгновенно и автоматически просыпался на этот очень тихий звоночек. И моментально, бодрым голосом коммутировал связь. Иногда дружки из штаба полка, или даже из штаба дивизии, такие же опездолы-телефонисты, как я, специально звонили ночью, чтобы разбудить, и истерически орали в трубку матом.

— Товарищ рядовой! Не спать на охране Родины! Подъём, бля!

— Да пошёл ты в пизду, Петя.

Земляк-москвич Петюня громко ржал, проснувшийся юный лейтенантик дико озирался по сторонам.

Иногда я, обнаглев под конец службы, даже шутил.

— Американцы летят, товарищ лейтенант.

Он испуганно махал руками и грозил мне пальцем спросонок.

Прямо на плацу стоял стенд со страшными рожами вероятных противников, нарисованными вечно пьяным зампотехом, по совместительству ещё и талантливым, как все пьяницы, художником.

На нас денно и нощно глядели:

— американец с обветренным лицом ковбоя, чтобы не спутали. В типичной американской каске с маскировкой;

— немец в каске Бундесвера, только что не с рогами, как у псов-рыцарей;

— китаец с гоминьдановской рожей, чем-то смахивающий на генералиссимуса Чан Кайши;

— и маланец с пробивающимися через камуфляж пейсами, чтобы наверняка. Если бы врагов рисовали голыми, то зампотех точно нарисовал бы его обрезанный член.

Проходя мимо стенда, солдаты зло сплёвывали себе под ноги, очевидно думая, что если бы не эти рожи, то всё бы в СССР было заебись.

Об этом нам каждую неделю рассказывал сука-замполит, ломом подпоясанный детина — мастер спорта по вольной борьбе.

Старого выслали на Большую Землю за моральное разложение, а нового прислали из спортроты, где он набил кому-то морду, за что и был сослан к нам на «точку».

Из его бредовых лекций я почерпнул массу познавательной хуйни.

Американцы и НАТО вот-вот нападут на нас вместе с немецкими реваншистами.

Китайцы готовы прямо сейчас оккупировать Дальний Восток в союзе с сионистскими ястребами из Тель-Авива. Потому что там Еврейская автономная область.

Фееричный был мудак.

С тех пор я страшно не люблю замполитов, особенно бывшего политрука. Так же не люблю, как и нонешнего владельца футбольной команды «Спартак».

Лом

По воскресеньям у нас на «точке» была баня. Всё как и везде в русской бане: шайки, краны с горячей и холодной водой, а иногда даже, если ротный разрешал, и веники.

Контингент военнослужащих был специфический. То, что в армии делали наколки, так это уже тогда был секрет Полишинеля.

А вот про «шары» я слышал, конечно, но большинство вставляло их на зоне. У нас в роте был один персонаж, который за пузырь или два водки, в зависимости от количества «шаров», тоже делал это.

Есть такие народные умельцы, эдакие «самоделкины» с золотыми руками, как у Левши; они умеют всё.

Погонялово у рядового Слюсарёва было Слесарь, а сам он был родом из глухой деревни Тамбовской области. Слесарь умел чинить и делать всё, что угодно.

По прошествии лет мне кажется, что если бы в те времена были мобильники, то он, вполне возможно, собрал бы его из танковой трансмиссии вкупе с высотомером ПВО, опередив Стива Джобса и его Apple.

«Шары», как вы уже догадались, дорогие друзья, Слесарь вставлял в бане. Рука у него была хоть и широкая, деревенская и рабоче-крестьянская, но необычайно лёгкая.

И многие бойцы с большой радостью вставляли шары себе в член. Кто по два, горизонтально, а кто и по четыре — вертикально и горизонтально.

Технология была нехитрая. Помимо платы надо было принести ещё и бутылку водки для дезинфекции. Специально сделанной лично Слесарем небольшой стамеской пробивалось отверстие, куда он вставлял «шар», выполненный из обожжённого накануне и тоже продезинфицированного кусочка пластмассы белого цвета.

Как правило, для «шара» использовался обломок катафота от машины.

Боль была, очевидно, страшная; бойцы орали как подорванные, текла кровь. Но водка снаружи и внутри делала своё дело. Член катастрофически опухал, но через некоторое время всё восстанавливалось на круги своя, и очередной боец с «шарами» грозил своей усовершенствованной елдой всему женскому контингенту СССР.

Самое удивительное, прямо-таки загадка, почему никто не получил сепсис, гангрену или ещё какое-нибудь страшное заболевание.

Не сказать, что желающих инсталировать свой член модными в то время аксессуарами было так уже и много, но хватало.

Очевидно, у Слесаря действительно были не то интуитивно врождённые, как у всех талантливых людей, познания, либо просто фарт, либо всё это вместе взятое.

Ну да ладно. Шарами и на гражданке во времена моей молодости было трудно кого-либо удивить, разве что неискушённых бабёнок.

Но вот ломом!

Нет, не тем, что в фигуральном смысле слова был подпоясан новый ротный замполит-политрукыч. Нет, ломом в виде члена.

Вместе с нами тянул лямку и стойко переносил все тяготы и лишения воинской службы рядовой Ваня Кравчук, «западенец» родом из небольшого городка Здолбунов Ровненской области.

Ваня имел кличку Лом. Парень он был стеснительный, даже немного забитый.

Но с нашего призыва. И имел огромный лом. Больше, чем у негра, размером почти с полруки и длиной почти до колен.

Как его взяли с таким ломом в армию — загадка.

Ваня мылся себе в углу тихо с шаечкой, но не тут-то было. Бойцы выстраивались в очередь и, дружно гогоча, орали:

— Ваня, покажи лома!!!

— Да ну вас всех на хуй, заебали… — пытался отбиться смущённый Ваня, но бойцы не унимались, и Ваня «показывал лома» во всей красе.

Говорили почему-то именно «лома», с ударением на первый слог, а не «лом».

Так что, какие там «шары»! Ваня в них явно не нуждался. За наличие такого лома, даже несмотря на свою скромность, он пользовался в роте особенным авторитетом и уважением.

— Ого! — присвистывали военные и уважительно отходили в сторону, уныло поглядывая на свои маленькие пенисы, пусть у некоторых даже и с «шарами».

В честь такого лома Ваня имел неслыханные преференции на протяжении всей своей службы на «точке», даже будучи ещё «молодым», не отслужившим и полугода.

Многие, кто служил в армии, сталкивались с так называемым феноменом приходящей на хоровую еблю местной, не совсем нормальной подруги.

В деревне тоже жила такая, и звали её Тома. Что там у неё было на самом деле — бешенство матки или просто половое распущенное поведение — хуй его знает, в прямом и переносном смысле этого слова.

Но когда, проделав пять километров пешком, Тома поздним вечером приходила в расположение роты, то слух об этом разлетался среди бойцов со скростью света, которой бы позавидовал и её открыватель старик Эйнштейн.

Тому драли только старослужащие и, за редким исключением, так называемые «замазанные», типа повара, кладовщика, фельдшера, коптёрщика и иже с ними.

Но первым всегда шёл Ваня. Бойцы, истерично смеясь, громко орали.

— Ваню, Ваню Лома зовите!

Приходил стеснительный Ваня, и его первым направляли драть Тому.

Ваня краснел, как Альхен, но Тому исправно драл. И, судя по её довольной роже, делал это, как и всё остальное — по-мужицки основательно и неторопливо. С чувством, с толком, с расстановкой.

Только после Вани шли все остальные, независимо от наличия или отсутствия «шаров» и их количества.

Армейская дисциплина и безоговорочное исполнение приказов чувствовалось во всём.

Даже в такой факультативной дисциплине, как ебля Томы.

Ура, товарищи!

Телефонистка

С одной из телефонисток межгорода у меня было романтическое свидание.

Залётов давно не было, и ротный выписал мне увольнительную в Черняховск. Да ещё одолжил пятёрку на автобус туда и обратно.

— И на мороженое вам, товарищ рядовой!

И как-то по-отечески улыбнулся. Хороший был мужик, хоть и по нарядам вне очереди мочил, да и на «губу» сажал частенько.

До города два часа на автобусе, да пока ещё нашёл тот памятник генералу Черняховскому, где Людмила назначила мне свидание.

Короче, увольнительная до семи вечера, надо успеть к отбою.

Как говорил Остап Бендер: «Время, которое мы имеем, это деньги, которых мы не имеем».

А у меня было не густо ни с тем, ни с другим. Зато сразу пробила измена. Смотрю в книгу, вижу фигу, но явно не телефонистку. Люду я знал почти год и иногда долго тёр с ней по межгороду, переливая из пустого в порожнее. Судя по разговорам, баба она была шустрая, симпатичная и неглупая.

Глядь, сидит и ждёт меня девица в боевой раскраске индейцев племени команчи — ну явно не то что-то! По глазам вижу, а к двадцати годам я уже хорошо разбирался в женщинах, подруга готова пуститься во все тяжкие, как говорится, не отходя от кассы. Буквально на всё готова, и трусы ей явно жмут, как и лифчик.

А может быть и такое, что они уже заблаговременно сняты, бывали и такие прецеденты.

Ага.

— Вы знаете, я не Людмила. Она попросила меня приехать вместо неё.

После короткого, как первая палка, перекрёстного допроса выясняю диспозицию.

Оказывается, у Людмилы есть молодой человек, у них любовь-морковь, вместе собираются в Москву, куда его зовут на работу.

А Лена, так её звали, вызвалась с готовностью подменить подругу, почти что сама напросилась.

Жопой чую, что хочет Лена жить в Москве, аж кушать не может.

Но у меня-то мысли другие. В башке лихорадочно крутится — как бы до отхода автобуса, а это всего час с небольшим, успеть дать ей за щеку, причём с особым цинизмом. Где-нибудь в районе мусоропровода между третьим и четвёртым этажом хрущёвки. Или там же поставить раком, но это уже по ситуации.

Только я собрался всё это проделать…

— Андрюха!!!

Слышу истошный вопль, вижу того самого телефониста-земляка Петюню, с которым несколько раз встречались на штабных учениях. И который, сука, будил меня по ночам.

Он тоже в увольнение, только спешить ему никуда не надо. Благо дело, штаб полка практически напротив памятника.

И не успел я ничего предпринять, как он присел мне плотно на уши, а Лена пошла за мороженым, как завещал ротный, предварительно получив от меня мятую пятёрку.

Когда мы ели эскимо на палочке, Петюня ссал мне в уши и сально глядел на Лену, несмотря на то, что я ему объяснил (пока лже-телефонистки не было) о своих грязных инсинуациях.

Пришлось по-дружески, но настойчиво послать его на хуй.

И в темпе вальса ретироваться на автобус, время подпирало. Лена проводила меня до остановки и обещала приехать ко мне прямо в часть.

Да хуй там. Больше я её никогда не видел. Петюня же затаил обидку и больше не тревожил меня даже по коммутатору.

Его я неожиданно встречу уже в Москве, после дембеля — и это будет фееричный ангажемент!

Вот такой несостоявшийся секс, о котором по прошествии лет помнишь больше, чем о свершившемся событии. Спасибо Петюне, сейчас узнаете, как он мне вернул своеобразный должок, о котором даже и не догадывался.

И снова Петюня

Где-то через месяц после дембеля раздаётся телефонный звонок.

— Солдат, не спать на боевом дежурстве!

— Петюня, сука!!!

— Да я, я, успокойся, наглая твоя морда некоренной национальности.

Петюня был щирым хохлом, но родился и вырос в Москве, где его родители в пятидесятых пиздячили на стройках коммунизма, наступление которого всем нам к двухтысячному году обещал Никита Сергеевич Хрущёв, и до него — по моим, да и не только моим подсчётам — оставалось всего ничего, каких-то двадцать три года.

Оказывается, Петюня давно меня простил и забыл нашу размолвку в Черняховске на почве несостоявшегося коитуса с Еленой Прекрасной.

Мало того, у телефонистки межгорода проказницы Людмилы, которая, напоминаю — прислала вместо себя на всё готовую Лену, узнал мой домашний телефон.

И приглашает меня на свою свадьбу — да не кем-нибудь, а свидетелем.

Уж не знаю, чем руководствовался Петюня, избрав меня шафером на свою свадьбу, да вот только с его лёгкой руки я после этого был свидетелем на различных свадьбах аж целых пять раз. Об одном таком, почти анекдотичном случае, расскажу подробно в следующей главе.

Прибываю в Грибоедовский загс, самый крутой в то время в Москве, куда Петюня попал по блату и без очереди через свою тётю — большую райкомовскую шишку.

Свадьба на славу: с танцами, плясками гопака и камаринского, пением «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…», развесистым мордобоем — всё как положено. Далее по списку, короче.

В конце вечера, уже крепко выпившие музыканты исполнили на бис хит того года от Queen.

— We are The Champions!

Ваш покорный слуга украдкой пустил пьяную слезу, вспомнив, что родной «Спартак» не был чемпионом аж с 1969 года. Почти десять лет…

Расчётливые родители Петюни и его невесты сняли полностью рабочую столовку, которая находилась прямо рядом с его домом в районе Медведково.

Ну к трём часам ночи все гости в жопу, включая жениха и невесту. И, как было заранее договорено, идут ночевать к жениху домой — ведь рядом, а метро закрыто. Квартира вместительная, трёхкомнатная — да и второй день свадьбы завтра дома у жениха, всем надо похмеляться. Причин — достаточно.

И случается такая история.

Ночью встаю в туалет. Глядь, а на кухне тётя райкомовская стоит у окна, повернувшись жопой.

Храп кругом и перегар, как в казарме — хоть топор вешай. Ещё и темно, видно плохо, свет не горит нигде — ночь всё-таки. Ну и я на цыпочках, чтобы не будить никого, иду себе, ничтоже сумняшеся, на дальняк. Про тётушку забыл, а она, болезная, раз — и шмыгнула за мной в туалет. И дверь на щеколдочку — хуяк, и пиздец.

Руками двумя прямо на умывальник, юбку ментелем подняла. Глядит на меня попом вверх, лица я не вижу. Без трусов уже почему-то.

И всё, главное, молчком. Молчок-сверчок.

Короче, чтобы не томить — встала, как учили, раком.

Хоть и был я пьян и молод, но не до такой степени, чтобы не принять райкомовское руководство к действию.

Шляпа вмиг задымила аки печная труба над Сикстинской капеллой, когда Конклав оповещает белым дымом об избрании нового понтифика.

Короче, взял я тётушку на заметку кожаным карандашом аж целых два раза, с особым цинизмом и совсем небольшим интервалом. Молодой еще был, горячий.

После первого пистона тётя, имя которой я так и не узнал, а лица в потёмках не увидел, а потом и не вспомнил, не до неё было на свадьбе, перевернулась, как знаменитая гимнастка и олимпийская чемпионка Ольга Корбут; «петля Корбут», что ли, называется.

Затем, как анаконда, заглотнула «бякочку» (так игриво назовёт потом пенис Гуппи) в рот, по самые помидоры. Поэтому от стояка в стиле «стальной лом» второй пистон пошёл вслед за первым, как дети в школу.

В момент протрезвев, понял, что она специально стояла на кухне и ждала первого мужика, который выйдет ночью в туалет, чтобы захомутать.

Хотя рядом храпел её муж, и даже сын ее спал там — Петюнин и мой ровесник.

Вот такие славные, а главное — нужные и полезные люди работали в райкомах компартии СССР.

«Ебал я вашу партию в прямом смысле слова и в хвост и в гриву», — подумал я и мерзко улыбнулся про себя.

Тётя прочла мои мысли и тихонечко, голосом Саида из фильма «Белое солнце пустыни», сказала:

— Не говори никому, не надо.

Проснулся утром и на кухню сразу. Глядь, Петюня уже суетится возле плиты и заваривает лучший в то время индийский чай «Три слона».

— А где тётя с семьёй? — спросил я как бы невзначай.

— Так они уехали все рано. Водитель приехал из райкома, срочный вызов.

— Даже в выходные работает, бедненькая, — сочувственно вздохнула Петюнина матушка, жалея младшую, как оказалось, сестру. — Вот они все и уехали.

Ну, рассчитывать на что-либо дальнейшее было глупо и неправильно, это я чётко понимал.

С Петюней мы общались до моего отъезда в Израиль, потом следы его затерялись.

О дальнейшей судьбе тётушки-нимфоманки можно только догадываться.

Свадьба

В первой книге подробно описал, как встречался с одной дамой, похожей на Понаровскую, и как она меня шуганула из постели во время чемпионского матча «Спартака» в 1979 году.

Эта история имела совершенно неожиданное продолжение.

Были у меня две знакомые девчонки — родные сёстры. Галя и Валя, обе прибыли из украинского города Каховка Херсонской области и уже давно обустроились в Москве.

С младшей, Галей, у меня даже был небольшой роман. Но расстались мы друзьями, она благополучно вышла замуж за москвича и к тому времени уже родила мальчика.

С Валей у меня сложились приятельские отношения, бывает такое по жизни.

Она какими-то неведомыми путями попала на работу в винный магазин.

Нашла себе парня, тоже москвича, — пригласила меня к себе на свадьбу свидетелем.

Да! Именно свидетелем со стороны невесты. Так я ещё раз оказался шафером.

Проработав в винном к тому времени уже не один год, Валентина была упакована деньгами вполне прилично.

По понятным причинам деньги эти были по большей части в банкнотах по три, пять и десять рублей. Бывали и крупные купюры, но реже.

Они-то и пригодились, об этом чуть ниже.

Однажды, примерно за полгода до свадьбы, заезжает Валюха на своей шестой модели «жигулей» за мной в Сокольники. Ну Галя, красавица-сестрёнка, как всегда, тоже рядом. Притулилась себе тихонько на заднем сиденье.

Валентина была тоже очень интересная дама и довольно высокого роста для женщины.

За что в кругу близких друзей получила погонялово.

— Ну что за дела? — спрашиваю.

И получаю моментальный ответ:

— Едешь с нами в ГУМ, будем мне шубу норковую покупать.

Продавались шубы тогда там свободно и стоили под десять тысяч рублей, что твои «жигули».

— А Галя нам поможет. Ты же мужик умный, подсобишь нам и деньги немалые донести, и шубу выбрать.

Сказала, как отрезала.

Паркуемся внаглую прямо возле ГУМа, и Валя даёт мне кулёк с деньгами.

Ну как кулёк — хорошо, что ещё не прозрачный, такой себе серый и большой пакет для мусора.

Полный денег.

— Сколько тут?

— Десять тысяч.

Поднимаемся в искомую секцию главного магазина страны.

Продавщица и взглядом не ведёт.

Глядит на нас откровенно, с лютой и даже нескрываемой ненавистью.

— Девушка, вот тут у нас десять тысяч, мы хотим вон ту шубу примерить.

Касса прямо тут же, не отходя от секции.

Продавщица, серая шейка и саботажница, неспешно несёт нам шубу.

— А это что у вас за деньги? — заглядывает в кулёк кислой мордой лица. — Что я вам, нанялась, что ли, пересчитывать. Идите в Сберкассу, упаковывайте в пачки по сто рублей. И справку несите, как положено.

Показывает в сторону на какое-то постановление Моссовета, которое вывешено на стене.

И демонстративно поворачивается к нам жопой.

Ну дела.

— Что делать будем?

— У тебя есть хоть одна купюра целиком в 100 рублей?

— Сто?!

— Да, сто. Или ты что, хочешь, чтобы она донесла на тебя в ОБХСС? Или, того хуже, прямо сейчас вызвала ментов?

— Откуда у тебя, простой продавщицы, такое огромное лавэ?

— Накопила.

— Ага, это ты будешь мусорам рассказывать, а не мне.

Галя молча кивает и соглашается со мной. Дешёвые понты вмиг слетели с Валюхи.

— Девушка, можно вас на минуточку.

Беру продавщицу на отвод, вежливо и под локоток отведя чуть в сторону, и осторожненько, чтобы не спугнуть, сую ей прямо в халат стольник с гордым профилем вождя мирового пролетариата.

— Вы что, мне взятку предлагаете?

Видно, боится подставы или контрольной закупки.

— Да нет, что вы, что вы, мы не из органов, просто вот приехали в столицу с Севера, с Магадана. Накопили вот денег на шубу, а то холодно у нас.

При слове «Магадан» продавщица явно подобрела.

— Почему втроём-то? — уже более спокойно и дружелюбно спрашивает серая шейка.

— Дык, жена моя и сестра ейная, — на ходу вру и мигаю девчонкам.

Саботажница, с серой от постоянного недотраха мордой, смотрю, пропихнула стольник в глубину такого же серого и бездонного халата со значком «Ударник коммунистического труда» на левой чахлой груди.

— Так это совсем другое дело, — вдруг совсем изменившимся голосом вещает ударница и передовица советского, такого нужного и такого нелёгкого труда. — Продам вам шубу в виде исключения, без справки и банковской упаковки купюр.

