Луиза Мэй Олкотт

Под маской, или Женская сила

Школа перевода В. Баканова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Под маской, или Женская сила

Глава I

Джин Мьюр

– Она уже здесь?

– Нет, маменька, пока нет.

– Хорошо бы все уже было позади. Как подумаю об этом – тревожно делается и сердце так колотится. Белла, принеси мою подушку, ту, которую я кладу под спину.

Бедная, вечно недовольная миссис Ковентри, нервически вздохнув и приняв вид мученицы, уселась в мягкое кресло, а ее хорошенькая дочка склонилась над нею с неподдельным желанием угодить.

– Не знаешь, Люсия, о ком это они говорят? – осведомился томный молодой человек.

Он полулежал на диване и обращался к своей кузине, которая была занята вышиванием, но ее обычно надменное лицо оживила счастливая улыбка.

– О новой гувернантке, мисс Мьюр. Хочешь, расскажу о ней поподробнее?

– Нет, уволь, я питаю глубокое отвращение ко всей их породе. Хвала небесам, у меня всего одна сестра, притом избалованная – и до сих пор я был избавлен от казни, имя которой – гувернантка.

– Что же ты станешь делать теперь? – спросила Люсия.

– Покину дом на то время, пока она здесь.

– Не покинешь. Ты, Джеральд, для этого слишком ленив, – произнес юноша более энергичный, чем его брат; до сих пор он скрывался в нише и возился с собаками.

– Дам ей срок в три дня: если выяснится, что ее присутствие можно терпеть, тогда я не стану утруждать себя отъездом. Если же – в чем я совершенно уверен – она окажется несносной занудой, – только вы меня в этом доме и видели.

– Умоляю вас, мальчики, не говорить о ней в таком удручающем тоне. Вы даже не представляете, как я страшусь встречи с незнакомкой. Однако Беллой никто толком не занимался, так не может продолжаться. Ради Беллы я, ваша бедная мать, нашла в себе силы выдержать это испытание в виде чужой женщины в доме. Люсия любезно согласилась контролировать мисс Мьюр, начиная с сегодняшнего вечера.

– Не волнуйся, мамочка. Мисс Мьюр будет очень мила; когда мы к ней привыкнем, то только будем рады, что наняли ее. Здесь ужасно скучно, а мисс Мьюр, по словам леди Сидней, особа спокойного нрава, опытная в своем деле и дружелюбная; ей нужно пристанище, а мне, неотесанной, – шлифовка. Постарайся, мамочка, полюбить мисс Мьюр хотя бы ради меня.

– Хорошо, родная. Однако час поздний; надеюсь, ничего не случилось? Джеральд, ты распорядился послать на станцию экипаж?

– Нет, я забыл. Не беда: от станции до нас близко. Пешочком прогуляется, ничего с ней не сделается.

– Вовсе ты не забыл, ты просто поленился! Не годится девушке самой искать дорогу, да еще и вечером. Она сочтет это грубостью с нашей стороны. Будь добр, Нед, распорядись насчет экипажа.

– Нет смысла, Белла. Поезд пришел довольно давно. В следующий раз обращайся ко мне, а не к Джеральду. Мы с матушкой проследим, чтобы все было в лучшем виде, – сказал Эдвард.

– Нед в таком возрасте, когда можно потерять голову из-за первой встречной девицы. Следи за гувернанткой, Люсия, не то она приворожит нашего Неда.

Джеральд произнес эти слова язвительным шепотом, однако Эдвард их расслышал и ответил с добродушной усмешкой:

– Жаль, что ты, брат, потерять голову в принципе не способен. Подай добрый пример – и, клянусь, я ему последую. А что до гувернантки, она – женщина, и обращаться с нею надо учтиво. Нет, даже больше, чем учтиво; надо проявить к ней доброту, ведь она бедна и никого здесь не знает.

– Милый, славный и великодушный Нед! Мы с тобой возьмем мисс Мьюр под крыло, не так ли?

Белла резво подбежала к брату и встала на цыпочки, желая поцеловать его. Эдвард не нашел в себе сил уклониться от поцелуя – столь свежи были розовые губки, столь ярко сияли глаза, полные сестринской нежности.

– Очень надеюсь, что она успела на вечерний поезд, ибо, если уж я делаю над собой такое усилие – принять кого бы то ни было, моя жертва не должна пропасть даром. Пунктуальность – великая добродетель; увы, теперь очевидно, что эта женщина ею не обладает, ведь она обещала приехать к семи, а семь пробило уже давно… – начала миссис Ковентри таким тоном, словно ей нанесли душевную рану.

Однако прежде, чем она перевела дух для новой тирады, часы пробили ровно семь. И одновременно с последним ударом зазвонил дверной колокольчик.

– Это она! – воскликнула Белла и обернулась к двери, как будто намереваясь бежать навстречу мисс Мьюр.

Люсия в корне пресекла это намерение, заявив авторитетным тоном:

– Оставайся здесь, дитя. Помни о разнице между собой и этой женщиной: это она должна бежать к тебе, а не ты к ней.

– Мисс Мьюр! – объявил лакей, и на пороге возникла миниатюрная фигурка в черном платье.

На миг все замерли, и в течение этой паузы гувернантка успела разглядеть своих новых хозяев и показать им себя. Все смотрели на мисс Мьюр; взгляд, которым она смерила все семейство Ковентри, оказался неожиданно проницательным. Впрочем, мисс Мьюр тотчас опустила глаза, сделала книксен и вошла в комнату. Эдвард шагнул к ней навстречу; в его стремительности читалась искренняя сердечность – такую ничто не стушует и не охладит.

– Матушка, вот особа, которую ты ждала. Мисс Мьюр, примите наши извинения за то, что вас не встретили на станции. Недоразумение произошло по вине одного лентяя, который просто забыл распорядиться, вследствие чего экипаж не был отправлен. Белла, подойди сюда.

– Благодарю вас, однако не стоит извиняться. Я и не ждала, что за мной приедут.

И гувернантка, не поднимая глаз, с самым кротким видом присела на стул.

– Я очень рада вас видеть. Давайте ваши вещи, – сказала Белла, сильно смущаясь.

Джеральд с проблесками вялого интереса наблюдал эту сцену, а Люсия словно окаменела.

Миссис Ковентри решила, что пора приступать к интервью:

– Вы проявили пунктуальность, мисс Мьюр; я довольна вами. Вероятно, леди Сидней сообщила вам о плачевном состоянии моего здоровья; именно оно – та причина, по которой все, связанное с занятиями мисс Ковентри, я переадресую своей племяннице. Вам надлежит следовать ее указаниям, ибо ей известны мои требования. Так как письмо леди Сидней было весьма кратким, позвольте узнать о вас несколько фактов.

– Спрашивайте о чем вам будет угодно, мадам, – тихо и печально ответила мисс Мьюр.

– Вы шотландка, насколько я поняла?

– Да, мадам.

– Ваши родители живы?

– В целом мире у меня нет ни единой родной души.

– Боже, как грустно! Вы ведь не откажетесь сообщить ваш возраст?

– Мне девятнадцать лет.

Мисс Мьюр сцепила пальцы, как бы смиряясь с тем, что «несколько фактов» выливаются в целый допрос; при этом на ее губах возникла – и тут же погасла – легкая улыбка.

– Всего девятнадцать! Из письма леди Сидней мы сделали вывод, что вам около двадцати пяти. Верно, Белла?

– Нет, мамочка. Леди Сидней написала, что ей кажется, будто мисс Мьюр двадцать пять. Не задавай таких вопросов при всех – это смущает мисс Мьюр, – прошептала Белла.

Ей достался быстрый, исполненный благодарности взгляд. Тотчас вновь опустив ресницы, мисс Мьюр заговорила тихим голосом:

– Я хотела бы, чтобы мне было уже тридцать. Пока же я не достигла этого возраста, я стараюсь выглядеть старше своих лет.

Разумеется, теперь уже все взгляды устремились на мисс Мьюр, и каждый из присутствующих ощутил укол жалости при виде бледненького личика и черного платья – совсем простого, без каких-либо украшений. Единственным украшением мисс Мьюр служил серебряный крестик на шее. Миниатюрная, худенькая девушка казалась бы совсем бесцветной, если бы не золотистые волосы. Глаза у нее были серые, черты лица – неправильные, но очень выразительные. Бедность наложила печать на весь облик мисс Мьюр, видно было, что жизнь куда чаще обдавала эту девушку холодом, чем купала в солнечных лучах. Однако нечто в линии губ выдавало внутреннюю силу, а чистый низкий голос, обладавший широким спектром интонаций, мог и повелевать, и умолять. Не будучи красавицей, мисс Мьюр не была и заурядной. Больше того, сидя со скорбным выражением подвижного лица, сложив на коленях тонкие руки и поникнув головкой, она вызывала интерес куда более сильный, нежели способны вызвать беззаботные, оживленные, цветущие барышни.

Вмиг охваченная жалостью к одинокой и бесприютной мисс Мьюр, Белла подсела к ней поближе, а Эдвард весьма тактично переключил внимание на собак, чтобы его присутствие не смущало бедняжку.

– Насколько я знаю, вы были больны, – продолжала миссис Ковентри, найдя данный факт самым занятным из всех известных ей о новой гувернантке.

– Да, мадам, я только неделю назад вышла из больницы.

– Вы уверены, что вполне окрепли для исполнения своих обязанностей?

– Мне нельзя тратить время на то, чтобы достаточно окрепнуть. Вдобавок, если вы решите оставить меня, здешний воздух очень скоро придаст мне новых сил.

– Подготовлены ли вы к тому, чтобы учить мою дочь музыке, французскому языку, рисованию?

– Я приложу все усилия, чтобы вы убедились в моих умениях.

– Не изволите ли пройти к фортепьяно и исполнить арию-другую? Хотелось бы взглянуть на вашу манеру исполнения – видите ли, в девичестве я сама прекрасно музицировала.

Мисс Мьюр поднялась, огляделась в поисках инструмента, обнаружила его в дальней нише и направилась к нему. Ей пришлось пройти мимо Джеральда с Люсией, и она не удостоила их взглядом. За нею следовала Белла, восхищенная и обо всем позабывшая. Мисс Мьюр заиграла так, как может играть только человек, всей душой любящий музыку и достаточно овладевший искусством ее исполнения. Это было волшебство; никто не остался безучастен, даже вялый Джеральд выпрямился на диване, а Люсия отложила вышивание. Что касается Неда, он, как зачарованный, следил за движениями тонких белых пальчиков мисс Мьюр и дивился их власти над клавишами.

– Пожалуйста, спойте что-нибудь, – попросила Белла, когда закончилась блистательная увертюра.

Все с той же кротостью мисс Мьюр согласилась и спела шотландскую народную песню – столь незатейливую в своей сладостной печали, что глаза Беллы увлажнились, а миссис Ковентри достала носовой платок. Вдруг мелодия оборвалась, так как мисс Мьюр, бледная и неподвижная, словно ее настигла внезапная смерть, обмякнув в обмороке, не смогла удержаться на стуле и в следующий миг оказалась лежащей на полу у ног своих потрясенных слушателей. Эдвард подхватил девушку на руки, согнал с дивана Джеральда и уложил на его место мисс Мьюр. Белла бросилась растирать ей ладони, миссис Ковентри зазвонила в колокольчик, призывая прислугу. Люсия смачивала уксусом виски бедной гувернантки, а Джеральд, ощутив непривычный прилив энергии, принес ей бокал вина. Вскоре губы мисс Мьюр дрогнули, она сделала вдох и пролепетала с прелестным шотландским акцентом, словно возвращаясь из дорогого сердцу прошлого:

– Матушка, забери меня к себе, ведь я так несчастна и одинока!

– Выпейте глоток, вам это будет полезно, милочка, – сказала растроганная миссис Ковентри.

Мисс Мьюр села на диване, обвела всех непонимающим взором, затем вернулась в действительность и произнесла смущенно:

– Прошу меня простить. Я с самого утра на ногах. Я так боялась, что не поспею к вам вовремя, что о еде и думать не могла. Мне уже лучше; прикажете закончить песню?

– Ни в коем случае! Вам нужно выпить чаю, – воскликнула Белла, охваченная жалостью и раскаянием.

– Сцена первая; исполнение блестящее, – шепнул Джеральд своей кузине.

Мисс Мьюр была совсем рядом; любой бы решил, что она внимает речам миссис Ковентри насчет ее склонности к обморокам, однако она отлично расслышала слова Джеральда. Гувернантка оглянулась – и жест, и взор были точь-в-точь как у библейской Рахили, а серые глаза мисс Мьюр на мгновение сделались черными. Их преобразили гнев, гордость и вызов. Странная улыбка возникла на ее губах, когда она, поклонившись, произнесла проникновенным голосом:

– Благодарю, заключительная сцена будет исполнена еще лучше.

Молодой Ковентри был человеком холодным, апатичным, эмоции испытывал редко, страстей, как сладких, так и мучительных, не ведал. И все же под взглядом гувернантки, при звуке ее голоса он испытал чувство совершенно новое, неопределенное, но очень сильное. Ковентри вспыхнул и смутился едва ли не впервые в жизни. Люсия заметила это и возненавидела мисс Мьюр; сама она немало лет прожила под одной крышей со своим кузеном, но ни разу ни ее слово, ни взгляд не возымели на него подобного действия. Мгновение миновало; Ковентри стал прежним, и ничто больше не говорило о перемене в нем – разве только проблеск интереса в вечно сонных глазах да оттенок ярости в саркастическом тоне.

– Целую мелодраму разыграла! Завтра меня здесь не будет, – отчеканил Ковентри.

Люсия рассмеялась; Ковентри весьма порадовал ее, когда прошел к столу, возле которого расположились остальные, и принес ей чашку чаю. Миссис Ковентри, выбитая из колеи обмороком мисс Мьюр и суетой вокруг нее, нашла прибежище в любимом кресле. Белла хлопотала возле матери, а Эдвард, страстно желая накормить бледненькую гувернантку, выполнял неуклюжие манипуляции с чайными принадлежностями. Правда, сначала он метнул на свою кузину молящий взгляд, который та предпочла не заметить. Когда Эдвард опрокинул чайницу и издал возглас отчаяния, мисс Мьюр деликатно пересела поближе к спиртовке и, застенчиво улыбнувшись юноше, произнесла с улыбкой:

– Если позволите, я немедленно приступлю к своим обязанностям. Я знаю толк в заваривании чая и умею угождать любым вкусам. Подайте мне мерную ложечку, пожалуйста. Дальше я справлюсь сама, только скажите, с чем ваша матушка пьет чай и какую крепость предпочитает.

Эдвард придвинул стул к столу и стал подшучивать над собственной неловкостью, пока мисс Мьюр заваривала чай; ее движения были уверенными и грациозными, поэтому процесс представлял собой прелестное зрелище. Когда мисс Мьюр вручила чашку Джеральду, тот не сразу отошел от стола, а стал задавать вопросы брату, чтобы потянуть время. Мисс Мьюр в течение этой паузы обращала на него внимания не больше, чем на статую. Затем поднялась, взяла сахарницу и прошла к миссис Ковентри, которую уже покорили скромность, хозяйственность и ловкость новой гувернантки.

– Вы истинное сокровище, моя милая; такого чая я не пила с тех пор, как умерла бедняжка Эллис, моя горничная. Белла вовсе не умеет заваривать чай, а Люсия вечно забывает про сливки[1]. Похоже, вы знаете толк во всем, за что беретесь. Весьма приятно иметь в доме такого человека.

– Если позволите, мадам, я всегда буду готовить для вас чай. Это доставит мне огромное удовольствие.

К столу мисс Мьюр вернулась уже с легким румянцем, добавившим ей привлекательности.

– Мой брат интересуется, был ли дома молодой лорд Сидней, когда вы уезжали, – сказал Эдвард, поскольку Джеральд не снизошел до того, чтобы повторить вопрос.

Мисс Мьюр взглянула на молодого Ковентри и ответила, при этом ее губы едва заметно дрожали:

– Нет, он уехал за две-три недели до этого.

Джеральд вернулся к кузине и бросил, растягиваясь на диване:

– Нет, завтра не уеду; выжду три дня.

– Зачем ждать? – нахмурилась Люсия.

Джеральд понизил голос и, многозначительно кивнув в сторону гувернантки, объяснил:

– Затем, что у меня родилось подозрение. В последнее время Сидней был сам не свой, а потом и вовсе уехал, никому не сказав ни слова. Вот я и думаю: уж не мисс ли Мьюр тому причиной? Люблю романтические истории в реальной жизни, если, конечно, они не слишком затянуты и не слишком запутанны.

– По-твоему, она хорошенькая?

– Ничего подобного; я бы сказал, она наводит жуть.

– Почему тогда ты решил, будто Сидней в нее влюблен?

– Потому что он престранный тип: ему по вкусу острые ощущения и все в таком духе.

– В каком духе, Джеральд?

– А вот спровоцируй-ка эту Мьюр и поймешь, когда она посмотрит на тебя так же, как она посмотрела на меня. Как насчет второй чашки чаю, Юнона[2]?

– С удовольствием.

Люсия обожала, когда Джеральд ухаживал за нею – из всех других женщин, кроме нее самой, такого удостаивалась только миссис Ковентри. Однако прежде, чем Джеральд, со своей постоянной неспешностью, поднялся с дивана, к Люсии бесшумно скользнула мисс Мьюр. В руках у нее был поднос с чашкой чая. С ледяным кивком Люсия взяла чашку, а мисс Мьюр прошептала на одном выдохе:

– Буду с вами честна: у меня очень хороший слух. Я поневоле слышу все, о чем говорят в этой комнате. Сказанное на мой счет нисколько меня не задевает; но вдруг вам захочется обсудить вещи, которые, в вашем понимании, не предназначены для моих ушей? На такой случай я вас и предупреждаю.

И мисс Мьюр столь же бесшумно удалилась.

– И как тебе такое? – прошептал Ковентри кузине, которая недоуменно смотрела на новую гувернантку.

– Теперь придется быть начеку! – сказала она, не то сердясь, не то забавляясь. – Напрасно я с таким нетерпением ждала ее приезда. Она покорила твою матушку, а значит, избавиться от этой особы будет непросто.

– Тише! Она слышит каждое слово. Судя по ее лицу, Нед болтает о лошадях… Нет, ты только посмотри на нее: в надменности тебе не уступит. Честное слово, здесь становится интересно.

– Тсс! Вот она сама заговорила. Ну-ка, ну-ка, послушаем, – Люсия ладонью прикрыла рот своему кузену.

Джеральд поцеловал ее ладонь и принялся играть кольцами, вертя их на тонких девичьих пальцах.

– Несколько лет я прожила во Франции, мадам; а потом умерла моя подруга, и мне пришлось вернуться и поступить на работу к леди Сидней. Я служила ей, пока… – Мьюр выдержала секундную паузу и с усилием продолжила: – пока не заболела. У меня была лихорадка, и я настояла на том, чтобы лечиться в больнице и не подвергать опасности леди Сидней: ведь лихорадка – заразная болезнь.

– Очень правильное решение. Вы уверены, что опасность заражения миновала? – озабоченным тоном спросила миссис Ковентри.

– Совершенно уверена. Тем более что я, когда почувствовала себя здоровой, еще некоторое время оставалась в больнице, не спеша возвращаться в дом леди Сидней.

– Надеюсь, между вами не случилось ссоры или какого-нибудь недоразумения?

– Нет, мы не ссорились. Впрочем… почему бы и не открыться? Вы имеете право знать, я же не намерена делать страшную тайну из самой банальной вещи – это было бы глупо. Сейчас, без посторонних, я могу сказать правду. Я не вернулась к леди Сидней из-за ее сына. Пожалуйста, не добивайтесь от меня подробностей.

– О, понимаю, понимаю. Вами двигала девичья скромность, мисс Мьюр. Больше я об этом не заговорю. Спасибо за прямоту. Белла, не проболтайся своим подружкам, эти юные барышни – ужасные сплетницы, а шумиха вокруг случая с лордом Сиднеем очень огорчит его матушку.

– Ничего не скажешь, леди С. поступила как добрая соседка! Подослала чаровницу в дом, где не один, а целых два молодых джентльмена! Кстати, почему мисс Мьюр не удержала Сиднея, раз уж он угодил в ее сети? – едва слышно сказал Ковентри своей кузине.

– Потому что питает крайнее презрение к этому титулованному болвану, – шепнула мисс Мьюр на ухо Ковентри в тот момент, когда нагнулась, чтобы забрать свою шаль из угла дивана.

– Когда, черт возьми, она успела подкрасться? – изумленно обратился к кузине Ковентри. – Впрочем, должен признать: она с характером. А Сиднея мне жаль. Если он и впрямь пытался ее соблазнить, представляю, каким ударом по самолюбию стала для него отставка.

– Пойдем лучше в бильярдную. Ты обещал сыграть со мной, и я поймала тебя на слове, – произнесла Люсия Бьюфорт и решительно поднялась, недовольная интересом, который Джеральд проявлял к мисс Мьюр.

– Я к твоим услугам. Моя мать – очаровательная женщина, вот только вечера мы проводим обычно в узком семейном кругу, а это скучновато. Спокойной ночи, матушка.

Джеральд поцеловал руку матери, которая боготворила и безмерно гордилась сыном, затем кивнул сестре и брату и проследовал за Люсией из гостиной.

– Теперь, когда эти двое ушли, можно поговорить по душам. Неда я стесняюсь не больше, чем его собак, – сказала Белла, подвинув к материнскому креслу скамеечку для ног, и села.

– Скажу прямо, мисс Мьюр, – начала миссис Ковентри, – у моей дочери никогда не было гувернантки, и для своих лет – а Белле уже шестнадцать – она весьма неотесанна. Ваши обязанности будут следующие: по утрам интенсивные занятия, ведь Белла должна поскорее наверстать упущенное, после полудня будете сопровождать ее на прогулке, а вечером можете присоединиться к нам в гостиной либо провести время наедине с собой – как пожелаете. Мы тут, в деревне, ведем размеренную жизнь; меня, знаете ли, общество утомляет. Когда моим сыновьям хочется развлечься, они ездят в гости, а в доме мы не собираем больших компаний. Мисс Бьюфорт следит за прислугой и замещает меня насколько возможно. Я слаба здоровьем и, как правило, до вечера не покидаю своей комнаты, разве только после полудня выхожу подышать воздухом. Вы поступаете к нам пока что на месяц – это ваш испытательный срок. Надеюсь, мы поладим.

– Я сделаю для этого все, что в моих силах, мадам.

Никто не поверил бы, что именно этим кротким, покорным голосом всего несколько минут назад были произнесены и те слова, что заставили Ковентри вздрогнуть от неожиданности. Никто не поверил бы, что это бледное личико способно выражать не только бесконечное терпение – вот как сейчас, – а что совсем недавно его полностью преобразил жгучий гнев в ответ на реплику молодого хозяина.

«Бедная девочка! – подумал Эдвард. – Как тяжело ей пришлось в жизни! Мы приложим все усилия, чтобы облегчить ее пребывание в нашем доме». Решив так, Эдвард немедленно приступил к благотворительной деятельности – вслух предположил, что мисс Мьюр устала. Девушка согласилась с ним, и Белла отвела ее в нарядную уютную спальню, где и оставила после коротенькой, но пылкой речи и поцелуя на сон грядущий.

Едва за Беллой закрылась дверь, поведение мисс Мьюр сильно изменилось, она сжала кулаки и яростно процедила сквозь зубы:

– Если только женский разум и воля имеют силу, то вторичное фиаско я не потерплю!

Миг она стояла не шевелясь, а на лице ярость сменилась презрением; затем девушка стиснула кулаки, словно угрожая какому-то невидимому врагу, а уже в следующую минуту она засмеялась, пожала плечами и вполголоса произнесла:

– О да, заключительная сцена будет даже лучше сцены первой. Mon dieu[3], как же я устала! Как же голодна!

Мисс Мьюр опустилась на колени перед небольшим чемоданчиком, который вмещал все ее пожитки, открыла его, извлекла фляжку и стаканчик и налила себе крепкий ароматный напиток. Сидя прямо на полу, покрытом ковром, она смаковала напиток; лицо ее было задумчиво, но взгляд живо осматривал каждый уголок в комнате, не упуская ни малейшей детали.

– Неплохие декорации! Тут есть где развернуться, а сложность задачи меня только раззадоривает. Merci, мой старый друг. По крайней мере, у тебя я научилась отваге, а что до остального… Итак, занавес опущен, и на несколько часов я могу стать самой собой, хотя я не уверена, что актрисы когда-нибудь прекращают играть роли.

Не поднимаясь, мисс Мьюр отколола накладные длинные, пышные косы, ранее убранные в высокую прическу, стерла с лица румяна, вынула изо рта несколько жемчужных зубов, сняла платье – и предстала той, кем была на самом деле, а именно изможденной, потасканной и угрюмой женщиной тридцати лет отроду. Метаморфоза потрясла бы всякого, тем более что происходила не столько из-за удаления бутафории вроде накладных кос и прочего, сколько от смены выражения лица. В отсутствии свидетелей подвижные черты мисс Мьюр приняли естественную для нее озлобленную и усталую гримасу. Когда-то мисс Мьюр была прелестна, весела, нежна и невинна; но ничего из этого не осталось в унылой женщине, что, сидя на полу, возвращалась мыслями к несправедливости, некогда с нею свершенной, к утратам или разочарованиям, что омрачили ее жизнь. Так прошел час; мисс Мьюр, забывшись, то теребила один из немногих сохранившихся у нее локонов, то подносила к губам стакан, словно адский напиток согревал ее холодную кровь. Внезапно она приспустила сорочку и посмотрела на грудь, на жуткий шрам, который только‐только затянулся. Наконец мисс Мьюр встала и проковыляла к кровати с видом человека, страдающего от физической усталости и душевной боли.

Глава II

Хорошее начало

Когда назавтра мисс Мьюр покидала свою комнату, во всем доме подняться успели только горничные. Почти бесшумно девушка прошла в сад. Со стороны казалось, что интересуют ее исключительно цветы; на самом деле быстрый взгляд живо оценил и добротность старого дома, и живописность окрестностей.

«Недурно, – сказала про себя мисс Мьюр и, входя в парк, который граничил с садом, добавила: – Однако второй особняк может превзойти первый, а мне нужно самое лучшее».

Ускорив шаг, она вышла на широкую зеленую лужайку перед старинным особняком, в котором в одиночестве и роскоши жил сэр Джон Ковентри. Это было величественное здание, окруженное дубовой рощей, с прекрасным садом, за которым тщательно ухаживали, солнечными террасами, резными фронтонами, просторными комнатами, слугами в ливреях и другой всевозможной роскошью, присущей старинному семейному гнезду богатой и уважаемой семьи.

Чем дальше шла мисс Мьюр, тем ярче блестели ее глаза; поступь сама собою делалась увереннее, осанка горделивее; наконец губы раскрылись в улыбке. Она улыбалась как человек, довольный перспективами своего начинания, почти уверенный, что скоро исполнится заветная мечта. Внезапно мисс Мьюр полностью преобразилась, она сняла шляпу и всплеснула руками, не в силах сдержаться от девичьего восторга, словно говоря: «Да разве истинный любитель прекрасного останется равнодушен к такой прелести?» А скоро явилась причина стремительной метаморфозы – ею был бодрый и представительный джентльмен лет пятидесяти пяти. Он вышел в парк через калитку и, увидав юное создание, остановился, желая понаблюдать за ним. Впрочем, времени ему не дали. Едва джентльмен скользнул взглядом по незнакомке, как она, вздрогнув, произнесла смущенное «Ах!» и замерла, не зная, как поступить – заговорить или обратиться в бегство.

Галантный сэр Джон снял шляпу и со старомодной, очень ему шедшей учтивостью произнес:

– Прошу простить меня, юная леди, кажется, я вас напугал. Если позволите, я искуплю свою вину тем, что предложу вам совместную прогулку, во время которой вы сможете нарвать любых цветов, какие только вам приглянутся. Судя по всему, вы их обожаете, не стесняйтесь же, они все ваши.

Мисс Мьюр ответила с подкупающей девичьей робостью и безыскусностью:

– Благодарю вас, сэр! Однако извиняться надо не вам, а мне – ведь это я вторглась в чужой парк. Я никогда не решилась бы на такое, но мне сказали, что сэр Джон в отъезде, а взглянуть на его усадьбу было моей давней мечтой.

– И что же, вы удовлетворены? – с улыбкой спросил сэр Джон.

– Я больше чем удовлетворена – я очарована. Эта усадьба – прекраснейшая из всех, какие я видела на родине и за границей! – пылко ответила мисс Мьюр.

– Что ж, считайте, что Холл весьма польщен; хозяин его тоже был бы польщен, если бы слышал вас, – произнес джентльмен, как-то странно глядя на мисс Мьюр.

– Перед хозяином мне не следовало бы нахваливать Холл; по крайней мере, так свободно, как я нахваливаю его перед вами, сэр, – произнесла мисс Мьюр и отвела взгляд.

– Отчего же? – спросил сэр Джон; разговор явно занимал его.

– Мне следовало бы поостеречься. Не потому, что я боюсь сэра Джона; просто я так много слышала о его благородстве и прочих достоинствах, что прониклась к нему глубочайшим почтением. Если бы я стала хвалить Холл при сэре Джоне, он точно догадался бы, как сильно я восхищаюсь им, и…

– И, юная леди? Какое слово вы не решаетесь произнести?

– Это слово – «люблю». И я произнесу его. Сэр Джон – пожилой человек, но разве можно не любить добродетель и отвагу?

Солнечный свет падал на золотистые косы мисс Мьюр, на ее утонченное лицо и опущенные долу глаза. «Искренняя девушка, притом прехорошенькая», – решил сэр Джон. Не будучи тщеславным, он все же с удовольствием выслушал похвалы юной незнакомки, и желание выяснить, кто она такая, удвоилось в его душе. Начать расспросы сэру Джону не позволяло воспитание; смущать девушку истиной (очевидно, ей неизвестной) насчет себя самого сэр Джон не дерзал, а потому оставил оба открытия на волю случая. Когда же незнакомка засобиралась восвояси, он с галантным поклоном протянул ей букет цветов из оранжереи.

– От имени сэра Джона и в благодарность за лестное мнение о нем позвольте вручить вам эти цветы. Как человек, хорошо знающий сэра Джона, уверяю вас, что он не вполне заслуживает ваших похвал.

Мисс Мьюр на мгновение посмотрела на сэра Джона, но, быстро опустив ресницы, зарделась и проговорила, запинаясь:

– Простите меня… я не знала… вы слишком добры, сэр Джон.

Он рассмеялся, как мальчишка, и спросил, хитро улыбаясь:

– Почему вы величаете меня сэром Джоном? А может, я его садовник или дворецкий – откуда вам знать?

– Раньше я никогда вас не видела, а что до моих похвал – назвать их не вполне заслуженными мог только сам сэр Джон, – пролепетала мисс Мьюр, все еще не имея сил справиться со смущением.

– Ну что ж, выбросим этот эпизод из памяти, а в следующий раз, когда вы здесь окажетесь, мы будем представлены друг другу по всем правилам этикета. Белла всегда приводит в Холл своих подружек – знает, что я благоволю молодежи.

– Я вовсе не подружка мисс Ковентри. Я – ее гувернантка.

С этими словами мисс Мьюр сделала книксен. И тотчас неуловимая перемена произошла в сэре Джоне, точнее, в его манере обращения с незнакомкой. Немногие заметили бы эту перемену, однако она не укрылась от чуткой мисс Мьюр. Глубоко задетая, мисс Мьюр закусила губу, но уже через миг с удивительным для девушки ее положения достоинством, оттененным почтительностью, приняла букет (сэр Джон все еще протягивал его), поклонилась, отвечая на поклон, и поспешила прочь, оставив пожилого джентльмена недоумевать, где это миссис Ковентри сыскала такую привлекательную юную гувернантку.

«Начало положено, притом очень удачное», – подумала мисс Мьюр, приблизившись к дому.

По зеленой лужайке, огороженной заборчиком, гулял великолепный жеребец; заслышав шаги, он вскинул голову и взглянул на мисс Мьюр, словно ожидая приветствия. Повинуясь импульсу, мисс Мьюр сорвала пучок клевера и, скользнув за пределы ограды, протянула гордому животному. Очевидно, что конь не ожидал такого поступка от дамы, потому что встал на дыбы, словно желая прогнать незнакомку.

– Понимаю, – смеясь, произнесла мисс Мьюр. – Я тебе не хозяйка, вот ты и бунтуешь. Ничего, я тебя укрощу, прекрасный дикарь.

Мисс Мьюр уселась на траву, стала мурлыкать песенку и срывать маргаритки, словно не замечая, как совсем рядом с нею фыркает и приплясывает разыгравшийся жеребец. Тот подбирался все ближе, тянул ноздрями, косил удивленным глазом, но девушка продолжила невозмутимо петь и плести венок. Жеребец был избалован вниманием, наконец он приблизился настолько, что мог уже обнюхать маленькую ножку и пожевать край подола. Тогда мисс Мьюр снова предложила ему клевер, сопроводив угощение ласковыми, успокаивающими словами. Жеребец в итоге снизошел до мисс Мьюр, и она погладила его лоснящуюся шею и выхоленную гриву.

Картина была прелестная: хрупкая женская фигурка – и горячий конь, склонивший к тонкой ручке свою гордую голову. Эдвард Ковентри понял, что не может и дальше оставаться сторонним наблюдателем. Он перемахнул через изгородь, шагнул к мисс Мьюр, лицом и голосом выражая восхищение пополам с изумлением, выпалил:

– Доброе утро, мисс Мьюр. Если бы я собственными глазами не видел вашего уменья обращаться с лошадьми и вашей храбрости, я бы тревожился за вашу безопасность, ибо Гектор необуздан и своенравен – на его счету не один покалеченный грум.

– Доброе утро, мистер Ковентри. Прошу вас, не наговаривайте на это благородное создание, которое полностью оправдало мое к нему доверие. Ваши грумы просто не знали, как завоевать его сердце и усмирить нрав, не прибегая к грубой силе.

Говоря так, мисс Мьюр поднялась с земли. Теперь она стояла, одной рукой поглаживая шею Гектора, а другой придерживая подол юбки, в котором была собрана свежая травка, чтобы коню было удобнее есть.

– Определенно, вам известен некий секрет; теперь Гектор – ваш данник, а ведь до сего дня он признавал только своего хозяина, но никак не хозяйских друзей. Не желаете ли угостить Гектора хлебцем? Я всегда ношу ему хлеб по утрам, еще до завтрака – так у нас с ним заведено.

– То есть вы не ревнуете?

Мисс Мьюр подняла на Эдварда ясный и лучистый взор, и молодому человеку осталось только подивиться, как он вчера не заметил, до чего хороши глаза гувернантки.

– Ничуть. Ласкайте Гектора сколько вам угодно, ему это только на пользу. Он ведь одиночка – даже своих сородичей презирает, живет особняком. Совсем как его хозяин.

Последнее замечание словно не предназначалось для ушей мисс Мьюр.

– Особняком, мистер Ковентри? В такой-то любящей семье?

Лучистые глаза одарили одним-единственным сочувственным взглядом.

– С моей стороны и впрямь нехорошо так говорить. Беру свои слова обратно – ради Беллы. Просто младший сын всегда сам прокладывает себе дорогу в жизни, а мне такая возможность пока не представилась.

– Младший сын! Я думала… ах, простите…

И мисс Мьюр умолкла, вспомнив, что не имеет права на расспросы.

Эдвард улыбнулся и отвечал напрямую:

– Не смущайтесь меня. Вы, должно быть, решили, что я – наследник. За кого же тогда вы приняли вчера моего брата?

– Я подумала, это ваш гость, которого влечет в дом красота мисс Бьюфорт. Имени я не расслышала, а рассматривать этого джентльмена не посмела. Мое внимание было сосредоточено на вашей матушке, на вашей прелестной сестрице и на…

Здесь мисс Мьюр запнулась, но застенчивый взгляд, которым она одарила молодого человека, завершил фразу лучше, чем любые слова. Эдвард и в двадцать один год оставался пылким юношей, его смуглые щеки покраснели от смущения, оттого что он успел поймать взгляд мисс Мьюр, перед тем как девушка быстро опустила глаза.

– О да, Белла – замечательная девочка, ее нельзя не любить. Впрочем, вам придется с ней нелегко, потому что хоть она мила, но воспитание хромает. Мы ее упустили. Белла, видите ли, очень привязана к матушке, а та нездорова – вот мы и тянули с занятиями. Однако дальше оттягивать нельзя – будущей зимой мы начнем вывозить Беллу, а с ней еще работы непочатый край, не готова она к выходу в свет, – выпалил Эдвард, радуясь, что нашел безопасную тему для беседы.

– Я приложу все усилия. Кстати, мне давно пора быть с мисс Ковентри, а я вместо этого вкушаю радости деревенской жизни. Когда после долгой болезни вырвешься наконец из заточения, немудрено и позабыть о своих обязанностях – так прелестна летом английская деревня. Прошу, если такое со мной вновь случится, спустите меня с небес на землю, мистер Ковентри.

– Это имя принадлежит Джеральду, а я всего лишь мистер Нед, – пояснил Эдвард, вместе с мисс Мьюр повернув к дому.

Гектор трусил параллельно изгороди, пока мог, а напоследок протяжно и звонко заржал. Белла выбежала навстречу и приветствовала мисс Мьюр с небывалой сердечностью.

– Ах, какой очаровательный букет! А вот у меня не получается аранжировать цветы, и это ужасная досада, ведь мамочка их обожает, а сама выходить и любоваться клумбами не может. У вас прекрасный вкус, мисс Мьюр! – выпалила Белла.

Надобно сказать, что к экзотическим питомцам оранжереи мисс Мьюр успела добавить ажурные листья папоротника и метельчатые травы, а также душистые полевые цветы, тем самым улучшив букет, подаренный сэром Джоном. Теперь она вручила его Белле и очаровательно произнесла:

– Отнесите это вашей матушке, мисс Ковентри, и спросите, не угодно ли ей будет, чтобы я каждое утро составляла для нее букет. Я нашла бы в этом занятии, равно как и в возможности порадовать миссис Ковентри, несказанное удовольствие.

– Ах, как вы добры! Конечно, мамочка будет рада. Побегу к ней, пока роса не высохла на лепестках!

И Белла упорхнула, жаждая поскорее доставить бедной больной как цветы, так и предложение мисс Мьюр. Эдвард остановился для разговора с садовником, и по лестнице мисс Мьюр поднималась в одиночестве. Она вступила в холл, где стены были увешаны фамильными портретами, и принялась всматриваться в лица, продвигаясь от одного портрета к другому. Ее внимание привлекло изображение очень красивой и очень надменной молодой дамы. Мисс Мьюр тотчас догадалась, кто это, и даже кивнула сама себе: мол, вот он, шанс, и я его не упущу. Тут зашуршало платье, и девушка, оглянувшись, увидела Люсию. Она поклонилась, вновь обратив взор на портрет, и вдруг импульсивно произнесла:

– Удивительная красавица! Могу я спросить, мисс Бьюфорт, не доводится ли эта леди вам родственницей?

– Это моя матушка, – последовал ответ, причем голос Люсии звучал мягче обыкновенного, а взгляд был теплее.

– Ах, я и сама могла бы догадаться – ведь сходство поразительное. Просто вчера вечером вы рано лишили меня вашего общества. Простите мне эту вольность – леди Сидней обращалась со мною как с подругой, вот я и забыла свое место. Вы позволите?

Говоря так, мисс Мьюр наклонилась и подняла с пола платок, оброненный Люсией, причем на лице ее изображалась кротость, из-за которой сердце Люсии, пусть гордое, но очень отзывчивое, дрогнуло.

– Спасибо. Вам сегодня лучше, не так ли? – любезно спросила Люсия и, получив утвердительный ответ, добавила: – Идемте со мной. Пока Беллы нет, я покажу вам столовую для завтраков. У нас не принят какой-то особый час для утренней трапезы. Тетушке приносят завтрак прямо в спальню, а мои кузены едят всегда в разное время, так что, если вы – ранняя пташка, не ждите нас, завтракайте.

Оказалось, что Белла с Эдвардом уже за столом. Мисс Мьюр завтракала, перебирая в уме недавние события. «Утро прошло плодотворно», – думала она. И впрямь: Нед рассказал сестре и кузине об укрощении Гектора, Белла передала благодарность миссис Ковентри за цветы, а Люсия с вполне простительным тщеславием не раз и не два вспомнила восторги гувернантки (как словесные, так и выраженные взглядом) в отношении двух красавиц: изображенной на холсте и живой. И Белла, и Эдвард, и Люсия делали все возможное, чтобы девушка чувствовала себя как дома, – и действительно, согретая вниманием, мисс Мьюр мало-помалу отбросила смущение, позабыла о покорности и принялась развлекать компанию забавными случаями из парижского периода жизни, а также рассказом о путешествии по России в качестве гувернантки в семье князя Жермадова. Историям не было конца; все давно поели, но продолжали, сидя за столом, слушать мисс Мьюр. И как раз на середине особенно занятного рассказа в столовую вошел Ковентри, вальяжно кивнул сестре, брату и кузине, при виде гувернантки удивленно вскинул брови и приступил к завтраку с такой миной, словно уже устал от очередного дня. Мисс Мьюр тотчас умолкла и, как ее ни упрашивали, не желала дорассказать свое приключение.

– В другой раз, если пожелаете. А сейчас нам с мисс Беллой надо браться за книги.

И она удалилась вместе с ученицей, удостоив молодого хозяина лишь грациозным поклоном, на который он ответил небрежным кивком.

– Какое милосердное создание! Ушла, стоило мне появиться. Другая на ее месте мельтешила бы перед глазами, и жизнь моя стала бы несносна, – заметил Джеральд. – Ну что, Нед, ты уже разобрался, к какому типу девиц она принадлежит? Моралистка, меланхоличка, романтическая натура или кокетка? – добавил он, с ленивой брезгливостью, которая окрашивала все действия Ковентри, приступая к кофе.

– Ни к какому. Мисс Мьюр – прекрасная молодая женщина. Жаль, ты не видел, как она утром укротила Гектора.

И Эдвард повторил свой рассказ.

– Весьма недурно, – ответил Ковентри. – В этой особе наблюдательность сочетается с энергичностью. Как быстро она обнаружила главную твою слабость и ринулась в атаку! Сначала жеребца укротила, а там, глядишь, и до хозяина дойдет очередь. Занятная намечается партия… Увы, придется мне остудить вас обоих, если дело примет серьезный оборот.

– Насчет меня не утруждайся. Не будь я выше гнусных мыслей касательно безобидной девицы, я бы сказал, что приз в данной партии – это ты, дорогой брат, и посоветовал бы тебе поберечь собственное сердце, если, конечно, оно у тебя есть, в чем я сомневаюсь.

– Я и сам не уверен, однако склоняюсь к убеждению, что эта шотландочка не пара для нас обоих. Ну а вы, ваше высочество, как ее находите? – обратился Ковентри к кузине, что сидела рядом.

– Она лучше, чем я думала. Воспитанная, скромная, вдобавок хорошая рассказчица. Давно я не слышала таких занимательных и остроумных историй как сегодня. Полагаю, тебя, Джеральд, разбудил наш смех? – отвечала Люсия.

– Вот именно. А теперь искупите свою вину – повторите для меня эти занимательные и остроумные истории.

– Не выйдет: половиной своей прелести они обязаны акценту мисс Мьюр и ее манере изложения, – сказал Нед. – Лучше бы тебе войти на десять минут позже – ты испортил самую шикарную историю.

– Почему она сразу замолкла? – спросил Ковентри, проявив любопытство.

– Так ведь вчера вечером она слышала нас и, должно быть, уверена, что ты считаешь ее занудой. У нее есть гордость, а таких речей ни одна женщина не забудет, – объяснила Люсия.

– Полагаю, не только не забудет, но и не простит, – заговорил Джеральд. – Значит, томиться мне отныне у нее в немилости. Я питаю к ней толику интереса – причиной тому Сидней. Конечно, я не обольщаюсь, что смогу выведать у нее что-нибудь, – женщины с такой формой рта не склонны ни выбалтывать секреты, ни исповедоваться. Но я хочу понять, чем же она приворожила Сиднея. А тот определенно приворожен, причем ни одна из светских дам в этом не повинна. Кстати, Нед, известно тебе что-нибудь о его сердечной ране?

– Я не падок до скандалов и сплетен; я игнорирую и первые, и вторые.

На этой фразе Эдвард покинул столовую.

Через пару минут Люсии передали, что экономка ждет ее распоряжений, и Ковентри остался в обществе, которое утомляло его больше всех прочих – то есть наедине с собой. На пороге столовой он успел услышать часть истории мисс Мьюр, и его любопытство оказалось настолько возбуждено, что он вдруг поймал себя на мысли о вероятной развязке и пожалел, что не узнает, чем же кончилось дело.

«Какого дьявола она сбежала, едва я вошел? – думал Ковентри. – Если она артистична, пусть от этого качества будет польза. Ибо даже присутствие Люсии не может развеять здешнюю скуку… Это еще что?»

Звучный сладостный голос исполнял восхитительную итальянскую арию, причем манера исполнения удваивала прелесть музыки. Ковентри открыл французское окно и вышел на террасу. Как настоящий ценитель музыки, он испытывал чистое наслаждение. Ария закончилась – и немедленно началась новая, затем третья, четвертая… Позабыв о хандре, Ковентри мерил шагами террасу; мелодии не надоедали ему, хождение взад-вперед не утомляло. После очередной блистательно исполненной арии он невольно захлопал в ладоши. Личико мисс Мьюр возникло в окне и тотчас исчезло – и больше музыки не было, хотя Ковентри остался на террасе, надеясь вновь услышать дивный голос. Ибо музыка составляла единственную его страсть, а талантов Люсии и Беллы было недостаточно, чтобы удовлетворить такого искушенного знатока. Целый час Ковентри околачивался на террасе и лужайке, нежился в солнечных лучах; всегдашняя вялость мешала ему поискать себе занятия или общества. Наконец, со шляпой в руке, выпорхнула Белла – и едва не споткнулась о брата, который растянулся на траве.

– Ах ты ленивец! Ты что же, все это время здесь бездельничаешь? – воскликнула Белла, сверху вниз глядя на Джеральда.

– Нет, я был очень занят. Пойдем, расскажешь, как ты поладила с этим дракончиком.

– Не могу. Мне велено погулять после урока французского, ведь скоро начнется урок рисования. Так что я побежала.

– Сейчас слишком жарко для прогулки. Присядь, развлеки своего всеми покинутого брата, который целый час довольствовался обществом пчел и ящериц.

Говоря так, Джеральд обнял сестру и притянул к себе, и Белла послушалась, ибо, при всей апатичности, Джеральд был из тех людей, которым подчиняешься, не помышляя об отказе.

– Ну так чем ты занималась? Забивала свою бедную головку бредовыми предписаниями этикета?

– Нет, получала удовольствие! Джин такая интересная, добрая, умная. Она не стала мучить меня дурацкой грамматикой, а просто говорила со мной по-французски, да так мило, что я теперь совершенно покорена. Вот не думала, что после скучных уроков Люсии буду наслаждаться французским!

– О чем же вы говорили?

– Обо всем понемногу. Джин задавала вопросы, я отвечала, она исправляла ошибки.

– Полагаю, вопросы были сплошь о наших домашних делах?

– Ничего подобного! Джин не даст и двух су за наши домашние дела! Я подумала, ей будет любопытно, что мы за люди, и рассказала ей про папу – как внезапно он умер; и про дядю Джона, и про тебя, и про Неда. А она посреди рассказа вдруг говорит: «Вы, дорогая моя, слишком многое мне доверяете. Не следует открывать душу в беседе с малознакомым человеком. Выберем лучше отвлеченную тему».

– О чем конкретно ты рассказывала, когда она тебя прервала?

– О тебе.

– Ну так нечего удивляться, что ей сделалось скучно.

– Ее утомила моя болтовня, а что до смысла – она пропустила мимо ушей как минимум половину. Потому что была занята, делая набросок, который мне теперь нужно скопировать. А уж думала Джин точно о чем-то поинтереснее, нежели семейство Ковентри.

– С чего ты взяла?

– Видела по ее лицу. Тебе понравилось, как она пела, Джеральд?

– Да. Она рассердилась, услышав мои аплодисменты?

– Скорее, удивилась. На ее лице появилась гордость, а потом она захлопнула крышку фортепьяно. Сколько я ее ни упрашивала спеть еще, она не согласилась. Красивое имя – Джин, правда, Джеральд?

– Недурное. А почему ты не зовешь ее мисс Мьюр?

– По ее просьбе. Она терпеть не может свою фамилию; любит, когда ее называют просто Джин, даже без «мисс». Знаешь, мне кажется, у нее был прелестный роман. Вот наберусь смелости и спрошу. В ее жизни точно были любовные переживания, попомни мои слова!

– Выбрось из головы эту чепуху. Как тебя мисс Мьюр учила? Некрасиво совать нос в чужие дела; вот и следуй ее примеру – она особа хорошо воспитанная. А сегодня вечером попроси ее спеть – это меня развлечет.

– Вряд ли она спустится в гостиную. У нас запланировано чтение и занятия в моем будуаре – теперь это классная комната. Мама останется у себя в спальне, а гостиная при столовой будет предоставлена вам с Люсией в полное распоряжение.

– Спасибо. А чем займется Нед?

– Сказал, что посидит с мамой. Какой он славный, наш Нед! Ты бы отбросил лень да похлопотал о его назначении в полк. Нед просто жаждет заняться делом, но сам тебя не попросит – слишком горд, ведь ты его просьбы уже столько раз игнорировал, и даже от дядюшкиной помощи отказался, хотя дядюшка сам ее предложил.

– Очень скоро я этим займусь, а ты, дитя, больше не докучай мне карьерой Неда. До сих пор он прекрасно жил с нами – ну и еще поживет.

– Вот всегда ты так говоришь! А ведь знаешь, что его это тяготит и он не хочет зависеть от тебя. Мы с мамой в таком же положении и не возражаем, но он мужчина. Нед мне сказал, что возьмет дело в собственные руки. Тогда, Джеральд, ты пожалеешь, что не помог ему вовремя.

– Мисс Мьюр следит за тобой в окно. Беги-ка лучше на прогулку, как она велела, а не то бранить тебя будет.

– Нет, только не она. Я ее ни капельки не боюсь, ведь она такая кроткая, такая милая. Знаешь, я ее уже полюбила. А ты скоро загоришь, как Нед, если и дальше будешь валяться на солнце. Кстати, мы с мисс Мьюр считаем, что Нед внешне интереснее тебя, Джеральд.

– Я восхищаюсь вкусом мисс Мьюр и выражаю полное с нею согласие.

– Она сказала, что у Неда мужественный вид, а мужественность привлекательнее, чем красота лица. Ах, как изысканно мисс Мьюр умеет выразить любую мысль!.. Ладно, мне пора.

И Белла убежала, пританцовывая и мурлыча припев сладчайшей из песен, исполненных мисс Мьюр.

Ковентри прикрыл лицо шляпой. «Мужественность привлекательнее, чем красота… Что ж, Мьюр права. Но как, черт возьми, показать себя мужественным, когда совершенно не на что направить энергию?» – мысленно проворчал он.

Через несколько мгновений его слух уловил шуршанье женского платья. Не шевельнувшись, Ковентри скосил глаза и увидел, что по террасе легко движется мисс Мьюр, вероятно намереваясь присоединиться к Белле. На лужайку вели всего две каменные ступени, и вот именно рядом с ними лежал Ковентри. Мисс Мьюр заметила его, лишь когда собралась шагнуть на вторую ступень; вздрогнула, оступилась, однако быстро овладела собой и, сумев восстановить равновесие, сошла с террасы. Уже миновав мнимого спящего, мисс Мьюр оглянулась и смерила его фигуру взглядом, в котором безошибочно читалось презрение.

Если после разговора с сестрой Ковентри чувствовал жгучую досаду, то теперь он рассвирепел, в чем не признался бы даже самому себе.

Через какое-то время послышался голос Беллы.

– Джеральд, скорее сюда! – звала она, склоняясь над гувернанткой, что сидела на скамье, прикрыв ладонью лицо, словно мучаясь от боли.

Ковентри нехотя подчинился, с земли он вставал нарочито медленно, однако поневоле ускорился, услышав фразу мисс Мьюр:

– Не зовите его, он тут не справится.

Интонация, с которой гувернантка произнесла слово «он» говорила лучше любых слов.

– Что случилось, Белла? – спросил Ковентри, причем вид у него был куда менее сонный, чем обыкновенно.

– Ты напугал мисс Мьюр, из-за тебя она подвернула ногу. Проводи ее до дома, ей больно! Придумал тоже – затаился в траве, будто змея! Больше так не делай! – раздраженно проговорила Белла.

– Приношу свои извинения. Не угодно ли опереться?

Ковентри оттопырил локоть, однако мисс Мьюр холодно произнесла, смутив его:

– Спасибо, но мне достаточно поддержки мисс Беллы.

– А вот насчет этого позвольте усомниться, – заявил Ковентри и жестом, решительность которого не оставляла мисс Мьюр никаких вариантов, кроме повиновения, сам продел ее руку себе под локоть и повел девушку к дому. Мисс Мьюр проявила покорность, заверив, что боль скоро пройдет, а когда была усажена на диван в комнате Беллы, процедила в адрес Ковентри лаконичнейшее «Благодарю».

«Принимая во внимание те непривычные усилия, которые я приложил, – мысленно отметил Ковентри, – она могла бы быть и полюбезнее». Он направился к Люсии, которая, как всегда, засияла при его появлении.

В тот день мисс Мьюр не показывалась до самого чая. Воспользовавшись тем, что в деревенском уединении семья Ковентри обедала рано и не принимала гостей, гувернантка не вышла к обеду. Спустилась она к вечернему чаю, была чуточку бледнее обычного и немного прихрамывала. Оказалось, на чай заглянул сэр Джон, когда вошла мисс Мьюр, он беседовал с Джеральдом. Дядя и племянник отреагировали на появление мисс Мьюр легкими поклонами, какими джентльмены приветствуют гувернанток; не было сказано ни слова. Мисс Мьюр заняла свое место возле спиртовки, на которой закипал чайник. Как только она села, Ковентри шепнул брату:

– Принеси ей табуретку для ног и спроси о самочувствии.

После чего пересказал сэру Джону дневной инцидент, словно его необычное внимание к гувернантке требовало объяснений или оправданий.

– Что ж, понимаю, – закивал сэр Джон. – Довольно милая особа. Красавицей не назовешь, зато она знает свое дело и хорошо воспитанная, а эти качества в представительницах ее класса ценнее красоты.

– Не желаете ли чаю, сэр Джон?

Нежный голос прозвучал совсем рядом; перед двумя джентльменами, с подносом, на котором дымились чайные чашки, стояла мисс Мьюр.

– Спасибо-спасибо, – зачастил сэр Джон, всей душой надеясь, что гувернантка не слышала его последних слов.

Ковентри же, взяв чашку, произнес любезно:

– Вы проявляете великодушие, мисс Мьюр, обслуживая того, кто явился причиной вашей боли.

– Я выполняю свои обязанности, сэр, – отвечала мисс Мьюр тоном, в котором Ковентри явственно расслышал продолжение: «хоть мне это и не доставляет удовольствия».

После чего мисс Мьюр вернулась на свое место за столом, чтобы с милой улыбкой вести беседу с Беллой и Недом.

Второй кружок в комнате образовался вокруг Люсии, хотя дядюшка и кузен были рядом, мисс Бьюфорт чувствовала досаду, ибо взгляды обоих джентльменов устремлялись к веселой компании за столом, а внимание беспрестанно переключалось; причиной тому были то взрыв смеха, то услышанный обрывок занятного разговора. Люсия попыталась пересказать некую трагедию, она приложила массу усилий, чтобы вышло увлекательно и трогательно, однако посреди рассказа сэр Джон расхохотался, и стало ясно, что слушал он совсем другую историю, куда более приятную.

– Так я и знала! – раздраженно воскликнула Люсия. – Белла понятия не имеет о том, как обращаться с гувернанткой. Они с Недом позабыли о разнице между своим положением и положением мисс Мьюр. Скоро эта особа не будет годна для исполнения своих обязанностей. Она уже склонна к дерзости, если моя тетушка не желает осадить ее, этим займусь я сама.

– Только, умоляю, подожди, пока она закончит историю, – произнес Ковентри.

Что до сэра Джона, он успел перебраться к столу.

– Если тебя так занимает эта чепуха, последуй примеру своего дядюшки. Я без тебя обойдусь.

– Вот спасибо. Так я и сделаю.

И Люсия осталась одна.

Тем временем мисс Мьюр закончила рассказ и, кивнув Белле, удалилась, словно не сознавая, какую ей оказали честь и как скучно будет без нее. Нед поднялся к матушке в спальню, Джеральд пошел мириться с Люсией, сэр Джон пожелал всем спокойной ночи и отправился домой. Путь его лежал через террасу, на которую выходило окно будуара Беллы. Там горел свет; окно было открыто. Сэру Джону захотелось перекинуться парой слов с племянницей, и он отодвинул штору. Прелестная сцена предстала перед его взором. Белла корпела над каким-то заданием, а подле нее в низком кресле под лампой сидела мисс Мьюр и читала вслух, свет золотил ее косы и смягчал черты худенького личика.

«Не иначе, читает какой-нибудь роман!» – подумал сэр Джон и улыбнулся, полагая, что перед ним – пара восторженных девиц. Однако вскоре он понял: это вовсе не любовная история, а историческая хроника, и читает ее мисс Мьюр с таким выражением, что каждый факт в ее подаче выходит занимательным, а образ каждого героя – незабываемым. Сэр Джон увлекался историей, но зрение его падало, и в последнее время он был лишен главной своей отрады. Ни один из чтецов не сумел ему угодить, и сэр Джон оставил всякую надежду. Теперь, внимая мисс Мьюр, он размечтался о том, как скрасил бы его одинокие вечера этот хорошо поставленный, приятный голос, и завидовал Белле, что у той есть новая гувернантка.

Внезапно зазвонил колокольчик. Белла вскочила и сказала мисс Мьюр:

– Подождите меня, я буквально на минуточку сбегаю к маме, а потом мы продолжим читать об этом прекрасном принце.

Белла исчезла, сэр Джон хотел уйти так же бесшумно, как и появился под окном, но его внимание привлек неожиданный поступок мисс Мьюр. Отбросив книгу на колени, она вдруг простерла руки на столе, положила на них голову и разрыдалась, словно не в силах более сдерживаться. Потрясенный и заинтригованный сэр Джон на цыпочках спустился с террасы, однако заснуть в ту ночь ему было не суждено – простодушный джентльмен терзал свой разум домыслами относительно молодой гувернантки, даже не подозревая, что именно этого девушка и добивалась.

Глава III

Страсть в острой форме

Около трех недель в доме Ковентри царило невозмутимое спокойствие, а между тем, никем не предвиденная, надвигалась гроза. С появлением мисс Мьюр изменился каждый член семейства, хотя ни характера перемены, ни ее причин никто из Ковентри не смог бы объяснить. Манеры мисс Мьюр не вызывали нареканий – она была воплощением скромности. Мисс Мьюр полностью посвятила себя своей воспитаннице, став объектом ее обожания; да и сама гувернантка, казалось, была счастлива и спокойна только с Беллой. Мисс Мьюр неустанно заботилась об удобствах миссис Ковентри, которая говорила, что нет и не было на свете другой такой внимательной сиделки. Эдвард был поражен и покорен талантами мисс Мьюр, ее умом и тем фактом, что она всячески подчеркивала его мужественность. Мисс Мьюр завоевала уважение Люсии, заставляя ее завидовать своим талантам, а что до Джеральда – его ленивое сердце мисс Мьюр расшевелила тем, что постоянно избегала его общества, вызывая тем досаду старшего из братьев Ковентри. Сэр Джон был очарован ее почтительностью, изящными манерами и знаками внимания, которые мисс Мьюр оказывала с безыскусной девической грацией: одинокий пожилой джентльмен просто не мог не оценить ее многочисленные достоинства. Слуги – и те симпатизировали мисс Мьюр. Вместо того чтобы оказаться в неприятном положении между двумя мирами – хозяевами и слугами, – ни в одном из них не сделавшись своей, Джин Мьюр стала сердцем дома Ковентри. Лишь двоих его обитателей не могла она причислить к своим друзьям.

Люсия едва ее терпела, а Джеральд ей не доверял; ни та, ни другой толком не понимали причины и не признавались в своих антипатиях даже самим себе. Оба исподтишка наблюдали за мисс Мьюр, но до сих пор не заметили в ее поведении ничего сомнительного.

Кроткая, скромная, неизменно дружелюбная – такова была мисс Мьюр. Люсия и Джеральд не находили к чему бы придраться и не видели подтверждений своим подозрениям, но не могли и отбросить их в сторону.

Таким образом, скоро семья разделилась; точнее, двое ее членов оказались предоставлены самим себе. Ссылаясь на застенчивость, Джин Мьюр большую часть времени не покидала будуара Беллы и сумела превратить его в уголок столь прелестный, что туда зачастили и Нед, и миссис Ковентри, и даже сэр Джон. Их влекли возможность насладиться музыкой, послушать чтение вслух и принять участие в оживленной беседе и тем скрасить очередной вечер. На первых порах Люсия только радовалась: Джеральд, равнодушный ко всему вокруг, оказался в полном ее распоряжении. Увы, скоро ему наскучило общество Люсии, ибо природа скупо наградила ее теми дарованиями, что помогают очаровать мужчину и похитить его сердце. Из разговоров сестры, брата и матери Джеральд узнавал о все новых веселых затеях и ловил себя на желании в них участвовать. В пустую гостиную при столовой, где он бездельничал, долетали обрывки восхитительных арий. Слушая мрачные рассуждения Люсии, Джеральд порой вздрагивал из-за доносившегося до него смеха «будуарной компании». Люсия быстро поняла, что чары ее стремительно рассеиваются; она старалась исправить ситуацию, но каждая попытка только яснее свидетельствовала, что поражение – вопрос времени. Джеральд завел обычай вечерами слоняться по террасе, заглядывать в окно Беллы и затем докладывать о результатах своих наблюдений Люсии, которой гордость не позволяла попроситься в члены веселого кружка.

– Завтра я еду в Лондон, – сказал однажды вечером Джеральд, вернувшись из очередной вылазки (так он называл свои прогулки по террасе). Вид у него был крайне встревоженный.

– В Лондон? – удивленно воскликнула Люсия.

– Да. Пора мне встряхнуться и похлопотать о зачислении Неда в полк, не то плохи его дела.

– Что ты имеешь в виду?

– Нед влюблен по уши. Он оказался слишком слаб перед женскими чарами, влюбился как мальчишка. Мьюр околдовала его, если я не вмешаюсь, то Нед, чего доброго, сделает какую-нибудь глупость.

– Вот и я боялась, что Мьюр станет флиртовать. Это в крови у всех гувернанток; где гувернантка – там скандал.

– Ты ошибаешься, Люсия: малютка Мьюр не флиртует. У Неда достаточного здравого смысла, чтобы не попасться на удочку глупой кокетки. Нет, Мьюр действует иначе, обращается с Недом как старшая сестра – ведет себя дружелюбно и спокойно. Ее чувство собственного достоинства словно стержень, он есть, но не выпячивается. Этой-то гремучей смесью Мьюр нашего Неда и взяла. Я наблюдал за ними. Пока Мьюр с артистизмом читала захватывающий роман, Нед пожирал ее глазами. Хороша была картина: Белла с матушкой увлеклись сюжетом и ничего не замечали, зато Нед явно мнил себя главным героем, а малютке Мьюр в его буйном воображении досталась роль героини. Клянусь, он буквально прожил эту любовную сцену, пылал, как юноша, чье сердце только-только пробудилось. Бедный, бедный мой брат!

Люсия глазам не верила: чтобы апатичный Джеральд говорил с такой энергичностью, чтобы так преобразилось его безучастно-брезгливое лицо! Перемена очень шла Джеральду: стало видно, каким он мог бы быть. Тем досаднее сделалось Люсии, что он не таков. Прежде чем она успела ответить, Джеральд исчез, однако вскоре вернулся – сердитый, но в то же время смеющийся.

– Что там у них? – спросила Люсия.

– Воистину, тот, кто подслушивает, никогда о себе хорошего не услышит! Матушка вышла, а Нед начал упрашивать малютку Мьюр, чтобы исполнила ту прелестную баркаролу[4], которой усладила наш слух позавчера вечером. Вот их разговор:

Мьюр: «Нет, не сейчас!»

Нед, молящим тоном: «Почему же? В гостиной вы ведь сразу согласились!»

Мьюр: «Это совсем другое дело».

Следует долгий взгляд на Неда и качание головой, поскольку Нед простирает к ней руки и из пылкого юноши делается жалким.

Белла, с невинным видом: «Тогда пойдемте все в гостиную! Джеральду очень нравится ваш голос, Джин; ему досадно, что вы для него никогда не поете».

Мьюр, с неуместной усмешкой: «Он меня об этом не просит».

Белла: «Ему лень попросить, но на самом деле он хочет вас послушать».

Мьюр: «Я спою, когда он попросит… Если буду в настроении».

Следует пожимание плечами: дескать, мне это безразлично.

Снова вступает маленькая глупенькая Белла: «Джин, прошу вас, не смущайтесь и не обижайтесь на Джеральда. Пойдемте в гостиную, развлеките его, беднягу, песней».

Мьюр, категорично: «Нет, спасибо. Я нанималась обучать мисс Ковентри, а не развлекать мистера Ковентри».

Белла: «Но ведь Неда вы развлекаете, а чем Джеральд вам не угодил? Вы боитесь его?»

Мьюр, с язвительной усмешкой: «Не могу представить человека, который испытывал бы страх перед вашим старшим братом».

Белла: «Я – такой человек, Джин. Если бы вы застали Джеральда в гневе, вы бы тоже стали его бояться».

Произнося это, Белла имела такой вид, словно я ее поколачиваю.

Далее вступает эта девица: «Неужели мистер Ковентри способен выпутаться из сетей лени настолько, чтобы впасть в гнев?»

– На этом месте Нед расхохотался, а за ним и Белла с малюткой Мьюр; судя по звукам, они до сих пор не успокоились, – завершил рассказ Джеральд.

– Глупая болтовня! – воскликнула Люсия. – Переживаний она не стоит, а вот Неда отослать из дома необходимо. Избавиться от «этой девицы», как ты ее назвал, у нас не выйдет – тетушка попала под ее чары, равно как и Нед с Беллой; кроме того, для Беллы она просто находка. Как только Нед уедет, от мисс Мьюр не будет вреда.

Говоря это, Люсия наблюдала за Джеральдом. Преображенный, какой-то иной в лучах лунного света, он стоял под окном, у которого она сидела.

– А насчет меня ты не опасаешься? – спросил Джеральд с улыбкой, словно стыдясь минутного раздражения.

– Я – нисколько. А ты?

Вопреки отрицанию, тень тревоги скользнула по лицу мисс Бьюфорт.

– Этой шотландской колдунье меня не приворожить, – заявил Джеральд и тотчас добавил: – Разве что она пустит в ход пение. – С этими словами он поспешил прочь, к будуарному окну, поскольку Джин залилась поистине соловьиной трелью. Когда она допела, Джеральд отвел штору и объявил всей компании: – Завтра еду в Лондон. У кого какие поручения?

– Доброго пути, – рассеянно ответил Нед, который обычно очень интересовался делами старшего брата.

– Мне нужна уйма всякой всячины, только сначала я маму спрошу, – сказала Белла и села составлять список.

– Передайте, пожалуйста, письмо, если вас не затруднит, мистер Ковентри.

Джин Мьюр резко повернулась на банкетке перед фортепьяно и пронзила Джеральда холодным всезнающим взором – одним из тех, что всегда его смущали. Он поклонился и сказал, обращаясь ко всем сразу:

– Я поеду первым поездом; поручения принимаются в течение вечера.

– Уходи, Нед, пускай Джин спокойно напишет письмо, – велела Белла брату, который явно хотел остаться.

– Я отдам письмо завтра утром. – Голос мисс Мьюр дрогнул, в эту минуту девушка с трудом подавляла сильные эмоции.

– Будь по-вашему.

Ковентри вернулся к Люсии, гадая, кому это собралась писать мисс Мьюр. Брату он ничего не сказал о цели поездки – побоялся, что неосторожное слово спровоцирует катастрофу, ведь именно ее Ковентри и хотел избежать. Сам же Нед, с некоторых пор живший как во сне, будто и не помнил о существовании брата.

На следующий день Ковентри, во власти нехарактерной для себя энергичности, поднялся в семь часов. Люсия принесла ему завтрак, а едва он вышел из комнаты, чтобы распорядиться насчет экипажа, в холл спустилась мисс Мьюр. Она была очень бледна, ее глаза опухли. «Проплакала всю ночь», – рассудил Ковентри. Вложив ему в ладонь миниатюрный конвертик, мисс Мьюр быстро произнесла:

– Прошу вас, оставьте это письмо в доме леди Сидней. А если увидите ее саму, передайте, что я вспомнила.

Поведение мисс Мьюр было странно, однако еще более странной показалась Ковентри фраза, которую мисс Мьюр просила передать леди Сидней. Изумленный, он прочел имя на конверте; письмо было адресовано молодому лорду Сиднею. Досадуя на собственную неосторожность – взвалил на себя такую миссию! – Ковентри сунул письмо в карман, сквозь зубы пожелав доброго утра, и вышел. Мисс Мьюр осталась стоять на лестнице, одна рука была прижата к сердцу, другая простерта вслед Ковентри, словно мисс Мьюр передумала и хочет вернуть письмо обратно.

Всю дорогу до Лондона Джеральд отмахивался от трагического образа мисс Мьюр. Напрасно: видение преследовало его не только в поезде, но и в Лондоне в течение двух хлопотливых дней. Джеральд предпринял необходимые действия по поводу Неда, исполнил поручения Беллы, накупил вкусностей для матушки и выбрал подарок для Люсии, которую семья прочила ему в жены, зная, что по причине лености сам он выбор не сделает. Доставить письмо Джин Мьюр не удалось: леди Сидней уехала в свое поместье, и ее лондонский особняк был заперт.

«Любопытно, – думал Ковентри, тихонько входя в дом, – какую штуку вытворит Мьюр, узнав, что письмо не передано». В холле было пустынно – семья переодевалась к ужину; и только мисс Мьюр, как сообщил слуга, удалилась в сад.

– Тем лучше – я привез ей известие, – отреагировал молодой хозяин (так Джеральда называли слуги) и отправился разыскивать гувернантку.

Она обнаружилась в отдаленном уголке сада, на скамье, погруженная в глубокую задумчивость. Заслышав шаги, мисс Мьюр встрепенулась.

Ковентри приблизился, протянул ей письмо и сказал с нотками сочувствия:

– К сожалению, я не смог его доставить. Леди Сидней в загородном поместье, а доверять ваше письмо почте я без вашего согласия не рискнул. Я правильно сделал?

– Да, правильно, я вам очень признательна. Все к лучшему.

И мисс Мьюр, испустив вздох облегчения, изорвала письмо в мельчайшие клочки, которые тотчас подхватил и развеял ветер. Заинтригованный более, чем когда-либо прежде, молодой человек собирался оставить мисс Мьюр, когда она вдруг к нему обратилась:

– Прошу вас задержаться на минуту. Есть разговор.

Ковентри застыл. В его взгляде отразилось крайнее удивление, ибо щеки мисс Мьюр вспыхнули, а губы задрожали. Впрочем, очень скоро мисс Мьюр овладела собой и указала Ковентри на скамью. Он сел; она осталась стоять. Приглушенным голосом, в котором слышались боль и решимость, мисс Мьюр торопливо заговорила:

– Мистер Ковентри, вы – глава семьи, и именно с вами, а не с вашей матушкой, я желаю обсудить злосчастное происшествие, которое случилось, пока вы были в Лондоне. Сегодня – последний день моего испытательного срока; ваша матушка хочет, чтобы я осталась, и это полностью совпадает с моим желанием, ведь здесь я очень счастлива и всем довольна. Увы: я должна покинуть ваш дом. Прочтите это, и вам все станет ясно.

Мисс Мьюр протянула Ковентри наскоро нацарапанную записку, а сама внимательно наблюдала за ним. Читая, Ковентри сначала побагровел от гнева, затем, нахмурившись, принялся кусать губы, а когда поднял глаза на мисс Мьюр, то принял самый надменный, какой только мог принять, вид и выдал с сарказмом:

– Весьма недурно для начала. Мальчик явно наделен красноречием. Жаль, что его дарованию не суждено расцвести. Вы уже ответили на эту рапсодию?

– Да.

– И что же дальше? Он умоляет вас бежать с ним, разделить его судьбу, на всю жизнь сделаться его добрым ангелом. Вы, разумеется, согласились?

Ответа не последовало, мисс Мьюр прямо стояла перед Ковентри и смотрела с терпением, исполненным достоинства, глядя как человек, который готов к упрекам, но слишком великодушный, чтобы обижаться на них.

Ее поведение произвело должный эффект, отбросив язвительность, Ковентри вдруг спросил:

– Зачем вы показали мне его письмо? Что я могу сделать?

– Я показала вам письмо, чтобы вы сами рассудили, насколько все серьезно с «мальчиком», как вам было угодно его назвать. И чтобы вы убедились в моем желании быть с вами честной. В ваших силах проконтролировать ситуацию, дать совет, утешить своего брата, а мне помочь понять, в чем состоит мой долг.

– Вы любите его? – напрямую спросил Ковентри.

– Нет! – быстро и решительно ответила мисс Мьюр.

– Тогда зачем вы вскружили ему голову?

– У меня такого и в мыслях не было! Ваша сестра может подтвердить, что я всячески избегала вашего брата, так же как…

Ковентри закончил за мисс Мьюр, не осознавая, что в его голосе звучит обида:

– Так же как избегали меня.

Мисс Мьюр молча опустила голову, и Ковентри продолжил:

– Я отдаю вам должное: ваше поведение по отношению ко мне было безупречным. Однако зачем вы позволяли Неду вечер за вечером проводить в вашем обществе? Неужели вы не догадывались? Неужели не видели, что он, по сути, еще мальчишка – романтичный и праздный; что он готов вручить сердце первой попавшейся привлекательной женщине?

На последних словах холодные, как сталь, глаза мисс Мьюр сверкнули. Тем не менее она совладала с собой и заговорила, будто не в силах сдерживаться, уверенная в правомерности своих упреков:

– Если бы «романтичному мальчику» было позволено вести жизнь мужчины – которой он страстно жаждет, – у него нашлись бы другие занятия, помимо вручения сердца первой попавшейся печальной девушке, которую он сначала просто пожалел. Мистер Ковентри, вина лежит на вас. Не стыдите брата; признайте свою ошибку и исправьте ее как можно скорее и как можно деликатнее.

На мгновение Джеральд онемел. После смерти отца он ни разу не слышал упреков, обвинения же, предъявленные ему за всю жизнь, мог счесть по пальцам. Таким образом, Джеральд испытывал принципиально новое чувство, а еще сама новизна усилила эффект. Теперь он ясно видел, что виноват, начал раскаиваться и восхищаться смелостью девушки, которая открыла ему глаза. Душа его была столь же благородна, сколь и горда, и поэтому, сделав над собой усилие, Джеральд произнес:

– Вы правы, мисс Мьюр. Я сам виноват, хотя попытался уладить дело, едва заметил, что Нед в опасности, – именно ради него я отправился в Лондон. Мои хлопоты были не напрасны: очень скоро Неда зачислят в полк, и с его отъездом проблема будет решена. Могу ли я сделать что-то еще?

– Увы, ситуация такова, что ваш брат уедет отсюда не с легким сердцем. Ему суждены страдания, которые, будем надеяться, выкуют из него мужчину, – печально сказала мисс Мьюр.

– Он скоро забудет вас, – начал Ковентри, поеживаясь при мысли о страданиях жизнелюбивого Неда.

– О да! Хвала небесам, мужчины способны забывать.

Мисс Мьюр сложила ладони, словно в молитве; тень скользнула по ее профилю. Нечто в интонациях, в чертах девушки растрогало Ковентри, навело на мысль о разбереженной давней ране и горьких воспоминаниях, которые пробудила новая любовь. Ковентри вообразил все это, ибо он был романтичным мужчиной, не знавшим любви, и скрывал свою истинную натуру под маской холодности и безразличия. Девушка, влюбленная в его друга (как он полагал) и любимая его братом, стала интересна и ему самому. Ковентри пожалел ее, захотел помочь ей и раскаялся в том, что до сих пор был к ней подозрителен, – словом, испытал весь спектр чувств, характерных для благородного человека, который напрасно был несправедлив к женщине. Бедное, лишенное крова создание, Джин Мьюр обрела в их доме покой – значит, она должна остаться. Белла к ней привязалась, матушка ею довольна; когда Нед уедет, некому будет подпадать под ее чары и восторгаться ее дарованиями. Эти мысли пронеслись в голове молодого человека, и заговорил он уже совсем другим тоном:

– Мисс Мьюр, благодарю за прямоту, которая, вероятно, причиняет вам боль. Со своей стороны, обещаю быть достойным вашего доверия. Вы проявили осмотрительность и великодушие, открывшись мне, ведь это деликатное дело крайне встревожило бы мою матушку; бог знает, какими могли бы быть последствия. Я сам поговорю с Недом и постараюсь залатать брешь своего затянувшегося пренебрежения. Знаю: вы мне поможете, так позвольте же просить вас остаться, ведь скоро Неда здесь не будет.

Глаза мисс Мьюр наполнились слезами, а в голосе вовсе не осталось холодности:

– Вы очень добры. Но я все-таки уеду; неблагоразумно здесь оставаться.

– Почему?

Мисс Мьюр зарделась, помедлила и отвечала твердым и чистым голосом, который составлял немалую долю ее привлекательности:

– Если бы я знала, что в семье Ковентри есть сыновья, я никогда не приехала бы в ваш дом. Леди Сидней сказала, что здесь только юная барышня. Когда я увидела сразу двоих джентльменов, я очень смутилась, потому что… потому что я очень невезучая… Невезенье мое состоит в том, что люди относятся ко мне лучше, чем я того заслуживаю… Я решила пробыть здесь месяц, ведь ваш брат говорил об отъезде, а вы помолвлены, но…

– Никакой помолвки не было.

Ковентри и сам не знал, зачем сказал это, слова просто сорвались с губ и возврату не подлежали. Джин Мьюр приняла их довольно странно: передернула плечами, как будто досадуя, и произнесла почти резко:

– Не было – значит, будет, потому что так правильно. Впрочем, это не мое дело. Мисс Бьюфорт хочет, чтобы я уехала, я же слишком горда, поэтому не останусь и не сделаюсь причиной развала счастливой семьи. Нет, я уеду, притом немедленно.

Мисс Мьюр порывисто обернулась, однако ее удержала рука, а голос внезапно появившегося Эдварда нежно вопросил:

– Куда это уедет моя Джин?

Бережное прикосновение и обращение по имени, казалось, уничтожили решимость и твердость мисс Мьюр. Приникнув к своему обожателю, уткнувшись личиком ему в грудь, она разрыдалась.

– Ради всего святого, не надо сцен! – раздраженно воскликнул Ковентри.

Ему достался свирепый взгляд: Эдвард мигом все понял, ведь у Ковентри в руке все еще было его письмо к Джин, и вдобавок юноша успел услышать последние слова своей возлюбленной.

– По какому такому праву ты прочел это, и кто позволил тебе вмешиваться в мои дела? – закипая, процедил Эдвард.

– Мисс Мьюр, – был ответ.

Ковентри отбросил письмо.

– И ты усугубляешь оскорбление тем, что велишь ей покинуть дом! – гневно выкрикнул Эдвард.

– Напротив, я умоляю ее остаться.

– Интересно зачем? Отвечай, черт возьми!

– Затем, что от нее много пользы; затем, что она здесь счастлива, и мне бы не хотелось, чтобы из-за твоего безрассудства эта девушка лишилась дома, в котором успела обжиться.

– Похвальная дальновидность пополам с заботливостью. Однако не утруждайся. Отныне я буду хлопотать и о счастье Джин, и о доме для нее.

– Дорогой мой мальчик, будь благоразумен. Ты затеял невозможное. Мисс Мьюр сама это понимает; она обратилась ко мне за советом, как лучше выйти из затруднительного положения, не беспокоя матушку. Я только что из Лондона – выхлопотал тебе назначение в полк, так что готовься к отъезду.

– А я не хочу уезжать. Месяц назад это было мое единственное желание, сейчас я ничего не приму от тебя. – Эдвард повернулся к брату спиной.

– Что за глупости! Ты должен покинуть дом. Все уже устроено, назад дороги нет. Тебе нужны перемены; служба в армии сделает тебя мужчиной. Мы, конечно, будем скучать, но в полку тебя ждет новая жизнь, и, поверь, военная служба лучше, чем тоскливое сидение дома с риском навлечь на себя неприятности.

– Вы уезжаете, Джин? – Эдвард не слушал брата – он склонялся над своей возлюбленной, которая продолжала всхлипывать у него на груди.

Мисс Мьюр не ответила. За нее это сделал Ковентри:

– Нет, она остается. Уехать должен ты.

– Значит, вы решили остаться? – с надеждой спросил Эдвард у мисс Мьюр.

– Я бы этого хотела, но…

Джин Мьюр запнулась и подняла глаза. Взгляд ее, скользнув по одному лицу, метнулся на другое, и она с решимостью добавила:

– Да, я должна уехать; неблагоразумно было бы оставаться в этом доме, даже когда его покинете вы.

Ни Эдвард, ни Джеральд не смогли бы объяснить, почему этот быстрый взгляд возымел такое действие. И все же каждым из братьев овладела неодолимая страсть доказать свое превосходство. Эдвард внезапно заподозрил, что его брат сам влюблен в мисс Мьюр и жаждет избавиться от соперника. Джеральду закралась мысль, что именно из-за него мисс Мьюр боится оставаться, и он вздумал продемонстрировать ей, что опасения беспочвенны. В равной степени чувствуя гнев, братья выказывали его по-разному: один из них словно взбеленился, другой стал холодно-язвителен.

– Вы правы, Джин, позвольте мне найти для вас более надежное пристанище, прежде чем я уеду в полк, – отчеканил Нед, его тон придавал каждому слову особый вес.

– А мне сдается, что здесь мисс Мьюр будет в полной безопасности, как только удалится главная и единственная угроза, – улыбаясь заявил Ковентри с незыблемым превосходством, усугубляя эффект от своих слов.

– Неужели? А по-моему, после моего отъезда в доме останется некто куда более коварный; это и бедняжка Люсия подтвердит.

– Я посоветовал бы тебе, Нед, тщательнее обдумывать свои слова, не то придется напомнить, что хозяин здесь я. Люсия здесь совершенно ни при чем, и будь добр, не впутывай ни ее, ни ее имя.

– Ты – хозяин дома, но я не слуга тебе. Ты не можешь мною командовать, не имеешь права ожидать от меня послушания или почтения, ибо не заслуживаешь ни того, ни другого. Джин, я тайно просил вас ехать со мной; теперь я прошу об этом открыто. Разделите мою судьбу. В присутствии брата я требую дать ответ!

Эдвард порывисто схватил мисс Мьюр за руку и с вызовом взглянул на Ковентри. Тот продолжал растягивать губы в улыбке, словно наблюдая за резвящимся младшим братишкой, но в глазах его уже промелькнула искра, и все лицо преобразилось от сдерживаемого бешенства, которое страшнее спонтанного проявления гнева. Мисс Мьюр выглядела испуганной; отшатнувшись от страстного юного обожателя, она подняла глаза на Ковентри, как бы желая, но не решаясь просить у него защиты.

– Говорите же! – выкрикнул Эдвард. – Не смотрите на моего брата! Ответьте прямо, от сердца – любите ли вы меня, смогли бы вы полюбить меня, Джин?

– Однажды я уже дала вам ответ. Зачем вы терзаете меня, зная, как тяжело, как больно мне будет ответить вам снова? – жалобно молвила мисс Мьюр, уклонившись от второй попытки Неда обнять ее и по-прежнему немо взывая к Ковентри.

– Вы всего лишь черкнули на бумаге пару строк, разве это ответ? Зато сейчас вы все для меня проясните, Джин. Я видел любовь в ваших глазах, улавливал ее в вашем голосе; стало быть, любовь живет в вашем сердце, просто вы боитесь это признать. Отбросьте страх; никто не разлучит нас. Ответьте мне, Джин, и пусть вашим ответом будет «Да».

Мисс Мьюр решительно отняла руку, еще на шаг приблизилась к Ковентри и заговорила медленно и отчетливо, даром что губы у бедняжки дрожали, а эффект, который могла возыметь речь, страшил ее саму.

– Хорошо, я отвечу вам, и отвечу прямо. Вы прочли любовь на моем лице… Любовь действительно живет в моем сердце, однако я не боюсь признать это. Жестокий, вы требуете правды; вот она: моя любовь – не к вам. Вы удовлетворены?

Отчаяние отразилось в глазах Эдварда. Он простер руку, моля о милосердии, но мисс Мьюр, вероятно, усмотрела в этом жесте агрессию и, боясь, что ее ударят, с жалобным криком прижалась к Ковентри. Рывок, перепуганное личико, спонтанное движение брата, который ощутил себя защитником, – все это было чересчур для Эдварда. В нем уже сцепились насмерть противоречивые чувства; обуянный слепой яростью, он схватил большие ножницы для обрезки, забытые садовником, и нанес бы своему брату роковой удар, если бы Джеральд не успел защититься, прикрывшись руками. Лезвие вонзилось в руку; вероятно, последовал бы второй удар, но мисс Мьюр с неожиданной отвагой и силой выбила ножницы и швырнула их в пруд, что был неподалеку. Джеральд осел на скамью, из раны текла кровь, а ее обилие говорило о том, что задета артерия. Эдвард стоял как громом пораженный; ярость иссякла, словно вся вылилась в удар, и теперь юношу захлестнули раскаяние и стыд. Джеральд поднял на него глаза, слабо улыбнулся и произнес без тени упрека или гнева:

– Не переживай, Нед. Прости меня и забудь обо всем. Подставь плечо и помоги добраться до спальни; незачем тревожить домашних. Да и рана пустяковая.

Однако губы Джеральда побелели еще прежде, чем он договорил, и силы его оставили. Эдвард бросился к брату, а мисс Мьюр, внезапно позабывшая страх, явила мужество и нехарактерную для молодой женщины сноровку в обращении с ранеными.

– Уложите его, мистер Эдвард, скорее! Дайте мне носовой платок и принесите воды, – распорядилась она со знанием дела.

Бедняга Нед повиновался и стал, едва дыша, наблюдать, как мисс Мьюр перевязывает руку Джеральда повыше раны, сооружает жгут из носового платка и рукояти хлыстика и тем самым останавливает фонтан крови.

– Наверное, доктор Скотт сейчас с вашей матушкой; ступайте и приведите его, – было второе распоряжение.

Эдвард бросился прочь, благодарный за любое задание, которое поможет избавиться от охватившего его ужаса, он отсутствовал всего несколько минут. В это время Ковентри наблюдал за мисс Мьюр: вот она опустилась перед ним на колени и смачивает ему виски одной рукой, пока другая надежно фиксирует повязку. Собранная, бледная, но уверенная в правильности своих действий, – такой была девушка в минуту опасности, ее глаза излучали непривычное сияние. Перехватив исполненный благодарного изумления взор Ковентри, мисс Мьюр ободрила его улыбкой, от которой ее лицо сделалось пленительным, и произнесла с нежностью, какой никогда прежде Ковентри от нее не удостаивался:

– Не волнуйтесь. Опасности нет. Я останусь при вас, пока не подоспеет помощь.

Помощь подоспела очень быстро, и первым делом доктор Скотт поинтересовался:

– Кто наложил жгут?

– Она, – едва слышно отвечал Ковентри.

– Благодарите ее, она спасла вам жизнь. Господи боже! Сделано профессионально! – И старик доктор взглянул на девушку с восхищением и любопытством, смешанными в равных долях.

– Не отвлекайтесь на похвалы. Прошу вас, займитесь раной, а я пока принесу бинты, нюхательные соли и вино.

Мисс Мьюр исчезла столь быстро, что звать ее или пытаться догнать не имело смысла. Пока она отсутствовала, доктор выслушал рассказ Неда, которого терзало раскаяние, и осмотрел рану.

– К счастью, при мне мой хирургический чемоданчик, – сказал доктор Скотт и прямо на скамье разложил миниатюрные блестящие орудия пытки. – Подойдите сюда, мистер Нед. Будете держать руку вашего брата, а я займусь артерией. Э, нет, так не годится. Не дрожите, ведь вы мужчина; если вам страшно – отвернитесь, главное, чтобы рука была зафиксирована.

– Я не могу!

Бедняга Нед побледнел и едва не лишился чувств – не от страха крови, а при ужасной мысли, что хотел убить родного брата.

– Я подержу!

Тонкая белая рука подхватила окровавленную руку и стала держать ее столь крепко и надежно, что Ковентри вздохнул с облегчением, а доктор Скотт, кивком выразив одобрение, занялся своей работой. Вскоре она была закончена. Пока Эдвард бегал домой предупредить слуг, чтобы не проболтались о происшествии матушке, доктор Скотт спрятал инструменты, а мисс Мьюр, ловко используя нюхательные соли, воду и вино, привела Джеральда в чувства, что он самостоятельно добрался до своей комнаты – доктору Скотту пришлось всего-навсего подставить ему плечо, а мисс Мьюр – идти рядом и поддерживать руку, ведь в саду нельзя было сделать для нее перевязь.

Шагнув на порог спальни, Ковентри обернулся, протянул к мисс Мьюр левую руку и с большим чувством произнес:

– Мисс Мьюр, я вас благодарю.

Нежный румянец окрасил бледные щечки, когда мисс Мьюр пожала протянутую руку и без единого слова выскользнула из комнаты, куда тотчас ворвались Люсия с экономкой, чтобы окружить заботами бедного раненого. Он вскоре устал от этих забот и отослал прочь всех, кроме Неда, который раскаянно ходил по комнате с видом молодого и отверженного Каина[5].

– Поди сюда, сядь со мной и расскажи-ка все по порядку, – сказал Ковентри. – Прости меня, Нед, твое счастье мне дороже моего собственного, можешь не сомневаться.

Дружеские слова, произнесенные с предельной искренностью, залатали брешь в отношениях между братьями и совершенно покорили сердце Неда. С готовностью принялся он говорить о своей любви, ибо ни один влюбленный не таится, когда имеет сочувствующего слушателя, ведь Джеральд очень сочувствовал. Целый час, лежа в постели, внимал старший брат истории о том, как зарождалась и расцветала эта любовь; внимание его не слабело, ибо чувства придали рассказчику красноречия, и характер Джин Мьюр он живописал сияющими красками. Неоднократно были подчеркнуты: доброта мисс Мьюр ко всем и каждому; преданность Белле и сестринское стремление как можно лучше обучить ее; трогательная забота о матушке; кроткое смирение перед Люсией, которая не скрывала своей неприязни. Особенно же Нед упирал на дружеское участие в отношении его самого.

– Она способна сделать из меня мужчину. В мое сердце она вселяет силу и отвагу. Никто другой так не преуспел в этом, как Джин. Она не похожа на девушек, которых мне случалось видеть. В ней нет сентиментальности, зато есть мудрость, доброта, нежность. Она говорит что думает, глядя собеседнику прямо в глаза; она самая честная девушка на свете; такая не предаст! Я в этом успел убедиться… Ах, Джеральд, как же я люблю ее!

Тут бедный юноша закрыл лицо руками и испустил вздох, от которого больно сжалось сердце брата.

– Клянусь душой, Нед, я тебя понимаю. Не будь препятствий со стороны мисс Мьюр, я бы содействовал вашему счастью. Но она любит Сиднея, тебе же остается только принять свою судьбу, как подобает мужчине.

– Ты уверен насчет Сиднея? А если это кто-то другой? – Во взгляде Эдварда мелькнула подозрительность.

Ковентри сообщил брату все известные ему факты и все свои предположения касательно своего друга, не забыв и о письме. Эдвард с минуту раздумывал, затем выдохнул и сказал прямо:

– Я рад, что соперничаю с Сиднеем, а не с тобой. Легче, когда соперник – чужой человек.

– Со мной?! – воскликнул Джеральд и рассмеялся.

– Да, с тобой. В последнее время меня терзал страх, что ты сам влюблен в нее. Или, точнее, что она влюблена в тебя.

– Ах ты юный ревнивец, ах ты глупыш! Да ведь мы с ней не видимся, а если говорим, так строго по делу. Откуда же взяться сердечному интересу?

– А зачем ты слоняешься по террасе? Ни одного вечера не пропустил! И почему она начинает трепетать, едва завидев твою тень?

– Просто я люблю музыку, а общество певицы мне не нравится; отсюда и мои прогулки. Что до трепета, так он – плод твоего воображения. Мисс Мьюр не из тех женщин, которых тень мужчины заставляет трепетать.

И Ковентри покосился на свою бессильную руку.

– Спасибо за эти слова, брат, а еще за то, что больше не называешь ее за глаза малюткой Мьюр. Возможно, трепет и впрямь мне померещился. Но с некоторых пор она не отпускает остроты в твой адрес, вот я и подумал: вдруг она отдала сердечко «молодому хозяину»? Женщинам ведь это свойственно, сам знаешь.

– То есть поначалу она высмеивала меня? – переспросил Ковентри, пропустив мимо ушей последнюю часть фразы, в которой была доля истины.

– Для этого она слишком хорошо воспитана. Просто, бывало, возьмемся мы с Беллой ехидничать на твой счет, а она вдруг как скажет что-нибудь этакое неожиданное, ужасно остроумное – поневоле засмеешься. Над тобой всегда подтрунивают – ты ведь привык и не обижаешься, верно?

– Верно. Смейтесь на здоровье, – сказал Джеральд, хотя слова брата задели его, и он захотел узнать, что именно говорила мисс Мьюр. Однако Джеральд был слишком горд, чтобы прямо спросить. Мужчина заерзал в постели и тихонько застонал.

– Ох, и разболтался же я! А тебе доктор Скотт рекомендовал полный покой. Постарайся уснуть, Джеральд.

Эдвард отошел от кровати, но комнату не покинул; никому не уступил бы он своего дежурства. Ковентри попытался уснуть; промаявшись целый час, он позвал Неда.

– Хорошо бы ослабить повязку – очень уж она давит, вся рука занемела. Тогда, глядишь, я бы и заснул. Сделаешь, Нед?

– У меня не получится, да и доктор велел не трогать бинты. Дождись утра, когда он приедет, а я, пожалуй, больше вреда принесу, чем пользы.

– Повязка слишком тугая. Взгляни: рука распухла, а уж как болит! По-моему, нельзя ждать до утра. Доктор Скотт слишком спешил и перестарался. Здравый смысл подсказывает, что бинты нужно ослабить, – нетерпеливо проговорил Ковентри.

– Я позову миссис Моррис. Она разберется.

И с самым встревоженным видом Эдвард направился к двери.

– О нет, только не миссис Моррис! Она станет суетиться и заболтает меня до полусмерти. Так и быть, потерплю; может, доктор Скотт заглянет вечером, он вроде бы обещал. Ступай ужинать, Нед. Если мне что-нибудь понадобится, я позову Нила, а пока попробую заснуть – это проще, когда никто не стоит над душой.

Эдвард неохотно вышел, и его брат остался в одиночестве. Впрочем, боль не дала ему и минуты покоя, и Джеральд, решившись, вызвал звонком камердинера.

– Нил, ступай в кабинет мисс Ковентри. Если мисс Мьюр там, попроси ее, да полюбезнее, зайти ко мне. Меня мучает боль, а мисс Мьюр лучше кого бы то ни было разбирается в ранах и повязках.

У камердинера лицо вытянулось от удивления; он вышел, а через несколько минут дверь беззвучно открылась и в комнату скользнула мисс Мьюр. День выдался очень теплый, и впервые за все время ее пребывания она рассталась со своим черным платьем. Девушка была вся в белом. Украшениями ей служили лишь золотистые волосы да благоуханный букетик фиалок, прикрепленный к поясу. Словом, ничто больше в образе мисс Мьюр не вызывало ассоциаций со смиренной монашенкой. Ее лицо тоже изменилось: на щеках играл нежный румянец, глаза улыбались, губы, прежде неизменно сжатые, как у человека, который с усилием подавляет каждую эмоцию, были чуть приоткрыты. Джеральду явилась свежая, трепетная и очаровательная женщина, из-за которой в сумрачной спальне сразу стало светлее. Мисс Мьюр шагнула к кровати и произнесла:

– Как хорошо, что вы послали за мной. Чем я могу вам помочь?

Слова шли от сердца, а взгляд, устремленный на Ковентри, подтверждал: мисс Мьюр и вправду рада, что может помочь.

Ковентри начал излагать суть проблемы; но не успел договорить, потому что мисс Мьюр приступила к снятию бинтов с решимостью человека, знающего, что надо сделать, и уверенного в своих умениях.

– О, какое облегчение! О, как славно! – вырвалось у Ковентри, когда спал последний слой. – Нед боялся, что я истеку кровью, если он притронется к повязке. Однако что скажет доктор?

– Не знаю и знать не хочу. У меня у самой есть для него пара слов. Я скажу ему, что он негодный хирург, раз так туго забинтовал рану и не оставил указаний ослабить бинты, если возникнет необходимость. Сейчас я наложу новую повязку и постараюсь погрузить вас в сон, в котором вы очень нуждаетесь. Вы мне позволите?

– О да, это было бы кстати.

Молодой человек не спускал глаз с Джин Мьюр, пока она молча бинтовала его руку. Наконец он спросил:

– Как вышло, что вы столь искусны в наложении повязок?

– Научилась, пока лежала в больнице, просто внимательно наблюдала за действиями доктора. Потом, когда мне стало получше, я начала петь для других пациентов.

– Вы и для меня споете? – спросил Ковентри, подпустив в тон покорности, как свойственно мужчинам, которые захворали и впали в зависимость от женской заботы.

– Да, если вы предпочитаете пение чтению вслух, – отвечала мисс Мьюр, завязывая последний узелок.

– Да, – решительно сказал Ковентри.

– Вас лихорадит. Сейчас смочу вам лоб, и станет легче.

Мисс Мьюр поднялась; ее перемещения по комнате (без суетливости и лишнего шума), ее жесты приковывали внимание, завораживали. Смешав воду с одеколоном, она смочила Ковентри лоб и виски, причем не смутилась ни на миг, словно имела дело с малым ребенком. Почувствовав облегчение, Ковентри теперь забавлялся тем, что мысленно противопоставлял Джин Мьюр дородной матроне, любительнице пива, которая ухаживала за ним во время последней его болезни.

«Милая малютка, и как много умеет!» – думал Ковентри, чувствуя себя легко и свободно, словно Джин Мьюр поделилась с ним своими эмоциями.

– Ну вот, теперь вы больше похожи на себя. – Мисс Мьюр удовлетворенно кивнула и прохладной, нежной ладонью отвела темные кудри со лба Джеральда. Затем она уселась в кресло и запела, заняв руки скатыванием чистых бинтов для утренней перевязки.

Ковентри не спускал с нее взора. Надвигался вечер; комната была едва освещена последними лучами. Джин Мьюр пела, как поют птицы – без усилий, без напряжения. Она выбрала тихую колыбельную, которая действовала на слушателя подобно колдовским чарам. Посреди песни решив взглянуть, каков эффект, она подняла глаза и увидала, что Ковентри не только не задремал, но следит за ней со смесью любопытства и восхищения.

– Закрывайте глаза, мистер Ковентри, – велела мисс Мьюр, укоризненно качнув головой и чуть улыбнувшись.

Ковентри усмехнулся, однако послушался. Правда, он продолжал то и дело взглядывать из-под ресниц на хрупкую, облаченную в белое фигурку, что почти утонула в несоразмерно большом для нее кресле. Перехватив один такой взгляд, мисс Мьюр нахмурилась.

– Что за непослушание! Почему вы не спите, мистер Ковентри?

– Не могу, хочется слушать и слушать. Я, знаете ли, большой любитель соловьев.

– Раз так, я умолкаю. Попробую иной метод – он никогда меня не подводил. Извольте дать мне руку.

Заинтригованный, Ковентри протянул руку; мисс Мьюр сжала ее обеими ладонями, предварительно отгородившись портьерой, и застыла в безмолвии, будто изваяние. Ковентри сначала улыбался про себя и гадал, что произойдет скорее – вырвется ли у мисс Мьюр какое-нибудь слово или она не выдержит и шевельнется? Но вскоре ему почудилось, что нежное тепло стало исходить от ладоней мисс Мьюр в его кисть, сердце стало биться чаще, дыхание сделалось неровным, а в голове сменяли друг друга тысячи фантастических образов. Ковентри вздохнул и сонно пробормотал:

– Мне это нравится…

Даже еще не договорив, он словно провалился в мягкое облако, которое окутало его покоем. Более Ковентри ничего не помнил, ибо за состоянием покоя последовал сон, глубокий и свободный от сновидений. Когда же молодой человек проснулся, лучи дневного света били в щель между шторами, рука его лежала поверх одеяла, а белокурой чаровницы и след простыл.

Глава IV

Открытие

Несколько дней Ковентри провел в постели, что очень тяготило его, даром что близкие всеми силами старались скрасить ему заточение. Матушка над ним квохтала, Белла пела, Люсия читала вслух, Эдвард хотел посвятить ему все свое время. Не было стремления угождать «молодому хозяину» только у одного обитателя дома – точнее, у одной обитательницы. Джин Мьюр больше не приходила к Ковентри – а ведь только она умела развлечь его. Очень скоро он устал и от матушки, и от сестры с братом, и от кузины; ему хотелось чего-то новенького, он постоянно думал об очаровательной девушке, убедил себя, что его хандру развеет только мисс Мьюр. После некоторых колебаний Ковентри небрежным тоном заговорил о ней с Беллой, но почти ничего не выведал. Белла сказала, что Джин в добром здравии, однако очень занята – готовит для матушки сюрприз (наверняка прелестный). Нед и сам не видится с мисс Мьюр, на что вечно сетует, а Люсия полностью ее игнорирует. Добыть какую-то информацию удалось, подслушав разговор двух служанок, хлопотавших в соседней комнате. Джеральд узнал, что гувернантке «был нагоняй» от мисс Бьюфорт за нахождение в спальне молодого хозяина; бедняжка смиренно выслушала мисс Бьюфорт и с тех пор избегает обоих джентльменов, хотя сразу видно, что мистер Нед по ней сохнет.

Мистера Джеральда позабавили сплетни, он был рассеян, обдумывая их, чем весьма раздосадовал сестру, когда на ее фразу: «Неда вызывают в полк, представляешь?» ответил:

– Очень интересно. Читай дальше.

– Зачем? Ты все равно не слушаешь! – Белла отложила книгу и повторила новость.

– А! Я рад. Надо поспешить с его отправкой, – выдал Ковентри, но тут же спохватился, словно пробудившись от грез. – В смысле, Нед сам хочет уехать как можно скорее.

– Можешь не подбирать слова, я все знаю. Нед свалял дурака, зато мисс Мьюр вела себя безупречно. Разумеется, ничего у них не выйдет… А жаль, потому что мне ужас как хочется понаблюдать за настоящими влюбленными. Вы с Люсией – просто две ледышки, на вас и глядеть не стоит.

– Ты очень меня обяжешь, если перестанешь болтать глупости обо мне и Люсии. Мы не влюбленные и никогда, надеюсь, ими не станем. Мне надоело, что нас считают парой, хотелось бы, чтобы вы с мамой выкинули из головы эти мысли и перестали строить планы, по крайней мере, до лучших времен.

– Ах, Джеральд, ты ведь знаешь: мама буквально бредит твоим браком с Люсией, да и папа хотел, чтобы вы поженились. К тому же бедняжка Люсия так сильно тебя любит! Разве можем мы отказаться от того, что принесет счастье всем нам?

– Мне лично это счастья не принесет, и меня не оставляет дерзкая мысль, что данный аспект – мое счастье – имеет некоторое значение. Я ничем не связан и ничем себя не свяжу, пока не буду готов к подобным узам. Давай-ка лучше поговорим о Неде.

Расстроенная Белла вняла Джеральду и переключилась на Эдварда, который благоразумно покорился судьбе и решил: если уезжать, так сразу на несколько месяцев. Неделю в доме готовили его отъезд; хлопотали все, кроме Джин. Ее почти не было видно: по утрам она давала уроки Белле, после обеда каталась с миссис Ковентри, а почти каждый вечер проводила у сэра Джона, ибо пожилой джентльмен нашел в ее лице идеальную чтицу, причем и сам не понял, когда и как это случилось. В день отъезда, попрощавшись с матушкой, Эдвард спустился в холл; был он очень бледен, ибо задержался у сестры, в обществе мисс Мьюр, столько, сколько позволило его представление о приличиях.

– До свидания, сестренка. Будь ласкова с Джин, – прошептал Эдвард, целуя Беллу.

– Обязательно! – В глазах Беллы стояли слезы.

– Заботься о маме, Люсия, и помни, что… – продолжал Эдвард, коснувшись нежной щечки своей кузины.

– Не волнуйся. Я прослежу, чтобы они не проводили время вместе.

Эти слова Люсия прошептала, но Ковентри ее расслышал.

Эдвард протянул руку брату и произнес многозначительно, глядя ему прямо в глаза:

– Я доверяю тебе, Джеральд.

– Я не подведу, Нед.

С тем он уехал, а Ковентри стал гадать, что имела в виду Люсия.

Через несколько дней истина ему открылась. «Неда нет дома, – рассуждал Ковентри, – значит, должна появиться малютка Мьюр». Однако «малютка Мьюр» не появлялась; она избегала Ковентри еще тщательнее, чем своего обожателя. Если Ковентри, рассчитывая насладиться музыкой, входил в гостиную, там неизменно была Люсия – одна. Если стучался к Белле, впускали его с задержкой, и никаких следов присутствия Джин он не обнаруживал, хотя еще из-за двери слышал ее голос. Если направлялся к библиотеке, шорох платья и звуки летящих шагов говорили ему, что Джин спешит прочь. В саду ей и вовсе не составляло труда разминуться с ним, а если они сталкивались в холле или в столовой за завтраком, мисс Мьюр, опустив глаза долу, холодно и лаконично здоровалась и скользила мимо. Все это чрезвычайно раздражало Ковентри; чем усиленнее мисс Мьюр скрывалась от него, тем больше ему хотелось ее видеть; виною, по версии самого Ковентри, был владевший им дух противоречия, и ничего больше. Однако само чувство досады приятно подхлестывало Джеральда, и скоро он уже с особым, характерным для вялых людей удовольствием мешал маневрам мисс Мьюр.

Наконец его терпение лопнуло. Он решил узнать, почему мисс Мьюр так странно себя ведет. В библиотеку можно было попасть через две двери; Ковентри запер одну из них и спрятал ключ, устроив засаду. Мисс Мьюр говорила Белле, что нужна новая книга для сэра Джона; Ковентри сам это слышал, он был уверен, что мисс Мьюр думает, будто «молодой хозяин» сейчас у матушки.

Вот мисс Мьюр вошла в библиотеку – и через пару минут Ковентри, ликуя, проследовал туда же. Мисс Мьюр стояла на стуле и тянулась за книгой. Некоторое время Ковентри созерцал тонкий стан и хорошенькую ножку; лишь насладившись этим зрелищем сполна, он обнаружил свое присутствие.

– Помочь вам, мисс Мьюр?

Она вздрогнула, уронила несколько книг и, зардевшись, быстро произнесла:

– Благодарю вас, не нужно. Я воспользуюсь лесенкой.

– Воспользуйтесь моей длинной рукой – так будет проще. Правда, рука всего одна, зато она устала от безделья и с радостью поступит в ваше распоряжение. Какую книгу вам достать?

– Я… вы так меня напугали, что я забыла. – Джин стала озираться, словно в поисках путей к отступлению.

– Прошу прощения. А пока вы вспоминаете, разрешите поблагодарить вас: вы погрузили меня в волшебный сон, однако вот уже целых десять дней я не нахожу возможности сказать вам спасибо – так упорно вы избегаете моего общества.

– Я стараюсь быть вежливой…

Мисс Мьюр осеклась и отвернулась, добавив с оттенком боли в голосе:

– Это не моя вина, мистер Ковентри. Я лишь выполняю распоряжения.

– Чьи распоряжения? – возмущенно спросил Ковентри.

– Не спрашивайте; они исходят от персоны, имеющей право командовать в тех случаях, когда речь идет о вас. Будьте уверены, что эта персона печется о вашем благе, хотя нам ее действия могут показаться нелепыми. Не сердитесь, лучше последуйте моему примеру и примите ситуацию с улыбкой и, пожалуйста, дайте мне исчезнуть.

Теперь Джин смотрела на Ковентри сверху вниз; в ее глазах стояли слезы, на губах дрожала улыбка; печаль пополам с лукавством была ей к ее лицу. Ковентри перестал хмуриться, но сохранил суровый вид и решительно заявил:

– В этом доме распоряжаться могут только двое: я и моя матушка. Неужели это она велела вам избегать меня, словно я безумен или болен заразной болезнью?

– Ах, не спрашивайте. Я обещала молчать, и вы не вынудите меня нарушить слово.

Продолжая улыбаться, мисс Мьюр бросила на Ковентри красноречивый взгляд, который сам по себе уже был ответом.

«Значит, Люсия», – догадался Ковентри, почувствовав острую антипатию к своей кузине.

Мисс Мьюр собралась спуститься, но Ковентри задержал ее. Серьезно, хоть и с улыбкой, он спросил:

– Признаете ли вы меня хозяином в этом доме?

– Да.

Она произнесла это слово покорно, проявляя уважение, признание и доверие, которые мужчинам приятнее всего, особенно если их демонстрируют женщины. Ковентри даже не отдавал себе отчета в том, что лицо его смягчилось и что никогда еще он не смотрел на мисс Мьюр такими глазами.

– В таком случае вы согласны повиноваться мне, если я не буду тираном и не предъявлю неразумные требования?

– Я постараюсь.

– Вот и славно! Мне претит такой порядок вещей. Я совсем не желаю ограничивать чью бы то ни было свободу и причинять какие бы то ни было неудобства, поэтому прошу вас, не стесняйтесь, свободно передвигайтесь по дому. Заходите в любые комнаты и забудьте об абсурдном распоряжении Люсии. Она поступила так не со зла; просто она начисто лишена сочувствия и такта. Обещаете больше не избегать меня?

– Нет.

– Почему?

– Возможно, лучше оставить все как есть?

– Вы же сами только что назвали распоряжения Люсии нелепыми.

– Да, они таковыми кажутся, и все же…

Мисс Мьюр умолкла. Вид у нее был одновременно сконфуженный и несчастный. Ковентри потерял терпение и быстро произнес:

– Вы, женщины, загадочные создания, никогда вас не понять! Что ж, со своей стороны я сделал что мог для вашего удобства. Если вы предпочитаете и дальше прятаться – воля ваша.

– Предпочитаю? О нет, ситуация ужасная! Мне нравится быть самой собой и иметь свободу передвижения, а также доверие тех, кто рядом. Но и нарушать спокойствие окружающих для меня недопустимо, поэтому я стараюсь подчиняться распоряжениям. Хотя я обещала Белле, что останусь, для меня лучше покинуть ваш дом, чем вызвать недовольство мисс Бьюфорт или ваше и вынести еще одну такую сцену.

Мисс Мьюр, сверкая глазами, выдала тираду на одном дыхании. Ковентри не верилось, что она способна на такой пыл, что это личико может озариться внутренним огнем, а голос – обрести обвинительные нотки. Мисс Мьюр явилась ему разгневанной, уязвленной и гордой, однако перемена лишь добавила ей привлекательности, смиренница исчезла бесследно. Ковентри уже била дрожь; изумление его возросло, когда мисс Мьюр, жестом прося отодвинуться от нее, властно добавила:

– Достаньте мне вон ту книгу и посторонитесь. Я хочу уйти.

Ковентри повиновался; он даже предложил руку для опоры, но мисс Мьюр ее проигнорировала. Она легко ступила на пол и направилась к двери, где обернулась и все так же гневно, с блеском в глазах и румянцем на щеках, выпалила:

– Знаю: у меня нет права так говорить с вами. Я обуздываю себя, сколько хватает сил. К сожалению, в определенный момент прорывается моя истинная натура, и тогда я пренебрегаю любыми условностями. У меня пылкая натура, из-за которой невозможно исполнять роль бездушного механизма, и больше я этим заниматься не намерена. Не моя вина, что в меня влюбляются. Я не ищу ничьей любви. Мне нужно только, чтобы меня оставили в покое; я не понимаю, за что меня мучают. Я не обладаю ни красотой, ни богатством, ни титулом – и, однако, каждый глупый мальчишка принимает мое дружеское внимание за нечто большее и делает меня несчастной. Это мой рок. Думайте обо мне что хотите – но бойтесь меня, ибо против собственной воли я способна причинить вам вред.

Чем-то очень близким к ярости была пропитана эта речь. Подкрепив свое предупреждение действием, мисс Мьюр выбежала вон, оставив впечатление, будто в доме разразилась гроза. Джеральд сел на стул, на котором мисс Мьюр тянулась за книгой, и несколько минут провел в глубокой задумчивости. Затем встал, прошел в комнату сестры и сказал в своей обычной добродушно-вальяжной манере:

– Если не ошибаюсь, Белла, Нед просил тебя быть ласковой с мисс Мьюр?

– Да, и я стараюсь. В последнее время она такая странная…

– И в чем же проявляется странность?

– Джин то спокойна и холодна, будто изваяние, то места себе не находит. По ночам она плачет – это совершенно точно; а еще горестно вздыхает украдкой. Джеральд, у нее случилась какая-то беда.

– Не иначе, по Неду тоскует…

– Ничего подобного! Для нее большое облегчение, что Нед уехал. По-моему, она влюблена, только безответно. Может, ее любовь – мистер Сидней, как думаешь?

– Однажды она назвала его титулованным болваном; хотя это, пожалуй, ничего не значит. А ты сама не спрашивала ее о мистере Сиднее? – произнес Ковентри, стыдясь собственного любопытства и не имея сил противиться искушению выведать что-нибудь у наивной Беллы.

– Спрашивала один раз, но она посмотрела на меня взглядом, полным трагизма. «Мой маленький друг, надеюсь, вам никогда не придется пережить то, что вынесла я. Надеюсь, ваш сердечный покой не будет нарушен», – вот что она мне ответила, Джеральд. Такая боль была в голосе! Больше я вопросов не задавала. Она такая милая, мне хочется утешить ее, а как – я не знаю. Может, ты знаешь?

– Я вот что хотел предложить: теперь, когда Нед уехал, пусть она проводит больше времени с нами, ведь ей тоскливо одной. Дело во мне, я совершенно уверен. Пусть не дичится меня. Она прекрасно музицирует, я бы с удовольствием ее слушал. Да и матушке на пользу вечерние развлечения. Так что позаботься, милая Белла, о благе всей семьи.

– Ах, если бы вышло по-твоему! Я и сама сколько раз говорила мисс Мьюр то же самое, но все мои планы расстраивает Люсия. Вообрази: она боится, как бы ты не влюбился в мисс Мьюр, подобно Неду. Нелепые страхи, верно?

– Люсия у нас… нет, я не назову ее глупой, ведь в нужные моменты она проявляет достаточно здравого смысла. А ты вот что сделай, Белла: заручись в этом вопросе маминой поддержкой – и Люсия будет вынуждена подчиниться, – сердито сказал Джеральд.

– Попробую. Да вот еще что: у дядюшки обострилась подагра, и Джин по вечерам допоздна ему читает, поэтому я ее почти не вижу. Вон она, кстати, пошла в Холл. И знаешь, что я думаю? Перед нею и дядюшка не устоит, как Нед не устоял. Всякий, к кому девушка так внимательна, поневоле потеряет голову.

Ковентри проследил за хрупкой фигуркой в черном платье, что как раз исчезла в воротах, – и к нему закралось подозрение, подстегнутое необдуманными словами Беллы. Ковентри вышел; ему удалось выбраться из дому, не столкнувшись с Люсией, которая искала его повсюду. Он направился к Холлу, говоря себе: «Надо проверить, что там делается. Такие случаи нередки. Дядюшка на диво простодушен, и молодая особа веревки из него сможет вить, если поставит себе такую цель».

На полпути Джеральда догнал слуга и передал ему письмо; невскрытое, оно отправилось в карман сюртука. В Холле Джеральд сразу прошел к дядюшкиному кабинету. Дверь была распахнута, и Джеральду предстала прелестная картина: сэр Джон расслабился в кресле, поместив больную ногу на подушку. Одетый с присущим ему вкусом, несмотря на подагрические боли, он выглядел великолепно. «Красивый мужчина, – сказал бы о нем всякий, – такого и возраст не портит». Сэр Джон улыбался; его благодушный взгляд обволакивал молодую чтицу, на чьих косах и щечках играл вечерний свет, золотя волосы и разрумянивая кожу. Джин Мьюр читала прекрасно, однако Ковентри показалось, что мыслями она витает далеко от книги, ибо, когда сэр Джон заговорил, прервав чтение, глаза Джин Мьюр затуманились, и с выражением терпеливой усталости она подперла рукою щеку.

«Бедная девушка! Как несправедлив я был к ней! Она и не думает обольщать старика, она развлекает его по доброте душевной. И она устала. Сейчас я положу конец этому занятию!» – подумал Ковентри и решительно, без стука, шагнул в кабинет.

Сэр Джон приветствовал его учтиво, мисс Мьюр – с непроницаемым лицом.

– Матушка вам кланяется. Как ваше здоровье, сэр? – сказал Ковентри.

– Вполне сносно; только я что-то заскучал. Приводи-ка, Джеральд, нынче вечером сестренку и кузину – пусть развлекут престарелого дядюшку. Миссис Кинг привезла костюмы минувших эпох и соответствующий реквизит, а я обещал Белле вечер живых картин. Мы устраивали такие вечера, бывает очень весело.

– Хорошо, сэр, я приведу Беллу с Люсией; это вы чудесно придумали. Мы скучаем без Неда, нам не повредит немного развлечься. Вы сейчас идете домой, мисс Мьюр?

– Нет, прежде пусть она заварит чай и приготовит все для вечера. Довольно читать, милочка, ступайте пока в галерею или куда вам будет угодно. Осмотрите мою коллекцию живописных полотен или займитесь чем-нибудь другим – словом, отдохните, – сказал сэр Джон, и мисс Мьюр повиновалась, как послушная дочь, которая рада, что ее отпустили.

– Очаровательная девушка! – заговорил сэр Джон, едва мисс Мьюр вышла. – Она меня очень заинтересовала – как сама по себе, так и в связи со своей матерью.

– В связи с матерью? Что вам известно о ее матери? – удивленно спросил Джеральд.

– Ее мать – леди Грейс Говард; та самая, которая двадцать лет назад сбежала с бедным шотландским священником. Семья отреклась от нее, и она жила тихо и скромно. Сведений о ней почти нет, известно лишь, что, умирая, она оставила сиротку-дочь во французском пансионе. Мисс Мьюр и есть эта девочка; точнее, уже прекрасная девушка. Удивляюсь, как это ты не знал о ее происхождении.

– Я и сам удивлен. Вполне в духе мисс Мьюр утаить подобный факт. Она вообще странное создание; странное и гордое. Подумать только – дочь леди Говард! Вот так открытие!

Ковентри почувствовал, что его интерес к гувернантке изрядно возрос. Как и всякий английский аристократ, он ценил титулы и благородство происхождения куда выше, нежели готов был признать.

– Бедная сиротка настрадалась. Ничего, она сильна духом и уж точно многого добьется в жизни, – восторженно продолжил сэр Джон.

– А Нед об этом знал? – вдруг спросил Джеральд.

– Едва ли; она и мне-то поведала свою историю не далее как вчера. Я листал Книгу пэров и совершенно случайно заговорил о Говардах. Тогда она, забывшись, назвала леди Грейс матушкой. Я вытянул из нее историю, хотя мисс Мьюр и не отпиралась – ей одиноко и хотелось кому-нибудь открыться.

– Теперь я понимаю, почему она отвергла Сиднея и Неда. Она им ровня, и ей претит получение титула посредством тайного венчания, ведь она с титулом родилась. О нет, она не меркантильна и не амбициозна.

– Что-что? – переспросил сэр Джон, ибо последнюю фразу Ковентри адресовал не столько дядюшке, сколько себе самому.

– Интересно, знала ли об этом леди Сидней? – отвечал Джеральд, не повторяя насчет меркантильности и амбиций.

– По словам Джин, она ничего не сказала леди Сидней, не желая вызывать жалость. Что до молодого Сиднея – полагаю, он был посвящен в эту тайну. Однако сам я не рискнул расспрашивать – очень уж дело деликатное.

– Я ему напишу, как только выясню адрес. Мы ведь близкие друзья; стало быть, мне позволительно навести справки о мисс Мьюр и подтвердить правдивость ее истории.

– Неужели у тебя остаются сомнения? – возмутился сэр Джон.

– Извините, дядюшка, вынужден признаться, что до сих пор, как ни старался, я не сумел преодолеть инстинктивного недоверия к мисс Мьюр.

– Не раздражай меня подобными словами, будь любезен! Я – человек, имеющий как проницательность, так и жизненный опыт, уважаю мисс Мьюр и от всего сердца ей сочувствую. В последнее время она меланхолична; не этим ли вызвана твоя неприязнь, а, Джеральд? – И сэр Джон подозрительно взглянул на племянника.

«Гроза надвигается», – понял Ковентри. Желая избегнуть ссоры с дядюшкой, он поспешно направился к двери.

– Сейчас мне недосуг обсуждать мисс Мьюр, да и желания такого нет. Однако впредь я обещаю, сэр, избегать слов, которые вы можете счесть обидными. Я передам Белле насчет живых картин. Встретимся через час, дядюшка.

Возвращаясь домой через парк, Ковентри думал: «Добродушный и легковерный старик уже в сетях мисс Мьюр, совсем как мой незадачливый брат… Дочь леди Говард – а нам ни слова не сказала. Нет, я решительно ее не понимаю!»

Глава V

Как ей это удалось

Дома Ковентри обнаружил целую компанию девиц и юношей; все они пришли в восторг от затеи сэра Джона. Час спустя компания проследовала в Холл, где все уже было готово для представления живых картин.

Добрый сэр Джон находился в своей стихии, ведь самое большое удовольствие он получал, когда в доме у него развлекалась молодежь. Несколько человек удалились за импровизированные кулисы. По прошествии недолгого времени занавес подняли, и зрителям предстала первая картина. Смуглый человек с черной бородой крепко спал на тигриной шкуре, в шатре, интерьер которого составляли занавеси и восточное оружие. Помигивало пламя старинной серебряной лампы; на низеньком столе красовались дорогие блюда с фруктами, и рубиновым оттенком мерцало в кубках недопитое вино. Над спящим склонилась женщина, одетая в соответствии с европейскими представлениями о варварской роскоши. Пальцы ее сжимали рукоять ятагана, причем изгиб кисти позволял разглядеть вышивку на рукаве. Изящная ножка, обутая в алую сандалию, виднелась из-под белой туники. Пурпурная накидка не скрывала снежной белизны плеч, в волосах поблескивали золотые нити, на шее и запястьях сверкали драгоценные камни. Изогнувшись, красавица повернула голову ко входу в шатер. Взгляд являл полную решимость свершить свое дело и одновременно страх, что этому могут помешать; он был столь выразителен, что на секунду зрители затаили дыхание, словно и до них донеслись звуки чьих-то шагов.

– Кто это? – прошептала Люсия, не узнавая актрисы.

– Джин Мьюр, – отвечал Ковентри, поглощенный сценой.

– Не может быть! Ведь она мала ростом и волосы у нее светлые… – начала Люсия, однако нетерпеливое «Тише! Не мешай смотреть!» из уст Джеральда оборвало ее речь на полуслове.

Джеральд не ошибся: в живой картине действительно блистала Джин Мьюр, как ни сложно было в это поверить. Она нанесла темный грим, подвела брови, приколола к собственным белокурым волосам несколько буйных черных локонов, а во взгляде бушевало столько чувств, что зрачки расширились, и глаза стали казаться черными и яростными – не хуже, чем у самой неистовой из дщерей Востока. Глубочайшую и горчайшую ненависть выражало ее лицо, прекрасное в гневе. Взор сверкал отвагой, манера держать оружие выдавала мощь, удивительную для столь тонкой руки, и неукротимая воля женщины читалась во всем – даже в том, как стояла на тигриной шкуре полускрытая туникой маленькая ножка.

– Разве она не восхитительна! – вырвалось у Беллы.

– Такая не заробеет – применит меч по назначению, когда время настанет, – восторженно произнес чей-то голос.

– Спи спокойно, Олоферн[6], твоя судьба предрешена, – отозвались сзади. – Кстати, с этой бородой он просто вылитый Сидней.

– Поглядеть на нее – и поверишь, что она действительно ненавидит его, не правда ли?

– Может, так и есть.

Последняя фраза принадлежала Ковентри, ибо две предшествующие фразы предложили объяснение удивительной перемене в Джин Мьюр. Дело было не только в актерском мастерстве: здесь глубокая неприязнь смешалась с дикарским восторгом оттого, что объект ненависти оказался в ее власти. Такой восторг трудно симулировать, и Ковентри, зная ответ только к одной части головоломки под названием Джин Мьюр, вообразил, что перед ним сверкнула истина. Впрочем, занавес упал прежде, чем Ковентри продвинулся к разгадке хотя бы до середины.

– Это отвратительно! Я рада, что опустили занавес, – ледяным тоном произнесла Люсия.

– Великолепно! – воскликнул Джеральд и стал выкрикивать: – Браво! На бис!

Однако сцена не была повторена, и актриса не вышла на поклон, как ни вызывали ее аплодисментами. Последовали две-три весьма изящные живые картины веселого содержания, но ни в одной из них не участвовала Джин, и потому им всем недоставало прелести, которую придает простейшему действию истинный талант.

– Ковентри, ты нам нужен, – бросил чей-то голос.

Джеральд поднялся и пошел, чем вызвал всеобщее изумление – ведь до сих пор он отказывался от участия в живых картинах, хотя его звали только тогда, когда была нужда в красивом актере.

– Ну и какую роль мне предстоит испортить? – осведомился Ковентри, вступая в комнату, где все: обивка стен и мебели, а также шторы – было зеленого цвета и где несколько взволнованных молодых джентльменов облачались в старинные платья и принимали эффектные позы.

– Роль кавалера[7]. Надевайте вот это и не тратьте времени на вопросы. Мисс Мьюр сама скажет, что делать. На вас никто и внимания не обратит – смотреть будут на нее, – произнес распорядитель, бросая Ковентри роскошный старинный костюм и возвращаясь к рисованию усов на своем мальчишеском лице.

После торопливого переодевания Джеральд явился галантным кавалером; все женские взгляды излучали восторг, когда он вышел из гримерной.

– Скорее на сцену, Джин уже там. Она поможет тебе принять нужную позу, – прощебетала Белла и первая бросилась к сцене, увлекая брата за собой и на бегу крича своей гувернантке: – Вот он, великолепен, правда?

Мисс Мьюр в прелестном скромном платье, как подобает девице из семьи, что принадлежит к партии раундхедов[8], расставляла на сцене кустарники. Внезапно обернувшись, она выронила зеленую ветвь, когда увидела, кого ведут к ней в шитом золотом костюме.

– Это вы! – только и вымолвила мисс Мьюр. Взгляд ее заметался, и она шепнула Белле: – Зачем вы позвали своего брата? Ведь я просила вас этого не делать.

– Он здесь единственный красивый мужчина, и талант у него есть, хоть он обычно и не выступает. Вам наверняка удастся его расшевелить.

И Белла убежала – ее волосам требовалась дополнительная порция пудры для постановки «Модного брака»[9].

– За мной послали, и вот он я. Или вы предпочли бы кого-то другого? – осведомился Ковентри, не понимая по лицу мисс Мьюр (головку которой украшал чепчик) ее чувства – то ли она встревожена, то ли рада ему.

– Слишком поздно, – сказала мисс Мьюр. – Становитесь на колени – вот здесь, так, чтобы отчасти вас скрывал кустарник. Снимите шляпу. Вы слишком элегантны для беглеца. Позвольте мне это исправить.

Ковентри преклонил колени, и мисс Мьюр растрепала его волосы, дернула в сторону кружевной воротник, отбросила перчатки и меч и ослабила завязки плаща, который покрывал его плечи.

– Вот, так лучше. Ваша бледность великолепна, постарайтесь ее сохранить. Мы с вами представим картину, что висит в Холле. Дальнейшие объяснения излишни. Круглоголовые, занимайте свои места. И можно поднимать занавес.

Ковентри с улыбкой повиновался. На картине, о которой говорила мисс Мьюр, была изображена следующая сцена: кавалер, стоя на коленях, одной рукой обвивает талию возлюбленной, голова его прижата к девичьей груди; сама же девица, охваченная страхом за милого, пытается его спрятать от преследователей под своим недостаточно широким плащом. Джин колебалась ровно миг, прежде чем позволила Ковентри обнять себя. От его прикосновения она чуть вздрогнула, густо покраснела и потупилась. Едва прозвенел звонок, как мисс Мьюр нырнула в свою роль как в омут. Одной рукой она набросила на Ковентри край плаща, другой притянула его голову к своей груди, ее шею прикрывал муслиновый платок, а во взгляде, обращенном назад, появился такой ужас перед погоней, что сразу нескольким благородным юным зрителям захотелось броситься на выручку. Все продолжалось не дольше минуты; но в эту минуту Ковентри испытал чувство, совершенно для себя новое. Многие женщины дарили ему улыбки, однако он не терял головы, Джеральд оставался холоден и безучастен, не догадываясь о существовании женской силы и об умении женщин ею пользоваться – во благо ли мужчине или на горе ему. Теперь, когда его обнимала девичья рука, когда под его ладонью трепетал девичий стан, а под щекой учащенно билось девичье сердце, Ковентри впервые в жизни ощутил неотразимость власти женских чар, и сыграть пылкого влюбленного вышло у него само собой.

Занавес упал, раздались крики «Браво! На бис!», и Ковентри вдруг осознал, что мисс Мьюр рвется из его рук, ибо он неосознанно усилил хватку и, наверное, причинил боль партнерше. Ковентри вскочил – недоуменный и сбитый с толку, каким его до сих пор не видели.

– Повторите сцену! – кричал сэр Джон.

Юноши, которые изображали преследователей, тоже аплодировали и умоляли представить продолжение картины.

– Вас выдал случайный шорох, мы открыли огонь и застрелили храбрую девушку, и вот она лежит, умирая. Сыграйте это, мисс Мьюр; будет очень эффектно, – сказал один из круглоголовых.

Глубоко вздохнув, Джин согласилась.

Занавес подняли. Кавалер по-прежнему стоял на коленях, словно не замечая, что враги схватили его за плечи, нагрянув сзади, – ибо у его ног умирала возлюбленная. Теперь уже ее голова покоилась на груди молодого человека, а ее взгляд, устремленный на него, выражал не страх, а любовь, над которой не властна сама смерть. Этот взгляд наполнил Ковентри странным блаженным трепетом, заставил его сердце биться так же часто, как минуту назад билось сердце Джин под его щекой. Мисс Мьюр почувствовала, как дрожат руки Ковентри, отметила, что он покраснел.

«Наконец-то его тронуло», – подумала она и поднялась с ощущением триумфа, скрывать который было трудно даже ей.

«Превосходная игра», – решили зрители; в этом же пытался убедить себя Джеральд, а вот Люсия стиснула зубы и, как только упал занавес, поспешила за кулисы, намеренная прекратить опасную забаву. Тем временем участники живых картин расхваливали выразительную мимику влюбленных. Если Джин принимала комплименты с улыбкой, то Ковентри всем своим видом выдавал, что волновало его чувство более глубокое, нежели актерское тщеславие. При появлении Люсии он напустил на себя свое обычное безразличие, но не смог ни пригасить огня в глазах, ни стереть следы недавних эмоций, – и то и другое с болью отметила его кузина.

– Я пришла предложить помощь. Вы, наверное, устали, мисс Мьюр. Хотите, я вас заменю? – быстро проговорила Люсия.

– О да, спасибо вам, я с наслаждением перейду на зрительское место.

Робко улыбнувшись, Джин поспешила уйти, а Ковентри последовал за ней, чем вверг Люсию в смятение.

– Останься, Джеральд, ты нужен здесь, – попросила она.

– Нет, я свою роль исполнил, на сегодня хватит с меня трагедий.

И Ковентри исчез, более не доступный ни для угроз Люсии, ни для ее распоряжений. Помощи ждать было неоткуда; Люсии оставалось либо продолжить спектакль, либо открыть свою ревность востроглазым подругам. Какое-то время она делала то, что было нужно, однако вид Джеральда, склоненного к ее креслу, которое теперь заняла гувернантка, вскоре стал невыносим Люсии. Тогда она отправила к мисс Мьюр маленькую девочку с поручением.

– Мисс Бьюфорт просит, чтоб вы представили Королеву Бесс[10], потому что только у вас рыжеватый оттенок волос[11]. Вы согласны? – шепнула девчушка, не понимая, какое жало таится в ее словах.

– Я согласна, даром что не обладаю ни статью, ни красой Ее величества, – отвечала Джин, вставая. Невозможно было догадаться по ее лицу, сколь сильно уязвило ее предложение.

– Эссекс[12] вам, случайно, не нужен? А то я как раз в подходящем костюме, – сказал Ковентри и вслед за мисс Мьюр с томным видом направился к двери.

– Нет, мисс Бьюфорт не велела вам приходить. Она не хочет, чтоб вы там были вместе, – решительно возразило простодушное дитя.

Джин со значением взглянула на Ковентри, пожала плечами и вышла, улыбаясь своей странной улыбкой, а Ковентри принялся мерить шагами залу. Непривычное беспокойство овладело им, заставило позабыть обо всем. Он очнулся, только когда в холл ворвались оживленные и довольные зрители, проголодавшись, они спешили ужинать.

– Идемте, мой принц, мой Красавчик Чарли[13]. Будьте моим кавалером, сыграйте влюбленного так же прелестно, как час назад, – сказала ему Белла и добавила, беря брата под руку и увлекая за собой: – Вот не думала, Джеральд, что в тебе столько страсти.

– Не болтай глупостей, сестренка. А где… где Люсия?

Ковентри и сам не знал, почему произнес «Люсия», тогда как губы его хотели произнести совсем другое имя. Упоминать Джин вдруг показалось ему недопустимым; не видя ее в толпе, Ковентри не осмеливался осведомиться о ней. К нему подошла кузина, прелестная в старинном платье. Джеральд ее словно не видел, а в разгар веселья выскользнул из-за стола, чтобы разыскать мисс Мьюр. Она обнаружилась в гостиной, примыкающей к столовой; Ковентри с минуту наблюдал за ней, потрясенный, и лишь потом заговорил. Мисс Мьюр устало откинулась на высокую прямую спинку стула. Поскольку она все еще была наряжена Елизаветой I, стул производил впечатление трона. Правда, Джин сняла корону и распустила по плечам свои золотистые волосы. Эмоциональное напряжение еще читалось на ее лице, богатое платье очень ей шло, обстановка, подразумевающая роскошную праздность, сделала из кроткой гувернантки пленительную женщину. Казалось, Джин Мьюр не мыслит интерьера без таких предметов, как бархатные подушки, – столь естественно она на них облокотилась. Глядя, с какой небрежностью она вертит в руках корону, всякий решил бы, что Джин рождена, чтобы носить драгоценности. Сама ее поза была пропитана грацией, усвоенной с детства, а лицо выражало гордость и грусть, словно мысли несли ей отраду, приправленную горечью. Сразу было видно, что эта женщина благородного происхождения. Бедняжка! Как тяжела ей, при таком нраве, вечная зависимость! Узнать бы, в какую думу она погружена!.. И Ковентри долго рассматривал Джин Мьюр, прежде чем заговорить.

– Хотите, я принесу вам ужин, мисс Мьюр?

– Ужин! – вздрогнув, воскликнула она. – Разве можно думать о пропитании бренной плоти, когда душа…

Мисс Мьюр осеклась, нахмурила брови и добавила:

– Не надо, благодарю вас. Не пища мне нужна, а совет, я же не решаюсь попросить о таковом.

– Почему?

– Потому что не имею на это права.

– Каждый имеет право просить о помощи, особенно у того, кто сильнее. Позвольте помочь вам! Верьте мне, я от чистого сердца предлагаю свои скромные услуги.

– Вы просто забылись! Это платье, этот заимствованный блеск драгоценных камней, эта вольность обращения, дарованная чудесным вечером, да еще и романтический характер сыгранной вами роли заставили вас забыть о реальности, мистер Ковентри. Я перестала быть служанкой, и целое мгновение вы обращались со мной как с равной.

Джин Мьюр была права: Ковентри забылся. Тихий, исполненный укоризны взор растрогал его, недоверие растаяло в лучах новых чар, и он ответил с истинным чувством в лице и в голосе:

– Я обращаюсь с вами как с равной, потому что вы действительно равны мне. Я предлагаю помощь не только гувернантке моей сестры, но и дочери леди Говард.

– Кто вам сказал? – Джин Мьюр даже выпрямилась в кресле, так была потрясена.

– Мой дядюшка. Не корите его. Ваша тайна останется при мне, если вы не желаете разглашения. Вы расстроены из-за того, что я теперь знаю, кто вы?

– Да.

– Почему?

– Потому что не терплю, когда меня жалеют! – Ее глаза вспыхнули.

– Что ж, если мне не позволено сострадать тяжелой доле, что выпала невинному существу, могу я, по крайней мере, восхититься мужеством этого существа, которое выдерживает каждый удар судьбы и покоряет мир, заслуживая уважение и почет от всех, кого встречает?

Мисс Мьюр отвернулась, вскинула руку и заговорила торопливо:

– Нет, нет, только не это! Не надо доброты; она разрушает последний барьер между нами. Ведите себя со мной холодно, как раньше, забудьте, кто я такая. Я пойду своей дорогой – безвестная, одинокая, нелюбимая!

На последнем слове голос Джин Мьюр дрогнул и затих, она прикрыла лицо ладонью. Однако нечто в ее речи задело Джеральда, вынудило бросить почти грубо:

– Меня можете не опасаться. Я холоден, как айсберг, этот факт вам подтвердит Люсия.

– И будет неправа. Я имею роковую способность угадывать человеческий нрав. Я знаю вас лучше, чем Люсия, и вижу…

– Что вы видите? Ответьте, докажите, что действительно обладаете заявленным даром, – потребовал Ковентри.

Джин Мьюр обернулась к нему и одарила пронизывающим взгляд, от которого у него сжались внутренности.

– Под ледяной оболочкой я вижу пламя, которое может превратиться в вулкан. Бойтесь этого, мистер Ковентри.

На минуту он онемел. Проницательность девушки была поистине удивительна; впервые в Джеральде разглядели скрытую пылкость натуры, слишком гордой, чтобы признать способность к жарким порывам; впервые ему было сказано об амбициях, что дремали в ожидании, когда их разбудит чей-нибудь требовательный зов. Об опасности, которую мисс Мьюр представляла для Ковентри, она сказала сразу и напрямик. И лишь сделалась привлекательнее, ибо в ее словах не было вызова, а был только инстинктивный страх, подкрепленный прошлыми страданиями и не допускающий лукавства.

Ковентри заговорил пылко, безудержно:

– Вы правы! Я не тот, кем кажусь. Мое вялое безразличие – маска, под которой таится моя истинная суть. Я был бы страстным, энергичным и амбициозным, как Нед, если бы имел цель в жизни. Увы, цели я не имею, и поэтому перед вами человек, которого вы однажды назвали существом, достойным жалости и презрения.

– Никогда я не говорила таких слов! – с жаром воскликнула Джин.

– Разве дело в словах? Весь ваш вид свидетельствовал, что вы именно такого мнения обо мне; а слова могли быть и мягче. Так или иначе, я их заслуживал; но это в прошлом. Я пробудился от презренной праздности. Я жажду приложить свои силы к занятию, достойному мужчины… Куда вы, мисс Мьюр? Вас утомили мои откровения? Простите, это первая исповедь в моей жизни; она же и последняя.

– Ах, нет, нет. Своей прямотой вы оказали мне слишком большую честь. Не опрометчиво ли с вашей стороны говорить мне о своих чаяниях и планах? Разве это честно? И разве не мисс Бьюфорт принадлежит право стать вашей первой конфиденткой?

Ковентри почти отшатнулся, раздосадованный. Имя встряхнуло его память, хотя в свете событий последнего часа он, очарованный новизной переживаний, готов был упрятать подальше недавнее свое прошлое. Любовь Люсии, прощальные слова Эдварда, его собственная решимость – все это Ковентри хотел отбросить с необъяснимой небрежностью! Однако ни слова не сорвалось с его уст, ибо Джин вскочила, желая уйти, и из складок ее платья вдруг выпал листок бумаги, сложенный пополам и полураскрытый. Машинально Ковентри поднял его с намерением отдать – и узнал почерк Сиднея. Джин выхватила письмо, побледнела так, что даже губы стали белыми, и выкрикнула:

– Вы прочли мое письмо? Что вы успели прочесть? Отвечайте! Отвечайте, если вы благородный человек!

– Клянусь собственным благородством, я прочел только одну фразу: «Любовью своей заклинаю вас: верьте мне». Почерк мне знаком, я догадываюсь и о содержании письма. Как друг Сиднея, я искренне желаю помочь вам, насколько это в моих силах. Вы говорили, что нуждаетесь в совете; это связано с Сиднеем?

– Да.

– Позвольте же дать вам совет.

– Вы не сможете, не зная ситуации, а излагать ее для меня мучительно.

– Попробую угадать, в чем дело, и избавить вас от страданий. Вы не против?

Ковентри нетерпеливо ждал ответа, все еще находясь во власти чар. Мисс Мьюр, с письмом в руке, поманила Ковентри за собой и первая прошла в уединенную комнату – то ли будуар, то ли зимний сад. Там она остановилась, помедлила не дольше секунды, как бы сомневаясь, затем подняла на Ковентри доверчивый взор и произнесла с решимостью:

– Я сделаю это, ибо, как ни странно, вы единственный, с кем я могу говорить. Вы знаете Сиднея, вам известно, что мы с вами равны по положению, и вы сами предложили мне помощь. Я принимаю ее. Только заклинаю, не судите меня за то, что я вела себя не так, как подобает женщине. Помните, что я одинока, молода и зависима от ваших искренности и сочувствия!

– Говорите прямо. Не сомневайтесь: я ваш друг.

И Ковентри сел подле мисс Мьюр, позабыв обо всем. Чувства и мысли его сосредоточились на девушке с кротким взором, доверившейся ему полностью. Джин быстро заговорила:

– Вам известно, что Сидней увлекся мною, что я ему отказала и уехала. Но вы не знаете другого, домогательства Сиднея сводят меня с ума, ибо он грозит отнять единственное мое сокровище – мое доброе имя. Вы не знаете, что в отчаянии я пыталась покончить с собой. Да, как ни дико это звучит, а я жаждала лишить себя жизни, ибо что такое моя жизнь? В лучшие времена – бремя, а с тех пор, как Сидней преследует меня, – настоящая пытка. Вы потрясены; но я говорю вам правду. Леди Сидней может подтвердить мои слова, а сестры милосердия признаются, что вовсе не лихорадка привела меня в больницу. Теперь же, хотя телесная рана затянулась, сердце мое продолжает изнывать. Оно сгорает от стыда и негодования – чувств, на которые способна только гордая женщина.

Мисс Мьюр умолкла. Ее глаза сверкали, щеки горели румянцем, руки были прижаты к груди. Ковентри молчал, ибо удивление, гнев, недоверие и восхищение столь причудливо перепутались в его голове, что он разучился говорить. Джин нарушила паузу.