Быстренько, аж не успеваю выкладывать лавэ, пересчитывает все деньги, причём без всяких счёт. Лишь изредка слюнявя пальцы и складывая банкноты в стопки по сто рублей.

Шуба классная, сидит как влитая. Серо-голубого цвета, с манжетами и пошита в «роспуск».

Быстренько уезжаем от греха подальше и едем обмывать шубу в однокомнатную Валентинину квартиру.

Поэтому к зимней свадьбе шикарная шуба была в самый раз.

Жених, сразу видно, был под каблуком у невесты и преданно смотрел ей в рот, называя «Солнышком».

Валя вместе с сестрой блистали на свадьбе, отодвинув жениха и свидетелей на второй план.

Кроме меня и жениха, весь контингент гостей был женского пола. В том числе моя старая подруга — «Понаровская».

Также ещё несколько девчонок из этой же гоп-компании, с которыми, как нетрудно догадаться, я тоже успел переспать в своё время. С некоторыми продолжал «спать» и по сию пору.

Все хорошо бухнули. Какая же свадьба без мордобоя?

Но ведь одни женщины кругом, я парень небуйный, жених вообще не в счёт.

Но дамочки уже прилично залились шампусиком, которого Валька принесла аж целых двадцать ящиков — пей не хочу!

Музыканты объявляют.

— Белый танец.

Сняли на свадьбу отдельный банкетный зал в кабаке, с музыкой, естественно.

Сижу себе тихо, планы строю, как бы по старой памяти затащить в койку к тому времени уже успевшую в который раз развестись стерву, но уж больно сексуальную «Понаровскую».

Баба она не глупая и хваткая.

Вдруг раз — и приглашает меня на белый танец.

Не тут-то было, уже бухой «Понаровской» преграждает путь тоже пьяная Кристина — моя старая подруга, с которой мы провели вместе немало славных дней.

— Ты чё, сука, не видишь — я приглашаю молодого человека на танец! — говорит разнузданная Кристя и нагло подмигивает мне.

Ну дела.

Интеллигентная «Понаровская» без лишних слов вцепилась Кристине прямо в шикарную, по случаю свадьбы, причёску, успев ещё влепить с размаха, которому позавидовал бы и сам Мохаммед Али, смачную пощёчину.

Бабёнки покатились по полу в пьяном угаре, бабья драка — как она есть.

Цену себе я всегда знал, чай не Челентано или модный певец-красавчик Захаров.

Но чтоб так бабы дрались… Да ну на хуй, подумал я и по-английски, не прощаясь, соскочил со свадьбы.

Да не успел. Одна из девчонок «просчитала» меня и захомутала прямо в гардеробе, когда я получал свою модную дублёнку.

Это была как раз моя пассия на день свадьбы, хотя никаких обязательств мы друг перед другом не несли.

Пришлось покорно сесть в такси и ехать с ней на хату.

Ну как «покорно». Столь любимый Гуппи «бякочка» проснулся в тесных вельветовых джинсах «Монтана» и самым решительным образом требовал к себе внимания.

Решил «его» не обижать.

Сёстрёнки поначалу обиделись, но мы быстро помирились. Они меня поняли как женщины, а я их — как мужчина.

«Синька» — зло, друзья; от неё все беды и даже разухабистый дамский мордобой в пьяном угаре.

Спекулянты

В декабре 1980 года поехали с другом на машине «развозить товар». Был такой своеобразный и специфический род деятельности на ниве спекуляции, как скупка и приобретение товара с целью наживы.

Звонили по телефону клиентуре, а она, благо дело, была уже набита, и развозили товар по квартирам.

Нетрудно догадаться, что по большей части это были торгашки и иже с ними. Но были также и «путаны», у которых денег было даже и поболее.

Скупку мы уже произвели, оставалась только нажива.

За ней, родимой, и поехали.

Товар в то время самый бомбовой был: дублёнки и кожаные плащи.

Кожаные плащи я доставал так. У нас в группе Плехановского института учился югослав. Точнее сказать не могу, мы тогда их не делили на сербов, хорватов и далее по списку.

Звали его Милан, по-русски он говорил без акцента, и если бы не модный прикид и югославский паспорт в кармане, то южок вполне бы сошёл за студента Плешки средней руки из какого-нибудь Усть-Ужопинска, присланного на учёбу по разнарядке райкома партии.

Самое интересное, что за этими самыми чёрными, как воронье крыло, кожаными плащами он летал в Западный Берлин, который, оказывается, был безвизовым городом.

И чтобы прилететь в аэропорт Тегель, достаточно было иметь югославский загранпаспорт и билет на самолёт в два конца.

Но тогда я об этом не знал, да и знать не мог. Информации о делах визовых было ноль целых, хуй десятых.

Но и это ещё не всё.

Все эти магазины, торгующие кожей, джинсами и прочими двухкассетными магнитофонами, находились прямо возле главного вокзала Западного Берлина, который назывался Зоологический сад, в честь расположенного рядом одного из лучших и красивейших зоопарков Европы.

Было это ровно за десять лет до моего прибытия в Западную Германию, а именно в ту её часть, которая, по мнению лично дорогого Леонида Ильича Брежнева, постоянно нарушала четырёхстороннее соглашение по Западному Берлину, выдавая лицам, проживающим там, немецкие паспорта, освобождение от службы в Бундесвере и льготную надбавку к зарплате.

С которой было проще всего — ну как тут без льготной суммы в западногерманских марках.

Ведь Восточный Берлин с советскими войсками в зоне прямой видимости, и стволы богов войны — артиллеристов, как пел Высоцкий, направлены аккурат в центр главной достопримечательности западной части города — здания «Европа Центр», уже известного нам тогда по фильму Данелия «Мимино».

Из одной только батареи самоходных артиллерийских установок вкупе с полковой самоходной гаубицей «Гвоздика» можно было превратить в руины, причём за короткий срок, например, центральную улицу Курфюрстендамм.

Это надо чётко понимать, и каждый последующий или предыдущий канцлер ФРГ знал об этом.

Так вот.

Милан свободно курсировал с задекларированной валютой между двумя городами и опустошал эти самые магазины, которые — догадайтесь с трёх раз?

Держали, правильно, эмигранты из СССР. Глядя на рожи которых невольно станешь антисемитом. Они с конца шестидесятых невидимыми тропами пробрались в Германию и уже так плотно там обосновались, что понаоткрывали магазины, где и продавали всю эту байду южкам, неграм из стран братской Африки, которая героически боролась с американским империализмом за освобождение трудящихся, а те всё это плавно переправляли в Москву и другие города нашей необъятной Родины. Где такие же мелкие перекупщики, как ваш покорный слуга со товарищи, доводили всё это до конечного покупателя.

Также не могу не отметить, что когда через десять лет сам стал брать для торговли в Западной группе войск этот товар, то многие хозяева магазинов вспомнили Милана, и даже дружески улыбались, вспоминая о тех временах, когда товар у них скупали не торгуясь, ибо не было большой конкуренции, тогда как теперь оных лабазов было, как грязи в дождливый летний день в Мухосранске, а покупатели типа меня вынимали из них душу не только за марку, но и за каждые десять пфеннигов за опт.

Отдельно надо сказать о неграх, которых в Плешке было немало и которые тоже возили аналогичный товар, но, в отличие от южков, не боялись и не стеснялись абсолютно ничего.

А плюс ко всему банчили ещё и ширевом, и скупали-продавали рыжьё и брюлики, и до кучи не брезговали даже презервативами импортными в красивых упаковках «с усиками», на что был особый спрос, претворяя в жизнь народную поговорку: «ширево и порево — это, братцы, здорево».

Однако вернёмся к Милану.

Прямо в институте, во время перерыва между парами, наш югославский друг передавал мне большую сумку с кожаными плащами или дублёнками и складывал при этом цену за единицу товара.

Денег он не брал, и вся работа строилась на доверии, то есть товар брали «на комиссию», как говорили тогда. Расчёт или возврат непроданного товара по истечении заранее оговорённого срока.

Как правило, это были две или три недели, или чуть больше.

Самое интересное — это как я рассчитывался с Миланом за товар. На виду это делать было нельзя, суммы уж больно не маленькие.

Поэтому.

В туалете Плехановского института я передавал ему увесистые пачки денег, это были в основном стольники. Заворачивал я лавэ прямо в свежую газетку, а это была почти всегда «Правда» — печатный орган ЦК КПСС.

Милан, не пересчитывая, тут же торпедировал их в свою модную и красивую сумку «Адидас».

И, как пел Владимир Семёнович Высоцкий:

За нами слово, — до встречи снова!

А футболисты — до лучших дней…

Милан отбивал мне «пять» и улетал, почему-то всегда на выходные, за новой партией товара.

Я же, скривив рожу, вспоминал, что именно футболисты родного «Спартака» не радуют в последнее время, а недавно вдрызг засадили в Москве одесскому «Черноморцу» и заняли в чемпионате второе место, пропустив вперёд злейших врагов из киевского «Динамо».

Но запрыгнем в «жигули» шестой модели, дорогие друзья, где мой товарищ уже прогрел двигатель, и машина, чихая и попёрдывая на поворотах, двинулась к ещё одному из судьбоносных дней в моей жизни. «Дворники» еле очищали стекло от липкого снега, и мой дольщик, проклиная нашу нелёгкую спекулянтскую долю, повёл чудо итальянского и советского автопрома в сторону района Медведково…

Медведково

С этим районом Москвы у меня связано множество воспоминаний.

Одно краше другого, один только лютый декабрь 1978 года требует отдельного описания.

Новый и наступающий 1979 год решили встретить дома у Спикера. Я уже два года как пришёл из армии, а Спикер уже как полгода «откинулся» после очередной отсидки за кражу со взломом и даже успел переехать из Сокольников в новую трёхкомнатную квартиру в доме-новостройке.

Тогда эти шестнадцатиэтажные башни с синими балконами росли в Медведково, как грибы после дождя.

Родители его куда-то уехали встречать Новый год, и хата была в нашем полном распоряжении.

Я приехал со своей тогдашней подругой — Наташей, студенткой Второго московского медицинского института. Спикер же был с дамой-блонд, менял он их как перчатки, и все они были как штампованные, с огромными «рабочими» ротешниками и похожи одна на другую. Третий же наш дружбан, по кличке Двушка, привёл с собой жгучую брюнетку, но с таким размером бюста, что мы со Спикером невольно присвистнули.

— Ого! Вот это да!

Погонялово Двушка он получил ещё в далёком детстве, когда мы, пятиклассники, сшибали деньги на детский билет в кино, который стоил десять копеек.

Самым простым способом добыть денег было стрельнуть двушку у прохожих на разговор из телефона-автомата.

Разбив телефоны-автоматы в округе на сферы влияния, мы выдвигались на стезю мелкого попрошайничества.

Двушка был самым шустрым из нас и мог при помощи миловидной внешности и приятного голоска сшибать за час до двадцати копеек.

— Тёть, у вас не будет двух копеек позвонить?

Ну как не дать две копейки одной монеткой такому славному подростку…

Но прошли годы, погонялово Двушка так и осталось, а из миловидного пацанёнка мой товарищ превратился в матёрого волка, работника советской торговли, который опустошал карманы граждан, преимущественно лиц кавказской национальности, продавая им по двойной, а то и тройной цене мебельные гарнитуры от отечественного, и не только, производителя, набивая свои модные вельветовые джинсы «Монтана» стольниками, полтинниками и четвертными.

Буквально через пяток лет Двушка сядет всерьёз и надолго, за взятку.

Но это уже совсем другая история и не имеет отношения к данному повествованию…

…А наши планы чуть было не нарушил лично Дедушка Мороз, причём в самом прямом смысле этого слова.

Буквально 30 декабря на Москву обрушился страшный мороз, доселе — почти с войны — не слыханный: минус сорок градусов по Цельсию.

Надо ли говорить, что столичные службы оказались не готовы к такому повороту событий, и всё в момент лопнуло и накрылось медным тазом, или даже — да простит меня мой любимый читатель за такое сравнение, попросту — по-русски накрылось пиздой. Вот как-то так.

Воды нет, отопления нет, транспорт не ходит. Коллапс, как он есть — во всей своей красе.

Но народ у нас тёртый и бывалый, после войны прошло каких-то не так уж и много лет. И вмиг по всей столице замелькали костры, про которые мы пели в детстве и которые грозили взвиться, как синие ночи.

Да и друзья мои, чего греха таить, были дети рабочих.

Взвейтесь кострами

Синие ночи!

Мы пионеры –

Дети рабочих!

Близится эра

Светлых годов,

Клич пионеров:

«Всегда будь готов!»

Как пророчески написал в двадцатые годы поэт Александр Жаров.

Я же был из семьи интеллигентов, чего почему-то стеснялся. Может быть, потому что к двадцати годам хорошо знал фразу, якобы приписываемую рейхсминистру пропаганды Геббельсу, а на самом деле сказанную в другом контексте немецким же драматургом Гансом Йостом:

«Когда я слышу слово “интеллигент”, моя рука тянется к револьверу».

Револьвер не револьвер, но пика, побывавшая в деле не раз, у «Спикера» была всегда с собой, как у меня презики, с которыми, боясь всяких гнусных заболеваний, я не расставался ни днём, ни тем более ночью.

В кострах палили всё. Абсолютно.

Всё что можно и нельзя: деревья, мебель, лавочки, которые вмиг исчезли возле подъездов, даже временные фанерные павильоны для торговли, наводнившие Москву перед любимым праздником советского народа — Новым годом.

Молодцы, совсем как у Ильфа и Петрова, но не из «Быстроупака», а какой-то сомнительной внешности — в телогрейках и облезлых кроличьих шапках, несли на костёр деревянные ящики, которые в огромном количестве, как мухи, роились у любого продуктового магазина.

Естественно, не было и электричества, и народ совсем уже было отчаялся, что не увидит любимую комедию Рязанова, а салат оливье придётся делать из подручных средств.

Люди грели воду, которую набирали из проруби, грелись, некоторые даже пытались готовить еду в невесть откуда взявшихся котелках.

Молодые мамаши сушили детские пелёнки, ну и так далее — короче, полный джентльменский набор, включая распитие водяры прямо у костра и смачный мордобой как апофеоз всей этой околокостёрной вакханалии.

Но буквально за шесть часов до наступления боя курантов на главной площади СССР случилось чудо.

Мороз упал до тридцати пяти градусов, а ещё…

По Москве мигом прошёл слух, что Брежнев неожиданно вернулся со своей дачи в подмосковном Заречье и выписал коммунальным службам Москвы больших пиздюлей и как за неготовность к зиме полетели головы всех городских начальников.

А те, которые их заменили, чуть ли не сами вышли со сварочными аппаратами, чтобы сварить или заменить эти лопнувшие трубы или врубить обесточенные от холода рубильники электрических подстанций и прочих водонапорных башен.

В общем, всё как и всегда в России-матушке.

Пришёл добрый царь, отрубил боярам бороды топором, и народ стал жить ещё лучше, чем прежде. Хотя Леонид Ильич, уже потихоньку впадавший в маразм к тому времени, был явно не похож на первого российского императора Петра Алексеевича Романова.

Короче, всё вдруг неожиданно и быстро заработало. Как совершенно справедливо написал поэт Матусовский:

Он мне дорог с давних лет

И его яснее нет,

Московских окон

Негасимый свет.

Хорошо, что с деньгами проблем не было, «Двушка» банковал за всех — мигом купили у таксистов водки, а «Спикер» сбегал в ближайший универсам, где у него было всё схвачено, благодаря подельнику-мяснику, с которым он вместе мотал срок.

Девчонки взяли, как и положено, эмалированный тазик и стали крошить с каким-то остервенением салат «Оливье». Я же, у которого с детства руки под хуй заточены, встал у плиты и следил за тем, как варится картошка, изредка с важным видом поднимая крышку большой трёхлитровой кастрюли, как кот Бегемот и Коровьев в магазине Торгсин.

Но, в отличие от наглого котяры Бегемота, я не жрал со шкурой мандарин, и даже картошку в мундире.

Всё моё внимание занимал огромный рот блондинки, которую звали Анжела.

Но Наташа дала в мою сторону такого косяка, что на пышные сиськи третьей дамы я даже и не взглянул.

Себе дороже. Кулак у Спикера был огромный, с мою голову.

Из универсама он притащил не только венгерских куриц и мясо на отбивные, но и селёдку развесную, с жирной молокой. А также сверхдефицитное в то время «Советское шампанское», полусладкое.

Селёдка под шубой дополнила стол как влитая. Водка в рюмках обжигает рот даже на расстоянии, шампусик булькает пузырьками, икра красная и печень трески уже на самом краю стола.

Куранты бьют. С Новым годом, с новым счастьем!!!

Через час, к ещё не потухшим кострам, народ валит, как из рога изобилия.

И продолжает праздновать.

Мы же вернёмся на месяц назад, к «жигулям», заполненным плащами и дублёнками…

Судьба

Первым делом заезжаем к знакомой продавщице пива из парка Сокольники.

Отстояв возле крана не один десяток лет, Пална (так её все называли, от «Галина Павловна») была настолько нафарширована деньгами, что даже нам, уже повидавшим немало подпольных советских богачей, казалась чуть ли не дочерью судовладельца Аристотеля Онассиса, о котором мы были наслышаны, но никогда не видели.

А Пална — вот она, во всей своей красе. Открывает нам после предварительного условного звонка в дверь, а перед тем и по телефону.

Замков столько — больше, чем у Шефа в фильме «Бриллиантовая рука».

Халат, подбитый мехом горностая. На каждом пальце по каратнику, а может, даже и по два.

— Ну что привезли, Андрейка?

Так привычно называет меня Пална. Мой товарищ первый раз на такой хате и дико озирается по сторонам.

Огромная трёхкомнатная квартира как склад — заполнена дефицитами под самый потолок. Чего тут только нет.

Начиная от хрустальных люстр и ковров, свёрнутых в рулоны, и заканчивая целыми ящиками с икрой, висками, «Мальборо» и бог его знает с чем ещё.

— Возьму в этот раз только дублёнки, сезон сейчас, кожу лучше весной, — глаголит Пална прописные истины.

И смеётся…

— Га-га-га.

Так смачно ржать умеет только она. Ей уже хорошо за полтинник, и мы смотрим на неё уважительно, но без подобострастия, скорее как на автоматический кошелёк по выдаче денег.

— Вот, получите и распишитесь, тут ровно пять штук.

Это Пална так шутит.

— Га-га-га.

Все деньги у неё по двадцать пять рублей, по «косарю» в пачке, тридцать девять купюр лежат по горизонтали, сороковая же сложена пополам и закрепляет всю «штуку», чтобы не распалась.

Старая школа! Ай да Пална!

Уже давно понятно, что денег ей девать некуда, и она инвестирует во всё, что может представлять хоть какую-то материальную ценность.

Но таких покупателей, как пивная королева, очень мало.

Остальные деньги даются с трудом, а иногда и вовсе не даются — то размер не подходит, то фасон или цвет не тот, то денег тупо нет, чтобы купить за такую сумму.

Продолжаем обзвон клиентуры по телефону до самого позднего вечера, развозя товар из одного конца Москвы в другой.

Устали, потеряли бдительность. Забыв про одну из главных пословиц эпохи развитого социализма, впрочем, актуальную во все времена или, как сказал бы Познер, — «Такие времена».

«Бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт».

Непонятно как, но то ли нас выследили, то ли кто-то сдал, а может, всё вместе, да вот только тормозит нас на маленькой и неприметной улице в районе Чертаново, куда занесла нас нелёгкая спекулянтская стезя, патруль ГАИ.

Ну, вроде проверили все документы, всё нормально.

— А что у вас в багажнике, откройте! — вдруг выныривает из-за гаишника молодой парень в модной дублёнке и суёт нам в нос ксиву ОБХСС. — Придётся вам проехать с нами в отделение для выяснения.

У нас к тому времени оставалось непроданным довольно большое количество товара.

— Откуда столько плащей и дублёнок, куда везёте?

— В химчистку!

— Так новое же всё.

— Так из магазина же, мало ли где валялось, — отвечает мой товарищ, студент юрфака.

Он и продолжает этот своеобразный диалог с мусорами. Роли у нас давно расписаны, и на этот случай мне строго-настрого велено держать рот на замке.

Как говорится, от греха подальше — чтобы не пизданул чего-нибудь лишнего по незнайке.

— А где столько денег взяли на дефицит?

— Накопили.

— Поди, со степендии?

— Ага, с неё, родимой, — продолжает юродствовать мой друг и подельник.

Ну далее всё в таком же духе.

На дебильный вопрос мусоров даётся не менее дебильный ответ.

Даже если нам вменяют скупку, то перепродажу с целью наживы доказать будет нереально.

Это понимаем и они, и мы.