– Мой близкий к безумию поступок убедил Сиднея в моей непреодолимой антипатии. Сидней уехал, а я решила, что его буйная страсть будет исцелена разлукой. Однако этого не произошло. Я живу в постоянном страхе, что последует очередная волна домогательств, что поползновения возобновятся с новой силой. Леди Сидней обещала не говорить сыну, где я обрела новое пристанище, но он сам меня нашел и вот – пишет мне. Письмо, которое я просила вас отвезти в Лондон, было ответом; в нем я умоляла Сиднея не нарушать мой покой. Вы это письмо не передали; я тогда даже обрадовалась, сочтя, что молчание вернее погасит надежду. Я ошиблась: в новом письме он еще отчаяннее требует моей любви и утверждает, что не прекратит посягательств, пока я не дам другому мужчине права защищать меня. Я могла бы это сделать; искушение тем сильнее, чем тяжелее мое положение. И все же мне дорога моя свобода, я не желаю выходить замуж – ведь получается, что на брак меня толкает неприятный мне человек. Так что же остается? Как иначе добиться избавления? Будьте моим другом, помогите мне!

Слезы катились по ее щекам, речь прерывалась всхлипами. Повернувшись к Ковентри, Джин Мьюр – живое воплощение отчаяния, страха и мольбы – стиснула свои маленькие руки. Ковентри не находил в себе сил встретить взор этих говорящих глаз; он точно знал, что ответить спокойно и рассудительно не сможет, ибо не участвовал в подобных сценах и не представляет, как играть такую роль. «Это из-за старинного королевского платья и романтического вздора, – думал Ковентри, – это из-за них я сам не свой». Ковентри и в голову не приходило, что опасность таится в сумраке комнаты, в благоуханном тепле июльского вечера, в свежих эмоциях от «романтического вздора» и, главное, в отчаявшейся красавице; что все эти факторы уже властвуют над ним. Всегдашняя невозмутимость изменила молодому человеку; его хватило только на то, чтобы повторить слова, впечатление от которых было наиболее сильным.

– Вы могли это сделать, у вас есть искушение? Вы говорите о моем брате? Это он – тот, кто защитит вас?

– Нет, – поспешно ответила Джин Мьюр.

– Кто же этот человек?

– Не спрашивайте меня. Он добродетелен и благороден; он любит меня и готов посвятить мне свою жизнь. Были времена, когда брак с этим человеком сделал бы мое счастье, но теперь…

Она не договорила – из груди вырвался вздох, голова поникла, и золотистые волосы закрыли ее лицо подобно сияющей вуали.

– Да что же вам мешает теперь? Отличный способ быстро прекратить домогательства раз и навсегда. Разве это невозможно?

Сам того не сознавая, Джеральд подался к мисс Мьюр. Обеими руками он схватил ее маленькую ручку и во время своей речи сжимал ее, вкладывая в этот жест ободрение и сочувствие, которые граничили с нежностью.

Из-под золотистой вуали волос вырвался тяжкий вздох, за ним последовал лаконичный ответ:

– Совершенно невозможно.

– Почему, Джин?

Внезапным жестом она откинула волосы, вырвала руку и заговорила почти гневно:

– Потому что я его не люблю! Зачем вы мучите меня подобными вопросами? Я ведь сказала вам, что запуталась, что не вижу выхода. По-вашему, мне следует обмануть хорошего человека и обрести покой ценой свободы и правды? Или надо бросить вызов Сиднею и до скончания дней дрожать от страха? Если бы Сидней покушался на мою жизнь, я бы не страшилась; но от него исходит угроза тому, чем я дорожу больше, чем жизнью, – моему доброму имени. Его способны запятнать случайный взгляд или слово; язвительная усмешка или красноречивое пожимание плечами для меня опаснее удара, ибо я женщина, не имеющая друзей, бедная, уповающая на порядочность человека, который в любую минуту может распустить язык. Ах, почему я не умерла? Смерть избавила бы меня от неминуемой горечи!

Джин вскочила, заломив руки, и заметалась по комнате. Она больше не всхлипывала, однако трагизм, исказивший ее лицо, вызывал больше сочувствия, чем слезы. Ощущая себя втянутым в «романтический вздор» и в то же время находя изысканное наслаждение от отведенной ему роли, Ковентри предался ей со всем пылом, ибо от души хотел утешить бедную девушку, которая столь нуждалась в помощи. Шагнув к ней, он заговорил страстно – не хуже Неда:

– Мисс Мьюр… или нет, я буду называть вас Джин, если от этого вам полегчает. Знайте: я не допущу, чтобы вам причинили вред. Напрасно вы тревожитесь. Я понимаю ваше негодование, тем не менее жизнью клянусь – вы слишком дурно думаете о Сиднее. Его обуревают страсти, это так; но он слишком благороден, чтоб запятнать ваше имя случайным словом и тем более обдуманным действием. Он грозит вам в надежде, что вы к нему смягчитесь. Позвольте мне с ним увидеться или написать ему. Он мой друг, он меня послушает, я уверен.

– Оставьте уверенность! Когда пылает страстью такой человек, как Сидней, когда его страсть не встречает взаимности, ничто не способно обуздать его желания. Обещайте не видеться с ним и не писать ему. Как ни страшусь я Сиднея, как ни презираю его – я покорюсь, лишь бы не причинить вреда вам или вашему брату. Обещаете, мистер Ковентри?

Она прильнула к его плечу, подняла на него взгляд, выражающий жертвенную готовность, – и он сдался.

– Да, обещаю. А вы в ответ обещайте, что примете от меня помощь. И вот еще что, Джин: никогда больше не говорите, что у вас нет друзей.

– Как вы добры! Господь благословит вас за это. Однако я не смею принять вашу дружбу: она будет против, а я не имею права нарушать ее покой.

– Кто – она? – вспыхнул Ковентри.

– Мисс Бьюфорт.

– К черту мисс Бьюфорт! – воскликнул Ковентри столь энергично, что Джин, несмотря на свои трудности, звонко рассмеялась. Ковентри рассмеялся вслед за ней, и с минуту они стояли лицом к лицу, словно между ними рухнула последняя преграда, словно они и впрямь были добрыми друзьями. Внезапно Джин замолкла; на губах у нее все еще играла улыбка, а на щеках еще не высохли слезы. Она вскинула руку. Ковентри прислушался: звуки шагов и голоса свидетельствовали, что их с мисс Мьюр хватились и разыскивают.

– Смех нас выдал. Оставайтесь здесь и позвольте себя обнаружить. Для меня такое недопустимо.

И Джин выскочила на лужайку через французское окно. Ковентри последовал за ней, ведь перспектива оказаться перед целой толпой приятелей, встретить их взгляды, отвечать на их вопросы его страшила. Он сбежал, как трус. Ориентируясь на звук шагов Джин, он настиг ее как раз тогда, когда она остановилась возле живой изгороди из розовых кустов, чтобы перевести дух.

– Вот так рыцарь! Вам следовало остаться и задержать преследователей. Слышите? Они уже близко! Прячьтесь, скорее прячьтесь! – выдохнула Джин.

Веселая погоня и впрямь приближалась.

– Становитесь на колени! Сейчас выйдет луна, а ваш костюм расшит золотыми нитями – его мигом заметят, – прошептала Джин.

Молодые люди присели под розовым кустом.

– А вас выдают руки и волосы. Пусть будет как в песне: «Приди ко мне под плед, под плед»[14], – произнес Ковентри.

И он попытался прикрыть своим бархатным плащом белые плечи и золотистую головку.

– Подумать только, наша живая картина стала реальностью. Вот расскажу Белле, ей понравится, – произнесла Джин, когда звуки погони удалились.

– Не надо рассказывать Белле, – шепнул Ковентри.

– Почему? – спросила Джин, устремляя наивный взгляд на его лицо, которое было так близко.

– А сами не догадываетесь?

– Догадываюсь. Вы слишком горды – вам не перенести смеха над собой.

– Не в этом дело. Я не хочу, чтобы смеялись над вами. Вам и без того выпало на долю немало страданий. Я ваш друг и, как видите, всеми силами стараюсь уверить вас в этом.

– Вы очень добры! Чем мне отблагодарить вас? – пролепетала Джин.

Как бы невольно она прильнула к Ковентри, причем плащ теперь укрывал их обоих. С минуту молодые люди молчали; в тишине отчетливо слышалось учащенное биенье двух сердец, и Ковентри прошептал – лишь для того, чтобы привнести в обстановку новые звуки:

– Вам страшно?

– Нет, мне приятно, – так же шепотом отвечала Джин. И вдруг добавила: – Однако почему мы прячемся? Бояться нечего. И потом, уже поздно. Мне пора. Вы придавили коленями подол моего платья. Прошу вас, встаньте.

– К чему спешить? Наше бегство лишь добавило прелести нынешнему вечеру. Я не встану – пока. Вы примете от меня розу, Джин?

– Нет, не приму. Пустите меня, мистер Ковентри, я настаиваю. Довольно безумств. Вы забываетесь.

Она сбросила с плеч бархатный плащ и оттолкнула Ковентри. Он живо вскочил и произнес тоном человека, чей приятный сон резко прерван:

– Действительно, я забылся.

Им пришлось умолкнуть – звуки голосов раздались совсем рядом. Указывая на тропинку, полускрытую в зарослях и ведущую к дому, Ковентри произнес своим обычным спокойным, холодноватым тоном:

– Идите по этой тропе. Я задержу их.

И он шагнул навстречу ватаге веселых преследователей.

Полчаса спустя, когда вечеринка закончилась и гости стали расходиться, появилась и мисс Мьюр – уже в своем, скромном платье. Она была бледнее, смиреннее и печальнее, чем обычно. Ковентри заметил это, хотя не глядел на мисс Мьюр и не заговаривал с нею. Заметила жалкий вид мисс Мьюр и Люсия – и обрадовалась, решив, что опасная особа заняла подобающее ей место. Воистину, Люсия достаточно страдала в течение всего вечера. Она оперлась на руку, предложенную ей Джеральдом, и они двинулись через парк. Однако Джеральд хранил мрачное молчание, столь для него характерное, и все попытки Люсии завязать разговор закончились неудачей. Мисс Мьюр шла следом, одна, и тихонько, словно только для себя, пела. Может быть, Джеральд не отвечал Люсии, потому что прислушивался к песне, которая временами словно тонула в сумерках? Люсия считала, что так оно и есть; ее неприязнь быстро переросла в ненависть. Когда юные гости откланялись и домашние стали желать друг другу спокойной ночи, Ковентри протянул руку Джин, немало ее удивив (прежде он так не делал), и шепнул, хотя Люсия не сводила с него глаз:

– Я еще не дал вам совета.

– Спасибо, я в нем больше не нуждаюсь. Я все решила сама.

– Могу я узнать, каково ваше решение?

– Бросить вызов врагу.

– Прекрасно! Что подвигло вас решиться так скоро?

– То обстоятельство, что я обрела друга.

И, подарив Ковентри благодарный взгляд, мисс Мьюр ушла.

Глава VI

Начеку

– С вашего позволения, мистер Ковентри, я хочу спросить: получили ли вы письмо вчера вечером?

Эти слова услышал «молодой хозяин», едва выйдя из своей комнаты следующим утром.

– О каком письме ты говоришь, Дин? Что-то я не припомню, – отвечал Ковентри, помедлив, ибо нечто в интонациях горничной показалось ему необычным.

– Письмо принесли как раз тогда, когда вы ушли в Холл, сэр. Бенсон догнал вас и отдал его вам. На конверте была пометка «Срочно». Оно у вас, сэр? – с тревогой объяснила горничная.

– У меня. Клянусь, я напрочь о нем позабыл! Оно в другом сюртуке – если, конечно, я его не потерял. Из-за этого нелепого маскарада все дела вылетели из головы.

Говоря скорее сам с собой, нежели с горничной, Ковентри вернулся в спальню, чтобы поискать письмо. Горничная осталась на месте и делала вид, что поправляет складки портьер, а сама украдкой, с неуместным любопытством заглядывала в комнату «молодого хозяина».

– Так я и знала: нету письма! – бубнила Дин, наблюдая, как Ковентри нетерпеливо обшаривает карманы сюртука.

И вдруг на ее лице отразилось изумление, ибо письмо нашлось.

– Поклясться могу, не было там письма! Ну и дела! Одно ясно: пройдоха она, ух, какая пройдоха – не сойти мне с этого места!

Дин тряхнула головой, выражая потрясение пополам с недоверием. Ковентри, увидев обратный адрес, удовлетворенно усмехнулся, тут же вскрыл конверт и начал читать.

«Друг мой К, пишу тебе из Бадена. Приезжай сюда, только здесь ты будешь в безопасности. Если ты влюбишься в Дж. М. (а ты в нее влюбишься, находясь с ней в одном доме – это неминуемо), тебя постигнет страшная участь – ты потеряешь голову.

Преданный тебе Ф. Р. Сидней».

– Да он безумен! – багровея, воскликнул Ковентри. – Какого дьявола он пишет в подобном стиле? Ехать к нему в Баден – вот уж нет! А что до угрозы, так это просто смешно. Бедняжка Джин! Похоже, упрямый болван решил ее извести. А ты, Дин, чего тут дожидаешься? – грозно спросил Ковентри, внезапно заметив горничную.

– Ничего, сэр, я лишь хотела узнать, нашли вы письмо или нет. Прошу прощения, сэр.

Горничная собралась уходить, но замерла под пытливым взглядом Ковентри.

– А почему ты решила, что письмо потеряно? И вообще, ты сегодня проявляешь непривычный интерес к моим делам.

– Сэр, я о таком и не помышляла. Просто Бенсон забывчив, а с письмом его к вам отправила именно я, потому что сама видела, как вы из дому выходили. Ежели Бенсон его не передал бы, это было бы на моей совести, а письмо, верно, важное, раз на нем надпись такая – «Срочно».

– Хорошо, Дин, ступай. Как видишь, с письмом все в порядке.

– Не поручусь я за порядок-то, – пробормотала горничная. Она отвесила поклон и теперь удалялась с таким выражением лица, будто «молодой хозяин» так и не нашел письмо.

Дин, женщина средних лет, суровая, мрачноватая, с проницательными глазами, была личной горничной мисс Бьюфорт. За годы службы она доказала свою преданность и пользовалась всеми привилегиями, какими леди жалуют своих любимиц. Сама Дин души не чаяла в молодой госпоже, квохтала над нею, как родная мать, и пресекала все попытки других горничных так или иначе быть полезными мисс Бьюфорт. Сначала Дин жалела новую гувернантку и симпатизировала ей, но вскоре сомнения закрались в сердце честной женщины, и теперь она истово ненавидела Джин Мьюр как причину растущего безразличия молодого Ковентри к ее госпоже. Дин знала, как сильно любит Люсия своего кузена, и, хотя в глазах ревнивой горничной ни один мужчина не был достоин мисс Бьюфорт, она отдавала должное Джеральду Ковентри и чувствовала себя обязанной проникнуться к нему симпатией. Недавняя перемена в отношениях с Люсией огорчала горничную почти так же сильно, как ее госпожу. Дин пристально следила за гувернанткой, чем изрядно забавляла последнюю, почти не доставляя ей хлопот, ибо неповоротливый английский ум горничной не поспевал следить за уловками гувернантки. Накануне Дин была отправлена в Холл с ворохом костюмов и увидела нечто крайне ее озадачившее. Она попыталась изложить свои наблюдения госпоже, пока готовила ее ко сну, однако Люсия, и без того подавленная, строго велела ей воздержаться от сплетен. Дин вынужденно прикусила язык, история осталась нерассказанной. «Зато теперь я на нее погляжу – каково ей после вчерашнего. Даром что она лиса лисой – по физиономии и не поймешь, чего там у ней на уме», – думала Дин, шагая по коридору и все сильнее хмуря свои черные брови.

– Доброе утро, миссис Дин. Надеюсь, вы вчера не слишком устали. Вам пришлось выполнять дополнительную работу, в то время пока мы веселились, – раздался жизнерадостный голосок.

Резко обернувшись, горничная увидела мисс Мьюр. Свеженькая, улыбчивая гувернантка прямо-таки лучилась сердечностью, против которой не устоял бы никто, кроме верной Дин.

– Благодарю, мисс, я в добром здравии, – холодно отвечала она, буравя гувернантку взглядом, словно желая оценить эффект от произнесенных слов. – Я нехудо отдохнула, пока молодые леди и джентльмены ужинали, а когда прислуга убирала со стола, я сидела в малой приемной.

– Да, я вас видела – и волновалась, как бы вы не подхватили простуду. Я очень рада, что этого не произошло. Как себя чувствует мисс Бьюфорт? Вчера она выглядела нездоровой, – последовал ответ. Произнося эти слова, Джин безмятежно поправляла кружево на своих тонких запястьях. Интерес к здоровью мисс Бьюфорт, проявленный столь холодно, был ответным ударом на намек горничной, что из приемной она могла наблюдать за объяснениями между Ковентри и мисс Мьюр.

– Моя госпожа утомлена, да и любую леди утомил бы вчерашний вечер. Конечно, для иных – которые к притворству привычны – оно как с гуся вода; а вот мисс Бьюфорт, не в пример всяким таким, подобные игрища не жалует.

Акцент на соответствующих словах придал этой тираде именно столько дерзости, сколько желала вложить в нее горничная. Однако Джин лишь рассмеялась. Тут как раз послышались шаги Ковентри, и Джин пустилась бежать вниз по лестнице.

– Не могу задержаться, чтобы поблагодарить вас, ведь мистер Ковентри наверняка пожелает мне доброго утра, чем усугубит расстройство мисс Бьюфорт.

Так сказала Джин напоследок; в голосе была мягкость, а в глазах – злоба. Дин сверкнула взглядом ей вслед и пробормотала уходя: «Дай срок, уж я тебя выведу на чистую воду».

Ковентри считал, что избавился от вчерашнего «романтического вздора»; в то же время ему было любопытно, как Джин его сегодня встретит. В столовую он вошел с обычным выражением вялого безразличия. Он поприветствовал кузину, сестру и гувернантку, но в ответ получил только пару томных кивков да маловразумительный лепет. Ковентри занял свое место и уткнулся в газету.

– Это у тебя письмо Неда? – спросила Белла, заметив конверт в руке брата.

– Нет.

– А чье? Похоже, ты получил дурные вести.

Ковентри молчал, и Белла, привстав, чтобы разглядеть печать, разочарованно протянула:

– Да ведь это вершина горы – герб Сиднея. Можешь не отвечать, Джеральд. Мужская переписка ужас до чего скучна.

Мисс Мьюр кормила одну из собак Эдварда, но, уловив имя «Сидней», подняла глаза, встретила взгляд Ковентри и мучительно покраснела. Ковентри охватила жалость к ней. Да, он мысленно задавался вопросом, зачем ему отвлекать всеобщее внимание от пылающих щечек Джин Мьюр, когда вдруг заметил, что Люсия поджала губы, и сейчас же спросил ее с неприязнью:

– Тебе известно, что Дин становится невыносимой? Вообразила, будто солидный возраст и твоя снисходительность дают ей некоторые права.

– В чем она провинилась? – холодно спросила Люсия.

– Сует нос в мои дела и считает себя вправе судить об исполнительности Бенсона.

И Ковентри рассказал, сколь явно горничная интересовалась письмом.

– Бедная Дин напомнила тебе о письме, о котором ты напрочь забыл, – и не получила ни слова благодарности. Отныне она будет оставлять твои письма на произвол судьбы; пожалуй, так лучше, учитывая, как портится от них твое настроение, Джеральд.

Хотя Люсия говорила ровным тоном, ее щеки покрыл сердитый румянец. Она поднялась и вышла из столовой. Ковентри был раздосадован, он заметил полусочувственную, полуироничную улыбку Джин, и улыбка эта выбила его из колеи сильнее, чем намеки Люсии.

Неловкое молчание нарушила Белла.

– Бедный Нед! – вздохнула она. – Так хочется получить от него весточку. Я думала, он прислал письмо кому-то из нас – Дин сказала, что вчера в холле на столе видела конверт, подписанный его рукой.

– Похоже, у этой женщины нездоровый интерес к письмам. Я этого не потерплю. Кому было адресовано письмо? – спросил Ковентри, отложив газету.

– Она не сказала – то ли сама не знала, то ли не хотела говорить. Лицо у нее сделалось сердитое, и она посоветовала мне спросить у тебя.

– Странно! Я не получал писем от Неда.

– Зато я получила, несколько дней назад. Желаете прочесть его и мой ответ заодно?

Говоря так, Джин положила перед Ковентри два письма.

– Не желаю. Бесчестно читать строки, которые Нед адресовал вам одной. В некоторых вопросах вы, мисс Мьюр, не в меру щепетильны – похоже, на другие вопросы щепетильности просто не остается, – изрек Ковентри, сурово и решительно отодвигая оба письма. Впрочем, показная решимость не могла скрыть ни его любопытства, ни удивления.

– Вы правы. Письмо мистера Эдварда следует хранить от посторонних глаз, ведь бедный юноша раскрывает в нем передо мной свое сердце. Но я умоляю вас, мистер Ковентри, прочтите мой ответ и убедитесь лично, что я стараюсь держать слово.

Так убедительно говорила мисс Мьюр, с таким отчаянием смотрела на Ковентри, что он сдался, взял письмо и подошел к окну. Сразу было ясно, что написано письмо – и притом мастерски – в ответ на страстную мольбу юного влюбленного. Читая, Джеральд невольно задавался вопросом: если эта девушка так изумительно пишет нелюбимому мужчине, то какой же силой слога, каким пылом будет дышать ее письмо к тому, кто владеет ее сердцем? Мысль эта вертелась в мозгу Джеральда, пока глаза скользили по строчкам, отмечая здесь – неоспоримый довод и нежный упрек, в другом месте – добрый совет, далее – выражение дружеского участия. Случайное слово, а порой и целая фраза намекали на то, что Ковентри уже знал из исповеди Джин, и ему оставалось только недоумевать, кого же она любит.

К действительности Джеральда вернул голос Беллы.

– Улыбнитесь, Джин, не нужно так огорчаться. Вы сами сказали однажды, что мужчины от любви не умирают – в отличие от женщин. Нед и мне написал, и знали бы вы, как он вас расхваливает, да еще умоляет меня быть с вами ласковой. Я стараюсь, хотя, окажись на вашем месте любая другая девушка, я бы ее возненавидела за то, что из-за нее страдает мой милый брат.

– Вы слишком добры, Белла. Я часто думаю, что мне следовало бы избавить вас от своего присутствия, уехать, ибо оставаться здесь неразумно и опасно. Увы, мне не хватает мужества, ведь в вашем доме я очень счастлива.

Говоря так, Джин все ниже склонялась над собакой, которая так и льнула к ней. Пылкая тирада готова была сорваться с уст Беллы; девушка даже начала говорить, однако не излила и половины обожания в адрес своей гувернантки, когда Ковентри подошел – непривычно оживленный, без тени апатии на лице – и положил перед мисс Мьюр ее письмо.

– Написано очень красноречиво и по-женски. И все же боюсь, что вы лишь распалите пламя, которое намереваетесь погасить. Более, чем когда-либо, мне сейчас жаль брата.

Сказано было вполголоса – и с подтекстом.

– Следует ли мне отправить это письмо? – спросила Джин, глядя Ковентри прямо в глаза, явно готовая повиноваться ему, что бы он ни решил.

– О да. Разве могу я лишить Неда столь сладостных нравоучений с оттенком самопожертвования? Желаете, чтобы я сам отправил ваш ответ?

– Да, спасибо. Погодите минутку.

Бросив на Ковентри благодарный взгляд, Джин потупилась, взяла свою миниатюрную сумочку, извлекла монетку достоинством в пенни, завернула ее в клочок бумаги и вместе с письмом подала Ковентри. Каждое ее движение выражало деловитость, поэтому Ковентри не удержался от усмешки.

– То есть вы не хотите задолжать мне даже пенни? Вы благородная женщина, мисс Мьюр.

– Этим качеством я обязана семье.

И Джин многозначительно взглянула на Ковентри, словно напоминая ему, кто она на самом деле. Ковентри понял ее чувства и проникся к ней еще большей симпатией; окажись он в положении мисс Мьюр, он сам поступил бы так же. Какой пустяк – дать пенни на отправку письма; однако пустяк этот возымел требуемый эффект, ибо показал, как тонко понимает мисс Мьюр характер Джеральда, и указал ему на наличие гордости у скромной гувернантки. Он еще немного постоял подле Джин, наблюдая, как она сжигает письмо Эдварда на пламени спиртовки.

– Зачем вы это делаете? – невольно спросил Ковентри.

– Затем, что мой долг – забыть.

– И вы всегда забываете, если так велит долг?

– Ах, будь это так! Будь это так!..

Восклицание словно вырвалось у Джин против воли. Она вскочила и выбежала в сад, словно страшась остаться.

– Бедная милая Джин! Что-то тяготит ее, но я не могу понять, что именно. Вчера вечером я застала ее в слезах – она плакала над розой; а сейчас вот сбежала, будто сердце у нее разбито. Хорошо, что сегодня у нас нет уроков.

– Какая это была роза? – спросил Ковентри, предварительно скрывшись за развернутой газетой.

– Прелестная белая роза. Наверное, из Холла; в нашем саду такие не растут. Знаешь, Джеральд, что я думаю? Джин была помолвлена и потеряла возлюбленного. Белые розы дарят невестам на венчание – вот Джин и вспомнила свое горе.

Ковентри ничего не сказал, однако вспомнил сцену у живой изгороди: он все-таки сорвал белую розу, и Джин приняла ее, хотя и долго отказывалась. Внезапно, к изумлению Беллы, Ковентри отбросил газету, в мельчайшие клочки изорвал письмо Сиднея, позвонил и велел седлать коня. Никогда еще Белла не наблюдала столь кипучей энергии в своем старшем брате.

– Джеральд, что с тобой? Можно подумать, в тебя вселился беспокойный дух Неда! Куда ты собираешься?

– Хочу заняться делом, – был неожиданный ответ.

Белла никогда не видела в лице брата такой целеустремленности.

– И что же тебя расшевелило? – спросила она. Ее собственное личико вытянулось от удивления.

– Не что, а кто. Ты, сестренка, – отвечал Джеральд, обнимая Беллу.

– Я? Когда? Как?

– А помнишь, ты заявила, что энергичность в мужчине привлекательнее красивой внешности, а бездельник недостоин уважения?

– Где уж мне выдать такую мудрую мысль! Наверное, Джин сказала что-то в этом роде; если честно, не помню. Значит, тебе надоело безделье, так, Джеральд?

– Да. Я пренебрегал своими обязанностями по отношению к Неду – и он попал в беду, за что я теперь корю себя. Есть и другие дела, которые были лишены моего внимания, – и еще не поздно ими заняться. Никому не говори об этом, Белла, и не смейся надо мной, ибо я искренен в своем порыве.

– Знаю, Джеральд. Я восхищаюсь тобой и люблю тебя за это еще больше, милый мой брат! – воскликнула Белла, повисла у Джеральда на шее, с чувством поцеловала его и спросила: – С чего ты начнешь?

Джеральд, сохраняя решительное выражение лица, погладил Беллу по блестящим волосам.

– Объеду наши владения, взгляну хозяйским глазом, как идут дела. К Бенту полно нареканий; их доводили до моего сведения, но я из-за лени не реагировал, зато уж теперь разберусь. И надо посоветоваться с дядей Джоном, ведь я хочу походить на папу. Ну что, достойная ли это цель, Белла?

– О, Джеральд, можно я расскажу маме? Она будет просто счастлива. Ты ее кумир; когда она узнает о твоих намерениях, когда увидит, что ты теперь вылитый папочка, ее здоровье сразу пойдет на поправку. Ты сделаешь то, на что не способны все доктора Англии, вместе взятые!

– Не спеши, родная. Прежде я хочу доказать, что достоин папы. Гораздо убедительнее будут результаты моих трудов, чем разговоры о них.

– От Люсии ты, конечно, таиться не станешь?

– Стану. Это наш с тобой маленький секрет; храни его. Когда можно будет открыться, я дам тебе знать.

– Ну а Джин? От нее ведь не скроешься, такая она проницательная и вездесущая. Если она узнает?

– Куда же мне деваться от гувернантки, которая столь щедро одарена? Что она увидит – то увидит; ничего не поделаешь. Ну, мне пора.

Поцеловав сестру и улыбаясь своим мыслям, Ковентри вскочил на коня и сорвался с места; опешившему груму оставалось только глазами хлопать. Вернулся Ковентри к обеду – возбужденный быстрой ездой и хлопотами, он не сумел напустить на себя обычное безразличие и не раз и не два удивлял домашних, поднимая темы, к которым прежде не проявлял ни капли интереса. Люсия не знала, что и думать, миссис Ковентри радовалась, Белла еле сдерживалась, чтобы не выдать «маленький секрет». Зато Джин сохраняла спокойствие, всем своим видом как бы говоря: «Что ж, понимаю, однако скоро вам и это наскучит».

Ее вид раздражал Ковентри сильнее, нежели он был готов признать. Он решил вести себя так, чтобы безмолвное пророчество мисс Мьюр не сбылось.

– Джеральд, ты уже ответил мистеру Сиднею? – спросила Белла, когда после обеда все удалились в гостиную.

– Нет, – сказал Ковентри, меряя шагами комнату.

– Я спрашиваю, потому что сейчас вспомнила: Нед в последнем письме прислал записку для мистера Сиднея – думал, что ты знаешь его адрес. Вот эта записка; что-то насчет лошадей. Пожалуйста, Джеральд, отправь ее мистеру Сиднею. – Белла протянула брату записку.

– Отправлю прямо сейчас, – пробормотал Ковентри.

Он сел к столу, черкнул несколько строк, запечатал конверт и позвонил, чтобы письмо забрали, после чего опять стал ходить по гостиной, поглядывая поочередно на трех молодых леди и отмечая, сколь различны выражения их лиц. Люсия сидела в сторонке и притворялась, что увлечена книгой; безупречные черты ее лица были напряжены в усилии изобразить безмятежность, но на самом деле изображали надменность, ибо гордость не давала Люсии показать, сколь сильно болит ее сердце. Белла прилегла на кушетку и задремала; разрумянившаяся, по-детски не сознающая своей прелести, она вызывала в Джеральде умиление. Мисс Мьюр устроилась в эркере, в низком кресле; перед нею стояли пяльцы. Она вышивала с грацией и усердием, на которые приятно было смотреть. В последнее время, благодаря щедрости своей воспитанницы, мисс Мьюр отказалась от черного цвета в одежде; сегодня ее светлую кожу и золотистые волосы очень выгодно оттеняло бледно-голубое платье из нежного муслина, в пышных складках которого спрятались ее колени. С туго заплетенными косами было покончено – на лбу и висках мисс Мьюр пушились мягкие локоны, а вся масса волос была убрана в жгут, венчавший ее изящную головку. Мысок крошечной ножки виднелся из-под подола; время от времени мисс Мьюр нетерпеливо встряхивала рукой, словно ей мешал ниспадающий рукав, и тогда можно было заметить белизну и округлость ее локотка. Охотничья собака лежала рядом, из сада лился солнечный свет, процеженный сквозь древесные кроны; Джин Мьюр скромно улыбалась своим мыслям, под ее искусными пальцами на ткани обозначались цветы и листья – словом, очаровательная выходила картинка. Редкий мужчина не задержал бы на ней взора, не проникся бы женственной прелестью героини и не отдал бы ей своего сердца.

Подле мисс Мьюр стоял стул, и Джеральда, который мерил шагами гостиную, так и подмывало занять его. Он устал от мыслей, ему хотелось отвлечься наблюдениями за мисс Мьюр, чье лицо было так подвижно и выразительно, чей голос, столь богатый различными интонациями, хотелось слушать, наконец, хотелось понять природу ее чар, что столь искусно воздействовали на него против воли. Не раз и не два Джеральд отклонялся от курса, готовый сесть, но присутствие Люсии удерживало его, и он либо бросал ласковое слово собаке, либо смотрел в окно, объясняя этими предлогами заминку, и возвращался на свой привычный маршрут. В лице кузины он видел упрек, однако в последнее время в ее манерах появилось нечто столь отталкивающее, из-за чего Джеральд не имел желания вернуть былую простоту общения. Всячески показывая, что ничем не связан с Люсией, он демонстративно не замечал ее. То, что происходило в гостиной, можно было назвать состязанием: две женщины чувствовали, что сейчас решается, у которой из них больше власти над этим мужчиной. Люсия предприняла несколько попыток завязать беседу, она старалась говорить дружелюбно и открыто, но ее напряженность отталкивала, и Ковентри, дав вежливый ответ, снова погружался в безмолвие. Джин выбрала другую стратегию. Она апеллировала к взору и слуху, являя собой приятное зрелище и периодически, словно забыв, что она здесь не одна, принималась тихонько напевать, да еще бросала на Ковентри робкие взгляды – полузадумчивые, полуозорные, они будоражили кровь сильнее, чем грациозность фигурки или сладость голоса. Наконец, сочтя, что достаточно долго терзает Люсию и искушает ее кузена, мисс Мьюр закрепила свое превосходство над соперницей, причем выбрала способ, который ошеломил Люсию, которая ничего не знала о тайне рождения мисс Мьюр, – эта тайна как раз и сыграла решающую роль в завоевании сердца Джеральда Ковентри. Джин позволила клубочку шелковых ниток соскользнуть со своего подола на пол так, чтобы он подкатился к ногам Ковентри. Клубочек был пойман и возвращен с живостью, которая добавила грации этой пустячной услуге. Принимая беглеца, мисс Мьюр произнесла напрямик (зная, что Ковентри легко взять именно прямотой):

– Мне кажется, вы устали. Однако, если вам необходима физическая активность, направьте свою энергию в нужное русло – приведите в порядок рабочую корзинку вашей матушки. Смотрите, как перепутались шелковые нитки! Миссис Ковентри будет очень приятно узнать, что вы распутали их, как, бывало, делал ваш брат.

– Геракл за прялкой[15], – рассмеялся Ковентри и занял вожделенный стул подле мисс Мьюр.

Джин поместила корзинку к нему на колени; он заглянул в нее, смущенный своей задачей. Тогда Джин откинулась в кресле и тихо рассмеялась – услада для ушей. Люсия сидела как громом пораженная – ее гордый и праздный кузен повинуется гувернантке, да еще и наслаждается этой ролью! Через десять минут Ковентри забыл о Люсии, словно она находилась от него за многие мили. Джин была на высоте, а поскольку обращалась она с «молодым хозяином» как с ровней, от ее прежней робости и скованности не осталось и следа. Впрочем, она то и дело опускала взор и либо вспыхивала, либо бледнела, а на язычке у нее замирали остроумные реплики – это случалось, когда Ковентри невольно засматривался в ее ясные глаза, которые однажды, в постановочной минутной трагедии, озарили его нежностью. Джеральд не мог забыть этого взора. Ни он, ни Джин не заговаривали о вечере живых картин, но воспоминания о нем, казалось, преследовали обоих и добавляли тайной прелести текущему моменту. Люсия терпела эту сцену из последних сил; наконец с видом оскорбленной принцессы она покинула гостиную. Ковентри остался, а Джин притворилась, что не заметила ухода Люсии. Белла крепко спала. Через некоторое время Ковентри поймал себя на том, что внимает мисс Мьюр; как и когда это случилось, он и сам не понял. Печальная история ее жизни была преподнесена ему весьма умело. Рабочая корзинка соскользнула на пол – Ковентри этого даже не заметил; собаку отогнали. Подавшись к мисс Мьюр, Ковентри ловил каждое слово, произносимое приглушенным голосом. Девушка повествовала о лишениях, одиночестве и печалях своей коротенькой жизни. Посреди особенно трогательного эпизода она вздрогнула, умолкла и уставилась прямо перед собой, ее лицо напряглось и выразило крайнюю степень неприязни. Встретив взгляд Ковентри, мисс Мьюр скосила глаза на окно и произнесла:

– За нами следят.

– Кто следит? – вскинулся Ковентри.

– Не волнуйтесь. Ничего не говорите – пусть это будет на совести шпиона. Я к такому привыкла.

– Зато я не привык и привыкать не собираюсь. Кто это был? – пылко возразил Джеральд.

Джин многозначительно улыбнулась, ибо ветром на террасу вынесло обрывок розовой ленты. Черная тень скользнула на лицо молодого человека; он вскочил, вышел через французское окно и бросился в сад. Джин тихонько смеялась, наблюдая, как Ковентри быстро удаляется, не забывая заглядывать во все зеленые уголки. «Вот счастливый случай – его-то и не хватало для вдохновения, – думала Джин Мьюр, не сводя глаз с розовой ленты. – Да-да, дражайшая миссис Дин, теперь вы поймете, что шпионские игры только во вред вам и вашей госпоже. Предупреждать вас я не намерена; вы будете расхлебывать эту кашу, хотя, видит бог, мне совсем не хочется создавать проблемы такой достойной женщине, как вы».

Вскоре послышались шаги Джеральда – и не только его. Джин задержала дыхание – ей важно было уловить слова, которые скажет Джеральд.

– Итак, ты настаиваешь, что сама шпионила за мной и твоя госпожа к этому не причастна; допустим. В таком случае я закрою глаза на твой поступок, хотя не верю тебе. Передай мисс Бьюфорт, чтобы пришла в библиотеку. Мне нужно ей кое-что сказать. Теперь иди, Дин, и, если желаешь остаться в моем доме, впредь будь осторожна.

Горничная удалилась, а молодой человек вошел в гостиную, кипя от гнева.

– Надо было мне промолчать! Но это было так неожиданно, что слова сами вырвались! И вот вы сердитесь, а я стала причиной новых неприятностей бедной мисс Люсии. Простите меня, как я прощаю ее, и давайте забудем этот инцидент. Я давно привыкла к постоянному надзору за собой, а мисс Люсию можно только пожалеть, ведь всякая ревность мучительна, даже беспочвенная, – молвила Джин, словно укоряя саму себя.

– Я не в силах забыть бесчестный поступок и намерен положить конец слежке. Мы с моей кузиной не жених и невеста, о чем я уже говорил вам. Тем не менее вы, как и вся семья, похоже, склонны считать меня помолвленным. До сих пор леность мешала мне расставить точки над i, но теперь я это сделаю и докажу, что свободен.

Произнося слово «свободен», Ковентри метнул на Джин взгляд, возымевший весьма странное действие. Джин побледнела; иголка выпала из ее рук, в глазах, следом за внезапной надеждой, появилось выражение боли и жалости. Джин отвернулась и сочувственным тоном пролепетала:

– Бедняжка Люсия!

Услышав, сколь возвышенным состраданием исполнен вздох Джин, Ковентри тоже внутренне вздохнул и почти раскаялся за свою решимость. Затем взгляд его остановился на девушке, что была рядом. Одинокая, она искренне сочувствовала своей сопернице; как тут было не воспылать? И вот внезапное пламя вспыхнуло в глазах Ковентри, маску холода сорвал жаркий вихрь, твердый голос дрогнул – и очень тихо, очень проникновенно Ковентри произнес:

– Джин, я пытался полюбить Люсию, но не смог. Разве честно будет, если я женюсь на ней лишь для того, чтобы порадовать мою семью, а сам на всю жизнь останусь несчастным?

– Она красивая и добродетельная, она нежно вас любит… Неужели для нее нет надежды? – спросила Джин.

– Ни малейшей, – отрезал Ковентри.

– Но разве вы не могли бы полюбить ее со временем? Вы такой волевой человек! Да и большинству мужчин эта задача не показалась бы трудной.

– Нет, не смог бы, ибо мною управляет нечто посильнее моей воли.

– Что же это?

Потемневшие глаза Джин остановились на лице Ковентри, выражая самое невинное удивление. Ковентри потупился и быстро сказал:

– Я не смею открыться вам. Пока не смею.

– Простите! Мне не следовало спрашивать. Не слушайте меня, я вам не советчица в этом деле. Скажу одно: по-моему, любой мужчина, чье сердце свободно, был бы рад жениться на такой прекрасной девице, как ваша кузина.

– Мое сердце занято. – Ковентри приблизился к Джин на шажок и говорил со страстью. – Джин, я не могу молчать, выслушайте меня. Я не люблю и никогда не полюблю свою кузину, потому что влюблен в вас.

– Замолчите! – Джин вскочила и вскинула руку. – Я не стану слушать вас, пока вы связаны обещанием с другой женщиной. Вспомните об упованиях вашей матушки, о надеждах Люсии, о прощальных словах Эдварда, о собственной своей чести и о моей незавидной доле. Вы забываетесь, мистер Ковентри. Взвесьте хорошенько все эти факты, прежде чем говорить. Подумайте, чего будет стоить подобный шаг, и примите в расчет мое положение, прежде чем обидеть меня скоротечной страстью и пустыми клятвами.

– Я все учел и обдумал. Я знаю, какова будет цена, и я клянусь, что желаю просить вашей благосклонности столь же смиренно и честно, как просил бы благосклонности любой знатной и богатой леди. Вы упомянули мою честь. Но разве я пятнаю ее любовью к той, что равна мне по статусу? Вы упомянули свою незавидную долю. Но бедность сама по себе не порок, вы же несете ее с таким достоинством, что она делается прекрасной. Конечно, прежде чем объясняться с вами, мне следовало поговорить с Люсией, я просто потерял контроль над собой. Моя матушка к вам привязалась и будет рада нашему счастью. Эдвард простит меня, должен простить, ибо я старался, очень старался, но любовь оказалась сильнее. Ответьте, Джин, могу ли я надеяться?

Ковентри схватил ее за руку, его лицо пылало, в голосе были нежность и страсть… Однако ответа не последовало, ибо Джин, повернув, наконец, к Ковентри лицо, на котором явственно читались девичий стыд и робкая любовь, вдруг увидела в дверном проеме чопорную, безупречную горничную Люсии, и секундное молчание нарушил ее резкий голос.

– Мисс Бьюфорт ожидает вас, сэр.

– Ступайте! Ступайте немедленно и будьте с ней добры – ради меня, Джеральд, – прошептала Джин, ибо Ковентри словно оглох и ослеп ко всему, кроме ее голоса и ее лица.

Подавшись к Ковентри, чтобы прошептать эти слова, Джин коснулась щекой его щеки, и он поцеловал ее страстно, невзирая на присутствие горничной, и шепнул в ответ:

– Моя малютка Джин! Ради вас я буду кем и чем угодно.

– Мисс Бьюфорт ждет. Передать ей, что вы придете, сэр? – сурово повторила бледная от негодования горничная.

– Да, да, я сейчас. Ждите меня в саду, Джин.

И Ковентри поспешил к Люсии, страшась объяснения с нею и в то же время желая сбросить его бремя.

Едва за ним закрылась дверь, как Дин прошествовала к мисс Мьюр. Ее трясло от ярости. Надавив мисс Мьюр на плечо своей тяжелой рукой, Дин процедила:

– Этого я и ожидала от такой интриганки. Я за вами давно слежу, да только вы меня всюду опережали, а уж как я старалась вам игру подпортить! Думаете, теперь он ваш? Как бы не так. Я этого не допущу, не будь я Эстер Дин. Да и сэр Джон не допустит.

– Уберите вашу руку и обращайтесь со мной с должным почтением – или получите расчет. Известно ли вам, кто я? – Джин расправила плечи и приняла надменный вид, который впечатлил горничную намного сильнее, чем слова. – Я – дочь леди Говард. А если пожелаю, стану женой мистера Ковентри.

Эстер Дин попятилась – обескураженная, но не убежденная. Вышколенная служанка и добродетельная женщина, она боялась переступить границы почтительности и зайти слишком далеко – это повредило бы ее госпоже в той же мере, в какой и ей самой. Не вполне веря Джин и ненавидя ее более, чем когда-либо, Эстер Дин, сделав книксен, скроила почтительную мину и смиренно молвила:

– Прошу прощения, мисс. Ежели бы я знала, я бы себя иначе вела, да только ведь известно, что гувернантки часто разлад в семейство вносят, откуда же доверию-то к ним взяться? Я не вмешиваюсь – упаси Господь; и грубить вам не хотела. Это все ради бесценной мисс Бьюфорт. Одно дозвольте сказать: мистер Ковентри не по-джентльменски поступает.

– Думайте что вам угодно. Только примите совет: помалкивайте, если хотите и дальше служить в этом доме. Я пока не сказала «Да» мистеру Ковентри, но полагаю, что он имеет право не принимать выбор, навязываемый ему родными. Да и мисс Бьюфорт едва ли захочет выйти за человека, который женится на ней из жалости, из сострадания к ее несчастной любви.

И мисс Мьюр с безмятежной улыбкой покинула гостиную.

Глава VII

Последний шанс

«Теперь она расскажет все сэру Джону; значит, надо опередить ее и вообще ускорить события. Подстрахуюсь, прежде чем возникнет угроза. Бедная Дин, тебе со мной не тягаться. Однако и от тебя могут быть неприятности».

Такие мысли мелькали в голове мисс Мьюр, когда она шла по коридору. Хотя из-за двери в библиотеку доносились голоса, слов было не разобрать. Зато послышались тяжелые шаги горничной. Тогда Джин придвинула к двери стул, обернулась и, указывая на него Эстер Дин, произнесла с усмешкой:

– Садитесь сюда и стерегите, как преданная собака, а я иду к мисс Белле. Можете кивнуть, если согласны.

– Спасибо, мисс. И впрямь, лучше я сяду здесь. Молодой госпоже туго приходится, я наверняка ей понадоблюсь.

И Дин, полная решимости дождаться финала, уселась под дверью. Мисс Мьюр рассмеялась и пошла дальше, но ее глаза сверкнули, когда она обернулась, и внезапная злоба во взгляде не сулила верной горничной ничего хорошего.

– У меня письмо от Неда, и в нем записка лично для вас! – таким радостным возгласом Белла встретила мисс Мьюр на пороге будуара. – Мне брат как-то странно пишет – будто второпях, и новостей никаких, кроме одной – что он виделся с Сиднеем. Надеюсь, ваше письмо приятнее, а то какой вообще был прок писать?

Едва услыхав имя «Сидней», Джин побледнела как полотно, и записка затрепетала в ее руке. Даже губы – и те стали совершенно белыми, однако Джин сказала ровным голосом:

– Спасибо. Вижу, вы заняты, поэтому прочту свое письмо на лужайке.

И прежде чем Белла смогла возразить, Джин исчезла. В первом же укромном уголке сада она разорвала конверт и прочла небрежно и поспешно нацарапанные строки:

«Я встретился с Сиднеем, и он открыл мне правду. Поверить было трудно, однако пришлось, потому что Сидней представил неоспоримые доказательства. Я не упрекаю вас, не требую исповедей или искупления вины, ибо не могу забыть, что любил вас когда-то. Даю вам три дня; за этот срок вы должны найти себе другое пристанище. Через три дня я вернусь домой и расскажу семье, кто вы такая. Уезжайте немедленно и избавьте меня от боли, которую я испытаю при виде вашего бесчестья».

Медленно и внимательно Джин дважды прочла письмо, после чего некоторое время сидела без движения, только брови сошлись над переносицей, показывая умственное напряжение. Наконец она глубоко вдохнула, разорвала письмо, встала и направилась к Холлу, говоря себе: «Три дня! Только три дня! Справлюсь ли я за такой короткий срок? Должна справиться! Придется задействовать все способности и всю волю. Последний шанс. Если ничего не выйдет, то я не вернусь к прежней жизни – я разом с ней покончу».

Стиснув зубы и сжав кулаки, словно терзаемая горькими воспоминаниями, Джин вступила во владения сэра Джона, который вышел в сумеречный сад ей навстречу.

– Судя по вашему личику, вы утомлены, милая моя. На сегодня оставим чтение, лучше отдохните, – проговорил сэр Джон.

– Благодарю вас, сэр. Я действительно устала, но давайте читать, иначе не доберемся до конца. А я скоро уезжаю.

– Уезжаете? Куда же, дитя мое? – всполошился сэр Джон.

Мисс Мьюр села.

– Я расскажу позднее, сэр.

Она открыла книгу и прочла несколько страниц. Но очарование куда-то пропало; не было ни энтузиазма в интонациях чтицы, ни интереса в лице слушателя. Наконец сэр Джон не выдержал.

– Дитя мое, умоляю, довольно! Я не могу внимать вам, когда мой ум словно раздвоен. Что вас гнетет? Доверьтесь другу, позвольте вас утешить.

Словно ласковые слова возымели свой эффект, Джин уронила книгу, закрыла лицо руками и зарыдала столь горько, что сэр Джон всерьез встревожился – ибо в существе, которое до сих пор лучилось жизнерадостностью, подобная демонстрация чувств была трогательна вдвойне. По мере того как сэр Джон пытался успокоить Джин, речи его становились все более нежными, тревога все менее походила на отеческую, а доброе сердце захлестнули жалость и сочувствие. Постепенно рыдания превратились во всхлипы, и сэр Джон принялся убеждать Джин Мьюр открыться, чтобы он мог оказать ей помощь делом и словом, невзирая на природу несчастья или, может быть, ошибки.

– Ах, вы слишком добры, слишком великодушны! Как я уеду, как расстанусь со своим единственным другом? – вздохнула Джин, утирая слезы и поднимая на сэра Джона благодарный взор.

– Значит, старик вам не совсем безразличен? – уточнил сэр Джон, невольно стиснув ладошку, которую держал в своей руке.

Джин отвернулась и отвечала едва слышно:

– Никто и никогда не проявлял ко мне подобного великодушия. Могу ли я оставаться безразличной к такому человеку? Мои чувства сильнее, чем я способна выразить.

С сэром Джоном случались короткие приступы глухоты, но эту фразу он расслышал, и она ему понравилась. В последнее время мужчина был задумчив, одевался с особой тщательностью, юным леди, что навещали его, выказывал галантность и очень оживлялся при них. Не раз и не два, случись Джин прервать чтение каким-нибудь вопросом к сэру Джону, он поневоле признавался, что не слушал, хотя Джин чувствовала на себе его пристальный взгляд. С того дня, как открылась тайна ее рождения, сэр Джон весьма привечал мисс Мьюр; по многочисленным эпизодам можно было сделать выводы о его интересе к гувернантке и о доброжелательности к ней. Теперь, после упоминания об отъезде, сэром Джоном овладела паника. Он уже видел, как осиротеет без мисс Мьюр огромный старинный особняк. Нечто в нехарактерном для нее волнении растрогало сэра Джона и вызвало его любопытство. Никогда еще Джин не казалась такой загадочной, как сегодня: с глазами, полными слез, она, бедная малютка, сидела перед сэром Джоном и не решалась поведать о своем пустячном затруднении.

– Расскажите все как есть, дитя, и ваш друг поможет вам, если это в его силах.

Еще недавно сэр Джон, говоря о себе в третьем лице, употреблял слова «отец» и «старик»; с некоторых пор он стал называть себя «другом».

– Я расскажу, ведь больше мне не к кому обратиться. Я должна уехать, потому что мистер Ковентри проявил слабость – он влюбился в меня.

– Джеральд в вас влюбился? – воскликнул потрясенный сэр Джон.

– Да; сегодня он сказал мне об этом и пошел объясняться с Люсией. Он намерен порвать с ней. Вот я и бросилась к вам: помогите, сэр Джон, не дайте мистеру Ковентри разрушить надежды и планы его матушки.

Сэр Джон вскочил и принялся мерить шагами комнату.

– Выходит, вы его не любите? Возможно ли это?

– Возможно. Я его не люблю, – с твердостью отвечала мисс Мьюр.

– Но ведь Джеральд воплощает в себе качества, столь привлекательные в глазах женщин. Почему же на вас не подействовало его обаяние?

– Потому, что я люблю другого, – пролепетала Джин.

Сэр Джон уселся на стул, всем своим видом выражая готовность докопаться до истины.

– Несправедливо будет, если глупость моих племянников станет причиной ваших страданий, милая моя девочка. Нед уехал; я был уверен, что с Джеральдом проблем не возникнет, однако пришел его черед. Я в полном замешательстве – Джеральда из дома не отошлешь.

– Нет, уехать должна я. Но как тяжело покидать место, где я прижилась, и как страшат меня новые скитания в этом бесприютном, холодном мире. Вы были сказочно добры ко мне, слишком добры, сэр Джон. Разлука разобьет мое сердце.

Реплика завершилась всхлипом; головка Джин поникла, и ладони вновь закрыли ее личико.

Сэр Джон глядел молча, на его благообразном лице отражались эмоции самые искренние. Через несколько мгновений он с усилием произнес:

– Джин, прошу вас остаться и быть дочерью одинокому старику; вы согласны?

– Нет, сэр, – последовал неожиданный ответ.

– Почему? – спросил сэр Джон; он был удивлен, однако не рассержен – скорее, отказ обрадовал его.

– Какая из меня дочь? Люди скажут, что вы не так уж стары, чтобы удочерить девицу вроде меня. Сэр Джон, хоть я и недолго живу на свете, я неплохо знаю людей; я уверена, что ваш план не годится. Но я благодарю вас от всего сердца.

– Куда же вы отправитесь, Джин? – спросил сэр Джон, помолчав.

– В Лондон. Попробую найти такое семейство, в которое не внесу разлада.

– Это будет трудно?

– Да. Я не дерзну просить миссис Ковентри написать рекомендацию – ведь я косвенно повинна в проблемах, что постигли ее семью. А что до леди Сидней, – она в отъезде, значит, друзей у меня нет.

– Кроме Джона Ковентри. Я позабочусь о вас. Когда вы едете, Джин?

– Завтра.

– Так скоро! – Голос подвел сэра Джона, который совсем не желал открывать, насколько огорчен.

Джин рассчитывала, что уже первые ее слезы вырвут у сэра Джона признание в нежных чувствах. Этого не случилось, и ей стало страшно: вдруг она упускает последний шанс? Да любит ли ее этот старик? Если да, почему он молчит? Хоть бы намекнул или бросил нужное словечко; хоть бы прочесть что-нибудь в его взгляде или жесте, думала мисс Мьюр, внутренне напряженная, как струна.

– Джин, можно вас спросить?

– Спрашивайте о чем угодно, сэр.

– Этот человек – тот, которого вы любите… разве он не может вам помочь?

– Помог бы, если бы знал; но нельзя ему знать.

– О чем знать? О ваших затруднениях?

– Нет. О моей любви.

– То есть он не знает, что любим вами?

– Нет, хвала небесам! И никогда не узнает.

– Почему же?

– Я слишком горда, чтобы открыть ему свои чувства.

– Ну а сам он любит вас, дитя мое?

– Я не знаю; я даже надеяться не смею на это, – пролепетала Джин.

– Могу ли я оказать вам содействие в этом вопросе? Верьте мне, я хочу видеть вас благополучной и счастливой. Разве ничего нельзя сделать?

– Увы, ничего.

– Вы не откроете его имя?

– Нет! Нет! Позвольте мне уйти, ваши вопросы мучительны.

Личико Джин приняло страдальческое выражение, и сэр Джон пошел на попятную.

– Простите меня! Разрешите помочь вам, как сумею. Побудьте здесь, а я напишу своему другу. Он найдет вам место, если вы все-таки примете решение нас покинуть.

И сэр Джон удалился в кабинет, смежный с гостиной. Джин наблюдала за ним с отчаянием во взоре, заломив руки. «Неужели мое искусство подвело меня в самый критический момент? – думала она. – Как подсказать ему, не преступив границ девичьей скромности? Он либо слеп, либо застенчив, либо глуп, если сам не догадывается. А время-то уходит! Что делать, как открыть ему глаза?»

Ее глаза торопливо озирали комнату в надежде получить помощь от предметов неодушевленных. И вскоре Джин нашла нужную вещь. Над кушеткой она заметила миниатюру – портрет сэра Джона. Потрясенная контрастом между двумя лицами – безмятежным на портрете и неестественно бледным, изменившимся под напором чувств, у живого человека, – Джин Мьюр на минуту опешила. Сэр Джон был виден ей через открытую дверь; он сидел за столом и пытался сочинять письмо, но его отвлекала хрупкая фигурка на кушетке, именно к ней он исподтишка устремлял взоры. И вот Джин притворилась, будто не замечает этих взоров, ибо поглощена созерцанием миниатюры; внезапно, как бы под влиянием порыва, которому невозможно противиться, она вскочила, сняла миниатюру со стены, посмотрела на нее томным и тоскливым взглядом и, тряхнув головой, чтобы локоны образовали завесу, прижала портрет к губам. Плечи ее затряслись в приступе притворных рыданий. Испугавшись какого-то звука, Джин вздрогнула, хотела повесить портрет на место, уронила его, слабо вскрикнула и закрыла лицо руками – ибо перед нею стоял сэр Джон, и выражение его лица не допускало разночтений.

– Джин, почему вы это сделали? – спросил сэр Джон голосом взволнованным и полным надежды.

Ответа не последовало. Девушка вжалась в кушетку, как существо, убитое стыдом. Положив ей руку на голову, а сам наклонившись, сэр Джон прошептал:

– Это имя – Джон Ковентри? Заклинаю, ответьте.

Ни слова не было произнесено, только сдавленный звук дал знать сэру Джону, что догадка его верна.

– Джин, что мне делать? Вновь засесть за письмо – или остаться рядом с вами и открыть вам, что некий старик любит вас сильнее, чем любил бы родную дочь?

Маленькая ручка показалась из-под завесы волос, словно желая удержать сэра Джона. Он схватил ее, привлек к себе Джин и устроил свою седую голову на ее золотистой макушке, слишком счастливый, чтобы говорить.

Примерно минуту Джин Мьюр наслаждалась успехом. Затем, боясь, как бы дело не расстроили внешние обстоятельства, она поспешила этот успех закрепить. Любовь, отрицать которую уже нет смысла, а признать до конца мешает девичья скромность – вот что было во взоре, возведенном на сэра Джона. Тихим голосом Джин заговорила:

– Простите, мне следовало быть осторожнее. Я думала, что уеду, не открыв своего сердца перед вами, но ваша доброта сделала расставание вдвойне тяжелым. Зачем вы задавали эти опасные вопросы? Зачем смотрели на меня, когда я полагала, что вы заняты письмом?

– Да ведь мне и не снилось, что вы любите меня, Джин! Особенно когда вы отвергли единственное предложение, которое я решился вам сделать. Я не настолько самонадеян, чтобы вообразить, будто вы отвергнете двух молодых поклонников ради такого старика, как я, – проговорил сэр Джон, крепче обнимая Джин.

– Вовсе вы не старик! В вас воплотилось все, что я люблю, ценю и почитаю! – перебила она с нотками раскаяния в голосе, ибо этот щедрый, благородный джентльмен предлагал ей сердце и пристанище, не догадываясь о ее игре. – Это я слишком самонадеянна, если дерзнула полюбить человека, который превозвышен надо мною буквально во всем. Просто я не ведала, насколько дорожу вами, пока не почувствовала, что должна уехать. Я недостойна такого счастья, мне не следует принимать его. Вы раскаетесь в своей доброте, когда весь свет станет корить вас за то, что вы взяли в дом создание столь бедное, заурядное и жалкое.

– Ах, душа моя! Что мне за дело до сплетен? Если вы счастливы со мной, предоставим злым языкам болтать сколько угодно. Я же буду блаженствовать в лучах вашего общества, и этот процесс захватит меня целиком, не давая отвлекаться на досужие разговоры. Но, Джин, уверены ли вы в своих чувствах? Неужели я покорил сердечко, которое оставалось холодно к мужчинам моложе и привлекательнее меня?

– Дорогой сэр Джон, не сомневайтесь в этом. Я люблю вас – по-настоящему люблю. Я буду вам хорошей женой, докажу, что, несмотря на мои многочисленные недостатки, я обладаю таким ценным качеством, как умение отвечать добром на добро.

Знай сэр Джон, сколь затруднительно положение Джин Мьюр, он понял бы, откуда в ее интонациях этот пыл и почему лицо лучится благодарностью; он понял бы, что истинное, а не фальшивое почтение побудило Джин умолкнуть и поцеловать щедрую руку, которая столь многое готова была ей дать. В течение нескольких минут Джин блаженствовала сама и позволяла блаженствовать сэру Джону. Однако тревога, снедавшая ее, вынудила Джин выжать еще больше из безмятежного сердца, ею завоеванного.

– Стало быть, нужда в письме отпала, – заключил сэр Джон. Они сидели рядышком, освещенные торжественным светом летней луны. – Отныне мой дом навсегда принадлежит вам, Джин; и да будет он полон счастья.

– О нет, он пока не мой, и у меня странное предчувствие, что ему и не суждено стать моим, – печально молвила Джин.

– Отчего же, дитя?

– Оттого, что у меня есть враг, который постарается разрушить мое счастье, настроить вас против меня посредством отравленных ядом слов, изгнать меня из рая и возобновить страдания, которые я переживала весь прошедший год.

– Вы имеет в виду буйного Сиднея, о котором мне рассказывали?

– Да. Едва он услышит о том, как повезло бедной малютке Джин, он поспешит все испортить. Это мой рок; нигде нет мне покоя, всюду Сидней находит меня и неизменно заставляет моих друзей отвернуться, ибо наделен силой, которую направил на мое уничтожение. Отпустите меня, сэр Джон, чтобы я успела спрятаться, пока не явился изверг. Теперь, когда я открылась вам, а вы – мне, я просто не переживу вашего недоверия и отчуждения, которое придет на смену любви и защите.

– Бедная моя девочка, что за суеверные страхи! Успокойтесь. Отныне никто не причинит вам зла, никто не посмеет даже предпринять такую попытку. Главное, чтобы вы согласились на мой план.

– План, дорогой сэр Джон? – спросила Джин, внутренне выдохнув, ибо путь пред нею лежал теперь весьма гладкий, возможно, так только казалось.

– Я женюсь на вас, притом немедля, если вы позволите. Замужество освободит вас от любви Джеральда, избавит от преследований Сиднея, даст вам надежный дом, а мне – право обожать вас сердцем и беречь действием. Вы согласны, дитя мое?

– Да. Только помните, что вы мой единственный друг! Обещайте быть преданным мне, что бы ни случилось; верить моим словам, полагаться на меня, защищать и любить меня, несмотря на все несчастья, недоразумения и нелепости. Я буду вам опорой, я привнесу в вашу жизнь счастье, которого вы заслуживаете. Дадим же друг другу клятву и сохраним ее нерушимой!

Торжественный вид и тон растрогали сэра Джона. Слишком честный и прямой по натуре, он ни в ком не подозревал фальши и в словах Джин усмотрел только естественный порыв влюбленной девушки. Она протянула ему руку, он стиснул ее обеими ладонями и дал требуемую клятву, которую и держал до конца. Джин помедлила всего миг; она была бледна и растеряна. Затем взглянула в лицо, доверчиво к ней склонившееся, проговорила «Обещаю» – и за все годы не нарушила своего слова.

– Когда мы поженимся, милая малютка? Умоляю, не слишком тяните, а то вдруг появится какой-нибудь воздыхатель – молодой и энергичный – и похитит вас у меня, – игриво произнес сэр Джон. Ему хотелось развеселить Джин, на личике которой лежала тень.

– Умеете ли вы хранить тайны? – спросила Джин, улыбаясь и вновь становясь прежней чаровницей.

– Испытайте меня.

– Хорошо. Через три дня возвращается Эдвард. Я должна исчезнуть до этого срока. Никому не говорите; Эдвард решил устроить сюрприз. Если любите меня, не сообщайте и о нашей свадьбе. Вообще постарайтесь ничем не выдать чувств ко мне, пока я не стану вашей по закону. Поднимется шум, начнутся протесты и увещевания, объяснения и упреки; они измучат меня, вынудят бежать – не от вас, но от суда людского. Ах, если бы вы спрятали меня где-нибудь, нашли бы тихое местечко! Я удалилась бы туда завтра и ждала бы, пока вы меня заберете. Я совсем не смыслю в брачных делах и не представляю, как скоро мы сможем пожениться. Наверное, через несколько недель, не раньше?

– Завтра, если нам будет угодно. Существует специальная лицензия; получившая ее пара может венчаться, когда и где заблагорассудится. Мой план лучше вашего, дитя. Выслушайте его и ответьте, годится ли он для вас. Итак: завтра я еду в Лондон за лицензией, возвращаюсь с моим другом, преподобным Полом Фейрфаксом, вечером вы приходите ко мне в обычный час и в присутствии старых преданных слуг делаете меня счастливейшим человеком во всей Англии. Ну как, моя маленькая леди Ковентри, по вкусу ли вам мой план?

План казался идеальным, титул был вершиной амбиций, а благословенное чувство безопасности наполнило Джин Мьюр такой радостью, что слезы навернулись ей на глаза, и счастливое «Да» стало правдивейшим из слов, что в течение многих месяцев произносили ее уста.

– Медовый месяц мы проведем за границей либо в Шотландии, – продолжал сэр Джон. – Выждем, пока страсти улягутся.

Сэр Джон отлично знал, что этот скоропалительный брак удивит и обидит всю его родню, и не меньше, чем Джин, хотел убраться из Англии и дать отбушевать первым эмоциям.

– В Шотландии, в Шотландии! Я мечтаю побывать на родине отца, – сказала Джин, ибо на Континенте ей грозила встреча с Сиднеем.

Они еще поговорили, обсудили некоторые детали. Сэр Джон демонстрировал такую готовность поскорее обвенчаться, что Джин оставалось только повторять «Да» на все его предложения.

Оставалась еще одна причина для страхов: в Лондоне сэр Джон вполне мог наткнуться на Эдварда и выслушать все, что тот мог сообщить о мисс Мьюр; это означало полный крах. Но риск этот был необходим для скорейшего и вернейшего заключения брака, и Джин постаралась обезопасить себя. Когда они с сэром Джоном шли через парк – ибо сэр Джон настоял на том, чтобы проводить Джин до ворот, – она, прильнув к его плечу, заговорила:

– Дорогой друг, умоляю, держите в уме одно соображение, не то нам с вами грозят неприятности и даже расстройство наших планов. Не встречайтесь с вашими племянниками; вы честнейший человек, и ваше лицо неминуемо вас выдаст. Племянники же ваши оба влюблены в меня и оба вспыльчивы – догадавшись о том, что случилось между нами, каждый из них может впасть в буйство и за считаные секунды нанести вам ущерб физического либо нравственного характера. Ради меня держитесь подальше от обоих, особенно от Эдварда. Он оскорблен: его брат не сдержал слова, а дядюшка преуспел там, где он потерпел фиаско. Ярость может вылиться в ужасную сцену. Обещайте мне, что день или два будете избегать племянников. Не слушайте их речей, не встречайтесь с ними, не пишите им и не принимайте их писем. Понимаю, звучит глупо, но вы – единственное мое сокровище, и меня терзают дурные предчувствия.

Растроганный и польщенный нежной заботой, сэр Джон дал требуемое обещание, хоть и посмеялся над страхами Джин. Из-за любви добродушный джентльмен сделался слеп к явной странности просьбы, а новизна и романтичность приключения и тем более необходимость держать все в тайне не столько озадачили, сколько зачаровали сэра Джона. Вдобавок мысль о том, что он, пожилой человек, предпочтен сразу троим молодым и пылким поклонникам, тешила его тщеславие сильнее, чем он готов был признать. Он простился с Джин у ворот, но пошел домой далеко не сразу. Сэр Джон теперь чувствовал себя юношей и еще долго бродил по парку, мурлыча любовную песенку, позабыв и про вечернюю сырость, и про подагру, и про свои пятьдесят пять лет, ибо с того момента, как Джин обняла его за плечи, бремя возраста стало почти невесомым для сэра Джона. А Джин поспешила к себе в комнату, надеясь не столкнуться с Ковентри. Тем не менее тот ее поджидал.

– Как вы могли? Почему задержались у дядюшки? Я весь извелся! – начал Ковентри укоряющим тоном, хватая Джин за руку и наклоняясь к ней с целью вглядеться в ее лицо, затененное полями шляпки. – Пойдемте в грот; мне предстоит сказать столь многое, и столь многое услышать, и столь многим насладиться…

– Я слишком утомлена. Позвольте мне пройти в свою комнату, я хочу лечь спать. Поговорим завтра. В саду сыро и зябко, и от всех волнений у меня разболелась голова.

Джин говорила с нотками досады, и Ковентри, вообразив, что она обижена из-за того, что он не зашел за ней в Холл, поспешил объясниться.

– Моя маленькая, моя бедная Джин, вам и впрямь необходим отдых, – начал он проникновенно. – Мы никак не поделим вас между собой, и вы это сносите без жалоб. Конечно, вы устали. Я должен был зайти за вами в Холл, но Люсия задержала меня, а когда я спохватился, оказалось, что у вас уже есть провожатый – старик-дядюшка собственной персоной. Учтите, я стану ревновать вас к нему, раз он проявляет такое рвение. А сейчас, прежде чем мы расстанемся до утра, скажите мне только одно слово – да или нет? Я теперь свободен как ветер; я имею право говорить. Вы любите меня? Это я – тот счастливец, что покорил ваше сердце? Я дерзаю так думать; я дерзаю верить, что ваше выразительное лицо выдало вас; я дерзаю надеяться, что одержал победу там, где проиграли незадачливый Нед и неистовый Сидней.

– Прежде чем я вам отвечу, расскажите, как прошло объяснение с Люсией. Я имею право знать, – возразила Джин.

Ковентри замялся. Жалость и раскаяние взялись терзать его сердце, едва он вспомнил о несчастье бедняжки Люсии. А Джин настаивала: ей непременно хотелось услышать, как была унижена ее соперница. Молодой человек все молчал. Джин нахмурилась, затем вдруг подняла к нему лицо, озаренное нежнейшей улыбкой, а руку положила ему на предплечье, и взмолилась, выделив его имя единственно правильным способом – то есть произнеся его полуробко-полувосторженно:

– Прошу вас, расскажите, Джеральд!

Он не выдержал совокупности взгляда, прикосновения и интонации, взял ее маленькую руку и заговорил быстро, словно желая поскорее разделаться с неприятной обязанностью:

– Я сказал ей, что не люблю ее и не смогу полюбить; что до сих пор подчинялся желанию моей матушки и некоторое время чувствовал себя негласно связанным с нею, хотя мы никогда не говорили ни о какой любви. Но теперь, сказал я, мне нужна свобода, и я сожалею, что эта потребность в свободе не является обоюдной.

– А что вам ответила Люсия? Как она перенесла разрыв? – не унималась Джин, женским сердцем понимая, насколько сильно Люсию уязвила подобная отповедь.

– Бедная девушка! Гордость не подвела ее. Люсия заявила, что я не связан никакими клятвами, полностью освободила меня от обязательств, которые, как она по наивности думала, я дал ей своим поведением, и пообещала молиться, чтобы мне встретилась женщина, которая полюбит меня так же искренне и нежно, как любила она сама. О Джин, я чувствовал себя злодеем! Впрочем, я и вправду не давал ей обещаний и никогда не любил ее по-настоящему.

– Она сказала что-нибудь обо мне?

– Да.

– Что именно?

– Вам непременно нужно это услышать?

– Да, передайте все слово в слово. Она ненавидит меня. Я это знаю и прощаю ей, ведь я сама возненавидела бы всякую женщину, которую полюбили бы вы.

– Неужели вы ревнуете, дорогая моя?

– Вас, Джеральд? – Джин устремила на него глаза – в них горел огонь, который Ковентри перепутал с любовным пылом.

– Я уже ваш раб. Как вам удалось сотворить со мной такое? Никогда прежде я не покорялся женщине. Вы, наверное, колдунья, Джин. О Шотландии ходят слухи, что это страна сверхъестественных существ; они принимают соблазнительные обличья, чтобы дурачить бедные души, нетвердые в вере. Вы принадлежите к этому племени, не так ли, Джин? Вы – прекрасный мо`рок?

– Прекрасный морок? Вы мне льстите, – рассмеялась Джин. – Я – ведьма. Однажды я сброшу покровы, и перед вами предстанет уродливая, дурная старуха. Тогда – бойтесь меня! Я вас предупредила. Теперь можете любить меня на свой страх и риск.