Но уж больно хочется им содрать с нас бабла, а нам не хочется ничего им отстёгивать, да и не за что.

Наконец, дружбан, выдержав предварительно мхатовскую паузу, а прошёл уже час бессмысленного переливания из пустого в порожнее, берёт на отвод главного, по виду, мента — ведь они все по гражданке, и просит пройти с ним в отдельный кабинет для того, чтобы сообщить якобы важные сведения.

Не проходит и пяти минут после этой аудиенции, как нас отпускают. Без всякого протокола, вернув все и не пожелав «счастливого пути», старший говорит в открытое ветровое стекло водителю:

— Не попадайтесь мне больше никогда на глаза, причём оба.

Ясный хуй, машина срывается с места как подорванная. Уже почти двенадцать часов ночи, наш рабочий день явно затянулся.

— Что ты ему сказал, что он нас так сразу отпустил?

— Дурак ты, и уши холодные, — молвит товарищ человеческим голосом. — Да просто дал ему в лапу полтинник. С тебя, кстати, четвертак.

— Откуда, они же забрали тогда все деньги…

— Заныкал, места знать надо, — довольно улыбается друг и прибавляет газу.

Ну всё ясно, как божий день. Чтобы не делиться с коллегами, начальник зажал деньги себе и по-быстрому отпустил нас восвояси.

— Так тому и быть, — подумал я почему-то вслух, но домой ехать было уже поздно, да и перенервничал не слабо, поэтому попросил завести меня совсем недалеко к знакомой подруге, с которой крутил тогда любовь, впрочем, как всегда, не только с ней одной, в чём вы скоро убедитесь, если прямо сейчас в гневе не отшвырнёте это чтиво с криком:

— Заебал, писатель хренов, Казанова мелкого пошиба, со своими бабами!

И будете совершенно правы.

Но этот судьбоносный день только-только начинался, не успев закончиться, и плавно перетёк в другие сутки, чего я, по правде говоря, даже и не заметил.

Звоню из телефонной будки.

— Да, приезжай, да, не забудь взять шампанского.

Проезжаем мимо стоянки такси, покупаю аж целых четыре пузыря шампусика, и друг высаживает меня под самый подъезд многоэтажки, где проживает Маруся Климова, как я её прозвал — в миру же Марина Климчук, студентка дневного отделения не очень престижного вуза под названием Московский технологический институт мясной и молочной промышленности.

— Привёз?

— А то!

И с подхода сгружаю «Советское шампанское» и до кучи сую Марусе в руку червонец.

— Это тебе на косметику, купи себе чего-нибудь, извини, не успел… — вяло оправдываюсь я, ведь заработок сегодня был отличный, а Климова любила деньги больше, чем жизнь.

Оказывается.

За то время, а это недели две примерно, в двухкомнатную квартиру, которую она снимала, подселилась её подруга.

К которой, как я быстренько узнал, перманентно захаживал кавалер не юных лет, за тридцатник с гаком.

Значения я этому поначалу не придал, и зря это сделал, как будет видно из дальнейшего повествования.

Маруся пригласила соседей в гости, но подруга пришла одна, без своего кавалера.

Он неожиданно, хотя была уже поздняя ночь, ретировался восвояси.

«Ну и славненько», — только успел подумать я, как мой взгляд пересёкся с взглядом подруги.

Что сказать, дорогие друзья?

Сказать, что я влюбился, — значит не сказать ничего.

Любовь выскочила, как из подворотни, как справедливо заметил Булгаков, описывая Мастера, как бандит, который нападает неожиданно.

Сердце упало вниз и ёкнуло, я влюбился с первого взгляда.

Я тяжко вздохнул, моя визави, которая села напротив, скромно потупила глаза, огромные, как чайные блюдца, и прозрачные, как лучший кузнецовский фарфор.

Её звали Ольга.

Тут всё и закрутилось. Не буду углубляться в подробности моей героической борьбы за сердце и руку Ольги, за просеивание, как сквозь сито, её многочисленных кавалеров, и как апофеоз моего амурного труда…

Взаимная, но не сразу, любовь, которая завершилась буквально через два года бурных свиданий, встреч и расставаний — свадьбой, о которой подробно расскажу в следующей главе этого совершенно правдивого повествования.

Итак, вперёд — к работникам загса, директорам ресторанов и прочих столь нужных и полезных мест в городе-герое Москве, включая заведующих секциями галантереи и готового платья различных универмагов.

Свадьба два

Пропущу ненужные нюансы подачи заявления и остановлюсь на главном.

Это непосредственная подготовка к бракосочетанию.

Первым делом надо было «достать» кольца. Это сейчас всё легко и просто, при наличии денег можно купить всё. В начале же восьмидесятых было далеко не так.

Даже имея деньги, но не имея нужных знакомых и полезных связей, можно было как рыба биться головой об лёд.

Но, на счастье, в силу вошёл новый Указ Президиума Верховного Совета или какое-то там мудрёное его постановление, не суть.

А главное, что…

Вступил в силу этот так называемый Закон как раз к нашей свадьбе — компенсация при первом бракосочетании за свадебные кольца. Сумма была немалая, по тем временам — двести рублей на пару молодожёнов.

Причём деньги по специальному чеку можно было моментально получить в ближайшей Сберкассе тут же после бракосочетания, независимо от того, были у тебя кольца или нет.

Вот такой, маменька, пассаж.

Но, на счастье, у Палны есть знакомые везде. Звоню.

— Пална, помоги! Женюсь, кольца нужны. Обручки.

— Созрел-таки, Андрейка, кобель! Га-га-га.

Слышно, как Пална смачно ржёт в трубку.

— Пиши телефон, болезный, и с тебя подарок.

— Пална, да базара нет!

— Скажешь, что от Галины Павловны, это номер директрисы ювелирного, получишь обручки по государственной цене.

Еду в неприметный ювелирный где-то в переулке на Смоленке, покупаю два кольца.

Директриса, похожая на крысу Шушару из сказки Алексея Толстого «Золотой ключик», провожает до дверей.

— Галине Павловне нижайший поклон, и пусть заезжает к нам почаще.

Ну и я, чай, не деревянный Буратино.

— И вам не хворать, огромное человеческое спасибо!

Интересно, сколько же золота и бриллиантов скупила Пална в этой ювелирке, а?

С выполнением плана социалистического соревнования и получением Почётной грамоты и переходящего Красного знамени магазина образцовой советской торговли тут явно проблем нет.

— Га-га-га.

Померещилось мне, или это на самом деле ржала Пална, хуй знает.

Платье и туфли купили на чеки в «Берёзке», а модных сапог для Ольги достать не получилось.

И тут я вспомнил старую советскую приблуду, которой пользовался в исключительных случаях.

Еду в «ГУМ» прямо на склад к грузчикам, где чёрный ход, и даю пятёрку.

Снимаю с себя «Аляску» и «мандатровую» шапку с шарфом — на хранение грузчику.

Взамен неопохмелённый детина даёт мне синий фирменный халат с приколотым значком «ГУМ».

Спускаюсь через этажи прямо к кассе, где выбивают сапоги — там тоже очередь.

— Куда прёшь?

— Ты вообще не из нашей секции!

— Сейчас твоему начальнику скажу!

— Как фамилия?

— Да ладно! Я же свой! Приходите ко мне, спросите Васю. (Это я-то с моим лицом — Вася!) У нас сегодня дают «Кубик Рубика»…

Как услышали про кубик, тут же пропустили.

«Чик, и ты уже на небесах», — как сказал Горбатый в фильме Говорухина.

Сапоги итальянские на «манке» по госцене за сто двадцать руб, а не за триста, как у барыг.

Ольга будет рада по самое не балуйся, грузчик просит «добавить» — да на!

Накидываю ещё рубль от радости.

Грузчик же уже почти в жопу, как дворник Тихон в бессмертном романе, еле натягивает свой собственный халат.

Ну вот, экипировка к свадьбе почти готова, включая модные зимние навороченные, как тогда говорили, сапоги.

Осталось заказать кабак.

Тут было труднее всего.

Под Москвой, чуть дальше кольцевой автодороги, работал один маленький, но известный в узких кругах ресторанчик, который обслуживал иностранных туристов, и причём только на валюту.

Но причудливы и извилисты были пути советского общепита. Какими-то непонятными льготами и преференциями от большого московского начальства пользовался директор этого кабака некто Арутюнян Грачик Маркосович.

Вполне себе хоть и армянин, но москвич в третьем поколении, с холёной комитетской рожей.

А как ещё можно было работать с иностранцами!

Короче, каждый вечер несколько столиков в этом кабаке обслуживалось на рубли. Вот так вот! Ни больше, ни меньше.

Сделал морду кирпичом и поехал на поклон к труженику ресторанного труда.

— Грачик Маркосович, помогите — свадьба скоро, нужен столик на рубли, всего на четырёх человек.

— К сожалению, все столики на рубли зарезервированы на год вперёд, — не моргнув глазом молвит Арутюнян, внимательно рассматривая мой кончик носа через свои золотые очки от «Картье».

Короче, получил я от ворот поворот, попёрся без звонка, сам виноват.

Что делать?

Делать!

Думай голова, картуз куплю.

Звоню из автомата прямо от дверей ресторана.

На счастье, в мебельном берёт трубку сам Двушка.

— Мебельный номер пять, слушаю вас.

— У вас можно купить прямо сейчас финскую кожаную мебель без предварительной записи?

— Андрюха, вот же ж ты негодяй! — ржёт кореш.

Узнал, курилка, по голосу.

Быстренько излагаю суть проблемы.

— Ага, понял. Набери мне через час.

Уезжать не стал, а зашёл в ближайшую забегаловку, где взял порцию пельменей и пивка для решающего рывка.

— Ну что там?

— Да всё нормально, иди опять прямо к директору, скажи, что ты от Игоря Левоновича.

— А кто это?

— Это директор моего мебельного и его хороший дружбан. Почти как мы с тобой.

Не вдаваясь в подробности, скажу, что мы с Ольгой решили не делать свадьбу, а отметить в узком кругу, даже без родителей, вчетвером, включая свидетелей.

— Ну братан, ты даёшь! Будешь у меня свидетелем на свадьбе?

— А то!!!

— Договорились, позвоню ещё…

На радостях чуть не разбиваю трубку о железный телефон-автомат.

Повторный заход к директору проходит как по маслу.

— Что же ты сразу не сказал, что от Игоря Левоновича?

И делает мне бронь столика на рубли на вечер дня, назначенного в загсе для бракосочетания.

Звучит марш Медельсона, и под аплодисменты свидетелей надеваем те самые кольца с модной насечкой на внешней части кольца.

Тут же рядом, в Сберкассе, буквально перейдя через дорогу, получаем долгожданное бабло как компенсацию за кольца и на тачке едем в вожделенный кабак.

Столик уже накрыт. Услужливый халдей поздравляет с праздником, налив нам по первой шампанского, и бесшумно растворяется среди иностранных посетителей и «путан», коими буквально кишит весь кабак.

Двушка тут же положил глаз на шуструю свидетельницу со стороны жены, она в ответ строила ему свои зелёные, как у кошки, глазки.

Веселье как оно есть. На столе всё!!! Даже чёрная икорка и крабы в хрустальной вазочке, приправленные майонезом и свежепахнущей петрушкой.

Ближе к ночи, в состоянии хорошей кондиции, пытаемся поймать такси.

Но тщетно.

Вдруг.

Вижу, поодаль стоит чёрная «Волга» ГАЗ-24, и возле неё копошится мужик непонятного вида.

— Шеф, подвези в Сокольники за червонец.

Мужик не реагирует.

Двушка пытается решить вопрос радикально.

— Слышь, шеф, четвертак заплатим.

Мужичок даже не обернулся, продолжая что-то смотреть под капотом.

Ну, тут я не выдерживаю и почти кричу.

— Ну, давай!

Ондатровая шапка на мужике поворачивается в мою сторону и неспешно, но очень знакомым и характерным почему-то голосом тихо говорит:

— Пошёл на хуй.

Мимо проезжает машина и освещает лицо мужичка.

Ба!!!

Передо мной в полный рост будущий народный артист СССР собственной персоной Армен Борисович Джигарханян, которого сейчас полощут по всем федеральным каналам.

Но Виталина Цымбалюк-Романовская тогда ещё ходила в детский садик.

Вот такая трогательная и неожиданная творческая встреча произошла после свадьбы с Большим Артистом, полная глубины, тайного смысла и бурных, но никому не слышных аплодисментов.

С Ольгой мы прожили восемь лет, пока я не эмигрировал на землю обетованную, о чём подробно написал во второй книге.

Слепой

Летом, накануне десятого класса, поехал с родителями отдыхать в литовский курорт Палангу. До этого был там в дошкольном возрасте, и почему-то Паланга считалась детским курортом. Но я бы так не сказал.

Балтийское море было как никогда тёплым, купался почти целыми днями, и там же, как-то сам по себе, научился плавать.

Помогал мне в этом один местный паренёк по имени Римас.

Мы были ровесниками, он несколько раз завёл меня на глубину и тупо бросил в воду, где я выбрался сам. Хотя он всё время был рядом и страховал.

Так я освоил одну из мужских ипостасей — научился плавать.

Эссе

До этого дружки в Сокольниках научили играть на гитаре, и даже показали ноты; специальные значки для гитарной игры. И я уже лихо брал баррэ, от всевозможных си-бемоль мажор до «блатных» аккордов ля-минор.

Бренчание на гитаре очень выручало, особенно когда надо было склеить какую-нибудь лимитчицу из общежития и после танцев в парке Сокольники быстренько, без аннексий и контрибуций, уболтать её на сексуальный контакт.

Подругу после танцев я приводил во двор одной из хрущёвок. Гитара, которую давали дружки, была уже настроена. И под сочувственные взгляды парней и подруг, уже к тому времени изрядно поддатых, как и сам я после бутылки портвейна, затягивал жалостным тенорком, почти как втируша-регент Коровьев в эпохальном романе Михаила Афанасьевича Булгакова:

Поздно мы с тобой поняли,

Что вдвоём вдвойне веселей

Даже проплывать по небу,

А не то что жить на земле.

Культовая в то время, да и, наверное, сейчас, была песня группы «Цветы» — «Звёздочка».

Друзья и подруги задумчиво курили сигареты «Ява», пуская дым прямо в сладенький и ласкающий московский воздух, который обволакивающе нависал над нами, придавливая по-доброму, и казалось, спрашивал голосом своего повесы-ветра:

— Ну что, как вам первая любовь?

Но бродяга ветер, как и свежий, тогда ещё не очень засранный канцерогенными выбросами воздух — увы и ах — заблуждался.

Любовь была у всех далеко не первая. К семнадцати годам парни, да и многие девчонки, были уже битые-перебитые, которых, как товарища Полыхаева из «Золотого телёнка», нельзя было взять на голое постановление.

Успех был почти всегда стопроцентным, и, проделав в который уже раз этот нехитрый трюк с песней Лосева, я под сальные ухмылки удалялся на последний этаж ближайшей хрущёвки, чтобы совершить своё грязное дело.

— Ты меня любишь?

— Угу.

Ах…

Слепой, продолжение

А ещё, благодаря Римасу, забросил навсегда малоперспективный стиль плавания, известный в народе как «топор». Мало того, когда мне было примерно десять лет и я отдыхал с мамой на Чёрном море в Анапе, то чуть не утонул.

Плавал на спасательном круге, и мама отпустила меня одного. Но вдруг почему-то круг сдулся, прямо в море. Было глубоко — с головой. Я стал тонуть и не успел даже крикнуть.

На счастье, мимо проплывал какой-то дюжий мужичок-энтузиаст, который меня и спас, и без особых хлопот вытащил на берег.

Я даже не успел хлебнуть солёной морской воды и испугаться. Так быстро всё произошло. Мама плакала от страха и радости одновременно, а энтузиаст, скромно потупив глаза, отнекивался от благодарностей растроганной матушки.

— Это мой долг как коммуниста и советского человека.

Такие замечательные люди были среди отдыхающих. И если бы не энтузиаст-мужичок-коммунист, то как знать, дорогие друзья, читали ли бы вы сейчас сей труд.

Всё банально и просто, как всегда — но это жизнь. Аксиома.

— Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно! — неслась из репродукторов, установленных на пляже, популярная песня в исполнении Марка Бернеса.

Да и я, чего греха таить, люблю жизнь не меньше, чем автор этих замечательных строк поэт Ваншенкин.

Вот какие были неудачные экзерсисы. С тех пор на море был считаное количество раз. А в пионерских лагерях, купаясь в речке, всегда плескался возле берега, за что дружки-пионеры дразнили меня «лягушатником».

Мало того — водить машину и ездить на велосипеде не умел и не умею до сих пор.

Короче, эдакий спортсмен-заочник.

Постепенно мы стали заплывать с Римасом всё дальше и дальше, и к концу отдыха я спокойно, хоть и «по-собачьи», плавал до буйка.

Однажды.

Римас дал мне уже початую пачку сигарет «Мальборо», которые он по непонятной причине попросил спрятать до завтра. Товарища надо выручать; взял пачку и спрятал её и зажигалку за бачок унитаза.

Туалет в Доме отдыха был общий и находился на первом этаже. Наш же с родителями номер был на втором, куда вела крутая лестница с ковровой, побитой молью ещё во времена последнего литовского президента Сметоны дорожкой.

Вдоль лестницы были расшатанные, примерно во времена его же правления, поручни. Ковровая дорожка была прикреплена железными палками, под стёртое золото, с такими же набалдашниками.

К чему такие подробности? Спокойствие, дорогой читатель, только спокойствие, как говорил Карлсон, проживающий на крыше шведской столицы.

Курить я никогда не курил, не умею и не курю до сих пор. Но дёрнул чёрт попробовать эти сигареты с фильтром. Тем более что «Мальборо» я видел первый раз в жизни.

Американский образ жизни слегка сдвинул мой неокрепший, промытый «Голосом Америки» мозг…

…и аккурат во время справления большой нужды я неудачно закурил — первый и последний раз в жизни. Мало того, у меня неожиданно получилось в затяжку.

Я закашлялся.

В глазах появилась какая-то чёрно-белая рябь, как в испорченной киноплёнке. По всему телу, особенно через позвоночник, будто пошло небольшое электрическое напряжение.

Картинка стала постепенно пропадать, и буквально через минуту я полностью ослеп.

Полностью!!!

Сказать, что я испугался — значит, ничего не сказать. Первая мысль — всё, пиздец, ты уже покойник.

Менжа пробила такая — мама не горюй.

В такие экстремальные минуты соображаешь очень плохо, просто поверьте мне. Но надо что-то делать. Как-то жить дальше. Перед глазами всё черно. Черным-черно.

Кое-как, на ощупь, вытерев задницу, начинаю соображать.

Звать кого-то на помощь? Но Дом отдыха пустой — все давно ушли на море, родители тоже.

Принимаю интуитивное решение — вернуться в номер. Кое-как выхожу из сортира и поднимаюсь осторожно на лестницу, благо дело, она рядом с дверью клозета.

Вот тут и пригодились железные палки с набалдашниками. Встав на четвереньки, как собака, начинаю восхождение на второй этаж. Поднялся.

Далее, по памяти, поворачиваю, опять же стоя раком, направо. На счастье, дверь номера прямо возле лестницы. Достаю ключ и, потыкав им в пустоту, попадаю в замочную скважину.

Дверь, сука, протяжно скрипит и не хочет открываться. Забыл с перепугу, что надо провернуть ключ ещё один раз. Вот я и в номере.

Ложусь на свою кровать. В голове одна мысль — это рак. Почему именно рак? Ну хуй знает, наверное, из подсознания, других страшных болезней просто тогда ещё не знал.

Так прошло какое-то время. Не знаю: может, час, может, полчаса.

Вдруг по телу пошёл всё тот же самый электрический гул, с каким-то непонятным урчанием. Опять чёрно-белая рябь. Зрение, как в кино, стало постепенно возвращаться.

И, наконец, вернулось полностью и окончательно.

Что делать дальше, я не знал. Решил никому об этом не рассказывать, да и напуган был смертельно. Надо было взять паузу и всё это переосмыслить.

К врачам решил пока не обращаться, от греха подальше — в смысле от бесплатной и лучшей в мире советской медицины, цену которой я уже успел после двух операций узнать. И о чём подробно рассказал в предыдущей книге.

Когда же, уже в Москве, всё это рассказал глазному, то он, даже не посмотрев в мои глаза через специальный прибор, изрёк:

— Это от того, что ты какал — и пары испражнений пошли прямо в мозг, поэтому ослеп.

Вот такую пургу прогнал он. Я хоть и был десятиклассник, но уже мало кому верил, особенно врачам.

Глазник-лепила явно хотел денег, это я сразу понял.

«Всё подвергай сомнению», — учил меня Козьма Прутков и старшие товарищи-хулиганы в парке Сокольники, которые уже успели потоптать «зону», и не только по «малолетке».