Ковентри умолк, его взгляд стал напряженным, ибо такое признание отнюдь не сулило счастья. И тотчас что-то вспыхнуло в сердце молодого человека. Приятное возбуждение призвало каким-нибудь диким поступком перечеркнуть прошлое и ринуться в новые ощущения, которыми дразнила его страсть к Джин Мьюр. Сама Джин смотрела на Ковентри печально и почти сострадательно. Впрочем, это длилось всего мгновение. Затем странная улыбка возникла на ее губах, тон стал злобно-насмешливым, ибо под язвительностью таилась горечь печальной правды. Ковентри опешил; невольно он перевел взгляд с таинственного лица Джин на слабо освещенное окно, зная, что за портьерой притаилась Люсия – и молится всем своим израненным сердцем о его благе, как могут молиться только любящие женщины за тех, чьи грехи наперед прощены во имя любви. У Джеральда заныло сердце; охваченный раскаянием, он снова обратил глаза на Джин. Она все видела и негодовала, но вдруг поймала себя на чувстве облегчения, ибо теперь, когда ее собственное благополучие было почти гарантировано, Джин не желала вносить разногласия в семью, а напротив, хотела исправить уже содеянное ею и быть в ладу со всем миром. С этим намерением Джин вздохнула, направила шаги к дому и произнесла спокойно и холодно:

– Так вы передадите мне слова Люсии, прежде чем я отвечу вам, мистер Ковентри?

– Слова Люсии? Пожалуйста, если вам угодно. «Бойся мисс Мьюр. С самого начала мы инстинктивно не доверяли ей, хотя еще не имели на то причин. Чутье дано нам не просто так, и моя инстинктивная неприязнь пребывает неизменной, ведь мисс Мьюр не старалась очаровать меня. Я удивляюсь ее искусству; я чувствую его действие, хоть и не могу ни объяснить его механизмы, ни явить доказательства – если только доказательствами не считаются события, которыми она дирижирует. В счастливую семью она внесла печаль и разлад. Мы все изменились, и это ее рук дело. Мне она не сможет причинить еще больших страданий, но тебя уничтожит, если ты ей позволишь. Берегись ее, не то горько раскаешься в своей безрассудной, слепой страсти!»

– И что вы ей на это сказали? – спросила Джин, едва Ковентри с трудом и неохотой произнес последнюю фразу.

– Я сказал, что люблю вас вопреки своей воле, что женюсь на вас, несмотря на сопротивление семьи. А теперь, Джин, я жду вашего ответа.

– Мне нужно три дня на обдумывание. Доброй ночи.

Она проскользнула мимо и исчезла в дверях, а Ковентри остался. Полночи он бродил по саду, терзаемый раскаянием, неопределенностью и прежним недоверием, которое всегда возвращалось, если Джин не было рядом, чтобы рассеять его силой своих чар.

Глава VIII

В подвешенном состоянии

Весь следующий день Джин места себе не находила. С каждым часом приближалась желанная развязка – или полное поражение, ибо даже самые продуманные планы зачастую расстраиваются из-за непредвиденных случайностей. Джин жаждала увериться, что сэр Джон уехал, однако обычной беготни слуг между двумя домами не было, и не подворачивался предлог, чтобы отправить кого-нибудь на разведку. Идти лично она не рисковала – это вызвало бы подозрения, ведь обыкновенно Джин ходила в Холл по вечерам. Но даже решись она на такое, она просто не выбрала бы свободной минуты, ибо миссис Ковентри пребывала в ипохондрии, и никто, кроме мисс Мьюр, не умел развлечь ее; Люсии нездоровилось, и ее обязанности легли на мисс Мьюр, а Беллу постиг приступ рвения к наукам, и ей требовалась помощь. Ковентри несколько часов слонялся по дому, но Джин не посмела отправить его в Холл – по некоторым признакам он мог догадаться о случившемся. В конце концов, не дождавшись, когда освободится Джин, Ковентри верхом отправился по своим хозяйским делам, и Джин не знала, как ей дотянуть до вечера. Наконец вечер наступил. Джин стала одеваться к ужину. Волнение одолжило румянца ее лицу, блеска глазам. Помня, что сегодня станет супругой сэра Джона, Джин надела простое белое платье и украсила белыми розами лиф и прическу. Она часто носила цветы на груди и в волосах и вовсе не желала, чтобы сегодня ее вид наводил на определенные мысли, но едва она вступила в гостиную, как Белла воскликнула:

– Ах, Джин, вы прямо невеста! Вам бы еще фату и перчатки – и хоть под венец!

– Ты забыла об одном пустячке, Белла, – вмешался Джеральд, взгляд которого прояснился при появлении мисс Мьюр.

– Что же это за пустячок? – спросила Белла.

– Жених.

Белла быстро взглянула на Джин – как-то она отреагирует? А Джин вдруг улыбнулась – для нее были характерны такие неожиданные улыбки – и промурлыкала:

– Этот пустячок, вне всякого сомнения, объявится в свое время… Мисс Бьюфорт не полегчало? Она не выйдет к столу?

– Она просила извинить ее; сказала, что вы с радостью займете ее место.

Пока простодушная Белла передавала слова Люсии, Джин наблюдала за Ковентри: он избегал ее взгляда и вообще нервничал. «Толика угрызений совести пойдет ему на пользу, подготовит к покаянию», – сказала себе Джин и за ужином была весела и оживлена, тогда как Ковентри то и дело поглядывал на пустующий стул своей кузины, словно скучал по ней. Когда все поднялись из-за стола, мисс Мьюр отправила Беллу к матушке, а сама, зная, что Ковентри быстро покончит с бокалом вина, поспешила в Холл. В дверях ее встретил слуга; тоном взволнованным и тревожным, несмотря на все старания сохранять спокойствие, Джин спросила:

– Дома ли сэр Джон?

– Нет, мисс, хозяин только что уехал в город.

– Только что?! Как же? – вскричала Джин, поскольку облегчение при вести об отъезде сэра Джона нивелировала весть о том, что уехал он совсем недавно.

– С полчаса как уехать изволили, мисс, последним поездом, – пояснил слуга.

– Я думала, он поедет утренним поездом. Сэр Джон заверил меня, что к вечеру уже вернется.

– Случились задержки. Сперва управляющий пришел, потом еще целая компания джентльменов; хозяин насилу к вечеру освободился. Да и не след ему было ехать на ночь глядя – устал от трудов. Чего доброго, сляжет.

– Значит, он нездоров? Как он выглядел?

Лицо Джин, ее голос – все выдавало тревогу. Неужели внезапная смерть отнимет у нее такой приз?

– Сами знаете, как спешка на пожилых джентльменах сказывается, особливо на тех, которые полнокровные. Сэр Джон весь день точно на иголках был – сам не свой, мисс, истинно говорю. Ему бы хоть камердинера прихватить с собою… Я ему так и советовал, да он не послушал, один укатил – лицом красен, в большом волнении. Боюсь я за него – не к добру, что он этак из дому-то сорвался.

– Когда он вернется, Ральф?

– Завтра в обед, ежели управится; а уж к вечеру наверняка. Так велел всем передавать, кто спросит.

– Он не оставил записки или словесного послания для мисс Ковентри или для кого-то из семьи?

– Нет, мисс.

– Благодарю вас, Ральф.

Джин вернулась в свою комнату. Всю ночь ей не было покоя, а с рассветом возобновилось тягучее ожидание. Казалось, утро никогда не кончится. Тем не менее полдень наступил, и Джин под предлогом укрыться от зноя выскользнула из дому и заняла позицию в гроте – устроилась так, чтобы видеть ворота в парк сэра Джона. Два долгих часа она не сводила глаз с этих ворот – так в них никто и не вошел. Джин хотела уже удалиться, когда появился всадник. Галопом он влетел в парк и поскакал прямо к Холлу. Не заботясь более о соблюдении приличий, одержимая нуждой узнать хоть что-нибудь, Джин бросилась туда же. Она чуяла, что всадник – молодой служащий с железнодорожной станции – привез дурные вести. Увидав Джин, юноша натянул уздечку. К его волнению прибавилась нерешительность.

– Что-то случилось? – выдохнула Джин.

– Крушение поезда; только от Кройтона отъехал – и нате вам. По телеграфу передали полчаса назад, – отвечал юноша, отирая разгоряченное лицо.

– Дневной поезд? Сэр Джон там был? Умоляю, ничего не скрывайте от меня!

– Да, мисс, это дневной поезд, а насчет сэра Джона неизвестно, сел он в него или нет. Кондуктор погиб, и вообще, там такое творится – ничего не разобрать. Сейчас извлекают мертвых и спасают раненых. Мы знаем, что здесь ждут домой сэра Джона, поэтому я и примчался сообщить мистеру Ковентри; наверное, он пожелает сам поехать на место крушения. Поезд через пятнадцать минут; где мне найти мистера Ковентри? Сказали, что он в Холле.

– Быстрее! Отыщите его, если он там! А я побегу домой – вдруг он уже вернулся. Не теряйте времени. Скачите! Скачите!

Джин бросилась к дому, словно лань, а вестник направил коня по главной аллее.

Ковентри оказался в Холле и тотчас уехал, оставив в смятении и обитателей особняка, и своих домашних. Боясь выдать тревогу, Джин заперлась у себя в комнате. Неизвестность была для нее сущей пыткой, а день все тянулся и тянулся. Уже стемнело, когда невыносимую тишину нарушил вопль. Джин бегом бросилась вниз по лестнице. Внизу, у парадной двери, с письмом в руке стояла Белла, вокруг нее толпились слуги.

– Что произошло? – спросила мисс Мьюр. Голос ее звучал ровно, хотя сердце замерло. Белла протянула ей письмо и даже смогла сдержать рыдания, чтобы теперь уже из уст своей гувернантки выслушать страшное известие.

«Дорогая Белла!

Дядюшка жив, он не поехал дневным поездом. Однако несколько человек уверяют, будто видели в этом поезде Неда. Тела погибших остаются в реке, под руинами моста, и я не прекращаю поиски; если Нед здесь, я найду его, чего бы это ни стоило. Надеюсь, что очевидцы обознались и Нед сейчас у себя в полку. Ничего не говори матушке, пока не будет точных сведений. Пишу именно тебе, потому что Люсия нездорова. Утешение и поддержку ты найдешь у мисс Мьюр. Надейся на лучшее, родная.

Твой Дж. К.».

Все наблюдавшие за мисс Мьюр во время чтения дивились выражению ее лица, ибо радость, что вспыхнула при словах «дядюшка жив», не сменилась ни горем, ни ужасом при известии о вероятной печальной участи бедного Эдварда. Улыбка, правда, угасла, но голос не дрогнул, а в глазах под опущенными ресницами мелькнуло нечто весьма похожее на торжество. Если Эдвард погиб, значит, Джин можно выдохнуть – опасность разоблачения уже не висит над ней, во всяком случае, у нее есть время, и необязательно так спешить с венчанием. «Не иначе, – думала Джин, – вмешались таинственные внешние силы», чтобы исполнилось ее желание. Потрясенная трагедией на мосту, она отнюдь не чувствовала страха, ибо сама судьба благоволила к ней. Джин утешила Беллу, раздала поручения взбудораженным слугам и умудрилась сделать так, чтобы кошмарная ночь прошла спокойно для миссис Ковентри, которая пребывала в неведении. На рассвете вернулся измотанный Джеральд. Он телеграфировал в полк, и ему ответили, что Эдвард действительно уехал в Лондон днем ранее, намереваясь заглянуть домой. Также был подтвержден факт его нахождения на лондонском вокзале. Тем не менее оставалось непонятно, сел он в поезд или нет. Завалы разобрали не до конца, и тело Эдварда еще могло обнаружиться.

– Сэр Джон приедет нынче днем? – спросила Джин.

Они трое – Джин, Белла и Джеральд – сидели, притихшие, в розовой от рассветных лучей гостиной и вопреки здравому смыслу старались надеяться.

– Нет, дядюшка захворал. Мне сказал об этом молодой Гувер – он как раз из Лондона. Захворал, стало быть, и не закончил своих дел. Я отправил ему записку, чтобы дождался вечернего поезда – до тех пор движение по мосту не восстановят. А сейчас я часок отдохну. Всю ночь работал, сил совсем не осталось. Зовите меня, если будут новости.

Ковентри пошел к себе, Белла побежала за ним, чтобы как-нибудь услужить ему, а Джин, не в силах успокоиться, еще некоторое время бродила по дому и саду. Вестник приехал, когда было уже далеко за полдень. Джин поспешила к нему с жестоким упованием в сердце.

– Его нашли? – тихо спросила она, поскольку вестник не решался заговорить.

– Да, мэм.

– Это точно он?

– Что до меня, мэм, так я и не сомневаюсь, а вот другие – те говорят, надобно мистеру Ковентри самому взглянуть.

– Он жив?

Побелевшие губы Джин дрогнули при этом вопросе.

– Какое там! Где ж было выжить молодому джентльмену под этаким-то завалом, да еще и в воде! Нет, мэм. Раздавленный он, вот именно что костей не соберешь. Его бы и не узнали, если бы не военный мундир да не рука с перстнем.

Джин опустилась на стул и без кровинки в лице слушала, как вестник описывает изувеченное тело. Когда рассказ был кончен, появился Ковентри; смесь раскаяния, стыда и горя исказила его черты, и старший брат уехал, чтобы опознать и привезти домой младшего. Джин, чувствуя себя преступницей, прокралась в сад; облегчение от страшной новости боролось в ней с естественной для женского сердца жалостью к безвременно погибшему пылкому юноше.

– Стоит ли тратить слезы и изображать горе, когда я должна радоваться? – бормотала Джин, меряя шагами террасу. – Бедный мальчик избавлен от мучений, а я сама избегла опасности.

Но развить мысль Джин не удалось, ибо прямо перед нею вдруг возник Эдвард собственной персоной! Ни одежда его, ни лицо не являли знаков, что он побывал в переплете. Рослый и полный сил, целый и невредимый, Эдвард стоял и смотрел прямо на Джин, и в лице его презрение боролось с состраданием. Джин окаменела, ее зрачки расширились, дыхание перехватило, щеки стали белее полотна. Под взглядом Эдварда она вытянула дрожащую руку, словно желая прикоснуться к нему. Однако он отпрянул, и Джин медленно проговорила:

– Мне сказали, что вы мертвы.

– А вы с готовностью поверили. Нет, погиб мой товарищ по полку, молодой Кортни, чем неосознанно ввел в заблуждение всех. На его месте был бы я, если бы не отправился в Аскот, распрощавшись с Кортни на вокзале.

– В Аскот? – повторила Джин.

Эдвард буравил ее глазами, а голос его был тверд и холоден.

– Знаю, вы тоже бывали в Аскоте. Потому я туда и поехал – чтобы навести о вас справки. И это мне удалось. Почему вы до сих пор здесь?

– Потому, что трехдневный срок не истек. Я поймала вас на этом обещании. Я уеду прежде, чем стемнеет; до тех пор вы будете немы, если только в вас достаточно чести, чтобы держать свое слово.

– Чести достаточно.

Эдвард взглянул на часы и, убирая их обратно в карман, произнес отчетливо, ледяным тоном:

– Сейчас ровно два; лондонский поезд уходит в половине седьмого. Экипаж будет ждать вас у заднего крыльца. Настоятельно рекомендую вам уехать, ибо заговорю сразу после ужина.

С кратким поклоном он прошествовал к дому, а Джин осталась. Противоречивые чувства боролись в ее сердце, провоцируя удушье. На несколько минут девушку постиг столбняк; затем природная энергичность взяла верх, не дала хода отчаянию, пока жива последняя надежда. Джин цеплялась за нее, ибо настроилась победить в этой игре – всем и всему наперекор. Она встряхнулась, прошла к себе в комнату, упаковала вещи, оделась как можно тщательнее и села ждать. До нее долетали звуки радостной суматохи; в окно она видела, как вернулся Джеральд, от болтливой служанки узнала, что мертвое тело принадлежит молодому Кортни. Одинаковые мундиры и перстень – подарок Эдварда – ввели в заблуждение тех, кто разбирал завалы, а поскольку от лица бедняги осталось только месиво, люди решили, что погиб младший Ковентри. Кроме служанки, никто к Джин не заходил, только один раз Белла позвала ее, но тут же была отвлечена, и зов не повторился. В пять часов принесли конверт, написанный рукой Эдварда; в нем был чек на сумму, много превышающую годовое жалованье мисс Мьюр. Эдвард не сопроводил чек запиской, но его щедрость растрогала Джин, которая сохранила в душе остатки прежней честности и еще не разучилась восхищаться благородством и почитать добродетель. Слеза непритворного стыда капнула на бумагу, искренняя благодарность наполнила сердце. «Даже если ничего не выйдет с сэром Джоном, – подумала Джин, – в этот враждебный, беспощадный к бедности мир я вернусь не совсем нищей».

Пробило шесть; к заднему крыльцу подали экипаж. Услыхав стук колес, Джин поспешила выйти. Слуга вынес за нею вещи, бросил кучеру: «На станцию, Джеймс» – и Джин Мьюр покатила прочь, не простившись с семьей Ковентри и не замеченная никем из этой семьи. На нее навалилась чудовищная усталость. Джин хотела одного – лечь и обо всем забыть. Но оставался последний шанс, и, пока судьба не насмехнулась над нею и в этом, Джин приняла решение не сдаваться. На станции она отпустила экипаж и приготовилась ждать сэра Джона. Лондонский поезд прибывал в шесть пятнадцать; если сэр Джон им не приедет – значит, сегодня не вернется вовсе. В Лондоне он мог встретиться с Эдвардом – этот страх не отпускал Джин. При первом же взгляде на открытое лицо сэра Джона все станет ясно. Если Эдвард рассказал о ней дядюшке, она оставит надежду и продолжит свой безрадостный путь. Если сэр Джон пребывает в неведении – еще не поздно обвенчаться. Замужество спасет Джин, ведь сэр Джон, заботясь о фамильной чести, сумеет защитить жену.

Поезд прибыл. Сэр Джон вышел из вагона, и сердце Джин замерло в груди. Мрачный, бледный, измотанный, сэр Джон тяжело опирался на руку дородного мужчины в черном. «Не иначе, преподобный Фейрфакс; зачем же он приехал, если тайна моя раскрыта?» – гадала Джин, медленно идя навстречу джентльменам и страшась прочесть свою судьбу на лице сэра Джона. Позабыв, что нужно опираться на руку друга, он бросился к ней с юношеской ретивостью, сияя лицом, поймал ее ладошку и воскликнул, счастливый донельзя:

– Девочка моя! Вы что же, думали, будто я не вернусь?

Обессиленная от эмоций, безразличная к посторонним, Джин без слов прильнула к сэру Джону. Последняя надежда не подвела ее. Преподобный Фейрфакс быстро сориентировался. Не тратя времени на вопросы, он повлек сэра Джона и Джин к экипажу. Джин скоро стала прежней, поведала о своих страхах из-за задержки сэра Джона, внимательно выслушала его отчет о разнообразных казусах, которые не дали ему приехать вовремя.

– Вы виделись с Эдвардом? – был первый вопрос Джин.

– Еще нет, но я знаю, что он вернулся и что по чистой случайности избегнул страшного конца. Этим злополучным поездом должен был ехать и я, не задержи меня недомогание, которое я тогда проклинал, а теперь благословляю. Вы готовы, Джин? Вы не сожалеете о своем выборе, дитя мое?

– Нет, нет! Я готова, я буду счастлива стать вашей женой, милый, великодушный сэр Джон! – пылко воскликнула Джин.

Ее пыл растрогал сэра Джона до глубины сердца и очаровал преподобного Фейрфакса, под черным одеянием которого скрывался романтичный юноша.

Они прибыли в Холл. Сэр Джон распорядился никого не принимать, все трое наскоро поужинали, и сэр Джон послал за экономкой и управляющим, изложил им свое намерение и попросил быть свидетелями. Повиновение было законом для обоих; хозяин, по их разумению, просто не мог сделать ничего дурного или неподобающего, так что экономка и управляющий с радостью сыграли свои роли, тем более что Джин Мьюр пользовалась симпатией всех обитателей Холла. Бледность Джин гармонировала с оттенком ее платья; стоя рядом с сэром Джоном, она произносила брачные обеты четко и звонко, являя готовность подчиняться супругу, какой не уловишь в интонациях большинства невест. Когда кольцо оказалось на ее пальчике, Джин широко улыбнулась, а когда сэр Джон поцеловал ее и назвал своей маленькой женушкой – уронила пару слезинок, что говорили об истинности ее счастья. Когда же преподобный Фейрфакс, обращаясь к ней, сказал «миледи», Джин мелодично рассмеялась, причем в ее глазах, поднятых на портрет Джеральда, внимательный наблюдатель прочел бы торжество превосходства. Едва слуги покинули комнату, было принесено письмо, в котором миссис Ковентри призывала деверя к себе, притом сей же час.

– Вы ведь не оставите меня так скоро после венчания? – просительно молвила Джин, угадав причину приглашения и спешки.

– Дорогая моя, я должен идти.

Сэр Джон говорил с нежностью, однако столь решительно, что Джин поняла: его не удержишь.

– Тогда я пойду с вами, – воскликнула она, решив про себя, что никакая земная власть не разлучит ее с сэром Джоном.

Глава IX

Леди Ковентри

Когда первые восторги по поводу возвращения Эдварда улеглись – но прежде, чем семья взялась расспрашивать о причине неожиданного приезда, – Эдвард заявил, что удовлетворит любопытство, как только будет окончен ужин, а пока рекомендует не тревожить мисс Мьюр, ведь она получила дурные вести и нуждается в уединении. Семья, хоть и не без усилий, подчинилась и стала с нетерпением ждать. Джеральд признался брату в любви к Джин и просил простить его за то, что не оправдал доверия. Готовый к яростной вспышке, Джеральд весьма удивился, когда брат лишь взглянул на него с жалостью и печально молвил:

– И ты тоже! Я не собираюсь упрекать тебя, ибо представляю твои страдания, когда правда будет раскрыта.

– Какая еще правда? – удивился Джеральд.

– Скоро узнаешь, бедный мой брат. И тогда мы с тобой утешим друг друга.

Больше никаких сведений либо намеков не удалось вытянуть из Эдварда, пока не завершился ужин и прислуга не была отослана из столовой. Бледный и мрачный, однако вполне владеющий собой, ибо переживания сделали мальчика мужчиной, Эдвард извлек пачку писем и сказал, глядя на брата:

– Джин Мьюр всех нас обманула. Я знаю насчет ее прошлого; позволь рассказать об этом прежде, чем я прочту ее письма.

– Остановись! Я не стану слушать наветы на Джин. У бедной девушки есть враги, которые оболгали ее! – воскликнул Джеральд, вскакивая с места.

– Ради чести нашей семьи выслушай и уразумей, какими дураками она нас выставляет. Я докажу истинность своих заявлений, и ты поймешь, каким дьявольским искусством она обладает. Посиди спокойно десять минут, а потом уходи, если хочешь.

Эдвард говорил уверенно, и брат повиновался, ибо дурные предчувствия уже легли тяжким грузом на его сердце.

– Я повидался с Сиднеем, и он заклинал меня сторониться мисс Мьюр. Нет, Джеральд, слушай, слушай внимательно! Знаю, она рассказала тебе свою историю и ты ей веришь; но Джин Мьюр разоблачают ее же собственные письма. Она пыталась обольстить Сиднея, так же как и нас с тобой. И почти преуспела, он едва на ней не женился. Но, как ни пылок Сидней, как он ни своенравен, он был и остается джентльменом. Когда неосторожное слово вырвалось у Джин Мьюр, Сиднея охватили подозрения, и он отказался взять ее в жены. Последовала бурная сцена. От отчаяния Джин Мьюр, рассчитывая запугать его, сымитировала попытку самоубийства. Она ранила себя, это правда, но цели не добилась и настояла на том, чтобы ее отправили в больницу – умирать. Леди Сидней, добрая душа, поверила версии Джин Мьюр, решила, что сын поступил дурно и, как только он уехал, попыталась загладить его вину, устроив мисс Мьюр в другое семейство. Леди Сидней полагала, что Джеральд скоро женится на Люсии, а я уже покинул дом – значит, здесь Джин Мьюр найдет тихое и удобное пристанище.

– Нед, ты уверен, что все это правда? Можно ли верить Сиднею? – начал Ковентри, не убежденный услышанным.

– Чтобы ты больше не сомневался в истинности моих слов, я прочту письма Джин, прежде чем рассказывать дальше. Эти письма она писала своей сообщнице, а Сидней их выкупил. Между двумя женщинами был заключен договор: каждая держала другую в курсе своих похождений и планов, если кто-нибудь из них преуспеет, ей следовало поделиться богатством с подругой. Вот почему Джин писала свободно, как ты сам сейчас увидишь. Первое письмо написано через несколько дней после приезда Джин Мьюр в наш дом.

«Дорогая Гортензия!

Вновь меня постигла неудача. Сидней оказался изворотливее, чем я думала. Все шло как по маслу, пока однажды меня не подвела моя слабость – я перебрала с вином и ляпнула, что была актрисой, чем шокировала Сиднея. Он отступился от своего обещания, я устроила сцену, нанесла себе безопасную маленькую ранку, чтобы напугать его. Увы, это грубое животное не испугалось, а хладнокровно оставило меня на произвол судьбы. Моя ненависть столь велика, что я готова была бы даже принять смерть, лишь бы досадить Сиднею! Но раз уж я жива, я буду пакостить ему всеми силами. До сих пор возможностей не представлялось, однако я этого так не спущу. Его мать – жалкое, слабое создание, воск в моих руках. Через нее я получила великолепное место: хворая маменька, глупышка-дочь и двое совершеннолетних сыновей. Один, правда, обручен с Прекрасной Ледышкой, но это лишь делает его интереснее, ведь сам факт соперничества всегда добавляет очков победителю. Словом, я отправилась к ним, настроившись играть роль робкой, вызывающей сочувствие девицы. Еще прежде, чем я вступила в дом, я прониклась к этому семейству ненавистью, которую едва могла сдерживать. Попущением апатичного Мсье[16] (он же – “молодой хозяин”) за мною не отправили на станцию экипаж! “Он за это поплатится”, – решила я. Младший брат, матушка и юная барышня отнеслись ко мне покровительственно – их простые души я мигом разгадала. Мсье (так я буду называть его в дальнейшем, ведь имена – опасная штука) был непробиваем и даже не пытался скрыть свою неприязнь к гувернанткам. Кузина очень хороша собой, но отвратительна в своей гордыне, холодности и явном обожании Мсье, который милостиво позволяет поклоняться себе, будто бессердечному идолу – каковым и является. Конечно, я возненавидела обоих. В отместку за надменность я заставлю ее мучиться ревностью, он же пускай через страдания, через сердечную боль выучится добиваться женской благосклонности. В целом семья очень гордая; ничего, я собью с них спесь, завоевав сыновей, когда же они признаются мне в любви – отвергну обоих и выйду за пожилого дядюшку, чей титул волнует мое воображение».

– Не могла она такого написать; нет, не могла! Это противоречит женской природе! – с негодованием вскричала Люсия.

Белла сидела совершенно сбитая с толку, а миссис Ковентри поддерживала слабые силы посредством нюхательных солей и веера. Ковентри шагнул к брату, вгляделся в листки, вновь сел и выдавил, еле сдерживая бешенство:

– Это ее почерк. Я сам отправлял некоторые из этих писем. Продолжай, Нед.

«Я постаралась услужить тем членам семейства, в которых разглядела дружелюбие; но до моего слуха долетел разговор пары. Он мне очень не понравился, и я сделала вид, что мне все равно, чтобы они прекратили разговор, чем заинтересовала спровоцировавших меня. Уже казалось, что успех обеспечен, когда Мсье заподозрил меня и не преминул это показать. Я вышла из роли смиренницы и подарила ему выразительный, чисто театральный взгляд. Он возымел действие; использую его снова. Дядюшка – лакомый кусок и желанный титул. Хотя в свои года он держится бодрячком и очень недурен собой, я с нетерпением буду ждать его кончины. Мсье, в свою очередь, обворожителен; ему идет элегантная томность, но его сердце спит глубоким сном, который до сих пор не удалось нарушить ни одной женщине. Я рассказала свою историю, и мне поверили, хотя я имела дерзость упомянуть, что мне всего девятнадцать, применила шотландский выговор и как бы невзначай обронила, что Сидней хотел на мне жениться. Мсье знает С. и определенно что-то заподозрил. Придется за ним следить.

В тот первый вечер мне было очень одиноко. Нечто в атмосфере этого счастливого семейства заставило меня желать себе иной доли и иной сути. Пытаясь поднять упавший дух, я думала о временах, когда и сама была прелестна и молода, добродетельна и весела. Зеркало явило мне измотанную тридцатилетнюю женщину, ибо я уже отколола фальшивые локоны и стерла грим – словом, лицо мое лишилось маски. О, сколь мне противны сантименты! Я выпила за твое здоровье из подаренной тобою фляжки, легла спать, и мне приснилось, будто я играю леди Тартюф[17].

Adieu, и до очередной порции новостей».

Эдвард сделал паузу; все молчали, и он, взяв новое письмо, начал читать:

«Милая подруга!

Все идет отлично. Я приступила к исполнению плана: раскусив каждого из членов семьи, опробовала свои чары. С утра пораньше я наведалась в Холл. Он произвел на меня благоприятнейшее впечатление, и я предприняла первый шаг на пути к тому, чтобы сделаться его хозяйкой. Шаг этот состоял в том, чтобы возбудить интерес к себе и сыграть на гордости хозяина. Для него Холл – вроде божества; я расхвалила дом и парк, заодно отпустив, как бы невзначай, пару комплиментов и самому хозяину. Младший брат обожает лошадей; я рискнула жизнью, чтобы обласкать его жеребца, и это сработало. Юная барышня питает романтическую страсть к цветам. Я собрала букет и вручила ей с сентиментальными заверениями – и вот она в моей власти. Прекрасная Ледышка чтит свою почившую матушку. Я застыла в немом восторге перед матушкиным портретом – и Ледышка начала оттаивать. Мсье привык, чтобы ему поклонялись. Я не обращаю на него внимания, и он, в полном соответствии с извращенностью человеческой природы, начал обращать внимание на меня. Он любит музыку; я запела, но остановилась, когда он услышал достаточно, чтобы пожелать услышать больше. Ему нравится, когда его развлекают (свойство вялых натур); я продемонстрировала искусство декламирования, но при появлении Мсье отказалась довести рассказ до кульминации. Короче, я не давала ему ни минуты покоя – и вот он начал пробуждаться. Младший брат мне мешал; я влюбила его в себя, и он отослан из дома. Бедный мальчик довольно мил; будь он наследником титула, я бы вышла за него».

– Благодарю за честь, – процедил Эдвард, оторвавшись от чтения письма.

Джеральд сидел неподвижно, как статуя – зубы стиснуты, глаза сверкают, брови сдвинуты в одну линию, – и ждал финала.

– «Сгорая от страсти, юноша едва не убил родного брата. Впрочем, я сумела обернуть этот инцидент в свою пользу и околдовала Мсье, сыграв роль сиделки. Тут вмешалась Вашти[18] (она же Ледышка). Тогда я изобразила оскорбленную добродетель и начала тщательно скрываться от Мсье, зная, что он будет скучать по мне. Далее я заинтриговала его, попросив доставить письмо к С. туда, где С. не было заведомо, и еще целым рядом невинных сцен окончательно завоевала этого гордеца. Параллельно я завела дружбу с сэром Дж., очаровывала его втайне от остальных и покорила поистине дочерними привязанностью и преданностью. Это достойнейший пожилой джентльмен, простодушный как дитя, ясный как день и щедрый как принц. Если удастся завоевать его, я буду счастливой женщиной, и тебе, дорогая, перепадет от моего богатства, так что пожелай мне удачи».

– А вот и третье письмо; его содержание станет полным сюрпризом, – сказал Эдвард.

«Гортензия!

Я осуществила давно задуманное, и помог этому случай. Тебе известно, что мой отец – легкомысленный красавец – вторым браком женился на аристократке. Я встречалась с леди Г-д всего однажды, ведь меня предусмотрительно удалили от семьи. Обнаружив, что добрый сэр Дж. помнит леди Г-д еще девочкой, и будучи уверена, что он не знает о смерти ее маленькой дочки, я набралась дерзости заявить, что я и есть эта самая дочка, после чего поведала жалостную историю своего детства. Эффект был прямо-таки волшебный: сэр Дж. передал мои слова Мсье, и оба прониклись поистине рыцарским участием к дочери леди Г-д, даром что прежде смотрели на меня сверху вниз, втайне презирая мои бедность и низкое происхождение. Милый простодушный джентльмен испытал ко мне неподдельное сострадание и не стал наводить справки; этого я не забуду и отплачу ему, если смогу. Что касается Мсье, ему явно требовался толчок, коим послужил вечер живых картин. Я оказалась в своей стихии, и план мой вполне удался. Еще должна рассказать тебе об одном эпизоде: я совершила недостойный поступок и едва не была разоблачена. Я не пошла на ужин после представления, ибо мотылек непременно вернулся бы порхать вокруг свечи, мне же было нужно, чтобы это порханье он производил не прилюдно, ведь ревность Вашти выходит из-под контроля. Итак, через открытую дверь мужской гримерной я быстрым и зорким глазом заметила конверт, белевший в ворохе костюмов. Когда я узнала почерк С., меня охватила паника. Этого я все время и боялась, но взяла себя в руки и, уповая на удачу, вскрыла письмо. Тебе известно мое уменье подражать любому почерку. Когда я прочла историю своей аферы с С., изложенную правдиво, и поняла, что С. наводил справки и знает о моей прежней жизни, я пришла в бешенство. Быть так близко к успеху и потерпеть фиаско – как это ужасно! Что мне оставалось, если не поставить на карту абсолютно все? Конверт я вскрывала посредством нагретого ножа, так что он был в полном порядке; я черкнула несколько строк размашистым почерком С., писавшего как бы впопыхах из Бадена – на случай, если Мсье вздумает отвечать ему, решила я, ответ не найдет адресата, ведь С., судя по всему, находится в Лондоне. Это письмо я вложила в конверт, а конверт – в карман сюртука, из которого, вероятно, выпало настоящее письмо. Я уже радовалась, что мне удалось избежать опасности, когда заметила в дверях личную горничную Вашти по имени Дин. Эта женщина определенно видела письмо в моей руке и заподозрила неладное. Я притворилась, будто не догадываюсь о ее присутствии, и отныне буду крайне осторожна, ибо Дин следит за каждым моим шагом. Вечер завершился еще одной, сугубо интимной живой картиной, в которой были задействованы только двое актеров – я и Мсье. Предупреждая возможные подозрения, я поведала Мсье романтическую историю, будто С. одержим мною и домогается меня. Мсье поверил. Далее последовала сцена у живой изгороди, среди роз, залитых лунным светом, и молодой джентльмен был отослан мною домой в одурманенном состоянии. Что за идиоты эти мужчины!»

– Она права! – пробормотал Ковентри, бросил взгляд на Люсию и от стыда и гнева сделался пунцовым, ибо история его глупости ввергла кузину в немой шок.

– Еще один пассаж, и с моей отвратительной миссией будет покончено, – сказал Эдвард, разворачивая последний лист бумаги. – Это не само письмо, а копия письма, написанного три дня назад. Дин рискнула произвести обыск на столе Джин Мьюр, пока та была в Холле, и, боясь, как бы пропажа письма не выдала ее, наскоро переписала его и нынче вручила мне копию, умоляя спасти семейство от бесчестья. Эта бумага – последнее звено; без него цепь не будет полной. Теперь, Джеральд, можешь удалиться. Я буду только рад избавить тебя от боли.

– Я останусь, ибо заслужил эту боль и должен понести наказание. Читай, Нед, – отвечал Ковентри, гадая, что еще ему сейчас откроется.

Неохотно Эдвард прочел следующее:

«Крепость пала! Порадуйся за меня, Гортензия, ибо я теперь могу, если пожелаю, выйти замуж за гордого Мсье. Подумай, какая это честь для разведенной жены актера с дурной репутацией. Мне самой смешно – вот так фарс. Я наслаждаюсь моментом и жду одного: когда возьму свой трофей в руки, с тем чтобы отшвырнуть воздыхателя, который предал своего родного брата, свою суженую и свою совесть. Я решила отомстить обоим – и держу слово. Ради меня Мсье отверг прекрасную молодую женщину, питающую к нему искреннее чувство, позабыл слово, данное брату, и наплевал на фамильную честь. Взамен он молит отдать ему изнуренное мое сердце, недостойное любви порядочного человека. Вот так триумф! Вашти испытала самые ужасные страдания, какие только может вынести высокородная гордячка. И получит еще один болезненный укол – когда я скажу ей, что презираю ее малодушного возлюбленного и возвращаю его обратно, дабы она поступила с ним на свое усмотрение».

Ковентри вскочил со свирепым воплем; Люсия закрыла лицо руками и зарыдала, словно этот последний обещанный укол был куда болезненнее, чем могла предугадать сама Джин Мьюр.

– Пошлите за сэром Джоном! О, что за чудовище эта женщина! Удалите ее из нашего дома, предпримите что-нибудь на ее счет! Бедная моя Белла, хорошую же наставницу мы тебе подыскали! Скорее, скорее пошлите за сэром Джоном! – вне себя выкрикивала миссис Ковентри, крепче обнимая дочь.

Один только Эдвард оставался невозмутим.

– За дядюшкой я уже послал. Дайте мне закончить историю, пока мы ждем его. Итак, Джин действительно доводится дочерью мужу леди Говард. Этот никчемный человек выдавал себя за священника, а на леди Говард женился ради денег. У них родилась девочка, но вскоре умерла, а Джин, обладая красотой, живым умом и дерзким нравом, взяла свою судьбу в собственные руки и стала актрисой. Она вышла замуж за актера, несколько лет супруги вели беспечную жизнь, затем поссорились, Джин получила развод и уехала в Париж. Она оставила сцену и добывала себе пропитание, служа то гувернанткой, то компаньонкой. Вы уже знаете, как она обошлась с Сиднеями, как одурачила нас; если бы не разоблачение, в ее сетях оказался бы сэр Джон. Хвала небесам, я успел помешать этому. Джин Мьюр здесь нет; правды о Сиднеях и о нас никто не знает. Сидней будет молчать, дабы избежать скандала; мы будем молчать по той же причине. Мы не предпримем никаких шагов касательно этой опасной женщины, ведь рано или поздно Провидение воздаст ей по заслугам.

– Благодарю вас. Провидение уже ей воздало, да так, что лучшего она и не пожелает.

Эти слова произнес нежный голосок. Каждый из членов семьи вздрогнул и сжался, ибо в дверях возникла Джин Мьюр, опирающаяся на руку сэра Джона.

– Как вы посмели вернуться? – начал Эдвард, впервые за все время потеряв самообладание. – Как у вас хватило дерзости вновь прийти в наш дом и упиться видом разрушений, которые вы сюда принесли? Дядюшка, вы еще не знаете, что это за женщина!

– Молчи, Нед! Я не выслушаю от тебя ни слова, пока ты не вспомнишь, где находишься, – повелительно произнес сэр Джон, сопроводив свою речь подобающим жестом.

– Не забывайте свое обещание: любить меня, прощать меня, защищать меня и не слушать обвинений в мой адрес, – прошептала Джин, ибо взгляд ее живо выхватил пачку писем.

– Так и будет, не бойтесь, дитя мое. – Сэр Джон привлек Джин к себе и направился к своему креслу возле пылающего камина (камин неизменно зажигали, когда миссис Ковентри выходила из спальни).

Джеральд, до сих пор меривший шагами комнату, остановился за спиной Люсии, словно желая защитить ее от оскорблений; Белла прижалась к матери. Эдвард, титаническим усилием взяв себя в руки, протянул дяде письма и произнес:

– Прочтите их, сэр, и вы все поймете сами.

– Не стану читать, не стану слушать, не поверю ничему, что хоть сколько-нибудь способно умалить мои уважение и любовь к этой молодой леди. Она меня предупредила. Мне известно, что у нее есть враг – бесчеловечный, лишенный благородства до такой степени, чтобы оболгать и угрожать ей. Я знаю, что Джин отвергла и тебя, Нед, и Джеральда. Уязвленной гордостью объясняются ваше недостойное поведение и несправедливые слова. Всем случалось ошибаться; с легким сердцем я прощаю Джин ее ошибки, но не собираюсь узнавать о них из ваших уст. Если Джин ненароком обидела вас, простите ее ради меня и забудьте о прошлом.

– Дядя, у нас есть доказательства того, что эта женщина – самозванка! Ее разоблачают ее же собственные письма. Прочтите их, не дайте ослепить себя! – вскричал Эдвард, взбешенный словами сэра Джона.

Тихий смех привлек всеобщее внимание, а через секунду стала ясна его причина. Пока сэр Джон говорил, Джин завладела письмами, которые сэр Джон держал в руке, заложенной за спину (излюбленная его поза). Поскольку все смотрели на сэра Джона, Джин преспокойно швырнула письма в огонь. Хихиканье с издевкой и внезапная, мгновенная вспышка явили, что именно произошло. Эдвард и Джеральд метнулись к камину… Слишком поздно – доказательства превратились в пепел. Дерзкие, яркие глаза Джин бросили вызов обоим братьям. С легким жестом, исполненным пренебрежения, она произнесла:

– Руки прочь, джентльмены! Вы запятнали себя участием в сыске, однако я пока не под стражей. Бедной Джин Мьюр вы могли причинить вред – но вам не дотянуться до леди Ковентри.

– Леди Ковентри! – выдохнуло ошарашенное семейство, продемонстрировав целый спектр эмоций.

– Да, леди Ковентри; моя обожаемая и почтенная супруга, – отвечал сэр Джон, простирая оберегающую длань над хрупкими плечами Джин. И жест, и слова дышали затаенным благородством, так что жалость и уважение к обманутому джентльмену охватили всех, кто был в комнате. – Прошу относиться к ней соответственно и ради меня воздерживаться от дальнейших обвинений, – продолжал сэр Джон. – Я отдаю себе отчет в своем поступке и уверен, что не раскаюсь в нем. Если я слеп, позвольте мне пребывать в этом состоянии, покуда время не откроет мои глаза. Мы ненадолго уедем, а когда вернемся, пусть здесь все будет по-прежнему – таково мое желание; с той только разницей, что отныне Джин, подобно солнцу, осветит мою жизнь.

Все словно дара речи лишились. Тишину нарушила Джин.

– Могу я узнать, как к вам попали эти письма? – холодно спросила она.

– Сидней, прослеживая ваш извилистый жизненный путь, нашел вашу подругу Гортензию. Она очень нуждалась, польстилась на деньги и стала пересылать ваши письма Сиднею сразу по получении – ибо всякого предателя в конце концов ждет предательство, – изрек Эдвард.

Джин передернула плечами, бросила взгляд на Джеральда и произнесла с многозначительной улыбкой:

– Помните об этом, мсье, и позвольте мне надеяться, что как супруг вы будете удачливее, чем как воздыхатель. А вы, мисс Бьюфорт, примите поздравления. И заклинаю, следуйте моему примеру, если хотите удержать любящих вас.

На этих словах из интонаций Джин испарился сарказм, взгляд перестал быть презрительным и лицо просияло светом единственной добродетели, что еще сохранилась в этой женщине, насквозь пропитанной фальшью. Обернувшись к Эдварду, Белле и миссис Ковентри, Джин сказала просто и искренне:

– Вы сразу отнеслись ко мне по-доброму. Спасибо, я постараюсь отплатить тем же. Вам троим я могу признаться: я недостойна быть женой этого честного человека, но я обещаю – обещаю со всей серьезностью – жизнь свою положить на то, чтобы он был счастлив. Простите меня ради него, и да будет между нами согласие.

Ответа не последовало. Негодующий взгляд Эдварда скрестился со взглядом Джин. Белла простерла руку, словно для защиты. Миссис Ковентри всхлипнула, как будто к ее возмущению примешивалась жалость. Однако Джин и не рассчитывала, что для нее сразу раскроют объятия. Ее согласны терпеть только ради сэра Джона – в этом она отдавала себе отчет, а презрение восприняла как заслуженное наказание.

– Пойдемте домой, любовь моя, – произнес сэр Джон и бросил слуге: – Экипаж для леди Ковентри!

Когда супруг отдал это распоряжение, Джин улыбнулась торжествующе, от сердца – ибо теперь было совершенно ясно, что она выиграла. Задержавшись на пороге, прежде чем исчезнуть, она оглянулась, бросила на Джеральда тот самый странный взгляд, который он ясно помнил, и молвила проникновенным голосом:

– Не правда ли, заключительная сцена удалась даже лучше сцены первой?

Таинственный ключ и что он открыл

Глава I

Пророчество

Ни Тревлиново злато, ни поместья

Не перейдут к наследникам честь честью,

Пока не вырвет воля дерзновенна

Признание у Тревлинова тлена.

– Уже в третий раз я застаю тебя в размышлениях над этим старинным стишком. В чем тайна его очарования, Ричард? Полагаю, дело не в поэтическом слоге?

Узкая ладонь легла на пожелтевшую от времени страницу фолианта, где на староанглийском языке как раз и были написаны строки, над которыми насмехалась молодая жена.

Ричард Тревлин поднял взгляд, улыбнулся и поспешно отложил книгу, явно смущенный, что его застали за подобным чтением. Взяв жену под руку, он повел ее к дивану, с которого она поднялась, уложил снова, укутал теплой шалью, сел подле и заговорил беззаботным тоном, хотя глаза выдавали тревогу:

– Любовь моя, эта книга хранит историю нашей семьи. Наш род насчитывает несколько веков, но древнее пророчество пока не сбылось, разве только насчет наследников сказано верно. Я – последний из Тревлинов, и стоит ли удивляться, что теперь, когда вот-вот родится мое дитя, все мои мысли – о будущем, все упования – на то, чтобы ничто не мешало моему наследнику править имением и распоряжаться капиталами.

– Твои бы слова да богу в уши, – откликнулась леди Тревлин и добавила, кивая на древнюю книгу: – Однажды я прочла хроники рода Тревлинов. Сколько романтики! Что за страсти и кошмары! Неужели все это правда, Ричард?

– Увы, милая, все так и было. Жестокость и буйство у нас в крови, лишь два последних поколения нашего рода не запятнаны этими пороками. А начало всему положил старый сэр Ральф, свирепый норманнский рыцарь. В приступе ярости он ударил стальной перчаткой от доспеха собственного сына, поскольку юноша не желал подчиниться отцовской воле, и удар оказался смертельным.

– Как же, помню. У сэра Ральфа осталась дочь Клотильда. В фамильном замке она выдержала осаду, а затем вышла замуж за своего кузена графа Хьюго. Твои предки – мужественные воины, и они мне по душе, даже несмотря на их безумства.

– Вышла замуж за кузена! В неразумной гордыне Тревлины сочетались браком с близкими родственниками, и вот результат – в семье стали рождаться слабоумные и сумасшедшие. Мой отец первым нарушил этот порочный закон, и я последовал отцовскому примеру – отыскал самый свежий, самый здоровый цветок и пересадил его на тревлиновскую истощенную почву.

– Надеюсь, благодарностью тебе будет пышное цветение. Я никогда не забуду, как ты забрал меня из бедности и сделал счастливейшей женой во всей Англии.

– А я всегда буду помнить, как ты, в восемнадцать лет, согласилась покинуть родные холмы и согреть своим присутствием полузаброшенный дом и его хозяина – меня, старика, – с чувством произнес муж.

– Не называй себя стариком, Ричард! Тебе всего сорок пять, и в целом Уорикшире не найти мужчины бодрее и красивее, чем ты. Впрочем, в последнее время тебя гложет какая-то забота… Откройся мне, позволь дать тебе совет или утешение.

– Пустяки, Алиса, я просто волнуюсь за тебя… В чем дело, Кингстон? – совсем другим тоном спросил Тревлин, ибо последняя фраза относилась к лакею. Улыбка растаяла, едва Тревлин взглянул на поданную ему визитную карточку; губы побелели и пересохли. – Визитер здесь?

– Да, сэр. В библиотеке, сэр.

– Сейчас приду.

Швырнув карточку в камин, Тревлин проследил, как она обращается в пепел, и произнес, пряча глаза от жены:

– Ко мне пришли по делу, любимая. Очень досадно оставлять тебя, но совсем скоро я вернусь. Приляг, отдохни, пока я буду занят.

Приласкав жену, Тревлин поспешил к двери. Однако на пути было зеркало, и оно-то его выдало, отразив крайне напряженное лицо. Алиса ничего не сказала, обуреваемая внутренней борьбой.

«Он скрывает от меня причину своей тревоги, но я имею право знать. Он простит меня – ведь я докажу, что следила за ним с самыми благими намерениями».

Рассуждая так, Алиса поднялась, бесшумно выскользнула в холл, юркнула в чуланчик и, прильнув к замочной скважине в узенькой двери, чуть улыбнулась своей выходке. До ее ушей донеслись голоса. Реплики мужа звучали чаще, чем реплики визитера, некое слово, произнесенное Ричардом Тревлином, словно сдунуло плутоватую улыбку Алисы. Молодая женщина вздрогнула, румянец сошел со щек. Она поникла и по телу пробежала дрожь, женщина стиснула зубы в попытке унять сердцебиение. Вот уже и в губах ее не осталось ни кровинки, взгляд сделался полубезумным, а дыхание – поверхностным. В тщетной попытке овладеть собой Алиса осела прямо на пороге чуланчика, словно застигнутая самой смертью.

– Боже, смилуйся над нами! Вам дурно, миледи? – вскричала Эстер, горничная Алисы, когда получасом позднее ее госпожа, подобная призраку, вошла в спальню.

– У меня слабость и озноб. Помоги мне улечься в постель. Только не посылай за сэром Ричардом, незачем его беспокоить.

Леди Тревлин уронила голову на подушку, словно не имела ни намерения, ни надежды когда-либо подняться с постели. Эстер, востроглазая женщина средних лет, после единственного взгляда на измученную госпожу вышла из комнаты, бормоча:

– Э, нет, надобно сэру Ричарду доложить. Не к добру явился этот чернобородый; ох, не к добру!

На пороге библиотеки Эстер помедлила. Изнутри не доносилось голосов; сдавленный стон – вот все, что расслышала горничная. Она вошла не постучавшись, охваченная безотчетным страхом. Сэр Ричард сидел за письменным столом, держа в руке перо, но лица Эстер не видела, поскольку хозяин положил голову на руки, вся его поза говорила о том, что он в полном отчаянии.

– Сэр, миледи дурно. Послать за доктором, сэр?

Ответа не последовало. Эстер повторила свои слова, однако сэр Ричард не шелохнулся. Вне себя от испуга, Эстер приподняла голову своего господина, увидела, что он без сознания, и стала звонить в колокольчик, призывая домашних на помощь. Увы, помочь Ричарду Тревлину было уже нельзя, хотя он и прожил еще несколько часов. Заговорил он всего один раз.

– Алиса придет со мной проститься? – едва слышно спросил умирающий.

– Приведите леди Тревлин, если она в состоянии идти, – велел доктор.

Эстер поспешила к госпоже и нашла ее в постели. Казалось, с тех пор как леди Тревлин оставили, она ни разу не шевельнулась и лежала, словно статуя, высеченная из камня. Когда ей сообщили о несчастье с мужем, леди Тревлин твердо отвечала: «Скажите ему, что я не приду» – и отвернулась к стене. Ее лицо хранило такое выражение, что Эстер не посмела сказать более ни слова. Ответ госпожи она передала доктору шепотом, но сэр Ричард все-таки расслышал – и умер с отчаянной мольбой о прощении.

Зарю сэр Ричард встретил в саване, а его маленькая дочь – в колыбели. Жена не оплакивала мужа, мать не радовалась младенцу – та самая жена и та самая мать, которая всего двенадцать часов назад называла себя счастливейшей женщиной в Англии. Слуги думали, что заодно с хозяином потеряют и хозяйку. Ей вручили запечатанный конверт, на котором значилось ее имя, оставленный сэром Ричардом. Леди Тревлин прочла письмо, спрятала у себя на груди и, очнувшись от транса, что произвел в ней такую критическую перемену, вдруг со страстью воззвала к домашним, чтобы непременно, непременно спасли ей жизнь. Двое суток она балансировала на краю могилы; позднее доктора утверждали, что спаслась леди Тревлин исключительно благодаря собственной воле к жизни. На третьи сутки кризис чудесным образом миновал, некая цель словно придавала леди Тревлин сил, которых не могло быть после такой болезни.

Наступил вечер. Все в доме затихло, ибо печальные приготовления к похоронам сэра Ричарда были завершены, и сам он проводил под родной крышей последнюю ночь. Эстер сидела у постели своей госпожи. Тишину нарушала только колыбельная, которую в детской, смежной с хозяйской спальней, пела маленькой сиротке нянюшка. Леди Тревлин спала; внезапно она отдернула полог и резко спросила:

– Где его положили?

– В главной зале, миледи, – отвечала Эстер.

Лихорадочный румянец вспыхнул на щеках госпожи, а глаза недобро сверкнули. Встревожило горничную и нехарактерное для леди Тревлин холодное самообладание.

– Помоги мне, я должна его видеть.

– Даже не думайте, миледи, это убьет вас… – начала Эстер.

Алиса Тревлин не слушала. Бледность ее лица была почти потусторонней – и горничная повиновалась. Закутав исхудавшую хозяйку в теплый плащ, Эстер чуть ли не на руках снесла ее по лестнице и оставила на пороге залы.

– Я войду одна. Ничего не бойся, жди меня здесь, – велела госпожа и закрыла за собою дверь.

Она вышла менее чем через пять минут; ни следа скорби не было в ее застывшем лице.

– Теперь проводи меня в спальню и принеси шкатулку с драгоценностями, – сказала леди Тревлин, почти упавши на руки верной горничной и испуская вздох, от которого у Эстер, воскликнувшей было «Слава богу!», содрогнулось сердце.

Уже находясь в постели и держа шкатулку, леди Тревлин сняла с шеи медальон, извлекла из золотой оправы миниатюру на слоновой кости – овальный портрет сэра Ричарда, с которым никогда не расставалась, спрятала портрет в шкатулку, а пустой медальон снова надела на шею, после чего велела горничной передать драгоценности семейному нотариусу по фамилии Уотсон, дабы он хранил их до совершеннолетия ее дочери.

– Господь с вами, миледи, вы еще сами их не раз наденете! Грех вам, молоденькой, всю жизнь скорбеть по супругу, даже и такому благородному, как хозяин, да упокоится он с миром. Утешьтесь, миледи, взбодритесь – если не ради себя, так хоть ради вашей деточки.

– Нет, я эти вещи никогда не стану носить, – отвечала леди Тревлин и задернула полог, как бы отметая всякую надежду.

Сэр Ричард был погребен. О причинах его внезапной смерти гадали в округе еще девять дней, а потом сплетники переключились на собственные дела и заботы о хлебе насущном, ибо единственная особа, которая могла бы пролить свет на загадочные обстоятельства, находилась в состоянии, не допускавшем даже туманных отсылок к трагическому дню. Целый год опасались за рассудок леди Тревлин. Продолжительная лихорадка ослабила ее душевно и телесно, надежды на выздоровление почти не было, и леди Тревлин проводила свои дни ко всему безучастная, вызывая всеобщую жалость. Казалось, она забыла все, в том числе и потрясение, что дало толчок ее недугу. Не оживлялась леди Тревлин даже при виде дочери.

Месяц шел за месяцем, понемногу восстанавливалось только хрупкое тело леди Тревлин, а на разум течение времени, похоже, не влияло. Никто так и не выяснил, что за человек приходил к сэру Ричарду, какую цель имел и почему больше не появлялся. Осталось тайной и содержание письма сэра Ричарда, ибо леди Тревлин его уничтожила, а говорить о нем отказывалась. Доктора констатировали, что сэр Ричард скончался от сердечной болезни, хотя, если бы не потрясение, мог бы прожить еще много лет. Родственников у сэра Ричарда было мало, и никто из них не начал расследования. Друзья скоро позабыли молодую вдову, и над Лиллиан, наследницей рода Тревлинов, с первых дней тяготела тень зловещей тайны.

Глава II

Пол

– Идем, дитя, уже выпала роса, нам пора домой.

– Нет, мама еще прогуливается, значит, мне можно сбегать к речке.

И Лиллиан, своенравная и на диво обаятельная, исчезла среди высоких папоротников, где косули устраивали себе лежбища и прятались кролики. Горничная неохотно последовала за девочкой. Двенадцать лет назад она приняла на руки свою маленькую госпожу и с тех пор ничуть не изменилась. Зато Лиллиан, едва подросла, стала буквально веревки вить из преданной горничной.

Эстер сделала всего пару шагов, когда Лиллиан выскочила из зарослей и бросилась к ней, крича:

– Скорее, Эстер! Там мертвец! Я боюсь!

– Глупости, дитя. Наверняка вы наткнулись на спящего лесничего или бродягу, которому совершенно нечего делать в здешнем лесу. Держите крепче меня за руку и пойдемте поглядим, кого вы нашли.

Несколько успокоившись, Лиллиан взяла Эстер за руку и повлекла к старому дубу – одному из тех, что росли поодаль от тропы. Там, полускрытый папоротниками, лежал юноша лет шестнадцати – стройный, смуглый, кудрявый брюнет. Брови у него были темные, ресницы густые, рот упрямый, а сила и гордость, которыми дышал весь его облик, делали взрослее мальчишеское лицо и облагораживали бедность – ибо юноша был беден, о чем говорили и пыльное, заношенное платье, и стоптанные башмаки, и жалкий узелок, подложенный под голову. Юноша спал крепким сном – так спят люди, уставшие до крайности, – и не шелохнулся, когда Эстер раздвинула папоротники и вгляделась в его лицо.

– Он живехонек, дитя мое, просто спит. Небось, целый день шагал, вот и умаялся, бедненький.

– Жив! Вот хорошо! Пусть проснется! Он красивый, правда, Эстер? Только взгляни на его руки! А волосы? Вьются даже еще сильнее, чем у меня! Разбуди его, Эстер! – распорядилась маленькая леди, поскольку любопытство вытеснило страх из ее сердца.

– Тише, он шевельнулся! Хотела бы я знать, как он сюда проник, а главное – зачем, – прошептала Эстер.

– Вот я его и спрошу, – заявила Лиллиан.

И прежде, чем Эстер успела остановить ее, девочка наклонила лист папоротника и прошлась его кончиком по смуглому чернобровому лицу, весело смеясь. Юноша проснулся от ее смеха, но продолжал лежать неподвижно, глядя в прелестное личико и словно продолжая грезить.

– Bella cara[19], – произнес он мелодичным голосом.

Девочка отпрянула – настолько выразительны были огромные яркие глаза юноши. Тогда он пробудился окончательно, вскочил на ноги и окинул Эстер быстрым пытливым взглядом. Нечто в его лице и повадках заставило горничную заговорить с куда меньшей суровостью, нежели она намеревалась:

– Ты явился к кому-то из обитателей Холла?

– Да. Дома ли леди Тревлин? – в свою очередь спросил юноша.

Он стоял перед Эстер, сжимая шапку в руке, и улыбка уже не играла на его губах.

– Леди Тревлин дома, но тебе следует обратиться к Парксу, если только твое дело не является срочным и важным. Мы не докучаем миледи всякими пустяками.

– У меня письмо к леди Тревлин от полковника Дейвентри. А поскольку это отнюдь не пустяк, я бы предпочел передать его лично.

Эстер несколько опешила, зато Лиллиан воскликнула:

– Мама где-то здесь, идем скорее!

И она первая побежала по дорожке, периодически оглядываясь и маня за собой юношу.

Он шел за Лиллиан, сохраняя достоинство, замыкала процессию Эстер, и ничто во внешности и походке юноши не ускользало от зоркого женского взгляда.

Леди Тревлин, бледная красавица, слабая телом и печальная духом, сидела на скамье с книгой, но не читала, а витала мыслями где-то в иных мирах. При появлении дочери она без улыбки и слов протянула руку ей навстречу.

– Мамочка, здесь… здесь… один человек. Он хочет тебя видеть, – выпалила Лиллиан, впервые растерявшись – как отрекомендовать незнакомца? – ибо его высокий рост и серьезный вид возымели на нее свое действие.

– У меня письмо для вас от полковника Дейвентри, миледи, – с поклоном произнес юноша, протягивая конверт.

Взглянув на посланника вскользь, леди Тревлин взяла письмо и прочла:

«Дражайший друг!

Податель сего, Пол Джекс, служил у меня несколько месяцев и показал себя отлично. Я привез его из Парижа, но по рождению он англичанин и, хотя не имеет в Англии друзей, предпочел бы остаться здесь после того, как мы с женою уедем. Отъезд наш назначен через неделю. При нашей последней встрече вы упомянули, что вашему садовнику нужен помощник; так вот Пол искусен в садоводстве, хотя у моей жены, по ее желанию, он работал пажом. Надеюсь, что вы дадите этому юноше крышу над головой, за тем и посылаю его к вам. Он честный, расторопный и во всех отношениях достойный молодой человек. Испытайте его – вы меня этим обяжете.

Искренне ваш,

Дж. Р. Дейвентри».

– Место помощника садовника по-прежнему вакантно, и я буду рада предоставить его тебе, если ты согласен, – произнесла леди Тревлин, поднимая взор от письма и глядя испытующе в лицо Полу Джексу.

– Я согласен, мадам, – почтительно сказал он.

– Полковник пишет, что ты англичанин, – продолжала леди Тревлин не без удивления.

Юноша улыбнулся, явив безупречные белые зубы, и отвечал:

– Так и есть, мадам, даром что прямо сейчас я, наверное, на англичанина не похож. Это потому, что я сильно загорел, да и запылился в дороге. Мой отец был англичанином, а сам я после его смерти долго жил за границей, вот и повадки у меня стали чужеземные.

Говорил он без акцента, глядел прямо в лицо миледи честнейшими синими глазами, и минутное сомнение леди Тревлин рассеялось.

– Сколько тебе лет, Пол?

– Шестнадцать, миледи.

– Ты смыслишь в садоводстве?

– Да, миледи.

– Что еще ты умеешь?

– Объезжать лошадей, прислуживать за столом, выполнять разные поручения, читать вслух. Могу быть грумом для барышни, могу иллюминировать рукописи[20], плести цветочные гирлянды и еще много чего, миледи.

Скромность пополам с рвением слышались в интонациях юноши, список умений заинтриговывал разнообразием, и леди Тревлин невольно улыбнулась, ибо Пол Джекс успел расположить ее к себе.

– Я как раз думала: пора учить Лиллиан верховой езде, а Роджер староват, чтобы сопровождать мою маленькую наездницу. Как думаешь, Эстер, не взять ли нам в грумы Пола? – спросила леди Тревлин, обращаясь к горничной.

Эстер сурово оглядела юношу и покачала головой, однако умоляющий жест и взор прекрасных синих глаз смягчили ее сердце, и неожиданно для себя она ответила:

– Да, миледи, если он хорошо себя покажет и угодит Парксу, можно, пожалуй, и попробовать.

Лиллиан захлопала в ладоши, сделала шажок-другой к Полу и с чувством воскликнула, снизу вверх глядя на своего нового грума:

– Я точно знаю, мама: он справится. Он такой славный! Позволь ему заняться моим пони. Ты объездишь моего пони, Пол?

– Да.

Ответ был тихий, но уверенный. Вот только юноша отвернулся, ибо под взглядом Лиллиан его смуглые щеки вспыхнули румянцем. Эстер это заметила и сказала себе: «А мальчик-то благородных кровей! Уж конечно, не от деревенского дуролома родился – по всему видать: по осанке да по походке. Бедняжка, нелегкая ему доля выпала, однако честного труда он не чурается – это хорошо, это мне по нраву».

– Итак, Пол, можешь остаться. Даю тебе месяц испытательного срока. Эстер, отведи Пола к Парксу, проследи, чтобы его прилично устроили. Завтра посмотрим на твои уменья. Лиллиан, дорогая, ступай за мной – пора отдыхать.

Грациозным жестом леди Тревлин отпустила юношу и удалилась вместе с дочерью. Пол смотрел им вслед, словно позабыв про Эстер. Очнулся он, лишь когда горничная произнесла довольно язвительно:

– Зря вы, молодой человек, не поблагодарили миледи, покуда она была здесь; теперь-то что проку глазеть! А если хотите с Парксом познакомиться, пойдемте, не то я одна уйду.

Пол последовал за Эстер и вдруг совершенно неожиданно спросил:

– То место, где вы нашли меня спящим, это фамильный склеп, да?

– Верно. А кстати, как ты туда попал и почему заснул, когда должен был сразу передать письмо?

– Я перелез через изгородь и решил отдохнуть, прежде чем являться к миледи, мисс Эстер, – последовал невозмутимый ответ, причем Пол сопроводил свои слова улыбкой, словно подтрунивая над фактом нарушения границ частной собственности.

– По тебе видно, что ты долгий путь проделал. Откуда ты пришел?

– Из Лондона.

– Боже правый! Да ведь Лондон от нас в пятидесяти милях!

– Башмакам моим досталось, это точно. Зато в целом прогулка была приятная – в такой-то славный летний денек.

– Что ж, ты совсем без гроша, если шел пешком?

– Денег у меня достаточно, да только на дилижансы я тратиться не намерен, пока в ногах есть сила. Я взял два дня выходных и сэкономил монету на более нужные вещи.

– Вот это по-нашему, – одобрила Эстер, для убедительности кивнув. – Служи как следует, сынок, раз уж такая твоя судьба, а я помогу. Я, видишь ли, лодырей не терплю, а нынче этой мерзости – лени – слишком много развелось.

– Спасибо. Вы проявили дружелюбие, и я докажу, что умею быть благодарным. Скажите, миледи нездорова, да?

– Хворает с тех пор, как сэр Ричард преставился.

– Когда же это случилось?

– Лет десять назад.

– А сыновей у миледи нет?

– Мисс Лиллиан – единственное дитя, и какое прелестное, благослови ее Господь!

– Леди пока еще маленькая, а уже такая гордая.

– Так ведь есть чем гордиться, сынок. Во всей Англии не найти семейства благороднее, чем Тревлины. Мисс Лиллиан – наследница огромного состояния.

– Это герб Тревлинов? – внезапно спросил Пол, указывая на арку ворот. Ее венчало каменное изваяние – сокол и лента с девизом: «Я В СВОЕМ ПРАВЕ».

– Ну да. Почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно. Я кое-что смыслю в геральдике и, случается, забавы ради сам рисую гербы. Каких только привычек не наберешься за границей! – добавил Пол, заметив, как вытянулось лицо Эстер.

– Здесь тебе будет не до рисованья. Ступай, отрекомендуйся Парксу и не задавай ему вопросов, все равно не ответит.

– Я вообще не докучаю вопросами мужчинам – из них, как правило, слова лишнего не вытянешь.

Юноша тряхнул головой, и плутовская улыбка была на его губах, когда он входил в сторожку. «Смышленый парень, если не сказать дерзкий. Пригляжу за ним, ведь миледи – она что дитя малое – о таких вещах не задумывается, а Лиллиан только собственные капризы волнуют. Но до чего ж он мил – прямо привораживает. И подольститься умеет. Ну да ему это на пользу, бедняжке, как иначе одинокая душа в жизни пробьется, ежели не лестью да обхождением?» Думая так, Эстер вернулась в господский дом, оставив Пола завоевывать симпатии Паркса – что ему вполне удалось, ибо он взял совершенно другой тон, нежели с горничной, успешно им покоренной.

В тот вечер, оставшись один в каморке, Пол написал длинное письмо на итальянском языке – изложил все дневные события, приложив рисунок сокола с девизом. На конверте значилось «Отцу Космо Кармеле, Генуя». Управившись, Пол лег в постель. Взор его омрачился, и с тяжким вздохом юноша прошептал:

– Пока все идет по плану; не дам сердцу размягчиться от жалости, не изменю своей цели, пока не сдержу обещание. И все же какая она прекрасная! Лучше бы мне с нею никогда не встречаться!

Глава III

Под прикрытием

Всего через неделю Пол стал всеобщим любимцем. Его обаяние подействовало даже на чопорную Эстер, и она с неохотой признала, что Лиллиан теперь, когда у нее есть товарищ, гораздо веселее и счастливее. До сих пор девочка была лишена общества сверстников – так распорядилась ее мать, но Пола Джекса миледи встретила с неожиданным для себя дружелюбием – вероятно, потому, что считала его чем-то вроде собственности. Очень скоро из помощника садовника Пол был переведен в дом. Довольная его умениями, миледи уступила просьбам Лиллиан, и Пол сделался пажом юной барышни. Неизменно исполнительный и почтительный, он помнил свое место и в то же время словно бы невольно оказывал влияние на всех, кто с ним сталкивался, и в каждом находил участие. Миледи проявляла необычный интерес к Полу. Лиллиан не скрывала восторга перед его достоинствами и пылкой привязанности к преданному юному слуге. Эстер он покорил тем, что открылся ей одной и у нее одной просил совета и утешения во всевозможных мелких затруднениях; горничная чувствовала себя немало польщенной. Как Эстер и подозревала, Пол оказался сыном джентльмена. Обстоятельства лишили его и дома, и друзей, и родителей; выброшенный в жестокий мир, юноша был вынужден сам строить свою судьбу. Эта печальная история растрогала Эстер, а стойкость юноши, который до срока стал мужчиной, внушала ей уважение. Много лет назад Эстер потеряла сына, ее сердце пустовало, и она прониклась материнской любовью к осиротевшему Полу Джексу. Слишком гордая, чтобы выказывать свои чувства на людях, наедине с Полом Эстер оттаивала и упивалась привязанностью славного юноши.

– Пол, подойди сюда. Я хочу поговорить с тобой и не задержу тебя надолго, – молвила миледи, выглянув из высокого окна библиотеки.

Юноша в это время подвязывал виноградные лозы. Бросив садовые инструменты и снявши шляпу, он повиновался, причем лицо у него было взволнованное, ибо месяц испытательного срока истекал как раз сегодня. Леди Тревлин заметила, что Полу не по себе, и ободрила его улыбкой.

– Не тревожься, Пол. Ты прошел испытание и можешь остаться, если хочешь. Лиллиан счастлива, я тобой довольна.

– Благодарю, миледи.

Опущенные долу глаза юноши сверкнули гордостью, к которой примешивалась боль.

– Значит, решено. А теперь я скажу, зачем звала тебя. Ты упоминал, что владеешь искусством иллюминации. Взгляни на эту книгу. Смог бы ты ее отреставрировать?

Ладонь леди Тревлин легла на древний том, который сэр Ричард читал в день смерти. С тех пор много лет книга валялась в сыром углу, пока миледи не обнаружила ее и, как ни печальны были воспоминания, связанные с этой книгой, пожелала привести в должный вид – хотя бы ради странного пророчества.

Пол взял книгу и начал вертеть в руках. Она открылась на той странице, по которой чаще всего скользил взгляд ее покойного хозяина. У юноши загорелись глаза, он быстро повернул книгу к свету, чтобы скрыть вспышку триумфа, промелькнувшую на лице. Тщательно контролируя интонации, он ответил миледи уже через несколько мгновений, причем его лицо успело принять привычное выражение и глаза смотрели ясно и твердо.

– Да, миледи, я обновлю поблекшие рисунки на полях и заново обведу чернилами буквы староанглийского текста. Это занятие мне по сердцу, и я рад угодить вам.

– Вот и хорошо. Только будь осторожен с этой книгой, не переусердствуй. А цену своей работе сам назначишь.

– О нет, миледи, плата мною уже получена…

– Как так? – удивилась госпожа.

Реплика насчет платы вырвалась у Пола как бы сама собой; мгновение он казался смущенным, затем ответил, густо покраснев:

– Вы были очень добры ко мне, и я любым способом готов доказать вам свою благодарность, миледи.

– Считай, что я этого не слышала, мой мальчик. Займись книгой, а когда справишься, я решу, чем тебя наградить.

И леди Тревлин с улыбкой покинула комнату, оставив Пола, чтобы он немедленно приступил к реставрации. Едва за миледи закрылась дверь, Пол совершенно переменился. Он с ненавистью потряс кулаком, подбросил книгу и поймал ее с победным возгласом, а потом открыл на затертой странице и перечел непонятный стишок.

– Очередное доказательство! Да, отец Космо, дело мое движется, и движется быстро! Пусть я всего лишь мальчишка, но я сдержу обещание, чего бы это ни стоило, – пробормотал Пол.

– Какое обещание, сынок? – раздался голос за его спиной.

– Обещание, которое я дал миледи, – как можно лучше отреставрировать книгу, миссис Эстер, – ответил Пол, быстро приходя в себя.

– Ах, эту! Последнюю, что хозяин читал перед смертью? Я прятала ее, да миледи ухитрилась найти, – вздохнула Эстер.

– Значит, хозяин умер внезапно? – уточнил юноша.

– Да, сынок, именно так. Захожу я вот в эту самую комнату – а он уж при смерти, и на столе письмо – чернила еще не просохли. Письмо-то для миледи было. Загадочный случай, и какой печальный.

– Расскажите мне, прошу вас, миссис Эстер. Я люблю печальные истории и вдобавок чувствую свою принадлежность к этому дому – словно я вассал из древних времен. Пока руки ваши заняты смахиванием пыли, а мои – очисткой пергаментной обложки, я буду рад выслушать семейную историю.

Эстер отрицательно качнула головой, но сдалась под выразительным взглядом, уступила молящим интонациям – и сообщила больше подробностей, чем намеревалась, ибо любила поболтать, а Пола уже мысленно числила среди своих.

– А письмо? Что было в письме? – принялся допытываться юноша, когда Эстер умолкла, заново переживая трагедию.

– Этого никто не знает – одна только миледи.

– Стало быть, миледи уничтожила письмо?

– Я и сама так думала, а потом взялся у меня нотариус выспрашивать насчет письма-то, вот и пришлось миледи побеспокоить. Она в ту пору хворала. Только я ей про письмо – она как глянет на меня – век не забуду ее очей – и говорит: «Нет, оно не сожжено, но никто и никогда его не прочтет». Я как язык проглотила. Наверное, спрятала миледи письмо в надежном месте, чтобы достать, если нужда будет. Это ее личные с сэром Ричардом дела, так я думаю.

– А что насчет визитера?

– Пропал! Как явился будто снег на голову, так и сгинул без следа. Странная история, сынок. Ты смотри, помалкивай.

– Не волнуйтесь, я не болтлив, – заверил юноша, надраивая медные накладки на переплете книги. Хитрая улыбка не сходила с его уст.

– Зачем тебе этот чудесный белый воск? – спросила назавтра Лиллиан, обнаружив своего грума в саду, в укромном уголке, поглощенным неким таинственным занятием.

Мановение руки – и Пол уничтожил свою работу, стер с лица недовольство и ответил обычным почтительным тоном, берясь ваять новую фигурку:

– Я леплю для вас олененка, мисс Лиллиан. Вот, смотрите, кролик уже есть, а скоро и олененок будет готов.

– Ах, как красиво! Сколько разных вещей ты умеешь делать, Пол! И как ты угадываешь, когда мне хочется чего-то новенького?! Значит, ты сегодня рано утром ездил именно за воском?

– Да, мисс Лиллиан. Мне было велено дать разминку вашему пони, и я решил: пусть он не просто так скачет, а с пользой для дела. Желаете лепить? Попробуйте, это совсем нетрудно.

Лиллиан загорелась, и в течение нескольких дней лепка из воска была ее любимым развлечением. Когда лепить ей наскучило, Пол придумал новую забаву, а восковые фигурки смял и выбросил, улыбаясь своей необъяснимой улыбкой.

– Что-то ты осунулся, Пол. Хотя оно и понятно – который вечер засиживаешься допоздна. Хотя бы сегодня ложись пораньше, – сказала Эстер спустя неделю, и в ее голосе слышалась поистине материнская забота. Бледный, похудевший Пол попался ей в коридоре.

Пол живо перешел в наступление.

– Откуда вам известно, что я поздно ложусь?

– В последние дни миледи нездоровится, и я нахожусь с ней, пока она не заснет, а потом иду к себе мимо твоей комнаты. И всякий раз у тебя лампа горит. Вчера я даже к двери подошла, хотела потолковать с тобой, а потом думаю: нет, не стоит, обидишься, чего доброго. Но ты меня все ж послушай, сынок: нехорошо так поздно ложиться, упаси боже, захвораешь.

– Ничего, скоро я закончу реставрировать книгу, тогда и отосплюсь. Я вас не слишком беспокою? Приходится смешивать краски, а это занятие довольно шумное.

Объясняясь, Пол не сводил глаз с лица Эстер. Горничная, кажется, ничего не заподозрила. У нее были свои дела, и она только сказала без тени недовольства:

– Ну да, шум я слышу – странные такие звуки. Они мне не мешают, так что трудись дальше. Твоя правда – чем скорей закончишь, тем скорей отдохнешь.

Морщинка меж его бровей – признак тревоги – тотчас разгладилась; удаляясь от Эстер, Пол со вздохом облегчения пробормотал:

– Ох, еле выкрутился. Правильно я делаю, что запираю дверь изнутри.

Больше в комнате Пола свет по ночам не горел, и Эстер успокоилась. Впрочем, ненадолго. Возвращаясь однажды к себе поздним вечером, она заметила странное: в одном из боковых коридорчиков, что расходились из главного коридора, возникла тень. Некто высокий и худой быстро удалялся по коридору. На мгновение Эстер застыла, но, будучи женщиной отважной, собралась с духом и на цыпочках последовала за призраком, который почти сразу растворился в сумраке холла.

«Если бы в доме обитало привидение, я бы сказала, это оно и есть. Но привидений у нас отродясь не водилось, стало быть, сюда проник злоумышленник. Зайду-ка я к Полу, наверное, он еще не спит. Пол – юноша храбрый и смышленый; вместе мы обшарим весь дом».

С этим намерением Эстер, тревожась сильнее, чем она готова была признать, постучалась к Полу. Никто не отозвался, зато дверь оказалась не заперта, и Эстер вошла, причем так поспешно, что сквозняк задул ее свечу. Вскрикнув в досаде на собственную неосторожность, Эстер шагнула к кровати, отдернула полог и хотела коснуться спящего, однако ее рука нащупала только подушку. Стоя в тени полога, Эстер озиралась – темнота не была кромешной, ведь в окошко лился свет молодого месяца.

«Спаси меня Господь! Что затеял этот мальчишка? Кого, как не Пола, я сейчас видела в…»

Додумать мысль Эстер не успела – послышались легкие шаги, и она скользнула к изножию кровати. Через несколько мгновений появился Пол в плаще – бледный, ни дать ни взять привидение; растрепанный и с диким взглядом. Пол сбросил верхнюю одежду, рухнул на кровать и тотчас заснул.

Эстер не сразу овладела собой, когда же ей это удалось, она принялась трясти юношу за плечи и шепотом звать по имени.

– В чем дело? – Пол сел на постели, моргая сонными глазами.

– Не вздумай дурачить меня! Отвечай, зачем рыщешь по дому в такое время, да еще в таком виде?

– Это вы, Эстер? – усмехнулся юноша, стряхивая с плеча руку горничной и смотря ей прямо в глаза.

– Да, это я – к счастью. Окажись на моем месте любая из этих глупых девчонок, весь дом был бы вверх дном. Что ты затеял, Пол? Зачем встал с постели и бродишь, словно привидение, по коридорам?

– Это я-то встал с постели? Да за последние два часа я не шелохнулся – спал как убитый. Что вы такое выдумали, Эстер?

Горничная зажгла свечу и, не переставая смотреть Полу в лицо, рассказала про свое приключение. Пол с минуту молчал, затем принял пристыженный вид и начал:

– Теперь понятно. Что ж, я рад, что попался на глаза только вам, Эстер. Дело в том, что я – сомнамбула. То есть раньше у меня бывали приступы, и я бродил во сне. Потом это прошло – я надеялся, что навсегда. К сожалению, недуг вернулся. Но не тревожьтесь. Во время приступов я совершенно безобиден; никому не причиняю вреда, включая себя самого. Встану, пройдусь по комнатам и обратно в постель. Я напугал вас, Эстер?

– Немножко. Бедный мой мальчик, надо бы подселить к тебе кого-нибудь из лакеев. А лучше бы вовсе запирать тебя на ночь. Не годится, чтобы человек вот так разгуливал по дому, – покачала головой Эстер.

– Приступы скоро пройдут. Вот покончу с реставрацией, буду больше работать физически, и сон станет крепче и здоровее. Никому не говорите, прошу вас, Эстер, не то меня на смех поднимут. Вас-то я не стесняюсь, вы мне почти как родная матушка, печетесь обо мне, за что я вам сердечно благодарен.

Пол протянул руку, и под его взглядом горничная растаяла. Теперь она помнила только одно: что Пол – бедный сиротка. С мыслью о собственном покойном сыне Эстер отвела со смуглого лба темные кудри и запечатлела на нем материнский поцелуй.

– Спокойной ночи, милый. Я никому ничего не скажу, а тебе дам снадобье, от которого ты будешь спать спокойно и крепко.

И Эстер вышла.

От ее умиротворения не осталось бы и следа, задержись она за дверью. Ибо Полом овладело мальчишеское веселье, и он, оставшись один, хохотал до слез над доверчивостью сердобольной горничной.

Глава IV

Исчезновение

– Красивый юноша, такого любой женщине не зазорно сыном назвать, – говорила Эстер дородному дворецкому по фамилии Бедфорд. Они задержались на пороге холла. Было осеннее утро, и им хотелось посмотреть, как юная барышня выезжает на ежедневную прогулку.

– Вы правы, миссис Эстер, хорош собой… Вот смотришь на него – настоящий грум, иного леди и пожелать не может. Только мне все кажется, будто он не для такой службы родился, – отвечал Бедфорд, одобрительно качая головой.

Бедфорд не преувеличивал: Пол выглядел как истинный джентльмен, хотя в этот самый момент, как пристало груму, держал за поводья белого пони своей маленькой госпожи. И такое впечатление он производил всегда, чем бы ни занимался и во что бы ни был одет.

Сейчас на юноше красовался синий камзол с серебряными пуговицами, тулью его шляпы обвивала лента, расшитая серебряными нитями, бриджи сияли белизной, шпоры так и сверкали, перчатки были без единого пятнышка, а пояс туго повязан вокруг тонкого стана. Этот костюм как нельзя лучше оттенял смуглое лицо. При встрече с Полом краснели и жеманились все без исключения молоденькие легкомысленные служанки. Джентльмен Пол – такое прозвище юноша получил от слуг. В их компании он держался несколько надменно и не вступал в разговоры, однако ему симпатизировали, ведь Эстер приподняла завесу тайны над его происхождением, и вокруг нового грума возник романтический флер. Теперь, погруженный в свои мысли, Пол облокотился на спину послушного пони и словно не замечал, что за ним наблюдают и о нем шепчутся. Впрочем, едва появилась Лиллиан, Пол взялся за исполнение обязанностей грума с таким видом, будто находил в этом радость. По главной аллее он ехал след в след за своей госпожой. Потом Лиллиан свернула на тенистую тропу, оглянулась и велела в характерной для себя не допускающей возражений манере:

– Поезжай рядом. Я хочу поговорить.

Пол повиновался и некоторое время – пока всадники не достигли зарослей орешника – развлекал госпожу веселой болтовней. В орешнике он бросил поводья, ловко спешился и набрал спелых орехов для Лиллиан.

– Как мило. Остановимся здесь, передохнем. Я полакомлюсь орешками, а ты нарви цветов. Хочу собрать букет для мамы, ведь полевые цветы она предпочитает садовым.

Пока Лиллиан угощалась орехами, Пол принес ей целую охапку поздних цветов. Эти цветы он держал перед нею на вытянутых руках, и Лиллиан не спеша, со вкусом взялась составлять букет.

– В Парке каждый грум, сопровождающий леди, носит бутоньерку, – заговорила девочка. – Значит, тебя тоже надо украсить.

И она вдела алый мак в петлицу темно-синего камзола.

– Благодарю вас, мисс Лиллиан. Ваш цветок я буду носить с сердечной радостью, тем более что сегодня – день моего рождения.

И взгляд пронзительно-синих глаз, поднятый на прелестное личико, сделался непривычно мягок и нежен.

– Вот как? Выходит, тебе исполнилось семнадцать? Ты теперь почти мужчина, да?

– Да, хвала небесам, – отвечал Пол приглушенным голосом, в большей степени себе самому.

– Хорошо бы мне тоже было семнадцать. Но мне и тринадцати нет, только через пару месяцев исполнится. А тебе полагается подарок, ведь ты так умело меня развлекаешь. Что бы тебе подарить?

Девочка протянула руку, и столько искреннего расположения было в ее жесте, что Пол растрогался. Забываясь, он порой вел себя как чужеземец; вот и сейчас он вдруг приник губами к маленькой ручке и выпалил:

– Бесценная моя госпожа, мне не нужно иных даров, кроме вашей милости… и вашего прощения, – добавил он едва слышно.

– Милость у тебя уже есть, Пол, но одной милости мало… А это что такое?

Лиллиан говорила о миниатюрном медальоне, который выскользнул из-за воротника, когда Пол почтительно наклонил голову. Щеки юноши вспыхнули, и он торопливо вернул медальон на место, однако поздно: Лиллиан, язвительно усмехнувшись, молвила:

– Знаю-знаю, в нем портрет твоей возлюбленной? Бесси, моя горничная, говорила Эстер, что у тебя наверняка есть возлюбленная, иначе почему ты не обратил внимание ни на кого из местных девушек? Я своими ушами слышала. Дай мне взглянуть на нее. Она хорошенькая?

– Очень хорошенькая, – отвечал Пол, не показывая медальона.

– И она тебе очень нравится? – продолжала Лиллиан, в которой постепенно пробуждался интерес к романтике.

– Да, очень, – подтвердил Пол, опустив темные ресницы.

– И ты готов умереть за нее, как поется в старинных балладах о любви? – допытывалась девочка, увлеченная драмой.

– Да, мисс Лиллиан. А еще я живу ради нее, что намного труднее.

– Боже, как, наверное, приятно быть любимой! – простодушно воскликнула Лиллиан. – Полюбит ли меня кто-нибудь такой любовью?

Вместо ответа Пол пропел:

Любовь найдет тебя в свой срок —

Так заповедал Бог,

Чтоб каждой квочке – петушок,

Девице – женишок.

Этот куплет он слышал от Эстер и теперь полагал, что успешно отвлек мысли госпожи от своей персоны.

– И ты женишься на своей возлюбленной, да, Пол? – продолжала Лиллиан, причем взгляд ее сделался очень задумчивым.

– Возможно.

– А поглядеть на тебя – так всякие «возможно» исключаются, – возразила девочка, живо подметив, как затуманились глаза и как смягчился голос юноши.

– Она еще совсем дитя. Я должен ждать, пока она подрастет, а за это время мало ли что случится.

– Она – леди?

– Да, благородная, очаровательная юная леди, на которой я женюсь, если так будет угодно судьбе.

Пол говорил с решимостью, голову держал высоко и гордо поднятой – совсем не так подобает вести себя тому, чей облик отмечен печатью лакейства. Лиллиан почувствовала несоответствие, внезапно смутилась и произнесла:

– Ты ведь и сам джентльмен. Значит, можешь жениться на леди, даже не имея богатства.

– Откуда вы знаете про меня? – быстро спросил юноша.

– Я подслушала разговор Эстер с экономкой. Она утверждала, что ты не тот, кем кажешься; а еще она выразила надежду, что однажды ты займешь подобающее место. Я спросила об этом у мамы, а она знаешь, что ответила? Что не позволила бы мне столько времени проводить с тобой, не будь ты подходящим для меня компаньоном. Вдобавок – хоть мне и не следует открывать этого – мама к тебе благоволит и намерена постепенно вывести тебя в люди.

– Неужели?

Юноша коротко, язвительно усмехнулся. Звук этот задел Лиллиан и заставил ее сказать с упреком:

– Знаю, что ты гордец, но не отвергай нашу помощь, ведь мы искренни в своем желании. Тем более что брата у меня нет, и капиталом поделиться не с кем.

– А вам хотелось бы иметь брата или сестру? – спросил Пол, глядя прямо в лицо Лиллиан.

– О да, очень хотелось бы! Тогда меня любили бы такой любовью, какую не даст и родная мать.

– Но с братьями и сестрами надо делиться. Пожалуй, вам пришлось бы отдать немало ценных вещей, которыми вы сейчас владеете единолично. Вас это не пугает?

– Ничуть. Если я полюблю кого-нибудь по-настоящему, я ничего не пожалею для этого человека. Честное слово, Пол, верь мне, прошу тебя.

Лиллиан говорила с жаром и даже оперлась на плечо Пола, как бы для усиления своих слов. Невольно крепкая рука обвила хрупкую фигурку в седле, и великолепная улыбка осветила смуглое лицо, когда юноша ответил с не меньшим пылом:

– Я верю вам, дорогая, и счастлив слышать вашу речь. Не страшитесь, я вам ровня. И все же до тех пор, пока не превращусь из грума в джентльмена, я буду твердо помнить, что вы – моя маленькая госпожа.

На последней фразе он убрал руку, ибо Лиллиан напряглась и покраснела – от удивления, а не от недовольства этой первой брешью в доселе безупречно почтительном поведении своего грума. С минуту оба молчали – Пол потупил взгляд, а Лиллиан перебирала цветы. Наконец, вполне довольная готовым букетом, она заговорила:

– Букет придется маме по вкусу, надеюсь, с его помощью я заглажу свою вчерашнюю вину. Я, знаешь ли, сильно обидела маму одной выходкой – тайком открыла медальон, с которым она не расстается. Мама задремала; я была с ней рядом. Во сне она взялась за медальон и зашептала про какое-то письмо, связанное с папой. Мне давно хочется увидеть папино лицо – я ведь даже не представляю, как он выглядел, потому что его портрета нет в галерее среди изображений моих предков. Ну вот я и заглянула под крышечку медальона, едва мама выпустила его из рук. Да только портрета в нем не было. Только какой-то ключ.

– Ключ! Что за ключ? – в большом волнении спросил Пол.

– Такой маленький серебряный ключик, вроде того, которым запирают мое пианино или черный секретер. Мама проснулась и очень рассердилась.

– От какого замка этот ключ? – не отставал Пол.

– От замка на маминой шкатулке с драгоценностями. Так мама сказала, да только я про эту шкатулку впервые слышу, и где она находится, не представляю. А расспрашивать я не решилась. Вечно я маму огорчаю – не одним, так другим.

Со вздохом раскаяния Лиллиан перевязала букет ленточкой и едва не вздрогнула, передавая цветы Полу, – так изменился в лице ее грум.

– Ты будто вмиг повзрослел, и какой же ты стал мрачный! – воскликнула она. – Неужели мои слова так тебя расстроили?

– Нет, мисс Лиллиан. Просто я задумался.

– Значит, больше не задумывайся! У тебя сразу морщина появляется меж бровей, ужас какая глубокая, глаза делаются почти черными, а рот свирепо кривится. Вообще ты очень странный, Пол: то весел, будто мальчик, то мрачнеешь, будто мужчина, у которого забот невпроворот.

– Так и есть. У меня забот невпроворот, и неудивительно, что я выгляжу взрослым и мрачным.

– Какие же это заботы, Пол?

– Я размышляю, как поймать удачу и завоевать возлюбленную.

Всякий раз, когда Пол начинал говорить таким тоном и принимал такой серьезный вид, Лиллиан казалось, будто они поменялись местами и теперь уже Пол – господин, а она – служанка. Тщетно детский разум бился над этой загадкой, причем своенравной юной гордячке нравилась такая перемена. Пол заявил, что пора возвращаться, – и Лиллиан с нехарактерной для себя готовностью подчинилась. Ехали они рядом; широкополая шляпа позволяла Лиллиан украдкой рассматривать лицо Пола. Раньше ей не доводилось наблюдать за Полом, когда он об этом не подозревал. Теперь его губы шевелились, хотя ни словечка Лиллиан расслышать не смогла, черные брови были нахмурены, а один раз Пол прижал ладонь к груди, к медальону – вероятно, подумал о своей возлюбленной.

«Что-то беспокоит Пола, я хочу, чтобы он рассказал мне и позволил ему помочь, если это будет в моих силах. Когда-нибудь я заставлю его показать мне ее портрет. Мне интересно, как она выглядит», – думала Лиллиан, вздыхая.

Впрочем, скоро настроение Пола изменилось. Он, улыбаясь, помогал спешиться своей госпоже, а взяв в ладонь изящную ножку, поднял на Лиллиан лучистый взгляд. Зато теперь сама Лиллиан была задумчива. Она, полная недетского достоинства, которое очень ей шло, чинно поблагодарила юного грума и проследовала в дом. Длинная юбка для верховой езды зрительно вытягивала фигуру, и девочка казалась взрослой барышней. Провожая ее взглядом, Пол усмехнулся, затем вскочил в седло и помчался к конюшне, словно только бешеная скорость могла дать выход его чувствам.

– Тебе письмо, сынок, аж из Италии. Любопытно, кто у тебя в этих дальних краях? – сказал Бедфорд, когда Пол снова появился в доме.

Бросив «Спасибо», Пол схватил письмо и метнулся к себе в комнату, где торопливо надорвал конверт, но уже после прочтения первой строки рухнул на стул, будто получил удар под дых, становясь еще бледнее по мере того, как он читал. Наконец письмо выпало из рук, и голосом, полным отчаяния, Пол воскликнул:

– Надо же ему было умереть именно сейчас!

Целый час юноша провел в размышлениях. Дверь была заперта изнутри, шторы опущены, на столе лежали письма, заметки, планы, рисунки, листы пергамента – все это хранилось в папке, с которой Пол не расставался. Над этими-то бумагами он и застыл. На его лице, как в калейдоскопе, надежда сменялась унынием, решимость – раскаянием. Пол снял медальон, раскрыл его, внимательно рассмотрел содержимое – кольцо, закрепленное на одной створке, и миниатюру – улыбающееся детское личико. Глаза его наполнились слезами, он захлопнул медальон и спрятал на груди, прошептав:

– Бедняжка моя! Я тебя не забуду и не оставлю, что бы ни случилось. Да поможет мне время, ибо мою миссию придется отложить. Разве что предприму последнюю попытку…

– Эстер, я собираюсь спать, а пока ты готовишь постель, я прогуляюсь.

Говоря так, леди Тревлин плотнее закуталась в шаль и медленно двинулась по длинной галерее, которую освещали только лунные лучи да отблески огня в камине. Галерея вела в главную залу. Этим помещением не пользовались, и только Эстер время от времени заглядывала туда смахнуть пыль и открыть окна для проветривания, да еще сама миледи проводила там годовщину смерти сэра Ричарда. Обыкновенно леди Тревлин добиралась в своих вечерних прогулках до последнего окна, не далее, да и сами прогулки предпринимала потому, что вечная тревога требовала от нее физической активности. Однако теперь, проделав свой ежевечерний путь, леди Тревлин застыла, ибо из-под двери, ведшей в главную залу, пробивалась полоса желтого света. Ключ был только у миледи, в тот день ни она, ни Эстер не входили в залу. Промелькнули тени чьих-то ног, на мгновение заставив померкнуть световую полосу, и леди Тревлин ощутила на коже ледяные щупальца нервного озноба. Под воздействием импульса она схватилась за серебряную дверную ручку и расслышала, как задвигают в зале ящик бюро. Тогда она приникла к замочной скважине, но ничего не увидела, ибо в скважину был вставлен ключ. Леди Тревлин поспешила в свою комнату, взяла собственный ключ с туалетного столика и, велев Эстер следовать за собой, вернулась к зловещей двери.

– Что стряслось, миледи? – спросила Эстер, не на шутку встревоженная видом и действиями госпожи.

– Там свет, там звуки, там тени! Скорее! – Леди Тревлин пояснила, указывая на дверь: – Вон полоса света, неужели ты не видишь?

– Нет, миледи, темно там, в зале-то, – возразила Эстер.

Хотя свет действительно погас, миледи все равно вставила ключ в замочную скважину. К ее изумлению, ключ легко повернулся, и дверь открылась, явив сумрачное, необитаемое помещение. Эстер храбро вступила в залу, миледи после некоторых колебаний последовала за ней. Пока она медлила на пороге, Эстер успела заглянуть за каминный экран и за трубу, обшарить платяной шкаф, поискать за бюро из черного дерева, где хранились бумаги и личные вещи сэра Ричарда. Никто не обнаружился, даже мышь не выскочила из-за угла. Успокоенная, Эстер обернулась к госпоже, а та, указывая на кровать под бархатным балдахином, выдохнула:

– Ты забыла про нее.

Причина, однако, была не в забывчивости, просто Эстер, при всей своей отваге, содрогалась при мысли, что придется поднять полог и взглянуть туда, где много лет назад лежал ее покойный господин, ибо до сих пор ей отчетливо помнилось мертвое лицо на подушке. Эстер полагала, что свет под дверью и звуки внутри – плоды расстроенного воображения миледи. Горничная и в залу-то вошла, только чтобы успокоить госпожу. Тайна смерти сэра Ричарда по-прежнему тревожила умы всех, кто помнил эту трагедию, и сама Эстер испытывала в зале суеверный ужас. С нервическим смешком она заглянула под кровать и отдернула балдахин, говоря по возможности беззаботно:

– Сами изволите видеть, миледи, никогошеньки тут…

Слова замерли на ее губах, ведь слабое пламя свечи рассеяло мрак смертного одра, и обе – госпожа и служанка – увидели на подушке бледное лицо в обрамлении темных волос и бороды, с закрытыми глазами – застывшее лицо покойника. Долгий, пронзительный вопль, исторгнутый леди Тревлин, всполошил весь дом. Она упала возле кровати, а Эстер, выронив и свечу, и край балдахина, поспешила подхватить свою госпожу и вынести из населенной призраками комнаты. У нее достало разумения запереть за собою дверь, а через считаные минуты дюжина всполошенных слуг толпилась в галерее, и Эстер изложила им события, одновременно пытаясь привести в чувство леди Тревлин. Велик был всеобщий страх, но по силе с ним соперничало нежелание мужской прислуги войти в залу, подчинившись Эстер, которая первая овладела собой.

– Где Пол? Хотя он еще мальчишка, у него сердце мужчины, – произнесла Эстер, пронзивши гневным взором мужчин, что пятились от двери.

– Его здесь нет. Боже! А если это он озорничает? Привиденьем прикидывается? Правда, это на него непохоже, – пискнула Бесси, молоденькая горничная мисс Лиллиан.

– Это точно не он, я сама заперла его на ключ в комнате. Он ведь ходит во сне, вот мне и тревожно было, вдруг он, слоняясь по дому, миледи напугает. Ладно, пускай спит, а то еще, чего доброго, от потрясенья припадки сделаются чаще да опаснее. Бедфорд и Джеймс, ступайте за мной, я не боюсь ни призраков, ни плутов.

Выражение лица Эстер противоречило ее словам. И все-таки она первой вступила в залу и отдернула балдахин. Постель была пуста, однако подушка хранила вмятину, словно от человеческой головы, а еще – единственное алое пятнышко, похожее на кровь. При виде этого пятнышка Эстер побледнела; ей пришлось даже опереться на локоть дворецкого.

– А помните, Бедфорд, – зашептала она, – в ту ночь, когда мы господина в гроб клали, изо рта у него капля крови вытекла? Губы-то белехоньки были, как полотно. Верно вам говорю: являлся сюда сам сэр Ричард.

– Господом богом заклинаю, молчите! Теперь никто и глаз не сомкнет, когда в доме привиденье поселилось! – выдохнул Бедфорд, пятясь к двери.

– Искать дальше толку нет. Ступайте спать, да помалкивайте про сегодняшнее, – распорядилась Эстер, выйдя из залы. Предварительно она проверила, плотно ли закрыты окна, и заперла дверь на ключ. При себе она оставила только дворецкого и экономку.

– Вы, Бедфорд, покараульте до утра возле хозяйской спальни. А вы, миссис Прайс, поможете мне привести миледи в чувства, боюсь, с бедняжкой опять лихорадка сделается – как тогда, – сказала Эстер.

Наступило утро и принесло с собой новую тревогу. Ибо, даром что дверь в комнату Пола была заперта снаружи, юноша исчез, а под окном не нашлось никаких следов…

Глава V

Герой

Минуло четыре года. Лиллиан расцвела, обещая очень скоро превратиться в пленительную женщину. Гордая и своенравная, как и в детстве, она уже была восхитительна, уже считалась первой красавицей в своем узеньком мирке и вела себя как истинная королева. По причине слабого здоровья матери она пользовалась куда большей свободой, нежели другие английские барышни ее лет. В сезон выездов девушка обыкновенно находилась под опекой старой подруги леди Тревлин, у которой было две юных дочери.

Про мисс Тревлин думали, что она беззаботная, всегда готовая к увеселениям барышня, чье сердце совершенно свободно от серьезных чувств. И никто, даже ее матушка, не догадывался, насколько прочно в память Лиллиан врезались дни, проведенные с Полом, и как сильно она скучает по этому юноше. О нем не было ни слуху ни духу. Из дома ничего не пропало, сам Пол исчез, не взяв жалованья, и единственной причиной его побега могло считаться странное письмо. Бедфорд, увы, не ведал, из какого города оно пришло, он вообще только и смог разобрать, что слово «Италия» на конверте.

Миледи тщетно наводила справки, и по прошествии нескольких месяцев Пол перестал быть предметом бесед матери и дочери. Ради Лиллиан миледи притворилась, что Пол ею забыт. Не оправдались и опасения Эстер насчет лихорадки. Хотя испуг пошатнул здоровье леди Тревлин, очень скоро она решила, что видела в зале именно Пола, и несколько успокоилась. Что до Эстер, у нее имелись свои соображения, но, соблюдая запрет на разговоры о Поле, она помалкивала, лишь однажды сказав, что Пол еще объявится.

– Лиллиан, Лиллиан! Ах, какая у меня новость! Садись и слушай, потому что история ужас до чего романтическая, и в ней будет настоящий герой! – трещала Мод, ворвавшись в прелестный будуар своей подружки.

Сезон был в самом разгаре; Лиллиан, утомленная после бала, лежала на кушетке. Мод появилась как раз вовремя, ибо девушка успела заскучать и нуждалась в развлечении.

– Послушай, и тоже, подобно мне, загоришься любопытством, – пообещала Мод.

Шляпка была брошена на один стул, зонтик от солнца – на другой; перчатки вообще улетели в неизвестном направлении, а Мод Черчилл присела к подруге на кушетку и начала:

– Помнишь, некоторое время назад в газетах писали о юноше, участнике итальянской революции[21], который спас товарищей от взрыва?

– Помню, и что? – сказала Лиллиан, резко садясь.

– Так вот теперь он – мой кумир, и нынче мы с ним познакомимся!

– Продолжай, не томи! Расскажи мне все без утайки! – воскликнула Лиллиан.

– Дело было так: офицеры держали совет, а город – не помню, как он называется – в это время был под обстрелом. Вдруг снаряд влетел прямо в комнату. Все застыли – будет взрыв! И тут один юноша схватил снаряд и выбежал вон, рискуя собственной жизнью ради спасения товарищей.

– Конечно, я это помню.

– А среди офицеров оказался англичанин. Отвага юноши потрясла его, он навел справки и узнал, что герой – бедный сирота. Тогда этот англичанин, мистер Тальбот, его усыновил. Сам он был богат, одинок и уже немолод. И года не прошло, как он умер, оставив своему приемному сыну, Паоло, титул и капитал.

– Ах, я очень, очень рада! – вскричала Лиллиан, хлопая в ладоши. – Как романтично, как прелестно!

– Думаешь, истории конец? Нет, дорогая подруга, главная порция романтики впереди! Молодой Тальбот сражался, а потом приехал в Англию, чтобы вступить в наследство. Имение его где-то в Кенте, говорят, очаровательная усадьба; да и капитал немаленький. Что ж, он это заслужил. Моя маменька наслышана о молодом Тальботе от миссис Лэнгдон, которая водила знакомство со старым Тальботом и встречалась с его приемным сыном. Разумеется, все наши барышни с ума сошли: спят и видят, как бы заманить героя в гости, ведь он вдобавок очень хорош собой и превосходно воспитан. А теперь самое печальное: молодой Тальбот помолвлен с одной красавицей-гречанкой, которая прибыла в Англию одновременно с ним. Живет она в Лондоне; при ней компаньонка – все как у настоящей леди. Миссис Лэнгдон нанесла ей визит и была очарована. Наши джентльмены, которым довелось увидеть эту девицу, бредят ею и называют не иначе как Еленой Прекрасной, потому что ее имя – действительно Елена.

На этом слове Мод пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух, и у Лиллиан появилась возможность задать вопрос.

– Сколько лет этой Елене?

– Говорят, лет восемнадцать-девятнадцать.

– Она очень красива?

– Если верить Фреду Рэли, от ее красоты может помутнеть разум.

– Когда же свадьба?

– Точно не знаю. Наверное, как только Тальбот вступит в свои права, так они сразу и поженятся.

– Ну а он каков собой? Под стать своей невесте?

– Говорят, что да. Тальбот как раз достиг совершеннолетия, лицом и повадкой – настоящий романтический герой.

– И мы с ним встретимся? Как твоей матушке это удалось?

– Видишь ли, миссис Лэнгдон надеется, что ее стараниями Тальбот станет светским львом, вот она его к себе и пригласила. Тальбота не волнует популярность в гостиных, он погружен в собственные дела и вообще чересчур серьезен. В обществе его, такого интересного, обласкали бы, но ему это не нужно. Наверное, он слишком много пережил, вот и считает чепухой положение в свете. Тем удивительнее, что Тальбот сразу согласился на визит. Милая Лиллиан, ты непременно должна быть сегодня у миссис Лэнгдон.

– Тысяча благодарностей. Я хотела отдохнуть – мама недовольна тем, что меня вечно нет дома, – но с тобой, Мод, и с твоей матушкой она меня легко отпустит, ведь это будет тихий вечер, насколько я поняла? Итак, что же мы наденем?

И разговор перекинулся на неисчерпаемую тему.

Когда вечером Лиллиан приехала в дом своих друзей, герой был уже там. Девушка притаилась в нише, чтобы взглянуть на него, оставаясь невидимой. Гости, толпившиеся перед дверьми, один за другим проследовали в залу, и наконец-то Лиллиан увидела молодого Тальбота. К счастью, в этот момент она была одна, иначе кто-нибудь непременно заметил бы ее внезапную бледность.

– Да ведь это Пол, мой Пол!

Она узнала его мгновенно, хотя он прибавил в росте, отпустил усы и держался как воин. Да, он повзрослел, посерьезнел, сделался интереснее внешне, но остался «ее Полом». Именно так Лиллиан, вспыхнув от гордости и радости, назвала его про себя. Глядя на молодого человека, она с наслаждением чувствовала, что знает его лучше всех гостей и больше всех гостей его любит. Детское увлечение осталось живо в ее сердце.

«Узнает ли он меня?» – гадала Лиллиан, глядя в зеркало, которое отражало стройную фигурку, золотистые волосы, белые плечи и сияющие глаза, царственную посадку изящной головы, блеск жемчужных зубов меж алых губок, которые сложились в прелестную, непосредственную и счастливую улыбку.

«Слава богу, я недурна собой. Надеюсь, ему это понравится», – подумала Лиллиан.

Она отвела со лба пару локонов, потуже затянула пояс и расправила складки своего воздушного платья, по-девичьи трепеща в дивном предвкушении.

«Сделаю вид, что не знаю его, и посмотрю, как он себя поведет».

Конечно, это была шалость, спровоцированная уверенностью в своей власти, ибо Лиллиан, первой увидев Пола, получила преимущество. Предупреждена – значит, вооружена – так она рассуждала. Не боясь выдать себя, она жаждала упиться удивлением на лице Пола.

Покинув свое убежище, Лиллиан присоединилась к стайке подружек и настроилась на встречу с Полом. К ней уже приближались Мод и миссис Лэнгдон, определенно намеренные представить героя богатой наследнице.

– Мистер Тальбот… мисс Тревлин! – произнесла хозяйка вечера.

Подняв наигранно-безразличный взор, Лиллиан присела в реверансе в ответ на поклон молодого джентльмена; между тем ее глаза неотрывно смотрели ему в лицо. Но ни единый мускул не дрогнул на этом лице, ни намека на узнавание не появилось в нем. Это смутило Лиллиан. На секунду девушка даже заподозрила, что обозналась. К счастью, боль разочарования быстро отпустила – Тальбот, подвигая стул для Мод, явил на руке шрамик, слишком памятный Лиллиан, ибо четыре года назад, предотвращая опасное падение своей маленькой госпожи, юный грум поранился. При виде шрамика перед мысленным взором Лиллиан живо всплыли сцены счастливого прошлого, и, не отвернись она, глаза неизбежно выдали бы ее. Краска девичьего стыда покрыла щечки – ведь в хорошенькой головке прокручивалась последняя верховая прогулка, и детские признания так и звучали в ушах Лиллиан. Вот, оказывается, кто возлюбленная Пола, вот чей портрет он носил на груди! Что ж, Пол, несмотря на все трудности, добыл себе состояние и теперь может рассчитывать на любовь своей Елены.

Звуки его голоса вернули Лиллиан в настоящее; она подняла лицо, и глубокие глаза устремили на нее все тот же испытующий взор. Пол о чем-то спрашивал. Лиллиан не расслышала фразы, но сообразила, что речь идет о музыкальном отрывке, исполняемом в соседней комнате. С улыбкой, которая сошла бы за подобающий ответ практически на любую ремарку, Лиллиан живо включилась в разговор, причем ее подружкам оставалось только изумляться самообладанию мисс Тревлин – ведь сами-то они, совсем зеленые девицы, млели от молодого Тальбота и тушевались перед ним.

– Мистер Тальбот вряд ли нуждается в представлении, ведь благодаря героическим поступкам, его имя известно в нашем обществе. Вы впервые посещаете Англию? – произнесла Лиллиан, внутренне гордясь собой, считая свою продуманную фразу хитрой ловушкой и надеясь вытянуть из Пола желаемый ответ.

Нахмурив брови, словно намек на приключения и подвиги был ему неприятен, Пол изобразил улыбку, которая обезоружила всех, кроме Лиллиан, и сказал просто:

– Нет, я не впервые на вашем гостеприимном острове. Я провел здесь некоторое время несколько лет назад и покинул Англию с большим сожалением.

– Значит, у вас должны остаться друзья?

Задавая этот вопрос, Лиллиан неотрывно смотрела в лицо Полу.

– Друзья имелись. Теперь я, без сомнения, ими позабыт, – отвечал он, и безмятежность его чела омрачилась внезапной тенью.

– К чему такая уверенность в худшем? Если эти люди – настоящие друзья, они вас помнят!

Фраза вырвалась у Лиллиан спонтанно, однако Тальбот не ответил, только чуть поклонился и поспешил перевести разговор в другое русло.

– Это мне еще предстоит выяснить. Вы поете, мисс Тревлин?

– Немножко, – отвечала Лиллиан с ледяной надменностью.

– Мисс Тревлин великолепно поет, – вмешалась Мод, которая благоговела перед двумя дарованиями своей подруги – голосом и внешней красотой. – Пойдем, Лиллиан, компания сегодня небольшая, наверняка ты согласишься спеть для нас. Я передаю тебе матушкину просьбу. Вот сейчас Эдит доиграет, и ты споешь, не так ли, дорогая?

К удивлению Мод, Лиллиан сразу согласилась и об руку с Тальботом прошла к фортепьяно. Все еще надеясь получить от него знак, что он помнит их прошлое, Лиллиан выбрала песню, которой научил ее сам Пол. Вдохновенное, искусное исполнение заинтриговало слушателей, не имевших ключа к настроению певицы. На последней строфе голос Лиллиан дрогнул – но тут вступил Тальбот и прекрасно поставленным голосом благополучно довел песню до конца.

– Вам знакома эта песня? – шепнула Лиллиан под звуки похвал.

– Она знакома каждому итальянцу, хотя немногие способны исполнить ее так, как вы, – тихо ответил Тальбот, возвращая Лиллиан веер, который она давала ему подержать.

«Вот хитрец! Почему он виду не подает, что знает меня?» – недоумевала Лиллиан.

Когда ее попросили спеть еще, она отказала тоном почти раздраженным. Тальбот предложил ей руку и отвел к креслу, за которым красовалась мраморная статуэтка – дитя, которое гирляндой из маргариток пленило лань.

– Очаровательно, не правда ли? – молвила Лиллиан, ибо Тальбот, вместо того чтобы усесться подле нее, загляделся на статуэтку. – Помню, в детстве я увлекалась лепкой из воска – лепила оленят и косуль, а еще плела венки из маргариток. Вы слывете чрезвычайно одаренным человеком; быть может, ко всему прочему, вы еще и скульптор?

– Нет. Людям, которые, подобно мне, должны сами завоевывать себе состояние, недосуг заниматься пустяками, – сурово ответил Тальбот, не отвлекаясь от статуэтки.

Раздосадованная, что попытка пофлиртовать не удалась, Лиллиан с треском открывала и закрывала веер. Надо же, она сама себя наказывает! Нет чтобы открыто приветствовать Пола – тогда сейчас они двое, к обоюдному удовольствию (и к зависти подружек, которые и обратиться к герою не смеют), говорили бы о прежних временах! Лиллиан уже собралась назвать мистера Тальбота просто Полом, когда вспомнила, в каком качестве он находился в их доме, и слова замерли у нее на устах. Пол – гордец; наверняка его страшит мысль, что в свете узнают о том, как он служил грумом, пока удача не улыбнулась ему. А если Лиллиан хотя бы намекнет, что ей известно о прошлом Тальбота, придется открыть и другое – откуда у нее такие сведения. Нет, надо подождать; рано или поздно они с Полом встретятся наедине, и тогда он поблагодарит ее за деликатность, она же объяснит свои мотивы. По всему видно, что Пол желает казаться чужеземцем. Лишь один раз, да и то случайно, Лиллиан уловила в его взгляде прежнее озорное лукавство. Разумеется, Пол ее помнит; это просто испытание, такое же, какое она сама устроила ему. Что ж, Лиллиан пройдет проверку, притом с удовольствием; в самом деле, ведь это даже забавно. Рассудив так, она успокоилась и принялась беззаботно щебетать, совершенно счастливая, кипящая радостью от встречи со старым другом.

Тут взгляд ее выхватил папку с эстампами[22], оставленную на столе раскрытой. Лиллиан взялась перебирать листы, спрашивая мнение мистера Тальбота о художественных достоинствах того или иного эстампа, и наконец указала на изображение Елены Троянской[23], протягивающей руку неотразимому Парису[24].

– Как вы считаете, стоила ли эта женщина такого кровопролития, да и вообще, не переоценена ли ее красота? – спросила Лиллиан, безуспешно стараясь скрыть многозначительную улыбку.

Тальбот коротко, по-мальчишески рассмеялся (сколь памятен был Лиллиан этот смех!), перевел глаза с Елены Троянской на лукавую свою собеседницу и отвечал тоном, от которого сердечко Лиллиан забилось от безымянной боли и непонятного блаженства – столько сдерживаемого пыла угадала она в ответе.

– О да! Я всем сердцем согласен с фразой «Все ради любви, или Целого мира не жаль»[25]. Елена Прекрасная – моя любимая героиня, а что до Париса – он более прочих смертных вызывает во мне зависть.

– Хотелось бы мне посмотреть на нее!

Неожиданное признание Лиллиан настолько сконфузило ее, что она даже не сумела сгладить впечатление какой-нибудь общей фразой об интересе к мифической героине.

– Возможно, вы с ней и встретитесь, – отвечал Тальбот, едва скрывая усмешку, и добавил, как бы для успокоения Лиллиан: – Мне почему-то кажется, что все красавицы – реальные женщины наряду с героинями романтических легенд и баллад – встретятся вместе в некоем царстве будущего, узнают и полюбят друг друга.

– Увы, я не историческая личность и не красавица – значит, не бывать мне в поэтическом раю ваших фантазий, – возразила Лиллиан, весьма мило и убедительно притворившись огорченной.

– Некоторые женщины прелестны, хотя не сознают этого, а романтическим героиням нет хода в реальный мир. И все же я думаю, что вы встретитесь с Еленой, мисс Тревлин.

В это время миссис Лэнгдон поманила Пола, и он оставил Лиллиан размышлять над его последними словами. Тайное удовольствие от того, что Лиллиан увидит его нареченную невесту, явственно звучало в этих словах, и оно-то было главной причиной недоумения Лиллиан.

– Ну как он тебе? – прошептала Мод, усаживаясь в кресло, которое должен был занять Пол.

– Очень понравился, – был сдержанный ответ, ибо Лиллиан наслаждалась интригой и не желала пока раскрывать ее.

– Что ты ему говорила? Мне ужас как хотелось послушать вашу беседу – такая она была живая и непосредственная.

Лиллиан повторила отдельные реплики, и Мод притворилась, что завидует впечатлению, которое подруга произвела на героя.

– Увы, нет смысла пытаться покорить его, ведь он уже несвободен, – посетовала она, с неожиданным злорадством захлопывая папку, сверху лежало изображение Елены Троянской, и Лиллиан почему-то приятно было избавиться от нее.

– Ах, дорогая, ничего подобного! Миссис Лэнгдон только что сказала маменьке, что она ошиблась. Мистер Тальбот не помолвлен. Она задала ему прямой вопрос, и он ответил отрицательно. Оказывается, Елена всего лишь находится у него на попечении.

– Он слишком молод, чтобы быть опекуном. Какой-то абсурд… Ничего, скоро я все выясню.

– Как? – удивилась Мод, потрясенная уверенностью Лиллиан.

– Подожди денек-другой, и услышишь от меня ответную романтическую историю. А сейчас я поспешу на зов твоей матушки – надо полагать, приехала Эстер. Доброй ночи. Я дивно провела время.

И Лиллиан, раздразнив напоследок любопытство подруги, была такова. Эстер ждала ее в экипаже, но, едва Лиллиан возникла в дверях, Тальбот отстранил лакея и сам усадил ее, сказав чуть слышно и со столь знакомыми интонациями:

– Доброй ночи, моя маленькая госпожа.

Глава VI

Елена Прекрасная

Никому, кроме Эстер и матери, Лиллиан не поведала о своем открытии. Из прежних слуг в доме остался только старик Бедфорд, и Лиллиан сочла за лучшее помалкивать, пока Пол сам не решит возобновить дружбу. Велико было удивление миледи и Эстер, велика была их радость при известии о том, что их протеже теперь богат и знатен. Обе, госпожа и служанка, строили догадки: как Пол объяснит свое внезапное исчезновение?

– Ты ведь нанесешь ему визит, мама, не правда ли? Ну или хоть справишься о нем? – спросила Лиллиан. Ей не терпелось дать знать Полу, что его, блудного грума, встретят с радушием, ибо фраза, оброненная Полом возле экипажа, согрела ей сердце.

– Нет, милая, это он должен искать встречи с нами. Первой я ни шагу не сделаю. Ему известно, где мы живем, пусть сам возобновит столь неожиданно прерванное знакомство, если сочтет нужным. Наберись терпения, а главное, помни: ты уже не ребенок, Лиллиан, – отвечала миледи, встревоженная слишком пылкими восторгами дочери в отношении Пола.

– Не ребенок? Как жаль! Иначе я вела бы себя как велят мне чувства и не боялась бы шокировать общество нарушением условностей.

И Лиллиан отправилась спать – точнее, мечтать о своем герое. Три дня она просидела дома – все ждала Пола, который так и не появился; на четвертый день поехала на прогулку в Парк, надеясь, что Пол будет там. Ее сопровождал пожилой грум, на которого Лиллиан смотрела с отвращением, отлично помня, что в прежние времена на его месте был юный красавец.

Пола она не нашла, зато при выезде на Дамскую Милю ей встретился элегантный экипаж, в котором сидели прелестная девушка и кроткая с виду пожилая женщина.

– Невеста Тальбота, – шепнула Мод Черчилл, которая присоединилась к Лиллиан на прогулке. – Красивая, да?

– Ничего подобного… да, очень, – последовал странный ответ, ибо ревность вступила в противоречие с правдивостью.

– Тальбот совершенно поглощен и предан ей. Пожалуй, они и впрямь помолвлены, что бы он там ни говорил. Распрощаемся с нашими надеждами, – усмехнулась Мод.

– А у тебя были надежды?.. До свидания, Мод, мне пора.

К недовольству тучного грума, Лиллиан пришпорила лошадь и помчалась домой.

– Мама, я видела невесту Пола! – выпалила она, врываясь в будуар миледи.

– А я видела самого Пола, – отвечала миледи, глазами показывая, чтобы Лиллиан придержала язык. Поскольку Пол был здесь – стоял с простертой рукой, будто ожидая, когда его признают.

Лиллиан от радости позабыла смущение, присела в глубоком реверансе и молвила с веселым упреком:

– Мистер Тальбот – желанный гость, в каком бы обличии он ни явился.

– Значит, сегодня я просто Пол. Позвольте предложить вам кресло, мисс Лиллиан, – произнес Пол с почтительностью юного грума.

Лиллиан села. Только напрасно она старалась вернуть себе непосредственную манеру – слишком велико было различие между юношей, которого она так ясно помнила, и мужчиной, который стоял перед нею.

– Теперь поведайте нам о своих приключениях, а главное, ответьте, почему четыре года назад вы исчезли столь загадочным образом, – властно, как избалованное дитя, распорядилась Лиллиан, но не смогла выдержать взгляд Пола и потупила свои ясные глаза.

– Я как раз хотел это сделать, когда ворвались вы с новостью о моей кузине… – начал Пол.

– Так она – ваша кузина! – перебила Лиллиан.

– Да, матушка Елены и моя были родными сестрами. Обе вышли замуж за англичан, обе рано умерли, оставив нас, своих детей, заботиться друг о друге. Мы с Еленой росли как родные брат и сестра. Мы были неразлучны, пока я не поступил на службу к полковнику Дейвентри. Смерть старого священника, которому я доверил Елену, заставила меня вернуться в Геную, ведь я остался ее единственным опекуном. Я хотел проститься с вами, миледи, как подобает, но обстоятельства – мой глупый розыгрыш – вынудили меня бежать. Я скрылся как недостойный человек.

– Значит, это ты был тогда в главной зале! Так я и думала! – И леди Тревлин испустила вздох облегчения.

– Да, я. Я слыхал от слуг, что в главной зале обитает привидение. По мальчишескому неразумию мне казалось необходимым проверить это, а заодно испытать собственную храбрость. Эстер заперла меня, зная, что я сомнамбула, а я спустился через окно по веревке и таким же способом, через окно чулана, проник в главную залу. Вас я принял за Эстер, миледи, и юркнул в постель, думая напугать ее и тем поквитаться с нею за то, что она заперла меня. Но вы вскрикнули, я узнал ваш голос и понял, что натворил. Меня обуяло раскаяние, и я покинул ваш дом со всей возможной поспешностью. Мне следовало просить у вас прощения гораздо раньше, но я делаю это теперь. Я искренне раскаиваюсь, миледи, ибо выходки, подобные моей, в таком месте, как главная зала, поистине равны святотатству.

Во время первой части рассказа, когда Пол перечислял свои действия, по его лицу и манере держаться было видно, что он искренен. Однако когда он добрался до последних фраз, поведение его претерпело странную перемену. Он глядел теперь себе под ноги и говорил так, будто отвечал вызубренный урок, причем то бледнел, то краснел. Лицо, прежде хранившее печать правдивости, приняло иное выражение – наполовину гордое, наполовину покорное. Лиллиан наблюдала за этими метаморфозами с тревогой, а миледи списала их на юношеский стыд и приняла извинения милостиво, сразу даровала прощение и выразила радость по поводу того, что Пол теперь – человек состоятельный. Слушая миледи, Пол вдруг стиснул кулак и сдвинул брови, словно стараясь обуздать неотвязную эмоцию или мятежную мысль. В прежние дни Лиллиан нередко видела Пола таким, вот и сейчас заметила, что в нем происходит внутренняя борьба.

– О да, половина дела сделана – я обрел дом, хвала моему щедрому благодетелю. Надеюсь, что сумею распорядиться состоянием, – сурово произнес Пол, словно капиталы и поместье не были его главной целью.

– И когда же вы рассчитываете довести дело до конца? Вероятно, это зависит от вашей кузины? – В печальных глазах леди Тревлин мелькнул проблеск женского любопытства.

– Да, но не в том смысле, который вы, миледи, в это вкладываете. Кем бы ни была Елена, она не является моей невестой, так и знайте, мисс Лиллиан.

Вид у юной леди сделался до того сконфуженный – даром что она испытала облегчение от слов Пола, – что он засмеялся, и тень сошла с его чела.

– Я лишь повторяю то, что говорят в свете, – молвила Лиллиан наигранно-беззаботным тоном.

– Свет – великий лжец, в чем вы сами убедитесь в свое время.

– Надеюсь увидеть вашу кузину, Пол. Возможно, она примет нас как ваших старых друзей?

– Благодарю, но для этого не пришел срок. Моя кузина еще не освоилась здесь настолько, чтобы встретить новые лица, хотя и доброжелательные. Я обещал пока ничем не обременять ее и не ограничивать ее свободу, однако не сомневайтесь: вас она примет первыми.

И снова Лиллиан отметила тщательно скрываемую неловкость, и любопытство ее возросло. Подумать только, эта Елена знакомству с ней, Лиллиан Тревлин, предпочитает затворничество; Елене дела нет до интереса и восхищения ее особой!.. Самолюбие Лиллиан было задето, и она сказала себе: «Нет уж, я ее увижу, даже если она против. В Парке я не успела ее толком разглядеть. Что-то здесь неладно, недаром Пол беспокоится. Я выясню, в чем проблема, и, как знать, может быть, помогу ему».

Едва в ее пылком, но своевольном сердечке зародилась ясная цель, Лиллиан стала самой собой – то есть обворожительной светской барышней. Они с Полом доверительно говорили о многих вещах; воскрешая затем в памяти эту беседу, Лиллиан удивлялась, как мало, по сути, рассказал ей Пол о своем прошлом, равно как и о планах на будущее. Они решили не раскрывать своих прежних отношений и явиться обществу не старыми, а новыми друзьями, ведь объяснения вызвали бы волну слухов. Один только старик Бедфорд, воплощение осмотрительности, удостоился быть посвященным в тайну мистера Тальбота. Миледи предложила Полу остаться на ужин, но Пол отказался, сославшись на неотложные дела вне пределов города. Он задержал на Лиллиан взор, после которого девушка долго изучала себя в зеркале и гадала, достаточно ли хороша была при прощании, ибо в глазах Пола она прочла откровенный восторг. Леди Тревлин удалилась к себе, предоставив дочери развлекаться, как ей заблагорассудится. Словно боясь, как бы решимость не иссякла от промедления, Лиллиан велела закладывать экипаж, взяла с собою Эстер и отправилась в Сент-Джонс-Вуд.

– Эстер, не читай мне нотаций и забудь о чопорности, ибо я кое-что затеяла, – начала Лиллиан, предварительно посредством сотни уловок, которыми располагает каждая юная красавица, подготовив свою горничную. – Надеюсь, ты одобришь мой план, если же выйдет неувязка, я всю вину возьму на себя. По-моему, что-то не так с таинственной кузиной Пола, и я намерена выяснить, что именно.

– Благослови вас Господь, мисс, каким образом?

– Она живет одна, редко показывается, ни к кому не ездит и никого не принимает. Это ненормально для красивой молодой девушки. Пол не желает обсуждать ее, хотя явно очень к ней привязан. Стоит мне задать вопрос, он мрачнеет и сердится. Я ужасно заинтригована. Мод, моя подруга, помолвлена с молодым Рэли, как тебе известно; так вот Рэли признался ей, что разведал, где живет Елена, со своим приятелем пробрался на соседнюю виллу, которая как раз пустует, прикинулся, что желает осмотреть дом, а сам разглядывал Елену, когда она гуляла в саду. Я поступлю точно так же.

– А мне что прикажете делать? – спросила Эстер, втайне одобряя затею своей госпожи, поскольку и сама сгорала от любопытства.

– Твоя задача – отвлекать компаньонку. Ну же, ответь, что согласна! Взамен я буду сущим ангелом.

Эстер сдалась, почти не испытывая угрызений совести, и, когда экипаж подкатил к вилле под названием «Золотой дождь», сыграла свою роль просто превосходно. Лиллиан удалось прокрасться мимо компаньонки на верхний этаж, откуда был виден сад. Елена как раз вышла на прогулку. «Очень, очень хороша», – думала Лиллиан, поедая глазами изумительную, совершенную, будто изваяние, темноволосую и темноглазую девушку, одаренную вдобавок грациозностью, которая ценится не менее красоты как таковой. Елена гуляла одна; когда Лиллиан начала наблюдение, кузина Пола стояла, склонившись над цветком, причем долго не меняла позы, словно цветок ее крайне занимал. Затем Елена принялась ходить кругами по лужайке, руки она выставила перед собой, взгляд смотрел в пустоту. Казалось, она охвачена глубокой задумчивостью.

Но когда прошло первое потрясение от ее восхитительной внешности, Лиллиан поняла: чем-то эта девушка отличается от других, и дело не в платье и уборе, каких не носят англичанки. Дело в ее лице, в движениях, в тоне ее голоса. Описывая круги, Елена мурлыкала какую-то заунывную песню. Лиллиан всматривалась все пристальнее, отмечая бесцельные жесты изящных рук, апатичность прекрасного лица, тоску в голосе. А самым странным было выражение огромных темных глаз – они неизменно смотрели в одну точку. Механическое круженье по лужайке продолжалось, утомляя и раздражая Лиллиан. Шаги были четкими и выверенными, словно двигался не живой человек, а машина.

«Да что с нею такое?» – недоумевала Лиллиан, все более тревожась по мере того, как обнаруживала новые детали в поведении ничего не подозревавшей Елены. Лиллиан была настолько поглощена, что не слыхала, как ее зовет Эстер, и не видела, как та приблизилась к ней. Несколько минут они смотрели на Елену вместе; затем в сад вышла компаньонка, и Елена была уведена, причем продолжала тянуть свою заунывную песню и делать странные движения руками, будто в попытках поймать и удержать солнечный свет.

– Несчастное создание! Понятно, почему Пол так печален, почему не желает обсуждать ее и почему она сама ни с кем не видится, – вздохнула Эстер, явно сострадая Елене.

– В чем ее беда? Я смотрела, смотрела, но ничего не поняла, – прошептала Лиллиан.

– Она – блаженненькая, дитя мое. Просто язык не поворачивается называть слабоумной такую красавицу.

– Вот кошмар! Поедем скорее домой, Эстер! Никому, никому не рассказывай о том, чему мы были свидетельницами!

Содрогаясь от жалости, Лиллиан поспешила вниз. Камнем на сердце лежала боль за Елену, да еще ее мучило сознание собственной вины – нечестно, гадко было узнать о пороке Елены таким путем. Угрызения совести не давали Лиллиан покоя. Перед ее мысленным взором стояла одинокая девушка, а раскаяние, и без того сильное, усугублялось в присутствии Пола. Так продолжалось неделю. Наконец Лиллиан решила открыться Полу, надеясь, что он позволит ей подставить плечико под свой тяжкий крест.

Лиллиан выбрала минуту, когда матери не было рядом, и со своей обычной прямотой заговорила:

– Пол, я совершила дурной поступок и не успокоюсь, пока ты меня не простишь. Я видела Елену.

– Где? Когда? При каких обстоятельствах? – Пол так и вскинулся. Хотя казалось, что в то же время он испытал облегчение.

Во всем признавшись, Лиллиан подняла на него свое очаровательное личико, исполненное жалости, стыда и раскаяния, которые проняли бы всякого.

– Сможешь ли ты простить меня за то, что я обнаружила ее порок?

– Я простил бы тебе, Лиллиан, и куда более серьезную вину, – отвечал Пол, своим тоном открывая столь многое.

– Шпионить очень дурно и недостойно, шпион достоин презрения. Неужели ты с такой легкостью простишь меня? – спросила Лиллиан, потрясенная великодушием молодого человека.

– Выходит, ты сама едва ли простила бы того, кто тайно следил за вами? – уточнил Пол. Его лицо приняло одно из тех выражений, которые всегда озадачивали Лиллиан.

– Мне это было бы трудно, однако тем, кто мне дорог, я многое простила бы во имя любви.

Внезапно Пол перехватил ее руку и выпалил:

– Ты почти не изменилась! Ты помнишь наш последний выезд – без малого пять лет назад?

– Да, Пол, – отвечала Лиллиан, пряча глаза.

– И ты помнишь, о чем мы говорили?

– Не очень точно, хотя часть нашей детской болтовни врезалась мне в память.

– Какая именно часть?

– Твой романтический рассказ.

Лиллиан подняла глаза, жаждя спросить о ранних годах Елены: было ли и детство ее омрачено так же, как юность? Пол выпустил руку Лиллиан, словно прочел ее мысли; его рука неосознанно прижалась к груди – значит, он все еще носит медальон, поняла Лиллиан.

– Что же я тебе поведал? – спросил Пол, улыбаясь. Внезапная скованность Лиллиан его позабавила.

– Ты поклялся завоевать свою возлюбленную маленькую леди и жениться на ней, если так будет угодно судьбе.

– И я не отступаюсь от своей клятвы! – воскликнул Пол, сверкнув глазами.

– То есть ты на ней женишься?

– Да, женюсь.

– Ах, но ведь ты на всю жизнь свяжешь себя с…

Слово замерло на губах Лиллиан, но фразу за нее докончил жест.

– С кем? – взволнованно и требовательно спросил Пол.

– С блаженной; с дурочкой; со слабоумным человеком, – вымучила Лиллиан, забывши о себе в тревоге за будущее Пола.

– О ком ты говоришь? – опешил Пол.

– О несчастной Елене.

– Святые небеса, откуда ты понабралась этого бреда? – Негодование было так велико, что даже голос теперь звучал глуше.

– Я своими глазами ее видела. Ты не отрицал, что у нее какой-то порок, а про слабоумие мне сказала Эстер, вот я и поверила. Я ошибаюсь, да, Пол? Я что-то неправильно поняла?

– Да, ты очень, очень ошибаешься. Елена – слепая, но, слава богу, не слабоумная.

Столько серьезности было в голосе Пола, столько укоризны в словах, столько гнева во взгляде, что гордость испарилась. Лиллиан закрыла лицо руками, и мольбы о прощении утонули в слезах – горчайших за всю ее коротенькую жизнь. Ибо в этот миг, принесший ей острую боль, Лиллиан осознала, как сильно она любит Пола и как тяжко ей будет потерять его. Детское увлечение расцвело в женскую страсть, за несколько недель пройдя ряд стадий: ревность, надежду, отчаяние, самообман. Восторг при встрече после долгой разлуки, радость успехам Пола, неприязнь к Елене, облегчение, которое Лиллиан почувствовала, вообразив, что судьба возвела между Полом и его кузиной непреодолимую преграду (в этом облегчении Лиллиан не признавалась даже себе); далее – открывшаяся истина и неизбежное разочарование; наконец, мучения, вызванные непоколебимым намерением Пола жениться на своей первой любви, – все эти противоречивые эмоции достигли апогея, смешавшись, и самообладание изменило Лиллиан в тот момент, когда всего больше было ей необходимо. Как ни старалась, она не могла остановить потоки слез, и напрасно Пол уверял, что прощает ее, и сулил ей дружбу Елены, и чего только не предпринимал, чтобы Лилиан утешилась. Наконец с огромным усилием она овладела собой и, отпрянув от ладони Пола, которая отвела с ее лба растрепавшиеся локоны, не смея смотреть на его лицо, полного нежной симпатии, Лиллиан прошептала:

– Мне так стыдно, я так раскаиваюсь в содеянном и в сказанном! У меня никогда не хватит духу встретиться с Еленой. Прости меня, забудь мою неразумную выходку. Сейчас особенно тяжкое время – приближается годовщина папиной смерти. Мама страдает в этот день, оттого и я нервничаю, а теперь наше горе усугубилось моим поступком.

– Но ведь этот день – еще и день твоего рождения. Я помню об этом и дерзну преподнести тебе маленький сувенир в обмен на тот, что ты подарила мне когда-то. Вот он, мой, а теперь твой, талисман. Завтра ты услышишь от меня легенду, с ним связанную. Носи его ради меня, и благослови тебя Бог, дорогая.

Последние слова Пол прошептал тихо и поспешно. Перед Лиллиан блеснуло старинное кольцо, рука ее ощутила касание губ и мягкой бородки – и Пол был таков.

Выходил он, скрипя зубами, бормоча про себя:

– Да, завтра все разрешится! Пора рискнуть всем и принять то, что будет. Больше я не стану мучить ни их, ни себя.

Глава VII

Таинственный ключ

– Скажите, Бедфорд, леди Тревлин дома? – спросил Пол, явившись назавтра в ранний час. Все мускулы в его лице были напряжены, отчего он выглядел десятью годами старше.

– Нет, сэр, миледи и мисс Лиллиан изволили уехать в свое поместье еще вчера вечером, сэр.

– Надеюсь, причина не в дурных вестях? – Глаза молодого человека сверкнули, как будто он чуял близкую развязку.

– Сэр, про дурные вести я ничего не знаю. Это каприз нашей барышни – чтобы, значит, непременно в поместье уехать. Миледи была против, потому что, сэр, в эту пору она чем дальше от Холла, тем ей, сердешной, лучше. Но мисс Лиллиан она все-таки одну не пустила. Словом, сэр, вместе они уехали.

– А письма для меня они не оставили, Бедфорд?

– Как же, сэр! Имеется письмо! У нас тут весь дом вверх дном – собираемся, а до будуара мисс Лиллиан еще руки не дошли.

Бедфорд повел Пола в будуар, вручил ему письмо и удалился. Оказалось, письмо написала миледи. Состояло оно из нескольких сумбурных строк: сожаление по поводу внезапного отъезда – но без объяснения причины; надежда на возобновление знакомства в следующем сезоне – но никаких приглашений в Холл; благодарность и привет от Лиллиан – но без упоминания Елены; да еще пара комплиментов. Усмехнувшись, Пол швырнул письмо в камин и пробормотал:

– Бедная женщина воображает, что бегством спаслась от опасности! А Лиллиан пытается скрыть от меня свои затруднения. Нежное сердечко, скоро, скоро я утешу тебя.

Пол оглядел элегантную комнату, полную примет недавнего присутствия Лиллиан. Крышку пианино не опустили; на пюпитре были раскрытые ноты, в рабочей корзинке, рядом с миниатюрным наперстком, лежала неоконченная вышивка. На столе остались записки, рисунки и бальные книжки, перчатка жемчужного оттенка валялась на ковре, а в нише увядали цветы, принесенные Полом два дня назад. Пока его взгляд блуждал по будуару, продолжалось дивное сновидение; увы, слишком скоро его нарушили резкие голоса слуг, которые спешили заколотить особняк. Пол все медлил возле стола, желая найти некую вещь, имеющую отношение к нему самому.

«Нет, довольно возни с отмычками и прочих ухищрений. Ради нее я с ними завязываю. Вот это будет последняя моя кража; впрочем, вреда она никому не причинит и никаких тайн не откроет».

И, подхватив перчатку, Пол удалился.

– Елена, время пришло. Ты готова? – спросил он через час, входя в комнату.

– Я готова.

Елена поднялась, простерла к нему руку. Выражение гордости на ее лице мучительно контрастировало с беспомощностью этого жеста.

– Они уехали в Холл, и мы должны следовать за ними. Нет смысла тянуть долее, мы ничего не выиграем. Предъявлять свои права нам придется, основываясь на тех доказательствах, которые уже добыты. Либо, выжидая случая получить последнее звено этой цепи, мы неминуемо проиграем. Маскарад меня утомил. Я хочу быть самим собой и наслаждаться тем, что завоевал, – пока не утратил обретенного.

– Что бы ни случилось, Пол, не забывай: мы должны держаться вместе, делить на двоих удачу и невезенье, как всегда и было. Без тебя мне не жить, ведь ты составляешь для меня весь мир. Не бросай меня, Пол.

Елена приблизилась к нему неуверенной походкой и почти повисла на его сильной руке; казалось, расцепи она пальцы – и неминуемо упадет. Пол обнял ее и, в задумчивости гладя в незрячее лицо, что прижалось к его плечу, заговорил:

– Mia cara[26], ответь: твое сердце и впрямь будет разбито, если в последний момент я сдамся и не произнесу роковых слов? Боюсь, как бы мужество не подвело меня, да и в целом я был бы рад оставить их в покое и простить им наши с тобой прежние невзгоды.

– Нет, нет, не отступайся! – вскричала Елена почти с яростью, и ее лицо вспыхнуло, ибо пробудилась от дремы пылкая натура южанки. – Ты так долго этого ждал, столько сделал, столько выстрадал… Неужели ты теперь упустишь свою награду? Ты дал мне обещание, и ты должен его сдержать.

– Простив их, мы явим величие наших душ! Это так прекрасно – заменить проклятие благословением. Давай позабудем о старой вражде, давай исправим прежнюю ошибку. Ведь они непричастны к нашим бедствиям, и разве не жестоко будет свалить грехи давно почившего человека на их невинные головы? Миледи и так уже настрадалась, а Лиллиан – почти дитя, беззаботное, не готовое противостоять буре. Поверь, Елена, милосердие превыше справедливости!

Пол говорил с глубоким чувством, и Елена, казалось, уже готова была сдаться, но имя Лиллиан произвело в ней внезапную перемену. Лицо побледнело, темные глаза вспыхнули недобрым огнем, в голосе зазвенела беспощадность, в то время как хрупкие руки обнимали Пола все крепче.

– Я не позволю тебе отступить! Мы с тобой тоже ни в чем не виноваты, а страдали больше, чем они. Мы заслуживаем того, что наше по праву, а касательно грехов – их нет на нас, нам нечего искупать. Продолжай наше дело, Пол, и забудь сентиментальный вздор, который не достоин мужчины.

Нечто в ее словах больно кольнуло, даже ранило молодого человека. Пол помрачнел, отстранил от себя Елену и бросил:

– Да будет так. Уезжаем через час.

В тот же день, вечером, леди Тревлин и ее дочь находились вдвоем в восьмиугольной гостиной своего поместья. Спускались сумерки. Свечей еще не принесли, но в большом камине пылал веселый огонь, и в его красноватых отблесках белокурые волосы Лиллиан отливали золотом, а на щеках миледи розовел слабый румянец. Лиллиан сидела в низком кресле возле камина; взор ее был устремлен на угли, а где витали мысли – оставалось только догадываться. Миледи лежала в нише на кушетке и пытливо смотрела на дочь, юное личико которой носило теперь печать тоски, что крайне беспокоило леди Тревлин.

– Ты сама не своя, дорогая, – наконец не выдержала миледи, нарушив долгое молчание. Заговорить ее вынудил невольный вздох Лиллиан, которая вдобавок вся как-то обмякла в своем кресле.

– Да, мама, ты не ошиблась.

– Что с тобой? Тебе нездоровится?

– Нет, очевидно, бурная светская жизнь мне пока не по годам. Ты предупреждала меня, что Лондон утомителен, и вот я сама убедилась в твоей правоте.

– Значит, ты бледна и подавлена только из-за усталости? Значит, по этой причине мы так скоропалительно вернулись домой?

Лиллиан, правдивая душа, помедлила всего мгновение, прежде чем ответить:

– Нет, мама, есть и другие причины, которые меня волнуют. Только не спрашивай о них, пожалуйста.

– Как же не спрашивать? Откройся мне, доченька. Тебе встретился какой-то человек? Может быть, ты получала письма или тебе досаждали иными способами?

Леди Тревлин говорила с нехарактерной для себя энергичностью, она даже приподнялась на локте, и в ее глазах явственно читались подозрение и тревога.

– Нет, ничего такого. Проблемы касаются моих чувств, – молвила Лиллиан, с удивлением взглянув на мать, причем при последних словах, которые она произнесла как бы нехотя, ее личико выразило девичью стыдливость.

– Значит, это всего лишь влюбленность, так, милая? Слава богу!