Видали они таких лепил!

Пошёл на пляж, там вернул Римасу сигареты с зажигалкой, и мы, как ни в чём не бывало, поплыли, уже по традиции до буйка.

Никаких перемен в своём организме я не заметил, видел после этого, как и всегда до происшествия, отлично. Путёвка закончилась, я сделал братской Прибалтике ручкой и отбыл в столицу нашей Родины, город-герой Москву.

Постепенно я забыл об этом страшном случае. В Москве были друзья и подруги, московский «Спартак», пьянки и другие различные весёлые безобразия.

Конец истории?

Нет, конечно. Только далёким летом 2016 года, почти что через сорок лет, я узнал, что же произошло со мной на самом деле и отчего я тогда на короткое время оказался в шкуре Гомера.

Об этом, дорогой читатель, во второй части повествования.

Часть вторая. На Берлин!

Грац

1998 год, через пару недель после дефолта.

Выездюков человек пятьдесят, не больше.

Ещё юный, без многочисленных родственников и не наевший рожу Ульянов, всего год, как «завязавший» с ханью Собачник-малобюджетник, и ещё не знающий слова «выезд» Довженко, «пробивающий» матч возле телевизора «Сони» в Москве.

Во главе группы Ольга и ейный хахаль с говорящим погоняловом Сквозняк.

Билеты на гостевой сектор проданы выездюкам по грабительской цене в четыреста пятьдесят шиллингов.

Ваш покорный слуга «по просьбе трудящихся» пытается сбить цену на билеты.

К входу на стадион имени Арнольда Шварценеггера подкатывает шестисотый мерин, из него выходит тело презика «Граца» герра Кёртинга.

Кёртинг похож одновременно на оперного певца-тенора Войнаровского и главу люфтваффе; такой же жирный кабан, только ебало с немецко-фашистским уклоном, как у рейхсмаршала Геринга.

Удивительно гремучая смесь в одном человеке.

— Маса начальник! Мы сами не местные, нам бы билетики поменять на более дешёвые.

— Где вы так учить говорить по-немецки?

— Моя из Берлин, маса начальник…

Кёртинг пытается убежать, но зря он это делает. Догоняю прямо у служебного входа и, видя, как Ольга и Скозняк делают мне страшные маяки, вру вдохновенно:

— Совсем дефолт доконал, нет денег даже на обратную дорогу…

— Ладно, герр из Берлина, сейчас я сказать кассирше.

Не отхожу ни на шаг, пока он, с завидной для его толщины прытью, проходит, рискуя застрять в железных поручнях, к кассам и вызывает главную кассиршу.

— Этим всем русский турист делать кароший скидка, в два раз! — на ужасном смешанном тирольско-баварском диалекте вещает тенор-рейхсмаршал.

Кассирша с добрым лицом Эльзы Кох говорит:

— Всем сдать билеты назад.

И секунду спустя «фрау Абажур» уже буквально кричит сорвавшимся фальцетом:

— Очень быстро!!!

Бегом сдаём билеты назад, а взамен получаем точно такие же, и тоже на гостевой сектор, но уже по двести двадцать шиллингов за штуку.

Потом был матч, и лучший гол тура Лиги чемпионов в исполнении Цыли.

Дружеская переброска майками туда-сюда возле углового флажка между Цылей-Тишей и выездюками.

После «третьего тайма» в одном из баров Граца транспортировал тела Пэна и Удалого в гостиницу, несмотря на ранний радикулит.

Ульянова, из того же бара, буквально вынес на себе непьющий Собачник-малобюджетник.

Мой добрый друг Виталик Платонов, выпив штук пять своего любимого коктейля «Лонг Айленд айс ти», пытался уснуть прямо в баре.

Но заботливые друзья плавно переместили его тело прямо в гостиницу, где он, очухавшись, кричал голосом управдома Бунши:

— Я требую продолжения банкета!

Грац, хоть и австрийский город, но также и типично немецкий, по совместительству.

К тому времени я уже восемь лет прожил в Германии и хорошо знал не только язык, но и Берлин с его специфической инфраструктурой культуры и отдыха. И не только.

Ну как знал. Сейчас расскажу.

Аэропорты и берлинские таксисты

В городе их два. Тегель в самом центре, до него от моего дома десять минут на экспресс-автобусе. И пригородный Шёнефельд, куда идёт электричка с любого городского вокзала, на это уходит около получаса.

Итак — Шёнефельд.

Турист из России. Его видно издалека.

Женщина в дублёнке или шубе, под длинные сапоги. Обязательные джинсы от Дольче Габана или Гуччи. Лицо со следами ботекса или просто обильно наштукатуренное косметикой. Золотые и бриллиантовые украшения повсюду.

Мужчина. Морда — как у разбойника жопа. Примерно пятьдесят шестой или шестидесятый размер, или три икса эль. Отдельным бонусом идут золотые часы, скорее всего от «Ролекс» или «Картье».

Мурло обязательно красное. Распахнутый пуховик, под которым виднеется красная спортивная олимпийка модного бренда. И тоже джинсы от Дольче Габана или Гуччи.

Разговаривают очень громко, тут же, прямо в здании аэропорта, начинают звонить по шестому айфону. Причём делают это одновременно.

А иногда и втроём, если с ними прибывает раскормленный сынок или худосочная дочка с таким лицом, как будто бы ей все должны по этой жизни. У мамы её точно такое же выражение лица, не помогает никакой ботекс и подтяжка.

Выдвигаются на стоянку такси, катя сзади себя обязательные чемоданы от Луи Витон.

Бойтесь не данайцев, дары приносящих, — а берлинских таксистов. Но оставим семейство, прибывшее из Москвы, и посмотрим, как устроена транспортировка тел иностранных туристов до гостиниц берлинской столицы.

Если кто-то из вас думает, что таксисты все как один немцы и легко, с ветерком доставят вас до города, то это непростительная ошибка.

Так вот.

Немцев среди таксистов катастрофически мало. Это может быть кто угодно; араб, турок, серб, босниец, негр, русский и даже индеец из Южной Америки.

Встречал и таких, ага.

Короче.

Если вы говорите на чистом немецком, а это, хоть и с трудом, они понимают, то дорога ваша ничем омрачена не будет. Почти.

Если только в ходе беседы не выяснится, что вы не местный и в Берлине первый раз.

Тогда беда.

Вас отвезут таким длинным и замысловатым маршрутом, специально не включая навигатор, что в городе вы можете оказаться аж через час, заплатив по счётчику в два раза больше нормального тарифа.

Да и в городе, голосуя на улице или беря такси со стоянки, можно нарваться на любого отморозка, который может вдруг начать учить вас правильно говорить по-немецки или спрашивать, чем вы занимаетесь по жизни.

Лично я в таких случаях немедленно останавливал такси, расплачивался строго по счётчику, не забыв смачно послать водилу на хуй.

Таких случаев в городе, к сожалению, более чем достаточно.

Справедливости ради надо добавить, что девяносто процентов всех такси в Берлине — это новенькие «мерсы» последних моделей, собранные прямо на заводе и оборудованные уже под таксомоторы, вместе со счётчиками.

Ничего и близко похожего не видел ни в одной европейской столице. А Европу исколесил от и до.

Но бывают и приятные исключения. Ловлю такси на окраине города, район Марцан. Мне надо домой, в центр. Таксист немец — причём местный, пруссак. Это без труда определяю по «лаящему» акценту и глотанию первых и последних букв в словах.

Разговорились.

Оказывается, его дедушка и даже прадедушка были таксистами.

В самом конце девятнадцатого века, когда Ленин ещё чалился в Шушенском, в Берлине уже появились первые таксомоторы. На одном из таких такси работал прадедушка моего водителя.

В начале двухтысячных в ходу были ещё немецкие марки, да и сам водитель был уже далеко не молод.

В ходе беседы, где мы как-то незаметно перешли на «ты», уяснил, что самые лучшие, с экономической точки зрения, для немцев были не времена фюрера, а самое начало двадцатого века.

Об этом ему рассказывали прадедушка и дедушка.

— Лучшие времена были при кайзере Вильгельме Втором, — рассказывает водила.

— Да ладно?

— За полмарки можно было отлично пообедать в гаштете.

— И что же входило в обед?

Мне становится интересно, чем же питались пруссаки ещё до Первой мировой войны. Кстати, памятников погибшим в этой войне в немецкой столице гораздо больше, нежели памятников жертвам Второй мировой.

— Ха, да ты себе только представь!

Пытаюсь представить, таксист дружески смеется. Оказывается, ничто не ново под луной, как справедливо заметил Шекспир.

— Итак. Смотри. Суп «Гуляш», который все считают венгерским блюдом, забывая, что до Первой мировой Венгрия входила в состав Австро-Венгрии. На второе — знаменитая уже тогда немецкая рулька с квашеной капустой, она же айсбан в оригинале. На десерт — берлинский штрудель со взбитыми сливками. Или яблочный пирог по-русски.

Таксист сделал паузу и подытожил.

— И «от заведения» кружка пива — слабенькое, но вкусное Берлинер Вайс, или Берлинское Белое, которым обпивались ещё войска Наполеона во времена оны, называя его «Северным Шампанским».

— М-да… Ну и память, как запомнил всё это меню?

— Да нет, что ты — просто не поленился записать. Эхо веков, и наших дедов и прадедов…

Я даже не нашёлся, что и ответить, хотя никогда по жизни не лез за словом в карман.

Страшно даже подумать, что можно было купить при Кайзере на пять марок, например.

Безоговорочно поверив, что лучшие времена были при Втором Вильгельме, даю таксюку пять марок на чай и дружески прощаюсь.

— Чус!

— Чууус…

Вижу, как в ответ мерс мигает мне фарами и скрывается за поворотом.

Стамбул

Оставим на время Берлин, мой верный читатель, и перенесёмся в бывший Константинополь, где более десяти веков тому назад вещий князь новгородский и киевский Олег прибил свой щит.

Самый экстремальный, самый лучший и самый запоминающийся мой фанатский выезд.

После первого матча в Москве, где были эксцессы с сожжением турецкого флага, турки грозили реальной ответкой, и ехать, по правде говоря, было стрёмно.

Решил сходить в церковь и спросить совета у отца Михаила.

— Боюсь, батюшка, лететь в Стамбул, могут быть большие проблемы.

Отец Михаил, являющийся, по моему личному мнению, Прозорливым Старцем, ответил так:

— Знаю и слышал про эти события. Не боятся только дураки. Помолись и ступай с Богом, всё будет хорошо.

Так и сделал, запомнив его слова про дураков на всю оставшуюся жизнь.

Ветер гуляет, паром плывёт по Босфору — а сильный порыв, вместе с наглыми чайками, срывает с меня именной картуз с золотой, как империал, вязью «INVALID», для шифра от гопоты турецкой.

«Картузик брата твоего, булочника…» — как писал матушке в уездный город N отец Фёдор. Я же просто позвонил жене по мобильному.

Кажется даже, что одна особо наглая и отмороженная чайка успела туда насрать, на ход крыла.

Ведь предупреждал батюшка — и не ошибся.

Ну да ладно…

Жаль, а что делать? Болелы «Фенера» прямо на пароме зажигают десяток-другой фаеров, народ даже не реагирует. И где, где они, дюжие турецкие полицейские?

Не видно ни зги!

А вот и стадион, очень футбольный и очень уютный «Шюкрю Сараджоглу» — аркадаши орут так, что Глазго со стадионом «Селтик Парк» кажется игрушкой.

На трибуне оскорбительный баннер с «Наташей».

Наши закусили удила и здорово играют в первом тайме.

У турков не клеится ничего. Ни в пизду, ни в Красную Армию.

Голландский хлыщ Деми де Зеув, однозначно MVP матча, обкрадывает игроков «Фенера» на каждом шагу.

Фуражечка, домик на Ибице…

— Да?

— Да!

— Да…

Но это наша фуражечка и наш домик, как сказал бы Франклин Делано Рузвельт.

Немец Феликс Брых судит на удивление хорошо, не зря говорил с ним перед игрой.

После выхода Алекса у турков игра резко перевернулась.

Без него: два удара в створ, шесть мимо ворот. С ним: шесть ударов в створ, шестнадцать мимо ворот.

Как говорится, почувствуйте разницу. Авторитетная турецкая газета «Хюрриет» выставила оценки по десятибалльной системе.

Дикань и Ари — по семёрке, остальные шестёрки. У «Фенера» семёрка только у Алекса, остальные между тройками и шестёрками.

Говорят, что Федун якобы был на ВИПе, Валера не был в Турции — он сегодня улетел в Монако, а Асхабадзе вылетел на жеребьёвку туда же прямо из Стамбула.

Тренер «Фенера» получил только три вопроса, и все про Алекса. Ответ один — без комментариев.

На прессухе Эмери сидел чёрный и серый, как моя армейская шинель в учебке.

Видно, что игра настолько его выжала, что не осталось сил — ни на что. Он весь был на поле, он сыграл вместе с командой двенадцатым игроком.

Снимаю виртуальный, обгаженный наглой чайкой картуз, и низкий поклон до самой земли.

Понятно, что подфартило — но Жеглов уже всё сказал до нас в фильме Говорухина: «Кому повезёт, у того и петух снесёт».

А по мне, так это нам пришла ответка за две игры с «Селтиком».

Да и наш с вами эгрегор. Куда же без него — да никуда.

За всё и всегда надо платить, или всё возвращается на круги своя.

Ну и сам Стамбул, дорогие друзья! Очень, очень понравился — красота-то какая, особенно в три часа ночи, в ресторане на шестом этаже…

Обзор просто как в сказке — даже красивее, чем «Саграда Фамилия» самого Гауди.

Это я про собор Святой Софьи, про птиц, подсвеченных прожекторами у мечетей, про воздух — холодный и тёплый одновременно.

Местная Ракия под пиво и дёнер-кебаб — просто объедение.

А уже рано утром по всем каналам подробный разбор игры, а про нападение на болельщиков «Спартака» — ни слова, как отрезало.

Ну и «Турецкие авиалинии» удивили не только сверхграбительской ценой на билеты, но и шикарным обедом из нескольких блюд, включая бухалово без ограничений.

Догадайтесь с трёх раз, сколько я выпил и какие напитки?

Но об этом подробно чуть ниже.

С Лигой чемпионов нас всех, с победой! С выдающимся матчем в нашей новой истории, когда все наши ребята и тренер бились на враждебном стадионе не на жизнь, а на смерть.

С командой настоящих мужиков, с настоящим тренером — это у нас теперь всё есть, и я безмерно счастлив, что видел это живьём.

— Мы ещё увидим небо в алмазах!

Пять самых памятных и запоминающихся моментов лучшего выезда в моей фанатской жизни.

Первое место безоговорочно занял деловой и энергичный турок Адиль, хотя на справедливого он ну никак не был похож. Адиль остановил меня в восемь утра, когда я уезжал в аэропорт, причём в одном метре от главного входа в пятизвёздочный отель «Кроун Плаза».

И даже успел всучить мне свою визитку.

На маленькой импровизированной вешалке был прикинут полный набор от «Пауль Шарк».

— кашемировое шикарное пальто

— картуз, похожий на тот, в который нагадила наглая чайка

— шарфик

— пиджак, штаны, жилетка

— рубашка

— носки

— трусы

— ботинки

За всё про всё он просил — с гулькин хуй; всего девятьсот новых турецких лир, потом согласился и на пятьсот.

Очень качественный фейк, но фуфло всё равно.

Турок говорил со мной на: английском, немецком, турецком, русском.

Насилу отбился, а в спину услышал — гиждылах. Хорошо, что не гётваран, подумал я и дал по тапкам, вспоминая отборный азербайджанский мат, который еще не забыл с армейских времён.

Второе место.

Официантка Майя из туркменского города Чарджоу, откуда наглый Михалков возил дыньки на продажу Гурченко.

На шестом этаже ресторана в три часа ночи прозрачно намекала, что живёт одна и её никто не ждёт.

Молодая и очень симпатичная девчонка. Один выездюк чуть не нырнул, вы его все знаете…

— Эх! Где мои двадцать лет и сабля — сейчас лишь клистир и тёплый сортир.

Третье место.

Полицейский у входа в пресс-центр, который не говорил ни на каких языках, а злобно-подозрительно спросил:

— Армянин?

Но, о счастье, зазвонил телефон, и я с кем-то долго и очень громко говорил по-немецки.

«Как ни странно, но вид бумажек немного успокоил председателя, и воспоминания братьев стали живее». Пришли на выручку Ильф и Петров.

Полицейский смандячил страшный кисляк и пропустил меня.

Четвёртое место.

Бывший MVP спартаковского интернет-сайта Ульянов Н. К., который отвечал и звонил по телефону Собачника-малобюджетника в целях экономии.

И опять же — в тех же скаредных целях ходил пешком вместо такси, рискуя нарваться на бздян от местной гопоты.

«Экономика должна быть экономной — таково требование времени». Любимая цитата Ульянова Н. К. и товарища Брежнева.

Пятое место.

Стюардесса «Турецких авиалиний», которая несла и несла турецкую ракию — много, пиво — очень много, плюс горячее двух видов — многократно и на бис. На десерт обжираюсь восточными сладостями с кофе по-турецки.

В Берлине вышел практически в жопу — сказал таксисту турку всё, что я думаю про «Фенер» и их болел.

Предварительно заметив у него наклейку «Галатасарая» на торпеде.

— Куда едем?

— На Берлин!

Турок улыбнулся и завёл тачку. Мерс последней модели неслышно тронулся с места.

Таксист был очень рад и через слово добавлял про «Фенер» и его болел почти родные уже слова:

— Гиждылах! Гётваран!

Я кивал ему, почти засыпая, и поддакивал с пьяной улыбкой на лице.

Турок довёз до дома как родного, и даже вежливо проводил до самой двери, чтобы я не упал.

Но я всё-таки упал, но уже в объятия любимой жены Любы.

Гоняйте на выезда, парни!

Западная группа войск

Торговля наша со Степаном продолжалась успешно, но порой случались такие казусы, что со временем сам удивляешься, как это могло произойти и почему ты до сих пор жив — о чём я поведал в своей второй книге «Записки «лесника».

Чем ближе приближался день вывода той или иной части в Россию, тем больше военные и вольнонаёмные скупали всякую шнягу и прочий товар, вплоть до норковых шуб и дорогих видеокамер.

Отдельно надо рассказать про шубы.

Итак.

Во время моего бурного романа с Алисой у нас как-то неожиданно образовалось тягло на изделия из меха бедных животных семейства куньих.

Шубы эти, если брать их в магазинах, стоили бабла немереного, и заработать на этом было невозможно.

Тогда мы отправились на берлинский блошиный рынок, где познакомились с одним немцем. Норковых шуб у него было как грязи, и цену он давал хорошую.

Были они все почти новые, и герр Лямке рассказал нам, что он уже много лет каким-то образом вывозит всё из квартир умерших людей, у которых нет наследников или родственников.

Схема хитрая, нам было туда не попасть, да и ни к чему.

Поэтому.

Мы со Степаном решили довольствоваться малым: просто скупать у него шубы, благо дело для этого имелись купцы в лице дамочек, всяких офицерских жён и не только.

— Милый, я шубу хочу. Норковую, и кольцо бриллиантовое. А то как же я поеду в Баку без норковой шубы и бриллиантового кольца, меня люди не поймут.

Хуясе заявы, подумал я.

Ошарашен, дорогой читатель? Где гарнизоны, шубы и при чём тут Баку?

Но не Алисой единой, хоть и такой желанной.

У меня, оказывается, когда я жил в общежитии на Шпандау, была жена.

Да. Как-то так.

Самая настоящая и официальная, ломом балетным подпоясанная, балерина из кордебалета, закончившая Вагановское хореографическое училище в Питере и успевшая не один и не два сезона оттарабанить в полный рост в Азербайджанском театре оперы и балета имени Ахундова в Баку.

Вдаваться в подробности не буду, но брак был официальный, увы и ах, очень краткосрочный, о чём расскажу ниже, а также по обоюдному согласию и любви.

Из имущества у неё было хуй да ни хуя. Почти как у меня.

Валюшка была с фигурой, как у натурщицы. Когда она шла, даже плыла, поставленной с детства походкой, то мужики ломали шеи. Ну а когда останавливалась, то ноги неизменно были в третьей позиции.

Балет я любил с детства, особенно все балеты Чайковского. А уж сколько раз был в Большом театре на «Лебедином озере» и «Щелкунчике», то и не сосчитать.

Так что темы для общих бесед и душевных разговоров у нас нашлись.

Я хоть и не был «балетным», но кое-что в этом понимал, и Валюшке это нравилось.

Был, правда, один недостаток. Помимо фигуры класса «люкс» и сексуальности на «пять с плюсом» Валюшку господь бог немного обделил, как бы это сказать помягче, чертами лица.

Была она по национальности русская, но, прожив всю жизнь среди айзеров в братском Азербайджане, впитала многие, если не все, черты характера, и даже, непонятно каким образом, те самые, которыми её обделил Создатель, черты лица.

Но не всё коту масленница. Нас, обоих, до поры до времени всё устраивало, и жизнь наша, как повседневная, так и сексуальная, проходила бодро и с огоньком. Можно даже сказать в охоточку.

Уезжал я на торговлю в «леса» в понедельник, возвращался в воскресенье, «молодую» жену видел редко, но метко.

Жаркие встречи, горячие поцелуи, долгие проводы и прочие аксессуары семейной жизни радовали меня и «бякочку», как сказала бы Гуппи.

Пока не состоялся вот этот самый разговор про кольцо и шубу.

Врать не буду, монолог Валюшки поверг меня в лёгкое смятение, он сулил прореху, если не дыру, в нашей гарнизонной торговле, или даже в семейном бюджете, зачаточные ростки которого только-только начали пробиваться через суровые будни быта общаги западноберлинского района Шпандау.

— Ты не шутишь? А торговать мы на что будем со Степаном Стецько? И так каждую марку вкладываем в дело. А если всё это тебе купить, то и товар брать не на что будет.

Валюшка возмутилась и отвернулась к стенке.

Объявила забастовку для моего члена. Ага.

Ага!

Вот где собака порылась, сообразил я вмиг, и буквально на следующий свой приезд, после второй попытки супруги получить брюлик размером в каратник и настоящую, из магазина, шубу, я выстрелил дуплетом из двух стволов.

— Давай разводиться. Раз. Я переезжаю в другую комнату в общежитии. Два.

— А давай! — нараспев, с бакинским акцентом ответила пока ещё законная жена.

На том и порешили. Развод прошёл быстро, стремительно и без бюрократических проволочек ввиду отсутствия официально нажитого совместного имущества.

Всё моё официальное имущество могло разместиться на ушах того самого слова из трёх букв.

Валюшка ещё долго судачила на кухне общаги с другими жёнами, какой я скаредный жлоб и подлец и как я нагло отсыпал сахар и соль из пачек. Плюс ко всему, как я ссу на ноги, когда иду мыться в душ.

Вот такой я оказался негодяй, с её слов. Вскоре я переехал в другую общагу и Валюшку с тех самых пор больше никогда не видел и не слышал.

Только где-то пару лет назад встретил общую знакомую, которую поначалу даже и не узнал, и она, ничтоже сумняшеся, поведала мне.

Что.

Валюшка вышла замуж за немца, родила девочку и работает в балетной школе, где учит детей искусству танца.

Меня, вот те раз, она часто вспоминает и через много-много лет осознала, что благодаря мне получила разрешение на проживание в Германии. Что в начале девяностых было очень и очень непросто.

Ну и хорошо. Всё так славно у неё устроилось. Впрочем, как и у меня.

Но что-то я увлёкся, дорогой читатель. Вернёмся к нашим баранам, а точнее к Алисе, норковым шубам и Западной группе войск.

В гарнизоне, где служил муж Алисы и где у нас успешно покупали шубы, зам по тылу был подполковник, как будто бы сошедший со страниц комедии «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя.

Да и фамилия подстать — Ухватов. Он пиздил всё что мог и даже больше.

Но это не всё. Обложив данью все возможные подразделения гарнизона, где можно было хоть что-нибудь украсть, он, естественно, тоже давал им возможность нажить денег в западногерманских марках.

Особенно любили военные банкноту в тысячу марок с гордым двойным портретом братьев Гримм; с анфасом Вильгельма и профилем Якоба.

Кстати.

Оная шуба норковая и стоила у нас примерно эту сумму, что было гораздо дешевле, чем в магазине.

Вот денежки и текли: рекой в карманы военных, от того что они крали и продавали всё, что можно и нельзя, и ручейком в наши со Степаном Стецько карманы.

Но ладно там, офицеры, прапорщики, вольнонаёмные и их жёны.

Но рядовой и сержантский состав! Да!

Как и откуда у них были такие суммы, можно было только догадываться.

Однажды рядовой, а он оказался работником склада горючих и смазочных материалов, купил у нас оптом аж целых две шубы.

Две. Одну, побольше, для мамы, другую, поменьше, для своей невесты. Он даже пришёл с сантиметром и тщательно измерял длину рукава, ширину роспуска, проверял иголкой мездру — как заправский скорняк, и торговался, как цыган на базаре.

Сверяя все размеры, написанные на ободранном клочке бумаги с каракулями на незнакомом языке.

Основательный боец оказался молдованином из города Бельцы.

— Сколько же ты толкнул соляры налево? — спросил его наглый и вечно улыбающийся Степан.

Молдованин насупился, обиделся и выдал отборный мат на родном языке.

С тех пор я запомнил, что такое «кизда мэти».

Но обе шубы купил и даже получил от нас в подарок ту самую знаменитую китайскую полосатую сумку в подарок как символ торговли в Западной группе войск.

Уговорив Степана, который отчаянно сопротивлялся и даже грозился набить мне морду лица за неслыханную дерзость, мотивируя, и совершенно справедливо, тем, что даже своей жене, с которой он прожил пять лет, он ещё не купил норковую шубу, я подарил Алисе шубу, внеся в общак свою долю по закупочной цене. Потом я угостил дольщика шикарным ужином в придорожном гаштете.

Степан безобразно набивал кишку на шару, но всё равно укоризненно кивал головой и бурчал себе под нос что-то типа:

— Говорил я ему гадёнышу, кабаки и бабы доведут до цугундера.

Хотя ровно через неделю купил своей жене шубу из чернобурки, не моргнув глазом, также внеся деньги в общак по закупке, но, стервец, наотрез отказался угощать меня ужином, мотивируя тем, что чернобурка в разы дороже норки.

Железная логика была у Степана Стецько. Ага.

Все ночи после торговли я проводил дома у Алисы, благо дело мужа откомандировали в Россию искать новое место дислокации. В постели она была проказница и затейница и вытворяла порой такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

И настолько вскружила мне голову, что я уже ни о чём другом думать не мог, но, к счастью или нет, кто знает, буквально через месяц гарнизон в темпе вальса и по ускоренной программе вывели в Россию.

Прощание с Алисой было бурным и даже трогательным, она обещала мне писать, а я отвечать ей до востребования.

Долго ещё ощущал запах и вкус её губ и волос, меня накрывали, как пеленой, то грусть, то тоска. Но чувство влюблённости потихоньку растаяло, как невидимый град Китеж на берегах озера Светлояр.

Алиса так и не написала, а может, письмо просто не дошло в общагу, кто знает. Следы её затерялись в лихих девяностых.

Мы же со Степаном сменили этот гарнизон на многие другие, сделав уже окончательный упор на шнягу и «китайские» мотострелковые пехотные полки, переполненные солдатами срочной службы из среднеазиатских республик.

Свадьба три, которой не было

Как говорится, Бог троицу любит — я тоже не буду отступать от этой традиции.

Заключительным номером нашей программы выступает не менее правдивое описание регистрации законного брака, которое произошло в маленькой датской деревне много лет тому назад.

После отъезда Алисы у меня остался огромный бонус в виде родной сестры Алисиной подруги.

Она приехала по приглашению и задержалась в Берлине на двадцать лет, став моей женой.

Люба — любовь моя.

Но как, как оставить её в Германии, когда получить вид на жительство, если ты не гражданин, даже для супруги практически не реально.

В Берлине процветали, да и сейчас тоже есть — так называемые «помогайкины».

За некоторую сумму они могли помочь тебе быстро и официально оформить брак и даже получить вид на жительство.

С одним из таких «помогайкиных» и свела судьба.

Федя.

Матёрый «помогайкин» с простым русским именем давно трудился на ниве, идущей параллельным курсом с немецким законодательством.

Буквально за десять минут Федя рассказал мне, как официально оформить брак в Дании, что для этого нужно и как быстро это можно сделать.

На всё про всё требовалось два дня, и так оно, в общем-то, и вышло.

Нас расписали в мэрии какой-то забытой богом деревеньки в считаные часы, где у Фёдора было всё схвачено и за всё заплачено.

И даже выдали заверенное апостилем международное свидетельство о браке, помимо местного, на датском языке.

А говорят, что датчане суровый северный народ и не любят деньги.

Любят, ещё как — это было понятно и без нашего «помогайкина».

По местному закону перед регистрацией брака надо было пять дней прожить в тутошней гостинице.

Но регистраторша местного загса, она же совладелица гостиницы, она же вице-мэр, она же Элла Кацнельбоген, она же Людмила Огуренкова, как, непременно, сказал бы Жеглов, согласилась принять у нас сумму за проживание авансом, и можно было не жить в гостинице.

Квитанцию симпатичная и грудастая дамочка почему-то не дала, а мы особо и не настаивали, отгрузив ей сумму в датских кронах.

Но самое интересное впереди!

Решил сходить на дальняк, пока жена с «помогайкиным» проверяла, правильно ли написаны наши имена и фамилии и соответствуют ли они латинской транскрипции в наших паспортах.

Захожу, как учили, «в туалет, типа сортир, обозначенный на карте буквой «М», но без ЖО.

Глядь…

А там стоит наша миловидная дамочка, аки вице-мэр и Валентина Панеяд пополам с Изольдой Меньшовой.

И ссыт в полный рост в мужской писсуар, не забывая после окончания действа пунктуально и неоднократно стряхнуть мотню и спустить воду.

Хуя-се!!! Ну дела…

Ну, пидарасами, как они есть, меня после Израиля и Германии, где гей-парады как здрасьте и целые районы проживания голубых, было не удивить.

Насмотрелся вдоволь.

Но чтобы так.

Просто и без затей, почти первое лицо пусть даже деревни, аки маленький городок.

Да уж.

Причём глядя на это «оно», было совершенно невозможно определить, что это мужик.

Ну баба и баба, как она есть.

«Оно» дружелюбно улыбнулось мне и сказало по-датски.

— Водэн го ди?

Типа, ну как дела?

Хотя мы расстались десять минут тому назад.

Вот что делают чудеса пластических хирургов, подумал я и, недолго думая, на всякий случай прикрыв жопу ладошкой, нырнул в кабинку справлять нужду.

Когда рассказал это Феде, то он и глазом не моргнул, а только многозначительно насупил брови и почему-то заметил:

— Зато тут можно решить любой вопрос.

Как «помогайкин» решает эти вопросы, я спрашивать не стал, Федя был явно не похож на голубого, скорее он даже смахивал на брутального гомофоба.

Никакой свадьбы мы делать не стали, так посидели с друзьями символически, выпив по рюмке «Абсолюта».

Рано утром надо было идти в полицию по делам иностранцев, занимать очередь, чтобы взять номерок.

К семи утра очередь извивается, как гремучая змея, и шипит почти так же, на всех языках народов мира.

Вижу, что номерка мне не видать, как своих ушей — подхожу к молодому албанцу в начале очереди и даю ему свой паспорт, вложив туда десять марок.

Номерки давали по количеству предъявленных паспортов.

Через полчаса заветный номерок у меня в руках, и я занимаю очередь уже в специальном помещении. Жду, когда на табло загорится мой номер.

Мрачное здание полиции, как судачат злые языки, во время войны занимало районное отделение гестапо.

Похоже на то.

Захожу в кабинет.

За столом женщина, лицо скрыто за огромными очками с диоптриями, оно искажено, как в комнате смеха.

Но до смеха ли мне, читатель?

Явно нет.

— У вас нет ни одного шанса получить вид на жительство для вашей жены. Да и сами вы находитесь тут на птичьих правах. Ваше время истекло, аудиенция окончена.

Ага.

Ага!

Поднимаюсь на этаж выше. На дверях с табличками ни одной фамилии, только буквы и цифры.

Стучу в первую попавшуюся дверь.

— Вы по какому вопросу?

— А где можно видеть начальника полиции, хочу с ним поговорить.

— Он не принимает по личным вопросам, и вообще никого не принимает.

Иду ещё на один этаж выше. Картина та же.

Стук-стук.

— Начальник полиции?

— Предъявите ваши документы!

Мужик долго и внимательно изучает мой паспорт.

Кратко излагаю ему суть вопроса.

— Шансов у вас нет, так что лучше идите домой.

— В немецком законодательстве не прописаны подобные случаи.

Так меня, как шелудивого бобика, шугают из кабинета в кабинет, ответ везде один и тот же.

Так прошло почти два часа.

Наконец.

Добрался до последнего, шестого этажа полиции.

Может, тут мне повезёт?

Сажусь на корточки возле какого-то кабинета и думаю, что же делать дальше, руки почти опустились, но вдруг…

— Вы почему тут сидите?

Рыжий дяденька с лицом породистого бульдога смотрит на меня с нескрываемым интересом.

Явно, что посетителей на этом этаже нет и быть не может, и вообще, что я тут делаю со своей явно не немецкой внешностью — непонятно.

— Да вот, хотел бы лично поговорить с начальником полиции.

— Это я, проходите в кабинет. Где ваш номерок?

— Мне сказали, что вы не принимаете никого, а номерок остался на первом этаже.

Быстренько рассказываю за всё про всё.

Ввернув монолог, почти как в трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», про свою любовь неземную и как я жить не могу в разлуке и вдали от любимой, несмотря на все препоны немецкого законодательства — такого строгого, но справедливого, как сам герр начальник полиции, в чём я даже ни секунды не сомневаюсь.

Рыжий звонит по внутреннему телефону, приходит другой мужик, похожий на Дуболома из сказки Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты».

Меня вежливо выставляют из кабинета, забрав все имеющиеся с собой документы — мои и жены Любы.

Проходит томительный почти час ожидания.

Двери в кабинете начальника практически не закрываются, сотрудники ходят туда-сюда. Видно, что-то там происходит.

Но не могу понять — это касается меня или идёт рутинная и повседневная работа.

Наконец меня снова вызывают и даже вежливо предлагают присесть.

Рыжий и Дуболом внимательно меня рассматривают.

Я пытаюсь выдавить из себя подобие вежливой улыбки.

— А кто вам, собственно, посоветовал искать начальника полиции?

О-па, приплыли…

Мне кажется, что сейчас сюда ворвутся дюжие полицейские с волынами наперевес и наденут на меня браслеты.

В лучшем же случае меня обклеят резиновыми присосками и заставят отвечать на каверзные вопросы детектора лжи, известного в народе как «полиграф».

В голове моментально проносится сцена одного из любимейших фильмов детства «Ошибка резидента».

— Когда вы последний раз были на Лубянке?

— Вы знаете Зарокова?

— Вы коммунист?

— Нет! Нет! Нет!

Я уснул или брежу — со лба капает холодный пот. Жопа в мыле, слёзы сами текут из глаз, недаром был в школе капитаном команды КВН.

— Мы тут посовещались…

Почти как в совке, мелькнула шальная мысль.

— И решили, в виде исключения, вам помочь. Правда, Ганс? — обратился Рыжий к Дуболому.

— Яволь!! — рявкнул, как оказалось, Ганс — он же по совместительству первый заместитель начальника полиции по делам иностранцев по получению вида на жительство.

— Никто ещё и никогда за мою долгую службу не пытался обратиться ко мне напрямую, без предварительной записи. Вы первый и последний!!! Му-ха-ха!!!

Бульдог рад своей шутке, Дуболом тоже зычно подхватывает, хоть и на полтона пониже.

Оба смеются от всей своей доброй полицейской души.

Врать не буду, я к тому времени достаточно бегло говорил по-немецки, и на одной волне с геррами начальниками залился диким, почти истеричным смехом.

Честно, вот до сих пор не знаю и не понимаю, почему мне так фантастически повезло.

Думаю, что, как ни странно, отнюдь не сентиментальному немцу просто пришлось по душе, как я искренне и настойчиво пытаюсь оставить в Германии свою вожделенную вторую половину.

Остальные бюрократические формальности — дело техники и не достойны отдельного описания.

Совершив после такого важного разговора ещё пару визитов в мрачное и угрюмое здание, я получил таки вожделенную наклейку в паспорт моей любимой жены Любы — вид на жительство.

«Ура, товарищи!» — как совершенно справедливо много лет тому назад сказал Левитан.

Волейбол Россия — Франция

Поскольку в волейболе не разбираюсь, да и решающую игру отборочного турнира к Олимпиаде-2016 многие из вас видели, то остановлюсь на околоволейболе, так сказать.

«Макс Шмеллинг Халле» находится в самой жопе Восточного Берлина.

Сначала надо ехать с пересадками на S-bahn, это типа нашего наземного метро, а затем пиздовать пешком минут пятнадцать через постройки времён ГДР, рискуя напороться на обшарабаненного нарика, который срёт или шваркается под кустом или возле подъезда на лавочке, а иногда делает и то и другое одновременно.

Благополучно миную остатки былой роскоши развитого социализма, и передо мной неожиданно выныривает, как чёрт из табакерки, сам Дворец имени первого и последнего немецкого чемпиона мира по боксу в супертяжёлом весе.

Вид у него не очень, да и вмещает немного. Зато площадка расположена прямо возле ложи прессы, и всё мелькает перед глазами, как в синематографе братьев Люмьер.

Французы несколько вальяжны. Думают поначалу, что обыграют наших на лёгком дамском. Да вот уж хуй, дорогие друзья!

Как сами французы и говорят — «a la guerre comme a la guerre».

С моей, дилетантской точки зрения, главные составляющие успеха: настрой, при помощи могучего и трёхэтажного мата тренера Алекно, блок, как основа игры в волейбол, ну и подача, чивоужтам, ага…

Открыл Америку, ёбта… Но не обессудьте…

Для прессы охуительный буфет.

Тут и кофе эспрессо, и пиво — пяти, пяти сортов! Его разливает из крана, свежее и бочковое, дородная тётя с шестым номером бюста.

«Где мои 17 лет?» — как пел Высоцкий.

Тётя игриво улыбается, и ей явно не надо говорить — требуйте долива пива после отстоя.

У меня начинает «улыбаться» младший брат в ширинке. Или мне кажется?

Гуляш, сосиски, солёные бублики и прочие достижения немецкой кулинарной промышленности смачно сдобрены пирожными, булками, фруктами и прочей снедью, которая сама готова прыгнуть в открытый от такой шары и такого разнообразия рот.

Вперёд к победе волейбольного труда — ура, ура, ура!!!

После матча наши устраивают кучу-малу, ваш покорный слуга орёт как подорванный.

— Мо-ло-дцы!!!

Французы с кислыми щами молча уходят в подтрибунку.

Благополучно проскочив нариков, которых стало ещё больше, ныряю в S-bahn и, сделав с хуеву тучу пересадок, приезжаю домой, еле успевая донести жопу до унитаза…

Слепой–2

Пошёл недавно к глазному врачу. Проверить давление глазного дна.

Записался на приём, в Германии всё по терминам. Термин — это один из основополагающих столпов немецкого общества.

По-русски — заранее оговорённое и письменно или устно назначенное, точное и конкретное до минуты место и время встречи.

Что-то вроде русского талончика к врачу, но не совсем.

В Фатерланде всё по терминам, немцы даже шутят, что умирать тоже надо по терминам, чтобы по термину тебя успели похоронить.

Причём термин может быть куда угодно — к врачу, в полицию, к парикмахеру, в гости к другу или соседу и даже на еблю к женщинам лёгкого поведения.

Не говоря уже о чиновниках многочисленных немецких официальных организаций и различных ведомств.

Если кто-то считает, что махровая бюрократия процветает только в России, то глубоко и искренне заблуждается.

Единственная, единственная страна в мире, где существует Министерство Порядка — это Германия.

Так называемый Орднунгсамт.

Министерство вытекает прямо из главной, которой много веков, немецкой пословицы.

Орднунг мус зайн. Порядок должен быть.

Всегда. Везде и во всём. Я вот хуй его знает, но большинству россиян такой порядок — как шило в жопе. Что естественно.

Ведь абсолютно разный менталитет.

Представьте себе условный завод или фабрику где-нибудь в российской глубинке.

Условный мастер цеха Михалыч и условный работяга Петрович. Одногодки.

Мастер цеха обращается к плохо опохмелённому, по случаю понедельника, работяге Петровичу.

— Слышь, Петрович, вот на этой новой трубе надо нарезать резьбу на три и три четверти оборота.

— Ага, Михалыч, сделаем.

Да хуй там. Петрович по привычке нарезает резьбу на три оборота, ну и на глазок, ещё примерно на пол.

Почему? Да не потому что Петрович потенциальный вредитель или диверсант. Просто ему всё по хую. По хую и до пизды.

И мастер цеха Михалыч ему не указ. И Михалыч об этом тоже знает. Поэтому Петровича после разговора про новую трубу он не проверяет. Ему тоже всё пох.