И миледи снова легла, испытывая явное облегчение.

– Поделись со мной, доченька. Поверь, нет лучшей конфидентки, чем родная мать.

– Ты такая добрая, мамочка! Может статься, ты и впрямь исцелишь мое сердце… А все же мне очень стыдно, – прошептала Лиллиан. Затем, поддавшись неодолимому импульсу поискать сочувствия и помощи, она едва слышно добавила: – Я настояла на отъезде, чтобы не видеться с Полом.

– Потому что он любит тебя, Лиллиан? – уточнила миледи, хмурясь и в то же время невольно улыбаясь.

– Нет. Потому что он меня не любит.

Бедняжка закрыла руками свои пылающие щечки, смущенная до крайности – ведь она невольно призналась, что безответно влюблена.

– Быть такого не может, доченька. Сама я бы только радовалась, если бы Пол не любил тебя; с другой стороны, мне больно видеть, как ты страдаешь от этой мысли. Однако помни, Лиллиан: Пол тебе не пара, и выброси из головы эту привязанность, ибо она преходяща и выросла исключительно из прежних твоих отношений с этим человеком.

– Но ведь он благородного происхождения, а теперь еще и ровня мне, поскольку добыл состояние. А что до ума и душевных качеств, Пол одарен куда щедрее, чем я, – вздохнула Лиллиан, все еще не открывая лица, ибо слезинки сочились меж тонких пальчиков.

– Допустим. И все же этот человек окутан тайной, и я чувствую к нему неприязнь, хотя вроде бы знала его с лучшей стороны. Уверена ли ты, милая, что Пол не влюблен в тебя? На его лице я не раз читала совсем противоположное, а когда ты взмолилась об отъезде из Лондона, я подумала, что и ты догадалась о его любви и из милосердия решила избавить его от страданий.

– Нет, мама, это бегство – ради меня самой. Пол любит Елену и женится на ней, даром что она слепая. Он так сказал, и выражение его лица не оставило мне надежды. Потому-то я и сбежала, желая скрыть свое горе, – всхлипнула бедняжка Лиллиан в полном отчаянии.

Леди Тревлин поднялась, подошла к дочери и, устроив ее головку на своей груди, стала гладить золотистые волосы.

– Девочка моя, слишком рано ты узнала муки любви. Я наказана за то, что проявила слабость, ибо из-за моего попущения тебе открылся высший свет с его своеобразной атмосферой, – ласково заговорила миледи. – Ничего не поделаешь, за капризы приходится платить. Но, милая Лиллиан, призови на помощь гордость, исторгни из сердца эту любовь, от которой не будет проку. Не могли нежные чувства глубоко укорениться, ведь твое знакомство с Полом-мужчиной было совсем коротким, и едва ли ты влюбилась безнадежно. Помни: есть и другие молодые люди. Многие из них лучше, отважнее, чем Пол, и более достойны моей доченьки. А еще помни, что жизнь продолжается и сулит тебе неведомые новые радости.

– Не волнуйся, мамочка, я не опозорю тебя, не уроню своего достоинства, выброшу из сердца сентиментальную блажь. Я вполне способна справиться со своим чувством. Дай мне время, и увидишь – я стану прежней.

Лиллиан вскинула подбородок с видом гордым и решительным, который немало порадовал ее матушку, и вышла, чтобы наедине с собой облегчить сердце. Когда она исчезла, леди Тревлин испустила глубокий вздох, сложила ладони в благодарственной молитве и с явным облегчением проговорила:

– Всего-навсего влюбленность! Я боялась новой беды, сродни беде старой. Семнадцать лет молчания, семнадцать лет тайных страхов и раскаяния! – продолжала она, меряя комнату шагами. Ее пальцы были переплетены, глаза горели невыразимым страданием. – Ах, Ричард, Ричард! Я давным-давно простила тебя, и уж наверное эти годы мучений искупили обиду, которую я – душой и разумом глупая девчонка – нанесла тебе! Я поступаю так ради дочери; ради нее остаюсь нема как рыба. Господь свидетель, для себя мне ничего не нужно, только бы упокоиться рядом с тобой.

Через полчаса на пороге возник Пол. Дверь была открыта: миледи с дочерью вернулись без предупреждения, и этим объяснялось, что дверей никто не запер, а по коридорам не сновала прислуга. Войдя никем не замеченным, Пол добрался до спальни миледи. Огонь в камине почти догорел, кресло, в котором обычно сидела Лиллиан, пустовало, а сама миледи спала, убаюканная ветрами, что завывали снаружи, и глубокой тишиной, что царила внутри. Некоторое время Пол смотрел на миледи, причем великая жалость смягчила выражение его лица, когда он отметил круги под глазами, бледность щек, слишком рано поседевшие локоны и губы, которые шевелились даже во сне, ибо сон был тревожный.

– Не хотелось бы мне этого делать, – вздохнул Пол и склонился над миледи, намереваясь разбудить ее словом.

И вдруг она, по-прежнему погруженная в сон, стиснула цепочку медальона, как будто не желая уступить его невидимому врагу и даже повергнуть этого врага. В пылу борьбы миледи заговорила; речь была отчетливой, тонкие руки терзали золотую цепочку. Пол замер, ибо уже первое слово потрясло его. Он не шелохнулся, прислушиваясь, до тех пор, пока не прошел припадок и миледи не задышала ровнее и спокойнее. Тогда, быстро оглядевшись, Пол умело открыл медальон, извлек серебряный ключик, положил на его место похожий ключик от пианино и вышел из дома так же бесшумно, как и вошел.

Той же ночью, в самый темный предрассветный час, некая фигура проскользнула по дорожке тенистого парка и исчезла в глухом его уголке, где находился фамильный склеп. В руке незнакомца мигнул огонек, послышалось звяканье засовов и скрип ржавых дверных петель, после чего тьма поглотила и человека, и несомый им свет. В зловещем чреве склепа, в его спертом воздухе фонарь едва-едва озарял ниши, в которых стояли гробы, всюду виднелись либо угадывались признаки распада и смерти. Незнакомец надвинул шляпу на глаза, шарфом завязал себе рот и нос и обвел подземелье бесстрашным взором, хотя в мертвой тишине отчетливо слышалось, как колотится его сердце.

Ближе всего ко входу стоял длинный гроб, покрытый черным бархатом и окованный серебром, некогда ярким, теперь потемневшим. Все Тревлины отличались высоким ростом, и последний из почивших в этом склепе определенно был под стать своим предкам. Его гроб не уступал размерами древним дубовым гробам, где покоились кости представителей многих поколений. На табличке в форме щита значилось «РИЧАРД ТРЕВЛИН», после имени стояли даты рождения и смерти. Казалось, незнакомец очень доволен собой; мужчина вставил ключ в замок, приподнял крышку гроба и, отворачиваясь, дабы не увидеть разрушений, которые постигли тело за семнадцать лет, сунул руку внутрь. На груди покойного, в складках савана, рука нащупала заплесневелый лист бумаги. Лист был извлечен; мужчина быстро взглянул на него, запер гроб, задвинул засовы, погасил фонарь и исчез, сам подобный призраку, во мраке ненастной октябрьской ночи.

Глава VIII

Кто?

– К вам джентльмен, миледи.

Взяв визитную карточку с серебряного подноса, на котором ее подал лакей, леди Тревлин прочла имя – «Пол Тальбот» – и приписку, сделанную карандашом: «Умоляю принять меня».

Лиллиан стояла рядом; она тоже видела карандашную строку. Взгляды матери и дочери встретились. Девичье личико, вспыхнув надеждой, явило такие любовь и томление, что леди Тревлин просто не смогла разочаровать дочь или допустить, чтобы она маялась неизвестностью.

– Я приму его, – молвила миледи.

– Ах, моя великодушная мама! – воскликнула Лиллиан и бросилась обнимать леди Тревлин. Задыхаясь от волнения, она добавила: – Встречи со мной он не просит, значит, мне присутствовать нельзя. Не беда: я спрячусь в эркере и смогу выйти или выскочить в сад – в зависимости от того, с чем явился Пол.

Разговор происходил в библиотеке. Лиллиан нравилась эта комната, ведь с нею у девушки в отличие от матери не было неприятных ассоциаций, и леди Тревлин, подавляя тяжелые воспоминания, частенько сидела с дочерью именно здесь. Сейчас Лиллиан, чтобы слова не расходились с делом, скользнула в эркер и задернула тяжелые шторы. И как раз вовремя, ибо возле дверей послышались шаги Пола. Миледи, с женской ловкостью скрывая волнение, поднялась и приветливо протянула руку, однако гость, поклонившись, произнес почтительно и серьезно (впрочем, в интонациях его угадывалась буря чувств):

– Простите, леди Тревлин. Сначала выслушайте меня. Если и после моей речи вы подадите мне руку, я с благодарностью приму ее.

Миледи заметила, что Пол очень бледен и еле сдерживает волнение. Он имел вид мужчины, который ценой огромных усилий настроился на выполнение трудного и очень важного задания. Сочтя эти признаки естественными для влюбленного, что явился свататься, миледи с улыбкой уселась в кресло и спокойно отвечала:

– Я готова выслушать тебя, Пол. Говори без утайки и помни, что мы связаны давней дружбой.

– Хотел бы я об этом забыть. Тогда моя задача упростилась бы, – пробормотал Пол со смесью сожаления и решимости, облокотился на высокую спинку стула и вытер влажный лоб. Глаза его выражали столь глубокое сострадание, что сердце миледи содрогнулось от дурных предчувствий.

– Я должен поведать вам длинную историю и испросить вашего прощения за недостойные поступки, которые я совершил, будучи юнцом. В то время мною двигало ложное представление о долге. Теперь я осознал свои ошибки и раскаиваюсь в них, – начал Пол.

– Продолжайте, – велела миледи.

Ею постепенно овладевал ужас, и требовались все силы, чтобы достойно встретить неминуемое потрясение. Она позабыла, что Лиллиан прячется в эркере; она позабыла обо всем и видела только, что молодой человек ведет себя странно, и внимала ему, замерев как изваяние. Пол, по-прежнему очень бледный, поспешно заговорил, лишь глаза его выражали жалость и раскаяние.

– Двадцать лет назад некий английский джентльмен встретился в итальянском городке со старым приятелем, женатым на местной красавице. У нее была столь же прелестная сестра. Наш джентльмен влюбился и тайно женился из опасения, что отец, если проведает об этом браке, лишит его наследства. Прошло несколько месяцев, и джентльмену потребовалось вернуться на родину, ибо отец его скончался, нужно было принять титул и имение. Джентльмен уехал один, пообещав, что вызовет к себе жену, когда разберется с делами. Своим знакомым в Англии он даже не намекнул, что женат, намереваясь явить красавицу-итальянку сюрпризом. Однако он пробыл в Англии совсем недолго, когда пришло письмо от старика-священника, жившего в том же итальянском городке. Священник сообщил, что там свирепствует холера, что она прибрала половину населения, и в числе жертв – его жена и друг. Известие стало ударом для джентльмена. Чуть оправившись от горя, он заперся в своем поместье и попытался обо всем забыть. Случайность столкнула его с другой прелестной женщиной, и он вступил в новый брак. Не прошло и года его супружества, когда в доме появился тот самый друг, якобы умерший от холеры, и сообщил, что жена его жива и что она родила ему дитя. Во время эпидемии кругом царила неразбериха, вот священник и перепутал сестер: старшая из них действительно умерла.

– Это мне известно; продолжайте! – сорвалось с белых губ миледи, которая в упор глядела на рассказчика.

– Овдовевший друг и его свояченица вместе бежали из проклятого городка. Удача им не улыбнулась. Они долго ждали писем и сами писали исчезнувшему мужу, но ответа не было. Сразу отправиться в Англию им не дали болезнь и бедность. Родилось дитя. Друг, побуждаемый свояченицей и собственными интересами, все-таки прибыл в Англию, узнал, что сэр Ричард женился вторично, и, крайне опечаленный, поспешил к нему в поместье. Легко вообразить ужас несчастного. Он обещал ничего не требовать от сэра Ричарда и хранить его тайну, пока сэр Ричард не придумает, как изменить ситуацию к лучшему. С тем он и уехал.

Сэр Ричард в своем прощальном письме к леди Тревлин не лукавил – он и впрямь был намерен совершить самоубийство, ибо не видел иного выхода. Обе женщины были ему дороги, и обеих он невольно обманул. Пистолет лежал тут же, но смерть пришла сама, сняв лишний грех с души двоеженца.

Пол замолк, чтобы перевести дыхание, однако леди Тревлин – бледная, точно мраморная статуя – жестом велела ему продолжать.

– Друг только и успел, что добраться до дома и поведать свояченице печальную историю; его силы иссякли, и он умер. Умерла и бедная женщина – удар оказался слишком тяжел для нее. Перед смертью она взяла со старого священника клятву: он добьется, чтобы ее дитя получило права и имущество, которые полагаются ему по рождению, а главное – обрело имя отца. Увы, священник был беден, а дитя не отличалось крепким здоровьем. Многие годы священник бездействовал. К тому времени, как дитя достаточно подросло, чтобы спросить о своих отце и матери и потребовать то, что ему причиталось, свидетельства законности брака были утеряны. Остались лишь кольцо, письмо и имя. Священник совсем одряхлел, у него не было ни друзей, ни денег, ни доказательств. Зато меня распирало от юношеской энергии и уверенности. Сам еще мальчишка, я решил, что миссия эта мне по плечу. Я добрался до Англии, проник в Тревлин-Холл и посредством целого ряда хитростей и уловок (среди которых, к моему стыду, числятся отмычки и ложь о сомнамбулизме) сумел собрать немало доказательств. Увы, ни одно из них не считалось бы достаточно убедительным в суде, ибо только вам, миледи, было известно, где находится прощальное письмо сэра Ричарда. Я обшарил все закоулки в вашем доме и начал уже отчаиваться, когда получил весть о смерти отца Космо и поспешил в Италию, ведь некому, кроме меня, стало заботиться о Елене. Оказалось, что старик священник сохранил все переданные ему мною бумаги и даже отыскал свидетелей, готовых подтвердить законность брака. Тем не менее в течение четырех лет я не предпринял ни одной попытки заявить права на титул и имущество.

– Почему? – выдохнула миледи едва слышно, ибо надежда затеплилась в ее сердце.

– Меня останавливало чувство благодарности. – Голос Пола впервые дрогнул. – Я был вам чужой, а вы дали мне приют. Мысль о вашей доброте, о милостях, которые вы расточали одинокому юноше, всегда жила в моем сердце. Я помнил об этом, даже совершая неблаговидные поступки, не мог забыть этого даже вдали от вас. Но Елена не давала мне покоя; ради меня самого она требовала, чтобы я сдержал клятву, данную священником несчастной оставленной жене, и угрожала, что сама расскажет всю историю. Щедрость Тальбота не оставила мне предлогов и дальше уклоняться, и я приехал сюда с целью завершить тяжелейшее задание во всей моей жизни. Я опасался, что обращение в суд вызовет долгие прения, и хотел прежде открыться вам, но судьба благоволила ко мне – и вот найдено последнее доказательство.

– Где, где вы его нашли? – вскричала леди Тревлин и, охваченная ужасом, вскочила на ноги.

– В гробу сэра Ричарда – там, где вы его спрятали, не решившись уничтожить, но и страшась хранить в доме.

– Кто же меня выдал? – Леди Тревлин обвела комнату полубезумным взором, словно обвинителем мог оказаться призрак.

– Вас выдали ваши уста, миледи. Вчера ночью я пришел сюда ради беседы с вами. Вы спали, вам снился тревожный сон, и вы говорили о бумаге, которую хранит тот, кто ее написал, и о вашем странном сокровище – ключе, с которым вы не расстаетесь ни днем, ни ночью. Тут-то меня и осенила догадка, тем более что я вспомнил рассказы Эстер. Я взял ключ из вашей бессильной руки, нашел письмо на груди мертвого сэра Ричарда – и вот требую, чтобы вы признали свою роль в этой трагедии.

– Я ее признаю! Я сдаюсь, я отказываюсь от всего и прошу только явить милость к моей дочери.

Леди Тревлин рухнула на колени. Хотя ее поза выражала смирение, глаза женщины горели мольбой, ведь материнская любовь выжила под обломками огромного богатства и руин гордости.

– Кому же и являть к ней милость, как не мне? Господь свидетель, я не посмел бы нанести мисс Лиллиан такого удара, если бы не Елена с ее угрозами. Она вынудила меня завершить начатое. Передайте это Лиллиан и скажите, чтобы не питала ко мне ненависти.

Пока лились эти нежные слова, штора шевельнулась и вышла Лиллиан. Из рассказа она вынесла единственную мысль, и с нею-то бросилась Полу в объятия, восторженно восклицая:

– Брат! Брат! Теперь мне можно любить тебя!

Пол прижал ее к себе и целое мгновение блаженствовал. Лиллиан первой нарушила молчание. Сквозь слезы умиления заглядывая Полу в лицо и своей маленькой ладошкой поглаживая его щеку, она зашептала пылко, ибо в ней расцвела женственность:

– Теперь я могу любить тебя, не таясь, теперь твоя женитьба на Елене не разобьет моего сердца. Ах, Пол, ты по-прежнему мой, а больше мне ничего не нужно!

– Нет, Лиллиан, я тебе не брат.

– А кто? Ответь, ради всего святого! – вскричала Лиллиан, вырываясь из его объятий.

– Твой возлюбленный, душа моя!

– Кто же тогда наследник? – спросила леди Тревлин и встала на ноги, поскольку Лиллиан оглянулась на нее, ища защиты.

– Я!

Голос принадлежал Елене, а она сама стояла на пороге, и ее прекрасное лицо было холодно и надменно.

– Ты плохой рассказчик, Пол, – с горечью продолжала Елена. – Ты забыл упомянуть обо мне, ты ни словом не обмолвился о моих бедствиях, о моем одиночестве, о моем недуге, о желании восстановить честь матери и вернуть имя отца, которое столь естественно для дочери. Ибо я – старшая дочь сэра Ричарда. Я могу доказать, что это так и есть, и я требую того, что мое по праву рождения. А в помощь мне – признание, собственноручно написанное моим отцом.

Елена выдержала паузу, однако никто не сказал ей ни слова, и тогда с легкой дрожью в голосе, исполненном гордыни, она продолжила:

– Пол выполнил свою миссию, ему причитается награда. Мне нужно одно – имя моего отца. Для такой, как я, титул и состояние ничего не значат. Я жаждала их получить только для того, чтобы передать своему единственному другу, неизменно нежному и преданному – тебе, Пол.

– Я отказываюсь! – проговорил Пол почти яростно. – Я сдержал обещание – значит, теперь свободен. Ты поступила по-своему, а ведь я предлагал тебе за молчание все, что имею. Что ж, титул, земли, деньги отныне твои! Владей ими и радуйся, если сможешь. А мне награды за содеянное не нужно.

И Пол отвернулся от Елены. Не будь она слепа, выражение его лица поразило бы девушку в самое сердце. Но даже не видя Пола, Елена почувствовала его настрой, и угаданная ярость словно усилила некую тайную боль, ибо черты Елены исказились, и она, прижав руки к груди, воскликнула:

– О да, я вступлю во владение титулом, землей и прочим, ведь все остальное я утратила. Мне опротивела брезгливая жалость. Власть сладка, и я воспользуюсь ею. Ступай прочь, Пол! Будь и ты счастлив, если счастье возможно с безродной женой и если сочувствие, а то и презрение всего света не слишком болезненны для твоей гордости.

– Куда мы пойдем, Лиллиан, ведь наш дом уже не наш! Кто нас приютит? – в отчаянии спрашивала леди Тревлин, раздавленная мыслью о позоре и бедствиях, что уготованы ее обожаемой, ни в чем не повинной дочери.

– Я.

Лицо Пола осветилось изнутри, и у леди Тревлин и Лиллиан отпали все сомнения в его любви и преданности.

– Миледи, вы приютили меня, когда мне было негде приклонить голову; теперь я верну долг. Лиллиан, ты владела моими помыслами уже в те времена, когда, юный романтик, я носил на груди твой портрет и клялся завоевать тебя, если будет угодно судьбе. Раньше мое положение сковывало мой язык, теперь же, в час, когда прочие сердца могут закрыться перед тобой и твоей матушкой, мое сердце остается распахнутым для вас обеих. Позвольте мне защищать и лелеять вас и тем искупить горе, которое я вам принес.

Невозможно было противиться искренней настойчивости в голосе и нежной почтительности Пола, берущего под крыло двух обездоленных, ни в чем не повинных женщин. Обе инстинктивно прильнули к нему, чувствуя, что хотя бы один надежный друг остается с ними, что трудности его не отвратят. Тишина, которая выразительнее любых речей, воцарилась в комнате, лишь изредка слышались всхлипывания и благодарный шепот, да еще влюбленные обменивались клятвами, кои даются посредством взглядов, рук и губ. Елена была забыта.

Наконец Лиллиан, от природы отходчивая, привыкшая стряхивать с души печаль, как цветок стряхивает дождинки, подняла глаза, чтобы Пол в очередной раз прочел в них благодарность, и заметила одинокую фигуру в тени дверного проема. Ее вид вызывал жалость. Она так и не переступила порога библиотеки, ведь никто не пригласил ее войти, да и она не сориентировалась бы в незнакомой комнате. Руки Елена сцепила, закрыв лицо, словно незрячие глаза каким-то чудом увидели всеобщую радость, в которую она сама не была вовлечена; у ног ее лежал поношенный временем лист бумаги, дающий лишь титул – и ни капли любви. Даже если бы Лиллиан знала, сколь жестокая борьба между страстью и гордостью, ревностью и великодушием происходит сейчас в этом юном сердце, она и тогда не смогла бы взять тон, исполненный более прочувствованного сострадания и более искренней доброжелательности.

– Несчастная девушка! – воскликнула Лиллиан. – Мы забыли о ней, а ведь при всем своем богатстве по сравнению с нами она бедна. Мы с нею рождены от одного отца и должны любить друг друга, несмотря ни на что. Елена, можно я буду звать тебя сестрой?

– Пока нет. Подожди, пока я это заслужу.

И вот, словно нежный голос зажег ответную искру благородства, лицо Елены чудесно преобразилось. Она изорвала письмо; клочки падали из ее рук, она же говорила радостно и пылко:

– Я тоже могу быть великодушной. Я тоже способна прощать. И я похороню печальное прошлое. Смотрите! Я отрекаюсь от всех притязаний, уничтожаю доказательства, обещаю вечно хранить молчание и довольствоваться единственным титулом – «кузина Пола». Да, вы счастливы, потому что любите друг друга! – добавила она с надрывом и залилась слезами. – Простите меня, имейте ко мне жалость, не отвергайте меня, ведь я одинока, я в вечной тьме!

Такая мольба предполагала один-единственный ответ – и он был дан. Елена была принята, и взаимные клятвы – вечно хранить общую тайну – скрепили сей основанный на жертвенности союз.

Они жили счастливо, и свет никогда не узнал, благодаря каким узам эти четверо так преданы друг другу, насколько точно исполнилось древнее пророчество и какую трагедию жизни и смерти отомкнул серебряный ключ.

Призрак аббата, или Искушение Мориса Трехерна

Глава I

Действующие лица

– Как дела, Фрэнк? Вы, я смотрю, по своему обыкновению поднялись раньше всех.

– Червячок достается ранней пташке, майор.

– Под червячком вы подразумеваете прелестную Октавию?

Майор, нарочито хохотнув, занял кресло у камина, ведь именно к камину норовит подвинуться каждый англичанин.

Собеседник майора метнул на него быстрый взгляд, выражение лица сменилось с взволнованного на безразличное (что потребовало усилий) и ответил:

– Подмечаете детали, майор? Проницательный вы человек. Лучше мне быть начеку. А еще гости ожидаются? Я вроде бы слышал стук колес…

– Да, прибыли генерал Сноудон и его обворожительная жена. Морис Трехерн вернулся, пока мы гуляли, и я еще не виделся с ним, беднягой.

– Если все, что о нем говорят, правда, то ему не позавидуешь. Хотя вообще-то я не в курсе, а неплохо бы мне знать подробности, чтобы не допустить оплошность. Просветите меня, майор, будьте так любезны. У нас в запасе минимум полчаса до ужина – сэр Джаспер пунктуальностью не отличается.

– Верно, вы вправе знать, если намерены попытать счастья с Октавией.

Майор совершил рекогносцировку в трех проходных гостиных – вдруг там развесили уши любопытный лакей или горничная? Все было спокойно, и майор вернулся к камину. Молодой Фрэнк Эннон тем временем успел растянуться на диване. Сообщаемое майором было для него крайне важно.

– Наверняка вы слышали о завещании старого сэра Джаспера, Фрэнк. Бездетный холостяк, он собирался разделить состояние между двумя своими племянниками. Старик был с чудинкой. Поскольку титул причитался молодому Джасперу, он решил, что деньги получит Морис. Тот был беден, а Джаспер и так богат, и в целом старый сэр Джаспер рассудил справедливо, хотя Madame Mère[27] весьма разгневалась, когда узнала.

– Но как же получилось, что Морис остался ни с чем?

– О, здесь какая-то тайна, и в свое время я ее раскрою. Сначала все шло хорошо, а потом двоюродные братья Джаспер и Морис, плывя на яхте, попали в шторм. Чуть ли не ценой собственной жизни Морис спас Джаспера. Подозреваю, для него лучше было бы сгинуть в пучине, чем остаться жалким калекой, ибо последствия травм, чрезмерное напряжение сил и дурной уход привели к параличу нижних конечностей. И вот результат: красивый, одаренный, энергичный молодой человек прикован к проклятому инвалидному креслу, будто дряхлый старец.

– И как он держится? – спросил Эннон, когда майор тряхнул седой головой, ибо на последних словах в его голосе появилась предательская хрипотца.

– С философической стойкостью, Фрэнк. Он слишком горд, чтобы демонстрировать отчаяние, ведь все его надежды потерпели крах; слишком великодушен, чтобы жаловаться, ведь Джаспер страшно переживает за него; и слишком храбр, чтобы его обескуражило несчастье, которое многих довело бы до безумия.

– А правда, что сэр Джаспер, зная об этом, изменил завещание, и все до последнего пенни досталось его молодому тезке?

– В том-то и загадка. Мало того, что старик обделил беднягу Мориса, он еще и составил завещание таким образом, что молодой сэр Джаспер не вправе передавать деньги, а в случае его смерти весь капитал получит Октавия.

– Наверное, сэр Джаспер выжил из ума. Чем иначе вызвано это дикое решение – оставить Мориса без гроша после того, как он потерял здоровье из-за преданности кузену? Неужели Морис чем-то оскорбил старика?

– Это никому не известно. Морис не представляет, какая вожжа попала под хвост дядюшке, а сам он не дал объяснений и умер вскоре после трагедии на море. Молодой Джаспер, едва вступил в права наследства, забрал кузена к себе в дом и обходится с ним как с любимым родным братом. Джаспер, несмотря на свои недостатки, благородный молодой человек. Он поступил по справедливости, чем углубил мое к нему уважение, – с чувством закончил майор.

– Что станет делать Морис теперь, когда военная служба для него заказана? – Эннон, поглощенный рассказом, давно уже сидел на диване прямо.

– Надеюсь, женится на Октавии и получит то, что ему причитается.

– План великолепный, но мисс Трехерн может воспротивиться, – заметил Эннон, вставая с дивана, и глаза его сверкнули.

– А вот это вряд ли, если, конечно, никто не вмешается. Женская жалость сродни любви, а мисс Трехерн искренне сочувствует своему кузену. Даже родная сестра не явила бы большей преданности. Вдобавок Морис хорош собой и всячески одарен, так что нетрудно предугадать развязку, если, как я уже сказал, никто вторично не разрушит надежды бедного Мориса.

– А вы на его стороне, майор, как я погляжу! И намеки ваши мне понятны: отойдите, мол, Фрэнк, не мешайте. Сердечно благодарю! Но, поскольку Морис Трехерн слывет человеком, одаренным многими необычными талантами, я считаю, что мы с ним равны, несмотря на его увечье. Нет, даже не так: у Мориса преимущество, ведь мисс Трехерн жалеет его, а значит, мой соперник имеет в лице жалости мощного союзника. Я буду играть в открытую и не отступлюсь без попытки завоевать женщину, которую давно люблю.

Эннон с решительным видом взглянул на майора, чьи проницательные глаза прочли на его лице то, в чем сам Эннон признался себе совсем недавно. Майор Ройстон внимал ему с улыбкой, потом до его слуха донеслись звуки шагов, и он произнес:

– Старайтесь, старайтесь. Все равно Морис победит.

– Посмотрим, – сквозь зубы процедил Эннон.

Вошел молодой сэр Джаспер, хозяин дома, и тему, разумеется, пришлось закрыть. Слова майора так и отдавались в мозгу Эннона, однако ему было бы вдвое больнее, знай он, что их конфиденциальный разговор подслушивали. По другую сторону громадного камина была дверь, ведшая в комнаты, которые в недалеком прошлом занимал старый сэр Джаспер. Теперь здесь обитал Морис Трехерн. Он как раз вернулся из Лондона, где консультировался с одним именитым врачом. Почти бесшумно проследовав к себе, отдохнув и переодевшись к ужину, Морис Трехерн в легком кресле-каталке проехал в библиотеку, а как раз туда и открывалась занавешенная дверь справа от камина. Трехерн был готов появиться, как только спустится его кузен, когда заговорили майор и Эннон. По мере того, как продвигался этот разговор (отлично слышный Трехерну), на его обыкновенно бесстрастном лице ярость сменилась болью, горечь – вызовом. Когда же Эннон почти злобно процедил свое «Посмотрим», реакцией стала язвительная усмешка. Трехерн стиснул бледную кисть в кулак и потряс им, как бы говоря: дух мой не сломлен, хотя за год физические страдания и ослабили мой некогда сильный организм.

Лицо Мориса Трехерна ни в коем случае не было ординарным. Он имел правильные черты, характерные для людей высокомерных, на чистый лоб в беспорядке падали темные кудри, взгляд отличался редкой проницательностью. Худощавый от природы, а теперь еще и изнуренный болью, Трехерн сохранил врожденную грацию – равно как и мужество, благодаря которому он, столь честолюбивый, успешно скрывал глубокое отчаяние и сносил свое несчастье с философским оптимизмом, который действует на чувства окружающих куда сильнее, нежели вид человека, полностью поглощенного страданиями. Тщательно одетый, без единого внешнего намека на увечье, если не считать кресла-каталки, Трехерн держался непринужденно и воплощал собой спокойствие. Совсем не так держится тот, чей удел – остаться калекой до конца дней. По мановению руки кресло неслышно подъехало к занавешенной двери, но в эту секунду сзади раздался возглас:

– Подожди меня, кузен.

Трехерн развернулся. К нему спешила юная девушка. Радостно улыбаясь, она взяла его руку и промолвила с легким упреком:

– Ты снова дома, а мне – ни словечка. Я бы и не знала, если бы случайно не услыхала прекрасную новость.

– Что за новость, Октавия? – Трехерн поднял взгляд, и его пронзительные глаза сверкнули новым чувством. Однако открытое лицо юной кузины хранило прежнее выражение, когда она с нежностью – так ласкают детей – отвела с его лба темные кудри и отвечала не мешкая:

– Самая лучшая новость для меня! Когда ты в отъезде, дом будто пустой, ведь Джаспер вечно занят своими лошадьми и собаками, а мы с мамой слоняемся, как неприкаянные. Ну, Морис, что тебе сказали доктора? Кстати, ты мог бы и письмом сообщить.

– Есть слабая надежда, только нужны время и терпение. Помоги мне в моем ожидании, милая, помоги мне.

Щекою Трехерн, словно ища поддержки и ласки, прильнул к нежной ладони, что лежала в его руке. Хотя Октавия просияла, очень от этого похорошев, ее глаза наполнились слезами, ибо ей одной кузен давал понять, что страдает, и к ней одной обращался за утешением.

– Конечно, помогу – и сердцем, и действием! Хвала небесам за надежду, она не напрасна, поверь мне, Морис. А вот вид у тебя усталый. Может, не стоит маяться в столовой с чужими людьми? Давай лучше я принесу тебе вкусненького прямо сюда? – смущаясь, добавила Октавия.

– Спасибо, я предпочел бы поужинать в обществе, это мне на пользу. Вдобавок, если я останусь у себя, Джаспер сочтет, что должен быть при мне. Я одевался в спешке – проверь, нет ли погрешностей в моем костюме, моя маленькая сиделка.

Октавия окинула кузена внимательным взглядом, поправила на нем шейный платок, пригладила непослушную прядь волос и с очаровательной материнской заботливостью заключила:

– Мой мальчик всегда элегантен, и я им горжусь. Ну что ж, пора.

Октавия уже хотела отвести штору, но тут услыхала голос за дверью и быстро спросила:

– Кто это там?

– Фрэнк Эннон. Разве ты не знала, что он приглашен? – отвечал Морис, внимательно глядя ей в лицо.

– Нет, Джаспер мне даже не намекнул. Зачем он пригласил Эннона?

– Чтобы порадовать тебя.

– Порадовать?! Да ведь Джасперу известно, до какой степени Эннон мне противен. Вот удача, что я надела платье ненавистного ему цвета! Надеюсь, теперь я защищена от упреков. Пускай с ним любезничает миссис Сноудон. Ты знаешь, что генерал приехал?

Трехерн улыбнулся, довольный, ибо ни намека на девичье смущение или радость не обнаружил на лице Октавии. Она приоткрыла дверь, и Трехерн, наблюдая, как она подглядывает в щелку, думал: «Эннон прав, у меня действительно перед ним преимущество, и я его сохраню любой ценой».

– Матушка спустилась. Пойдем, – сказала Октавия, когда в гостиную вплыла осанистая пожилая леди.

Кузен с кузиной появились вместе. Эннон, раскланиваясь перед Madame Mère (так близкие называли хозяйку дома), косился на эту парочку.

– Еще больше похорошела, – пробормотал Эннон, задержав взгляд на девушке, которая действительно была в полном цвету.

Одетая в шелковое платье персикового оттенка (раскритикованного в свое время Энноном лишь потому, что его похвалил соперник), Октавия вызывала ассоциации с розой. Она обернулась, чтобы ответить майору, и Эннон, глянув на Трехерна, нахмурился, не в силах состроить более дружелюбную мину. Ибо красивое, бледное, словно изваянное из мрамора лицо ничуть не подурнело по причине недуга: проницательные глаза горели, и вообще всем своим видом Морис Трехерн говорил, что в нем живы и сила интеллекта, и несгибаемая воля. Сторонний наблюдатель непременно воскликнул бы: «Этот человек ежедневно сносит крестные муки, ведь он искалечен и прикован к коляске. Если так будет продолжаться, он либо сойдет с ума, либо умрет».

– Генерал и миссис Сноудон, – объявил в эту минуту лакей.

Все умолкли и отвлеклись друг от друга, чтобы приветствовать вновь прибывших.

В дверях, опираясь на руку неописуемо восхитительной женщины, стоял немощный седой старик. Его супруге не исполнилось еще и тридцати. Высокая и превосходно сложенная, она имела черные брови вразлет и магнетический взгляд. Волнистые темные волосы были собраны в тяжелый узел, перехваченный золотой лентой. Винно-красное бархатное платье со шлейфом оставляло открытыми шею, плечи и руки ослепительной белизны и прекрасной формы, где сверкали золотые украшения, выполненные в античном стиле. С первого взгляда было ясно: эта женщина холодна и надменна, она из тех, кому поклоняются, а не из тех, кого удается покорить. Однако более внимательный наблюдатель заметил бы линии, оставленные глубоким страданием, и за вуалью надменности угадал бы горе волевой женщины, несущей тяжкий крест. Никто, впрочем, не дерзал выказать жалость или участие, ибо миссис Сноудон заранее, уже одной своей манерой держаться, отметала подобные чувства, и в ее мрачных очах таилось презрение к себе самой пополам с нарочитым игнорированием возможного осуждения со стороны окружающих. Вопреки красоте, грации и холодной любезности, эта необыкновенная женщина казалась трагической героиней. Легкая улыбка раскрыла ее уста, когда она приветствовала общество. Когда же ее супруг уселся подле леди Трехерн, миссис Сноудон подняла голову и испустила долгий вздох, словно временно сбросила свое бремя и ненадолго сделалась свободной. Сэр Джаспер уже стоял рядом с ней, уже что-то говорил, а она внимала, переводя взор с одного лица на другое.

– Кто у вас в гостях? – спросила миссис Сноудон тихим, густым голосом, который звучал как музыка.

– Вон те двое – моя сестра и мой двоюродный брат. Возможно, вы помните Тавию ребенком, сейчас она подросла. Морис с недавних пор стал калекой, но нет в мире человека благороднее.

– Понимаю.

Взгляд красавицы смягчился от сострадания к одному кузену и восхищения другим кузеном, ибо она знала факты.

– Вон там – майор Ройстон, друг моего отца, а с ним Фрэнк Эннон – мой друг. Вы знакомы? – спросил сэр Джаспер.

– Нет.

– Тогда позвольте мне осчастливить Эннона, представив его вам.

– Попозже. Сейчас я предпочла бы поздороваться с вашим кузеном.

– Благодарю, вы очень добры. Я схожу за ним.

– Нет, стойте, я сама подойду к нему, – сказала миссис Сноудон, лицом и голосом выражая чувства, в каких никто ее и не заподозрил бы.

– Извините, это его оскорбит, ведь мой кузен не терпит жалости и держится за все обязанности и привилегии джентльмена, на которые способен физически. Он горд, давайте доставим ему удовольствие.

Миссис Сноудон молча кивнула, и сэр Джаспер зычным голосом, с непосредственностью, будто обращался к совершенно здоровому человеку, крикнул:

– Морис, я хочу оказать тебе честь. Поспеши.

Гадая, о чем это говорит кузен, Трехерн бесшумно пересек гостиную и был явлен прекрасной миссис Сноудон, причем сам ничем не выказал ни смущения, ни неловкости. Сэр Джаспер из деликатности удалился.

Едва он повернулся спиной, обоих – Мориса и миссис Сноудон – постигла метаморфоза. В лице Трехерна учтивость сменилась почти мрачным выражением, улыбка миссис Сноудон растаяла, ее лицо до самых бровей покрыл румянец, а в вопрошающем взгляде вспыхнула мольба.

– Как вы посмели приехать? – выдохнул Морис.

– На этом настаивал генерал.

– И вы, бедняжка, не смогли уломать его!

– Я не приемлю жалости так же, как и вы. – Глаза миссис Сноудон вспыхнули, затем огонь был погашен слезами, а голос, утратив гордыню, стал заискивающим. – Простите меня, я жаждала увидеться с вами с тех пор, как вас постигло несчастье, и поэтому «посмела» приехать.

– Вы будете вознаграждены. Вот, полюбуйтесь: перед вами калека, которому, быть может, суждено оставаться таковым до конца его дней.

Трехерн развернул свое кресло спиной к остальным гостям и, горько усмехнувшись, откинул мех с колен. Миссис Сноуден увидела бесполезные ноги, которые помнились ей сильными и быстрыми. Ее передернуло; побледнев, она простерла руку, чтобы остановить Трехерна, и с жаром прошептала:

– Нет, нет! Зачем вы так? Вы ведь знаете: я не желала быть жестокой, не хотела напрасно причинять боль никому из двоих…

– Тише, сюда идут, – едва слышно перебил Трехерн и добавил обычным голосом, возвращая богатый мех на место, разглаживая его: – О да, шкура ценнейшая; это подарок Джаспера. Кузен балует меня, он великодушен и щедр. Октавия! Чем могу служить?

– Ничем, спасибо. Я только подошла напомнить о себе миссис Сноудон, если она позволит.

– О, я не забываю счастливых лиц и прелестных картинок. Два года назад я видела вас на вашем первом балу и жалела о том, что сама уже не юная барышня.

Говоря так, миссис Сноудон пожала робко поданную ей руку и улыбнулась, глядя в оживленное личико Октавии, даром что сумрак ее собственных глаз усугубился, когда она встретила ясный девичий взор.

– Как добры вы были тогда ко мне! Как терпеливо слушали мою болтовню о родных, о кузене и всяких пустяках! Вы просто осчастливили меня своим вниманием. Я скучала по дому, а с тетушкой поделиться не могла – она таких излияний не терпит. Это было еще до вашего замужества, и вы, королева бала, хотя и блистали, но нашли, чем подбодрить меланхоличную девушку, – что лишь доказывает, какая добрая у вас душа, миссис Сноудон.

Красавица побледнела так, что даже губы стали белыми, Морис тарабанил пальцами по подлокотнику своей коляски, Октавия, ничего не замечая, продолжала щебетать.

– Жаль, что генерал так сдал в последнее время. Впрочем, осмелюсь предположить, что вы находите большое счастье в заботах о нем. Ведь так приятно быть полезной тому, кого любишь.

Не умолкая, Октавия склонилась над своим кузеном, чтобы вернуть ему оброненную перчатку. От восторженной улыбки, которая сопутствовала этому жесту, румянец миссис Сноудон стал гуще, а в глазах, что вроде бы смягчились, вспыхнули искры. Кривя рот, она промолвила с сарказмом:

– Да, сколь приятно – посвятить кому-то свою жизнь, считать наградой благодарность. Молодость, красота, здоровье и счастье – ничтожные жертвы, если утешаться мыслью, что твоими усилиями прозябание бедного страдальца не столь невыносимо.

Октавия угадала яд в напыщенной фразе, смутилась и отошла. Морис улыбнулся и произнес, переведя взгляд с кузины на миссис Сноудон:

– Как хорошо, что моей маленькой сиделке по душе такая работа, что она не видит в ней жертвенности. Мне повезло – я сделал удачный выбор.

– Надеюсь, дальнейшее не явит, что вы ошиб…

Фраза не была закончена, поскольку в этот момент объявили, что кушать подано. Сэр Джаспер подхватил миссис Сноудон и повел ее в столовую. Эннон предложил руку мисс Трехерн, однако та с жестом, означающим отказ, холодно произнесла:

– В столовую меня всегда сопровождает мой кузен. Сделайте одолжение, составьте пару майору.

Легкая рука легла на подлокотник кресла-каталки, и Октавия, сердито поблескивая глазами, проследовала к столу. Эннон нахмурился и ретировался.

– Пора ужинать, майор, – сказал он резко. – А чем это вы заняты?

– Да так, подмечаю детали.

Глава II

Второй план

В черном бархатном платье и в игольных кружевах вдовствующая леди Трехерн была поистине великолепна. Расправив плечи, она сидела на ближайшем к камину диване, который никто не смел разделить с ней, не будучи приглашенным, а тем более занять в ее отсутствие. Джентльмены все еще пили вино, так что три дамы остались одни. Миледи никогда не дремала на людях, миссис Сноудон никогда не сплетничала, Октавия никогда не утруждала себя попытками развлечь гостей, если эти гости не были ее ровесниками, – неудивительно, что в гостиной при столовой то и дело повисали затяжные паузы, и вообще разговор не клеился, пока миссис Сноудон не удалилась в библиотеку. Едва она исчезла, леди Трехерн поманила дочь, которая от скуки брала аккорды на рояле. Усевшись на оттоманку у материнских ног, Октавия обеими руками взяла холеную руку миледи и притворилась, что ее очень занимают старомодные кольца. Конечно, это был только повод спрятать свои говорящие глаза, ибо девушка догадывалась, о чем пойдет речь.

– Милая моя, я тобой недовольна и прямо говорю тебе об этом, чтобы ты могла исправиться, – начала Madame Mère ласково. При всей своей надменности и властности эта женщина боготворила своих детей.

– Что я такого сделала, маменька? – спросила Октавия.

– Проблема скорее в том, чего ты не сделала. Ты не проявила учтивости к мистеру Эннону. Это не должно повториться, и не только потому, что мистер Эннон – наш гость, но и потому, что он… друг твоего брата.

В последнюю секунду миледи заменила этим определением другое – «претендент на твою руку», ибо Октавия все еще казалась ей маленькой девочкой. Желая ее брака с Энноном, Madame Mère не решилась сообщить об этом без обиняков – в Октавии мог пробудиться дух противоречия, ведь своенравием и упрямством она уродилась в свою матушку.

– Простите, маменька. Ничего не могу поделать, мистер Эннон мне неприятен. Зачем он меня провоцирует? – раздраженно сказала Октавия.

– Провоцирует, доченька?

– Ходит за мной, будто верный пес. Когда я появляюсь – строит томную мину, краснеет, расплывается в улыбке и кланяется. Хмурится и вздыхает, если я неучтива. А еще трагическим взглядом сверлит каждого мужчину, с которым я говорю, даже бедного Мориса. Ах, маменька, что за глупые создания эти мужчины!

И Октавия беззаботно рассмеялась, впервые за время разговора глядя матери в лицо. Миледи с улыбкой погладила дочь по золотистой головке (которая покоилась у нее на коленях), но живо спохватилась.

– Почему ты говоришь «даже бедного Мориса», как будто к нему нельзя ревновать?

– А разве можно? По-моему, в глазах сильных, здоровых мужчин Морис не соперник. С тех пор, как он покалечился, все считают, что Морис оказался на обочине жизни.

– Это верно лишь отчасти. Пока Морису сочувствуют женщины, пока они стремятся обласкать и утешить его – для мужчин он соперник, как ни абсурдно это звучит.

– Маменька, Мориса утешаю только я! И у меня есть на это право, ведь я его кузина, – возразила девушка, сама чувствуя укол ревности.

– Роза и Бланш Тальбот в этом смысле тебе не уступят, причем не имея оправдания в виде родственных уз.

– Вот и пускай Фрэнк Эннон ревнует сестричек Тальбот, а меня оставит в покое. Они, кстати, обещали сегодня приехать.

Октавия воображала, что ловко сменила тему разговора, однако ее матушка была не из тех, кого можно сбить с мысли.

– Сестры Тальбот предупредили, чтобы до ужина мы их не ждали. А пока их нет, я должна сказать тебе несколько слов, Тавия. Я желаю, чтобы ты проявляла к мистеру Эннону учтивость и дружелюбие и не квохтала так над Морисом при посторонних. Знаю, ты к нему внимательна по своей доброте, но твои хлопоты и заботы создают превратное впечатление и уж наверное служат поводом для сплетен.

– Кто обвиняет меня в преданности моему кузену? И чем я могу отплатить ему за его преданность? Вы забываете, маменька, что Морис спас от гибели вашего сына.

От возмущения слезинки выступили на глазах пылкой Октавии; невольно она повысила голос, не учитывая, что миссис Сноудон находится совсем рядом и может ее слышать. Миледи нахмурилась, прикрыла ладонью рот своей дочери и холодно изрекла:

– Я помню об этом и с рвением поистине религиозным обеспечиваю Морису комфорт и надлежащий уход. Я делаю все, что в моих силах. А ты, дочь моя, молода, романтична и мягкосердечна. Ты внушила себе, что обязана отдавать свое время и здоровье, приносить в жертву свое будущее счастье, исполняя долг перед Морисом. Ты заблуждаешься, Тавия, и если сейчас не усвоишь урока мудрости, то позднее обнаружишь, что вместо добра причинила вред.

– Сохрани меня Господь! Да разве такое возможно? Маменька, милая, пожалуйста, наставьте меня, и я исправлюсь.

Леди Трехерн, взяв дочь за подбородок и повернув к себе ее открытое личико, зашептала взволнованно:

– Ответь мне: в течение этого года, что Морис живет у нас, бросал ли он на тебя томные взоры, намекал ли на любовь?

– Ни разочка! Он слишком благороден и слишком несчастен, чтобы говорить или хотя бы думать о таком. Я для него сиделка, сестра и друг, не более. И никогда не будет иначе. Не надо нас подозревать, не надо сеять зерна опасений в моем разуме, иначе мы потеряем покой.

Октавия раскраснелась и говорила с жаром, однако чистые ее глаза смотрели прямо, без тени тайного смущения, и все ее мысли, казалось, были направлены на то, чтобы избавить кузена от обвинений в чувстве, которое превосходит родственную привязанность. Леди Трехерн чуть помедлила, а затем произнесла серьезно и ласково:

– Вот и хорошо, дитя мое. Однако, если Морис забудется, ты должна немедленно сообщить мне, ибо это недопустимо. Было время, когда я надеялась на ваш союз. Теперь все иначе. Помни, Тавия, Морис есть и будет твоим другом и кузеном – и ничем более. Если ты проигнорируешь мои слова, Мориса придется отослать из дома. Разговор окончен. Учти мое пожелание касательно мистера Эннона, а твой кузен на людях пускай сам себя занимает – без твоей помощи.

– Маменька, вы клоните к тому, что я должна полюбить Фрэнка Эннона?

Внезапный вопрос немало смутил миледи. Впрочем, зная, что дочь бесхитростна и порывиста, миледи почувствовала даже некое облегчение от ее прямоты и отвечала решительно:

– Да, милая. Мистер Эннон тебе ровня во всех отношениях. Он любит тебя, Джаспер настроен на этот союз, я его одобряю, а ты, поскольку сердце твое не занято, не имеешь и не можешь иметь обоснованных возражений.

– Он говорил с вами, маменька?

– Нет, он говорил с твоим братом.

– И вы этого хотите?

– Да, дитя мое, очень хочу.

– Тогда я постараюсь угодить вам.

И Октавия, сдержав тяжкий вздох, поцеловала свою матушку с непривычной покорностью.

– Вот ты мне уже и угодила. Будь счастлива, родная. Мы с Джаспером не торопим тебя, дабы ты не огорчалась. Пусть все идет своим чередом, а если этой нашей надежде суждено осуществиться, я сочту себя выполнившей главный свой долг.

Донеслись звуки девичьих голосов. Октавия вскочила и побежала навстречу подругам, восклицая радостно:

– Приехали! Они приехали!

В холле сияли улыбками две цветущие девицы. Находясь в том возрасте, когда чувства избыточны, несколько минут гостьи и юная хозяйка уделили щебетанию, причем нежно обнимаясь, периодически чмокая друг дружку, и, давая выход эмоциям, то и дело взрывались заливистым смехом. Девушки являли собой прелестнейшее зрелище. Выплыла Madame Mère, поприветствовала сестер Тальбот и удалилась составить компанию миссис Сноудон, чтобы дочь и ее подружки вволю посплетничали.

– Ах, душенька Октавия, я уже думала, что мы до тебя сегодня не доберемся! Папа устроил один из скучнейших ужинов, и мы должны были присутствовать! – воскликнула Роза, резвая сестричка. Расправив складки своего очаровательного платья, она стала бабочкой порхать по комнате, то и дело поглядывая в зеркало.

– Мы были так польщены твоим приглашением, так рады!.. Нам ужас до чего хотелось в гости, тем более что мы с тобой, дорогая, не виделись целую вечность, – добавила Бланш, сестра меланхоличная, приглаживая белокурые локоны после очередного пылкого объятия.

– К сожалению, Ульстеры не смогут провести с нами Рождество, так что из джентльменов здесь только Джаспер, Фрэнк Эннон и майор. Печально, не так ли? – произнесла Октавия, скроив унылую мину, что вызвало новый взрыв смеха.

– По одному для каждой из нас, душенька. Могло быть хуже, – заключила Роза, втайне уже настроенная завоевать сэра Джаспера.

– А где твой кузен? – спросила Бланш со вздохом сентиментального участия.

– Здесь, конечно. Я забыла упомянуть о нем, ведь он все равно не считается кавалером, как вы и сами знаете. Мы должны развлекать Мориса вместо того, чтобы ждать, пока он развлечет нас.

– Надеюсь, ему лучше? – в один голос спросили сестры Тальбот, являя искренний интерес, и в их юных личиках засияло участие, свойственное взрослым женщинам.

– Лучше, и даже появилась надежда на полное выздоровление. По крайней мере, так теперь говорят доктора, хотя доктор Эшли уверял, что шансов нет.

– Ах, боже мой! Мы увидим его, Тавия?

– Разумеется. Он будет появляться по вечерам – сейчас более, чем когда-либо Морису приятно быть в обществе. Очень прошу вас, не замечайте его увечья и не расспрашивайте о самочувствии. Позволителен только один вопрос: «Как поживаете?» Морис – человек ранимый, ему претят участие и забота, превосходящие те, в которых он действительно нуждается.

– Какое упоение, должно быть, ухаживать за мистером Трехерном, ведь он так щедро одарен природой и так мил. Я завидую тебе, Тавия, – мечтательно протянула Бланш.

– Сэр Джаспер сказал нам, что приглашены генерал Сноудон с женой. Надеюсь, они приедут, потому что мне ужасно любопытно взглянуть на нее… – начала Роза.

– Тише! Она уже здесь, с ней сейчас матушка. А почему любопытно? Что за загадочный вид, Роза, в чем интрига? – прошептала Октавия.

Две прелестные головки склонились, внимая Розе.

– Если бы я знала, я бы не любопытствовала. Говорят, она вышла за старика-генерала, чтобы досадить кому-то, и теперь несчастна. Я спрашивала маменьку, но она сказала, что подобные сплетни не для девичьих ушей, – и больше я не вытянула из нее ни словечка. N’importe[28], я и сама умом не обижена, докопаюсь до истины… Ой, джентльмены идут! Посмотрите скорее, в порядке ли мой туалет?

Барышни оглядели друг дружку быстро, однако внимательно (ничто не могло укрыться от их глаз), после чего образовали изысканную трехфигурную композицию и стали ждать, трепеща юными сердечками. Появились джентльмены, и тотчас новая атмосфера воцарилась в гостиной, ибо уже первые произнесенные слова дали начало сразу нескольким романам. Сэром Джаспером завладела Роза, Бланш настроилась на Мориса Трехерна, но была перехвачена Энноном, и сей неожиданный демарш избавил Октавию от необходимости вымучивать симпатию к претенденту на свою руку.

«Он сердится и хочет досадить мне, любезничая с Бланш. Хорошо бы у них сладилось, тогда он оставил бы меня в покое. Меня ждет бедный Морис, и я рвусь к нему, а должна повиноваться матушке…»

С этой мыслью Октавия присоединилась к кружку, который включал миссис Сноудон, ее мужа и майора Ройстона. Две молодые парочки флиртовали в разных уголках гостиной, а Трехерн сидел один, наблюдал за происходящим своими проницательными глазами, которые словно видели людей насквозь, прочитывали тайные желания, надежды и страхи, ими управляющие. Когда Трехерн перевел взгляд с открытого личика Октавии на лицо миссис Сноудон, омраченное бурей подспудных чувств, некая эмоция отразилась на его собственном лице. Трехерн подпер щеку ладонью и впал в глубокую задумчивость, ибо для него наступил один из тех судьбоносных моментов, которые в свой черед постигают всякого и способны спасти жизнь – либо испортить ее. Такие моменты всегда нежданны – случайная встреча, особое настроение, житейский пустяк или необдуманное слово могут стать их причиной. Всегда они минуют прежде, чем человек успеет опомниться, и всегда оставляют специфический эффект, дабы показать нам, что именно мы получили либо утратили. Трехерн понимал, что события текущего часа возымеют особое влияние на его жизнь. Два гения, мнилось ему – добрый и злой, – явились в обличии двух женщин. Эдит Сноудон уже испытала на нем свои чары, и тогда его спасла случайность. Октавия же по наитию находила в его разуме и сердце все, что было там лучшего, благороднейшего, – и побуждала это лучшее расти и развиваться. Год, проведенный с Октавией, очень много дал Трехерну. Теперь он чувствовал к кузине обожание вперемешку с благоговением и благодарностью. Он знал, почему приехала Эдит Сноудон, подозревал, что прежнее увлечение не утратило своего шарма, и, хотя страх был ему неведом, отнюдь не испытывал удовольствия при виде этой прекрасной и опасной женщины. С другой стороны, он заметил, что тетушка велела дочери избегать его и улыбаться Эннону. Будучи калекой без гроша, Трехерн признавал, что не имеет права влюбить в себя это юное существо, и его сердце терзали муки ревности.

И вдруг он словно воспрянул – к нему пришло ощущение собственного могущества. Беспомощный и жалкий, Морис Трехерн отдавал себе отчет в том, что держит в кулаке честь, спокойствие и счастье едва ли не всех присутствующих. Для человека, который был вынужден подавлять свои любовь и власть, которому были заказаны самые волнующие дела, искушение представлялось сильнейшим. Несколько слов – и всеобщая к нему жалость обратится в страх, уважение и восхищение. Почему бы не произнести эти слова, почему бы не собрать с них урожай? Морис ничем не обязан семейству Трехернов, так чего ради он терпит несправедливость, тяготится зависимым положением и состраданием, которое всего больнее ранит гордые души? Богатство, любовь, удовольствия будут принадлежать ему, и очень скоро. Почему не закрепить их за собой прямо сейчас?

Бледное лицо покрылось румянцем, в глазах загорелся огонь, тонкая рука стиснула колено, будто клещами. Взгляд, брошенный на Мориса в эту секунду, слово, ему сказанное, могли лечь на ту или иную чашу весов; он это чувствовал и, подавшись вперед, с тайным трепетом ждал этого взгляда или слова, которые определили бы его выбор между добром и злом. И кто знает, какой инстинкт заставил Октавию обернуться к своему кузену и подарить ему мечтательный и дружелюбный взгляд, который согрел его сердце? Морис Трехерн ответил таким же взглядом и смутил Октавию, судя по выражению ее лица, в котором дивно смешались любовь, благодарность и таинственное понимание, чтобы просиять – и погаснуть. Что это такое было, Октавия не ведала, она только чувствовала, что наполнена совершенно новым, необъяснимым ощущением. Уже через миг оно прошло. Леди Трехерн заговорила с дочерью, а Бланш Тальбот скользнула к Морису, гадая, не ей ли адресована его неподражаемая улыбка.

– Мистер Эннон великодушно оставил меня, и вот я здесь, чтобы подбодрить вас в вашем уединении. Впрочем, кажется, вы им довольны больше, чем мы – обществом друг друга, – со своей всегдашней аффектацией произнесла Бланш, поскольку вид Трехерна весьма ее впечатлил.

– Вы очень добры, и я рад вам. Действительно, я умею скрашивать одиночество способами, которые более удачливым людям едва ли пришлись бы по вкусу. Для меня это спасение, иначе я превратился бы в угрюмого тирана и вынудил бы несчастных родственников с утра до ночи исполнять мои капризы.

Трехерн говорил с изысканной учтивостью, которая всегда более, чем прочие достоинства, влекла к нему женщин.

– Пожалуйста, откройте мне пару этих ваших способов! Я ведь тоже почти всегда одна, пусть даже рядом люди. Я люблю свою сестру, но мы с нею совершенно разные, и родственной души у меня нет.

Иронией сверкнули глаза Трехерна, когда сентиментальная барышня легко вздохнула и весьма эффектно опустила длинные ресницы. Проигнорировав тему родственных душ, Трехерн ответил с прохладцей:

– Мое любимое развлечение – изучать людей. Из угла, откуда мне ходу нет, я поневоле слежу за окружающими и разгадываю их мелкие планы и крупные замыслы. Я стал настоящим экспертом.

– Охотно верю. По вашим глазам ясно, что вы имеете этот дар. Прошу вас только не изучать меня.

Бланш, всерьез испуганная, вся словно сжалась. Трехерн невольно улыбнулся. Тайну этого поверхностного сердечка он давно постиг, однако ни разу ей не воспользовался – слишком был для этого порядочен. Теперь, избегая смотреть на Бланш своими проницательными глазами, он заверил:

– Слово даю, что не стану, как бы сладостно ни было штудировать белые страницы девичьего сердца. У меня хватает объектов для изучения, так что будьте спокойны, мисс Бланш.

– А кто из присутствующих вам больше всего интересен? – спросила девушка, краснея – так приятны были ей слова Трехерна. – По-моему, за миссис Сноудон тянется шлейф романтической истории, надобно только уметь ее прочесть.

– Ну, эту историю я уже прочел. Сейчас я занят миледи. Мне казалось, что я хорошо ее знаю, но в последнее время она меня озадачивает. Людские умы полны тайн и изменчивее, чем облака.

– Достойнейшая пожилая дама! Я перед нею трепещу и никогда не дерзнула бы прочесть ее мысли, как дерзаете вы.

Бланш покосилась на объект обсуждения и добавила:

– Бедняжка Тавия, какой у нее растерянный вид. Вы не против, если я позову ее к нам?

– Я всем сердцем за, – был быстрый ответ.

Бланш ушла, но не вернулась – леди Трехерн задержала ее, как до того задержала свою дочь.

– Что ж, результаты проверки удовлетворительные. На время покорюсь, ведь тетушка никуда от меня не денется.

И с покорным вздохом Трехерн вернулся к наблюдениям за миссис Сноудон. Она теперь стояла у камина, беседуя с сэром Джаспером – красивым, беспечным, великодушным молодым джентльменом, который не скрывал своего восхищения этой женщиной. Едва сэр Джаспер вошел, как миссис Сноудон стряхнула апатию и сделалась столь же явно оживлена, сколь была меланхолична до появления сэра Джаспера. Щебеча, она машинально двигала взад-вперед по каминной полке миниатюрную бронзовую вазу старинной работы и не раз и не два бросала на Мориса быстрые многозначительные взгляды. Наконец он соизволил ответить ей несколько надменным кивком. Тогда, довольная, миссис Сноудон оставила вазу в покое и все свое внимание сосредоточила на галантных речах сэра Джаспера.

Едва ее сын приблизился к миссис Сноудон, Madame Mère встревожилась. Октавия, Бланш и Эннон были ею забыты, теперь она наблюдала за Джаспером. Леди Трехерн не услышала и не увидела ничего подозрительного, однако так и не отделалась от чувства, будто между сыном и миссис Сноудон есть некое взаимопонимание. Когда гости начали расходиться на ночь по своим комнатам, миледи дождалась, пока останутся только ее сын и племянник.

– Итак, Madame Ma Mère, что вас тревожит? – спросил сэр Джаспер, ибо миледи предварила материнский поцелуй долгим пытливым взглядом.

– Не знаю, как объяснить… Меня мучают предчувствия. Помни, сын, до какой степени я тобой горжусь; любое твое прегрешенье или неблаговидный поступок убьет меня. Доброй ночи, Морис.

И леди Трехерн удалилась с величественным кивком. Сэр Джаспер стоял, облокотившись на низкую каминную полку. Его улыбка должна была показать, сколь смешны матушкины опасения. Едва они с Морисом остались наедине, сэр Джаспер произнес:

– Она встревожена из-за Э. С. Некое чутье заставляет женщин уже с первой встречи проникаться друг к другу неприязнью. Удивительно, не так ли?

– Зачем ты пригласил Э. С.? – бросил Морис.

– Дорогой мой, что же мне было делать? Матушка хотела, чтобы приехал генерал – он был дружен с отцом; ну а его супруге следовало сопровождать его. Не мог же я сообщить матушке, что эта женщина, мягко выражаясь, – записная кокетка, что она вышла за старика-генерала с досады, потому что ни мой кузен, ни я сам не попались в ее цепкие лапки!

– Что помешало тебе выразиться иначе – сказать, что эта женщина мутит воду везде, где появляется, что визит генерала следует отложить хотя бы ради Октавии? Я ведь предупреждал, Джаспер: до добра это не доведет.

– Кого именно – тебя или меня?

– Может, и обоих, но тебя уж точно. Она зла на нас с тех пор, как мы от нее ускользнули, потому что она никак не могла выбрать между твоим титулом и моим предполагаемым состоянием. Она несчастлива со стариком и уповает единственно на его смерть. Ты свободен, и в ее глазах привлекательность твоя удвоилась. Берегись, не то она тебя окрутит – оглянуться не успеешь.

– Благодарю, господин наставник. Я не боюсь. Зато в течение недели – дольше они не прогостят – мне будет чем заняться.

И с беспечным смешком сэр Джаспер вышел.

– За неделю можно всяких дел натворить, а начало было положено сегодня, – пробормотал Трехерн и поднял бронзовую вазочку, чтобы забрать записку. Но записка пропала!

Глава III

Чьих рук дело?

«Кто ее перехватил?» Этим вопросом Трехерн терзался всю бессонную ночь. Под подозрением у него были трое. Именно эти люди приближались к камину после того, как Эдит Сноудон спрятала записку. Трехерн не сводил с вазочки глаз, пока гости не начали желать друг другу спокойной ночи и на несколько мгновений возле камина не образовалось маленькое столпотворение. Тогда-то записку и могли похитить либо майор, либо Фрэнк Эннон, либо тетушка. Своего кузена Морис исключил сразу – с тех пор как однажды Джаспер опрокинул этажерку с дорогими безделушками, чем крайне расстроил матушку и сестру, он не прикасался в гостиной ни к вазам, ни к статуэткам, ни к прочим предметам интерьера. Майор же определенно о чем-то догадывался, Эннон – ревновал, а тетушка была бы рада любому предлогу, который посеял бы разлад между дочерью и племянником. Полагаясь на свое умение читать по лицам, Трехерн нетерпеливо ждал утра, решив никому ничего не говорить, кроме самой миссис Сноудон, да и у той лишь узнать содержание записки.

Обыкновенно Трехерн оставался у себя в комнатах до обеда, а то и до ужина. Вот и теперь он, опасаясь вызвать подозрения нехарактерной для себя активностью, выехал к гостям только в полдень. Как раз вскрыли пакет с почтой, и каждый был занят своими письмами. Впрочем, когда появился Морис, все подняли взгляды, чтобы его приветствовать, а Октавия даже обернулась, послушная порыву. Правда, она тотчас опомнилась и спрятала вспыхнувшее личико за газетой. Ничто не ускользнуло от пытливого взгляда, а то обстоятельство, что нынче почта доставлена с опозданием, Трехерн использовал как предлог дознаться, кто же похитил записку.

– Так-так! Почту получили все, кроме меня. А ведь я ждал письма еще вчера вечером. Майор, посмотрите, не завалялось ли мое письмо среди ваших?

Трехерн всегда фиксировал пронизывающий взгляд на том, к кому обращался. Без единого вздоха, без намека на смущение майор перелистал свои письма и отвечал самым непринужденным тоном:

– Ваше письмо не обнаружено. Сочувствую. Лично меня ничто так не раздражает, как задержка корреспонденции.

«Майор ни при чем», – понял Трехерн. Он обернулся к Эннону, погруженному в длинное послание некоего сердечного друга, который, судя по лицу читающего, явно имел особый талант излагать новости.

– Эннон, обращаюсь к вам, поскольку обязан выяснить, кто похитил мое письмо.

– У меня всего одно. Прочтите, если вам угодно, и успокойтесь, – бросил Эннон.

– Нет, благодарю. Я просто пошутил. Наверняка оно у тетушки. Наши с Джаспером письма вечно путают, а тетушка следит, чтобы ее сын получал всю адресованную ему почту. Итак, тетушка, не у вас ли мое письмо?

Леди Трехерн раздраженно нахмурилась.

– Дорогой мой Морис, сколько шума из-за какого-то письма! Никто из нас его не прячет, и не надо сваливать на наши головы забывчивость твоего корреспондента и безалаберность почтовых служащих.

«Тетка точно не брала письма, – подумал Трехерн. – Когда она хочет расстроить мои планы, она безукоризненно вежлива». Он извинился за грубость и направил каталку в свой любимый залитый солнцем эркер, где углубился в чтение свежего журнала. Миссис Сноудон вскрывала для мужа письма; покончив с этим нетрудным занятием, она проследовала в библиотеку – как бы за книгой. Действительно, вскоре она появилась с каким-то томиком, подошла к Трехерну и, протянув ему книгу, сказала звучно и отчетливо:

– Окажите любезность, найдите для меня пассаж, на который вы ссылались вчера вечером. Мне не терпится прочесть его.

Живо разгадав ее стратагему, Трехерн раскрыл томик с нарочитой небрежностью, выхватил записочку, что таилась между страниц, наугад указал пассаж, вернул книгу и вновь занялся журналом. Защищенный его обложкой, Морис развернул и прочел послание:

«Все понимаю, однако не беспокойтесь, вчера я написала только “Нужно увидеться наедине, скажите, где и когда”. Не бог весть сколько информации для соглядатая, которого я вычислю прежде, чем мы сядем ужинать. Следите за мной: первый, с кем я заговорю, когда мы соберемся здесь вечером, и будет похититель. Берегитесь его».

Трехерн бросил записку в камин вместе с бумагой, которой был обернут журнал, и отвлек мысли от вчерашнего происшествия. Пускай миссис Сноудон, если ей так хочется, поиграет в сыщика, а у него другие дела.

Был ясный, солнечный декабрьский день. Молодежь собралась на конную прогулку, генерал и майор нежились на террасе, а леди Трехерн вдруг сказала своему племяннику:

– Хочу проехаться в коляске, запряженной пони. Составишь мне компанию, Морис?

– С удовольствием, – отвечал молодой человек, отлично понимая, зачем его позвали.

Миледи была непривычно молчалива и мрачна, однако явно настраивалась на необходимый, пусть и тяжелый разговор. Морис заметил это и прервал неловкую паузу прямым вопросом по теме, которая волновала их обоих:

– Полагаю, вы хотите мне что-то сказать насчет Октавии; я угадал, тетушка?

– Да.

– В таком случае не утруждайте себя, я начну сам. Я докажу вам свою порядочность, открыв положение дел – настолько, насколько оно мне известно. Итак, я нежно люблю Октавию, но я не безумец, чтобы признаться ей в чувствах. Наш союз невозможен, я не питаю надежд. Верьте мне: я буду молчать, а если вам угодно, чтобы она вышла за Эннона, я и это приму без единой жалобы. Октавия ведет себя иначе. Очевидно, вы уже говорили с нею, и мой маленький друг, моя сиделка больше мне не принадлежит. Наверное, вы поступили мудро. Хотя, если это сделано из-за опасений на мой счет, ваши усилия напрасны – все свершилось, я влюблен и буду любить кузину до конца своих дней. Если же вы старались ради Октавии, я запечатаю свои уста и скорее уеду, нежели стану причиной ее страданий.

– А ты не лукавишь, Морис?

Леди Трехерн смотрела теперь с новым выражением, ее лицо смягчилось.

– Нет, не лукавлю, тетушка! – воскликнул Морис. – Можете испытать меня, если вам угодно. Я не дурной человек, и я хочу стать лучше. С тех пор как со мной случилось несчастье, у меня было достаточно времени изучить многое – и себя самого в том числе. Да, я не идеален, но я лелею надежду сохранить свою душу честной и правдивой, пусть даже тело мое искалечено. И это не просто слова. Несмотря на искушение, я считаю, что смогу сдержаться, если вы не откажете мне в доверии.

– Милый мой мальчик, я тебе верю и благодарю тебя за откровенность. Я помню, что жизнью Джаспера обязана тебе, и даже не надеюсь когда-либо вполне выплатить этот долг. Не забывай об этом, когда я кажусь тебе холодной и недоброй. Не забывай и того, что я скажу тебе сейчас. Если бы не твое несчастье, я была бы рада выдать за тебя Октавию. Но…

– Погодите, тетушка, выслушайте меня, – перебил Трехерн. – Доктора недавно предупредили меня, что любое потрясение – неважно, страшное или, наоборот, радостное, любой шок от изумления или горя могут послужить толчком к исцелению, – между тем как раньше меня убеждали, что на это понадобятся годы. Я пока ничего не говорил, ведь тут на все воля случая, но неужели мне совсем отказаться от Октавии, раз есть надежда?

– Тяжело тебя огорчать, однако, по-моему, шанс ничтожен, и неразумно делать на него ставку, когда речь идет о будущем. Вообрази, что я отдала тебе дочь, а надежды не оправдались. Вы оба будете несчастны! Нет, Морис, лучше прояви великодушие и не связывай Октавию. Пусть строит счастье с кем-нибудь другим. Эннон ее любит, ее сердце свободно… Если ты будешь молчать, она скоро проникнется к нему нежными чувствами. Бедный мой мальчик, как ни жестоки мои слова, а я должна была их произнести.

– Следует ли мне покинуть ваш дом, тетушка? – голос Трехерна не дрогнул, даром что губы совершенно побелели.

– Нет, пока оставайся, главное, не мешай этой паре. Утаи свое чувство, если сумеешь. Однако, если для тебя отъезд предпочтительнее, можешь перебраться в город. Возьми с собой Бенсона, он о тебе позаботится. Сошлемся на твое здоровье. А я буду приезжать к тебе или писать часто-часто, чтобы ты не тосковал. Последнее слово за тобой, я в этой тяжелой ситуации хочу только проявить справедливость и доброту. Решай сам, Морис.

– Тогда я остаюсь. Свою любовь я сумею спрятать, не сомневаюсь. А если Октавия будет счастлива с Энноном, вид их обоих скоро перестанет мучить меня.

– Что ж, так тому и быть. Ты лишаешься своей компаньонки, но я заменю ее, чтобы, сколь возможно, развеивать твою печаль. Прости меня, Морис, имей сострадание к материнской тревоге. Из всех рожденных мною детей в живых остались только Джаспер и Октавия, да к тому же я овдовела.

Голос миледи дрогнул. Если какая-нибудь эгоистичная мысль либо план еще оставались в голове ее племянника, то эта мольба матери и вдовы изгнала их, затронув лучшую сторону его натуры. Сжав тетке руку, Трехерн с нежностью произнес:

– Дорогая тетушка, не сокрушайтесь так. Увечье исключило меня из жизни, однако моя душа ему не поддастся. Объединимся ради блага тех двоих, кого мы оба любим. Ибо у меня к вам разговор, касающийся Джаспера. Обещайте, что не станете выпытывать больше, чем я могу сообщить, не нарушив клятвы.

– О, благодарю! Речь пойдет, разумеется, об этой женщине, и ты скажешь все, что вправе сказать. Знай: уже при первой встрече, буквально сразу, я почувствовала к ней неприязнь, даром что она так хороша на вид и так мила в обращении.

– Мы с Джаспером познакомились с ней в Париже, незадолго до моего случая, – начал Морис. – Она тогда находилась при своем отце, который, видно, привык вести разгульную жизнь и даже в старости не отказался от прежних замашек; иными словами, он совсем не годился в опекуны красавице-дочери. Откуда-то она узнала про дядюшкино завещание, очаровала нас обоих, потом задумалась, кого предпочесть – Джаспера с титулом или меня с деньгами. Дядюшка тогда еще не изменил завещание, и я был уверен, что стану его наследником. И вот прежде, чем эта женщина успела сделать выбор между мной и Джаспером, некое событие (не спрашивайте, какое именно) вынудило нас покинуть Париж. На обратном пути мы потерпели кораблекрушение, которое стало причиной моей болезни, за этим последовали отказ в наследстве и беспомощность. Слухи дошли до Эдит Дьюберри в искаженном виде – она решила, что ни один из нас не получил ни денег, ни титула. Отец умер, оставив ее без гроша, и в момент отчаяния она вышла за генерала, чье богатство обеспечило ей роскошь и чье слабое здоровье скоро вернет ей свободу…

– И что тогда, Морис? – перебила миледи.

– Тогда она рассчитывает заполучить Джаспера, как мне кажется.

– Вот уж нет! Любой ценой мы должны воспрепятствовать этому. Я предпочла бы видеть сына мертвым, нежели женатым на такой женщине. Как вообще ее принимают в домах, подобных моему? И почему мне раньше не рассказали, кто она такая? – возмущенно воскликнула миледи.

– Я сообщил бы вам, тетушка, если бы знал. А Джаспера я уже упрекнул за легкомыслие. Но не переживайте напрасно, прошу вас. Имя миссис Сноудон не запятнано, ее всюду принимают как супругу храброго, прославленного в боях человека. Впрочем, при ее красоте, грации и такте она и без него смогла бы войти в любые двери. Здесь она погостит неделю, и я буду при ней. Это спасет от нее Джаспера, а заодно убедит Октавию в том, что мои чувства только родственные…

Морис замолк, чтобы подавить вздох.

– А за себя ты разве не опасаешься? Ведь она может лишить тебя покоя, Морис! Ты вовсе не обязан приносить в жертву мне и моим детям свои счастье и честь.

– Утрата покоя мне не грозит, ведь я люблю Октавию. Моя кузина станет моим щитом. А вы, тетушка, что бы ни случилось, помните: я стараюсь услужить вам, я искренен в стремлении отречься от собственных интересов.

– Благослови тебя Боже, сын мой! Позволь называть тебя сыном, позволь испытывать к тебе материнские чувства! Пусть я не дала тебе своей дочери, зато дам материнскую любовь и ласку.

Леди Трехерн была не менее великодушна, нежели горда, и племянник растрогал ее доверием и смирением. Они расстались молча, однако с того часа новые, более прочные узы возникли между ними, что возымело неожиданное действие на весь дом.

* * *

С нетерпением ждал Трехерн выхода миссис Сноудон, и не только любопытство было тому причиной. Трехерну хотелось знать, кто же похититель записки. А еще он жаждал взяться за роль, которую сам для себя взял. Вполне для этой роли подходящий, Морис предвкушал от нее удовольствие и тройную пользу. Во-первых, он услужит тетке и кузену, во‐вторых, отвлечется от своей печали, а в‐третьих – как знать! – вызвав ревность Октавии, возможно, пробудит в ней любовь. И пусть разумом Морис Трехерн решил делать то, что следовало, он был всего лишь человеком, притом человеком влюбленным.

Миссис Сноудон опаздывала. В любой гостиной она появлялась позже всех, поскольку ее туалет требовал особых усилий. А еще она любила насладиться произведенным эффектом. С того момента, как она вошла, Трехерн не спускал с нее глаз – и вот, к его изумлению и досаде, миссис Сноудон ласково заговорила с Октавией:

– Милая мисс Трехерн, я нынче любовалась вашими павлинами. Прошу вас, разрешите мне завтра понаблюдать, как вы их кормите. Мисс Тальбот утверждает, что это прелестное зрелище.

– Выходите на террасу сразу после обеда, миссис Сноудон. Павлины как раз соберутся, и вы сможете покормить их собственноручно, – был холодный и вежливый ответ.

– Она сама в этом зелено-золотом платье – просто вылитый павлин, не правда ли? – язвительно хихикнув, шепнула Роза сэру Джасперу.

– Точно! – воскликнул он. – Хорошо бы любимцы нашей Тави имели голоса, похожие на голос миссис Сноудон, а то их пронзительные крики меня раздражают.

– А мне они нравятся. Пронзительный голос всегда честен, и тот, кто им обладает, уж конечно, не строит сомнительных планов и ничего не таит. Никогда я не доверяла сладеньким голосочкам, что так и сочатся ложью. Нет, я люблю, когда голос звучит свободно, и пусть он даже будет резким, зато подвоха можно не опасаться.

– Недурно сказано, Октавия. Я с тобой согласен, тем более что твой собственный голос как нельзя лучше иллюстрирует твою речь.

И Трехерн, усмехнувшись, покатил к миссис Сноудон, которая явно ждала его. Октавия же обернулась к брату, надеясь, что он защитит ее любимцев.

– Вы уверены? Как вы это узнали? – спросил Трехерн, делая вид, что восхищается букетом миссис Сноудон.

– Заподозрила я сразу, едва нынче утром увидела вашу кузину. Актрисы из нее точно бы не вышло. Ее личико дышало неприязнью, недоверием и презрением ко мне. Пока вы столь отчетливо не дали мне понять, что моя записка утрачена, я полагала, что мисс Трехерн беспокоится за своего брата или за вас.

Внезапная пауза и проницательный взгляд сопроводили это последнее, еле слышно произнесенное слово, однако Трехерн ответил спокойно:

– Ну и что же дальше?

– Едва я узнала, что вы не нашли записки, я поняла: она у мисс Трехерн. Наверняка ваша кузина следила за мной – да не введет в заблуждение ее невинный вид – и заметила, как я прячу записку. И вот я тихонько спросила об этом мисс Трехерн. Она такого не ожидала. Флер таинственности мигом растаял, я же усугубила ее замешательство тем, что тотчас, как только она вернула мне записку, отослала ее майору, словно он и был адресатом. Мисс Трехерн извинилась, сказала, что ее брат беспечный человек и что она приглядывает за ним, боясь, как бы он не угодил в историю. Она притворилась, будто полагала, что записка написана для сэра Джаспера, и вообще вела себя как очаровательная простушка, каковой и является.

– Сколько хлопот из-за пустяка! Бедная малютка Тави! Несомненно, вы до такой степени напугали ее, что теперь мы можем без помех писать друг другу.

– Во всяком случае, вы можете дать мне ответ здесь и сейчас.

– Прекрасно. Выходите на террасу завтра утром. Благодаря павлинам наша встреча будет выглядеть вполне естественно, тем более что для меня обычно проводить на террасе час-другой, пока ее освещает солнце.

– А как же девушка?

– Я отошлю ее.

– Вас послушать – это легче легкого.

– Так оно и будет – не только легко, но и приятно.

– Теперь вы изъясняетесь загадками и выказываете неучтивость. Не понимаю: вам не хочется оставаться с ней наедине или вы стремитесь держать ее подальше от меня?

– Выводы делайте сами. Позволите взять?..

Глазами изобразив предупреждение, Трехерн коснулся розы в букете миссис Сноудон – цветка, который одновременно символизирует любовь и молчание. Был ли это намек, что он помнит прежние отношения с миссис Сноудон, или же знак, что где-то рядом соглядатай? Миссис Сноудон сделала шаг из-за портьеры, их скрывавшей, и успела заметить, как прочь скользнула легкая тень.

– Кто это? – выдохнула она.

– Роза, – с усмешкой отвечал Трехерн и добавил, словно опасность уже миновала: – Как вы намерены объясняться с майором? Зачем вызывали его на разговор?

– Измыслю какое-нибудь затруднение, в котором мне нужен мудрый совет. Майору будет лестно, я же, сделав его своим мнимым конфидентом, смогу дурачить этого достойного человека сколько заблагорассудится. Он раздражает меня тем, что постоянно следит за мной. А теперь ведите меня в столовую и становитесь прежним душкой.

– Это невозможно, – отвечал Трехерн, доказывая обратное.

Глава IV

Кормление павлинов

Зрелище действительно было прелестное. Двенадцать горделивых птиц частью расселись на широкой каменной балюстраде, частью бродили по террасе, позволяя солнечному свету играть на зелено-золотых шеях и роскошных хвостах, либо распущенных веерами, либо тянущихся следом, подобно шлейфам. Тем милее, по контрасту с великолепными птицами, была их юная хозяйка в простом утреннем платьице и подбитой мехом накидке с капюшоном. Она кормила любимцев с рук, произнося их прихотливые клички, смеясь их выходкам и от всего сердца наслаждаясь зимним солнцем, свежим ветерком и собственной юностью.

Тихонько приблизившись, Трехерн наблюдал за девушкой влюбленными глазами и с горечью думал, что никогда еще она не была ему дороже, чем сейчас. Накануне Октавия деликатно избегала его, прощаясь с ним вечером, ограничилась тем, что наскоро пожала ему руку, а сегодня не пришла, как раньше, в библиотеку пожелать ему доброго утра. До сих пор Трехерн делал вид, что не замечает перемен, однако тут, вспомнив свое обещание тетке, решил показать Октавии, что он все понимает и смиряется с отношениями, которые отныне будут между ними.

– Доброе утро, кузина. Я тебя не спугну, если проедусь разок-другой по террасе? – произнес Трехерн бодрым голосом, но с легким упреком во взоре.

Октавия тотчас пошла к нему, протягивая руку, причем ее щечки были розовее, чем обычно, а в правдивых глазах стояли слезы. Голос предательски дрогнул, когда она заговорила с жаром:

– Вопреки всему, я хоть мгновение побуду самой собой. Морис, не думай, что я сержусь, не упрекай меня, не спрашивай разрешения находиться там, где я. У перемены есть причина. Я не своевольничаю, а демонстрирую послушание.

– Родная моя, мне это известно. Я хотел показать, что все понимаю. Эннон хороший человек, он тебя вполне достоин, и я желаю тебе счастья, которого ты заслуживаешь.

– Серьезно? – Октавия вгляделась кузену в лицо.

– А ты сомневаешься?

Трехерн настолько успешно скрыл свои чувства, что ни мимика, ни голос, ни жест не дали Октавии ни единого намека на их наличие. Она потупилась, помрачнела и опустила простертую к Трехерну руку – вроде бы с целью приласкать павлина, что жадно клевал корм в ее корзинке.

– Бедняжка Аргус, – начала Октавия, меняя тему, – ты растерял свои нарядные перья, и все отвернулись от тебя, кроме малютки Юноны, которая не забывает старых друзей. Вот, возьми и раздели угощение с нею.

Трехерн улыбнулся и быстро произнес:

– Если на то пошло, я и есть Аргус, а ты была мне милой малюткой Юноной с тех пор, как я лишился перьев. Будь прежней и увидишь, какой я верный друг.

– Хорошо.

Вернулась знакомая улыбка, а глаза вновь открыто встретили взгляд Трехерна.

– Спасибо! Мы все выяснили, и слава богу. Я не прошу возврата к тому, что было, и на него не надеюсь. Такое невозможно. Известно ведь: стоит появиться воздыхателю – друга задвигают на задний план. Я согласен быть вторым там, где столь долго был первым. Не считай, Тави, что обижаешь меня невниманием, будь счастлива со своим возлюбленным, милая. А если когда-нибудь не придумаешь более приятного занятия, вспомни о старичке Морисе и приди к нему.

Октавия отвернулась, чтобы кузен не увидел, как сердитый румянец залил ее щечки и как блестят в глазах слезинки. Наконец она заговорила:

– Лучше бы Джаспер и мама оставили меня в покое. Терпеть не могу воздыхателей и не нуждаюсь в таковых. Если Фрэнк продолжит надоедать мне, честное слово, я уйду в монастырь!

Морис рассмеялся, повернул к себе ее личико и произнес убедительно:

– Нет, ты сначала его помучай – и матушке угодишь, и позабавишься. Дополнительного вреда Фрэнку не будет, он и так уже влюблен; а твое сердце свободно – вот и проверь, что можешь сотворить с этим молодым человеком. А у меня новый предмет изучения, я по тебе сильно не затоскую.

– Ты очень великодушен. Я постараюсь. Почему это миссис Сноудон не идет? У меня в два пополудни назначена встреча, если я не появлюсь, Фрэнк опять скроит трагическую мину. Он, видишь ли, учит меня играть в бильярд. Я и не думала, что это так увлекательно, – а вот прямо загорелась.

– Что ж, недурное начало. Надеюсь, ты усвоишь двойной урок, а Эннону в обоих случаях достанется понятливая ученица.

– Ты сегодня очень бледен, Морис. Тебя мучает боль? – внезапно спросила Октавия, бросив прятать свое смятение под нарочитой беззаботностью тона.

– Ничего, приступ ненадолго. Миссис Сноудон ожидается с минуты на минуту – я видел ее в холле. Я сам покажу ей павлинов, если ты предпочтешь уйти. Подозреваю, что она не будет против такой перемены, ведь, в отличие от меня, ты ей не симпатизируешь.

– Именно так. А вы заранее договорились? Что ж, понимаю – и удаляюсь; роль мадемуазель De Trop[29] не по мне.

Внезапный огонь вспыхнул в глазах Октавии, неожиданное отвращение заставило ее поджать губки, а многозначительный взгляд переместился с кузена на дверной проем, ибо там уже стояла миссис Сноудон – готовая к выходу, ожидающая, пока горничная принесет теплые вещи.

– Ты намекаешь на записку, которую сама же и похитила? Что это на тебя нашло, Тави? – спокойно спросил Трехерн.

– Я следила за ее манипуляциями с вазой, подумала, что записка предназначена Джасперу, и взяла ее, – прямо отвечала Октавия.

– Почему же непременно Джасперу?

– А он сам рассказывал, как познакомился с миссис Сноудон, и уж так заливался насчет ее красоты, так заливался!

– У тебя хорошая память.

– Да – касательно тех, кого я люблю. Вчера я наблюдала, как она держалась с Джаспером. Я видела, что мой брат восхищен ею, а когда они вдвоем стояли у камина и смеялись, я поняла, что эта женщина вздумала заново обворожить Джаспера.

– Заново? Получается, один раз ей это уже удалось? – спросил Трехерн, жаждая выяснить, много ли Джаспер сообщил своей сестре.

– Сам он это отрицает. Он всегда утверждал, что миссис Сноудон предпочитала тебя, Морис.

– Тогда логично было бы решить, что и записка – для меня.

– Теперь я именно так и считаю, – резко ответила Октавия.

– Но ведь миссис Сноудон сказала тебе, что записка для майора, и даже отослала ее адресату.

– Она меня обманула. Впрочем, чего от нее ждать? Я рада, что Джаспер в безопасности, а вам с нею желаю иметь приятный tête-à-tête[30].

С нехарактерной для себя чопорностью Октавия сделала книксен, оставила корзинку на террасе и направилась к одной двери, в то время как из другой выплыла миссис Сноудон.

– Ну вот я сам с этим и покончил, – вздохнул Трехерн. Взор его нехотя отвлекся от девичьей фигурки, чтобы остановиться на величественной женщине, которая приближалась стремительно и бесшумно, впрочем, сохраняя грациозность.

Блеск и великолепие всегда сопровождали миссис Сноудон. Она обожала роскошь и обладала красотой того типа, что делает уместными наряды и аксессуары, которые на женщине более скромной наружности смотрелись бы безвкусно и нелепо. В то утро миссис Сноудон надела настоящий восточный бурнус. Капюшон, расшитый алыми, голубыми и золотыми нитями, придавал ее изящному лицу налет яркой экзотичности, а черные локоны немало выигрывали от соседства массивных золотых кистей. Миссис Сноудон явно знала, как носить такие вещи, варварская пышность бурнуса очень ей шла. Прохладный воздух слегка коснулся ее щек, и они покрылись нежным румянцем, глаза, обыкновенно мрачные, так и светились, а губы были полураскрыты в счастливой улыбке.

– Добро пожаловать, Клеопатра! – воскликнул Трехерн, вовремя подавив смешок, ибо павлины с пронзительными криками бросились врассыпную, когда увидели, что непонятное существо, волоча по земле шуршащий шелковый шлейф, вступает в их владения.

– С тем же успехом я могла бы сказать «Здравствуйте, Тадеуш Варшавский[31]», ведь вы с вашей романтической бледностью и печалью, да еще в этих роскошных мехах, смотритесь истинным поляком, – парировала миссис Сноудон, замедляя шаг. Ее глаза не скрывали восхищения.

Трехерну взгляд не понравился. Протягивая миссис Сноудон корзинку с хлебом, он резко произнес:

– Я избавился от общества кузины и теперь предлагаю вам оказать честь павлинам. Не покормите ли вы их?

– Нет, благодарю, домашняя птица меня не интересует, как вам известно. Я пришла ради разговора с вами, – нетерпеливо отвечала миссис Сноудон.

– Я к вашим услугам.

– Позволите задать несколько вопросов?

– Разве хоть один мужчина когда-нибудь отказал миссис Сноудон?

– Оставьте комплименты! В ваших устах они не более чем язвительные замечания и попытки увильнуть. Тогда, за границей, я невольно обманулась и скоропалительно вышла за старика. Теперь скажите мне прямо, каково положение дел.

– Джаспер имеет все. Я – ничего.

– Я очень рада.

– Мои благодарности за чистосердечный ответ. По крайней мере, вы искренни, – с горечью бросил Трехерн.

– Да, я говорю от сердца, Морис, и позвольте мне это доказать.

Коляска Трехерна стояла почти вплотную к балюстраде. Миссис Сноудон облокотилась на резные перила, повернувшись спиной к дому. Ее лицо было скрыто высокой вазой. Неотрывно глядя Трехерну в глаза, она заговорила приглушенным голосом:

– Два года назад, когда мы расстались, вам казалось, что я не могу выбрать между вами и Джаспером. Я действительно колебалась, но вовсе не титул и состояние лежали на двух чашах весов, а долг и любовь. Мой отец, восторженный и наивный старик, вбил себе в голову, что я непременно должна сделаться леди. Для него во мне заключался весь мир. Он неумеренно гордился моей красотой; по его мнению, ни один мужчина без титула не был меня достоин. А я нежно любила его. Можете сомневаться, ведь в ваших глазах я эгоистична, своевольна и суетна, и все же я имею сердце, и при ином воспитании из меня могла бы получиться более добродетельная женщина. Впрочем, теперь это не имеет значения – слишком поздно. А вот второе место в моем сердце – после отца – занимали вы. Нет, слушайте, слушайте! Я должна оправдаться перед вами. Я не оскорблю честь генерала. Он добр, снисходителен, щедр, я уважаю его и благодарна ему; пока он жив, я буду ему верна.

– Если так, молчите. Не надо ворошить прошлое, Эдит. Пускай себе спит, так лучше для нас обоих, – начал Трехерн, однако миссис Сноудон властно перебила его.

– Нет, оно уснет не прежде, чем я договорю. Я любила вас, Морис! Среди распутных, праздных, жаждущих удовольствий мужчин, что увивались вокруг меня, вы единственный, как мне казалось, задумывались о будущем. Да, на первый взгляд, и вы вели такую же бесполезную, полную увеселений жизнь, но я угадывала в вас благородство, способность к геройским поступкам и правдивость. Я чувствовала, что вы поставили себе цель, что ваше настоящее – это каникулы, отсрочка, которую позволил себе юноша, прежде чем посвятить себя делу всей своей жизни. Это меня привлекло и покорило, ибо даже за короткий период вашего ко мне внимания вы явили искренность, которой до вас не являл ни один мой поклонник. Я хотела завоевать ваше уважение, я жаждала вашей любви, мечтала разделить с вами судьбу и доказать, что даже в моем характере – которым никто толком не занимался – дремлет сила, что я способна отказаться от легкомысленного прошлого ради честного будущего. Ах, Морис, если бы вы задержались хоть на неделю, я сейчас не была бы несчастна!

На последних словах Эдит Сноудон сорвалась на крик, и вся горечь утраченной любви, покоя и счастья была в этом крике. Эдит не заплакала – эти трагические глаза вообще крайне редко затуманивались слезами. Нет, она принялась в немом отчаянии заламывать руки, глядя на безлиственный, опустошенный морозом сад, словно он символизировал ее разрушенную жизнь.

Трехерн молчал. Едва не скрежеща зубами, он смотрел на далекого всадника – то был сэр Джаспер, совершавший ежедневную конную прогулку с бесшабашным азартом, как человек, которого не гнетут ни воспоминания, ни заботы.

Вдруг миссис Сноудон заговорила снова:

– Отец буквально заклинал меня выбрать вашего кузена. Наконец он велел мне это напрямик. Я не могла огорчить его, только вымолила себе немного времени, надеясь, что отец смягчится. Но пока я ждала, некое таинственное событие вынудило вас с кузеном покинуть Париж. За этим последовали кораблекрушение и ваш недуг, а также слухи, будто старый сэр Джаспер лишил наследства обоих племянников. Мне сказали, что вы умираете, и я сделалась марионеткой в руках отца. Я обещала связаться с вашим кузеном и принять его предложение, но отец скончался прежде, чем это случилось, и моя дальнейшая судьба стала мне безразлична.

Генерал Сноудон дружил с моим отцом. Он пожалел меня, он увидел, в каком плачевном положении я нахожусь, как я одинока, угадал мое отчаяние. Он утешил и поддержал меня, он меня спас. И когда он предложил мне свое сердце и свой дом, я приняла то и другое. Он знал, что я не смогу отплатить ему любовью, но как друг, как дочь буду служить ему и, насколько это в моих силах, сделаю счастливыми последние отпущенные ему годы. Когда я прослышала, что вы живы, искалечены и бедны, было уже поздно. Я рвалась к вам, чтобы жить ради вас. Брачные узы стали для меня тяжкими веригами, богатство меня душило, притом же я никому не могла поведать свою печаль и потому была несчастна вдвойне. Молчание и горе едва не свели меня с ума. И вот я увидела вас и знаю, что вы благополучны. В глазах вашей кузины я прочла любовь и не сомневаюсь, что перед вами – счастливая и спокойная жизнь. Пусть это служит мне утешением, ибо я должна выучиться сносить то, что мне уготовано.

Миссис Сноудон выдохлась. Бледная, она стала ходить взад-вперед по террасе, обуздывая охватившее ее волнение. Трехерн молчал, но сильное сердцебиение сопровождало его мысли:

«Она заметила, что Октавия меня любит! Женский глаз остер, одна женщина всегда угадает чувства в другой. Вот и Эдит подтвердила то, на что я лишь начал надеяться. И впрямь, моя кузина только что странно себя вела. Эннон ей неприятен, она стала робеть передо мной, чего раньше не было. Пожалуй, она действительно влюбилась, а если так… Помоги мне боже, что я говорю! Не для меня надежды, желания и мечты. Я должен отречься, я должен забыть».

Трехерн затих, и миссис Сноудон приблизилась к нему. Все еще бледная, она успела взять себя в руки и вполне собой владела. Унылая поза Трехерна, страдание в его лице обнадежили миссис Сноудон. Возможно, она ошиблась, возможно, Морис не влюблен в свою кузину, помнит прошлое и сожалеет об утрате сердца, которое она только что пред ним обнажила. Муж ее совсем ослабел, того и гляди умрет. И тогда она – свободная, богатая, красивая, молодая – станет для беспомощного, бедного и честолюбивого Трехерна тем, чем он пожелает. Разве не так? При всех своих грехах Эдит Сноудон была великодушна. Картина будущего, нарисованная ее воображением, согрела ей сердце и утишила боль.

– Морис, – нежно заговорила она, становясь рядом с ним, – если я ошиблась на ваш счет, если неверно истолковала ваши чаяния, то это потому, что я не дерзаю чего-либо просить для себя. Но если наступит такое время, когда я буду вольна помочь вам деньгами или… или дать нечто другое… Только попросите, и все будет вашим!

Трехерн понял ее, пожалел и, видя, что она теперь вся – в этой отдаленной надежде, решил не мешать ей. Пускай утешается, пока может. Он заговорил серьезным и полным благодарности тоном, порывисто сжимая простертую к нему руку:

– Вы, как всегда, щедры, Эдит, и необдуманно откровенны. Спасибо за вашу искренность и доброту, за чувства, которыми вы меня однажды одарили. Я говорю «однажды», ибо сейчас между нами барьером стоят долг, правдивость и честь. Мне суждено прожить в одиночестве. Я должен найти себе занятие и научиться довольствоваться малым. Вы же очень обязаны достойному пожилому человеку, который любит вас – и вы, я уверен, его не обманете. Оставьте в покое будущее и прошлое. Давайте лучше сосредоточимся на настоящем, которое требует от нас простить и забыть, набраться мужества и начать заново. Рождество – подходящее время для подобных решений и для построения дружбы, которая может связать нас.

Нечто в голосе и мимике Трехерна потрясло миссис Сноудон. Глядя на него с удивлением, она воскликнула:

– Как сильно вы изменились!

– Нет нужды говорить мне об этом. – Трехерн покосился на свои бесполезные конечности.

– Нет, я имела в виду другое! Я хотела сказать: изменились нравственно, а не физически. Раньше вы были беспечны и веселы, честолюбивы и горячи – как Джаспер. Теперь у вас два состояния: вы либо охвачены тихой серьезностью, либо лучитесь добротой. Несмотря на недуг и утрату наследства, вы вдвойне превозвышены над прежним Морисом Трехерном. Нечто в вас вызывает уважение, восхищение – и любовь.

На последнем слове темные глаза миссис Сноудон наполнились слезами. Морис поднял взгляд и неожиданно серьезно спросил:

– Так вы это заметили? Значит, мне не почудилось. Да, я изменился, хвала Господу! И это сделала она.

– Кто? – вскинулась миссис Сноудон.

– Октавия. Сама того не сознавая, она дала мне очень много. Минувший год – казалось бы, мрачнейший за всю мою жизнь – обернулся счастливейшим и полезнейшим. Я слышал о том, что лишения – лучшие учителя, теперь же я знаю точно: так и есть.

Миссис Сноудон печально качнула головой.

– Не во всех случаях, порой они мучительны… А в проповедях, Морис, я не нуждаюсь. Я все еще грешница, в то время как вы уже ступили на стезю, ведущую к святости. И у меня к вам один вопрос. Что заставило вас и Джаспера столь спешно уехать из Парижа?

– Этого я вам сказать не могу.

– Тогда я сама выясню.

– Это невозможно.

– Для одержимой женщины нет ничего невозможного.

– Вам не выманить этого секрета хитростью, не застать врасплох и не подкупить тех двоих, что его хранят. Прошу вас, бросьте эту мысль, – серьезно сказал Трехерн.

– У меня уже есть зацепка. Я пойду по ней, как по ниточке, ведь я убеждена, что здесь неладно и что вы…

– Дражайшая миссис Сноудон, вы до такой степени заняты птицами, что забыли о людях? Или настолько заняты одной-единственной персоной, что забыли о птицах?

Внезапный вопрос обоих заставил вздрогнуть. На террасе возникла Роза Тальбот с выражением веселого озорства в лице.

– Обязательно скажу Тави, что кормление павлинов очень сближает влюбленных. Пускай они с мистером Энноном тоже попробуют.

– Дерзкая цыганка! – пробормотал Трехерн.

Зато миссис Сноудон изобразила улыбку, которую можно было истолковать двояко, и молвила:

– В каждой шутке есть немалая доля правды.

Глава V

Под омелой

Необычайно оживленными и более чем когда-либо пленительными казались три юные подружки в почти одинаковых белых воздушных платьях и в венках из остролиста, когда, рука с рукой, чинно шли вниз по широкой дубовой лестнице. Лакей как раз зажигал в холле лампы, ведь зимние сумерки сгущаются рано. Девицы щебетали о развлечениях, запланированных на вечер, и вдруг весь холл содрогнулся от долгого пронзительного вопля. Лакей выронил тяжелый стеклянный абажур, и тот разбился вдребезги; барышни прижались друг к дружке, ибо вопль был исполнен смертного ужаса, и мертвая тишина последовала за ним.

– Что это было, Джон? – властно спросила Октавия. Все еще бледная, она в один миг овладела собой.

– Сейчас сбегаю посмотрю, мисс.

И Джон поспешил прочь.

– Откуда донесся этот кошмарный вопль? – спросила Роза, которая тоже весьма быстро опомнилась.

– С верхних этажей. Пойдемте скорее к остальным, не то я умру от страха, – выдохнула Бланш, трепеща и едва держась на ногах.

Они поспешили вниз, но в салоне обнаружили только Эннона и майора. Оба имели встревоженный вид, оба приникли к окнам.

– Вы это слышали? Что это могло быть? Только не уходите, не оставляйте нас! – с такими возгласами ворвались в залу барышни.

Джентльмены, конечно, все слышали и были готовы защищать трех чаровниц, что жались к ним, словно пугливые лани. Вскоре появился Джон – всполошенный и столь же жаждущий рассказать свою историю, сколь господа жаждали ее услышать.

– Кричала Пэтти, одна из горничных. Она пошла на северную галерею поглядеть, ярко ли огонь горит. Сами изволите знать: чтобы в галерее танцевать можно было, прежде надобно ее протопить как следует. Приходит – а дрова-то и догорели, едва теплятся, да еще свечку сквозняком задуло. И тут слышит шорох какой-то. Остановилась Пэтти, а так как она похрабрее других девчонок-горничных будет, то и решилась крикнуть: «Я тебя вижу!» Думала, кто из прислуги шутит над нею. И что ж? Никакого ответа. Она еще шажок-другой сделала, а огонь в камине как вспыхнет! Тогда-то Пэтти и увидала: стоит прямо перед нею привидение.

– Не болтай глупостей, Джон. Скажи прямо, кто озорничал в галерее, – распорядилась Октавия, хотя лицо ее побелело, а сердце замерло.

– Рослая этакая фигура, мисс, вся в черном, а белое лицо скрыто капюшоном, ну чисто мертвец. Пэтти хорошо разглядела его, развернулась, чтобы уйти. Дюжину шагов сделала, не больше – а он опять перед нею, и все такой же: высоченный, лицо белехонько, – и глядит на нее, бедняжку, из своего капюшона. Да еще ручищу-то поднял и к ней тянет! Ну, она как отпрыгнет, как завопит – и бегом к миссис Бенсон. Она и сейчас там, припадок с нею сделался.

– Как это глупо – пугаться теней! Да ведь северная галерея вся уставлена фигурами в доспехах! – выдала Роза бодрым тоном, хотя сама ни за что не вступила бы на галерею, не будь та ярко освещена.

– Вовсе не глупо, – возразила Бланш. – Ничего удивительного: на этой вашей галерее вполне могут водиться привидения, – добавила она, цепляясь за локоть майора и тщась при этом не нарушать приличий.

– Джон, если матушка не слышала вопля, предупредите миссис Бенсон, чтобы не упоминала о нем. Матушке нездоровится, а подобные вещи ее очень тревожат, – велела Октавия. Джон собрался идти к экономке в комнату, когда она добавила: – А после Пэтти никто не ходил на галерею?

– Нет, мисс. Я сам пойду да погляжу. Мне не страшен ни человек, ни призрак, ни дьявол – не при вас, барышни, будь помянут, – отвечал Джон.

– А где сэр Джаспер? – вдруг спросил майор.

– Вот он я. Что за адская суматоха? Из-за нее прерван преотличный сон. Тави, что стряслось?

Сэр Джаспер появился из библиотеки. Глаза у него действительно были заспанные, волосы растрепанные. Ему рассказали о случившемся. Он от души посмеялся и начал язвить насчет дурочек-горничных, что шарахаются от каждой тени. Сэр Джаспер еще не оставил своих шуточек, когда вошла миссис Сноудон – встревоженная, жаждущая узнать причину шума.

– Как интересно! Не думала, что в вашем доме обитает привидение. Расскажите о нем все, что вам известно, сэр Джаспер, и успокойте наши нервы, удовлетворив любопытство, – произнесла миссис Сноудон тоном наполовину настойчивым, наполовину властным, и уселась на священный диван леди Трехерн.

– Особо нечего рассказывать. В былые времена здесь располагалось самое настоящее аббатство. Его основал наш предок, и годами монахи не знали печали. Это видно из того факта, что погреб вдвое больше часовни, да и сохранился куда лучше. Однако другой наш предок, неугомонный и любвеобильный барон Роланд, положил глаз на живописные окрестности аббатства и решил, что здесь отлично будет смотреться его замок. Монахи молились, кричали «Анафема» и грозили барону отлучением от церкви, все тщетно. Барон выгнал их, разрушил аббатство и построил вожделенный замок. Аббат Бонифаций, покидая свое пристанище, проклял всех, кому суждено здесь жить, и поклялся преследовать наш род, пока не сгинет последний из Трехернов. С этим страшным проклятием Бонифаций и оставил барона Роланда и поспешно умер, чтобы взяться за исполнение своей богоугодной миссии.

– И он действительно появляется в этих стенах? – спросила Бланш.

– О да! Бонифаций очень добросовестно подходит к выполнению своей миссии, с тех самых пор и до наших дней. И говорят, не он один. Здесь видели и других монахов. Роланд пощадил часовню и северную галерею как самые древние части аббатства; он лишь присоединил к ним более современные постройки. Мы сочувствуем бедной братии. Наша семья даже привечает монахов и раз в год, на Рождество, мы зажигаем в галерее камин, дабы они обогрели свои призрачные сущности.

– Миссис Бенсон однажды рассказала мне, что появление призрака – всегда знак скорой смерти кого-то из членов семьи. Это правда? – спросила Роза, и любопытство ее возросло, когда она заметила, какой встревоженный вид у Октавии и каких усилий стоит сэру Джасперу сохранять беззаботное выражение лица.

– И впрямь, существует такое глупое суеверие. Однако верят в него только слуги, как обычно в подобных случаях. Когда в доме больной, безмозглой девчонке-горничной или старой кликуше непременно что-нибудь да примерещится, а в случае печального исхода суеверные дурочки утверждают, будто смерть предрек призрак. Бенсон, к примеру, видел аббата незадолго до смерти моего отца, а старик Роджер – в ту самую ночь, когда моего дядюшку хватил удар. Вот и Пэтти никак не убедить, что сегодняшнее происшествие вовсе не предвещает смерть мне или Морису, ибо галантный призрак щадит женщин нашей семьи, и до сих пор все они покидали этот мир спокойным и естественным путем. А тебя, кузен, встревожило сегодняшнее событие?

Сэр Джаспер обращался к Морису, который как раз возник в зале.

– Нет, скептично и безразлично отношусь к подобным вещам. Но я согласен с Октавией – не надо ничего рассказывать тетушке, если только она сама не слыхала шума. Ее покои расположены далеко от галереи, может, крик до них и не долетел.

– Откуда ты все знаешь? Тебя ведь здесь не было, Морис, когда я об этом говорила!

И Октавия с удивлением взглянула на своего кузена. Многозначительно улыбаясь, Морис отвечал:

– Я слышу, вижу и понимаю очень многое из того, что ускользает от других. Джаспер, внемли моему совету – пригладь волосы, которые в полном беспорядке после сна. С вашего позволения, миссис Сноудон… На этот пышный бархат, похоже, липнет каждая соринка.

Носовым платком Трехерн аккуратно стряхнул с подола миссис Сноудон несколько белых крапинок. Сэр Джаспер резко развернулся и поспешил удалиться, чтобы исправить погрешности своего туалета, а миссис Сноудон прикусила губу, однако нежно поблагодарила Трехерна и даже попросила его застегнуть ей пуговку на перчатке. Пока он был этим занят, она шепнула:

– В другой раз будьте осторожнее. У Октавии зоркие глаза, а от майора могут быть неприятности.

– От вас-то они будут наверняка, только я не боюсь, – последовал ответ, сопровожденный недобрым взглядом.

Конец эпизоду с призраком положило появление миледи. Сразу было видно, что она пребывает в неведении. Октавия выскользнула за дверь, чтобы выяснить у Джона, все ли следы происшествия заметены. Трехерн занял беседой миссис Сноудон, майор развлекал миледи, а сэр Джаспер завладел вниманием сестер Тальбот.

Был Сочельник, ежегодно в этот вечер на северной галерее бывшего аббатства устраивали танцы. Хотя ждали их всегда с нетерпением, нынче рассказ Пэтти поубавил энтузиазма, даром что никто в этом не признался бы. Сэр Джаспер досадовал и лез из кожи вон, разгоняя тучи напускной веселостью, которой отнюдь не чувствовал. Как только джентльмены после ужина присоединились к дамам, он что-то шепнул своей матери. Она поднялась, предложила генералу сопровождать ее и в паре с ним возглавила оживленную процессию, следующую на северную галерею, откуда уже неслись звуки музыки. Остальные двинулись за миледи и генералом – включая Мориса, которого два лакея несли по лестнице прямо в кресле.

Теперь ни одна настоящая бальная зала не могла бы вызвать меньше ассоциаций с призраками, нежели северная галерея – их обиталище. В огромных каминах по обоим концам галереи пылал огонь, а фигуры рыцарей, что стояли вдоль стен, через одного вместо копий имели в руках зажженные свечи (идея сэра Джаспера, о которой он шепнул матери). Узкие окна в толстых стенах впускали лучи зимней луны, в смешанном свете каминов и свечей тускло поблескивали плющ, остролист и еловые лапы. Арочные своды были украшены флажками, в самом центре свешивалась с потолка пышная омела. В нишах заранее поставили кресла с красными подушками, а музыканты, скрытые высоким дубовым экраном, уже наяривали «Роджера из Коверли»[32].

Со всей возможной торжественностью миледи и генерал начали танец. По старой доброй традиции нарядная мужская и женская прислуга танцевала с господами, почитая это за великую честь, но и смущаясь безмерно. Сэр Джаспер кружил экономку, так что у нее в глазах темнело, а пышные юбки с шумом вихрились. Миссис Сноудон снизошла до седовласого дворецкого, и Джон, которому его юная госпожа подала руку, чуть не лопался от гордости. Майор танцевал с каждой хорошенькой горничной, а Роза кружилась со всеми лакеями по очереди, причем каждый из них выдыхался задолго до того, как музыканты делали паузу перед новым мотивом.

Оживление нарастало. Генерал немало удивил миледи, чмокнув ее, когда она случайно оказалась под омелой. Выходка его была встречена аплодисментами, и с той минуты все следовали примеру пожилого джентльмена, едва предоставлялась возможность, так что скоро щеки молодых леди пылали не менее ярко, чем щеки служанок. Вечер продолжался. Еще танцы, затем игры, далее песни – словом, все виды развлечений, в калейдоскопе которых так удобно разворачиваться камерным сценкам! И они разворачивались: за какой-то час внешней фривольности изменилось сразу несколько судеб.

К примеру, под предлогом отдыха после резвой игры Октавия была весьма ловко завлечена Энноном в уединенную нишу, где молодой человек, воспользовавшись моментом, предложил ей руку и сердце. Октавия выслушала его терпеливо, а когда он замолчал, заговорила, тщательно взвешивая слова и без намека на девичье смущение:

– Благодарю за честь, но отказываю вам, поскольку не люблю вас и вряд ли смогу полюбить.

– Разве вы пытались? – с жаром спросил Эннон.

– Да, пыталась. Вы симпатичны мне как друг, не более. Знаю, матушка хочет нашего союза, Джаспер надеется на него. Я стараюсь угодить им, однако любовь не терпит принуждений, не так ли?

Октавия невольно улыбнулась собственному прямодушию.

– Вы правы. Тем не менее любовь можно взрастить, запасшись терпением и вооружившись преданностью, – тогда со временем она расцветет. Разрешите мне попытаться, Октавия! Ведь урок, который я надеюсь дать вам, вы уже усвоили с другим учителем, разве нет?

– Нет, едва ли. Я еще не понимаю себя – я слишком молода. А ваше предложение неожиданно… Подождите, Фрэнк.

Теперь Октавия дрожала от волнения, глядела полусердито-полуумоляюще и выглядела совершенно прелестно.

– Как долго? Сердечко вроде вашего, дорогая, разгадать нетрудно – быть не может, чтобы на это ушло много времени, – выдал Эннон, сочтя эмоции Октавии добрым знаком.

– Подождите до Нового года, а до тех пор оставьте меня, дайте изучить и свою натуру, и вашу. Да, мы давно знакомы, однако предложение руки и сердца меняет все. Вы кажетесь не тем человеком, к которому я привыкла. Будьте терпеливы, Фрэнк, я же постараюсь сделать так, чтобы мой долг стал мне приятен.

– Хорошо. Благослови вас Господь, Октавия, за то, что позволяете мне надеяться. Надежда со мной уже несколько лет, и утратить ее было бы очень тяжело.

В тот же вечер, только позднее, внимание генерала Сноудона привлек старинный дубовый экран. Местами древесина стала совсем трухлявой и пропускала звуки. Музыканты пошли ужинать, молодежь сгрудилась в противоположном конце галереи – наверное, что-то затевала. Изучая причудливую резьбу, генерал вдруг услышал собственное имя, произнесенное тихим голосом по ту сторону экрана. Экономка и дворецкий, полагая, что нашли уединенное местечко, толковали о господах и их гостях.

– Это проделки миссис Сноудон, не будь я женщиной! Даром что никому другому, кроме вас, Адам, я бы словечка не сказала. Миссис Сноудон с сэром Джаспером на галерее озорничали – больше некому. В плащи нарядились и пошли. Она красавица, и если еще чуток в доме погостит – беды не миновать.

– Да с чего вы взяли, миссис Бенсон, что она была на галерее? Где ваши доказательства? – произнес важный дворецкий.

– А вспомните наряд миссис Сноудон. Вы, мужчины, таких мелочей в упор не видите, ну а я после Пэтти первой на галерею пошла, и что ж? Сразу мне этот гагат в глаза-то и бросился, фонарь его будто нарочно высветил. На том самом месте камушек лежал, где Пэтти привидение явилось. Вот вы мне скажите, Адам, у кого еще, кроме миссис Сноудон, такие роскошные уборы? Гагатами ее платье сверху донизу расшито. Каких еще вам надобно доказательств?

– Допустим, камушек и впрямь с ее платья. Однако зачем они с хозяином наверх пошли, да еще в эту пору? – спросил недогадливый дворецкий.

– Вы да я, Адам, мы с вами всю жизнь при семействе Трехернов, и вам я свое опасенье открою, только вы никому ни слова! Хозяин, сами знаете, нраву неуемного – наверняка там, в заграницах-то, он к этой леди чувства питал. Я краем уха слышала: какая-то там загадка, а может, злодейство или несчастье было поболее года назад – и она в нем замешана. Неприятно мне это говорить, а только я думаю, хозяин и доныне к ней не остыл, а она – к нему. Генерал уже старик, она молодая да бойкая – всякого обворожит. Ясно, не муж ей мил, а сэр Джаспер, да и как перед ним, таким пригожим кавалером, устоять? Каша у нас тут заваривается, верно вам говорю, Адам, ох, какая каша для Трехернов!

Очень тихо звучали голоса, не разобрать бы генералу ни словечка, если бы он не напрягал уши. Он расслышал все, и его морщинистое лицо вспыхнуло, как у юноши, от гнева, а в следующий миг, когда он нашел глазами жену, – исказилось и побледнело. Ибо миссис Сноудон в отдалении от остальных беседовала с сэром Джаспером. Молодой красавец был в ударе, явно сыпал комплиментами и глядел на свою даму пылко и преданно. «Пожалуй, экономка права, – с горечью подумал генерал. – Они отлично смотрятся вместе, у них была романтическая связь, и они, без сомнения, жаждут ее возобновить. Бедняжка Эдит – а я слепец!» Генерал поник седой головой и тихо скрылся, унося стрелу в своем дряхлом, но мужественном сердце.

* * *

– Бланш, поди сюда, присядь и передохни, иначе завтра будешь чуть живая, а я обещала матушке, что позабочусь о тебе.

Говоря с повелительными нотками, что позволено старшей сестре, Роза усадила Бланш в старинное кресло и пристроилась рядом, ибо кресло было обширно и легко вместило обеих сестер.

– Выслушай меня и прими мой совет, ведь все признают, что я рассудительна, хоть голова моя еще не поседела. Сейчас наши друзья заняты, оставим их. Я объясню тебе, что нужно делать.

Роза говорила решительным шепотом и для убедительности столь энергично кивала сама себе, что алые ягоды остролиста, который украшал ее прелестную головку, сыпались ей на плечи и скатывались с белой ткани платья.

– Мы с тобой не так богаты, как хотелось бы, и потому должны поскорее и получше устроить свою судьбу. Я лично намерена стать леди Трехерн. А у тебя есть все шансы зваться достопочтенной миссис Эннон, если ты поставишь себе такую цель.

– Сестричка, ты, верно, с ума сошла? – прошептала Бланш.

– Вовсе нет. А вот тебя всякий назовет дурочкой, если ты и дальше будешь тратить время на Мориса. Он беден, и он калека, хотя в обаянии ему, конечно, не откажешь. Но он влюблен в Тави, и она выйдет за него, я не сомневаюсь. Фрэнк ей противен, она силится любезничать с ним, потому что так велела матушка. Ничего из этого не получится, а ты возьми да опробуй на бедняге свои чары. Утешь его! Глядишь, со временем твое сочувствие взрастит в нем любовь.

– Нельзя об этом говорить здесь, нас непременно услышат, – начала Бланш, но Роза живо перебила ее.

– Не волнуйся, нет лучше места для секретов, чем толпа. Помни же, что я тебе сказала: приступай к делу, пока веселье в разгаре. Все скрытничают насчет своих планов, однако я не такова – я прямо о них говорю. Прими мой сестринский совет и будь умницей. Идем, пора начинать.

Трехерн сидел один у большого камина, с серьезным видом наблюдая, как развлекаются остальные. Не для него теперь игры и танцы, его удел – выхватывать взглядом эпизоды удовольствий, ему заказанных, и радостей, ему недоступных, ибо надежды юности потеряны навек. В лице Трехерна, полном печали, Октавия видела невыносимый немой укор. Под тем предлогом, что ей надо обогреться, девушка скользнула к камину и заговорила с кузеном как раньше – прямодушно и дружески. Ее сердце забилось сильнее, когда она заметила, сколь быструю перемену произвел в Морисе ее порыв.

– Как тебе к лицу эти темные листья и ягоды! Помнишь, раньше под Рождество мы – счастливые дети – вместе ходили собирать остролист? – произнес Трехерн, снизу вверх глядя на кузину с нежным обожанием.

– Конечно, помню. Нынче каждый украсил себя остролистом, и только тебе не досталось даже бутоньерки. Сейчас я это исправлю, ведь мне хочется, чтобы ты по-прежнему во всех делах и затеях был с нами.

Октавия потянулась к каминной полке, увитой гирляндой из остролиста, чтобы отломить веточку, и вдруг сильный сквозняк подхватил подол ее воздушного платья. Мгновение – и она оказалась объята пламенем.

– Морис, помоги, спаси меня! – в ужасе, с надрывом взмолилась девушка.

Прежде чем кто-либо другой успел подбежать к ней, прежде чем сам Трехерн понял, как ему это удалось, он рванулся из своей коляски, закутал Октавию в тигриную шкуру и, сжимая ее в объятиях, рухнул на колени – без страха перед огнем, не чувствуя боли, бессвязно выкрикивая признания в любви.

Глава VI

Чудеса

Замешательство долго владело присутствующими, но когда все несколько успокоились, оказалось, что явлены сразу два чуда. Во-первых, Октавия была совершенно невредима, во‐вторых, Трехерн стоял на собственных ногах, чего многие месяцы не мог делать без костылей. Этого второго чуда сначала никто не заметил – все толпились вокруг девушки. Затем охи и ахи улеглись и Октавия – она была еще бледна и едва дышала, но уже владела собой – воскликнула, указывая на Трехерна, который опирался на спинку своей коляски, блаженно улыбаясь:

– Взгляните на Мориса! Джаспер, скорее, помоги ему, не то он упадет!

Сэр Джаспер живо очутился рядом с кузеном и под хор изумленных голосов, одни из коих выражали участие, другие – поздравляли Трехерна, обнял его сильной рукой, удерживая в вертикальном положении.

– Что это значит, друг? Неужто ты с самого начала нас дурачил? – вскричал Джаспер, когда Морис, совершенно счастливый, обмяк в его объятиях.

– Это значит, что не всю жизнь мне быть калекой, это значит, что врачи не обманули, когда сказали, что внезапное потрясение станет для моего тела чем-то вроде электрического разряда, этаким толчком, какого они обеспечить не могут. Так и случилось. И если я исцелен, этим я обязан тебе, Октавия.

Трехерн простер к своей кузине руку, и столь страстная благодарность была в его жесте, что девушка закрыла ладонями лицо, предательски лучившееся любовью, а миледи бросилась к племяннику, обняла его и заговорила пылко, как любящая мать:

– Благослови тебя Боже, Морис, и да будет тебе наградой полное выздоровление! Теперь я обязана тебе жизнями обоих моих детей! Что мне сделать для тебя, как отплатить за добро?

– Пока я не смею сказать об этом, – прошептал Морис и добавил: – Тетушка, я сейчас, кажется, лишусь чувств. Поскорее заберите меня отсюда, пока я не устроил сцену.

Намек вернул миледи ее знаменитое самообладание. Кивнув Джасперу и майору, чтобы без промедления доставили Мориса в спальню, она жестом указала Розе на истерично рыдающую Бланш – дескать, займитесь вашей сестрой, дорогая, – и, убедившись, что все повинуются, миледи увела дочь в свои покои. Развлечений на вечер определенно было уже достаточно.

Одновременно с остальными миссис Сноудон и Эннон пожелали хозяйке доброй ночи, словно тоже намереваясь разойтись по комнатам. Однако, едва они достигли двери, что вела с галереи на лестницу, миссис Сноудон остановилась и поманила Эннона обратно. Теперь они были одни. Стоя у камина, пламя которого чуть не сделало этот веселый Сочельник трагическим, миссис Сноудон кивнула на лепестки пепла, еще недавно бывшие платьем Октавии, и обратила к Эннону лицо, полное сочувствия.

– Этот случай можно счесть счастливым, а можно и несчастным, мистер Эннон. Боюсь, удача Мориса обернется вашей потерей. Простите мне мою прямоту – она продиктована симпатией к Октавии. Чудесная девушка! Как бы я хотела видеть ее замужем за тем, кто ее достоин! Мне, мистер Эннон, дано читать по лицам. В вашем лице я прочла, что дело ваше движется не так, как вам хотелось бы, и вот предлагаю помощь. Примете ли вы ее?

– Разумеется, приму, а взамен окажу вам любую услугу, выполню любое приказание. Но чем я обязан столь неожиданному изъявлению дружбы? – воскликнул Эннон, одновременно благодарный и удивленный.

– Моему участию в судьбе этой юной леди, моему желанию спасти ее от недостойного человека.

– Вы говорите о Трехерне? – уточнил Эннон, еще более заинтригованный.

– Да. Октавия не должна выйти за игрока!

– Дражайшая миссис Сноудон, вы заблуждаетесь. Трехерн не игрок; это совершенно точно. Я не желаю ему удачи с Октавией, однако не допущу, чтобы на него клеветали.

– Вы великодушны, да только я не заблуждаюсь. Положа руку на сердце, можете вы заверить меня, что Морис никогда не играл?

Проницательные глаза миссис Сноудон так и прожигали Эннона. С минуту он колебался, потом ответил не слишком решительно:

– Не скажу «никогда», однако уверяю вас, что заядлым игроком Трехерн не является. Все молодые люди его положения порой не прочь испытать фортуну, особенно когда находятся за границей. Для большинства это просто развлечение, в котором мы, мужчины, не видим ничего дискредитирующего или опасного. Леди, должно быть, считают иначе; во всяком случае, английские леди.

Услыхав «за границей», миссис Сноудон сверкнула глазами, но тотчас потупилась, словно боясь выдать свое тайное намерение.

– Верно, мы, женщины, считаем иначе. И небезосновательно, ибо многие из нас пострадали от этого пагубного пристрастия мужчин. У меня особые причины ненавидеть и презирать игроков. Страх, что такая же доля уготована Октавии, вынуждает меня вмешаться. Поверьте, если бы не собственный опыт, я бы молчала. Мистер Эннон, говорят, Морису пришлось покинуть Париж, потому что за игорным столом он жульничал. Это правда?

– Не спрашивайте меня, я совершенно не в курсе. Что-то было неладно, но что именно – мне не удалось выяснить. В клубах циркулировали разные слухи, сэр Джаспер горячо их опровергал. Отвага Мориса при спасении своего кузена и постигшее его увечье закрыли рты сплетникам, и вскоре о парижском происшествии было забыто.

С минуту миссис Сноудон молчала, глубокомысленно сдвинув брови. Эннон наблюдал за ней с тревогой. Внезапно она покосилась по сторонам, приблизилась к нему почти вплотную и зашептала:

– Ответьте! Сплетники, о которых вы упомянули, называли его…

Последнее слово миссис Сноудон буквально выдохнула Эннону в ухо. Он вздрогнул, словно осененный новым соображением, секунду смотрел на миссис Сноудон, недоумевая, наконец заговорил торопливо:

– Благодаря вам я вспомнил: позавчера мы подняли эту тему, и Трехерн сразу изменился в лице и укатил, как будто вовсе не заинтересованный. Не верится, честное слово, а впрочем, может, и было нечто в этом роде. Если так, становится понятен каприз старого сэра Джаспера и тот факт, что Трехерн клянется, будто понятия не имеет, почему дядя изменил завещание. Как, ради всего святого, об этом узнали вы?

– Эту версию предложил мой женский ум, а теперь женская воля должна либо подтвердить ее, либо опровергнуть. Миледи и Октавия определенно ни о чем не ведают, но, если над Октавией нависнет угроза потерять сердце, я их обеих просвещу.

– Вы не посмеете сказать ей! – вскричал Эннон.

– Посмею, если этого не сделаете вы, – последовал твердый ответ.

– Я? Никогда! Предать друга, даже с целью завоевать любимую девушку? Я не способен на такое.

Миссис Сноудон презрительно усмехнулась.

– Ох уж этот мужской кодекс чести! Как он строг!.. А страдаем мы, бедные женщины. Ладно, предоставьте это мне, а сами займитесь Октавией. Если ваши способы не дадут результата, возможно, вы будете рады испробовать мое средство, чтобы предотвратить женитьбу Мориса на своей кузине. Благодарность и жалость – сильные соперники, а уж если Морис выздоровеет, он – волевой человек – горы свернет, лишь бы добиться Октавии. Доброй ночи, мистер Эннон.

И миссис Сноудон удалилась, зная, что последние ее слова будут терзать разум Эннона, однако зная и другое: что ей самой предстоит бессонная ночь, полная мучительных воспоминаний, новорожденных надежд и резких переходов от решимости к отчаянию.

Перспективы Трехерна встать на ноги наполнили радостью весь дом, ибо молодой человек давно уже снискал себе всеобщую симпатию, демонстрируя терпеливое мужество и неизменный оптимизм. Улучшение оказалось не из тех, которые лишь дразнят. День ото дня Трехерн делался сильнее. Коляска сменилась костылями, костыли уступили место трости или дружеской руке, которая всегда была наготове. Хотя вместе с подвижностью вернулась боль, Трехерн переносил ее стоически – ко всеобщему восхищению переживавших за него. Временами движение было сущей пыткой, но пыткой необходимой, без которой застопорился бы процесс восстановления подвижности. Трехерн назначил себе и неукоснительно выполнял ежедневную порцию упражнений, приговаривая с улыбкой (хотя на лбу блестели крупные капли пота):

– Я борюсь за нечто поважнее здоровья. Подставляй плечо, Джаспер! Во что бы то ни стало я должен пройти этот отрезок двенадцать раз.

Трехерн отлично помнил тетушкины слова: «Если бы ты был здоров, я с радостью отдала бы тебе дочь». Обещание вдохновляло его, придавало сил и выдержки, наполняло счастьем, скрыть которое было невозможно. Счастье светилось во взоре, прорывалось в словах и действиях, распространялось на семью, прислугу и гостей, и неделя между Рождеством и Новым годом стала самой блаженной из всех, что за долгий срок переживало старое аббатство.

Эннон не отходил от Октавии, даром что она просила оставить ее в покое до Нового года. Сама девушка, вопреки своему же условию, была с Энноном очень мила – настолько, что в его сердце вспыхнула надежда, хоть ни в глазах Октавии, ни в ее лице молодой человек не находил ни намека на ту нежную покорность, которую столь жаждет увидеть влюбленный в предмете своей любви. По-прежнему Октавия избегала Трехерна, причем делала это столь тактично, что, кроме его самого да Эннона, почти никто не замечал перемены. Сэр Джаспер на людях поклонялся Розе столь истово, что она вообразила, будто в ее игре все идет по плану.

Но если бы кто-нибудь озаботился заглянуть за кулисы, любопытному открылось бы, что в те полчаса перед ужином, когда гости переодеваются и прихорашиваются в своих комнатах, а генерал и вовсе спит, пара призрачных фигур в черном мелькает в галерее, куда прислуга без хозяйского распоряжения не ходит. Майору казалось, что открытие это сделал он и больше никому о призраках не известно, ведь в гостиной миссис Сноудон так и вилась вокруг Трехерна, с усердием прислуживая ему и забавляя «милого выздоравливающего», как она его называла. Однако генерал и не думал спать – он тоже следил и тоже ждал, обуздывая себя, когда молчать становилось невмоготу, ведь объяснение страшило его. Он тешился надеждой, что Эдит просто нашла себе безобидную забаву; он простит ей эту прихоть, одну из многих, как прощал до сих пор. Колебания генерала внушали презрение майору. Тот, будучи холостяком, почти ничего не понимал в женских повадках и крайне смутно представлял себе, как ловко женщины умеют убеждать. Накануне Нового года майор решился и вызвал генерала на разговор.

– Миссия моя неприятна, – начал майор без прелюдий, поскольку лицо генерала имело выражение, весьма его встревожившее. – Я давно дружен с леди Трехерн, я опекаю ее детей и потому щепетилен в вопросах, касающихся чести семьи. К сожалению, эта честь под угрозой, сэр, и, уж простите меня за такие слова, причиной является ваша супруга.

– Объясните, сделайте одолжение, майор Ройстон, – отвечал генерал, и его морщинистое лицо стало надменным.

– Сию минуту, сэр. Буду краток. От Джаспера мне известно, что более года назад, в Париже, между ним и мисс Дьюберри существовала взаимная симпатия романтического характера. Их разлучил случай, а затем она вышла замуж. Ни Джаспера, ни вашу супругу не в чем было упрекнуть, пока вы не приехали сюда. С тех пор всем, включая меня, очевидно, что чувства Джаспера возродились, а миссис Сноудон не охладила его пыл, как ей следовало бы. Их встречи наедине весьма часты. Я знаю Джаспера и могу заявить, что добром это не кончится. Джаспер горяч, упрям и в отдельных случаях ни во что не ставит общественное мнение. Я следил за ними; я не лгу.

– Докажите.

– Извольте. Они встречаются на северной галерее, нарядившись в черные плащи, а если кто-нибудь туда входит, изображают призраков. Вчера, когда стало темнеть, я спрятался за деревянным экраном и смог убедиться, что подозрения мои верны. Я даже слышал часть их разговора – немного, но большего для подтверждения и не надо.

– Вас не затруднит воспроизвести подслушанное?

– Сэр Джаспер просил у миссис Сноудон обещать нечто, и она обещала, пусть и с неохотой. Вот ее слова: «Пока вы живы, я буду держать слово, но только не в отношении его. Он заподозрит, от него правду не утаишь». Джаспер запротестовал: «Он пристрелит меня, если узнает, что я предатель». «Этого ему не узнать, – возразила ваша жена. – Я без труда его одурачу и заодно добьюсь своей цели». «Вы говорите загадками, и все же я доверяюсь вам и жду обещанной награды. Когда я ее получу, Эдит?» – спросил Джаспер. Она рассмеялась и ответила ему так тихо, что я не расслышал, тем более что они направились к выходу с галереи. Простите меня, генерал, за боль, которую я вам причиняю. Я ни с кем не поделился, вы единственный человек, который может подобающим способом предотвратить позор, что неминуемо ляжет на почтенное семейство, если эта связь будет продолжаться. Лишь вы способны спасти Трехернов от скандала. На вас я эту миссию и возлагаю, а сам попробую повлиять на ослепленного страстью Джаспера. К сожалению, это удастся, только если вы удалите объект искушения, который его сгубит.

– Благодарю вас, майор. Верьте мне, уже завтра вы убедитесь, что я способен действовать как подобает.

Горе и отчаяние, исказившие лицо генерала, были явно глубоки. Растроганный майор пожал генералу руку и удалился, вознося небесам более прочувствованную, чем обычно, благодарность за то, что ни одной окаянной кокетке еще не удалось разбить его сердце силою своих чар.

Эта сцена разворачивалась на втором этаже, а одновременно с нею имела место сцена в библиотеке. Трехерн сидел там один, любуясь роскошным зимним закатом и, судя по блеску в глазах и по улыбке, строя планы на будущее. Легкий шорох и едва уловимый аромат фиалок предупредили Трехерна о приближении миссис Сноудон, и его кольнуло дурное предчувствие, в верности которого он убедился, как только она появилась, ибо в ее лице смешались торжество, решимость и страсть. Шагнув в эркер и став так, чтобы алый закатный свет падал на ее прекрасное лицо и царственную фигуру, миссис Сноудон заговорила ласково и в то же время жестко:

– Ну что, Морис, предаетесь мечтам, которые не сбудутся, если я того не пожелаю? Мне известен ваш секрет, и с его помощью я не дам осуществиться лелеемой вами надежде.

– Кто вам сказал? – Трехерн вспыхнул и почти свирепо сверкнул глазами.

– Я сама все выяснила, я предупреждала, что смогу. У меня хорошая память. Она хранит давно позабытые слухи, вдобавок я читаю по лицам, улавливаю каждое слово, фиксирую каждый жест тех, кто у меня под подозрением, и эти люди неосознанно дают мне ниточки, ведущие к истине.

– Сомневаюсь, – усмехнулся Трехерн.

Миссис Сноудон наклонилась, шепнула ему на ухо одну-единственную коротенькую фразу, и Трехерн вскочил – лицо белое, взгляд такой, будто его только что прокляли.

– Продолжаете сомневаться? – холодно спросила миссис Сноудон.

– Это он вам сказал! При всем вашем искусстве, при всех уловках вы не смогли бы сами дознаться, – процедил Трехерн.

– Вы ошибаетесь. Я вас предупреждала: для одержимой женщины нет ничего невозможного. Я обошлась без посторонней помощи, ведь мне было известно больше, чем вы думаете.

Трехерн почти упал в кресло и в отчаянии закрыл лицо руками.

– Я мог бы и сам догадаться, что вы будете меня преследовать, что перечеркнете все мои надежды как раз тогда, когда у них больше всего шансов сбыться. Как вы намерены использовать этот злосчастный секрет?

– Открою его Октавии и тем облегчу ей задачу. Так будет гуманнее по отношению к вам обоим. Даже если вы заполучили бы Октавию, ваше счастье омрачалось бы памятью о бесчестье. А девушку я избавлю от позора и горя, которые она, несомненно, испытает, когда с роковым опозданием поймет, что тот, кому она себя вверила, по сути…

– Молчите! – выкрикнул Трехерн.

Миссис Сноудон вздрогнула и побледнела в секундном испуге, потому что Трехерн вдруг встал во весь рост, без кровинки в лице, искаженном негодованием.

– Этого слова вы не произнесете! Вам известна только половина правды, и, если вы будете шантажировать меня или докучать Октавии, я тоже стану предателем – расскажу генералу, какую игру вы ведете с моим кузеном. Вы изображали страсть ко мне и продолжаете это делать, однако прельщает вас, как и раньше, титул моего кузена, и вам мнится, будто угрозами разрушить мои надежды вы гарантируете себе мое молчание и достигнете цели.

– Все не так! Джаспер для меня ничто. Его, а не вас, я сделала своим орудием. Если я угрожаю, то для того, чтобы вы не сблизились с Октавией, которая не сможет простить вам прошлое и не будет любить вас таким, какой вы есть, – как любила я в течение всех этих кошмарных месяцев. Вы говорите, что мне известна лишь половина правды, так откройте остальное, и я отстану от вас.

Если когда-либо человек чувствовал искушение обмануть доверие, то этим человеком был в ту минуту Трехерн. Одно слово – и он получит Октавию; молчание – и он потеряет ее, ибо миссис Сноудон не шутит, утверждая, что у нее есть власть навеки очернить его доброе имя. Истина уже трепетала на устах Трехерна и сорвалась бы с них, не взгляни он случайно на портрет отца Джаспера. Этот человек проникся любовью к сироте, пригрел его, дал ему приют, сделал сыном, а умирая, наказал присматривать за юношей с бунтарскими замашками, служить ему и беречь его, ибо покидал родного сына как раз тогда, когда тот более всего нуждался в отцовской опеке.

– Я дал обещание, и я его сдержу, чего бы это ни стоило, – Трехерн вздохнул и сопроводил свои слова смиренным жестом, подавляя праведный гнев. – Я не скажу вам ни слова, хоть вы и лишаете меня того, что дороже самой жизни, – продолжал он, обращаясь к миссис Сноудон. – Ступайте прочь и делайте, что вам угодно. Но помните, что могли бы заслужить глубочайшую благодарность человека, который, по вашему утверждению, вам дорог, – а получите от него ненависть и презрение.

Не дожидаясь ответа, Трехерн скрылся у себя в комнате, а Эдит Сноудон упала на диван, измученная борьбой противоречивых чувств: любви и ревности, раскаяния и отчаяния.

Эдит не смогла бы сказать, долго ли просидела в таком состоянии. Звуки шагов заставили ее очнуться и поднять взгляд. Из глубины комнат, что вливались одна в другую, к ней приближалась Октавия. Отметив, как мила девушка в своей юной свежести, какой от нее веет невинностью и прямодушием, бесподобная, куда щедрее одаренная природой Эдит Сноудон почувствовала зависть. Особенно потрясло ее выражение лица Октавии. Сразу было видно, что девушка чиста и в ладу с собой, а это привлекает сильнее, чем физическая красота, пленяет больше, чем царственная осанка или грация.

Наконец Октавия остановилась прямо перед Эдит Сноудон, на устах – улыбка, в глазах – печаль и симпатия, в руках – букет бледных зимних роз. Протянув цветы своей сопернице, девушка заговорила просто и искренне:

– Дорогая миссис Сноудон, я не могу допустить, чтобы солнце село прежде, чем я заглажу свою вину перед вами. Я отнеслась к вам с неприязнью и недоверием, я неверно судила о вас, и вот я здесь, чтобы смиренно просить прощения.

Октавия, со свойственной ей девичьей импульсивностью, вдруг опустилась на колени перед женщиной, которая вздумала разрушить ее счастье, положила ей на колени розы – символ примирения и устремила на нее молящий взор. Миссис Сноудон на миг опешила, почти уверенная, что Октавия разыгрывает сцену с целью обезоружить опасную соперницу. Однако в милом девичьем лице не было фальши, и это миссис Сноудон поняла с первого взгляда. Слова Октавии поразили ее в самое сердце. Не помогли сдержаться даже гордыня вкупе со страстью, и миссис Сноудон неожиданно для себя заключила девушку в объятия и залилась покаянными слезами. Она ничего не говорила, молчала и Октавия. Обе чувствовали, что преграда между ними тает, и каждая глубоко проникла в душу другой – целый год жизни бок о бок не дал бы такого взаимопонимания, как эти считаные секунды. Октавия ликовала: чутье не обмануло ее, ибо под вуалью холодности, гордыни и ветрености миссис Сноудон скрывалось сердце, жаждущее сочувствия, поддержки и любви – и эту жажду Октавия угадала. Миссис Сноудон казалось, что дурное уходит из ее души, остается же лучшая часть – та, что соткана из правды и благородства. На притворство она ответила бы притворством, в котором поднаторела, но сейчас верх взяли врожденные положительные качества. Да, первая половина ее жизни прожита впустую, нрав далек от совершенства, тем не менее зачатки добродетели, что присутствуют даже в худших людях, есть и у Эдит Сноудон. Излейте на них солнечный свет и росу любви – и они прорастут и даже дадут плоды, пусть и поздние.

– Простить вас! – с надрывом воскликнула Эдит. – Это я должна умолять о прощении, это мне надо искупить свою вину, сознаться и раскаяться. Простите меня, пожалейте, возлюбите, ибо я гораздо более несчастна, чем вам кажется.

– Всем сердцем, всей душой я с вами! Верьте мне, не отвергайте мою дружбу, – прошептала Октавия.

– Господь свидетель, я нуждаюсь в подруге! – вздохнула бедная Эдит, не выпуская из объятий единственное существо, которое покорило ее душу. – Дитя, хотя у меня хватает пороков, их не столь много, чтобы я не решалась посмотреть в ваше невинное личико и назвать вас подругой. У меня никогда не было подруг. Матери своей я даже не помню, до вас никто, ни один человек не пожелал увидеть, что добродетель, честность и справедливость свойственны и мне; вы – первая. Верьте мне, любите меня, Октавия, поддержите меня, и я отплачу вам хотя бы тем, что устрою вашу судьбу.

– Да, да! И пусть новый год будет счастливее старого.

– Ваши бы слова да Господу в уши!

Тут колокольчик известил о скором ужине. Бывшие соперницы с нежностью расцеловались и расстались подругами. Однако, открыв дверь в свою комнату, миссис Сноудон увидела, что генерал сидит понурый – седая голова охвачена ладонями – и в отчаянии шепчет:

– Само мое существование делает ее несчастной. Я свел бы счеты с жизнью, лишь бы освободить ее, не будь это грехом.

– Нет, живи ради меня, научи меня, как быть счастливой твоей любовью!

Генерал вздрогнул, услыхав этот чистый голос, но еще сильнее потрясло его дивно изменившееся прекрасное лицо жены. А миссис Сноудон, прижав к груди седую голову, заговорила с нежностью:

– Милый, терпеливый супруг, тебя ввели в заблуждение. Больше я не буду с тобой лукавить даже в мелочах, а когда ты простишь мне мое недостойное прошлое, ты сам увидишь, сколь усердно я буду печься о твоем будущем счастье.