— Видали мы таких мастеров! Я и сам мастер ещё тот… — бурчит себе под нос недовольный Петрович, еле дожидаясь, а чаще и не дожидаясь обеденного перерыва, где такие же дружки «синяки» подносят ему стакан «беленькой».

Как результат.

Где-нибудь, когда-нибудь, от этой самой неправильно нарезанной резьбы что-нибудь пизданётся, взорвётся или накроется медным тазом.

Хорошо ещё, если без человеческих жертв.

Пример, конечно, весьма условный и не обязательно означает, что всё так плохо на Родине.

Но аналогичные, доведённые до гротеска, случаи, к сожалению, имеют место быть.

Везде и повсюду, в абсолютно любой сфере деятельности.

— Да ебал я всё в рот! — вещают условные Петровичи.

И не видно этому конца и края.

Но вернёмся в Германию.

Когда на заводе или фабрике, где что-либо производится, собирается, вытачивается или упаковывается, условный мастер цеха герр Шульц обращается к условному работяге герру Шмидту, то диалог происходит совсем другой.

При этом они тоже одногодки.

— Герр Шмидт, поступила новая деталь. Это труба.

А в Германии на работе все друг к другу обращаются официально и на «вы», даже если и общаются на «ты» в неофициальной обстановке.

Герр. Фрау.

— Я весь внимание, герр Шульц.

— Вот на этой новой трубе надо нарезать резьбу на три и три четверти оборота.

— Яволь!!! — орёт в ответ герр Шмидт как скаженный.

И нарезает резьбу именно на три и три четверти оборота.

После этого он докладывает, с особым остервенением, об этом герру Шульцу, который ещё раз дотошно проверяет, правильно ли нарезана резьба.

И только потом труба поступает на склад для дальнейшей транспортировки или хранения.

Не удивлюсь, если какой-нибудь условный герр Менцель проверит на вшивость эту деталь ещё разок, и не на всякий пожарный случай, а потому что.

Орднунг мус зайн.

Опять же всё очень условно, и в Германии тоже бывают разные аварии и катастрофы.

Но.

Получить эту аварию или катастрофу шансов в разы меньше. Даже если резьбу на трубе будет нарезать турок Исмет или араб Абдулла.

Они тоже приучены работать по-немецки, автоматически и не задумываясь.

Когда я покупал себе кухню на заказ в одном очень крупном немецком мебельном магазине, то замерил дома все стены и пришёл выбирать кухню с уже готовыми размерами.

Продавец даже смотреть эту бумажку не стал.

Вежливо попросил меня выбрать искомую и желаемую модель кухни вместе с электроприборами, мойкой, краном.

После этого всё тщательно записал и сказал:

— Через три дня ровно в двенадцать часов дня к вам придёт герр Мюллер, чтобы замерить точно вашу кухню.

Пришёл герр Мюллер.

И я тихо припух от количества рулеток, сантиметров, складных и нескладных метров, линеек и прочей замерительной шняги.

До кучи герр Мюллер, щёлкнув каблуками, почти как его однофамилец из тайной полиции времён фюрера, извлёк из портфеля последнее чудо немецкой нанотехнологии — лазерный уровень на какой-то электронной хуйне.

При виде уровня, а я привык, что это кусок пластмассы с водой посередине, я потерял дар речи и, присев молча на стул, стал давить косяка на портфель герра Мюллера.

— Бля, что он там сейчас ещё извлечёт?

Оказывается, этим лазерным уровнем замерялась правильная или неправильная укладка стен, глубина углов верхних и нижних и ещё какая-то непонятная, но, как сказал герр Мюллер, очень и очень важная муйня при изготовлении кухни на заказ.

Тщательно проверив, правильно ли расположены электрические розетки для многочисленных электроприборов будущей кухни, он удалился и подозрительно не стал брать даже на чай.

— Это ещё не всё, вам перезвонят.

И вот.

Буквально через неделю я получаю термин от герра Зоммера.

Он приходит точно в назначенный им же день и час и…

…начинает перепроверять и перемерять всё, что сделал за неделю до этого герр Мюллер.

Причём с ещё более замысловатыми приборами; например, рулетка с дисплеем.

— С дисплеем и окошком, мать его!

— Зачем???

Оказывается, есть всевозможные допуски и посадки, что-то вроде ГОСТ-ов времён СССР, но намного точнее и серьёзнее.

Всю эту шнягу надо ещё раз перепроверить, ведь герр Зоммер прибыл не из мебельного магазина-гиганта, а прямо с мебельной фабрики, где будет изготавливаться моя кухня.

Ещё раз всё обмерив, представитель фабрики важно удалился, сообщив, что кухня будет сделана в лучшем виде и точно — до полмиллиметра — впишется в помещение.

Всё? Ага. Почти.

На следующей неделе пришёл предствитель фирмы AEG, потому что вся электрика, заказанная мной в магазине, была от этой фирмы.

Включая мойку и смеситель, которые тоже входили в комплектацию.

Он ещё раз проверил все розетки, замерил стены и углы, уровень наклона и прочую другую строительную и электрическую предрасположенность моей кухни к монтажу кухни заводской и электроприборов фабричных.

Устали, читатель?

И вот так почти всегда и во всём. Особенно в медицине, где речь идёт о жизни и здоровье людей.

Так вот. Померил мне врач давление глазного дна. Оба глаза 17. Хороший показатель.

— Герр Бертельман.

— Да, слушаю вас.

Выкладываю ему, практически полностью, пропустив про плаванье и траханье тёлок в подъездах, главу из первой части повествования под названием «Слепой».

— Давайте ещё посмотрим ваш глазной нерв, и на правом и на левом глазу.

— Так уже сорок лет прошло.

— Это не имеет значения. Так, так — ну всё нормально.

Герр Бертельман присаживается на круглый крутящийся врачебный стульчик, я остаюсь в медицинском кресле.

— Сколько вам тогда лет было?

— Шестнадцать.

— Вы курили?

— Затянулся первый и последний раз в жизни.

— Были в туалете по большой нужде?

— Да, доктор, я же вам только что всё это рассказал.

Опущу весь его подробный медицинский, обстоятельный, дотошный и сопровождаемый наглядными таблицами и рисунками рассказ.

Вкратце. Оказывается, примерно до двадцати лет идёт так называемое формирование нервной системы и костного мозга, который взаимодействует с полушариями мозга, а те — с глазами.

Мой случай — это довольно редкий, но известный и описанный в медицине момент.

Во время дефекации происходит напряжение костного мозга, что естественно, ведь человек тужится. Происходит сбой в системе организма, где всё взаимосвязано, сигнал поступает в мозг, от него в глаза, и человек временно слепнет.

От этого напряжения и было ощущение электричества и журчащего сигнала по позвоночнику, припомнил я.

Через некоторое время напряжение пропадает естественным путём, и зрение полностью восстанавливается.

Всё это только у молодых людей. Курение тут абсолютно ни при чём, просто так совпало.

Герр Бертельман предложил не волноваться и смотреть на всё спокойно, тем более что за сорок лет ничего подобного и близко больше не было.

Совсем как репетитор Вадим Николаевич, который много лет назад готовил меня к поступлению в институт, подумал я.

Тоже стрижен наголо, в сандалиях на босу ногу и парусиновых брюках.

Только белый медицинский халат поверх и вместо буддистской — белая же медицинская шапочка.

Так благодаря немецкой медицине я узнал, что же произошло на самом деле в далёкой Паланге много лет тому назад.

Рестораны и магазины Берлина

Немецкий сервис ненавязчив. От самого крупного универмага в Европе шикарного KaDeWe, заканчивая магазином, где всё по 1Ђ, с хозяином вьетнамцем или турком.

Что их роднит. Продавец. Продавец, которого попросту нет. Он отсутствует как класс.

— Ау, продавец! Где ты?

Но если в дешёвом магазине можно ещё подойти на кассу и спросить:

— У вас есть маленькие батарейки для пульта?

— Батарейкин лежать на тлетий ряд, возле тлетий полк. Направо-налево-назад.

Именно так ответит тебе вьетнамец, а может, и не ответит, ибо не говорит по-немецки совсем, а тупо пробивает на кассе, смотря на наклейки ценника.

В большом универмаге.

Отдел мужских костюмов от дорогих брендов. Пусто. Пусто, бля, и тишина, как на кладбище.

На кассе тоже никого.

Переходишь в другой отдел, что рядом. Там фирменная посуда. Никого!

Наконец случайно мимо проходит какой-то продавец.

— Простите, но я не из этого отдела. Ничем помочь не могу.

Спускаешься на первый этаж в отдел информации. Там звонят по внутреннему телефону. Ответа тоже нет. Объявляют по громкой связи.

— Идите и ждите на этаже, он сейчас придёт.

— Да вызовите вы уже шефа, в конце-то концов!

Только после прихода шефа, которого тоже надо ждать минут пятнадцать, начинают шевелить булками.

Наконец-то появляется продавец. Можно делать покупку.

Совсем по-другому в бутике, где есть конкретный хозяин, и частенько он лично сам стоит за прилавком или бродит по пустынному залу, дико озираясь по сторонам.

— Чем я могу вам помочь?

— Вы что-то хотите купить?

— Вот тут у нас, прямо по центру, последняя коллекция.

Продавцы, а их обычно двое, а то и трое, не отходят от тебя ни на шаг и не дают даже спокойно осмотреться по сторонам.

После этого, честно говоря, пропадает какое-либо желание делать покупку в этом бутике.

Понять их можно.

Нарики, да и просто профессиональные воришки всех мастей — постоянные гости этих бутиков.

Угадайте с трёх раз, что они там делают?

Бинго, любимый читатель!

Они приходят что-нибудь спиздить, и иногда им это удаётся.

Вещь из бутика нетрудно продать за треть или половину цены, как пойдёт.

На эти бабки всегда можно купить дозу герыча или «чек» ещё какой-нибудь байды позабористее.

Когда я работал с Гешей Модусом в магазине на улице имени философа Канта в девяностых годах, то нариков этих в наш магазин приходило видимо-невидимо.

Всю торговлю герычем в этом районе держали шиптары — этнические албанцы.

Райончик был криминальный, кругом красные фонари различных бардачевичей и почти что открытая торговля ширевом на каждом углу.

Вот в таких условиях приходилось работать.

Рабочий день начинался рано утром, и Геша, выйдя на ступеньку магазина, щурился, сложив ручки на пухлом животике, и радостно улыбался в предвкушении очередного, и не малого, судя по столпившимся у магазина покупателям — полякам и прибалтам, — табаша.

Тут-то и появлялся главный шиптар на районе. Говорил он по-немецки хорошо, жил в Германии поболее нашего, одет был очень прилично, ну и, конечно, ни в коем случае не являлся нариком.

Модус перекидывался с ним буквально парой слов, взяв албанца на отвод.

После этого в магазине закипала работа.

Цена на герыч в городе и, соответственно, в нашем районе колебалась, как курс доллара на бирже.

Всё зависело от того, сколько его завезено, качество, объёмы. И шиптар, уже рано утром, знал эту цену за грамм с точностью до одной немецкой марки.

Работа у него такая была. Но не герычем единым, об этом позже.

Геша, естественно, не собирался никакой наркотой барыжить. Цена ему нужна была для того, чтобы покупать у нариков различные шмотки.

Какую бы вещь ни принёс нарик, он слышал одно:

— Могу дать только сорок марок.

Ровно столько стоила доза герыча в тот день.

Возмущённый такой низкой ценой, нарик уходил в другой магазин.

— Э, брат, да… Ведь это кожаная куртка, да…э… Четыреста марок стоит, дай хоть двести, да…э…

— Сорок марок могу дать только.

Геша был непоколебим.

Обойдя ещё несколько магазинов, где тоже работали русские, нарик возвращался.

Там ему и сорок не давали или просто не хотели покупать.

Получив сороковник, нарик уходил к шиптарам за дозой, и так до следующего раза.

Нариков и всевозможных бригад, работающих по воровству, было не то что много, а очень много.

Многие специально приезжали под эту «тему», работали по двое-трое и не были наркоманами.

Эти брали строго полцены, иногда треть. Зато вещи носили конкретно на заказ.

Преимущественно это были «звери» из Грузии.

Указываешь какую-нибудь пепельницу от Версаче или модные джинсы от Армани, включая нужный размер.

Через некоторое время всё это уже в магазине. Можешь надевать портки или стряхивать пепел.

Была и жуткая смесь и того, и другого.

Одна виртуозная воровка имела погонялово Дамочка.

Была она вся из себя, и с виду не скажешь, что Дамочка давно и плотно сидит на игле.

Работала строго и чётко только за полцены. Но. Приносила эксклюзивный парфюм и косметику только от дорогих брендов — Шанель, Картье, Елена Рубинштейн, Булгари и далее по списку.

Как она всё это делала, ума не приложу.

Поэтому с моим любимым парфюмом Pour Monsieur Chanel проблем не имел долгие годы.

Ну а то, что касается чёрных и тонких носков от модных брендов, то поскольку спиздить их было легче всего, то носили их в магазин пачками и упаковками. Каждый день, без перерыва.

Геша покупал за копейки всё. Поэтому носки у меня кончились каких-то пять лет тому назад. Хотя магазин уже не существует более пятнадцати лет.

Думаете, что в ресторане по-другому?

Более наглых и отмороженных, чем берлинские кондюки, надо ещё поискать.

Такое впечатление, что когда ты приходишь в кабак, то, независимо, кто тебя обслуживает, мужчина или женщина, вид у халдея такой, будто это он пришёл к тебе и ты, да, именно ты, должен его обслуживать.

Отчасти это можно объяснить тем, что Германия не страна чаевых. Немцы народ аккуратный и расчётливый. Даже на чай дают очень скупо или не дают вообще.

Это плавно переходит и на многочисленных иностранцев, проживающих в столице.

Как известно, деньги давать и в жопу целовать никогда не поздно. Аксиома.

Сидишь за столиком, ждёшь халдея. Нет никого. Многие гости сами берут меню и начинают просматривать.

Когда официант приходит, то никогда и ничего не записывает. Всё старается запомнить по памяти.

Иногда создаётся впечатление, что он вообще тебя не понимает.

Да, не понимает! А почему?

Потому что в огромном разнообразии китайских, японских, итальянских, греческих и прочих ресторанов работают сплошь и рядом иностранцы.

В итальянских почти все албанцы. В японских абсолютно все китайцы, ни одного японца не видел. Ну и так далее.

Научился различать японцев от китайцев, а вьетнамцев от всех остальных косых.

Поверьте, это совсем не трудно.

Чего греха таить, да и в чисто немецких ресторанах иностранцев тоже хватает.

Вот, к примеру, китайский ресторан — с репутацией.

— Пожалуйста, принесите нам ещё четыре ножа и четыре салфетки.

— Дя, мая пональ, а кейя, — завершает китаец вместо «о’кей» и уходит на кухню оформлять заказ.

Китайские рестораны — не такие вкусные и шикарные, как в лондонском чайна-тауне, но если знаешь места, если хороший повар, то кухня такая — пальчики оближешь.

Заказ принёс, вроде всё нормально. Но ни ножей (а их не подают в китайском, но они есть), ни дополнительных салфеток кондюк не принёс.

Не беда, иду сам к буфетной стойке, там этого добра лежит навалом.

За это распиздяйство официант получает минимальные чаевые.

Всё так плохо в берлинских магазинах и ресторанах?

В магазинах таки да, по ходу продавцы не знают, да и знать не хотят, элементарных вещей о продаваемых ими товарах.

С кабаками не всё так печально.

Есть несколько мест, где ты являешься «штамм кундэ», или, говоря по-русски, постоянным клиентом.

Греческий ресторан, совсем не в центре города.

Когда-то я жил в общаге около этого кабака, и мы со Степаном Стецько банками носили туда чёрную икру, так называемые «шайбы» — синяя стограммовая банка белужей икры отличного качества. Владелец ресторана скупал у нас всё и просил принести ещё.

Было это нетрудно, съедать сами икру мы со Степаном не успевали, а военные часто несли её вместо денег, мы пересчитывали на товар, иногда получалось, что чёрная икорка выходила совершенно бесплатно.

Хозяин ресторана был и есть до сих пор настоящий грек из города Салоники.

В кабаке работали исключительно члены его семьи, вся родня.

Один совсем молоденький официант постоянно нас обслуживал, и мы прикипели к этому ресторану. Ходим в него до сих пор.

Встречают как родных. Кухня там отличная, хотя и ассортимент не очень чтобы широкий.

Но присутствуют все греческие вкусности.

Особенно фирменный белый хлеб с чесноком внутри, который пекут прямо в ресторане. Бараньи котлетки на косточке — просто язык проглотишь.

Да и всё остальное очень свежее и вкусное.

Официанта зовут почти как меня — Андреас.

На моих глазах он превратился из восемнадцатилетнего пацана в сорокалетнего дядьку.

Разрешает приносить с собой водяру в неограниченных количествах и никогда не берёт за это «коркен гельд». Это деньги за «пробку».

Почти во всех, даже самых дорогих кабаках можно брать хань с собой.

Только надо предварительно договориться: сколько у тебя будет бутылок, какого спиртного, какой ёмкости.

Обычно за бутылку берут от десяти до двадцати евро «коркен гелд». Как договоришься.

Андреас приносит маленькие, заранее охлаждённые в морозилке стаканчики под водяру.

Вторую же бутылку «синего» литрового абсолюта относит в холодильник, откуда приносит её по первой команде.

Знаменитая греческая брынза, оливки и маслины размером с конскую залупу — всё это полито изумительно вкусно пахнущим оливковым маслом.

Горячий, только что испечённый хлебушек так настырно смотрит тебе в глаза и пахнет чесночком, что первая стопка водяры сама запрыгивает в рот, как галушка Пацюку в знаменитом рассказе Гоголя.

Продолжение следует.

Кошелёк

На улице имени философа Канта, прямо возле нашего магазина, работала бригада «кошелёчников». Афёра по подкидке кошелька с деньгами была очень распространена в Берлине, и не только в нём, в начале девяностых.

И этим было никого не удивить. Но «наша» бригада была совершенно уникальна, и грех не рассказать подробно о стиле их работы.

Три человека. Подкидывающий, находящий и водитель.

Итак «Находящий». Добряк и вечно улыбающийся Валерчик был родом из Сочи. За что и получил своё погонялово — Сочи. И никогда по его внешнему виду нельзя было сказать, что он нарик со стажем и «двигается» уже не один десяток лет.

«Подкидывающий», главный в бригаде, Глеб. По кличке Лермонтов. Солидный дядя за шестьдесят, за плечами не одна ходка по мошенническим статьям. Но ни одной наколки. Вот так.

Водитель. Должен минута в минуту в условленном месте забрать напарников после завершения афёры и быстренько уехать.

Раннее утро, та самая улица.

По ней, широко улыбаясь и семеня как бы неуклюжей походкой быстрым шагом идёт Валерчик Сочи.

Догоняет какого-то поляка. Поляк явно оптовик, прибыл за крупной партией товара.

У Сочи глаз намётан, таких отслеживают прямо с вокзала, когда ранним утром прибывает поезд из Варшавы.

На жаргоне — «варшавяки».

— Вы не подскажете, как пройти на улицу имени философа Канта?

— Так пан же на ней стоит! — поляк недоумевает.

Но весь внешний вид Валерчика так располагает, он так искренне и доброжелательно улыбается, что у поляка исчезает и тень сомнения, даже если она и была.

Угощает поляка сигареткой «Мальборо». Не любящий расставаться с пенёнзами, но очень любящий их же, как все поляки, пан явно доволен.

— А вы зачем так рано приехали? — ещё шире и радушнее улыбаясь, спрашивает Сочи.

— Так, цо пан не вем, гарки буду покупать.

«Гарки» — «кастрюли» по-польски.

— И много вельможный пан будет покупать? — вкрадчиво осведомляется Валерий свет Батькович.

Поляк доволен таким почтительным обращением. Ему явно льстит. Сочи психолог ещё тот, просто артист.

— Як завждэ. Сто двадешти поделок.

Это почти семь тысяч марок. Сумма для оптовика средней руки.

Совместная прогулка по улице вдвоём продолжается в неспешном темпе.

— А пан цо шукает?

— Так тоже кастрюли, мне надо сто упаковок купить, — врёт и не стесняется Сочи, хорошо зная ментальность жадных поляков.

Пан моментально просчитывает, что при покупке не ста, а двухсот с гаком упаковок, можно будет отторговать у хозяина ещё сотню марок.

— Может, пойдём вместе покупать? — как бы ненавязчиво и вкрадчивым голоском предлагает «Находящий»

Поляк моментально соглашается.

И они идут в сторону магазина, чтобы совершить оптовую покупку.

В это время.

Прямо перед ними, быстрым шагом и обгоняя, проходит мужчина. Чуть опередив их, он суёт руку в карман, случайно — ага.

Это — Глеб Лермонтов.