Глава VII

Вечер в компании призраков

– Боже, какие мы все нынче скучные! – воскликнула Роза.

Действительно: молодежь рассеялась по гостиным, не находя себе занятия, миледи с майором были поглощены игрой в пикет, а генерал наконец-то мог спокойно вздремнуть.

– Все потому, что нет Мориса. Он у нас главный затейник, у него идеи не иссякают, – зевнул сэр Джаспер.

– Значит, надо его позвать, – сказал Эннон.

– Он не придет. Бедняга не в духе, даром что здоровье поправляется. Что-то гложет Мориса, а что именно – не допытаешься.

– Наверное, его тяготят печальные воспоминания, – вздохнула Бланш.

– Скажешь тоже – печальные воспоминания! Нет, дорогая моя, причина меланхолии всегда – несварение желудка, а лечится то и другое разными забавами, – возразила Роза. – Вот сейчас возьму и напишу мистеру Трехерну вежливое приглашение в нашу компанию, да еще с мольбой развлечь нас. Уверена, он не откажет.

Приглашение было написано и послано, однако, к досаде Розы, Трехерн ответил вежливым «Нет».

– И все-таки он придет. Сэр Джаспер, вы вместе с мистером Энноном назначаетесь нашими посланниками, и бойтесь вернуться без мистера Трехерна! – было следующее распоряжение Розы.

Депутация удалилась. Сестры Тальбот скрашивали ожидание разговором о том, что успели заметить и все остальные.

– Как обворожительна сегодня миссис Сноудон. Мне всегда казалось, что половиной своего очарования она обязана умению одеваться, но ни в одном наряде она не выглядела прекраснее, чем в этом черном шелковом платье без излишеств и с розами в волосах, – сказала Роза.

– Что такое она с собой сотворила? – откликнулась Бланш. – Я вижу перемену, но не знаю, чем ее объяснить. Миссис Сноудон и Тави, похоже, открыли секрет красоты – обе внезапно уподобились ангелам.

– Джентльмены возвращаются! И Мориса с ними нет – не будь моя фамилия Тальбот! – воскликнула Роза при виде унылых посланников. – Не смейте приближаться, – гневно заговорила она. – Вероломные трусы, вы достойны изгнания. Скройтесь с глаз моих и ждите, пока я вас позову. Миссис Сноудон, не обратитесь ли вы к мистеру Трехерну с просьбой придумать для нас какое-нибудь развлечение, дабы мы скоротали этот вечер? Мы в тоске, фантазия наша иссякла, а у вас над мистером Трехерном власть.

– Нет, я не пойду к нему, раз он отказал вам, – решительно заявила миссис Сноудон и удалилась.

– Тави, душенька, прошу тебя, поговори с кузеном. Он нам просто необходим. Тебя он послушает, станешь нашей благодетельницей.

Без лишних слов Октавия нацарапала записку и отправила ее с лакеем. Прошло несколько минут, и джентльмены начали вслух сомневаться в успехе этой попытки.

– Вряд ли он явится ради меня, – промолвила Октавия.

Но едва эти слова сорвались с ее уст, как он явился. Генерал приветствовал Трехерна смехом, а молодой человек, не обращая внимания на реакцию остальных, вполголоса спросил Октавию:

– Что я могу для тебя сделать, кузина?

В его запавших глазах Октавия прочла упрек. Впрочем, раскаиваться было поздно, и девушка ответила с поспешностью:

– Вечер выдался такой скучный. Хочется чего-то нового, необычного. Есть у тебя идеи?

– Почему бы не поступить как раньше в канун Нового года? Помнишь, Тави, мы усаживались в зале у камина и рассказывали истории? – произнес Трехерн, с минуту подумав.

– Ну, что я говорил? В самую точку, Морис! – с видом триумфатора воскликнул сэр Джаспер.

– Преотличная идея, вот прямо сейчас и начнем. Уже пробило десять, ждать осталось не слишком долго, – подхватила Роза, взяла сэра Джаспера под руку и повлекла в залу.

Там уже ярко пылал камин, плиточный пол, как всегда в зимнюю пору, был устлан толстыми коврами, высокие окна плотно задрапированы шторами. В тепле пышно цвели комнатные растения, а кресла и кушетки всем своим видом будто говорили «Добро пожаловать». Компания разместилась, и Трехерн вызвался рассказывать первым.

– Только уговор: истории должны быть о призраках и тому подобном. Для пущего эффекта мы погасим свечи и лампы, – по своему обыкновению распорядилась Роза, усаживаясь рядом с Трехерном.

Через несколько минут лишь круг красноватого света, что отбрасывало пламя в камине, остался служить противовесом насыщенному зимнему мраку, и тени, отступив, затаились по углам.

– Только, пожалуйста, пусть будет не очень страшно, а то я лишусь чувств, – пискнула Бланш, придвигаясь к Эннону, ибо она вняла совету сестры и взяла сердце этого джентльмена в плотную осаду.

– Что до моей скромной истории, ваши нервы должны ее выдержать, – отвечал Трехерн. – Итак, четыре года назад, когда я служил в Индии, у меня был близкий друг, уроженец Шотландии. Я сам наполовину шотландец, как вам известно, отсюда и мое обостренное чувство родства с земляками. Однажды Гордон отправился в разведывательную экспедицию и не вернулся. Его люди утверждали, что вечером он в одиночку покинул лагерь, а вскоре конь его прискакал обратно – весь в крови и без всадника. Мы бросились на поиски, но не нашли даже следов Гордона. Я был просто одержим желанием обнаружить убийц и отомстить им. Прошло около месяца. В один чудовищно знойный день я сидел в своей палатке, и вдруг полотно, закрывавшее вход, шевельнулось, и мне предстал Гордон. Я видел его так же отчетливо, как вижу тебя, Джаспер. Я хотел выскочить ему навстречу, однако что-то удержало меня. Гордон был смертельно бледен, вода текла с него ручьями, а в ясных голубых глазах застыли безумие и боль. Я похолодел, смотрел на своего друга, не двигаясь, потрясенный переменой в нем, удрученный его потусторонним видом. Вдруг он взял меня за руку и произнес зловеще: «Идем!» Прикосновение было ледяное. Меня пронзил ужас, тем не менее я поднялся, чтобы следовать за Гордоном, но он уже исчез.

– Кошмарное видение. Тем все и кончилось? – спросила Роза.

Трехерн, продолжая неотрывно смотреть на огонь, вытянул левую руку, словно не слыхал реплики.

– Я думал, что мне померещилось, и довольно быстро пришел в себя. Никто не имеет вестей о Гордоне, рассуждал я, да и мой слуга-туземец все это время лежал, растянувшись, у входа в палатку. И все же странное ощущение осталось на моей руке, которой коснулся фантом. Рука постоянно зябла, была влажной и бледной. Напрасно я старался забыть о видении – оно меня не отпускало. Я рассказал о нем Йермиду, своему слуге-туземцу, и он убедил меня, что это знак, что я должен отправиться на поиски друга. Той же ночью мне приснилось, будто я еду, точнее, бешено скачу верхом. Какая сила вела меня, я не ведал, но пришпоривал коня, жаждая достигнуть цели. На пути моем возникла наполовину пересохшая река. Я стал искать брод, двинулся берегом вниз по течению и наткнулся на Гордона – мертвый, мой друг лежал на отмели и выглядел точно так, как в моем видении. Я проснулся и рассказал обо всем командиру. Поскольку полк ничем особенным не был занят, мне легко удалось получить недельный отпуск. Я взял с собою Йермида и отправился исполнять свою скорбную миссию. Сам себя я чувствовал суеверным глупцом, но не мог противиться импульсу. Мы искали семь дней, и вот что удивительнее всего: наш путь пролегал ровно по той же местности, что в моем сне, и прикосновение ледяной руки как бы направляло меня. На седьмой день мы выехали к реке и обнаружили тело моего друга.

– Какой ужас! Неужели это правда? – воскликнула миссис Сноудон.

– Истинная правда. Это так же верно, как то, что я живой человек. Мало того, с тех пор мне не удается согреть левую руку. Вот, сами убедитесь.

Трехерн вытянул обе руки, все по очереди к ним прикоснулись и согласились, что левая и меньше, и бледнее, и холоднее, чем правая.

– Пусть теперь кто-нибудь расскажет другую историю; эта для моих нервов чересчур, – взмолилась Бланш.

– Тогда я расскажу. Ты, сестричка, пожалуй, посмеешься и успокоишь свои нервы. И для меня лучше: смогу спокойно слушать остальных.

Сделав вступление, Роза заговорила, подражая сказителям:

– В давние времена гостили мы у нашей почтенной бабушки, и вот как случилось, что мне явился призрак. Бедная старушка подхватила простуду и не покидала своей спальни, мы же с сестрой были предоставлены самим себе и предавались унынию, ибо дом был велик, малолюден и мрачен. Хотя нас обеих снедала тоска по родным, мы не хотели уезжать, пока не поправится бабушка, и развлекались тем, что, обосновавшись в библиотеке, выбирали и читали книги самого причудливого содержания. Однажды бабушка показалась мне очень грустной, встревоженной и чем-то угнетенной. На мои расспросы она не отвечала, на следующий день ее состояние ухудшилось, и я стала настойчивее, уверенная, что проблема не телесная, а душевная. Заклиная меня ничего не говорить Бланш, которая была и остается меланхоличной трусишкой, бабушка наконец-то поведала, что две ночи подряд ей являлся призрак. «Если он явится и нынче, значит, пора мне готовиться к смерти», – сказала простодушная старая леди. «Нет, не бывать этому! Я приду и останусь на ночь в вашей спальне, бабушка. Я сражусь с призраком», – пообещала я. Довольно долго бабушка не соглашалась, но в итоге сдалась. И вот, как только Бланш заснула, я прокралась в ее спальню с книгой и свечой, настроенная на долгое ожидание, ибо призрак являлся всегда после полуночи. Бабушка не запирала на ночь дверь, боясь пожара, и при ней всегда была ее горничная. Однако той ночью я заперла дверь, заверив бабушку, что призрак, если захочет, пройдет и сквозь дубовые доски, чего не сумеет сделать озорник из плоти и крови. До рассвета я читала книгу и занимала бабушку разговором. Никто не явился, и я посмеялась над бабушкиными страхами, а сама она притворилась, будто поняла – это все плод ее фантазии.

На следующую ночь я спала в своей комнате, а утром узнала, что призрака видели и бабушка, и Джанет, ее горничная. Фигура, облаченная в белое, с распущенными волосами, бледным лицом и алым шрамом на горле вошла, откинула полог кровати, уставилась на бабушку – и исчезла. Джанет легла в бабушкиной спальне и оставила лампу гореть на каминной полке, так что видела ровно то же, что и ее госпожа.

Этот новый поворот меня озадачил, но не испугал, ведь я вообще не робкого десятка. Я настояла на том, чтобы снова ночевать с бабушкой. На этот раз я не запирала дверь, оставив свет гореть. Я легла в постель к бабушке и примерно в два пополуночи задремала, а проснулась потому, что бабушка крепко обняла меня. Занавеси над кроватью были раздвинуты, и на нас глядело бледное лицо с распущенными волосами, с алой полосой на горле. Лампа почти погасла, но и в темноте я видела призрак. В следующую секунду я вскочила с постели, ушибла ногу, упала с грохотом, а когда поднялась, никаких следов призрака не было. Раздосадованная, я поклялась докопаться до истины любой ценой, хотя не могла не признаться, что самую чуточку боюсь.

На следующую ночь Джанет и я устроились в креслах, зажгли лампы и сварили наикрепчайший кофе. Чем ближе был заветный час, тем больше мы волновались. Когда в комнату скользнула фигура в белом, Джанет закрыла лицо руками. А я этого не сделала и уже после первого взгляда едва не расхохоталась, потому что призраком оказалась Бланш – с ней случались приступы сомнамбулизма. В те времена она не расставалась с коралловым ожерельем, даже спала в нем, длинные волосы наполовину скрыли лицо, а довершил впечатление неестественный, плутовской взгляд, какой свойственен всем сомнамбулам. Впрочем, у меня хватило выдержки – я объяснила Джанет, как увести и уложить в постель бедное дитя, не разбудив его, и с тех пор, моими стараниями, призрак уже не появлялся в бабушкиной спальне.

– Зачем вы пугали пожилую леди? – спросил Эннон, когда затих общий смех.

– Не знаю. Наверное, мне не хватало духу попроситься домой, когда я бодрствовала, вот я и пыталась это сделать во сне. Поскольку я сама – героиня призрачной истории, я имею право не рассказывать таковую. Значит, сейчас ваша очередь, мистер Эннон, – молвила Бланш с томным взглядом, который, впрочем, пропал втуне, ибо Эннон не сводил глаз с Октавии, которая сидела у ног миссис Сноудон на низенькой оттоманке, у самого камина, и потому была ярко освещена.

– Мой опыт общения с призраками весьма скуден. Лишь однажды, еще будучи студентом, я самую малость струсил, только и всего. Итак, я возвращался со званого вечера. Я был уставший, спички куда-то запропастились, поэтому пробрался в свою комнату на ощупь и сразу лег спать. Через некоторое время проснулся и открыл глаза, недоумевая, что значит этот тусклый свет – занимается ли уже заря или взошла луна? Тут-то я с ужасом увидел, что в изножии кровати стоит гроб. Я протер глаза, желая удостовериться, что не сплю, и вгляделся пристальнее. Так и есть: длинный черный гроб с белой табличкой. Табличку выхватил лунный луч, поскольку шторы не были задернуты. «Приятели разыгрывают! – решил я. – Не поддамся, буду хладнокровен». Потом мне пришла мысль, что я в чужой комнате, и стал озираться. Нет, все предметы были знакомые, во всяком случае, так казалось при неверном лунном свете. Я даже вытянул руку и ощупал стену возле изголовья и футляр для часов. Он был на месте, по своеобразной форме и материалу я понял, что это именно мой футляр. Если бы я вернулся с дружеской студенческой пирушки, я списал бы все на алкоголь, но я провел вечер в почтенном семействе весьма серьезного профессора! «Либо оптический обман, либо розыгрыш. Буду спать, не обращая на него внимания», – сказал я себе и некоторое время предпринимал соответствующие усилия. Любопытство оказалось сильнее решимости, и я снова открыл глаза. Вообразите мой ужас, когда я увидел резко очерченный профиль мертвенно-белого лица, которое словно подглядывало за мною! Поистине, я испытал потрясение, ведь я был почти мальчишкой и вдобавок незадолго до этого серьезно болел. Я спрятался под одеялом и дрожал, как нервная девица, все еще надеясь, что это розыгрыш. Гордость не давала мне выказать страх, ведь тогда я стал бы посмешищем для товарищей. Не помню, сколько я так пролежал. Когда я снова рискнул взглянуть на гроб, лицо покойника несколько отдалилось, а сам гроб как будто медленно поднимался. Луна почти зашла, лампы у меня не было, и я не мог дольше оставаться в темноте наедине с мертвецом. «Пускай надо мною смеются, – подумал я, – смех все-таки лучше, чем страх». Я пулей выскочил из комнаты и разбудил своего соседа. Он сказал, что я либо безумен, либо пьян, однако зажег лампу и вместе со мной пошел в мою комнату. Оказалось, я трепетал перед грудой одежды, сваленной на столе таким образом, что, когда ее коснулся лунный свет, черная студенческая мантия с белой карточкой, которая лежала сверху, стала выглядеть как гроб с табличкой. Что до мертвого лица – это был скомканный носовой платок; коричневое кашне я принял за волосы покойника. Стоило переместиться луне, контуры изменились и стали походить на лицо, как это ни странно. Товарищ мой, не испытавший этого страха, был в восторге от происшествия, и с тех пор очень долго я носил прозвище Гроб.

– Чем дальше, тем страшнее! Сэр Джаспер, разбавьте этот кошмар чем-нибудь забавным, не то я сбегу, – попросила Бланш, нервно оглядываясь.

– Постараюсь; расскажу случай из дядюшкиной молодости, на который он частенько ссылался. Дело было в маленьком городке, очень популярном у рыболовов, – забыл его название. Дядюшка ездил туда удить рыбу и всегда сокрушался, что гостиница далеко от ручья, кишащего форелью, в то время как на самом его берегу стоит заброшенный дом. Однажды он спросил у хозяйки гостиницы, почему дом не выкупят, не отремонтируют и не станут сдавать комнаты в рыболовный сезон. «Привидениев боятся, ваша честь», – отвечала хозяйка и добавила, что в доме обитают сразу три призрака. На чердаке слышится жужжанье прялки и стук каблуков, будто призрачная пряха ходит туда-сюда. В комнате кто-то точит нож, а потом оттуда летят стоны и как будто кровь капает по капле. А в погребе видели скелет – он сидит на сундуке, наполовину закопанном в землю, и злобно хихикает. По слухам, в доме когда-то жил скупердяй, который не выпускал с чердака родную дочь, заставляя ее прясть, пока девушка не умерла от голода и переутомления. Второй призрак – возлюбленный этой девушки, которому отец отказался ее отдать; бедняга перерезал себе глотку прямо в комнате. Ну а третий, то есть скелет, – это сам скупердяй: его нашли мертвым на сундуке с деньгами. Дядюшка посмеялся и заявил, что изгонит всех призраков, если кто‐нибудь займется домом.

Предложение это стало известно в округе, и некий сварливый старик принял его, рассчитывая выручить монету-другую. У старика была хорошенькая дочка, у дочки – кавалер, которому папаша дал от ворот поворот, и с горя этот юноша решил отправиться за море. Дядюшка все это знал и сочувствовал влюбленным. Он свел знакомство со странствующим художником, и вдвоем они решили первыми снять в доме комнаты, чтобы разрушить предрассудки. Так они и сделали, а когда убедились, что страшные звуки и впрямь раздаются, спросили некую мудрую старушку, как изгнать призраков. Вот что сказала старушка: если молодая девушка проведет ночь поочередно в каждой из проклятых комнат, беспрестанно и истово молясь, дом будет очищен. С этим предложением обратились к Пегги, дочери сварливого старика, и она согласилась за кругленькую сумму. Первую ночь она провела на чердаке, а поутру, вопреки карканью местных кумушек, вышла живехонькая; правда, с чердака всю ночь доносились жужжание прялки и стук каблуков. Следующая ночь тоже прошла спокойно, и с тех пор уже никто не слышал ни визга лезвия о точило, ни стонов, ни кровавой капели. На третью ночь Пегги простилась с подружками, надела красный плащ, взяла лампу и молитвенник и спустилась в погреб. Увы! Наступил день, красотка Пегги исчезла вместе с сундуком скупердяя, только кости остались как доказательство, что Пегги старалась изо всех сил.

Город гудел, старик-отец был в отчаянии. Одни говорили, что Пегги умыкнул сам дьявол, другие – что это ее кости, а вовсе не скупердяя. И все соглашались, что теперь в доме будет одним привидением больше. Дядюшка и его приятель-художник, как умели, утешили отца. Он, кстати, раскаялся в том, что отказал дочкиному кавалеру, и поклялся: мол, если Джек отыщет Пегги, так и быть, пускай венчаются. Увы, Джек уплыл за море, и старик «предался скорби лютой»[33]. Зато дом теперь был очищен от потусторонних обитателей, и новые тоже не появлялись. Когда же дядюшка съехал, старый Мартин нашел деньги и письмо, в котором говорилось, что первые две ночи Пегги провела за приготовлениями, а на третью ночь сбежала, чтобы выйти за Джека и уплыть вместе с ним. Что до звуков – их производил художник – он оказался чревовещателем. Скелет позаимствовали у врачей, и вообще вся афера была затеяна с целью помочь Пегги и приютить рыболовов.

– Вот и видно, что страсть к озорству – явление наследственное, – рассмеялась Роза, едва рассказчик умолк.

– Подозреваю, что истинный герой этой истории – сэр Джаспер Второй, – подхватила миссис Сноудон.

– Думайте что угодно, а я свою роль сыграл и уступаю сцену вам, сударыня.

– Нет, я буду говорить последней. Ваша очередь, душенька.

Это слово миссис Сноудон произнесла едва слышно. Октавия, опершись на ее колени, подарила ей обожающий взор, а Трехерн весь подался вперед – так потрясли его два чудесно изменившихся лица. Когда же на обоих засветились адресованные ему улыбки, когда Эдит и Октавия взялись за руки, Трехерн был в приятном удивлении.

– Давным-давно одна знаменитая актриса, превосходно сыграв в трагедии, упала замертво прямо на сцене, – начала свой рассказ Октавия. – Ее доставили домой и стали готовиться к похоронам. Постановка пьесы была сложной и затратной, главную мужскую роль исполнял прекрасный актер – неудивительно, что публика требовала повторных спектаклей, и вот вместо покойной взяли актрису куда менее одаренную. Для репетиций потребовался дополнительный день, зато назавтра театр был полон. И зрители, и другие актеры, и персонал – все с нетерпением ждали, как проявит себя дебютантка. Ко всеобщему изумлению, на сцену скользнула великая покойница. Бледная, как мраморное изваяние, с нездешними огнем в глазах и страстью в голосе, она сыграла свою роль как никогда впечатляюще, а в финале исчезла столь же таинственным образом, каким и появилась. Трудно описать волнение актеров и зрителей в тот вечер, а также всеобщий ужас назавтра, когда шепотом стали передавать весть: великая актриса мертва, все то время, когда сотни людей думали, что аплодируют ей в театре, она лежала в гробу, чему есть свидетели. Тайна так и не была разгадана, и Париж разделился на два лагеря. В одном считали, что некая женщина, удивительно похожая на Мадам Зет, ради сенсации вышла на сцену. В другом лагере придерживались мнения, что дух мертвой актрисы – очень амбициозной и успешной, – будучи не в силах освободиться от земных ее обязательств, напоследок сыграл роль, которая ее прославила.

– Откуда ты выкопала эту историю, Тави? Она во французском стиле. Если ты сама ее сочинила, знай: вышло очень недурно, – прокомментировал сэр Джаспер.

– Я вычитала ее в одной старой книжке, где она была изложена куда лучше. Эдит, ваша очередь рассказывать.

Трехерн при слове «Эдит» снова вздрогнул и устремил взор на Октавию и миссис Сноудон. Обе улыбались, причем старшая ласкала нежную щечку младшей, чья головка покоилась у нее на коленях. Глядя Трехерну в лицо прямо и открыто, миссис Сноудон начала последнюю из историй:

– Здесь говорили о проделках воображаемых духов. Я же, с вашего разрешения, покажу, на что способны духи настоящие, злые и добрые, которые обитают в каждом сердце и в каждом доме, наполняя его печалью или радостью. Итак, под Рождество в некоем поместье собралась компания друзей, желавших весело провести праздники. Увы, некоторые из них лишились покоя по вине одной особы. Любовь, ревность, обман и благородство – вот те духи, что играли этими людьми. Женщина, о которой идет речь, была одержима более прочих и более прочих страдала, поскольку была своенравной, гордой и ревнивой. Помоги ей Господь! Не нашлось экзорциста, что изгнал бы ее бесов, и они побуждали несчастную вредить другим. Среди гостей и хозяев были, разумеется, влюбленные, имели место интриги и планы, ибо сердце человеческое – прихотливый и таинственный объект и не может любить как велит долг и советует благоразумие. У этой женщины были ключи ко всем секретам в доме; а еще была цель, и для ее достижения одержимая вовсю пользовалась своей властью. Чтобы посеять сомнения, она изобразила симпатию к джентльмену, который некогда почтил ее поклонением, и позволила ему оказывать себе знаки внимания, вследствие чего страдала некая персона преклонных лет. Что касается джентльмена, эта женщина знала: возобновленное ухаживание лишь забава, чувства его неглубоки. В руках этой женщины находился также секрет, от которого зависели счастье или несчастье лучших, достойнейших членов компании. По наущению бесов она лишила их покоя, ибо лелеяла греховную надежду. С другой стороны, честь, чувство справедливости и великодушие приказывали этой женщине способствовать счастью этих людей. Пока она разрывалась между злыми и добрыми духами, к ней явилась добрая фея, единственным словом навеки изгнала бесов-мучителей и дала бывшей одержимой талисман, чтобы никогда больше зло не поселилось в ее душе.

Твердый голос дрогнул, и миссис Сноудон, повинуясь порыву, склонилась над Октавией (которая по ходу рассказа все больше поникала головкой) и поцеловала ее чистый лобик. Каждый из слушателей в той или иной мере расшифровал слова миссис Сноудон, ибо свое иносказание она составила наспех; каждый воспринял услышанное по-своему. Сэр Джаспер хмурился и кусал губы, Эннон встревоженно озирал компанию, Октавия прятала лицо, в глазах Трехерна вспыхнула внезапная догадка, Роза смеялась про себя, упиваясь сценой. А Бланш, которая давно клевала носом, вдруг очнулась и произнесла, подавив зевок:

– Очень хорошая, нравоучительная история. Жаль только, что в ней нет настоящих призраков.

– Призраки есть. Не желаете пойти взглянуть на них?

С этими словами миссис Сноудон резко поднялась, как бы давая понять, что сеанс окончен, направилась к лестнице и поманила всех за собой. Компания охотно последовала за миссис Сноудон, гадая, что это за блажь на нее нашла, и настраиваясь на любой розыгрыш.

Глава VIII

Джаспер

Миссис Сноудон повела компанию к северной галерее. В дверях она остановилась и весело сказала:

– Призрак – точнее, призраки, ибо их два, – которые напугали Пэтти, это сэр Джаспер и я. Мы встречались на галерее, чтобы обсуждать важные дела, касающиеся мистера Трехерна. Если вам хочется увидеть призраков, мы с сэром Джаспером разыграем пантомиму и убедим всех в нашем мастерстве.

– Прекрасно, тогда давайте спляшем с призраками и достойно завершим вечеринку, – отвечала Роза, когда вся компания добралась до входа на галерею.

В этот миг массивные часы пробили полночь. Все сочли необходимым проводить старый год и под этим предлогом медлили у двери. Сэр Джаспер заговорил первым; он злился на миссис Сноудон, одновременно будучи ей благодарен за то, что она призналась в розыгрыше, избавив его от этой неприятной необходимости. Маскируя недовольство веселостью, сэр Джаспер обнял Розу за талию и хотел закружить ее в танце, как она и предлагала.

– Сюда, сюда! – позвал он. – Будем танцевать, чтобы поскорее наступил новый год!

Его прервал крик Октавии. Обернувшись, сэр Джаспер увидел, что сестра, бледная и дрожащая, указывает в дальний конец галереи.

В обеих стенах было по восемь узких готических окон. Как раз взошедшая полная луна глядела в окна восточной стены, и на полу лежали широкие полосы серебристого света. Никто не зажег огня в камине, не принес свечей, и там, куда не достигали лунные лучи, царила густая тьма. Всполошенные криком Октавии, все проследили за ее жестом – и отчетливо увидели высокую темную фигуру, что беззвучно пересекала светлую полосу напротив второго окна.

– Это вы подстроили? – обратился сэр Джаспер к миссис Сноудон, едва фигура скрылась во мраке.

– Нет, клянусь честью! Я ничего не знала! Я хотела только избавить Октавию от суеверного страха, показав ей, что это были наши проделки, – шепотом отвечала очень бледная миссис Сноудон, подвигаясь ближе к Джасперу.

– Кто здесь? – властно крикнул Трехерн.

Ответом стали не слова, а вздох – легкое, холодное дыхание струйкой поднялось, достигло сводчатого потолка и растаяло. А фигура между тем возникла в третьей с конца светлой полосе. Трепет охватил всех присутствующих; они молчали, вперив взоры в темное пространство, ожидая появления потусторонней сущности. Ближе и ближе подходил призрак; шаги его были бесшумны, а когда он поравнялся с шестым окном, отчетливее сделались его очертания. Стало видно, что это высокий, изможденный мужчина в черной рясе, с четками на поясе, и что лицо его наполовину скрыто темной бородой.

– Призрак аббата со всеми атрибутами, – бросил Эннон и хотел рассмеяться, но смеха не вышло, – ледяное дыхание коснулось каждого, и каждый содрогнулся.

– Тише! – прошептал Трехерн, бережно обнимая Октавию.

Еще раз призрак возник и пропал. Пока все ждали его очередного появления, миссис Сноудон, замершая вместе с остальными на границе света и тени, вдруг шагнула вперед, как бы желая в одиночку противостоять призраку. Он тоже вышел и застыл в светлой полосе, в сиянии полной луны. Миссис Сноудон находилась к нему ближе всех и первая разглядела его лицо. Она слабо вскрикнула и рухнула на каменный пол, рукою прикрыв глаза. Ибо ни один живой человек не мог иметь такого вида – таких жутких запавших глаз, таких белых губ. В следующее мгновение остальные тоже увидели то, что было полускрыто капюшоном, и у всех дух занялся, когда медленно поднялась призрачная рука и усохший палец указал на сэра Джаспера.

– Говори, кем бы ты ни был, не то я сам разберусь, человек ты или привидение! – свирепо выкрикнул сэр Джаспер и шагнул навстречу призраку, желая перехватить кисть, которая, похоже, предрекала ему беду.

Ледяной вихрь пронесся по галерее, и фантом медленно растаял во мраке. Подобно одержимому, сэр Джаспер ринулся в глубь галереи, но она была пуста, сам же он по возвращении выглядел очень странно. Бланш лишилась чувств, Эннон на руках понес ее прочь. Роза вцепилась в руку миссис Сноудон, Октавия прильнула к своему кузену и пылко прошептала:

– Слава богу, он указал не на тебя!

– Значит, я тебе дороже, чем родной брат? – шепнул в ответ Трехерн.

Словесного ответа не последовало, зато одна маленькая ручка как бы невольно сжала его ладонь, а другая вытянулась в направлении Джаспера, который как раз приблизился – бледный от потрясения, внешне спокойный, даже притихший. Желая разрядить обстановку, он вымученно улыбнулся и помог встать миссис Сноудон.

– Прислуга дурачится. Глупые шутки не стоят нашего внимания. Успокойтесь, Эдит, вы на себя не похожи.

– О нет, Джаспер, то был не человек, и вам это известно не хуже, чем мне. Зачем только я привела вас сюда! Теперь вы столкнулись с фантомом, который предрек несчастье!

– Чепуха! Если мой срок не за горами, призрак нашел бы меня где угодно. Я не верю в нелепые предрассудки, я смеюсь или игнорирую их. Идемте вниз и выпьем за мое здоровье! Вино будет из погребка, что принадлежал самому аббату Бонифацию.

Однако продолжать веселье никто уже не хотел и не мог. Мало того, выяснилось, что Эннон всполошил намеками леди Трехерн. Пришлось все ей рассказать, она же увидела в произошедшем дурной знак, чем усугубила замешательство компании. По распоряжению леди Трехерн дом обшарили до последнего закоулка, а слуг подвергли допросу. Словом, были предприняты все усилия, чтобы установить природу явления.

Да только напрасно: в доме царил обычный порядок, а лакеи и горничные дружно бледнели от одного предположения, будто можно в полночь пойти на северную галерею. По просьбе миледи все обещали ни словом не упоминать о призраке, после чего наконец-то разошлись по комнатам, чтобы вкусить сна – если, конечно, получится.

Мрачны были лица гостей и хозяев, собравшихся за завтраком. Когда, по обыкновению с опозданием, вошел сэр Джаспер, на него устремились исполненные тревоги взгляды, сам же он имел вид человека беспечного и всем чрезвычайно довольного, ибо ни разу еще ни единое серьезное событие не оставило достаточно глубокого впечатления на непостоянной, словно ртуть, натуре сэра Джаспера. Скорее уж про́клятым казался Трехерн – очень бледный, осунувшийся, сидел он за столом, и лицо его светлело, только когда он смотрел на Октавию. Все утро Трехерн ходил за Джаспером как тень, чем вызвал досаду молодого джентльмена. Миледи и Октавия тоже буквально пасли Джаспера, и их лица выражали плохо замаскированный страх за сына и брата.

К полудню терпение Джаспера иссякло. Он восстал против нежной опеки, приказал, чтобы седлали коня, и заявил решительно:

– Нынче в доме все жуть какие мрачные, мне это надоело до смерти. Надо проветриться. Добрый галоп будет в самый раз, не то я взорвусь или сам предамся унынию.

– Джаспер, поедем со мной в экипаже. Мы давным-давно не катались вместе, прогулка доставила бы мне огромное удовольствие, – сказала миледи, удерживая сына.

– Миссис Сноудон явно не помешает свежий воздух, а то ее розы поблекли. Катание в экипаже, запряженном вашим пони, матушка – это именно то, что ей нужно, а я только рад буду уступить миссис Сноудон свое место, – со смехом отвечал Джаспер, высвобождая руку, которой завладела миледи.

– Прокати Розу, Бланш и меня в кларенсе[34], Джаспер. Нам нужен воздух, а ты лучше всех владеешь кнутом. Прояви галантность, скажи «Да».

– Благодарю покорно, но нет, сестричка. Роза и Бланш спят, да и ты жаждешь подняться к себе в спальню – после вчерашнего бдения. Как мужчина и как брат советую: ляг, отдохни, а мне позволь проехаться верхом.

– Позови для компании Эннона, – с напускным спокойствием предложил Трехерн.

Сэр Джаспер нахмурился, резко обернулся к нему и отчеканил, за шутливым тоном скрывая раздражение:

– Тебя послушать, так я либо мальчишка, либо и вовсе младенец. Хватит меня опекать! Ты очень ошибаешься, если решил, что я теперь буду влачить свои дни в постоянном страхе перед несчастьем. Нет, я намерен развлекаться, пока могу, невзирая на призрак. Предпочитаю брать от жизни все, пусть даже жизнь моя будет коротка. Так что прощайте все, до ужина!

Родные и гости проследили, как Джаспер скачет прочь по главной аллее, и разошлись, тяготимые смутным предчувствием. Октавия направилась в оранжерею, думая, что тишина и благоухание, там царящие, освежат ее, однако отдохнуть не удалось, ибо в оранжерею проследовал полный надежд Эннон.

– Мисс Трехерн, я дерзнул явиться за ответом. Скажите, что даст мне наступивший год – блаженство или печаль? – с огнем во взоре спросил он.

– Извините, если ждали иного. Я должна говорить без обиняков и поэтому с сожалением отказываюсь от чести, которой вы меня почтили.

– Могу я узнать причину?

– Можете: я вас не люблю.

– Зато вы любите вашего кузена! – гневно вскричал Эннон, пожирая глазами профиль Октавии.

Она обернулась к нему и отвечала с врожденной прямотой:

– Да, я его люблю всем сердцем, и теперь матушка не будет против, потому что Морис спас мне жизнь, и я имею право посвятить эту жизнь ему.

– Счастливец! Вот бы калекой был я, а не он! – вздохнул молодой человек. Впрочем, в следующую минуту он сделал над собой огромное усилие, стремясь быть справедливым и великодушным, и добавил с жаром: – Ни слова больше! Он заслужил вас, а я не желаю, чтобы вы принесли себя в жертву долгу. Я отступаюсь и немедленно уеду, вы же будьте благословенны сейчас и всегда. Об этом отныне мои молитвы.

Эннон поцеловал руку Октавии и удалился, чтобы проститься с миледи, ведь никакие уговоры не удержали бы его в доме. Сэру Джасперу он оставил записку и поспешил прочь – к немалому облегчению Трехерна и глубокому огорчению Бланш, которая, впрочем, не теряла надежды предпринять вторую попытку позднее.

– Вон скачет Джаспер, маменька, целый и невредимый! – крикнула Октавия часа два спустя, когда вышла на террасу, которую миледи мерила шагами чуть ли не с той минуты, как уехал ее сын.

С улыбкой невыразимого облегчения Октавия стала махать брату носовым платком. Лошадиные копыта уже выбивали отчетливую дробь по главной аллее, и Джаспер в ответ тоже замахал – шляпой и рукой. Обычно он спешивался у дверей, ведущих в большую залу, но тут, повинуясь порыву, поскакал вдоль террасы, ведь из окна за ним наблюдала миссис Сноудон. Павлины с пронзительными криками бросились врассыпную, один из них заполошно пронесся прямо перед конем, когда сэр Джаспер высвобождал ногу из стремени. Разгоряченный конь ринулся к террасе, взбежал по низким широким ступеням, потащив всадника за собой, налетел на препятствие в виде перил, поскользнулся – и рухнул прямо на своего хозяина.

Тем, чьих ушей коснулся вопль леди Трехерн, никогда уже не суждено было его забыть. Слуги и гости высыпали из дома, и вот какая картина им предстала: Октавия отчаянно пыталась совладать с перепуганным конем, а миледи сидела на каменных ступенях, поместив себе на колени окровавленную голову сына.

Бесчувственное разбитое тело внесли в дом. Несколько часов прошли в попытках спасти молодую жизнь всеми способами, какие только предлагают наука и практика. Однако усилия оказались тщетны, и к закату стало ясно: сэр Джаспер умирает. Он пришел в сознание и даже мог говорить; смущенным взором он скользил по лицам, что склонились над ним, и как будто боролся с неким желанием, которое было сильнее боли и все еще не подпускало к нему смерть.

– Пусть придет Морис, – наконец вымолвил Джаспер.

– Милый брат, я здесь, – раздался голос Трехерна, почти невидимого в тени портьеры.

– Ты всегда рядом, когда нужен мне. Из скольких переплетов ты выручал меня… Но сейчас ничем не поможешь!

Слабая улыбка, возникнув при воспоминаниях о прошлом, растаяла. Стон вырвался из груди Джаспера, и он заговорил с поспешностью:

– Медлить нельзя! Я должен признаться, пока не поздно. Сам Морис ничего не скажет – так всю жизнь и будет тащить бремя позора, лишь бы не запятнать мое имя. Позовите Эдит, пусть она услышит правду.

Миссис Сноудон явилась. Покоясь в материнских объятиях, в одной руке держа руку своего кузена, другой рукой гладя склоненную головку сестры, Джаспер вкратце поведал тайну, под гнетом которой провел целый год.

– Это моя вина, это я подделал дядюшкину подпись, когда проигрался в пух и прах – настолько, что не посмел бы признаться матушке и растратить изрядную долю состояния. Я обманул Мориса, убедил его, что чек не подложный. По моему требованию Морис представил этот чек и получил деньги, и все как будто сошло мне с рук. Я уже считал себя спасенным, когда дядюшка своими путями выяснил правду и, вообразив, что подпись подделал Морис, лишил его наследства. Сам я узнал об этом уже после дядюшкиной смерти, когда было слишком поздно. Я повинился перед Морисом, и он простил меня. Вот что он сказал: «Я теперь беспомощный калека; мне нечего терять и не на что надеяться. Скоро я буду забыт всеми, кто меня знал, так что пусть подозрения или позор, если таковые возникнут, по-прежнему относятся ко мне. Ты же иди своим путем – богатый, счастливый, родовитый, незапятнанный». Матушка, я это принял от Мориса, потому что ни он, ни я тогда не знали, сколь многие наслышаны о деле с чеком, сколь многие считают виновным Мориса.

– Успокойся, Джаспер, забудь. Я в силах снести позор, я обещал твоему дражайшему отцу быть тебе преданным другом всю жизнь. Я всего-навсего исполняю обещание.

– Так и есть, Господь тому свидетель. Но моя жизнь на исходе, и я не могу умереть, не очистив твое имя. Эдит, я сообщил вам только половину правды, и вы использовали бы сведения против Мориса, не отправь к вам некий ангел вот эту девушку, дабы она растрогала ваше сердце. Вы, как умели, загладили свою вину, так позвольте мне сделать то же самое. Матушка! Тави любит Мориса, Морис ради меня рисковал жизнью и подставил под удар свою честь – вознаградите его!

Сэр Джаспер хотел соединить руки сестры и кузена, но ему не хватало сил. Миссис Сноудон пришла на помощь. Миледи склонила голову в знак молчаливого согласия, и лицо умирающего просияло радостной улыбкой.

– Еще одно признание, и я буду готов, – сказал сэр Джаспер, глядя снизу вверх на женщину, которую любил всеми силами своей неглубокой натуры. – Вы, Эдит, просто поддались капризу, для меня же все было серьезно до горечи. Я любил вас, хоть это и грешно. Пусть ваш супруг простит меня – передайте, что я предпочитаю умереть, чем жизнью своей тревожить покой достойного человека. А теперь поцелуйте меня – всего один раз. И сделайте все, чтобы генерал был счастлив, – ради моей души.

Полная раскаяния, Эдит Сноудон коснулась холодных губ, и в этом поцелуе заключались и нежность, и клятва исполнить мольбу умирающего.

– Тави, душенька, и брат мой Морис! Да благословит Господь вас обоих. Прощайте, матушка. Морис будет вам лучшим сыном, чем был я.

И сэр Джаспер, до последнего верный себе в неуемной бесшабашности, усмехнулся, кивнул, словно обращаясь к некоей бесплотной сущности, и умер, успев сказать шутливым тоном:

– Ну, святой отец, указывайте дорогу. Я иду за вами.

* * *

Год спустя, в один и тот же день, в одной и той же церкви состоялись сразу три бракосочетания. Морис Трехерн, теперь вполне здоровый, повел под венец свою кузину. Наградой Бланш Тальбот за терпеливую осаду стала безоговорочная капитуляция Фрэнка Эннона, а майор Ройстон немало позабавил общественность, во всеуслышание признав, что угодил в подчинение к резвой Розе. Свадьбы играли в поместье Трехернов, бывшем аббатстве, и ни единый потусторонний гость не испортил тройного веселья, ибо призрак аббата навеки покинул северную галерею.

Затерянные в пирамиде, или Проклятие мумии

Глава I

– А это что такое, Пол? – спросила Эвелин, открыв шкатулочку тусклого золота и с любопытством рассматривая ее содержимое.

– Это семена неведомого египетского растения, – отвечал Форсайт. При виде алых семян в протянутой к нему беленькой ладошке его загорелое лицо внезапно помрачнело.

– Откуда они у тебя? – продолжала девушка.

– Это мистическая история. Я не хочу, чтобы у тебя появились лишние страхи, – произнес Форсайт с нарочитым безразличием.

– Ах, расскажи, расскажи! Обожаю слушать мистические истории, и вовсе они меня не пугают. Прошу тебя, Пол! Твои истории всегда такие занятные! – не отставала девушка.

Мольба, отраженная на ее прелестном личике, соседствовала с повелительным тоном, и устоять против такого сочетания было невозможно.

– Как бы ты об этом не пожалела, да и я тоже, ведь обладателю таинственных семян грозит проклятие… Ну, вот я тебя и предупредил, – улыбнулся Форсайт.

Впрочем, его темные брови хмурились, а влюбленный взгляд, устремленный на цветущую девушку, туманили дурные предчувствия.

– Рассказывай! Какой вред может быть от этих милых крошек? – распорядилась Эвелин, подкрепляя слова властным кивком.

– Слушаю и повинуюсь. Дай только собраться с мыслями.

И Форсайт стал ходить взад-вперед по комнате, имея отсутствующий взгляд человека, который перелистывает страницы минувшего.

Несколько секунд Эвелин наблюдала за ним, а потом вернулась к своей работе, точнее, забаве, придуманной как бы специально для нее – живой, непоседливой малютки, полудевочки-полуженщины.

– Будучи в Египте, – начал Форсайт, – я однажды отправился исследовать пирамиду Хеопса в компании профессора Найлза. Профессор, одержимый древностями любого сорта, в лихорадке поисков позабыл и о времени, и об опасности, и об усталости. Мы пробирались узкими коридорами, глотая пыль и едва не задыхаясь, ибо воздух был спертый, читали иероглифы, начертанные на стенах, спотыкались о разломанные саркофаги, а то и оказывались лицом к лицу с древними мумиями, что многие века провели в нишах, на полках. Через несколько часов таких поисков я чудовищно устал и взмолился – вернемся, дескать. Однако профессор уже настроился посетить определенные залы и камеры и о возвращении даже слушать не хотел. Проводник у нас был один, и поневоле я тащился за Найлзом. Наконец мой Джарнал, видя, что я обессилел, предложил устроить привал в одном из достаточно широких коридоров, а сам вызвался найти второго проводника – для Найлза. Мы согласились. Джарнал заверил нас, что мы будем в безопасности, если не двинемся с места, пообещал не мешкать и ушел. Профессор достал свой дневник и принялся записывать впечатления, а я растянулся на рыхлом песке и тотчас уснул.

Проснулся я от той неописуемой дрожи, что предупреждает человека об опасности. Под влиянием импульса я вскочил и обнаружил, что нахожусь в полном одиночестве. Факел, воткнутый Джарналом в песчаный пол, еще горел, второй факел, видимо, унес с собою Найлз. На мгновение мною овладело омерзительное чувство отчаяния. Затем я взял себя в руки и внимательно огляделся. К моей шляпе, что валялась на полу, был приколот клочок бумаги – записка Найлза. Вот что сообщал мне профессор:

«Я пошел по нашим следам обратно, чтобы лучше запомнить увиденное. Не следуйте за мной, пока не вернется Джарнал. Я найду дорогу – у меня есть зацепка. Спите крепко, и пусть вам снятся величественные фараоны.

Н. Н.»

Сначала я посмеялся над одержимостью старика, но вскоре появилось легкое беспокойство. Потом оно усилилось. Наконец я решил пойти за ним. Я еще раньше заметил, что на большой камень, валявшийся на полу – вероятно, обломок стены, – наброшена веревочная петля, а сама веревка уходит во тьму, и догадался, что это и есть «зацепка» профессора. Черкнув пару строк Джарналу, я взял факел и извилистыми коридорами отправился туда, куда вела веревка. По дороге я звал Найлза, однако ответа не было. Я продолжал идти, перед каждым новым витком думая: «Вот сейчас поверну – а там этот неуемный археолог, встав на колени, склоняется над какой-нибудь древней реликвией». Внезапно веревка кончилась, но следы отнюдь не оборвались. «Безумец! Теперь он точно заблудится», – решил я про себя, на сей раз встревожившись по-настоящему.

Пока я стоял, размышляя, до меня донесся слабый зов. Я крикнул в ответ и подождал. Мне откликнулось еще более слабое эхо.

Определенно, Найлз удалялся от меня, а не приближался ко мне – его вводил в заблуждение эффект, называемый реверберацией[35]. Медлить было нельзя. Я воткнул факел в песчаный пол и, крича во всю мочь, побежал по прямому коридору, что простирался передо мною. Я был уверен, что не потеряю факел из виду, но в горячем стремлении найти Найлза забылся и свернул в боковой коридор, а уж там, ведомый голосом профессора, припустился бежать еще быстрее. Вскоре, к своей радости, я увидел свет его факела, а по судорожной силе, с какою Найлз обнял меня, и по дрожанию его рук я понял, как велик пережитый им ужас.

– Скорее уйдем из этого проклятого места! – простонал профессор, утирая взмокший лоб.

– Да, да, конечно. Ваша веревка совсем близко, сейчас я найду ее, и мы спасены, – отвечал я. Впрочем, тут же меня пронзила дрожь, ибо перед нами разбегалось несколько коридоров, образуя самый настоящий лабиринт.

Я выбрал коридор, полагаясь на ориентиры, которые успел отметить, пока искал профессора, и шел по своим следам, уверенный, что вот-вот увижу свой факел – ведь он, как мне казалось, был совсем близко. Через некоторое время, опустившись на колени, я вгляделся в следы и, к своему ужасу, обнаружил, что по крайней мере часть времени мы шли по чужим следам. Ибо наряду с вмятинами, какие оставляют каблуки башмаков, здесь были отпечатки босых ступней. А в этих коридорах мы блуждали без проводника, и вообще, Джарнал носил сандалии.

Вскочив, я ошарашил Найлза криком «Мы пропали!» и для пущей убедительности указал на предательский песок у нас под ногами и на быстро догорающий факел.

Я был почти уверен, что профессор придет в отчаяние. Однако он, вполне спокойный и сосредоточенный, с минуту поразмыслил и ровным голосом сказал:

– До нас здесь были люди; пойдем по их следам и попадем в просторный центральный коридор, откуда выбраться гораздо легче – или я жестоко ошибаюсь.

Мы тронулись в путь и шли довольно энергично, как вдруг профессор, споткнувшись, упал, да так неловко, что сломал ногу и почти погасил факел. Положение было отчаянное. Профессор, едва живой от усталости и боли, лежал на песке. Я сидел рядом без каких-либо надежд на спасение, ибо твердо решил, что не брошу беднягу одного в подземелье.

Внезапно Найлз заговорил:

– Пол, если вы наотрез отказываетесь спасаться без меня, давайте попробуем еще одно средство. Мне вспомнилось, как группа исследователей заблудилась в пирамиде и сумела выбраться вот каким способом. Они развели костер. Свойства дыма таковы, что он проникает дальше, чем свет или звук. Вот и в случае с теми путешественниками смышленый проводник обо всем догадался и поспешил на выручку, ведомый запахом. Разведите костер, Пол, и будемте с вами уповать на сообразительность Джарнала.

– Костер без дров? – начал было я, но профессор молча указал на стену за моей спиной. Там была полка, которую я не заметил в темноте, а на полке – небольшой саркофаг. Я все понял. Я знал, что саркофаги, которых в пирамидах сотни, часто используются в качестве топлива. Я потянулся за ним, думая, что он пуст, однако саркофаг, упав, открылся, и из него выкатилась мумия. Хоть я уже и привык к подобным вещам, все же я вздрогнул, ибо мои нервы были расстроены грозящей опасностью. Тем не менее я отодвинул миниатюрный бурый кокон, разломал саркофаг, поджег щепки факелом, и скоро легкое облако дыма, разделившись натрое, вползло в три коридора, что вели из похожей на келью маленькой залы, в которой находились мы с профессором.

Пока я разводил костер, Найлз, позабыв про боль и отчаяние нашего положения, подтянул к себе мумию и взялся ее исследовать с энтузиазмом человека, одержимого страстью, которая сильна даже в смертельной опасности.

– Идите сюда, Пол, помогите мне. Я всегда мечтал первым увидеть сокрытое под слоями этих зловещих древних бинтов. Смотрите, это женщина. Пожалуй, мы с вами найдем нечто редкое и ценное, – произнес профессор, приступая к разматыванию верхнего слоя ткани, от которой шел странный тяжелый запах.

Я повиновался с неохотой – в моем понимании останки этой неведомой женщины были священны. Однако я решил, что невредно будет скоротать время и развлечь беднягу Найлза, и протянул руку, воображая, что отвратительная бурая мумия некогда была пленительной девой с ланьими глазами.

Разматывались слои истлевшей ткани, и в каждом мы находили нечто ценное – то специи и смолы с одурманивающим ароматом, то древние монеты, то невиданные драгоценные украшения. Все это Найлз осматривал чрезвычайно внимательно.

Наконец мы сняли все слои, кроме последнего. Миниатюрная головка была обнажена, о былой роскоши волос говорили только две-три длинные пряди. Усохшие руки мумия держала сцепленными на груди – и в них-то оказалась вот эта золотая шкатулочка.

– Ой! – Эвелин всю передернуло от отвращения, свеженькая ладошка разжалась, и шкатулочка выпала.

– Не надо брезговать сокровищем египтянки, ведь я никогда не прощу себе, что похитил его. А также что сжег бедную мумию, – сказал Форсайт, живо подхватив шкатулочку, словно воспоминания придали энергичности его руке.

– Как это ты ее сжег, Пол? – воскликнула Эвелин, в волнении садясь прямо.

– Сейчас расскажу. Пока мы возились с Madame la Momie[36], наш костер почти погас. Зато мы услышали некие слабые, отдаленные звуки, и сердца наши так и забились.

– Подбросьте топлива! – закричал Найлз. – Это Джарнал! Он ищет нас! Не дайте пламени умереть, иначе умрем и мы с вами!

– Топливо кончилось – саркофаг был совсем маленький, – отвечал я и начал раздеваться. Я снимал и бросал на угли те предметы одежды, которые могли продлить агонию огня. Найлз делал то же самое. Увы, легкая ткань моментально сгорала, вовсе не давая дыма.

– Сожгите ее! – распорядился профессор, указывая на мумию.

Я колебался не дольше секунды. Снова послышались звуки рожка. Древние кости, рассудил я, спасут нас с профессором. И я повиновался ему без слов.

Ярко вспыхнуло пламя, густой дым столбом поднялся над горящей мумией, заклубился под низкими сводами, грозя нам удушьем. От небывалого тяжкого запаха у меня закружилась голова. Пламя дробилось перед моими глазами, фантомы множились в камере и коридорах. Помню только, что спросил у Найлза, почему он ловит ртом воздух, и отметил его бледность; дальше – мрак, ибо я потерял сознание.

Эвелин вздохнула и отложила в сторону необычно пахнущие безделушки, что лежали у нее на коленях.

Форсайт в экстазе воспоминаний раскраснелся. Его смуглое лицо горело, а черные глаза сверкнули, когда он добавил, отрывисто усмехнувшись:

– Истории конец. Джарнал отыскал нас и вывел наружу, и оба мы на всю жизнь зареклись исследовать пирамиды.

– Если так, зачем ты прихватил эту вещь? – спросила Эвелин, опасливо косясь на шкатулочку, будто подсвеченную солнечным лучом.

– Сувенир. Мне – шкатулка, Найлзу – остальные побрякушки.

– Ты ведь сам сказал: тот, кто сохранит алые семена, будет проклят, – продолжала девушка, ибо история подхлестнула ее фантазию и заставила домыслить даже то, что не было сказано вслух.

– Среди трофеев Найлза оказался древний пергамент. Найлз расшифровал иероглифы и вот что узнал: оказывается, мумия, с которой мы обошлись столь непочтительно, некогда была знаменитой на весь Египет колдуньей. Она заранее прокляла всякого, кто потревожит ее покой. Я, разумеется, считаю это чепухой и не связываю последствия с проклятием, но должен признать, что с того дня дела Найлза весьма плохи. Прежде всего, он продолжает хворать. Сам он списывает свое нездоровье на то роковое падение и на испуг, и я, в общем, с ним согласен. Хотя иногда задумываюсь, а не распространится ли проклятие и на меня, ведь я суеверен, а злосчастная мумия до сих пор преследует меня в сновидениях.

После этой реплики надолго повисло молчание. Пол рисовал, Эвелин, прилегши на кушетку, глубокомысленно наблюдала за ним. Впрочем, мрачные фантазии были столь же чужды ее натуре, сколь солнечному полудню чужды тени. Эвелин весело рассмеялась, взяла со стола шкатулочку и сказала:

– Давай посеем эти семена и поглядим, вдруг вырастет какой-нибудь диковинный цветок?

– Едва ли они вообще взойдут. Они много веков пролежали в высушенных ладонях мумии, – серьезно отвечал Форсайт.

– А я бы все-таки попробовала. Проросла ведь пшеница, которую нашли в саркофаге другой мумии. Почему бы не прорасти и этим хорошеньким семечкам? Так хочется их посеять и посмотреть, что выйдет! Ну пожалуйста, Пол, позволь мне!

– Нет, лучше воздержимся от экспериментов. Что-то есть в этих семенах подозрительное. Не хочу с ними баловаться и не хочу, чтобы с ними баловались те, кто мне дорог. Наверняка семена ядовиты или наделены какой-то злой силой. Недаром колдунья, даже мертвая, прижимала их к груди как большую ценность.

– Право, Пол, ты смешон, нельзя быть таким суеверным! Прояви великодушие, дай мне хотя бы одно семечко, я посмотрю, прорастет оно или нет. Кстати, я готова заплатить – смотри!

С этими словами Эвелин, которая успела подняться и стояла теперь возле Форсайта, чмокнула его в лоб с неотразимым очарованием.

Однако Форсайт был непреклонен. Да, он улыбнулся, да, он нежно, как истинный влюбленный, обнял девушку… Однако семена высыпал себе в ладонь и швырнул в пламя камина. Возвращая Эвелин пустую шкатулочку, он сказал:

– Любовь моя, я готов по первому твоему желанию наполнить эту шкатулку бриллиантами или конфетами, но я не допущу твоих забав с семенами, на которые наложила чары древняя ведьма. У тебя, родная, и собственных чар в избытке, так что забудь о «милых крошках», а пока посмотри, как я тебя нарисовал, ты словно сошла с картины «Свет гарема».

Эвелин нахмурилась, затем улыбнулась, и скоро влюбленные уже грелись под весенним солнцем, упиваясь собственными надеждами на счастье, отметая страх одного-единственного предсказания.

Глава II

– У меня для тебя сюрприз, дорогая, – три месяца спустя, в день свадьбы, произнес Форсайт, едва увидев свою невесту-кузину.

– Вот как! Представь, у меня тоже, – со слабой улыбкой отвечала Эвелин.

– Что-то ты бледная. И похудела очень. Наверное, тебя вымотали предсвадебные хлопоты, – сказал Форсайт, с тревогой, свойственной влюбленным, отмечая неестественную белизну лица девушки и сжимая ее хрупкую ладошку.

– Я очень устала, – молвила Эвелин, доверчиво приникая головкой к груди жениха. – Ни пища, ни сон, ни свежий воздух не придают мне сил, а порой какой-то странный туман застит мой разум. Матушка говорит, это все от жары. Но я зябну даже на солнце, зато по ночам горю в лихорадке. Милый Пол, как хорошо, что ты меня скоро увезешь отсюда, что мы с тобой заживем тихо и счастливо! Только, боюсь, моя жизнь будет недолгой.

– Ах ты моя маленькая фантазерка! Женушка моя дорогая! Ты утомлена приготовлениями к свадьбе, вот нервы твои и расстроились. Ничего, несколько недель на деревенском воздухе – и наша Ева вернется к нам в прежнем пышном цвету. Погоди, разве тебе не любопытно узнать про мой сюрприз? – спросил Форсайт, чтобы дать мыслям Эвелин другое направление.

Безучастность во взгляде сменилась заинтересованностью. Однако по мере того, как девушка слушала жениха, он отмечал, что ей все труднее делается удерживать внимание на рассказе.

– Помнишь тот день, когда мы рылись в моем старом шкафу?

– Да.

Улыбка на мгновение задержалась на губах Эвелин.

– Помнишь, как ты хотела посеять странные алые семена, которые я похитил у мумии?

– Помню.

Глаза вспыхнули внезапным огнем.

– Я швырнул их в камин – так мне казалось, – а шкатулку отдал тебе. Но позднее, вернувшись, чтобы спрятать свой рисунок, я обнаружил, что одно семечко упало на ковер перед камином. И вот мне пришло в голову: почему бы не удовлетворить твой каприз? Я послал семечко Найлзу и попросил посадить его в землю и сообщить мне о результатах. Сегодня я впервые получил письмо от Найлза. Он пишет, что эксперимент успешен, растение даже дало бутоны. Первый цветок Найлз намерен взять на заседание именитых ученых, с тем чтобы они его идентифицировали. Затем и цветок, и научная справка будут посланы мне. Судя по словам Найлза, это какое-то совершенно уникальное растение. Честно говоря, не терпится его увидеть.

– Тебе не придется ждать, я прямо сейчас покажу тебе это растение в полном цвету. – И с недоброй улыбкой, которая никогда еще не появлялась на ее устах, Эвелин поманила за собой Форсайта.

Заинтригованный, он проследовал в маленький будуар своей невесты, где и увидел растение. Горшок стоял на самом солнце. Почти отвратительны в своей пышности были ярко-зеленые листья на тонких пурпурных стеблях, а из самой середины поднимался один-единственный призрачно-белый цветок. Формой он походил на голову кобры, когда она раздувает свой капюшон, алые тычинки напоминали раздвоенные змеиные языки, а лепестки были усеяны прозрачными блестящими каплями.

– Какой он странный, этот цветок, будто не из нашего мира. А запах у него есть? – молвил Форсайт, склоняясь над растением.

Любопытство его было столь велико, что он даже забыл спросить, откуда, собственно, цветок взялся у Эвелин.

– Нет, он ничем не пахнет. А жаль, я питаю слабость к ароматам, – отвечала девушка, любовно поглаживая листья, которые так и затрепетали от ее прикосновения. Что до пурпурных стеблей, их оттенок стал еще более насыщенным.

Несколько минут Форсайт провел в молчании, наконец произнес:

– Ну а теперь рассказывай.

– Я тебя опередила, потому что на ковер упали два семечка, а не одно. Я посадила его в самый плодородный грунт, какой только смогла найти, и накрыла сверху стеклянным колпаком. Я обильно его поливала и была потрясена, как быстро оно росло, проклюнувшись из земли. Я никому не говорила о нем, хотела тебя удивить. По-моему, это добрый знак, что цветок расцвел именно сегодня, а поскольку он почти белый, я намерена украсить им свадебное платье. Видишь ли, за эти месяцы я очень привязалась к своему питомцу.

– Не следует прикалывать цветок к платью, милая. Хотя белый цвет символизирует невинность, но этот цветок наводит жуть. Взгляни хотя бы на эти тычинки – точь-в-точь змеиные языки; да и капли подозрительные. Подожди, пока Найлз не пришлет заключение ученых. Если твой питомец окажется безобидным, так и быть, расти его дальше. Наверное, моя колдунья ценила в нем некую символическую красоту – кто их разберет, этих египтян! Ты напрасно взяла на себя то, что предназначалось мне, любовь моя. Но я тебя прощаю, ведь всего через несколько часов я навсегда окольцую эту руку, наводящую чары. Боже, как она холодна! Выйдем скорее в сад! Тебе нужно погреться, насытиться солнцем для вечернего торжества.

Впрочем, когда наступил вечер, никто не смог бы поставить в упрек невесте ни бледность, ни вялость. Щечки ее оттенком уподобились цветкам граната, глаза сияли, губы алели – словом, к Эвелин вернулись былые свежесть и живость. Никогда еще под густою фатой не цвела столь восхитительная невеста. Жених был потрясен ее почти потусторонней прелестью и той переменой, благодаря которой апатичная девица превратилась в блистательную женщину.

Они обвенчались. И если любовь, добрые пожелания и богатые подарки в огромном изобилии способны осчастливить, то эта пара поистине была благословенна. Однако даже в восторге первого мгновения, когда жених осознает, что желанная наконец-то с ним неразделима, Форсайт не мог не отметить, что рука, которую он сжимает, холодна как лед, щечка, к которой он прикасается губами, горит лихорадочным румянцем, а в ласковых глазах, что глядят на него, под задумчивостью сокрыт огонь.

Беззаботная и прекрасная, как фея, новобрачная с неизменной улыбкой принимала участие в каждой забаве этого долгого вечера. Наконец свет, оживление и румянец стали гаснуть. Впрочем, любящему взору показалось, что причина самая естественная – поздний час. Но когда откланялся последний из гостей, слуга принес Форсайту письмо с пометкой «Срочно». Форсайт разорвал конверт и прочел следующие строки, написанные другом профессора Найлза:

«Милостивый государь!

Профессор Найлз внезапно умер два дня назад, прямо на заседании Научного клуба, и вот его последние слова: “Передайте Полу Форсайту, пусть бережется проклятия мумии, ибо меня убил этот окаянный цветок”. Обстоятельства смерти профессора столь необычны, что я решил изложить их в этом письме. Итак, профессор поведал нам, ученым, что в течение нескольких месяцев наблюдал за ростом неизвестного растения, которое и принес в наш клуб. Другие интересные вещи занимали наше внимание допоздна, и растение было позабыто. А между тем профессор все это время держал его в петлице в качестве бутоньерки. Странный белый цветок, формой похожий на капюшон кобры, с блестящими каплями на лепестках – поначалу прозрачные, они меняли цвет, пока не сделались алыми, как будто цветок забрызган кровью. Как мы все отметили, профессор, в последнее время апатичный и немощный, был на удивление энергичен, оживлен и весел, что вовсе для него не характерно. Наше заседание близилось к концу, и вдруг, посреди жаркой дискуссии, профессор упал замертво, словно пораженный апоплексическим ударом. Домой его доставили в бесчувственном состоянии. Он пришел в себя лишь на короткий срок, успел произнести фразу, приведенную мною выше, и умер в судорогах и бреду, бормоча что-то о мумиях, пирамидах, ползучих гадах и роковом проклятии.

После смерти на его коже появились алые крапины – такие же, как на цветке, а тело скукожилось, будто сухой лист. По моему настоянию цветок исследовали, и один ученый, самый авторитетный в области ботаники, объявил, что это растение представляет смертельную опасность, о чем хорошо знали египетские колдуньи. Растение понемногу забирает жизненные силы у человека, который за ним ухаживает. Если же носить его с собой в течение двух-трех часов, то он вызывает либо безумие, либо смерть».

Письмо выпало из рук Форсайта. Дальше он читать не стал, а бросился в комнату, где осталась его молодая жена. Лишившись всех сил от усталости, Эвелин без движения лежала на диване. Лицо ее наполовину закрывала фата, как будто наброшенная порывом сквозняка.

– Эвелин, душа моя! Очнись, ответь мне, ты действительно украсила себя этим странным цветком? – прошептал Форсайт, рукою отводя невесомую ткань.

Отвечать не было нужды – на корсаже Эвелин мерцал проклятый цветок, и на призрачно-белых его лепестках блестели алые точки – яркие, как свежепролитая кровь.

Впрочем, бедняга новобрачный едва ли их заметил. Его потрясло другое, а именно полная безучастность в лице Эвелин. Осунувшимся, страшно бледным, словно после изнурительного недуга, было это лицо. Всего час назад в нем искрилась свежая прелесть юности, теперь же оно было изможденным, дряхлым, загубленным цветком, который высосал из Эвелин саму ее жизнь. Ни тени узнавания не нашел Форсайт во взгляде жены, ни словечка не вымолвили ее уста, не шевельнулась рука – лишь поверхностное дыхание, слабый пульс да распахнутые глаза выдавали, что Эвелин жива.

Увы новобрачной! Страх сверхъестественного, над которым она смеялась, был отнюдь не пустяком. Проклятие, веками ждавшее своего часа, исполнилось, и собственной рукой Эвелин разрушила свое счастье. Форсайт на многие годы удалился от света, чтобы с трогательной преданностью ухаживать за бледным призраком – даром что призрак этот ни словом, ни взглядом не смог бы поблагодарить его за любовь, которая оказалась сильнее даже и сего плачевного удела.

Примечания

1

Согласно этикету, сливки или молоко наливаются в пустую прогретую чашку, и уже затем туда добавляют чай; наливать сливки или молоко в чашку с чаем недопустимо. – Здесь и далее прим. пер.

2

Юнона – древнеримская богиня, считавшаяся защитницей и особым советником государства.

3

Боже мой! (фр.)

4

Баркарола – народная песня венецианских гондольеров.

5

Каин – старший сын Адама и Евы, первый убийца, лишил жизни своего брата Авеля. Имя Каина стало нарицательным для злобного, завистливого человека, способного на подлости по отношению к близким людям.

6

Согласно легенде, Олоферн – ассирийский полководец, отправившийся покорять Иудею. Молодая вдова по имени Юдифь пробралась к нему, обольстила, опоила вином и обезглавила, чем спасла свой народ от гибели.

7

Кавалеры – английские роялисты, сторонники англиканской церкви, носившие длинные волосы, и Карла I во время Английской буржуазной революции ХVII века. Врагами кавалеров были круглоголовые.

8

Круглоголовые так назывались из-за обычая коротко стричь волосы. В эпоху Английской революции XVII в. Раундхеды стремились к конституционной монархии в противовес абсолютизму Карла I. Их лидером был Оливер Кромвель. Приверженцы кальвинизма, они называли себя «людьми духа» и «божьими ратниками».

9

Остросатирическая серия картин английского живописца Уильяма Хогарта (1697–1764), в которой прослеживается краткая и трагическая история одной семьи.

10

Прозвище английской королевы Елизаветы I (1533–1603). Эту королеву не любят по многим причинам, например, потому, что Англия находилась в состоянии войны большую часть ее правления, она не давала денег союзникам. Она известна как королева-девственница, не позволяла своим фрейлинам выходить замуж. Для Джин сыграть Елизавету – оскорбление, потому что она шотландка, а по приказу Елизаветы казнили королеву Шотландии Марию Стюарт.

11

Рыжеволосыми изображали блудниц и предателей.

12

Роберт Девере, 2-й граф Эссекс (1565–1601) – английский аристократ, военачальник, фаворит Елизаветы I.

13

Карл III (1720–1788) – предпоследний представитель дома Стюартов, якобитский претендент на английский и шотландский престолы, предводитель восстания против дома Ганноверов, воспринимаемого как восстание против власти англичан в Шотландии.

14

Шотландская народная песня «Come under my plaiddie».

15

Имеется в виду период жизни Геракла в рабстве у царицы Омфалы, которая заставляла героя носить женское платье и заниматься женской работой.

16

Мсье (от лат. mon senior – букв. «мой старший») – титул представителя королевского дома во Франции. Давался родному брату короля, следующему за ним по старшинству, однако не был пожизненным. Сэр Джон не имеет детей, следовательно, его титул должен перейти к старшему племяннику – Джеральду, и Джин по этому поводу иронизирует.

17

Тартюф – герой одноименной комедии Мольера, имя нарицательное для ханжи и обманщика.

18

Вавилонская царица, внучка Навуходоносора и дочь Валтасара.

19

Красавица (итал.). – Здесь и далее прим. пер.

20

Иллюминирование – выполнение цветных миниатюр (иллюминаций) и орнаментов в рукописных книгах и папирусных свитках.

21

Имеется в виду революция 1848–1849 годов в Ломбардии и Венеции, управляемых Австрийской империей. Задачами революции было установление гражданских прав и свобод, ликвидация феодальных пережитков и впоследствии – воссоединение с Италией.

22

Эстамп – печатный оттиск на бумаге изображения со специальной формы, разновидность произведений графики.

23

Елена Прекрасная (Троянская) – жена спартанского царя Менелая, «прекраснейшая из женщин».

24

Парис – сын троянского царя Приама, разрешивший спор о красоте между богинями Герой, Афиной и Афродитой, присудив последней золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Афродита в благодарность помогла Парису похитить Елену, что привело к Троянской войне и падению Трои.

25

Так называется героическая драма Джона Драйдена (1631–1700) «All for Love, or The World Well Lost», подражание шекспировской пьесе «Антоний и Клеопатра».

26

Моя дорогая (итал.).

27

Госпожа Матушка (фр.).

28

Неважно (фр.).

29

Лишний, избыточный (фр.).

30

Разговор наедине, с глазу на глаз (фр.).

31

Анджей Тадеуш Костюшко (1746–1817) – военный и политический деятель Речи Посполитой и США, руководитель польского восстания 1794 г., в которое вылился Второй раздел Польши.

32

Roger de Coverley – старинный английский контрданс.

33

Финальная строка баллады Томаса Кэмпбелла (1777–1844) «Дочь лорда Уллина». По сюжету, лорд Уллин преследует свою дочь, которая сбежала с вождем горцев. Влюбленные садятся в челнок, бушует буря, отец сначала грозит с берега, затем обещает прощение – но челнок тонет.

34

Кларенс – закрытый экипаж для четырех пассажиров, назван в честь принца Уильяма, герцога Кларенса и Сент-Эндрюса.

35

Реверберация – процесс постепенного уменьшения интенсивности звука при его многократных отражениях.

36

Госпожа мумия (фр.).

Content

Луиза Мэй Олкотт
Под маской, или Женская сила

Под маской, или Женская сила

Глава I Джин Мьюр

Глава II Хорошее начало

Глава III Страсть в острой форме

Глава IV Открытие

Глава V Как ей это удалось

Глава VI Начеку

Глава VII Последний шанс

Глава VIII В подвешенном состоянии

Глава IX Леди Ковентри

Таинственный ключ и что он открыл

Глава I Пророчество

Глава II Пол

Глава III Под прикрытием

Глава IV Исчезновение

Глава V Герой

Глава VI Елена Прекрасная

Глава VII Таинственный ключ

Глава VIII Кто?

Призрак аббата, или Искушение Мориса Трехерна

Глава I Действующие лица

Глава II Второй план

Глава III Чьих рук дело?

Глава IV Кормление павлинов

Глава V Под омелой

Глава VI Чудеса

Глава VII Вечер в компании призраков

Глава VIII Джаспер

Затерянные в пирамиде, или Проклятие мумии

Глава I

Глава II

Примечания