Из кармана, как пробка вылетает «котлета» с немецкими марками, перетянутая резинкой зелёного цвета и имеющая форму маленького барабана.

На всякий пожарный случай немецкие марки настоящие. Сумма всегда одна и та же — в районе пяти с половиной тысяч. Но разными купюрами — от пятидесяти немецких марок с изображением архитектора Бальтазара Ноймана до тысячемарковой банкноты с изображением братьев Гримм.

Мужик, ничего не заметив, быстро скрывается за поворотом, а Сочи опрометью хватает «барабан» с марками и на ходу кричит ошалелому от такого счастья пану.

— Скорее, бежим отсюда, деньги делить! Ведь это мы с тобой их нашли.

Поляк светится от неслыханного счастья. Счастье Валерия Сочи тоже не имеет границ.

Почти бегом они удаляются в ближайшую подвортню, где начинают, как в фильме «Свадьба в Малиновке», делить деньги.

— Это тебе. Это всегда тебе. Это опять мне, это тоже мне, — банкует воодушевлённый Сочи.

Явление. Ну совершенно неожиданное явление. В подворотню буквально врывается рязъярённый мужик — тот, что только что обронил случайно «барабан».

— Вы украли мои деньги, я сейчас в полицию на вас заявлю.

— Нет, нет, что вы, вот ваши деньги, можете забрать и пересчитать.

Ему отдают всю сумму, и он начинает пересчитывать.

Иметь дело с полицией поляку явно не хочется.

— Цо пан мувит, мы не злодии, пыльновать нужно пенёнзы.

Глеб продолжает тщательно пересчитывать лавэ.

— Тут не хватает полторы тысячи. Я помню отлично свои купюры и какого достоинства тоже. Давайте я пересчитаю ваши деньги, и если среди них нет моих банкнот — значит, вы ничего у меня не украли.

Поляк явно не хочет давать пересчитывать незнакомому мужику свои пенёнзы.

Но Сочи, который уже безропотно дал «пересчитать» свои пять тысяч марок, неожиданно говорит.

— Да дай ты бате, пусть он деньги пересчитает!

Видя, что деньги попутчика уже пересчитаны и возвращены в целости и сохранности, поляк немного успокаивается.

— Нет, тут всё в порядке. Моих купюр нет.

Поляк неожиданно взбрыкивает.

— У меня нема ниц ни яких пенёнзов!

— А ну подними руки, я проверю карманы! — с металлом в голосе молвит Глеб.

Сочи поддакивает и кивает головой.

— Видишь, мне всё вернули, ничего такого.

Поляк поднимает руки, как пленный, которого ведут на расстрел, Лермонтов извлекает из внутреннего кармана куртки целлофановый пакет с марками.

— Я пересчитаю? — уже дружелюбно и почти улыбаясь спрашивает он.

Поляк молча кивает.

Все «магазинщики» высыпали на улицу и наблюдают эту, хорошо знакомую сцену со стороны, прыская в кулак. А некоторые откровенно ржут, забегая обратно в магазин.

Та самая, знаменитая подворотня, где «делят деньги», всегда одна и та же, и просматривается из магазинов, хотя видны только общие очертания контуров.

Ну а уж как перепуганный пан поднял руки, видят все.

Лермонтов, пересчитав бабло, возвращает поляку деньги назад.

— Тут нет моих банкнот. Всё нормально.

Поляк облегчённо вздыхает. И кладёт марки снова в пакет. Пересчитать свои же деньги, особенно когда всё происходит у тебя на глазах, ему и в голову не приходит.

Но его попутчик и «злой мужик» моментально исчезают за углом, как Фагот и Воланд на Патриарших прудах. Только всё гораздо прозаичней, никакой мистики нет — подъехавший вовремя водила даёт по газам, и машина пропадает, оставив вонючий след от выхлопных газов. Закон об обязательных катализаторах ещё не вступил в силу, а водила экономист ещё тот.

Не успев ничего понять, поляк бредёт к магазину, чтоб наконец-то сделать покупку «гарок».

— Це прошим пана сто двадешти поделок гарок, — хозяин магазина называет сумму.

Поляк, не считая, отдаёт марки.

— Тут двух тысчёнц не хватает, пан.

— Цо?

— Не хватает, сам посчитай… Или покупай меньше кастрюль.

Только тут до пана доходит, что его «развели» и кинули. Мастер-престидижитатор Лермонтов во время персчитывания «сломал» две тысячи марок.

Да так профессионально и ловко, что поляк ничего не заподозрил.

Поляк в шоке, но делать нечего. Он покупает в два раза меньше товара и удаляется в сторону вокзала.

«Кошелёчники» уже далеко, маржа поделена. До следующего рабочего дня, господа оптовики!

Но это не конец истории.

Рестораны и магазины Берлина-2

Но были и не такие, как поляки, «терпилы». Чаще всего это были оптовики из Прибалтики, русские по национальности.

Один даже бегал на другой день за ними с огромным пожарным топором, пока его не забрала полиция. Бригада быстренько дала по тапкам и почти месяц после этого не выходила на работу.

Как-то бригада кошелёчников кинула мужика на десять штук марок. Мужик это понял, как и все, только в магазине. Но товар брать не стал, а…

…каким-то шестым нутром нашёл главного шиптара и купил у него за сумасшедшие, но ещё остававшиеся у него деньги «Беретту». Шиптар торговал всем, что приносило ему доход. Конечно, как и все на районе, знал про «кошелёчников» и любви к ним не питал. Знал и про кинутого на большие бабки мужика и договорился с ним, что помогать ему ни в чём не будет.

Ведь каждый делал свою «работу». Но обещал принять у него волыну обратно, но уже за полцены, при условии, если мужик никого из неё не убьёт.

Вот такой был жадный и расчётливый албанец.

Мужик ловил и выслеживал кошелёчников больше недели, ночуя на чердаках, и совсем зарос щетиной.

Но ему повезло. Бабки у бригады кончились, и они вышли на «работу».

У Сочи началась банальная ломка.

Мужичок оказался не лыком шит, и все «магазинщики» это видели.

Не успел Сочи и оглянуться, как мужичок приставил ему пушку ко лбу и в темпе вальса отвёл в ту же самую подворотню.

После короткого разговора, прямо-таки белым днём, к подворотне подтянулся и Лермонтов.

Тёртый по жизни, всего повидавший на киче Лермонтов понимает, что мужичок, доведённый до отчаяния, не шутит и вышибет Валерчику мозги прямо на асфальт.

Мужик получает «возвратенского» назад; всю сумму. И ментелем исчезает, очевидно, чтобы «вернуть» шиптару пистолет.

При этом деньги он уже не пересчитывает, а перепоручает этот процесс Сочи, предварительно сняв волыну с предохранителя.

На следующий день по довольному виду главного шиптара видно, что он заработал на «Беретте» двойным накатом.

Лермонтов и Сочи исчезают на две-три недели, но «голод не тётка».

Они снова вышли на тропу войны.

Мимо нашего магазина проходит Сочи.

— Вы не скажете, как пройти в библиотеку? — не выдерживаю я и подъёбываю Сочи.

Валера тоже любит классику Гайдая:

— Какая библиотека в три часа ночи?

— Ха-ха-ха…

Он заходит в магазин. Ведь все русские на районе друг друга знают. Не один год трутся вместе.

Делаю кофе. Берём с ним чашки и выходим на улицу. Сочи смачно затягивается «Мальборо».

Тут и Лермонтов подходит. Мужик умный и толковый, всегда есть о чём с ним поговорить.

— Ну как, Андрюха, все патроны с дробью продал? — присылает «ответку» Глеб.

Я тоже смеюсь.

«Шила в мешке не утаишь». Все всё про всех знают. Но только между собой. Дальше района инфа не выходит. Себе дороже.

Постепенно бригада кошелёчников перехлопала всех «оптовиков», рожи их примелькались. Работа на улице имени философа Канта для них закончилась.

И они плавно переместились в сторону самого большого автомобильного базара в Германии, в город Эссен. Работы там для них тоже хватало.

Мне же совершенно случайно удалось найти обалденный китайский ресторан.

Прямо в центре Западного Берлина, на улице Курфюрстендамм.

Расположен он на втором этаже, может, поэтому не так бросается в глаза.

Встречает гостей на удивление приятная женщина-метрдотель, проводит к столику.

Всё оформлено очень красиво, китайский стиль, играет тихая и приятная музыка, народу совсем немного. Вокруг всё в тонах; красный, жёлтый, синий, чёрный — типичный интерьер цветов Поднебесной. Делаем заказ.

Вроде бы ничего нового: утка на горячем плато с поджаренным горошковым перцем, рис, жареные пельмени, пирожки с овощами, малюсенькие чебуреки, хрустящая капустка, баранина по-китайски с овощами и тоже на горячем плато.

Но всё так вкусно, так свежо — просто нет слов. И видно, что разогрето это всё не в микроволновой печи, а приготовлено на кухне только что, с пылу с жару.

Как-то всё душевно — тепло и уютно, как дома. Официантка, она и метрдотель, незаметно подходит, меняет тарелки, приносит чистые салфетки — подливает пиво в фужеры.

— Мама дорогая — я буду тут жить! — хочется кричать по-китайски.

Наглый Степан Стецько толкает меня ногой под столом:

— Спроси, как её зовут?

— С хуёв ли?

— Да гляди, как она на тебя смотрит.

Оказывается, что её зовут Джу.

— А как перевести это имя?

— Хризантема, — стеснительно улыбается Джу.

По-немецки звучит так же, как и по-русски.

«Отцвели уж давно хризантемы в саду…» — вспоминается романс Шумского.

Джу неопределённого китайского возраста, чуть полноватая и очень обаятельная и милая.

— Да ты ей явно понравился! — не унимается алчный Степан.

— Что, не платить теперь, что ли?

— Чего нет? — Стецько похабно ржёт.

И получает от меня болезненный удар в коленку под столом, не спасает даже его феноменальная боксёрская реакция.

Оставив щедрые чаевые, просим пригласить повара.

Входит маленький и пожилой китаец. Он совсем не говорит по-немецки, Джу переводит.

Повар явно польщён и доволен, что нам так всё понравилось. Джу даёт мне визитку ресторана. Договариваемся насчёт водки с собой на следующий раз.

Через две недели Джу встречает нас как родных.

Категорически отказывается брать с нас «коркен гельд», нас уже четверо, водяры аж два литра, и заказ выходит немаленький, да и сам ресторан не из дешёвых.

Обслуживание на высоченном уровне. Джу и второй халдей не успевают подносить и подливать нам водку в маленькие и симпатичные хрустальные рюмочки.

Сидим до позднего вечера.

— Давай, Андрюха!

— Отъебись, Стёпа!

Видно, что мы явно симпатизируем с Джу друг другу.

Ну уж нет! Только мне, старому пердуну, этого не хватало. Всё уже давно в прошлом, я счастлив в браке, и все похождения закончены двадцать лет тому назад.

Степан об этом прекрасно знает, но не может, в силу характера «экономиста», не подъебнуть.

Повар вытворяет просто чудеса кулинарного искусства, и под конец нам приносят карпа, выловленного недавно сачком прямо из аквариума в середине зала.

Как повар вытащил из него практически все кости — уму непостижимо.

Вкусно настолько, что водяра — а казалось бы, для неё уже нет места, сама вливается в рот, требуя продолжения банкета.

Так из месяца в месяц, из года в год. Любимый китайский ресторан посещается нами исправно, не реже раза в квартал. В другие же практически и не ходим.

«От добра добра не ищут».

Зато люблю магазин «Альди». Друзья из Москвы шутят, что это магазин для бедных.

Хуедных.

Братья Альди основали свою империю сразу после войны и по праву считаются одними из богатейших людей мира.

Система проста.

Любой сотрудник магазина делает всё: он и кассир, и продавец и на дуде игрец, а заодно и грузчик, и товары раскладывает, и товар принимает. Всё, всё это делают несколько человек, но это не главное.

«Альди» покупает всё на корню. Например, картошка.

Скупили в Польше огромное количество угодий и выращивают там отборный картофель. «Молодая картошка» появляется в немецких магазинах в одно и то же время. Но в «Альди» самое лучшее качество, и, что самое главное для расчётливых немцев, — самая дешёвая цена.

Все другие магазины и дискаунты покупают, а не выращивают сами картошку на полях, как «Альди».

Помимо этого, у «Альди» свои собственные фермы по выращиванию крупного, мелкого, рогатого и всякого другого скота. Собственные бойни, собственные молочные и мясные комбинаты.

Там, где не удаётся перекупить готовый уже завод, они по договору скупают всю его продукцию на несколько лет вперёд. И как бы конкуренты дискаунты ни стремились опустить цены ещё ниже, они всё равно идут на шаг или на один евроцент в ценообразовании дороже, чем Альди. При миллиардных оборотах пищевого гиганта эта огромная разница.

«Альди» всегда чуть впереди конкурентов и по стоимости, и по ассортименту, и по качеству товара.

Плавали, знаем — есть с чем сравнить в Германии и Европе, где сеть магазинов «Альди» растёт с катастрофической скоростью.

Люблю «Альди», источник вкусной, свежей и здоровой пищи.

Прятного аппетита, как говорится.

Ставка больше, чем жизнь

Думается, что выхода нет. Болезнь обложила тебя со всех сторон. Всё болит, и ты не можешь повернуться.

В такие моменты кажется, что жизнь прошла и надо готовиться к худшему.

Никто не мог убрать боли в спине, всё тело было как один большой и стальной лом.

И в эту минуту знакомые подсказали жене, что в Берлине есть человек, который творит чудеса и буквально возвращает людей с того света.

Когда супруга в первый раз пришла на приём к Сергею Токареву, то с левой стороны уже начал расти горб и большое напряжение чувствовалось во всём теле.

Сергей Токарев оказался на редкость доброжелательным человеком, можно даже сказать, гуманистом с большой буквы.

Основные принципы его работы сильно отличаются от традиционных общепринятых и классических массажей.

В отличие от других врачей, да, я не оговорился — Сергея Токарева я считаю врачом, а не массажистом — он проводит лечение непосредственно во время массажа.

Однажды я встретил его в магазине, и Сергей вдруг спросил меня:

— Что, спина болит?

И ткнул пальцем прямо через одежду лишь в одну — видимую только ему точку.

Острая боль прошла через всё тело.

— Приходи завтра на массаж, — сказал он.

Буквально после двух-трёх сеансов боль ушла.

Ведь Сергей Токарев, помимо массажа и надавливания на специальные точки, ещё и делает уникальные корсеты.

Причём из подручных материалов. И абсолютно не использует профессиональные корсеты, которые стоят очень и очень дорого.

Берётся обыкновенная плотная картонка или жёсткая обложка от книги.

Затем используется простыня, которая делится на две, причём неравномерные части.

В большую часть простыни вкладывается картонка и обвязывается вокруг поясницы.

А меньшая часть простыни подвязывается вокруг живота, просто для фиксации оного.

После нескольких дней ношения такого нетривиального корсета боль в спине улетучивается, как фата моргана, и ты выходишь в свет абсолютно другим — заново рожденным человеком.

Но самое интересное, что это так называемый «тибетский корсет». Однажды Сергей лечил принцессу из Непала.

В Берлине она оказалась случайно и пришла к Токареву с жалобами на сильные боли в спине.

Когда он подвязал ей этот самый корсет, то принцесса очень удивилась и спросила:

— Откуда такие познания в области тибетской медицины?

Серёжа только улыбнулся и рассказал очень интересную историю.

Ещё в восьмидесятые годы он учился у одной бабушки из Бурятии. Она была слепа, но умела удивительно точно нажимать на различные точки тела.

И обучила Сергея этому искусству — в этот момент на кончиках пальцев образуются «глаза», которые и «видят» больные точки человеческого тела.

Это так называемый «слепой» метод точечного массажа.

И без ложной скромности можно сказать, что навыками такого массажа обладают очень и очень немногие.

Вот поэтому он и «увидел» больную точку на моей спине, когда мы случайно встретились в магазине.

А остальное — как мы все знаем из русской пословицы — дело техники.

Ещё одна из характерных особенностей работы Сергея Токарева — это индивидуальный подход к каждому человеку.

Ведь как сказал Гиппократ: «Лечить надо не болезнь, а больного. Все методы лечения должны быть строго индивидуальны».

Смотреть за работой Сергея, а особенно чувствовать это на себе — одно удовольствие.

Он прочищает твои энергетические каналы, как волшебник.

Например, после массажа меридиана мочевого пузыря, который и прошёл-то всего один раз, уже встаёшь ночью в туалет не два раза, а только один.

Что, согласитесь, совсем не маловажный фактор, особенно, когда тебе за пятьдесят.

Ещё одна удивительная история, и она тоже, как не трудно догадаться, дорогие друзья, связана с Сергеем Токаревым.

Оказывается, от долгого напряжения и постоянного сидения за компьютером у многих людей развивается совсем новая и благоприобретённая болезнь.

Человек не может сжать челюсть, а жевание пищи доставляет ему мучительную боль.

Не минула эта беда и меня.

Поначалу я обращался к зубным врачам и хирургам-ортодонтам.

Но все попытки лечения, ношение на ночь специальных зубных слепков и прочие хитрости приводили к одному результату.

Как любят говорить немецкие врачи — ноль целых, фиг десятых.

Однажды рассказал об этом Сергею, и он очень удивился, почему я не сказал ему об этом раньше.

— Но ведь лицевая часть, это не твой профиль!

— Обижаешь, — ответил Сергей.

Оказывается, в области челюсти есть специальные точки, при надавливании на которые челюсть принимает своё исконное положение и снова сжимается, как родная.

После буквально одного сеанса я снова пережёвывал пищу молодецкими зубами, и даже не побоюсь этого слова — твёрдую французскую говяжью колбасу холодного копчения.

У наших знакомых сын перенёс несколько страшных операций по поводу злокачественной опухоли головного мозга.

Совсем молодой парень, в инвалидной коляске, и тело было перекошено и заблокировано в нескольких местах.

После месячного курса лечения и специального точечного массажа у Сергея — ему стало значительно лучше.

Блокировка ушла, но предстоит ещё долгий курс лечения, чтобы молодой человек смог снова встать на ноги, а возможно, и передвигаться самостоятельно.

Как сказал Токарев, слишком много было запущено и упущено другими врачами.

Но вернёмся к моей дражайшей супруге, дорогие друзья.

После нескольких, а точнее семи, лет массажа у Сергея Токарева горб, — о чудо! — постепенно сошёл «на нет», а потом и вообще окончательно и бесповоротно исчез.

Это кажется невероятным, но это медицинский факт, как любит говорить профессура.

Знакомые врачи Сергея только цокали языками, не верили — пока не увидели фотографии до начала лечения у Токарева, и новые — свежеиспечённые.

Вот такие метаморфозы случаются в нашей с вами жизни, где, казалось бы, нет места чудесам и сказкам, где порою на кону ставка больше, чем человеческая жизнь.

А это наша с вами душа, которая, как известно, неразрывно связана с нашим телом.

И как говорили древние — «в здоровом теле здоровый дух».

Цените себя, своих близких, своё здоровье и помните, что в трудную минуту вам всегда придёт на помощь Сергей Токарев — для которого ваше здоровье превыше всего, а это дорогого стоит в наше нелёгкое время.

Просто поверьте мне на слово, и «да будет так», как говорила Клеопатра.

«Шарите»

Одна из крупнейших медицинских клиник Европы, и самое крупное медицинское учреждение в Германии.

Уже много лет, как занимаюсь медицинским туризмом и работаю там же переводчиком. Ох и насмотрелся за эти годы.

Иногда приходится даже переводить прямо на операциях под местным наркозом, где онкологическим пациентам вставляют всевозможные катетеры прямо в шею.

Довольно непростая и небыстрая операция.

Немецкая медицина творит чудеса, в прямом смысле этого слова, и вылечивает доведённых до отчаяния онкологических больных из России и не только.

Денег это стоит огромных, но когда вопрос стоит — жить или умереть, люди готовы на всё, и я их прекрасно понимаю.

Рак крови, рак костного мозга, рак мозга и другие страшные и смертельные заболевания в «Шарите» вылечивают — причём иногда даже третью и четвёртую стадии.

Не буду вдаваться в подробности. Настолько это всё жутко и ужасно, но факт остаётся фактом. Бригады врачей работают слаженно, чётко — с немецкой организованностью, дисциплиной и мельчайшим исполнением всех врачебных предписаний.

Плюс ко всему в «Шарите» используются новейшие и уникальные медицинские технологии и разработки, только-только изобретённые в Америке или в любой другой стране мира.

Всё-таки университетская клиника. Про главных врачей, заведующих отделениями и просто лечащих врачей и говорить нечего.

Каждый второй «светило» в своей области онкологии, известный далеко за пределами Германии.

Грустное и смешное рядом, как это часто бывает в медицине.

Один пациент из Баку, у него редкий, но излечимый вид рака. Связан, скажем так, с мужскими половыми органами.

Его пользует лично «светило», профессор герр Оберманн.

Делаю перевод во время процедур лечения и очередного осмотра.

После курса химиотерапии и облучения пациент из братского Азербайджана вроде бы должен идти на поправку.

Но заключительные процедуры лечения очень и очень болезненные и делаются — в медицинских целях — без наркоза. На живую.

Пациент от боли орёт как подорванный.

Профессору хоть бы что, насмотрелся за долгую практику.

Наконец сеанс закончен, и айзер страдальчески смотрит на герра Оберманна.

— Андрей оглы, спроси у него, долго ещё терпеть эту адскую боль?

На мой вопрос герр Оберманн отвечает:

— А может, отрежем?

Перевожу, бакинец расплывается в улыбке и грозит профессору пальцем.

Тот тоже смеётся. Я таки прямо прыскаю в кулак от смеха, меня распирает дикая ржачка.

Пациент и я выходим, уже довольные и успокоенные, в коридор медицинского отделения, где проходила «экзекуция».

— Этат прафесар, такой весёлый — я его рот манал, — беззлобно и весело шутит азербайджанец.

После этого он стал поправляться быстрее, чем в аналогичных случаях.

Уехал на Родину здоровым и, мало того, заделал супруге ещё одного ребёнка — пацана, которого назвал в честь профессора Генрихом.

Когда год спустя я рассказал об этом профессору, то явно не сентиментальный и пожилой медицинский «волк» герр Оберманн пустил скупую старческую слезу.

Слово лечит, а иногда даже такое неординарное, как у профессора Оберманна. Аксиома.

Гулкое эхо Сочи

Апрель 2016 года, седьмое число. Ночь.

Благовещение Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии.

Покойные папа и мама снятся часто, реже покойные бабушка и дедушка. Но так чтобы вместе и все сразу, такого не было до этого сна ещё никогда.

Сон какой-то радостный и счастливый. Вижу всех как будто бы наяву.

Мама, папа, бабушка, дедушка и ещё какая-то маленькая и незнакомая девочка.

Они мне что-то говорят. Идёт оживлённая беседа, вся моя родня явно чему-то очень рада и как будто бы предупреждает об очень хорошем и радостном событии.

Но мало ли — спится, снится. Короче, не стал придавать сну особого значения и вспомнил о нём только вечером.

У меня в Твиттере пять тысяч подписчиков, поэтому когда незнакомая женщина попросила добавить её в читаемые, чтобы написать мне личное сообщение, то не удивился.

Но вот только её фото в профайле показалось мне ужасно знакомым.

«Не может быть!» — подумал я и стал ждать письма.

Почти моментально получил письмо, где вместе с текстом было прикреплено несколько десятков фотографий.

Почти на всех фотографиях на меня смотрела покойная мама или я сам в детстве.

Шок. Просто шок. Моментально понял, что это моя дочка. И не надо никаких доказательств, как сказал Воланд.

Не надо никаких тестов ДНК. Просто одно лицо.

Её зовут Аня, ей тридцать пять лет, и у неё три сына — мои внуки. Никита, Миша и Саша.

Судя по фото, внуки тоже похожи на меня — голова как тыква, ушастые и чернобровые.

Сама Аня — брюнетка, как я и покойная матушка.

Созвонились по скайпу и говорили почти четыре часа. Сразу чувствуется родная душа и какой-то неуловимый контакт. Родная кровинушка — что тут скажешь, пишу и чуть не плачу от радости и счастья.

Она искала меня очень много лет и вот благодаря Твиттеру таки нашла.

Спасибо американцам за это изобретение; «щебет», ага.

Тут-то до меня и дошло, что значил этот ночной неожиданный сон. Рассказал об этом Ане. Она, как сильно верующая, была абсолютно согласна со мной.

Но откуда, откуда такое чудо Господне? За что Бог так вознаградил меня?

И Аня рассказала мне все подробности, о которых я не знал, да и знать не мог.

Год московской Олимпиады и мой бурный отдых в пансионате Министерства обороны СССР «Звезда» подробно описан в одной из предыдущих глав.

Как и короткая интрижка со Светланой.

Вспоминаю, что после отдыха в Сочи, в самом начале сентября, я ещё один раз встречался с её мамой, моей мимолётной подругой Светланой.

О чём, по правде говоря, забыл. Да мало ли в те годы было таких встреч, таких свиданий. Без ложной скромности и бравады — не сосчитать.

Свидание было в коммунальной квартире, и ночью Света постеснялась идти в душ.

Ну, такова, по крайней мере, версия её мамы.

У меня же другая версия.

Светлана, как писал ранее, была на целых шесть лет старше меня, и ей корячилась уже тридцатка. Надо рожать. А мужа или постоянного любовника нет и не было. Да и сейчас, как я понял, нет. Мама воспитывала Аню одна. Ну да ладно, это, в общем-то, не моё дело.

Как, почему, зачем, ну для чего она оставила ребёнка — для меня до сих пор тайна за семью печатями.

От меня, опездола, несерьёзного оболтуса, да ещё и лица некоренной национальности в те далёкие годы решиться рожать…

Ну не понимаю, честно, не понимаю и всё.

Абсолютно не знала ведь ни меня, ни моих родных — да и вообще практически ничего про меня. Не любил я рассказывать подробности своей личной жизни, к тому же я нагло приврал себе три года, сказав, что мне двадцать пять.

Но всё, что Господь ни сделает — всё к лучшему.

Не воспитывал, не растил, ни-че-го!!! Вдруг раз — взрослая, так похожая на меня и свою бабушку взрослая дочь. Да ещё и три внука; одному четырнадцать, другому семь, а третьему — полтора годика.

Муж у Ани, судя по всему замечательный. Хорошая и любящая семья.

Мама Ани.

А что мама?

Я сразу же сказал дочке, что маму её никогда не любил и помню плохо. Пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить всю эту сочинскую круговерть в подробностях.

Итак, моя версия. Никогда в процессе соития не снимал презерватив, и как Света забеременела, можно только догадываться. По одной из версий презик банально порвался, что тогда было сплошь и рядом.

Меня терзают смутные сомнения, что продуманная мамаша сохранила содержимое, возможно, каким-нибудь не очень традиционным способом. Да мало ли на что способны женщины, тебе ли не знать, читатель.

Так, ровно через девять месяцев Аня появилась на свет. Мало того, в роддоме она получила моё отчество, но фамилию мамы. Что естественно.

Светлана оказалась серьёзной и дальновидной дамой, ведь я не показывал ей паспорт и не сообщал свою фамилию и адрес.

Она знала домашний тогда ещё телефон, думаю, отсюда ноги и растут.

Но всё равно я благодарен ей безмерно.

За дочь, за внуков. За всё. Низкий тебе поклон, Света, до самой земли.

Прости, если можешь, хотя по большому счёту не чувствую себя виновным. За все эти тридцать пять лет мне и в голову не могло прийти, что у меня выросло такое потомство.

Заслуга в этом на сто процентов принадлежит Светлане.

Ну, может, и мне чуть-чуть, или чудо-презервативу Баковского завода резиновых изделий.

Господь наградил меня на старости лет таким уникальным и бесценным подарком.

Что тут ещё добавить, я даже не знаю. Чудеса, как в кино. Но это жизнь.

А она, как известно, преподносит иногда такие сюрпризы, что даже не верится.

Пишу эти строки, а слёзы сами падают на клавиатуру компьютера. Просто льются ручьём.

Счастлив, я просто счастлив, друзья!

Тилбург, или История одной фотографии

Сентябрь 1999 года, мы приехали в голландский город Тилбург.

Обыграли местную команду, в проливной дождь, с хет-триком Тихонова.

Но самое интересное началось после игры. Надо ли говорить, дорогие друзья, что кофе-шопы были оккупированы красно-белыми.

Которые «дунули» до игры, во время оной и особенно после, отмечая победу плюс ко всему ещё и ударными дозами водки, привезённой с собой в огромных количествах.

И вот. Такая гремучая смесь проявилась, и очень скоро, во всей красе.

Сидим после игры на улице в ресторане, выпиваем и закусываем, как вдруг подъезжает бригада местного телевидения.

Разговор идёт на немецком языке и ведёт его ваш покорный слуга.

— Вы можете поприветствовать жителей Тилбурга какой-нибудь дружелюбной кричалкой от болельщиков «Спартака»?

— Да без проблем! — отвечаю заплетающимся языком и дико смеюсь.

— Эй! Эй! Отсоси у красно-белых!!!

— Эй! Эй! Отсоси у красно-белых!!!

— Эй! Эй! Отсоси у красно-белых!!!

Орём мы в пятнадцать дюжих глоток.

— А как это переводится?

— Привет и наилучшие пожелания жителям города Тилбурга от болельщиков «Спартака», — говорю я не моргнув. — Когда будет по телевизору?

— Через час по местной программе.

Телевизор есть в ресторане, мы заказываем ещё пива, подливаем водки и смотрим всё это безобразие ровно через час.

Дикий и душераздирающий смех стоит в наших рядах. Выездюки падают на пол от смеха и корчатся в страшных судорогах.

Вот такое разнузданное веселье устроили распоясавшиеся болельщики «Спартака» в небольшом городке.

Но это ещё не всё. Апофеоз чуть позже.

Погода хорошая, дождь кончился сразу после матча, продолжаем сидеть на улице.

Мимо проходит моб местной молодёжи лет около восемнадцати. Весёлые девчонки и парни.

Одна, особо бойкая, подходит к нам и на хорошем русском, с небольшим акцентом исполняет куплет:

— Калинка, калинка, калинка моя — в саду ягода малинка, малинка моя!

Бис! Браво! Брависсимо! Мы просто в шоке.

Вот тут-то.

Самый опытный и уважаемый выездюк — Валера Сокол наливает ей полный, привезённый из Москвы, ещё тот самый, гранёный стакан водки в двести граммов.

Девчонка явно не хочет пить, но Валера Сокол, под наши крики и по-отечески поддерживая стакан рукой у её лица, прямо как на проводах товарища Полыхаева работниками «Геркулеса»:

— Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!

Вливает ей прямо в рот целиком и полностью этот самый стакан. Она, о Боже, его выпивает. Но прямо тут же падает в руки своих друзей и подруг, которые её заботливо подхватили. Она просто моментально пьяна в жопу. Как-то так.

Интересно девки пляшут, подумали мы, но моб уже ретировался восвояси со скоростью Шумахера, опасаясь, очевидно, новой порции водяры, унося под руки девчонку, как Азазелло и кот Бегемот доставляли Варенуху в квартиру № 50 в бессмертном романе.

Тут вдруг пошёл проливной дождь. Мы плавно переместились внутрь кабака, где заботливый кондюк принёс мне колы и мороженого.

Пробило на сладенькое, ага. Я не выдержал и упал мордой прямо в салат, моментально уснув.

Так появилась знаменитая, не побоюсь этого слова, фотография, которая через восемь лет украсила обложку моей первой книги «Просто wasy Спартак».

Быль.

Гоняйте на выезда, парни и девчонки!!!

Мы — чемпионы!

Врать не буду, матч «Зенит» — «Терек» не смотрел. Ну не верил я в то, что «Зенит» сможет потерять очки в этой игре.

Вместо этого пошли с женой в ресторан на Кудам — это центральная улица Берлина вроде нашей Тверской.

Посидели в японском, и я, как бы предвкушая наше чемпионство, выпил пару графинчиков горячего саке. Ну и суши были просто свежайшие, особенно с угрём.

Выходим вечером из ресторана, смотрю — прямо на Кудаме несколько машин едут — сигналят, а в них молодые девчонки и ребята со спартаковскими флагами наперевес.

Одна девица высунулась из машины и обнажила грудь. По старой фанатской привычке, видимо.

Короче — весело, шумно. Народ останавливается, смотрит на всё это с улыбкой. Полиции нет совсем. Ну на Кудаме этим не удивишь никого.

Так часто празднуют победы «Галатасарая» турки, или немцы победы «Бундестим».

Ту я не выдержал и прокричал что-то ребятам, «мерседес» тормознул, меня пригласили в машину. И немедленно налили.

Жена, зная мой фанатизм, тут же пошла домой, а я сделал с ребятами пару кругов почёта по Кудаму, усугубляя всё это дело истошными воплями «Спартак» — чемпион!»

И неприличными выражениями в адрес ЦСКА и «Зенита».

Ребята и девчонки оказались молодыми людьми лет тридцати — тридцати пяти, тоже из Берлина. Из разных городов нашей Родины. От Астрахани до Омска.

Приятно было, чего уж там, что они меня узнали. Оказывается, читают меня в Интернете.

Выпив ещё с ребятами, с охрипшим голосом, счастливый и пьяный вернулся домой.

Но это не всё. Выпив ещё дома двести грамм «Абсолюта» под красную икорку, вышел на балкон и громко крикнул:

— Мы — чемпионы!

И так десять раз подряд…

Полицию никто из соседей не вызвал.

Вот такая удивительная история произошла в Берлине седьмого мая этого года.

Что тут ещё добавить, я даже не знаю…

Заметки на полях. «Спартак» летом 2017-го в Австрии

Поскольку я старый пердун и подпевала, то начну с супа.

Как, как, Карл, можно быть в Villach и не попробовать мой любимый Tiroler Knödel Suppe?

Это, друзья, шедевр кулинарного искусства.

Во-первых, бульон. Да не из простой синюшной курицы эпохи правления Брежнева, и не из американского бройлера, накаченного аминокислотами и анаболиками по самое не балуйся, когда иногда кажется, что этот бройлер готов самого тебя сожрать.

Нет, Карл — нет!!!

Это домашняя курица бегает тут же рядом, на постоялом дворе, который по давней традиции страны инцестников является и отелем, и рестораном, и скотным двором, и местом проживания всей семьи владельцев этого чудного места.

Прежде чем отрубить ей голову, хозяин отеля, герр Шульц — лично, лично, бля!!! — бегает за ней по всему двору с огромным хуем, зачёркнуто, ножом наперевес. Наконец-то несчастно животное поймано, ему делают «секир башка» и варят тот самый бульон.

Запах от навара такой, как в детстве, в деревне, когда варят такой же домашний куриный бульон наши бабушки.

После этого фрау Шульц, опять же лично, не доверяя повару сомнительной румыно-цыганской внешности, делает что?

Правильно — те самые Knödel. Их всего три в тарелке, размером с конскую залупу каждый.

Но все три Knödel имеют разную составляющую. И мимо этого факта, как истинный болельщик «Спартака», я не могу пройти.

Первый Knödel делается из свежей печёнки невинно убиенного телёнка. Прокручивается фарш, добавляется лук и прочая хуйня, потом обжаривается и бросается в кипящий бульон для доведения до кондиции.

Второй Knödel делается из манки. Но не та манка, которой кормят младенцев на просторах нашей необъятной Родины. Нет, Карл!!!

Это особая манка, серого цвета. Её скатывают вручную и добавляют шкварки, которые только что прожарили от курицы и которые так любил бравый солдат Швейк.

Потом также бухают в бульон для приведения в нужное состояние.

И третий, решающий, как период в хоккее, Knödel. Он делается из мяса курицы/мяса телёнка в пропорции 50/50. Это тоже обжаривается со специями и бросается куда?

Время пошло — как говорит господин ведущий, Борис Крюк. Минута обсуждения — бинго, да!да!да! — опять в бульон до полной готовности.

Вся эта муйня заправляется петрушкой и укропом в огромных количествах, которые сомнительный цыган срывает прямо на огороде, расположенном также рядом.

Фрау Шульц лично тщательно моет, герр Шульц — тем самым огромным ножом мелко рубит зелень в капусту.

Пиздец!

Суп готов. Тарелка, глубиной в добрую двух-трёхлитровую кастрюлю опустошается наглой инвалидской мордой с огромной скоростью.

Knödel перемолоты молодецкими пока ещё зубами, но со следами лечения от пародонтоза.

Ну и врать не буду, после этого большой, холодный, как смерть, стакан в двести граммов местной самогонки, типа грушёвки, но не граппа.

Не такая вонючая. Но вставляет тоже нормально — можно идти смотреть тренировку родного клуба.

Вижу, вижу перекошенные от злости лица читателей. Хули нам тут инвалид втирает про жратву. От неё не прибавится трансферов.

Но как сказал, и совершенно справедливо, Мурат Якин — ваше мнение никого не интересует.

Обе тренировки, и их по две в день, на восемьдесят процентов, если не более, посвящены физической подготовке. Новые итальянские тренеры так гоняют наших ребят и в хвост и в гриву, что, кажется, хилый и тщедушный Жан вот-вот ёбнется на столь любимый полоумным Трахом изумрудный газон.

Ан нет! Он, как Александр Матросов, делает последний бросок и перепрыгивает, на морально-волевых, замысловатый барьер непонятной конструкции.

И так все остальные игроки. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что упор делается на скоростную выносливость, игру на высоких скоростях — с минимальным количеством касаний. А также прочую нудную хуйню, которая, после водяры, чего греха таить, потихоньку сливается в сплошной бег с препятствиями.

Если серьёзно, то рискну предположить, что команда войдёт в сезон в отличной физической, тактической, стратегической готовности — а мастерства нашим ребятам не занимать.

Теперь о главном. Это семья. Нет, не так — СЕМЬЯ.

Многие из вас, если не все, видели «Крёстный отец». Может, и неудачное сравнение, но наша команда — это огромная и дружная семья именно в итальянском смысле этого слова.

Где все — члены этой семьи. Начиная от прадедушки и прабабушки и кончая юными правнуками.

Все вместе — за одним столом, как принято в Италии, едят и пьют, разговаривают — завтракают, обедают, ужинают.

Такая невидимая, но осязаемая аура. Она есть, и она ведёт нас к победе — просто поверьте мне.

Теперь о трансферах. Всё, что вбрасывают СМИ, — неправда. Те игроки, которых в ближайшее время объявит дотком, не были и, надеюсь, не будут упомянуты в СМИ.

Никакой «икры, двух новых Промесов, космонавта» © не будет.

Максимум, на что можно рассчитывать, это на игроков цены/качества Фернандо/ МакГиди.

Хотя, по моему мнению, которое тоже никого не интересует, вся подготовка заточена на РФПЛ, где Кубок, ЛЧ — да и ЛЧ!!! Проходят рефреном.

Ну уж не знаю, как там будет с ЛЧ, если мы туда попадём. До зимы 2018 года ещё и дожить надо, чего я вам всем желаю.

„Мы ещё увидим небо в алмазах!“ © А. П. Чехов

Всегда ваш, позитивный вася-инвалид.

Заключение от автора

Вот и закончена книга, а вместе с ней и трилогия. Жаль, читатель, но нам приходится расстаться.

Благодарен всем, кто дочитал сей опус до конца. Кто смеялся, а возможно, и плакал, читая этот неожиданный Декамерон.

Меня часто спрашивают: зачем, зачем и для чего я написал предыдущие две книги и особенно эту.

Ведь автобиографией в наше время разве кого удивишь? Но тиражи говорят об обратном. Хочется верить, что и эта книга будет также доброжелательно принята читателями, как две предыдущие.

А цель написания очень простая — улыбайтесь, господа, как сказал известный всем персонаж барон Мюнхгаузен.

И если хоть один читатель после прочтения книги улыбнулся или настроение его улучшилось — значит, цель достигнута и чья-то жизнь продлилась ещё на несколько минут. Возможно, и не одна жизнь.

Ведь все мы знаем, что улыбка продлевает жизнь. Аксиома.

«просто wasy», Берлин, 2017 год. ©

Content

Мы — чемпионы!

От автора

Часть первая. Столичная штучка И говно, да, Жень?

Пеле

Собакоед

Старички-боровички

Вележ из Мостара, или Адский коитус

Дебют мой и «Спартака» в Кубке УЕФА

Седьмая модель «Жигулей» и сумасшедший дом

Стрельцов

Центральное телевидение СССР и футбол

Гуппи

Хаарлем

Сочи

Никого не жалко, никого!!!

Инвалид

Сто дней после детства

Выпускной вечер

Сто дней до приказа

Вероятный противник

Лом

Телефонистка

И снова Петюня

Свадьба

Спекулянты

Медведково

Судьба

Свадьба два

Слепой

Эссе

Слепой, продолжение

Часть вторая. На Берлин! Грац

Аэропорты и берлинские таксисты

Стамбул

Западная группа войск

Свадьба три, которой не было

Волейбол Россия — Франция

Слепой–2

Рестораны и магазины Берлина

Кошелёк

Рестораны и магазины Берлина-2

Ставка больше, чем жизнь

«Шарите»

Гулкое эхо Сочи

Тилбург, или История одной фотографии

Мы — чемпионы!

Заметки на полях. «Спартак» летом 2017-го в Австрии

Заключение от автора